Елена Усачева

Игра по чужим правилам

«Почтенные люди живут вокруг,

Они все осмыслят, отмерят, взвесят.

Они утверждают, что круг – это круг,

И мое безрассудство их просто бесит.

Они твердят, что пень – это пень,

Что на небе луна, а на дереве – листья.

А я говорю, что ночь – это день.

И нету во мне никакой корысти».

Грэм Грин «Наш человек в Гаване».

Наша жизнь – игра. Так сказал классик. В начале пути мы искренне играем в жизнь, интригуем, выстраиваем схемы отношений, передвигаем фигурки по шахматному полю, уверенные, что в крайнем случае можно будет нажать кнопку перегрузки и вернуться на прежний уровень. В игре познается мир. От года к году игрушки меняются, железные машинки и пластмассовые голыши летят на свалку, их место занимают говорящие куклы и шагающие роботы, а потом сверстники. Мы играем друг в друга, как в оловянных солдатиков, безжалостно бросая в огонь поломанные фигурки. Чтобы повзрослеть, нужно пройти горнило игры в жизнь, творящейся на школьных этажах. Игры искренней, на изломе. В школе создаются самые жесткие интриги, придумываются заговоры, свершается месть, там договариваются о дружбе и тут же предают ее. Перезагрузки в этой игре нет, все ошибки непоправимы, на них, а не по учебникам и книгам, учатся жить. Как можно забыть школу, это время вечного боя, поиска противника и его истребление, собственные падения и унижения? Кто в этой игре актер, кто режиссер? Войны могут идти годами, могут месяцами, кто-то ухитряется уложиться в неделю. Эта история про две школьные четверти, напоенные дождями осени, укрытые снегами зимы. Пленных в этой войне не брали, наивных не жалели, зазевавшихся уничтожали. Война шла по всем правилам.

Глава первая

Время свадеб

Была большая перемена. Они с Катей устроились на подоконнике. Ира смотрела в окно. На улице холодно и неуютно, даже деревья кажутся замерзшими. Катя, как всегда, уткнулась в книгу. Что у нее там сегодня? Панов, Хаецкая, Сапковский? И вдруг без перехода, еще не оторвав взгляда от страницы:

– В тебя кое-кто влюблен!

Пухлые губы кривятся в ухмылке. Ира не хочет смотреть выше, где карие, такие, кажется, равнодушные глаза. По ним ведь ничего не поймешь, придется первой отводить взгляд.

– Что? – невинно переспросила Ира, изучая на стекле грязные разводы после дождя.

– Сашка, – как бы между делом бросает Катя. – Он мне вчера сказал.

Чтобы скрыть смущение, Ира отвернулась. «Кое-кто влюблен!» Влюблен… любл… Любовь. Какое некрасивое сочетание звуков. И вдруг сердце заходило ходуном, словно до него только сейчас дошел смысл сказанного.

– Что? – не замечая повторения, снова спросила Ира.

– Ты его не знаешь. – Голос у Кати бесцветный, ей не интересно об этом говорить. – Он в клубе появляется. Рассказал, как в мае еще зашел за мной в школу, что-то хотел узнать, ждал в парке, а тут ты выходишь. Все лето, короче, думал. А на днях специально заглянул к нам в гимназию еще раз, снова увидел…

– И что?

На этом глупом «что» Иру заклинило. «Влюблен, влюблен», – вертелось в голове. И еще колокольчиком туда вклинивалась более высокая нота: «Саша».

А ведь действительно неделю назад кто-то просунул голову в дверь посреди урока. Кто-то высокий, лохматый. Или это был дежурный? Незнакомого Сашу не пропустила бы охрана.

– И все. – В Катиных словах не хватало убедительности, эмоции. Она заторможенно смотрела куда-то в область Ириного лба, вычитывая там свои безучастные слова. – Теперь каждый день к нам приходит.

– Где? – сменила вопрос Ира, ткнувшись носом и лбом в оконное стекло.

– Не, еще рано, – буркнула Катя, загораживаясь книгой. – Он после школы так быстро сюда не доберется. Ему полчаса на троллейбусе ехать.

Ира медленно отвернулась от окна.

«Влюблен…»

Слово настойчивой бабочкой билось в голове. Оно не помещалось там, хотело выбраться на свободу. К тем, для кого оно больше подходит. К любой другой девчонке, коротающей перемену в коридоре. Вон их сколько прогуливается – в модных шмотках, на каблуках, с уверенностью во взгляде, громких, веселых.

– Почему в меня? – не удержалась Ира от вопроса.

– Поймаем – спросишь, – отозвалась Катя, кивая то ли мыслям, рожденным книгой, то ли еще чему.

Больше вопросов не было. Но сердце все еще не хотело успокаиваться. Оно колотилось, пытаясь примириться с новостью.

А почему бы нет? Чем она хуже? Почему другим можно, а ей нельзя? Какое кино ни возьми – везде любовь. Любовь необычная, яркая. И всегда – вдруг. Например, она новенькая, приходит первый раз в школу, а там – Он. И пусть – вампир. Любви все существа покорны. Или вот другой случай. Она идет темным переулком, навстречу бандиты, и тут – Он! Прекрасный принц.

Конечно, в жизни ничего такого не бывает. Новенькие попадаются все больше ботаники-очкарики или раздолбаи-отморозки, а если в темноте на тебя кто и нападет, то все пацаны, находящиеся рядом, тут же разбегутся, никто спасать не кинется. И вдруг такое чудо – пришел во двор гимназии и увидел. Сам. Ничего делать не надо. Не она решала. Ее выбрали. Не она должна была стоять перед рядом красавцев, выискивая самого привлекательного, самого надежного, самого желанного. А в том, что он будет именно таким – кто ж сомневается?

Ира снова повернулась к окну, но теперь уже мир не казался ей замерзшим. Он встрепенулся, ожил. Она с жадностью оглядела кусты, деревья. Не пропустила ни одного прохожего за оградой, заметила малейшее движение. Никто не стоял. Все шли по своим делам. Ворона прыгала на ветках тополя. Этих деревьев около школы много. В мае желтые клейкие чешуйки почек хрустят под подошвой ботинка, оставляют на пальцах трудно отмываемые пахучие смоляные следы.

А может, Саша увидел ее в окне, убедился, что за последнее время ничего не изменилось, и побежал на автобусную остановку?

В волнении Ира пригладила волосы, покосилась на подругу. Та читала. Глаза бегали от строчки к строчке. Мыслями не здесь, а где-то, где есть рыцари, бароны, где вьется на ветру грива коня. Вопросами от нее ничего не добьешься. Но зачем-то ведь она это сказала?

А перемена гудела своим особенным утробным голосом, отчего Ире казалось: теперь все знают, что в нее влюблены, поэтому так странно смотрят.

Но это невозможно! Как в нее можно влюбиться? Любовь – это нечто отдельное от нее. Где-то там. Где цокают каблучки, где ярко красят губы, где перешептываются о том, что было или о чем мечтается.

Взгляд снова уперся в мутное стекло. Она – Ира Лисова, без двух месяцев пятнадцать лет. Ей все в жизни понятно и привычно. И вдруг – влюблен! Значит, что-то заканчивается и начинается неизвестное новое? Значит, от прежней жизни не остается и следа? И все, что так нравилось, было близко, катится в пропасть?

Нет, нет, не надо! Остановитесь!

– Хватит читать! – Ира захлопнула книгу перед носом подруги, прижала к груди – не отберет. – Расскажи, он кто?

– Конь в пальто! – Катя смотрела на свой талмуд, обернутый потасканным газетным листом, словно продолжала читать и сквозь обложку. – Я же говорю, в клуб к нам ходит.

Странной организации, куда последнее время стала наведываться Катя, больше подходило название «сборище чудиков». Сами себя они именовали ролевиками, вечно во что-то играли, готовились к походам и спасали мир. Игры делали по книгам, по историческим событиям. Когда Ира впервые пришла в ярко-бирюзовый двухэтажный особнячок, в разгаре была очередная игра. Пробегали монстрики, попадались эльфы и гоблины. На Иру натолкнулся бородатый здоровяк в кольчуге, и она забыла, зачем пришла.

– А он тоже толкинутый?

Шутка была старая. Прочитал Толкиена, передай товарищу, «толкнулся сам, толкни другого».

– Нет, он мастерит.

Ира не заметила, как книга вернулась из ее рук в хозяйские.

– Игры делает, – напоследок пробормотала Катя, утопая носом в страницах. – Типа, крутой чел.

Сил снова отбирать роман не было. Руки безвольно упали на колени, а взгляд уперся в стекло.

«Влюблен…» Слово-то какое… Киношно-затертое. Пора придумывать новое.

Дальше были вопросы, бесконечные и ни к чему не приводящие. Потому что Катя сообщать подробности не хотела. Да и знала она не много – только то, что ей сказали, только то, что один раз застала его около гимназии.

– Как же так? – не выдержала Ира. – Влюблен и не хочет познакомиться?

Этот вопрос Катя оставила без ответа. Выходит, не хочет. Неведомому Саше достаточно своих чувств, он упивается теми ощущениями, которые подарила ему встреча с красивой девушкой.

Теперь по ночам Ире стали сниться бесконечные улицы, по которым она с кем-то шла. Лица не видно, но она знает – это ОН. Идет справа, отставая на шаг. В глаза бьет такое солнце! Оно слепит, ничего вокруг не разглядишь. Вот и ЕГО не видно. Рвется из рук голубь. Среди белоснежных перьев выделяется черный глаз, красный клюв. Ира ждет, что голубя вот-вот отпустят. Черный глаз косится на нее, подергивается красный клюв.

– Я его видела! – огорошила Катя с порога класса. Прошло два или три дня с первого разговора. – Ночью! Около твоего дома. С гитарой.

Утром после очередного тяжелого ватного сна Ира чувствовала себя плохо, голова гудела. Сообщение подруги заставило совершить над собой неимоверное усилие, напрячься, собираясь с мыслями. Как-то все странно происходило – влюблен в нее, а встречается постоянно с Катей.

– Почему около моего дома? – Вопрос был логичный – до этого Саша приходил к гимназии. – Откуда он узнал адрес? И почему ночью?

Катя смотрела внимательно, словно в мозгу прокручивала разные варианты ответа. Нужно было выбрать тот, который больше всего подойдет Лисовой. Но Ире подходило все. Она верила. С чего ей не верить? Зачем Катя будет врать?

– Он гитарой от привидений отмахивался? – Подруга осторожно хмыкнула. Ире очень хотелось, чтобы Катин рассказ был правдой. Как бы глупо он ни звучал – все равно верила. Почему нет?

– Нельзя быть такой примитивной! – глянула на нее одноклассница поверх очков. – Серенады тебе пел, а ты не слышала. Крепко спишь!

Она спит? Вот уже какую ночь ей не удается нормально отдохнуть. Все ворочается, проваливаясь в тонкостенную дрему, словно кто-то не дает ни уснуть толком, ни проснуться окончательно.

– Я на шестом этаже живу. Какие серенады?

В классе они сидели на ряду около окна. Катя на первой парте, стоящей впритык к столу учителя – зрение плохое, часто отвлекается, должна быть все время под контролем; Ира за ней. Рядом Аня Ходасян, с темными внимательными глазами. Но Ира на нее смотрит редко: скучная, надоедливая, никакая. За ними Когтев. Потом долговязый Сомов.

– Если выйти на балкон, все слышно.

Катя бухнула на стол очередную книженцию. Ира привстала, чтобы обратить на себя внимание подруги.

– Это во сколько было-то?

Чтобы оказаться на балконе, надо пройти через комнату родителей. Ира представила себе этот маршрут и сразу же отказалась от него. Лучше через форточку. О родителях думать не хотелось – только появись у них в комнате ночью, замучают вопросами, а потом никуда не пустят. У них такая жизненная установка – не пускать. Улица полна опасностей, балкон населен врагами. Дети должны сидеть в комнате и никуда не выходить. «Рапунцель» случайно не про них с сестрой сказка?

Раз на балкон нельзя, остается либо кухня, либо комната, где Ира живет вместе с сестрой (у них разница полтора года). Если это было уже после двенадцати, то сестра, наконец, легла спать, телевизор выключен и можно спокойно, без лишних вопросов, подойти к окну…

– Было… – уклончиво ответила Катя.

И тут до Иры дошло.

– Сама-то ты что в это время на улице делала? – ахнула она.

Если в серенаду под окном поверить еще можно было, то в одинокие Катины прогулки в двух кварталах от дома – нет.

Подруга на мгновение повернулась, озадаченная вопросом. На скуле сиреневое пятно, словно чем-то грязным провели. Присмотрелась. Синяк!

– Что это у тебя?

Хотела коснуться, но Катя дернула головой, сбрасывая темные непослушные волосы на лицо, прикрывая и скулу, и кровоподтек.

– Бокс. – Она положила книгу перед собой на парту, подперла голову руками, отгораживаясь от всех завесой волос.

– Ты пошла на бокс?

– Нет. Это мой папочка решил заняться боксом. Для выработки характера.

– И как характер. Закалился?

– Идиотизм закалился. Сережку из уха вырвал! Грушу бы купил, спортсмен!

– Так он что, с тобой боксировал? – Ира медленно встала.

– А с кем же еще? – Катя не поворачивалась. Только плечом чуть подергивалась в такт словам. – «Современный человек должен научиться наносить удары и отражать их», – изобразила она своего папочку. – Я его перчатки в следующий раз в окно выброшу. Разбудил меня в шесть. Сначала на улицу выгнал для пробежки, а потом боксировать заставил. Задел ухо, кровь пошла.

Демонстрировать рану Катя не стала, хотя Ира заранее приготовилась к чему-то страшному.

– А что мама?

– Мама его любит.

Ответ был убийственен в своей прямолинейности. Раз мама любит, значит, каждый папин поступок правилен. Даже если она и замечает синяки у дочери, считает их нормой. Ира видела Катиного папу. Высокий, красивый, темноволосый, улыбчивый, смотрит приветливо, говорит правильные красивые слова. Что-то про экономику, которую надо начинать преподавать в начальных классах. Потому что в магазин ходят с пеленок. Ире это тогда показалось прикольно – папа с убеждениями, с желанием кому-то что-то доказать. Папа говорящий – мамонт, тихо вымирающий на бескрайних просторах нашей родины. Ирин папа ни о чем не говорит. Молчит. Пришел с работы, поел, телевизор посмотрел, спать лег. «Есть будешь?» – «Да». – «Иди, ешь». Вот и все разговоры.

После такого обсуждать Сашу стало неудобно. Ира села ровно, придвинула к себе учебник. Вокруг не смотрела. Класс с его перешептываниями, выяснениями отношений и бесконечными интрижками ее не интересовал. Вздыхающую рядом Ходасян не замечала. Вероятно, у той была очередная трагедия, и это было скучно.

Ире теперь все было скучно. Она ждала перемен, как спасения, чтобы сесть на подоконник и посмотреть в окно. На школьной площадке все оставалось неизменным – прямоугольник кустов, две поникшие березы, пунктир лужиц около ступенек. А за забором – люди, люди, люди…

Никогда еще сердце у нее так не стучало, как перед дверью из гимназии. Оно выпрыгивало, заставляя замирать, мысленно отсчитывать секунды, задерживая мгновение выхода. Но вот она – улица. Свежий воздух овевает зардевшееся лицо. Быстро оглядеться – не стоит ли кто-нибудь вон там, за кустами, около ворот, за забором? Нет, все бегут – кто куда по своим делам, останавливаться некогда. Скорее, скорее из гимназии, на вольный ветер, на призрачную свободу. К бутербродам и телевизору.

Катя взяла ее под локоть и тихо спросила:

– Хочешь его увидеть?

От удивления Ира закашлялась, мотнула головой. Катя поняла ее по-своему:

– Жди на улице. Он где-то рядом. Я его приведу.

Ну, наконец-то! Уже две недели прошло! Решился. Он бы еще месяц ждал.

И она отправилась мерить шагами парк. Завтра спросят, что она делала в компании тополей, она и не ответит. Начнутся обсуждения… Но кого волнуют обсуждения? Все это такая ерунда! Что она ему скажет? Что любит? Еще ни разу не увидев? Что рада встрече? Как можно радоваться тому, чего еще не знаешь? Что они поженятся в сентябре…

Почему вдруг в сентябре? По спине пробежал озноб, дыхание сбилось.

«Выйду замуж…»

Что-то в этом было неправильное. Обреченное. Словно прямо сейчас надо все бросать и бежать в загс.

Замуж… Некрасивое слово. А вот сентябрь нравится. Он знаком и ясен. Он вертит над головой разноцветные лоскуты лета, шуршит корявой засохшей тополиной листвой.

Сентябрь пробивался сквозь бледную поредевшую крону деревьев. Он нес с собой запах увядания и тления, будущих морозов. От этого запаха хотелось кружиться долго-долго, чтобы потом упасть на еще теплую землю и следить, как танцуют перед глазами деревья, ветки, листья, черные точки на небе. Как эти точки несмело выстраиваются в знакомый серый клин. Одна утка отстала и изо всех сил догоняет стаю, выравнивая галочку. Осень. Птицы улетают на юг. Природа засыпает. Чувства просыпаются. Как все просто.

«Или в декабре», – решила не ограничивать себя Ира.

Декабрь тоже был хорошим месяцем. Праздничным. Наполненным ожиданием радости. Январь этого очарования лишался. Он был длинный и скучный. Новогодние застолья никогда не удавались. Ожидание – это другое дело… Что-что, а ждать Ира умела.

Ира взбила мыском ботинка кучку листьев, запоздало опомнилась, что должна вести себя прилично, ведь она здесь ждет Катю. Катя должна привести ЕГО!

Щеки заполыхали. Ира одернула юбку-карандаш, поправила меховую манжету на куртке, вытянула узел шейного платка. Глянула на ботинки. Так… Каблуки в грязи, носок поцарапан. Нашла время заниматься романтикой и ворошить грязные ошметки. Сейчас придет Саша! А она вся такая красивая с кленовым листом на макушке.

Ира заспешила из школьного парка на площадку, где асфальт и сухо. Остановилась. Площадка – это хорошо, там не испачкаешь каблуки и не сточишь носки, но за березами и кленами у забора надежней. Уроки закончились, все разошлись по домам… Все, да не совсем. Любопытные найдутся!

Кого ей бы не хотелось увидеть? В голове всплывали и исчезали фамилии. Как в классном журнале, столбиком. Ни за чье имя не зацепилась. Никого она не боялась. Просто не хотелось лишних глаз, лишних обсуждений.

Ира мало что не попятилась, внимательно глядя на входную дверь гимназии. Но потом выпрямилась и с достоинством удалилась за березы. Предположим, она гуляет. Прохаживается. Засиделась за девять уроков. Для фигуры полезно движение. Больше во всем мире гулять негде, только здесь! Хотя какой дурак будет бродить около гимназии, когда звонок с урока заставляет любого бежать отсюда, как из зараженного района?

Ира поправила рукав куртки, посмотрела на часики. Золотистая стрелка на золотистом фоне. Что-то она сегодня врет. Неужели прошло столько времени? Двадцать минут, как Кати нет. Многовато. За треть часа можно не раз обойти вокруг забора. Катя сказала, Саша за воротами. Его надо найти и привести. Сам прийти не отважится. Скромный. А Ире так хочется его увидеть! Сколько можно любить, так и не встретившись?

Ира вздохнула. По запястьям пробежали мурашки волнения, толкнулись в груди, упали в желудок, заставив внутри все сжаться, сердце знакомо гулко ухнуло – так было каждый раз, когда она вспоминала о Саше. Сердце стучит, в ушах звон, перед глазами черная бездна. И кто придумал, что влюбленность заставляет мир расцветать всеми красками земли? Не расцветает. Меркнет, превращается в одну точку, одно имя.

Ира машинально поддела листву ногой, побрела вдоль забора.

А может, набрать букет из опавших листьев? Он придет, а она с охапкой осени в руках. Ира подняла пару листочков, повертела в руках разлапистую кленовую ладонь. К тыльной стороне прилип желтый тополиный маломерок. Листья были грязные и мокрые, пачкали руки. Ира поддела ногтем тополиную пластинку, прижала к левому плечу. Все просто. Первое, что он увидит – листок на пальто. Потянется, чтобы снять, она наклонится, чтобы ему было удобней. Столкнутся. Засмеются. Что будет дальше, неважно. От фантазий снова перехватило дыхание. В ушах стук, словно шаги.

– Лисова!

Быстрый поворот. Рука машинально поднимается к плечу, придерживая листок, чтобы не слетел.

Щукин. Долговязый. С длинными нескладными руками и ногами. Широкоплечий. Лицо наивное, улыбка глупая. Словно голову десятилетнего приставили к телу пятнадцатилетнего. Десятилетнего Щукина Ира знала лучше, чем сегодняшнего. Что ему могло вдруг понадобиться? Да еще от нее?

Лешка Щукин шел к ней мягкой походкой пловца, сумку с учебниками держал за ремень, углом подцепляя с земли задравшиеся листья.

– Чего? – настороженно спросила Ира.

– Завтра можешь в школе задержаться до трех часов?

Завтра? В три? Она еще не знает. Саша вот-вот придет… Может, он ее куда-нибудь пригласит? Может, он сейчас смотрит на нее? А она с Лешкой… И подошел он близко, и стоит так, словно о чем-то важном договаривается… О свидании.

– Зачем тебе? – заторопилась Ира, невольно отступая назад.

– Пойдешь со мной на педсовет?

Лешка отвел глаза, и Ира вдруг вспомнила. Щукина с Пулейкиным заперли в кабинете химии в наказание за что-то, а они ушли, сделав так, что кабинет остался закрытым. Химичка в панике решила, что мальчишки выбрались через окно, а там пятый этаж. Успокаивала ее вся школа. А потом мальчишки объявились. Щукин первым, Пулейкин срочно заболел. На Лешку всех собак и спустили, отправили на педсовет решать вопрос об отчислении. Теперь ему требуется помощь. Для собрания нужны защитники – два человека, способных доказать, что Щукин – достойный ученик гимназии, незаменимый винтик в сложном механизме всей параллели, что без него – смерть классу.

– Возьми Леночку.

Отговорка неубедительная. Но так хочется отказаться, потому что ей сейчас не до Щукина. Лешку жалко. Он, конечно, обидится, и от этого у Иры испортится настроение. А хорошее настроение ей сейчас так важно. Светлое, струящееся…

Лешка смотрит на нее исподлобья. Глаза прозрачно-серые, брови густые, челка падет на лоб. Ира знает, почему он подошел именно к ней, а не к Ленке, с которой у него роман. Когда им было по десять лет, они вместе с Лешкой ходили в бассейн. Она уже не помнит, кто побеждал. Вместе с ними в группе из класса еще был Валька Шуховской и Мишка Бусаров. Ира бросила занятия, когда надо было сдавать юниорские зачеты, Мишка с Шуховским продержались еще год, Щукин занимался дольше всех и лишь недавно сделал выбор в пользу науки – собрался в какой-то институт поступать, явно не физической культуры. Всех четверых до сих пор отличает прямая спина и широкие плечи. Ох уж эти плечи! Ни в одно платье не влезешь!

– Митька и ты. – Лешка хмурится, жмет губы. Кому приятно просить? Да еще предчувствовать, что могут отказать? Всегда сильный, а тут вдруг попал в зависимость от чужого желания.

Митька Парщиков наверняка уже подготовил речь – он скандалист и правдолюб, бодаться с учителями – его любимое занятие. Теперь Лешке нужна девчонка. Леночка Курбанова скорее всего сама отказалась с ним идти, из нее защитник, как из вратаря балерина. Обратись Леха к кому-нибудь другому из класса, решат, что влюбился. Будет скандал – Ленка цепко держит свою добычу, ревнует Лешку ко всем. А Ира – товарищ по дорожке в бассейне, все сразу поймут: ничего личного. Леночка может спать спокойно. Или спокойствие ей теперь заказано? Что если Лешка поссорился с Курбановой и теперь хочет дружить с ней? Поэтому и надо отказать. Просто необходимо отказать, но он смотрит. К ней никогда раньше не обращались парни за помощью… Вдруг она сможет помочь?

– Хорошо, схожу, – говорит Ира, с удивлением слыша свой ответ. Собиралась ответить «нет». Что она будет объяснять про Лешку на педсовете? Что он первым сдал юниорские зачеты? Что в пятом классе в него были влюблены все девчонки? Что если надо что-то достать с верхней полки шкафа, просят именно его?

– Ну, ты придумаешь, что сказать? – облегченно ухмыльнулся Лешка. – Я даже не знаю, что этим учителям нужно. Надоел крик. У меня этого крика дома завались. Лучше, конечно, особенно не распространяться. Если много не говорить, все быстрее пройдет.

Его чуть повело вперед, словно он собирается поцеловать или похлопать Иру по плечу. Она отпрыгнула, подняла предупреждающе руку.

Школьный двор пересек парень. Все пропало! Это Саша.

– Уйди, – сквозь зубы прошептала Ира.

Лешка непонимающе хлопает ресницами. Откуда у него эта вечно потерянная улыбка на лице? Решил, что она передумала?

– До завтра! – машет он рукой и, закинув сумку на плечо, идет через парк к воротам.

На площадке никого нет, это случайный прохожий, срезал дорогу, идя от одной калитки к другой.

А сердце-то как заколотилось.

Щукин этот со своей просьбой… Все из головы вылетело!

Двадцать пять минут. Катя не вернулась. Утопая каблуками в рыхлой земле и подгнивших листьях, Ира пошла вдоль забора. Они как-то замеряли – обойти по периметру школьный двор можно за пять минут.

Пять минут, триста секунд. В минутах это, конечно, выглядит не так масштабно. Но прошли и триста секунд, и шестьсот, и полторы тысячи, а Катя так и не появилась.

Ира потянула из сумки мобильник. Сколько можно! Даже если подруга провалилась в глухое подземелье, могла бы предупредить об этом. Тридцать пять минут! За это время вокруг земного шара можно обежать, не то что найти какого-то мальчика Сашу и привести к гимназии.

«Аппарат абонента выключен или…»

Что там за «или», Ира не стала слушать. Зачем телефон, если он всегда «вне»?

Предположим, Катя сейчас в лифте. Или бежит по улице, отчего ее телефон постоянно выпадает из зоны приема. Бежит… От кого или к кому?

«Или». Опять это дурацкое «или». Хоть бы знать, как этот Саша выглядит. Ведь есть же встроенные фотокамеры в мобильниках. Есть Интернет, есть скайп. Щелкнула, показала, чтобы у подруги душа успокоилась. А то торчишь здесь, ждешь непонятно кого! Или этот Саша такой темный, что не умеет пользоваться современной техникой?

Ира в сердцах снова пнула листву и, уже не обращая внимания на ободранный носок ботинка, пошла к калитке.

Если он ходит в клуб, то наверняка есть у Кати на фотографиях. Они их вместе посмотрят, и уже Ира сама решит, нужен ей этот загадочный неуверенный в себе Саша.

Идти до Кати далеко. Минут пятнадцать. Через улицу, дальше дворами, мимо детского сада и налоговой инспекции. Снова улица. Слева сберкасса, справа аптека, разбитая дорожка со снующими автомобилями, разбрызгивающими грязную воду, собравшуюся в каменных выщерблинах. Помойка, за ней направо. Веселый рой корявых пятиэтажек. Первый этаж. Окно возле подъезда. Кухня. Свет горит. В окне Катин профиль.

Она дома? Договорились ведь около гимназии. Конечно, дома, иначе что Ира здесь делает. В холодильник зачем-то полезла, что-то достала, положила на стол.

Все это было настолько неожиданным, что Лисова тут же забыла, зачем так стремилась сюда. Увидеть Катю. Увидела. Дальше что? Ни за каким Сашей ее подруга не пошла, а прямым ходом отправилась домой плюшки трескать. Явленная картинка разозлила. Ира нарезает вокруг гимназии круги, мерзнет, ботинки стаптывает, а Катя в тепле чаи распивает.

Хотелось прийти к ней и все высказать. Какая Катя после этого подруга, если так поступает? Но еще больше хотелось сохранить холодное презрение. Завтра они встретятся, Ира на нее даже не посмотрит. Не поздоровается, лишь обожжет взглядом. Вот пускай потом Катенька побегает, попросит прощения. Может быть, она ее простит. А лучше отомстит. Страшно, но очень красиво.

Ира стояла напротив окна, накаляясь раздражением. Взглядом она уже давно должна была расплавить стекло и убить всех обитателей этого дома. Но Катя продолжала хозяйничать – налила себе чай, сделала толстый бутерброд с колбасой (Ира видела, как розовый ломоть свесился с куска белого хлеба), потянувшись, достала книжку.

Ну, ладно! Была у нее подруга, и нет у нее подруги. Пускай она теперь про этого Сашу что угодно рассказывает. Катился бы он на пару с Сергеенко куда подальше.

Мимо Иры прошел парень в темной куртке. Лицо узкое, на носу очки, длинные волосы, редкие пряди падают на тонкие скулы. Остановился около подъезда, поднял руку к домофону, но, не набрав код, начал пятиться, изогнулся, заглядывая в близкое окно Катиной кухни.

Глаза у Иры полезли на лоб. К Сергеенко ходит парень?

Длинноволосый поискал вокруг себя, порылся в карманах. О стекло звякнула монетка.

Катя у себя на кухне подняла голову. Ира хорошо знала этот отрешенный взгляд, когда мыслями Сергеенко была еще вся в книге.

Парень помахал рукой, и связь с написанной историей оборвалась. Катя радостно подпрыгнула, сначала метнулась к стеклу, потом сообразила, что так им не встретиться, побежала в коридор. На ней был красный махровый халат, полы распахивались, мелькали белые ноги.

Ира замерла на крутом пригорке около автомобильной дорожки. Щелкнула подъездная дверь. Как-то особенно бросилось в глаза, что у парня изящные, красивые пальцы и узкая ладонь.

Как оказалась около них, не заметила.

– Не помешаю? – Рукой придержала дверь.

– Лисова, ты чего?

А лицо-то такое невинное, словно никакого договора не было.

Длинноволосый напрягся. Спокойно, разборка с мордобитием не оплачена.

– Ничего. Ты вроде как за Сашей пошла.

– За каким Сашей? – встрял длинноволосый.

– За любовником! – выпалила Ира.

И тут Катя вспомнила. Даже скорбь изобразила. Длинноволосого объяснение не обрадовало.

– Каким любовником?

– У Сергеенко есть такой хороший знакомый по кличке Неуловимый Джо!

– Почему Неуловимый? – купился на шутку длинноволосый.

– Потому что никому не нужен!

– Что ты несешь? – наконец подала голос Катя.

– Я не несу, я все больше у гимназии стою, – прошипела в ответ Ира.

– Ну, не было его!

– Кого? – длинноволосый сегодня специализировался по вопросам.

– А никого! – крикнула и пошла прочь.

– Подожди! – опешила Катя.

– О ком она? Что за любовник? – слышались вопросы длинноволосого.

Ира злорадно улыбнулась. В такие моменты ковбои мрачно хмыкают, сдувают дымок с дула пистолета, прячут его в кобуру и, позвякивая шпорами, уходят в туманную даль. Титры.

Пускай теперь Катя отдувается. Ушибиться веником, чтобы она еще раз поверила россказням Сергеенко.

– Лисова! – звала Катя. В халате и в тапочках не побегаешь. Не май месяц, знаете ли.

Ира все-таки оглянулась. Они стояли около двери. Ругались. Длинноволосый навис над Сергеенко, как будто собирался заглотнуть ее в один прием.

Всё! Пишите письма мелким почерком, шлите телеграммы, машите платочками, теплоход дает гудок и отчаливает от пристани. С кем бы поспорить на то, как у Сергеенко пройдет вечер? Плохо пройдет. Очень плохо.

В восемь часов вечера позвонила Катя. То ли длинноволосый смотался, то ли ругаться устали. Ненужное зачеркнуть. К телефону подошла сестра.

– Скажи ей, что меня нет! – крикнула Ира, пытаясь переорать вопли телевизора, сестра обожала смотреть все подряд, без разбору. Поднимаясь на звонок, даже громкость не убавила.

– Она говорит, что ее нет, – беззастенчиво заложила Иру сестра и, не прикрывая трубки, дала ответ: – Она спрашивает, до скольких тебя не будет?

– Вечность! – Ира метнула в сестру пультом. Тот удачно ударился о стенку, заставив умереть изображение на экране.

Благостная тишина длилась недолго.

– Какого?.. – вернулась в комнату сестра.

Она была старшая. Овен. Жажда командовать вошла в ее кровь по праву рождения. Заметно крупнее Иры. Спорить не хотелось. Полчаса крика, и телевизор все равно будет включен. Можно не тратить нервные клетки, они не восстанавливаются. И не то чтобы это была ненависть – они более-менее ладили. Нормальная форма общения. Когда живешь в одной комнате пятнадцать лет, вечно ссориться не можешь, как-то приходится подстраиваться друг под друга.

Сестра дошла до кресла. Снова заработал телевизор. Ира сгребла свои тетрадки и отправилась на кухню. В коридоре прислушалась. Из большой комнаты неслось механическое бормотание. Отец. По вечерам он смотрит телевизор, спит, снова смотрит телевизор. Мать еще не пришла. Она всегда задерживается в своем институте. Остается кухня. Как вариант – туалет с ванной. Но и то, и другое часто бывает востребовано жителями квартиры, поэтому надолго там не обоснуешься.

На кухне из крана умиротворяюще капала вода, стол был завален жизненно необходимыми вещами. Здесь были тарелки, пачка печенья, огрызки огурцов, крошки хлеба, половник, россыпь вилок и чайных ложек. В кофейной лужице купался остаток плавленого сыра. На сковородке что-то пригорело.

Предположим, что с этим можно поступить так: в несколько приемов все переместить в раковину – кому первому тарелка понадобится, тот и помоет, – махнуть тряпкой по столу, дождаться, когда высохнет, и устроиться около батареи. Хорошо. Бок греет, заставляет сведенные напряжением мышцы расслабиться.

Катя это, конечно, Катя. К ней нужно привыкнуть. И даже не привыкнуть, а не применять никаких общепринятых правил. Они сошлись в начале седьмого класса, потому что обе оказались в аутсайдерах. Катя из-за своих вечных закидонов, книжек, абсолютного игнорирования моды и увлечений класса. Ира… А Иру для начала просто удивляло, как это Катя ухитряется плыть против общего течения. Хотя Лисова сама медленно, но неуклонно выпадала из тусовки. Класс уверенно шагал вперед, к завоеванию высоких целей, оценок и авторитета. Ира же, замкнувшись, начала строить вокруг себя прочный панцирь-улитку, отгораживаясь от внешнего мира. И Катя оказалась эдаким соседским раком-отшельником. По наивности Ира упорно числила Катю подругой, хотя Сергеенко такой быть не могла. Она существовала в себе и только сама с собой. Изредка выбираясь на поверхность, она удивленно оглядывалась, замечала Иру и пряталась обратно в норку.

При всех своих странностях Катя обладала фантастическим магнетизмом. В нее все влюблялись. Во втором классе это был несчастный Митька Парщиков. Когда Катя отказалась с ним сидеть за одной партой, Митька устроил истерику, спрятался в шкаф и не вылезал оттуда все уроки. Вызволять его из заточения пришла мама. В пятом классе был большой скандал, когда Катя сама влюбилась в парня из седьмого и перемены простаивала с ним в коридоре. Смотреть на это бегала вся школа. Столпотворение невероятное. Дело дошло до директора. Катю вызывали, отчитывали, родителям делали внушения. И вот теперь тонкорукий парень, обладатель очков и длинных волос. Лет-то ему сколько?

Все это рождало не зависть, а бесконечное изумление. Ира так не могла. И не то чтобы сильно хотела. Она как бесконечный фанат ходила на один и тот же фильм под названием «Катя Сергеенко». И сейчас, сидя на кухне и глядя в окно, она чувствовала, что где-то там, в двух кварталах от нее, бурлит жизнь, а здесь капает вода, споря друг с другом, бормочут два телевизора, над головой соседи двигают мебель. К кому-то приходит в гости парень в черной куртке. Для него наливается чай, ставится музыкальный диск. Для него ведется рассказ.

Окно стало большим экраном. Картинка придумалась мгновенно. Темнота, шорох шагов, топот, крик. Так и тянуло все это записать.

Во фантазия разыгралась, никаких книжек не надо!

Ира перевернула тетрадку по физике и стала торопливо ронять на последнюю страницу закорючки увиденного.

Глава вторая

Все мальчишки дураки

Записи на вырванных листочках:

«Ссора была глупая, и все равно ей захотелось уйти. Она вылетела из зала. Музыка за ее спиной вздохнула, прощально мигнул свет.

– Нет, ты останешься! – кричит он.

Ступеньки не поспевали за ее ногами, казалось, они возникали раньше, чем она наступала.

Быстрее, быстрее!

И тут вдруг ступеньки кончились. Должны были еще быть, но нет, мысок подогнулся, боль стрельнула в колено, заставляя согнуться.

– Вернись! – Он хватает за плечо.

– Пусти! Мне больно! – Она вырывается, но боль в коленке заставляет присесть на корточки.

Из коридора доносятся шаги.

– Оставь ее! Она не хочет с тобой никуда идти.

– Кто ты такой?

Она пытается разглядеть лицо спасителя. Но видится только уверенный очерк скулы, улыбающиеся губы – он презирает любую опасность. И тот, кто кричал на нее, отступает. Он боится неприятностей, он знает, что проиграет.

– Поднимайтесь, он ушел. – Незнакомец склоняется к ней. И теперь она его видит целиком. Да, он такой, каким она его представляла».

На следующий день был октябрь. Первое число. Ира с сожалением оторвала листок в календаре. С сентябрем так много связано, опять же мечта о замужестве. Теперь придется ждать следующего года. А октябрь… В нем ничего волшебного нет, холод, слякоть, хмарь. И никакой любви.

На мгновение вспомнился вчерашний день. Верить или не верить? В конце концов, ей было все равно. Это была Катина игра. Пожалуй, стоит ее подстеречь около школы и что-нибудь такое выкинуть. Разыграть приход Саши. Тогда стоит получше одеться.

Сестра спала почти до половины девятого, не завтракала, бежала в школу в последнюю минуту, давая возможность Ире нормально собраться, без толкотни побыть в ванной, спокойно посидеть на кухне. Как сейчас. Налить чай, сделать бутерброд. Что бы такое надеть? Юбку, колготки с рисунком и ботики. До школы близко, не замерзнет.

Отец на работе, мать возится в комнате, Ире никто не помешает все сделать обстоятельно…

– Куда ты в таком виде?

Мама? Вот ведь талант появиться в самый неподходящий момент!

– В школу, – раздраженно шепчет Ира, вытаскивая в коридор сумку.

– Юбки покороче не было? А с лицом что?

Приступы материнского инстинкта в родительнице просыпались время от времени, и время это всегда было неудачное.

С лицом у Иры все в порядке, полчаса в ванной провела. Если выскочить быстро, то сестра и не заметит, что пользовалась ее косметикой. Но если мать начнет шуметь, то сестра точно будет в курсе. Поэтому с высоко поднятым подбородком проходим мимо, и марш, марш, вперед!

– Попу отморозишь! – бросает вслед мама, но мяч вне игры.

Ира бежит по ступенькам, все еще неся в себе чувство победы, но стоило ей сделать шаг за дверь, как навалилась тяжесть. Странно – влюбленность делает людей легче воздуха, они начинают летать – так говорят книжки. Ире же словно кто гири в карманы положил. Никакой радости.

Полчаса около школы. Как же холодно! Ира обречена ждать Сергеенко всю оставшуюся жизнь?

– Лисова! Оглохла?

Щукин. Смотрит, а во взгляде удивление. Или это ее удивление отражается в его зрачках?

– Чего не отзываешься?

– А что, уже урок?

– Сама ты урок! – разозлился Лешка. – На педсовет идешь?

На мгновение мир покачнулся. В него никак не помещался первый день октября, громыхающее сердце, желтые березы и странное слово «педсовет».

– Чего уставилась? – У Щукина красный кончик носа и до синевы бледные щеки. Тоже заранее вышел. – Уснула?

– А?

Порыв ветра заставил поежиться. Все-таки она неудачно оделась. Щукин решит, что для него.

На одеревеневших ногах взбежала по ступенькам.

– Пойду, – бросила через плечо.

Там ведь надо что-то говорить. Слова, слова, слова…[1]

Класс равномерно гудел, историк еще не пришел.

Ира кивнула сидящей рядом Ходасян, потянула из сумки тетради с учебником. Катя от входа сразу направилась к ее парте.

– Знаешь, кто ты?

– Главное, я знаю, кто ты. Этого достаточно. – Ира выравнивала уголочек учебника и тетради по парте.

– Ну, не было его! Я думала, по дороге встречу, потом до дома дошла, мне Ник позвонил. – Катя указательным пальцем подсадила очки на переносице вверх.

– Надеюсь, больше он тебе звонить не будет, – съязвила Лисова. Имя у парня было какое-то странное.

– Он меня чуть не убил. Нашла, с чем шутить!

Ира в ответ многозначительно хмыкнула. В шутках они с Сергеенко были равны.

– Мы с ним гулять пошли, специально мимо твоего дома проходили. Я думала, вы познакомитесь.

– Помирились?

Вспомнились жидкие длинные волосы, тонкие пальцы. В гробу она видела таких знакомцев.

– Он Сашу знает.

– Тоже мастерит? – на всякий случай уточнила Ира.

– Нет, он с дачи.

Еще одно место, где Катя «зависала». Неподалеку от Бородино, станция со смешным названием Полушкино. Три километра пёхом – и вот они, дачные участки Тучково. Все знакомые у Кати оттуда. Первый школьный месяц занимали рассказы взахлеб – кто, куда, зачем. В этот раз – Ник. Очередное приключение.

– И что за Ник?

Редкий случай – Катя без книги. Смотрелась «Титаником», внезапно всплывшим со дна Атлантического океана.

– Мы с ним все лето провели.

Сергеенко замолчала. Судя по всему, комментарий по Нику на этом закончился.

– Вам надо познакомиться!

– Вроде бы уже.

– Вчера не считается.

– Не буду мешать вашему семейному счастью.

Катя загадочно хмыкнула, пропуская замечание мимо ушей.

– Он мне Южный Крест показывал.

– Где?

– На небе. Идем мы ночью, и он говорит: «Смотри, а это Южный Крест».

– Какой Крест? – От неожиданности Ира вслед за Катей посмотрела на пыльные лампы дневного света под потолком.

– Летом созвездие яркое, на крест похожее.

– Южный Крест в Южном полушарии. Вы что, в Австралии гуляли, что ли?

– Я же говорю – смешной. – По Кате было непонятно, то ли она и раньше знала, что такого созвездия на их северном небе нет, то ли сделала вид, что знала.

– Обхохочешься, – мрачно кивнула Ира.

Странный какой-то Ник, «КамАЗом» убитый. Созвездие, похожее на крест, Лебедь, его альфа – звезда Денеб. Ире это созвездие нравилось. Оно упиралось в небо «Хвостом курицы» – так переводился Денеб, – устремляясь вперед и вверх.

– Смотри, как прикольно – Ник и Катя, получается НиКа, богиня победы – вздохнула подруга. – Мы обречены быть вместе!

– И умереть в один день?

– Ну, не знаю, – томно закраснелась Катя.

Вот вам и все тайны – они спят. Как мило. Наверное, в лице Сергеенко должно появиться что-то новое. Когда девушка становится женщиной, что-то ведь происходит. Прыщик лишний на лбу вскакивает. Или морщинка на переносице появляется. Но ничего там не было. Та же рыхлая краснощекость, те же скучающие глаза – они у нее всегда такие, когда не устремлены в книгу. И как этот Ник уговорил ее на постель? Или Катя сама захотела? А уверяла, что до свадьбы ни с кем спать не будет… И что вообще все мальчишки дураки…

– Сегодня вечером, часов в восемь, мы будем гулять по твоей улице. Выходи.

Ира скривилась. Сейчас она все бросит и побежит, роняя тапочки, смотреть второй раз на ее парня.

– Может, Саша появится… – промурлыкала Катя.

Вот уж этим ее точно на улицу не выманишь. Хватит, настоялась на холоде. И вообще – никакого Саши не существует.

– Ник от Никифора? – Очень хотелось Катю поддеть. Сколько можно играть в одни и те же игры.

– Никита, – обиделась подруга.

И никакой романтики. Звали бы его Вальдемар, что ли? Или нужно, чтобы было Ник? Тогда Никарагуа или Никодим. Первое симпатичней. Есть в этом слове что-то от африканских страстей и латиноамериканской лихорадки. Никодим не нравился уже окончательно и бесповоротно. Потому что Катя с ним была счастливее, чем Ира с человеком-невидимкой Сашей. Потому что Никита был. Лучше бы он носил другое имя, честное слово.

– Слушай, а тебе не надоело шутить?

– В каком смысле?

– Поиграли в Сашу, и будет.

– Не веришь, сходи в клуб.

– Чего ты меня постоянно куда-то посылаешь? То на улицу, то в клуб. Если он собирается знакомиться, пускай приходит и делает это. Что за комедия?

– А чего ты на меня орешь? У него и спрашивай!

– Лучше бы ты своей НиКой прошлась мимо клуба и кивнула мне в сторону Саши! – В Ире зрела злоба. На всё и всех. И на свою короткую юбку, и на партизанящую подругу. – Или хотя бы сфоткать его на мобилу.

Катя дернула щекой, как от зубной боли.

– Или он вампир и на снимках не получается? – предположила Лисова худшее. – А заодно и в зеркалах не отражается?

Катя попыталась от нее отмахнуться, но Ира настойчиво ее поворачивала к себе.

– И встречаетесь вы только ночью! Днем его не найти. Все сходится! Мне надо запастись килограммом чеснока. Где только взять пистолет системы Смит и Вессон?

– При чем тут это? – взвыла Катя.

– Только в него можно вставлять серебряные пули.

В класс вошел историк.

– Встретимся вечером, поговорим, – прошептала Катя, отворачиваясь.

– А в клуб когда пойдете? – ткнула ей пальцем в спину Ира.

– Завтра. – Катя что-то для себя решила и расплылась в улыбке. – Точно, пойдем завтра. Сашка будет там. Нормально? А сегодня ты выйдешь на улицу.

Она еще и шантажирует.

Катя стрельнула в сторону подруги лукавым взглядом:

– Клево выглядишь.

В ответ Ира снова ткнула ее в спину. Катя взвизгнула.

– Сергеенко? – Историк оторвался от журнала. – Выходи к доске.

Вот оно – возмездие. Мелочно, правда, но и наш мир не так уж широк.

К середине дня в своем парадно-выходном наряде Ира начала себя чувствовать, как клоун на панихиде. Ее нарядность заметили все. А так как про педсовет не слышал только слепой, решили, что Ира подготовилась предстать перед учителями, а заодно блеснуть перед Щукиным. Конечно, для педсовета не стоило так одеваться, здесь больше подошли бы джинсы. А она вдобавок сережки красивые нацепила, глаза накрасила и волосы вверх подняла.

Рука сама потянулась к хвосту, чтобы распустить волосы.

– Ну что, ты подготовила речь?

Митька Парщиков. Обошелся без предисловий и сентиментальных высказываний типа: «Привет! Как дела?» На стол перед собой бросил пухлый, с потрепанными уголками ежедневник. Фолиант был призван демонстрировать повышенную занятость его хозяина – дел много, чтобы не забыть, их стоило заносить в эту тетрадь.

– Нет, – честно призналась Ира.

Еще было время отказаться. Совместные заплывы в бассейне не дают права Щукину ее эксплуатировать. Или взять и завалить Леху? Сказать, что он курит и не учится. Пускай потом сам выкручивается.

– Гни на его спортивное прошлое, – наставительно вещал Митька. – Говори, что спортсмены гимназии нужны – мало ли где придется постоять за честь коллектива.

– А ты о чем будешь говорить?

Митька был невысок, черноволос, лицо смуглое. Взгляд его темных глаз пронзал. Смотрел он на Иру долго, так что она успела и взгляд отвести, и мысленно взмолиться, чтобы он перестал на нее так пялиться. Наверное, такими же взглядами он награждал Сергеенко во втором классе. Она от него пряталась. И правильно делала. Не фига так смотреть. Еще косоглазие заработает.

– Главное, не то, что мы будем говорить, а что мы будем с этого иметь!

– А что мы можем с этого иметь? – Разговор поворачивал в неожиданную сторону.

– Желания! Если Щуку оставят, с него можно требовать все что угодно!

Стало жарко. Нет, она не подумала о чем-то неприличном. Ее поразил сам факт такой возможности. Ира согласилась помочь просто так, а выходит – с этого можно что-то получить. Хотя Лешкины родители не богачи, но, может быть, сам Щукин раскопал летом клад с уральскими самоцветами?

– И что ты будешь у него просить?

Поинтересовалась не из любопытства. Просто Митька все еще стоял рядом и ждал вопроса. Он прозвучал.

– Лисова, тебе об этом еще рано знать!

А что если Саша окажется вот таким маленьким и некрасивым? И говорить будет так же тупо. Раз он мастерит, у него наверняка тоже есть ежедневник в синей кожаной обложке. Потрепанный. Он носит его под мышкой и поминутно сверяется с записями. И ездит на «Кадиллаке». Надо будет придумать такую речь, чтобы она и Саше понравилась. Встретятся. Саша спросит: «Как дела?» – «Ничего», – ответит она. – «Как сам?» – «Нормально. Какие новости?» – «Одного дурака из нашего класса от петли спасла. Он уже вешаться собрался – из школы выгоняют, а я пришла и говорю: «Господа присяжные заседатели! Хочу вас уверить, что подсудимый невиновен! Он не выпрыгивал из окна пятого этажа. Просто он вампир и спокойненько прошел по стене. Все вампиры умеют передвигаться по отвесным поверхностям. В любом кино это увидеть можно». Саша рассмеется. А от улыбки, как поется в известной песенке, хмурый день светлей. Да и дружба именно с нее начинается. Так что улыбайтесь, господа!

