Джин Плейди

Сердце льва

КОРОНАЦИЯ

Отпустив служанок, королева осталась одна в монаршьих покоях Винчестерского дворца. После смерти короля она была освобождена из заточения, в котором томилась долгие годы. Королеве исполнилось шестьдесят семь. В столь преклонном возрасте большинство людей уже стремилось отойти от мирской суеты, а многие — особенно те, кто, подобно ей, прожил бурную жизнь, — уходили в монастырь, чтобы покаяться в своих грехах. Но Альенор Аквитанская, вдова недавно усопшего Генриха Плантагенета, даже и не помышляла удаляться на покой.

Ее взгляд устремился на фрески, украшавшие стены комнаты. По прихоти короля в них были аллегорически отображены различные сцены из его жизни. Эту комнату во дворце окрестили «комнатой орлят»…

Воспоминания нахлынули на Альенор. Когда-то именно здесь у них с Генрихом состоялся разговор. Тогда в их отношениях ненадолго наступил просвет — порой, хоть и редко, такое бывало. В тот раз их сблизило горе — гибель старшего сына. Но перемирие оказалось кратковременным: Альенор не могла простить Генриху супружеских измен, он же затаил на нее зло за то, что она настраивала против него сыновей. Их-то художник и изобразил в виде орлят, готовых до смерти заклевать своего отца. С какой горечью говорил ей тогда Генрих про сыновей!

— Ты это заслужил, старый развратник, — забывшись, произнесла вслух Альенор. — Или ты полагаешь, что я страшусь твоей жалкой тени? Да я тебя и при жизни не боялась! Ни тебя, ни других…

Альенор доставляло какое-то болезненное удовольствие заходить в комнату покойного короля, думать о нем, перебирать в памяти его слова и поступки. И поделать с собой она ничего не могла. В ее жизни было немало мужчин, но другого такого, как Генрих, она не знала. Да, надо отдать ему должное, он был великим королем. И если б не его похоть и неумение найти с сыновьями общий язык, в семье, наверное, не было бы разлада.

Но Генрих умер, и что теперь вспоминать о нем. Некогда ей оглядываться назад. Некогда и незачем! У нее сейчас много других забот… Королева любила всех своих детей, но светом в окошке был для нее Ричард. С ним у нее была особая духовная близость, какой она не ощущала больше ни с кем другим, даже с юной Джоанной, младшей из своих дочерей. И вот теперь Ричард стал королем Англии, хотя его отец сделал все от него зависящее, чтобы помешать ему унаследовать трон: Генрих намеревался передать корону Джону [1]. Осознал ли он перед смертью, сколь неразумны были его порывы? Как глупы бывают люди, когда они идут на поводу у своих чувств! Наверняка Генрих понимал, что Джон по натуре своей предатель, однако вопреки очевидному упорно закрывал на это глаза. И в итоге Джон обошелся с отцом гораздо более жестоко, чем Ричард: тот хотя бы открыто выказывал отцу неприязнь, а Джон всячески обхаживал и улещивал короля, втайне плетя сети заговора, целью которого было свергнуть Генриха с престола.

Нет, Генрих, конечно же, знал ему истинную цену. Что он сказал ей тогда, глядя на фрески в этой комнате?

— Вот они, мои сыновья — четверо хищных орлят. Они будут преследовать меня до самой смерти. И больнее всего ранит меня самый младший, самый любимый мой сын Джон. Он так и норовит выклевать мне глаза.

— О Генрих! — вспомнив эту сцену, еле слышно прошептала королева. — Сколько же глупостей ты натворил!

Но уже в следующий миг она, спохватившись, отругала себя за мягкосердечие. Король был ее заклятым врагом. И так растрогаться только потому, что он больше не способен причинить ей зло, значит проявить непростительную слабость. Она стремилась гнать от себя мысли о покойном короле и не вспоминать, что в молодости они пылко любили друг друга. Их тогда не смущала разница в возрасте — королева родилась на двенадцать лет раньше Генриха — и даже не остановило то, что она была замужем за королем Франции… Альенор никого не желала так, как Генриха, никого так беззаветно не любила, но потом… потом Генрих принес к ней в детскую своего ублюдка, и она поняла, что муж изменял ей с первых лет супружеской жизни. И начались бурные ссоры, неистовые обличения, упреки…

Королева усмехнулась, вспомнив, как Генрих в ярости раздирал на себе одежды, бросался на пол, рвал зубами грязные циновки, крушил мебель…

— У тебя, конечно, тоже имелись некоторые слабости, муженек, — пробормотала Альенор. — Но и величия тебе было не занимать.

В свое время Генрих считался лучшим воином Англии и континентальной Европы. Одно его имя наводило на врагов ужас. Генрих был блестящим стратегом, чем и принес процветание своей стране, обескровленной за период правления беспомощного короля Стефана. Но в какое ничтожество превратился бедный король в конце своего правления! Рассказ о его смерти вызывал у Альенор невольное сочувствие.

Генрих отвернулся лицом к стене и еле слышно произнес:

— Мне безразлично, что отныне будет со мной и с миром.

А потом, уже в предсмертном бреду, прохрипел:

— Стыд и позор побежденному королю!

— Бедняга Генрих, — вздохнула королева. — Впрочем, я тоже хороша. Расчувствовалась, словно девчонка! Что я делаю в его покоях? Зачем думаю о минувшем? Мой враг мертв, его смерть принесла мне свободу. Прочь, уныние! Сейчас не время предаваться тоске. У меня слишком много неотложных и важных дел.

Альенор решительно поднялась и стремительно вышла из покоев, даже не оглянувшись на орла с птенцами, мрачно смотревшими ей вслед со стены.

«К приезду Ричарда все должно быть готово», — сказала она себе и плотно закрыла дверь королевской спальни.

* * *

В поступи Альенор появилось прежнее величие. Придя к власти, сын не замедлил освободить ее из заточения. Слава Богу, она не ошиблась в Ричарде!

И теперь королева видела свою главную миссию в том, чтобы любой ценой удержать для него престол. Впрочем, это будет нетрудно. Англичане любят, чтобы все было по закону, а Ричард — старший сын покойного короля. Старший из оставшихся в живых… Генрих, правда, больше благоволил к Джону, но подданных не волнуют привязанности покойного короля. Тем более что сам Джон не снискал себе доброй славы в народе. Однако сие обстоятельство не самое важное. Для законопослушных англичан важнее всего то, что Ричард — законный наследник трона.

Альенор была рождена, чтобы повелевать. И окружающие сразу чувствовали это. Когда она вышла из заточения, все безропотно склонились перед ней, тут же признав ее право на власть. Теперь она должна позаботиться о том, чтобы Ричарду по возвращении из Нормандии был оказан радушный прием. И вернуться он должен как можно скорее. Это совершенно необходимо, иначе его народ решит, что другие земли ему дороже родной Англии.

Теперь самое время осуществить свое заветное желание — встретиться лицом к лицу с той, кого Генрих соблазнил совсем еще маленькой девочкой: с принцессой Алисией. Он держал ее при себе до последнего дня. Интересно, каково осознавать этой бесстыднице, что она лишилась могущественного покровителя?

Не в силах совладать с любопытством, Альенор послала за Алисией гонцов в Вестминстерский дворец. Королева не сомневалась, что принцесса не посмеет не явиться. И оказалась права.

Уже вскоре Алисия предстала пред очами королевы.

Принцесса была очень недурна собой, хоть и не могла сравниться с Альенор в молодости — красота той поражала воображение и вошла в легенду. Она смотрела на королеву с опаской. Ничего удивительного, ведь принцесса еще не ведала, какая участь ей уготована, но была наслышана о мстительном нраве королевы.

Какие, право, неожиданные сюрпризы готовит нам порою судьба! Обрученная с Ричардом Алисия стала любовницей его отца, а теперь находится во власти оскорбленной жены своего любовника…

— Я послала за тобой, поскольку назрела необходимость решить твою судьбу, — важно промолвила Альенор, упиваясь тем, что ее слово отныне закон. Она сделала ударение на слове «послала». Она, бывшая узница, может безнаказанно унижать всесильную фаворитку Генриха! Опьяненный страстью старик охотно выполнял любой каприз крошки Алисии, но теперь мерзкая разлучница поплатится за неверность своего похотливого любовника! Гнев оскорбленной королевы будет ужасен…

Альенор чуть не расхохоталась. С кем ты вздумала тягаться, подлая девчонка? С могущественной королевой?! Это раньше ты пользовалась покровительством великого короля. Но король-то, как выяснилось, не вечен. Горе тебе, глупышка!

— Я надеюсь, ты понимаешь, что о твоей свадьбе с Ричардом не может быть и речи? — грозно спросила Альенор.

— Я?.. Д-да, наверное… — растерянно пролепетала Алисия.

Хрупкая, миниатюрная, она была воплощением беззащитности. Увидев ее, Альенор поняла, чем эта крошка прельстила Генриха. Она живо представила, как Алисия боготворила его, смотрела ему в рот, а Генрих как раз этого и ждал от своих возлюбленных. Такой была и Розамунда Клиффорд — еще одна пылкая любовь короля. А она, Альенор Аквитанская, наделенная упоительной, знойной красотой, не обладала трогательной женственностью, которая сквозила в каждом жесте кроткой Алисии.

— Еще бы! — презрительно скривила губы королева. — Не хватало только, чтобы ты мечтала забраться в постель к человеку, чей отец тебя растлил.

Алисия густо покраснела. Смеху подобно: корчит из себя скромницу, а сама спала с королем! Подлая лицемерка!

И надо же такому случиться, что по странной прихоти судьбы эта девчонка связана с ней семейными узами, ведь Алисия — дочь Людовика, с которым она, Альенор, некогда состояла в браке и которому родила двух дочерей.

Алисия очень напоминала своего отца: она тоже стремилась к добродетели и была бы сущим ангелом, но, увы, злая судьба в обличье будущего свекра однажды заглянула в классную комнату, где Алисия сидела вместе с королевскими детьми (она воспитывалась вместе с ними, поскольку ей предстояло выйти замуж за сына короля!)… И с той минуты все пошло вкривь и вкось. Старый развратник сделал малютку, которой едва минуло двенадцать лет, своей любовницей… Она была робка, смиренна и податлива, точно воск… А что еще нужно пресыщенному сладострастнику? Альенор явственно представила себе, как зародилась эта страсть, и чуть не задохнулась от ревности. Негодяй хотел развестись с ней и жениться на Алисии! Но пренебречь владычицей Аквитании было не так-то просто. Даже ради союза с дочерью французского короля…

Теперь Алисия уже взрослая женщина. Ходили слухи, будто бы она родила от короля ребенка, но младенец умер. Что ж, хоть с этой стороны не будет осложнений.

Глупая, подлая девчонка прикидывается невинной овечкой, а ведь она столько лет подряд ублажала короля! Право, при этом нелегко было сохранить невинность помыслов… Королева недобро усмехнулась. Кому, как не ей, судить о подобных вещах?

— Ты шлюха, — зло выпалила Альенор. — Самая настоящая шлюха, хоть и королевская. Незавидная роль для сестры французского короля.

— Мы… мы…

— Знаю. Все я про тебя знаю! Ты влюбилась в него, он пообещал сделать тебя королевой. И сделал бы, если б избавился от постылой жены! Как ты, должно быть, ненавидела меня, малютка принцесса!

— О нет…

— О да! Он, разумеется, говорил с тобой обо мне. Признавайся! Говорил или нет?

— Почти никогда…

— Боишься признаться, да? А ты, я вижу, изрядная трусиха, Алисия. Трусишь передо мной, страшишься встречи с братом. То-то ты запоешь, представ перед королем Франции! Он, должно быть, наслышан о твоих постельных утехах с престарелым английским правителем.

— Прошу вас, не надо… хотя бы из уважения к памяти покойного короля…

— Вздор! По-твоему, я испугаюсь его призрака? Пусть только явится сюда! Я с удовольствием выскажу все, что думаю об этом развратнике. Я и при жизни-то не боялась короля, а уж теперь… Не думаю, что после смерти он обрел большее могущество. Похотливое животное! Генрих всегда был падок на женщин и норовил затащить их в постель. Ты не исключение, крошка. Не обольщайся на его счет. Таких, как ты, у него было множество.

— О нет! Я была у короля на особом счету. Приезжая в Англию, он всегда спешил посетить меня… Меня, а не других женщин!

— Да-да, дорогая, он шел к тебе прямо из чьей-то постели и клятвенно обещал жениться. Боже мой! Неужели ты не понимаешь? Он потешался над тобой и над бедным Ричардом, которому с удовольствием наставлял рога.

— Неправда! Его величество все время мучила совесть. Он часто заговаривал со мной о Ричарде.

— Ах как благородно! И ты, верно, рассчитывала, что эти беседы избавят тебя от справедливой кары за твои грехи?

— Но ведь Ричард и сам не хотел на мне жениться.

— Это неудивительно после того, что с тобой сотворил его отец.

— Нет, я не то имела в виду. О Ричарде… ходят разные слухи…

— Вот как? Признавайся, на что ты намекаешь?

— На то, какую жизнь он ведет, — набравшись смелости, ответила Алисия.

— Да как ты смеешь упрекать его в связях с женщинами? — вскричала Альенор. — Разве можно винить Ричарда в том, что, лишившись невесты, он ищет утешения в чужих объятиях? Ричард не мальчик, ему уже перевалило за тридцать. Он не может обходиться без женщин.

— И без мужчин, — дерзко добавила Алисия. — Говорят, что, когда Ричард был при дворе моего брата, они с Филиппом спали в одной постели.

— Ну и что? Таков обычай. Если один монарх хочет оказать почести другому, то предлагает ему свое ложе.

— Но, говорят, их связывают узы пылкой страсти.

— Что ты заладила: «говорят, говорят»? Я не желаю слушать грязные сплетни! И не тебе, королевской подстилке, судить о моем сыне! Поостерегись, наглая шлюшка, не то быстро окажешься в темном каземате!

— Мой брат этого не допустит.

— Сейчас ты не при дворе брата, а во владениях короля Ричарда, и до коронации я вершу судьбы подданных в этом королевстве, — чеканя каждое слово, величаво заявила королева.

Алисия побледнела.

— Что… что вы намерены со мной сделать?

— Придет время — узнаешь, — грозно нахмурилась Альенор и схватила Алисию за плечо. — Для начала я подержу тебя под замком, чтобы ты на собственной шкуре прочувствовала, каково было мне все эти годы. Пока ты развлекалась с моим супругом, я, его законная жена, сидела взаперти. К моим дверям была приставлена стража. Я шагу не могла ступить без их ведома!

— Вы… вы восстали против короля, — зажмурившись от ужаса, прошептала принцесса. — Это была справедливая кара за то, что вы подняли сыновей на борьбу против отца.

— Старый развратник получил по заслугам, — отрезала королева.

— Вы тоже! — изумляясь собственной храбрости, выпалила Алисия.

— Не дерзи! Ты полностью в моей власти и прекрасно это знаешь.

— Ричард обойдется со мной по-рыцарски.

— А ты, как я вижу, все-таки тешишь себя надеждой на свадьбу с моим сыном. Не обольщайся, Алисия. Ричард отошлет тебя к брату. После того, что произошло, ни один мужчина не захочет взять тебя в жены.

— Неправда! — простонала Алисия.

— По крайней мере, английскому королю ты уже не нужна, — недобро усмехнулась Альенор. — Он может выбрать себе любую невесту, какую только пожелает. Так что теперь твоей участи не позавидуешь. В лучшем случае ты будешь тосковать за шитьем в замке своего брата, предаваться сладким воспоминаниям о мужских достоинствах Генриха и сожалеть о том, что столь отрадные мгновения бесповоротно канули в прошлое. А пока… пока ты посидишь взаперти в тех же самых покоях, в которых томилась я. И у твоих дверей день и ночь будут стоять те же самые стражники. Теперь настал твой черед побыть узницей, дорогая принцесса! Беспечная жизнь кончилась, пора искупать грехи. Не волнуйся, у тебя будет достаточно времени, чтобы покаяться и поразмыслить о содеянном. Долгое заточение располагает к раздумьям. Прощай!

Королева вызвала стражников и сухо приказала:

— Отведите принцессу Алисию в ее новые покои.

* * *

Альенор проявила благоразумие и не стала задерживаться во дворце, упиваясь местью. Тем паче что унижение Алисии не могло продлиться долго. Альенор понимала, что Филипп не позволит издеваться над своей сестрой, а втягиваться из-за этого в политические распри ей сейчас совсем не хотелось. Но все же проучить негодяйку не помешает. Пусть хоть немного отопьет из чаши унижения, которую королеве пришлось выпить до дна!

Ну а ей, Альенор, предстоит важная миссия: приготовить страну к приезду Ричарда. Подданные должны с радостью принять своего нового короля! Ради этого Альенор Аквитанская покинула Винчестер и отправилась в путь, строго-настрого приказав, чтобы о прибытии Ричарда в Англию ей было доложено без промедления.

По дороге королева размышляла о том, что смерть короля всегда чревата опасными последствиями для государства. Невозможно предугадать, как народ отнесется к преемнику старого правителя. Потомкам Вильгельма Завоевателя владение Англией приносило немало хлопот, поскольку им принадлежали обширные земли за морем и короли были вынуждены надолго отлучаться на материк. А англичане, естественно, роптали на то, что ими пренебрегают. Генрих, к примеру, всю жизнь разрывался между Англией и Францией, но большую часть времени вынужден был проводить во французских владениях, ибо в сопредельных землях вечно было неспокойно.

Однако насчет Ричарда можно не сомневаться. Народ его, конечно же, примет. У Ричарда поистине королевская внешность. Он совершенно не похож на своего неряху-отца, который вечно был одет кое-как и своим внешним видом больше напоминал крестьянина, нежели короля. Генрих даже в мороз не надевал перчаток, и кожа на его руках обветрилась и загрубела. Впрочем, несмотря на все свои чудачества, он сумел завоевать уважение подданных. Но насколько отрадней им будет подчиняться человеку, при первом взгляде на которого понятно, что он настоящий король!

В каждом городе Альенор встречалась с местной знатью. Для нее не было секретом, что феодалы точили зуб на Генриха, поскольку тот возродил древние законы, по которым леса объявлялись неприкосновенной собственностью короны. Нормандские короли фанатично любили охоту. Генрих Плантагенет пошел по их стопам. Он всецело разделял эту неистовую страсть и был готов растоптать любого, кто мешал ему утолить ее. Поэтому в лесных районах Генриха ненавидели. Он назначал лесников, которые зорко стерегли каждое дерево, каждый куст, и ни одной живой душе не позволялось вырубать леса. Генрих даже запретил феодалам держать охотничьих собак и стрелять из лука, а ослушников наказывал так жестоко, что лучше было бы им умереть сразу, не сходя с места преступления. Им отрезали руки, ноги, уши, носы и языки, выкалывали глаза. Короче говоря, людей безбожно калечили за малейшую провинность, связанную с вторжением в охотничьи угодья короля.

Альенор просто диву давалась: Генрих, такой прозорливый политик, прекрасно понимавший, что не следует ожесточать подданных, тем паче когда надолго их оставляешь, отлучаясь в другие края, проявлял поразительное упрямство и несговорчивость, если речь заходила об охоте. Ради нее он мог пойти на любую крайность.

Что тут поделаешь? Ее покойный муж, наделенный многочисленными достоинствами, обладал и множеством слабостей…

— Законы об охоте, — заявила королева, призвав к себе знатных горожан, — чересчур жесткие, и новый правитель наверняка пожелает их смягчить. А посему я от его имени освобождаю всех, кому грозит кара за нарушение этих законов. Но с одним условием: пусть усердно молятся за своего нового короля.

Те, кого Альенор спасла от ужасной участи, люди, объявленные покойным королем вне закона, а ныне получившие позволение вернуться к своим семьям, разумеется, от всей души возблагодарили нового монарха за великодушие.

— Но учтите, — предупредила королева, — король Ричард дарует свободу только пострадавшим от сих несправедливых законов. На остальных же преступников его милость не распространяется.

В ответ раздались громкие одобрительные возгласы, и, поняв, что она поступила мудро, Альенор не упустила возможности и предложила, чтобы все свободные люди в Английском королевстве присягнули на верность королю Ричарду, сыну короля Генриха и королевы Альенор.

— Поклянитесь жизнью своей и честью, что будете покорны его воле и окажете ему всяческое содействие в укреплении мира и справедливости на нашей земле, — потребовала Альенор Аквитанская.

Подданные выразили горячее желание немедленно присягнуть на верность новому королю, и Альенор с чувством исполненного долга поспешила обратно в Винчестер, чтобы подготовиться к торжественной встрече Ричарда, который к тому времени уже ступил на английскую землю.

* * *

Королева пригласила в Винчестерский замок всю английскую знать. И, пожалуй, самым важным ее гостем был Ранульф Гленвильский. Он зорко сторожил королеву, пока она была в заточении, однако Альенор не держала на него зла. Ранульф всегда обращался с нею почтительно. Да, конечно, его неусыпная бдительность помешала ей совершить побег, но, с другой стороны, это означало, что покойный король мог на него положиться. А верные слуги всегда на вес золота.

Альенор высоко ценила усердие и таланты Ранульфа и надеялась, что он окажет ощутимую поддержку новому королю.

Близился день приезда Ричарда, и в замке становилось все более многолюдно.

Интересно, Джон и Ричард приедут вместе или порознь, гадала королева.

Выехав из Нормандии, братья вполне могли поехать разными дорогами.

Вскоре оказалось, что так оно и случилось.

Завидев любимого сына, возглавлявшего кавалькаду рыцарей, королева на радостях даже прослезилась. Да и какая мать не обрадовалась бы подобному зрелищу?

Встреча получилась очень сердечной. Когда Ричард прижал Альенор к сердцу, она почувствовала себя счастливейшей из смертных. Что ж, ей было чему радоваться: проведя в заточении шестнадцать с лишним лет, она обрела наконец долгожданную свободу, а ее сын, ставший королем Англии, прежде всего поспешил навстречу любимой матери.

— Матушка! — воскликнул Ричард.

— Сын мой! Ваше величество… — дрогнувшим от волнения голосом отозвалась королева.

Она с гордостью любовалась его царственной осанкой. Сразу видно, что перед тобой король. И что примечательно — Ричард был таким с раннего детства. Внешностью он пошел в своих предков-нормандцев: высокий, длинноногий, рыжеволосый и голубоглазый Ричард был очень хорош собою. А своей поистине королевской статью он настолько выделялся среди окружающих, что в любом обществе неизменно делался предводителем.

У Альенор, обычно такой сильной и сдержанной, от волнения подкашивались ноги. Как прекрасен ее сын, которого она взрастила и в котором еще в младенчестве угадала великого человека! Они всегда были союзниками и сообща боролись с Генрихом и с его ублюдком Джеффри, которого распутник-король не постеснялся принести в детскую к принцам и принцессам. Ни с кем другим Альенор не ощущала такого родства душ, как с Ричардом. Эта связь установилась между ними с первых же дней его рождения, и королева молила Бога, чтобы так продолжалось до самой смерти.

— Как я счастлива видеть тебя здесь! — голос Альенор звенел от переполнявших ее чувств.

— Я бы и раньше приехал, матушка, но меня задержали дела на континенте.

— Твои подданные подготовлены к встрече с тобой.

— Благодарю. Я знал, что могу положиться на вас.

— Надеюсь, ты и впредь будешь полагаться на меня, сын мой, — проникновенно сказала королева.

Когда Ранульф Гленвильский подошел засвидетельствовать свое почтение Ричарду, молодой король нахмурился и разговаривал с ним холодно и враждебно. Альенор наблюдала за ним с улыбкой. Ричард явно считал Ранульфа ее врагом. Надо будет срочно поговорить с сыном, втолковать ему, что не следует ссориться с таким влиятельным человеком. Да, мальчика во многих вопросах следует предостеречь. Господи, только бы он внял ее советам! Только бы не заупрямился…

— Поедем в замок, — предложила королева. — В честь твоего прибытия будет устроен праздничный пир.

— Нам с вами нужно о стольком поговорить.

— О да.

— Как я рад, что вы теперь рядом со мной! Для меня это огромное облегчение. Отлучаясь из Англии, я смогу передавать бразды правления вам, дорогая матушка.

Сердце Альенор сжалось от тоскливого предчувствия. Господи, куда он собрался? Не успел появиться — а уже говорит об отъезде. Хотя… Как же ему не отлучаться из Англии, когда его владения столь обширны? Да-да, наверное, сын просто хочет сказать, что ему придется время от времени бывать на континенте.

Альенор поспешила отогнать преждевременные страхи и счастливо улыбнулась, глядя, как ликуют подданные, встречающие Ричарда у входа в замок. Он принимал эти почести с большим достоинством.

Народ взирал на Ричарда с восхищением. Из всех королей, какие только правили на земле, он был самым величественным.

* * *

Королеве доставляло неизъяснимое наслаждение беседовать с сыном наедине и делиться с ним важными секретами.

— Не медли с коронацией, — посоветовала она Ричарду. — Только после нее ты будешь считаться настоящим королем. А пока что… — Она выразительно пожала плечами.

— Коронация состоится третьего сентября.

— Но… это же несчастливый день!

Ричард громко расхохотался.

— Я не суеверен, матушка.

— Возможно. Однако другие суеверны.

— Ну и что? Какое мне до этого дело? Первого сентября я прибуду в Лондон, а третьего состоится коронация.

— Пусть будет по-твоему, — согласилась королева. — Главное, не откладывать столь важную церемонию. А еще… Ричард, я хотела поговорить с тобой об Алисии. Она здесь.

— В замке?

— Да, под стражей. Я подумала, что ей не помешает на себе прочувствовать, что это значит. Пусть хоть немного помучается. Я так долго томилась в неволе!

Ричард одобрительно кивнул, однако брови его по-прежнему были насуплены.

— Что нам с ней делать, матушка? Я не собираюсь брать ее теперь в жены.

— Да, но мы не должны забывать, что ее брат — король Франции.

На чело Ричарда набежала тень. Как-то он сейчас относится к Филиппу Французскому? В прошлом они были неразлучны. Альенор могла только догадываться, что лежало в основе этой дружбы: искренняя любовь или соображения выгоды. Враждуя с отцом, Ричард, естественно, нуждался в поддержке могущественного французского короля. Но будет ли он искать его расположения, заполучив английскую корону? Английские короли никогда особенно не доверяли французским. Кто знает? Может, теперь бывший друг и даже… возлюбленный… станет его заклятым врагом? — Мне безразлично, кто ее брат, — заявил Ричард. — Я не намерен подбирать брошенную любовницу моего отца.

— Твой отец ее не бросал. Он оставался верен Алисии до самого конца. Конечно, по-своему. Я не сомневаюсь, что, уезжая куда-нибудь, он не упускал случая поразвлечься, но, находясь поблизости, исправно навещал Алисию, как навещал когда-то Розамунду Клиффорд.

— Но теперь он мертв — и Бог ему судья. Что толку вспоминать его привычки? Речь сейчас не об отце, а об Алисии. Мне она не нужна.

— В таком случае ей придется уехать во Францию. Да… крошке это не понравится. Она ведь пробыла в Англии целых двадцать два года!

— И все же ей придется покинуть Англию.

— А тебе — жениться. Народ этого ждет, Ричард.

— У меня уже есть на примете достойная невеста. Ее зовут Беренгария, она дочь Санчо Мудрого, короля Наваррского. Меня представил Беренгарии ее брат, тоже Санчо, которому дали прозвище Сильный, чтобы не путать с отцом. Беренгария мне приглянулась. Мы даже подумывали о свадьбе, но на моем пути всегда стояла Алисия.

— С нее и с твоего отца за многое надо было бы спросить, хотя, по правде говоря, Алисия не виновата. Она, как пушинка, летит, куда ветер подует.

— Что ж, в таком случае пусть ее поскорее унесет попутным ветром во Францию!

— А что скажет при виде отвергнутой сестры Филипп?

— Что он может сказать о женщине, которая спала со своим будущим свекром и прижила с ним ребенка? — Ричард сжал кулаки и гневно воскликнул: — Господи, когда я подумаю, что он отнял у меня невесту, растлил ее и все эти годы наставлял мне рога…

— Бог с ним, сынок. Он больше не может причинить тебе зла. Ты теперь король, Ричард, и можешь со спокойной совестью поехать к Беренгарии.

— Раз уж мне необходимо жениться, лучшей жены мне не найти. Нас с Санчо связывают узы крепкой дружбы. По моей просьбе он вступился за вас перед отцом, и тот согласился немного смягчить вашу участь. Если б не Санчо, вам пришлось бы гораздо тяжелее, матушка.

— Да, я хорошо помню все, что он сделал для меня.

— Коли так, то прошу вас, поезжайте в Наварру и привезите Беренгарию. Не ко мне. Я не могу просить ее руки, не избавившись от Алисии. Но все равно нужно забрать Беренгарию из Наварры. Пусть поджидает меня в каком-нибудь замке. Кроме вас, мне некого об этом попросить, дорогая матушка. Только вам я могу доверить столь важную миссию.

— Да будет так, — согласилась Альенор. — Но сперва должна состояться коронация. Куда запропастился твой брат Джон?

— Я оставил Джона в Нормандии. Его корабль должен был отплыть из Барфлера и причалить к берегам Англии в Дувре.

Альенор довольно кивнула.

— Хорошо бы он пробыл там подольше, — она пристально посмотрела на Ричарда. — Мне очень обидно, что твой отец всегда потакал Джону. Я никак не могла взять в толк, зачем ему это нужно.

— Как зачем? Чтобы позлить меня! — в сердцах воскликнул Ричард. — Он ведь меня ненавидел.

— Да, но почему? Для меня это тоже загадка. Ты прирожденный король! Любой другой отец гордился бы таким сыном. — Альенор довольно усмехнулась. — Правда, в наших спорах ты всегда становился на мою сторону, Ричард. Даже когда был маленьким. Видимо, поэтому отец на тебя и взъелся.

— Наверное… Но Джона я не опасаюсь. Он прекрасно понимает, что корона принадлежит мне по праву. Я не собираюсь с ним ссориться и готов воздавать ему наивысшие почести. Но он должен твердо усвоить, что может стать королем только в том случае, если мне не удастся подарить нашему государству наследника.

— Да, нужно, чтобы он хорошенько это усвоил! Впрочем, сдается мне, что Джону куда интересней проводить время в гульбе и распутстве, чем управлять королевством.

— Хорошо бы так оставалось и впредь… А что вы скажете о Ранульфе Гленвильском?

— Я ни минуты не сомневаюсь, что он будет служить тебе верой и правдой, как служил твоему отцу.

— Мне не нужна преданность вашего тюремщика.

— Он сторожил меня не по своей воле. Ранульф не мог ослушаться твоего отца.

— Но он унижал вас, матушка!

Альенор ласково улыбнулась сыну.

— Гнев и обида не должны затмевать наш разум, сынок. Этот человек много лет подряд был королевским казначеем. Если ты не изменишь своего отношения к нему, он может утаить от тебя кое-какие секреты.

Ричард недобро сощурился.

— Мне трудно дружественно относиться к человеку, который так сурово обходился с вами.

— Я не держу на него зла. Зачем вспоминать былые невзгоды? Давай лучше думать о твоем великом будущем, сынок. Не отталкивай Ранульфа Гленвильского. Тебе нужны преданные слуги.

— Вы правы, матушка, — вынужден был признать ее правоту Ричард. — Я должен оставить страну в надежных руках. Вам, должно быть, известно, что я дал обет участвовать в священной войне…

— Какая война? Ты же стал королем.

— Если я не выполню свой обет, меня замучит совесть.

— Но тебе нужно управлять государством, Ричард. Разве это не твой долг?

— Мы с Филиппом должны отправиться на священную войну вместе.

— Выходит… вы до сих пор с ним друзья?

— Время покажет, — Ричард предпочел уклониться от прямого ответа. — Во всяком случае, я намерен выполнить обещание, данное Джеффри.

— Джеффри?! Этому ублюдку? — гневно вскричала Альенор.

— Он был с отцом до самого конца.

— В расчете на его щедрость.

— О нет, матушка. Я думаю, вы к нему пристрастны. Джеффри был искренне предан отцу и не бросил его в минуту невзгоды. Не то что Джон, который вероломно предал отца. Говорят, побег Джона разбил отцовское сердце. А когда отец вдобавок узнал, что имя любимого сына возглавляет список мятежных лордов, ему не захотелось больше жить. И перед смертью отец просил, чтобы Джеффри не преследовали за его верность. Я намерен исполнить его последнюю волю.

— Ах, Ричард, Ричард! Если б Джеффри мог, он не преминул бы отобрать у тебя корону!

— Вы его не знаете, матушка. Вы всегда ненавидели Джеффри, ибо он был живым доказательством отцовской неверности, но ведь бедняга в этом не виноват. Он оставался верен отцу до самого конца, когда это уже не сулило никаких выгод, а потерять можно было все, в том числе и голову. Таков и Вильям Маршал. Я ценю подобных людей.

— Но, Ричард! Джеффри — сын шлюхи.

— И мой единокровный брат. Не будем больше о нем говорить. Я уже принял решение. Мой отец намеревался сделать Джеффри архиепископом Йоркским. Пусть так и будет.

— Ты совершаешь ошибку, — предостерегла королева.

— Пускай, — упрямо ответил Ричард, и, увидев плотно сжатые губы сына, Альенор поняла, что переубеждать его бесполезно.

Не желая прослыть мягкотелым добрячком, Ричард поспешил рассказать матери о том, как он обошелся со Стефаном Турсом, сенешалем Анжуйским, в ведении которого находилась заморская казна покойного короля Генриха.

— Я бросил его в темницу и заковал в цепи за то, что он отказался передать мне отцовскую сокровищницу. Это быстро отрезвило негодяя. Вскоре он уже молил о пощаде и, что гораздо важнее, отдал мне все отцовские богатства. Не бойтесь, матушка, я буду сильным правителем. Подлые трусы и коварные предатели не уйдут от заслуженной кары. Но я не хочу отвергать людей, чья преданность подобна бриллианту, способному украсить корону любого правителя. Неужели я должен отказаться от них только потому, что они служили покойному королю?

С этими словами Ричард поцеловал руку матери, давая понять, что готов прислушиваться к ее советам, но поступать намерен по-своему.

И в глубине души Альенор порадовалась за сына. Никто не сможет диктовать ему, как поступать в той или иной ситуации.

— Теперь нам следует подумать о твоей коронации, — промолвила Альенор. — Не медли, Ричард. Сюда скоро явится твой брат Джон.

— Да, и он непременно должен присутствовать на церемонии. Пусть знает, что его ждет безоблачное будущее, если он не пойдет против родного брата.

— Да-да, — кивнула королева. — Будь покоен, Ричард, я постараюсь втолковать своему младшему сыну, что ему невыгодно ссориться с тобой.

— Еще бы! — усмехнулся Ричард, и хотя королеве пришлась не по душе его благосклонность к Джеффри, во всем остальном между ними установилось полное единодушие.

* * *

Джон приехал проводить брата в Барфлер.

— Нам с тобой лучше возвращаться на родину поодиночке, — сказал Ричард.

Смысл его слов был для Джона совершенно ясен. У покойного короля осталось два законных сына. Если обоих поглотит морская пучина — а сие вполне вероятно, если они отправятся в путь на одном корабле, — наследником английского трона станет желторотый юнец, совсем еще ребенок — сын их покойного брата Джеффри Бретанского. А какой правитель получится из такого молокососа?

Джон мрачно смотрел вслед уплывающему кораблю. Мда… не этого добивался отец, не к этому стремился. Отец обещал Англию ему, Джону! Господи, как же он мечтает стать королем, владыкой Англии!

Джону не давало покоя то, что отец прозвал его Безземельным. Ведь все владения Генриха должны были перейти по наследству к старшим сыновьям. Даже могущественный король, властитель заморских стран, оказался не в состоянии достойно обеспечить свое многочисленное потомство. Правда, один из его сыновей, Уильям, умер еще до рождения Джона, но другие-то сыновья — Генрих, Ричард и Джеффри — были живы! К счастью, довольно скоро Господь услышал молитвы Джона и прибрал к себе Генриха и Джеффри. Так что теперь у него в борьбе за престол оставался только один соперник.

С каким же тайным злорадством он наблюдал за стычками отца с Ричардом! В такие минуты Джону казалось, что путь к трону свободен. Да и отец частенько поговаривал о том, что корона перейдет к нему по наследству. Но, увы, судьба распорядилась иначе, и старший брат Джона, могучий Ричард, слывущий лучшим воином Европы, унаследовал английский престол. И все, буквально все, поддерживают его: и мать, и народ! Господи, что же делать? Как помешать Ричарду стать королем?

А самое ужасное то, что Ричард теперь, наверное, женится и обзаведется детьми. Не дай Бог! Если у него родится сын, всему конец! Тогда о короне можно будет позабыть навеки.

В свое время Джону было обещано, что он станет королем Ирландии. Он ликовал, но затем, когда отец послал его туда для знакомства с будущими владениями, вышел конфуз. Джон и его приближенные принялись высмеивать ирландцев и их допотопные обычаи. Правда, молодые ирландки пришлись им по вкусу, и они с удовольствием резвились с ними, но ирландским мужчинам это не понравилось, и отцу пришлось отозвать Джона в Англию. Впрочем, отец его даже не пожурил. Он всегда смотрел на проделки Джона сквозь пальцы. И, отозвав Джона из Ирландии, не передумал посадить его на престол. Генрих заказал золотую корону, украшенную павлиньими перьями, и дожидался от папы римского согласия сделать Джона ирландским правителем. Но тут начались мятежи в Нормандии (где, вообще-то, всегда было неспокойно), и отцу стало не до торжественных церемоний. Так что, увы, ирландской короной Джон завладеть не успел.

Господи, как же ему не повезло! Ну почему его угораздило родиться позже других? Ладно, хорошо хоть он вовремя отшатнулся от отца, к которому, по правде сказать, никогда не испытывал особой любви. Да-да, он много раз его тайком предавал, а под конец вовремя переметнулся к Ричарду. Вот почему Ричард теперь считает его своим союзником.

Джон криво усмехнулся. Ричард всегда отличался удивительным простодушием. Что ж, это ему как раз на руку… Хорошо, когда твой соперник полностью предсказуем… А Ричард совершенно не умеет притворяться. Он говорит то, что думает. Нрав у него открытый и добрый, но он может быть и беспощадным. Не дай Бог, если Ричард рассвирепеет. В гневе он страшен, словно разъяренный лев. Но, к счастью, у него строгие представления о чести, и, стало быть, предугадать действия Ричарда не составляет труда. Во всяком случае, для его младшего брата.

Джон приготовился воздавать почести новому королю. Нужно, чтобы Ричард поверил в его преданность. А дальше… дальше надо будет затаиться и ждать удобного случая.

Ничего, он еще молод, ему всего двадцать два. Ричард на десять лет старше, и, говорят, порядком поистрепался за последние годы. Ходили слухи, что он любит участвовать в оргиях. Придворные сплетники приписывали ему победу над многими женщинами, но Джону не очень-то в это верилось. Когда Ричард был во Франции, осведомленные люди намекали, что у Ричарда с Филиппом не просто дружба, а нечто более серьезное. Впрочем, это не помешает ему жениться и обзавестись потомством. Тем более теперь, когда его ребенок будет претендентом на английский престол. Как забавно, что нареченная Ричарда стала любовницей его отца! Ричард, конечно, откажется теперь жениться на принцессе Алисии, а это означает проволочку, ведь, прежде чем обзавестись новой невестой, ему придется уладить дела со старой. Джон довольно хмыкнул. Чем дольше продлятся переговоры Ричарда с братом Алисии, тем лучше. Мало ли какие опасности могут подстерегать такого отважного рыцаря, как Ричард? Жизнь воина всегда висит на волоске, и пущенная меткой рукой стрела или копье может оборвать ее в любую минуту.

И тогда путь к трону будет свободен!

Да, он должен вернуться в Англию и, припав к стопам брата, поклясться, что он положит за него живот. А потом терпеливо дожидаться его гибели.

Джон добрался до Дувра и во весь опор помчался в Винчестер.

Мать приняла его с распростертыми объятиями. Она любила Джона. Хотя, конечно, никто не был ей дорог так, как Ричард.

К восторгу Джона, после торжественной встречи с братом они удалились втроем в покои Альенор, где смогли побеседовать обо всем без свидетелей.

Ричард выразил надежду, что теперь в их семье наконец-то наступит мир. Это отец сеял между ними вражду, которая, как нетрудно было убедиться, не принесла им ничего, кроме вреда. Так что пора покончить с соперничеством. Им надо быть заодно.

— Да! Да! — горячо поддержал брата Джон.

Мать посмотрела на него с одобрительной улыбкой.

— Я знаю, в свое время ты поддерживал отца в борьбе против меня, — продолжал Ричард. — Он пытался тебя подкупить и даже обещал, что ты станешь королем Англии. Забудь об этом.

— Я уже забыл! — поспешил заверить его Джон.

Ричард схватил брата за руку. Джон растроганно всхлипнул, делая вид, что на его глаза наворачиваются слезы.

— Как я рада, что вы наконец-то нашли общий язык! — воскликнула счастливая мать.

— Наш отец, — прочувствованно промолвил Ричард, — пожаловал тебе графство Мортен, но не успел закрепить это на бумаге. Я исполняю его волю. Отныне графство принадлежит тебе по закону.

— О, Ричард! Твоя щедрость не знает границ.

— Это еще не все. Ты получишь владения в Англии и сможешь извлекать из них по четыре тысячи фунтов в год.

У Джона алчно заблестели глаза. Черт возьми! Да он, похоже, разбогатеет! А если еще присовокупить к этому земли Глостера, можно будет, пожалуй, стать самым богатым человеком Англии. Разумеется, после короля.

— Я хотел обсудить с тобой еще кое-что, дорогой братец, — вкрадчиво произнес Джон. — Видишь ли… Я уже не ребенок. Мне нужна жена.

«И ее деньги», — мысленно добавили мать и брат, однако воздержались от замечаний.

— По воле отца ты был помолвлен с Хадвизой, дочерью Глостера, — задумчиво протянул Ричард. — Я, правда, не уверен в разумности этого шага, ведь наши семьи связаны узами кровного родства.

Джон посмотрел на него, как на полоумного. Да у Хадвизы же самое большое приданое во всей Англии! Что может быть разумнее женитьбы на ней?

— Я готов жениться на ней хоть завтра, если ты, конечно, дашь согласие на наш брак, — подобострастно заглядывая в глаза брату, сказал Джон и подумал: «А если нет, все равно женюсь. Разве можно упустить такие деньжищи?»

— Нам не помешают богатства Глостеров, — подала голос Альенор. — Надо поскорее женить Джона на Хадвизе, и тогда церковь уже не сможет этому воспрепятствовать.

Ричард погрузился в размышления. Джон помалкивал, но в глазах его плясали жадные огоньки.

Надо же, какое везенье! Стать в одночасье хозяином плодородных земель в Нормандии, заполучить кучу денег в Англии да еще и завладеть богатейшим приданым! Ему такое и во сне не снилось.

* * *

Хадвиза Глостер с тревогой наблюдала из башни замка Мальборо за дорогой, ожидая, когда же покажется кавалькада, во главе которой должен был ехать ее будущий муж.

Отец велел ей приготовиться к свадьбе.

— Мешкать нельзя, — предупредил он. — Как только жених приедет, вас обвенчают.

— Никакой романтики! — пожаловалась Хадвиза служанкам.

Ее, естественно, интересовало, хорош ли собой принц Джон.

— Довольно того, что он королевский сын, — пробурчала старая няня Хадвизы. — И вдобавок молод. Скажи спасибо, что тебя не выдают за какого-нибудь старика. А что касается его внешности… Во всяком случае, он не урод.

— Расскажи, что ты о нем знаешь, — попросила Хадвиза.

Но разве можно рассказать бедняжке о безумствах принца Джона? Нет, конечно. Тем более что большая часть из того, что о нем говорят, несомненно, выдуманные небылицы. Хотя нет дыма без огня. Жених Хадвизы, несмотря на свою молодость, явно погряз в грехе, а она ведь невинная овечка, у нее такое даже в голове не уложится. Нет, пусть уж девочка сама понемногу откроет для себя правду.

— Господи! Как же нелегко быть побочными родственниками королей! — вздохнула Хадвиза. — Монархам следует быть более осмотрительными и не заводить внебрачных детей.

— Насколько я в этом смыслю, распаленным страстью мужчинам не до осторожности.

— Мой дедушка был великим человеком.

— О да, — кивнула няня. — Я его помню. Это был настоящий рыцарь. Все прислушивались к его мнению, даже отец. А между прочим, отцом твоего деда был не кто-нибудь, а сам Генрих I!

— Да, я знаю, Роберт был внебрачным сыном короля, — смущенно откликнулась Хадвиза.

— И король горячо любил его, — с нажимом произнесла старуха. — Роберт поддерживал королевскую дочь Матильду в ее борьбе против Стефана.

— У которой был очень вздорный нрав. Но мой дед все равно считал, что корона должна принадлежать ей, и потому своим восхождением на престол Генрих II отчасти обязан и нашему семейству.

— Ты, я вижу, хорошо знаешь историю своего рода, дитя мое. Это похвально. Подобные знания облегчают нам жизнь.

— Вот как? Но чем же, няня?

— Когда мысленно говоришь с мертвыми и вспоминаешь, какие беды выпали на их долю, собственные горести кажутся тебе сущим пустяком.

— А ты полагаешь, меня ждет много переживаний?

— Ну что ты, голубка! Ты же выходишь замуж за красивого принца!

— Только бы я ему понравилась… — с опаской прошептала Хадвиза.

— Конечно, понравишься! Можешь не сомневаться, — заверила ее няня, скрывая за ободряющей улыбкой свои истинные чувства.

Однако Хадвиза не питала иллюзий по поводу своей внешности. Рядом с сестрами (которые уже давно вышли замуж) она выглядела просто дурнушкой. Но вот умом Бог ее не обделил. Дурнушка была неглупа и прекрасно понимала, что королевский брат польстился на деньги ее отца, самого богатого человека во всей Англии.

Наконец вдали показались всадники. Королевский штандарт весело развевался на ветру. Во главе кавалькады ехал высокородный жених.

— Ты готова, Хадвиза? — озабоченно спросила мать, бросая последний оценивающий взгляд на дочь. — Скорее беги к воротам. Ты должна встречать принца там.

Во взоре дочери читалась тревога.

Бедняжка, с жалостью подумала мать. Это ж надо было уродиться такой невзрачной.

Нервно стискивая похолодевшие руки, Хадвиза поспешила навстречу жениху.

Как и все прочие сыновья Генриха II и Альенор Аквитанской, Джон был недурен собой, однако сердце Хадвизы сжалось от тоскливого предчувствия. На молодом, гладком лице еще не проступили следы порока, но девушке все равно стало не по себе при виде своего жениха.

В глазах Джона сквозила жестокость. Несмотря на сурово сжатые губы и весьма решительный вид принца, Хадвиза сразу угадала в нем слабовольного труса. Он очень старался замаскировать свою истинную сущность, но это ему не удалось. Похоть, алчность, зависть и прочие смертные грехи обуревали его душу.

Принц пылко поцеловал Хадвизе руку. Он пожирал невесту глазами, но на самом деле ему нуж-но было лишь ее приданое. Завладев богатейшими поместьями Англии, он отхватит себе добрую часть всех английских земель.

— Свадьба состоится немедленно! — вскричал принц Джон. — Я должен успеть на коронацию брата, а нам с моей невестой нужно хоть немного побыть вместе.

— Милорд, у нас все готово для свадебного пира, — поспешил заверить его отец Хадвизы. — Мы думаем, удобнее всего было бы устроить вашу свадьбу завтра.

— Вздор! — отрезал принц. — Мы поженимся сегодня же, — и он крепко сжал руку испуганной девушки. — Я не могу ждать… стоило мне увидеть мою невесту, и я уже сам не свой…

Делать нечего — пришлось срочно наряжать Хадвизу в подвенечное платье.

Мать попросила, чтобы ее оставили наедине с дочерью.

— Не волнуйся, — постаралась ободрить испуганную дочь леди Глостер, когда служанки вышли из комнаты, — все будет хорошо. Невесте перед свадьбой всегда тревожно.

— Тем более когда это так скоропалительно.

— Почему скоропалительно? Дитя мое, ты уже давно обручена с принцем.

— Да, но я не думала, что…

— Вам обоим пора обзаводиться семьей.

— Матушка, но он же мой троюродный брат!

— И именно поэтому ты для него достойная невеста. В твоих жилах тоже течет королевская кровь.

— Но мы с ним родственники!

— Но дальние!

— О нет, это не такое уж дальнее родство. Король Генрих был нашим общим прадедушкой.

— Не забивай себе голову всякой чепухой.

— Матушка, церковь не одобрит наш брак.

— Ты понимаешь, что этот брак угоден самому королю?

— Ну и что? А церковь на это посмотрит косо, — упрямо твердила Хадвиза.

— Ну, хорошо. Допустим. Что ты предлагаешь?

— Подождать! Надо подождать! — вскричала взволнованная девушка.

— Не вздумай даже заикаться об этом! Ты представляешь, как он разгневается? Господи, да ты знаешь, на что способен твой жених?

А правда, на что? Как бы он поступил, натолкнувшись на отказ? Сжег бы замок дотла? Отрубил голову ее отцу? А может, повесил бы его на ближайшем дереве?

Хадвиза испуганно притихла, вспоминая выражение глаз своего жениха.

* * *

Свадебный пир кончился, менестрели умолкли. Хадвизу и ее супруга торжественно препроводили в брачные покои.

Бедняжка трепетала от страха.

Джона забавлял вид пугливой девственницы. За свою недолгую жизнь он успел лишить невинности многих девиц и пресытился этим. Теперь подобные забавы могли увлечь его лишь ненадолго. Захватив какой-нибудь город, Джон и его приспешники выбирали себе самых красивых женщин и тешились с ними вволю. Джону нравилось внушать людям ужас. Это его возбуждало, вселяло в него уверенность. В такие минуты он чувствовал себя важной персоной, безраздельным властителем чужой судьбы. Что ж, хоть какая-то компенсация для младшего сына…

Джону льстило, что Хадвиза его боится. Честно говоря, это было чуть ли не единственное, что ему в ней нравилось. Но он стиснул зубы и в который раз напомнил себе про ее приданое.

Хадвиза — самая богатая наследница во всем Английском королевстве, а это совсем немало.

— Что ты мнешься? — с притворной строгостью спросил Джон. — Или я тебе не мил?

— Милы, сударь, но…

— Но? Какие могут быть «но»?

— Мы с вами связаны узами кровного родства…

— Вот как? Что ж, наш общий прадед и вправду наплодил кучу детей. Могу поспорить, у меня таких сестриц, как ты, полным-полно. У королей всегда есть побочные сыновья и дочки. Им ведь никто не смеет отказать.

— Мне кажется, нам следовало бы сначала испросить позволения церкви…

— Слишком поздно. Свадьба уже сыграна. Отныне я твой супруг.

— Да, но… мы не могли бы подождать?..

— Чего? — Джон поднял брови и шутливо подмигнул. — Чего нам с тобой ждать, моя робкая женушка?

— Сами знаете чего…

Он стиснул ее запястье так, что Хадвиза сморщилась от боли.

— И все-таки? Скажи, я хочу услышать это из твоих невинных уст.

Она стыдливо потупилась.

Джон захохотал и набросился на нее, словно тигр. Хадвиза чуть не умерла от ужаса. Ей стало ясно, что ее опасения были не беспочвенны.

* * *

Джон пробыл в замке пять дней. Хадвиза пребывала в постоянном страхе, но она успокаивала себя тем, что муж вот-вот уедет. Ему быстро надоело ее ложе.

— Очень может быть, — заявил Джон, — что ты уже зачала от меня сына. Молись, чтобы это было так, ведь неизвестно, когда мы с тобой снова увидимся. Мне пора ехать на коронацию брата, а потом… потом у меня будет много важных дел.

В последний момент, когда Джон собрался уезжать, в замок прискакал гонец от Болдуина, архиепископа Кентерберийского. Он привез письмо для графа Глостера. Прочитав его, граф побледнел.

— Архиепископ запрещает вам жениться, поскольку вы кровные родственники, — прошептал он.

Джон загоготал.

— Сдается мне, старик немного припозднился.

— Но как же нам теперь быть, милорд?

— Сожгите письмо. Сделанного не воротишь. Ваша дочь стала моей женой. Кто знает, может, я уже подарил ей сына, будущего наследника престола? Я не позволю церкви встревать в мою семейную жизнь. Болдуин и отцу запрещал жениться, но отец на него наплевал. Мы последуем его примеру.

— Вы правы, милорд, — согласился граф. — Назад пути нет.

Джон уехал, и Хадвиза вздохнула с облегчением.

* * *

Явившись в Лондон, Джон обнаружил, что мать и брат поселились в Вестминстерском дворце. Лондонцы с нетерпением ожидали коронации. Джону сразу стало ясно, что новый король пользуется популярностью в народе. Отменив суровые законы, касавшиеся охотничьих угодий, Альенор облегчила своему сыну путь к трону. Подданные тешили себя надеждой, что новый король окажется лучше предыдущего. Не то чтобы Генрих Плантагенет был плох, нет, он сделал для государства много хорошего. В Англии до сих пор рассказывали всякие ужасы про правление слабовольного Стефана, когда страна кишела грабителями, которые нападали на зазевавшихся путников и обирали их до нитки, а если не находили чем поживиться, замучивали бедняг просто ради потехи. Строгий, но справедливый Генрих положил конец этому безобразию. Однако он не упразднил жестоких наказаний для горе-охотников, и народ вменял ему это в вину. Люди всегда охотнее помнят плохое, нежели хорошее.

И вот теперь у них появился новый король, молодой и красивый, как бог. Ричард прославил себя в боях. Он хорошо обращался с матерью, которая до его возвращения в Англию держала в своих руках бразды правления государством. Младший брат Ричарда охотно признал его права на корону. Все складывалось на редкость удачно. Оставалось только дождаться коронации. На улицах бурлило веселье. Народ предвкушал удивительное зрелище. Ждали чего-то небывалого.

Ричард тепло приветствовал Джона.

— Что скажешь, братец? Впрочем, я и так все знаю. Слухами земля полнится. Ты теперь у нас человек степенный, женатый. Болдуин рвет и мечет. Говорит, тебе грешно жить с Хадвизой Глостер.

— Что ж, это придает нашим отношениям пикантность, — усмехнулся Джон. — А то они уже начали мне приедаться.

— Вот как? Ладно, по крайней мере, ты заполучил ее земли, и, надеюсь, это тебя радует. Но как же нам быть с Болдуином?

— Я не собираюсь его слушаться. А ты, братец?

— Королю негоже ссориться с архиепископом.

— Королям это не впервой. Старик наверняка прибудет на коронацию, да?

Ричард кивнул.

— Как ты думаешь, он изгонит меня из алтаря? — Вряд ли. Он не решится устраивать скандал в столь торжественный момент. Думаю, он не захочет лишиться своего поста.

— В таком случае будем надеяться, что он хотя бы на время оставит меня в покое, — пробурчал Джон.

Ричард пристально посмотрел на брата.

— А я-то думал, ты доволен своей женой.

— Я доволен ее землями, — хмыкнул Джон.

— Да, теперь ты у нас богач, — ободряюще улыбнулся Ричард.

Джон в ответ только пожал плечами.

Альенор обняла младшего сына и поинтересовалась, как прошла свадьба.

— К сожалению, богатые наследницы редко бывают красавицами, — со вздохом сказала она.

— Вы, по всей видимости, были счастливым исключением, матушка, — поспешил подольститься к ней Джон.

Она рассмеялась.

— Да, меня любили не только за Аквитанию. Хотя я так до конца и не смогла определить, что перевешивало — мои личные достоинства или достоинства моих земель. Ну, да это теперь неважно. Главное, что Джон удачно женился.

— Я в этом не уверен, — возразил Ричард. — Ведь Болдуин возражает против его брака.

— Старый осел! — возмутилась Альенор. — Ничего он не добьется. Слишком поздно. Дело уже сделано.

Она вопросительно поглядела на младшего сына.

— Чему ты улыбаешься, Джон?

— Я подумал, что, если мне не захочется видеться с постылой женой, неодобрение архиепископа будет хорошим предлогом. — Джон прижал руку к сердцу и поднял глаза к потолку. — О, как я страдаю! Какие это страшные муки! Я всей душой стремлюсь к любимой жене, но сознаю, что это великий грех. Наш брак кровосмесителен. Правда, моя кровь более чистая, а ее порядком разбавлена, но все равно. Да, если бы не обширные владения моей женушки, я бы охотно расторг этот злополучный брак…

— Помолчи, Джон, — резко оборвала Альенор, заметив, что Ричарду неприятно шутовство брата.

— Меня беспокоят евреи, — переменил тему разговора Ричард. — Я боюсь, как бы они не принялись колдовать во время коронации. Это навлечет на нас несчастье. Пожалуй, надо запретить им присутствовать на церемонии.

— Да-да, лучше бы они там не появлялись, — согласилась королева-мать. — А то люди решат, что ты им потворствуешь, и будут недовольны.

— Евреи слишком богаты, — задумчиво произнес Ричард. — И в этом их главная беда.

— Они усердны и предприимчивы, а это вызывает зависть, — подхватила королева. — Особенно у лентяев и мотов, для которых успех других — это бельмо на глазу. Сын мой, ты должен приказать, чтобы евреев не допускали на коронацию.

— Так я и сделаю, матушка, — пообещал Ричард.

* * *

Утро третьего сентября 1189 года выдалось солнечное, однако многие даже это сочли дурным предзнаменованием. Египетские астрологи считали третье сентября злосчастным днем и уверяли, что все умные люди воздерживаются в этот день от важных дел. А что может быть для короля важнее коронации?

Путь от королевских покоев к алтарю аббатства выстлали алой ковровой дорожкой. Еще с вечера на улице роились толпы зевак, которые норовили занять местечко поближе, чтобы не пропустить красочное зрелище.

Король со своей свитой, в которую входил и его брат Джон, ожидали прихода архиепископов, епископов, аббатов и глав монашеских орденов. Наконец они появились и принесли сосуды со святой водой. Монах, шедший во главе процессии, нес тяжелый крест.

Первыми к алтарю пошли клирики. Они оглашали окрестности духовными песнопениями, помахивали кадилами и высоко поднимали кверху тонкие свечи. Приоры и аббаты шествовали позади баронов. Вильям Маршал нес скипетр, увенчанный золотым крестом, а Вильям, граф Солсберийский, держал в руке золоченый посох.

Непосредственно за ними шел принц Джон. Он шагал, опустив глаза, и представлял себя на месте брата.

«Как несправедливо устроена жизнь! — сетовал Джон. — Ну почему, почему я самый младший в семье?»

Впрочем, отчасти справедливость восстановлена — почти всех его братьев судьба рано свела в могилу. Остался только Ричард, мужчина в самом расцвете сил… Господи, да он еще лет двадцать проживет! Разве что во время крестового похода в святую землю сарацинская стрела пронзит его сердце. Да, пожалуй, это единственная надежда!

Нужно решительней поддерживать замысел брата отправиться в крестовый поход! Право, Ричард не годится на роль короля! Кому сказать: не успел взойти на трон, а уже норовит покинуть его! Такое может прийти в голову только круглому дураку! Особенно когда тебе в затылок дышит честолюбивый брат. Разве можно подвергать королевство столь страшной опасности?

Толпа, заполонившая аббатство и его окрестности, единодушно считала, что более красивого короля, чем Ричард, нельзя себе даже вообразить. Вильям Мандевилл, граф Албемарл, шагал впереди Ричарда. На подушке, которую он нес в руках, лежала золотая корона, украшенная ослепительно сверкавшими драгоценными камнями. Четыре барона держали на копьях над головой высокого, статного Ричарда королевский балдахин.

Ричард подошел к алтарю, где его ожидал Болдуин.

Они посмотрели друг другу в глаза. В глазах молодого короля читался вызов, Ричард молчаливо напоминал архиепископу, кто здесь хозяин.

Церковь всегда норовит подмять под себя государство. Так пусть не забывает, что случилось с Томасом Бекетом! Потом, конечно, он был причислен к лику святых, но это произошло уже после смерти!

Болдуин наверняка негодует на Джона, который женился против его воли, но сегодня пусть держит язык за зубами.

На алтаре были разложены реликвии аббатства: мощи святых и сосуды, в которых якобы хранилась их кровь. Ричарду предстояло на них поклясться, что он всегда будет почитать Господа Бога и святую церковь, будет вершить справедливый суд над своим народом и отменит все суровые законы.

Приближенные Ричарда сняли с него облачение, оставив только рубаху и узкие панталоны. Архиепископ совершил помазание: обмакнул палец в миро и начертал крест на лбу, плечах и груди короля. Болдуин пояснил королю символическое значение этого обряда, после чего бароны снова одели Ричарда и протянули ему меч правосудия. К ногам короля привязали золотые шпоры, а поверх роскошного облачения накинули королевскую мантию.

Затем Болдуин спросил, готов ли Ричард выполнить свою клятву, и когда тот ответил, что да, бароны взяли корону и протянули ее архиепископу. Тот возложил корону на голову Ричарда, который взял в правую руку скипетр, а в левую — посох.

После богослужения процессия вернулась во дворец, где с монарха сняли тяжелую корону, заменив ее другой, полегче. В большом зале начался праздничный пир.

Знатным горожанам Винчестера была оказана великая честь — им позволили быть поварами на свадьбе короля. А знатным лондонцам, чтобы они не обиделись, поручили разносить гостям кушанья. В зале яблоку негде было упасть. Во главе стола сидел король, гостей усадили в зависимости от их ранга.

Все шло хорошо, но потом вдруг разразилась трагедия.

Ричард запретил евреям появляться на коронации. Не потому, что хотел притеснить их, а потому, что они не были христианами. Ричард считал, что их присутствие на церемонии неугодно Богу.

До сих пор неизвестно, то ли его эдикт [2] не получил широкого распространения, то ли стремление побывать на королевской свадьбе перевесило осторожность. Но, во всяком случае, в разгар пира несколько иудеев явились во дворец с богатыми дарами новому королю: правители не способны отказаться от дорогих подношений. Даже тех, кого не трогает проявление верноподданнических чувств, обычно впечатляет стоимость подарков.

Среди дерзнувших прийти во дворец был баснословно богатый человек, которого звали Бенедикт Йоркский. Евреев моментально опознали.

Раздались возгласы протеста:

— Нечего тут делать еврейским собакам! Король запретил им являться сюда. Они ослушались его приказаний.

Бенедикт Йоркский, принесший особо ценный дар, возразил:

— Я только хочу засвидетельствовать королю мою преданность и подарить ему золотое украшение.

Но все его мольбы оказались бесполезны.

В Англии евреев ненавидели давно. Многие жили с ними по соседству и своими глазами видели, как они неуклонно богатели. Англичанам пришлось не по вкусу еврейское трудолюбие, их раздражало, что евреи всегда и во всем добивались успеха.

И тут представилась такая прекрасная возможность отомстить подлецам!

— Король повелел выгнать их из наших городов! — озлобленно кричали люди. — Он запретил им являться на коронацию.

Долго натравливать чернь не пришлось. Вскоре уже весь Лондон вопил:

— Пошли грабить евреев! Сожжем их дома! Отнимем пожитки! Пусть это будет для нас подарком к коронации!

Улицы заполонили орущие толпы. Люди визжали от восторга. Вот потеха! Можно покуражиться вволю! А они-то думали, на коронации будут только песни, пляски да, может быть, дармовая выпивка!

Чернь набросилась на евреев и отняла у них подарки.

Бенедикт Йоркский лежал на земле. Он не сомневался в том, что настал его последний час. Со всех сторон на него надвигались злобные, фанатичные лица. Хищные, скрюченные пальцы тянулись к его горлу…

— Вы меня убьете! — испуганно пролепетал Бенедикт.

— Конечно! Король повелел извести всех евреев под корень.

Бенедикт в отчаянии закричал:

— Но я хочу принять христианство! Если вы со мной расправитесь, значит, вы подняли руку на христианина!

Люди попятились.

Бенедикт приободрился и воскликнул еще громче:

— Я хочу креститься! Хочу стать христианином!

Законы тех времен были весьма суровы. Отец нового короля решительно пресекал произвол и насилие. Вдруг Ричард пойдет по его стопам? За убийство полагались жуткие кары. Людям отрезали уши и нос, вырывали язык, выжигали глаза каленым железом. Необходимо было соблюдать осторожность. Раз паршивый еврей вопит, что он хочет покреститься, нельзя его трогать. Иначе их обвинят в убийстве христианина.

Кто-то предложил:

— Надо устроить крещение прямо сейчас. Тогда он и вправду сможет считаться христианином.

Черни это пришлось по вкусу.

Бенедикта поволокли в ближайшую церковь и немедленно свершили обряд.

Слухи о лондонском мятеже с быстротой молнии разнеслись по всей стране, и в каждом городе народ восставал против евреев. Чернь не упускала случая поживиться чужим добром, а богатство евреев делало их притягательной мишенью.

Мятежей не было только в Винчестере, жители которого считали, что христианам не подобает нападать на своих соседей из-за религиозных разногласий.

Ричард был вне себя от ярости. Как ужасно, что столь торжественный день стал для многих подданных днем великой трагедии! А главное, совершенно ясно, что животные инстинкты толпы могут в любой момент вновь вырваться на поверхность, и начнется такая же резня, как и при короле Стефане. Нет, необходимо ужесточить законы! Нельзя потворствовать низменным порывам.

Услышав о том, что случилось с Бенедиктом Йоркским, Ричард приказал доставить его во дворец. К этому времени Бенедикт уже успел осмыслить происшедшее и устыдился того, что перед лицом лютой смерти струсил и отрекся от веры предков.

Войдя в зал, где Ричард сидел в окружении прелатов, Бенедикт смотрел только на короля. Не сходя с трона, Ричард велел еврею приблизиться. Они внимательно глядели друг на друга.

Этот человек отрекся от веры отцов, испугавшись за свою жизнь, подумал Ричард. Поступок, конечно, неблаговидный, но с ним и обошлись неблагородно. А посему его нельзя осуждать за содеянное.

— Бенедикт Йоркский, — промолвил король, — вчера ты заявил о своем намерении стать христианином.

— Заявил, милорд, — вздохнул еврей.

— Мои подданные грозились тебя убить. Я не отдавал приказа избивать евреев. И сожалею, что так получилось. Хоть я и запретил вам появляться на коронации, я не желаю зла вашей расе. Ты принял крещение. Ответь мне по совести, Бенедикт Йоркский, ты вправду склонился к христианской вере и не отпадешь ли от нее вскоре, как только минует опасность?

Бенедикт поглядел в холодные, ясные глаза короля, не боявшегося на весь мир заявить о своем мужестве, и заразился его отвагой.

— Милорд! — сказал он. — Я не могу вам лгать. Вчера, оказавшись на грани смерти, я проявил постыдное малодушие. Меня окрестили, но я все равно остался евреем. Я не способен стать настоящим христианином. Нельзя предавать веру предков. И теперь, успокоившись и поразмыслив, я не страшусь сказать вам правду, даже если мне придется за нее умереть.

— Выходит, сегодня ты уже не так боишься смерти, Бенедикт?

— Я поборол свой страх, милорд.

— Что ж, тогда вчерашнее испытание выпало на твою долю недаром. Я ценю твою честность. Иди с миром. Забудь о крещении, исповедуй веру отцов и живи спокойно… если, конечно, сможешь.

Бенедикт пал на колени и от всей души поблагодарил короля.

* * *

Ричард послал за Ранульфом Гленвильским.

— Отправляйся в путь по стране, — приказал король, — и защищай евреев. Пресеки мятежи. Пусть все узнают, что я не желал этих бесчинств.

Ранульф Гленвильский быстро положил конец беспорядкам в Лондоне и выехал в провинцию, однако прошло еще несколько дней, прежде чем в Англии воцарился мир.

Ричард негодовал.

— Подлые негодяи испортили мне коронацию! Хорошенькое начало правления нового короля!

— Ты вел себя достойно, — успокаивала его мать. — Люди вскоре убедятся в том, что на трон взошел сильный правитель, который сумеет удержать в руках бразды правления этой страной.

Однако король не находил себе места от беспокойства. В мыслях он был уже далеко от Англии.

АЛИСИЯ И БЕРЕНГАРИЯ

Вернувшись домой и вступив на трон, Ричард объявил, что теперь он наконец-то сможет претворить в жизнь свою давнюю мечту — отправиться в крестовый поход на неверных.

Огорченная Альенор попыталась было его образумить.

— Я знаю, ты дал обет совершить поход в святую землю, — сказала она. — Но это было раньше, до того, как ты стал королем. А теперь ты должен управлять государством.

В глазах Ричарда вспыхнул огонь фанатизма.

— У меня только одно желание, матушка, — горячо заявил он. — Я жажду сразиться с неверными.

— Но у тебя столько дел здесь!

Сын покачал головой.

— Признаюсь, я бы с радостью заложил сейчас Лондон, если бы нашел на него покупателя. Мне нужны деньги. Много денег! Я должен снарядить воинов! Должен добраться до земли обетованной!

— Но ты же баснословно богат, Ричард.

— Этого мало. Да и потом многие мои богатства таковы, что их нельзя запродать.

— Я вижу, ты твердо вознамерился уехать, — тяжело вздохнула Альенор.

Ричард порывисто шагнул к ней.

— Прошу вас, возьмите бразды правления в свои руки, пока я буду в отъезде, дорогая матушка.

— Да я всем сердцем хочу помочь тебе, сын мой, но какой от меня прок? Я уже стара. Почему ты не поставишь вместо себя Джона?

— Вы предлагаете на время моего отсутствия сделать его королем?

— Бог с тобой! Конечно, нет. Ему только палец дай — он всю руку откусит. Если ты посадишь Джона на трон, он тебе его добровольно не уступит. Никогда! Мой муж совершил роковую ошибку, короновав твоего брата Генриха. Не повторяй ошибок отца, Ричард.

— Не волнуйтесь, матушка, я не собираюсь отдавать Джону власть. Пусть занимается своими поместьями. Там дел невпроворот. Нет, я перепоручаю королевство вам. Вы сохраните его для меня.

— Но, Ричард…

Сын упрямо тряхнул головой.

— Не тратьте времени попусту, матушка. Я твердо решил уехать. Ничто не отвратит меня от поставленной цели.

— Я и не надеюсь. Я слишком хорошо знаю твой нрав, сын мой. Давай лучше поговорим о твоей женитьбе. От тебя ждут, что ты женишься.

— Да-да, непременно женюсь, но всему свое время. Или вы забыли? Я же сперва должен отделаться от Алисии.

— И призвать к себе Беренгарию.

— Ну об этом позаботитесь вы, матушка. Вы поедете в Наварру и заберете Беренгарию. Отец с радостью отдаст ее вам. А когда я разорву помолвку с Алисией, то сразу же женюсь на Беренгарии.

— А это разве не помешает крестовому походу? — изумилась королева.

— Нисколько. Свадьбу можно сыграть где угодно. Хоть в святой земле!

— Но люди ждут от тебя, что ты…

Ричард властно прикрыл руку Альенор своей большой ладонью.

— Я так хочу, — тихо произнес он, и она моментально поняла, что королю не следует перечить.

* * *

Ричард дни и ночи напролет думал о крестовом походе. Самой сокровенной его мечтой было набрать побольше денег. Для начала он продал земли, принадлежавшие короне. Сделка была вполне законной, однако в королевских сундуках осело куда больше монет, чем полагалось по закону. И за это кое-кто получил важный пост, обскакав гораздо более достойного кандидата.

Тем не менее денег оказалось маловато, и Ричард изобретал разные хитроумные комбинации, надеясь, что они принесут приличные барыши.

Найти крестоносцев не составляло проблем. Дело упиралось в средства… Ричард усиленно думал и решил прибегнуть к хитрости: призывать в войско больных, которые не в состоянии держать в руках оружие, а потом отпускать их за большой выкуп. В прошлом весьма щепетильным королем постепенно овладела бешеная жажда наживы. Он уже ничем не брезговал, если это могло приблизить дату выступления в крестовый поход.

Джон ликовал, видя решимость Ричарда, и изо всех сил старался подтолкнуть его к скорейшему отъезду. Джон отлично понимал, что отсутствие короля существенно прибавит значимости его собственной персоне. Он ведь наследник престола, что бы там ни говорили про Артура Бретанского! Джона совершенно выводили из себя разговоры толпы о том, что Артур, потомок старшего сына Генриха Плантагенета, имеет больше прав на престол, чем он. Однако Джон не видел в мальчишке серьезной угрозы. Артур еще ребенок, да и живет в далекой Бретани. Нет, ежели Ричард погибнет, народ отдаст предпочтение ему, Джону!

А коли так, то надо убедить Ричарда поскорее отправиться в поход. Впрочем, его и убеждать не нужно! Он и так рвется на верную смерть. Джон довольно усмехнулся, предвкушая гибель брата.

Альенор было не по себе. И неспроста!

Она вновь заговорила с Ричардом о женитьбе. В тридцать два года королю негоже оставаться холостым. Больше медлить нечего!

— Ты говорил, — вкрадчиво произнесла мать, — что Беренгария тебе мила.

— Все хорошо в свое время, — сухо ответил сын.

Королева приуныла. Ричард неспособен потерять голову из-за женщины. Его куда больше привлекает возможность встречи с королем Франции.

— Ричард, тебе необходимо жениться как можно скорее!

— Да-да, матушка. Я женюсь, как только избавлюсь от Алисии.

— Но ты же ничего не предпринимаешь, чтобы отделаться от нее. Да и чего с ней церемониться? Она обесчещена. Если ты ее отвергнешь, тебя никто не осудит,

— Не забывайте, Алисия — сестра Филиппа.

— Как я могу про это забыть! Но она ведь была любовницей твоего отца. Он столько лет тешился с нею! Это было чудовищно, и никто тебе теперь слова поперек не скажет.

— Вы правы, матушка. Я давно влюблен в Беренгарию. Она такая изысканная! Поезжайте за ней в Наварру. Я оставлю невесту на вашем попечении, а сам отправлюсь в поход. И как только расторгну помолвку с Алисией, пошлю за Беренгарией.

Альенор приободрилась. Даже на старости лет она не утратила тяги к перемене мест. Боже, как ей хотелось вновь сделаться молодой! Да, она с превеликим удовольствием отправилась бы вместе с сыном в крестовый поход. Сопровождала же она когда-то своего первого мужа Людовика Французского. Ах какая это была счастливая пора! У Альенор до сих пор дух захватывало при воспоминании о тех временах.

Теперь, конечно, столь долгое путешествие для нее неприемлемо, но она с радостью съездит в Наварру. Ричард доверил ей очень важную миссию. Как только Беренгария покинет родину, он будет вынужден на ней жениться. Сватовство к Беренгарии — прекрасный повод, чтобы отделаться от Алисии. И Филиппу придется смириться с женитьбой Ричарда!

Итак, сын выступит в поход, она поедет в Наварру, а Алисия… Алисию следует отправить к брату во Францию. Она обесчещена и более не смеет претендовать на роль королевской супруги. Пусть скажет спасибо, если Филиппу удастся хоть как-то сбыть ее с рук. Может, он найдет барона, для которого важнее всего будет породниться с королевской семьей.

Что же касается Джона, то он не так уж и честолюбив. Нет, разумеется, он не прочь завладеть троном, но сражаться за корону не будет. Джон не любит воевать. Он любит выпить, поиграть в карты и позабавиться с красотками. А теперь ему еще предстоит обустраивать свои поместья и улаживать дела в Ирландии. Так что Джону не до интриг.

И гордая возложенной на нее миссией, Альенор перестала противиться отъезду Ричарда.

Он же старался любыми путями приблизить долгожданный день. Как и следовало ожидать, распродажа королевских земель кое-кому пришлась не по вкусу, однако немногие отваживались поднять голос против похода в святую землю. Люди были суеверны и боялись, что, осудив намерение короля освободить колыбель христианства от власти неверных, они навлекут на себя гнев Всевышнего.

В народе множились слухи о чудесных знамениях, воспринимавшихся всеми как доказательство благосклонности Бога к замыслу Ричарда. Говорили, что в небе над Данстейблом появился белый стяг. А некоторым показалось, что рядом с ним маячило распятие. Скорее всего это были просто облака, но люди валом повалили на рыночные площади и наперебой заявляли о своем желании вступить в ряды крестоносцев.

Все было бы хорошо, если бы не проволочки с отъездом. Сперва случился неурожай, да настолько сильный, что несколько провинций оказалось перед угрозой голода. Затем Болдуин принялся докучать королю своими упреками. Он осуждал замысел Ричарда и не боялся сказать об этом вслух. Джеффри, единокровный брат Ричарда, присоединился к архиепископу, чем поверг в ярость Альенор, которая никак не могла ему простить, что он незаконнорожденный сын ее мужа.

Вновь наметилось противостояние церкви и государства.

— Порой мне кажется, что они готовы на все, лишь бы не дать мне уехать! — восклицал раздосадованный Ричард. — Но им меня не остановить! Никогда!

Однако у него хватило ума понять, что следует повременить с отъездом и договориться с церковью полюбовно.

В итоге Ричард и Джеффри помирились, и брат даже дал королю три тысячи фунтов, так что время, с точки зрения Ричарда, было потеряно не зря.

И вот наконец к декабрю он смог покинуть Нормандию и отправился на встречу с королем Франции, дабы сделать последние приготовления к совместному походу.

* * *

Однако встретиться два короля смогли только в январе. Произошло это в Гю-Сен-Реми. Свидание было сердечным. Когда-то Ричарда и Филиппа связывали узы тесной дружбы. В те времена Ричард был на ножах с отцом. Его до глубины души ранило намерение Генриха передать английский престол Джону. Филипп старался его поддержать и утешить. Ричард поклялся быть верным Филиппу; они вместе охотились, вели задушевные беседы и даже спали в одной постели. Ричард и Филипп были не разлей вода. Это всех изумляло, особенно Генриха Английского, который косо смотрел на столь тесную дружбу юношей.

Да, чудесные были времена… А то, что это не могло продлиться вечно, придавало особую прелесть дружбе Ричарда и Филиппа. Как, впрочем, и то, что у обоих порой закрадывались сомнения в искренности друга.

«Так ли уж Ричард глубоко меня любит? — спрашивал себя Филипп. — Или он хочет насолить ненавистному отцу? Нет, вроде бы он искренне наслаждается моим обществом, но, может, ему нужен не столько я, сколько союзник в борьбе против отца?»

А Ричард подозревал французского короля в том, что он стремится уязвить Генриха Английского, удерживая при своем дворе его сына.

И оба изводились в сомнениях, не зная, насколько можно доверять друг другу.

Однако, когда они встретились, любовь вспыхнула с новой силой.

Став королем Англии, Ричард мог держаться с Филиппом на равных, но, с другой стороны, он по-прежнему оставался герцогом Нормандии, а значит, был вассалом французского короля.

Филипп радушно обнял Ричарда.

— Добро пожаловать, милый брат! Я счастлив видеть тебя на моей земле.

Ричард был не столь открыт в выражении своих чувств, однако глаза его, обычно такие холодные, заметно потеплели.

— Значит, ты теперь король Англии, — промолвил, улыбаясь, Филипп. — Слава Богу, наши опасения не подтвердились.

Все обратили внимание на то, что король Франции вел себя с королем Англии запросто. Он подхватил Ричарда под руку, и они пошли рядом.

Ричард и Филипп будут жить дружно, решили придворные. И сочли это благоприятным знаком, предвещающим успех крестового похода.

Филипп сопроводил Ричарда в свой лагерь, и они долго беседовали наедине. Филипп состарился. Он был на десять лет моложе Ричарда, но внешне выглядел старше. В отличие от Ричарда, этого неисправимого мечтателя, Филипп всегда трезво смотрел на вещи.

Как же все это напоминало старые добрые времена! Филипп лежал на животе, подперев голову руками, а Ричард сидел подле его походной кровати.

— А ты по-прежнему красив, — заметил Филипп. — Хотя и слегка осунулся. Тебе нездоровится, милый друг?

— Меня мучают приступы лихорадки.

— Неужели ты до сих пор страдаешь от этой напасти? Может, жаркий климат пойдет тебе на пользу?

— Поживем — увидим.

— Ричард, а вдруг болезнь не позволит тебе принять участие в походе?

Ричард расхохотался.

— Меня ничто не остановит.

— Это верно. Даже странно, что мне приходится говорить с тобой о каких-то недугах. Ты же во всем был первым: обгонял нас на скачках, выигрывал любые состязания. Да, тебя подвела беспечность. Будь ты поосторожней — никогда бы не подцепил эту проклятую болезнь.

— Солдат на то и солдат, чтобы не всегда спать в теплой сухой постели, дорогой братец.

— Увы. Но я не сомневаюсь, что ты по-прежнему силен. Ты одолеешь свой недуг, Ричард. Только представь себе, наши мечты скоро сбудутся! Помнишь, как ты делил со мной ложе, и нам рисовался в мечтах наш общий поход в святые места?! Мы непременно должны отправиться туда вместе! Порознь было бы не так заманчиво.

— О да, я хорошо помню, как мы в юности предавались этим мечтам. И я никогда не сомневался, что наши мечты сбудутся.

— Да, но теперь ты стал правителем государства.

— Ты тоже.

— Кому сказать: два короля бросают свои королевства и отправляются в погоню за мечтой! И тем не менее мы должны выступить в этот поход вдвоем, ведь… — Филипп лукаво усмехнулся, — английский король не может оставить престол, если его примеру тут же не последует король Франции. Или я не прав?

— Прав, мой дорогой друг. А французский государь тоже постоянно смотрит в сторону английского.

— Да, Ричард, так повелось с незапамятных времен. Английский и французский короли всегда опасались друг друга. Мало ли что одному взбредет в голову натворить в отсутствие другого? Английские монархи совершали набеги на французские замки…

— А французские короли, — подхватил Ричард, — постоянно норовили отобрать у норманнов Нормандию.

— Мой отец и дед не раз выражали сожаление, что Нормандия в свое время отошла к твоему предку Старому Роллону. Он был натуральный разбойник! С какой стати он захватил часть Франции? Мало ему было северных земель, да? А ты, мой друг, состоишь в родстве с этим разбойником. И следовательно…

— Горжусь им.

— А я горжусь тем, что моим предком был Карл Великий. Послушай, что я тебе расскажу, Ричард. Как-то раз, когда на меня напала меланхолия, мои вассалы поспорили, кто из них догадается, о чем я думаю. И один барон поставил на кон своего лучшего коня. Тогда другой спорщик набрался храбрости и поинтересовался моими мыслями. И услышал в ответ: «Я размышляю, сподобит ли Господь меня или моих наследников возвысить Францию до тех высот, коих она достигла при Карле Великом».

— Но это невозможно, — возразил Ричард.

— Друг мой, дерзость — залог победы. Если не верить в свои силы, ничего и не добьешься.

— И ты решил покрыть себя славой, отобрав святой град у Саладдина?

— Для начала — да.

— Я жажду поскорее добраться дотуда, — с горячностью воскликнул Ричард. — Пора вырвать священные реликвии из лап богомерзких язычников!

— Ты жаждешь военной славы, — проницательно заметил Филипп. — Тебе хочется, чтобы твое имя прогремело по всему свету. Чтобы молва называла тебя величайшим воином нашей эпохи. Признайся, ты ведь поэтому собрался в святую землю?

Не раз Филипп доставлял Ричарду массу неудобств. Но они были слишком близки, чтобы лицемерить друг с другом. Однако Ричард отличался прямодушием, в его представлении добро и зло были жестко отграничены. Филипп же обладал аналитическим умом и видел жизнь во всем ее объеме и многомерности. Во многом их характеры были диаметрально противоположны, но в то же время друзья прекрасно дополняли друг друга.

Беседуя с Филиппом, Ричард неожиданно для себя осознал, что он и вправду жаждет военных побед. Нет, конечно, он искренне стремился вернуть святую землю христианам, но, честно говоря, гораздо больше ему хотелось просто ринуться в бой и покрыть себя неувядаемой славой.

Филипп искоса посматривал на Ричарда и довольно усмехался. А потом сказал, что им еще надо о многом поговорить, да и приготовиться к походу не мешало бы.

Как и в ту пору, когда Ричард был хоть и любимым, но все же заложником Филиппа, два короля стали неразлучны. Они вместе катались верхом и охотились.

Они поклялись друг другу в вечной дружбе, решив совместно обороняться от врагов и делить пополам всю военную добычу, которая достанется им во время крестового похода. Короче, будут как братья.

— Мне приятно это слышать, — довольно улыбаясь, сказал Филипп. — Если б ты знал, как я соскучился по тебе!

Короли договорились встретиться в Мессине. Однако выступать в поход было еще рано. Ричарду предстояло объехать Нормандию, вербуя добровольцев в свое войско и собирая пожертвования.

Впрочем, друзья не спешили расставаться. Хотя нельзя сказать, что их любовь была одинаково взаимной и страстной. Ричард порой сомневался в своих чувствах к Филиппу. Тот же считал его красоту совершенной, безмерно восхищался телосложением английского короля, его физической ловкостью и кипучей энергией, которую не истощали даже частые приступы лихорадки. Филипп любил Ричарда, но в глубине этой любви таилась ненависть. Да, они были друзьями, однако чересчур страстные отношения не могут долго быть мирными. Да и застарелая вражда двух государств постоянно давала о себе знать. Король Франции просто-таки обязан был смотреть на английского короля с подозрением. Ведь тот владел Нормандией, а это было для французских владык бельмом на глазу. И все патриоты Франции лелеяли мечту вернуть Нормандию французской короне. Да и как могло быть иначе? Негодяй Норсман отобрал у них этот край в незапамятные времена, однако французы так и не смирились с утратой Нормандии. Правда, потом, когда Вильгельм Завоеватель присоединил Нормандское герцогство к Англии, надежд у французов поубавилось, но тайная мечта восстановить справедливость жила до сих пор.

Будучи человеком практичным, Филипп прекрасно понимал, что, невзирая на свои чувства к Ричарду, он должен бороться против него. Пока Генрих Плантагенет был жив, о возвращении Нормандии нечего было даже заикаться. Но теперь, с воцарением Ричарда, обстоятельства изменились.

На политическом поприще Ричард ему не соперник. Он наивен, как младенец. Разве можно было почти сразу же после коронации заводить речь об отъезде? Неужели Ричарду неведомо, что подлец Джон спит и видит, как бы заполучить корону?! На поле брани Ричарду, конечно, нет равных, но государственный муж из него никудышный. Ей-Богу, он правильно сделал, что оставил бразды правления в руках своей матери! Она еще в силе, с ней будут считаться.

«Какие же мы с ним разные, — думал Филипп. — Вот он, мой друг-недруг. Он силен, смел и… непроходимо глуп! Ричард жаждет военной славы и, вполне вероятно, добьется ее. Но король должен быть не только хорошим воином. А мой Ричард слишком простосердечен, чтобы стать искушенным политиком. Правители должны хитрить, притворяться. Без этого нам никак нельзя, мой дорогой!»

Сам Филипп был страшно честолюбив. Его честолюбие не знало границ. В детстве его недооценивали, считали безвольным и капризным. А может, так оно и было, пока до него вдруг не дошло, что значит быть королем. Да еще королем такой страны, как Франция! С того мгновения он обрел выдержку и научился скрывать свои мысли. Что бы ни случилось, Филипп не терял хладнокровия. Ричард нередко кипятился и говорил, что у друга рыбья кровь. Бедный дурачок не понимал, что с виду бесстрастный Филипп напряженно мыслит и заглядывает в будущее так далеко, как Ричарду даже не снилось!

За игрой в шахматы Филипп намеренно заговорил об Алисии.

— Теперь твоя свадьба с моей сестрой, наверно, не за горами?

— Пока мне не до женитьбы. У меня много более неотложных дел, — уклончиво ответил Ричард.

— Но ты уже немолод.

— Я в самом расцвете сил.

— Сестру мою тоже не назовешь юной девушкой.

— Она вообще не девушка.

— Благодаря твоему отцу.

Ричард вздохнул с облегчением. Он терпеть не мог притворяться и надеялся, что теперь, назвав вещи своими именами, они договорятся. Филипп наверняка поймет, что после всего случившегося о женитьбе на Алисии не может быть и речи!

— В таких играх всегда участвуют обе стороны, — заявил Ричард.

— О нет. Порой в них втягивают детей, и те бывают не виноваты.

— Как бы там ни было, она мне теперь не пара.

— Неслыханная дерзость! Сестра французского короля не пара английскому?

— Да! После того как она спуталась с моим отцом, Алисия мне не пара!

— Ты рассуждаешь по-плебейски, Ричард. Королевские браки заключаются не из соображений морали.

— Для меня это не моральные соображения.

— Оставь! Разве ты безгрешен? Давай простим Алисии и твоему покойному отцу их прегрешения. Свадьба должна состояться до того, как мы выступим в поход.

Ричард побледнел.

— Я не могу жениться на Алисии!

— Ты не можешь нарушить клятву, — нажимал на него Филипп. — Не забывай, вы помолвлены.

— Ты освободишь меня от этого обещания. Освободишь, я знаю!

— А ты уверен, что хорошо меня знаешь? Другие на твоем месте проявили бы большую осмотрительность. Ладно, давай пока отложим разговор о злополучной женитьбе. Утро вечера мудренее.

Они то ссорились, то мирились, и оба с нетерпением ждали предстоящего похода.

Наконец наступил момент разлуки. Как и договаривались, они порешили встретиться в Мессине, откуда им предстояло отправиться в святую землю.

* * *

Когда Альенор вышла из заточения, к ней словно снова вернулась молодость. Сколько же томительных лет она сидела взаперти! Как посмел Генрих так с ней обойтись?! Но правильно говорят: «Хорошо смеется тот, кто смеется последним!» Теперь Генрих — грозный Генрих, перед которым трепетал мир, — гниет в могиле, а она собирается в путешествие. Хотя она и была старше Генриха на двенадцать лет, и он то и дело колол ей этим глаза.

Перед отъездом Альенор не утерпела и заглянула к Алисии. Она надеялась увидеть сломленное существо, но, к своей досаде, убедилась в том, что принцесса, покорившая Генриха своей кротостью, так же смиренно переносит и тяготы заточения. Казалось бы, избалованная вниманием царственного любовника Алисия должна была роптать на судьбу. Но нет, Алисия безмятежно склонилась над вышиванием, искусно подбирая по цвету шелковые нитки!

— Как поживаешь? — холодно спросила Альенор.

— Хорошо, миледи, — ответила Алисия.

— Вижу, — угрюмо буркнула королева. — Я пришла с тобой попрощаться. Король Ричард возложил на меня важную миссию. Я должна привезти в Англию его невесту.

— Но как это возможно? — спокойно поинтересовалась Алисия.

— Очень просто. Я еду в Наварру. Ричард давно влюблен в красавицу Беренгарию.

— Он не может на ней жениться, — возразила Алисия.

— С каких это пор ты нам диктуешь, что королю позволено, а что нет?

— Это не я диктую, а закон. Король обручен со мной.

— Вот как? Значит, потеряв любовника, ты торопишься предложить его место другому?

— Это место никто не может занять, — простосердечно ответила Алисия.

— Почему? Ричард теперь тоже король.

— Я говорю не о его положении.

— Тогда о чем же? О том, что Генрих был неподражаем в постели? Да, он был груб и похотлив. Не забывай, мы с тобой делили его ласки. Я знаю его не хуже тебя.

— Порой мне кажется, — вздохнула Алисия, — что никто не знал покойного короля лучше меня.

Альенор вскипела. В конце концов, она явилась сюда не для того, чтобы выслушивать дифирамбы развратнику!

— Твое положение незавидно, Алисия, — грозно предупредила она. — Советую приготовиться к тяжелым испытаниям. Ты лучше думай не о том, какой цвет предпочтительней для твоего вышивания — розовый или голубой, — а о том, что ты скажешь о своих похождениях брату и как будут потешаться над тобой люди, когда узнают, что король Ричард тебя отверг и женится на другой.

— Об этом пусть думает Ричард. Ему придется держать ответ перед Филиппом.

— Ты полагаешь? Что ж, не буду тебя разубеждать. Но учти, о твоих отношениях с моим покойным мужем скоро станет известно всему свету. Все будут смеяться над тобой, и твоему братцу придется изрядно попотеть, подыскивая тебе супруга.

— Я не стремлюсь выйти замуж, — спокойно возразила Алисия.

— Почему? Ты пресытилась мужским обществом в лице моего Генриха?

— Он был единственным и неповторимым.

— В таком случае, я оставляю тебя грезить о прошлом. Спеши насладиться этими грезами, ибо в будущем тебя ждут только кошмары! — в сердцах воскликнула Альенор и бросилась вон из комнаты.

Поразительно, но Алисия вышла из этого словесного поединка победительницей!

* * *

Альенор от души наслаждалась путешествием, которое проходило удивительно гладко. Она сочла это хорошим предзнаменованием. Путь в Наварру лежал вдоль побережья. Альенор останавливалась на ночлег в замках, где ее принимали с королевскими почестями, поскольку все знали, что английский король — добрый друг французского короля.

Господи! Оказывается, она позабыла, как увлекательно путешествовать и как приятно чувствовать себя важной и, главное, вольной птицей!

«Подлец! Какой же ты подлец, Генрих!» — твердила по дороге Альенор и больше всего сожалела о том, что муж умер и она не может ему отомстить.

После смерти Генриха все вокруг как бы потускнело. При жизни мужа Альенор постоянно вынашивала заговорщические планы. Ей доставило несказанную радость известие о том, что сыновья восстали против отца. Ненависть к Генриху придавала ей сил, позволила вынести тяготы заключения. Теперь он умер, и она… тосковала по нему!

Наконец королева прибыла в Наварру.