Парщиков все не уходил.

– А ты что будешь говорить? – все-таки повторила она свой вопрос. О чем еще с ним беседы беседовать? Об урожае брюквы, что ли?

– Скажу о его успехах в учебе и что он верный товарищ. – Митя сгреб свой ежедневник с парты. – Потом будет на деле это доказывать.

Но на деле все оказалось несколько иначе. Такой решительный и уверенный в себе Щукин, представ в кабинете директора перед учителями, вдруг поник. Куда-то исчезли его широкие плечи и наглый взгляд. Он мямлил, что это была шутка, что закрыли дверь при помощи простого трюка – подсунули линейку под шпингалет, соединили двери, а потом дали шпингалету упасть в гнездо. Мите с Ирой защищать его не пришлось. Завуч посмотрел на них, устало мигнул, тяжело шевельнулся своим большим телом:

– Защитников ты себе подобрал надежных. – Завуч вздохнул – у него была хорошая память на учеников. – Спортом-то занимаешься?

– Занимаюсь, – мрачно соврал Щукин.

И его не выгнали. Видимо, и не собирались.

Когда они вышли из кабинета директора на вольный простор холла первого этажа, школа доэхивала последними голосами – уроки закончились, многие разбрелись по домам – дополнительным занятиям в гимназии придавали особенное значение, и желательно, чтобы эти занятия проходили вне стен учебного заведения.

– Ну что? – поднял руку Митька. – С тебя бутыль!

Щукин хлопнул по подставленной ладони.

– Заметано! А тебе, морковка, что?

Лисова – лиса, рыжая – морковка. Кажется, связь была такая.

– Желания, – выпалила Ира.

Парщиков прыснул.

– И много? – На Лехино лицо вернулась знакомая растерянная ухмылка.

– Семь. – Чего мелочиться?

– Я тебе цветик-семицветик, что ли? – нахмурился Щукин.

Митька в ответ заржал.

– Ты просто не знаешь всех своих талантов, – смущенно забормотала Ира, она уже была готова взять свои слова обратно. – Гарри Поттер дремлет в каждом.

– А что? Это дело! – Лицо Парщикова мгновенно стало серьезным. – Именно коленки Лисовой сразили Митрича.

Ира переступила с ноги на ногу. Она уже забыла, зачем так оделась, кого надеялась встретить, кого удивить. Вот они сейчас опять стоят на ступеньках гимназии. Втроем. И если Саша случайно забредет сюда, то, увидев Иру в таком окружении, непременно решит, что ловить ему здесь нечего.

– С тебя желания! – упрямо повторила Ира.

– Вы только не зарывайтесь! – помрачнел Щукин. – Давайте оставаться в пределах реальности.

– Реальность и ничего, кроме реальности. Что бы захотеть? Цветик-самоцветик… Кажется, там было что-то связанное со сладким. Мороженым, что ли, угости для начала.

Митька снова заржал.

– Ладно, спорить не буду, – неожиданно легко согласился Щукин. – Семь порций мороженого я тебе, Лисова, куплю. Простудишься, помрешь, ко мне по ночам не приходи! Я звон твоих цепей слушать не буду.

– Все проще – я буду у тебя над ухом зубами клацать и кровь твою пить.

– В этом не сомневаюсь. Все бабы в этом мастера.

– Во-первых, не бабы, а девочки, и во-вторых, не равняй меня с Курбановой.

– Вы еще долго будете любезничать? – напомнил о себе Митька. Ему не нравилась перепалка, в которой он не мог принять участие.

– До заката. – Ира подняла верхнюю губу, показывая зубы.

Лешка закатил глаза.

– Да хоть до рассвета.

– Пошли уже, – Митька сбежал по ступенькам. – Придем на место, там посмотрим, что к чему.

– Нечего смотреть. Захотели – всё, – отрезал Щукин.

– А ты не торопись, – бросил Митька. – Может, еще чего понадобится. Ты же знаешь, желание девушки – закон.

– Вот и выполняй его.

«Какие они тут все нервные». Ира поежилась, представляя, как далеко придется идти до Лешкиного дома. Было холодно. Может, ну их, желания? Отправиться бы в свою квартиру, переодеться, за компом посидеть, кино посмотреть, в крайнем случае учебник почитать. У них по алгебре пять задач. И химия. И биология. А еще зачет по истории.

– Лисова, не отставай! – поторопил ее Щукин. – А то некоторые все мороженое без тебя съедят.

Ну, если только ради мороженого. Да и у Щукина она раньше никогда не была.

Они вышли за ворота на улицу. Митька топал, чуть отставая, лицо сосредоточено. Думает. Так и видится, как он достает свой ежедневник и записывает. Записывает. Записывает. Пока не врезается в столб. У Митьки все по-взрослому. Пиво ему, может, и не нужно. Тут главное – принцип. Человеку помог, с человека получил. Проводить время в обществе Парщикова не хотелось. Неприятный тип. Еще занесет Лисову в свой ежедневник, сиди там вместе с его неотложными делами. И как он умудрился в Сергеенко влюбиться? Любовь ведь вне правил и расписаний. Но ради Щукина можно и Митьку потерпеть.

Они углубились во дворы, прошли несколько сквозных проездов, повернули к пятиэтажке. Щукин оглянулся, надеясь, наверное, никого за своей спиной не увидеть. Но они стояли. Ира впереди, Митька чуть сзади. Лешка вздохнул. День сегодня у него выдался не из легких.

– Там у меня… – предпринял он последнюю попытку избавиться от гостей, но тут же сдался. – Короче, сами увидите.

Щукин жил в трехкомнатной квартире. Узкий закуток прихожей, коридор с дверями в туалет и ванную, дальше кухня. Вперед закрытая дверь на половину родителей, две комнаты, одна проходная. Леха толкнулся налево, к себе в обиталище. Посреди деревянного полотна двери красовался пролом. Как раз под Лешкин кулак. Выражал свое несогласие с жизнью? Дверь не обрадовалась такому обращению. Вмятина – немой укор щукинской ярости. Высокие у них тут в семье отношения. А чем, кстати, пахнет?

– Как будто химию какую-то пролили, – поморщилась от неприятного запаха Ира.

– Вечный лазарет, – из темноты крикнул Лешка.

Из комнаты повеяло сумраком и пылью. Распахнутая дверь, впустив Лешку, встретилась с чем-то, навешанным с другой стороны, мягко спружинив, прикрылась.

– Кого это вы лечите?

– У него мать сердечница. – Митька раздраженно оглядывался. – Щукин ей постоянно за лекарствами бегает.

– Отец где?

– Нет у него отца. Вроде как они с матерью в разводе.

Ира с Митькой стояли, не зная, что делать дальше. Хозяин их никуда не пригласил. Идти ли за ним в комнату или проходить на кухню? Или им все вынесут в прихожую? Митька насупил брови, кривил губы – выражал недовольство.

Из комнаты грохнула музыка. Ира сначала не разобралась в какофонии звуков, но вперед вышел мужской вокал, громкость убавили, и все это стало похоже на «Muse». Щукин возник на пороге, мрачно посмотрел на гостей.

– Что, желания свои растеряли? – хмыкнул он.

– Почему же? – Митька проворно скинул с плеча ремень сумки.

– Пошли, всё на кухне.

Лешка протопал мимо, в спину ему вздыхал Мэттью Беллами. Ира повертела головой, ища, куда бы пристроить сумку, и вдруг увидела велосипед. Он стоял около входной двери. Синяя рама матово лоснилась. Велосипедом часто пользовались – колеса и крылья были в грязи.

– А ты что, совсем забросил плавание? – крикнула Ира, разуваясь – шнурки на правом ботинке все никак не развязывались.

Ничего странного в велосипеде не было. Такие имелись у половины класса. Стоял он только как-то неправильно, на ходу. Словно мог понадобиться вдруг, по сигналу. Времени тащить его с балкона через всю квартиру не будет, счет пойдет на секунды – вскочил и помчался туда, где тебя ждут.

– Вы там приросли, что ли? – выглянул в коридор Лешка.

– Далеко на нем ездишь? – Ира коснулась холодного металла.

– На тот свет и обратно! – огрызнулся Щукин. – Кажется, ты мороженое хотела?

Шнурки сдались. Пол приятно согревал босую ногу. Вместо мороженого она сейчас с удовольствием выпила бы чаю. Но в душе уже сидел чертик упрямства. Мороженое – больше ничего.

Парщиков стоял около стола, грея в руках бутылку пива. Не пил (он вообще вряд ли пил, так попросил, для вида), сосредоточенно изучал детскую площадку за окном. Раз качели, два качели, горка, песочница, карусель, перевернутая урна. На подоконнике одинокий цветок фиалки пялился своими желтыми тычинками в мутное окно. Горшок безликий, коричневый. Цветок почему-то показался знакомым. Чтобы отвлечься от воспоминаний – что ей дался этот цветок? – спросила:

– А почему Пулейкина не вызвали на совет?

– Он как бы не при делах. – Лешка копался в холодильнике, щелкал дверцами. – Слабак. Чего трясти, если из него ничего, кроме пуговиц, не посыплется?

Митька понимающе кивал. Щукин захлопнул холодильник.

– А вообще он типа заболел, – решил все-таки объяснить Лешка, а то уж больно Пулейкин получался в его рассказе неказистым. Хотя Юрка был в общем-то неплохим парнем. Но рядом с Лешкой любой потеряется. Вон он какой завидный жених, недаром за ним Курбанова бегает, все догнать не может. – Засел дома, занял круговую оборону. Теперь к нему враг и на километр не подступится.

Велосипед. Ира сто лет на нем не каталась. А если попросить у Лешки велосипед? Семь ведь желаний! Лисову как будто передернуло. При любой просьбе всегда есть боязнь, что откажут, а здесь – обещал, значит, всё. Щукин человек слова. Упрямый. Как сказал, так и будет. Значит, можно просить что угодно. И начать надо с велосипеда. Завтра, как и говорила Сергеенко, они пойдут к клубу. А вернее, это Катя со своим Полуэктом пойдет, а Ира подъедет и будет как бы не с ними. То, что нужно!

А если Сергеенко опять обманет – что же, и такое теперь можно предполагать, – то Ира просто покатается. Доедет до улицы Хавченко, спросит, где Саша, ей ответят – вот, и не нужна им будет никакая Катя.

– Готово!

На десертной тарелке высился кособокий кусок мороженого. Щукин изучал пустую картонную коробку. На крышке красовалось слово «торт» и белел айсберг с шоколадной глазурью. От одного вида было холодно.

Так, от желаний не отказываются. Ничего, дома отогреется.

Она поковыряла ложкой белую массу, раздавила шоколадную дорожку.

– Щукин, дай мне свой велосипед покататься.

Парщиков хмыкнул, перекидывая бутылку из руки в руку:

– Зажигаешь, Лисова!

Как будто Ира просила не обыкновенный велосипед, а жизнь взаймы. И вообще не с ним разговаривают.

– Не могу. – Щукин сидел за столом и тоже препарировал мороженое в своем блюдце.

– Завтра. На пару часов. – Ира не слышала его. – Желание.

– Да иди ты со своими желаниями! – Тарелка от резкого толчка проехала по столу и встретилась с Ириным блюдцем. – Мне теперь всю жизнь перед тобой прогибаться, что ли?

Ира улыбалась: все продумано. Щукин может сколько угодно орать – он сам понимает, что попал.

Лешка собирался еще что-то возразить, но звонок в дверь заставил его встать и, раздраженно топая, уйти в прихожую.

– Лелик, ну что? – с порога томно протянула Лена.

Митька с любопытством выглянул в коридор. Курбанова еще не вошла в квартиру, но всем телом уже повисла на Лешке, заставив того, чтобы не упасть, сильно наклониться вперед.

По Ириной душе прошел взвод солдат в тяжелых подкованных сапогах. Вид целующихся рождал странное чувство. Нет, не зависти и не раздражения. Это было ощущение, как будто она опаздывает и надо торопиться – бежать, лететь, скакать. Она вдруг решила, что Саша, увидев, как она с парнями пошла сюда, сел на лавочку около подъезда, ждет, злится. И ей надо всего-то вот так же подойти, обнять за шею, чтобы он принял на себя ее вес.

– Велосипед дашь? – напомнила Лисова о своей просьбе.

– Отвали! – Щукин наконец-то втащил свою ношу в квартиру.

– Щукин, тебе велосипеда жалко? – проявила солидарность Лена.

На мгновение у Иры родилась благодарность, хоть Курбанову она последние годы недолюбливала. В началке они дружили, а потом появилась новенькая, и их дружбе пришел конец. У Светы папа служил в Германии, сама она жила в Питере чуть ли не через улицу от Эрмитажа, почти у Лебяжьей канавки, – а потому была вся такая интересная. С тех пор у Иры подруг не было. Разве что Катя. Но иногда Ире казалось, что Катя снисходит до нее со своих романных высот. На дружбу это тянуло с трудом.

– Не проси. – Митька звучно поставил бутылку на стол, потер озябшие ладони.

– Лешик? – удивилась Лена затянувшемуся молчанию.

Щукин осторожно снял с себя ее руки.

– Почему? – не поняла комментария Ира.

– Не проси, и всё. – Митька вернулся к окну.

– Лешик, это же Ирка! Своя! Отдохни ты от своего велика. А мы пока куда-нибудь сходим.

Щукин что-то негромко пробормотал в ответ и кивнул. Против Курбановой он был бессилен.

– Он даст. – Лена торжественно прошествовала на кухню. – Чем это вы тут занимаетесь? О! Мороженое!

Митька громко кашлянул и пошел к двери. Ира машинально отправилась следом.

– Спасибо. – Щукин все еще стоял в прихожей.

– Нормально, – махнул рукой Митька. – Потом поговорим

Ира кивнула. Ботики были мокрые и неприятные. Холод победным маршем прошел от пяток до затылка. Надо было как-то договориться о велосипеде, но под недовольными взглядами мальчишек делать это не хотелось. Завтра. В удобный момент. Ленка стояла на пороге кухни, улыбалась. Победитель тоже нашелся!

Спускался по ступенькам Митька как-то особенно медленно и неохотно. Словно ему некуда спешить. Ира задержалась в дверях подъезда. Привычно оглядела кусты, дорожку, лавочку. Никого не было. Это она, как всегда, придумала. Разочарованно сошла по лестнице. Нет так нет, жизнь продолжается. Ишь, как Сергеенко ее накрутила. Теперь приходится постоянно ждать чуда. В наш-то прагматичный век…

– А почему я не должна у него брать велосипед? – вдруг вспомнила странное утверждение Парщикова Ира.

– Не покатается день, форму потеряет. Знаешь, как бывает у спортсменов?

Ира поморщилась. Почему парни считают себя умнее других?

– Другую версию давай.

Парщиков тянул резину. Долго смотрел по сторонам, словно выискивал вражеских лазутчиков, способных утащить его тайну на дно морское.

– В прошлом году у нас училась Лика Вилкина. Помнишь?

Была какая-то невзрачная.

– Помню.

– Она с родителями переехала. Теперь в другой школе учится.

– И что?

– Лешка к ней на велосипеде через весь город ездит.

Стоп! Зачем? Что за глупый вопрос! Затем! Каждый день… Вот из-за чего он бросил плавание… Ничего себе! Каждый день! С ума сойти!

– Ленка знает?

– Наверное. – Митьку не интересовала Курбанова.

– Чего ж она тогда приходит?

Теперь понятно, почему Лешка не захотел, чтобы Леночка его защищала. Желания! Курбанова тоже могла чего-нибудь такое пожелать, в чем Щукин не смог бы ей отказать.

Цветик-семицветик. Ездит к одной, а в школе общается с другой. Парщиков-то какой наблюдательный. Они с Лешкой не друзья, вряд ли он открыл ему свою тайну. Скорее всего Митьке кто-то рассказал. Или он по спидометру на велосипеде понял, куда на этой чудо-технике ездят? Молодец какой! Вырастет – Штирлицем станет.

Но велосипед ей нужен. Очень. На один день. Один день Вилкина подождет. Пускай сама к Щукину приезжает. Заявится к нему, а там Медузой горгоной носится Курбанова. Парочку домов разрушат, остальные будут с выбитыми стеклами стоять. Только бы Лешка завтра не передумал.

Митька побрел прочь. На спине рюкзак. В рюкзаке ежедневник. В ежедневнике записи обо всем. И о сегодняшнем дне тоже. История родилась мгновенно. Как дошла до дома, не заметила – все придумывала. Картинки были такие яркие, что на все остальное – смотреть по сторонам, слушать шумы – внимания уже не хватало.

Глава третья

Прогулка с лужей

Записи на вырванных листочках:

«То, что впереди драка, стало понятно, как только она зашла с освещенной улицы в темный двор. Дрались молча и остервенело. Ухали отголоски ударов. Они даже не подбадривали друг друга словами. Кружили, падали, вставали. Надо было бежать отсюда. Позвать кого-нибудь на помощь?

Но сил отвернуться от разворачивающегося перед ней колдовства не было. Она продолжала идти вперед. Фонарь над головой предупреждающе затрещал. Но вот уже можно было различить, что дерутся трое, двое озверело бьют третьего. Под ногами хрустит дерево.

– Прекратите! – шепчет она, поднимая руку, словно может чем-то помочь. А рука тонкая, в черной перчатке еще более беспомощная и худая. – Хватит!

Слова всё не те. Она делает последние два шага и вдруг узнает. Это он! От неожиданности вскрикнула. Быстрый поворот головы, и тут же удар, заставляющий согнуться.

– Нет!

Те двое еще в пылу боя, еще не видят ничего.

– Я вызвала милицию! – кричит она, выдергивая из кармана телефон.

Под ударами он падает на грязный асфальт. Светлая куртка, светло-голубые джинсы в земле. Двое услышали ее, повернулись. Ой, как страшно!

– Они сказали, что уже подъезжают, – шепчет она, обмирая.

Короткий промельк сирены. Откуда это? Неужели и правда едут? Но она еще не успела номера набрать.

Топот. Они убегают.

Он виновато косится на нее. Лицо разбито, кровь мешается с грязью. Он вытаскивает из-под себя обломок гитары. Смешок вырывается из груди вместе с пережитым страхом и внезапной радостью. Теперь все будет хорошо. Они наконец увиделись».

Вечером Ира все-таки решила выйти на улицу, хотя весь день уверяла себя, что не будет этого делать. Ника она уже видела. Лишний раз созерцать Катин триумф не хотелось. Но сидеть дома тоже сил не было. Может, удастся заставить Катю сказать правду? Так хотелось вывести ее на чистую воду, поймать на слове, доказать, что она врет.

Перед прогулкой пришлось преодолеть неожиданное сопротивление со стороны отца.

Ира оделась и стояла перед зеркалом в прихожей, изучая свое отражение – последние дни ее волновал вопрос сравнения: лучше или хуже она других. Пока чаша весов склонялась к критической отметке «хуже». Потому что у других все было «как надо», а у нее вообще ничего не было. Ни внешности, ни фигуры, ни собственных интересов. Она просто жила, медленно катилась по указанному кем-то направлению. Училась – это да. И неплохо, потому что не видела сложности в этом немудреном занятии – учебе. Но вот во всем остальном… Она чувствовала, что у окружающих жизнь течет по-другому. И ее сильно интересовало это «другое».

– Далеко собралась?

Она не услышала, как открылась дверь в комнату родителей. Оттуда пахнуло спертым воздухом, отец не любил проветривать, телевизор выплюнул порцию рекламных слоганов.

– Гулять с Катей.

Ира все еще смотрела на себя в зеркало. Узкое лицо, нос с горбинкой. Темные волосы вьются, она их всегда собирает под заколку. В тусклом свете лампочки на заколке поблескивают искусственные камешки.

Отец нахмурился. Он почему-то всегда хмурился. Улыбался, когда приходили гости или когда встречал приятных ему людей. Дочери под эту категорию не подпадали. Они просто были. Хлопот не доставляли, школой не докучали. Жили своей жизнью. Ира с сестрой платили отцу той же монетой – жили рядом, не вдаваясь в подробности, хорошо или плохо родителям. Последнее время мать с отцом, кажется, не разговаривали. Почему – никого не интересовало.

– Поздно.

В юности отец был красив. Ира видела фотографии. Открытое лицо, выразительные глаза, светлые волнистые волосы, правильный росчерк бровей, пухлые губы, в улыбке столько легкости, беззаботности. Он когда-то рисовал, писал стихи, даже роман начал сочинять. Сейчас от этого ничего не осталось. Было одно молчание.

– Погуляю и вернусь.

Странно, что отец вообще заметил сборы дочери. Обычно он из комнаты выходил пару раз – на кухню сделать чай с бутербродами и в ванную перед сном.

– Поздно, – повторил отец.

– Через два часа вернусь, – не вдумываясь в смысл слов, ответила Ира. Пожалуй, ее стояние около зеркала затянулось. Надо уходить.

Отец смотрел ей в спину. Как неприятно! Зачем он вышел?

Улица впереди виделась спасительным маяком. Шагнешь за порог – и все проблемы решены. Скорее туда!

Телевизор выдал радостную трель, сообщил о том, что всем срочно надо бежать покупать зубную пасту, и стал глуше – отец ушел в комнату и закрыл за сбой дверь. Ира сделала то же самое, но с входной.

Вечерний воздух ронял на обнаженные кисти и лицо морозные уколы. Ира постояла в подъезде, прислушалась.

Деревья стремительно облетали, давая возможность свету фонаря пробиться к дороге. С улицы слышались громкие голоса. Ира постояла, борясь с желанием вернуться домой. Катя ведь опять обманет!

Вечерняя жизнь бурлила звуками, пестрила лицами. Несмотря на поздний час, город жил, требуя такой же активности от других. Ира прошла туда-сюда вдоль дома. Подумала, не отправиться ли ей навстречу Кате. Но Сергеенко могла идти и не от себя, а завершать какой-нибудь причудливый маршрут, поэтому рисковать не стоило. Ира погуляла еще немного, ступила под тень елки и глянула на небо. Прямо над головой слабо мерцал нарождающийся звездный треугольник, Денеб, Альтаир и Вега. От Денеба тянул вперед и в стороны крылья небесный Лебедь.

Вздохнула музыка. Лисова встрепенулась, испуганно проводила взглядом пролетевшую мимо машину. Пелось что-то старомодное. Ира нащупала в кармане телефон. Позвонить? Катя что-нибудь прошипит в ответ. Она всегда опаздывает. Можно и подождать. Ожидание укрепляет нервы, делает встречу более радушной.

Завтра она возьмет велосипед, и вопрос встречи будет решен. После этого Сашу надо будет немного подразнить. Сказать, что вообще-то у нее есть парень, но она готова подумать об изменениях в личной жизни. Здесь ей снова пригодится Щукин. Третье желание – они вместе куда-нибудь сходят, и пусть это видит Саша. Они с Митькой могут даже показательно поругаться. Ссориться с Лешкой – проще простого. А если выяснится, что Саша инвалид, без ног, именно поэтому он и стеснялся подойти. Или, что у него боевая рана, он лежит в больнице и в ближайшие пару месяцев ну никак не может появиться. Да, «Красавица и чудовище» – это так романтично.

Пожалуй, надо позвонить Щукину, чтобы он готовился. Ира пролистала список контактов в телефоне. Сотового Щукина нет. Значит, звоним на домашний. Нужна записная книжка, а она лежит где-то среди тетрадок на столе…

– Далеко собралась? Я тебе ору, ору!

А слона-то я и не приметил…

Катя шла от бульвара, за ней шествовал длинноногий Никодим. В неверном свете фонарей и в причудливой игре теней его фигура выглядела изломанно.

– Привет! – Глаза Кати сияли – ее план со «случайностью» осуществился. – Гуляешь?

– Домой собиралась, – пробормотала Ира. Она забыла, что ждет здесь Катю, чуть не ушла раньше времени. – Хотела купить хлеба. – Она похлопала себя по карманам куртки. И правда, в магазин, что ли, сходить? Деньги есть.

– Ник! Знакомься. Это Ирка! Вы вчера виделись. Она мегакрутой чел!

Катя стрельнула в сторону подруги взглядом. Ира отвернулась. И что она теперь должна изображать? Бурную радость? Или встретились – разошлись?

– Привет! – Ник был все в той же черной куртке. Острое лицо. Резкие движения. Улыбка обозначает морщинки на щеках. Бреется, на подбородке видны точки пробивающихся волос. Глаза быстрые, оценивающие. Длинные волосы падают на плечи. Вымыл. Внял совету, хоть и мысленному.

– А вы неплохо смотритесь, – Ира тужилась придумать что-нибудь еще, помимо этих слов. – Завидую! Как надоест общаться с Сергеенко, приходи ко мне.

Лицо Ника знакомо окаменело.

– Ты куда-то шла? – Катя подцепила Ника за локоть. – Вот и иди.

– А что? Семейная жизнь полезна для здоровья.

– Катись отсюда!

– Удачное пожелание! – резвилась Ира. – Я как раз на завтра велосипед взяла. Мы же к Саше идем? Ты обещала.

– Какой Саша? – сквозь сжатые зубы процедил Никодим.

– Ты его знаешь! Такой брутальный красавец с широкими плечами! Катя с ним очень хорошо знакома, только от всех прячет.

– Дура! – обронила на Иру тонну презрения Сергеенко, уводя Ника.

– Что за Саша? – все пытался добиться он.

Ире не удосужилась рассказать, так хоть Никодиму, может, поведает.

Фонарь над головой загорелся ярче. Можно было еще что-нибудь крикнуть вслед, но, пожалуй, для одного вечера достаточно. Никита ничего себе такой, улыбчивый. Ладно. Пусть живет. И такие имеют право на существование.

Когда НиКа удалилась на приличное расстояние, Катя мельком обернулась, кивнула на Никодима, покачала поднятым вверх большим пальцем. Ира скривила недовольную мордочку. Клоун Никулин вне системы оценок. Но Катя на нее уже не смотрела. Сама она была очень довольна своим выбором.

Надо было спросить, есть ли у клуба страница в Интернете, в Контакте или на Фейсбуке. Но Катя уже поволокла свою любовь в обратную сторону. Трамваи тоже ходят по стандартному маршруту, сначала туда, потом оттуда.

Фонарь потускнел, улица погрузилась в привычный сумрак. С Катей всегда так, хочешь что-нибудь выяснить, она же начинает отнекиваться.

Ира пересекла дорогу. Душевные страдания надо было чем-то заесть. Магазин встретил неприятной прохладой и приятной пустотой. Ира прошла вдоль полок с булками, решая, чего ей хочется больше – тульский пряник или зефир. Выбор был сложный, а денег мало. Она сделала круг и снова подошла к лоткам. Из-за поворота вырулил Парщиков. Он шел четко по периметру магазина, что-то высматривая в высокие витрины окон.

Когда Штирлиц выходил на задание, его ничего не выдавало, кроме волочащегося за ним парашюта.

Ира шагнула обратно за лотки с хлебом. Митька направился к кассам. Он купил батон и колбасу. Аскет, однако.

В своих руках около кассы Ира с удивлением обнаружила полбуханки черного. Да, с такими разносолами особенно не поправишься. Выложив на блюдце мелочь, Ира пошла домой. Буханка была мягкая, значит, можно сделать бутерброды с подсолнечным маслом и солью.

Дома в прихожей ей опять встретился отец. Он словно ждал ее возращения. Но говорить ничего не стал. Уплыл на кухню.

– Если надо найти человека, а от него есть только имя, как лучше это сделать?

Сестра почесала нос пультом.

– Легче послать его на фиг.

– Мудрый совет, – согласилась Ира, делясь с сестрой бутербродами. Хлеб оказался вкусный.

По домашнему телефону подошла щукинская мамаша. Голос у нее был с придыханием.

– Алексея нет, – сказала она так, как будто вот-вот расплачется. – Зачем он тебе?

– Уроки хотела спросить, – неловко соврала Ира. – Спасибо!

Но разговор все не прерывался. Иру засыпали вопросами о школе, об отношениях в классе, пришлось выслушивать благодарность за сегодняшний педсовет.

В Интернет она зашла слишком поздно, трафик уже был безобразен. Компьютер постоянно задумывался, вентилятор тарахтел так, словно предупреждал, что еще чуть-чуть, и он улетит отсюда Питером Пеном в страну Небывалую.

Сайт у клуба оказался корявый. Центр ролевого моделирования. Отлично. Главная страница, страница о мероприятиях трехлетней давности. Из новостей – звали в начале ноября поехать в Казань. Информация прошлогодняя. Еще было что-то про школу. Ну и все. Если и встречались фамилии, то с инициалами. Кожаринов М. и Сергеев С. Может, Саша? Фотографии тоже ничего не дали. Даже симпатичное лицо выбрать не смогла. Все парни были в кепках и смурные.

В отчаянии отправила Кате эсэмэс: «Пришли его фотку». Добрая подруга отозвалась портретом Никодима. В сердцах Ира постирала все сообщения и вырубила телефон. Жизнь давала неприятный крен в сторону трагедий. Полоса неудач обещала быть затяжной.

Засыпать снова пришлось под гомон телевизора.

– Сделай потише!

Сестра лениво убавила звук на один штрих, Ира отвернулась к стене, по которой прыгали неоновые отсветы экрана. Темнота – героя показывают крупным планом. Резкий скачок в свет – общий план. Темнота. Свет. Темнота. Свет. Наверное, бежит. «Зачем ты пришел?» – «Ты ждала меня». – «Ты больше не нужен!» – «Нужен. И ты об этом знаешь!» – «Убирайся!» – «Поздно, мне некуда идти. Я пришел и не уйду».

Бесконечное перемалывание слов. В жизни достаточно всего пары самых верных и точных, и за ними должна наступить тишина.

Темнота сменилась светом, значит, герои куда-то пошли. Ничего, скоро опять говорить будут. От скачков света привычно заболели глаза.

А ночью опять снились тягучие, мучительные сны. Все она за кем-то шла. Понимала, он – вот тут, рядом, но вместо себя обнаруживала пустоту. Болезненное чувство тянуло из души красную ленту тоски. Невидимый кукловод наматывал ее себе на руку. Было жарко. Она ложилась на левый бок, сердце неприятно щемило, и так страшно было глубоко вздохнуть, словно от этого должна взорваться грудная клетка. А герои из фильма все бежали и бежали вдоль берега. Сначала он за ней, а потом она за ним. И перед ней уже никого не было. Била волна о берег, с шипением отбегала прочь, пряталась в песок, стыдливо пенился остаток. Подошву кололи мелкие камешки. И ни одного следа до самого горизонта. Тишина. Страшная.

Тишина стояла вокруг, потому что длилась бесконечная ночь. Сизый экран молчал, до времени спрятав в себя слова и лица. За окном гудела уборочная машина. Мыли дороги – это к дождю.

Ира сходила на кухню, выпила воды. Спать не хотелось.

«Завтра все разрешится», – загадала на подмигивающую звезду Денеб. Да, так и будет.

Она вгляделась в темную улицу. Шли запоздалые обитатели планеты Земля. Никто не останавливался, наверх не смотрел. От окна тянуло насморочным сквозняком. Осень. Кто же влюбляется осенью? Теперь самое время впадать в спячку и ждать весны. Ждать… Нет, ожидание ее закончилось, больше никаких тревог и грустных мыслей.

Звезды желтовато вздыхали.

Завтра, да? Завтра?

Голубиная усмешка в миллион ярких звездных коронок. Только бы Лешка не отказал в велосипеде. И плевать на слова Парщикова. Это будет второе желание, а потом и третье, и четвертое. Нечего было кабинет химии взламывать. А Митька… у него ведь тоже свой интерес. Высматривал кого-то. А за кем там следить, если на улице была только Катя. Уж не ее ли?

Лисова мысленно провела линию крыльев звездного Лебедя, коснулась звездной лапки, поднялась к клюву. Только вперед. И все будет, как задумано. Холод линолеума заставлял поджимать пальцы на ногах, подоконник под ладонью, пыльный от уличной сажи, окно расчерчено дождевыми бороздами. Редкие прохожие появлялись из-под одних деревьев и исчезали под другими. Звезды стояли на своих местах, отправляя морзянку человеческих мыслей и желаний дальше по инстанциям.

Пасмурное утро следующего дня не располагало к велосипедным прогулкам. Оно вообще ни к чему не располагало. Ира долго лежала в кровати. Часы над головой занудно отсчитывали секунды, пытаясь вытолкнуть из-под одеяла.

Во сколько же она уснула?

С подъема все пошло наперекосяк. Сестра решила изменить своему обычному расписанию и встала пораньше. Было непонятно, куда кидаться – то ли в ванную умываться, то ли на кухню делать бутерброды. Они постоянно сталкивались в узком коридоре, сестра непонятным образом вперед нее оказывалась то в ванной, то в туалете.

Раздражения добавилось, когда, выскочив на улицу, Ира поняла, что не взяла зонт.

Воздух был полон мороси. Сумка тут же стала противно-влажной, куртка неприятно отяжелела, ботики напитались влагой и стали холодить ноги. Давно пора купить новые! В довершение ко всему Катя не пришла на урок. Ни на первый. Ни на второй. Сотовый молчал. По домашнему никто не подходил. Ира так и видела, как подруга валяется с Никодимом на широкой родительской кровати, как они занимаются сексом, как она бродит в своем ватном халате по комнатам, как, смеясь, выдергивает телефон из розетки, как прячет сотовый за учебники. Все это злило, делая любое решение категоричным.

– Велосипед дашь?

Лешка смотрел в окно. Там шел дождь.

– Зачем он тебе?

– Влюбилась. – Сама не поняла, зачем сказала.

– В велосипед, что ли?

Черт! Все настроение сбил.

– И в велосипед тоже!

– Бери. С тобой спорить – себе только вредить.

– Почему это? – До недавних пор Ира считала себя вполне мирным человеком. Правда, теперь она была в этом не так уверена.

– С женщинами не спорю. Надо – пользуйся.

– А дальше про желания помнишь?

– Издеваешься?

– Почти! Давай с тобой куда-нибудь сходим?

– Это куда? – Щукин еще больше помрачнел.

– Например, в кино.

– В кино – можно. Каждый платит сам за себя.

– Лешка! Ты прелесть! – И чуть не бросилась однокласснику на шею.

– Но не до такой степени! – Щукин быстро отстранился, успев оглянуться – Курбанова их не увидела. – Когда вернешь велосипед?

– А я недолго! – заторопилась Ира – податливость Лешки удивляла, она привыкла к вечному бою за место под солнцем. По крайней мере, с сестрой они всегда соревновались – кто первый. – Туда и обратно.

Лешка отвернулся. Ему не нужны были объяснения.

– Через два часа вернешь.

– О чем речь? – заворковала появившаяся Курбанова.

– О спорте, – буркнул Лешка.

Ленка по-братски улыбнулась, словно уже пристраивала себя на багажник щукинского драндулета. Как будто это не примитивная техника, а мощная подводная лодка с гордым именем «ЛЮБОВЬ». Щукин с ней, наверное, тоже не спорил. Поэтому Ленка делала, что хотела. Сказала, что Щукин ее, и понеслась вперед. Лешка не возражал. Хотя на самом деле… Да кого волнует, как там есть на самом деле!

Анька Ходасян вздыхала. У нее была очередная любовная трагедия. Она была ими полна. А тут еще Ломоносова стали проходить по литературе. Все это было как-то тяжело и ненужно.

Третий урок. Четвертый. Сергеенко не появлялась. Ушла пятая эсэмэс, ответ тот же – «задержка». Молчание – форма передачи новостей? Современненько.

За велосипедом к Лешке Ира пошла вместе с Ленкой – она все-таки вспомнила о вчерашнем договоре. Курбанова цепко держала Щукина за локоть, но сумку несла сама. Лешка пребывал в своих мыслях. Дождь опять сменился изморосью.

Ни отговорок, ни вопросов – Лешка молча открепил велосипед от стены, развернул его рулем в сторону двери, перекинул на руки Ире. В ответ подмывало сказать что-то типа: «А к Лике съездишь потом». Но было еще пять желаний, торопиться не стоило. Ругаться тоже рановато.

Поначалу велосипед отказывался слушаться. Ира разучилась ездить по улицам. Она неловко тормозила, едва не сшибала людей. Количество скоростей на руле привело ее в шок. В конце концов она настроила нечто среднее и покатила вперед.

По большому счету ехать было некуда. Без Кати что делать в клубе? Одна под дождем на улице – еще то зрелище.

Стоило ей отъехать от Лешкиного дома, на дороге попался Парщиков.

– А я все думал – даст или не даст, – философски изрек Митька.

– Дал. Дальше что?

– Помощь не нужна? – Одноклассник кивнул на ручки с переключением скоростей.

– Помоги себе сам! – Ира оттолкнулась от бордюра и, виляя, по дуге поехала на ближайшую клумбу.

– Ну и зря.

Чтобы не упасть, Ире пришлось остановиться. Последнее время они стали часто встречаться – это к дождю.

– А чего ты все время высматриваешь?

– Слежу за гармонией мира.

– Вчера в магазине тоже за гармонией следил? А я думала, за Сергеенко.

– Катись!

Велосипед сам собой поехал вперед, Ира спешно поставила ногу на педаль. Пора отсюда ехать, пока ее не включили в Митькину гармонию под названием «ежедневник».

Ну что же – прокатимся до клуба в одиночку. К тому же Ира уже договорилась с Лешкой о кино. Такое желание не должно пропасть впустую. Саша ведь тоже должен был знать о походе.

Бирюзовое двухэтажное здание на пересечении улиц Макаренко и Хавченко пряталось во дворах за мусорными контейнерами. На размытой грязи колесо скользило. Ира гнала прочь назойливую мысль, что все это она затеяла зря.

Велосипед юзом прополз мимо входа и уперся в узкую тропинку. По ней шли две девчонки. Одна невысокая, полная, с бледным лицом – узкий подбородок, лохматые черные волосы выбиваются из-под капюшона; вторая старательно прыгает через лужи – белые растоптанные кроссовки, нелепый выцветший голубой берет, лицо красное от старания, след от выдавленного прыщика у виска.

– Смотри! Чуть не врезались! – хохочет черноволосая.

– Ой! – отзывается вторая, налетая на спутницу, как Пятачок на Винни Пуха. Она подслеповато щурится.

Обе прошли по доске, утопающей в жиже. Черноволосая остановилась около двери, заставив подругу снова споткнуться об нее.

– Ты что-то ищешь? – в упор спросила она Иру.

– Мне нужен Саша.

Особой дипломатии разводить не хотелось. Не упасть бы – и на том спасибо.

– Какой? – прищурилась обладательница кроссовок.

– Сейчас позову, – потянула на себя дверь черноволосая.

– Тот, который играми занимается, – быстро добавила Ира, боясь, что не того позовут. – Он мастер. – И произнесла непривычное слово: – Ролевик.

– Заходи, – кивнула светлая.

– У меня велосипед. – Зайти очень хотелось. Посмотреть, запомнить детали. Чтобы потом рассказывать Кате. В таком деле, как месть, детали – самое главное.

– Да ладно, никто его не возьмет.

Светлая все еще стояла на улице, словно ей самой было интересно, какого Сашу позовет подруга.

Гомон и топот из-за двери накатывали волнами. Ладони вспотели. Все шло не совсем так, как планировалось. Победителем она в это здание не вошла. Стоит на пороге и ждет. Может, и правда войти?

Ира перекинула ногу через раму, собираясь развернуться. Доска под колесом подпрыгнула, обдав грязью. Велосипед наклонился, колесо съехало по жиже.

Нет! Нет! Нет!

Она еще боролась. Она еще пыталась держать равновесие. Но велосипед был слишком тяжел.

Руль заскользил в пальцах. Рама больно ткнулась в лодыжку.

Всё…

Седло с рулем смачно ухнулись в грязь лужи. Иру потянуло вперед, она опустилась коленом на каретку, вскрикнула от боли и упала руками вперед. Светлая прыгнула к ней, но было уже поздно.

Холод от коленей медленно пробирался вверх, джинсы неприятно царапали колени. Ира поднялась, отчего стало еще холоднее.

– Теперь точно придется зайти и отмыться, – подытожила светлая.

Дверь распахнулась.

В первую секунду вышедший человек показался страшным, как медведь. Он стоял, чуть наклонив голову вперед, смотрел исподлобья, глаза прикрывали вихры черных цыганских волос.

– Чего у вас тут? – спросил он хрипловато.

Вышедшему никак нельзя было дать шестнадцати лет. Он был старый, лет тридцать, не меньше. Хотя с чего она взяла, что Саша молод? Может, это шестидесятилетний старик?

– Вы Саша? – спросила Ира. В голосе появилась неожиданная робость. Уж не черноволосого ли цыгана она испугалась?

– Ну?

Человек по имени Саша спокойно протопал по луже, одним рывком вытащил велосипед из грязи и легко перенес его на асфальт к стеночке.

Очень хотелось спросить, нет ли у них другого Саши, потому что этот Ире никак не подходил.

– Ты от Женьки, что ли? В «Ветер»?

– Нет.

Ира отлепила себя от засасывающей жижи и пошла к велосипеду. Ситуация была наиглупейшая. Приехать в незнакомое место, опозориться перед незнакомыми людьми. Ну, разве может так патологически не везти. Неужели так сложно было сотворить маленькое чудо? Совсем крошечное. Чтобы вышел нужный Саша. Чтобы потом уже не надо было ничего делать. А тут стой и гадай, как на ромашке: «тот – не тот». И кому она будет говорить, что завтра идет в кино? Вот так и строй планы по жизни.

– Вы Катю Сергеенко знаете?

– Из какого отряда? – нахмурился цыган, и, не дожидаясь ответа, повернулся к черноволосой: – Лиз, крикни пацанов, пускай настил нормальный сделают. Чего здесь люди падают.

Лиза сверкнула лукавым взглядом черных глаз и скрылась.

Это отстраненное «люди» неприятно задело. Ира потянула к себе велосипед. Колесо не сдвинулось с места. Ну конечно, все так и должно было произойти. Она с силой налегла на руль, чувствуя, как под ладонью хрустит песок. Колесо заскрипело. Грязь попала в цепь и во все эти шестеренки. Щукин ее убьет.

– Погоди! Ты куда? – удивился Саша. – Чего хотела-то?

Уверенность позорным зайцем скрылась за горизонтом. А ведь надо только сказать, что ей нужен другой Саша, который делает игры, который дружит с Сергеенко. До того дружит, что поведал ей свои сердечные дела. Ей надо услышать, что такого не существует. И тогда – все, жизнь продолжается. Но рот не открывался. Хотелось побыстрее убежать отсюда, спрятаться. Нет, нет, она сейчас ничего не сможет выговорить. Лучше смерть.

– Сама справишься? – пытался еще чем-то помочь цыган, который был наверняка не так плох и страшен, как увиделось поначалу.

Но Ира уже не могла это терпеть. Она побежала, изо всех сил толкая велосипед, завернула за угол, заставила себя сесть на мокрое седло и, преодолевая невероятное сопротивление всей грязи, что набилась в ходовую часть машины, поехала вперед. Цепь стонала и визжала, руль вырывался, о колени скреблась мокрая ткань джинсов, а Ира упорно крутила и крутила педали. Только бы уехать отсюда.

Сил хватило до ближайшей лавочки. Ощущение было такое, словно цепь спрыгивает со всех этих звездочек и одиноко мчится вперед. Ира остановилась, чтобы отдышаться. Чувства путались. Она ненавидела Катю за то, что та внятно не объясняет, выдумала она все это или нет. И если выдумала, то зачем? Она ненавидела Щукина, который дал ей велосипед, хотя отлично знал, что ездить в такую погоду – ничего хорошего не будет. А то ишь ты, не спорит он. Мог бы разочек и подать голос. Все-таки мужчина, хоть и в далеком будущем.

Но больше всего она ненавидела Сашу. И неважно, какой он сейчас был – реальный или нет. Она его ненавидела просто за то, что само имя, однажды прозвучав, превратило ее жизнь в мучение.

Ира тяжело опустила локти на руль. Бросить бы велосипед прямо здесь и уйти куда глаза глядят. А глядят они в черную непроглядную ночь. Там ей непременно встретится вампир. Он даже спрашивать ее не станет, сразу накинется и покусает. А через неделю она появится в классе. Холодная, равнодушная и красивая. И вот тогда она Кате отомстит. Жаль, что Ира не вампир. Вампирам все до лампочки. Пришел, увидел, покусал. А ей еще пилить и пилить до щукинского дома. Вот бы Лешка на пять минут ослеп и онемел, чтобы не увидел, что стало с велосипедом. А если и нащупает неполадки, то из-за немоты не сможет ничего сказать. Второй номер программы – пробраться домой так, чтобы ее никто не заметил. Вещи в стирку, себя – в ванну. И пусть этот мир катится в пропасть. Когда там ацтеки предрекали конец света? Все, считайте, он наступил.

В магазине Ира купила литровую бутылку воды и вылила ее содержимое на все эти втулки и цепи, что не хотели слушаться. Помывка пошла велосипеду на пользу, он почувствовал себя гораздо лучше, решил меньше скрипеть. Жаль, что сидеть от этого на нем суше не стало. Но впереди, на далеком светлом горизонте, маячила спасительная ванная, поэтому Ира могла и потерпеть.

Щукина дома не оказалось. Видимо, он отправился к своей неземной красавице общественным транспортом. А что? У нас и такой существует.

Тащить велосипед к себе домой – заработать скандал.

Ира обреченно доволоклась до ближайшей лавочки. Мысли в голове лениво перекатывались, глухо стукаясь о внутренние стенки черепной коробки. Было холодно. И даже не холодно, а стыло, отчего Ира начинала себя чувствовать сонной рыбой. Сил ни на что не осталось.

Надо кому-нибудь позвонить. Чтобы пришли и помогли. Хотя бы посочувствовали. Сама она уже ничего придумать не могла. Кому? Кате? Отпадает. Аньке Ходасян? Она живет неподалеку от Сергеенко, раньше они дружили. Нет, все сразу станет известно Кате, от нее Юле и дальше по цепочке. Объясняйся потом со всем классом разом.

Телефон застыл в пальцах. Так бывает – жизнь катится в пропасть, а позвонить некому. Совсем некому.

Ира вытянула из кармана бумажный платок и стала осторожно счищать грязь с рамы велосипеда.

«Помочь – не поможет, но к земле привыкать надо», – как говорится в старом анекдоте.

И тут она вспомнила, что ей есть куда податься. Если грязный велосипед в прихожей или в коридоре около ее квартиры – это разговоров на год вперед, то этот же велосипед, но перед дверью чужой квартиры – ничего криминального. И у нее есть как раз такая подходящая квартира. На первом этаже. Когда-то они с Верой были соседками, Ирина семья жила в третьей квартире, а напротив во второй – семья Веры. Потом Лисовы переехали на шестой этаж, но общаться не перестали. Быстрее, пока бывшая соседка дома!

Зря бежала. Дверь открыл мрачный Верин муж. Вечно хмурый, с вечно недовольно надутыми губами. Он смотрел то сквозь толстые линзы очков, то поверх них, тогда его глаза становились маленькими и печальными.

– Я могу у вас оставить велосипед?

– Какой? – протянул муж. – Вот этот, что ли?

– Другого не выдали. – Долго говорить не хотелось. – Через пару часов за ним придет хозяин.

– А сама где так искупалась?

– Велосипед возьмете? – Неужели так трудно сразу ответить?

– Ну, бросай куда-нибудь. Или ты хочешь, чтобы я все два часа простоял с ним на пороге?

Ира заволокла порядком надоевшую машину в коридор, куда выходили двери еще трех квартир.

– Я скоро, – пообещала, чувствуя, как ей не хочется больше возвращаться к истории с велосипедом.

Дома ее прихода не заметили. И это было хорошо. Не сунут нос, не поинтересуются, что произошло. Весело, когда собирается семья из равнодушных людей. Никто специально не выйдет, не встретит. Но стоит попасть на глаза, стоит появиться вопросам – тут уж тебя живым не отпустят, замучают. Собственное любопытство сильнее танка, любую стену пробьет.

– В ванную можно? – постучалась Ира.

Судя по плеску, за дверью окопался слон, а вернее – ее сестра.

– Куда несешься? Дай человеком после тяжелого дня стать!

Это надолго.

Ира стянула пропитавшиеся грязью джинсы, сбросила свитер, кроссовки задвинула подальше под вешалку. Руки пришлось отмывать на кухне. Промокшие трусы сменила, понимая, что ей человеком после тяжелого дня уже не быть. Никогда.

Чайник, как всегда, был пуст, воды в кувшине с фильтром не осталось.

Живем!

Ира несколько раз глубоко вздохнула, прогоняя раздражение.

После окончания школы надо ехать на Северный полюс. Во-первых, белые медведи ванну не принимают, во-вторых, там на один квадратный километр три человека, кричи – не докричишься. Холодно – никаких луж. То, что нужно.

Щукин дал о себе знать ровно через два часа. Словно чувствовал, что именно на столько Ира договорилась с первым этажом.

– Где велосипед?

– Твой верный конь ржет и бьет копытом в ожидании хозяина.

– Привози.

По спине пробежал неприятный холодок. Опять эта железная махина. Опять по лужам. Опять в грязь.

– Он немного испачкался. – Об очевидном стоило сказать сразу.

– Дура! Ты бы сначала ездить научилась!

Ира вдруг подумала, что о ее кружении вокруг клуба стало всем известно. Но продолжать Лешка не стал. Бросил трубку.

Ванная комната все еще была занята. Ира сунула джинсы под кровать, достала шерстяные брюки и отправилась в прихожую утепляться.

Ничего, прогулки перед сном полезны для нервной системы. Пара кругов по парку, силовые нагрузки. А если взять фонарик, то и книжку почитать можно. «Бедную Лизу», например. Говорят, там про страдания.

Ира бодро сбежала по лестнице на первый этаж, утопила черную квадратную кнопку звонка. Пока ждала ответа, посмотрела в дырочку деревянной перегородки. Коридор пуст.

Добрый муж затащил грязный велосипед в квартиру? Но у них в прихожей вообще места нет.

Ира снова позвонила. Щелкнул замок дальней двери, раздались знакомые шаркающие шаги. И почему люди так любят шаркать ногами?

– О! Привет!

Муж.

Ира заглянула через его плечо. Показалось. Не увидела за колясками. Упал.

Велосипеда не было. В желудке неприятно похолодело. Некстати вспомнила, что, кроме чая, ничего съесть не успела. В запястьях поселился лед.

– А где техника?

– Какая техника? – Ленивый взгляд поверх очков.

– Велосипед.

Сколько он может стоить? Тысяч десять. Она с Лешкой не расплатится.

– А, так это был твой велосипед? – неловко пошутил муж. – Его Павлентий взял. Ты зайди через пару часиков.

Павел – Верин младший брат. Тринадцать лет. Два часа. Считай, мировая революция уже началась.

– Я не могу через пару часиков. – Это была катастрофа, но Ира еще цеплялась за голую стенку провала, куда стремительно опрокидывалась. – Мне надо его сейчас отдать.

– Погоди. Разве он чужой? А я подумал, что твой.

Кричать? Хлопать дверями? Упасть на пол и забиться в истерике?

Ира молча развернулась и пошла на улицу.

Тринадцать лет… Пашку может куда угодно унести. Велосипед не его, разобьет, не жалко.

Она шагнула на освещенную площадку двора. Может, он где-то поблизости?

Хорошо, что вовремя вспомнила. Встала на приступок, постучала в окно – преимущества жизни на первом этаже, можно общаться не через дверь. Оно же – недостаток. Долго было тихо. Но вот появилось недовольное лицо.

– Есть у Пашки телефон?

– Он дома оставил.

Ира медленно сошла на землю. В принципе – ну и пусть. Ничего не произошло. Не сейчас она этот велосипед отдаст, а через два часа. Правда, будет уже поздно, и ходить темными дворами станет неуютно. Но она же придет к Щукину, он проводит.

Черт! Почему все на нее одну свалилось? Даже улица, еще недавно родная и привычная, стала замогильно-трагичной, полной враждебных шорохов, запахов, чужих желаний. Окликни ее сейчас кто-нибудь, и она рассыплется в прах от ужаса.

Телефонный звонок заставил вздрогнуть.

– Где ты? – сухо поинтересовался Лешка. Он нашел номер ее сотового! Почти подвиг.

– Скоро буду.

А ведь еще месяц назад и внимания бы не обратила. Подумаешь, Щукин. Подождет! Но сейчас что-то болезненно сжималось в груди. Так хотелось, чтобы не ругали, чтобы любили.

– Какое скоро? Сейчас давай! Лисова, ты его продала, что ли?

– Здесь он. Я выйти на улицу пока не могу, – неловко соврала она.

– Вот и сиди на месте. Я сам приду.

Попала!

– Не надо. Велосипед будет у тебя через два часа.

– Что ты с ним делаешь?

Мучительно придумывалась новая отговорка. В голове как назло – ничего.

– Я его мою. Он испачкался. Вымою – привезу.

– Лисова, ты с дуба рухнула? Не надо ничего мыть!

Конечно, не надо! Сейчас она найдет Пашку!

Ира выбежала на улицу, посмотрела направо, налево. Вспомнила вчерашний день. Сделала несколько шагов наверх, к бульвару. Вдруг все показалось бессмысленным. Что она ищет? Пашка может мотаться дворами. Он может уехать на другой конец города. Они непременно разминутся. А если он рядом, значит, сейчас и появится.

Она медленно вернулась к дому, постояла около столба, подпирающего козырек подъезда. Сама не заметила, как села на корточки, опустив голову на руки.

Телефон недовольно заворчал – подол куртки замялся, сдавив карман.

– Лисова, знаешь, кто ты?

– Хорошо, это будет третье желание – подожди немного.

– Дура!

Щукин пришел через десять минут. Очень хотелось поговорить с ним о любви. Спросить – как это происходит у парней. Они чувствуют то же самое? У них так же какой-то зверек поселяется в животе и недовольно точит коготки, отчего весь мир вокруг вдруг становится болезненным, а каждое движение через силу.

Но говорить она об этом не стала. Лешка сухо поинтересовался, что произошло. Ира, испуганно морщась, рассказала, что велосипед взяли и обещали вернуть. Щукин качал головой. Вид у него был такой, словно он собирался кого-то убить.

Ждать им пришлось час. Пашка был перемазан в грязи. Цепь у велосипеда сорвана. Странно, что этот ребенок вообще дотащил машину до дома. Мог и бросить.

Щукин молча забрал велосипед и ушел. Ира попыталась представить – как это, провалиться сквозь землю? Сначала будет асфальт, потом немного мокрой земли, дальше пойдет песок, за ним какая-нибудь прочная порода, гранит или что-то подобное, а потом камни-камни-камни. И где-то там, между камней, ее сдавит, скрутит, растолчет, как кофейные зерна в кофемолке.

Вот бы провалиться сквозь землю.

Глава четвертая

Собака —

лучший друг человека

Записи на вырванных листочках:

«Она умерла. Тихо и незаметно. Вокруг еще шумели, обсуждали случившееся. Говорили, какая она плохая. Что давно уже могла бы повзрослеть и стать как все. Что ребяческие выходки до добра не доводят.

Слышать это было невыносимо. Сначала она просто лежала на кровати, отвернувшись к стенке, а значит, на левом боку. С шорохом сердце гнало кровь. Как всегда, орал телевизор. Как всегда, сестра с шарканьем тапочек тяжело ходила по коридору. Как всегда, как всегда…

А потом все исчезло. Ушли звуки, краски, запахи. Потому что она умерла. Тут же все принялись рыдать и заламывать руки. Тебя начинают любить только после смерти, говорить, что не понимали, были невнимательны, не хотели дарить свое время.

Ее душа, оторвавшись от уже ненужного тела, легко пролетела по периметру комнаты, смахнула паутину с угла, выскользнула в окно. Там по дороге бежала подруга. За ней торопился высокий парень. Да, все было так, как она и представляла: темные волнистые волосы, добрые карие глаза, выразительный овал лица, мягкий изгиб бровей – ОН.

Но поздно! Они придут. Подруга будет звонить, стучать в дверь, кричать, чтобы открыли, чтобы она могла войти и выполнить, наконец, обещание. Ее тело станут тормошить, звать вернуться. Но всего этого уже не будет. А будет холодный могильный холм, засыпанный покореженной опавшей листвой, тяжелый дубовый крест да нота так и не спетой песни».

После Ириного возвращения мать долго беседовала с ней о том, что приличная девушка должна приходить домой раньше девяти вечера и непременно предупреждать, куда идет. За Иру волновались. Отец мрачно хмурился. Впрочем, он всегда все делал мрачно.

– Где купалась? – поинтересовалась сестра. На этот вопрос можно было не отвечать.

Очередная бессонная ночь Иру доконала. Ей все снились какие-то гоблины и драконы, она от них отбивалась. И никто не приходил ее спасать. Или хотя бы помочь.

Поэтому на улицу Ира вышла пораньше и вместо школы повернула в противоположную сторону – к Кате.

– Ира? Заходи!

У Кати была потрясающе красивая мать. Вечно усталое лицо, отрешенность во взгляде и слабая улыбка – даже это не могло ее испортить. Катя себе взяла от матери только женственную линию плеча, талию, изящные ноги с маленькой стопой.

– А Катя?

– Она уже встает.

Катя опять носилась в своем халате, сверкая белыми ляжками.

– Ты чего это?

– У тебя телефон все время выключен.

– Городскую линию чинят, там мои соседи что-то нахимичили. А сотовый папочка отобрал. Эксперимент проводит, говорит, что с мобильными мы разучились слышать и понимать друг друга.

– Так давай восстановим симку и возьмем у кого-нибудь старую трубку.

– У кого?

У Кати был такой взгляд, что сразу было понятно – предлагать в кандидаты Никодима не хотелось.

– А ты чего вчера в школе не была? – Ира прошла через захламленную вещами большую комнату в Катину маленькую. Здесь тоже главенствовали вещи, они заполняли все пространство, так что человек казался инородным существом.

– Училась по учебникам. – Катя сбросила халат и потянулась за джинсами. Ира старательно отводила взгляд. И чего она к себе придиралась? Все-таки ее фигура лучше, тоньше и мускулистей.

Чтобы отвлечься, стала рассматривать тетрадки на столе.

– А я в клуб ездила!

– В какой клуб? – Катя не говорила. Она выдыхала слова, пробуя на себе легендарное «легкое дыхание» Оли Мещерской[2].

– В какой еще клуб я могу поехать? Не в спортивный же!

У кого-то из них двоих была явная проблема с головой. Причем процесс приобретал форму тяжелую и необратимую.

– Сама говорила, что мы пойдем Сашу смотреть. Ты не пришла. Что мне оставалось делать? Я поехала. У них там этих Саш, как ворон в зоопарке. Сказала бы хоть фамилию. А так я стояла, как дура, не могла объяснить, кто мне нужен. И тебя там почти не знают…

Зачем она оправдывается? Это же не она виновата, что весь день Катин телефон был недоступен. Не она все затеяла. Вчера ее вынудили поехать, да еще велосипед у Щукина заставили взять.

– Ты ходила на Хавченко? – Катя вынырнула в воротнике блузки.

– Его там нет!

В Катиных глазах можно было утонуть. Они стали огромными и увеличивались все больше. Ира сначала нехотя, потом увлекаясь рассказывала про не того Сашу, про велосипед и как ей было холодно.

– Конечно, его там нет! – недослушала ее Катя, отпихнула от стола и стала кидать тетрадки в рюкзак. – Он уехал. Три дня назад. В Свердловск. – Замотала руками, как будто подавилась воздухом. – То есть Екатеринбург. Там в каникулы игра будет проходить, они площадку готовят.

– Какая игра? – Ире показалось, что она не совсем правильно понимает простые русские слова.

– Ролевая игра по Толкиену. ХИшки. Хоббитские игрища. – Катя говорила громко, четко. Но Ира все равно не понимала ни слова.

– А при чем здесь Екатеринбург?

– Они всегда там проходят, – как само собой разумеющееся сообщила Сергеенко. Дважды два – пять, квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов, биссектриса делит угол пополам, а ХИшки проходят под Екатеринбургом в начале ноября. Все просто и доступно, но не для Лисовой.

– Там ведь холодно, наверное…

Вставшая перед глазами картина была настолько яркая, что Иру передернуло – бескрайние снежные поля, одинокие тонкие березки, ветер несет поземку, хохлится на ветке воробей, никого и ничего вокруг, только Саша одиноко бредет через бескрайние поля с огромным рекламным щитом на спине, где крупными буквами написано: «Здесь будет город заложен. Имя ему дадим Изенгард».

Все выглядело настолько бредово, что не верить этому было нельзя. Такого не придумаешь. Так бывает только в жизни.

– Не в первый раз.

На лице Кати вновь появилась озабоченность. Она тяжело задышала, как будто готовилась к глубокому погружению, потом вдруг коротко бросила: «Черт!» – и стала выкидывать тетрадки из рюкзака:

– Он очень извинялся перед тобой. Говорил, что непременно встретится, когда вернется. Он уже собирался познакомиться, но ему срочно надо было уезжать. А в спешке встречаться не хотелось. Он все боится, что ты его неправильно поймешь, решишь, что это розыгрыш.

– Фамилию скажи, – не поддавалась Ира на ласковые слова.

– Что тебе с его фамилии? Он вернется через неделю, и вы сразу договоритесь о встрече.

– Я хочу сходить в клуб и все узнать.

Катя на секунду замолчала, словно оценивала собеседника – достоин или нет того, чтобы с ним говорили.

– Его фамилия Волков. Но в клубе о нем лучше не спрашивать.

– Почему?

Правду! Дайте мне правду!

– У него неприятности. Он поссорился с руководителями, собирается уходить. Если ты станешь о нем узнавать, тебе могут ответить, что вообще такого не видели. Они и правда знать его больше не хотят. Ему осталось только завершить дела. Екатеринбург, Казань, еще пара игр – и все.

Неприятности? Что же, это объясняет, почему он срочно уехал. Если бы Иру в третьем классе спросили про Ленку Курбанову, она бы ответила, что не знает ее. Вполне возможно, в бирюзовом особняке сейчас происходит то же самое, но теперь уже с Сашей Волковым.

– Я тебе не верю. Зачем ты мне все это говоришь?

– Никто не заставляет. – Сергеенко заглянула в пустой рюкзак, рассеянно перебрала тетрадки, нырнула под стол. – Это тебе хотелось с ним встретиться. Я, можно сказать, для тебя выкладываюсь, бегаю за ним. Кстати, он передал записку. Она тебе нужна?

– Давай, – протянула руку.

Вот он, момент истины. Не может Катя на ходу придумать и так же на ходу из воздуха сотворить послание.

– Сейчас. – Катя вылезла из-под стола. – Вот.

Письмо было даже не запечатано. Ни розового конверта с голубками, ни пергамента, обвязанного алой лентой. Жеваная четвертинка листка, вырванная из тетрадки в линейку.

Почерк у Саши оказался некрасивым, угловатым, стремящимся к нижнему правому углу.

«Очень люблю. Скоро встретимся».

Четыре слова. Всё. И сразу пропали прыгающие мимо строчки буквы, острое «т», упавшая «с».

Значит, существует? Руки налились тяжестью. Она уже почти убедила себя в том, что никого нет. Оставалось только поставить последнюю точку. А тут все приходится начинать сначала. Снова влюбляться. Или она еще не успела отвыкнуть от своего призрачного принца? Нет, не отвыкла. Больше того, перестала бояться встречи.

Захотелось поделиться новостью – ее любят. И это не чей-то рассказ, неподтвержденный встречей, не шутка. Вот она – записка, в ней все сказано. И теперь Ира, словно совершивший подвиг рыцарь, переходила в высшую лигу, в касту избранных. Даже если нет этого Саши, есть кто-то другой. И этого другого она непременно встретит. Потому что у нее теперь есть главное – чувство. Она знает, что значит «любить».

Она могла подойти к кому угодно, поговорить, для нее больше не было запрещенных тем. Она даже почувствовала свое превосходство над Курбановой, потому что знала больше, чем Ленка. Она знала, что Курбанову не любят. И сколько Ленке ни бегать за Щукиным, былого не вернешь. Птица счастья от нее улетела. А вот беловолосая Юлька Наумова давно строит глазки невысокому Максиму – Ире теперь и это понятно.

– Ну, чего, идем?

Как во сне, Ира прошла через обе комнаты, обулась и выплыла в подъезд. Даже с Катиной мамой не попрощалась.

– А давно он тебе ее дал?

– Дня два назад, перед отъездом.

– И ты молчала?

– Да тут своих дел. – Катя привычно морщилась, как от зубной боли. – Мать у меня беременная. Что будет дальше, вообще непонятно.

– Сколько же ей лет?

– Да с этим-то все в порядке. Но теперь отец от нас точно никуда не уберется.

– Может, все изменится. – Утешать Ира не умела. В ее словарном запасе не было нужных слов.

– Проехали, – грубо сменила тему Сергеенко. – Что у тебя там в записке?

– Написал, что любит.

– А ты?

– Я же его никогда не видела.

– Значит, теперь веришь, что он существует?

– Я верю, что существует… – на секунду смутилась, – любовь, – неожиданно серьезно произнесла Ира. Да какая разница, во что она верит! Если ей от мятой записки с четырьмя словами и двумя знаками препинания стало хорошо, то пусть будет так.

– Мать вот тоже все говорила: «Любовь, любовь!» – а теперь с пузом будет ходить, – с горечью произнесла Катя. – А ты знаешь, что такое любовь?

Она, как злой волшебник, тянула Иру с небес на землю.

– Когда мир вокруг расцветает всеми цветами радуги? – не стала выдумывать оригинальный ответ Ира. И что она так обрадовалась? Или ей уже неважно, кого любить? Важно, что любовь поселилась в душе?

– Ты когда-нибудь кошку гладила?

– В каком смысле? – Вопрос был настолько нелеп, что Ира решила переспросить.

– Ты ее гладишь, а она царапается. Ты ее снова гладишь, а она тебя в кровь. Ты ее по спинке, а она когтями. До боли. До крика. Вот что такое любовь.

Катя отвернулась. Что это с ней? А если родители и правда любят друг друга? Что может быть в этом плохого?

– Ну… послушай, – неуверенно начала Ира. Где же вы, нужные слова!

– Отстань! – отмахнулась Катя, сбрасывая руку Иры со своего плеча.

В школе Катя сразу убежала вперед. Когда Ира вошла в класс, Сергеенко уже занималась своими делами. Лисова на парте расправила записку. Нет, слова не стерлись, не изменились.

Аня Ходасян привычно вздыхала. Она бы тоже могла много чего рассказать о жизни и новом взгляде на действительность. Но ее, как всегда, никто не спрашивал.

– Что это у тебя? – подвинулась ближе к соседке Аня.

– Неважно, – Ира бережно положила листок в учебник.

– Мне тоже записки писали, – прошептала Ходасян доверительно. – Только мы сейчас расстались.

Ира отвернулась. Эта история была не про нее, никаких расставаний, одни приобретения. Поэтому она встала, не зная, куда деться, – изнутри сознания, из глубин души вырывалось счастье. Оно ширило грудь, заставляло улыбаться. А еще так хотелось закричать. Но это уже было лишнее. Само чувство любви, появившееся задолго до этой записки, уже не помещалось в Ире. В ней не было для любви места. Поэтому оно просилось на свободу. Как же другие, имея это чувство в себе, остаются прежними? Как могут быть хмурыми и злыми? Как могут быть такими же, как раньше?

А между тем воздух в классе полнился разговорами о любви, и к Ире они теперь тоже имели отношение. Как и ко многим вокруг. Мальчишки больше не казались примитивными австралопитеками. Кто-то из них уже любил. Щукин, например. Парщиков. В ее глазах весь класс вдруг превратился в толпу совершенно ненормальных людей. Это было здорово! Это было неожиданно! Ира развернулась к гомонящим одноклассникам. Черт возьми! А любить – это не так уж и плохо.

– Любовь делает людей слабыми, – гнула свое Катя. Она тоже смотрела на класс, но глаза ее при этом были пустые. Она не видела той радости, что парила над головами девятиклассников. – Ты влюбляешься и тут же начинаешь бояться его потерять. Боишься сделать что-то не то: не так посмотреть, неправильно ответить. Эта уязвимость убивает. А быть выше этого не получается.

– Не все же так плохо. – Надо было спросить, что произошло. Беременность матери – это проблема матери, Катя тут при чем? Может, Сергеенко поссорилась с Ником, вот мир и окрасился в черный цвет?

– А знаешь, что самое страшное? Стоит только чего-то захотеть и произнести это вслух, как все сбывается. – Подруга помолчала. – Сбывшаяся мечта – это кошмар.

– Что у тебя такого страшного сбылось?

Ира попыталась разглядеть в подруге последствия сбывшейся мечты. Но ничего не было. Катя была все такой же. Сегодня даже как-то по-особенному красивой злой, раздраженной красотой.

– Да все у меня в порядке, – поморщилась Сергеенко. – Сон приснился. Приключенческий роман. Я его записала. Хочешь, дам прочитать?

– Ты пишешь роман? – поразилась Ира. Хотя почему бы и нет? Пишет она, могут писать и другие. – Конечно, давай.

– Я уже несколько дней пишу. – Катя полезла в рюкзак за тетрадкой. – Вечером ложусь спать, перечитываю, и мне потом непременно продолжение снится. Остается только утром записать.

– А если не приснится? – Ира повертела в руках тетрадку в сорок восемь страниц с желтой клеенчатой обложкой.

– Сны всегда снятся такие, какие мы хотим. Главное – вспомнить.

Ира покивала, соглашаясь. Все так и есть. Она до сих пор с ужасом вспоминает свои первые мучительные сны о Саше, они были тяжелые, рождали головную боль. Тогда она очень хотела его увидеть – и вот, видела. Каждую ночь, как на заказ. Жаль, что лица ́ не удавалось разглядеть. Но во снах лица и не разберешь, ведь так?

Ира открыла первую страницу. Катин почерк… Ира и раньше знала, что почерк у подруги – мечта шифровальщика. В спешке же Сергеенко начинала писать абсолютные иероглифы. Буквы, как по команде, дружно ложились направо, сжимались, превращаясь в частокол из овалов и внезапно выскакивающих линий.

События тонули в завитках, черточках и робких пробелах. Часть текста была зачеркнута, что-то куда-то переносилось стрелками, обводилось. В одном месте добавления вписывались по полям, повторяя рваную линию неровного правого края.

Ира еще долго вертела бы в руках странный манускрипт, если бы не прозвенел звонок на урок.

– Потом отдашь, – шепнула Катя, отворачиваясь.

Ира осторожно положила перед собой тетрадку. Голова слегка звенела от подкатывающего желания тоже написать. Начать хотя бы с той истории, где она умирает. Или там, где ссорится с парнем на дискотеке. А если все эти истории собрать и вот так, как Катя, придумать роман? Что делать с отдельными рассказами? А роман – это уже вещь.

Урок литературы прошел мимо Ириного сознания. Отложив Катины сочинения, она писала на последних страницах тетради по русскому, жалея, что у нее нет такого же еженедельника, как у Парщикова. Солидная записная книжка придала бы вес всем ее записям. Кто знает, что Митька там пишет, но один его вид с потрепанным талмудом под мышкой повышает цену написанного втрое. А так приходится вырывать листочки и складывать в папку. Давно пора завести нормальную тетрадь.

– А чего это у вас вчера такое произошло, что Щукин сегодня неожиданно тихий? – вкрадчиво пропела Ленка у Иры над головой.

О, оказывается, перемена началась. Стараясь, чтобы это выглядело не столь демонстративно, Ира закрыла обе тетради – свою и Катину.

– Вчера? Ничего вчера не произошло.

Рука еще хотела писать. Фантазия, ворча и жалуясь, уходила, оставляя после себя скучную реальность.

– Разве? Зачем тогда Лешка у меня номер твоей мобилы просил? Хочешь его у меня отбить?

– Больно надо! – Странная мысль. И если уж отбивать, то не у Курбановой, а у Вилкиной.

– Ты смотри! У нас с ним любовь.

– Да не трогает никто вашу любовь. Я только велосипед взяла.

– Ах да, велосипед… И куда же ты ездила на его велосипеде?

– По делам. – Решила признаться. Чего Курбанову мучить? Она и так обижена судьбой, не знает только об этом. Пока не знает. – Я Лешке велосипед сломала. Он расстроился, наверное, – вот и тихий.

– Сломала? – Лена наградила Иру оценивающим взглядом, словно пыталась понять, хватит ли у той сил на подобный подвиг. – Значит, он сегодня никуда не едет?

– А чего ему не ехать-то? – Тетрадки летели в сумку. – У нас общественный транспорт ходит по расписанию.

– Куда ходит?

Вопрос был полон равнодушия. Ответят – хорошо, нет – переживем. Курбанова придержала Иру за локоть, мол, ответь и беги, мне от тебя больше ничего не надо.

– Что у нас сейчас? – Митька возник за их спинами привидением, заставив напомнить, что жизнь вокруг еще продолжается.

– Химия на пятом. – Ира выпала из транса Ленкиного голоса. Какой ужас! Еще чуть-чуть, и она бы ответила. Вот тогда Щукин ее точно убил бы. И все недополученные желания Иру бы не спасли. Это тебе не цепь на велосипеде сорвать, не в луже с железным конем искупаться, не на кино уговаривать. Это означает сильно осложнить человеку жизнь.

Чтобы больше не оставаться с Курбановой один на один, Ира подхватила свои вещи и побежала за Митькой.

– Чего весь урок писала? – подождал ее Парщиков. – Русичка на тебя так смотрела, словно собиралась превратить в портрет и на стенку повесить. Хорошо, в пример не поставила.

– Да так…

Ира покраснела. Писать, может быть, у нее получалось, но кому показать – на это смелости уже не хватит. Даже рассказать не сможет. Пускай это пока будет ее, тайное, сокровенное.

– Голос у Ленки странный, – вспомнила она внимательный взгляд Курбановой. – Говорит, как гипнотизирует. Я ей чуть про Щукина не сказала.

Митька промолчал, понимающе кивая. Они прошли коридор, поднялись на пятый этаж. Здесь, как всегда, темно. Чуть в глубь этой темноты, и будет актовый зал с огромными окнами. Но в закутке, куда выходили двери трех кабинетов, не видно ничего. Идти приходилось наугад.

– Это называется метод НЛП. Нейролингвистическое программирование, – сказал, как прочитал, Митька. – Человек подстраивается к тебе, повторяет движения, копирует тембр голоса, говорит негромко, заглядывает в глаза, легко касается, и ты не замечаешь, как подчиняешься ему. Когда ему надо, он говорит: «Прыгни с двенадцатого этажа». Ты идешь и прыгаешь.

– Зачем ей надо, чтобы я прыгнула? – Ира сильнее прижала к себе сумку.

– Манипуляция. – Парщиков остановился, заставив Иру замереть. – Все мы хотим управлять окружающими. На этом строится принцип власти. Ну и общения любого тоже. Тебе ведь от Щукина что-то надо.

Иру прошиб пот от осознания того, что Парщиков читает мысли и теперь знает, что она хотела использовать Лешку, чтобы позлить Сашу.

– Чего от него может быть надо?

– Не знаю, чего девчонкам может хотеться. – Митька не двигался с места. – Зачем-то ты позавчера к нему пошла.

– Позвали, вот и пошла, – упрямо не понимала прозрачных Митькиных намеков Ира. Он хочет сказать, что в Щукина все повально влюблены?

– А не позвали, не пошла бы?

– Нет.

Митька улыбался снисходительной, все понимающей и все прощающей улыбкой.

– Чего ты выдумываешь? – начала заводиться Ира. – Ты хочешь сказать, что я специально пошла на педсовет, чтобы потом у Щукина велосипед попросить? Да я не знала, что у Лешки он есть!

– Люди ничего не делают просто так.

Ира перекинула сумку через плечо, одернула на себе кофту, словом, совершила массу ненужных движений. Он ее совсем запутал!

– Отлично! Тогда расскажи, зачем ты мне про Лику открыл? Никакого житья теперь нет оттого, что я это знаю.

– Видишь, как хорошо, – ты владеешь информацией. Щукин у тебя в руках.

– С чего в руках-то? Не собираюсь я его закладывать! – И вдруг догадалась. – Ты специально мне это сказал? Чтобы я была с тобой заодно?

– Ты теперь знаешь, как приятно владеть чужой тайной?

– Чего ж тут приятного?

– Можешь все, что угодно, от него требовать.

– Да не нужно мне ничего!

– Как же не нужно, если ты зачем-то пошла на педсовет?

– Попросил – вот и пошла. – Было видно, что Парщиков что-то хочет от нее услышать. Что-то конкретное. Но почему-то не спрашивает об этом напрямую.

– А почему он именно тебя попросил?

– Не знаю.

– Не знаешь?

Ире показалось, что темнота в закутке уплотнилась, стало тяжелее дышать. Так и хотелось крикнуть: «Что ты хочешь узнать?»

Но тут мгла взорвалась хлопком внезапного света. Дверь кабинета открылась, выпуская Катю.

– А, – протянул она. – Ты здесь? Тетрадку верни.

Митька шарахнулся в сторону, как будто близкое стояние с Ирой может что-то значить. Но Катя не обратила на это внимания. Она терпеливо ждала.

Вбежавшая в закуток Курбанова стрельнула хитрым взглядом направо – на Иру, налево – на Митьку, фыркнула и скрылась за дверью.

Все это было странно и непонятно. Ира отдала тетрадь и тоже пошла в класс. Митька на уроке не появился. Что она такого успела ему сказать? И с чего он так настойчиво выпытывал, какую пользу от Щукина она хочет получить? Что можно получить от Щукина, кроме его тайны? Владеть этим секретом было неинтересно. Ну, любит он Лику и разлюбил Лену? Вот и пускай одну любит, а другую нет. Не деньги же с него за это брать, в самом деле.

Урок с новой темой снова прошел мимо Иры, на перемене она успела только спросить Щукина, все ли в порядке с велосипедом, на что Лешка наградил ее уничижительной ухмылкой.

– Ну, давай правда сходим в кино, – робко предложила Ира, вдруг вспомнив о своем желании, но при этом в памяти не всплыло, зачем ей все это понадобилось. – Хоть на боевик, хоть на ужастик. – Терпеть она их не могла, но чтобы сделать Щукину приятное, готова была и пострадать.

– Отвали!

– Ну, я же не виновата, что все так получилось!

– Что ты оправдываешься? – не выдержал Лешка. – Получилось – не получилось. Дальше что ты от меня хочешь?

За их спинами тут же нарисовалась Ленка.

– Куда собрались? – спросила она, пристраиваясь ближе к Щукину.

Лешка скучающе отвернулся. Если он куда и собирался, то говорить об этом не хотел.

– Никуда, – пожала плечами Ира, но при этом отвела глаза. Чего она вдруг засмущалась? Это все Парщиков со своими намеками! Нет у нее никакого интереса к Щукину, надо свою вину как-то загладить, и все.

– Никуда, – подтвердил Лешка.

– А я слышала, вы в кино хотите пойти? – Лена пристально смотрела на любимого.

– Уже не хотим. – Лешка бросил такой выразительный вгляд на Лисову, что у нее лишь рот открылся. Теперь-то она в чем виновата?

– На что? – Ленка упрямо вела свою игру.

– Да вроде на ужастик, – растерянно буркнула Ира.

Лешка тяжело вздохнул. Наверное, у него были свои методы борьбы с Курбановой, и сейчас Лисова все испортила. Как всегда.

– Лешик, ты что? Не хочешь? Смотри, а Лисова согласна. – Глаза распахнутые, взгляд невинный, чистая кукла Барби.

– Ну да. – Вообще-то это была ее идея. Как лихо Курбанова ее себе присвоила.

– О! Лисова! – лучезарно улыбнулась Ленка. – Дай пять! – Она звонко хлопнула по Ириной ладони. – Щукин, идем в кино! – Это уже прозвучало как приказ.

Лешка бы отказался. Это было видно по его глазам. Он был готов с Ленкой объясниться, сказать, что если куда и пойдет, то явно не с ней. Но Ире очень хотелось развеяться, поэтому она выкинула главный козырь. Потому что нечего тут черного демона разыгрывать. Супится, молчит, давно пора выйти в люди. Не всё же время на велосипеде на другой конец города мотаться.

– Ты обещал, – напомнила Ира. – В обмен на желание! – Сказала уже из вредности, идти так идти.

– Какое желание? – округлила глаза Ленка. – Вы тут в американку[3] играете? Какие условия?

Щукин злился. Дотронься – искры полетят. Но Иру уже ничего не могло остановить.

– Идем! – настаивала она. Ничего, она сумеет как-нибудь оттеснить Ленку, чтобы быть рядом с Лешкой.

– В три у центра.

Щукин кивнул. Ничего не сказал. Не попытался отказаться или придумать самую убедительную причину, почему он не может пойти в кино. Он просто опустил подбородок. Так же он кивнул, когда соглашался дать велосипед. У него было такое же лицо, когда Пашка объяснял, как он ухитрился сорвать цепь. Ира бы взорвалась. Ира бы кричала. Она бы настаивала. А Щукин… Щукин молчал. Как обреченный на расстрел – что толку возражать, все равно убьют. Хоть бы настучал Ире по голове за ее настырность, за то, что лезет в их отношения…

– Лешенька, я тебя буду ждать, – пропела Лена и посмотрела на Щукина таким взглядом, от которого растаяли бы льды Арктики. Столкнувшись с этим взглядом, «Титаник» пошел ко дну. Вампиры под таким взглядом скулят и просят пощады. Таким взглядом посылают армии на бойни и останавливают бешеных быков. Лешка снова промолчал. Даже смотреть в их сторону не стал. Подхватил рюкзак и вышел. Куда он там потопал, Иру уже не интересовало, она с восторгом смотрела на Лену. Как это объяснял Парщиков? НЛП? Нейролингвистическое программирование? Подстраивание под чужое поведение, манипуляция? По десятибалльной шкале можно ставить одиннадцать баллов.

– Что? – Ленка торжествовала, как Наполеон перед входом в Москву. – Ты не хочешь с нами идти?

– Хочу. А если Щукин не придет?

– Там видно будет. – И Курбанова уплыла из класса.

Как она это делает? Так легко! Так уверенно! А вдруг все-таки Щукин передумает?

Ира перекинула сумку через плечо, прокручивая в голове все, что делала и говорила Курбанова. Вроде бы так просто! Слова, жесты… А не повторить.

– Ну, и какое твое следующее желание? – Митька, как всегда, появился неожиданно.

– Ты следишь? – хмыкнула Ира.

Повышенное внимание было неожиданным и приятным. И все из-за чего? Из-за того, что она допустила существование в мире любви. Нет, Катя не права, любовь не цеплючая кошка, не слабость. Это способность видеть мир по-другому. Не разноцветным, а другим.

– Больно надо. – Из Митькиного рюкзака торчал еженедельник. Что же он там пишет? – Интересно, чем все закончится.

– А чем заканчиваются походы в кино?

– Внебрачными детьми. – Парщиков являл свету свое похоронное настроение.

– Ревнуешь?

– А почему бы и нет? Одному – две девушки. Рожа у него треснет. Я за справедливость!

– Не капризничай! Ты тоже не обделен любовью.

Митька быстро глянул на одноклассницу.

– Думаешь?

– Я не про себя, – на всякий случай уточнила Ира.

– Жаль. И чего все Щукина любят? Любили бы лучше меня.

– Есть же у тебя дома рыбки или тараканы. Они тебя любят преданно и беззаветно.

– Не смешно.

Только сейчас Ира заметила, что Митька идет следом за ней. Остановилась.

– Хочешь, я тебя провожу?

Ира фыркнула.

– Нет, конечно.

В началке Митька был маленьким, неказистым, смуглым. Таким он и остался. Ну, разве что вытянулся немного. Для Иры он все еще был второклассником, устроившим истерику из-за Сергеенко.

– Почему?

– Потому что мне от тебя ничего не нужно! Сам говорил, люди не помогают другим просто так.

– Правильно. Все всегда действуют по одной схеме – кто-то кому-то что-то должен или нужен. Одни ведут, другие ведомые, одни придумывают планы, другие в них участвуют.

– Да? – Митькины откровения были неожиданны. – И кем ты считаешь себя?

– Ведущим.

Весело-то как! То-то он вел, сидя в шкафу, когда Катя развернула его с любовными признаниями.

– Зачем же ты тогда пошел помогать Щукину, если ничего просто так не делаешь? Не за пиво же. Ты его и не пьешь.

– Власть. Щукина еще можно будет использовать. Он пригодится.

– А меня тогда зачем провожать? – шепотом спросила Ира, ожидая услышать все то же слово «пригодишься».

– Нравишься.

Ира пыталась сдержать улыбку, но это было выше ее сил. Смешок вырвался из груди.

– С чего вдруг?

Митька обиделся. Это было видно по его лицу. Он и так столько набирался храбрости, чтобы это сказать.

– Разглядел, – хрипло ответил он.

– А раньше не видел?

– Не видел.

– И что же ты увидел?

– Что ты не такая, как другие.

И тут Ира рассмеялась. Это все было так здорово!

– Не надо меня провожать, – замотала она головой. – Я сама дойду.

И быстрее, быстрее побежала на улицу – еще пара секунд, и она умрет от хохота. Катя узнает – комментариями замучает. Такое начнется! Парщикова она уже не переживет.

Митька остался около раздевалки. Нет, ему не было обидно. Его лицо кривилось от презрения. Ничего, он всем еще покажет, кто здесь главный.

Ира толкнула входную дверь гимназии, мысленно прикидывая, что успеет сделать до трех – слова Митьки она всерьез не восприняла, поэтому тут же выкинула его из головы. Времени было достаточно для того, чтобы переодеться и к сроку появиться около развлекательного центра.

– Ира!

Последний звук еще не успел умереть в воздухе, а сердце уже колотилось где-то в гортани.

Не может быть! Записка! Саша! Екатеринбург!

– Привет!

Высокий, худой, длинные волосы, нос с горбинкой.

Никодим. Пардон, Полуэкт ибн… Полуэктович.

– Узнала?

Какой обман! Захотелось плакать. Она усиленно моргала, пытаясь успокоиться. Сердце ухало в кончиках пальцев. Говорить еще не получалось. Кивнула, но действительность все равно спряталась за пелену слез.

– С тобой чего?

– Ничего!

Отвернулась. Сейчас пройдет.

– Кати нет.

– Я знаю. Мне нужно с тобой поговорить.

Бульк – уплыло в далекое путешествие сердце, и стало тихо.

Никодим улыбался. Улыбка делала его сухое, резко очерченное лицо вампира мягким, раскрашивало лучиками морщинок. Вблизи он был еще ничего, жить можно.

Забавно, а она снова стоит на пороге школы с парнем. И каждый день новый.

– О чем ты хочешь со мной говорить?

Сразу стало скучно и неинтересно. Даже усталость накатила.

– Мне нужна помощь.

«Всем нужна помощь!» – мысленно вздохнула Ира и чуть не поперхнулась воздухом. Вот он – шанс использовать метод НЛП. Сейчас она так этому Никодиму поможет, что Катя взвоет.

– Что у вас произошло? – спросила она осторожно, прикидывая, какие увечья можно нанести здоровому парню. Свернуть голову? Или откусить нос?

– Понимаешь… – замялся Ник, – она попросила предъявить ей доказательство моей любви, а я не знаю, чем ее можно удивить.

Да, поживешь с таким папочкой, как у Кати, ничему уже удивляться не сможешь. У Сергеенко каждый день цирк шапито с клоунами и неприрученными тиграми. Тут хоть на голове стой, хоть гопак пляши – не сработает.

– А что ты можешь?

Никодим стал сначала осторожно, а потом все больше и больше заводясь, рассказывать, чем он занимается, какой он крутой чел в области компьютерных игр, на каких игрушках он зависает. По ходу выяснилось, что Ире эта тема неинтересна, если она где и зависала, то лишь в социальных сетях. Он же сыпал английскими названиями легко, как будто таблицу умножения высчитывал. Из потока никодимовского сознания Ира так и не смогла понять, что он может сделать для Кати. Выходило – ничего. А Ник уже рассказывал про дачу в Тучково, про то, какой у Кати старый дом, как он однажды сломал доску в полу и чуть не провалился в подпол.

Они делали третий круг по микрорайону, когда Ира пожалела подругу. Полуэкт ибн Полуэктович оказался редкостным занудой, и главной местью для нее будет – сохранить их отношения.

Сначала она посмотрела на небо. Пасмурный осенний день ясную лунную ночь не обещал, а тем более россыпь звезд. Так, значит, Южный Крест они сегодня искать не будут. Что у нас еще по плану?

– Вообще Катя живет там, если ты шел к ней. – Ира показала в сторону пятиэтажек.

Никита как-то сразу замолчал, поник и поскучнел, словно в разгар веселья Ира предложила всем пойти делать уроки по алгебре.

– Или вы поссорились? – Только это объясняло странное Катино поведение сегодня утром.

– Нет. – Полуэкт ибн Полуэктович смотрел в сторону луж. – Что бы ей такое подарить?

Погода как-то сразу стала неприветливой, ветер пронзителен, а тучи слишком низки для долгих прогулок.

– Ну, не знаю… – протянула Ира. – Можно, наверное, цветы подарить.

– Она не любит цветы.

– Подари ей плюшевого мишку. – Фантазия буксовала, подавая красный сигнал тревоги.

– Ей этот мишка, как метательный снаряд, нужен.

– Пригласи в кино. – Оригинальности – ноль.

– Сейчас ничего интересного не идет.

– Купи книжку.

– Какую? – В голосе героя-любовника проскочили истеричные нотки.

Какую? Толстую и без картинок. И чтобы шрифт помельче был.

– Спой ей серенаду под окном. – Если Саша пел, может, Кате это понравилось бы?

– Я чего, идиот, что ли?

Он был очень похож на него самого, но говорить Ира об этом не стала.

– Тогда у нее на глазах влезь по водосточной трубе на крышу и спрыгни оттуда с парашютом, – разозлилась Ира. – Придумала! Подари ей собаку.

Она так и видела, как незадачливый влюбленный тащит на веревке упирающегося щенка. Что-нибудь здоровое и лохматое. Очень хотелось поприсутствовать в момент передачи подарка. Не каждый день бои гладиаторов показывают. Потому что смерть, медленная и мучительная, Никодиму гарантирована, при этом зрители на трибунах будут кричать: «Убей!» Собака и Катя – две вещи несовместные. Катя терпеть не может возвращаться домой, там лежбище папочки-боксера. Собака пойдет в комплект.

– Да, подари собаку. Она о ней часто говорит, – Ира постаралась сказать это как можно убедительней.

А теперь делайте ставки, как долго еще этот Никодим продержится. Через день пойдет по указанному в бумажке адресу вместе с подарком. Не может она сделать подруге столько зла – оставить рядом с ней такое чудо. На волю, скорее на волю!

В кино расхотелось. Там разыграется такой же цирк. Ленка, как храбрый дрессировщик, станет класть голову в пасть льву. Лешке снова будет все равно. Какое фантастическое, однако, терпение у человека.

Никодим ушел, а Ира еще долго стояла на улице. Оказаться бы дома, закрыть дверь и больше ни о чем не думать. Что будет, если она не появится в назначенное время около центра? Завтра от Ленкиных комментов не отбиться. Лешка расстроится. Может, вместе с ней ему не так тоскливо?

Вот бы не пойти.

Напомнил о себе мобильный. Курбанова.

– Ты где?

– А что? – вопросом на вопрос ответила Ира.

– Щукин не с тобой?

– Нет. Потеряла?

– Сказал, что пошел ко мне, а его все нет.

Интересно, успеет он метнуться до Вилкиной и обратно? Вряд ли. Там на час езды в один конец.

– Так еще не три.

– Полчаса осталось!

– Появится! Куда денется?

Ира дала отбой. А правда, куда он пропал? В принятых был номер Лешки – он вчера два раза звонил. Подумала, погладила холодную пластмассу телефона. Надо же – Курбанова Щукина потеряла. Вот комедия-то!

Сама не заметила, как послала вызов.

– Алло! – отозвалось сквозь треск помех.

– О! А тебя тут все потеряли.

– Ну не все, – протянул Лешка. – Где ты сейчас?

– На улице стою. Около супермаркета.

– Вот и стой. Я скоро.

Ира озадаченно посмотрела на гаснущий экран. Что-то она не поняла. Это Щукин ей сейчас предложение сделал? У них типа свидание?

Но сначала появился не Щукин, а сигнал его телефона. Звонкая трель неслась над улицей. А потом из-под деревьев вынырнул Лешка с трубкой в руках.

– Звонит? – кивнула на мобильный Ира. Проблем с Курбановой не хотелось.

– Нормально все. – Лешка был спокоен. Как всегда. – Ты чего с портфелем? Домой еще не заходила?

– Не успела.

– Давай тогда понесу.

Ира не успела ответить. Щукин перехватил лямку сумки и перекинул себе на плечо.

– Жрать охота.

– Там, в центре, есть ресторанный зал… – Ира почувствовала себя в безвоздушном пространстве.

– Отлично, – Щукин прибавил шагу. – Ты же ешь пиццу?

В три Ленка снова позвонила на мобильный, Ира сказала, где они находятся. Она пришла и с немым укором уставилась на стопку пустых пластиковых тарелок – по одному куску пиццы им оказалось мало, они взяли по второй, а потом и по третьей, еще откусывали друг у друга, выясняя, у кого вкуснее.

– Я тебя искала. – Лена демонстративно села рядом с Лешкой, пододвинула к себе его стакан с шипучкой, отпила.

– А мы еще не успели потеряться. – Щукин отправил в рот последний кусок.

– Ты станешь толстая и некрасивая. И помрешь в одиночестве. – Курбанова в упор посмотрела на Иру. Та, зажмурившись, закивала – ей пришел в голову только что рассказанный Лешкой анекдот.

Никодим был прав, ничего хорошего в кино не показывали. Муть какую-то про слонов и садистов. Все, как говорила Катя, – сбывшиеся желания похожи на кошмар. Причем фильм был меньшим злом, потому что Курбанова под конец закатила Лешке грандиозный скандал. Ира предпочла ретироваться, оставив Щукина на растерзание волкам. Лешка смотрел на нее с грустью, но помочь Ира ему ничем не могла.

Никодим появился через неделю. Попросил передать записку. Ира напомнила, что почтовая служба у них в городе развита очень хорошо, за сутки перешлют письмо. Но Никодим сверкал стеклами очков, пытаясь произвести впечатление. Чтобы убить Иру окончательно, рассказал, что нашел собаку. Ира уже представила сцену с избиением младенцев – в гневе Катя ужасна. Но, к своему удивлению, ошиблась.

Кате собака понравилась. Даже очень. Хотя Никодим ухитрился раздобыть самую неказистую и малосимпатичную зверюгу. Имя у нее образовалось соответствующее – Цуцка. Это была помесь таксы с кем-то сильно волосатым – белая, с черными пятнами, с короткими лапами и небольшой мордой, хвост метелкой.

Фотография псины на мобильном – отец через два дня прекратил свой эксперимент – первое, что продемонстрировала Катя на следующее утро после получения подарка. Ира хмыкнула. Собачка и ее даритель оказались на одно лицо.

– Представляешь! Вчера под дверью нашла.

Никомед был еще и не оригинален.

– Вот, это тебе, – перекинула Ира записку через стол.

На послание Катя посмотрела как-то странно, словно пыталась спалить бумагу взглядом.

– От Ника, – уточнила Ира, а то вдруг подруга чего не то подумает. – Мы вчера с ним встретились…

Катя покосилась на Иру.

– Читала?

– Нет. – Ира бы на месте Сергеенко поинтересовалась, с чего вдруг ее молодой человек передает записки сложным путем, но Катю, видимо, это не волновало. Что там такого в записке, что надо было обязательно читать?

Катя положила ладонь на письмо.

– Саша приехал, – медленно, тщательно взвешивая слова, произнесла она. – Хочет с тобой сегодня встретиться.

Какая неожиданность, Ира про него почти забыла.

– Врешь! – С чего вдруг пересохло во рту? Почему так сдавило в висках?

– Вчера в клуб пришел. Попросил встречу организовать. В шесть на остановке. Я его приведу.

– Не надоело?

– Очень надоело. Встречайтесь без меня.

Никакого Саши нет! Она снова старательно себя в этом убеждала всю последнюю неделю. Даже спать стала спокойней. Тогда кто же будет на остановке? Это не рассказ о ком-то там, сидящем в кустах. Не мятая бумажка с четырьмя словами. Человек. Реальный. Саша? Тут же захотелось вернуться назад. В ее шаткую уверенность, потому что сколько можно ждать. На нее снова навалились всей своей тяжестью ожидания прошедшего месяца.

Глава пятая

Остановка во времени

Записи на вырванных листочках:

«Она стояла на сцене. Это был триумф. Безусловный. Она еще не слышала оценок, ей еще никто ничего не сказал, но уже по тому, как притих зал, по тому, как на нее смотрели зрители, – было понятно. Победа.

Поначалу она не хотела участвовать в этом спектакле. Какая из нее актриса? Есть и получше. Но ее уговаривали. Согласилась, чтобы развеять тоску после чудовищного расставания с ним. Он ее бросил. Променял на другую. Значит, она для него неинтересна. Мир стремительно окрашивался в черные цвета. Чтобы не дать всему вокруг покрыться пеплом, она и приняла участие в спектакле. Сначала ей дали небольшую роль. Она выходила ближе к середине действия, танцевала, пела. Ей не было дела до мелких интриг и ссор, до бесконечных выяснений отношений между актерами. Когда главная героиня сломала ногу, она узнала об этом последняя. Много шумели. На замену – две претендентки. И вдруг роль досталась ей. Режиссер подошел после очередной неудачной репетиции – обе претендентки никуда не годились – и сказал: «Учи текст. Завтра выйдешь в главной роли». Наверное, нашлось много недовольных. Наверное, ей тоже желали сломать ногу. Она всего этого не знала. И сейчас, стоя на сцене, не слышала, как шипят недовольные ее триумфом актеры. Она видела только, как радуется ее выступлению зал.

Победа была в том, что вон он, тот, кто ее бросил, кто посчитал ее скучной и неинтересной, сидит в зале и по лицу его видно, что он уже жалеет о своем поступке. О своей ошибке. Все бегут к сцене, а он близко подойти не может. Потому что сам перечеркнул малейшую надежду на возможность что-то вернуть. Рядом с ним другая, та, что, возможно, для него до этого момента была лучше, но теперь-то он все понял.