Король Санчо Мудрый встретил ее с великим почетом. Он гордился тем, что оправдал свое прозвище, сохранив Беренгарию для Ричарда. Когда тот впервые очутился при его дворе и проявил интерес к Беренгарии, Ричард был всего лишь одним из сыновей великого короля. У него был старший брат, здоровый и сильный. Никому и в голову не приходило, что он может умереть молодым. Да Ричард и не ладил с отцом, так что надежд на престол у него не было. И все же Санчо не зря прославился своей прозорливостью. Он отказал многим женихам, сватавшимся к Беренгарии, и, как выяснилось, не продешевил, поскольку Ричард все же стал королем и послал свою мать в Наварру за невестой. Да, ждать пришлось довольно долго. Беренгарии уже исполнилось двадцать шесть, и при дворе выражали сомнения, что ей теперь вообще удастся найти супруга. Но отныне с сомнениями покончено! Хотя… кто знает? Фигура принцессы Алисии по-прежнему не сулила долгожданного покоя.

При виде Беренгарии Альенор пришла в восторг. Принцесса и вправду была красавицей, а одевалась так элегантно, что любо-дорого было посмотреть.

Альенор обняла будущую невестку и обрадовала Беренгарию известием о том, что Ричард с нетерпением ожидает ее приезда.

— Он никому не мог доверить столь важную миссию и потому поручил ее мне. Ты даже не представляешь себе, как он будет рад, увидев тебя! — сказала королева.

А сама подумала: «Надеюсь, что так оно и будет. Хоть Ричард и не особенно интересуется женским полом, он не сможет устоять при виде своей прелестной невесты».

По случаю прибытия вдовствующей английской королевы в большом зале был устроен пир. Альенор играла на лютне и пела. Двор Санчо Мудрого был в восторге от ее талантов.

Альенор наслаждалась обществом провансальцев. Ведь Санчо был испанцем только по крови, а язык и манеры, принятые при дворе, были заимствованы у Прованса. Здесь тоже любили музыку, тоже почитали поэтов и бардов. Альенор почувствовала себя почти как на родине, и у нее защемило сердце от тоски по любимой Аквитании.

Ей очень понравился брат Беренгарии, Санчо Сильный. В честь его победы над маврами менестрели слагали песни. Он победил Мирамолина и разрубил топором цепи, которыми был обнесен лагерь неверных. После этого Санчо и окрестили Сильным: в Наварре бытовал обычай давать правителям какие-нибудь прозвища.

Альенор подумала, что Беренгарию стоило бы назвать Элегантной.

Она сразу прониклась к девушке теплыми чувствами. У них было столько общего! Обе любили изысканную одежду и умели носить ее, обе страстно увлекались музыкой и поэзией. Правда, на этом, пожалуй, их сходство кончалось, ибо Беренгарию ни в коем случае нельзя было назвать сильной натурой.

Ничего, успокаивала себя Альенор, зато она будет любящей и кроткой женой, а это как раз то, что нужно, ведь из Ричарда не получится заботливого, внимательного супруга.

Прогуливаясь с будущей невесткой по саду, Альенор попросила Беренгарию рассказать про ее первую встречу с Ричардом.

— Нередко бывает, что невеста впервые видит своего жениха только на свадьбе, — начала Беренгария, — но мы с Ричардом, слава Богу, уже встречались. Мой брат привозил его сюда. Правда, с тех пор минуло десять лет, но я не забыла нашей встречи. Отец устроил в честь его турнир. Я как сейчас вижу: флаги развеваются на ветру, он скачет вперед под громкие звуки труб… Его нельзя было спутать ни с кем: Ричард был самым высоким, самым благородным… Я никогда не видела более прекрасного юноши.

— И он запал тебе в душу, — тихо промолвила королева.

— Да, все эти годы я не переставала думать о нем. Ах как я была счастлива, когда во время турнира заметила у него на шлеме мою перчатку. Вы, конечно, помните, у рыцарей есть такой обычай… Перчатка была расшита по краю драгоценными камнями, и я сразу ее узнала. Ричард сражался в тот день ради меня! Я была его прекрасной дамой.

— Как это мило, — отозвалась Альенор.

— Я никогда не забуду, как он подъехал к помосту, на котором я сидела вместе с родителями, братом и моей сестрой Бланш. Ричард поклонился мне, а когда я бросила ему розу, он поцеловал ее и прижал к сердцу. Этот день будет вечно жить в моей памяти.

— Ты, должно быть, считала, что вам не суждено быть вместе.

— Да. По крайней мере, я не сомневалась, что, пока отец Ричарда жив, наш союз невозможен. Да и потом мне же было известно, что Ричард помолвлен с принцессой Алисией.

— Этому браку не бывать! — отрезала Элеонора.

— Тем не менее мой отец очень волновался из-за их помолвки. Порой у него даже закрадывались сомнения: а не стоит ли подыскать мне другого мужа? Ну а я… я уже начала думать, что так и останусь в девицах.

— Зато теперь у тебя будет самый лучший супруг, какого только можно себе представить.

— Да, но Алисия-то никуда не делась!

— Алисия не в счет.

— Ах, разве можно говорить такое про сестру французского короля?

— Дочь моя, когда ты ближе узнаешь своего будущего мужа, ты поймешь, что он всегда говорит правду в глаза. И мгновенно переходит от слов к делу.

— Наверное, вы правы. Мой отец, судя по всему, не сомневается в серьезности намерений Ричарда, иначе он ни за что не отпустил бы меня с вами.

— Да, никаких сомнений и быть не может! — твердо сказала Альенор. — Ты поедешь со мной на Сицилию. Мы дождемся там прибытия королевского флота, а там уж не за горами и свадьба. Моя дочь Джоанна, королева Сицилии, примет нас с распростертыми объятиями. Мне не терпится с ней повидаться! Бедняжка недавно овдовела: ее муж умер в прошлом ноябре. Она нуждается в утешении и наверняка захочет поговорить с Ричардом о своем будущем.

Годы заточения не сломили Альенор. Она по-прежнему отличалась большой силой духа и в разговоре всегда давала понять, что ее слово — закон.

Поэтому ей без особых усилий удалось развеять сомнения Беренгарии и Санчо Мудрого, которых, естественно, не могло не тревожить то, что по вине Алисии Беренгария оказывается в весьма двусмысленном положении.

Через некоторое время королева с Беренгарией и ее свитой покинули Наварру и отправились через всю Италию в Неаполь. Корабли, которые должны были доставить Альенор и Беренгарию в Сицилию, уже дожидались их в порту, но незадолго до отплытия гонец принес тревожные вести.

На Сицилии вспыхнул мятеж. Джоанну лишили престола. Прослышав про это, Ричард счел, что Альенор появляться на острове небезопасно, и предложил матери и невесте подождать его приезда в Бриндизи.

Альенор, конечно, была раздосадована неожиданной проволочкой. Тем более что она не знала, правду ли сообщил гонец. А что, если Ричард просто не решается расторгнуть помолвку с Алисией?

Однако делать было нечего. Пришлось покорно дожидаться, пока все утрясется.

ДЖОАННА

Находясь в Палермском замке, королева Джоанна предавалась тревожным раздумьям. В последние месяцы ее жизнь оказалась под угрозой, в любую минуту с ней могло случиться все что угодно. Это кому сказать! Могущественная королева, дочь Генриха Плантагенета и Альенор Аквитанской, некогда любимая супруга сицилийского короля, ныне стала пленницей! Ибо это был поистине плен.

При жизни Вильгельма невозможно было даже предположить, что его кузен Танкред способен на такую низость. Нет, конечно, она знала, что Танкред честолюбив. Но ведь все мужчины честолюбивы. Тем более что Танкред незаконнорожденный, а такие изо всех сил рвутся к власти. Пока Вильгельм был жив, Танкред остерегался проявлять свою истинную сущность, но после смерти кузена осмелел, и Джоанна, которая пыталась дать ему отпор, быстро оказалась его заложницей.

Джоанна клокотала от ярости. Как смеет этот подлый ублюдок издеваться над женщиной, чьим предком был сам Вильгельм Завоеватель?! Да будь ее отец жив, Танкред никогда бы не отважился на подобную дерзость! Но отец умер в июле. А в ноябре того же года скончался и ее обожаемый супруг. Бедняжке Джоанне не повезло: в считанные месяцы она потеряла сразу двух могущественных заступников.

Двадцатипятилетняя Джоанна была очень даже недурна собой. И привыкла жить в свое удовольствие. С раннего детства она, как часто бывает с членами королевской семьи, проявляла большую самостоятельность. Родственников Джоанна почти не знала, братьев видела редко, но сознание, что они существуют, придавало ей уверенности. Отец Джоанны вершил судьбы Европы. Немудрено, что теперь она чувствовала себя потерянной и одинокой.

Сидя в своих покоях, откуда она не могла даже выйти без разрешения, Джоанна томилась от безделья. Ей ничего не оставалось, кроме как с утра до ночи думать о прошлом и гадать, что ее ждет в будущем.

Джоанна была младшей дочерью в семье — после нее у Генриха и Альенор родился только Джон, — и до замужества родители не возлагали на нее особых надежд. Юные годы Джоанны прошли в Фонтевро; но какое-то время она все же провела в Англии, где обитала в одной и той же детской вместе с принцессой Алисией. Алисия казалась намного старше ее и Джона, но на самом деле между ними было всего лишь несколько лет разницы. Боже, какой скандал разразился потом из-за Алисии! Джоанна помнила, как отец заходил в детскую и как она и Джон ревновали его к Алисии. Каково-то ей теперь, после смерти короля? Интересно, Ричард женится на Алисии? Вряд ли. Джоанна подумала и решила, что положению Алисии не позавидуешь, оно ничуть не лучше ее собственного.

В голову лезли горькие мысли.

Кто такие вообще принцессы? Пешки в чужой игре. Их выдают замуж не по любви, а в политических интересах. Пусть за урода, но лишь бы было выгодно.

Правда, самой Джоанне повезло с супругом. Хотя их совместная жизнь и не продлилась долго. Вильгельм оказался хорошим мужем. Он был на десять лет старше Джоанны, но столь значительная разница в возрасте не смущала принцессу, ведь, когда ее привезли на Сицилию, малышке недавно исполнилось одиннадцать, и она еще не задумывалась о тонкостях супружеской жизни.

Поначалу Вильгельм не хотел жениться на Джоанне. Впервые замысел поженить их возник, когда ему было семнадцать. Вильгельм не пожелал ждать, пока семилетняя крошка подрастет, и посватался к дочери восточного владыки Мануила Комнина. Однако сватовство закончилось неудачно, и Вильгельм отправил послов в Англию, чтобы они решили, стоит ли ему брать в жены принцессу Джоанну.

Именно тогда ее привезли в Винчестер и поселили вместе с принцессой Алисией, нареченной Ричарда. Она никогда не забудет, как отец заглянул в классную комнату и сказал ей про важных сановников, которые прибыли из Сицилии специально, чтобы с ней познакомиться. Вслед за этим отец добавил, что она должна вести себя чинно, как подобает благовоспитанной девице, ибо необходимо произвести на них хорошее впечатление. От этого зависит не только ее, но и его будущее.

Джоанна предстала перед ними и ответила на все их вопросы. Отец явно остался доволен, поскольку ласково положил ей руку на плечо. А гости воскликнули:

— Да она писаная красавица! Король Сицилии будет несказанно рад!

Вернувшись в детскую, Джоанна поделилась своими впечатлениями с Джоном и Алисией, которые поджидали ее, сгорая от любопытства. — Понятно! — воскликнула всезнающая Алисия. — Это смотрины.

И она объяснила, чему обрадуется сицилийский правитель.

— В таком случае Ричард тоже должен радоваться. Ты же у нас красавица, — сказала Джоанна.

— Да-да! Он будет любоваться тобой, как наш отец, — поддакнул Джон, и Алисия густо покраснела.

— Ты погляди на нее! Зарделась, как маков цвет, — захохотал Джон.

Теперь-то Джоанна понимала, что ее смутило. А тогда, наивная, не догадывалась.

«Мы с колыбели опутаны интригами», — горько усмехнулась она.

…И вот в возрасте одиннадцати лет она отправилась на Сицилию. В Нормандии Джоанну встретил старший брат Генрих. Гордясь тем, что отец повелел его короновать, брат называл себя королем Генрихом. Он был так красив и обходителен, что Джоанна сразу же прониклась к нему любовью. Как она радовалась, что у нее такой прекрасный брат! Генрих был добрым, ласковым и веселым. Он хотел, чтобы она на всю жизнь запомнила дни, которые они проводили вместе. По пути они останавливались в замках, и Генрих устраивал пиры и турниры. А выходя победителем из состязаний, неизменно говорил: «Я старался ради тебя. Ты моя прекрасная дама… Моя милая сестричка Джоанна!» О да, Генрих был просто обворожителен. Не то что его отец! Однако теперь Джоанна знала и другое: Генрих оказался слабовольным, поверхностным и лицемерным. Он лгал отцу и принес ему много горя. Но юной Джоанне брат казался истинным совершенством. Как печально, когда разбиваются наши детские иллюзии! Узнав о гибели Генриха, Джоанна выплакала все глаза. Она день и ночь молилась за упокой его грешной души. А грехов он взял на душу немало: предал отца, осквернял монастыри, грабил церковные ризницы, чтобы заплатить солдатам, которые выступили вместе с ним против короля. Да, кто бы мог предугадать столь печальную развязку в те золотые дни, когда брат сопровождал юную Джоанну во время ее путешествия по Нормандии и всячески старался отвлечь девочку от мыслей о незнакомом человеке, поджидавшем ее в чужом краю?!

Генрих проводил Джоанну до границы с Аквитанией, где она повстречалась с другим своим братом. Ни у кого на свете не было таких прекрасных братьев! Генрих поразил девочку своей красотой, Ричард — поистине царственным величием. Наверное, так выглядели боги, сходя с Олимпа на землю. Высокий, светловолосый, ясноглазый Ричард был воплощением благородства и непобедимости.

Отношения Джоанны с Ричардом были не такими доверительными и дружескими, как с Генрихом, но зато рядом с ним она чувствовала себя неуязвимой. Всем своим видом Ричард давал ей понять, что охранит ее от любой напасти. Джоанна чувствовала — пока она с ним, ей ничто не угрожает.

Богоподобный Ричард проводил Джоанну до побережья и посадил в Сен-Жиле на сицилийский корабль, который прислал за ней жених.

Девочка простилась с братом нежно, но сдержанно. Почему-то она была уверена, что Ричард презирает плакс. С Генрихом все было бы по-другому: они оба дали бы волю слезам и не стыдились бы своей слабости.

«Когда-то мне еще доведется свидеться с милыми братьями?» — гадала Джоанна, глядя на быстро удаляющуюся полоску берега.

Джоанна загрустила, но, когда корабль вышел в открытое море и началась качка, Джоанне стало так худо, что она позабыла про все на свете и мечтала только побыстрее умереть. Бедняжка и вправду едва не отдала Богу душу. Поглядев на ее страдания, капитан счел неблагоразумным продолжать путешествие и пришвартовался в Неаполе. Близилось Рождество, и приближенные принцессы сделали все от них зависящее, чтобы время, проведенное на берегу, протекало весело и интересно. Затем кортеж Джоанны отправился по суше через Калабрию, чтобы морем ей осталось преодолеть только Мессинский пролив.

Забота, которую капитан корабля проявлял о Джоанне, свидетельствовала о том, что ее будущий муж печется о ее благополучии, и Джоанна, еще не видя сицилийского короля, прониклась к нему симпатией.

Он же, увидев ее, просиял от радости. Нет, он, конечно, слышал, что Джоанна хороша собой, но такое говорят про всех принцесс на выданье. По крайней мере, когда хотят их сосватать. Часто это бывает, мягко говоря, преувеличено, но порой принцесса и вправду оказывается миловидной, и тогда жениха ждет приятный сюрприз. Так случилось и с Вильгельмом, которому Джоанна понравилась с первого взгляда. И не только ему, но и всем сицилийцам.

Она никогда не забудет, как сошла на берег… Господь смилостивился над ней: когда они переплывали пролив, море не штормило, и Джоанна чувствовала себя превосходно. Она была свежа и очаровательна. Вильгельм не мог на нее налюбоваться. Он гладил невесту по голове, целовал ей руки и не уставал повторять, что она прелестна.

Джоанна была совсем еще девочкой — двенадцати лет от роду, — однако в те времена замуж выдавали очень рано. Вильгельму не терпелось сыграть свадьбу. Он сказал Джоанне, что ее отец тоже будет этому рад.

К Джоанне приставили служанок, которые наперебой стремились ей угодить. Каждый день жених присылал ей дорогие подарки. Ступив на сицилийскую землю, Джоанна постоянно была окружена заботой и вниманием, и не прошло и двух недель, как они с Вильгельмом поженились. Венчал их архиепископ города Палермо.

Джоанна любила вспоминать те счастливые дни. Вильгельм был добр и ласков. Теперь, повзрослев, она понимала, что все могло быть иначе. Конечно, отец обеспечил ее богатым приданым. Наряду со всем прочим там были золотой стол о двенадцати ножках — он один представлял собой целое состояние, — шелковый шатер и сотня прекрасных галер. В придачу отец дал столько пшеницы, что для ее перевозки понадобилось шестьдесят тысяч мулов. А сколько еще было ячменя! А бочки с вином! А двадцать золотых чаш и двадцать четыре золотых блюда! Так что сицилийский король не прогадал, породнившись с английским. Но, несмотря на столь щедрое приданое, он мог вести себя иначе. Поэтому Джоанна была благодарна судьбе, что та послала ей такого заботливого мужа.

Джоанна полюбила Сицилию, а уж когда у нее родился сын, которого она назвала Богемондом, ей казалось, что она счастливейшая из смертных. Но, увы, Богемонд радовал ее недолго. Вскоре он умер, и не только родители бедного малютки, но и вся Сицилия оплакивала эту утрату.

Впрочем, смерть королевского сына опечалила не всех. Танкред втайне торжествовал.

Проклятый Танкред! Из-за него она теперь томится в неволе. Он появился при дворе, когда Вильгельм был еще жив и здоров. Танкред норовил хоть чем-нибудь выделиться. Он явно чувствовал себя ущербным из-за того, что был рожден вне брака. Незлобивый Вильгельм жалел его. Ему даже казалось, что он в чем-то виноват перед Танкредом. Поэтому он всегда привечал этого негодяя. Но Джоанна сразу почувствовала, что Танкред опасен.

Однако, поскольку Вильгельму было всего тридцать с небольшим и он не жаловался на здоровье, честолюбивый бастард пока не представлял собой серьезной угрозы. Да, малютка Богемонд умер, но у Джоанны и Вильгельма могли родиться другие наследники. Вот если бы она оказалась бесплодной, тогда бы Танкред был единственным претендентом на сицилийский престол. И даже то, что он незаконнорожденный, не послужило бы ему помехой.

Правда, у Вильгельма была еще сестра Констанция, которую выдали замуж за Генриха Германского, старшего сына императора Фридриха Барбароссы. Поэтому можно было предположить, что если Вильгельм умрет, не оставив наследников, то правительницей Сицилии станет Констанция.

Перед смертью Вильгельм призвал к себе Джоанну. Он был не на шутку обеспокоен ее участью и еще раньше распорядился, чтобы в случае его смерти приданое бездетной вдовы возвратили ее отцу: оно пригодится, когда Генрих будет вновь выдавать Джоанну замуж. Подобно большинству средневековых рыцарей, Вильгельм мечтал принять участие в крестовом походе. И не только потому, что это сулило увлекательные приключения и богатые трофеи, но и потому, что крестоносцам отпускались все грехи. Вильгельм намеревался снарядить на свои средства целое войско, заранее оговорив, что, если с ним случится какое-нибудь несчастье, они будут переданы Генриху Английскому, который тоже собирался в поход на неверных.

Однако в июле король Генрих скончался. А в августе, прежде чем вести о его гибели дошли до Сицилии, Вильгельм и сам был уже очень плох.

Узнав о смерти Генриха, Вильгельм еще больше тревожился за судьбу жены, которую очень любил.

— Слава Богу, что у тебя есть брат, который станет тебе надежной защитой! — из последних сил радовался Вильгельм. — Будь наш сынок жив, я бы считал, что твой долг — остаться здесь и воспитывать будущего короля. Но, увы, малютке Богемонду не суждено стать королем. И теперь законная наследница сицилийского престола — моя сестра Констанция. Что ж, она будет справедливой правительницей, а потом, когда придет время, королем Сицилии станет ее муж или сын. Насчет них я спокоен, тут все будет идти своим чередом. А вот твое будущее меня тревожит.

Джоанна принялась его успокаивать.

— Отец умер, но королем Англии стал мой брат Ричард, — напомнила она. — И я не сомневаюсь, что он позаботится обо мне. Я никогда не забуду, как Ричард принимал меня в Аквитании. Он непобедимый воин. Прошу, не волнуйся за меня. Тебе сейчас следует думать о своей душе, Вильгельм. Ты с честью выполнил свой долг передо мной — был мне хорошим мужем.

Вильгельм не отпускал ее от себя ни на минуту, так что она была с ним до самого конца и только потом удалилась в свои покои оплакивать потерю любимого супруга.

Вскоре к ней явился Танкред.

Джоанна была потрясена до глубины души. Тело Вильгельма еще не успело остыть, а Танкред уже метил на его место!

— Сицилии нужен сильный правитель, — заявил он. — В моих жилах тоже течет королевская кровь. Я не допущу, чтобы корона перешла к жене германского короля!

— Но Вильгельм не хотел отдавать тебе престол! — возмущенно воскликнула Джоанна.

— Мало ли что?! Вильгельм мертв, и с его желаниями теперь можно не считаться.

— Ты ошибаешься! — вскричала Джоанна.

— Нет, — покачал головой Танкред. — Я докажу тебе, что я прав.

— Неужели ты думаешь, что король Генрих позволит тебе украсть корону у Констанции? — не унималась Джоанна.

— Генрих далеко. Теперь я здесь хозяин. И вообще, тебя здешние дела больше не касаются. Ты отправишься в Англию.

— Последняя воля Вильгельма для меня — закон.

— Ну и что?

— А то, что я не позволю тебе узурпировать трон.

Танкред побагровел. Он клокотал от гнева. Опять ему тычут в нос тем, что он незаконнорожденный?! Будь он законным сыном сицилийского короля, разве кто-нибудь посмел бы поставить под сомнение его право на престол? Нет, конечно! Что ж, он им покажет… Плевать ему на их обвинения! Ну и пусть он бастард! Он все равно станет королем! Великий Вильгельм Завоеватель, между прочим, тоже был незаконнорожденным.

— Интересно, как вы намерены мне помешать, миледи? — язвительно осведомился Танкред.

— Всеми доступными мне способами, — с жаром заявила Джоанна.

Танкред в бешенстве выскочил из комнаты.

— Да ничего-то она не может! — успокаивал себя он. — Кто она вообще такая? Вдова Вильгельма, которая даже здорового сына ему родить не смогла!

Но потом ему пришло в голову, что намерение вдовы выполнить последнюю волю мужа наверняка вызовет у сицилийцев горячий отклик, и народ может восстать. А этого допустить никак нельзя.

Посему вскоре после ухода Танкреда к дверям, ведущим в покои Джоанны, была приставлена стража. Всю зиму несчастная вдова просидела под арестом. Из окон своей тюрьмы она наблюдала, как в Палермо пришла весна. А потом и лето…

Казалось, так будет продолжаться целую вечность. Но в конце лета к ней вдруг прибежала взволнованная служанка.

— Хорошие вести, госпожа! — выпалила она. — Говорят, английский король скоро выступит в поход. Вместе с королем Франции они отправятся освобождать святую землю. Их флот прибудет в Мессину, а оттуда поплывет в Аккру.

— И ты полагаешь, мой брат заглянет на Сицилию?

— А вы так не думаете? Неужели Ричард, король Англии, позволит вам оставаться пленницей Танкреда?

— Нет! — радостно воскликнула Джоанна. — Нет, конечно!

— Грядут великие события, моя госпожа, — торжественно провозгласила служанка.

Джоанна задумчиво кивнула. Да, и впрямь, похоже, грядет что-то необычайное…

* * *

Подготовка к отъезду шла намного медленней, чем предполагал Ричард. Он позаботился о том, чтобы надежно укрепить свое королевство на случай, если кому-нибудь вздумается напасть на него в отсутствие законного правителя. Ричард не слушал тех, кто пытался отговорить его от участия в походе, поскольку, по их словам, было неблагоразумно покидать трон, едва успев на него взойти. Однако протестующих голосов было мало. Почти никто не отваживался перечить королю. Тем более что, выступая против крестового похода, можно было прогневить не только Ричарда, но и небеса. И от обоих получить на орехи.

И все-таки критиканы находились. Так, Фулк Невилль, в целом одобрявший идею похода, сомневался, что во главе его следует становиться Ричарду. Да, Ричард — великий полководец, он прославлен на всю Европу, но ведь эта война священная. А разве Ричард — праведник? О нем ходят такие грязные сплетни! Люди до сих пор припоминают ему страстную дружбу с королем Франции. И вот теперь Ричард и Филипп намерены возглавить войско крестоносцев! Нет, он, Фулк, конечно, знает: в Европе принято, чтобы крестовые походы возглавляли короли, но все-таки… Прежде чем это делать, неплохо бы поднабраться святости!

Фулк держал свою дерзкую речь в присутствии Ричарда и в конце бесстрашно воскликнул:

— Ваше величество! Три порочные дщери приведут вас на край гибели!

— Что ты несешь, глупый ханжа? — возмутился король. — У меня нет дочерей.

— Я говорю правду, — возразил Фулк. — Их имена — Гордыня, Алчность и Сладострастие.

Тогда король воздел руки к небу и вскричал, обращаясь к собравшимся баронам:

— Ах, вот как? В таком случае я уступаю Гордыню тамплиерам и госпитальерам, Алчность отдаю цистерианцам, а Сладострастие — нашим прелатам.

Люди одобрительно зашушукались. Правду говорит король! Кто больше всех обуреваем грехом гордыни? Конечно же, тамплиеры! А цистерианцы славятся своей жадностью. Ну а уж о распутстве попов и говорить нечего! Раздались веселые смешки, друзья Ричарда радостно захлопали… На сей раз Фулк был посрамлен.

Идея крестового похода приобрела большую популярность в народе. Когда Ричард собрался в Нормандию, толпы людей пришли с ним попрощаться. А многие пополнили его войско. Никто и мысли не допускал, что святой град останется в руках неверных. И все истово верили, что его освободители заслужат вечную жизнь.

Однако в Турсе случилась неприятность. Благословляя крестоносцев, епископ вручил Ричарду посох и суму, с какими ходили в то время пилигримы. Ричард имел неосторожность опереться на посох, и тот под его весом сломался.

Толпа испуганно ахнула.

— Какое дурное предзнаменование! — зашушукались люди. — Видать, ничего хорошего из этой затеи не выйдет.

Ричард нахмурился, поспешно соображая, как бы поступил в подобном случае его великий предшественник. И вспомнил, что когда Вильгельм Завоеватель высадился в Англии, то поскользнулся и упал, но, сохраняя присутствие духа, схватил горсть песка и во всеуслышание заявил: «Отныне эта земля моя!»

Непринужденно рассмеявшись, Ричард отбросил сломанный посох в сторону и сказал, что это свидетельство его великой мощи. Пусть враги знают: его ничто не остановит, он все сокрушит на своем пути!

«Я должен победить! — думал Ричард. — Нельзя допустить, чтобы все мои старания пошли прахом. Конечно, султан Саладдин — достойный противник. Он взял приступом Иерусалим и удерживает его вот уже несколько лет. Все в один голос называют его великим воином. Но ничего! Я его одолею! Клянусь!»

Ему не терпелось сойтись с Саладдином лицом к лицу, однако торопиться с отъездом не следовало. В войсках крестоносцев нередко хромала дисциплина, и Ричард не хотел, чтобы его поход из-за этого провалился. Многими людьми, которые присоединялись к войску, владели не религиозные чувства, а примитивная жажда наживы. Они мечтали разбогатеть и насытить свою кровожадность. Слаще всего им было грабить города, бесчестить женщин, терзать детей. Но наивысшей их целью были трофеи. Естественно, что такие вояки считали великой удачей возможность вволю потешить свои низменные чувства, прикрываясь религиозными соображениями. Мусульмане же отстаивали в войне с христианами принципы, которые искренне считали правильными, и это давало им большие преимущества. Многие защищали свой родной дом, а вера их была не менее крепкой, чем у христиан. Поэтому Ричард понимал, что победить мусульман нелегко. Для победы нужно мощное, сплоченное войско, а без дисциплины этого не добиться.

Ричард обсудил свои планы с Филиппом, обвинив его в том, что Филипп попустительствует разгильдяйству в армии. Филипп возразил, что солдаты должны не бояться, а любить своего командира.

Однако Ричард гнул свою линию.

«В моих войсках разброда быть не должно», — решил он.

И обнародовал новые законы, заявив, что будет лично следить за их неукоснительным исполнением. По этим законам крестоносец, убивший своего товарища в драке, приговаривался к смертной казни. Если драка произошла на борту корабля, оставшегося в живых привязывали к трупу и сбрасывали обоих в море; если же крестоносцы схватились на суше, их тоже связывали и закапывали в землю. Тому, кто кинется на противника с ножом и тем более ранит его, полагалось отрубить руку. Когда драка кончалась кровопролитием, обидчика бросали в море. А ежели он спасался, казнь повторялась еще дважды. И только выплывшего в третий раз считали поплатившимся за свое преступление и оставляли в покое. За сквернословие крестоносец должен был выложить унцию серебра. Воров брили наголо, обмазывали дегтем и вываливали в перьях, затем выливали им на голову кипящую смолу, высыпали пух из подушки и при первом же удобном случае высаживали провинившихся на берег.

Причем каждый знал, что наказание за проступок последует неотвратимо, ибо Ричард никому не давал спуску. В результате к тому моменту, как крестоносцы добрались до Марселя, дисциплина в их рядах установилась железная.

В Марселе Ричарда постигло глубокое разочарование: корабли, которые должны были поджидать его в порту, еще не появились. Неделю он протомился, сгорая от нетерпения. Филипп же предпочел путешествовать по суше и, судя по всему, поступил более мудро. Англичане, как водится, презрительно фыркали и говорили, что французы просто боятся моря. Может, так оно и было, но зато Филипп не подвергал своих людей опасности погибнуть в коварной морской пучине. А Ричард мучительно гадал, что стряслось с его флотом. В отчаянии он нанял двадцать галер, на которых поместилась часть его войска, а остальных бросил на берегу, наказав им дождаться кораблей и следовать за ним.

Достигнув Генуи, Ричард узнал, что Филипп тоже здесь. В пути он подхватил лихорадку и не смог двигаться дальше.

Поспешив к другу, который остановился в одном из генуэзских дворцов, Ричард обнаружил, что тот еще не совсем оправился от болезни. Французский король был неимоверно бледен, но при виде Ричарда его изможденное лицо озарилось радостью.

— А я думал, ты уже в Мессине, — сказал Ричард.

— Нет, — вздохнул Филипп. — Меня подкосила эта проклятая лихорадка.

— А я целую неделю потерял в Марселе, поджидая корабли.

— Надеюсь, с ними ничего не случилось? — участливо спросил Филипп, но глаза его предательски сверкнули, выдавая затаенные мечты.

Филипп спал и видел, чтобы флот Ричарда попал в какую-нибудь передрягу. Тогда бы он, французский король, пришел к английскому на выручку и снова возвысился бы над ним, как в те времена, когда Ричард был заложником в его лагере и взирал на Филиппа с безграничным обожанием. Ричард, конечно, и сейчас по-своему любил Филиппа, но тому этого было явно недостаточно.

Странные у них сложились отношения.

Ричард твердо сказал:

— Я уверен, что мой флот на пути в Мессину. А где, кстати, твое войско, мой дорогой друг? Надеюсь, крестоносцы не пали духом, услышав, что их предводитель серьезно занемог?

— Нет, они же знают, что я поправлюсь. Я ведь еще не стар. На десять лет моложе тебя, не забывай!

— А я и не забываю, — огрызнулся Ричард.

— Когда мы с тобой познакомились, — как ни в чем не бывало продолжал Филипп, — ты мне показался стариком. Зеленым юнцам мужчина, который на десять лет их старше, всегда кажется стариком.

— Главное не возраст, а здоровье. Человеку столько лет, на сколько он себя чувствует.

— Что верно — то верно. На сей раз я чувствую себя немощным старцем, а ты молод и полон сил. Помнится, у тебя тоже бывали приступы лихорадки, Ричард?

— Да, но в последнее время она меня не тревожит. Сейчас меня беспокоит только наша вынужденная задержка.

— Ты слишком нетерпелив, дружок.

— А ты разве нет?

Филипп замялся.

Ричард перешел в атаку:

— Сдается мне, твой боевой пыл несколько поостыл.

— Неправда!

— Во всяком случае, ты уже не так жаждешь ринуться в бой.

— Обстоятельства изменились. Ты же знаешь, как для меня было важно оставить королевство в надежных руках. Я очень полагался в этом деле на королеву, Ричард. Никто лучше ее не справился бы с управлением государством. Да и о моем маленьком сыне Людовике кто позаботится? Он еще совсем крошка, ему так нужна родительская опека. Смерть королевы меня очень опечалила. Мыслями я все время во Франции.

— Но ты же назначил регента!

— Да. Мои мать и дядя, кардинал Шампани, прекрасно справятся с этими обязанностями. Но я все равно горюю по Изабелле. Нашему сыну будет недоставать ее заботы.

— Ты просто ослаб и пал духом. Погоди, скоро ты поправишься, и тебе некогда будет думать о таких пустяках. Бери пример с меня. Я не волнуюсь за королевство. Для меня нет ничего важнее, чем вернуть святой град христианам. Я всем на свете готов ради этого пожертвовать!

— Ты, — пожал плечами Филипп, — фанатик. А я обыкновенный король.

— Интересно, кто из нас первым прибудет в Мессину? — словно не слыша его последних слов, спросил Ричард.

— Теперь преимущество на твоей стороне.

— А, впрочем, какая разница. Главное, что мы там встретимся и обсудим дальнейшие планы. Мы ведь поплывем в Аккру вместе, не правда ли?

Филипп посмотрел Ричарду в глаза и заявил без обиняков:

— Я был рад с тобой повидаться. Ты принес мне больше облегчения, чем все лекари, вместе взятые, ибо с новой силой разжег во мне желание добраться до Мессины прежде тебя.

На прощание короли обменялись нежным поцелуем. Таких людей в шутку называют «заклятыми друзьями».

* * *

Прибыв в Неаполь, английский король сошел на берег, чтобы немного передохнуть. Он дожидался известий о прибытии своего флота в Марсель. Ричард оставил в Марселе приказ капитанам плыть прямиком в Мессину: ему было важно, чтобы корабли подоспели туда вовремя, он не хотел появляться там всего с несколькими жалкими суденышками.

В Неаполе Ричард чуть было не поплатился жизнью за свое безрассудство. Произошло это так. Он отправился на прогулку в сопровождении оруженосца и, проходя по какой-то деревушке, увидел крестьянина, который стоял на пороге своей хижины, держа на руке прекрасного сокола. Страстный охотник, Ричард сразу же обратил внимание на птицу и захотел ею завладеть. Будь рядом свита, король велел бы кому-нибудь из своих приближенных забрать сокола, щедро одарив крестьянина деньгами. Но поскольку никого рядом не было, Ричард решил вести переговоры сам.

Подойдя к крестьянину, он взял у него сокола и сказал, обращаясь к своему спутнику:

— Погляди, какой красавец! Любопытно будет проверить его в деле.

Крестьянин, не догадавшись, кто перед ним, закричал, что его грабят. На крик сбежались соседи, и в мгновение ока Ричард и его оруженосец оказались окружены разъяренной толпой.

Ричард вынул из ножен меч. Крестьяне, вооруженные кольями, кинулись на него в драку. Затем один из них достал нож и норовил пырнуть Ричарда в самое сердце.

Будучи искусным воином, Ричард мог без особого труда порубить всю чернь в мелкие кусочки, но он и не помышлял об этом. Поначалу он пытался заверить крестьян, что щедро вознаградит хозяина сокола, но быстро убедился в бессмысленности подобных попыток. Поэтому король приказал оруженосцу бить мечом плашмя, прорываясь сквозь толпу.

Ричард разрубил пополам нож, с которым лез на него злобный крестьянин, и нападавшие поняли, что перед ними рыцарь, владеющий самыми разными приемами военного искусства. Но даже столь искусному рыцарю, как Ричард, пришлось призвать на помощь все свое умение, чтобы избежать праведного гнева толпы.

Наконец Ричарду и оруженосцу удалось скрыться. Естественно, без сокола.

— Глупцы! — сердито воскликнул Ричард. — Да я бы заплатил им за эту птицу вдвойне или даже втройне!

— Они бы никогда вам не поверили, милорд, — возразил оруженосец.

— Проклятье! Значит, я так и не смогу проверить, стоящий это сокол или нет?! — продолжал возмущаться король.

Но оруженосец думал совсем о другом.

— Как я вам благодарен, сир, что вы вызволили нас из этой истории! — проникновенно произнес он.

— А ты, я вижу, струхнул, дружок! — засмеялся король. — Зря ты волновался. Если бы с твоей головы упал хоть волос, я бы заколол их всех до единого!

По дороге к кораблям Ричард размышлял о том, что сказал бы Филипп, узнай он о случившемся. Наверняка французский король заклеймил бы его позором за то, что он устанавливает для своих людей строгие законы, а сам их не соблюдает. Филипп не преминул бы затеять спор. Он был заядлым спорщиком и всегда оказывался победителем.

«Но я же не украл сокола, — мысленно оправдывался Ричард. — Я готов был заплатить его хозяину. Щедро заплатить! В жадности меня никак не обвинишь».

«Дело не в этом…» — голос Филиппа звучал так отчетливо, словно друг и вправду был сейчас рядом.

Надо выбросить из головы мысли о Филиппе! Лучше думать о невесте, ведь мать, наверное, уже привезла Беренгарию, и они обе ждут, когда он расторгнет помолвку с Алисией и, ко всеобщему удовольствию, возьмет в жены дочь наваррского короля.

СИЦИЛИЙСКОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ

Наконец английские корабли прибыли из Марселя и встали на якорь в столице Сицилии. Флот Ричарда состоял из сотни галер и четырнадцати больших барок, на которых перевозили солдат, провизию, оружие и лошадей. Флаги шумно полоскались на ветру. Собравшись на берегу, сицилийцы залюбовались живописным зрелищем.

Танкреда обуял ужас. Эти грозные корабли принадлежали родному брату Джоанны, которая являлась его пленницей. Господи, что сделает с ним Ричард, ступив на берег?

Но, на счастье Танкреда, Ричард задержался в пути. Не дождавшись в Марселе своих кораблей, он отправился по другому маршруту и, вероятно, повстречался с непредвиденными трудностями. Однако Танкред отлично понимал, что английский король в любую минуту может явиться в Мессину, и уж тогда ему несдобровать.

Наслышанные о военном могуществе Ричарда сицилийцы трепетали. Ведь их новый король заточил в замке сестру этого прославленного героя, и тот, наверное, вне себя от ярости… Что теперь с ними будет?

Тем временем в Мессину прибыл и французский флот. Во время плавания суда несколько раз попадали в сильный шторм, и все говорили, что они только чудом избежали гибели. Однако совсем без потерь не обошлось: чтобы избавиться от лишнего груза и спасти человеческие жизни, лошадей и провиант сбросили за борт.

Танкред даже обрадовался прибытию Филиппа и его войска. Они были ужасно измотаны и нуждались в хорошем отдыхе. Также требовалось время на починку пробоин в днищах кораблей. Хитрый Танкред поначалу воспрял, решив, что если он будет расстилаться перед Филиппом, то обретет в его лице надежного союзника. Но потом сравнил полуразвалившиеся корабли французского короля с великолепными английскими, и ему опять стало не по себе.

Но все же Танкред не хотел упускать ни малейшей возможности и попытался склонить Филиппа на свою сторону. Ведь тот как-никак был королем Франции!

Принимая Филиппа в своем дворце, Танкред взахлеб восторгался его намерением сразиться с неверными.

— Как бы мне хотелось поехать с вами! — патетично воскликнул Танкред. — Я бы мог тогда сказать, что моя главная цель в жизни достигнута!

— Ну так присоединяйтесь к нам! — лукаво предложил Филипп. — Чего же вы медлите?

— Да я только недавно стал королем…

— И ваше присутствие здесь необходимо, не так ли? Понимаю. Вы опасаетесь, что Генрих Германский, прикрывшись именем своей супруги, предпримет попытку отобрать у вас королевство, ежели оно не будет надежно защищено?

Танкред заерзал.

— У людей, облеченных властью, всегда много врагов, — осторожно произнес он.

— Особенно когда другие считают, что у них больше прав на эту власть, — добавил король Франции.

Танкред не понимал, готов ли Филипп сделаться его союзником. Он, разумеется, слышал о дружбе двух королей, но не верил этому. Монархи — всегда соперники, а значит, враги.

Танкред продолжал:

— Вам, вероятно, известно, что сестра английского короля находится в Палермо.

— У вас в плену, — подхватил Филипп.

— О нет! Что вы! Она…

— Под стражей, — предположил французский король.

— Она пыталась снестись с моими врагами. Я вынужден был ей помешать.

Филипп молча пожал плечами.

— Ваш флот понес большие потери, — вкрадчиво произнес Танкред. — Говорят, море сильно штормило.

— О да, нам чуть было не пришел конец.

— Вы теперь, должно быть, очень нуждаетесь в деньгах…

— По-моему, короли всегда нуждаются в деньгах, — усмехнулся Филипп.

Танкред слегка подался вперед.

— Я богат! — со значением промолвил он.

— Вот как? Ах да! Я слышал… вы… м-м… получили недавно большое наследство…

— Мне будет приятно оказать вам услугу…

Филипп вскинул на Танкреда удивленные глаза.

— Вы предлагаете мне сделку?

— Я хочу вам помочь, милорд. Разве это сделка?

— Вы на троне новичок, — с видом знатока сказал Филипп, — и, наверное, еще не ведаете, что короли не помогают друг другу бескорыстно.

— Ваша дружба будет мне щедрой наградой.

— Дружба французского короля стоит недешево. Говорите напрямик, друг мой: вы увидели галеры английского монарха и испугались, что он с вами разделается, поскольку вы держите под замком его сестру. Поэтому вы спешно принялись искать могущественных союзников, а тут как раз подоспел я, и вам показалось, что меня послало само провидение.

— Я хорошо заплачу, — пообещал Танкред.

— Я вижу, вы боитесь Ричарда как огня…

— Говорят, он великий воин, но французский король ничуть не хуже. Так, во всяком случае, утверждает молва.

— Молва лжет. В мире нет лучшего полководца, чем Ричард. И более храброго воина. На поле брани он стоит десятерых. Что же касается меня, то я неплохой стратег. И за словом в карман не лезу, тут Ричарду до меня далеко. Но в союзники я бы посоветовал вам взять Ричарда. Впрочем, выбора у вас нет — вы с ним враги. Так что, кроме меня, вам не к кому обратиться.

Танкред растерянно заморгал. Он догадывался, что французский король над ним издевается, но положение его было настолько отчаянным, что он предпринял еще одну попытку договориться с Филиппом.

— Если вы согласитесь обручить вашего сына Людовика с одной из моих дочерей, я вас озолочу, — пообещал Танкред.

Филипп печально покачал головой.

— Мы с английским королем поклялись в вечной дружбе. И вместе идем в святую землю, — сказал он, и Танкред с ужасом понял, что Филипп не будет помогать ему бороться с Ричардом.

* * *

Сицилийцы толпились на берегу. На горизонте показалось множество кораблей. На одном из них плыл Ричард.

Англичане, прибывшие раньше, стояли вперемешку с французами и радовались, предвкушая грандиозное празднество.

Корабли приближались. По морю пошла рябь от всплесков весел. Солдаты стояли на палубах, солнце отражалось в их блестящих доспехах, знамена развевались. Никогда еще сицилийцы не видели столь прекрасных кораблей. Англичане, поджидавшие на берегу своего военачальника, разразились приветственными криками. Французы тоже бурно выражали восторг по поводу благополучного прибытия короля Ричарда в Мессину.

Услышав шум, Филипп выглянул в окно и криво усмехнулся, сравнив великолепный флот Ричарда со своими утлыми суденышками.

Что ж, в конце концов, это справедливо, подумал он, у красивейшего из королей все должно быть прекрасно.

И поскольку ему не терпелось поскорее увидеть Ричарда, взять его за руки и заглянуть в холодные голубые глаза (которые, впрочем, порой немного теплели), Филипп поспешил на берег и одним из первых приветствовал друга.

Когда Ричард сошел с корабля, толпа восхищенно ахнула и притихла. Он был воплощенным божеством. Никто не мог сравниться с ним ни ростом, ни величественной осанкой, ни изяществом черт, ни красой белокурых волос.

Филипп вмиг позабыл о своем соперничестве с Ричардом и радостно бросился ему навстречу.

Они обнялись, как старые, закадычные друзья.

— Я так боялся за тебя! — воскликнул Филипп.

— Почему? Неужели ты сомневался в моих намерениях?

— Ну что ты! Но мало ли какое несчастье могло тебе помешать?! Погляди, как пострадали мои корабли…

— Однако тебя это не задержало.

— К счастью, нет. И теперь я надеюсь, что мы сможем вскорости отправиться в Аккру.

Ричард кивнул, и короли рука об руку пошли в город.

* * *

Филипп проводил Ричарда до дома, принадлежавшего некоему Реджинальду де Мушету, который был несказанно горд тем, что ему выпала великая честь предоставить свою виллу самому королю.

— Стало быть, ты меня все же опередил. — Ричард никак не мог прийти в себя от изумления. — Никогда бы не подумал! Ты ведь еще недавно был прикован к постели в Генуе!

— Ты оказался наилучшим лекарем. Сразу же после нашего свидания моя хворь прошла, и я двинулся в путь.

— Тебе хотелось прибыть в Мессину первым!

— Да, чтобы устроить тебе торжественную встречу, — с лукавой улыбкой сказал Филипп. — Ты выглядишь просто великолепно.

— Как скоро мы сможем отчалить? — нетерпеливо спросил Ричард. — Отсюда до Аккры плыть пятнадцать дней.

— Постой, но разве ты не знаешь, что здесь творится? Танкред стал королем.

— Да-да, я что-то слышал… Он завладел короной после смерти Вильгельма. Но при чем тут я? Это должно волновать Вильгельма Германского.

— Твоя сестра в плену у Танкреда.

Ричард побледнел.

— Как?! Почему?

— Она встала на его пути, назвала его узурпатором.

— Пусть вернет мне ее приданое, и я не буду с ним ссориться. И он должен немедленно освободить мою сестру, иначе ему несдобровать!

— Я не сомневался в твоей решительности, друг мой. Надеюсь, эта история не заставит нас надолго задержаться в Мессине.

— Да-да, я непременно позабочусь о сестре! — заверил Филиппа Ричард. — Надо сейчас же потребовать от Танкреда, чтобы он освободил Джоанну и вернул мне ее приданое. А не то… не то я отберу у него Сицилию!

— Пошли к Танкреду своих людей, Ричард. Я уверен, что он в страхе ожидает твоих приказаний.

* * *

Находившаяся в Палермо Джоанна понимала, что грядут великие события. Танкред неожиданно примчался в город, и с той поры стража стала обращаться с Джоанной гораздо уважительнее, чем раньше.