Изменить уже ничего нельзя. И она проходит мимо. В ее руках огромные букеты цветов. Она улыбается. Но не ему».

Октябрь уверенно срывал с деревьев листья, напоминая человечеству о тщете всего сущего, а Ира носилась по квартире, лишний раз убеждаясь, что слово «бессердечный» может относиться только к очень старому деду, кто уже не способен любить. Потому что влюбленный чувствует свое сердце постоянно. Оно ему отсчитывает каждую секунду его существования. Норовит выскочить из груди, чтобы побежать впереди хозяина.

В шесть! Саша будет в шесть около автобусной остановки. Они наконец-то встретятся! Все как-то стало очень быстрым. Два часа дня превращались в три, а там уже и четыре не за горами. В пять вернется с работы отец, устроит допрос с пристрастием – куда собралась, почему так оделась. А там и сестра подтянется. Фыркнет и выдаст свои замечания. Только настроение испортят. Себе на радость. И почему им так хорошо, когда остальным плохо? Надо торопиться!

Она надела короткое шерстяное платье, по подолу которого бодро вышагивала стайка красных пекинесов, добавила к нему бусы из дымчатого кварца, надела шерстяные колготки в жизнерадостную клетку. Красные сапоги на каблуке. Белое пальто. Пора бежать!

Напоследок обмахнула сапоги губкой и выскочила на улицу. Свернула за угол, остановилась. Все, бег кончился, теперь можно собраться с мыслями.

Интересно, как все получится? Она придет. Он уже будет стоять на остановке? Еще возможный вариант: ей придется ждать. Долго. Пустая дорога… Ни одного автобуса… Или Сашу что-то задержит? Станут приходить автобус за автобусом, щелкая, распахиваться двери, но из них выйдут не те люди. Или он забежит купить ей цветы? Выбор красивого букета занимает много времени. Она слегка замерзнет. Холодные розы исколют ей пальцы.

Или они подойдут к остановке одновременно? Вон автобус! Он останавливается! Десять шагов. Раз, два, три, четыре, пять… Все равно других вариантов нет. Либо так, либо так, либо так – они встретятся в любом случае. Катя сказала – приведет. У Иры есть записка! Всех любят, ее тоже! Придет в шесть! Осталось немного. Пять минут. Два раза каркнет ворона, ветер сорвет тринадцать листиков с липы, хлопнет подъездная дверь, пролетит по дороге двадцать одна машина. И всё. Вселенная замрет, чтобы не помешать их встрече.

На остановке стоял Никодим. Он нервно переступал с ноги на ногу, глядя в туманную даль.

Первую секунду Ира смотрела на него, втайне надеясь, что неприятный фантом растает. Но он не исчезал, не складывался бумажным макетом, не стекал сотнями ручьев на асфальт. Увидев Иру, бодро зашагал в ее сторону. Улыбнулся.

– Что ты тут делаешь?

– Да я вот все Катю пытаюсь встретить, – неуверенно доложил фантом. – Она на меня злится.

– И ты решил меня выследить?

– Ты можешь с ней поговорить? – Радость встречи стремительно улетучивалась. Его глаза тускнели. Врет, что ли?

– О чем? – Ира боролась с желанием развернуться и дать дёру. Но каблуки ее сапог пустили корни, намертво сцепившись с крошками битума, щебня, гравия и песка – что там еще у нее находилось под ногами? От такого не убежишь.

– Узнать, чего она так… – Никодим скис окончательно. Лучше бы и не начинал говорить, настроение не портил.

– Иди и поговори с ней сам.

Вот бы он испарился. Сейчас придет Саша, а она здесь опять не одна. Да и Волков будет не один. С Катей. Вот ей радости-то. Никодим кинется к ней, и у них тут же состоится бой на вениках, а они с Сашей… ничего не устроят, потому что падут от первого же удара в неравной борьбе с действительностью.

– Шел бы ты к ней домой. Она наверняка там сидит, тебя ждет, собаку до дыр загладила уже.

– Не, она сказала, ждать здесь. – Никодим огляделся. По-хозяйски так окинул взглядом остановку, словно поселиться решил. – Обещала, короче.

Неужели все это счастье ей выдано в нагрузку за грехи? В детском саду пряником не поделилась с соседом по горшку? На Рождество не была хорошей? Недоедала кашу, в то время как в Никарагуа дети голодали? Что за дела? Катя и правда сюда придет. С Сашей! И никакой Ник в этот момент здесь быть не должен. Братания на Эльбе не состоится! Не станет она кидаться на шею своему любимому при свидетелях. Никодима надо срочно убрать отсюда!

Ира вдохнула побольше воздуха. Хорошая мысль не приходила. Что бы такое сказать, чтобы земля разверзлась?

– Ну, давай, я тебя провожу, – сквозь зубы процедила она.

– Не надо меня провожать, – начал отступать Ник. – Мы с Катей договорились. Ты ей позвони, узнай, какое у нее настроение. Может, мне конфет купить? К чаю. А то она трубку не берет.

На секунду мелькнуло нехорошее предчувствие беды. Не могло быть такого совпадения. Саша ей назначил свидание, а Катя – Нику. При этом Катя знала, что Саша придет сюда. Значит, Ник перепутал, ему назначили свидание в другом месте. К дому Сергеенко ближе другая остановка, за два квартала отсюда.

– Договорились, говоришь? – пошла на форсаж Ира.

– По телефону, – со страданием в голосе признался Никодим.

Неужели ее мания начала брататься с паранойей и ей теперь кажется, что все сговорились против их встречи с Сашей?

– Катя дома, – медленно, четко проговаривая слова, чтобы вернее дошло до ушей собеседника, произнесла Ира. – Я только что от нее. Никуда идти она не собиралась.

– Чего дома-то? – Никодим верил. И обижался. Это было видно по лицу. Оно напряглось, резче обозначились и без того сухие скулы. – Мы здесь договорились.

Все-таки влюбленные на редкость тупые создания. Видимо, любовь забирает себе часть мозга, и люди глупеют. Им про одно, а они свое гнут.

– Я точно знаю – она дома, – как заклинание, повторила Ира. – Ну, хочешь, я сделаю так, что она на улицу выйдет?

– Хочу.

Никодим мгновенно посерьезнел. Но не поумнел. Потому что никому звонить Ира не собиралась. Она решила применить Катин излюбленный прием – пообещать и не выполнить.

Взгляд вдоль дороги – автобуса нет.

– Пошли! – Потянула Ира Никодима за собой. – Представляешь, как она удивится. Думает, что ты на остановке мерзнешь, а ты к ней идешь.

– Ну да, – вялым теленком тянул Ник.

– Вы так друг другу подходите! Ты бы слышал, как она о тебе говорила!

– Как? – эхом отзывался Никодим.

– Восторженно!

За пятнадцать минут они добежали до Катиного дома, если ковыляние на каблуках можно назвать бегом. Окна на первом этаже около подъезда зашторены. Кати дома нет – обычно она выставляла свое жить-бытье на всеобщее обозрение.

– Жди! – Ира немного погипнотизировала подъезд, соображая, как лучше сделать. Даже если она туда сейчас войдет, то как потом выйдет незамеченной, чтобы призраком отправиться на остановку? Никодим не должен с ней вернуться, его во что бы то ни стало надо было оставить тут.

– А как она узнает, что я здесь? – задал логичный вопрос Ник.

– Я ей позвоню. – Ира показала свой мобильный. – Я звоню, ты стоишь. Я говорю, что жду ее, она выходит, а тут ты. Все просто! Радость, фейерверки и чепчики в воздухе! И не забывай улыбаться.

Ира пятилась, старательно изображая, как будто набирает Катин номер.

– Алло! – сказала она демонстративно громко. – Ну, что ты? Скучаешь? Выходи, прошвырнемся по улице. Давай, давай, вылезай из своего компьютера! – Она замахала Нику, пытаясь передать, что все в порядке.

Цирк сгорел, клоуны разбежались, пора на остановку.

Ира успела сделать всего несколько шагов, когда сотовый ожил.

Все-таки сегодня у нее какой-то неправильный день. Подозрительно неправильный. Звонила Катя.

– Подруга, ты где?

– А ты где? – С ходу придумать убедительное вранье не удалось.

– С ума сошла! – завопила Катя. – Он сейчас уйдет! И так стоит, дергается.

– Пятнадцать минут! – выдохнула Ира и бросилась бежать. Никогда еще она не устраивала спринтерских забегов на каблуках. Все лужи, все выбоины и камни были ее. Она собрала всю грязь и все красные светофоры на пешеходных дорожках.

А потом каблук сломался. До остановки оставался всего один квартал, когда бежать вдруг стало неожиданно легко, а потом нога подвернулась, не встретившись с опорой на пятке. Ира дохромала до ближайшего заборчика. Паника заставила засуетиться, сделать десяток бесполезных движений. И только через множество ускользающих мгновений вспомнила – телефон.

Звонить!

Сначала Катя не брала трубку. Потом у нее было занято. Никодим! Устал ждать и принялся накручивать номера сам. Только бы Катя не отключилась. Надоест ей этот Никрополь со своими звонками, она вырубится, уйдет в нирвану. Все. Стенка.

Ира встала и заковыляла дальше. Фокус с отрыванием второго каблука не удался. Второй держался крепко.

Глупо! Черт! Как же глупо! Она сразу почувствовала, что намяла ноги, натерла мизинец. Земля дрогнула и с бо ́льшей скоростью пошла вертеться вокруг своей оси, заметно увеличивая расстояние до остановки.

Последние метры преодолевались мучительно долго.

Остановка была пуста.

Утробно заворчал остановившийся автобус, выплюнул из себя пассажиров, заглотнул новых. Люди немного посуетились, разбираясь каждый по своей стороне света, и заспешили по делам, в сухом остатке явив пустоту. Ира ставшей неожиданно тяжелой рукой достала мобильный. Катин телефон был выключен. Что это? Подземный переход? Залезла в подвал? Достал Никодим? Или опять папин эксперимент?

Она села на холодную железную лавочку.

Кажется, народная мудрость звучит так: «Не рой другому яму, сам в нее попадешь».

Каблук все еще был зажат в кулаке. Мысль о том, что придется хромать домой, вызывала тоску.

Приехал еще один автобус. Уехал.

Вот бы уснуть. Закрыть глаза и провалиться в летаргический сон. Лет на пять. Через пять лет все будет легко и понятно. Она станет взрослой. Сразу выйдет замуж. Взрослым хорошо. Они знают секрет спокойной правильной жизни. Пока тебе пятнадцать и ты учишься в школе, никто этого секрета тебе не расскажет, поэтому ты носишься, сходишь с ума, совершаешь поступки, о которых тут же начинаешь жалеть. Ты не живешь, а только страдаешь, терпишь, ждешь. Правильная жизнь – вот она, перед глазами, но ты ее пока не понимаешь. Там, внутри этой жизни, наверняка есть секретный часовой механизм, правило, по которому движется мир. Взрослые умеют радоваться, им заранее показали, на что смотреть, чтобы было хорошо. И когда-нибудь у Иры будет такая же счастливая жизнь, как и у всех. Дожить бы до этого. Пять лет. Это много. За это время тебе откроют секрет и ты поймешь, что жизнь прекрасна. Пока же она была чудовищной. Какая же это жизнь? Вечное существование от каникул до каникул. От конца занятий до вечера.

Она не жалела о несостоявшейся встрече. Все закономерно. Так и должно было случиться. Немного обидно – почему всегда с ней так?

Мимо шли люди. Много людей. Садились на автобус, уезжали. Мамочки вели за руку своих малышей, проходили парочки, гудели машины, день клонился к закату.

И тут мимо нее, лениво крутя педали, проехал Щукин. Он был весь такой задумчиво ушедший в себя.

– А? – только и успела сказать Ира.

Лешка повернул голову, велосипед проехал вперед.

– Щукин?

– Нет, – раздалось из-за остановки. – Дарт Вейдер.

– А ты чего здесь?

– А ты чего? – Щукин появился, но уже без железного коня.

Ира показала сломанный каблук.

– Фокус хочешь? – Лешка улыбался, как будто ему каждый день каблуки сломанные показывают.

– Хочу, – мрачно ответила Ира. И даже не фокуса, а чуда.

– Сапог снимай.

Она сняла. Щукин подхватил его, подбросил на ладони каблук и исчез за остановкой.

– Э! Куда?

Пусть и со сломанным каблуком, но она могла добраться до дома, а теперь полуразутой ей жить на остановке?

– Жди здесь! – Лешка показался с другой стороны остановки и бодро покатил прочь.

В магазин, что ли, поехал?

Через десять минут он вернулся с целым сапогом.

Щукин светился.

– У меня сегодня мать каблук сломала, рассказывала, как чинила его около универмага. Там будка стоит. С тебя сто рублей за три гвоздя. Мастер сказал, что набойки надо ставить.

Ира закрыла рот.

– Давно сидишь?

– Час, наверное. А ты куда?

– Домой.

А ей-то как домой не хотелось. Там уже все пришли, работают оба телевизора, ванная занята, на кухне бедлам. Иру даже передернуло от представленной картинки.

– Замерзла, что ли?

– Есть немножко.

– Ну, пойдем ко мне. Я хотел новую игрушку попробовать. Ты в компьютерные игры играешь?

– У меня ноутбук, он тормозит все время. – Ира встала, с опаской наступила на чиненый каблук. Призналась: – И домой страшно не хочется.

– У меня уже мать пришла, – предупредил Лешка.

– А ты от Лики?

Щукин раздраженно сплюнул.

– Парщиков – трепло.

– Он считает, что правит миром.

– Это я ему морду поправлю, если снова будет трепаться.

Лешка медленно катил вперед, притормаживая или делая лишний круг, чтобы Ире не пришлось бежать. Они подошли к уже знакомой пятиэтажке, поднялись на третий этаж.

В прихожую им навстречу вышла низенькая полная женщина в теплом халате. Рядом с долговязым тощим Лешкой она смотрелась странно – ничего общего.

– Лисову помнишь? – Щукин устанавливал велосипед. – Чаю ей сделай, а то она замерзла. И представляешь – она тоже каблук сломала, я ездил в твою контору его чинить.

Мать, не успевая вставить слова, кивала. А потом, шаркая, ушла на кухню.

– Ну, проходи! – Лешка кулаком распахнул дверь, попав четко в трещину. – Что там Курбанова?

– Я ее не видела. Мы с Сергеенко…

– Ну да, вы же все по своим компашкам.

Он включил компьютер, музыкальный центр, вставил диск. Потянулся задернуть штору. Прокомментировал:

– Ходят соседи, смотрят в окна, потом матери докладывают, что я делал.

– А что ты делал?

– Смотрел в одну точку.

– Леша! – позвала мать.

– О! Чай!

Они перебрались в кухню. Щукин вытащил из духовки черный чугунок, стал перекладывать в тарелку рассыпчатую гречневую кашу. Снял со сковородки гренки. От еды Ира отказалась, сидела, грея ладони о бока чашки. Лешка ничего не говорил. Молчал. Быстро поев, вернулся в комнату, запустил диск с игрой и, забыв об Ире, стал быстро что-то набивать, звонко щелкая клавишей пробела.

Ира забралась с ногами на хозяйскую кушетку, прижала к щеке теплую чашку. Было хорошо от непривычного состояния ленивой неподвижности. Она просто сидела, вслушиваясь в щелканье клавиш, допивала чай, ни о чем не думала.

Лисова ушла, когда Лешкина мама из-за двери спросила, не надо ли гостье домой. Оторвавшийся от игры Лешка был хмур.

– Спасибо! – Ире хотелось сделать что-нибудь хорошее для Щукина, чтобы ему тоже было приятно с ней помолчать. – Зачтем сегодняшний случай за желание.

– Ты бы уже придумала чего-нибудь поинтересней, – буркнул Щукин и вдруг взял Иру за рукав пальто. Лисова замерла, испугавшись чего-то, чего сама не успела представить. – Курбановой не рассказывай.

– Спасибо! – снова повторила Ира и побежала на лестницу.

Ноги неприятно заныли, напоминая, что сегодня был непростой день. Она постояла, запрокинув голову, но звезд сегодня не было.

– Погоди! – Щукин выскочил, на ходу вдевая руки в куртку. – Чуть не забыл. Давай провожу.

Подходя к дому, Ира подумала, что не так уж и плохо, что Саши на самом деле нет. Пришлось бы с незнакомым человеком о чем-то говорить, напрягаться, стесняться. А так очень хорошо помолчали.

В подъезде было темно и смуро. Часы показывали десять. Слабым эхом всплыла мысль о Никодиме. Интересно, через сколько он ушел? Остается надеяться, что перед этим тоже основательно промерз.

– Ну, бывай! – махнул рукой Лешка. И не дождавшись ответа, ушел в темноту.

Ира втянула себя в подъезд, с трудом дождалась лифта.

Квартира встретила ее привычными звуками и запахами. Смешивая слова, бормотали два телевизора, в ванной лилась вода.

Какой странный день. Длинный. И все благодаря Саше. Жаль, что он закончился.

– Где ты была?

Лисова так устала, что пропустила тот момент, когда открылась дверь родительской комнаты. Отец стоял близко. Что-то у него было в лице, но понять это Ира не успела.

– Где ты шлялась так поздно?

Удар мазнул по голове, задел щеку. Ира почувствовала боль и на мгновение ослепла от испуга.

– Сколько раз говорить, чтобы ты предупреждала, куда идешь!

Хлопнула дверь. Ира вздрогнула. Отца в прихожей уже не было, а Ира все стояла, не понимая, что произошло. Он ее ударил? За что?

В руках была сломанная заколка. Голова звенела. Ира все поправляла и поправляла упавшие на лицо волосы.

Ее ударили. Сломали заколку. Любимую. Как жалко. Чем же она теперь будет закалывать волосы? Растерянность нарастала. Весь сегодняшный день провалился в трещину удара, утянув туда же и прежнюю жизнь. Все перестало быть понятным и знакомым.

В коридоре появилась перепуганная мама. Она словно боялась, что Ира сейчас устроит истерику с переворачиванием столов и разбиванием зеркал.

– Мама, – прошептала Ира и заплакала.

– Сама виновата, – беспомощно развела руками мама. – Довела отца. Мы уже невесть что думали!

Перед глазами снова потемнело. Это несправедливо! Ей даже объяснить ничего не дали.

Ира побежала в ванную. Как всегда, занято. Дверь на удивление легко открылась, от одного рывка. Непрочные винтики запрыгали по полу. Шваркнул оторванный шпингалет.

– Совсем больная, что ли? – повернулась от зеркала сестра.

Она была выше и сильнее, она не привыкла, что с ней спорят.

– Уходи отсюда! – налетела на сестру Ира. – Быстро!

– Да пошла ты!

– Убирайся! – вопила Ира, и сестра отступила.

– Придурочная, – прошипела напоследок. – Истеричка!

Что правда – то правда! Она такая! А сейчас будет еще хуже.

Ира шарахнула дверью так, что зеркала задрожали, а с подзеркальника посыпались тюбики с кремом. Холодная вода плеснула через край раковины. Обидно было все – и то, что ударил, и то, что мать не заступилась, и то, что не встретила Сашу, и то, что Катя выключила телефон, и то, что жизнь такая кривая, и то, что сестра такая злая, а Ира… уже и не понятно, какая она на самом деле…

Через полчаса Ира устала плакать. Она сползла по стенке ванны, устроилась на покатом дне. С бульканьем убегала вода. Парило. Клубы поднимались вверх, лениво заползали за штору.

В дверь стучали. Боятся за нее? Или спешат по счетчику посмотреть, сколько она потратила воды? Много. Она хочет, чтобы сегодня у нее всего было много-много воды, много слез, много горя. А вот родственников поменьше.

– Ира, – негромко звала мама.

Маму жалко. Она вечно не при делах, вечно обо всем узнает последней. Сейчас будет объяснять, почему это случилось. У нее на всё есть свои объяснения. Ученые могут разложить по полочкам любое явление, а если чего не знают наверняка, то с умным выражением лица придумают на ходу – и это станет правдой.

– Ира! – таял в клубах пара голос. Шевельнулась штора.

– У меня все хорошо.

– Мы очень переживали. Катя давно дома, а тебя нет. Она сказала, что ты с мальчиком.

– У меня все хорошо. – Звук плыл вместе с каплями воды, закручивался спиралью, утекал в водосток.

– Пожалуйста, предупреждай нас, чтобы мы не волновались. Ночь уже на дворе. Ты неизвестно где и с кем.

– Сама с собой! – Мысли становились такими же текучими, как вода. – Это моя жизнь! И я делаю, что хочу!

– Мы несем за тебя ответственность, поэтому будь добра!..

Несут они, с печки на лавку.

– Он меня ударил!

– Отец весь вечер места себе не находил! Твой телефон не работает.

Сел, наверное, от холода.

Она вылезла из ванны, заставив маму попятиться.

– Зачем в одежде-то?

– Так надо!

С нее текло, она шла, оставляя мокрые следы, и от этого ей становилось хорошо. Шерстяное платье неприятно кололось.

– О! По осени психи оживились! – радостно встретила ее сестра. Поразительный талант подставлять ногу, когда и без того летишь в пропасть.

– Телефон освободи!

– На колени встать и лбом пол разбить? – фыркнула сестра, но дальше препирательств не пошла, закончила разговор и, не глядя, сунула трубку Ире в руку.

Надо набрать воздуха, а то его сейчас не хватит, и она умрет. Или посчитать розовых слонов. До двадцати. С конца. Двадцать, девятнадцать, восемнадцать…

Сестра с интересом смотрела, как Ира стояла, прижав телефонную трубку к груди, и тяжело дышала, сдерживая истерику.

Семнадцать, шестнадцать…

Она зажмурилась, пытаясь остановить слезы, но это не помогло. Побежала на кухню. Поскользнулась на повороте в коридоре. Дрожащими руками стала набирать Катин номер.

Четыре, шесть, восемь…

Первая удача – звонок есть. Спаренный телефон часто бывает занят.

– Кто там? – Подруга, как всегда, приветлива.

– Знаешь, кто ты? – прошептала, потому что голос неожиданно сдал.

– Это ты – кто! – гаркнула Катя. – Его из-за тебя чуть не убили!

На мгновение Ира испугалась, что события развиваются как-то не так. Или она перестала понимать слова?

– Пока ты где-то там шлялась, его забрали в милицию!

Наступила страшная тишина, только сердце так громко стучало, что у машины на улице попискивала сигнализация.

– Что произошло? – спросила она, и голос ее разнесся словно в пустой железной бочке.

– Стояла бы на месте, сама бы все узнала, – вредничала Катя.

Но Ира не могла стоять на месте, она заботилась о Катином несчастье, она устраивала ответную месть, а это процесс сложный.

– Что с Сашей?

– Завтра узнаем.

И снова – тишина. Как наказание за длинный бестолковый день.

– Что с ним? – Первое слово громко, в крик, до хрипа. Потом вспомнила – кругом уши, все хотят новостей, поэтому последнее слово прошептала.

– Ты куда ушла?

Соврать не получилось. В голове все путалось.

– Я Никодима к твоему дому повела.

– Какого Никодима?

– Ну, этот… твой Ник! Ты его видела?

– Кого я видела? Я все это время в милиции просидела!

Милиция… Милиция… Милиция…

Слова ударялись внутри черепной коробки и отскакивали, как шарики для пинг-понга.

– Почему в милиции?

– На остановке драка получилась. Какого-то чеченца бить начали. Сашка (дурак!) кинулся их разнимать. У чеченца нож был. Я думала, они Сашку в больницу повезут. Но первые приехали менты. Все слишком быстро произошло. Словно кто-то подстроил. И народ куда-то сразу делся. Всех в машину посадили. Я за ними помчалась.

– Он жив? – Голоса не было. Только мысли.

Но Катя умела читать ее мысли.

– Его к врачу отправили. Ничего смертельного. Повязку наложили. Сказали, орден не дадут.

Катя что-то еще говорила, Ира не слышала. Это все из-за нее… Если бы она не повела Никодима, а стояла на месте, Саша бы не пострадал. Если бы она не разыгрывала из себя королеву интриг, они бы с Сашей до сих пор гуляли по улице и смеялись. А сейчас ей остаются только слезы.

– Где он? Может, мне приехать? – Она посмотрела себе под ноги. С мокрой одежды натекла приличная мутная лужа. Прямо в таком виде и пошагать на улицу… Вот было бы представление с шариками…

– Он дома. Обещал позвонить, когда поправится. Просил передать, что любит тебя.

– Дай мне его номер, я ему сама позвоню. Все так глупо вышло. – Слова были не те. Как объяснить, что хотелось сделать все идеально? И у нее это почти получилось. – Я потом у Щукина сидела. А вернулась, на меня отец с кулаками кинулся – я домой не позвонила, не доложила, где была.

– Не трогай ты его сейчас. Оклемается – прибежит. Вы теперь с ним кровью повязаны.

Вспомнилась остановка. Странно, ее не было полчаса, может, чуть больше, а никаких следов драки не осталось – ни крови на асфальте, ни людей, бурно все это обсуждающих, ни разбитых стекол. Как все быстро в этом городе происходит… Или все приметы были, Ира их не увидела, потому что искала другое, ждала чуда.

– А что у тебя с Никитой? – спросила просто так. Хотелось еще поговорить, а других вопросов не было.

– Все у нас в порядке. Пока!

Гудки ударили в барабанную перепонку, заставили вздрогнуть, испуганно отвести трубку.

Солнце село, день померк. Оставалось только ругать себя. За то, что она такая. С такими руками-ногами, с такой головой. И мир видит именно в таких цветах. В серых. Она, как ластик, все стирает, оставляя контуры и общие названия. Душа вымораживается.

Люди! От вашей любви так холодно!

К середине ночи Ира устала выискивать в себе недостатки и уснула. Она надеялась, что утро вернет ее прежнюю. Легкую и беззаботную, с сотней мыслей, перемешанных с ветром. Быструю на подъем и веселую на общение.

Но волшебники в наше время перевелись, колдовать некому. Утром на душе осталось так же тяжело, как и вечером. И завтра так будет. И послезавтра.

Пока шла до гимназии, нарисовала безрадостную картину до конца года – унылые утра, печальные дни, тоскливые вечера.

Кати не было. Парщиков наградил тяжелым взглядом. Щукин сидел, положив подбородок на сложенные на парте руки. Курбанова, как всегда, рядом. Ничего нового.

На стол из учебников выпала записка. Та самая, четыре слова, два знака препинания. С признанием в любви. Вот и все, что осталось от этой истории.

– От кого это? – Рядом нарисовалась Ленка.

Что-то она зачастила к ее парте. Разминает утренний НЛП?

– Щукин любовную записку прислал. Жить без меня не может, – с ходу выдала Ира.

Лена растянула губы в приторной улыбке. Она вся сейчас была сама доброжелательность. После совместного похода в кино Курбанова в адрес Иры как-то подозрительно подобрела. Двадцать пятый кадр в фильме про слонов что ли включили, где крупными буквами написали: «Все немедленно начинают любить Лисову!» Кстати, Щукин тоже стал невероятно внимательный.

– Везет, записки пишет. – Лена не спускала глаз со сложенного листка. – А мне все больше эсэмэс шлет.

– О чем вещает? – Ире было не до саратовских страданий одноклассницы.

– О погоде и природе.

Ира перестала перебирать учебники. Вечером она и не думала садиться за уроки, с утра ничего не собрала – в итоге у нее вчерашние тетрадки, и ничего из того, что не мешало бы иметь сегодня на уроках.

Лена улыбалась. Ире вдруг так захотелось, чтобы она для начала перестала тянуть губы в этой дурацкой улыбочке и чтобы от нее самой вообще отстали. Все. Навсегда!

– Слушай, чего ты от меня хочешь? Если тебе нужны подробности личной жизни Щукина, спрашивай у него сама.

– А он мне не рассказывает, – игриво дернула бровью Ленка. – Тебе рассказывает, а мне нет. А еще говорят, ты к нему в гости ходишь. Так?

Как же ей все это надоело. Чужая игра. Игра тонкая, возможно, тщательно построенная. Все это не для нее. Она устала! Да, устала. Вечное ожидание уже непонятно чего и хронические неудачи – всё это сжалось внутри неё в комок, отчего постоянно хотелось кричать.

– А чего там рассказывать? – буркнула Ира, понимая, что говорит лишнее. – И так все понятно.

– Что тебе понятно?

Лена улыбалась. Голос вкрадчивый, доверительный.

– Купи велосипед. – Ира стала запихивать бесполезные учебники обратно в сумку. – Тогда узнаешь.

– Лика Вилкина!

В Ленкиных глазах блеснуло что-то нехорошее, а оттого знакомое. В лице отца было то же самое перед тем, как ударить.

– Думай, как хочешь!

Но драться Курбанова не собиралась. Она только ближе склонилась к Ире и громко прошептала:

– А я вот не могу понять, что это ты вокруг Лешика стала круги нарезать? Уж не влюбилась ли?

Группа фантазеров во главе с Парщиковым пополнилась истинным фанатом. Здесь должны звучать фанфары.

Между пальцев мелькнул белый клочок бумаги. Секунду Ира равнодушно смотрела, как Ленка разворачивает вчетверо сложенный листок. Секунда – это очень много. Секунда в жизни решает почти все. И Ира эту секунду упустила.

– Отдай! – Она прыгнула вперед, пытаясь отобрать письмо. Упала сумка, щедрым конфетти рассыпая учебники и тетради. Встала на пути парта.

Ленка успела пробежать записку глазами и бросила ее обратно.

– Ладно, живи, – прошептала она побелевшими губами, а потом снова противно улыбнулась. – А у тебя, значит, роман? Как интересно… Надо будет Щукину рассказать. А то он о твоей судьбе очень уж печется…

Сказала громко. В наступившей после грохота упавшей парты тишине ее хорошо было слышно всем заинтересованным. А таких в классе оказалось двадцать шесть человек. И все на нее посмотрели со злым любопытством. Только Аня Ходасян с радостью. Словно в ее компании страдающих случилось пополнение.

– Никто о моей судьбе не печется. – Хотелось ответить зло и хлестко. Чтобы Курбановой стало больно.

– Да что ты! Всем известно, что ты за Щукиным бегаешь. Велосипед у него сломала, убогая! Хоть бы кататься научилась, рыба снулая. И кто только позарился на такое сокровище? Как своим плаванием занялась, так все мозги и чувства отморозила. Если ты с Лешиком в одну секцию ходила, это еще ни о чем не говорит! Так что близко к нему не подходи! Копайся в своей песочнице.

Митька засвистел.

– Браво! – хлопал он, подняв руки над головой. – Жги, девчонки!

– Хватит уже! – попыталась перекричать поднявшийся шум Юлька Науменко.

– Валяй! – гаркнул Максим.

– Ну что вы! – приподнялась Ходасян, которой всегда всех было жалко.

Это было странное чувство, когда ты вместе со всеми, но в то же время одна. Было непонятно, как любовь ухитрилась сделать из Курбановой такую злючку. Ира не узнавала ее. Не с этим человеком она дружила в первом классе.

– Кончай дурить! – Щукин взял Ленку за руку и повел к парте. – Не обращай внимания, – повернулся он к Ире.

«Что это было?» – только и могла спросить Лисова сама у себя. Ответа на этот вопрос она не знала.

Глава шестая

Тропические бабочки

Записи на вырванных листочках:

«Шум кружил голову. Он шел отовсюду, и непонятно было, куда бежать. Школа гудела. Но это была всего-навсего перемена. Перемена – это пройдет. Но почему же так тяжело дышать? И ноги неприятно подгибаются. Она спустилась вниз, потом поднялась на один пролет. Куда они могли пойти?

Еще на уроке ей кричали: «Это все из-за тебя!» Они где-то там дерутся. Физичка убежала к директору. ЧП! И надо идти туда, к ним, где кричат и ничего не видно. Ноги подгибаются, она невольно садится. И тут же вспоминает. Он сидит на парте перед ней, сжимает руки в кулаки. Видно, как напряжена шея. А через проход другой. Она так и не смогла выбрать. И сейчас не поймет, в какой момент сердце бьется сильнее – когда подходит один или другой. И главное – как незаметно все началось. Сначала дружили. Было хорошо, когда вместе, когда втроем. Каждый вечер, если пришел один, значит, бегом за другим. Везде свое персональное королевство – парк, двор, маленький кусочек улицы. Вместе они стояли против мира с его уроками, родителями и другими, теми, кто не принимался за своих. Долгий летний день был мгновенной искрой, зимний вечер бесконечен. В их мире родилась сотня историй. А потом вдруг все закончилось. В одно мгновение.

Пришел один, хотела позвать и другого.

– Нет. Давай останемся вдвоем.

Другой тоже просил побыть наедине. А когда собирались вместе, все больше молчали или поддевали друг друга. А потом начали ссориться. Тогда стало понятно – надо выбирать. А ей не хотелось. Зачем нужен выбор, когда есть оба? И вот сейчас – драка. Из-за нее? Но где? Она бы прекратила это, если бы могла. Как случилось, что в их королевстве стало тесно троим? Ведь раньше оно было бескрайним. И никто никогда не требовал делать выбор.

И вот теперь оставшиеся двое где-то там в пылу драки рвут на части их такой правильный и надежный мир.

Подошла к окну на лестнице. Через треснутое стекло тянет холодом. Осень. У них теперь всегда будет осень. Между деревьями быстрое движение.

Ну конечно! Вон они! У самой стены. Все ищут их в подвале или в актовом зале, ломают дверцы в туалетах, носятся по этажам, прочесывают кусты на площадке. А они за забором, у гаражей. Где грязь и вонь.

Это было так неправильно, так жутко, что она стала дергать кривую раму, чтобы крикнуть им: «Остановитесь!» Нет больше их королевства, они обречены на одиночество. Все уже за них решено временем – они расходятся.

Кафель под окном оказался мокрый. Нога неожиданно заскользила, старая решетка прогнулась, с готовностью пропуская вперед. В пустоту. В вечность.

Она успела крикнуть. Они застыли. Чтобы услышать, как, умирая, на сотню осколков бьется их королевство».

Жизнь вокруг текла, словно ничего не произошло. Отец избегал встречаться с Ирой, а когда сталкивался с ней в коридоре, молча проходил мимо. Они даже здороваться перестали. Отец никогда не умел разговаривать. И, возможно, объясни он свои чувства, расскажи Ира о своем беспокойстве – все бы обошлось. Но они молчали, цементируя между собой стену обиды. Ира представить не могла, какая должна случиться беда, чтобы она пошла к отцу за советом. Лучше промолчит или спросит у чужого, чем у него. Мать? А что мать? Это тоже не тот человек, что выслушает и поймет. Мать умеет только свое мнение высказывать.

Так и получилось, что Ира осталась одна. Со странным чувством умирающей любви в груди. Она еще хранила ее в себе. Не к Саше. А просто к людям вокруг, к спешащим прохожим, к вянущим сумеркам, к облезлым домам, к каркающим воронам. Чувство было неприятное и тревожное. Странное детское убеждение, что все вокруг добры. Добры по определению – потому что люди, потому что сильнее Иры, потому что умней. А кто не взрослей и не умней – им с чего быть злыми? И вроде бы все правильно, все так, но что-то уже менялось, нарушался общий порядок.

В школе всё было по-старому. Проходили какие-то контрольные, начинались новые темы. Чаще всего у Иры в тетрадке оставались только даты. 17 октября. 18 октября. А скоро 11 ноября, день рождения. И кто только придумал считать года? Маршировали бы они себе единым потоком, нигде не задерживаясь.

– Как дела? – каждый раз спрашивал ее Парщиков. При этом почему-то начинал смотреть на Катю, но у той были свои интересы – книга, тетрадь с романом или невыполненная домашняя работа.

Ира Митьке не отвечала. Она ему не верила. Но Парщиков словно нарочно попадался Ире на глаза.

– А чего Щукин? С Курбановой разбежался, теперь с тобой ходит?

Лешка все рассказал Курбановой сразу же после Ленкиного крика в классе. Скандал вышел жуткий. Объяснение у них произошло перед уроками, Ленка рыдала, сидя на ступеньках, отказывалась вставать, обещала умереть прямо здесь. Лешка немного послушал ее и отправился домой. Весь день Курбанова бродила по школе, демонстративно сверкая красным наплаканным носом.

Все это выглядело странным. Уже в начале сентября было ясно, что Щукин Курбанову больше не любит. Ленка это знала – зря, что ли, ходила кругами, все что-то выспрашивала, липла к Лешке. А когда было сказано напрямую, оказалась не готова к этому. Ее и жалеть-то было неудобно. Слишком уж напоказ Ленка последнее время Щукина любила, а теперь с тем же театральным эффектом страдала. Учителя, всегда поздно понимающие что к чему, Курбанову берегли. Двоек не ставили, хотя Ленка их старательно зарабатывала.

Восхищенный Парщиков к концу недели не удержался от комментариев:

– Пожалуй, тоже надо начать страдать – стану отличником.

– Тебе это не грозит, – фыркнула Катя. – Ты любить не умеешь.

Обида цветным шариком ударила в лоб, разлилась по Митькиным щекам алой краской.

– А ты, значит, у нас одна такая жрица любви? – тихо спросил он.

Ходасян рядом с Иркой вновь завздыхала. Сейчас у нее был период влюбленности в вампиров – тетрадки были полны наклеек, а учебники закладок с вурдалачными мордочками. Она перебирала актеров, убедительно сыгравших упырей, и не могла остановиться на одном. Все были хороши – и Том Круз, и Йен Сомерхолден, и Джош Хартнетт. Она склонялась к Джошу. Он так романтично умер под конец картины в лучах солнца.

– У нас тут с любовью только у Лисовой в порядке, – подкидывал дрова в огонь перепалки Парщиков.

Ира накалялась. Надо было ответить. Встать и на всех наорать. Но выйдет только хуже. Если сидишь и не шевелишься, ураган может прошелестеть стороной.

– Да уж, Щукин, упустил ты невесту, – включилась в перепалку Ленка – она начала успокаиваться и вновь торчала около Лешки. – Не пришлось бы мотаться на другой конец города. Лисова! Подбери мальчика, пока не упал.

– Заткнись! – вяло отреагировал Лешка.

Они сидели в кабинете химии. Подоконники были уставлены цветами. Тонколистый хлорофитум развесил стрелки с крошечными кустиками-отростками на концах, тянула разлапистые ладошки монстера восхитительная, торчали двумя пеньками невысокие горки фиалок. Понатыкано их тут, проредить бы не мешало.

Они сами эти цветы и притащили. Химичка пришла два года назад и первым делом сообщила, что любит комнатные растения, попросила украсить кабинет. Вот и получилась оранжерея. Ира тогда принесла герань. Хорошее растение, микробов убивает. И всякую нечисть. Что-то она свой цветок не видит. Несчастное растение не смогло выжить в накаленной обстановке?

– Ну а что же твой воздыхатель? – резвилась Курбанова. – Записок больше не пишет?

– Шлет любовные послания с голубем, – Ира мельком глянула на собравшуюся публику. Все свои, все жаждут хлеба и зрелищ.

– Круто! Поделись опытом! – довольно жмурилась Ленка.

– Куда уж нам до тебя!

Чувствовала – зря ругается. Переспорить Курбанову не получится, только разозлит. А значит, опять крик, опять быть в центре внимания.

– А ты постарайся нас развлечь!

– Развлекаются в цирке.

– Значит, научи! Мы же в школе.

– Возьми учебник и почитай. – Все было напрасно. Аргументы заканчивались.

– А я смотрю, что-то ты все строчишь. Учебник пишешь? «Мой первый раз».

Все. Аут. Надо молчать. Но из головы на язык все еще сыплются бесполезные слова.

– Твои страдания описываю.

Ленка улыбнулась. Нехорошо так. Будет мстить. Ира посмотрела на Щукина. Чего он все время в стороне? Мог бы нормально заступиться, сказать Курбановой, чтобы притухла, чтобы больше не выступала. Она же и ему покоя не дает, все норовит поддеть.

Щукин, словно прочтя ее мысли, окинул поле боя взглядом, встал и пошел на выход. Вместе с рюкзаком. Совсем пошел. Прощай, товарищ, мы с тобой больше не встретимся. Правильно. Если есть любовь, о ней надо молчать. Только дураки и зануды готовы все обсуждать. О настоящей любви не говорят.

Ленка сразу как-то поскучнела, потеряла боевой задор.

– Ну, пиши, писатель… – оставила она последнее слово за собой.

Концерт окончен. Все занялись своими делами. Один Парщиков еще сидел на своей парте у доски, качал ногой, смотрел вдаль. Будущее ему представлялось мутным – выглядел он недовольным.

– А что ты пишешь? – повернулась к ней Катя.

– Мудрые мысли. – Последнее время с Сергеенко они почти не разговаривали. – Что у вас с Ником?

– Все отлично. На ноябрьские едем в Казань. Хочешь с нами?

Ира представила себя рядом с анемичным Никодимом, и ей стало совсем грустно. Конечно, каникулы надо проводить именно в такой компании.

– Я тут Сашу видела… – бесом-искусителем проворковала Катя.

– Не начинай!

– Я говорила, он в Екатеринбург собирается, – не слышала ее Сергеенко. – Просил позвонить. Вот его телефон.

Ира с удивлением смотрела на клочок бумаги с десятью цифрами. Это было настолько неожиданно, что обыкновенные значки в первые несколько секунд показались ей китайскими иероглифами. Разве у сновидений бывают телефоны? Туда не звонят. Ложишься спать и все видишь.

– Чей телефон? – Какой-то странный номер. Как будто не местный.

– Я же говорю – Сашин.

«Саша», – лениво булькнуло из недр подсознания. Игра продолжается, что ли?

Теперь пришла очередь Иры медленно поднимать глаза и спрашивать:

– Какой Саша?

– Как знаешь!

Катя дернула записку к себе. Ира хлопнула по столу ладонью. Задела листок ногтем, не давая забрать его себе. То ли от удара, то ли от того, что коснулась написанных цифр – руке стало горячо.

– А если я позвоню?

Катя закатила глаза.

– Ну, извини, извини, мне было не до тебя. Он уже пару раз спрашивал. Чего передавать? Вопросы? А потом – мне показалось, что уже все. У него проблемы были.

– Какие?

Ира ждала, когда Катя ошибется. Не может все так гладко совпадать. Если это игра, то должны быть непредвиденные обстоятельства. Но пока логика событий не сбоила. Невероятным образом все сходилось. Даже «невстреча» на остановке была нормально объяснена. Сама виновата, нечего было с Полуэктом носиться.

– Он несколько дней не ходил в школу.

В школу? Значит, ему не больше восемнадцати?

– Ты чего так смотришь? – Катя сегодня была очень внимательна. – Он в десятом классе учится. У них была проверка по наркотикам.

– По каким наркотикам?

– По обыкновенным. Старшие классы трясли, у всех кровь брали.

– Его же не было.

– Не было. Так за него друзья сдали.

– Как это?

– Кто-то назвал его фамилию и сдал. В его анализе наркотики и обнаружили.

– Какие у него хорошие друзья.

– Друг не ожидал, что найдут. Теперь ему в школе появляться нельзя. Он скрывается. Ждет, когда перестанут искать, все забудется.

– А что тут может забыться? Милиция отчеты потеряет?

– Не знаю. Он вроде в другую школу хочет перейти.

– Пускай сразу в нашу идет. Дорогу сюда он знает.

Катя нахмурилась.

– А может, это судьба? – ехидно поинтересовалась Ира.

У нее уже не было сил во все это верить. Одно хотелось – доказать, что Катя врет. Но говорила она так гладко и складно, что спущенной петельки, за которую – потяни, весь свитер распустится, не было. Сколько раз уже пытались встретиться? Теперь вот наркотики.

– Не получается – и не надо. Как считаешь?

– Хочешь бросить человека в беде? – Катя «включила» свой фирменный взгляд. Прожигающий. Она это умела.

Вспомнился велосипед, сломанный каблук, ссора с отцом. Кто тут еще в беде, непонятно.

– Да мы оба зажигаем, – сказала Ира и тут же пожалела. А если Саша все-таки существует? А если ему и правда плохо?

– Захочешь, позвонишь. Ему будет приятно.

Расплывчатое пожелание. Вроде бы теперь настал черед Ире выбирать – хочет ли она познакомиться с Сашей Волковым. Странно, месяц назад ей очень хотелось с ним встретиться. А сейчас? Она уже свыклась с мыслью, что его нет. Надо ли все начинать заново? Если он пропадал до этого, потом тоже примется играть в прятки.

Весь урок Ира задумчиво изучала записку. Почерк был тот же, что и в первом послании. Можно позвонить. Чтобы окончательно убедиться, что Саши нет.

– Писатель, дай почитать, – раздался над ней голос Парщикова.

Ира привычно захлопнула тетрадку. В разведке всем выдают мокасины на тихом ходу? Она в очередной раз пропустила подлет вражеских бомбардировщиков к базе.

– Это роман века, запрещенная литература.

Митька смотрел пристально, словно сканировал.

– Ты пишешь, Катька пишет… В литераторы подались? – Он не торопился. Значит, подошел по делу.

– Сергеенко пишет, – закивала головой Ира. – Составляет список гостей на будущую свадьбу. К такому событию готовиться нужно заранее.

Парщиков скривился.

– И когда свадьба?

– Да вот – в свадебное путешествие собрались. В Казань.

– Может, сходим куда? – резко сменил тему Митька. – Пива попьем?

– Я занята, – тихо ответила Ира. – К тому же я пива не пью. Веду здоровый образ жизни. Бегаю по утрам.

Все началось с Цуцки. Белый зверь с черным ухом и обвисшим хвостом вошел в Катину жизнь, вытеснив оттуда всё, кроме книг, даже конфликты с папочкой прекратились. Сергеенко взяла факультативы по химии и биологии, принялась рассуждать, что врач или, к примеру, ветеринар – это хорошо. И стала бегать по утрам. В конце октября это особенно ударно выглядит – бежишь, под ногами «чавк», «чавк», «чавк». А за тобой радостное потявкивание. Цуцка не лает. То ли не научили, то ли не хочет. У нее получается либо мявканье, либо поскуливание. Катя говорит, что это ее отличительная особенность. Ире все равно. Особенность так особенность.

Неделю Ира бродила вокруг клочка с иероглифами цифр, потом отважилась позвонить. Слушала тишину линии и молилась, чтобы Саша не подошел. Молитва была услышана. Абонент был временно не доступен. Еще несколько дней собиралась с силами. Снова недоступен. Один раз дозвонилась – долгие гудки и – тишина.

Она не могла ответить, почему у нее все получилось именно так. С вербеновой горчинкой в памяти, с лимонной кислинкой во рту. У всех по-нормальному, а у нее как-то странно. Но эта инаковость привлекала. Она чувствовала себя старой, замершей в своем холоде и одиночестве. Больше всего ей не нравилось бегать. Бессмысленное перебирание ногами земли и грязи. Снег все не ложился, поэтому постоянно было холодно. Деревьям, асфальту, птицам. А особенно людям.

Удивительно, сколько народа на улице в такую рань, ездят машины, сигналят, стоят в ранних пробках.

Начались каникулы. Откуда-то из прошлого, из другой жизни, всплыл город Екатеринбург и Толкиен. Теперь абонент был постоянно вне зоны. Саша уехал. Ира проверила по Интернету – в Екатеринбурге стояли первые заморозки, минус два, падал молодой снег. Про ХИшки не было ни слова. Может, о таком не пишут в Интернете? Но зато было много рассказов о прошлых играх. Черкасск, Челябинск, Подмосковье. Фотографии красивые. О Екатеринбурге напишут по итогам и выложат вместе с фотографиями?

Катя тоже умчалась на восток. Близился день рождения. Пружина в груди сжималась все сильнее. Хотелось не чуда. Хотелось события. Но мир был однообразен.

По утрам она еще по привычке бегала. Так хотелось уйти из квартиры, где с восьми перекрикивались два телевизора, где сестра валялась в кровати до полудня. Где поселилась тоска. И все чаще на улице ей стал попадаться Парщиков. Митька торчал на турниках. Качал свою дохлую мышцу.

– Чего в каникулы-то делаешь? – встречал он Иру одним и тем же вопросом.

– Ничего, – пожимала плечами Ира.

– Давай куда-нибудь забуримся? – Митька спрыгнул с брусьев. Костюмчик у него был чистый. Не похоже, чтобы он много занимался. И какой-то он подозрительно утепленный. Не закаляется – это уж точно.

– Нефтяник, что ли? – Стоять было холодно. – Занятие придумать не можешь? – Ира пошла дальше. Дыхание после резкой остановки никак не восстанавливалось.

– Могу. Но для тебя выделю минуту. Может, к Щукину метнемся?

– Он, наверное, у Лики пропадает.

– Это Курбанова у него пропадает. Любовь прошла, осталось чистое чувство. Дружба. Знаешь такое слово?

Видеть Митьку без ежедневника и не в школьном костюме было странно. Без антуража он как будто уменьшился и похудел.

– Это ты его не знаешь.

– Откуда такие выводы?

– Зачем мне про Щукина постоянно слушать? Он тебе по дружбе что-то рассказал, а ты дальше несешь, как сорока.

– Я наблюдаю и делаю выводы. Больше у меня никаких источников нет. Например, я вижу, что Щукин к тебе неравнодушен.

Ира помахала руками, прогоняя неприятную знобкость в теле. Воздух был полон воды. Хоть бы снег пошел.

Митька стоял. Уходить не собирался.

– Меня не интересуют твои выводы, – разозлилась Ира. – Делай их в другом месте.

– А у тебя любовь? – Парщикова ничем невозможно было пронять.

– Отстань, – Ира перешла на легкий бег.

– Достойным людям – достойные отношения!

– Завидуешь?

– Беру пример. Катька-то где?

Ира резко остановилась, так что одноклассник на нее чуть не налетел.

– Каникулы закончатся, придет в школу.

– У нее со своим серьезно?

– А не пошел бы ты наблюдать и делать выводы в другое место!

– Не могу. Ты как раз являешься объектом моего наблюдения.

– Тогда догоняй!

Помнится, в спортивном лагере Щукин с Бусаровым поколотили Иру за то, что она быстро бегает. Им стало обидно, что она обошла их на соревновании. Посмотрим, какой бегун Митька.

Парщиков оторвался через минуту. Ира за спиной услышала громкий выдох и поняла, что дальше можно не стучать пятками по асфальту. Но она недооценила «противника». Митька ее ждал около подъезда.

– У тебя днюха скоро. Как отметишь?

– Сергеенко на скальник зовет, – неожиданно призналась Ира. Откуда Митька может знать про ее день рождения? Или все в свой дебильник записал?

– Скальник – это то, что скалывают? Или откуда скалываются?

– Это каменные стены, по которым лазают альпинисты.

– Ты альпинист? – Митька с уважением посмотрел на Иру.

– Позвали по стенкам полазить.

– А чего далеко ехать? На стенку и здесь залезть можно. От тоски.

На мгновение Иру снова посетила мысль, что Митьке что-то нужно, но все это было как-то слишком неправильно.

– Ты был в Екатеринбурге?

– Я нигде не был. – Митька загрустил. – И много вас народа идет?

– Не знаю.

– Нажретесь и попадаете со своих скал.

Приятно, когда тебе такое говорят. Особенно когда до дня рождения осталось всего ничего.

Немного прошли молча.

– У матери тоже скоро день рождения, – доверительно сообщил Митька.

Мать-Скорпион! Что может быть лучше?

– Я ей решил в подарок живых бабочек подарить. Она цветы всякие любит.

Надо было как-то реагировать, но Ира не знала как. Так и тянуло сказать гадость. Но Митька вещал о сокровенном, обижать его не хотелось. Кто бы подумал, что глубоко в душе Парщиков романтик. Бабочек маме дарит. Откуда он это только взял?

– У нее день рождения двенадцатого, а привозят бабочек раз в две недели. Короче, не попадаю я в сам праздник. Они могут у тебя несколько дней пожить?

– Где пожить?

– Бабочек подарить нужно в пятницу, а привезут их в понедельник. Четыре дня. Их в какой-нибудь уголочек посадить и кормить раз в день.

Ира представила зоопарк своей квартиры, где в каждом закутке уже сидит по таракану. А тут еще живности подбросят.

– В ванну если только, – неуверенно произнесла она.

– И не мыться неделю, – подхватил Митька. – Конечно, походникам мыться нельзя. Они должны к грязи привыкать.

– Надо у моих спросить, – тянула Ира, пытаясь сообразить, кому конкретно стоит задавать вопрос. Матери все равно, отец сейчас не при делах. Сестру разве только. Она и ответ соответствующий даст, даже адрес укажет, куда с этими бабочками идти.

– Ну… – Это красиво. И необычно. Среди осенней унылости такой фейерверк красок. – Привози своих бабочек. А они дорогие?

– Если пара сдохнет, не страшно. Пусть хотя бы половина дотянет. – И снова резко спрыгнул на другую тему. – Слушай, а ты свой день рождения отмечать будешь?

– Наверное. В походе.

Дни рождения в семье всегда проходили тихо. С утра подарки подарили, вечером чай с тортом попили. Гостей не звали.

– А дома? Для друзей? – тянул из нее жилы Митька.

– Четверг вроде. Неудобный день.

– Нормальный! Я приду!

Рвение одноклассника не находило объяснения.

– Собирай большую тусню, – активно советовал Парщиков. – Щуку приглашай. А если позвать Лику с Ленкой, то можно смело писать афиши: «Впервые на арене цирка! Смертельный номер! Недрессированные львы! Еду приносить с собой и в себе!»

Ира вновь попыталась представить, как весь этот бардак разместится в ее сумасшедшей квартире. Не получилось. Папа на диване, мама шуршит в кухне, сестра у себя телевизор смотрит. Заставить всех одновременно встать и уйти может только волшебник. Хотя это, наверное, будет красиво – бабочки и ее день рождения.

– Ладно, вези своих бабочек. – Все проблемы нужно решать поступательно.

Согласилась, забыв, что понедельник – это завтра. И наступило оно стремительно. Ночь промелькнула – и вот они, бабочки.

– Нет таких преград, которые мы не могли бы перед собой поставить! – бодро сообщил Митька, внося в квартиру белую коробку, перевязанную алой лентой. На ней красовалась надпись «Мир бабочек». Так и виделась внутри упаковки самая настоящая вселенная, где живут только легкокрылые насекомые.

– Мы успешно боремся с трудностями, которые сами себе создаем, – завершил Митькину мысль Щукин.

Его не ждали. Какого черта он вообще сюда пришел?

Парщиков дернул ленточку.

– Все в порядке! – неуверенно заявил он. – Пару дней с ними повозишься, потом школа, в четверг отмечаем твою днюху – и ты свободна.

Щукин тянул губы в улыбке. Что ему из Митькиного изречения больше всего понравилось, осталось загадкой.

В большой белой коробке лежало несколько плоских треугольных контейнеров поменьше. Кипенно-белый картон резал глаз – до того он был невозможен в этой квартире, где все заставлено кроватями и шкафами, где каждый сантиметр занят вещами, где преобладают черные и коричневые цвета. Для такой коробки нужен простор. Огромный светлый зал с зеркалами напротив высоких окон и блестящий паркет.

Маленькие упаковки тоже были завязаны ленточками. Митька тихо чертыхался, воюя с непривычным материалом. Лешка хмыкал.

– Не рви, – пыталась отобрать у него коробку Ира. – Как потом дарить будешь?

– Я новые куплю, – сопел Парщиков, разрезая ленточку перочинным ножом.

Коробка открылась. Из-под крышки показалась огромная черная бабочка с желтым пятном у основания крыльев. Она дернулась, расправляя крылья, перебралась из упаковки на край картона. Толстое полосатое тельце недовольно подергивалось. Один усик пошел вверх. Она словно искала, кто главный виновник того, что ей так долго пришлось сидеть в заточении. Бабочка смотрелась инопланетянином-мутантом – до того невозможна она была в Ириной квартире. Вот она сейчас повернется, упрет лапки в миллиметровую талию и спросит: «Ну, и кто все это устроил?»

Бабочка коротко взмахнула нереально огромными опахалами и перелетала из коробки на зеленого плюшевого зайца. Ира ахнула.

– А еще она будет гадить, – с удовольствием откомментировал перемещение насекомого Лешка. – Летать и гадить.

Во второй коробке сидела белая бабочка с нежно-желтым переливом у основания крыльев, с черной паутиной прожилок.

«Аврора», – наконец-то нашла, где пишут имена бабочек, Ира. А предыдущую, тогда получается, зовут Александрия. Следующим был Эльф. Бабочка светилась изнутри. Крыло ее переливалось от черного до благородно-зеленого, посередине шла ядовито-бирюзовая полоса. Бабочка лениво складывала крылья и все норовила завалиться обратно в коробку. Жасмин имела сетчатое белое верхнее крыло и черное нижнее с вкраплением оранжевого. Она была такая прозрачная, что, казалось, вот-вот растает в воздухе.

– Голодные они какие-то, – Щукин заглянул в большую коробку, словно ожидал там увидеть дополнительный пакет с пиццей для невольниц.

Небесно-голубая Морфо с траурной черной опушкой чуть поводила крыльями, заставляя не отрываясь следить за ее движением. Белые точки на кончиках крыльев резали воздух.

– И все равно она срет, – убил пафос момента Лешка. – Кормить-то их чем?

– Разведенным в воде медом, – отозвался Митька.

– Ну так давай, Винни Пух, шевелись. А то они сейчас тут все подохнут.

Когда Ира вернулась с блюдцем. Бабочки дружно расположились на шторе и замерли.

– Гули-гули-гули, – позвал Щукин.

– Ты еще скажи цып-цып-цып. – Парщиков был, как всегда, прагматичен. Он взял задумавшуюся о вечном Александрию и сунул носом в блюдце с едой. Бабочка прилипла к сладкой жидкости, принялась переминаться тонкими ножками.

– Всем жрать! – побежал к шторе Лешка. Ткань качнулась, сбрасывая с себя голубую Морфо. Остальные плотнее сжали крылышки.

– Байда какая-то, – Лешка проследил, как голубое создание перелетает на зеленого зайца. – Легче их сразу на булавку посадить.

Александрия выбралась из сладкого плена и теперь топталась на краю блюдца, бестолково тыча хоботком вокруг себя. Митька посадил на мед еще двоих. Эльф быстро разобрался что к чему, а вот Аврора замерла, не понимая, что от нее хотят.

– В кругу друзей не щелкай клювом, – подтолкнул бабочку под зад ногтем Щукин. – Давай, жри!

Аврора чуть шевельнулась, но интереса к еде не проявила.

– Может, у нее в голове что слиплось?

– Придется кормить. – Митька оторвался от инструкции.

– С ложки или грудью? – проявил осведомленность в делах кормления Щукин.

– Дубиной по голове. – Парщиков покопался в карманах, залез в рюкзак. Торжественно всем продемонстрировал коричневую зубочистку. Хозяйственный.

Пока Митька снимал с палочки упаковку, пока пытался поддеть свернутый хоботок Авроры, Ира заметила, как дрожат его руки. Довольно сильно дрожат. Со здоровьем что случилось?

Щукин присел на корточки, наблюдая. Деревянная палочка никак не могла зацепить хоботок бабочки. Но вот Аврора шевельнулась, хоботок развернулся, зубочистка направила его к застывающей медовой массе. Бабочка задергалась, принимаясь за еду.

– И так пятнадцать минут под медитативную музыку, – изрек Щукин.

Ира не знала, как выразить свой восторг. Кормление бабочек было за гранью фантастики. Это все равно как если бы с ней вдруг заговорил чайник. Хотя нет, чайник заговорить способен, а вот таких бабочек не может существовать в их мрачном мире.

– Потрясающе! – только и смогла выговорить она.

– Нравится? – Митька смотрел на нее, как патологоанатом на свежепрепарированный труп.

– Я в шоке.

– Не упади только! – Щукин являл собой полную противоположность моменту – ему было все равно.

– Это шикарно. – Ира развела руки. Слов не было. Описать то, что с ней происходило, невозможно. – Твоей маме непременно понравится.

Митькино лицо поскучнело. Он, как всегда, хотел услышать что-то другое.

– Откуда ты о них узнал?

– Из Интернета. Я смотрю – все друг другу дарят живностей. У Сергеенко ведь собака?

– Собака, – вздохнула Ира. Она бы не променяла и на сотню собак такую красоту. К тому же Цуцка – это не зверь, а недоразумение.

Лешка вертел в руках зеленого зайца с замершим Морфо.

– И сколько они живут? – Голубая бабочка покачивалась, цепляясь за зеленые ворсинки.

– Две недели. – Митька снова листал инструкцию. – Кормить раз в день.

– И выгуливать. – Лешка дунул, заставляя насекомое свалиться с игрушки.

– На ночь их надо класть обратно в коробки, – Митька с сомнением посмотрел на Иру, и она почувствовала, что рот у нее открыт.

– И забивать их гвоздями. – Щукин размахивал руками, не давая бабочке сесть. Морфо совершила кульбит и приземлилась Лешке на нос.

– Это любовь, – Митька сложил инструкцию. – Я их в пятницу заберу.

– Она меня что – оплодотворяет? – Лешкины глаза были распахнуты, зрачки съехались к переносице. Огромная голубая Морфо осторожно касалась хоботком щукинского носа.

– Так появляются люди-мутанты.

Митька ногой отодвинул коробки и пошел на выход. Ира пожалела, что у нее нет фотоаппарата. Покажи кому в классе – веселья на целый день хватит.

– Кормежка не тут. – Щукин смахнул с себя бабочку. Она попыталась опять сесть на зайца, но Лешка быстро убрал его, задев Морфо рукой. Бабочка крутанулась, пару раз дернулась и рухнула на пол.

Хлопнула дверь – Парщиков ушел.

– Непрочный агрегат какой, – склонился над Морфо Щукин. Голубое крыло было сломано и висело на еле видимых прожилках. – Но обед это все равно не отменяет!

Он посадил болтающую сломанным крылом бабочку на блюдце. Морфо поползла по краю.

– Говорят тебе – жрать!

Щукин с ловкостью фокусника зубочисткой выправил хоботок. Найдя еду, бабочка замерла.

– Меньше летаешь, больше живешь. – Вид у Лешки был такой, как будто он каждый день бабочек давит.

Насекомые равнодушно топтались по блюдцу. Наевшиеся, они не знали, чем еще себя занять. Морфо вела себя так, как будто с ее крылом ничего и не произошло.

– Прикольно, но скучно. – Щукин лениво потянулся. – И на самом деле их зовут, конечно же, по-другому. Какой-нибудь Перпетулюм Модулюм. Напридумывали красивых названий для лохов.

– А мне нравится.

– Да тебе все нравится. Вам палец покажи, вы будете плясать от восторга.

– Неправда. – Ира не понимала Лешкиного настроения. – Ты просто ничего не смыслишь в красоте!

– Ну конечно!

Очень хотелось, чтобы Щукин перестал быть букой. Чего он надулся, как будто его конфеткой обделили? Тоже бабочек хочет?

– Придешь ко мне на день рождения?

Да, это была хорошая идея. Сто лет не собирала одноклассников. С начальной школы. Боялась – позовет, а они не придут. Теперь все как-то само собой получилось. Праздник с бабочками – чудесно. Вот бы и ей такую красоту подарили.

– Опять твои желания?

– Ну, там осталась парочка. Но если не хочешь, можешь не приходить.

– Чего не прийти, если кормить будут. Кого еще зовешь?

– Катю, Митьку… – Дальше она не думала.

– Веселая компания. – Последовал тяжелый вздох. Лешка последнее время стал каким-то тяжелым.

– Могу позвать Лену. – Ира с тревогой смотрела на Щукина. А тот упорно изучал потертость на обоях.

– Зови, кого хочешь.

– Приводи Лику.

– Зачем? – Слишком быстро отреагировал Щукин, словно ждал этих слов.

– Чтобы тебе веселее было.

– Или Парщикову?

Так! Метод наблюдения Митьки, видимо, успел всех достать.

– Она по нам разве не скучает? – тихо спросила Ира.

– А чего тут скучать? Один класс, другой. Те же люди.

– Как это – те же?

Лешка вдруг повернулся и оказался совсем близко от Иры.

– Люди одинаковые. Все.

Глаза у него были серые. Прозрачные. И смотрел он Ире куда-то в лоб. Словно ударить хотел. Примерялся. Место искал.

– С чего ты взял?

Осторожно отодвинулась. Вдруг и правда врежет? Раньше бил. Чего сейчас мелочиться?

– А вот так. Как будто бы ты особенная. Как все – дура. Придумала себе любовь и живешь с ней. А это не любовь. Это обыкновенная игра. Все играют. Любить не умеют. Бабочки эти! – Лешка замахнулся, но штора была слишком далеко. – Если тебе кто таких бабочек подарит – все, будешь носиться и кричать, что в тебя влюблены. Вам всем нужны подтверждения слов. Цветы не даришь – значит, не любишь. На 14 февраля – валентинку. На 8 Марта – подарок и цветы. День рождения – не забудь!

– Ты что завелся?

Лешка все сильнее клонился к Ире, прижимая ее к дивану.

– Что же получается – без цветов уже и не любовь?

– Я откуда знаю? – Очень хотелось сбежать.

– Не знаете, а лезете со своими условиями. Только использовать людей и можете.

Он резко выпрямился.

Морфо свалилась со шторы. Будь у нее нормальное крыло, она непременно долетела бы до Лешкиной головы – она ему явно симпатизировала.

– Никто тебя не использует. Не хочешь – не приходи.

– Почему же? Сама говоришь – будет весело.

Какие же нехорошие у него сейчас были глаза.

– Если тебе так сложно выполнять желания, то и не приставай со своими просьбами!

– Типа ты мне, я тебе? По-другому уже нельзя? Ты думаешь, я тебе помогал только потому, что ты за меня на педсовете заступилась? Неужели нельзя просто так с человеком поговорить? Мать тоже все зудит – приведи да приведи девочку, мол, хорошая. Что смотришь? Она про тебя!

– Если просто так прийти на день рождения нельзя, то получается – без обмена никуда! И велосипед дать просто так тяжело. И вообще – зачем ты притащился с Парщиковым, если тебе все на свете тяжело? – выкрикнула Ира, вскакивая на ноги.

Щукин и не думал обижаться на ее слова. Он вдруг улыбнулся.

– Да ладно тебе. Я пошутил. Все путем. Приду я на твой день рождения.

Лешка направился в прихожую. Морфо ползла за ним по ковру. Ира подобрала ее, пересадила обратно на штору. Как бы не затоптать тут кого. А еще бы хорошо поставить им блюдце с яблоками и апельсинами. На яркие предметы они должны прилететь сами.

– А ты, значит, все готова делать просто так? – Лешка стоял в дверях, топтал своими бутсами ковролин на полу.

– Не знаю. Но ведь можно как-то по-другому?

Взгляд у Щукина был выразительным. Он говорил: «Нельзя».

Уходя, Лешка шарахнул дверью, – бабочки вздрогнули.

И чего Щукин вдруг с ней разоткровенничался? Каникулы, надоело сидеть дома? Пока не забыла, отбила Саше эсэмэску: «11 ноября у меня день рождения. Приходи в гости. Ира». Сообщение улетело, пришел ответ, что с получением «задержка». Ну что же, задержка так задержка. Она подождет.

Ира немного посидела, глядя на прилипших к шторе бабочек. Все-таки они были инопланетянами. Какая нелегкая занесла их в наш скучный мир?

Вечером она спрятала бабочек в коробки. Успела до прихода сестры. А утром обнаружила, что вчера Митька не распаковал шестую коробку. В ней лежала черная бабочка с белым рисунком и длинной черной шпорой на нижнем крыле. Красный глазок рядом с отростком тускло смотрел в пустоту.

Парусник. Какой красивый. Так и не дождался свободы.

Глава седьмая

Цвет ожидания

Записи на вырванных листочках:

«Что-то произошло. Это она почувствовала сразу. Взгляд не тот. Улыбается нервно. Доводит до подъезда, быстро обнимает. Говорит, торопится. Раньше не торопился. Раньше стояли по часу, говорили. Он про компьютерные игры, она – про снегирей за окном, про въедливую математичку. Он – про музыку. Она – про певцов. Это было хорошо. Ноги стыли. Мимо проходили люди, понимающе хмыкали. Он на год старше. Она поначалу боялась поднимать глаза, вздрагивала, когда он говорил. И долго еще не верила – он с ней. Как звенит все тело, когда он целует. Как рвется наружу восторг, раздирая грудную клетку, когда танцует. Как он танцует! Пять лет занятий в клубе. Танцпол пустеет, как только он выходит. Не хотят мешать. Пытаются копировать – бесполезно.

Вероятно, это произошло давно, но заметила она только сейчас. Перестал смотреть в глаза. Мажет взглядом, ни на чем не задерживаясь. А потом она увидела – он не один. Хотелось сказать, что соперница уродка и двигается, как стадо слонов. Но старалась ни о чем не думать. Раз уж так вышло. Раз уж предпочел другую.

Но самое страшное – он ничего не говорит. Молчит. По инерции провожает, кладет руку на бедро, оглядывается, словно пытается заметить прошлое. Которого уже нет.

– Пока! – махнул рукой и пошел.

Она осталась одна. Это было больно. Справедливо – нет, не думала. Стояла и слушала боль. Она была не внутри нее, а разлита в воздухе. Как броня, мешала движениям.

Теперь он танцевал не с ней. Все то, что было только ее, теперь принадлежало другой. Та была старше. Уверенней. Ничего не сделаешь. Кричать, выяснять отношения – все впустую.

– Только не задавай мне вопросов, – попросил он и перестал ее провожать до дома.

Она не задавала. Хоть было больно. Зато появились бессонные ночи, когда без остановки говорила с ним и задавала, задавала, задавала те самые вопросы, которых нельзя произносить вслух.

Школьный дневник говорил, что прошло три месяца. Она не помнила. Жизнь заполнили ее мысленные разговоры с ним. И вдруг…

– Придешь вечером на дискотеку?

Все внутри ее рвануло к нему, хотя головой понимала – ни-за-что. Пережить этот кошмар снова? Опять кидаться головой в омут?

– Я буду ждать. – Он так близко. Те же глаза. Тот же очерк губ. – Только мы не будем ни о чем говорить.

Решила: не пойдет. Поздно. Все умерло.

Как оказалась около клуба, не помнит. Он там был. Взял за руку, вывел в центр. Она смотрела на него, и хотелось умереть, чтобы этого не повторить. Он уйдет. И снова будет больно. И сказать ничего нельзя. Потому что надо молчать…»

Утром одиннадцатого числа вернулась эсэмэс, что была отправлена Саше. Он так и не включил сотовый. А перед этим горохом сыпались сообщения, что набранный номер все еще не активирован, а потому добрые сотовые операторы не могут сообщить о том, что абонент снова в Сети. Он вне Сети. Звучит так, как будто вне жизни.

– Слушай, что с Сашей?

Катя оторвала взгляд от тетрадки. Она теперь все время писала. Чтобы стать Толстым окончательно и бесповоротно, ей оставалось только бороду отрастить.

– Ну да, с днем рождения тебя! – кивнула Катя, и ручка снова побежала выводить по строчке кривые и зигзаги.

– Хотела его в гости пригласить. – Чуть подумала: – У меня сегодня будет красиво.

Катя снова качнула головой. Такие понятия, как «красиво» и «хорошо», казалось, навсегда выпали из ее жизни.

– Я передам ему.

– Он к телефону не подходит.

Ручка замерла.

– Или он все время выключен.

– От преподов скрывается. Мог другой номер завести.

– И как же ты его найдешь?

Раньше Ира не замечала, какие у Кати темные глаза. Не карие, а темно-вишневые.

Она молчала. Их разговоры про Сашу давно превратились в игру разведчиков – кто из кого больше вытащит информации. Иногда Катю удавалось разговорить. Все зависело от настроения.

Сергеенко полезла в рюкзак.

– Я тебе говорила, поехали с нами в Казань, – произнесла она в сторону распахнутой пасти своего чемодана.

– И что Казань?

– Он там был.

На стол легла пачка фотографий. Размытые, нечеткие снимки. Турнир на мечах, дамочки в самодельных платьях в пол. Эльфов изображают. Среди какофонии лиц мелькала довольная физиономия Никодима. Распущенные волосы, улыбка до ушей, в очках отражается вспышка фотоаппарата. Несколько раз появлялась Катя. Смотрит в сторону. Она не любит фотографироваться.

– Вот.

Дамы в шуршащем тюле исчезли, перестали звенеть алюминиевые мечи. Одна фотография была довольно четкая. Парень смотрел прямо в объектив, создавая знаменитый эффект «следящего взгляда» – как карточку ни повернешь, тебе постоянно будет казаться, что снятый на ней человек смотрит на тебя. Круглое пухлое лицо. Полные губы, темные спокойные глаза. Он был весь какой-то спокойный. Вот нужное слово. После дерганых движений, неискренних улыбок, ломаных линий лиц. А здесь человек просто смотрел. Он куда-то шел, в хорошем таком настроении, его попросили сфотографироваться. Он легко остановился, улыбнулся, дождался, когда его ослепит вспышка, щелкнет затвор. Посмотрел, что получилось. Похвалил – он неизменно всех хвалит. Чего ругаться, если жизнь прекрасна?

Еще в лице была некая неуловимая обыкновенность.

Радоваться или нет, что, наконец, Саша обрел облик? Против него в душе поселилось глухое раздражение – ты это или фантом?

На следующей фотографии он был в компании темноволосой полной девушки из клуба. Лиза. Та самая, что ходила звать Сашу, а привела цыгана. Значит, она его хорошо знает, понимала, кого Ира искала. То-то она так улыбалась. На девушке были шаровары и рубашка-размахайка. В таком виде она походила на ведьму. Саша смотрел в ее сторону и снова улыбался. Потом были еще две фотографии. Та же улыбка, тот же спокойный взгляд. Темные волосы падают на лоб, на макушке топорщатся хохолком. Темно-зеленая рубашка, на плече лямка рюкзака.

– Как же он там оказался, если был в другом городе?

– От Катера до Казани всего полдня пути на поезде. На Зилант много народа приехало. И Жека, и Подушка, и Миха Кожаринов.

Катя сорила незнакомыми именами, а Ира не могла оторвать взгляда от фотографии. Она уже забыла, каким представляла Сашу. Тонким эльфом, приземистым богатырем. Как Лешка или как Митька. У нее в голове был образ, похожий на световое пятно. Смотришь на солнце, и на некоторое время сетчатка выгорает, заставляя навязчиво перед собой видеть яркий пятак. Так и Ирина любовь – она просто была. Сашин образ легко менялся в зависимости от того, кем она была в тот момент увлечена. Он невольно начинал походить на известных актеров, на фотографии в журналах, на мелькающих вокруг людей. Но теперь этот калейдоскоп закончился. Все лишнее опало шелухой.

– Специально для тебя сфотографировала.

– А он знал, что ты мне отдашь?

– Сама просила фотку! Я даже распечатала, чтобы тебе удобней было. Рамку только не купила. Но с этим сама разберешься.

Вторую фотографию смотреть не хотелось. Там, где он стоит с черненькой Лизой. Слишком близко. Ее рука то ли обнимает его за плечо, то ли легла на талию – плохо видно. И стоят они как-то уж слишком непринужденно. Ира почувствовала ревность. Обещал встретиться и не выполнил. А с кем-то – пожалуйста. Катя еще пожалеть его просила, мол, бедненький, несчастненький. А какой же он несчастненький? Все при нем. Девушки кругом. Не скучает. У Саши где-то там, далеко, за морями, за лесами, своя жизнь. Он встречается с друзьями, кому-то нравится, отвечает кому-то взаимностью. Кто-то может стоять рядом с ним, положить руку на плечо, слышать его, видеть. Стоит окликнуть, Саша обернется, посмотрит, как на этой фотографии, улыбнется.

Ире показалось, что она уменьшается. Что огромный мир несется на нее, заполняя все вокруг, а она превращается в крошечную песчинку, атом, одну из миллиарда таких же атомов. Ветра ́, ураганы, мировой океан – мироздание шумит, движется, заставляя шевелиться все вокруг. С чего Ира решила, что она центр вселенной, что мир подчиняется ее желаниям, что для нее светит солнце, для нее текут реки? Все это было до нее и будет после. Что она со своей жалкой любовью? Ходит по маршруту дом – школа – дом. Даже если она и нравилась Саше, то это чувство не заполняло всю его жизнь. Его жизнь больше, там есть Екатеринбург и Толкиен, друзья, увлечения. Есть и эта черноволосая Лиза. Как же хочется, чтобы и ее мир стал таким же большим, чтобы в нем тоже что-то начало происходить. Взрывались бы вулканы, цунами сносили бы пальмы на побережье, ветер рвал облака. Чтобы слова «Екатеринбург» и «Казань» перестали быть точками на карте. Чтобы они стали городами.

Ира провела ладонью по фотографии, вгляделась в отпечатанное лицо. На самом деле его, конечно, нет. Это Ире хочется, чтобы он был. Потому что надо же куда-то деть всю ту любовь, что успела скопиться в душе. Иначе потребуется кровопускание. Чтобы стало легче.

– Приходи сегодня на день рождения.

Ира отложила себе две фотографии. Достаточно. Остальные не нужны.

– А кого ты зовешь?

– Тебя. Лешку с Митькой. Лену. Аню – вот.

Ходасян смотрела на них преданными глазами. Она, как всегда, любила весь мир.

– Хорошо, я приду часам к пяти. Саше передам.

Катя медленно собирала фотографии, зацепилась взглядом за карточку с Ником. Ира сдержалась, чтобы не откомментировать снимок – на общем фоне Никодим смотрелся потрепанно.

– Если он и соберется, то поздно вечером. Ты сможешь выйти на улицу?

Вопрос вновь заставил ее вырасти до размеров вселенной. Человек с такими проблемами, как у нее, не может быть микробом. Микробы живут беспроблемно. А для нее выйти вечером на улицу – уже подвиг.

– Смогу.

Сегодня ее день. И пусть отец дырку в двери проест от ярости, она выйдет на улицу. Никакого Саши там, конечно, не будет. А будет очередная отговорка. Интересно, какая.

– Подарка у меня нет, – Катя сунула фотографии обратно в рюкзак. – В субботу. Ты не передумала идти с нами в Полушкино?

– Не передумала. Но я без рюкзака.

– Мы у Ника возьмем. Он с дачи пойдет, ему не нужен.

Ира снова задумчиво посмотрела на фотографии.

– По-твоему, Саша нормально себя ведет? Ну, что обещает и не приходит?

– Они все такие. – Катя ни секунды не думала. – Никита вечно все путает и забывает.

Дожили – Саша похож на Полуэкта. Этого только не хватало. Может, они близнецы-братья? Или вообще одно лицо?

– Сашка и вправду влюбился, – вдруг зашептала Катя, перегибаясь через спинку стула. – Верный признак – боится встречаться.

– А ты что, со своим парнем боялась встречаться? – Аргумент был странный.

– Чем чаще люди встречаются, тем меньше у них остается любви. Мы с Ником расставались на время. Специально, чтобы он почувствовал, что любит. А то уже в собственность записал и расслабился. Нет, в таком деле надо быть настороже, тогда любовь становится вечной.

Для полноты образа не хватало Кате повязать платок на голову – будет Старухой Изергиль, вещающей нетленное. Но все это Ире было не нужно. Ее любовь норовила превратиться в братскую могилу ожиданий и фантазий. С вечным огнем на плите.

– Ладно, давай к пяти. И пускай мне Саша хотя бы позвонит.

Катя отвернулась. Разговор ее удовлетворил.

– Это он? – прошелестело за плечом.

Незаметная Анечка, как всегда, все хотела знать.

– Двоюродный брат из Кишинева приезжает, – буркнула Ира, пряча снимок. Правильно говорят, что влюбленные – дураки. Чего это она расслабилась? Кругом одни враги!

Аня Ходасян понимающе улыбнулась. У нее братьев был вагон и маленькая тележка. И все из Кишинева.

В классе поздравляли. Ира терпеливо выслушивала дежурные слова. Щукин подтвердил, что придет. Равнодушно принял сообщение о том, что будет Курбанова. Он последнее время все больше молчал и на жизнь класса никак не реагировал. Или это Ира стала внимательней к людям приглядываться? Потому что ждет.

Митька несколько раз уточнил, во сколько собираются гости. Обещал быть. Что-то записал в свой ежедневник. Ленка довольно хихикнула. Она, как пришла с каникул, являла собой пример довольного жизнью человека. Наверное, ее капустой все праздники кормили. Или морковкой. Что еще так сильно повышает настроение?

Пять часов всё не наступали. В два Ира начала накрывать на стол. С родственниками договорилась – придут попозже. Для матери это была не проблема, она и так вечно задерживалась в своем институте. Сестра многозначительно хмыкнула, дернула бровью и согласилась посидеть у подружки.

– Ты можешь завтра прийти часов в девять? – остановила Ира отца в коридоре.

– Зачем? – Глаз не поднял.

– У меня будут гости. День рождения.

– Куда ж я пойду? – Вопрос прозвучал наивно и искренне.

– Погуляй. – Вникать в проблемы отца не хотелось.

– Ну, ладно.

Если он не выполнит обещание, между ними вообще все закончится. Никаких отношений! Все слышали? Он согласился.

– Помирились? – незаметно подошла к ней мать.

– И не думала! – раздраженно ответила Ира. – Хочу, чтобы вас завтра не было.

Мать грустно посмотрела на нее, покачала головой.

– Он же не со зла. Переживал очень. Сам в молодости гулял много, знает, что может случиться вечером на улице.

Ире все это было неинтересно. А главное – не нужны ей были ничьи объяснения. Все, что могло, уже свершилось.

Вернувшись домой после школы, она застала пустую убранную квартиру, в двух кастрюлях салаты, чищеная картошка отлеживалась в воде. Оставалось купить хлеб и тортики.

На все это ушло еще полчаса.

Придя с покупками, долго выравнивала скатерть по центру, симметрично расставляла тарелки. Вдруг занялась чисткой вилок, ей показалось, что они некрасиво пятнистые. Зубная паста сделала их блестящими. Потом еще пришлось вытирать воду в ванной. Заказала на пять пиццу, разложила по плошкам салаты.

Четыре. Время остановилось.

Ира еще раз поправила скатерть. Пошуршала пакетом на тарелке с хлебом. Сходила на кухню, проверила шампанское в холодильнике. Включила компьютер, собрала вялый букет повторных поздравлений от одноклассников. Больше в социальной сети общаться было не с кем. Слабая надежда на то, что появится Саша, привычно растаяла, оставив опять же привычный горьковатый оттенок. Как при изжоге. Вроде бы все хорошо, но что-то тревожит, заставляет волноваться. И вдруг поняла – она не хочет, чтобы он появился. Совсем. Не нужны ей эти странные отношения. Вот бы он не пришел. Никогда.

Включила телевизор.

Пять часов взметнулись и отправились в небытие. Никто не появлялся. Ира сидела на диване, глядя в окно. Неожиданно стало все равно. До девяти она будет одна.

В писк домофона сначала не поверила. Показалось, спит, и ей теперь грезится то, что так хочется. Что пришли друзья. Что шумно и весело. Что…

Вылетела в прихожую.

– Да!

– Гостей ждешь? – промурлыкала Ленка.

Жаль, в домофоне нет экрана. Ира так ясно представила довольную физиономию Курбановой, что захотела увидеть все это вживую. Как стоит в подъезде, как открывает дверь.

Вслед за Ленкой в квартиру шагнул Щукин. Он, как всегда, являл вид безучастия. Ленка была сама энергия!

– О! Мы первые! – ворковала она, передавая коробочку с дешевой туалетной водой.

Увидев бабочек, завизжала. Насекомые от ее крика дрогнули и сорвались со своих мест.

– Это тебе подарили? – завопила Ленка и замахала руками, пытаясь кого-нибудь поймать. – Круто!!! – орала она, протягивая руки к мельтешащим под потолком бабочкам. – Какая красота! Щукин, подари мне такое же!

– Всем хочется повторений, – сухо прокомментировал Лешка. – Чтобы было так же, но с перламутровыми пуговицами.

– Черт, это же столько денег! – носилась по комнате Ленка.

– Мир состоит из повторов, ремейков и релизов. Онтогенез повторяет филогенез. Все уже было.

– Вы что, опять вместе? – Щукина жалко. Это наверняка была не его идея.

– Земля круглая, – уклончиво ответил Лешка и странно на нее посмотрел. Во взгляде проскочила какая-то эмоция. Желание, чтобы поняли, участие? Но разобраться Ира не успела. Затрезвонил домофон. Пришла Ходасян. Увидев бабочек, молча застыла на пороге.

Митька появился незаметно – дверь гостеприимно была распахнута. Курбанова все еще прыгала по комнате, взвизгивала, когда утомленная бабочка падала ей на голову. Морфо стойко переносила этот гвалт, устроившись на люстре. За долгий день она смогла переползти туда со шторы по потолку. Интересно, что ей напоминали пыльные плафоны? Тропические цветы, которые она никогда не видела?

– Минус один, – сообщила Ира Митьке. – Остальные все живы.

Парщиков мрачно оглядел свое хозяйство, словно в уме высчитывал убытки.

– Когда заберешь?

Ира боялась, что свои права на бабочек Митька предъявит прямо сейчас, что не вовремя начнет бить двенадцать и карета слишком рано превратится в тыкву. Хорошо бы он не вспоминал, что бабочки для его мамы. Праздник ведь сегодня у Иры.

– Не торопись, пускай летают, – по-царски разрешил Парщиков.

– Пускай попьют человеческой кровушки, – мрачно хмыкнул Лешка. – Бабочки любят кровь девственниц.

– Это если они девственницы, – поддакнул Митька. Вопрос физической чистоты одноклассниц его волновал особо.

Ленка снова завизжала, сбрасывая с руки Александрию. Та рухнула на пол, чуть не пойдя путем Морфо.

– Кажется, пора жрать, – Щукин не менялся, был все так же приземлен.

– Сергеенко еще нет, – напомнила Ира.

Катя опаздывала. Всегда и везде. Ждать не имело смысла. Никто этого делать и не собирался.

– А можно, я с бабочкой пойду? – не унималась Ленка.

– К лету окуклишься, – не преминул вставить слово Лешка.

Гости потянулись в большую комнату.

В их классе установилось негласное правило – на праздники ходили есть. Это главное. Ну а потом уже потусить. Первое, что завтра спросят, чем кормили. Ира к этому была готова. Она заказала пиццу, купила две курицы-гриль, сварила картошку, красиво разложила салаты. В холодильнике томился дорогой торт. Без выкрутасов, конечно, без черной икры, креветок и лобстеров. Но если надо было наесться – добро пожаловать.

– Имаго – взрослая стадия насекомых и некоторых других членистоногих, имеющих сложный жизненный цикл, – Митька кривил губы, наблюдая, как Ленка сажает на кисть черного Эльфа. – У тебя есть все шансы вырасти.

Ленка осторожно подошла к столу, боясь потревожить спутницу. Рядом с природной красотой и сама Курбанова вновь стала красивой. Как в детстве. Как в первом классе. Когда еще не было всех этих ужимок, ухмылок и перекошенных физиономий.

Ходасян уже сидела за столом. Аня все умела делать быстро и бесшумно. У нее была большая семья, одних старших сестер три штуки, вот где нельзя было зевать. Щукин бухнулся рядом и стал накладывать себе салаты. Лена осторожно присела на край стула, не сводя глаз с чернокрылой красавицы. Зрачок чуть съехал к переносице. Вид при этом у нее получился глупый.

Ира пошла за шампанским. Парщиков исчез. Его не было среди бабочек, он не зависал около холодильника. И в туалете тихо. Ира прислушалась к шуму на лестничной клетке. Сердце нехорошо постукивало. Неужели Катя и правда приведет Сашу? Как не хочется!

Сначала она услышала недовольный мявк, потом что-то зашуршало по паркету. От волнения чуть не уронила бутылку, зацепившись за дверцу холодильника.

В прихожей стояла Катя. Даже ради дня рождения подруги она не стала наряжаться – джинсы, свитер, куртка, кроссовки. На коврике около ее ног вертится Цуцка, рвется с поводка, хочет в комнату. Ей тоже понравились бабочки?

– Ты одна? – запотевшая бутылка все еще норовит выскользнуть из руки.

Около лифта послышалось движение, хлопнула дверь между тамбуром и лестничной клеткой.

Цуцка завыла и прыгнула вперед, повиснув на поводке. На стене, вальяжно помахивая желто-белыми крылышками, устроилась Аврора. Собака захрипела. Бабочка не спеша поползла вниз.

За дверью раздались шаги. Ирино сердце замерло. Она подалась вперед. Легкий сквозняк, еле слышный скрип дверных петель.

На пороге нарисовался Парщиков.

Цуцка царапала задними лапами пол – Аврора была на расстоянии одного прыжка.

– Это тебе!

Холодная бутылка неприятно давила на грудь, но Ира продолжала все сильнее и сильнее прижимать ее к себе. О чем Митька говорит? Бабочки он дарит ей? Курбанова сейчас умрет от зависти.

В голове все путалось. Митька смотрел мимо. Не на нее. А в спину Кате.

Сергеенко повернулась. Она сразу поняла, к кому обращаются.

– Бабочки – для тебя, – повторил Парщиков, глядя на Катю. – Давно хотел тебе их подарить.

– Ты же говорил – для мамы. – Обида костром полыхала около переносицы.

– Маме в следующий раз. – На лице у Митьки застыла улыбка победителя. – Это для Сергеенко.

– Опаньки, – выдохнула Курбанова.

Эльф на ее руке заволновался от резкого движения, перебрал лапками, но не удержался и свалился. Огромный черный цветок мягко спланировал на белую шкуру собаки. Цуцка крутанулась. В тишине было хорошо слышно, как клацнули ее зубы. Черное крыло отвесно полетело на пол, а Цуцка, вырвав поводок, уже скакала около зазевавшейся Авроры, втаптывала ее в паркет. Коготки царапнули паркет.

– Стой! – выбежала из комнаты Ходасян.

– Мамочки! – До Ленки наконец дошло, что происходит.

– Останови ее! – помчалась за собакой Ира.

Бутылка грохнула на пол, взорвавшись сумасшедшим фейерверком. Собака завизжала, исчезая в комнате. Ира попыталась наступить на поводок, но попала ногой на осколок, поскользнувшись, упала. Шампанское неприятно пузырилось под ладонью.

Катя стояла на месте. Она улыбалась. Митька побледнел до синевы. Он тянулся вверх и чуть вперед, крепко притиснув руки к бокам, сжав кулаки. Казалось, он сейчас топнет ногой, дом расколется, и Митька провалится в подвал. При этом должен обязательно начаться пожар. И потолок треснуть.

Вскрикнула Аня. Затрещала ткань. Покачиваясь, Ира вошла в комнату. Цуцка висела на шторе, увеличивая и без того хорошую дыру. Ходасян прижимала к себе руку, словно куклу баюкала, – собака ее укусила.

Под потолком совершала свои сумасшедшие кульбиты черная Александрия. Цуцка втирала в ковер затоптанную Морфо, голубая пыльца прилипла к белой шерсти.

– Забери ее!

Ира кулаком врезала Цуцке по спине. Собака быстро повернулась, пытаясь ухватить обидчицу за руку, но потом снова устремилась за добычей.

– Убирайся отсюда, мерзкая собака! – открытой ладонью хлопала обезумевшую псину по тощему заду Ира. Хлопки привели Цуцку в чувство. Она пискнула, поджала хвост и шарахнулась к кровати, унося на себе останки Морфо.

Александрия еще немного пометалась и присела на люстру. Жасмин видно не было.

– Цуцка, пойдем, – впервые заговорила Катя.

Она вошла в комнату, подхватила поводок и повела несопротивляющуюся Цуцку к выходу. На пороге уже никого не было. Все двери были распахнуты. Митька исчез.

Катя даже не посмотрела на устроенный ее собакой погром. Отодвинула ногой пакет с подарком – вручить его она не успела, – и ушла. Ира секунду боролась с нерешительностью, а потом все же сделала шаг в тамбур.

Пусто.

На лестничной площадке?

Пусто.

Лифт молчит. Она сбежала на один пролет, посмотрела во двор через окно. Кусты были увешаны шариками. Из-под козырька подъезда показалась Катя. Цуцка снова замявкала, кидаясь на разноцветную красоту. Лопнувший шарик отбросил собаку в сторону, она обиженно завизжала, прижимаясь к ногам хозяйки.

Шарики? Откуда шарики? Может, это Саша? Катя обещала его предупредить…

Ира побежала вниз, спустилась еще на два пролета, снова выглянула в окно. Катя ушла. Вдалеке еще слышалось мявканье Цуцки. Шарики остались. А что если где-то там стоит Саша? Перед глазами встала фотография – глаза, улыбка, челка. Катя должна была сказать, что он пришел, но не успела. Да, все так!

Первый этаж был темный, вымороженный. Толкнула дверь. Ноябрьская хмарь и слякоть, в воздухе пахнет морозом. Но самой зимы еще нет. Ира передернула плечами и осторожно шагнула к кустам сирени. Налетевший порыв ветра отозвался хлопками лопающихся шариков.

В кустах кто-то стоял. Ира пошла вперед. Она уже ни о чем не думала, ничего не боялась, просто переставляла ноги.

– Ушла? – хрипло спросил Митька. То ли от нехватки света в кустах, то ли шарик какой так на него бликовал – он выглядел серым. Закусил нижнюю губу, оторвал тонкую полоску кожицы и тянул, тянул.

– Это ты шарики вешал?

– Собаку взяла, а бабочек нет.

– Ты чего? При чем здесь собака? – И вдруг, все понимая, ахнула. – Опять влюбился?

– Не твое дело!

– Ты же говорил – я тебе нравлюсь.

– Да кому ты нужна!

– Это ты никому не нужен!

– Ну да, как же, не нужен! Ты бы видела свое лицо, когда Сергеенко ввалилась. Небось подумала, что бабочки – тебе. Дура!

– Сдались мне твои бабочки! Можешь забирать это уродство.

– Хорошо повеселились, – Парщиков тяжело засопел.

– И с шариками ты облажался. День рождения сегодня у меня. А Сергеенко терпеть все это, – она махнула рукой, – и, как по команде, раздался взрыв, – не может. Ты бы ей еще серенаду спел! – захохотала Ира. Экая Митька, однако, сволочь! – Она бы послушала. И своего бы парня привела.

Это был какой-то замкнутый круг повторения. Стандартный набор – цветы, коробка конфет, поход в кино. С Катей ничего стандартного быть не могло, и вот уже Митька усложняет задачу – покупает бабочек, ведь собака уже есть. Вспомнил старую влюбленность… Решил тряхнуть стариной. Интересно, поместится ли он в школьный шкаф? Вряд ли, отъелся, раздался в плечах. Правильно, что Катя его отшила еще тогда, во втором классе. Так ему и надо!

– Они расстались, – заклинанием произнес Парщиков.

– Их любовь вечная! – Как же приятно бить наотмашь, зная, что сдачи не дадут.

– Ага… любовь… У тебя небось такая же «любовь». Что-то парня твоего не видно. Или он привидение?

– Вампир. Жди ночных гостей. За оскорбления надо отвечать.

– А было приятно видеть твою удивленную морду. Влюбленные дуры! Все заканчивается одинаково.

Он еще хотел задеть, наговорить гадостей, но его самого душила обида. Митька качнулся, словно собирался упасть. Оторвал от земли правую ногу, сделал первый шаг. Прочь от Иры. Прочь от дома. Он уходил. Ира боялась услышать, как он плачет. Нет. Только ветер стучит надутыми шариками о голые ветки сирени.

Ледяным холодом тянуло по ногам. Тапочки промокли, болотная стылость вымораживала последнее тепло.

Порыв ветра – еще один хлопок. Разорвавшиеся шарики бесформенными тряпочками висели на ветках. Выглядело это ужасно.

Подъездную дверь ей открыла Аня. Уже в домофон начала быстро что-то наговаривать, но Ира не стала слушать. Писк заглушал голос одноклассницы.

Аня успела похозяйничать. Лужи в прихожей не было, на паркете лишь осталась вмятина. Ходасян бродила по коридору с тряпкой в руке, не зная, куда ее пристроить, подбирала разлетевшиеся осколки.

– В туалет тряпку выжми. – Ира устала. Смертельно.

– Там Курбанова рыдает, – грустно доложила Аня. Ей было понятно все, что происходит вокруг. Словно она прожила не свои пятнадцать лет, а три тысячи. За себя и за весь свой род.

Лешка сидел один за накрытым столом и ел салат. На тарелке два куска пиццы. Так и хотелось сказать, что он лопнет. К горлу подкатил неприятный комок. Ира сглотнула и вышла. В ванной и правда рыдали. С шумом лилась вода.

Ира вернулась в комнату.

– Чего они там, не подрались?

– Он шарики на кустах развесил.

– Идиот! Говорили ему, не спеши!

– Я подумала, для меня. – Так хотелось с кем-нибудь поговорить, а рядом был только Щукин. Пока все не съест, не уйдет, значит, минут двадцать у нее есть.

– Ты-то тут при чём? – Лешка вгрызся в куриную ножку. – Он собирался через тебя все о Сергеенко узнать – типа, влюбился. Она сама проговорилась, что со своим парнем рассталась, вот он и побежал за бабочками. Мы их вместе с ним выбирали. У тебя было такое лицо, когда мы пришли!

– Убирайся! – Ира дернула скатерть, заставляя Лешкину тарелку отъехать. – Беги за своим Митенькой, специалист плешивый!

Лешка демонстративно вытер пальцы о салфетку и выбрался из-за стола.

– Да ладно, – дожевывая, пробормотал он. – Я ему сразу сказал, что идея – дерьмо.

– И не появляйся больше.

Лешка вынул из кармана плоскую коробочку.

– Ну, типа, с праздником.

Это был брелок с каким-то восточным символом. Ира сбросила его под стулья.

Щукин пошаркал в прихожей ботинками. Хлопнула дверь.

– Куда он пошел? – ворвалась в комнату зареванная Ленка.

– В аптеку за успокоительными.

– Дура!

Курбанова искала и все никак не могла найти свои сапоги.

– Зачем ты его выпустила?

– Не переживай, догонишь.

– Дура! – снова выдохнула Ленка.

Отвечать не хотелось. А то еще задержится. Ну ее. Дверь за Курбановой закрылась очень громко.

– Со стола помочь убрать? – Взгляд у Ани был довольный. Она впервые попала в центр таких событий.

Ира покачала головой. Ходасян удовлетворенно вздохнула и поплыла на выход.

Стол являл собой реконструкцию Бородинского сражения. Все разворошено, перекопано, потрепанные редуты полупустых тарелок. Самое сложное во всем этом было то, что завтра придется начинать жить сначала. Вставать, одеваться, идти в школу, смотреть в лица все тех же людей. Парщиков, Щукин, Курбанова, Сергеенко… После каникул два дня прошло, а уже невыносимо тяжело, сил нет дожить до ближайших выходных.