От одной из своих верных служанок Джоанна с радостью узнала, что английский флот прибыл в Мессину и что там же находится французский король, чьи корабли изрядно потрепало суровое море. Когда стало ясно, что приезд Ричарда неминуем, Танкред счел благоразумным перебраться из Мессины в Палермо.

Джоанна ликовала. Ричард, ее прекрасный, непобедимый брат, вот-вот прибудет на Сицилию! Целыми днями она просиживала у окна в надежде увидеть, как он въезжает в Палермо.

И вскоре ее ожидания увенчались успехом.

Рано утром Джоанне было велено собираться в Мессину. Она снова обрела свободу.

— Значит, Ричард таки добрался до Сицилии! — усмехнулась Джоанна.

— Истинно так, миледи, — последовал ответ. — Он ожидает вас в Мессине.

Радостно улыбаясь, Джоанна ехала по стране. Какой же Танкред глупец! Думал, что может безнаказанно притеснять сестру такого человека, как Ричард! Да перед Ричардом весь мир трепещет!

Оказавшись на подступах к Мессине, Джоанна выслала вперед гонцов, чтобы они известили брата о ее скором приезде. Ей хотелось, чтобы их встреча произошла при большом стечении народу. Пусть все оценят могущество Ричарда! Народ должен знать, что, услышав о появлении английского короля, Танкред тут же спасовал и выпустил ее на волю.

Все произошло точь-в-точь как мечтала Джоанна. Ричард, еще более величественный, чем раньше, предстал перед сестрой верхом на великолепном скакуне. Он ласково обнял Джоанну, и они отправились на виллу, в которую ее временно поселили, пока для нее не будет готова истинно королевская резиденция.

— В твоем чудесном появлении я вижу промысел Божий, — серьезно сказала Джоанна. — Если б не ты, кто знает, сколько еще мне было суждено оставаться пленницей Танкреда?

— Я пришел бы к тебе на помощь, как только бы до меня дошли слухи, что ты попала в беду.

— А если бы они дошли до тебя с запозданием, и ты уже достиг бы святой земли? Я могла протомиться и год, и два, ожидая своего избавления. Ладно, все хорошо, что хорошо кончается. Слава Богу, что у меня такой прекрасный брат!

— Мне еще предстоит потолковать с Танкредом. Ты приехала на Сицилию с богатым приданым. Я намерен выяснить, куда подевались золотой стол, шелковый шатер, галеры и дорогие подносы.

— Все наши вещи присвоил Танкред.

— Прежде всего мне нужно было освободить тебя, сестрица, — сказал Ричард. — А теперь я займусь наследством. Твой муж оставил наследство нашему отцу, и теперь, после отцовской смерти, оно должно перейти ко мне. Священная война требует уйму денег.

— Я буду молиться за тебя, Ричард.

— Да-да, молись за нашу победу.

— А французский король тебя поддерживает?

— Он мой союзник… во всяком случае, я надеюсь…

— Разве ты в нем не уверен?

— Так уж повелось, что короли всегда соперничают, Джоанна.

— Вот как? А я слышала, вы в большой дружбе.

— И тем не менее возможны неожиданности, — отрезал Ричард, и Джоанна поняла, что он не желает больше говорить об этом.

— Ты давно не видела нашу мать? — переменил тему разговора Ричард. — Она сейчас в Бриндизи вместе с Беренгарией, принцессой Наваррской. На глаза Джоанны навернулись слезы.

— Не сердись на меня, братец! — принялась оправдываться она, вспомнив, что Ричард не любит плакс. — Я не виновата… просто совсем недавно я томилась в плену, а тут вдруг… сразу… такое счастье! Сидя взаперти, я часто вспоминала нашу матушку. Ее ведь тоже постигла печальная участь узницы. Теперь-то я понимаю бедняжку…

— Она, как и ты, обрела свободу.

— И все благодаря тебе, Ричард! Она, наверное, нарадоваться на тебя не может!

— Я лишь исполнил свой долг. Разве я могу бросить мать и сестру в беде, когда в моих силах восстановить справедливость?

— Спасибо, Ричард! Тысячу раз спасибо!

— Ладно, давай лучше поговорим о чем-нибудь другом. Хочешь, я расскажу тебе о моих приключениях?

И Ричард поведал Джоанне, как он прибыл в Марсель и, не дождавшись кораблей, двинулся дальше без них. А потом признался, что попробовал отобрать у крестьянина сокола и чуть было не поплатился за это жизнью.

— Какой ужас! Если бы тебя убили, что сталось бы с нами? — испуганно вскричала Джоанна.

— Не волнуйся, меня не так-то легко отправить на тот свет. Господь благоволит нам. Я это знаю доподлинно. Матросы рассказали мне, что, когда у берегов Испании их застигла буря, они принялись молиться, и им вдруг явился святой Фома. «Не бойтесь, — сказал он, — Господь поставил меня охранять ваши корабли, и, ежели вы покаетесь в грехах и пообещаете вести праведную жизнь, ваш поход увенчается успехом». Матросы дружно покаялись, и вскоре буря улеглась.

— Да, Бог на твоей стороне, Ричард.

— Еще бы! Мы ведь объявили язычникам священную войну!

Когда брат и сестра доехали до дома, возле которого их уже поджидали слуги, Ричард удостоверился, что Джоанна будет окружена заботой и вниманием, и лишь тогда вернулся на виллу Мушета.

* * *

На следующий день Ричард снова увиделся с сестрой. Пришедший вместе с ним Филипп был потрясен ее красотой и долго беседовал с Джоанной, явно наслаждаясь ее обществом.

Филипп поинтересовался, куда направится Джоанна, когда он и Ричард отбудут в Аккру. Джоанна ответила, что она еще не решила, но скорее всего поедет к матери.

В разговоре наступила неловкая заминка. Филиппу уже донесли, что королева Альенор привезла из Наварры Беренгарию, и он втайне негодовал. Как может Ричард жениться на принцессе Наваррской, когда он обручен с его сестрой Алисией?!

Однако Филипп проявил выдержку и умолчал об Алисии. Джоанне, конечно, было любопытно узнать, как разрешится эта коллизия, но она тоже понимала, что при Филиппе не следует заводить речь об Алисии.

На сей раз гроза миновала, однако Ричард прекрасно осознавал, что Филипп не даст ему спуску и при удобном случае все равно заговорит о помолвке своей сестры. Хоть они и друзья, интересы семьи превыше всего.

Занервничав, Ричард торопливо сказал, что он не покинет Мессину, пока не договорится с Танкредом насчет приданого Джоанны.

— Тогда тебе придется здесь задержаться, — предупредил Филипп.

— Но не могу же я позволить этому стяжателю владеть моим добром!

— По-моему, ваш брат так увлечен добыванием денег, — полушутливо произнес Филипп, обращаясь к Джоанне, — что даже готов уступить мне почетное право взять приступом Аккру!

— Не надейся, ты без меня не справишься, — усмехнулся Ричард и поспешил вежливо добавить: — Как, впрочем, и я без тебя. Все в один голос твердят, что город прекрасно укреплен.

— Если мы еще немного промешкаем, начнется зима.

— Я все понимаю, но Танкреда надо поставить на место!

Филипп раздраженно передернул плечами и принялся демонстративно беседовать только с Джоанной — рассказывать ей о малютке Людовике и о том, что он, Филипп, всей душой рвется домой, опасаясь, как бы без него государственные дела не пришли в упадок, а с другой стороны, жаждет возглавить войско и повести его войной на неверных.

— Когда я собирался в этот поход, — объяснил он, — моя королева была жива и здорова. Я рассчитывал оставить на нее и государство, и нашего сына. Но меня постигла тяжелая утрата.

Джоанне не нужно было долго объяснять, что чувствует человек, потерявший любимую супругу. Она сама несколько месяцев назад лишилась мужа.

Филипп и Джоанна увлеклись задушевной беседой. А когда короли наконец удалились, слуги принялись перешептываться: дескать, французский правитель явно очарован королевой Сицилии. И, может быть, из этого что-то выйдет? Ведь они оба недавно овдовели…

* * *

Пока Ричард дожидался возвращения приданого Джоанны, его солдаты начали бесчинствовать. Среди сицилийцев было немало тех, в чьих жилах смешалась европейская и сарацинская кровь. Это были горячие головы, и, обладая таким характером, они вспыхивали словно спички и по малейшему поводу лезли в драку. Им не нравилось видеть на своей земле чужестранцев.

Еще перед приездом Ричарда на Сицилию между крестоносцами и местными жителями начались ссоры. А поняв, что Ричард выдвигает жесткие требования к их королю, сицилийцы возмутились еще больше. Ричард понимал, что дело может кончиться открытым мятежом, и изо всех сил старался избежать опасного исхода.

Он сказал Филиппу, что намерен установить в войсках строжайшую дисциплину. Солдаты должны бояться своих командиров. Однако Филипп с ним не согласился.

— Вдали от родины, в тяжелых походных условиях людям надо делать поблажки, — заявил он.

— Вздор! — воскликнул Ричард и приказал соорудить напротив дворца виселицу. — Пусть все знают, что их ждет, ежели они будут безобразничать. Я не пощажу того, кто нарушит закон!

Перед ним все трепетали. Сицилийцы пугали Ричардом малых детей, говоря:

— Смотри! Будешь плохим — тебя заберет король Ричард.

Именно тогда он получил прозвище Лев. А французского короля, напротив, прозвали Агнцем.

Но, несмотря на суровость Ричарда, беспорядки продолжались. Горожане жаловались, что крестоносцы соблазняют их жен и дочерей, нагло хозяйничают в Мессине.

Филипп считал, что надо поскорее уезжать, но Ричард отказывался даже думать об отъезде, пока Танкред не выполнит его требования. Он был настроен весьма решительно и заявлял, что, если Танкред не вернет ему приданое, он пойдет на него войной.

Пристально следивший за развитием событий Филипп знал, что Альенор только и ждет, когда сын ей прикажет привезти к нему Беренгарию. Филиппа забавляло, что Ричард не торопится жениться на наваррской красавице. Его гораздо больше интересовали переговоры с Танкредом. Хотя, может быть, все дело в злополучной помолвке? Любопытно, умудрится ли Ричард разорвать узы, связывающие его с Алисией? Филипп не сомневался, что Ричард никогда не согласится обвенчаться с Алисией. И в глубине души не осуждал его. И правда, только дурак захочет жениться на женщине, которая была любовницей его отца и прижила от него ребенка…

Но с другой стороны, они ведь обручены!

Создался порочный круг. А потешнее всего было то, что Ричард не торопился вступить в брак ни c Алисией, ни с Беренгарией.

На самом деле он вообще не хотел жениться. Ему гораздо милее было отправиться в Аккру… с Филиппом.

* * *

Получив отказ Танкреда вернуть приданое Джоанны, Ричард впал в бешенство.

— Его нужно хорошенько проучить! — воскликнул он.

Филипп, находившийся в тот момент при Ричарде, предостерегал его от опрометчивых шагов, однако Ричард, разгневавшись, не склонен был проявлять осмотрительность. Танкред бросил ему вызов, и он за это поплатится!

Не внявши совету Филиппа, Ричард собрал войска и завладел крепостью и монастырем, который был намерен превратить в склад. Пусть поостерегутся впредь оскорблять короля Англии!

Напряжение росло. Крестоносцы Ричарда уже чувствовали себя завоевателями города. Они громили рынки, совершали насилия над женщинами, грабили местных жителей и вообще вели себя так, что в любую минуту в городе мог грянуть взрыв. Солдаты считали, что, раз они направляются на священную войну, Господь отпустит им любые грехи.

Сицилийцы же, естественно, не пожелали терпеть издевательства чужаков, и очень скоро разразился бунт. Началось все с пустяка: какой-то крестоносец взял у рыночной торговки хлеб и отказался заплатить. Она попыталась вырвать у него буханку, закричала, к ней на помощь подоспели соседи… Искра мятежа мгновенно подожгла город. Сицилийцы, вооружившись кольями и камнями, восстали против англичан. Крестоносцы не остались в долгу и, не дожидаясь приказа Ричарда, атаковали город.

Узнав о происходящем, король попробовал остановить войска, но солдаты уже распалились, и Ричарду довольно долго не удавалось призвать их к порядку.

Наконец войска прекратили бесчинствовать, однако теперь уже рассвирепевшие сицилийцы не желали униматься и готовились напасть на лагерь англичан.

Тогда Ричард сам встал во главе войска и привел своих людей обратно в город. Но этого ему показалось мало! Наглые сицилийцы посмели угрожать его солдатам? Что ж, он их как следует проучит!

И Ричард пошел на приступ.

Схватка была ожесточенной, Ричард потерял в бою пять рыцарей и двадцать тяжеловооруженных всадников. Когда крестоносцы увидели трупы своих соотечественников, они совсем потеряли головы и принялись крушить на своем пути все без разбора. В ту ночь они напрочь позабыли о священной миссии, которую им предстояло выполнить, и, превратившись в распоясавшихся дикарей, дали волю самым низменным инстинктам. В городе начались грабежи и разбой, крестоносцы поджигали сицилийские суда.

А когда рассвело, все обнаружили, что на городской стене водружен английский флаг.

* * *

Проснувшись поутру, Филипп тоже увидел флаг и рассвирепел. Право, Ричард далеко зашел! Разве могут французы позволить, чтобы над городом, где их войска стоят на постое, развевалось английское знамя? Это же будет расценено как знак превосходства над французами!

Филипп срочно послал за Ричардом гонца на виллу Мушет. Но Ричард приехал не сразу. Его вид поразил Филиппа. Ричард был свеж и бодр; никто бы никогда не догадался, что он всю ночь напролет бился с врагами. Война явно была стихией Ричарда, он не выносил покоя.

— Наши дела очень плохи, — мрачно сказал Филипп.

— Ты так думаешь?

— Да, — Филипп подхватил Ричарда под руку и, подведя к окну, указал на английский стяг. — Это недопустимо.

— А по-моему, все чудесно. Впредь этим мерзавцам будет неповадно оскорблять меня и моих людей.

— Вот как? А у меня сложилось впечатление, что твои солдаты оскорбили их первыми.

— Уж очень они обидчивые, эти сицилийцы…

— Ричард, мы отправились на священную войну и не можем губить людей из-за всяких пустяков.

— Но нам необходимо передохнуть здесь. Мы должны починить корабли, пострадавшие во время штормов. И все христиане, которых мы встречаем на нашем пути, обязаны оказывать нам поддержку. Те же, кто отказывается это делать, становятся для нас врагами.

— Ты всегда был скор на расправу. Иногда мне даже кажется, что ты видишь в войне смысл всей своей жизни.

— Я солдат, Филипп.

— И порой склонен забывать о том, что ты еще и король. Я же помню об этом ежечасно, ежеминутно. А посему считаю, что ты должен немедленно убрать со стены английское знамя.

— Нет, оно останется там!

— Не упрямься, Ричард.

— Но я должен показать Танкреду, что со мной шутки плохи! Если он не отдаст мне приданое Джоанны по-хорошему, я отберу его силой и порабощу остров. Никто не смеет безнаказанно оскорблять короля Ричарда!

— Танкред тут ни при чем. Твои солдаты повздорили с местными жителями. Вас здесь не любят, и, между прочим, за дело. Разве тебе понравилось бы, если бы у тебя на родине хозяйничали чужестранцы?

— Эти негодяи попытались напасть на мой лагерь!

— Да, но почему? Потому что твои орлы сделали их жизнь невыносимой. Они обирали рыночных торговцев, обижали женщин… Короче говоря, убери флаг со стены!

— Это приказ?

— Да.

— Интересно, с каких это пор король Франции отдает приказы королю Англии?

— Я приказываю не королю Англии, а герцогу Нормандскому, моему вассалу, который когда-то присягнул мне на верность.

— Это нечестно!

— Отчего же? Я в своем праве, Ричард. Мы затеяли с тобой нелегкое дело, друг мой. Дело, которое требует от нас огромного мужества. Не испытывай мое терпение. Ты же понимаешь, здесь много французских солдат. Неужели они смирятся с тем, что над островом развевается английский флаг?

— Но англичане водрузили его в знак победы! Мы выиграли бой.

— Который вам затевать-то не следовало. Ты чересчур несдержан, дорогой Ричард. Как я ни пытался тебя образумить в… былые дни, все без толку.

Ричард сердито отвернулся от Филиппа. Английского короля покоробили напоминания о прошлом, когда для него было наивысшим наслаждением ездить с французским монархом на верховые прогулки, подолгу беседовать с ним и спать в его постели.

Вернувшись на виллу, Ричард созвал своих советников. Они знали о его визите к королю Франции и о том, что породило разногласия между монархами.

— Столкновение между нашими и французскими солдатами, — сказали советники, — может иметь роковые последствия. А пока английский стяг развевается над городом, нам не договориться с Филиппом.

— Ну и пусть! — вскричал Ричард. — Я не собираюсь менять своих решений. Танкред должен зарубить себе на носу: если он не выполнит моих требований, я возьму приступом весь остров!

— Все это прекрасно, милорд, но вы не учитываете, что на острове есть еще и французы. Вдруг Танкред обратится к ним за помощью и получит ее?

— Филипп не станет сражаться со мной.

— Он велел вам снять флаг и, если вы не подчинитесь ему, будет вынужден прибегнуть к силе, дабы сохранить свое лицо. Милорд, вы явились сюда для того, чтобы воевать не с французами, а с неверными. И если будете упорствовать, все ваши усилия могут пойти прахом.

Ричард немного поостыл. Видя это, один из друзей вызвался провести переговоры с королем Франции. Ричард скрепя сердце дал согласие.

Филипп, которому не хотелось отталкивать от себя Ричарда, проявил уступчивость. Ему не терпелось поскорее уехать с Сицилии, где все у них почему-то шло наперекосяк. Филипп понимал, что Ричард уронит свое достоинство, если прикажет снять со стены английский флаг. А посему предложил водрузить над городом второе знамя — французский стяг с золотыми лилиями. Ключи от города, которыми завладел Ричард, Филипп посоветовал передать рыцарям ордена тамплиеров, а насчет приданого Джоанны сказал, что постарается убедить Танкреда не испытывать терпения английского короля.

Все сочли его предложения разумными, и мудрому Филиппу удалось спасти войско крестоносцев, оказавшееся на волосок от гибели из-за горячности Ричарда.

* * *

Поняв, что ему больше не удастся отклонять требования Ричарда, Танкред предложил встретиться и поговорить о приданом Джоанны. Результатом этой беседы стали двадцать тысяч унций золота. Танкред считал, что королю, идущему войной на сарацинов, куда важнее иметь горы звонких монет, чем золотой стол. Ричард с ним согласился, и они ударили по рукам. Договорились короли и о наследстве, которое покойный Вильгельм оставил Генриху Плантагенету. Ричард вполне законно претендовал на него, поскольку являлся сыном и наследником Генриха.

Танкред сказал, что мечтает удачно выдать замуж свою дочь. И если Ричард предложит ей хорошего жениха, к его наследству можно будет присовокупить приличное приданое, так что сумма увеличится на двадцать тысяч золотых унций.

Сорок тысяч золотом!

У Ричарда заблестели глаза.

— Если я умру бездетным, — сказал Ричард, — английский престол перейдет к моему племяннику Артуру Бретанскому. Он сын моего покойного брата Джеффри, который был старше Джона, и хотя наш отец ввел Джона в заблуждение, пообещав трон ему, закон будет на стороне Артура. Пока Артур жив, Джон не имеет права на престол, и это будет оговорено в моем завещании. Так вот, я готов обручить вашу дочь с моим племянником Артуром.

Танкред пришел в восторг. Его более чем устраивало такое разрешение спора с Ричардом. Конечно, придется раскошелиться, но это все-таки лучше, чем потерять остров. И потом, Артур — блестящая партия для его дочери. Если у Ричарда не будет детей, то после его смерти она станет английской королевой. А ведь про Ричарда ходят упорные слухи, что он не интересуется женским полом. Хотя… кто знает? Скорее всего Ричард исполнит свой долг — женится и постарается произвести на свет наследника. Танкреду, как и всем прочим, было известно про помолвку Ричарда с принцессой Алисией и про принцессу Беренгарию.

Странная история… Ричард и Филипп так близки, но при этом Ричард явно норовит расторгнуть помолвку с сестрой английского короля, не торопясь, однако же, обвенчаться с Беренгарией.

Танкред очень надеялся, что его дочери удастся стать королевой Англии, поскольку Ричард так и не оставит потомства.

После благополучного разрешения вопроса с приданым Ричард приказал своим людям вернуть награбленное добро мессинцам. Солдаты ворчали, но ослушаться Ричарда не посмел никто. Филипп предложил Ричарду встретиться при большом стечении народу и на виду у всех поклясться в нерушимой дружбе. Пусть все знают, что они и сами не будут ссориться, и между своими солдатами не допустят распрей. Эта встреча разрядила напряжение, царившее в последние дни на острове.

Уладив дела с Танкредом, Ричард выразил готовность немедленно двинуться в путь, но море нещадно штормило, и непогода удерживала крестоносцев на Сицилии.

— Вот что бывает, когда промешкаешь, — пенял другу Филипп. — Надвигается зима. Разве можно сейчас отправляться в море? Придется ждать до весны.

Ричарду пришлось признать его правоту. Он все еще не отваживался заговорить с Филиппом о Беренгарии, которая ждала его в Неаполе. Да и как было заговорить о ней, если Филипп еще не дал согласия расторгнуть помолвку с Алисией?

* * *

Когда стало ясно, что они будут зимовать на Сицилии, Ричард приказал построить себе деревянный замок, который обставил с большим шиком. Он любил принимать там короля Франции. Они давали пиры, устраивали друг для друга развлечения, и, видя это, английские и французские солдаты тоже старались жить в мире, ибо понимали, что их распри разгневают королей.

В ту зиму люди часто вспоминали строки из Откровения Иоанна Златоуста, в которых говорится, что однажды Лев и Агнец возлягут рядом.

Казалось, Ричард и Филипп жили душа в душу, но на самом деле не все обстояло гладко. Ричард часто думал об Алисии и мучился, не понимая, как заговорить о ней с Филиппом. Тот тоже думал о сестре и с тревогой ждал, когда же Ричард заведет речь о ее будущем. Он догадывался, что Ричард хочет расторгнуть помолвку, но не мог допустить, чтобы друг пренебрег его сестрой. Да, она была любовницей отца Ричарда и даже, наверное, родила от него ребенка. Ясное дело, ни один уважающий себя мужчина не захочет жениться на такой женщине. Но ведь Алисия не просто женщина! Она французская принцесса!

А Беренгария?.. Филипп злорадно посмеивался, представляя себе, как она каждый день ждет гонца от Ричарда и недоумевает, что стряслось с ее нерасторопным возлюбленным. Почему он не спешит сочетаться с ней законным браком?

— А потому, что он предпочитает развлекаться с королем Франции, миледи, — лукаво подмигивал воображаемой Беренгарии Филипп.

Его это забавляло. Он было собрался сделать предложение Джоанне, но потом решил не торопиться. Филипп находил Джоанну обворожительной, но, подобно Ричарду, предпочитал не думать сейчас о женитьбе.

Короли старались вовсю, угождая друг другу, и долгие зимние месяцы летели незаметно.

Филипп высоко ценил полководческий талант Ричарда, но не закрывал глаза и на его слабости. Ссора Ричарда с Танкредом могла закончиться очень плачевно, и не будь Ричард отличным военачальником, его войско наверняка оказалось бы разгромленным. Но Ричард часто шел на поводу у своих страстей, и, пожалуй, ярче всего эта слабость проявилась в ссоре с Вильямом де Барром.

А дело было так. Однажды в феврале Ричард и несколько его рыцарей отправились в окрестности Мессины, где устраивался потешный бой с французами. Все забавлялись от души. Ричард, как всегда, проявил чудеса ловкости, и собравшиеся на поляне единодушно провозгласили его победителем турнира.

На обратном пути в город им повстречался крестьянин, который погонял осла, навьюченного тростником.

Ричард бросил крестьянину несколько монет, заявив, что покупает у него тростник, и весело крикнул:

— Ко мне, друзья! Смотрите, что у нас будет вместо копий.

Соперником Ричарда выступил французский рыцарь по имени Вильям де Барр, прославившийся на всю Европу своей отвагой.

Вскоре импровизированные копья были поломаны, и рыцари готовы были мирно разойтись, но в самый последний момент Вильям де Барр случайно зацепил палкой капюшон Ричарда и порвал его. Вспыльчивый — весь в отца — Ричард вообразил, что француз сделал это намеренно, и впал в бешенство. Он ринулся на де Барра в атаку и сбросил его с лошади, но сам при этом тоже упал на землю. Слуга тут же подвел к нему под уздцы нового коня, но ярость начисто затмила рассудок Ричарда, и ему показалось, что его спутники считают де Барра победителем. Такого Ричард никогда не мог стерпеть. Допустить, чтобы английского короля победил французишка, который вдобавок имел наглость порвать его плащ? Нет, это уж слишком!

Ругаясь на чем свет стоит, Ричард бросился на де Барра. Будь де Барр приближенным Ричарда, он, конечно бы, счел благоразумным поддаться королю, но у француза тоже взыграла кровь. Он яростно сопротивлялся и мало-помалу начал теснить Ричарда. Видя, что королю грозит поражение, один из рыцарей хотел было прийти к нему на подмогу, чем разозлил Ричарда лишь еще больше.

— Оставь нас! Отойди! — гаркнул он. — По-твоему, я один не справлюсь с этим ублюдком? Да я его в порошок сотру!

Дело принимало серьезный оборот. Рыцари в ужасе взирали на происходящее. Ричард побагровел от злости. Де Барр же сохранял полнейшее хладнокровие и не собирался уступать королю.

Всем уже было ясно, что Ричарду де Барра не одолеть.

— Убирайся! — наконец прорычал король. — Убирайся с глаз моих долой! Чтобы я тебя больше не видел! Ты мой враг! Я с тобой все равно расправлюсь.

Встревоженный де Барр поспешил к Филиппу и поведал ему, что с ним произошло.

— Милорд! Ричард замыслил меня убить. — Мда… вот что значит горячая голова, — откликнулся французский монарх. — У него и отец был такой же, даже еще хуже. В припадке гнева Генрих валился на пол и рвал зубами циновки. А порой даже наносил себе увечья. Ричард уже несколько раз впадал в ярость у меня на глазах, и, признаюсь тебе, у меня от этого зрелища мурашки по коже бегали. Но, к счастью, с ним такие припадки случаются реже, чем с отцом. Ладно, предоставь это дело мне. Я с ним поговорю. Не бойся, он скоро остынет.

И действительно, Филипп при первой же встрече с Ричардом заговорил о де Барре:

— Я слышал, ты рассердился на моего рыцаря.

— Да! Вильям де Барр смертельно оскорбил меня.

— Он не намеренно. Это же чистая случайность, что он порвал тебе плащ.

— Нет, я знаю, он хотел проткнуть мне глаз!

— Да тебе это померещилось.

— Отнюдь. Я покажу тебе разорванный капюшон. Ублюдок явно целился мне в глаз.

— Он раскаивается.

— Еще бы! Но он еще поплатится за это.

— Ричард, на поединке всякое может случиться. Не принимай все так близко к сердцу.

— Все равно я его не прощу. Ты лучше ему скажи, пусть держится от меня подальше.

— Ты уже излил на него свой гнев. Сколько можно? Ты чересчур вспыльчив, Ричард. Это нехорошо.

— Да кто ты такой, чтобы делать мне замечания?

— Я твой сюзерен. А ты, герцог Нормандский, мой вассал.

— И тебе очень нравится напоминать мне о твоем превосходстве при первом же удобном случае.

— Порой это необходимо.

— Смотри… Когда-нибудь…

— Да-да, когда-нибудь, Ричард, ты попытаешься отвоевать у меня Францию. Чтобы больше не признавать моего господства.

— Нет, с меня вполне хватит Англии. Быть английским королем не менее почетно, чем французским.

— В таком случае, ваше величество, французский король, который вас очень любит, просит, чтобы вы умерили свой пыл. Ты унаследовал его от отца, Ричард. Генрих был великим королем, но, право, он добился бы большего, если бы не его вспыльчивость. Забудь ссору с де Барром.

— Никогда! Пусть не попадается мне на глаза.

— Я велю ему обходить тебя стороной, пока ты не успокоишься. Нам только этих неприятностей здесь не хватало! Сдается мне, мы засиделись на Сицилии. А все из-за тебя! Если бы ты не повздорил с Танкредом, нас бы давно уже тут не было.

— Как только настанет весна, мы поплывем в Аккру.

— Ты и Танкреда собираешься взять с собой?

— Танкреда?! Что за странные мысли приходят тебе в голову?

— Мне показалось, ты с ним подружился, — Филипп внимательно следил за выражением лица Ричарда.

— Мы просто заключили договор.

— Знаю, ты женишь племянника на его дочери. Ты прямо-таки разительно переменился к своему бывшему врагу.

— Он ведет себя вполне разумно.

— А что остается делать побежденному?

— Филипп! По-моему, ты ревнуешь.

— Пожалуй… Самую малость…

Ричард громко расхохотался. Настроение у него явно поднялось. Похоже, он уже начал забывать про свою ссору с де Барром.

* * *

Танкред и впрямь во всем угождал Ричарду. И немудрено — положение его было незавидным. Король Генрих Германский, муж Констанции, естественно, негодовал, что Танкреду удалось заключить перемирие с Ричардом. А Генрих вот-вот должен был получить титул императора, что существенно укрепляло его власть. Сестра Ричарда Джоанна поддерживала притязания Констанции, за что и поплатилась в свое время свободой. Брат вызволил ее из плена, но затем неожиданно для всех помирился с Танкредом, и теперь Генрих считал Ричарда своим личным врагом. Филипп был в курсе происходящего и предусмотрительно держался в стороне. Отправляясь в крестовый поход, только безумец наживал себе врагов, а умные люди старались поддерживать со всеми хорошие отношения. Мало ли с чем могли столкнуться на своем пути крестоносцы?

Но неразумный Ричард не думал о таких вещах. Главное, что Танкред ему хорошо заплатил. А все остальное, рассуждал он, его не касается. Пусть Генрих Германский сам разбирается со своим соперником.

Зато Танкред в отличие от Ричарда вел себя вполне рассудительно. На собственном опыте убедившись в львиной храбрости английского короля, он из кожи вон лез, чтобы заручиться его поддержкой. И для этого пригласил Ричарда в Катанию, где теперь располагался его двор.

Ричард выехал из Мессины первого марта. Он намеревался вскорости отплыть в Аккру и никак не мог решить, что же ему делать с Беренгарией.

Танкред встретил короля на подходе к городу, со слезами на глазах обнял его и привез во дворец, где устроил пышный прием. Ричард был в полном восторге.

На следующий день Танкред повел гостя к гробнице святой Агаты, покровительницы Катании, и они помолились за успех крестового похода. Танкред заверил Ричарда, что в Катанию стекалось множество паломников, и почти всегда их молитвы бывали услышаны.

Ричард пробыл в гостях три дня, и в последний день Танкред повел его в свою сокровищницу, чтобы Ричард сам выбрал себе подарок по вкусу. Там было много золотых и серебряных украшений, усыпанных драгоценными камнями, однако Ричард сказал:

— Друг мой, я не могу принять такие дорогие подарки.

И выбрал простое кольцо, которое тут же надел на палец, заявив, что берет его в знак дружбы и взаимной любви.

Присутствующие были растроганы, а Ричард выразил желание подарить Танкреду ценнейшую вещь — знаменитый меч Калибурн, который, по преданию, принадлежал королю Артуру и якобы обладал магическими свойствами. Ричард, правда, не верил в волшебство, иначе, идя войной на сарацинов, оставил бы меч себе. Как бы там ни было, меч этот считался большой драгоценностью. Танкред благоговейно поцеловал его и заявил, что не отпустит Ричарда без столь же дорогих даров.

Ричард представил себе, как посмотрел бы на все это Филипп. Его бы страшно позабавило, что вчерашние враги, сражавшиеся из-за приданого Джоанны, теперь обмениваются роскошными подарками.

В результате Ричард получил от Танкреда четыре больших корабля и пятнадцать галер, которые пришлись как нельзя кстати, укрепляя мощь английского флота.

В последний момент, когда Ричард уже уезжал из Катании в Мессину, Танкред вдруг вызвался проводить его, чтобы еще немного насладиться обществом друга.

По дороге Танкред шепнул, что хочет открыть Ричарду важную тайну.

Они поскакали вперед, и Танкред сказал:

— Мне больно говорить с тобой об этом, но я поклялся быть тебе верным другом и не могу молчать.

— В чем дело? Говори скорее! — нетерпеливо воскликнул Ричард.

— Это касается короля Франции.

— Не понимаю…

— Всем известно, что вы друзья, но позволь задать тебе вопрос: насколько крепка ваша дружба?

— К чему ты клонишь? Признавайся.

— Ты должен остерегаться французского короля.

— По-твоему, мы с ним втайне враждуем? Уверяю тебя, это не так!

— Увы, — вздохнул Танкред, — по крайней мере, со стороны Филиппа все обстоит именно так.

— Не может быть! Мы с Филиппом — давние друзья. Мы поклялись действовать заодно в этом походе.

— Ричард, такому прямому и честному человеку, как ты, трудно заподозрить в людях коварство. Филипп же во всем ищет лишь собственную выгоду, он хочет возвысить Францию над остальными государствами. Со времен нашествия норманнов все французские короли до единого пытались вернуть себе Нормандию, разве не так?

— Так, Танкред.

— И неужели ты полагаешь, что коварный, хитрый Филипп будет исключением из правил?

— Я полагаю… гм… я полагаю, что он, как любой хороший правитель, старается блюсти интересы своей страны.

— И готов уничтожить всех, кого считает врагами. А ты, мой дорогой друг, принадлежишь к их числу.

— Я понимаю, почему ты так думаешь. История наших государств и вправду толкает нас к тому, чтобы мы были соперниками, но, поверь, в этом походе мы действуем заодно. Наши интересы совпадают, у нас с Филиппом одна цель — изгнать неверных из святой земли.

— Что ж, я вижу, есть только один способ убедить тебя. Буду говорить напрямик: Филипп пытался внушить мне, что ты мой враг. Дескать, мир, который мы с тобой заключили, непрочен, при первом же удобном случае ты нападешь на меня и захватишь Сицилию.

— Что за глупость?! — возмутился Ричард. — Я ведь собрался в крестовый поход. Мне сейчас не до других завоеваний.

— Я лишь передаю тебе слова Филиппа. Он намекнул, что, если я прикажу своим солдатам напасть ночью на англичан, французы меня поддержат.

— Какое наглое коварство!

— Я решил предупредить тебя, ибо мы с тобой друзья.

— Нет… я не верю… Филипп не мог этого сделать!

— Я готов предъявить доказательства. Он написал мне письмо. Прочтешь и убедишься, что я тебе не солгал.

— Письмо? Где оно? Дай его сюда.

— Вечером, когда мы остановимся на ночлег, я тебе его покажу.

И действительно, как только король и его свита прибыли в замок, где им предстояло переночевать, Танкред протянул злополучное письмо. Ричард начал читать, и кровь прилила к его лицу… Он сразу узнал почерк Филиппа. Все было именно так, как говорил Танкред.

Ричард впал в дикую ярость. Он хотел немедленно помчаться к Филиппу и вызвать его на поединок. Филиппу с ним не совладать. Он убьет французского короля, если… если тот и вправду написал это письмо.

Если? Что значит «если»? Почерк-то знакомый! Кому, как не ему, знать руку Филиппа! Но… неужели Филипп, этот нежный, заботливый друг, мог такое о нем написать?!

В сердце Ричарда закралось сомнение.

Нет… Он должен как можно скорее объясниться с Филиппом. Пока все не выяснится, ему не будет покоя.

Ричард поспешил дальше, на прощание заверив Танкреда:

— Я не предатель и не нарушу мирный договор. Хотя, признаюсь, мне трудно поверить в подлинность этого письма. Ведь наша дружба с королем Франции испытана временем.

— Я предъявил тебе доказательство, — пожал плечами Танкред. — Больше я ничего не могу добавить.

Ричард во весь опор поскакал в Мессину.

Едва добравшись до города, он послал одного из своих рыцарей к Филиппу, чтобы договориться об аудиенции.

Однако посланник вернулся с досадным известием, что Филипп уехал в Катанию, полагая, что Ричард все еще гостит у Танкреда.

Ричард сердито закусил губу. Значит, они разминулись… Да, но с какой стати Филиппа понесло в Катанию? Одно из двух: либо он испугался, что Танкред расскажет о его кознях, либо приревновал и поспешил вклиниться между ними, пока их приязнь не переросла в нечто большее.

Впрочем, долго ломать голову Ричарду не пришлось, потому что вскоре Филипп вернулся в Мессину.

* * *

Ричард не стал ходить вокруг да около.

— Итак, ты плетешь с Танкредом заговоры против меня? — с места в карьер начал он.

Филипп опешил.

— Я? Да ты что?

— Не прикидывайся. Мне все известно! Ты подстрекал Танкреда устроить ночью мятеж и обещал ему свою помощь.

— Что за чушь? Кто тебе это сказал?

— Сам Танкред.

— Он лжет! — В глазах Филиппа зажегся гневный огонь.

— Не думаю. Это очень похоже на правду.

— Значит, его слова кажутся тебе весомей моих?! Да ты с ним еле знаком, а я столько лет доказывал тебе свою любовь и верность!

— Я был введен в заблуждение.

— Да, Танкредом!

— Мне бы очень хотелось верить, что это так.

— Господи, да неужели какие-то наговоры…

— Это не наговоры. Танкред показал мне письмо. Оно у меня. Ты пишешь, что, ежели он восстанет против меня, ты его поддержишь. Ты хотел меня убить.

— Ричард! Как ты можешь верить такому дикому вздору? Сам посуди: мы затеяли поход. Зачем мне сейчас уничтожать союзника?

— Ты хочешь быть единственным победителем. И вдобавок жаждешь заполучить Нормандию.

— Господи, да при чем тут Нормандия? Мы же сейчас на Сицилии.

— Если ты меня одолеешь, защищать Нормандию будет некому. Мой брат Джон — никудышный вояка. Кто встанет на твоем пути? Может быть, трехлетний Артур? Нет, Филипп, ты лживый, коварный, расчетливый.

— Покажи мне письмо, — потребовал Филипп.

— Изволь. Полюбуйся на неопровержимые доказательства своей измены.

Ричард протянул Филиппу письмо. У того глаза на лоб полезли от изумления.

Если он и играет, то очень умело, невольно подумал Ричард.

— Но это чудовищно! Уму непостижимо… — пролепетал Филипп. — Я… да не писал я этого! Ричард, как ты мог подумать, что я способен на такую подлость?!

— А что мне было думать? — проворчал Ричард. — Или прикажешь не верить собственным глазам?

— Меня до глубины души ранят твои подозрения.

— Вот как? Может, еще скажешь, что это не твой почерк?

— Я скажу, что это очень умелая подделка. Настолько умелая, что мне и самому легко было бы обмануться. Но я не писал ничего подобного! Не писал, слышишь?

— И готов поклясться?

— Богом клянусь, не писал!

Ричард подозрительно прищурился. Набожность Филиппа вызывала у него порой серьезные сомнения. Он подумал, что, в сущности, до сих пор не знает своего друга. Впрочем, может, именно в этом и состоит секрет их взаимного притяжения? Он Филиппа не понимает, а Филипп, напротив, знает его как облупленного.

Внезапно Филипп рассердился. (Или притворился, что сердится?)

— Да как ты смеешь во мне сомневаться, Ричард?! — негодующе вскричал он. — Разве я давал тебе повод?

— По-твоему, этого письма недостаточно?

— Говорю тебе, письмо подложное!

— Не знаю, не знаю… Почерк твой.

— Это искусная подделка! Как же ты меня оскорбляешь своими подозрениями!

— А что, прикажешь не верить доказательствам?

Филипп устало вздохнул, подошел к окну и довольно долго стоял, повернувшись к Ричарду спиной. Потом резко обернулся и выкрикнул, сжав кулаки:

— Я вижу, ты нарываешься на ссору! Это письмо — лишь повод! Ты прекрасно знаешь, что я не мог написать его, и просто хочешь прикрыться им, чтобы завуалировать свои истинные намерения.

Ричард вскинул голову и недоуменно нахмурился.

— Да, да! — продолжал наступать Филипп. — Признавайся, ты затеял все это из-за Алисии? Ты не желаешь на ней жениться, поскольку тебе приглянулась другая принцесса, которая ждет не дождется, когда ты ее позовешь. Мне все известно, не отпирайся! Ты не отваживаешься сказать напрямик: «Я хочу расторгнуть помолвку с твоей сестрой», и вместо этого ищешь ссоры.

— Я не скрывал от тебя, что не могу жениться на твоей сестре.

— Почему? Она твоя невеста.

— Королевская подстилка!

— Но-но, Ричард! Не забывайся! Ты говоришь о сестре своего сюзерена.

— Правда глаза колет, да? Я не женюсь на твоей сестре, Филипп.

— И тем самым оскорбишь французский королевский дом.

— Все равно я на ней не женюсь. Это мое последнее слово!

— В таком случае будем считать, что Алисия подала тебе прекрасный повод до конца жизни оставаться холостяком, — неожиданно рассмеялся Филипп. — Ведь пока твоя помолвка с ней не расторгнута, ты не можешь обвенчаться с другой. Бедняжка Алисия! — глаза Филиппа злорадно вспыхнули. — Сперва она верой и правдой служила твоему отцу, а теперь… и тебе.

Ричард тяжело задышал. Видя, что надвигается гроза, Филипп примирительно положил ему руку на плечо.

— Ладно, так и быть! Я помогу тебе выйти из затруднительного положения. Уж очень мне обидно, что ты поверил в мою измену. Не будем ссориться по пустякам, Ричард. Давай договоримся: ты впредь не слушаешь Танкреда, а я освобождаю тебя от обещания, данного Алисии. Женись на Беренгарии, пусть она зачнет от тебя ребенка, а мы с тобой с легкой душой отправимся в Аккру.

— Ты… ты позволяешь мне расторгнуть помолвку?

— Да. Алисия вернется во Францию, где непременно найдется дворянин, который почтет за счастье на ней жениться. А ты, Ричард, волен распоряжаться собой по своему усмотрению. Скажи… эта Беренгария… она что, очень красива?

— И красива, и элегантна.

Филипп кивнул.

— Что ж, я за тебя рад. Мы заключим письменный договор. Пусть весь свет знает, что твой разрыв с Алисией не повредил нашей дружбе.

Они выпили за примирение и принялись строить радужные планы на будущее. А спустя несколько дней короли обнародовали договор, согласно которому Ричард мог жениться на ком угодно, однако обязан был уплатить королю Франции три тысячи дукатов отступного и отдать некоторые спорные земли.

Ричард подписал этот договор без малейших колебаний. Королева Альенор то и дело присылала к нему гонцов, сетуя, что Англия слишком долго остается без правителя: мало того, что самого короля нет на месте, так еще и она вынуждена отсутствовать! А между прочим, в королевстве немало честолюбцев, которые не преминут воспользоваться удобным случаем и попытаются захватить власть. Сколько можно тянуть? Ей пора возвращаться на родину, но не может же она бросить принцессу Беренгарию на произвол судьбы!

«Нужно безотлагательно сыграть свадьбу, — писала в посланиях сыну Альенор. — Тогда Беренгария будет сопровождать тебя, а я спокойно возвращусь в Англию. Что же касается Джоанны, то ее нельзя оставлять на Сицилии. Танкред не внушает доверия. Кто знает, как он будет с ней обращаться, когда тебя не окажется рядом и бедняжка лишится твоей поддержки?»

Хорошенько поразмыслив, Альенор решила, что Джоанне лучше всего было бы поехать вместе с Беренгарией и Ричардом. Джоанна стала бы наперсницей молодой королевы, и поглощенный битвами Ричард был бы спокоен, зная, что его супруга не страдает от одиночества.

Ричард одобрил это мудрое решение и написал матери ответ, попросив привезти Беренгарию в Мессину.

СВАДЬБА ОТКЛАДЫВАЕТСЯ

Взалив, над которым возвышался грозный Везувий, пришла зима, и, выглядывая по утрам в окошко, Беренгария глядела на блестящую воду и тоскливо спрашивала себя, когда же придет долгожданное письмо.

Так она прождала всю зиму. Мало-помалу будущая свекровь Беренгарии тоже начала терять терпение. Королева Альенор ненавидела праздность. Она с удовольствием отправилась бы на Сицилию, не дожидаясь приглашения Ричарда, однако понимала, что этого делать не следует.

Беренгария часами сидела, склонившись над вышиванием, а Альенор тем временем читала ей вслух или пела, наигрывая на лютне. Но, несмотря на то, что Беренгария любила вышивать и слыла искусной мастерицей, а Альенор давно снискала себе славу прекрасной поэтессы и музыкантши, это времяпрепровождение не доставляло им сейчас радости.

Беренгария мечтала поскорее свидеться с женихом; Альенор томило бездействие.

«Хоть бы какое-нибудь занятие найти… лучше что-то, чем ничего!» — вздыхала она.

Недавно обретя свободу, вдовствующая королева желала воспользоваться ею в полной мере, а тут ей приходилось довольствоваться замкнутой жизнью и покорно ждать, пока сын соизволит прислать за ними гонца!

Наступил март.

— Осталось совсем немного, — сказала однажды Беренгария, сидя вместе с королевой у открытого окна и любуясь морским заливом. — Я чувствую, осталось совсем чуть-чуть!

— А мне уже не верится, что нас заберут отсюда, — проворчала Альенор.

— Не сомневайтесь, король Ричард нас не забудет, — ободрила ее девушка.

Альенор ничего не ответила. На душе у нее было тревожно. Что-то творится сейчас в Мессине? Она, конечно, слышала о том, что Танкред заточил Джоанну в замке и что Ричард, едва ступив на остров, добился ее освобождения. Но почему Ричард и Филипп провели на Сицилии всю зиму? Говорят, их задержала непогода. Разумеется, путешествовать по морю в декабре было бы верхом безрассудства, но… неужели они этого не предполагали? А если предполагали, то почему не отчалили раньше? Что за этим кроется? О дружбе двух королей ходят нехорошие слухи. Но насколько это серьезно? Кто бы мог подумать, что сын Людовика и ее сын окажутся так близки…

«О Господи! Как же причудливо ты переплел наши судьбы», — вздохнула Альенор.

Она перевела взор на прелестный профиль девушки, которую Ричард выбрал себе в жены. Беренгария была воплощением невинности. Бедняжка даже не подозревала, какие темные страсти порою движут людьми.

«Я в ее годы была совершенно другой, — усмехнулась королева. — Бедная глупышка!»

Хотя почему бедная? Наоборот, этой безмятежности можно позавидовать. Как, наверное, счастлив тот, кто четко различает добро и зло и примечает вокруг только хорошее…

Для Беренгарии Ричард — благородный герой. Он всегда поступает правильно. Она видит в нем благочестивого христианина, а не солдата, одержимого погоней за славой. Ей кажется, он борется за правое дело; она и мысли не допускает о том, что Ричард может любить войну саму по себе, что он кровожаден и наслаждается видом чужих страданий.