Под потолком на плафоне черным пятном застыла Александрия. Все, больше никого. Победитель на разбитом поле боя.

Ира упала на кровать и зажмурилась. Давайте решим, что ничего не было. Что сейчас только начало пятого. Все можно переиграть заново.

Дал о себе знать сотовый. В первую секунду Ира не могла понять, что это вообще за звуки. На каждую группу звонков у нее установлена специальная мелодия. Для одноклассников, для родителей, для сестры. Музыка была незнакома. Лисова осторожно взяла в руку телефон.

Номер не определен.

– Алло. – В горло словно иголку воткнули. Говорить больно. Простыла? Так быстро?

– Привет! – Голос далекий. Сквозь шипение и треск. Слова не столько услышала, сколько угадала.

– Привет… – Прошептала на выдохе, и внутри стало пусто.

– Поздравляю тебя с днем рождения. – Звуки уплывали. Говорил парень.

– Спасибо. – А в голове вертелось: «Кто?»

– Извини, что я не пришел!

Саша? Нет! Не хочу! За что?

– Мы обязательно встретимся!

– Конечно! Конечно! – Заторопилась, испугавшись, что он не дождется ответа.

– Хорошего тебе праздника!

Грудь была полна воздуха. Надо говорить! Обо всем! И вдруг поняла, что с ужасом ждет – вот сейчас придется соглашаться на встречу, записывать новый номер телефона, врать, что любит.

– Спасибо, – только и смогла выдавить из себя.

Он что-то говорил, но слова относило в сторону звездным ветром. Телефон пискнул и замолчал. Секунды еще падали. Три сменялось четырьмя, перекрывалось пятью, из нее вырывалась шестерка. Цифры пожирали друг друга и, не успев насладиться победой, умирали.

«Звонок завершен». По руке пробежал холодок. Ира смотрела на гаснущий экран и не верила. Это она? Только что? Говорила с Сашей? Но его ведь не существует.

И тут же пришла другая мысль – обманули, разыграли? Но зачем? Кому это нужно? Кате от такого розыгрыша ни тепло ни холодно. А больше никто и не знает об этом. Или знает?

Глава восьмая

Забытая записка

Записи на вырванных листочках:

«Я свободен!» – говорил он всем. И даже пел песенку. Ту, глупую, Валерия Кипелова. Помнишь? «Я свободен, словно птица в небесах…» «Под холодный шепот звезд мы сожгли последний мост…» Он вообще очень много улыбался, был шумный, громко хохотал. И каждому говорил: «Все прошло! Я вернулся!» Как раньше, ходил с друзьями по барам и на дискотеки, зависал в кино, тусовался по клубам. Он не появлялся дома, каждый вечер заваливался к кому-нибудь в гости, засиживался допоздна, пока ему не намекали, что не мешало бы отправляться восвояси. Тогда он хватал телефон и звонил – Вовану, Петьке, Гере. «Где вы? Что? Уже спите? А я потусить решил, домой не хочется». Но наступал час волка, время, когда человек остается один, когда врать и смеяться сил больше нет, когда приходит то, от чего ты так стремительно бежал. И тогда он сжимался, обхватывал себя за плечи, шептал сам себе: «Я просто устал. Уже три часа ночи. Кинотеатры закрыты, клубы ждут окончания вечного праздника жизни. А мне и так хорошо. Особенно без нее. Я теперь свободен. От постоянного страха ее потерять, от вечного взрыва сердца, ведь любить – это так сложно. Нет, пускай кто-нибудь другой ее любит. Взбивает пальцами ее дурацкую челку, задыхается от жалости, видя худые коленки, замирает, сталкиваясь с ее острым, бьющим под дых взглядом…»

Он останавливается, закрывает лицо руками. А где-то там, над его головой надрывается Кипелов:

В шуме ветра за спиной

Я забуду голос твой,

И о той любви земной,

Что нас сжигала в прах,

И я сходил с ума,

В моей душе нет больше места…»

Но сейчас эта песня не помогала.

На следующий день только и разговоров было, что о бабочках. Лена, ахая и хватаясь за щеку, рассказывала, каких красивых бабочек Митька подарил Сергеенко и как «эта ненормальная» натравила на них свою не менее ненормальную собаку. Интрига разгорелась бы нешуточная, но ни Митька, ни Катя в школу не пришли. Парщиков все-таки залез в шкаф, но уже дома. А Катя, наверное, свою Цуцку от поноса лечит. Еще бы – столько непривычной еды стрескать. Не каждый день удается отведать экзотических бабочек. Теперь обоих неделю не будет, а там неизвестно, что еще произойдет. Конец ноября, к Новому году надо готовиться. Контрольные на подходе. Они, как перелетные птицы снегири, подтягиваются к декабрю, поближе к морозам.

Курбанова снова прочно обосновалась рядом с Лешкой. Ира невольно вспоминала Ленкину истерику, когда Щукин прервал с ней отношения. Как она бегала, хлопая дверями. Зачем все возвращать обратно? Ведь он ее бросил. Влюбился в другую. Все закончилось. И даже если он сейчас поссорился с Ликой, это ничего не значит. Он не вернулся, а просто остался один.

Ира смотрела на веселящуюся Курбанову и пыталась представить, как бы поступила сама? Предположим, Саша существует, у них нормальные отношения – еще в сентябре они познакомились. И вот сейчас она получает от Кати фотографии, где он обнимается с черноволосой. Что тогда? Уйти без слов и слез? А если он появится на пороге и скажет: «Я вернулся»?

Голова пылала. Все это были какие-то странные искусственные схемы, которые никак нельзя было приложить к жизни. Ведь жизнь, это живое. У каждого своя история. Саша не Щукин, он все объяснит, будет длинный хороший разговор, после которого придет ясность. А не этот балаган, что сейчас происходит в классе.

Рядом вздыхала Ходасян.

– Тебя бросали когда-нибудь? – Говорить было не с кем, только Аня.

– Конечно.

Не верилось, что у маленькой Ходасян были такие сильные влюбленности, что это хрупкое личико искажалось ненавистью или болью.

– И что? Все так похожи друг на друга?

Ничего подобного! Разве ее чувства могут совпадать с эмоциями Курбановой или Сергеенко? Разве они способны ощущать то же самое, что и она? У нее же такая необычная история!

– Ну… как-то да, – протянула Аня. – Самое клевое – это начало отношений. Когда ухаживают, когда слова говорят. Потом уже не так интересно. Ну, встречаетесь, ну, в кино ходите. Ну, на дискотеку. Целоваться они все равно не умеют. Ходишь, ходишь с ними, обнявшись, а потом надоедает.

– Много было похожего?

Ира смотрела на Ленку. Но ведь она, Ира Лисова, не такая. Когда она встретит того, кого сейчас так ждет, у них будут совсем другие отношения. Не такие, как у Кати с Никотином, и тем более не как у Курбановой с Лешкой. Вранье, что первая любовь неудачная. Если так думать, то она и будет вне удачи, как вне зоны действия сети.

Щукин склонился к Ленке, что-то сказал. Она довольно зажмурилась, кивнула. Неужели он подарит ей бабочек? Чтобы все было так, как уже однажды у кого-то случилось. Как видели в кино, прочитали в книге.

Аня рассказывала про своих приятелей. Георгий, Герман, Владимир, Акоп. Она неслась по жизни и по своим историям, не задерживаясь, радуясь внезапному слушателю.

После школы Ира решила сходить к Кате. Надо было понять, что с выходными. Может, какие новости от Митьки. Жив ли? А то со своей нервозностью может и глупостей натворить. Тоже ведь сюжет! Такое и не придумаешь. Нет, придумаешь. «Гранатовый браслет». Все уже было. Он ее любил много лет, подарил браслет, она отказалась взять, он застрелился. Вот понаписали, романисты!

– Ира!

Чуть не споткнулась. Разве можно так пугать?

Никодим Полуэктович стоял на детской площадке около Катиного дома. Он в школу ходит или вообще забил на нее?

– Слушай, – начала злиться. – Ты уверен, что я похожа на голубя мира?

– Ты же к ней идешь? – Руки держит в карманах. – Передай записку.

– Посылай по почте.

– Ну, чтобы было точно.

– Точно только в аптеке.

Посмотрела на его несчастное лицо. Должно было стать жалко, но не получалось. Сам виноват. Как будто сразу не было понятно, что Катя это Катя, что здесь ничего не сделаешь, хоть вприсядку иди, хоть гопак пляши. Она будет ломаться и выделываться всю жизнь. Без отдыха.

Стоит, смотрит. Ладно, поговорим:

– Ты едешь с нами?

– Я уже сегодня буду в Тучково. Это рядом.

Катя, это, конечно, фигура. Стихийное явление природы, от которого не спрятаться, не убежать. И даже Луна это еще не так далеко, все равно притянет. Надо дальше. На Марс или Сатурн.

– А ты здесь, чего, весь день сидишь, что ли?

– Она сотовый выключила. И дверь не открывает.

– Звони на домашний.

– Трубки бросает.

– Я могла и не прийти.

– Кто-нибудь пришел бы.

– Ты совсем не учишься?

– Учусь. В институте. У нас сегодня практика.

В институте? Это сколько ему лет, что такая мелюзга, как Катя, заставляет его вокруг ее дома плясать?

– Из-за чего вы поссорились?

Никита молчал. Смотрел на Иру и молчал. Игра называется: «Догадайся сама». С Катей можно поссориться по любому поводу.

– Давай свою записку.

Лист бумаги, сложенный вчетверо. Сунула в карман джинсов.

Почтальон Печкин, не меньше, пора требовать суточные и прогонные.

Никодим не уходил, словно решал, стоит ли ей передать еще с десяток писем, потом еще десяток. И еще сотню. Интернет у Сергеенко не работает, что ли? Хотя у нее может и не работать. А если и работает, то ничего не принимает, никакую почту. А в социальных сетях она не зарегистрирована, только ЖЖ ведет, и то раз в месяц.

– Как вчера праздник прошел? – спросил Ник.

– Весело. – В вопросе чувствовался подвох, но Ира не могла понять, что пытаются у нее выспросить. Или Никодим решил сцену ревности устроить? Про бабочек-то все в округе уже знают. – Заготовку насекомых на лето делали. Весной приходи на компот.

– Знаешь… – Никодим пошел следом. Этого только не хватает! Сейчас начнутся слезные признания и просьбы склеить развалившуюся любовь.

– И знать не хочу!

– Почему ты общаешься с Катей?

– Почему ты ее любишь? – Вопрос жестокий, но с занудами только так поступают.

– Она особенная.

– И я потому же.

Ира хотела спрятаться в подъезде, но дверь скакнула навстречу, чуть не наградив хорошим шишаком. Вовремя подставила руку. Кисть зазвенела от боли.

Из дома выкатился огненно-рыжий парень в очках.

– Извините, – крикнул он, убегая.

– Щаз, – прошипела Ира. Боль была адская. Надо у Кати лед к запястью приложить, а то все походы тут же отменятся.

– Погоди! – крикнул ей в спину Никодим. – Я чего хотел сказать-то!

– Потом! – Дверь сильно распахнулась, завалившись к стене. Ира тянула ее на себя, но она за что-то зацепилась. Как нарочно.

– Понимаешь, вчера…

Он что, с дверью договор заключил?

– Завтра скажешь! – Железо неприятно цапнуло по асфальту.

– Ты не жди…

– Да я уже ничего не жду! – выпалила Ира, захлопывая дверь подъезда.

Вот привязался! Если она чего и ждет, так это чтобы Ник поскорее растворился в тумане.

Катя открыла сразу же, не успела Ира коснуться звонка.

– Никиту видела?

– Стоит около окна верным стражем.

– Разговаривала?

– Рыдает, просил передать свое сердце и записку. – Ира похлопала себя по карманам. Этот Никодим совсем ее с толку сбил своими попытками задушевной беседы.

– Что-нибудь про вчерашнее говорил?

– Пытался, но я не стала слушать. Он ревнует?

– К кому?

– К Парщикову.

– Не начинай! О чем еще говорили с Ником?

– А он про бабочек знает?

– Он тебя спрашивал про бабочек?

– Нет. Что-то хотел сказать, я не поняла.

– Прекрасно!

– А чего вы поссорились?

– Много глупостей говорит. И вообще – забудь о нем! Он мне тут уже все глаза намозолил. Не может до завтра исчезнуть. А! Надоело! Ты лучше расскажи, как дела на тонущем корабле? Что в школе?

– Все в порядке! Холера скосила половину экипажа.

– Он не пришел?

– Смотря кого ты имеешь ввиду?

– А кто еще был? – быстро переспросила Катя. Слишком быстро для простого вопроса.

– Митька не пришел.

Катя, не заинтересовавшись новостью, побрела на кухню, заставив следовать за ней. Здесь под столом лежала убийца бабочек. На появление людей даже глаз не открыла. Обожралась, что ли?

– А я думала, Сашка до тебя все-таки добрался.

– Он звонил!

– Вот видишь! Может, завтра с нами соберется. Извини, что вчера так получилось, – как бы между делом сказала Сергеенко. – Завтра мы отметим нормальный день рождения!

– Зачем ты так? – спросила Ира и, лишь договорив, поняла, что вопрос звучит двусмысленно. – Вчера. С Митькой.

– Ты знала, что он мне подарок готовит?

– Нет, он сказал, что для мамы.

Катя закатила глаза, демонстрируя, насколько она поражена глубиной недогадливости подруги. Ну, кто будет делать мамам такие подарки?

– Вот и дарил бы своей маме.

– А если он влюблен? – Это слово за последние два месяца показалось Ире слегка затертым. Кто сейчас не влюблен? Через одного! Если всех выстроить в шеренгу, экватор обогнуть можно.

Подруга молчала. Смотрела в окно. Пора менять тему разговора. Но Катя сейчас выглядела такой отстраненной, что поменять уже хотелось собеседника.

Во дворе никого не было. Ник ушел. И правда, о чем он хотел поговорить? Да и не в разговоре дело. Сергеенко видела их вместе, могла напридумывать себе все, что угодно. Поссорилась с парнем, а он сразу к подруге. Вот вам и интрижка. Надо было напоследок Ника обнять, чтобы Катя почувствовала, как это – когда тебе делают больно. Нет, Катя не почувствует. Она вообще ничего не чувствует.

Долго пили чай с вафельным тортом, договаривались, что стоит взять в поход. Ира несколько раз порывалась обсудить вчерашний звонок. Но почему-то ей казалось, что Катя о нем знает больше, чем Ира. Что она стояла рядом, когда Саша звонил. А еще очень хотелось, чтобы Катя сказала правду, что никакого Саши нет. Ира простила бы ей этот розыгрыш. Но стоит об этом заговорить, как Сергеенко скривится и утомленно начнет повторять то, что уже сто раз говорила.

– Тебе нравится быть влюбленной? – вдруг спросила Катя. И, не дожидаясь ответа, продолжила: – Правда, интересное чувство. Особенно в самом начале, когда все только-только начинается. Ты это чувствовала? Да? Чувствовала?

Ира осторожно кивнула. Ей настолько было непривычно говорить обо всем этом, словно чужую тайну рассказывать.

– Любовь все вытесняет из головы. Делает ее пустой. Там помещаются только переживания. Сначала ты думаешь лишь о нем. Потом все это начинает в какой-то момент бесить, и ты злишься на всех. В конце концов привыкаешь, и уже кажется, что без этих мыслей жить не в состоянии. Я своей героине такую любовь расписала.

– Идеальные отношения? – хмыкнула Ира. А ну как Сергеенко и ей придумала любовь, как своей героине в романе? И вообще – она уже давно за нее все решила.

– Мне вот тоже порой кажется, что Ник идеален. А как увижу его, становится грустно.

– Серенады под окном не поет?

Катя была какая-то странная. Рассеянная, что ли. Никогда Ира ее такой не видела.

– Поет. Но это все лажа. Не это главное.

– А что?

Катя в задумчивости отломила от вафельного торта кусок и стала его крошить обратно в коробку. Словно голубей кормила. Цуцка под столом, услышав шуршание, оживилась.

– Ничего, – вздохнула Катя. – Получается какое-то сплошное повторение. И любовь повторение. Все ты себе придумываешь. Надо фантазию запретить. Оставить суровую реальность. Встретились, поженились, детей нарожали, померли. Этого достаточно. Ник замуж зовет. Кончу гимназию, сразу распишемся. И никаких фантазий. Прямо в сентябре и пойдем в загс. Первого числа. Это будет нормально. Все в школу, а мы автографы в регистрационной книге ставить. Так и договорились.

Ира отобрала у подруги остаток торта – видеть, как Катя растирает в руках масляную начинку, было невыносимо.

Ее мечта – выйти замуж в сентябре. Катя и это себе присвоила. Как и ее любовь к Саше. Она вся досталась одной Сергеенко.

Катя взяла ложку и принялась собирать вафельные крошки. Коричневые частички сыпались на стол и на пол, жирными пятнами расплывались в чашке с чаем. Картина называлась – ушел в себя, вернусь не скоро.

Как же хотелось поговорить по душам, рассказать о своих чувствах и переживаниях, чтобы в лице собеседника появилось что-то живое – сочувствие или радость. Да что угодно! Но Сергеенко сейчас не было дела ни до кого. Чайная ложка впилась в коричневую корочку торта. Отломанная шоколадная пластинка вздыбилась, опрокинулась, оголяя бежевую рубцеватую изнанку.

Они молчали. Очень долго. Каждый думал о своей любви. Их мысли не совпадали.

Сборы отняли неожиданно много времени. Рюкзак, взятый у Кати, оказался огромным, в его распахнутом зеве пропадали вещи. Поначалу Ире казалось, что она мало всего берет. Свитер, брюки, теплые носки, сапоги, запасные брюки… Вынула. Поедет она в джинсах и одни про запас штаны возьмет. Дальше – сменное белье. Положила. Вынула. Снова положила. Долго искала железную миску. Кружка с фазанами. Главное, чтобы отец не узнал. Дальше. Фонарик. Полотенце. Вдруг вспомнила про походный коврик. Все пыталась его куда-нибудь пристроить, потом решила вложить внутрь рюкзака по стенке. Вытряхнула все на пол. Вещи падали в одну кучу. Хорошую такую, солидную кучу. Штаны, ботинки, носки, пакеты с конфетами и чаем, пара батонов хлеба.

Александрия с тревогой смотрела на приготовления, недовольно водила усиками.

Вошла сестра, толкнула вещи ногой.

– Навернешься ты там на своих стенках. – Губы тонкие, взгляд колючий. – Инвалидом станешь.

Вчера вечером пришлось объяснять, почему Ирин праздник так быстро закончился, почему гости почти ничего не съели. А главное – куда делись бабочки и почему Ира сидит зареванная. Сестра, конечно, с радостью ела салат, потом ополовинила торт. Мать беззвучной тенью бродила вокруг, перед этим робко сунув в руку Ире крупную купюру: «Сама что-нибудь себе купишь». Отец открыл бутылку вина. Ира сидеть за столом отказалась. Хватит с нее и поздравлений, и пожеланий, да и кусок в горло не лез. Не скоро она снова решится отмечать дни рождения. Этот праздник у нее теперь всегда будет ассоциироваться с кислым запахом шампанского, визгом собаки и размазанной пыльцой с крыльев бабочек на полу.

На следующий день сестра с удовольствием поминала минувший праздник. Ирина подготовка вызвала у нее особый восторг. Чтобы больше не привлекать к себе внимание, Ира стала быстрее все класть обратно. Чай летел вперемешку с сапогами.

– А это что за лопоухий на столе появился?

Фотография! Вчера перед сном все смотрела на этот снимок, все пыталась понять – Саша это правда или нет. Вот и досмотрелась, забыла на столе.

– Отдай!

– Откуда такой красавец взялся? Вроде в классе у вас все приличные, без уродов.

– Посмотрела? Насладилась? Теперь дай понаслаждаться другим!

– Растешь, мелкая! – резвилась сестра. – На мальчиков потянуло. Стоило пятнадцать отметить. Когда с родственниками знакомить будешь?

– Фотографию верни!

Но с сестрой ничего нельзя было сделать. Она стояла около стола, уперев руки в бока, и наслаждалась превосходством.

– И голос-то у тебя, я смотрю, из цыплячьего в орлиный перековался.

Ира замолчала. Как она ненавидела собственную беспомощность. Когда ничего и никак не в состоянии сделать. Можно кидаться, можно бить. Но все это уже проходили. Ни крик, ни слезы не помогут. Голова мутилась от ярости, от ненависти. Кинуться… Да, сейчас. Как же хочется отомстить за то, что вчерашний праздник не удался. Как это прекрасно – отомстить!

Ира зажмурилась и кинулась на сестру. Молотила кулаками, куда дотянется, куда попадет. Но сестра отбросила ее в сторону. Ира запнулась за рюкзак и повалилась между кроватью и столом, ударилась грудью о спинку.

– Не сопи, не паровоз, – съязвила сестра, наблюдая, как Ира пытается сдержать слезы. Больно-то как! – Извини, вчера забыла сделать подарок. Ну, дык, лучше поздно, чем никогда!

Она взмахнула рукой, и на пол полетели мелкие кусочки бумаги. Одна сторона белая, другая разноцветная. Все-таки порвала. Что и следовало ожидать.

Сестра дунула на пролетающий мимо крошечный бумажный огрызок.

Не поленилась изорвать в мелкую крупу.

– Бывай, походница. Утонешь – домой не приходи.

Демонстративно пройдя по разбросанным вещам, сестра удалилась в сторону кухни.

– Сама не утони… в ванной, – прошептала Ира, выбираясь из угла.

– Злая я, да? – Сестра возникла неожиданно.

– Обыкновенная.

– Зато ты у нас – чудо расчудесное! Проснись, спящая красавица! Какие тебе кавалеры, если ты чуть что – в слезы. Ты со своей Сергеенко совсем мозгов лишилась? Та сумасшедшая, теперь ты!

– Посмотрите на нормальную, пока в лес не убежала! – шептала. Споры утомили.

– От тебя не только в лес убежишь! Думаешь, всем нравится, как ты себя ведешь? Да с тобой никто связываться просто не хочет. Тебе слово – а ты с крыши спрыгнешь. А одежда? Как тебя только в школе терпят!

Ударила по больному. Ире давно казалось, что в школе она стала лишней, никому не нужной. К ней если и обращались, то лишь для того, чтобы домашнюю работу списать или ответ на контрольной сверить.

– Не плачь! – Сестра смотрела на нее с жалостью. – Подарю я тебе подарок! Только тебе уже пятнадцать! Сколько можно жить в сказке. И кончай ты свои романы писать. Живи реальностью!

– Не нужна мне ваша реальность, – Ира собрала горсть обрывков. Вот и вся ее любовь – в этой кучке изорванного счастья.

Странное чувство чего-то уходящего наполнило душу. Словно все вокруг – и квартира, и вечный пейзаж с березой за окном, и далекая шестнадцатиэтажка, и вся ее жизнь, в которой еще ничего не было, кроме ощущения постоянной потери, будто каждая минута последняя, и больше уже ничего не будет – все это огромным куском айсберга откололось от материка и, покачиваясь на легких волнах, поплыло к горизонту. Теперь все будет по-другому. Она останется та же, но уже без этих пятнадцати прожитых лет. Правда, что ли, дома остаться? Чего она в Катиной компании не видела? Перестанет дергаться из-за других. Займется собой. В магазин сходит. Умеют же йоги жить, отрешившись от внешнего мира.

Сестра сходила на кухню, вернулась с чашкой чая и тарелкой бутербродов, фыркнула в сторону Ириного рюкзака. Включила телевизор. Ира забралась в постель, накрылась одеялом с головой, отвернулась к стене. Еще немного, осталось пробежать всего один круг – и все пройдет. Расколотый мир соберется обратно, она потуже перевяжет его веревкой, чтобы не рассыпался. В конце концов вернется прежняя жизнь. У нее снова все будет не как у других. И такая первая влюбленность – это же прекрасно! Кто бы ей сказал в сентябре, что она примирится с этим – не поверила бы! А ведь такой, как сейчас, ей уже не быть. Она даже не такая, какой была, когда в гимназическом парке напрасно кого-то там ждала. Она чувствовала этот мир, но он ей виделся картонным, ненастоящим. Вся жизнь переместилась внутрь ее. Она прислушивалась к тому, как нечто болезненно-большое зрело в душе, словно опухоль. И как любая опухоль, норовило вот-вот разорваться. И тогда она начинала бояться, что не доживет до завтрашнего дня. Сердце испуганно стучало. А может, она просто забыла? Уже все случилось. Они встретились. Вчера. Да, вчера. Иначе как можно объяснить, что Ира так хорошо его знает? Как он улыбается, как ходит, что говорит. Она не сомневается, что он скажет при встрече. Скажет: «Привет! Давно не виделись!» Еще как давно. Целый день. Им даже молчать будет хорошо.

И вновь сердце стучало, и уже было невмоготу, хотелось встать и идти. Часы на столе показывали три. Экран телевизора призрачно светился остывающим прямоугольником, шуршали тени по углам. Ира поворачивалась на другой бок, и время останавливалось. Все было как-то не так.

Пять часов. Черные стрелки циферблата резали поле с делениями.

Наверное, она что-то не взяла. Кеды! Точно. Чтобы удобней взбираться по каменным уступам. Она пыталась встать, но тело становилось непослушным. Она раскачивала себя, заставляя спустить ноги на пол, но при этом все еще оставалась на кровати. Одеяло давило.

Звонок будильника вырвал ее из кошмарного полубреда, и первые несколько секунд Ира действительно не могла шевельнуться. Тело словно затекло. На минутку закрыла глаза. Сейчас, сейчас, она успокоится и встанет.

Ужас осознания непоправимости ошибки заставил вскочить. Без пяти восемь. Проспала!

Ей уже было не до кед и не до оставленного в холодильнике мяса. Она натянула джинсы, свитер, подхватила волосы резинкой, выволокла рюкзак в коридор.

Квартира еще спала. Воздух с трудом шевелился, не желая пропускать Иру к двери.

Рюкзак неподъемный. Что она туда накидала? Уже выходя на лестничную клетку, вспомнила, что зря сунула книгу и тетрадь для записей. А вот денег взяла мало. Если что-то понадобится…

Мысли дождем осыпались на землю. Потом, все потом. Сожаления, раскаяние и муки совести, насмешки над ее нелепостью.

Потом, потом…

Сонный автобус привез не менее сонную Катю. У ее ног сидела Цуцка.

– Опаздываем, – зевнула она.

Ира почувствовала радость. Все, марафон закончен, она у цели. Золотые ворота, а за ним хрустальный дворец.

Катя смотрела в сторону.

На вокзале около расписания их встретил вчерашний рыжеволосый парень, что выходил от Кати. Антон. Рядом с ним Оля – низенькая, крепкая, с румяным круглым лицом, чуть вздернутым носиком. Чуть позже подошел высокий худой парень с буйными вихрами русых волос. На носу круглые гаррипоттеровские очки. Представился Валерой. Ира кивала и улыбалась. Больше к ним никто не спешил.

– Сейчас, Серого дождемся, – предупредила Катя. Цуцку держала на руках, чтобы не затоптали.

Болезненной струной зазвенело внутри – про Сашу ни слова. Что же она придумает в этот раз? В какие далекие странствия отправит героя. Или все зависит от того, что ей сегодня приснилось?

Звонок. Серый уже на месте. Еще вчера туда отправился. Ладно, в путь так в путь.

Электричка пискнула и тронулась. Валера тут же завладел всеобщим вниманием, стал рассказывать истории и анекдоты. Антон достал из чехла гитару, словно проверяя себя, взял несколько аккордов, а потом тихо заиграл. И хорошо заиграл. Оля склонилась к его плечу. Цуцка забилась под лавку. Ира вышла в тамбур.

Болели натертые плечи. В итоге у нее обнаружился самый большой и бестолковый рюкзак. Еще на перроне выяснилось, что еду почти никто не взял. Ира мысленно пересчитывала свои буханки хлеба. Одна. Или две? Хотела обжаривать хлеб на костре. Взяла соль.

За окном бежал унылый осенний пейзаж. Ира уже не понимала – то ли она удалялась от своей мечты, то ли приближалась. В сотый раз проверила мобильный. Звонок позавчера вечером. Номер не определился. Она погладила теплый аппарат телефона, словно в нем заключался сам Саша. Если неизвестный Серый там, если Никодим придет к ним из неведомого Тучково, что мешает Саше проявить самостоятельность?

Электричка простучала мимо переезда.

К Антону кто-то подошел, плохо видно сквозь тамбурную дверь. Сердце толкнулось в горло. Из-под кепки лезут длинные светлые волосы. Просто сел рядом послушать. Прижалась лбом к стеклу. Только бы определиться. Только бы доказать, что все – ложь! И тогда она станет, как все. Как хочется сестре.

Электричка два часа тарахтела колесами по стыкам. Вышли. Все снова посочувствовали Ириному рюкзаку, но помощи никто не предложил. Каждый был занят своими вещами. Длинноногий Валера зашагал вперед. В магазине что-то купили, Ира не заметила что. Миновали поселок, выбрались на дорогу. Через полчаса она вильнула и вышла к реке. Справа и слева от реки тянулись заливные луга, дальше стеной вставал лес. Низко нависали унылые осенние тучи. Но дождя не было. Воздух был холоден и сух.

Валера шел в голове их колонны, постоянно что-то рассказывая торопящейся за ним Кате. Антон с Ольгой, держась за руки, не отставали от них. Ира все больше и больше сбивалась с дыхания. Ноги сами собой стали делать меньше шаги, расстояние неумолимо увеличивалось. Вместе с усталостью пришла острая боль одиночества. Они все были там, далеко, были друг с другом. Антон с Ольгой, Катя с Валерой. Сергеенко хорошо знала всех, кто идет вдоль реки. И только Ира была одна. Потеряйся она сейчас, никто не заметит.

От жалости к самой себе запершило в горле. Ира поискала по карманам платок. Нащупала что-то шуршащее. От неожиданности остановилась.

Записка Никодима. Забыла вчера отдать.

Бумага под пальцами хрустнула. Захотелось узнать, что там. А вдруг про нее?

Она почти развернула листок, но идущие впереди остановились. Катя замахала рукой. От этого простого жеста стало неожиданно легко. Куда они без Иры денутся? Они же идут отмечать ее день рождения! Никакого одиночества нет!

Ира сунула записку в карман и пошла догонять остальных. Катя улыбалась. Цуцка виляла хвостом и преданно смотрела на хозяйку. Может, Кате именно этого в жизни не хватает – самозабвенной преданности, чтобы без страха и упрека только за ней, в огонь и воду? Где же сейчас такую преданность найдешь? У собак.

Валера договаривал историю, у которой не было ни начала ни конца.

Глава девятая

Свободное падение

Записи на вырванных листочках:

«Нет!»

От этого слова его как будто в грудь ударило. Он качнулся, но продолжал смотреть пристально. На нее. Словно хотел запомнить. Лицо, улыбку, легкий поворот головы. В профиль особенно заметно – нос с небольшой горбинкой. Высокая скула. Тонкая длинная шея, угловатое плечо подростка. Для нее это всё игра. Поэтому она сказала: «Нет!» Она его не любит и ждать не будет, пускай он хоть к белым медведям отправляется, хоть в жерло вулкана лезет. У нее своя жизнь.

Она все это говорила, а он молчал. Слушал. Взрослый мужчина, мог послать ее, схватить за руку, заставить идти за собой. Но он молчал. Дослушал до конца. А когда ее слова кончились, легкая улыбка тронула его губы.

«Ты будешь ждать, – сказал он. – Пока я не вернусь. Это тебе наказание за твою холодность. Но вернусь я не скоро. Ты несколько раз устанешь меня ждать. Потому что только со мной ты узнаешь, что такое настоящая любовь».

И он ушел. Не стал громко хлопать дверью, тихо прикрыл ее за собой. И этот еле слышный щелчок потом еще долго стоял в ее памяти.

Она не поверила. Хмыкнула, решив тут же его забыть. Но проходило время, а она ловила себя на том, что невольно оглядывается в толпе. Не вернулся ли? Долго ли съездить к белым мишкам, залезть в жерло вулкана? Сколько надо времени на подвиги?

Она заводила романы. Специально находила парней не таких, как он. Но все это было не то. Она помнила его поцелуи, его молчание и взгляды. Те, что ее целовали потом, были слишком шумны, много впустую двигались, неправильно на нее смотрели.

Потом она заметила, что ждет. Что больше ни с кем не хочет встречаться, что ей не нужна ее жизнь. Ей нужна его жизнь, чтобы его сердце билось рядом. Он не возвращался. Она раз за разом проходила по тем улицам, по которым они вместе гуляли, заходила в кафе, сидела на лавочках и в кинотеатрах. Его не было.

Она писала письма и звонила по выдуманным ею самой номерам – ведь есть теория вероятности, так вот по ней выходило, что если тыкать пальцем в небо, непременно в конце концов попадешь в нужную звезду. А ее звезда была самой яркой. И чем больше усилий, тем выше шанс встречи.

Она уже давно поняла, что он был прав, что только его любовь была истинной, что она была настоящей. Об этом она и попросила написать на ее могиле. Он вернулся, когда она умерла. Постоял около оградки, прочел еще яркие буквы, закрыл глаза.

Когда говорил, что она будет ждать и никогда не встретит настоящую любовь, сам не верил в это. Но прошла жизнь, и он понял, что любовь, настоящая, была рядом с ним. В этих глазах, в этом худом остром плече, в горбинке на носу. Он постоянно искал чего-то другого. И не нашел. А когда вернулся, было уже поздно. Потому что истинная любовь вот такая, на ошибках, на обмане. И понимаешь ее, только когда теряешь».

Перед ними был подвесной мост. Перейти его, взять чуть левее – и вон они, скальники, уже видны. Обрывистые склоны. Сползшая земля обнажила каменные уступы.

Валера пошел первым. Тросы натянулись и заскрипели. Следом легкой пушинкой вскочила Катя. Предусмотрительно подхватив Цуцку на руки, Сергеенко подстроилась под шаг приятеля. Мост задергался волнами. Оля поначалу двигалась робко, но у нее за спиной встал Антон, и она выпрямилась. Ира опять оказала последней. Доски под ногой ходили ходуном.

– А давайте раскачиваться! – азартно предложил Валера.

Они с Катей резко ступили правой ногой. Ира успела мысленно крикнуть, что они с ума посходили, как ее бросило на жесткий трос перил. Антон удержал Олю.

Если бы она была не одна!

– И – эх! – Валера с Катей перешагнули налево. Ира съехала на доски и покатилась к левому тросу.

– Постойте! – пыталась докричаться она.

– Еще – раз!

Антон обернулся. Он прижимал к себе Олю, не давая ей упасть, поэтому даже руки Ире протянуть не мог.

Мост дал волну вдоль своей длины и откачнулся в другую сторону.

– Сто-о-ой! – нараспев крикнул Антон, заставляя Валеру посмотреть назад.

Ира мертвой хваткой вцепилась в трос, повиснув на нем всем телом. Проклятый рюкзак тянул вниз, с моста.

– Держишься? – Голос Кати недоволен. Ей нравилась игра.

– Идиот! – простонала Ира, опрокидываясь назад. Мост еще качался. Иру начало мутить. – Тебя в детстве овсянкой не кормили, что ли? Мозгов совсем нет.

– По мосту надо идти в ногу, тогда не упадешь! – Валера ждал. Ему было все равно, что говорят.

– По мосту никто в ногу не ходит!

Катя стоит, улыбается. Где она откапывает такие подарки судьбы?

– Да ну вас! – Валера побежал вперед. Мост задрожал. Рюкзак на его спине завалился набок.

Катя на нее не смотрела, осторожно шла к краю моста, и это разозлило Иру. Лисова резко встала. Не было больше никакого одиночества и разделения на «они» и «я». Она сама по себе и совершенно не одинока. Если она собирается получить удовольствие от похода – все зависит от нее! В конце концов, чей день рождения был два дня назад?

– Пошли!

Катя ждала ее на берегу, глядя вслед бегущему Валере, Цуцка рвалась с поводка следом за ним.

– Чего ты отстаешь? – прошипела подруга недовольно.

– А чего вы несетесь, как лоси?

– Мы идем нормально. Не тормози!

– Скажи своему приятелю, чтобы он не скакал козлом, а то я вообще уйду.

– И уходи!

Хорошенькое начало дня!

Катя отправилась вперед. Ира опять оказалась замыкающей. Небо над их головами посветлело, давая дорогу холодному ветру. На склонах скальника курились редкие дымки костров – самые рьяные скалолазы заехали сюда если не рано утром, то вчера вечером.

По дороге больше не разговаривали. Это сэкономило силы – идти стало легче и веселее. Свернули в ложбину между обрывистыми склонами, поднялись наверх. Оранжевая палатка ярким пятном виднелась среди голых ветвей и стволов. Костер нещадно дымил, около него стоял Валера.

Из палатки выглянула темноволосая голова, и сердце у Иры упало. Круглое заспанное лицо, прищуренные глаза, пухлые губы.

– Серега! – шагнул вперед Антон. – Тихомиров! Здорово!

– Привет! – подошла к нему Катя.

– Костром занимайтесь! Костром! – суетился Валера. – Жрать охота!

– Как ты тут? – присела рядом с палаткой Ольга.

То ли от дыма, то ли от долгой ходьбы, то ли от обиды кружилась голова. Ира добрела до пенька, скинула лямки рюкзака.

Почти все собрались. Это хорошо.

В лагере забурлила жизнь. Антон развел костер, Ольга с Сергеем отправились за водой. Катя прошла вдоль небольшой площадки, где был разбит лагерь, словно оценивая глубину обрывов – провалы в склонах начинались внезапно. Земля с жухлой травой резко, без предупреждающего перехода обрывалась каменистым склоном.

– Нормально, – разрешила существование лагеря Катя и стала разгружать свой рюкзак, который оказался полон веревок и звенящего железа – были здесь карабины, обвязки, какие-то крючья. Валера сунул руку в свой рюкзак, достал бутылку пива, щелкнул крышкой.

– Хорошо, – изрек он, вытягивая длинные ноги поперек площадки.

Иру не замечали. Все были заняты своими делами. Она примеривалась, чем бы заняться, но все выходило, что сначала надо спрашивать – какая помощь нужна. С вопросом этим ни к кому подходить не хотелось. Так Ира и сидела, глядя на прозрачные языки огня, на клубящийся дым. Катя звенела железками, рядом с ее ногами пристроилась Цуцка. Валера булькал пивом. Антон по-хозяйски раскладывал на резиновом коврике купленные продукты. Вернулся Сергей с водой. Оля принесла отчищенный до блеска котелок.

– Чай? – спросила она, глядя на всех, но при этом как-то ухитрившись не зацепить взглядом Иру. Это у нее уже мания развивается. С чего Ольге-то ее не замечать?

– А может, уже пожрем что-нить? – икнул с пива Валера.

Ира закрыла глаза. Ее не покидало ощущение нереальности происходящего. Молчание леса, шуршание быстрых движений, звук льющейся воды, скрип веревок, легкое позвякивание металла. Какая странная неделя – бабочки, день рождения, Цуцка, фотографии, электричка… Вспомнила, как ее провожала Александрия. За ночь бабочка перебралась к ней на рюкзак и не хотела с него улетать. Пришлось силой пересаживать ее на блюдце с медом.

– Уснула, что ли?

От внезапного вопроса вздрогнула. Сергей, не останавливаясь, прошел мимо.

– Меня Ира зовут, – буркнула она ему в спину.

Очень приятно познакомиться. Сергей то ли кивнул, то ли качнул головой. Ладно, уговорили. Сама себе занятие придумает. Ира потянула рюкзак за лямку – Оля предложила сложить все продукты в одном месте.

За чаем Сергей рассказывал, как шел сюда в темноте, как чуть не оказался в провале, как ставил палатку. Пока искал удобный подход к ручью, утонул в болоте. Валера угукал. Катя довольно кивала.

И снова они как будто противопоставляли себя Ире. Они были вместе, она одна. И хоть головой она понимала, что это всего лишь ее восприятие, стоит посмотреть на эту историю по-другому, и все изменится, но ничего с собой сделать не могла. Она проваливалась в глубокое и бескрайнее отчаяние. Хотелось уйти. Хотелось спрятаться и действительно оказаться одной. Но она сидела. Здесь было достаточно свидетелей, чтобы вывести Катю на чистую воду в истории с Сашей. Еще стоило дождаться Никодима. Он был в Казани вместе с Волковым, мог рассказать о том, как там все происходило.

Ник появился в два часа дня. В грязных ботинках и штанах – где-то он ухитрился навернуться – но довольный, с улыбкой на завязочках. Принес колбасу, хлеб и бутылку вина. Заверил, что отсюда до его дома не больше трех часов ходу. С собачьей преданностью, чем не уступал Цуцке, смотрел на Катю, но она одаривала его тем же презрением, что и всех остальных. Только Валера сегодня удостаивался ее отдельного внимания.

Потом все пошли лазить по стенкам. Катя долго перебирала веревки и сложную систему широких строп, которую между делом назвала «обвязкой». Движения ее были неуверенны. «Ноги, кажется, сюда», – бормотала она, переворачивая запутанную конструкцию. Тут же вмешался Никодим, за что получил по носу и отошел обратно к костру. Обнялся с Цуцкой. Вместе они смотрелись близнецами-братьями.

– Как добрались? – спросил он, и Ира удивилась, что с ней в этой компании вообще кто-то решил заговорить.

– Нормально. – Она села ближе. – А ты здесь хорошо всех знаешь?

– Сережку видел в Казани, а больше никого.

– Что он там делал?

Сергей складывал в рюкзак веревки. Был суров и сосредоточен. Он скорее не нравился, чем нравился. Какой-то он отдельный от всех. Сам по себе.

– Он участвовал в турнире. – Никодим расплылся в довольной улыбке. – На мечах дрался. Он вообще крут.

– У вас здесь все не без талантов. А Саша там что делал? Волков. Вы же встречались. Я фотографии видела.

Никодим быстро глянул на Катю. Та, словно почувствовав, что разговор касается животрепещущей темы, подняла голову.

– Да мы с ним и не пересекались почти, – нервно дернулся всем телом Никодим. – Кстати, тебя с днем рождения. – Он потянулся к рюкзаку и вытащил оттуда слегка помятую открытку с мышатами. На развороте было написано: «Ты думаешь, мы пришли к тебе? Нет! Мы пришли к твоему торту!»

Ира грустно хмыкнула. Все было правильно.

– Спасибо. Так что Саша?

– Да вроде ничего.

– Катя сказала, что он сюда приедет.

– Может и приехать. – Ник как-то слишком демонстративно оглянулся, словно уже слышал топот приближающихся шагов.

– А кто-нибудь еще из присутствующих Сашу знает? Хочу расспросить о нем. А то Катя его прячет.

Полуэкт ибн Полуэктович замер.

– Слушай, а ты спроси у Кати, – придумал он подходящий ответ.

У Кати она спросит. В подходящий момент. Но перед этим надо пережить день, по возможности, без потерь.

И Лисовой это почти удалось. Они немного полазили по наклонной стенке, где было множество удобных «ступенек». Потом Катя разобралась-таки с обвязкой, куда руки, куда ноги, и они стали пробовать спускаться дюльфером. Держась за веревку, прикрепленную одним концом к обвязке, а другим – к страхующему, надо было сползать вниз, упираясь ногами в стенку обрыва. У Антона с Сергеем это выходило легко. Никодим неудачно кувыркнулся, отчего Иру, стоявшую на страховке, сильно дернуло вперед, впечатывая в дерево, за которое была перекинута веревка. Сама Ира, встав на кромку обрыва, почувствовала, как все внутри у нее дрожит. Дрожь передалась рукам и ногам. Заставить себя из вертикального положения перейти в горизонтальное не получалось. Она глупо улыбалась, бормотала бессмысленное: «Сейчас, сейчас» и все топталась на одном месте.

– Если сорвешься и повиснешь, смотри, чтобы рука не попала под веревку в том месте, где она ляжет на кромку, – предупредил Сергей. – Кисть можно раздробить.

Комментарий, а главное – его холодность, заставил Иру замереть. Она все еще уверяла себя, что просто замерзла, хотя было понятно, что это страх. Обыкновенный животный страх, с которым она столкнулась впервые. Страх оттого, что все зависело не от нее, а от какого-то дурацкого случая. Повезет – не повезет.

Мгновение вместе с ней ухнуло вниз. Ира опрокинулась назад, крутанулась, на какое-то время потеряв ощущение реальности. Ударилась спиной о жесткий камень.

– Нормально, – услышала она сверху все такой же холодный голос Сергея. – Теперь на ноги вставай.

Ира уперлась в каменную стенку ногами и, отталкиваясь от уступов, поехала вниз. Веревка шуршала в карабине. Обвязка неприятно сдавила грудь, туго обхватила бедра.

Второй раз тоже не получилось нормально преодолеть кромку. Иру снова развернуло вверх тормашками. Но теперь она блокировала падение плечом, сразу повернулась ногами к стене и спустилась.

Идущая за ней Оля уверенно пошла на спуск, но сорвалась и упала, повиснув на веревке и на попавшей под нее руке.

Оля коротко вскрикнула, задергалась. Антон помчался наверх. Ольге надо было оттолкнуться от стены, чтобы ослабить натяжение веревки, но сделать это у нее не получалось. Боль мешала слаженно действовать. Она билась, заставляя веревку сильнее давить на кисть. Антон перегнулся через край, подхватывая подругу под мышки. Стал втягивать ее наверх. У Иры мелькнула невольная мысль, что на этом все закончится, никуда они больше лезть не будут – и это будет хорошо. Пережитый страх все еще давал о себе знать, и погружаться в него снова не хотелось.

– За водой сходи! – приказала Катя.

Ира поискала глазами Никодима – идти одной не хотелось. Мудрый Ник успел куда-то смыться. Валеру или Сергея звать не стала. Одна так одна. Она тоже может изобразить из себя независимость.

Лисова взяла котелок, вытряхнула из него распаренные чаинки и пошла искать спуск. Поздно вспомнила, что не спросила, где ребята брали воду. Возвращаться было лень, поэтому она пошла вдоль обрыва, отыскивая подходы к воде. Ручей маленьким водопадом струился в соседнем распадке и где-то там, вероятно, превращался в небольшую речку. Ира отправилась напрямик. И оказалась по щиколотку в болотистой жиже. Побежала обратно. Три шага назад вывели ее в такое же болото. Оно резво вцеплялось в кеды, отчего поднимать ногу приходилось с неприятным чмокающим звуком.

А ручей был совсем рядом, вот он. Но подходы были забраны прошлогодней поникшей травой, под которой пряталась холодная жижа.

Ира выкарабкалась на сухую тропинку, чувствуя, как неприятный озноб от пяток пошел вверх к коленям. Главное, как все знакомо – опять грязевые ванны.

Ладно, предположим, Земля круглая, но, черт возьми, чего она влипает во всякие несуразные истории? Может, уже хватит? Или в небесной канцелярии сегодня День шутника?

Она зашагала вверх, ближе к водопадику, потом передумала и вернулась назад. Сергей говорил, что он тонул в болоте, но потом нашел удобный спуск. Вряд ли он блуждал здесь долго, да еще в темноте.

Ну конечно, вот она, натоптанная тропа к воде. Стараясь не думать, что сегодняшний день слишком рьяно взялся доказывать ей, что жизнь не сахар, проверила берег. Среди засохшей гнутой травы виднелась выщерблинка. Здесь ходили. А зачем еще идти к реке, как не за водой? Под ногами слегка чавкало, но это было неважно. В рюкзаке ее ждали сапоги, сухие носки, сменные брюки. Это за водой она побежала, как и была – в кедах. Не сообразила, что надо переобуться. Времени не было, все так закрутилось. Оля еще эта голосила. Но теперь все будет хорошо.

Она настолько замечталась о своем грядущем благополучии, что в первую секунду не удивилась, когда нога в мокром кеде поехала по глинистой земле. Ира взмахнула котелком, плашмя падая на спину. Соскользнула по склону, затормозив ногами в ручье. Взбаламученная вода изошла недовольными пузырьками. В голове еще какое-то время крутились картинки глобального счастья – как она достает носки и сапоги, как переодевается, как ей становится тепло.

Вода была мокрая. Очень. Котелок, с силой врезавшись в землю, набрал грязи, немного сплющился и здорово отбил Ире руку.

Если бы не холод, Ира так и просидела бы вечность, готовая вот-вот разреветься от вселенской невезухи. Но ледяная вода заставила вспомнить о том, что сейчас не май месяц для купания в одежде. Ира попыталась подобрать ноги, отчего еще больше съехала вниз, чуть не оказавшись в ручье целиком.

– Что такое не везет и как с этим бороться, – пробормотала она. Хотелось плакать. И смеяться. Она фыркнула, осторожно подтягивая себя вверх. Под ладонями расходилась неприятная жижа, просачивалась между пальцами.

Она хохотнула. Брызнули слезы.

– Как это я удачно, – шептала, по сантиметру отползая от коварного края. Кеды скользили, их гладкая подошва, которая так помогала лазить по камням, на земле подвела. Лучше бы она их и правда забыла, как ей казалось всю ночь. В кроссовках падения не было бы.

Вода в ручье еще возмущенно бурлила, унося прочь взвесь, становясь чище. Из груди вырвался нервный всхлип, напомнив о бренности бытия и о легкости простуды в такую погоду. Ира отложила котелок и стала сдергивать с себя облепившие ноги штаны.

– Как это я, а? – говорила, чтобы не дать истерике распуститься в душе. – Вот ведь, а? Сейчас мы, сейчас… Испачкались как! Ничего, все исправим. Дома мы это в стиральную машину положим…

Представила, как вернется в лагерь. Ее пожалеют. На пару с Ольгой. Подумала и сама же себе покачала головой. Никто ей сочувствовать не будет. Разве что Никодим подарит еще одну открытку.

Выжать, надеть, набрать воды и бегом обратно. Озноб давал о себе знать. Она торопилась. Мокрая джинса скользила в холодных ладонях. Встряхнула штаны, изучила пятно на попе. Из кармана торчал краешек записки.

Черт! Опять она ее не отдала.

Потянула, понимая, что слова скорее всего стали нечитаемы. Придется Нику все это Кате в устной форме передавать. Если подруга все-таки отлипнет от Валеры и соизволит его выслушать.

О том, что чужое читать нельзя, даже не подумала. Пальцы поголубели от холодной воды, ветер выдувал на коже обнаженных ног мурашки.

Листок был в линейку, буквы ярко проступали на посеревшей от воды бумаге.

«Катя, я тебя все равно люблю. Делай, что хочешь, только останься со мной. Наша осень непременно наступит».

А этот Никодим умел писать неплохие письма. Вдумчивые такие. Прямо романтик, а не терминатор. И вдруг болезненно кольнуло. Кривые угловатые строчки, стремящиеся к нижнему правому углу. Острое «т», упавшее «с», нечитаемое «м». Она уже видела эти буквы. Видела столько раз, что могла повторить с закрытыми глазами, как пишутся четыре знакомых слова: «Очень люблю. Скоро встретимся».

Ветер трепал промокший листик. Вот и доказала. Либо у Ника с Сашей похожие почерки, либо это писал один и тот же человек. Таких похожестей не бывает. Значит…

Очень люблю. Скоро встретимся.

Ту, первую, записку писал Никодим. Кате. Поэтому Сергеенко и достала ее из своего чемодана. Выбрала послание без обращения и отдала. То-то Катя так дергалась, когда Ира первый раз передавала от Никодима письмо, все боялась, что его прочитают. Прочитают и узнают почерк. А она благородную из себя разыгрывала, даже не пыталась заглянуть через плечо. С этой запиской Катя прокололась, забыла взять. Или ей стало все равно? Потому что они с Ником поссорились. Из-за чего? А что такого произошло за день до этого? Был праздник. Кате подарили бабочек. Ник ревнив, мог устроить сцену. Но про бабочек он не знал, и это не он на нее обиделся, а она на него… Погодите!

Ира похлопала себя по карманам, вспомнила, что мобильный остался в рюкзаке. Зачем с собой таскать технику, если может упасть и разбиться?

Кто еще в Катином окружении мог позвонить Ире от лица Саши и поздравить с днем рождения? Валера? Вряд ли, он не настолько заинтересован в Сергеенко, чтобы выполнять ее странные желания. Остается Полуэкт ибн Никифорович. Он позвонил, а потом Катя от него затребовала чего-то еще, в чем ей было отказано. Совесть замучила. И он тут же получил от любимой по носу, после чего примчался к ее дому извиняться. Стоял под окном, прощения вымаливал. А тут и виновница торжества пожаловала. То-то Катя накинулась с расспросами, что сказал Ник. А он ничего не успел сказать. Ира сама не стала его слушать.

Никита не Катя. Если ему задать прямой вопрос, он ответит. Вот прямо сейчас и зададим.

Ира разозлилась. До зубовного скрежета. Даже про холод забылось. Играем, дорогие мои? А смену правил игры не хотите?

По телу прошла дрожь, пальцы невольно сжались, сминая бумагу.

Нет, все-таки Земля квадратная. Никакие законы здесь не действуют. Подруга! Лисова ей сейчас устроит веселые выходные! Сергеенко не отвертеться.

Джинсы не надевались. Промерзшие холодные ноги застревали на каждом миллиметре ткани, заледенелые стопы не чувствовали земли. Ира подняла покореженный котелок. Сполоснула. С каким удовольствием она наденет его на голову обидчице.

Подошвы кед приморозились к земле. Набрала воды. В кожные морщинки на руках въелась грязь. На поверхности воды в котелке появилось дрожащее отражение.

Это была не она. Кто-то другой. Старый и страшный, с кем можно раз за разом разыгрывать подобные шутки. С той Ирой, что всегда уверенно ходила по улице, хмыкала на любую попытку ее задеть, ловко отвечала на наезды – так играть нельзя. А вот ту, что отразилась в воде, грязную, лохматую и несчастную – с ней только так и можно.

Но этой Иры больше не будет.

Теперь шагать было вдвойне тяжело. Мокрые джинсы задубели и не гнулись, ткань карябала колени, подошва скользила, вода плескалась через край. В какой-то момент все это стало неважным. Ира снова представила, как оно все будет потом, когда она вернется домой. Как сунет джинсы и свитер с носками в стирку, как залезет под горячий душ. Как ей будет хорошо.

– Красивая-то какая! – первым высказался Валера, отдавая честь бутылкой пива.

– Тебя за смертью посылать! – буркнула Катя.

Она забрала котелок, устроила его над огнем. Олю видно не было, слышно только, как она негромко плачет.

– Вода? – Антон выглянул из палатки. – Спасибо!

Обвязки, веревки, карабины – все это кучей валялось около рюкзаков. Поверх добра расположился Ник.

– Как водичка? – Лицо его лучилось счастьем. Еще бы – тепло и сверху не капает.

– Мокрая, – раздраженно бросила Ира, выдергивая из-под Никодима свой рюкзак. Застыла: – Записку твою не передала. Она бесславно потонула в ручье.

Никодим не шевельнулся. Все так же лежал, подперев голову рукой, улыбался.

– Ничего, мы помирились.

– Да? Значит, мне снова ждать звонка от Саши?

Улыбка прилипла к его лицу.

– Катя! – громко крикнула Ира. – А знаешь, Никита мне все рассказал!

– Подожди! – схватил ее за руку Ник.

– Что рассказал? – Катя подкладывала ветки в костер.

– Шутники, да? – прямо в перепуганные глаза прошептала Ира. – Я сейчас тоже пошучу.

– Не надо!

– Что рассказал? – Катя остановилась напротив.

– Из-за чего вы вчера поссорились.

– Я ничего не говорил! – заторопился Ник. Глаза его беспомощно бегали. – Она врет!

– Что за разборки? – заинтересовался Валера.

– Тебе записка, – Ира протянула Кате мокрый комок бумаги. – Извини, прочитала. Очень знакомый почерк.

Катя покатала на ладони остатки письма и бросила в костер.

– Переоденься, а то заболеешь.

– Я надеюсь, Саша мне больше не позвонит? – Ира вся собралась, готовая услышать правду.

– Девчонки, вы о чем? – Валера был заинтригован.

– Не позвонит.

Почему-то было больно, хотя она к этому вроде бы готовилась.

– Зачем ты мне все время врала?

– Никто никому не врал. Он уехал. – Катя сгребла свои железки и стала засовывать их в рюкзак.

– Кто бы сомневался! На Северный полюс, надеюсь?

– Нет, со спасателями на Кавказ. – Со свистом затянулись веревки на горловине рюкзака. Катя была спокойна.

– А почему не в город Кушка?

– У него неприятности. Ему надо было уехать.

– Вчера еще не надо было, а сегодня уже надо?

Как же она раньше ухитрялась во все это верить? И главное – ловко придумано! Не подкопаешься. Все ложилось одно к одному, как карты в колоде, как выстрелы в пулеметной очереди. Но даже в таких планах бывают просчеты.

– Никита рассказал, что это он звонил мне.

Катя подошла вплотную, выдохнула прямо в лицо.

– Вот и катись с Никитой куда подальше.

За спиной зашипело, словно из кустов на них напал Змей Горыныч. Катя отпрянула, возвращаясь к рюкзаку.

– Кто следит за котелком! – завопил Валера, сокрушенно заглядывая в заметно опустевшую емкость. – И вообще – сколько можно чай пить? Давайте уже что-нибудь пожрем.

– Естественная регуляция уровня огня, – Сергей бросил около подзатухшего костра охапку веток.

На Иру налетел Никодим.

– Зачем ты ей сказала! – Глаза у него были сумасшедшие.

– Да пошел ты! – Лисова сейчас была на удивление спокойна.

– Она же сейчас опять скажет, что бросает меня!

– Не переживай, у нее уже новое увлечение.

Как по заказу, Катя в это мгновение села рядом с Валерой, и он положил ей руку на плечо. Вполне дружеский жест. Или более чем дружеский?

Никодим быстро-быстро задышал, но Ире на него уже было плевать.

Стянула заметно подсохшие джинсы, вынула ледяные ноги из кед. Запасные брюки были мягкие и теплые. Шерстяные носки на голую ногу. Сапоги. Поначалу организм никак не отзывался на перемену внешнего одеяния. Он так же «позвякивал» замороженной кожей, робко реагируя на теплое прикосновение сухой одежды. А потом по телу волнами пошло тепло.

– Мы обратно в город, – вылез из палатки Антон. – У Оли сильный ушиб. Ее надо к врачу.

– Я с вами, – поднялась Ира.

– Э! Куда все? – встрепенулся Валера.

– А ко мне, значит, никто не идет? – все понял Никодим.

– Мы остаемся здесь, – жестко произнесла Катя.

Ник засопел. Ну, теперь у них разговоров на всю ночь.

– До моего дома близко. А здесь будет холодно. – Еще на что-то надеялся Никита.

– Я вас провожу, – Сергей снял с огня никому не нужный котелок. Ага! Бежит с места разборки. Ник без боя не сдастся. Будет ругань. Вон он как нависает над Сергеенко.

– Катись отсюда! – Голос Кати категоричен.

– Я ничего не говорил! – взмолился Никита.

– Проехали!

– О чем речь? – басил Валера.

Домой! Скорее домой! Если Никодим снова появится на ее горизонте, она его убьет. Нельзя быть такой тряпкой.

Ира сгребла вещи, закрыла рюкзак.

– Скажи ты! – кинулся к ней Ник.

– Сам говори! – процедила сквозь зубы Ира. Как он ей надоел!

Вот она – сладкая минута мести.

– Катя, – позвала Ира.

Неужели Сергеенко так ей ничего и не скажет? Неужели их дружба стоит какой-то пустой выдумки?

Катя поморщилась, давая понять, что ни о чем говорить не будет.

Дурацкая ситуация – постоянно у кого-то что-то просить. А решить-то надо одну маленькую проблемку – будут ли они дальше общаться или на этом все, конец? А может, надо решить, хочет ли она общаться? Спроси ее сейчас, ответит: «Нет». Что будет завтра – посмотрим.

– Ну, не уходите! – взвыл Ник, не зная, куда кидаться.

Ира отвернулась. Его было даже не жалко.

Сергей стоял на краю обрыва, нетерпеливо поигрывая котелком. Антон повесил на себя два рюкзака – один на грудь, другой на спину. Оля со страдальческим выражением лица зашагала вперед. Напоследок Ира оглянулась. Нет, ей не показалось. Они все действительно были сами по себе.

В электричке Антон с Ольгой ушли в другой вагон. Ира села около окна. Народа почти не было. Сквозь шум колес был слышен далекий гитарный перебор. Антон что-то пел Оле. Может, ей это помогало пережить боль?

Глава десятая

Все… ничего…

Записи на вырванных листочках:

«Он был новенький. И как новенького, его определили в их группу. К самым сильным. Она с подругой переглянулась, усмехаясь. Новенький казался неуклюжим недотепой, с вечно лохматыми волосами, с отсутствующим взглядом. Сев к ним на лабораторной, он поначалу молчал, все смотрел на нее, на ее руки, на то, что и как она пишет. Подруга уже начала над ними подтрунивать, мол, жених и невеста отыскались. А потом он заговорил. Лабораторную они закончили первыми. Он пригласил пройтись. Согласились обе, одновременно. Он знал обо всем – какая птица поет, что за дерево растет, какую музыку сейчас лучше послушать, какое кино посмотреть. Он приносил стопки книг и дисков, он был всегда весел, словно в груди его сидело маленькое солнышко. А внешне так и оставался лохматым, с отсутствующим взглядом, смешной походкой. И она влюбилась. Если шли гулять, то сначала заходил за ней и только потом за подругой. Пока были вдвоем, она брала его под руку, снизу вверх смотрела ему в лицо.

И вдруг как удар молнии – при встрече подруга стала целовать его в щеку. Он не сопротивлялся. Наоборот, наклонялся, чтобы ей было удобней. Сначала он заходил за подругой и лишь потом – за ней. Она больше не оставалась с ним наедине.

Это было больно. Особенно слушать, как подруга рассказывает о том, как любит его. Они не ходили втроем – теперь только они и – она. Но чаще они без нее. Все так же гуляли, ходили в кино. Ей потом рассказывали – понравилось или нет.

Она понимала, что с этим надо что-то делать. Что сердце не выдержит, что оно сейчас взорвется, заполнив болью весь мир.

Взгляд у него стал грустный. Сам он уже не был так весел, а истории рассказывал все больше с печальным концом. Стал читать Уайльда и Метерлинка.

Она не выдержала, она ему все сказала. Что любит. Что не может смотреть, как они ходят вдвоем. Он кивнул, сказал, что знает. Что сам любит ее, но не может сделать больно подруге, что не в состоянии сделать выбор. Она плакала, он грустил. Подруга злилась. Впрочем, она уже не была подругой, они даже не здоровались. Все стремительно летело в пропасть, а он так и не делал выбора. Говорил, что любит, но продолжал ходить с другой.

Потому что не хотел ее обижать.

Постепенно боль внутри превратился в ледяной комок, в кусочек заколдованного зеркала, застрявшего в сердце. Но вынимать его оттуда никто не спешил».

Хорошо, что у современных телефонов нет экранов. Ира не видела лица Щукина, когда позвонила ему в воскресенье утром и попросила велосипед. Не видела, но хорошо представила.

– Мне надо кое-куда съездить. Я верну.

– Опять?

Он наверняка кривился, изображая всю глубину недовольства.

– Пешком ходить не пробовала?

– Это далеко.

– На автобусе.

– Всего на час.

– Пешком.

– Хочешь, поехали со мной.

– На багажнике?

– Больше не попрошу.

– Чего ты все не успокоишься?

– У меня осталась одна бабочка. Я принесу тебе, ты кому-нибудь подаришь.

– Отдай Сергеенко, она ее на завтрак съест. С майонезом.

Велосипед стал ее идефиксом. Пешком до улицы Хавченко дойти можно было. На велосипеде солиднее. И не так обидно, если она не застанет там черноволосую Лизу. Потому что именно ей хотелось показать фотографию. Уж она-то знает, с кем фотографировалась.

– А ты разве не в поход на Гималаи отправилась? – тянул время Щукин.

– Уже вернулась. Когда к тебе подойти?

Лешка застонал. Он не хотел давать велосипед. И конечно же, не хотел, чтобы Ира к нему приходила.

– Я никого не желаю видеть!

– Видеть необязательно.

– Оставьте меня в покое!

– Все претензии к Курбановой. Я не по этой части.

– И на том спасибо. А то вы когда влюбляетесь, становитесь такими непроходимо тупыми.

– Скажи это Ленке. Когда?

– Я ей это уже сто раз говорил, но она же дерево. Вас не пробьешь!

– Мне очень нужно.

– А мне очень не нужно!

– Я через полчаса буду у тебя.

И сразу положила трубку, чтобы не услышать в свой адрес еще пару неприятных слов. Впрочем, неприятные слова ее сейчас не трогали. Вчера в электричке она пережила настоящий ад – сначала падение в бездну самобичевания, кошмар ненависти ко всем и вся и, наконец, тупое равнодушие. Когда она переступила порог своего дома, то смогла добрести до кровати и упасть. Думала, не уснет, но сон мгновенно завладел ею. А когда проснулась, еще лежа в постели, поняла, что в этой истории нужна точка. И поставит она ее на улице Хавченко в бирюзовом особняке. Она покажет там фотографию и узнает, что это за человек. Идти пешком – нет! Только велосипед. И что она в него уперлась? Может, просто хотелось, чтобы кто-то помог? Хотя бы Лешка. Хотя бы велосипед одолжил. У него хорошо получалось помогать. Неназойливо так. Как бы случайно. Или на самом деле случайно?

Вариантов дальнейшего развития событий насчитывалось несколько. Лешка сбежит, дверь откроет его мама, и никакого велосипеда Лисова не получит. Или не сбежит, а с радостью на мордахе выдаст технику, еще и бантик повяжет. Он может ждать ее на улице с велосипедом. Или распахнет дверь и сообщит, что байк сам собой разобрался на запчасти. Все, кажется, других вариантов не предвиделось. По ходу она зачем-то вспомнила, как представляла себе поход на скальник, воображала, как все будут ее поздравлять с днюхой. Такого расклада, что придется возвращаться и что никто даже не вспомнит про ее праздник, не виделось и в кошмарном сне. Сейчас с Лешкой Ира понимала, что все будет не так, как ей хочется, но еще одной версии придумать не получалось. И как это жизнь ухитряется подстраивать так, что нормальному человеку в голову не придет?

Многоподъездный дом был сер и тих. Кодовый замок отключен. Войдя в холл, Ира услышала грохот. Словно дом, которому порядком надоели жильцы, решил уйти в себя, хлопнуть дверью и больше никогда не возвращаться. На лестничном пролете второго этажа сначала появился велосипед. Знакомый, с синей рамой. Над ним покрасневшая от натуги недовольная физиономия Щукина.

– Это ты мне?

– Себе!

Напирающий велосипед заставил отступить. Лешка прошел мимо.

– Свет вырубили. В лифт сядешь и застрянешь там на всю жизнь.

– Помочь! – Ира торопилась следом.

– Спасение утопающих дело рук самих утопающих!

Велосипед звенел и грохал на ступеньках. Шарахнула не закрепленная замком дверь.

– Ты куда? – побежала за уезжающим Щукиным Ира.

– А куда надо? – Лешка сделал большой круг и остановился.

– Ты мне даешь велосипед?

– Не даю. Садись. Довезу. Тебя одну отпускать нельзя, опять каблук сломаешь.

Ира с сомнением посмотрела на хлипкую конструкцию байка.

Сломается. А как не сломается, так погнется где-нибудь.

Лешка молчал. Он все сказал. Выбор теперь за ней. Наверное, он уже так кого-то возил, раз предлагает. Лику. Вряд ли Ленку.

– Улица Хавченко. Бирюзовый особняк.

Если она приедет с Лешкой, это даже будет лучше. При нем она не раскиснет.

Или лучше все же одной?

– Мы успешно боремся с трудностями, которые сами себе создаем, – тяжко вздохнул Щукин. К этой присказке он как-то особенно прикипел.

– Нет таких препятствий, которые мы не можем себе придумать, – парировала Ира. Злость подсказывала слова. Ну и память тоже не подводила. Кажется, эту фразу она слышала от Парщикова.

Багажник был не самым лучшим местом для сидения. Особенно когда велосипед летит по ухабистой дороге. Но стоять на месте нельзя. Движение – жизнь.

Лешка уверенно катил вперед. Руль особенно не вилял – значит, натренировал ноги, жук-плавунец.

– В тебе сколько килограмм? – Велосипед ехал все быстрее, подпрыгивая на неровностях и вылезших корнях деревьев.

– Сорок.

Щукин кивнул, переключая скорость.

– Копыта подбери.

Они съехали с бордюра, обогнули коляску. Ира сначала вцепилась в сиденье, но амортизаторы скрипнули, отдавив пальцы, и ей пришлось перехватить за Лешкину талию.

– Я щекотки боюсь, – предупредил Щукин.

– А я асфальта.

Лешка попытался посмотреть на нее. Руль пошел в сторону, заваливая велосипед.

– Не доедем! – завизжала Ира, чуть не стащив Щукина с седла.

– Куда мы денемся, – проворчал Лешка, сильнее налегая на педали.

Так, переругиваясь и пытаясь столкнуть друг друга на землю, они добрались до улицы Хавченко.

Лужа, в которой когда-то давно купалась Ира, высохла. Валялись две бесхозные доски. Судя по натоптанным тропинкам, их обходили.

Лешка дышал, как паровоз – хорохорился, хорохорился, а сил все-таки до конца не хватило.

Ира с опаской смотрела на черную дверь, словно из нее сейчас должен был вырваться огнедышащий дракон. Ну, или хотя бы Саша. С Кавказом под мышкой.

– Прилипла? Иди, выясняй, что хотела.

А что она хотела? Из-за неожиданной поездки представить ничего не успела – как будет искать, кого, что скажет. Но сидеть дальше на багажнике было бессмысленно. Она спустила затекшие ноги, сделала пару неуверенных шагов.

– Ты меня подождешь? – робко спросила Лешку.

– Такси оплачено в оба конца.

Ира не очень ему поверила. Скорее всего уедет. С чего он вдруг стал такой добрый? Он не Тимур, и она не команда.

Ладно, скоро все выяснится. Первый этаж открывал небольшой холл. Направо стеклянная дверь, столы, лавки. Похоже на столовую. Направо закуток. Прямо лестница. Упирается в стену. Делает поворот. Наверху шумели. Крики взмывали волнами и затихали.

Ира поднялась на половину второго пролета. Она уже видела небольшую площадку с тремя дверями. Все как в сказке – направо, налево и прямо. Шумели справа.

Направо пойдешь – коня потеряешь, налево – голову сложишь, а прямо богатым будешь. Ничего не перепутала?

И тут внизу хлопнула входная железная дверь.

Ира и сама не поняла, чего испугалась. Замерла на месте. Опять некстати полез в голову образ дракона, который должен откуда-то выползти. Под ногой у него непременно должны хрустеть золотые монеты.

И он вылез в виде лохматого черноволосого парня, что в прошлый раз был представлен как Саша.

– Привет, – кивнул он Ире как старой знакомой. – Ты к нам?

– Мне Лиза нужна.

– Какая Лиза?

Ира вытащила из кармана фотографию.

– Токачева? – соглашаясь, покивал парень, но куда-то идти и кого-то звать не спешил. Вглядывался в снимок, словно налюбоваться не мог.

– А рядом с ней – кто? – Вопрос прозвучал как нельзя кстати и довольно невинно.

– Это Валька Прибрежный. Он из Нижнего. Хороший парень.

– Хороший… – еле слышно согласилась Ира.

Надо было идти, но Саша стоял, изучая фотографию, щурил глаз.

Руки опустились.

– Это где их засняли? В Казани? На Зиланте?

Что-то Сашу задело в этом отпечатке. Он все смотрел и смотрел, забыв об Ире. Она попятилась.

Валька Прибрежный из Нижнего Новгорода… Получается стих. Вот и точка. За ней пустота.

И снова больно, хотя все и так знала. Но пока не было этих последних слов, оставалась хоть какая-то надежда. Оставалась ее любовь вообще. А теперь – кому она нужна со своей любовью? Не для кого ее хранить, не перед кем демонстрировать.

– Эй! Так что с фотографией делать? Лизке передать?

Он свесился через перила. Спасительная дверь была в двух шагах.

– Себе возьмите! – крикнула и скорее-скорее вперед. Не думать! Не видеть!

Вылетела на улицу. Зовут. Кто ее здесь может знать? Хотят догнать и вернуть фотографию? Не надо! Правильно сестра порвала первый снимок, не за чем он ей. Во всем она была права – Иру окружают одни фантазии. А есть еще жизнь. И надо делать, как все делают.

Пошла, держась за стенку дома, обогнула выступ угла.

– Лисова! Куда топаешь?

– Уйди… пожалуй…ста…

Дыхания не хватило. В конце каждого слога она ловила ртом воздух, но он почему-то не входил внутрь, а застревал в горле. Что с ней? Она умирает?

– Лисова! Ты что?

– А что? – На последнем слове икнула. Холодный воздух щиплет раскрасневшееся лицо. Она глубоко вдохнула и закашлялась.

– Тебя чего, били там?

Сначала кивнула, вспомнив задумчивое лицо «не того Саши», но потом быстро замотала головой.

– Все… ничего… Нормально. Теперь совсем нормально. Его нет.

Ну, вот и закончилась история. Надо будет жить, как прежде, без любви. С одним НЛП. Странно, Ира и не замечала, что все это время продолжала надеяться. Нет, не на то, что Катя приведет Сашу. И даже не на то, что она его хотя бы увидит. Она верила, что любовь в мире есть. Это чувство так преданно согревало ее все эти осенние месяцы. А теперь ушло. Тонкой струной оборвалось в небе.

– Кого нет? Умер кто? – Щукин хмурился. Сидел на своем железном коне и изображал недовольного рыцаря.

– Умер, – прошептала Ира. – Саша.

– Значит, он существует?

– Кто? – Воздуха не хватало. Она все еще захлебывалась на словах.

– Курбанова все трепала, что у тебя парень, что записки пишет. Что в поход ты из-за него пошла.

Ира мелко закивала. Да, была жизнь, была цель. А что теперь?

– Ничего, поругались, помиритесь. – Вид у Лешки был похоронный. Словно на улицу Хавченко он доставил драгоценности, а обратно его заставляют тащить металлолом.

– Не с кем мириться, – устало пробормотала Ира.

– Было бы желание, – произнес Щукин зло.

Ира подняла на него глаза. Она не узнавала Лешку. Лицо за мгновение осунулось и потемнело. Он сидел, щелкая ручкой скоростей, смотрел строго перед собой.

– Ты едешь? – сентиментальничать дальше Щукин был не намерен.

– Куда? – устало спросила Ира.

– Туда! Садись! – Лешка схватил Иру за руку. Это неожиданное прикосновение заставило ее вздрогнуть. Щукин отшатнулся, с удивлением глядя на свою ладонь.

– Ну и ладно! – воскликнул он вдруг.

Ира кивнула, ощущая острую жалость к себе, а главное – невозможность всего рассказать. Никому. Все это было как-то нелепо. Ира заплакала, и мир снова поплыл перед ее глазами.

«Щукин! Ты-то хотя бы меня понимаешь?» Он не понимал. Ему не было дела до Ириных мучений. Он недовольно жал губы, щурил глаза, а потом и вовсе уехал, напоследок бросив: «Ну и реви тут! Больно нужно!» Словно не Лисову обидели, а его, маленького несчастного Лешку. Как-то все это было беспросветно.

Ира быстро устала плакать. Навалилась апатия, захотелось поскорее оказаться в своей комнате. Она побрела куда-то туда, где, как ей представлялось, находится ее дом. Осенняя сырость выдувала из нее последнее тепло. Было немного жаль уходящей мечты. Она так и видела Сашу, уезжающего в поезде в сторону гор. За собой поезд не оставлял путей, потому что возвращаться не собирался. Любовь, такая искренняя, такая светлая, вылетала изо рта вместе с легким парком, оставляя Иру на незнакомой улице. Она была одна. Как и все девчонки во все времена. Это только кажется, что они вместе с кем-то. Вранье. Они навсегда одиноки.

И снова Ира шла. Было холодно и тяжело. Лечь бы, закрыть глаза, подождать, когда боль пройдет. А пройдет она обязательно! Только не сейчас, не завтра. Для этого нужна целая жизнь.

Она теперь хорошо видела, как осень крепко взяла всех в свои черные лапы. Промокшие деревья с набухшей от влаги корой стояли, тыча голые ветки в серое небо. Асфальт был темно-сер, в лужах тонули опавшие листья. Дворники уже сгребли все осенние ковры, обнажив грязь земли. Машины разбрызгивали из-под колес мутную жижу. Все вокруг приготовилось к снегу и морозу. Все приготовилось ждать. Весны. Апреля. Апрель – он всё возрождает.

День прошел быстро. Ира слонялась по комнате. Сестра сообщила, что Александрия уснула, сложила свои огромные крылья и не шевелится. Ира кивнула и отправилась в ванную. Потом был вечер и телевизор. За ним пришла ночь. Ира думала, что она будет бесконечной, но неожиданно для себя заснула, и только длинный тяжелый сон вспоминался на следующее утро.

Какой, оказывается, у них большой класс. И как все изменились. Ира давно не вглядывалась в одноклассников. Ее мир на время сосредоточился на Кате, ее рассказах. Класс приливно гудел, делился последними новостями – за выходные их набралось порядочно. Все еще вспоминали Ирин день рождения, гибель бабочек. Курбанова как-то ухитрилась узнать, что Щукин в воскресенье возил Иру на улицу Хавченко, и теперь снова сжигала, как она считала, счастливую соперницу взглядами. Что-то за Ириной спиной пыталась сообщить Анька. Митька быстро записывал все, что наговаривала учительница… химии? Надо же, а у них сейчас, оказывается, химия.

Жизнь слаженным механизмом катилась вперед. Переговаривались на первой парте Алина с Ксюшей. За ними долговязый Дима задумчиво листал учебник, словно не мог понять, что они вообще проходят. Рядом улыбается своим мыслям невероятно кудрявый невысокий Максим. Этот вечно всем доволен. Сзади Вика щиплет его в спину, он передергивает плечами. За Викой Щукин. Поставил перед собой рюкзак, словно ценность какую бережет, прижался к нему лбом. И чего он от Ленки отсел? А, нет, это она сама перебралась за парту к Ваве, что-то они там ваяют, тетрадку друг другу перебрасывают. У доски мается Сережка Липатов. Он всегда мается, с кислой мордой мямлит что-то. Своих слов у него нет, только по подсказкам. Учительница задает вопрос и сама же отвечает. Сережка повторяет. Учительница довольна. Все равно в голове ничего не останется.

Кати не было, некому было ответить на дурацкий вопрос: «Зачем?» Некому было извиняться и пытаться все вернуть – дружбу, веру в человека. А раз нет, то и не надо. Сергеенко не было, и решения не было. Ира опять смотрела на одноклассников, мазала взглядом по лицам. Хихикали Ленка и Вава. Чего они хихикают?

Класс зашевелился. По этому движению стало понятно, что урок закончился.

– Лешик! – пропела Лена.

Даже не смешно. Сейчас Щукин прибежит к ней на задних лапках, тапочки в зубах принесет. Сколько можно?

– Чего уставилась?

– Хочу и смотрю, – дернула плечом, встала. Чего эта Курбанова к ней докопалась?

– Завидно? Своего парня нет, за чужими бегаешь?

Быстро глянула на Щукина. Он стоял рядом, смотрел в сторону, прижимал к себе рюкзак. Его подозвали, он подошел. Его спросили, он рассказал – куда возил, зачем, что было потом. Про «потом» нафантазировал, конечно, но в целом угадал. О том, что никого нет.

– Для кого чужой, а для кого и ничей.

– Это ты о чем?

– О некоторых, что готовы с земли подбирать. – Что говорит? Кому? Слова сыпались из Иры дождем. – Надоел уже зоопарк, что ты здесь устраиваешь.

Лицо Ленки напряглось. Она шевельнула челюстью, словно проверяла сохранность зубов во рту.

– А у тебя жизнь веселая? Оригинальная вся такая со своей придурочной Сергеенко.

Хотелось смеяться. Иру вдруг затрясло от возбуждения. История повторяется. Кто-то ей это уже говорил. Кажется, сестра. А если говорят двое, значит, так и есть.

– Пооригинальней некоторых! – Злые слезы подступили к переносице.

– Ты от Щукина-то чего хочешь?

Громко захлопнул свой ежедневник Парщиков. Лешка кривился. Ему этот разговор не нравился. А о вчерашнем рассказывать Курбановой нравилось? Трепло!

– Пойдем, – попытался прервать разговор Щукин. Но Ленка легко увернулась от его рук.

– А чего пойдем-то? Если ты хочешь с ней остаться – оставайся! Будете вместе сказки придумывать!

Голова стала неожиданно ясной. Ответные реплики подбирались легко. Она ненавидела сейчас Курбанову всем сердцем. Ненавидела за то, что в Ленке, видимо, от рождения была заложена правильная схема, что она могла по ней жить. Ире же ничего такого не выдали. И теперь она шарахается по нехоженым дорогам, обреченная проваливаться в ямы вечных ошибок.

– Не нужно мне твое счастье! Жрите ложками. У Парщикова добавки попроси.

– Что?

Черты лица у Курбановой заострились, кончик носа побелел. Ира пропустила тот момент, когда Ленка кинулась на нее с кулаками. Острая боль в груди и лице заставила увернуться, выставить вперед руки.

– Все в чужие игры играете! Ничего своего! – кричала Ира, пытаясь отпихнуть от себя Ленку. Но Курбановой стало слишком много. Она заполнила собой все вокруг.

– А ты мое не трогай!

Слова были какие-то всё не те. Словно из сериала, кем-то написанные.

– Хо-хо! – пронеслось над головами.

– Девки! Жги!

Радостно заулюлюкал десяток голосов.

Ира зажмурилась, сжавшись. И вдруг стало легко и светло. Все закончилось.

Щукин с Митькой держали Ленку за руки. Веселый Максим хохотал, его кудрявая башка пряталась за плечом высокого Димки. Девчонки охали.

– …азие! – долетело до Иры.

Она осторожно выглянула из-под рук.

– Девочки! Как вы можете! – пылала праведным гневом химичка.

– Дура! – оставила за собой последнее слово Курбанова. – Ты еще пожалеешь! Никто с тобой разговаривать не будет!

И стала продираться сквозь толпу одноклассников к выходу.

Ира медленно встала. Болела спина. На парту она, что ли, упала? Локоть тоже отбила. Воздух из груди выходил с хрипом – Ленка ухитрилась ее здорово ударить. И еще что-то было с лицом, потому что левая часть странно себя ощущала. Как при уколе анестезии у зубного врача. Улыбка сводила мышцы, кривя губы. Хотелось помочь себе руками, чтобы лицо не исказилось в неправильной судороге.

– После уроков классный час! – монументально сообщила химичка и зацокала каблучками на выход.

Народ стал быстро расходиться. Ира отлипла от парты, на которую всю короткую учительскую речь опиралась.

– Чего подрались-то? – поплыл над уходящими вопрос.

– Щукина не поделили, – возник логичный ответ.

– Ой, было бы что делить…

– Позарилась на чужое. И что все за Щукиным бегают?

– Так ей и надо. Ленка еще мало врезала. Если бы у меня уводили парня, я вообще убила бы.

– Она давно нарывалась, все мучила Ленку.

– Так ей и надо.

– Так надо!

– Чего, правда из-за Щукина? – Толпа схлынула, оставив Ходасян, все так же сидящую на своем месте, с восторгом глядящую на Иру.

– Курбанова из-за него. – Лицо нехотя оживало. Ира пощупала себя. Глаза, нос, уши на месте. Остальное пришьем.

– А ты?

– А я просто так.

Странно, но ей и правда, стало легче. Гораздо. Не было больше обиды, болезненных воспоминаний. Понять бы только, что с лицом и что случилось со спиной. Зеркальце выдало оптимистичную картину хорошего синяка. Вот сестра-то обрадуется. Боевые раны – они украшают.

Очень хотелось сбежать. Чувство долга, атавистичным отростком повисшее на душе, не давало это сделать. Самое время было идти к Щукину и просить, чтобы он за нее заступился. В конце концов, не она свару начала.

Но Курбанова мастер выворачивать ситуации в свою пользу.

Так и вышло. На классном часе силы тут же разделились. В классе все стали садиться не как на уроках, а свободно. И вдруг оказалось, что на ряду около окна Ира осталась с Ходасян, которая, еще не разобравшись что к чему, заползла на свое место. Да Митька, пришедший позже всех, обнаружил, что других мест нет, как сесть за парту напротив учительского стола. Перед Ирой.

Ленка многозначительно хмыкала. Девчонки смотрели на Иру с презрением. Ее и так недолюбливали, а тут всем в красках рассказали, какая Лисова плохая, мстит подруге за старые обиды, парня уводит. Конечно, все сплотились против врага. Парней потянуть за собой было делом простым, никто не хочет криков и скандалов, а хочет спокойно списывать домашку и получать подсказки у доски. Им просто приказали, они просто сели, куда было сказано. И вот сейчас вели себя тихо, отводили глаза, мол, прости, так получилось. Зазевавшимся, негромко напоминали: «Зотов, куда пошел?» И Зотов послушно подхватывал сумку и переходил с ряда на ряд. «Липатов, далеко собрался?» И он уже никуда не собирался, только забывчиво спрашивал: «А чего?» – но сам уже клал сумку на парту около стены. Щукин ходил как привязанный. Привычно избегал проблем. Тряпка! Интересно, что Курбанова наплела парням? Пообещала вселенские проблемы? Народу по большому счету плевать. Им просто связываться не хочется. Тише сидишь, дольше проживешь. Закон бабочек. Курбанова включила НЛП и загипнотизировала всех, как Каа бандерлогов. И вышло, что не они против Лисовой, а Ира против них. Они идут правильной дорогой, одноклассница мешает им это делать. Они твердят, что сейчас день, а она доказывает, что ночь, и они не знают, что с этим делать.

Химичка нервно бегала перед доской, выплевывая из себя общие положения – что такое гимназия, что такое честь, как надо себя вести.

Дверь распахнулась, впуская завуча. Игорь Дмитриевич был широк. Он плыл вперед, как всегда, погрузившись в себя. За толстыми линзами очков терялись глаза. В школе он вел литературу. Учителем Игорь Дмитриевич был великолепным, одним из немногих, кто умел и любил говорить со школьниками. И они говорили с ним в ответ. О князе Игоре и о Ярославне, о страхах тургеневских детей из «Бежина луга», о любви и предательстве.

– Что-то вы с сентября взялись? – устало начал завуч, посмотрев, как всегда, поверх ученических голов. – Садитесь, – махнул он пухлой рукой и на мгновение театрально задержал этот жест. Очнувшись от своих мыслей, Игорь Дмитриевич дошел до стола, повернулся.

Класс загрохал, садясь. Все тут же занялись своими делами, лишь пара робких взглядов была направлена в сторону учительского стола.

– Понятно, – сказал завуч с легким придыханием полного человека, устраиваясь на стуле. – Ну, рассказывайте, дети мои, чему научились за прошедшие два месяца.

Повисла тишина. Хорошая тишина класса, когда никто ответа не знает или не догадывается, что от них ждут.

– Игорь Дмитриевич, это какое-то безобразие… – заполнила образовавшуюся пустоту химичка.

Завуч прищурился, соглашаясь с коллегой, однако на нее не посмотрел. Его не интересовало мнение учителей. Ему хотелось слышать класс. Но дети молчали. Они уже своим разделением дали понять: извечное осеннее бурление вылилось в развал, в бунт, и надо было осторожно пройти по границе разрыва, соединяя расколовшееся.

– Безобразие, безобразие, – устало согласился завуч. – Ну что, други мои, это все, чему вы научились в гимназии? – Он повел рукой, показывая, как неравномерно распределились силы. – Все против троих. Меньшинство, конечно, не право, потому что ошибаться большинство не может.

Курбанова с раздражением смотрела на учителей. Она готовилась защищаться, доказывать, что Ира начала драку первая и, хоть Лисова внешнего ущерба имеет больше, пострадала в первую очередь Ленка. Но слова завуча сбили ее с мысли.

– Я не с ними! – поднял руку Парщиков. – Мне просто места нет.

– Это понятно! – качнулся всем телом завуч.

Знакомое движение – он начинал распаляться, заводиться. В таком состоянии мог говорить часами. О Бродском и Довлатове, о Стругацких. О романе «А зори здесь тихие». Даже Пришвин с Паустовским в его рассказе превращались в фейерический калейдоскоп.

– У вас пока ни у кого своего места нет. А общие правила вы соблюдать не желаете. Так?

И снова была тишина. Но не та, где каждый хочет что-то сказать, не решаясь начать первым. Это был звук пустоты.

– Ну, вот скажите мне, чему вас в гимназии учат? – Игорь Дмитриевич не замечал отчужденности вокруг себя. Как учитель, он привык вытягивать ответы. – Митя, пожалуйста!

Парщиков оторвался от своего дневника.

– Писать и считать.

Его ответ заставил всех зашевелиться.

– Хорошо, Митя! А еще?

– Вычитать и умножать, – добавил ободренный Парщиков.

– Тоже неплохо, – активно закивал завуч и повернулся ко второй половине класса. – А еще? Варвара! Что ты там прячешься?

– Еще общаться… – протянула анемичная Вава.

– И это верно, – снова качнулся Игорь Дмитриевич. – А еще? Максим! Ну, ты-то знаешь наверняка!

– Дружить! – выпалил Максим и засмеялся. Класс загудел, обсуждая, кто научился дружить, а кто нет.

– Вот видите, как хорошо, – повел рукой завуч. – Все вы знаете! Но ведь главное – не то, чему вас учат, а чему вы учитесь! Курбанова, скажи, пожалуйста, чему ты научилась за годы, проведенные в школе.

– Писать, считать, – протянула Ленка.

– Это ты. А вот Щукин научился ходить по стенам и выбираться из окна пятого этажа, – перебил ее Игорь Дмитриевич.

Все снова притихли.

– Не выходил я никуда, – протянул Лешка негромко, но в возникшей тишине его все хорошо услышали.

– Значит, в гимназии вы научились быть фокусниками! – хлопнул обеими ладонями по столу завуч. – А знаете, еще чему вы научились?

Он оперся руками о стол и смотрел на девятый класс. Все с тревогой следили за его движениями. Каждый боялся, что именно на нем остановится тяжелый взгляд из-под толстых очков.

– Вы научились ненавидеть друг друга, лгать и лицемерить. По мелочи. На крупное у вас фантазии не хватит. А еще вы научились стаей нападать на одного, презирать тех, кто на вас не похож. Но вы умеете удивлять. И знаете чем?

– Своими знаниями. – Начавший говорить Парщиков уже не мог остановиться.

– Знаниями своими вы поражаете! – легко согласился завуч. – Особенно их глубиной. Нет. Леша, ты не догадываешься, о чем я говорю?

Щукин медленно поднялся и посмотрел в стену.

– Да ты уж сиди, – остановил его Игорь Дмитриевич. – Тебя и так последнее время слишком много. Что, дорогой мой, не знаешь ответа?

– Не знаю, – легко отозвался Лешка.

– А мы ведь договаривались, что вы этих слов произносить не будете!

Щукин не отзывался. Смотрел в стенку с каменным лицом, всем своим видом изображая, что его здесь нет. В классе больше не было первоначальной тишины. Легкий шелест слов летал над головами девчонок, парни хмыкали, слишком громко вздыхала Ходасян. Митька демонстративно вырвал страницу из ежедневника и смял ее.

– А то, что все правильные слова вы знаете. Что подводить – нельзя. Что обманывать – нехорошо. Что там у нас еще есть? Подскажите. Ну, Люба.

– Не воровать, – раздался робкий голосок.

– Хорошо. Коля, ты!

– Не драться.

– Ну, вот видите! Но это ведь скучно, правила соблюдать?

– Конечно, скучно, – по инерции крикнул Дима, купившись на тон учителя.

Класс засмеялся, но Игорь Дмитриевич не стал ждать.

– А еще вы все хотите прожить свою жизнь честно и правильно. Не такую, как ваши родители и учителя. Ваша жизнь будет другая, ведь так?

Гул голосов нарастал, но никто отдельно выступать не спешил.

– Да ничего у вас не будет. Все то же самое.

Народ уже спорил друг с другом, не слушая учителя.

– Все правильно. – Игорь Дмитриевич прикрыл глаза. – У вас очень хорошо получится жить в мире взрослых. Вы уже маленькое отражение этого мира, его копия. Что вам обычно говорят про жизнь? Что она груба и жестока. Вы для нее хорошо подходите. Ну а те, кто не сможет подстроиться под ваши правила, будут вами изгнаны, а потому проживут свою жизнь. Сложную, с постоянными попытками подстроиться под вас, с неудачами, но по-своему счастливую.

– О! – снова поднял палец Митька.

– Парщиков, не надейся, – покачал головой учитель. – Ты – с ними, хоть и сидишь на другом ряду. А вы живите своей стаей, с вами уже ничего не сделаешь.

– Почему это не сделаешь? – протянул Дима, который ничего не понял.

– Выросли потому что.

Литератор встал, заставив класс грохнуть – задвигались стулья, заскрипели парты.

– У Оскара Уайльда есть хорошая фраза о том, что каждый ребенок мечтает прожить не так, как его родители, но в какой-то момент он понимает, что ему дано не более чем всем вокруг. И тогда очень хочется послать эту жизнь к черту, наделать глупостей, чтобы ни в коем случае не походить на тех, кто уже прожил свою жизнь. Но во всех своих поступках вы только повторяете других. Поверьте, это выглядит глупо. Чем больше вы отталкиваетесь от жизни взрослых, тем больше ее в вас обнаруживается. Лена, что ты сейчас хочешь доказать?

Курбанова вздрогнула. За всеми этими словами как-то забылось, зачем они вообще здесь собрались.

– Лисова была первая! – выпалила она.

– Судя по ее синякам, драться она начала лицом! – усмехнулся Игорь Дмитриевич.

Класс засмеялся, оживая.

– Думайте, думайте своей головой. Не будьте стадом. Идите своей дорогой. И пусть она не будет ничью повторять. Не бойтесь совершать свои ошибки. И вспомните, что вы люди, а в каждом человеке изначально заложены сострадание и понимание. Всем вместе – это очень удобно. Одному сложнее. Но зато это будет ваша жизнь, а не чужая. Курбанова, ты уверена, что готова отвечать за каждого, кого подбила к этому бойкоту?

– А чего мне за них отвечать? – Ленка поняла, что проиграла, и даже не пыталась сопротивляться.

– Да мы сами по себе!

– Вот еще, – попытались подать голоса мальчишки.

– А раз не готова, то не играй в игры, с которыми не справляешься, – жестко произнес завуч.

– Чего не справляюсь-то? – буркнула Курбанова. В чем-то она была права.

– Да, не справляешься! Все ваши любови и страдания шиты белыми нитками. Вы уж разберитесь со своими сердечными делами. А то пока всех не перебьете, не успокоитесь.

– Это точно! – зычно отозвался Димка и толкнул стоящего рядом Максима. Им обоим еще далеко было до первых влюбленностей.

– Хорошие вы были ребята, пока маленькие, – тихо заговорил Игорь Дмитриевич, заставляя всех замолчать, чтобы услышать слова учителя. – Выросли, стали никакими. Лисова! Я не буду предлагать кому-то у кого-то просить прощения и мириться. В конце концов вы сами разберетесь. Школа вам не нужна. Но и ты не подставляйся. Это и твоя вина, что все так получилось.

Ира медленно села. Она? Виновата?

– Пока не поздно, учитесь договариваться и вообще – говорить друг с другом. А еще слышать и принимать чужую точку зрения.

– Как будто взрослые нас слышат! – буркнул Митька.

– Слышат. Не всегда, но слышат. А вы не берите у нас плохое. Попробуйте взять что-то хорошее.

– А оно у вас есть? – Парщиков уже хамил.

– Есть. Поищите. До свидания.

Он ушел, так и не сказав, кто во всем этом виноват, не призвал к ответу. Все смотрели друг на друга, словно примеряясь, к кому слова завуча больше относятся. Получалось, ни к кому. Или ко всем?

– Ты поняла, что он сказал? – повернулся к Ире Митька.

– Что ты дурак, – устало отозвалась она.

Глава одиннадцатая

Любовь прошла, завяли помидоры

Последняя запись на вырванных листочках:

«Три фигуры выступили из темноты. Они и были порождением ночи. Выдали идущих шаги. Гулкие шаги между притихших домов. Где-то там, за стенами, за зашторенными окнами было светло, уютно и мирно. А здесь – ветер, тьма, эти трое. Она остановилась, соображая, успеет ли убежать. Но бежать назад было страшно, особенно поворачиваться спиной к тем, что шли на нее. Словно у них был пистолет, из которого непременно выстрелят. А ведь еще неизвестно, что собираются делать эти трое. Может, просто идут. Гуляют.

– Эй!

Она попятилась. Они идут к ней!

– Стой!

А вот теперь самое время бежать! Минуту назад – усталость, раздражение, мысли о школе. Сейчас – скорость. Она неслась обратно к автобусной остановке, а за ней грохотал сам город.

Не успеет!

Споткнулась, подвернула ногу, неловко обернулась – не поняла. Она упала, но боли не почувствовала. Она видела приближающиеся ноги.

Помогите!

Его шаги были бесшумны. Он просто появился, и те, другие, остановились. Была драка, нет, она не заметила, только те, плохие, исчезли. А он подошел, протянул руку, чтобы она могла встать.

– Проводить? – спросил он негромко.

И она согласилась».

Все ушли. Ира поначалу тоже собиралась домой, встала, выпуская Ходасян, но потом опустилась обратно на стул. На нее напала лень. Все, что ждало ее за дверью, было понятно.

– Рано вас Игорь Дмитриевич освободил, – ворчала химичка. – Надо было оставить посидеть весь урок, как раньше делали. Дело до драки дошло, а закончилось все пятиминутным разговором. Это же ЧП. А он…

Чтобы не прерывать ход учительского монолога, Ира кивала. Вот бы она ушла. Хорошо бы посидеть одной, в тишине. Не шевелясь.

– Скоро полугодие заканчивается, об экзаменах надо думать, а у вас ветер в голове.

Кивок.

Химичка вдруг пристально посмотрела на Иру.

– Возьми пудру, спрячь свою красоту. – На парту перед Ирой легка синяя пластиковая коробочка. – Из-за чего подрались-то? Неужели из-за Щукина? Вот балабол. И чего за ним Курбанова бегает?

– Не из-за Щукина. Она меня с днем рождения не поздравила, – буркнула Ира, вертя в руках незнакомую конструкцию – никак не могла понять, с какой стороны замочек у пудреницы.

– Путаные вы. – Химичка открыла коробочку, коснувшись ученицы холодными руками. – Ерундой страдаете.