Лучше ее не разочаровывать, подумала Альенор. Хорошо, когда жена смотрит на мужа как на божество. Бедной девочке придется запастись терпением. Трудно ей придется с Ричардом… ох как трудно!

— А вдруг Ричарду никак не удается избавиться от Алисии? — с ужасом предположила Беренгария.

— Нет-нет, что ты! Он твердо решил порвать с ней. Теперь Ричард — твой жених. Не бойся, он непременно снарядит за нами корабль и пришлет, как только сможет.

— Но… он провел целую зиму с королем Франции. Раз они до сих пор не договорились…

— Дитя мое, короли не похожи на обычных людей. Они из всего норовят извлечь выгоду. Уверяю тебя, Филипп не исключение.

— Какая судьба ожидает Алисию? — вздохнула Беренгария. — Знаете, а мне ее жалко…

— Не трать на нее силы своей души, дорогая. Она успела насладиться жизнью.

— Вряд ли это можно назвать настоящим наслаждением. Король посещал ее тайно. И потом, это же такой позор!

— Таким, как она, все постыдное всласть. Кроме того, ты плохо представляешь себе моего мужа. Он обладал удивительной властью над людьми.

— Тогда, получается, она не имела сил противостоять ему…

Альенор горько рассмеялась.

— Как бы там ни было, она должна поплатиться за испытанное удовольствие. Пусть Филипп заберет ее к себе во Францию и отступится от Ричарда, даст ему жениться на тебе. — Альенор поднялась с кресла и подошла к окну. — Погода налаживается. Наши крестоносцы уже очень скоро отправятся в Аккру. — Вы полагаете, нам следует пожениться прямо на Сицилии?

— Да. Важно, чтобы это произошло как можно быстрее — мне давно пора возвращаться в Англию.

— Ах как бы мне хотелось, чтобы мы поехали туда все вместе!

Альенор усмехнулась.

— Только не говори этого Ричарду. Он думает лишь о своем походе. Ричард столько лет мечтал выгнать неверных из святой земли и считает, что сам Господь избрал его для этой цели.

Беренгария уронила вышивание на колени и набожно воздела очи к небу.

— Какой благородный замысел!

— Да, и теперь Ричард сокрушит на своем пути все препятствия. Мы обе должны это запомнить, дитя мое. Если б ты знала, как мне хочется поехать с ним! Однажды я была там с моим первым мужем, королем Франции. Ты, наверное, слыхала о моих давнишних приключениях? В свое время они вызвали много пересудов.

— Да, — тихо проронила Беренгария, — я слышала.

— Я была молодой и дерзкой. Мое окружение это приводило в ужас. Но все проходит… Ты у нас другая. Если ты поедешь с Ричардом, ты будешь держаться сдержанно и скромно. Что ж, это самое лучшее для тебя. Ты станешь хорошей женой Ричарду, Беренгария. Я хочу дать тебе несколько советов. Никогда не допытывайся у него, почему он поступает так, а не иначе. Помни: ты не во всем его можешь понять. И не пытайся ему помешать, если он что-то задумал. Мы с его отцом всегда ссорились из-за этого. У нас вообще на каждом шагу возникали разногласия. Боже, как он меня измучил! Я не могла простить ему измен.

— Надеюсь, мне не придется так страдать из-за Ричарда, — кротко улыбнулась Беренгария.

Альенор посмотрела на нее с сочувствием. Бедная девочка ничего не знает. Она, наверное, вообще не понимает двусмысленных намеков на дружбу Ричарда с французским королем, который славится своим пристрастием к мужскому полу.

И пусть как можно дольше остается в неведении. Так будет лучше, подумала Альенор и продолжала вслух, обращаясь к принцессе:

— Из-за наших распрей мне пришлось провести столько лет под замком, а сыновья пошли на отца войной. У нас в семье никто не был счастлив. Странно, наверное, но теперь я понимаю, что все могло бы сложиться иначе. Но — Бог с ним! Не надо оглядываться назад. По крайней мере, этот жизненный урок я усвоила твердо. У человека есть свобода воли, но за каждый свой поступок он должен платить. По-моему, это правильно.

— Вы очень мудрая женщина, — благоговейно произнесла Беренгария.

— И очень старая, — вздохнула Альенор. — Все, кого я знавала в молодости, уже умерли или одной ногой в могиле. А я еще скриплю.

— Вы еще долго проживете, миледи! — горячо воскликнула Беренгария.

— Ты добрая девушка, и я желаю тебе счастья. Мне хочется верить, что наши с тобой дороги еще пересекутся.

— Почему вы так говорите?

— Потому что, дитя, твой будущий супруг обожает дальние странствия, а мой долг призывает меня вернуться в Англию. На душе у меня неспокойно. Страну не следует надолго оставлять без правителя. Ричард совершил ошибку, покинув ее так скоро. Я не могу больше мешкать, мне надо возвращаться туда. Я уже написала Ричарду про тревожные известия, поступившие из Англии.

— Но вы же не оставите меня одну, правда?

— Конечно, не оставлю, дитя мое. Именно поэтому нам следует поспешить к твоему жениху. Боже! Неужели я скоро увижу свою дочь? Джоанна всегда была моей любимицей. Видела бы ты ее крошкой… Не ребенок, а загляденье, куколка! Ее муж души в ней не чаял. Они были так счастливы, но потом он умер, а коварный Танкред заточил Джоанну в замке.

— Слава Богу, теперь все ее несчастья позади. Ричард освободил сестру.

— Да. Надеюсь, он и нас освободит. Сколько можно влачить здесь унылые дни?!

И в скором времени эти надежды сбылись. К берегу причалил корабль, на котором Альенор и Беренгария отправились в Мессину.

* * *

Филипп пришел к другу на виллу де Мушета. Ричард принял его в своей опочивальне.

— С чего бы это ты решил оказать мне столь высокую честь? — подозрительно спросил английский король.

— С того, что я покидаю Сицилию и хочу известить тебя об этом, — ответил французский.

— Но к чему такая спешка?

— Друг мой, я и так потерял здесь Бог знает сколько драгоценного времени. Короче говоря, завтра я отплываю в Аккру.

— А-а, так вот в чем дело! Ты намереваешься действовать в одиночку?! Хочешь один пожать лавры победителя?

— Этого нетрудно избежать — поедем со мной.

— Сюда вот-вот приплывут моя мать и невеста.

— Свяжись с ними и вели им взять курс на Аккру, — спокойно предложил Филипп.

— Что?! Во вражье логово?

— Наше пребывание здесь и так слишком затянулось, Ричард. Я больше не могу выжидать. Хочешь — поезжай со мной.

— А как же моя невеста?

— Что тебе за дело до невесты? — с некоторой долей раздражения спросил Филипп.

— Ты сошел с ума.

— Разве говорить правду признак сумасшествия? У нас с тобой нет времени на женщин. Да, мы должны, конечно, производить на свет наследников, это наш долг, и, к счастью, Господь не обделил меня потомством. Я очень ценил свою супругу, и мне прискорбно, что она умерла. Но мне никогда не хотелось держаться за ее юбку. Как и тебе не хочется быть подле Беренгарии. Поедем со мной, Ричард. Или ты позабыл про наши замыслы?

— Не позабыл, но я не могу сейчас покинуть Мессину. Пойми, я должен встретить близких!

— Тогда прощай!

— До свидания у стен Аккры!

— Учти, милый друг, к твоему приезду на них уже могут развеваться наши флаги с золотыми лилиями.

— Ну что ж. Поживем — увидим.

— Значит, ты отказываешься ехать со мной?

— По-моему, ты хочешь выставить меня на посмешище. Чтобы люди говорили: «Полюбуйтесь на английского короля. Филипп Французский для него дороже невесты».

— Ну что ты, Ричард! Я просто жажду твоего общества. Мне все равно, что скажут о нас с тобой люди.

— А мне не все равно, и потому я говорю: «Нет». Если тебе не терпится уехать, поезжай один.

— Тогда до встречи в Аккре.

Ричард сдержанно кивнул.

Но Филипп никак не решался уйти. Он еще долго мялся, стоя на пороге. Потом, не выдержав, обнял Ричарда и заглянул ему в глаза.

— Может, все-таки передумаешь?

Ричард покачал головой. Филипп резко отвернулся и стремительно выбежал из комнаты.

Французский флот срочно готовился к отплытию.

И надо же было случиться такому совпадению, что именно в тот момент, когда Филипп отчаливал от сицилийского берега, в залив вошел корабль, на котором приплыли Беренгария и Альенор!

* * *

Ричард пришел встречать их. Альенор первой сошла на берег. Глаза ее сияли от счастья. Как красив ее сын! Его облик преисполнен благородства. Встречаясь с ним после разлуки, Альенор всякий раз восхищалась Ричардом так, словно видела его впервые. Она покосилась на Беренгарию. Девушка была явно смущена. Что ж, это неудивительно. Какая невеста не затрепещет при виде столь великолепного жениха?!

А как обходителен был с ними Ричард! Он почтительно поцеловал руку Беренгарии и нежно обнял мать.

Ричард привез дорогих гостей во дворец. Настроение у него немного поднялось. Беренгария и вправду могла считаться самой элегантной принцессой во всей Европе. Она была изысканно одета; распущенные волосы, прикрытые полупрозрачной мантильей, струились по плечам; длинное платье облегало стройную фигуру… Все встречающие были очарованы ее изяществом.

Джоанна при виде матери начисто забыла церемонии и бросилась к ней на шею.

— Детка моя! — задыхаясь от волнения, воскликнула Альенор.

— Как давно я вас не видела! — плача от счастья, приговаривала Джоанна. — Ах, матушка! Вы по-прежнему красивы… несмотря ни на что. Вы всегда будете красавицей.

— Ты тоже, моя дорогая. Да, на нашу долю выпало много горя, но теперь, слава Богу, мы снова вместе. Хотя и ненадолго.

— Вам нужно будет уехать, матушка?

— Боюсь, что да. И я хочу, чтобы после моего отъезда ты всегда была рядом с братом. Не оставляй его.

— Я готова служить вам и ему, чем смогу!

— Ричард был тебе хорошим братом.

— Да, да! Лучшего просто быть не может! — горячо воскликнула Джоанна.

Они с Беренгарией с первого взгляда прониклись взаимной симпатией. Беренгария готова была искренне полюбить всех членов новой семьи, а Джоанна выражала свою благодарность Ричарду тем, что старалась быть любезной с его невестой.

Альенор не могла на них нарадоваться. Все шло как по маслу.

Ей не терпелось поговорить с Ричардом, но она не хотела делать этого при свидетелях. Недолго думая, королева попросила Джоанну проводить Беренгарию в ее покои, добавив, что ей хочется остаться с сыном наедине.

Когда молодые женщины удалились, Альенор сказала:

— Ну наконец-то дело сдвинулось с мертвой точки! Давно пора. Я страшно обеспокоена событиями, которые происходят в Англии.

Ричард устало поморщился. Королеву это раздосадовало, и она резко попеняла ему:

— Никогда не забывай о своем предназначении, Ричард. Ты король Англии.

— Я и не забываю.

— Твой долг призывает тебя на родину.

— О нет. Сейчас мой долг призывает меня в другие края, матушка. Я ведь торжественно поклялся освободить Иерусалим от неверных.

— Знаю, но, когда тебя короновали в Вестминстере, ты принес иную клятву. Англичане ропщут, недовольные правлением Лонгчемпа. Порой мне даже кажется, что мы совершили ошибку, позволив ему столь высоко вознестись.

— Лонгчемп умен, да и потом он правит не один, а вместе с Хью Пьюси Дургемским.

— Они не ладят между собой. Твой отец не доверял Лонгчемпу.

— Вот как? А я считаю его усердным и преданным слугой английской короны.

— Его не любят в народе, называют уродом. Ты прекрасно знаешь, как важно для правителя иметь внушительную внешность, а Лонгчемп хромой и безобразный. Я уж не говорю про его ужасные манеры. Чувствую, в Англии назревает мятеж, Ричард, и кому-то из нас — если не тебе, то мне — необходимо срочно туда вернуться.

— Почему бы не поехать вам, матушка? — охотно предложил Ричард. — Только вы своей твердой рукой сможете навести там порядок.

— Я поеду, но нужно торопиться. У нас сейчас каждый день на счету.

— Неужели вы двинетесь в путь, толком не передохнув?

— Да. Я уеду сразу же после твоей свадьбы.

— Но… — замялся Ричард, — со свадьбой спешить не следует.

— Как не следует?! — возмутилась Альенор. — Да мы уже Бог знает сколько ждем!

— Сейчас Великий пост.

— Ну и что?

— Разве можно жениться в такое время? Это дурное предзнаменование. А вдруг оно плохо отразится на исходе нашего предприятия?

Альенор поглядела на сына с ужасом. О Господи! Да он боится этой свадьбы! Но почему? Где он найдет другую такую прелестную, кроткую принцессу?

Она тут же вспомнила, что, когда у Ричарда расстроилась свадьба с Алисией, он тоже не убивался. Ответ был очевиден: Ричард вообще не хотел жениться. История с Алисией нисколько его не удручила. Наоборот, он, похоже, даже обрадовался.

Альенор понимала, что торопить сына с женитьбой неразумно. Но все же попробовала.

— Наваррский король будет разочарован. Он со дня на день ждет вашей свадьбы.

— Всему свое время.

— Я не отваживаюсь здесь задерживаться, Ричард. Ежели тебе дорог трон, моя святая обязанность поспешить в Англию. Иначе у тебя его отнимут.

— Кто? Уж не Джон ли, матушка?

— Не знаю. Мало ли кто может попытаться узурпировать корону! Мне необходимо вернуться как можно скорее, Ричард. Ты ведь только во мне можешь быть до конца уверен.

— Да. Что верно — то верно. Когда вы уезжаете?

— Через пару дней.

— Но почему так скоро?

— Промедление слишком опасно. Да! И вот еще что, Ричард: до свадьбы Беренгарии нужна дуэнья. Хотя, конечно, если бы вы обвенчались до моего отъезда…

— Нет! Это может иметь слишком тяжелые последствия.

Альенор долго молчала, опустив глаза. Потом сухо произнесла:

— Хорошо. Но как только пост окончится, ты должен немедленно жениться.

— Конечно! Я и сам этого хочу.

— А пока… пока пусть Беренгария побудет на попечении Джоанны. Тебе повезло, что твоя сестра оказалась рядом.

— Да, матушка. Джоанна и станет наперсницей моей невесты.

Альенор вздохнула. В груди ее теснились тяжелые предчувствия. Мало того, что в Англии назревают неприятности, так еще и Ричард, с таким трудом отделавшийся от Алисии, не горит желанием обвенчаться с Беренгарией.

Надо будет дать Джоанне подробные наставления, а самой потихоньку собираться в путь. Иначе Ричард может лишиться престола.

* * *

— Я в отчаянии, что не успели мы встретиться, а мне уже приходится с вами расставаться, — горько сказала Альенор Джоанне. — Но, увы, в королевских семействах такое бывает нередко. Впрочем, — поспешила оговориться она, — ты не должна сетовать на судьбу. Тебе хотя бы попался хороший муж, царствие ему небесное.

— Да, он был очень добр ко мне, матушка.

— Счастливица! Из королевских жен мало кто может этим похвастаться. Нас отрывают от родных и отдают чужим людям только потому, что у них на голове корона. У принцесс нелегкая участь, Джоанна, им остается уповать лишь на Господа Бога и на Его серафимов, чтобы они смилостивились и послали им семейное счастье. Я очень тревожусь за нашу Беренгарию.

— Она будет счастлива, матушка. Я уверена, что Ричард не будет с ней жесток.

— Да, но он может быть недостаточно к ней внимателен.

Джоанна удивленно вскинула брови.

Альенор поторопилась объяснить, что она имела в виду:

— Ведь Ричард — прежде всего воин. Вот и сейчас он думает только о походе и опасается, что женитьба может расстроить его военные замыслы.

— Я, конечно, мало знаю Беренгарию, мы только что познакомились, но я уверена, матушка, что она будет ему хорошей женой. Такая милая, добрая девушка будет всегда печься о благе Ричарда.

— Я тоже так думаю, но сейчас речь не о ней, а о Ричарде. Прошу тебя, подружись с Беренгарией, не оставляй ее одну. Ей предстоит сопровождать Ричарда в Аккру. Для кого-то другого это было бы захватывающим приключением, но, сдается мне, Беренгария предпочла бы провести первые недели супружеской жизни в тишине и покое. Поезжай вместе с ней, Джоанна. Стань ее наперсницей.

— Я всем сердцем желаю этого, матушка.

— Слава Богу! У меня с души прямо камень упал. Теперь, зная, что вы будете поддерживать друг друга, я могу в ближайшие дни выехать в Англию.

— А как же свадьба? Вы ведь ее дождетесь, не правда ли?

— Боюсь, что свадьба состоится еще не скоро.

— Но почему? Все препятствия устранены. Алисия больше не стоит на пути Ричарда.

— Да, но зато теперь Великий пост.

— И что с того? Можно отметить свадьбу в узком кругу, а пышное торжество устроить после Пасхи.

— Твой брат рассудил иначе. Он предпочел отложить венчание.

— Тогда оставайтесь с нами до конца поста.

— Не могу, Джоанна. Это было бы неоправданное безрассудство. Я не хочу, чтобы Ричард лишился престола. А чтобы этому помешать, нужно поскорее вернуться в Англию.

— Но вы же только приехали!

— На карту поставлено наше королевство. Это нешуточная игра, дочь моя.

Джоанна оторопела. Ссылка на пост вполне справедливо показалась ей в сложившихся обстоятельствах смехотворной. Она подозревала, что дело не в этом, но об истинной причине пока даже не догадывалась. Разлука с матерью, разумеется, печалила Джоанну, однако, с другой стороны, молодая вдова гордилась возложенной на нее миссией и была рада, что сможет помочь любимому брату и его невесте, к которой она уже начала испытывать самые теплые чувства.

У Альенор же сердце было не на месте. Проведя всего три дня на Сицилии, она отплыла в Англию.

Стоя на палубе корабля и наблюдая, как земля постепенно скрывается за линией горизонта, вдовствующая королева гадала, когда же все-таки состоится долгожданная свадьба. Неужели Ричард найдет еще какой-нибудь предлог, чтобы отложить ее?.. Нет! Он должен жениться на Беренгарии! Иначе начнется война. Наваррский король не простит столь тяжкого оскорбления, а Ричард не может терять друзей. Это непозволительная роскошь. Она, Альенор, пожалуй, лучше кого бы то ни было понимает тягу сына к приключениям, но король обязан думать в первую очередь о государстве. И на женитьбу надо смотреть как на исполнение своего долга. Правителю нужны наследники!

«Все образуется, — успокаивала себя Альенор. — Это лишь небольшое промедление. Пройдет еще немного времени — и Ричард женится. А там и детишки пойдут…»

Как досадно, что она быстро стареет! Хотя, с другой стороны, грех жаловаться. Запас бодрости у нее еще не иссяк. В ее годы большинство стариков уходит в монастырь замаливать грехи, но у нее свой путь. Нет, конечно, получить отпущение грехов было бы неплохо, но, право же, от нее будет гораздо больше пользы, если она посвятит остаток дней своей семье. Наверное, многие с ней не согласятся, и очень может быть, что, когда Ричард благополучно вернется в Англию, отвоевав святой град у неверных, а Беренгария родит ему несколько крепких, здоровых сыновей, настанет время и для уединенного благочестия. Вот только когда это произойдет? Похоже, ждать придется еще несколько лет.

Альенор горько усмехнулась.

Добравшись до Рима, она узнала о предстоящей коронации Генриха Германского, избранного главой Великой Римской империи. И сочла, что из политических соображений важно присутствовать на торжественной церемонии.

Император встретил ее весьма прохладно. Альенор это не удивило, ведь жена Генриха Констанция приходилась сестрой покойному королю Сицилии и после смерти брата предъявляла законные права на владение островом. Джоанна поддерживала Констанцию, за что и поплатилась свободой, но Ричард заключил с Танкредом договор, признал его королем и даже пообещал женить своего племянника Артура на дочери самозваного правителя.

Наивный Ричард гордился таким решением, но он позабыл, что, расшаркиваясь перед Танкредом на Сицилии, он наживает врага в лице могущественного императора.

Генрих был бы гораздо более полезным союзником, неодобрительно покачала головой Альенор.

Она присутствовала в соборе святого Петра, когда Генриха и Констанцию провозглашали императором и императрицей, и втайне злорадствовала, глядя, как папа римский небрежно пододвинул к Генриху ногою корону и нахлобучил ее на его покорно склоненную голову. А потом — опять-таки ногой! — папа вдруг смахнул ее на пол, давая понять этим символическим жестом, что, если ему будет угодно, он в любую минуту сможет лишить Генриха императорского титула.

Так полагалось по традиции, но бедняга Генрих все равно страшно смутился и залился краской.

Да, эта деталь дала Альенор обильную пищу для размышлений по дороге в Англию…

* * *

Беренгария недоумевала. Почему свадьба опять отложена? Уезжая, Альенор оставила ее на попечении Джоанны. Невеста Ричарда и королева Сицилии были одного возраста — обеим шел двадцать шестой год, — но Джоанна, уже успевшая побывать замужем и даже овдоветь, естественно, обладала гораздо большим житейским опытом.

Беренгария обрадовалась этой перемене. Перед Альенор она благоговела и потому не чувствовала себя с ней свободно. А на сверстницу можно взирать без священного трепета. Как, право, приятно обрести наконец подругу!

И Альенор, и Джоанна обожали Ричарда, и это тоже импонировало в них будущей невесте английского короля.

Сообщив Беренгарии, что свадьба откладывается, Джоанна принялась выгораживать Ричарда. Он очень набожен, сказала она, и опасается в Великий пост устраивать свадебные торжества.

— Но не печалься, это же дело нескольких недель, — утешала принцессу Джоанна. — Пойми, Ричарду нужно быть очень осторожным. Ведь ежели он прогневит Господа, тот не дарует ему победу в крестовом походе.

Беренгария охотно внимала этим жалким объяснениям.

— Я думаю, вы обвенчаетесь в Пасху, — продолжала Джоанна. — Представляешь, как будет чудесно? Да-да, я почти уверена, что так оно и будет! Мы с тобой по-настоящему породнимся, ты станешь для меня сестрой. Я так обрадовалась, услышав, что поеду вместе с тобой! Беренгария, а тебя не страшит наше участие в крестовом походе? Ты не боишься следовать за Ричардом в святую землю?

— Честно говоря, мой отец представлял все немного иначе, когда согласился отдать меня в жены Ричарду. Он предполагал, что королева Альенор отвезет меня в Англию…

— Одну? Без Ричарда? О нет! Это выглядело бы странно. Тебе самой бы не понравилось жить отдельно от мужа. Беренгария, ты правда считаешь Ричарда самым красивым мужчиной на свете?

— Правда, Джоанна.

Джоанна часами восхваляла достоинства брата, рассказывала о его блестящих боевых победах, о том, как тонко он чувствует поэзию. Она пела песни, которые когда-то сложил Ричард, и просила Беренгарию подпевать ей. Они постоянно говорили о нем и со дня на день ожидали известия о скорой свадьбе. Но время шло, а Ричард ни о чем таком даже не заикался. Он был целиком поглощен подготовкой кораблей к отплытию. С Беренгарией он виделся редко и только на людях. Да и разговаривал с ней Ричард вежливо, но как-то отстраненно. По крайней мере, так казалось его сестре.

Наконец, не выдержав неопределенности, Джоанна решила выяснить планы Ричарда. Но для этого нужно было остаться с ним наедине. А такая возможность представилась далеко не сразу.

Однако Джоанна проявила завидное упорство.

— Ричард, — поинтересовалась она, улучив удобный момент, — что ты думаешь насчет женитьбы?

Он слегка нахмурился и посмотрел на сестру в упор.

— А что тут думать? Наступит время, и я женюсь.

— Да, но когда оно наступит?

— Сейчас не знаю. Во всяком случае, венчаться в Мессине мы не можем.

— Но, Ричард… Все только этого и ждут. — Кто именно?

— Беренгария… Да мало ли кто еще!

— Ты, наверное, забыла, сестрица: мне предстоит крестовый поход.

— Но свадьба — это не менее важное событие! Ты только представь себе, какой долгий путь проделала Беренгария. И вот наконец она здесь, с тобой…

— Да-да, мы поженимся, но не на Страстной же неделе! Не мне тебе объяснять, что это грешно.

— Я с тобой не спорю, братец, но скоро Пасха. Лучшего дня для свадьбы не подобрать. Как ты смотришь на то, чтобы обвенчаться в Пасху? Мне хотелось бы знать заранее, чтобы не спеша все подготовить.

— Пасха — прекрасный день, но, увы, тогда меня уже здесь не будет.

— Но ведь до Пасхи осталась всего неделя!

— И что? Я должен поспешить в Аккру. Филипп Французский уже плывет туда, а я обещал ему не задерживаться.

— Тогда почему бы тебе, братец, не обвенчаться с Беренгарией перед отплытием?

— Нет, наша свадьба должна быть торжественной. Придется обождать. Ты же видишь, как все неудачно складывается: то был пост, а теперь мне нужно уезжать.

— Ну так задержись на несколько дней!

— Нет, сестра, я и так слишком долго промешкал.

— Значит, свадьбы опять не будет? Бедняжка Беренгария! Она так расстроится…

— Беренгария должна понимать важность крестового похода.

— Но, может, вы обойдетесь без пышной церемонии…

Глаза Ричарда похолодели. Джоанна уже не раз замечала, что так происходит всегда, когда он чем-то недоволен, и знала, что в подобных случаях не следует настаивать.

— Ну хорошо, — поторопилась согласиться она. — Допустим, со свадьбой действительно стоит подождать. Но ведь если вы с Беренгарией сейчас не поженитесь, вы не сможете плыть на одном корабле.

— Я не хуже тебя знаю обычаи, сестрица. Не тревожься, все приличия будут соблюдены.

Но на сердце у Джоанны было очень тревожно. Да и как было не волноваться, если брат явно не жаждал сыграть свадьбу с Беренгарией? Джоанна вспомнила рассказ матери о коронации Ричарда. Все в один голос твердили ему, что третье сентября — день неблагоприятный, но в тот раз Ричард пренебрег предрассудками. А между прочим, он уже тогда собирался в крестовый поход. Отчего же в таком случае он боится жениться в пост? Ведь в сложившихся обстоятельствах тихая свадьба никем не была бы воспринята как нечто греховное.

Нет, пожалуй, объяснение тут одно: Ричард просто не желает жениться и хватается за любой предлог, лишь бы оттянуть неприятное событие.

* * *

В середине Страстной недели английский флот вышел в открытое море.

Толпы народа собрались на берегу, чтобы полюбоваться видом двухсот кораблей, покидавших гавань. Это было поистине величественное зрелище!

Впереди плыли три боевых судна, готовых в любую минуту открыть огонь по неприятелю. На одном из этих судов везли королевскую казну, на другом плыли Беренгария и Джоанна. Третий корабль, как и многие другие, перевозил оружие. За этими тремя судами следовали тринадцать кораблей, на которых плыли крестоносцы. Замыкали же армаду галеры — длинные, изящные весельные суда.

Стоявшие на палубе Беренгария и Джоанна восторженно глядели по сторонам.

Когда последний корабль отчалил от берега, местные жители вздохнули с облегчением — солдаты Ричарда причинили им немало неприятностей.

Беренгария с тоской думала, что она могла бы сейчас плыть на корабле вместе с Ричардом, если бы их свадьба наконец состоялась. Как странно, что Ричард снова отложил бракосочетание! Да, конечно, в пост жениться не принято, но ведь пост вот-вот кончится! Почему он решил отправиться в путь в среду, не дождавшись Пасхи?! К чему такая спешка? Неужели, проведя столько месяцев на Сицилии, нельзя было подождать еще четыре дня? Право, не будь она уверена, что Ричард — человек чести, в ее сердце могли бы закрасться очень тревожные сомнения.

Джоанна как могла старалась подбодрить девушку. Между ними уже завязалась дружба.

— Ты рада, Беренгария, что плывешь вместе с Ричардом в землю обетованную? — спросила Джоанна.

— Да, но, честно говоря, мне бы хотелось плыть с ним на одном корабле.

— Сестрица, но ты же пока с ним не обвенчана! Разве можно так грубо нарушать приличия?!

— Мы вполне могли бы обвенчаться…

Джоанна подхватила Беренгарию под руку.

— Мы с тобой рассуждаем так, а Ричард, наверное, иначе. Откуда нам знать, что у него на уме? Я, милая Беренгария, тоже порой не понимала своего мужа. Его поступки казались мне странными, но я всегда помнила, что он король, и не высказывала своих суждений. Когда выходишь замуж за человека, облеченного огромной властью, приходится быть терпеливой, ибо видимость бывает обманчива, в политике много подводных камней.

Беренгария грустно кивнула.

— Разумеется, ты права… Взгляни, какой прелестный вид!

— Да. И слава Богу, море нынче спокойно. Мы и оглянуться не успеем, как уже будем в Аккре.

Они умолкли, думая о святой земле, за которую уже столько лет шли упорные бои. Но Ричард отвоюет христианские святыни у мусульман! В этом Беренгария и Джоанна ничуть не сомневались.

* * *

В пятницу утром вдруг поднялся ураганный ветер, небо заволокло тучами. Плывший на галере Ричард проговорил в огромную трубу, обращаясь к другим кораблям:

— В любой миг разразится буря. Держитесь поближе друг к другу.

Моряки старались последовать его совету, но что можно было поделать в столь страшный шторм? За всю свою жизнь Ричард ни разу не попадал в такой переплет. Паруса беспомощно трепетали под порывами ветра, а голос Ричарда тонул в яростном гуле волн и не долетал до других кораблей. Английский король понял, что его флот на краю гибели… На какую-то долю мгновения он с тревогой вспомнил о Беренгарии и Джоанне. Если их корабль пойдет ко дну, бедняжек ждет смерть в морской пучине. А если волны все-таки выбросят их на какой-нибудь чуждый берег, участь молодых женщин может оказаться еще ужасней.

Но сейчас Ричарду было не до мыслей о сестре и невесте.

Сощурив глаза, он напряженно вглядывался в завесу дождя и, еле удерживаясь на ногах под яростными порывами ветра, подбадривал крестоносцев, которые под влиянием разбушевавшейся стихии пришли к заключению, что они чем-то очень сильно прогневили небеса и даже участие в крестовом походе не спасает их от гнева Господня.

— Настал наш смертный час, — роптали солдаты Ричарда.

— О нет! Нет! — убеждал их король. — Мы одолеем бурю.

— Но остальные корабли, сир… ветер расшвырял их, словно щепки.

— Не бойтесь, они тоже доплывут до Аккры… или подождут нас на Кипре. Мы прорвемся, прорвемся, клянусь! Нужно только дождаться, пока утихнет ветер.

— Бог против нас, — раздавались в ответ отчаянные крики.

— Неправда! — возражал Ричард. — Он просто задумал нас испытать. Мы должны проявить доблесть, ежели хотим заручиться Его поддержкой в борьбе за святую землю. Будьте покойны, в монастырях сейчас молятся за нас. И Господь непременно услышит эти молитвы.

Слова Ричарда подействовали на крестоносцев благотворно. Сильный духом, он казался людям непобедимым, и они невольно заражались его уверенностью и спокойствием. Их уже не пугало, что флот разбросан, что ветер швыряет галеру из стороны в сторону, а волны вздымаются почти до самого неба и вот-вот поглотят утлое суденышко… Они беззаветно верили Ричарду, который был их кормчим, их предводителем. А Ричард не сомневался, что Господь не допустит гибели крестоносцев. Раз на них возложена такая важная миссия, они не могут погибнуть, не выполнив ее. Не могут — и все тут!

Паника на корабле быстро улеглась, и люди принялись за дело. К вечеру ветер начал стихать, и палубу огласили радостные крики:

— Спасены! Мы спасены!

Ричард приказал зажечь на борту большой фонарь, чтобы уцелевшие корабли видели, куда следует плыть.

Через несколько часов ветер совсем утих, и галера без осложнений добралась до Крита. Однако не всем крестоносцам удалось так легко отделаться. Буря нанесла английскому флоту огромный ущерб. Очень много кораблей потерялось в бушующем море.

Ричард прибыл на Крит в среду после Пасхи, проведя в пути целую неделю.

Приплыв на остров, он с ужасом обнаружил, что среди судов, приставших во время бури к критскому берегу, нет ни корабля с королевскими сокровищами, ни судна, на котором плыли Беренгария и Джоанна!

Задерживаться на Крите Ричард не мог. Ему не давали покоя пропавшие корабли. Необходимо скорее выяснить судьбу сокровищ и разыскать сестру и невесту.

* * *

До чего же страшно очутиться в море во время шторма!

Джоанне и Беренгарии посоветовали спуститься в трюм, чтобы не видеть чудовищных волн, обрушивающихся на борт корабля.

Женщин укачало, но, страдая от морской болезни, Джоанна все же находила в себе силы утешать Беренгарию.

— Средиземноморские бури быстро проходят, — говорила она слабым голосом. — Не бойся, Ричард укажет нам путь, и мы благополучно приплывем в тихую гавань.

— Ричард… Где он? — жалобно простонала Беренгария. — Его нет с нами рядом.

— Но он не может бросить свой флот! — убеждала ее и себя Джоанна. — Приляг, Беренгария. Тебе лучше полежать. Если хочешь, я лягу с тобой. Вот так…

Они держались за руки. Вдвоем им было не так страшно.

Джоанна принялась рассказывать Беренгарии о военных успехах Ричарда.

— Война… кругом война! — всхлипнула девушка. — Ну почему на свете не может воцариться мир?!

Джоанна умолкла. Некоторые правители тоже мечтали о мире. К примеру, ее покойный муж. Но что делали бы такие люди, как Ричард, если бы не было войн? Они же прирожденные воины. Для них это главный смысл жизни.

Джоанна старалась гнать от себя тревожные мысли, но все равно не могла не думать о судьбе, постигшей корабль брата. Где-то он сейчас? Следует ли за ними или его отнесло Бог знает куда? Во время бури всякое может случиться… Путешествовать по морю очень опасно, и даже удивительно, что люди так часто дерзают пускаться в рискованное плавание! Ах, будь они сейчас с Беренгарией на корабле Ричарда, им обеим было бы гораздо спокойнее!

Джоанна в который раз изумилась тому, что брат не торопился жениться на Беренгарии. Сколько она ни ломала над этим голову, разгадка по-прежнему не осеняла ее. Чем ему не угодила невеста? Красивая, мечтает выйти за него замуж, с готовностью внемлет матери и сестре Ричарда, которые превозносят его до небес… А он почему-то медлит.

Он ведь уже не мальчик! Ему пора иметь сыновей.

Прислушавшись к завываниям ветра, Джоанна содрогнулась и невольно подумала, что море может потребовать Беренгарию себе в жены, раз Ричард никак не решается сделать ее своей женой… Или их выбросит на берег, а там… кто знает, что их там ждет? Побывав пленницей Танкреда, Джоанна хорошо знала, какая это нелегкая участь. Даже когда с тобой неплохо обращаются, ты все равно с замиранием сердца ждешь, что тебе готовит грядущий день. И твой тюремщик может в любую минуту избавиться от тебя… совсем!

Бедняжка Беренгария, с жалостью думала Джоанна. Чистая, невинная душа! Не дай Бог ей оказаться в чужом, враждебном краю.

У Джоанны не укладывалось в голове, как мог жених бросить свою невесту на произвол прихотливой стихии, когда им стоило лишь обвенчаться, и они бы плыли сейчас рука об руку на одном корабле.

И все чаще Джоанну посещала мысль, которая уже давно тревожила ее мать: похоже, Ричард раскаивается в том, что пообещал жениться на Беренгарии.

Но она, конечно, не стала делиться с девушкой своими сомнениями.

Они еще долго лежали в трюме, вцепившись в край деревянной койки и вскрикивая от ужаса, когда корабль бросало на волнах, но потом качка понемногу уменьшилась.

— По-моему, буря стихает, — с надеждой произнесла Джоанна.

И через четверть часа им обеим стало ясно, что она права. Они забылись тревожным сном, а когда рассвело, с ужасом обнаружили, что от большого флота, покинувшего Мессину, осталось лишь три корабля — их собственный и еще два парусника.

— А где остальные? — со слезами на глазах вскричала Беренгария. — Где король?

В ответ последовало тягостное молчание. Оставалось лишь покорно ждать и молиться, чтобы грядущий день не оказался страшнее прожитого.

Измученные моряки из последних сил налегали на весла, и к вечеру их порядком потрепанный бурей корабль достиг острова Кипр.

* * *

Судно встало на якорь.

Боже, какое счастье очутиться наконец в тихой гавани! Как, оказывается, приятно, когда палуба не качается и не уходит из-под ног!

Но ни Джоанна, ни Беренгария не могли в полной мере насладиться покоем, ведь о корабле Ричарда по-прежнему не было никаких известий. Капитан сообщил им о своем намерении пристать к кипрскому берегу. Он не сомневался, что правитель Кипра, Исаак Комнин, проявит должное гостеприимство, и они смогут отдохнуть на острове, дожидаясь известий о судьбе остальных кораблей.

Обуреваемые тяжелыми предчувствиями, представляя себе сотни разных несчастий, которые могли подстеречь Ричарда в бушующем море, Джоанна и Беренгария приготовились сойти на берег. Но не прошло и часу, как капитан снова пришел в их каюту и сообщил, что приплывший в шлюпке посланец Исаака Комнина привез письмо с отказом правителя принять английское судно. Все опешили от столь откровенной и непонятной враждебности. Как мог Комнин решиться на такое? Даже ребенку понятно, что Ричард будет вне себя от ярости, узнав о нелюбезном обхождении с его сестрой и невестой. Стало быть, Комнин так себя ведет, потому что не верит в возможность появления Ричарда на Кипре…

Англичане замерли в тревожном ожидании. Что ж, им было от чего заволноваться: они оказались брошенными на волю волн, их корабли срочно нуждались в починке, правитель Кипра отказал им в помощи, и почти весь английский флот, в том числе и галера, на которой плыл король, куда-то исчез…

Но и это, как выяснилось, было еще не самое худшее.

В первую же ночь к кораблю Джоанны и Беренгарии бесшумно подплыла маленькая лодка, в которой сидело несколько английских моряков.

И от их рассказа всем стало еще хуже. Будущее вырисовывалось в черном свете.

За несколько дней до этого они потерпели кораблекрушение. С виду доброжелательные киприоты помогли им выбраться на берег и спасти кое-какие уцелевшие вещи. Но потом отобрали все их добро, а самих моряков бросили в темницу. К счастью, нескольким заключенным удалось бежать. Они раздобыли лодку и кинулись искать спасения у своих земляков.

Вести были очень тревожные. А тут еще снова поднялся ветер, и корабль в любую минуту мог сорваться с якоря. Англичане оказались между Сциллой и Харибдой: с одной стороны, им грозила своевольная морская стихия, а с другой — враждебно настроенный правитель острова.

Однако на следующий день все круто изменилось. Стоя на палубе, Беренгария всматривалась в даль в надежде увидеть корабль Ричарда, но вместо него увидела маленькую шлюпку, которая быстро приближалась к кораблю. Беренгария побежала к Джоанне.

Тем временем на борт поднялись двое мужчин.

А вскоре в каюту Джоанны постучался капитан.

— Прибыли посланники от Исаака Комнина, миледи. Они хотят поговорить с вами.

— Проведите их сюда, — велела Джоанна.

Капитан вернулся с мужчинами, которые низко поклонились дамам и почтительно молвили:

— Наш государь шлет вам свои приветствия и выражает опасение, что случившееся вчера — плод рокового недоразумения. Теперь-то он знает, что корабли, разбившиеся возле его берегов, принадлежали Ричарду Английскому. Государь прослышал о вас, сударыни, и жаждет оказать вам гостеприимство. Соблаговолите сойти на берег, и вы будете приняты с великими почестями. Государь уже повелел приготовить для вас особые покои.

Джоанна бросила взгляд на капитана. Лицо его было сурово.

Беренгария порывалась было ответить, но Джоанна предостерегающе незаметно сжала ее руку и торопливо произнесла:

— Пожалуйста, поблагодарите правителя Кипра от нашего имени и передайте ему, что мы должны немного обдумать его любезное приглашение.

— Да что там обдумывать, миледи? Вы утомлены, вам надо отдохнуть, а наш государь предоставит в ваше распоряжение роскошные опочивальни. Он радеет единственно о вашем удобстве и благополучии.

— Мы известим вас, когда будем готовы.

— Как вам угодно, но государь будет разочарован. Он жаждет увидеться с вами как можно скорее.

— Но мы не можем так быстро собраться, — возразила Джоанна. — Прошу вас, передайте его величеству, что мы ему весьма признательны, но просим разрешить нам обдумать его столь любезное предложение.

Посланники еще долго уговаривали женщин — все расписывали красоты острова, пытались заманить Джоанну и Беренгарию рассказами о восхитительных плодах и о том, как Комнин будет предупреждать малейшее их желание.

Однако Джоанна была непреклонна.

Наконец посланники Исаака нехотя удалились. Когда их шлюпка направилась к берегу, у англичан вырвался дружный вздох облегчения.

— Я так боялся, — сказал капитан, — что вы согласитесь! Молю вас, не поддавайтесь на их уговоры. Я не доверяю Комнину.

— Я тоже, — кивнула Джоанна. — Он же не вступился за наших людей, когда их обобрали до нитки и бросили в темницу? Как по-вашему, капитан, что они сделают со мной и с принцессой Беренгарией, если мы поддадимся на их уговоры?

— Возьмут вас в плен и потребуют у короля внушительный выкуп, — без колебаний ответил капитан.

— Так я и думала, — откликнулась Джоанна. — Значит, ни в коем случае не нужно уступать их настояниям.

Дальнейшие события, произошедшие в тот же день, доказали правоту этих слов.

Капитан заметил на берегу тех моряков, которые потерпели кораблекрушение. Они ожесточенно пробивались к лодкам. Капитан немедленно выслал на помощь им шлюпки с матросами, и, поднявшись на борт, моряки сообщили поистине тревожные новости.

Две английские барки подошли близко к берегу и тут же были захвачены алчными киприотами, которые забрали с кораблей все, что было можно, а моряков заточили в крепости Лимассол, оставив их без воды и пищи, с явным намерением уморить бедняг голодной смертью. Но, к счастью, кое-кто из англичан тайком пронес в крепость лук и стрелы, и моряки, посовещавшись, решили, что терять им нечего, и устроили побег. Когда же они увидели английские корабли, стоявшие на якоре в заливе, их ликованию не было предела.

— Выходит, мы были правы, когда не согласились сойти на берег! — воскликнула потрясенная их рассказом Беренгария. — Как ты думаешь, что нас там ожидало?

— Капитан считает, что нас взяли бы в заложницы, — ответила Джоанна, — и Ричарду пришлось бы дорого заплатить за наше освобождение. Для него сейчас это было бы губительно.

— Значит, он похвалит нас за осторожность, — обрадовалась Беренгария.

— Конечно, похвалит, когда мы снова встретимся.

«Вот только когда состоится наша встреча? — печально подумали обе женщины. — Где ты, Ричард? Куда подевался?»

* * *

Они прождали несколько дней. Погода была ужасная, и Джоанна и Беренгария заболели, а Ричард все не появлялся.

Джоанна, пошатываясь от слабости, вышла на палубу. К берегу подтягивались солдаты Комнина. Джоанна поглядела на них с опаской.

Что они затевают?

Каждый день на корабль являлись посланники Исаака. Они были неизменно любезны и терпеливо советовали довериться их правителю. Дескать, он страшно разгневался, узнав, что поначалу дамам было отказано в гостеприимстве. Ведь это не он послал им невежливое письмо, а его глупые придворные. Государь же мечтает проявить радушие, он будет в восторге, ежели дамы согласятся стать его гостьями.

Джоанна всякий раз благодарила правителя острова, но тут же ссылалась на Ричарда — мол, неизвестно, как он отнесется к тому, что они приняли решение, не посовещавшись с ним. Пусть государь проявит терпение, королевский корабль вот-вот покажется на горизонте, и тогда все уладится. Ричард, несомненно, будет рад разделить с ними гостеприимный кров владыки Кипра.

Вот и сегодня слуги Комнина ушли несолоно хлебавши, а Джоанна поспешила к Беренгарии. Та была страшно бледна и выглядела совсем больной.

— О, Джоанна! — простонала Беренгария. — Сколько еще продлится эта пытка?

— Думаю, осталось ждать недолго. Что-то непременно произойдет, дорогая. Комнин стягивает на берег войска. Вероятно, они собираются напасть на наши корабли.

— Ой! Я боюсь! Господи, куда же запропастился Ричард?

— Знать бы куда… — вздохнула Джоанна. — Ах, если б только…

Но какой прок в сотый раз заводить один и тот же бессмысленный разговор?! Если бы… если бы… Сейчас важно другое: из-за того, что Ричард не спешил жениться, они оказались на разных кораблях.

Миновало уже несколько дней, а о Ричарде по-прежнему не было никаких известий, и Джоанна с Беренгарией впервые высказали вслух свои тревожные опасения.

— А вдруг Ричард сгинул в море? — замирая от ужаса, прошептала Беренгария.

— Нет! Я не могу в это поверить! — горячо возразила Джоанна.

— Но он должен был бы уже появиться.

— Прошло еще не так много времени. Мы приплыли сюда в среду, а сейчас суббота. Всего три дня, небольшой срок.

Три дня подряд их корабль качало на волнах, три дня они провели в бесконечной тревоге!

— А кажется, будто прошло три месяца, — вздохнула Беренгария.

В воскресенье утром Джоанна решилась. — Больше так продолжаться не может, — сказала она Беренгарии. — У нас кончается провиант, да и ты совсем расхворалась.

— Ничего страшного, я поправлюсь, как только ступлю на сушу.

— Вот и я о том же. Нам нельзя здесь больше оставаться.

— Да, но куда же мы денемся?

— Сойдем на берег.

— Ты предлагаешь довериться Комнину?

— Другого выхода нет. Он нагнал на берег солдат. Все равно нам придется сдаться — припасы у нас на исходе. И потом, кто знает? Может, он искренне раскаивается в том, что поначалу вел себя так невежливо?

— Но тогда почему он так обошелся с нашими людьми? Часть из них до сих пор томится в тюрьме.

— Не знаю, но нас-то он не посмеет посадить под замок! Моя мать тут же пошлет против него войска, да и твой отец не простит ему столь тяжкое оскорбление. А когда появится Ричард…

— Да! — горячо воскликнула, перебивая Джоанну, Беренгария. — Когда Ричард появится, он спросит с Комнина по всей строгости, если тот посмеет нас обидеть.

— Что ж, решено, — сказала Джоанна. — Если под вечер слуги Комнина снова придут за нами — а я думаю, они не заставят себя долго ждать, — мы сойдем на берег вместе с ними.

— Я согласна! — кивнула Беренгария. — По мне, лучше что угодно, чем это море.

Нет, милая, не что угодно. Это ты сгоряча говоришь, подумала Джоанна, но возражать не стала.

Все утро Беренгария и Джоанна провели в сборах, а в полдень… в полдень на горизонте показались корабли!