Ира посмотрела на свое отражение. Ничего особенного. Сквозь кожу пробивается легкая синева. Возможно, к вечеру все станет заметнее.

И вдруг химичка предложила посидеть в классе.

– Я уйду. Чтобы тебя никто не тревожил, кабинет закрою. Через полчаса вернусь, захочешь, пойдешь домой. Нет, еще посидишь.

Вот бы на ночь остаться. Тут, наверное, привидения замученных учеников по коридорам бродят…

– Ну все, сиди.

В замке щелкнул замок. Каблучки отбили удаляющуюся дробь по лестнице.

Ира отодвинула стул, пробираясь к окну. Ноябрь был уныл. Улица устало помигивала слипающимися ресницами голых веток. Никого. Мокнет под дождем площадка, мокнут дома, мокнут деревья. А на море под этим же дождем мокнут корабли. И сам город, вдруг превратившись в такой корабль, стронулся и поплыл… не к горизонту, а на край света, за которым мрак.

За спиной грохнуло. От неожиданности Ира чуть не снесла цветы с подоконника.

На пороге лаборантской стоял Щукин. В руке у него была швабра.

– Ты решил на пару с Курбановой меня прибить? – Других версий такого явления не было. Вместо швабры ему бы косу – вылитая смерть. По крайней мере, такой же бледный, как ненавидимая всеми вестница печали.

– Сделай одно дело.

Займись делом, порисуй мелом, возьми лопатку, вскопай грядку…[4]

Ира молча смотрела на одноклассника.

Щукин полез в свой чемодан, уронил швабру. Рюкзак в его руках крутанулся, упал на пол с глухим стуком.

– Бомба, что ли? – в Ире проснулось любопытство.

– Две! – Лешка сидел над рюкзаком, не зная, что с ним делать дальше. – Там, короче, это… рассыпалось.

Цветок фиалки. Он лежал на дне, опрокинувшись на бок. Зеленые мохнатые листики набрали в ворсинки земли. Как и учебники с тетрадями. Из коричневой горки торчал одинокий карандаш.

– Это у тебя чего?

– Кактус, – буркнул Лешка, запуская руки в рюкзак. – Помоги собрать.

– Это то, что ты в прошлый раз стащил? – стала догадываться Ира.

Скандал в сентябре, Щукин с Пулейкиным вылезают из класса через окно. Все было, наверное, так же. Химичка оставила их и закрыла класс. Щукин стащил фиалку. Ту самую, что принесла Лика. Теперь вернул. Любовь прошла, завяли помидоры. Жалко. Красивая была история. Все кругом придумывают свои истории с печальным концом.

– Сделай так, чтобы он не загнулся. – Лешка искал, куда бы поставить перепачканный в земле горшок, и не придумал ничего лучше, как устроить его на учительский стол.

– Землю выгребай, – скомандовала Ира, отодвигая подальше учительские тетради и учебники. Но Щукин вновь отличился, перевернув над цветком рюкзак.

Сначала посыпалась земля, потом рухнули учебники с тетрадями, отбив Ире запястье. Последним по полу покатился одинокий карандаш.

– Знаешь, сколько тебе это будет стоить! – взвыла Ира.

– Желание, – кивнул Лешка, заглядывая внутрь своего чемодана. Он собирался еще немного потрясти его над фиалкой, но Ира дала однокласснику подзатыльник и отправила к раковине. От рукомойника он вернулся все с той же шваброй. Хозяйственный.

Ира руками клала землю обратно в горшок.

– И откуда ты только такой взялся? – ворчала она, замечая, что влажная земля оставляет неприятные разводы на столе.

– От мамы с папой. – Лешка кидал учебники в рюкзак.

– Они у тебя инопланетяне! – Ира отобрала у Щукина тетрадку – из нее сыпалась земля. – Чего ты с этим горшком таскаешься?

– Отдать хотел, а потом передумал. Ей и правда не нужны все наши воспоминания. – Лешка пнул ногой карандаш.

– А как же Курбанова? – Показательно еще хотелось ткнуть пальцем в разбитое лицо.

Лешка снова глянул в рюкзак, как будто тетрадки пересчитывал.

– Чего с цветком-то?

– Помрет твой цветок, – рассердилась Ира. – Сейчас вообще с пятого этажа сброшу! – Что за манера разбираться со своими влюбленностями через нее!

– Ну, сбрось, – Лешка дернул молнию на кармане, достал длинную металлическую линейку. – Ты скоро?

Это уже была наглость! Мало того что в земле возиться заставили, так еще торопят.

– Через час! – съязвила Ира, сильно ударяя пальцами по листкам, чтобы стряхнуть крошки земли. – Тут еще подмести надо и стол протереть.

– Через час химичка придет, а мне уйти надо.

– Как уйти? – Черт! Надоело все. – В окно?

– В окно только бэтмены ходят. А я хожу как человек.

Лешка вытащил из одной створки нижний шпингалет и распахнул двери. В кабинет ворвался свежий воздух коридоров. И их непривычная тишина.

– Жди! – сурово приказала Лисова. Ничего себе номер! Сбросил на нее этот дурацкий горшок и сразу бежать намылился.

Она последний раз тряхнула цветок и поставила его на подоконник. Как раз в то самое место, где он раньше стоял. Там еще остался темно-желтый кружок от поддона, который вечно был перелит – слишком много народа стремилось поупражняться с лейкой.

Швабра размазывала грязь по полу. Тряпка от доски добавила белых разводов. Выездной Хэллоуин. Ведьмы резвятся. День грязи. Выберите понравившееся название.

– Чего? Всё? – Щукин напряженно вслушивался в тишину школы. С пятого этажа можно спуститься только по этой лестнице. По ней же поднимется химичка. Только на четвертом этаже можно будет перейти на другую сторону.

Ира последний раз сполоснула тряпку, провела по полу и столу. Если бы Господь Бог решил усложнить ей жизнь, то ничего более оригинального, чем щукинская затея с фиалкой не понадобилось бы. Подхватила свою сумку, оставляя на столе пудреницу.

– Давай быстрей!

Лешка подсунул под шпингалет линейку. Оставалось соединить створки, чтобы язычок закрытого замка вошел в паз, и убрать линейку. Шпингалет упадает обратно – и дверь вновь будет заперта.

Щелчок. Дверь заперта. В закутке, как всегда, темень.

– Слушай! – быстро зашептал Лешка, на ощупь отыскивая руку Лисовой. – Спасибо. – Ладонь у него была горячая, как будто из бани вышел. Пальцы чуть подрагивали. – Ну, короче… – Он шевельнулся, задел Иру плечом. – Спасибо! Семь желаний – как всегда.

Он побежал к лестнице. Ира пошла за ним, в спине опять что-то болезненно щелкнуло. На что же она налетела? Вроде бы парты сдвинуты не были. И уже на четвертом этаже сообразила – она-то куда бежит? Ей как раз надо остаться в кабинете, чтобы не напугать учительницу своим отсутствием. Если исчезновение Щукина с Пулейкиным химичка пережила, то пропажа Иры так просто не пройдет.

Лешка бухал своими ботинками в районе первого этажа. Ира остановилась.

Черт! Что за манера влипать в истории? А может, Щукин прав? Любая проблема решается быстрым бегом?

И она побежала. Боль в спине скоро прошла. Вылетела на улицу, оставила за спиной крайние деревья парка, оглянулась.

Отсюда были хорошо видны окна кабинета химии на пятом этаже. Вон они. Подоконники уставлены цветами, в лаборантской плотная штора, шкаф в крайнем окне кабинета виднеется. От дождей пятиэтажное здание гимназии посерело и как будто стало меньше, скособочилось. Решетка перед входом слегка гудела от ветра. В окнах отражалось серое небо. Ступеньки крыльца потрескались. Кусты акации справа и слева от него были поломаны и засыпаны мусором.

А вообще – правильно. Нет человека, нет проблемы. Это Щукин хорошо придумал. Ни с кем ни о чем не спорить, ничего не доказывать. Спрятался на время, и вопрос решился сам собой.

Не будет она никому мстить. Пускай Курбанова спит спокойно, не боится она ее бойкота.

Нет, нет, Игорь Дмитриевич прав. Мстить не надо. Надо говорить. Надо договариваться. Надо слышать других.

Лисова уже давно шла прочь от школы. Через дорогу, дворами, оставила за спиной налоговую инспекцию и здание детского сада, перешла перекресток, обогнула сберкассу, миновала аптеку. И только когда пятиэтажка показала свой облезлый край из-за новеньких высоток, Ира поняла, что идет к Кате. Поговорить. Все обычно убегают, так ничего и не решив. А она сделает по-другому.

Небольшой бугорок, дорожка для проезда машин. Окно около подъезда, как всегда, не зашторено. Но сейчас на кухне никого. Соседнее окно темное. А дальше свет. Ира нашла в кармане мелочь, выбрала монету покрупнее и бросила в стекло.

Штора тут же дернулась. Катя, подслеповато щурясь, выглянула на улицу.

Они долго смотрели друг на друга. Наконец, Ира показала руками, что хочет войти. Катя, словно опомнившись, кивнула.

– Я болею, – сразу предупредила Сергеенко, впуская подругу в темную прихожую, завешанную куртками и пальто. – Кто тебя так? – разглядела она синяк.

– Курбанова решила, что я за Щукиным бегаю. Кинулась на меня с кулаками.

– А Никита мне позавчера весь вечер пел, что ты в него влюблена, что прохода ему не даешь.

Катя и правда выглядела неважно, все запахивалась в свой махровый халат, подтягивала его под горло.

– Вы все-таки не поехали в Тучково?

Сергеенко знакомо поморщилась, утомленно махнула рукой и побрела в комнату. Ира вдруг с болью поняла, что не хочет расставаться с подругой, не хочет терять ту дружбу, что у них получалась. Но удерживать было нечего. Все закончилось. Красивая была игра. И она сама виновата, что пошла на нее.

– Жалко Никиту, хороший был мальчик, – крикнула она, разуваясь.

В комнате на столе лежала знакомая открытая тетрадь, рядом мерцал экран компьютера. На ней зависла какая-то игра. Катя, как всегда, оставалась Катей.

– Забирай, если понравился. – Катя утомленно села на разобранную кровать.

– И почему в тебя все влюблены?

– Дураки потому что. – Катя закашлялась.

– Может, все-таки расскажешь – зачем тебе все это понадобилось? Могла ведь просто сказать, что я тебе надоела.

– Не надоела! Я сама не знала, что все так получится. Хотела расшевелить тебя. А ты стала мне подыгрывать. Потом уж все складывалось одно к одному.

Ира молчала. Нет, не она одна была во всем этом виновата.

– А ведь здорово влюбляться! – устало прошептала Сергеенко.

– Это ты о чем?

– В романе самое интересное – начало. Когда все только-только. Да?

– Да, – машинально согласилась Ира.

– А я с Валеркой теперь встречаюсь, – сообщила Катя.

Вспомнился вечно ржущий долговязый парень в очках Гарри Поттера.

– Он скоро придет. Можешь остаться. Вы же знакомы.

– Зачем? – Ей было интересно услышать ответ на свой вопрос, ей не было дела ни до какого Валеры.

– Понимаешь, захотелось посмотреть на все это со стороны.

– Ты чего, с ума сошла?

– Да ладно. Ты сидела такая тоскливая. Потом этот дождь. Я с тобой поделилась своим чувством. Ты испытывала, что и я! Это же было здорово. И в романе все стало получаться. Никто же не знал, что ты все так серьезно воспримешь.

– А Никита тебе, значит, серенады пел под окном? И записки писал? И фотография у тебя его была? Что получала ты, то и выдавала мне?

– Все же стандартное. Я думала, ты сразу поймешь. А ты вдруг стала что-то на листочках строчить.

Ира пошла обратно к выходу.

– Обиделась, что ли?

– Значит, тебе любовь важнее нашей дружбы? – со злобой выкрикнула она.

– Да при чем здесь дружба? Тебе нравилось быть влюбленной!

– А Никита тебе спасибо сказал? Ты же и с ним сыграла в эту игру. Для книжки.

– Ничего-то ты не понимаешь, – болезненно прошептала Катя.

– И не хочу!

Не хочет она слышать все это. А главное – понимать.

Ира вылетела на улицу. На ходу достала из рюкзака тетрадку с последними записями. Как же она сейчас ненавидела! Нет, не Катю. Себя! За то, что до сих пор верила в чудеса нормальных отношений. Без игр и обмана. А всего этого не было. В программу развития не заложили с рождения.

Она выбросила тетрадь в ближайшую мусорку и отправилась домой. Не оглядывалась. Такое прошлое лучше не вспоминать.

Вторник не принес ничего необычного. Как и среда. Как и четверг. Химичка не стала поднимать шума из-за Ириного исчезновения из кабинета. Наверное, привыкла, что к десятому классу ее ученики стали преображаться из ангелов в демонов.

Ноябрь протек сквозь пальцы, не оставив в памяти и следа. Декабрь завьюжил, запружил, засыпал город снегом. Катя появилась в начале месяца, но Ира уже давно сидела в конце на среднем ряду, изучала затылки одноклассников.

Середина декабря обязывала готовиться к праздникам, но у Иры все никак не получалось собраться с мыслями и хотя бы понять, кому она будет покупать подарки. Из класса не хотелось поздравлять никого. И тогда она стала придумывать подарки для родных. Обычно у нее был стандартный набор – маме книга, папе одеколон, сестре косметика. А теперь захотелось чего-то совсем-совсем другого, а для этого надо было стать очень внимательной, чтобы понять, что хотят они получить в подарок на Новый год. Она стала прислушиваться к разговорам между отцом и матерью, больше говорить с сестрой, набрасывая приблизительный список чужих желаний. Ведь это так здорово – угадывать желания, видеть, как расцветают лица людей. От чужой радости и тебе становится теплее.

– Лисова, может быть, ты сядешь?

Урок начался, а Ира все не могла вспомнить, что сейчас, алгебра или геометрия.

– Лисова, сядь на место!

– Ты чего? – удивленно смотрит на нее Аня. Она не отважилась пересесть вслед за Ирой, всего лишь перебралась по ряду чуть назад. И теперь всегда могла, если надо, обернуться, перекинуться парой слов.

Удивленно смотрит Парщиков. Когда он успел пересесть на ряд около стены? Щукин поставил перед собой рюкзак, оперся об него лбом. Рядом с ним королевой восседает Курбанова. Она добилась своего, ее любимый Лешик достался только ей. Больше никто на него не претендует. Как там сказал завуч? «Не надо делать ничего из того, что уже совершали взрослые и в чем они разочаровались?»

Лисова долго пыталась выяснить, почему Лешка так странно себя ведет – не спорит, почти никогда не спорит. Глаза ей, как всегда, открыл Митька. Все-таки в нем зреет будущий Пинкертон. Щукин так себя ведет из-за матери. Она серьезно больна. С сердцем что-то. Лешка старается ее не расстраивать, выполняет все, что она просит. Этому научил отец, до того, как исчезнуть из жизни сына. Вспомнился запах лекарства в квартире… Да, да, что-то такое было, о чем-то подобном говорили… Вот откуда щукинский принцип – легче выполнить, чем объяснять, почему не хочешь делать. Да и расстраивать никого не стоит. Ира тут же расхотела играть в желания. Азарт, с которым она их придумывала, улетучился. Словно в аэротрубе выключили кислород.

Без желаний было скучно. Или это скучно было без Щукина? И почему без игры в американку нельзя было просто встретиться, зайти в гости, послушать музыку? Выходило все-таки, что нельзя. Потому что была пара очень внимательных глаз. Курбанова. Она не приветствовала «просто так».

Вот так сделаешь Щукину подарок на Новый год просто так, а все решат, что она снова к нему клеится. Не клеится. Зачем ей это? Знает, что вызовет улыбку на его лице. Подарок был уже придуман – сборная модель самолета, она заметила такие модели у него в шкафу, за стеклом. Но какие уж тут подарки, если все готовы рассматривать любой поступок со своей колокольни. Просто так не бывает! Все зачем-то. Теория Парщикова в действии. Поэтому не будет подарков. Не будет вообще ничего, что привлекло бы внимание.

По геометрии новая тема. Учительница ходила вдоль доски, кусочки мела сыпались на пол от сильного, уверенного нажима. Мел падал, как снег.

Как же хочется праздника! Настоящего. Хочется елки, чтобы нарядить ее игрушками и мишурой. Но на елку нужны были деньги. Ни занимать, ни просить не хотелось.

Ира выпрямилась, в груди поселился знакомый чертик. Желание! Да, у нее было желание! И ведь есть шанс, что об этом никто не узнает.

Она достала из кармана телефон, перевела его в режим вибрации и отправила Щукину эсэмэску. Его трубка оказалась выключена.

– Щукин! – позвала Ира. – Лешка!

Ее шипение потонуло в общем шелестении голосов. Голову, как всегда, повернул только Парщиков.

«Чего?» – спросил он взглядом.

– Лешку позови, – одними губами прошептала Лисова.

«Что?» – округлил он глаза.

Вот вредина, когда надо, он не видит и не слышит.

Ира оторвала от тетрадной странички четвертинку и быстро написала на весь листок: «Желание!». Рядом пририсовала елку. Такие рисуют в условных обозначениях – палка и три хилых волосинки по бокам. Сложила вчетверо, сверху поставила две буквы: «А.Щ.»

Перекинула записку через ряд.

– Щукину передай!

– Мне? – Митька покрутил в руках письмо и стал разворачивать.

– Не тебе! Щукину!

Последнее слово она произнесла в голос, потому что тупой Парщиков упорно не желал ее слышать.

Математичка от удивления округлила глаза.

– Я вас сейчас выгоню! – грохнула она учебником о парту.

– Выгоните, пожалуйста! – встала Ира.

Кто-то ахнул, кто-то хихикнул. Митька, добрый человек, улыбался. Как будто нарочно так сделал.

– Оба вон из класса! – рявкнула математичка.

Ира метнулась к Митькиной парте, но Парщиков поднял руку, словно в «собачку» играл.

– Что у вас там за возня? – подогнала математичка.

– Чего Щукин-то? – проснулся Лешка.

Ира отобрала записку, скомкала в кулаке.

– Побыстрее! – Учительница была категорична.

Митька зло зыркнул в ее сторону. Видимо, в его ежедневнике записано, что он должен быть в школе от и до, а тут такая несостыковка с планами.

– И не стыдно тебе! – кипела праведным гневом ей вслед учительница. – С кем связалась! К концу года совсем от рук отбились!

Ира выпала за дверь. Ноги бодро отработали шаги до конца коридора. Развернулась, пошла обратно. Внутри все горело от желания отправиться в парк. Из гимназии ее сейчас не выпустят, здание закрыто. До перемены надо где-нибудь спрятаться, чтобы не попасть на глаза учителям. Встреться она с кем-нибудь, и произойдет что-то страшное, непоправимое! Она взорвется. Откуда у нее это ощущение, что мир враждебно к ней настроен, что он готовит каверзы, роет окопы и возводит укрепительные сооружения – против, в пику, во вред? В груди щемит, так хочется бежать долго-долго. Пока хватит сил. Может, тогда вся эта несуразица из головы выветрится?

В сумке завибрировал сотовый. Щукин получил эсэмэску.

Она почти дошла обратно до кабинета, когда навстречу ей из дверей неспешно выплыл Парщиков.

– Ну и что ты там понаписала?

Он жал губы, сдерживался, чтобы не наорать. Митьке очень нужны пятерки, а если его будут выгонять из-за всяких-разных, то хороших отметок не видать.

– Что ты еще от него хочешь? – требовал ответа Парщиков. – И так влюбила его по уши, а теперь еще чего-то добиваешься!

– Почему влюбила?

– А как же. На педсовете помогла, постоянно трешься около, все помощи у него просишь, в гости невзначай заглядываешь. Или ты думаешь, Щукин железный?

– Он с Ленкой.

– Это Ленка с ним. Жаль, она не такая умная, чтобы так же вести себя, как ты. Щукин бы перед ней на задних лапках прыгал.

Дверь распахнулась, выпуская Щукина.

Ира прыснула. Лешка был лохмат, озадачен, словно и сам не понял, как оказался в коридоре. К груди он прижимал рюкзак. В руке, как путеводный фонарь, держал телефон.

– Чего ты тут понаписала? – хмуро спросил он. – Я только включил, а он как задребезжит.

– Чего выбежал? – окрысился Митька. – Компанию, что ли, составил? Кому? Ей?

– Тебе! – Лешка прошел мимо, толкнув плечом Парщикова. – Не хочу, чтобы вы оставались наедине. – И посмотрел на Иру. – Какое желание?

Лисова смутилась. Она и не думала никого в себя влюблять.

– Как будто не знаешь, какие у девок бывают желания? – Парщиков был ниже Щукина, но старательно выпрямлялся, словно мог подрасти, набирая недостающие сантиметры.

– Ща в лоб, – грозно пообещал Лешка и снова повернулся к Ире. – Ну?

– Пошли в парк. За елкой.

В эту секунду она поняла: очень важно, чтобы Щукин ей доверял по-прежнему. Как раньше. Как в сентябре, когда он подошел к ней за помощью. В Ире колыхнулось давно забытое. То, что так тревожило всю осень, заставляло тоской сжиматься сердце. Ей даже показалось, что она вновь слышит, как под ногой шуршат опавшие листья, как тонко и пронзительно пахнет грядущей зимой.

– Совсем с головой распрощалась? – фыркнул Парщиков.

– Не били тебя давно, Митька, – холодно произнес Щукин.

– Бьют, когда не могут словами доказать.

– А мне и доказывать нечего!

– Замолчи! – звонким испуганным фальцетом вскрикнул Митька.

– Засуетился…

– Лешка! Помоги мне, пожалуйста, – прошептала Ира.

– Купить елку не пробовала?

– Я хочу свою. – В душе вдруг стало все просто и определенно. Не может она больше, как все. Сил не хватает.

– Бери Парщикова и топай! – зло ответил Лешка. – Ты разве не видишь – он же из кожи вон лезет, чтобы ты его заметила. Митенька, не упусти момент, она рядом с тобой!

– Придурок, – прошептал Парщиков.

– Желание! – упрямилась Ира.

Щукин дернулся, чтобы бежать – как он делал всегда, когда не знал, на что решиться, – но остался на месте. От всех проблем не убежишь.

– Пожалуйста, – позвала тихо.

– Топором рубить собралась? – мрачно поинтересовался он.

– Ножовкой. – Была у них небольшая, в кожаном чехле. На дверце в ящике туалета висела. Ей не нужна ель-царевна. Небольшое тонкое деревце в метр высотой вообще можно кусачками отхватить.

– Еще какие слова знаешь?

– Лешка! – выдохнула, отлично понимая, что никуда Щукин не денется. Согласится. – Последнее желание.

– Чего ты заладила – желание, желание… Как будто я тебе жизнь проспорил.

Проспорил. В тот момент, когда подошел в парке. Зря он обратился к ней. Любовь складывается из мелочей.

За большим межпролетным окном валил снег. Он сыпал и сыпал со вчерашнего дня. Самая что ни на есть подходящая погода для вылазки в лес. Чтобы прийти туда и потеряться. Или утонуть в сугробе. Или встретить двенадцать братьев-месяцев и угодить после этого в дурдом.

Митька злорадно прыснул.

– Чешите, чешите, лесорубы…

– Елка! – Упрямство бурлило и клокотало в груди. Она хотела праздника. – Настоящая елка! Представляешь, как это будет здорово!

– В пять часов. У центрального входа в парк.

Сказал и пошел прочь.

– Не придет, – мрачно предрек Митька, глядя ему вслед.

– Придет!

– В тулупе, в валенках и с топором под мышкой, – поддакнул Парщиков. И вдруг схватил ее за локоть. – Хочешь сделать из него героя? Не выйдет! Он же никакой!

– Это ты никакой.

– Вот уж нет! Я отличаюсь от вас! Я умный. Ты даже не представляешь, что будет, если отправишься в парк.

– Что будет?

– В милицию попадешь.

Ира помолчала, внимательно глядя на Митьку. Ей вдруг показалось, что она его видит впервые. Его маленький остренький носик, заветренности в уголках губ, морщинки около глаз, упавшие на лоб слежавшиеся волосы. Это был кто-то совсем-совсем другой. И незнакомый. Словно душа его вдруг стала так проявляться, делая Парщикова чужим.

– Все влюбленные похожи друг на друга, – произнесла Ира. – И страдают они одной болезнью – глупостью.

– А вот и нет! – обрадовался Митька. – Это у сумасшедших все похоже. Вы с Щукиным полные психи – вот и вся ваша похожесть!

– Нормальный! Что же ты тогда делаешь в коридоре?

– Вся жизнь – сплошное повторение, – пробормотал Митька. – Ты со своими елками тоже не оригинальна! А вот загремишь в милицию – это будет свежо.

Захотелось сделать Митьке больно. Очень. Ударить наотмашь.

– У Кати другой парень. Ты ее не догонишь, так что можешь больше не мучить бабочек.

– Это мы еще посмотрим. – Парщиков двинулся к кабинету, приоткрыл дверь класса. – Ольга Валерьевна, можно? Осознал все свои ошибки, никаких проблем больше не создам!

– Заходи. Остальные где?

Митька выглянул, прошил Иру взглядом и отвернулся.

– Ушли.

Дверь за ним закрылась.

Глава двенадцатая

Декабрь. Елка. Новый год

К пяти часам снег прекратился. Тучи еще больше навалились на город, спрессовав воздух. Похолодало. В высоких сапогах, теплых штанах, куртке и меховой шапке Ира сама себе виделась космонавтом-первопроходцем. Для полного комплекта не хватало круглого шлема и канонических слов: «Поехали!»

Ира и забыла, что надо попробовать представить, как оно все будет, откуда придет Лешка, найдут ли елку, все ли закончится благополучно. Не стала ничего фантазировать. Это показалось скучным и неинтересным. Все равно будущее она не угадает, только беду накличет.

Гуляющие из темного парка тянулись к домам. Скрипели детские коляски и санки. Деревья застыли, превратившись в хрупкие тени самих себя. Призраками из леса выступили конные полицейские. Черными фантомами прошли они через освещенный пятачок перед входом в парк, вызвав бурный восторг детей, и скрылись за гаражами.

Чего они здесь делают? Черные полицейские приравниваются к черным кошкам и несут в себе знак несчастья?

Щукин нарисовался рядом, делая вид, что последнее десятилетие так здесь и простоял. На фоне снега он выглядел как-то по-особенному худым и несчастным. В тонкой куртке, в кроссовках, в джинсах, без шапки.

– А где велосипед? – пошутила Ира и сразу пожалела об этом. Вот так скажешь не то слово, и Лешка, тяжело вздохнув, растает в воздухе. С призраками это случается.

– Пошли, я там нашел одну елку.

Щукин замерз. Руки в карманах, плечи приподняты, совершает много лишних движений, чтобы согреться.

– Я всадников без головы видела, – предупредила Ира.

– Они тут уже давно бродят.

– Можем прийти завтра.

– Завтра я буду дома с простудой лежать. – Лешка кашлянул. – А ты мне станешь в кошмаре являться.

– Мог бы и не приходить.

– Сейчас уйду.

Лешка смело отправился на штурм темноты. Воздух наполнился ледяным хрустом шагов. Уж не всадники ли решили вернуться?

Щукин немного прошел по натоптанной дорожке. Справа и слева тонули в белесом сумраке березы, липы и осины. Попадались редкие елки. Но они были большие. Уличные фонари сюда уже не добивали, только слабый отсвет озарял снег по обочине дороги. Сама тропинка чернела, отчего казалось, что ступаешь по расплавленному олову. Лес жил своей шепчуще-шуршащей жизнью. Ире все чудилось, что их выслеживают. Тихо так. Крадучись.

Лешка свернул налево и пошел по сугробам, утопая в снегу. Иру передернуло. Она представила, как в кроссовки у него набивается снег. А потом тает. Или уже не тает, потому что ноги приобрели температуру окружающей среды. Щукин шел, не отряхивая ног, словно так и надо. Действительно, если у тебя копыта – чего бояться?

Деревья сдвинули ряды и нависли. Ветки кустов настойчиво лезли в лицо, тянули руки-сучья, пытаясь не пустить, прогнать.

– Надо было фонарик взять, – проворчала Ира, получая очередную царапину.

– А бензопилу тебе не надо взять? – огрызнулся Лешка. – Выбирай, какую?

Он отступил, по колено проваливаясь в сугроб. Перед Ирой открылся прогал с темной стайкой невысоких елочек. Они стояли, тесно сцепившись друг с другом, и недоверчиво поглядывали на припозднившихся гостей.

– Эту или эту? – Лешка чем-то ткнул в зеленую поросль, отчего деревца зазвенели и задрожали.

– Крайнюю. Она пушистей. – Смотреть на елки не хотелось. Чего они с таким осуждением на нее уставились? Мишуры побольше, дождика и шаров разноцветных – у нее будет самое красивое новогоднее дерево на свете. На такую красоту непременно придет Дед Мороз и подарит подарок. Что-нибудь сногсшибательное.

– Тогда отходи.

Лешка сделал шаг назад и замахнулся.

– Ой!

Небольшой железный топорик с черной пластиковой ручкой тюкнулся в сугроб – Щукин промахнулся. С елок полетел снег.

– Чего это у тебя? – ахнула Ира.

– Оружие пролетариата, – буркнул Лешка, по новой занося руку.

– Может, ножовкой? – Ира зашуршала пакетом. Чехол зацепился острым краем и стал рвать целлофан.

– А может, головой? Отойди!

Щукин встал ближе к деревьям, короче размахнулся.

Тюк…

Глухой стук эхом прокатился по лесу. Почему-то сразу представилось, как с треском падает вековое дерево. Но это все было кино. Ничего не падало. Только Лешка негромко чертыхался, пытаясь упереться в деревце. Ухватился за макушку и провалился в зелено-снеговую кашу.

Тюк… Ах…

Лес отзывался массой звуков. Хмыканье, вздохи, шуршание. Были даже шаги. Неспешные такие. Словно лось шел. Или кабан отправился на охоту. Какого еще зверя встретишь зимой в лесу?

Тюк…

Что же он так долго?

Ира вглядывалась в черно-серую ночь до ряби в глазах.

Вдруг стало ясно слышно – идут. С хрустом продираются сквозь кусты. Шоркали ветки по коже. Звякало железо.

– Полиция! – побежала вперед Ира. А в действительности сделала шаг, споткнулась и повалилась на снег.

– Куда? – Лешка еле успел перенаправить руку, чтобы обухом не заехать по бестолковой голове одноклассницы.

– Слышишь? – Ира вцепилась в плечо Щукина.

Поначалу ей казалось, что весь лес заполнило ее перепуганное сердце. Но тут звякнул трензель, и неподалеку радостный голос произнес:

– Затихли чего-то.

– Быстро! – Щукин пихнул Иру в снег и стал бестолково стучать по елочке, но она, поддерживаемая соседками, не желала падать.

– Бежим! – Ира завязла в сугробе.

– Туда! – ахнуло по лесу.

– Стой! – отозвалось эхом.

– Держи! – Щукин сунул Ире в лицо колючие ветки. Она обнялась с елкой и снова повалилась в снег. Успела заметить, как Щукин спрятал за пазуху топорик и побежал обратно по своим следам. А на него из темноты, как вестник из преисподней, вывалилась огромная лошадь. Столкнувшись с Лешкой, лошадь попятилась.

– Стой! – повторил полицейский, вытягивая вперед руку.

Ира подхватила елку, сделала шаг, запнулась за свою же добычу и упала в колючий зеленый строй. В нос ударил новогодний запах смолы и терпкий еловый дух.

– Вон второй!

Всадник возник слева. Ира вцепилась в обрубок ствола и побежала в темноту. Деревья выплывали на нее, не давая пройти. Она несколько раз падала, набирая снега в рукава. С виду небольшая елка оказалась неожиданно тяжелой и неповоротливой. Ее лапы цеплялись за ветки, вырываясь из рук.

– Стой! – Эхо множило крик.

Ира споткнулась об очередную корягу и плашмя повалилась на руки. Подтянула к себе елку, ткнулась носом в дурманящую еловую хвою и вдруг почувствовала невероятное родство с этим несчастным деревом. Срубить срубили, но вместо того, чтобы принести в тепло и поставить в ведро с песком или в подставку с водой, волокут мордой по веткам.

Лес ходил ходуном. Вдалеке виднелись отсветы фонариков, перекликались голоса. Ира пыталась понять, попался ли Щукин, но деревья старательно глушили звуки – ничего нельзя было разобрать.

Свет фонариков приближался. Ира приподнялась, разглядывая снег. Ну, конечно! Она бежала, как маленький слоник, оставляя за собой не просто следы, а широкую просеку с указателями: «Бежать туды». Хорошо бы немного вернуться, чтобы запутать след. Но фонарики были слишком близко.

Если она себя плохо слышит, когда бежит, то уж всадники и подавно должны различать только шаг своих коней. Ира удобней перехватила елку и пошла вперед. От напряжения тело неприятно ломило. Что произойдет, если ее поймают? Елку отберут, уведут в участок, выяснят, кто она, вызовут родителей, сообщат в гимназию. Это вам не из окна кабинета химии выбираться, это уже серьезно. Из гимназии ее с треском вышибут. Никаких повторений и схем, только ее дурная голова.

Злость заставила шагать активней. Нужно выйти на дорогу. Там полицейские потеряют след и можно будет отсидеться в кустах.

Она брела, а дорога все не начиналась. Вроде в лес они ступили налево, прошли всего ничего. Предположим, что, убегая, она сильно забрала влево, значит, скоро будет граница парка. Он же не бесконечный. Тридцать километров в ширину, пятьдесят в длину… Всего ничего! За десять часов его можно весь пройти!

Елка вырвалась из рук, заставив замереть.

Лес скрипел, покрякивал и вздыхал. Ни шагов, ни голосов. И что самое странное – не было слышно машин. По краю леса проходила дорога, определить, где она, всегда было легко по характерным звукам. По Ириному подсчету своим марш-броском она должна была оказаться около нее. Или все машины вдруг решили поломаться и никуда не ехать?

Елку на плечо, шаг шире! Завтра Щукин всем расскажет, что у Иры проблема с головой. А не будет сам рассказывать, Курбанова выпытает.

Ира всхлипнула и села в снег. Откуда только эти полицейские взялись? Как будто специально выслеживали именно их с Лешкой, ждали, решатся ли они сунуться в лес. Или просто делали последний обход, то есть объезд, а тут Щукин с Лисовой такие красивые нарисовались с топором и пилой. С молодецким посвистом и маршевым шагом. С плакатом: «Идем рубить елки!»

Ира приподнялась, оглядываясь. Тихо. Вообще ни звука. Только дерево какое-то от мороза скрипит. Надо возвращаться обратно по своим следам. А то и правда заблудиться тут недолго.

Пришлось сделать большой круг, чтобы повернуть – елка, напоминая о своей длине, цеплялась обо все. Варежки в иголках и смоле. Пропали варежки. В чем завтра в школу идти?

Ира подняла голову и чуть не вскрикнула от испуга. Лес придвинулся к ней всеми своими мордами, копытами и образинами. Шарахнулась, налетела грудью на обрубок ствола. Боль горячим жаром прошла по груди.

Нет, по своим следам она не пойдет. Полицейские не дураки, сидят, ждут ее там, засаду устроили. А тут она вся такая красивая вываливается.

Так, не паниковать. Она не на Таймыре и не в тундре, чтобы заблудиться. Это же ее родной парк, никаких кабанов здесь нет! Так бывает, она просто не дошла. Как всегда, двух шагов не хватило. Сейчас она эти два шага сделает…

На втором шаге снег под ногой провалился, она ухнула вперед, чувствуя, как ее делит на две неравные части – нога в одну сторону, все остальное в другую. Вспомнился поход с купанием в ручье. Все повторялось, как дурной сон.

Это была река Серебрянка. Ну, конечно, как она могла про нее забыть? Она же водяной знак, Скорпион! Любит купаться, как изрек когда-то давно Никодим. Особенно зимой. В одежде.

Другой вопрос, как она могла к реке выйти! Это же какой крюк. Хуже было то, что с ногой, которую сначала попытались оторвать, а потом отломить, что-то произошло. Ей было холодно – все-таки черпанула ледяной воды. А еще нога как-то странно вывернулась, и на нее теперь совершенно нельзя было наступить.

Надо было куда-то звонить и кого-то звать. Телефон, все это глупое путешествие пролежавший в кармане штанов, был приятно теплым. Замерзшие пальцы неловко тыкали по клавишам, попадая не туда, заставляя то крупно появиться время, то открыть папку с эсэмэсками.

А лес вокруг ухал и вздыхал. После освещенного экрана парк казался особенно мрачным.

Позвонить Лешке. Он где-то рядом. Уже нашла его имя в списке контактов, остановилась. А если она звонком выдаст его? Или подойдет кто-то чужой? Его поймали, обыскали, телефон взяли.

Ира сунула руку в варежку – от холода нестерпимо ломило пальцы. Домой тоже не позвонить. Кто ей там будет помогать? Пока придут, она в Снегурочку превратится.

И тут телефон ожил сам. В снежной тишине звонок показался глухим и безжизненным. Номер не знаком.

– Алло!

– Здравствуйте! – Голос далекий, словно специально трубку подальше отводили.

– Здравствуйте. – Кто? Вроде что-то знакомое…

– Как дела?

– Кто это? – не до церемоний теперь. Хотя вопрос прозвучал резковато.

– Саша.

Ей стало жарко. Это уже было не смешно.

– Какой Саша?

– Ну, Саша, – ответили ясно и четко, и Ире показалось, что она сейчас узнает голос. – Забыла? Где ты?

С Кавказских гор орлом спустился? Что-то быстро? Ира мысленно заметалась, потому что и сама себе не могла ответить на вопрос, где она.

– Что тебе надо?

Это опять был какой-то розыгрыш.

– Думал, встретиться.

И тут Ира встала. Несмотря на боль, обиду и отчаяние.

– А не пошел бы ты… – начала она.

В ответ коротко хохотнули и дали отбой. Не успел экран погаснуть, как телефон снова зазвонил. Кто же это такой шутник!

– Тебя замели?

Она уже открыла рот, чтобы заорать, но остановилась. Щукин.

– Лешка!

Сразу стало холодно и больно.

– Значит, не замели. Елку-то не бросила?

– Ты где?

– В Караганде! Лошадников этих видишь?

– Никого не вижу. Я заблудилась.

– Ну, ты вообще!

– И еще у меня с ногой что-то.

– С головой?

Ира не ответила.

– Парщикова не видела?

– Кого?

И вдруг она поняла, чей это голос был сейчас в трубке, кто ей звонил! Митька! Вот зараза!

– Увидишь, бей, не разговаривая. Это он на нас ментов вывел.

– Зачем?

– Елку бросай и выходи на дорогу.

– Я не понимаю, где здесь дорога.

– Связался я с тобой! – Фоном в трубке раздался какой-то шум, и Лешка, быстро пробормотав: – Погоди, перезвоню, – дал отбой.

Как только наступила тишина, Ира разобралась, где находится. Если она вышла к речке, то надо идти направо вниз по течению, оно выведет к дороге.

Это совсем близко. Что же она сидит здесь и плачет? Все удалось! У нее есть елка! И даже если они ее не смогут вынести, то заберут завтра. Ира найдет веревку, свяжет непокорные ветки, и у нее вопреки всему будет собственный праздник. На две недели раньше, чем у остальных.

Все сомнения и страдания уплыли в прошлое. Она снова была сама собой. Или все-таки чуточку другой? Но точно у нее в душе больше не было ничего от того нескончаемого ожидания, которое растянулось на холодные месяцы осени.

Зазвонил телефон.

– Лисова! Где ты?

– Иду к дороге.

– Стой на месте. Я сейчас.

Она послушно остановилась. Лешка здесь будет через пять минут. Вместе они дойдут до границы этого бесконечного леса, и все закончится.

Она стояла, тяжело опираясь на свою несчастную елку.

Ставить ее надо не дома, а в классе. Ребята укутают ее разноцветной мишурой и серебряным дождиком, у подставки навертят гофрированную бумагу. Красиво.

Чувство эйфории проходило, на ее место возвращалась боль. Ира смутно увидела, как от белой стены деревьев отделилась темная фигура. Она шла, неловко переступая с ноги на ногу, покачиваясь и размахивая руками.

– Дура! – Щукин еще больше замерз и похудел.

– Зачем он это сделал?

Лешка вырвал из ее рук елку. Секунду с сомнением смотрел на дерево, решая, что делать. Пока не поздно, быстро предложила:

– Давай поставим в классе?

– Завтра. – Он с силой воткнул елку в сугроб. Снег хрустнул, принимая подарок. – Что с ногой?

– Не знаю.

– Пошли! – Он подхватил Иру под руку, и они как-то неожиданно легко двинулись по протоптанной Лешкой тропе.

Около выхода из парка черными призраками стояли полицейские на лошадях.

– Что случилось? – свесился один с седла. Ира узнала его, это был тот, что налетел на них, вытянув руку, словно собирался схватить.

– Ногу подвернула, – Щукин уверенно шагал вперед. Даже не приостановился, чтобы ответить.

– Ногу? – Вопрос прозвучал уже в спину. – Может, помочь?

Задержать они их не могли: Щукин с Ирой шли с пустыми руками.

– Не надо. Ничего не надо, – твердил Щукин сам себе, потому что его уже никто не слышал.

А потом Ира почувствовала себя сидящей на снегу. Лешка стремительно убегал. Перед ним рваными скачками неслась невысокая черная фигура. Она петляла, пытаясь увернуться от Лешкиных рук.

– Подожди! – хохотала Ира, глядя, как мальчишки бегают по освещенному пятачку между сугробов. – Не надо!

Глупый Парщиков! Хотел отомстить. И, как всегда, у него ничего не получилось.

Щукин его все-таки догнал. А потом долго макал головой в сугроб, пока снег не начал таять и подтаявшие кусочки льда не стали расцарапывать Митьке лицо в кровь.

– Оставь его! – добралась до дерущихся Ира. – Он же неспециально!

– Ага! Неспециально! – Лешка утер усыпанные снегом щеки. – Тебя, может, и не специально, а меня специально сдать хотел.

– Почему только тебя?

– Молчи! – приподнялся Митька, за что получил пинок и снова опустился лицом в снег.

– Потому что ты у нас особенная! Это его слова.

– В смысле?

Ира посмотрела на Парщикова. Он оперся на лоб, чтобы можно было дышать, но вставать не спешил.

Лешка отряхнул снег с коленей.

– Если Курбанова тронет тебя хоть пальцем, я ей башку сверну.

И побежал. Что за манера все время бегать? Неужели так трудно признаться, что любишь. Или трудно? Бедный Лешка, она не хотела его в себя влюблять, так получилось. И как хорошо, что все получилось именно так.

Митька размазывал кровь по лицу.

– Ну и где ваша елка, дровосеки?

Ира обернулась на темный лес. Полицейских не было. Откуда-то оттуда, из непроглядной черноты деревьев, виднелся новогодний свет украшенной елки. Митька этого, конечно же, рассмотреть не мог. Он ведь и правда не верил в чудеса и не умел любить. Он умел только завидовать.

Эпилог

Катя зашла к ней через неделю. Позвонила, сказала, что стоит около дома. Ира дохромала до прихожей, нажала кнопку домофона.

Желтая коробка с вафельным тортом ярко выделялась на фоне черной Катиной куртки и черного рюкзака. А еще она покрасила волосы в черный цвет.

– Ты как?

Сергеенко, как всегда бесцеремонно, прошла в кроссовках через прихожую, заглянула в комнату, повернула к кухне, но тут, словно вспомнив о чем, стала разуваться.

Ира пожала плечами. Надо бы поставить чайник.

– Щукин опять с Курбановой поссорился. – Катя устроилась на угловом диване в кухне и сразу сползла в полулежачее положение, став похожей на довольного жизнью кота. – Ленка обещает тебе вторую ногу сломать, как только ты появишься в классе.

– Что так?

Ира осторожно положила торт на стол, оперлась о столешницу руками. Выгоревшая бордовая скатерть, желтый картон коробки. Красиво. Мир вообще красив и разнообразен.

– В тебя теперь все влюблены. Особенно после истории с елкой. Красивая она получилась. Никто не поверил, что она из парка, когда Лешка ее приволок.

Историю с елкой она уже слышала. Приходила Аня Ходасян, с восторгом рассказывала о том, как всем классом наряжали лесной подарок, как Курбанова снова пыталась поднять мятеж, но в результате ушла из класса она одна. Щукин прислал фотку елки по скайпу. Красивая. Не зря ходили. Даже Парщиков звонил. Пошутил, как будто звонят из полиции. Ира его послала. Теперь она все больше общалась с Лешкой. По Интернету. Так было удобней.

– Это ты Митьке рассказала про Сашу?

– Да, – Катя и не думала смущаться. – Хотела, чтобы он от меня отстал, привела пример настоящей любви.

– А он пошел и заложил нас в милиции, – качнула головой Ира. Что-то надо было сделать? А! Чайник поставить.

– Я не знала, что он такой дурак.

– А теперь знаешь?

– Знаю, – Катя улыбалась. – Жизнь – слабо управляемый процесс.

Ира все дни проводила за компьютером. С ногой ничего страшного – растяжение, но ходить было больно, поэтому ей рекомендовали покой. Вот она и соблюдала его. До сегодняшнего дня. Все фильмы в Сети пересмотрела, задружилась с черноволосым Сашей из клуба. Даже с Лизой немного пообщалась. После уроков неизменно появлялся Щукин.

Чайник засипел. Ира дернула язычок на коробке торта. Нож лежал в раковине.

Слова появились как-то сами собой.

– Знаешь, я поначалу хотела тебе отомстить. Все придумывала, как сделать это побольнее. А потом поняла, что нет ничего страшнее равнодушия. Мне и в самом деле сейчас все равно, что ты делаешь и с кем играешь в очередные игры.

Вафельный торт крошился, чайник недовольно посвистывал.

Чашка, чашка, где ты, чашка?

Катя села ровнее.

– Это была шутка.

– Это была осень.

– Хочешь, я дам прочитать свою книгу?

– Нет.

Чайные пакетики, кипяток.

Вдруг вспомнила, с какой неохотой Катя выжимала из себя подробности про Сашу, как не сразу отвечала на вопросы – она все придумывала на ходу, пытаясь сопоставить, что уже рассказала, а чего еще не было. Самые убедительные истории звучали по телефону, к ним Катя готовилась. А вот с ХИшками она переборщила. От Лизы Ира знала, что самая крупная игра по Толкиену проходит всегда в начале августе, а не в ноябре. В конце осени в Екатеринбурге и правда снег уже лежит.

Чайный пакетик медленно опускался на дно, от него шли коричневые разводы, прозрачная вода темнела, веревочка напитывалась влагой, бурая капля лениво стекала по стенке чашки.

Катя молча пила чай, хрустела тортом. Интересно, на что она надеялась? Что Ира ее простит? Она на нее и не сердилась, просто больше не хотела находиться рядом с этим человеком. Ее больше ничего не держало около Кати, ее не интересовало, как посмотрит на нее Митька, ее больше не будет удивлять, если Ленка снова заставит Лешку сидеть рядом с собой. Все это была жизнь. Их жизнь. Ну а у нее своя жизнь. И ей больше не хочется тратить ее на чужие игры.

– Я пошла, – Катя погоняла во рту чай, смывая прилипшие к зубам вафли. – Ты когда в школу?

– В понедельник.

– В понедельник мы уже не учимся.

– Значит, в новом году.

За Катей закрылась дверь. Ира стояла около окна, смотрела, как подруга, размахивая руками, идет через дорогу, как скрывается за домами. Она легко могла представить, куда Катя пойдет дальше, что будет у нее справа, что слева. Она даже могла представить, что Сергеенко будет делать на праздники. Вместе с Катей что-то уходило, оставляя в душе у Иры пустоту. Неужели навсегда? Это колючее чувство одиночества?

Ира прошла в комнату, заставила компьютер «проснуться». Щукин был в Сети. Он ждал ее. Пожалуй, к весне надо раздобыть где-нибудь денег и купить велосипед, а то долго на багажнике она не протянет. И не забыть навестить елку. Сделать это надо до нового года, пока ее не убрали.

Ира придвинула к себе клавиатуру.

«Привет, – отбила в голубом окошке. – А ты сможешь войти в закрытый кабинет химии?» Елка стояла там.

Откинулась в кресле, дожидаясь ответа.

Жизнь – это тень ходячая, жалкий актер,

Который только час паясничает на сцене,

Чтобы потом исчезнуть без следа;

Это рассказ, рассказанный кретином,

Полный шума и ярости,

Но ничего не значащий.

«Макбет» Шекспир

Примечания

1

Цитата из пьесы Шекспира «Гамлет».

2

Героиня рассказа Ивана Бунина «Легкое дыхание».

3

Американка – спор на желание. Выигравший вправе потребовать исполнение любого желания от проигравшего.

4

Строчки из стихотворения Юнны Мориц «Петрушка».

Content

Елена Усачева
Игра по чужим правилам

Глава первая Время свадеб

Глава вторая Все мальчишки дураки

Глава третья Прогулка с лужей

Глава четвертая Собака — лучший друг человека

Глава пятая Остановка во времени

Глава шестая Тропические бабочки

Глава седьмая Цвет ожидания

Глава восьмая Забытая записка

Глава девятая Свободное падение

Глава десятая Все… ничего…

Глава одиннадцатая Любовь прошла, завяли помидоры

Глава двенадцатая Декабрь. Елка. Новый год

Эпилог

Примечания