Джоанна радостно закричала, призывая Беренгарию на палубу. Заслоняясь ладонями от яркого солнца, молодые женщины напряженно всматривались в даль. Да, несомненно, это был королевский флот! Впереди скользила по волнам длинная галера Ричарда. Он что-то прокричал в свою большую трубу, и при звуках его голоса Беренгария и Джоанна прослезились от счастья.

Слава Богу, они все-таки дождались своего героя! Значит, не зря они стойко выдерживали натиск Комнина! А теперь… теперь пусть Ричард решает, что делать дальше.

КИПРСКИЕ ПЛОДЫ

Когда Ричард узнал, что его людей бросили в темницу, а все их добро украли, он пришел в неописуемую ярость. Однако те, кто ожидал увидеть его в припадке буйства, свойственного Плантагенетам, просчитались.

Ричард не потерял самообладания, а трезво оценил ситуацию. После того как он столько времени потерял на Сицилии, ему не хотелось задерживаться на Кипре.

Ричард знал, что Исаак Комнин — враг крестоносцев. Ходили слухи, будто он вступил в союз с магометанскими принцами. Поговаривали и о том, что благоприятное расположение острова на пути в святую землю, частые бури, а также беззастенчивость Исаака очень способствовали его обогащению, ибо он ограбил не одну сотню пилигримов и крестоносцев. Говорили даже, что люди Комнина порой намеренно наводили корабли на мель, а уцелевших при кораблекрушении моряков во избежание огласки сбрасывали обратно в море.

Может быть, так оно и было, но Ричард твердо решил, что с его флотом этот номер не пройдет.

Первым делом он послал Исааку Комнину письмо, в котором потребовал освобождения моряков и возвращения украденных вещей.

Но, видя, в каком плачевном состоянии корабли Ричарда, Исаак решил, что и состояние солдат наверняка оставляет желать лучшего. И наотрез отказался освобождать пленников. Все, что когда-либо достигало его берегов, заявил Комнин, он расценивает как свою собственность. Так что Ричарду лучше поостеречься, иначе он скоро присоединится к своим друзьям, томящимся за решеткой, а его казна перейдет в распоряжение правителя острова.

Тут уж Ричард не выдержал.

Он обратился к своему войску со страстной, зажигательной речью.

— Мы все немного утомлены обрушившимися на нас невзгодами, — начал Ричард. — Я устал не меньше вашего, друзья. Но, ей-Богу, когда я представляю, что сделал этот злодей с людьми, которые безгранично доверяли нам с вами, я готов ринуться в бой не рассуждая. И я не успокоюсь, пока не освобожу всех, кто отплыл вместе с нами из Мессины, и не верну нам все наши богатства. Я знаю, вы не подведете меня, друзья! Отстоим в бою нашу честь! Не отдадим на поругание наши святыни!

Со всех сторон раздались одобрительные возгласы. Солдаты кричали, что, хотя они утомлены и им не терпится ощутить под ногами землю, хотя они страдают от недосыпания и от морской болезни, призыв Ричарда для них закон. Они готовы тут же ринуться в бой!

И сражение началось. К счастью, оно оказалось коротким, поскольку киприотам было далеко до отлично обученных воинов Ричарда. Быстро поняв это, войско Комнина побросало свое жалкое оружие — деревянные колья и ножи — и бросилось врассыпную.

Ричард сошел на берег, отобрал у первого попавшегося крестьянина лошадь и поскакал вперед, призывая своих солдат следовать за ним туда, где стоял отряд всадников, во главе которого Ричард заметил внушительную фигуру. Он сразу понял, что это Комнин.

— Выходи на бой, Исаак! Выходи, не трусь! — крикнул Ричард. — Ты же не побоялся захватить моих людей в плен. Давай сразимся врукопашную.

Но Исаак задрожал от ужаса. Да и немудрено было испугаться при виде такого высокого, могучего рыцаря. Никто не мог сравниться с Ричардом в храбрости, слава о нем разнеслась по всей Европе. Очутившись лицом к лицу с этим легендарным героем, Исаак понял, что ему грозит верная смерть, ведь Ричард не пощадит своего врага, тем более такого, который посмел глумиться над крестоносцами.

Поэтому Исаак проворно поворотил своего коня и кинулся наутек. Ричард с удовольствием пустился бы за ним в погоню, но лошаденка ему попалась плохонькая, на такой далеко не ускачешь.

Впрочем, он не волновался, зная, что с кораблей вот-вот выгрузят отличных скакунов и можно будет задать киприотам жару. Однако выгрузка затянулась. К вечеру на берегу было только пятьдесят лошадей.

— Ничего, — не унывал Ричард. — Мы поскачем небольшим отрядом.

— Сир, — раздался откуда-то сбоку робкий голос, — но врагов гораздо больше, чем нас. Мы с ними не справимся.

Голос принадлежал некоему Хьюго де Мара, писцу, который отправился в крестовый поход безо всякого намерения сражаться за веру, в качестве паломника, а не солдата.

— Тебе бы только скрипеть пером, крючкотвор! — накинулся на него Ричард. — Не суйся не в свое дело, мужчины без тебя разберутся. Кто готов следовать за мной? — крикнул он, обращаясь к крестоносцам.

— Я! Я! Я!.. — вырвалось из пятидесяти глоток.

И отряд смельчаков (которым даже нравилось то, что их так мало, ведь тогда победа особенно сладка) взобрался на вершину холма. Исаак и его войско разбили лагерь в долине. Издав воинственный клич, Ричард ринулся вниз и с восторгом убедился, что его враги бросились бежать. Комнин взлетел в седло и поскакал во весь опор, мечтая только об одном — оказаться как можно дальше от Ричарда.

Английский король не преследовал его, удовлетворившись захватом флага. Флаг был весь расшит золотом и смотрелся великолепно. Но это оказалось еще не все. Думая лишь о спасении собственной жизни, правитель Кипра оставил в лагере много разного добра: оружие, богатые одежды, много еды и вина. Забрав себе все это и захватив нескольких пленников, Ричард триумфально въехал в Лимассол.

Там он обратился к народу Кипра и сказал, что не желает войны. Он пришел забрать только то, что принадлежит ему по праву. С киприотами он не ссорился, его праведный гнев направлен лишь против их правителя. А все остальные могут спокойно заниматься своими делами. Ежели какой-нибудь английский солдат оскорбит их, его непременно накажут. Киприоты должны знать: по отношению к ним у короля Ричарда мирные намерения, и тем, кто будет вести себя дружественно, нечего бояться.

Киприоты обрадовались. Жить под пятой Комнина было совсем невесело, а тут у них появилась надежда на избавление от тирана… Многие приходили к Ричарду с дарами. Кипр издавна славился своими превосходными винами. Теперь Ричард и его крестоносцы смогли насладиться ими в полной мере. Еще на корабль приносили пшеницу, оливковое масло, мясо и птицу.

Люди, являвшиеся с этими подношениями, выражали восторг по поводу того, что Ричард обратил их правителя в бегство, и предлагали ему помощь в борьбе с Исааком Комнином.

За еду Ричард благодарил, а к предложенной помощи относился осторожно. Но считал, что это хорошее начало. Впервые после отъезда из Мессины его люди смогли как следует попировать, он не уронил перед ними своего достоинства, и даже, наоборот, его слава приумножилась.

А коли так, то день прошел недаром.

Ричард посмотрел на море. Взгляд его остановился на кораблях…

Завтра прежде всего надо будет высадить на берег Джоанну и Беренгарию, сказал себе король.

* * *

Стоя на берегу, Ричард наблюдал за кораблями. Джоанна и Беренгария находились на самом красивом паруснике. Король намеревался собственноручно помочь им сойти на сушу и отвезти их во дворец. Во время скитаний по морю он было решил, что они погибли, и с содроганием представлял себе, как разгневается отец Беренгарии из-за того, что свадьба была отложена и его дочери пришлось плыть на разных кораблях со своим женихом. Ричарду стало ясно, что больше тянуть со свадьбой нельзя — она должна состояться до их отъезда с Кипра.

Он взошел на палубу, где его поджидали сестра и невеста. Джоанна легонько подтолкнула Беренгарию к жениху. Беренгария хотела поклониться, но Ричард подхватил ее под руки и крепко поцеловал в обе щеки.

— Моя королева! — восхищенно воскликнул он.

Беренгария завороженно смотрела на жениха. Сбылись ее заветные мечты. Он пришел! Богоподобный герой, о котором она грезила столько лет… Лучшего мужа и пожелать нельзя.

Беренгария моментально забыла, что Ричард своей нерешительностью обрек ее на тяжелое морское путешествие, что в минуту смертельной опасности она была лишена его поддержки, что он выставил ее на посмешище, когда в последний момент пошел на попятную и перенес дату свадьбы… Она думала только о том, что они наконец-то вместе и что Ричард — величайший герой, другого такого на свете нет.

О, как он был красив! Лед в его голубых глазах растаял, и они сияли от счастья. Правда, скорее всего Ричард торжествовал, одержав победу над Исааком Комнином, но Беренгария верила, что он ликует, встретившись с ней.

Ричард обнял сестру.

— Встреча с тобой всегда доставляла мне радость, — сказала Джоанна, — но сегодня — особенно.

— Бедняжки! — посочувствовал им Ричард. — Сколько же вам пришлось пережить! Но вы, надеюсь, не сомневались, что я приду к вам на выручку?

— Нет! Никогда! — горячо откликнулась Беренгария.

— Ладно, пойдемте на берег. Все уже готово, вас примут по-королевски.

— А как же Комнин? — опасливо спросила Джоанна.

— Я посоветовал ему охладить свой пыл в нескольких милях отсюда. Не бойтесь, он не посмеет сюда сунуться. Никто, даже его подданные, не испытывают к нему расположения.

— Стало быть, мы правильно поступили, отказавшись сойти на берег? — обрадовалась Беренгария.

— Еще как правильно! Он сделал бы вас своими узницами. Потом-то я, конечно, вернул бы вам свободу, но пришлось бы приложить некоторые усилия, а так вы избавили меня от лишних хлопот.

— Как хорошо, что мы проявили предусмотрительность, — улыбнулась Беренгария.

Ричард искоса посматривал на нее и думал: «Она будет покорной женой. Да, лучшей супруги, чем Беренгария, мне не найти».

— Сегодня я устрою в вашу честь пир, — объявил Ричард. — Пусть это будет хотя бы небольшой наградой за то, что вам пришлось вынести по моей вине.

— Для нас самая лучшая награда — это встреча с вами, милорд, — чистосердечно призналась Беренгария.

А Джоанна поинтересовалась, когда состоится свадьба.

— Мы обвенчаемся здесь, на Кипре, — пообещал Ричард, глядя на Беренгарию. — Я больше не желаю рисковать вашей жизнью, путешествуя отдельно от вас.

Беренгария просияла, а Ричард добавил, обращаясь к сестре:

— Я счастлив, что в трудную минуту ты была рядом с моей невестой. Мысль об этом служила мне утешением во время нашего многотрудного плавания. Увы, сестра, не радость привела тебя к нам, а великое горе, ведь, будь твой супруг жив, ты бы никогда не покинула Сицилию. Но что вздыхать о несбыточном? Мы должны покоряться судьбе.

— Брат мой, — прочувствованно ответила Джоанна, — я счастлива нашей встрече — насколько вообще можно говорить о счастье безутешной вдове. Горе мое неизбывно, но я рада тому, что нужна вам. Мы с твоей невестой уже успели сдружиться, она для меня как сестра.

Ричард обнял обеих женщин, и они втроем направились к лодке.

Местный аристократ предоставил в распоряжение Ричарда свой роскошный дворец.

Беренгарии и Джоанне отвели отдельные покои, однако они попросили поселить их вместе, сказав, что порознь им будет одиноко и неуютно.

— Но, моя дорогая, — лукаво добавила Джоанна, оставшись наедине с Беренгарией, — не забывай, что отныне рядом с тобой всегда будет Ричард, а он надежный защитник.

* * *

Ричард спал в красивом шатре, захваченном у Исаака Комнина. Сделанный из шелковой материи, он смотрелся очень изысканно.

Однако Ричард провел в нем тревожную ночь. Он никогда не спал спокойно на вражеской земле. Вряд ли Исаак смирится с нынешним положением вещей. Скорее всего он попытается напасть на лагерь англичан, и нужно быть начеку. Впрочем, самого нападения Ричард не боялся. Он обожал битвы, они будоражили кровь, вдохновляли на подвиги, без битв жизнь была бы пресной. Ричард не сомневался, что, когда дело дойдет до рукопашного боя, Комнину несдобровать.

Гораздо больше короля тревожила его женитьба. Он понимал, что избежать ее невозможно. В Мессине ему удалось отсрочить роковую дату, но теперь ни о каком промедлении не могло быть и речи. Люди уже спрашивали, почему он не женится на Беренгарии.

И действительно, почему? Ричард и сам не знал ответа на этот вопрос. Он искренне хотел жениться, хотел исполнить свой долг перед государством. Ему уже давно пора иметь сыновей. Англия ждет от него наследника.

Но как ни странно, мысли о сыне его не воодушевляли. Удивительная история! Почти все мужчины — в особенности короли — страстно мечтают иметь сына, который станет продолжателем рода. А его, Ричарда, это совершенно не трогает.

Да, но что будет, если он умрет, не оставив сыновей? Конечно, есть Артур, сын Джеффри. Но англичане его не примут, он для них чужой. Мать Артура, Констанция Бретанская, иностранка, Джеффри женился на ней, чтобы расширить свои владения, и мальчик воспитывался вдали от Англии. Ну а если Артур не в счет, то остается только Джон…

Джон… Тут-то и начинается самое неприятное. Джон живет в Англии и, можно не сомневаться, имеет виды на английский престол. Но Джону нельзя становиться королем! Ни в коем случае! В нем есть жестокость, он самовлюблен, безжалостен, безразличен к чужому мнению. Иными словами, Джон обладает всеми качествами, которыми не должен обладать хороший правитель.

Может, стоит приказать Констанции привезти Артура в Англию, чтобы мальчик воспитывался при английском дворе?

Господи, да что за странные мысли приходят в голову еще нестарому мужчине, да к тому же перед свадьбой! Он и сам в состоянии продолжить род. Беренгария — здоровая и цветущая молодая женщина. С какой стати прочить в наследники сына своего брата?

Но в глубине души Ричард знал ответ. Знал, почему ему не хочется жениться. Его не волновали женщины, он не любил детей. Наверное, насмотревшись на свою собственную семью, на отца, против которого восстали его же сыновья, в том числе и он сам, не хочется следовать дурному примеру… А впрочем, дело даже не в этом. Его страсть — это битвы. Врезаться на полном скаку в ряды неприятеля, обратить его в бегство, покорить, завоевать — вот наивысшее счастье. Только это для него дорого…

И тут же Ричард мысленно увидел лукаво усмехающегося Филиппа: «Только ли это, дружок?»

Нет, надо посмотреть правде в глаза. Он с головой погряз в сетях порока. А когда-то даже участвовал в разнузданных оргиях. Потом, правда, ему становилось стыдно, он каялся и на непродолжительное время переставал интересоваться всем, кроме боевых подвигов. Он — великий воин, с этим никто не поспорит, ему нет равных. И пусть потомки запомнят его именно таким. Больше всего на свете ему хочется изгнать сарацин из святой земли. Это будет главное дело его жизни.

«Но иметь хороших друзей тоже неплохо», — явственно услышал Ричард вкрадчивый голос Филиппа.

Почему, ну почему он не плыл вместе с Филиппом в Аккру? Что его ждет, когда они встретятся?

Ричард представлял себе насмешливую улыбку французского короля: «Как тебе нравится супружеская жизнь, Ричард?»

Проклятый Филипп! Он же прекрасно знает, что на свете, пожалуй, не было другого такого нерешительного жениха, как его близкий друг Ричард.

Только под утро Ричарду удалось уснуть. Когда он пробудился, день был уже в полном разгаре.

Услышав оживленные голоса солдат, король торопливо оделся и выглянул из шатра.

— Что тут у вас стряслось?

— Посмотрите на море, сир! Видите три галеры? Вон там, на горизонте?

— Вижу… Интересно, кто это может быть?

Ричард заволновался. На мгновение ему даже показалось, что перед ним галеры Филиппа. Наверное, они тоже попали в шторм, а ведь французские моряки не такие опытные, как английские. У них нет страсти к морским путешествиям, они вообще предпочитают передвигаться по суше. Так что, попав в шторм, моряки могли не совладать со стихией и сильно задержались в пути…

Но очень скоро Ричарду стало ясно, что это не французские суда.

— Я сам выясню, кто они и откуда, — решительно сказал Ричард.

Друзья принялись его отговаривать, но он лишь отмахнулся от них и, сгорая от любопытства, поспешил сесть в лодку.

Подплыв к галерам, Ричард достал трубу и крикнул что было мочи:

— Кто вы и зачем пожаловали на Кипр?

Человек, стоявший на палубе, ответил:

— Эта галера принадлежит владыке Иерусалима.

Ричард печально усмехнулся. «Владыка Иерусалима». Увы, теперь это пустой звук. Захватив святой град, сарацины свергли Ги де Лузиньяна, и с тех пор Иерусалимом правил Саладдин.

— Что вам здесь понадобилось?

— Я ищу английского короля.

— Можете больше не искать. Король перед вами.

Ричард поднялся на борт корабля, и Ги де Лузиньян почтительно приложился к его руке.

— Слава Тебе, Господи! — прошептал он. — Наконец-то Ты услышал мои молитвы. Ваше величество, узнав, что вы направляетесь в Аккру, я поспешил к вам навстречу, и хвала небесам, мы не разминулись.

— Вы плывете из Аккры? — удивился Ричард.

— Да. Французский король уже там.

— Вот как? И что… Ему удалось покорить город? — ревниво поинтересовался Ричард.

— Нет, вояка из него никудышный. Зато интриган хоть куда. Я имел несчастье в этом убедиться на собственном опыте.

— Что вы имеете в виду? — нахмурился Ричард.

— Он строит мне козни.

— Но зачем? Он же, наоборот, рассчитывает отобрать город у Саладдина и отдать бразды правления в руки христианина.

— Совершенно верно, милорд, однако его выбор пал не на меня. Если мы отвоюем у сарацин Иерусалим… вернее сказать, когда мы его отвоюем, Филипп назначит правителем Конрада де Монферрата.

— Но почему?

— Потому что это его ставленник.

— Филипп всегда ищет выгоду для Франции. Что ж, он прирожденный государственный деятель.

— Отныне он мой враг. Я ищу союзников. Если мы объединимся, то сообща легко одолеем французского короля.

Ричард посмотрел на Ги в упор и медленно произнес:

— Друг мой, мы непременно все это обсудим.

* * *

Ричард сдержал свое обещание, хотя в тот момент его внимание было поглощено предстоящей свадьбой. Не следовало забывать, что Исаак отступил совсем недалеко и в любую минуту мог перейти в наступление. Однако островитяне не проявляли признаков враждебности. Напротив, они вели себя откровенно дружелюбно и радовались, что скоро можно будет от души повеселиться. Несмотря на то, что в глазах киприотов Ричард выглядел завоевателем, они уже готовы были признать в нем законного правителя. Такова была сила воздействия персоны английского короля на окружающих.

Обряд венчания должен был совершать личный капеллан Ричарда по имени Николас. Ричард не без тайного злорадства представлял себе, как разозлится архиепископ Кентерберийский, узнав, что его обошли в столь важном деле. Что ж, они женятся в походных условиях, им не до соблюдения вековых обычаев.

Разумеется, Ричард с удовольствием отложил бы свадьбу до возвращения в Англию, но после всего случившегося об этом не могло быть и речи.

Джоанна помогла Беренгарии надеть подвенечный наряд. Невеста выглядела просто великолепно. Длинные волосы, расчесанные на прямой пробор, были прикрыты прозрачной фатой; на голове красовалась бриллиантовая диадема. Лицо дышало безмятежным счастьем, изысканное белое платье облегало стройную фигуру. Сегодня Беренгария была особенно элегантной.

Джоанна залюбовалась невесткой. Слава Богу, наконец-то долгожданный день свадьбы настал! Теперь ничто ей не может помешать. Исаак Комнин наверняка не посмеет атаковать Ричарда во время венчания. Одержать верх ему не по силам, а Ричард так уверен в победе, что даже подумывает, не провозгласить ли себя королем Кипра. Островитяне на его стороне, а теперь еще и Ги де Лузиньян напрашивается к нему в союзники. Исаак не глуп, он понимает, что за вероломное нападение на Ричарда во время венчания ему придется жестоко поплатиться. Так что венчание пройдет без сучка без задоринки.

— Ты счастлива, Беренгария? — спросила Джоанна, не спуская с Беренгарии восторженного взгляда.

Беренгария вскинула на нее глаза. Их сияние говорило красноречивее всяких слов.

— Все как в сказке, — прошептала она. — Я не перестаю изумляться, почему Ричард выбрал своей невестой именно меня? Он ведь такой… удивительный! Я полюбила его с первого взгляда, когда он появился при дворе моего отца. Мне никогда не доводилось видеть такого красивого, такого галантного рыцаря. А потом…

— Потом ты ждала его, — подхватила Джоанна. — Долго ждала, Беренгария.

— Но теперь ожидание закончилось.

— Я от всей души желаю тебе счастья! — растроганно воскликнула Джоанна.

— Спасибо! — улыбнулась Беренгария.

Неожиданно на ее лицо набежала тень.

— Джоанна, — медленно произнесла она, — а что будет с Алисией? Что она подумает, когда услышит…

— Какая нам разница, что она подумает? Главное, что ее теперь отправят к брату во Францию. Можешь в этом не сомневаться.

— Бедняжка!

— Не жалей ее, Беренгария. Она получила свою долю счастья при жизни нашего отца.

— Но ей должно было быть так стыдно!

— Она, по-моему, не считала их связь позорной.

— Но ведь быть любовницей постыдно!

Невинное дитя, вздохнула Джоанна. Дай-то Бог, чтобы у нее все было хорошо.

Она старалась не думать о том, доходят ли до Беренгарии слухи про сомнительную привязанность Ричарда к Филиппу и понимает ли она, что это значит.

* * *

Когда Ричард верхом на великолепном скакуне появился перед народом, толпа восхищенно ахнула.

Сегодня предстояло двойное торжество — бракосочетание и коронация, поскольку Ричард решил провозгласить себя властителем Кипра. Остров славился своим богатством, местные жители выражали недовольство правлением Исаака Комнина, а отдохнувшее войско Ричарда уже было в состоянии наголову разбить противника. И тогда все сокровища перейдут к нему! Он сможет оставить на острове своего губернатора и со спокойной душой отправится на священную войну. Ричард считал, что на Сицилии ему удалось добиться больших успехов, но на Кипре его дела обстояли гораздо лучше.

Желая произвести впечатление на своих будущих подданных, Ричард постарался придать себе как можно более величественный вид. Тем более что это было нетрудно: его красота и стать давно стали притчей во языцех.

Сейчас он напоминал божество, сошедшее с небес на землю: розовое одеяние, похожее на греческую тунику, было перехвачено золотым поясом, парчовую мантию украшали серебряные полосы и полумесяцы, алый головной убор был расшит золотыми нитями. Все сияло и сверкало. Как будто пред толпой появился небожитель.

Не доехав до храма, Ричард соскочил с лошади и пошел пешком, а его испанского скакуна вел под уздцы один из рыцарей, тоже роскошно одетый, хотя и не в столь богатом облачении, как король. Конское седло было обрамлено драгоценными каменьями. Киприоты никогда еще не видели такого великолепия.

В церкви состоялось венчание. Беренгария была на седьмом небе от счастья. Наконец-то ее мечты сбылись! Образ идеального рыцаря, сражавшегося на турнире в ее честь, навеки запечатлелся в сердце Беренгарии, и вот теперь она стала женой этого героя.

И не только женой, но и королевой Англии и Кипра! Вместо диадемы на ее голову возложили двойную корону.

А как бурно приветствовали их люди — и крестоносцы, и островитяне!

Потом Беренгария и Ричард сели во главе стола, и началось пиршество. Шуты паясничали, актеры пели и танцевали, Ричард тоже взял лютню и исполнил песню своего собственного сочинения.

«Это самый счастливый день в моей жизни», — думала Беренгария.

А вечером Ричард увел молодую жену в брачный чертог. Он не был очень страстным любовником, но Беренгария об этом не догадывалась. Ей он казался совершенством, и она благодарила судьбу за то, что та послала ей такого необыкновенного суженого.

* * *

А наутро после свадьбы к Ричарду явились посланцы от Исаака.

Комнин просил английского короля встретиться с ним на поле в окрестностях Лимассола. Он жаждал мира.

Ричард согласился, и встреча состоялась.

Ричард явился в праздничном облачении. Подъехав к краю поля, он заметил на его дальнем конце Исаака с небольшим отрядом солдат.

Ричард спешился и медленно пошел пешком. Прекрасного испанского жеребца вели под уздцы впереди него, как и в день свадьбы. Выглядело это очень величественно. Казалось, по полю шествует не человек, а полубог. На боку Ричарда позвякивал меч, в руке он нес королевский жезл. Ричард явился к Исааку как завоеватель, и кипрский правитель затрепетал.

Исаак упал на колени. Ричард милостиво кивнул и обратился к нему со словами:

— Ты молишь о мире? Что ж, это похвально, но ты должен возместить ущерб, который нанес моим людям.

— Я с радостью отдам им все, что забрал! — покорно пообещал Исаак.

— Мои люди потерпели кораблекрушение, а ты еще и отобрал у них все добро и бросил бедняг в темницу.

— Да, был грех, милорд. Но я искренне раскаиваюсь в содеянном.

— Ты должен понести заслуженную кару.

Исаак внимательно наблюдал за королем. Открытое лицо, честный взгляд голубых глаз… Правду говорят, английский король не похож на французского. Ричард прям и откровенен. Его даже прозвали рыцарем Да и Нет. Он никогда не кривит душой, в нем нет ни капли коварства.

Исаак понимал, что попал в весьма затруднительное положение, и клял себя на чем свет стоит. Зачем он позволил своим людям ограбить корабли Ричарда? Следовало, наоборот, приветить англичан, но кто же знал, что Ричард собственной персоной заявится на Кипр? Он же вполне мог утонуть! Да… вот к чему приводит опрометчивость. Неужели нельзя было выждать? Действовать всегда надо наверняка!

И вот теперь перед ним стоял сам Ричард, легендарный, непобедимый герой, одного взгляда на которого Исааку хватило, чтобы понять: этому человеку опасно перечить.

Так что Исааку оставался лишь один путь: он должен изобразить смирение и раскаяние. А дальше видно будет… У доблестного английского короля есть одно уязвимое место: он не умеет притворяться. Великий знаток военного дела, Ричард совсем не знает людей и глубоко заблуждается, когда судит о других по себе.

— Увы, милорд, — униженно склонившись перед Ричардом, пробормотал Исаак, — мои люди согрешили перед вами, и мне предстоит понести ответ за их проступки.

— Ты и сам не выказал мне дружеского расположения.

— Да, но теперь я искренне сожалею об этом.

— Ладно, будем считать, что мы договорились. Ты должен возместить нам ущерб.

— Совершенно с вами согласен, милорд. И готов заплатить двадцать тысяч золотом за все, что мои люди унесли с ваших кораблей.

— Для начала неплохо, но этого недостаточно, — с расстановкой произнес Ричард.

— Я много думал о вашем походе в святую землю. И буду усердно молиться за ваш успех.

— Мне нужны не только молитвы, Исаак. Крестовый поход — дорогое удовольствие.

— Вот мои двадцать тысяч как раз и пригодятся!

— Безусловно, но мне нужны еще и солдаты. Ты поедешь со мной. Грехов у тебя много, я в этом не сомневаюсь… ты богат… или, по крайней мере, был богат, пока не попытался помешать мне осуществить богоугодный замысел. Пусть это послужит для тебя уроком на будущее, Исаак. Для тебя единственный способ добиться отпущения грехов — это вступить в мое войско.

— Милорд! Но я же правитель острова…

— Нет, Исаак. Теперь это мой остров. Отныне я правитель Кипра, чему, кстати, безмерно рад твой народ. А ты… ты вступишь в мое войско и приведешь с собой сто рыцарей, четыреста конных и пятьсот пеших солдат.

— Но где я возьму столько людей?

— Где хочешь. Ищите и обрящете. Ежели проявишь усердие, я назначу тебя губернатором Кипра, и ты будешь править от моего имени. А ежели тебе это не по нраву, потеряешь Кипр навсегда.

— Но, милорд, как же я смогу править островом, уйдя вместе с вами в поход?

— Назначишь кого-нибудь на свое место. Бери пример с меня. Я оставил в Англии своих людей.

— Что ж, чему быть — того не миновать, — подавленно произнес Исаак.

Он быстро понял, что мольбы бесполезны, и, зная о легковерности Ричарда, который считал, что, если человек дал обещание, он непременно его выполнит, принялся с воодушевлением обсуждать предстоящий поход.

Но его ждал неприятный сюрприз.

— Я слышал, у тебя есть дочь, — внезапно прервал его Ричард.

— Да, совсем еще юная. Она у меня единственная, — насторожился Исаак.

— Дочь и наследница… — задумчиво промолвил Ричард.

— Я боюсь оставлять ее одну на острове, милорд, — затараторил Исаак, надеясь разжалобить благородного рыцаря.

— Вот как? — усмехнулся Ричард. — В таком случае отдай ее на мое попечение. Я буду о ней заботиться, а когда настанет время выдавать девушку замуж, подыщу ей хорошего жениха.

Исаак поник головой. Но отказать победителю было невозможно.

— Я не сомневаюсь, что вы будете для моей дочери надежным защитником, милорд, — понуро ответил он.

— Что ж, будем считать, мы все уладили, — кивнул Ричард.

Но даже он при всей своей доверчивости не поручился бы, что Исаак сдержит данное слово. Поэтому король велел бывшему правителю Кипра разбить походный шатер в английском лагере, пообещав, что с ним будут обращаться соответственно его высокому рангу.

Исаак поблагодарил Ричарда за любезность.

— Я счастлив, — воскликнул он на прощание, — что мы с вами больше не враги!

* * *

Ричард лежал рядом с Беренгарией в шелковом шатре, который забрал у Исаака в качестве военного трофея. Вглядываясь в невинное лицо спящей жены, он неожиданно для себя ощутил прилив нежности.

«Пожалуй, я даже смогу со временем ее полюбить, — подумал Ричард. — Она такая ласковая, нетребовательная. Лучшей жены в целом мире не найти».

Он вспомнил о сыне Филиппа и Изабеллы, маленьком Людовике. Как Филипп им гордится! Может быть, и он, Ричард, будет когда-нибудь так же горд своим юным наследником?

Потом Ричарду пришло на ум, что пора уезжать с Кипра. Раз Исаак заключил с ним мир и даже пообещал вступить в его войско, ему больше незачем задерживаться на этом острове. Ричард был доволен ходом событий. Мать, наверное, уже добралась до Англии, и за королевство теперь можно быть спокойным. Альенор будет регулярно извещать его о том, что творится на родине. А в Аккре его ждет Филипп. Вдвоем они, конечно же, возьмут крепость приступом. Он вернется домой с богатой добычей. Да, ему уже дважды удалось пополнить казну — на Сицилии и на Кипре — и расширить английские владения! Так что время проведено не зря, задержка в пути оказалась ненапрасной.

Беренгария пошевелилась во сне, и Ричард снова устремил на нее задумчивый взор, спохватившись, что он совершенно позабыл про жену, представляя себе грядущие битвы.

А ведь она теперь всегда будет присутствовать в его жизни, так что надо приучаться думать и о ней. Хотя бы иногда. Честно говоря, супружеские обязанности оказались не такими отвратительными, как он предполагал… Ничего страшного. С Беренгарией вполне можно жить. Она не требует от него слишком многого, так что время от времени он будет выполнять свой супружеский долг, у него родятся сыновья, и все — и народ, и мать — будут довольны.

Ричард поднялся и вышел из шатра. Солнце едва показалось над горизонтом, а он уже был на ногах — ему нравилось вставать с рассветом.

«Надо разбудить Исаака, — подумал Ричард. — Раз мы скоро отплываем, нужно подсказать ему, что взять с собой в путь».

Ричард подозревал, что сам Исаак не слишком осведомлен о том, какие вещи могут понадобиться человеку в крестовом походе.

Но, подойдя к шатру, где расположились Исаак и его соратники, Ричард насторожился. Что-то тут не то… Очень уж тихо и безлюдно… Он вбежал в шатер Исаака. Так оно и есть! Шатер оказался пуст.

Несколько мгновений Ричард растерянно озирался по сторонам, затем заметил записку, которую оставил ему Исаак.

В этой записке Комнин сообщал о своем уходе и о том, что больше он ни в какие переговоры с английским королем вступать не собирается.

«Ни о каком мире не может быть и речи, — написал Исаак. — Неужели ты серьезно думал, что я соглашусь на такие жесткие условия?»

Ярость Ричарда не знала границ. Как посмел этот негодяй его обмануть?! Небось сейчас потешается, довольно потирает руки… Но ничего! Долго ему смеяться не придется!

И, естественно, после всего случившегося Ричарду уже было не до свадебных торжеств.

* * *

Ричард пересек остров и дошел до столицы Кипра Никозии. Поначалу греческая тактика ведения войны показалась ему странной, и он не сразу приноровился к ней. Враги не встречались с англичанами лицом к лицу, они заходили с флангов, стреляли в солдат из луков и бросались наутек. Поначалу Ричард даже не успевал разглядеть неприятелей, поэтому он переместился в конец своего войска и, завидев подкрадывающихся киприотов, предупреждал английских солдат об атаке.

Но трудности не пугали, а, наоборот, воодушевляли Ричарда, поскольку он мог перенять у врагов новые военные хитрости.

И вот в момент такой неожиданной атаки судьба вновь свела Ричарда с Исааком. Небольшой отряд островитян подкрался к англичанам с тыла, и не успел Ричард сообразить, что к чему, как Исаак пустил в него две стрелы. Слава Богу, они пролетели буквально в нескольких дюймах от английского короля, а если бы попали в цель, жизнь славного рыцаря наверняка бы оборвалась, поскольку стрелы были отравлены. Разгоряченный близостью врага, Ричард бросился в погоню, но легконогий конь унес Исаака прочь.

Поняв, что Комнина ему не догнать, Ричард язвительно сказал:

— У них тут, видно, особая порода лошадей выведена — чтобы давать стрекача.

Но в действительности его сильно задело, что врагу удалось подкрасться незамеченным, и Ричард потом долго корил себя за беспечность.

Он поспешил в Никозию. Жители сдали город без боя.

Ричард мог праздновать победу, ведь после падения столицы только глупец продолжал бы упорствовать, а любой мало-мальски умный человек понимал, что это полный и окончательный разгром.

Но радость Ричарда омрачало одно обстоятельство. Незадолго до взятия Никозии он почувствовал первые признаки лихорадки. Может, поэтому Исаак чуть было не погубил его своими отравленными стрелами: недомогание ослабило бдительность Ричарда, и Исааку удалось застать его врасплох.

Поначалу Ричард надеялся, что на сей раз он легко отделается и у него не будет таких страшных приступов, какими он страдал в юности. Но его иллюзии быстро рассеялись.

Болезнь грозила расстроить все планы Ричарда.

Тогда он призвал к себе Ги де Лузиньяна. Ричарду многое импонировало в этом молодом человеке. Они были вылеплены из одного теста — оба искренние, открытые, благородные.

Ги с нескрываемой озабоченностью смотрел на короля.

— Что за недуг мучает вас, сир?

— Боюсь, ко мне вернулась старая хворь.

— Как? Вы и раньше этим страдали? — изумился Ги.

Ричард мрачно усмехнулся.

— Я знаю, это кажется невероятным, но проклятая лихорадка не отпускала меня годами. Я подхватил ее в юности, когда спал на сырой земле. Так часто происходит: человек мнит себя неуязвимым и презирает телесные нужды, а потом вдруг выясняется, что он не властен над своим телом.

— Это надолго?

— Не знаю, но мне ясно одно: сначала мне станет совсем худо, и лишь потом дело пойдет на поправку. Поэтому я и послал за тобой, Ги де Лузиньян. Не сегодня-завтра я так ослабну, что уже не смогу подняться. И пока я буду прикован к постели, ты должен взять на себя командование армией.

Ги был потрясен. Он не верил своим глазам. Неужели бледный полумертвец с холодной испариной на лбу — это великий, славный воин, который совсем недавно женился на принцессе Беренгарии?!

— Может быть, следует известить королеву? — растерянно предложил Ги. — Она будет преданно ухаживать за вами.

— Нет! Ни моя сестра, ни жена не должны об этом знать. Я не желаю, чтобы со мной нянчились, словно с женщиной. Все само пройдет, главное — не вставать с постели. Но мы не можем ждать, нам нужно покорить весь остров. Так что, мой друг, принимай командование на себя. Нельзя довольствоваться Никозией. Мы должны показать Исааку, что он потерял все.

— Я сделаю все, как вы велите, — ответил Ги.

— Запомни: мы должны быть снисходительны к нашим врагам. Я приказываю только одно: все мужчины, поднявшие против нас оружие, должны сбрить бороды. Это будет для них достаточным унижением. Ежели кто посмеет ослушаться моего приказа, то потеряет не только бороду, но и голову. Позаботься о том, чтобы это было изложено доходчиво. Как только приказ будет обнародован, надо строго следить за его неукоснительным выполнением. Никаких поблажек! В этом и заключается секрет хорошего управления государством. Все должны знать, что слово короля — закон.

Ги внимательно выслушал Ричарда и пообещал, что огласит его указ в Никозии, а затем займется покорением оставшейся части острова.

Ричард не сомневался в преданности Ги. И не только потому, что тот был по натуре честен и лишен коварства. Ги нуждался в поддержке Ричарда в борьбе против Конрада де Монферрата, ставленника короля Франции.

* * *

Ричард беспокойно метался в бреду. Ему чудилось, будто к нему пришел отец и обвинил в предательстве.

— Нет… вот уж кем я никогда не был, — невнятно пробормотал Ричард. — Я всегда говорил, что думаю… Да, я боролся с тобой, ведь ты хотел лишить меня законных прав… но я не обманывал тебя… никогда не обманывал!

На него накатились волны страха.

— Почему? — вопрошал Ричард. — Почему отец так меня ненавидел? И услышал приглушенный шепот:

— Из-за Алисии… все из-за нее.

Алисия! В горячке бреда он почему-то вбил себе в голову, что женат на Алисии, образ которой наложился на образ Беренгарии. Вот она совсем еще ребенок… а вот подросла, и Генрих начал на нее заглядываться…

Призрачный голос зловеще нашептывал:

— А все потому, что в ваших жилах течет дьявольская кровь. Ваша прапрабабка была ведьмой. Она угодила в лапы сатане, но перед этим успела наплодить сыновей. Вы все отпрыски дьявольского рода… все твои братья: и Генрих, и Джеффри, и Джон… все до единого. Потому вы всегда в раздоре…

Ричарду показалось, что он узнал насмешливый голос Филиппа.

Черт бы побрал эту проклятую лихорадку! Помнится, Филипп спросил его незадолго до начала похода:

— Да, но каково тебе будет в жарких краях? Как ты вынесешь палящее солнце?

— Не хуже, чем ты, — уверенно ответил тогда он.

А Филипп сказал:

— Насколько я знаю, ты давно страдаешь приступами лихорадки. А все потому, что любишь походную жизнь.

Но если полежать несколько дней в постели, приступы пройдут. А вместе с ними и бред. И в голове прояснится… Да-да, он непременно выздоровеет, время — лучший лекарь.

От Ги поступили хорошие известия. Он взял приступом замок святого Иллариона и Буффавенто. А в Кирении захватил в плен дочь Исаака. Ги спрашивал, что с ней делать. Не отпускать же на свободу единственную наследницу Исаака!

Ричард обрадовался. Значит, он правильно поступил, доверившись Ги!

Жар начал потихоньку спадать, но Ричард не торопился вставать с постели. Он давно убедился на собственном горьком опыте, насколько это опасно.

Ричард строго-настрого приказал не трезвонить о его болезни. Не дай Бог враги начнут распускать слухи, что он в тяжелом состоянии!

Скоро, очень скоро он встанет на ноги! Кипр к тому времени уже будет покорен, и войско сможет отплыть в Аккру.

Внезапно к Ричарду прибежал рыцарь с известием, что Исаак Комнин молит об аудиенции.

Ричард с трудом поднялся и сел в кресло. Стоя он принимать Комнина не рискнул, боясь, что тот догадается о его слабости.

Исаак припал к ногам Ричарда и в течение всего разговора не поднимался с колен.

— Что привело тебя ко мне? — сухо поинтересовался Ричард.

— Я пришел молить о прощении.

— По-твоему, ты его заслуживаешь?

— Нет, сир, не заслуживаю. Я совершил великую ошибку.

— И предательство, — сурово добавил Ричард.

— Но теперь я ваш душой и телом. Я поеду с вами в святую землю, — поспешил заверить Ричарда Комнин.

— Нет, — покачал головой король. — Я не беру с собой слуг, которым не доверяю.

— Но я клянусь…

— Клянешься? Ты уже поклялся и тут же доказал, что твои слова ничего не значат.

— Если вы простите меня…

— Это время прошло, — отрезал Ричард. — Я был бы круглым дураком, если бы позабыл, как ты пообещал мне золотые горы, а потом пустил в меня отравленные стрелы. Я больше тебе не верю, Исаак Комнин.

Исаак затрепетал от страха. Он-то надеялся снова обвести Ричарда вокруг пальца, но просчитался.

Он поник, съежился и еле слышно проговорил:

— Молю вас только об одном, сир: не забудьте про мой высокий ранг…

— Ну да! Ты же у нас самозваный император! Мне ли не помнить, с каким превосходством ваше императорское величество взирали на простого короля!

— Никто не может быть выше короля Англии.

— Увы, ты слишком поздно усвоил этот урок, Исаак.

— Молю вас, не заковывайте меня в железо… Это чересчур унизительно. Что угодно, только не это. Лучше убейте… убейте прямо сейчас, но не обращайтесь со мной, как со злодеем из простонародья.

— Не тревожься. Я не забуду о твоем былом положении.

— Благодарю вас, милорд! Отныне весь Кипр ваш. Я знаю, вы милосердны… Вы даете слово, что не закуете меня в железо?

— Даю, даю, — поморщился Ричард.

— Всем известно, что английский король всегда держит данное обещание, — не унимался Исаак.

— Я же сказал: в железо тебя заковывать не будут, — раздраженно бросил Ричард и приказал слугам: — Уберите его отсюда. Он меня утомил.

Исаака увели.

Какое-то время Ричард сидел в задумчивости, потом усмехнулся, вспомнив лживость своего врага, и призвал к себе двух рыцарей.

— Я хочу, чтобы Исаак Комнин оставался пленником до конца своих дней, — сказал Ричард. — Если его выпустить на волю, он способен натворить Бог знает что. Я ему более не доверяю. Так что за ним нужен глаз да глаз. И вот еще что! Я обещал не заковывать его в железо. И, разумеется, сдержу свое обещание. Но на цепь его посадить все равно нужно. Поэтому… пусть она будет из серебра! Да-да! Так я и слова не нарушу, и пленник никуда не убежит. Как говорится, и волки будут сыты, и овцы целы.

И Ричард довольно засмеялся, предвкушая, как он расскажет историю о посрамлении Исаака Комнина Филиппу Французскому.

* * *

От Ричарда давно не было ни весточки. Куда он пропал? Почему не подает о себе знать? Неужели не догадывается, как они волнуются? Десятки тревожных вопросов роились в голове Беренгарии.

Джоанна старалась утешить молодую королеву.

— Ричард поглощен опасной борьбой, — объясняла она. — Ты думаешь, легко покорить целый остров? Он уверен, что мы в безопасности, и не утруждает себя сочинением писем. Ему сейчас не до описания битв. Надо сражаться, а не скрипеть пером!

Женщины сидели в зеленом саду, под сенью раскидистых деревьев.

— Посмотри, — Джоанна пыталась отвлечь невестку от невеселых мыслей, — посмотри, как здесь прелестно! Мы должны быть благодарны Ричарду за то, что он поселил нас в таком удобном, красивом месте.

— Да, конечно, — кивнула Беренгария, — но я не могу не думать о нем. А он… он думает обо мне, Джоанна?

Джоанна не стала говорить, что увлеченный битвами Ричард ни о чем другом, кроме войны, думать не в состоянии. Она всегда подозревала, что из Ричарда не получится преданного супруга, но ее печалило, что Беренгария убедилась в этом сразу же после свадьбы.

Любой новобрачной хочется насладиться безраздельным вниманием своего мужа, а уж если она боготворит его, и подавно. Поэтому неудивительно, что Беренгарии все сейчас было немило.

По серой каменной стене прошмыгнула зеленая ящерка. В следующий миг она уже скрылась в какой-то трещине. Джоанна проводила ее взглядом и тяжело вздохнула. Эти кусты, усыпанные яркими цветами, гранатовые деревья, росшие вперемежку с пальмами, — вообще весь этот сад олицетворял собой мир и покой. Даже не верится, что неподалеку отсюда ведутся кровавые, ожесточенные битвы. Исаак, наверное, упорно сопротивляется. Даже зная о превосходящих силах противника, он будет сражаться до последнего.

— Вчера до меня дошли тревожные слухи, — неожиданно сказала Беренгария.

— Какие? — насторожилась Джоанна.

— Говорят, у Исаака есть дочь, красивей которой на всем острове не найти. И будто бы это юное создание попало в плен к Ричарду.

— Что ж, этого следовало ожидать.

— Как ты думаешь, Ричард… воспользуется ее положением? — с замиранием сердца спросила Беренгария.

Джоанна опешила. Неужели Беренгария ревнует мужа к дочери Исаака?

— Я нисколько не сомневаюсь, что девочка попала в надежные руки, — уклончиво ответила Джоанна, которой не хотелось поддерживать этот разговор.

Однако Беренгария не успокаивалась.

— Мы так давно не получали от Ричарда известий! — выразительно произнесла она.

— Ну хорошо, — сдалась Джоанна, — скажи прямо, что тебе стало известно о Ричарде и дочери Исаака.

— Что она его приворожила… Джоанна, а вдруг поэтому Ричард и не присылает нам весточки?

Джоанна рассмеялась от души.

— Дорогая моя, неужели ты думаешь, Ричард способен тешиться с девицей, когда враг стоит у ворот?

— Но… между битвами бывают передышки.

— Ты совсем еще не знаешь жизни, Беренгария, — снисходительно улыбнулась Джоанна. — Поверь, как бы очаровательна ни была дочь Исаака, Ричарду нет до этого никакого дела.

— Но ведь все мужчины падки на женскую красоту.

— Только не Ричард.

— Ты просто меня утешаешь.

— Так вот, стало быть, почему ты затосковала, милая Беренгария! В твое сердце закралась ревность. Ты наслушалась сплетен. Да мало ли что наговорят злые языки? Я готова поклясться, что для Ричарда дочь Исаака — просто заложница.

— Твоими бы устами да мед пить! Но почему тогда он так долго молчит?

— Беренгария, пора бы понять, что тебе еще не раз предстоит надолго разлучаться с Ричардом. Ты часто не будешь знать, где он и что с ним. Ричард — великий воин, он будет постоянно сражаться. Сейчас он покоряет Кипр, потом затеет что-нибудь еще более грандиозное. Ты должна это терпеть, милая. От тебя требуются понимание и любовь.

— Я постараюсь. Но… мне очень тяжко, Джоанна. Ричард так давно не подает о себе вестей… а тут еще пошли сплетни про эту девушку.

— Люди все время будут сплетничать. Не обращай внимания. Просто люби Ричарда и ни о чем его не спрашивай. Ему не понравится, если ты начнешь приставать к нему с расспросами. Он не должен чувствовать себя связанным. Если ты станешь для него обузой, ты его быстро потеряешь. Он поместил тебя… нас… в надежное место. Будь ему благодарна за то, что он о нас побеспокоился, Беренгария. Это свидетельство его любви. Не забивай себе голову досужими домыслами. Право, в них нет ни капли истины. Я слишком хорошо знаю своего брата…

Джоанна запнулась и с грустью взглянула на Беренгарию. А что, если объяснить ей истинную причину холодности Ричарда? Сказать: «Ричард не такой, как другие мужчины. Он не считает женщин военной добычей. Ричард вообще не очень интересуется женщинами…»

Но язык словно присох к гортани.

Нет, она не смеет сказать Беренгарии такое!

— О королевских семьях всегда ходят разные слухи, — утешающе произнесла Джоанна. — Стоит нам на кого-нибудь посмотреть, и люди уже судачат, что мы любовники. Не унывай, Беренгария. Как только у Ричарда будет на войне передышка, он о нас вспомнит.

— Да, но я надеялась, что он будет помнить обо мне всегда… как я о нем.

— Дорогая моя, он воюет, а ты сидишь у окошка и вышиваешь. Неужели ты не чувствуешь разницы?

— Чувствую! Конечно, чувствую! — Беренгария покраснела от стыда. — Ах, какая я глупая!

— Нет, ты просто не знаешь мира и мужчин, — ободряюще улыбнулась Джоанна.

— Я так рада, что ты поехала со мной! Ты меня многому научила.

— Это немудрено. У меня больше опыта — я уже успела и побывать замужем, и овдоветь.

Внезапно они услышали топот копыт.

Беренгария вскочила, глаза ее радостно вспыхнули.

— Это от Ричарда! Наконец-то!

Они выбежали во двор и увидели девочку, совсем ребенка. Она сидела верхом на лошади. Темные, густые, роскошные волосы струились по ее хрупким плечикам, а в черных глазах притаился страх.

С девочкой приехали двое рыцарей. Они привезли послание от Ричарда.

Он велел им приютить киприотскую принцессу, дочь Исаака Комнина. Обращайтесь с ней ласково, писал Ричард, она не повинна в том, что ее отец обманул короля.

Беренгария даже засмеялась от удовольствия, убедившись, что дочь Исаака — еще совсем невинное дитя.

— Помогите принцессе слезть с коня! — радостно крикнула она.

А Джоанна сказала:

— Мы сами о ней позаботимся.

Девочка предстала перед ними, и обеим королевам стало жаль бедняжку, чья родина оказалась под пятой завоевателей. Они привели принцессу в дом, стараясь ее ободрить и уверить в своем дружелюбии.

Девочка понемногу перестала дичиться.

— Ты видела короля Ричарда? — спросила ее Беренгария.

— Только мельком. Меня привели к нему, и мой отец умолял короля не причинять мне вреда. Тогда король приказал привезти меня к вам.

Беренгария погладила девочку по голове.

— Не бойся. Мы позаботимся о тебе. Ни один волос не упадет с твоей головы.

— Да, но мой отец остался там… — прошептала девочка, и в ее глазах блеснули слезы.

— Твой отец сам виноват: он бросил вызов королю. Но ты тут ни при чем. Не горюй! Тебе будет у нас хорошо. Я рада, что мой муж прислал тебя к нам, — принялась успокаивать малышку Беренгария.

И она действительно радовалась, ведь ей стало ясно, что слухи о связи Ричарда с дочерью Исаака не имеют под собой никаких оснований.

Чуть позже, выглянув в сад, Джоанна услышала, как Беренгария тихонько напевает песню, которую сочинил Ричард.

* * *

Болезнь мало-помалу отпускала Ричарда, но он был сильно изможден и до поры остерегался появляться среди своих солдат, не желая ронять себя в их глазах. Они должны считать его полубогом, а полубоги не хворают!

Ричард был безмерно благодарен Ги де Лузиньяну. Если б не Ги, неизвестно, как бы все обернулось. Хорошо, что рядом есть человек, которому можно доверять! Конечно, Ги рассчитывал вернуть себе титул иерусалимского правителя, но Ричард чувствовал, что им движет не только честолюбие. Ги — отличный воин и ценит в других отвагу.

Сейчас главное — побольше отдыхать. А это ох как нелегко, ведь ему уже надоело лежать. Хочется вскочить, побыстрее приняться за дело, но горький опыт подсказывает, что раньше времени подниматься не стоит, иначе болезнь одолеет его с новой силой.

И вот однажды, когда Ричард еще лежал в постели, к нему явились посланцы от короля Франции. Ричард жадно расспрашивал их о Филиппе. Его обуревали противоречивые чувства: с одной стороны, Ричард очень надеялся, что Филиппу не удастся взять Аккру без его помощи, а с другой, тревожился за жизнь своего друга-соперника. При расставании Филипп пообещал повременить с наступлением на Аккру до приезда Ричарда. Он даже поклялся, что они пойдут на приступ крепости бок о бок, однако Ричард не доверял французскому королю. Ежели Филиппу представится возможность победить в одиночку и снискать славу только себе, он не устоит.

Но, судя по всему, такой возможности не представилось.

— Как поживает король Франции? В добром ли он здравии? — поинтересовался Ричард.

Ответ был утвердительный.

— А каковы его военные успехи?

— Они довольно весомы, — осторожно ответили гонцы, и Ричард понял, что Филипп терпит неудачу за неудачей.

«Ага! — торжествующе подумал он. — Без меня ты не обойдешься!»

— Государь сетует на ваше промедление и просит поторопиться, ваша светлость, — сказал гонец, напоминая Ричарду, что он вассал французского короля.

Ричард вскипел. Он терпеть не мог, когда Филипп указывал ему на вассальную зависимость Нормандии.

— Передайте французскому королю, — надменно ответил Ричард, — что его величество король Англии сам решает, когда ему пуститься в путь.

Однако посланцы настаивали. Дескать, король Франции требует, чтобы герцог Нормандский не мешкал с отплытием. Он нужен королю в Аккре. Не следует забывать о главной цели похода, которая состоит вовсе не в покорении новых стран, а в возвращении святой земли христианскому миру.

Ричард вскочил. Он так разволновался, что даже начал заикаться.

— Французскому королю следовало бы знать, почему пал Иерусалим! А пал он потому, что крестоносцам приходилось пробиваться к нему сквозь недружественные земли, и эта борьба их изматывала, лишала сил. Я победил Исаака Комнина, врага христиан. Победил, хоть это было совсем непросто! Сарацины подкупили его, чтобы он постарался нас задержать. Передайте французскому королю, что Исаак обобрал моих моряков, отнял все припасы и бросил людей в темницу. Неужели я должен был спустить ему столь вопиющее бесчинство? Может быть, французский король и стерпел бы. Не знаю… Коли так, то понятно, почему при осаде Иерусалима у христиан не хватило пищи и оружия, почему сарацинам удалось захватить святой град.

Посланцы Филиппа растерялись. Но потом вспомнили распоряжения своего государя и решили еще раз напомнить Ричарду, что он вассал французского короля.

— Вот вам мой ответ: передайте своему повелителю, что король Англии не подчиняется королю Франции. Он покинет Кипр, но только когда остров будет полностью покорен. Крестоносцы должны как следует отдохнуть. Я не могу допустить, чтобы мои люди приползли в Палестину на последнем издыхании.

Когда посланцы Филиппа удалились, Ричард рухнул на постель. Он был совершенно обессилен, но на губах его блуждала довольная улыбка.

Значит, он все-таки нужен Филиппу в Аккре! Бедняга не может захватить город без его помощи. Будь у него надежда на успех, Филипп не побрезговал бы нарушить клятву и узурпировать великую победу. Ведь тот, кто вернет христианам их святыню, покроет себя неувядаемой славой и на земле, и на небесах!

А это заветная мечта любого крестоносца…

Однако появление французских посланников свидетельствовало еще и о том, что Филипп соскучился по Ричарду.

* * *

Ричард тоже соскучился по Филиппу. Он представлял себе, как они осаждают и захватывают Аккру. Много лет назад, когда отец Ричарда был еще жив, а сам Ричард оказался заложником Филиппа, они везде появлялись вместе: вместе скакали верхом, вместе гуляли, играли, спали и мечтали о славных подвигах, которые им удастся совершить в крестовом походе.

С тех пор многое изменилось. Ричард перестал быть заложником французского короля. Они были теперь равны, и в их отношениях возникло неизбежное соперничество. Разве может английский король искренне любить французского, когда они оба претендуют на владение Нормандией? Филипп не мог смириться с утратой этого края.

Их вражда имела под собой естественные основания, и в то же время они не могли друг без друга. Как говорится, «врозь скучно, вместе тесно»…

Но зато будоражит кровь.

Назло Филиппу Ричард решил еще немного задержаться на Кипре.

Он обсудил свое намерение с Ги, с которым очень сблизился за последние месяцы.

«Филипп будет меня ревновать к нему», — довольно усмехался Ричард.

Филипп уже восстановил против себя этого человека, поддержав Конрада де Монферрата. Любопытно, почему он так поступил? Наверное, в интересах Франции. Филипп всегда печется о благе Франции. А он, Ричард, почти не думает о своей стране. Он с удовольствием передал бразды правления в опытные руки своей матери.

— Ги, — сказал Ричард, — остров целиком наш. Исаак закован в серебряные цепи, его дочь под опекой королев, народ благоденствует, живя в мире. И пока Исаак будет под замком, мы можем спать спокойно. Осталось только назначить людей, которые бы управляли Кипром в мое отсутствие.

— Вы правы, сир, — согласился Ги. — У вас есть кто-нибудь на примете?

— Да, я подумываю о том, чтобы поставить соправителями двух англичан, чье усердие заслуживает самых высоких похвал. Это Роберт Турнгемский и Ричард де Кемвилл.

— Я тоже обращал на них внимание. Мне кажется, они будут служить вам верой и правдой.

— Стало быть, ты одобряешь мой выбор?

— О да, милорд.

— В таком случае приведи их сюда. Они должны будут оказывать гостеприимство крестоносцам, которым вздумается передохнуть по пути в святую землю на этом острове.

— Вы и без того уже много сделали для христианского мира, милорд. За одно покорение Кипра крестоносцы будут вам благодарны по гроб жизни.

— А вот французский король считает иначе. Он упрекал меня в том, что я здесь прохлаждаюсь и забочусь лишь о расширении собственных владений.

— Французскому королю не дает покоя ваша слава.

— Возможно. Но я не собираюсь исполнять его приказания, хотя он неустанно напоминает мне, что он мой сюзерен.

— Милорд, вне всякого сомнения, напомнил ему, что быть английским королем не менее почетно, чем французским? И что слава английского короля растет с каждым месяцем?

— Разумеется, Ги. Итак, мы тронемся в путь только после того, как я оставлю здесь своих губернаторов. Надо будет хорошенько загрузить корабли провиантом. Благодатное тут место! Не остров, а рай земной. Право, я с удовольствием остался бы на Кипре навсегда, но пора продвигаться вперед. Мне не терпится начать осаду Аккры.

— Не сомневаюсь, милорд, что эта осада продлится недолго.

— Буду стараться, — бодро ответил Ричард.

Через несколько дней он совершенно поправился и поспешил дать пир в честь покорения Кипра. Когда король проезжал по улицам города, жители выбегали из домов и радостно приветствовали своего нового повелителя. Исаак им давно опротивел, а строгий, но справедливый Ричард пришелся по душе.

С Беренгарией Ричард встретиться не спешил. Он прислал ей письмо, в котором сообщал о подготовке к отъезду и обещал приехать, как только немного освободится.

Когда же встреча наконец состоялась, Ричард рассеянно обнял жену и тут же завел разговор о том, что каравелла скоро двинется в путь.

Беренгария с обожанием посмотрела на мужа и сказала, что мечтает поскорее пуститься в плавание. Ведь теперь, когда они женаты, она поплывет на его корабле!

— Ты даже не представляешь себе, Ричард, как мы в тот раз волновались! — воскликнула Беренгария. — Мы же не знали, где ты… жив или мертв…

Ричард задумался.

— Мне кажется, тебе не следует плыть со мной на одном корабле, — после долгой паузы промолвил он.

— Но я хочу! Я хочу быть с тобой, Ричард!

— Ты хорошая жена, — снисходительно произнес король. — Однако брать тебя с собой было бы неразумно. Что, если ты уже носишь под сердцем нашего ребенка, будущего короля Англии?

— Ричард! Мы так мало были вместе… — жалобно прошептала Беренгария.

— Ничего, этого бывает достаточно. Я не теряю надежды.

— Но, может…

Ричард улыбнулся одними губами. Глаза его были холоднее льда.

— Я король, Беренгария. На мои плечи возложена тяжелейшая ноша. Подумай хотя бы о покорении Кипра. Ты только представь себе, что отныне голодные, измученные борьбой со стихией моряки смогут обрести на Кипре надежный кров, получить пищу. Как они будут благодарить английского короля!

— Да, но почему мы не можем поплыть вместе, Ричард? — не отставала от него Беренгария.

— Потому что слово короля — закон. Я не могу подвергать вас с Джоанной опасности, которой может подвергнуться мой корабль. Наше путешествие становится все более опасным. И если враги нападут на нас в море, их удар прежде всего придется по моему кораблю.

— Ах, Ричард! Позволь мне поехать вместе с тобой. Никакие опасности не могут сравниться с тревогой, которую мы испытываем в твое отсутствие.

— Я же сказал «нет», Беренгария! Ты должна мне повиноваться. Не печалься, с тобою будет Джоанна… Джоанна и маленькая принцесса с Кипра.

«Он не хочет меня, — грустно подумала Беренгария. — Но почему? Что во мне не так?»

КОРОЛЬ И СУЛТАН

Июньское солнце нещадно палило, точно стараясь испепелить английский флот — сто пятьдесят кораблей, которые направлялись в Аккру. Корабль, на котором плыл Ричард, все время шел впереди. Ричард ревниво следил за тем, чтобы никто не смел его обогнать. Флотилия старалась держаться поближе к выжженному зноем берегу. И чем дальше корабли уходили от Кипра, тем веселее становился Ричард, предвкушая скорое прибытие в Аккру. Перед отплытием он узнал, что Филипп снял осаду. Ричарда это привело в ужас. К счастью, как потом выяснилось, слухи оказались ложными.

Спеша к Филиппу, Ричард предавался мечтам, как наконец-то им удастся осуществить свои давнишние планы.

Когда флотилия отчалила от кипрского берега, какой-то моряк поведал Ричарду, что во время своего пребывания в Бейруте он видел удивительно большой корабль.

— Он принадлежал сарацинам, сир, — рассказывал этот человек. — С бортов свисали куски желто-зеленой просмоленной парусины. Я поинтересовался, зачем это, и мне объяснили, что византийские моряки любят применять в бою «греческий огонь», а просмоленная парусина надежно защищает от него судно. Сир, корабль был полон людьми и съестными припасами. Я слышал, будто бы на нем плыло восемьсот мусульман, которыми командовали семь эмиров, и что корабль направлялся в Аккру.

— Ежели это правда, — задумчиво промолвил Ричард, — то неудивительно, что Филиппу никак не удается взять город приступом. Судя по всему, туда постоянно подвозится подкрепление.

— И это еще не все, ваше величество, — продолжал моряк. — Ходят слухи, будто бы на том корабле везут двести змей, укус которых смертелен для человека, и собираются запустить их в лагерь христиан.

— О Боже! — вскричал Ричард. — Что же делать? Я должен непременно догнать этот проклятый корабль.

Вероятно, Бог внял его мольбам, поскольку на полпути между Бейрутом и Сидоном на горизонте вдруг показалось трехмачтовое судно, над которым реял французский флаг. Столь огромного корабля Ричарду еще никогда не доводилось видеть.

— Я и не знал, что у Филиппа в арсенале есть такой гигант, — удивился Ричард. — Странно… Почему я о нем никогда даже не слышал? Филипп вряд ли бы утерпел, наверняка бы похвастался им.

Поэтому Ричард заподозрил, что капитан вывесил французский флаг для отвода глаз. А когда подплыл поближе и разглядел желто-зеленую парусину на бортах, спешно призвал к себе моряка, побывавшего в Бейруте.

Тот прибежал и, не дожидаясь вопроса короля, воскликнул:

— Вон он, тот самый корабль, сир! Это его загружали в Бейруте.

Ричард выслал на разведку галеру.

Ее встретили градом стрел, дротиками и камнями.

— Так я и думал! — воскликнул Ричард. — Это враги! Надо задержать их. Нельзя допустить, чтобы они добрались до Аккры!

Король хотел было подплыть поближе к неприятелю, но огромные размеры вражеского судна давали тому большие преимущества. Сарацины возвышались над галерами и, словно с крепостных стен, осыпали их градом стрел. Пришлось отступить.

Ричард неистовствовал. Врагам нельзя было дать уйти! Однако англичане пали духом, бой казался им заведомо неравным, ни малейшей надежды на победу не было. Но Ричард был не из тех, кто смиряется с поражением. Либо он захватит вражий корабль, либо потопит его! Третьего не дано. Сарацины не привезут в Аккру свежие запасы продовольствия, новых солдат и смертоносных змей, которые посеют панику в лагере христиан!

— Неужто вы такие трусы, — крикнул он своим воинам, — что откажетесь от боя? У врага один корабль, а у нас целая флотилия. Стыд и позор, если крестоносцы допустят, чтобы сарацины подвезли в крепость подкрепление! Те, кто дозволит врагам Господа нашего улизнуть, будут болтаться на виселице. Все до единого!

И, как всегда, Ричард заразил солдат своей отвагой и решимостью. То они отказывались сражаться, глухо ворча, что это блажь, а спустя мгновение уже были готовы ринуться в бой.

Несколько человек попытались взобраться на борт судна, но сарацины взмахнули саблями и отрубили кому руки, а кому и головы. Тела несчастных упали в море. Окрестности огласились душераздирающими воплями.

Тогда английские моряки бросились в воду и привязали к кормилу сарацинского корабля канат, чтобы замедлить его ход. Этот маневр оказался гораздо более успешным.

Неожиданно, на радость сарацинам, Ричард отдал приказ отступить. Но это была лишь временная передышка. Ричард решил пустить их ко дну. Ему, конечно, было жаль, что пропадет столько добра, но другого выхода он не видел.

Нос английской галеры обивали в те времена железом, так что эти суда могли служить прекрасным тараном. Они с такой силой врезались в борт сарацинского корабля, что в нескольких местах пробили его насквозь. Атака не прекращалась до тех пор, пока море вокруг не почернело от тел тонущих врагов и от плавающих на воде ящиков с провизией. Последние Ричард попробовал спасти, но его попытки не увенчались успехом.

Англичане ликовали. Победа! Сарацинский корабль не доберется до Аккры. Осажденные жители города тщетно будут ожидать подкрепления.

Ричарду хотелось надеяться, что этот морской бой приблизил падение вражеского оплота.

* * *

И вот флотилия вошла в Тирскую гавань. Наконец-то Ричард доплыл до святой земли! Сколько он мечтал об этом, и, слава Богу, его мечты сбылись. Ричард уже не сомневался в том, что победа над Аккрой близка.

Однако в Тире его ждало глубокое разочарование. Губернатор, спешно прискакавший верхом на лошади в гавань, холодно произнес:

— Милорд, маркиз Конрад Монферратский приказал мне не впускать вас в город.

— Как не впускать? Что это значит? — вскричал от изумления Ричард.

— Только то, что я уже сказал, сир.

— Но с какой стати я должен подчиняться Конраду Монферратскому?

— За ним стоит французский король.

Ричард даже засомневался.

— Может, я не туда приплыл? Это святая земля?

— Истинно так, сир.

— Да будет вам известно, что я всего несколько дней назад потопил большой сарацинский корабль, который вез в Аккру солдат и запасы продовольствия. Мои люди утомлены, им нужно отдохнуть.

— Пусть разобьют лагерь в окрестностях города.

— Я вам это припомню! — пригрозил Ричард.

— Я тут ни при чем, милорд! — испугался губернатор. — Я лишь исполняю приказ.

— В таком случае мне придется разбираться с Монферратом и королем Франции.

— Сир, я готов служить вам верой и правдой, но… пожалуйста, не входите в город!

— Мы не нуждаемся в твоих услугах, жалкий трус! — поморщился Ричард. — Я не задержусь на этом негостеприимном берегу, но советую тебе умерить свою жадность. Или ты не слышал, что случилось с другим таким же скупцом? Он потерял свой остров и теперь закован в цепи.

Губернатор затрепетал.

Ричарду даже стало его жаль.

«Бедняга не виноват, — подумал он. — Что я на него взъелся?»

— Разбейте шатры под стенами города, — приказал Ричард и, усмехнувшись, добавил: — Не будь Тир оплотом христианства, его ждала бы судьба Кипра.

Он мог бы, конечно, захватить город, но его люди устали, а самому Ричарду не терпелось добраться до Аккры. Мысли о Монферрате не давали ему покоя. Ричард подозревал, что Филипп мстит ему за поддержку Ги де Лузиньяна. Что ж, ради Ги можно многим поступиться! Это настоящий друг.

Однако пора отдохнуть…

Беренгария, Джоанна и юная дочь Исаака Комнина сошли на берег.

— Мы с замиранием сердца следили за вашим боем, — сказала Беренгария. — Ах, Ричард! Я так боялась. Хотя, конечно, не сомневалась, что ты победишь. Ты всегда будешь победителем.

Джоанна обняла брата и прошептала:

— Я так боялась за тебя!

— Жаль, что вам пришлось лицезреть эти жуткие картины, — нахмурился Ричард и добавил, обратившись к Беренгарии: — Теперь ты понимаешь, что я был прав, когда не допустил вас на свой корабль?

— Да. Ты поступил мудро, Ричард, — ответила Беренгария, но ее голос звучал немного печально.

Маленькая киприотка посмотрела на нее с немым вопросом в глазах.

— Мне предстоит много дел, — сказал Ричард. — Я распорядился, чтобы вас устроили поудобнее. Насколько это, конечно, возможно в походных условиях. А сейчас я вынужден вас покинуть. Не скучайте без меня!

«Неужели это все?» — уныло подумала Беренгария, глядя вслед уходящему мужу.

* * *

Свершилось!

Перед Ричардом высились мощные крепостные стены Аккры. Башни и минареты четко вырисовывались на фоне безоблачного голубого неба. К югу от города на десять миль протянулись золотые пески, на которых кое-где росли пальмовые деревья. И на песчаном берегу стояли войска христиан, прибывших сюда со всего света.

Ричард восхищенно смотрел на город своей мечты. Толстые стены выглядели неприступно. За ними притаились сарацины. Они были настроены не менее решительно, чем английский король. После падения Иерусалима столицей святой земли стала Аккра, и мусульмане не собирались сдавать свой главный оплот. Два года подряд армия христиан пыталась прорвать оборону города, без захвата которого невозможно было отвоевать Иерусалим.

«Но почему Аккру так трудно взять? — недоумевал Ричард. — Что позволило ее жителям столько месяцев продержаться в осаде? Господь же на стороне христиан?!»

Но потом он вспомнил про корабль, который ему удалось потопить, вспомнил, сколько провизии пошло ко дну, и подумал, что, если жителям города подвозят по морю еду, им нечего бояться голодной смерти.

Все это пустяки! Главное, что он добрался до цели и готов хоть сейчас ринуться в бой. Едва корабли Ричарда появились на горизонте, с берега донеслись приветственные крики. Множество людей прибежало встречать английского короля.

В толпе выделялся статный всадник, окруженный небольшим отрядом рыцарей.

Филипп!

Он жадно вглядывался в лица людей, стоявших на палубах. Ричард сразу понял, кого он ищет.

Увидев, что Беренгария готовится сойти с корабля, Филипп бросился к ней и, подхватив на руки, перенес на берег, чтобы она не намочила ноги. Это выглядело символично, ведь участь Алисии до сих пор не была решена. Столь галантным обхождением с женой Ричарда Филипп хотел показать всему свету, что он не в обиде на друга, который предпочел Беренгарию его сестре.

Но многие из тех, кто стоял на берегу, сомневались в искренности этого жеста. С Филиппом надо было держать ухо востро.

Ричард сошел с корабля последним, и Филипп на виду у толпы заключил его в распростертые объятия.

— Наконец-то! — воскликнул Филипп. — Что же ты так задержался, друг мой?

— Непредвиденные обстоятельства, — сухо ответил Ричард.

— Мне кажется, сто лет прошло с того злополучного дня, как мы с тобой расстались в Мессине.

Ричард проигнорировал его излияния и, оглядевшись по сторонам, заметил:

— Столько войск, а Аккра до сих пор не взята! Как это может быть?

— Пойдем, — засуетился Филипп. — Пойдем, я хочу поговорить с тобою наедине. Нам надо многое обсудить.

— Нет, — покачал головой Ричард. — Прежде я устрою смотр войскам. Я должен знать, какими силами мы располагаем. Господи! Да тут вавилонское столпотворение!

И действительно, тут можно было встретить французов и англичан, немцев, итальянцев, испанцев… да мало ли кого еще! Во всех странах, исповедующих христианство, люди считали своим долгом принять участие в крестовом походе за освобождение святой земли.

Когда Ричард объезжал войска, солдаты ликовали. Их радостные крики не оставляли сомнения в его популярности. Слава о подвигах Ричарда разносилась с невероятной быстротой. Его называли непобедимым. Никто не сомневался, что теперь, после его приезда, Аккра падет.

Ричард был особо доволен, заметив среди солдат множество госпитальеров, членов монашеского ордена, которые ухаживали за больными и ранеными. Они слыли искусными врачевателями, знали лечебные свойства трав и кореньев. У них всегда были в запасе льняные простыни и вино, в котором настаивались целебные травы. Когда госпитальерам приходилось делать операции — а на войне такое случалось нередко, — они давали раненому отвар из опия и мандрагоры, хорошо приглушавший боль. Без этих людей армия была как без рук.

Ричард воодушевился. Глядишь, с Божьей помощью им таки удастся победить! Не может же Господь оставить христиан, когда они заняты таким богоугодным делом!

С горящими глазами он вернулся к Филиппу.

Тот отпустил свою свиту и остался с Ричардом наедине.

— Почему ты так задержался? — с места в карьер начал упрекать Ричарда Филипп. — Я все ждал и ждал, а ты не подавал о себе известий.

— Зато теперь мне есть чем похвастаться. Я получил большой выкуп от Танкреда и завоевал Кипр.

— Ричард, ты отправился в поход не ради собственного блага!

— Кипр будет прибежищем для паломников. Там они смогут отдохнуть и пополнить запасы провизии. Это не остров, а рай земной: фиговые деревья, пальмы, благоухающие цветы… Вот увидишь, завоевание Кипра станет важной вехой в нашей войне с сарацинами!

— Ну хорошо. Я рад за тебя.

— Филипп, расскажи, что тут у вас произошло за последние полтора месяца? Я слышал, вам удалось занять Аккру?

— Нет. Как ты мог подумать, что я пойду на штурм, не дождавшись тебя?! Мы же договорились!

— Договоры не всегда соблюдаются.

— Мы с тобой, во всяком случае, не должны их нарушать. Ты спрашиваешь, что произошло? Да ничего хорошего. Сарацины — умелые воины. Не заблуждайся на их счет, Ричард. И потом, здесь стояла жуткая жара. С юга дул ветер, его здесь называют «хамсин». Это было так ужасно. Песок набивался во все щели, в складки одежды, в еду… От него никуда было не деться! Я ненавижу пустыню, Ричард. Мне не терпится поскорее уехать отсюда.

— О чем ты говоришь? Как «уехать»? Когда мы возьмем Аккру, нам надо будет идти на Иерусалим.

— Не надейся на легкую победу. Здесь тоже есть великий воин, не менее славный, чем ты, Ричард. Говорят, он тоже непобедим. Мусульмане почитают его, как тебя христиане. Рыцаря зовут Саладдин. О нем уже слагают легенды. Признаюсь, мне трудно себе представить, что будет, когда вы сойдетесь лицом к лицу.

— Не волнуйся, я его одолею. Не пройдет и недели, как Аккра будет взята.

— Это не так просто, как ты думаешь.

— И тем не менее возможно.

— Да, разумеется, но тебе не следует закрывать глаза на предстоящие трудности. Уверяю тебя, они существуют, и их немало.

Ричарду надоело спорить, и он перевел разговор на другую тему:

— Так все же что случилось, пока ты ожидал моего появления?

— Я не хотел брать без тебя город приступом и довольствовался небольшими вылазками. В городе есть башня, которую называют Проклятой: по преданию, ее построили на тридцать Иудиных серебреников. Я хотел захватить ее, но враги обрушили на нас «греческий огонь», и наши деревянные тараны тут же загорелись. Пришлось отступить.

Ричард уже познакомился со страшным оружием сарацинов. «Греческий огонь» представлял собой смесь серы, вина, смолы и растительного масла. Затушить этот огонь было почти невозможно. Только песок и уксус могли погасить сие адское пламя. Сарацины переняли способ приготовления «греческого огня» у византийских греков, с которыми часто воевали, а потому могли испытать его действенность на своей шкуре. Обычно «греческий огонь» метали с большой высоты, уничтожая орудия противника, с которыми тот шел на приступ.

— Что ж, — сказал Ричард, обдумав услышанное, — в таком случае мы будем обстреливать их издалека.

И он поведал Филиппу о грозном оружии, которое намеревался применить при осаде Аккры. Еще во время войны с сицилийцами он построил башню, которую назвал «Грифоном». Она ставилась на колеса, в нужный момент подвозилась к городской стене и устанавливалась вровень с ней, чтобы воины проходили по ней в город, как по мосту.

— Видишь? Я не зря задержался в пути. Мне удалось приобрести ценный опыт.

— Да, но мне тебя очень не хватало, — признался французский король. — Теперь у нас все пойдет на лад. Солдаты в тебя верят. И, что самое главное, про твой приезд известно Саладдину. Я прямо-таки вижу его… как он стоит на холме за городом, готовый атаковать нас, когда мы будем вконец обессилены… Интересно, каково ему сегодня, в день приезда Великого Льва?

— Уж, наверно, он больше боится Льва, чем Агнца.

— Не стоит меня недооценивать, Ричард.

— О что ты! Я не так глуп. Ведь еще немного — и ты мне напомнишь о том, что я герцог Нормандский.

— Ты прекрасно знаешь, что наша дружба дороже соперничества. Мы говорим с тобой как друзья, а не как король и вассал.

— Или как два короля…

— Или как два короля, достопочтенный государь. Право же, я рад нашей встрече!

В тот день радовался не только Филипп. В лагере христиан зажгли костры в честь прибытия Ричарда, крестоносцы воспевали его подвиги. Именно тогда английского короля прозвали Львиным Сердцем.

В своем лагере Саладдин услышал веселые голоса врагов и призадумался, зная, что появление Ричарда Львиное Сердце посеяло тревогу в сердцах его людей. Ему очень захотелось встретиться лицом к лицу с героем, слава о котором разнеслась по всему христианскому миру и проникла в ряды мусульман.

* * *

Королевы дожидались Ричарда в своем шатре. Беренгарии начало казаться странным, что она никак не может остаться с мужем наедине. Хотя, конечно, она понимала, что ему надо готовиться к битве. Вид военного лагеря, разбитого под стенами Аккры, внушал ей ужас, а при мысли о том, как, должно быть, страдают несчастные жители, на глаза Беренгарии наворачивались слезы.

— Да, они не христиане, — сказала она Джоанне, — но это же все равно люди! Я слышала, они умирают с голоду.

— Если это так, — спокойно отвечала Джоанна, — значит, город скоро падет, и война закончится.

— Нет, это еще не конец, — печально возразила Беренгария. — Потом перед Ричардом замаячит какая-то новая цель, и будут новые битвы… Я так боялась, что мы все погибнем в бою с этим громадным сарацинским кораблем!

— Не бойся. Ричард не допустит, чтобы мы пострадали, — твердо сказала Джоанна.

«Неужели она действительно в это верит?» — подумала Беренгария.

Сама она за время плавания сильно изменилась. Ей стало ясно, что Ричард не стремится к ее обществу. Иначе они хоть изредка бывали бы вместе.

Маленькая киприотская принцесса, неотлучно находившаяся при Беренгарии, услышала ее разговор с Джоанной и с тоской подумала, позволят ли ей когда-нибудь вернуться домой к отцу.

Ричард, похоже, начисто позабыл про их существование, хотя, по слухам, частенько совершал конные прогулки вместе с королем Франции.

— Он столько времени проводит с Филиппом, — посетовала Беренгария, — а для нас у него нет и пары мгновений.

Джоанна, как обычно, нашла для брата оправдание:

— Людям важно видеть их вместе. Это укрепляет доверие к союзу Англии и Франции.

Наконец Ричард все-таки появился в шатре жены. Но не один, а вместе с французским королем. Ричард участливо справился о здоровье Беренгарии, однако поговорить по душам им не удалось — обстановка не располагала к такой беседе. Филипп же был очень галантен, особенно с Джоанной, но, как потом сказала Джоанна Беренгарии, это ничего не значило.

— Тебе хотелось бы стать королевой Франции? — спросила Беренгария.

— Нет. Теперь я выйду замуж только по любви, — твердо ответила Джоанна.

— Но, может, ты смогла бы со временем полюбить Филиппа…

— Не думаю. А вступать в брак из политических соображений, чтобы он способствовал сближению наших стран, я больше не желаю. В первый раз, я согласна, принцесса исполняет свой долг перед страной, вступая в брак, и государственные интересы тут превыше всего, но уже во второй… никогда! Женщина должна иметь свободу выбора.

— А если Филипп сделает тебе предложение?

— Я откажусь.

— Даже если Ричард станет настаивать?

— Давай не будем об этом думать. Пока что у них нет времени на женщин. Они поглощены мыслями о предстоящих сражениях.

— Насколько мне известно, многие мужчины все равно находят время для своих жен, — надула губы Беренгария.

— Они не короли! — отрезала Джоанна и, повернувшись к юной киприотке, добавила с легкой усмешкой: — А у тебя, я гляжу, как всегда ушки на макушке? Наверно, ждешь не дождешься, когда и тебе подыщут мужа?

— Вы полагаете, это возможно? — с надеждой в голосе спросила дочь Исаака.

— Конечно! Когда Ричард покончит с войнами и у него появится время для размышлений о других вещах, он непременно найдет тебе хорошего жениха, — заверила ее Джоанна.

Но сама тоскливо подумала: наступит ли такая пора? Похоже, Ричард не может жить без войн.

* * *

Ричард усердно готовился к штурму Аккры. Он привез с собой несколько хитроумных приспособлений, которые были для мусульманских воинов в новинку, и собирался ими неожиданно воспользоваться. В первую очередь он, естественно, возлагал большие надежды на «Грифона». Солдаты уже заканчивали собирать эту башню, и к началу штурма ее должны были поставить на колеса. Вторая башня получила прозвище «Колокольня», ее Ричард тоже намеревался подкатить к стенам крепости, когда настанет время врываться в город. Зная о том, что сарацины любят применять «греческий огонь», Ричард приказал накрыть башни материей песчаного цвета, чтобы замаскировать их и предохранить от огня. Еще Ричард установил баллисту — метательное орудие, с помощью которого можно было вести обстрел города камнями с довольно далекого расстояния. Ее окрестили «Злым соседом». А когда сарацины изготовили такую же, христиане моментально придумали ей насмешливую кличку «Злой родственник».

Работа продвигалась успешно. Приезд Ричарда настолько воодушевил христиан, что они позабыли о страданиях, которые им пришлось претерпеть, когда несколько атак на Аккру захлебнулись. Солдаты даже перестали жаловаться на «хамсин» и убийственную жару, от которой в то время года не было спасения. Где бы ни появлялся Ричард, повсюду его встречали ликующими криками. Он как-то умел внушить людям спокойствие и уверенность в победе. Вероятно, сам Ричард был в этом настолько уверен, что его чувства передавались окружающим. До сарацин, разбивших свой лагерь за городом, по другую сторону холма, разумеется, дошли вести о воодушевлении, которое охватило христиан.

— Что за человек этот Ричард? — поинтересовался Саладдин у своего брата Малек-Абдула. — Его величают Ричард Львиное Сердце. Говорят, он отчаянно храбр и не знает поражений. С тех пор как он появился на нашей земле, христиан не узнать.

Малек-Абдул проворчал:

— Скоро христианам представится случай убедиться в том, что их герой — такой же человек, как и все остальные.

И он пообещал в скором времени принести Саладдину голову Ричарда.

Однако Саладдин не был столь легковерен. Сам он никогда не хвастался, ибо считал, что Аллах не любит хвастунов. И потом Саладдин остерегался недооценивать врага, прекрасно понимая, насколько это опасно.

Однако он знал, что воины ждут от него чуда. А когда сильно веришь в чудеса, они порой происходят. По крайней мере, в истории с Ричардом без чуда не обойтись.

«Мы с ним близки по духу, — подумал Саладдин. — Как жаль, что нам приходится быть врагами!»

Но что было делать, если Саладдин хотел удержать Иерусалим, а Ричард намеревался его отобрать. И оба были готовы добиться победы любой ценой!

* * *

В разгар подготовки к штурму Ричард вдруг занемог. Его опять подкосила лихорадка, и, как он ни пытался побороть болезнь, она оказалась сильнее.

Ричард бесился от ярости, лежа в шатре и прислушиваясь к звону молотов о наковальни, доносившемуся снаружи. Оттягивать штурм было нельзя — мусульман следовало захватить врасплох. Они и так наверняка уже прознали про то, что в полку христиан прибыло. И, наверное, сарацинские шпионы донесли о сооружении странных башен, которые зачем-то поставили на колеса…

О, как же не вовремя навалилась на него проклятая хворь!

Пришедшие в шатер к Ричарду Беренгария и Джоанна ужаснулись, увидев его осунувшееся лицо.

— Не пугайтесь, — криво усмехнулся Ричард. — Все не так плохо, как кажется. За те годы, что я страдаю этой болезнью, я уже успел ее изучить. Она пройдет сама по себе, но беда в том, что сейчас мы не можем ждать. До атаки остались считанные дни. Ох, как я зол! Ну почему это случилось именно сейчас?!

— Зато, — ласково сказала Беренгария, — мы сейчас хотя бы можем поухаживать за тобой.

И они неотлучно находились при Ричарде, пока он болел. В тумане бреда Ричард смутно ощущал, как нежные женские руки убирали мокрые волосы с его разгоряченного лба и подносили прохладное питье к пересохшим воспаленным губам.

Когда Ричард наконец оказался вне опасности, Беренгария была так же счастлива, как в первые дни после свадьбы.

Приходя в себя после очередного приступа, Ричард с беспокойством вопрошал, что творится вокруг.

— Все хорошо, — старалась успокоить его жена.

Но он ей не верил. Что может быть хорошего, когда он прикован к постели? Кто прорвет осаду?

— С осадой можно повременить, — неизменно отвечала Беренгария.

Ричард тяжело вздыхал, досадуя на женское невежество.

Как можно с ней разговаривать?! Что она понимает в военном деле?

От Джоанны, наверное, было бы больше толку, но она держалась в тени, видя, какое удовольствие для Беренгарии ухаживать за мужем.

Как-то в очередной раз, придя в сознание, Ричард заметил в шатре еще один женский силуэт. Это оказалась совсем юная девушка, которая, словно тень, повсюду следовала за Беренгарией.

— Кто она? — чуть слышно прошептал Ричард.

— Дочь Исаака.

— Что ей здесь надо? — всполошился он.

— Да она давно с нами. Или ты забыл, что отдал ее под наше покровительство?

— Но ее отец — мой пленник, — не успокаивался король. — Она, должно быть, жаждет мести.

— Не волнуйся. Мы внушаем ей, что более благородного правителя, чем ты, нет на свете.

Однако Ричард еще долго не мог успокоиться.

Видя его волнение, Беренгария приводила все новые и новые доводы. Принцесса — еще ребенок и не может представлять собой серьезную угрозу, говорила она. Вдобавок малышка неотлучно находится при ней и Джоанне. И вообще девочка им как сестра. Она никогда не причинит зло человеку, которого они любят. Да и потом принцесса не прикасается к пище, которую подают королю. Так что она при всем желании не могла бы отравить его еду.

Ричард принялся внимательно следить за девочкой и удостоверился, что Беренгария была права: хрупкое дитя неспособно на зло.

— Ты находишь ее красивой? — настороженно спросила Беренгария, внезапно приревновав мужа к принцессе.

— Как тебе сказать… Киприотки не лишены известного обаяния, — неопределенно протянул Ричард, но, покосившись на приунывшую Беренгарию, поспешно добавил: — Хотя с наваррскими красавицами их, конечно, не сравнить.

Ему вдруг стало совестно, что он совсем забросил свою жену.

Услышав комплимент, Беренгария расцвела. Она была нетребовательной женой и радовалась малейшему знаку внимания со стороны мужа.

«А ведь мой брак не так уж и несчастлив», — подумал Ричард, и впервые со дня свадьбы в его душе шевельнулось что-то, похожее на любовь.

«Когда выздоровею, надо будет уделять ей побольше времени, — продолжал размышлять Ричард. — Она неплохая женщина, да и собой недурна».

Ричарду было приятно сознавать, что, когда ему плохо, она всегда готова облегчить его страдания.

Филипп зашел проведать Ричарда и долго стоял возле постели, внимательно вглядываясь в его лицо.

— Мда… — задумчиво протянул французский король, — оказывается, лихорадка хуже злейшего врага. У тебя совсем больной вид, мой дорогой Ричард.

— Это пройдет. — Проклятый климат! И как только туземцы его выносят?

— Наверно, привыкли. Вдобавок у них тут особая одежда, которая защищает тело от солнца и не дает ему перегреться.

— О, как же я ненавижу эту проклятую страну! — страстно вскричал Филипп. — Назойливые мухи, песок, повсюду песок — во всех вещах, в волосах, в еде… А москиты?! Это же настоящая чума! У меня несколько солдат умерло от их укусов. Потом еще пауки… Их укус тоже смертелен. Они выползают из своих укрытий в темноте, когда все спят. Сколько людей пало жертвой этих тарантулов! Правда, мы наконец обнаружили, что они боятся шума, и теперь мои воины устраивают перед сном жуткий тарарам. Но не могут же они бить в барабаны всю ночь напролет! А когда в лагере воцаряется тишина, снова начинается нашествие этих тварей. Я уже не раз подумывал о доме, о моей прекрасной Франции, где никогда не бывает сильной жары и нет этого гадкого песка, пыли, ядовитых пауков… А теперь, когда ты заболел, Ричард, я чувствую, что нам обоим надо возвращаться. Возвращаться как можно скорее, иначе случится непоправимое. Ради Бога, давай уедем отсюда, когда захватим Аккру!

— Но это же будет только начало, — возразил Ричард. — После взятия Аккры нужно идти на Иерусалим.

Филипп сжал кулаки и хотел было возмутиться, но сдержался и, помолчав, тихо произнес:

— Мне больно видеть тебя в столь плачевном состоянии. Тебе необходимо побыстрее попасть в умеренный климат.

— Мы дали обет, Филипп. Не забывай, мы с тобой воины Христовы.

— Я и не забываю. Иначе мы бы не собирались штурмовать Аккру.

— Боюсь, я еще неделю или даже больше буду непригоден к боям. По правде сказать, Филипп, я сейчас даже на ногах не держусь.

— Так тебе и не нужно вставать! Лежи! Я начну штурм без тебя.

— Но, Филипп…

— Да, я знаю, мы собирались брать Аккру сообща. Но пойми, Саладдин спешно вооружается. Он видит, что атака близка, и пытается принять надлежащие меры. Мы не можем больше ждать. Ты и так задержался в пути. Промедление смерти подобно.

Ричард пристально вгляделся в умное, коварное лицо французского короля. Он слишком хорошо знал Филиппа и догадывался, что в глубине души тот лелеет мечту стать единственным королем, завоевавшим Аккру, снискать лавры победителя в одиночку.

Да, они, конечно, любили друг друга, но к этой любви неизменно примешивались зависть и соперничество. Каждый хотел верховодить. Порой даже казалось, что они не друзья, а заклятые враги.

— Ты хочешь почестей только для себя! — взорвался Ричард. — Стяжать всю славу — вот твоя мечта!

— Поправляйся скорее, милый друг, и присоединяйся ко мне. Я буду счастлив, если мы будем сражаться бок о бок. Но медлить больше нельзя. Даже ради тебя, дорогой Ричард, я не могу обречь войско на поражение.

— Я запрещаю тебе начинать штурм без меня! Молчи! Я знаю, ты сейчас примешься напоминать мне, что герцог Нормандский не смеет приказывать своему повелителю.

— А ты скажешь, что английский король равновелик французскому и вправе бросить ему вызов. Давай забудем счеты, Ричард. Я все равно начну штурм, когда сочту нужным. Ты слишком болен и не можешь сражаться, но твои солдаты присоединятся к моим. Не удерживай их. Я твердо намерен занять Аккру в течение ближайших нескольких дней.

Ричард сдержался и промолчал. Да и что было отвечать? Он ведь понимал, что упрашивать Филиппа обождать бессмысленно.

* * *

И битва началась. Ричарду невмоготу было лежать без дела, когда вокруг творилось такое. Он попытался встать, но ноги у него подкосились.

Тогда Ричард кликнул слуг и приказал им раздобыть носилки. А устроившись на них, потребовал арбалет.

— Теперь выносите меня наружу! — велел он, когда все предыдущие требования были исполнены.

Слуги заколебались.

— Делайте как я велю, болваны! — заорал Ричард не своим голосом. — Не смейте мне перечить, а то пожалеете!

Слуги перепугались и беспрекословно отнесли короля к городской стене. Спрятавшись в укрытии, Ричард наблюдал за происходящим, а завидев приближающихся врагов, стрелял в них из арбалета. Надо сказать, что он был одним из лучших стрелков во всем английском войске, и его стрела, как правило, попадала в цель.

Но, естественно, первая скрипка в этом сражении принадлежала Филиппу. Ричард не мог командовать армией, лежа на носилках, и французский король единолично стал во главе христиан. Он твердо решил победить. Победить в одиночку, без Ричарда! Филиппу отчаянно хотелось одержать над ним верх. Он с тоской вспоминал дни их молодости, когда Ричард еще не был королем и вообще было непонятно, достанется ли ему престол, ведь отец его ненавидел и собирался сделать своим наследником Джона… Любимый пленник французского короля… Филипп все на свете готов был отдать, чтобы вернулись те блаженные времена.

Когда Ричард взошел на престол, соперничество омрачило их отношения с Филиппом. Честолюбие заслонило собой все остальные чувства.

«Если я займу Аккру при Ричарде, но без него, — трепеща от вожделения, думал Филипп, — я покрою себя неувядаемой славой. Наверняка найдутся такие, кто даже скажет, что Ричард нарочно притворился больным, поскольку знал, что ему не выдержать сравнения с французским королем. Конечно, это нелепо, ведь Ричард может заткнуть за пояс любого, но людской глупости нет предела…»

Филипп решил захватить Проклятую башню. Это было бы очень важно. Мусульмане яростно обороняли ее, и до сих пор она оставалась неприступной твердыней.

Гигантские баллисты принялись метать в стены каменные ядра, но враги пустили в ход смертоносный «греческий огонь».

Филипп любил применять в бою передвижной щит-мантелет, получивший прозвище «Кошка». Он защищал воинов от града стрел и камней. Филипп приказал подвезти щит поближе к стене, но — о ужас! — «Кошка» загорелась от «греческого огня». Филипп взревел, словно раненый зверь, глядя, как щит лижут жадные языки пламени.

С этого момента все пошло наперекосяк. Филипп разразился страшными ругательствами. Он богохульствовал, изрыгал проклятия. Это было так непохоже на него, что окружающие остолбенели, а потом затрепетали от страха. Раз французский король, обычно спокойный и сдержанный, вышел из себя, значит, дело плохо! Значит, сарацины непобедимы!

Пехотинцы в тяжелых доспехах невыносимо страдали от жары. Единственным утешением им служило то, что стрелы не могли пробить крепкое железо. Некоторые воины своим видом напоминали ежей — столько стрел вонзилось в ячейки их кольчуг. Не будь они так надежно защищены, им была бы уготована верная смерть. Но даже понимая все это, солдаты роптали на судьбу.

Филиппу отчаянно захотелось во Францию. Он проклял тот день, когда дал обет совершить крестовый поход. Как разительно отличались его мечты от реальности! В мечтах все было прекрасно: Филипп вел за собой войско, без труда одерживал победы, совершал необычайные подвиги, в отличие от Ричарда, что было вообще-то маловероятно, поскольку, превосходя английского короля в искусстве дипломатии, он явно уступал ему в физической силе и ловкости. В мечтах Филипп покорял неверных и заслуживал отпущение всех своих грехов… Действительность же оказалась намного прозаичнее: пыль, въедливый песок, тучи мух, комаров, полчища тарантулов, нескончаемая изнуряющая жара…

«Я хочу домой! — чуть не заплакал Филипп. — Господи, я все готов отдать, лишь бы попасть домой!»

Проклятая башня так и осталась в руках врагов. Хотя христианам удалось пробить брешь в ее стене, прорваться внутрь они так и не смогли.

Увидев разочарование короля, доблестный маршал Франции, близкий друг Филиппа Обри Клеман воскликнул:

— Не отчаивайтесь, сир! Клянусь, что я или войду сегодня же в Аккру, или умру!

Он приставил к стене лестницу и, держа наготове меч, полез вверх. Другие воины бросились за ним.

Однако Господь в тот день почему-то отвернулся от христиан. Лестница сломалась, и солдаты попадали на землю. Все, кроме Обри, которого мусульмане зацепили железным крюком.

Друг умер на глазах у короля, и его гибель потрясла Филиппа до глубины души.

Уворачиваясь от стрел и «греческого огня», он побежал в свой лагерь. По дороге его начал бить озноб, и Филипп сразу распознал симптомы страшной лихорадки, которая уже не один день мучила Ричарда. * * *

Атака захлебнулась. Оба короля были больны.

Крестоносцы пали духом. Они посылали небу проклятия. Проделав столь длинный путь, они пришли сражаться за святую землю, а Господь отвернулся от них!

Боевой пыл христиан поостыл.

Ричард же, все еще находясь в укрытии, стрелял из арбалета и даже сумел убить сарацина, который появился на стене, размахивая мечом Обри Клемана. Этот меткий выстрел обрадовал Ричарда, которому уже было известно о подвиге храбрецов, пытавшихся взобраться на Проклятую башню.

Солдат же обуревали тревожные предчувствия — зная про болезнь обоих королей, они боялись остаться без предводителей.

Ричард понял, что он недооценивал врагов и особенно их вождя, великого султана Саладдина. Судя по рассказам, которые ходили о Саладдине, он был выдающейся личностью. Раньше Ричард вообще не считал мусульман людьми, но Саладдин явно был человеком культурным и даже утонченным. Его солдаты сражались фанатично. Стойкость мусульман уже давно начала вызывать у Ричарда уважение. Он не мог отделаться от мысли, что эти люди тоже сражаются за идею. И они так же преданы ей, как христиане — своей.

Мусульмане явно благоговели перед Саладдином, его имя произносилось с придыханием…

Лежа на носилках и проклиная злой рок, который приковал его к постели, Ричард все чаще задумывался о том, что хорошо было бы встретиться с Саладдином лицом к лицу…

* * *

Саладдин тоже много думал о Ричарде. Он был прекрасно осведомлен о том, что происходит в лагере христиан: лазутчики доносили о каждом их шаге. Стоя на вершине холма, Саладдин видел корабли Ричарда, когда они прибыли в бухту. Он слышал о том, как Ричард завоевал Сицилию и Кипр, и очень хотел познакомиться с человеком, слух о котором разнесся по всему мусульманскому миру.

Саладдин заговорил о Ричарде со своим братом Малек-Абдулом. Тот возрадовался, узнав о болезни Ричарда.

— Это перст судьбы, — заявил Малек-Абдул. — Помнишь, мы с тобой опасались, что жители Аккры не выдержат осады? А вышло все наоборот: слабину дали не они, а Ричард. Аллах услышал наши молитвы!

— Но Ричард поправится. Может быть, он уже здоров!

— Жители Аккры ликуют, — вмешался в разговор Дагер, сын Саладдина. — Говорят, великий король не может ходить, он лежит на носилках и держит в руках арбалет. Вот бы поймать его! Христиане совсем падут духом, лишившись своего предводителя.

Однако Саладдин покачал головой.

— О нет, я не хочу воспользоваться слабостью английского короля.

— Но он наш враг! — возмущенно вскричал Дагер.

— Конечно, сын мой, но врагов следует уважать. Я хочу победить Ричарда в честном бою и не собираюсь пользоваться его беззащитностью.

— Но разве так можно выиграть войну? — возразил Малек-Абдул.

— Я знаю лишь то, что так воюют благородные люди, — отрезал Саладдин.

Во время этого разговора слуга сообщил, что какой-то воин умоляет впустить его к султану. Воин принес удивительные известия: волшебный камень, пущенный из английского метательного орудия, упал на главной площади Аккры и убил дюжину человек.

— Как можно убить дюжину человек одним-единственным камнем? — вскричал Дагер. — Вздор! Детские сказки!

— Увы, это правда, мой господин, — вздохнул воин. — Я видел все своими глазами. Мне самому чудом удалось избежать гибели.

— Мне тоже не верится, что один камень мог натворить столько бед, — нахмурился Саладдин.

— Если это правда, то тут замешана магия, — озабоченно предположил Малек-Абдул.

Саладдин изъявил желание посмотреть на камень. С виду в нем не было ничего сверхъестественного, но воображение мусульман тут же приписало ему чудесные свойства.

Малек-Абдул порывался наслать этот чудо-камень на врагов, но Саладдин не согласился. Он решил оставить его у себя и хорошенько изучить. В те времена многие верили в магию.

Неожиданно в лагерь Саладдина явился посланец от христиан. Надо было обладать недюжинной отвагой, чтобы пойти на это. Саладдин по достоинству оценил храбрость воина.

— Смотрите, чтобы ни один волос не упал с его головы! — грозно сказал он, обращаясь к слугам.

— Меня прислал король Ричард, — сообщил англичанин.

Саладдин удалил из шатра всех, кроме Малек-Абдула.

Когда шатер опустел, посланец английского короля сказал:

— Мой господин предлагает вам встретиться.

Саладдин обрадовался, но, покосившись на Малек-Абдула, увидел, что его губы искривились в язвительной усмешке. Султан был слишком хитер, чтобы давать волю своим чувствам, и потому лицо его осталось бесстрастным. Как бы ему ни хотелось повстречаться с Ричардом, он не мог рисковать своим авторитетом среди мусульман.

— Итак, английский король серьезно болен, — издевательски произнес Малек-Абдул. — Должно быть, он уже отчаялся захватить Аккру. И поэтому заводит речь о мире.

Может, оно и так, подумал Саладдин, но Аккра-то находится в плачевном состоянии!

Несколько дней назад, услышав о том, что Ричард потопил громадный корабль, султан не выдержал и воскликнул:

— Аллах нас покинул! Теперь мы потеряем Аккру!

И действительно, гибель корабля, который вез в осажденную Аккру продовольствие, могла роковым образом сказаться на судьбе города. Пока, правда, Аккра еще не пала, но это могло случиться в любую минуту. Еще один штурм — и жители запросят пощады. Они предупредили Саладдина, что когда их силы будут на исходе, они подадут его войску условный знак — начнут бить в литавры. И во время последней атаки Саладдин, к своему разочарованию, услышал эти зловещие звуки…

Однако Малек-Абдул слепо верил в непобедимость мусульман. Саладдин одобрял это, но лишь до известной степени. Уверенность в победе, конечно, нужна, однако нельзя не прислушиваться к голосу разума.

— Ваш король болен, — повторил Малек-Абдул.

— Это пройдет, — последовал ответ. — Он и раньше страдал от лихорадки. Скоро Ричард поднимется с постели и будет силен, как прежде.

— Не похоже, — проворчал Малек-Абдул.

Посланец обратился к султану:

— Господин, мой король предлагает вам встретиться.

Саладдин медленно произнес:

— Сначала нам нужно многое уладить. После дружеского пира мы не сможем сражаться — это не в наших обычаях. Нет, время для встречи пока не настало!

— Мой король хочет прислать вам подарки в знак своей доброй воли, — сказал посол.

— Я приму их только в том случае, если он согласится принять мои ответные дары, — заявил Саладдин.

— Мой король говорит: «Противники должны уважать друг друга, а подарки — это дань уважения. Так учили нас наши отцы», — сказал посол.

— Это верно, — кивнул Саладдин. — Твой король прав.

— Господин, мой повелитель хотел бы подарить вам орлов и соколов, но эти птицы плохо перенесли морское путешествие. Да и сейчас нам не удается их как следует подкормить. Однако если вы пошлете на их прокорм кур и голубей, они поправятся, и мой король с радостью подарит их вам.

— Ага! — злорадно воскликнул Малек-Абдул. — Надеюсь, ты понимаешь, что это значит, брат? Английский король болен, поэтому он требует голубей. А сам потом нашлет на нас хищных соколов!

— Я поступлю так, как подсказывает мне сердце, — холодно сказал Саладдин. — Король Ричард внушает мне глубокое уважение. Поэтому пусть его посла обрядят в лучшие одежды, дадут ему дичи для короля и доставят целым и невредимым в лагерь христиан.

Малек-Абдул изумился, но даже он не осмелился перечить султану.

* * *

Лихорадка никак не отпускала Ричарда. Без сомнения, в этом был повинен нездоровый климат. Ричард снова бредил. Ему опять мерещился разговор с отцом, и он испытывал страшные муки совести из-за того, что они ненавидели друг друга. Такое с ним случалось только во время болезни. Когда Ричард был здоров, он убеждал себя, что отец сам во многом виноват.

Еще Ричарда неотступно преследовали мысли о Филиппе. Поначалу он считал, что Филипп прикидывается больным, поскольку ему нужен предлог для возвращения домой. Но потом выяснилось, что это далеко не так. Ходили упорные слухи, будто у Филиппа выпадают волосы и ногти и что вообще он очень плох.

— Это все из-за жары… — жаловался он. — Проклятая жара, пыль, насекомые… они меня скоро погубят.

Поговаривали, что даже в его тоске по Франции есть что-то болезненное.

«Неужели мы оба умрем?» — спрашивал себя Ричард.

Знать бы, что им простятся все их грехи! Освобождение святой земли — это же богоугодное дело!

В те часы, когда лихорадка немного отступала, Ричард размышлял о Саладдине, о великом, славном султане. Кто бы мог подумать, что нехристь может быть хорошим человеком?! Но, похоже, дело обстояло именно так. Пленные сарацины говорили о своем предводителе с огромным почтением.

Это счастье, когда о тебе так отзываются, говорил себе Ричард. Разве может дурной человек внушать такое уважение?

Да, конечно, сарацины не верят в Христа. Но зато они верят в Магомета. А он, видно, и вправду был святым. Во всяком случае, Магомет, как и Моисей, оставил потомкам заповеди, которые учили людей добру.

Но как это возможно, чтобы нехристианин был хорошим человеком? А впрочем, разве христиане все хорошие? Смех — да и только!

Ричард хотел засмеяться, но из его груди вырвался слабый хрип.

«Я умираю, — подумал Ричард. — Эта проклятая лихорадка меня доконала. Зачем, зачем я спал в юности на мокрой земле?! Господи, как меня тогда терзала мошкара! Я боялся, что сойду с ума. А здешние комары еще страшнее… Господи, но если я умру, что станет с Англией? А с Нормандией?.. Впрочем, с Нормандией все ясно: ее займет Филипп. А Джон… Джон, наверное, захватит английский трон… Но как же тогда Артур? Я же объявил его своим наследником!»

Он опять начал бредить и уже в полузабытьи заметил, что в шатер тихонько проскользнул телохранитель.

— Милорд, с вами хочет поговорить какой-то человек. Он пришел без оружия. Вы примете его?

«Нет! Я слишком болен», — хотел ответить Ричард. А сам произнес:

— Приведи его сюда.

Человек склонился над постелью и положил Ричарду руку на лоб. Она была прохладной, и ее прикосновение подействовало на короля успокаивающе. В его прикосновении ощущалась особая магия.

— Ты кто? — поинтересовался Ричард.

— Друг.

— Но ты не англичанин.

— Нет. Нам нужно поговорить наедине.

— Оставь нас! — велел Ричард телохранителю.

Тот замер в нерешительности.

— Уходи! — повысил на него голос король.

Когда они остались с незнакомцем вдвоем, Ричард задал следующий вопрос:

— Что привело тебя сюда?

— Я узнал, что ты на краю гибели, и пришел к тебе как друг.

— Скажи мне, кто ты.

— Ты уже и сам догадался.

— Но этого не может быть!

— Разве ты не чувствуешь, что между нами существует родство? Я много о тебе слышал и давно мечтал об этой встрече. У тебя сильный жар.

— Да. И… видения, — прошептал Ричард.

— Будем считать, что так…

— Саладдин!.. Почему ты здесь?

— У меня есть волшебный талисман. Я приложу его к твоему челу, и, если Аллаху будет угодно, лихорадка пройдет.

— Но ты ведь мой враг!

— И враг, и друг.

— Разве так бывает?

— Сейчас ты и сам видишь, что бывает.

Ричард ощутил, как что-то холодное прикоснулось к его лбу.

— Я дотронулся до тебя моим талисманом, — сказал Саладдин. — Теперь болезнь тебя отпустит. Но тебе нужна особая пища, чтобы ты быстро поправился, а ее нет в вашем лагере. Я пришлю тебе фруктов, цыплят — и ты быстро исцелишься.

— Но зачем ты пришел ко мне на помощь?

— Сам не знаю. Я просто чувствую, что обязан тебе помочь. Потом мы сразимся в честном бою, из которого один из нас выйдет победителем. А может, мы оба погибнем. Но сегодня мы с тобой друзья. У нас много общего, мы могли бы полюбить друг друга, но стена, разделяющая наши народы, слишком высока. Твой Бог и мой Бог повелели нам быть врагами. Мы не смеем их ослушаться, но сегодня ночью мы друзья.

— Мне приятно с тобой беседовать, — пробормотал Ричард.

— Я знаю, — усмехнулся Саладдин.

— Если ты и вправду тот, о ком я думаю, это похоже на чудо. И вроде бы болезнь уже отпускает меня. Но… я так долго был в бреду, что… напрашивается мысль: а вдруг это все тоже бред?

Прохладная ладонь снова прикоснулась ко лбу короля.

— Это не бред.

— Тогда… как тебе удалось проникнуть в наш лагерь?

— Меня охранял Аллах.

— В таком случае к его охране я добавлю свою. Когда ты пойдешь обратно, я усилю охрану. Никто тебя не тронет.

— Мы еще встретимся, — раздался тихий ответ.

Ричард сказал:

— Позови слугу, который впустил тебя сюда.

А когда телохранитель явился, Ричард велел ему проводить гостя.

— Любой, кто дерзнет причинить ему вред, умрет страшной смертью, — предупредил Ричард. — Таков мой приказ!

Оставшись один, король забылся спокойным сном, а когда проснулся, лихорадка прошла. Сперва он решил, что у него была галлюцинация, но на следующий день султан Саладдин прислал ему дары — виноград, финики и цыплят.

Многие опасались, как бы птица не была отравлена, но, когда ее попробовали, все оказалось абсолютно съедобным.

Прошло совсем немного времени, и Ричард полностью выздоровел.

НА СТЕНАХ АККРЫ

Король Франции тоже поправился, и решено было предпринять новую атаку на Аккру.

После двух лет осады жители находились в плачевном состоянии. Гибель корабля, на котором в город должны были доставить продовольствие, окончательно лишила их надежды на спасение; в крепостных стенах уже зияли многочисленные бреши. Ясно было, что долго горожане не протянут.

У христиан же было огромное войско, а прибытие Ричарда сильно подняло боевой дух в их рядах. Правда, когда английский король заболел, некоторые боялись, что он уже не встанет, но чудесное исцеление Ричарда утвердило крестоносцев в мысли, что их предводитель бессмертен. А коли так, то победа, разумеется, должна была достаться им!

Поэтому на новый штурм Аккры христиане ринулись с большим воодушевлением.

Бились яростно, потери были огромны: тридцать тысяч христиан пали в бою. Но жертвы оказались не напрасны — Аккру удалось взять. Армия Саладдина отступила.

Ричард и Филипп сошлись во мнении, что с храбрецами, так долго оборонявшими город, следует обойтись уважительно, и запретили разграбление имущества местных жителей, хотя по обычаю захваченный город всегда оставлялся на поживу победителям. Пленных брали с единственной целью: обменять затем на захваченных турками крестоносцев. Впоследствии выяснилось, что это был мудрый ход, поскольку королям удалось договориться о возвращении двух тысяч своих единоверцев. В придачу к ним мусульмане обязались дать еще двести тысяч золотых монет, а в обмен должны были получить своих солдат, плененных в Аккре.

Над городом гордо реял христианский флаг. Филипп устроил себе резиденцию во дворце, принадлежавшем ордену тамплиеров, а королевский дворец уступил Ричарду. Там же поселились Беренгария, Джоанна и маленькая принцесса с Кипра.

Женщины вздохнули с облегчением, наконец-то оказавшись не в походных условиях. Но роскошь была для них чем-то второстепенным. Главное, что Ричарду удалось добыть в бою столь долгожданную победу!

— Спеши насладиться удобствами, — сказала Джоанна Беренгарии. — Можешь не сомневаться, это долго не продлится.

— Ах, почему они не могут удовлетвориться взятием Аккры? — вздохнула Беренгария.

— Потому что они не успокоятся, пока не займут Иерусалим, — вздохнула в ответ Джоанна.

* * *

Ричард скакал вдоль крепостной стены и вдруг заметил развевающийся незнакомый флаг.

— Что такое? — возмутился он. — Кому принадлежит это знамя?

— Герцогу Австрийскому, милорд.

— Приведите его сюда!

Гордому Леопольду Австрийскому была не по душе властность короля, но ослушаться Ричарда он не посмел.

— Кто приказал водрузить здесь знамя? — грозно спросил Ричард у замявшегося Леопольда.

— Я, — после паузы ответил тот.

— Зачем?

— Я же принимал участие в штурме города.

— Ежели все, кто привел с собой пару солдат, начнут водружать свои знамена на городских стенах, это будет верхом нелепицы. Предоставь решать такие важные вопросы главнокомандующим.

С этими словами Ричард сдернул флаг со стены и наступил на него сапогом.

Леопольд Австрийский побагровел от гнева. Окружающие испуганно притихли. Ричард был явно не в духе. До него дошли очень неприятные слухи про французского короля, и Ричард склонялся к мысли, что они небеспочвенны. По дороге он боролся со своим дурным настроением и постепенно уже начал успокаиваться, как вдруг наткнулся на флаг Леопольда.

У Ричарда появился предлог дать волю своим чувствам. Как?! Этот щенок смеет дерзить?!

Лицо короля исказилось от ярости.

На самом деле на душе у него было тяжело не только из-за французского короля, но и из-за Саладдина. Ричард не мог позабыть странную историю, которая приключилась с ним, когда он метался в бреду. И к радости по случаю одержанной победы примешивалась печаль — как ни странно, теперь Ричард не хотел поражения Саладдина. Этот человек пришел к нему, когда Ричард был на волосок от смерти, и приложил к его челу волшебный талисман… А теперь они снова враги… Он любит своего врага…

— Сложись все иначе, мы бы…

Но разве не это же сказал ему когда-то Филипп?

— Не будь я королем Франции, а ты королем Англии…

А Саладдин, придя той ночью в шатер, почти полностью повторил слова французского монарха:

— Не будь я султаном, а ты христианским королем…

Все так странно запуталось и усложнилось, а Ричард был по натуре прямым и простодушным. Будучи не в силах разобраться в хитросплетении противоречивых чувств, он всегда раздражался и выплескивал свое раздражение на тех, кто попадался ему под горячую руку.

На сей раз таким козлом отпущения оказался герцог Австрийский.

Смерив его напоследок презрительным взглядом, Ричард резко повернулся и пошел прочь. Честно говоря, ему было неловко. Он понимал, что вел себя глупо. Кому помешал австрийский флаг? Ну, висел и висел… Велика беда! А так он оскорбил Леопольда, который, естественно, постарается отомстить. И что самое неприятное, свидетелями их ссоры стали несколько германцев, которые, понятное дело, растрезвонят о случившемся в войсках.

— Я тебе попомню это оскорбление… — прошептал сквозь зубы Леопольд.

В тот злополучный день Ричард нажил себе страшного врага.

ПРОЩАНИЕ С ФИЛИППОМ

Какие же слухи так встревожили Ричарда? А вот какие: поговаривали, будто французский король устал от войны и вынашивает тайные планы возвращения на родину.

Ричард явился во дворец тамплиеров и потребовал встречи с Филиппом.

Тот принял его очень радушно. Выглядел Филипп ужасно: бледный, изможденный, щеки ввалились, волосы поредели…

Он схватил Ричарда за руки и поцеловал в щеку.

— Про тебя ходят нехорошие слухи, но я отказываюсь в них верить, — с места в карьер начал Ричард.

— И правильно! — одобрил Филипп. — Молва всегда обманчива… А что ты слышал?

— Что ты собираешься вернуться во Францию, — выпалил Ричард.

Филипп долго молчал. Потом осторожно произнес:

— Королям опасно надолго отлучаться из страны.

— Да, но не в тех случаях, когда они принесли клятву и выполняют священную миссию!

— Господь не даровал бы нам наши королевства, если бы не считал, что мы обязаны их защищать.

— Король может назначить регента, — холодно возразил Ричард.

— Нет, мы должны править сами. В отсутствие короля в государстве неспокойно.

— Так, значит, ты и вправду намерен нас покинуть?

— Я намерен исполнить свой долг перед Францией.

— И нарушить клятву?

— Эта история и так уже отняла у меня кучу денег и здоровье. По-моему, я сделал достаточно.

— Ты опорочишь свое доброе имя!

— Но я опорочу его еще больше, если потеряю корону.

— Что ж, ты, видно, твердо решил уехать. Похоже, тебе ничего не стоит нарушить обет, данный Господу и мне.

— Поверь, мне нелегко, Ричард, но я король. У меня маленький сын, ему всего четыре года. У него слабое здоровье, он без меня пропадет, а если я пробуду еще хоть немного в этом ужасном климате, Франция потеряет короля. Я не переношу здешнюю жару, задыхаюсь от пыли, слабею с каждым днем. Москиты и тарантулы убивают моих солдат. Клянусь честью, Ричард, мне было непросто принять это решение. Но если я здесь останусь, я не выживу!

— Мне стыдно за тебя. — Ричард был очень расстроен и не пытался этого скрыть.

Филипп язвительно улыбнулся.

— Главное, чтобы тебе не было стыдно за себя, мой друг. Пусть каждый сам решает свою судьбу. Я считаю, что моя совесть чиста. Разве я виноват, что для меня родина дороже, чем эта безнадежная борьба?

— Безнадежная? Да как ты можешь это говорить?! Долг каждого христианина содействовать возвращению святой земли нашим единоверцам.

— Мы с тобой оба имели несчастье убедиться, каковы магометане в бою. Видел ли ты когда-нибудь более отважных воинов? Они так часто побеждают нас, Ричард, потому что тоже сражаются за веру. За свою веру. И, между прочим, их Бог, Аллах, помогает им даже больше, чем нам — Христос.

— Не кощунствуй!

— Но это же правда! Я лишь называю вещи своими именами. Перед нами не дикари, какими мы их себе представляли, а благородные воины. Говорят, их предводитель Саладдин — мудрый и добрый человек.

— Я тоже так считаю, — согласился Ричард.

— Следовательно, мы заблуждались насчет наших врагов, — продолжал развивать свою мысль Филипп.

— Но магометане захватили Гроб Господень! Они осквернили наши храмы, оскорбили святую Троицу! Разве мы не обязаны защитить наши святыни?

— Я хотел бы встретиться с Саладдином, побеседовать с ним, — задумчиво произнес Филипп. — Интересно послушать, что он нам скажет.

Ричард в тысячный раз вспомнил таинственного незнакомца… Он до сих пор не мог понять, это было наяву или во сне.

Ему вдруг захотелось поделиться своими переживаниями с Филиппом, но в последний момент он прикусил язык. Зачем отвлекаться на пустые разговоры? Сейчас гораздо важнее поговорить о его отъезде.

— Ты не можешь нарушить клятву! — гневно воскликнул Ричард.

— Если ты вынудишь меня остаться, знай: я обречен на верную смерть. Тебе прекрасно известно, как тяжело я болел. Погляди, у меня почти не осталось волос. Я страшно исхудал, Ричард. Этот климат высасывает из меня все соки, отравляет мою кровь… Я умру.

— Нет более сладостной гибели, чем гибель во имя Господа!

— А я считаю, что Ему будет от меня больше пользы, если я останусь жив. Он недвусмысленно показал, что здесь меня ждет смерть, и велел мне вернуться домой! Это мой долг!

— Я тоже был болен. И, кстати, тяжелее, чем ты.

— Ты всю жизнь страдаешь от лихорадки, Ричард. А я подхватил ее только тут. Нет, я не могу рисковать. У меня есть обязательства перед сыном и перед страной.

— Ну хорошо, оставим бесплодный спор. Скажи лучше, как, по-твоему, отреагируют враги, узнав, что ты меня покинул?

— Я оставлю тебе пятьсот рыцарей и тысячу пеших воинов, — торопливо пообещал Филипп. — И не только оставлю, но и заплачу за их содержание. Так что моя армия по-прежнему будет сражаться за наше общее дело, но… без меня.

Ричард подозрительно прищурился. А вдруг Филипп в его отсутствие наложит лапу на Нормандию?

— Ты не должен уезжать, Филипп!

— Я все равно уеду, Ричард.

— Выходит, ты бросишь меня, несмотря на все мои заклинания?

— Но зачем тебе мой хладный труп?.. Ричард, я уезжаю, потому что иначе нельзя. Выбор прост: жизнь или смерть. Смею думать, ты не хочешь моей гибели. Пока я жив, я могу приказать моим солдатам присоединиться к твоим войскам. Ежели меня не станет, ты думаешь, они изъявят готовность сражаться? Да они мигом разбегутся!.. Поверь, я долго не мог решиться на отъезд, но выхода нет.

У Ричарда опустились руки. Он понял, что Филиппа не переубедишь.

И действительно, вскоре Филипп официально объявил, что уезжает. Когда епископ Бове и герцог Бургундский явились сообщить Ричарду то, что он уже знал из приватного разговора, в глазах обоих стояли слезы.

— Не плачьте, — сказал Ричард. — Я догадываюсь, зачем вы пришли. Ваш господин, король Французский, желает вернуться домой, и вы хотите от его имени испросить моего согласия.

— Это воистину так, сир, — понуро отвечал герцог. — Король говорит, что, если он еще немного задержится в здешних местах, его ждет неминуемая смерть.

— Своим неблагоразумным поступком ваш король навлечет на себя и на Францию вечный позор, — отчеканил Ричард. — Я бы не советовал ему так рисковать. По мне, лучше сразу умереть. Но выбор за ним.

— Ваше величество, — попытался заступиться за Филиппа герцог Бургундский, — наш король оставляет здесь рыцарей и пеших воинов. Они будут служить вам верой и правдой, а меня он назначил их военачальником.

Однако Ричард упрямо набычился и процедил сквозь зубы:

— Мне больше нечего сказать вашему королю. Так ему и передайте!

И вот Филипп пришел к Ричарду прощаться.

— Ты заблуждаешься насчет магометан, друг мой, — в последний раз попробовал он увещевать английского монарха. — Осада Аккры меня многому научила. Не сомневаюсь, что и ты извлек из нее полезный урок. Сарацины — достойные противники. Право, нам тут надеяться не на что. Мы вряд ли одержим над ними верх.

— Но мы же победили их в битве за Аккру!

— Да, но разве ты забыл, как яростно они сопротивлялись? Мы, может быть, впервые столкнулись с такими стойкими людьми, Ричард. А наши люди обессилены, их мучает лихорадка. Магометане гораздо лучше переносят жару, и это естественно, ибо они к ней привыкли. Я глубоко убежден, что нам не взять Иерусалим. Для этого нужны свежие войска и большие запасы продовольствия. Прошу тебя, пусть этот крестовый поход завершится взятием Аккры! Надо как следует укрепить город и возвращаться домой. Если Аккра и Кипр станут оплотами христианства, можно будет считать, что мы потратили время не зря. Давай предоставим другим возможность попробовать свои силы. А там, глядишь, мы немного отдохнем и снова приедем сюда…

— Ты думаешь только о себе, — презрительно хмыкнул Ричард. — А я не вернусь, пока над святым городом не будут реять наши знамена.

— Советую тебе не хвастаться, а то тебя поднимут на смех. Я-то тебя люблю и не буду над тобой издеваться, а вот другие…

— Хороша любовь! Бросаешь меня в таком тяжелом положении!

— Я предлагал тебе поехать со мной — ты сам сделал выбор.

— Но и я просил тебя не уезжать!

— Почему? Потому что тебе жаль расставаться со мной или потому что мой отъезд воодушевит врагов? А может, ты боишься, что я буду строить козни за твоей спиной?

— Поклянись, что в мое отсутствие ты не попытаешься отобрать у меня Нормандию! — потребовал Ричард.

— Слово французского короля.

— Смотри, если не сдержишь его, Филипп! Не забывай о нашей дружбе. Мы дали клятву верности.

— А ты разве не нарушал своих клятв, Ричард? — вкрадчиво поинтересовался французский король.

— На что ты намекаешь? — возмутился Ричард.

— Да говорят, ты подружился с какими-то странными людьми… обмениваешься с ними дарами…

Ричард слегка покраснел.

— Ты имеешь в виду Саладдина?

— Да. Я считал его нашим врагом… но, вероятно, ошибался. Судя по всему, он твой друг.

— Он просто прислал мне подарок. Так здесь принято.

— Принято поддерживать врагов?

— Похоже на то.

— А потом враги становятся друзьями… — еще более елейным тоном произнес Филипп.

— Нет! Это невозможно! — горячо запротестовал Ричард, но его горячность выглядела немного неестественной.

— Помнится, с Танкредом ты тоже вел себя очень дружественно, — не унимался Филипп.

— При чем тут дружба? Мы с ним заключили договор!

— И теперь ты стремишься достичь договоренности с Саладдином?

— Только о том, какой выкуп мы будем платить за пленных.

— И… все, Ричард?

— Да!.. Ты… ты чересчур ревнив, Филипп.

— Что поделать? Ведь мы когда-то были не разлей вода.

— Давай поклянемся, что так будет до самого конца!

— Разве для тебя это важно?

— Разумеется.

— Должно быть, лишь потому, что ты боишься за свои владения в Нормандии.

— Нет, конечно! Хотя… я был бы рад, если бы ты сдержал свое слово. Следует дорожить дружбой. Особенно тем, кому, казалось бы, всей историей и судьбой предначертано быть врагами.

Они порывисто обнялись.

— Мне очень жаль покидать тебя, Ричард, — искренне сказал Филипп.

— Тогда останься!

— Увы, я должен исполнить свой долг перед сыном и государством. Мне еще рано умирать — мой сын не готов взойти на престол. А я обязан думать о Франции.

Осталось решить последний спор: кто будет править Иерусалимом, когда город будет взят. По этому вопросу Ричард с Филиппом не могли договориться уже несколько месяцев: английский король поддерживал Ги де Лузиньяна, а французский — Конрада Монферратского.

Однако Филиппу так хотелось поскорее унести ноги, что он проявил неожиданную уступчивость. Короли договорились назначить Ги пожизненным правителем с условием, что после его смерти корона перейдет к Конраду.

И в последний день июля Филипп покинул Аккру.

ДЖОАННА И МАЛЕК-АБДУЛ

Ричард скучал по Филиппу. Он стал более раздражительным и гневливым. После болезни Ричард не чувствовал себя полностью окрепшим — не только Филиппу, но и ему климат Палестины был вреден. Ричард сетовал на промедление, но приходилось ждать, пока сарацины уплатят выкуп за пленных. До этого Ричард не мог покинуть Аккру. Его очень беспокоил отъезд Филиппа, он пытался себе представить, какие шаги предпримет тот, вернувшись во Францию. Ричард подозревал, что Филипп действует по принципу «Дружба — дружбой, а денежки врозь»; только пока они рядом, Филипп изъясняется ему в любви, а стоит им расстаться, как он способен тут же все позабыть и постарается извлечь выгоду для себя и для своего государства. Французские короли всегда норовили отобрать у англичан Нормандию. Для них это было неписаным законом.

Поэтому Ричард нервничал.

Христиане оттеснили войско Саладдина в горы, а сами удобно расположились в городе. Но долго держать армию в праздности было опасно. Солдаты, изголодавшиеся за время похода по «сладкой жизни», пустились во все тяжкие. Только и слышно было, что о попойках и непристойных оргиях. Это действовало на армию разлагающе, но Ричард не отваживался прекратить безобразия, зная, что его вмешательство вызовет неминуемый бунт. Он был жестким правителем и сурово расправлялся с теми, кто нарушал его указы, но при этом слишком хорошо чувствовал солдат. Да что говорить! Он ведь и сам когда-то грешил пьянством и предавался разврату. Ожидать, что люди, столько времени терпеливо сносившие жару, голод и болезни, не потребуют себе награды, просто глупо. А посему пусть натешатся вволю, зато потом будут лучше сражаться.

Но, похоже, крестоносцы позабыли, ради чего они отправились на священную войну! Впрочем, что с них было взять, с простых, грубых людей? Похоть ударила им в голову, перевесив все остальные чувства. Ричард утешал себя лишь тем, что скоро нужно будет выступить в Яффу, и солдатам вновь придется собраться, напрячь все силы для победы над врагом.

И вот наконец настал долгожданный день уплаты выкупа. Ричард с нетерпением ждал эмиссаров Саладдина, но день сменился вечером, а их все не было.

Куда запропастились эти магометане? Саладдин ведь торжественно поклялся выкупить своих пленных!

Прошел еще день.

Наконец сарацины появились.

Они принесли подарки: виноград, финики, цыплят.

— Мы благодарны султану за эти дары, — мрачно произнес Ричард, — но где выкуп?

— Его принесут позже, — последовал уклончивый ответ.

Вскоре вновь пришли послы с подарками, но без денег.

— Что это значит? — вскричал разгневанный король. — Неужели Саладдин обманул меня?

Послы принялись наперебой уверять его, что это не так. Султан просит лишь немного отложить день расплаты, чтобы набрать необходимую сумму.

Так продолжалось три недели. У Ричарда уже не оставалось сомнений в том, что Саладдин водит его за нос. Король вспомнил, как в ту ночь, когда он чуть не умер, Саладдин явился к нему в шатер — если, конечно, это был не сон — и прикоснулся к его лбу чудесным талисманом. Тогда ему показалось, что между ним и Саладдином существует душевное родство… Наверное, сейчас Саладдин смеется над его простодушием и говорит своим друзьям: «Вот, поглядите, как легко можно провести английского короля. Тоже мне великий вождь — так уверовал в силу моего амулета, что, будто по команде, встал с постели. Он доверчив, как дитя; мне ничего не стоит его обмануть».

«Саладдин дорого мне за это заплатит!» — думал Ричард, жестоко страдая от уязвленного самолюбия и вдобавок испытывая какое-то странное разочарование. Мысль о том, что он так обманулся в Саладдине, была для него непереносима.

И как всегда, когда Ричард не мог разобраться в своих чувствах, он рассвирепел. На сей раз его гнев вылился на султана и его подданных.

— Я больше не желаю ждать! — в ярости завопил король.

Теперь, задним числом он был рад, что Филипп уехал — тот наверняка попытался бы его урезонить. И, как показали дальнейшие события, правильно бы сделал, ибо, решив продемонстрировать султану Саладдину, что водить за нос английского короля опасно, Ричард предпринял безумную авантюру.

Дело было двадцатого августа, через три недели после отъезда Филиппа. Ричард сел верхом на своего любимого коня Фовела, которого он забрал в качестве трофея у Исаака Комнина, и с отрядом солдат направился к городским воротам. Солнце играло на его доспехах, выглядел он картинно — этаким сказочным рыцарем. Отряд поскакал на вершину холма, где располагался лагерь Саладдина. Магометане насторожились.

Затем из-за спины короля появились всадники, за которыми шли пешие воины, вооруженные луками и стрелами. Они разделились и встали так, чтобы врагам было хорошо видно все происходящее. После чего вперед вывели две тысячи пятьсот связанных пленников-мусульман.

Пленники стояли понурившись: они уже знали, что им уготована страшная участь.

Застыв от ужаса, не веря своим глазам, Саладдин и его приближенные смотрели, как всадники подступили к пленным и принялись рубить им головы.

Саладдин велел бить тревогу. Расправа над пленными разъярила мусульман, и они бросились на врагов, однако спасти своих соотечественников не успели — те были уже обезглавлены.

Началась битва, но оба войска действовали нерешительно. Саладдин корил себя за то, что тянул с уплатой выкупа; Ричард уже раскаивался, что погорячился. Он же был по натуре не кровожаден и чувствовал, что память о содеянном будет мучить его до последнего вздоха. Теперь о дружбе с Саладдином не могло быть и речи. Человек, которым Саладдин так восхищался, наверняка пал в его глазах…

Вскоре сражение прекратилось, и обе армии отошли на свои позиции.

Как и следовало ожидать, Саладдин прибегнул к ответной жестокости — приказал убить всех пленных христиан.

* * *

Величайшим желанием Ричарда было покинуть Аккру. Ему казалось, что страшные воспоминания будут неотступно преследовать его до скончания, что запах разлагающихся трупов навечно въелся ему в ноздри, а суровые лица мужчин, которые, не дрогнув, встретили свою смерть, будут каждую ночь являться ему в кошмарных снах. Филипп правильно сделал, что уехал из этого проклятого города, говорил себе Ричард.

Солдаты же его, напротив, не желали уходить из Аккры. Там у них было вдоволь еды и вина, там было много женщин. Крестоносцы считали, что они заслужили роскошную жизнь, напрочь позабыв о том, ради чего они забрались в такую даль.

Нужно поскорее выступать в поход, решил Ричард.

От Аккры до Яффы было восемьдесят миль. Вроде бы немного, но если учесть, что воины Саладдина могли в любой момент напасть на них по пути, да еще вспомнить про нестерпимую жару и полчища насекомых, то становилось понятно, что добраться до цели будет не так-то просто.

Когда Ричард сообщил Беренгарии, что его пребывание в Аккре подходит к концу, она сказала:

— Я рада, что мы уедем отсюда.

И он понял, что ее тоже преследуют призраки убитых мусульман.

— Нет, ты останешься здесь, — заявил король. — Как ты могла подумать, что я рискну взять тебя с собой?

— Но, Ричард! — воскликнула Беренгария. — Я хочу сопровождать тебя. Тебе может понадобиться моя помощь.

— Нет! — отрезал Ричард. — Твое присутствие будет отвлекать меня от мыслей о солдатах, потому что я буду беспокоиться за тебя.

Беренгарии, конечно, было приятно, что она не безразлична мужу, но, убедившись в его твердом намерении оставить ее в Аккре, она глубоко опечалилась.

— Ты останешься во дворце, — повторил Ричард, — под надежной охраной. Джоанна и маленькая принцесса составят тебе компанию.

— Ах, Ричард… — глотая слезы, прошептала Беренгария, но муж досадливо махнул рукой, давая понять, что разговор окончен.

После их свадьбы прошло уже несколько месяцев, а они почти не оставались наедине. Беренгария, разумеется, понимала, что Ричард очень занят, но… неужели он не мог уделить ей хотя бы несколько часов? Она подумала о солдатах, развлекавшихся с местными красотками. У всех есть время на удовольствие, только не у ее мужа. Почему?

Ричарду было искренне жаль Беренгарию. Он дал себе слово впредь быть с ней поласковей, но очень скоро отвлекся от мыслей о жене и принялся строить планы похода на Яффу. Задерживаться в Аккре опасно… Интересно, Саладдин подкараулит его по дороге? Наверное, султан считает его злодеем с тех пор, как на его глазах были убиты пленные мусульмане. Но ведь Саладдин сам виноват: пообещал выкуп и пропустил все сроки. Что ж, зато теперь он знает, что Ричард Львиное Сердце — человек слова. И потом… султан отомстил за смерть своих подданных, перебив всех пленников-христиан. Господи, сколько жизней загублено! И ради чего?..

Хотя… об этом думать не следует. Все погибшие христиане попали в рай. А куда отправил Господь мусульман? В ад? Впрочем, какая разница? Главное, что их уже нет.

Интересно, что скажет о случившемся Филипп? Филипп… О нем тоже лучше не вспоминать! Как и размышлять о том, что произойдет, когда Филипп доберется до Франции. Ясно только одно: доверять ему нельзя.

А как сейчас дела в Англии? «Король должен сам править своим государством», — сказал Филипп. Но что делать, если король дал зарок вернуть святую землю христианам?

Мысли разбегались и путались. Ричард болезненно скривился, сжал пальцами виски и вдруг услышал звонкий голос, распевавший под аккомпанемент лютни песню его сочинения.

Ричард невольно заслушался. Голос был юным и чистым.

Король выглянул из своих покоев и увидел белокурого мальчика. Заметив Ричарда, тот вскочил со стула и, зардевшись от смущения, пролепетал:

— Ваше величество, я вам, наверно, помешал своим пением?

— Нет, — покачал головой Ричард. — Мне было приятно тебя послушать.

— Да что я? Просто песня очень красивая…

Ричард не удержался и похвастался:

— Это я сочинил. И должен сказать, никто никогда не исполнял ее лучше тебя.

Мальчик потупил глаза. Так люди стараются не глядеть на солнце, боясь ослепнуть.

— Давай споем дуэтом, — дружелюбно предложил король. — Ты — первый куплет, я — второй.

Мальчик послушно заиграл… Мало-помалу он перестал нервничать, и они прекрасно спелись.

Ричард погладил его по золотистым кудрям.

— Скажи мне свое имя, — попросил он, — и я буду звать тебя, когда мне захочется услышать твое пение.

— Блондель де Нелль, сир, — ответил мальчик, зачарованно глядя Ричарду в лицо.

* * *

Все, кто принял участие в походе на Яффу, помнили об этом кошмаре до конца своих дней. Жара была невыносимая, доспехи так раскалились, что обжигали кожу. Как будто крестоносцам мало было укусов насекомых, которые тучами роились над их головами! Тяжелые мечи в ножнах, прикрепленных к поясу, стесняли движения. А нередко кроме меча воину приходилось нести еще и не менее тяжелый железный молот.

Сарацины злорадствовали, видя, что враги еле переставляют ноги. Близкая гибель христиан казалась неизбежной. Мусульмане были и одеты легче, и к жаре привычней. Вроде бы чаша весов склонялась в их сторону…

Однако Ричарда не зря называли лучшим полководцем современности. Поразмыслив над создавшимся положением, он решил, что пусть его солдаты проходят в день всего по две мили и почаще отдыхают. Тогда дорога будет для них не столь утомительной. Он приказал, чтобы галеры, на которых перевозили провиант, плыли вдоль берега, держась наравне с медленно идущим войском. Поэтому солдаты всегда имели под рукой все необходимое.

Как только войско крестоносцев двинулось в путь, сарацины устроили набег, и если бы не мужество Ричарда, солдаты, наверное, не вынесли бы тяжких испытаний, выпавших на их долю.

Сарацины попытались прорвать ряды христиан, но их попытка провалилась. Пехота Ричарда надвигалась на них плотной стеной, и нескончаемый поток сарацинских стрел не мог проникнуть сквозь эту толщу и поразить всадников. Вот когда христиане оценили свои латы! Пусть они были тяжелые, но зато спасли им жизнь!

На ночь войско встало на ночлег у моря.

Зная, что среди солдат есть немало таких, кто с тоской вспоминает недавнее привольное житье в Аккре, Ричард приказал герольдам [3] обойти лагерь, выкрикивая: «Помоги нам, о Гроб Господень!» Таким образом он напоминал своим воинам, что они явились в Палестину со священной миссией. И на них это подействовало! Все вскочили, простерли руки к небу и принялись молить Бога о помощи.

Каждое утро, просыпаясь на рассвете, крестоносцы с тоской думали о том, что им предстоит еще один день, полный разнообразных опасностей и тягот. Однако пример Ричарда вдохновлял их, и они шли дальше, надеясь заслужить благосклонность небес. Возможно, ими владело еще и стремление поскорее заслужить отпущение грехов, ведь в Аккре они предавались ужасному распутству и, наверно, боялись угодить после смерти в ад.

Ричард собрал вокруг себя много доблестных рыцарей, но один заслужил его особое одобрение. Он всегда находился в самой гуще сражения, а как-то раз, когда враги окружили Ричарда, пришел к нему на подмогу и спас от верной гибели.

Когда бой кончился, Ричард призвал рыцаря к себе и сказал:

— Благодарю тебя, ты славно потрудился. Любо-дорого смотреть было, как ты сражаешься. Наши воины должны брать с тебя пример.

Рыцарь откинул забрало, и Ричард остолбенел… Перед ним стоял человек, который оскорбил его во время состязания на палках!

— Вильям де Барр! — ахнул король.

— Боюсь, что да, ваше величество…

— Не бойся! Ничего не бойся! — вскричал Ричард. — А впрочем, что это я? Ты и так ничего не боишься… даже гнева короля!

— Сир, я старался исполнить ваш приказ и не попадался вам на глаза.

— Да, до сегодняшнего дня. Но сегодня ты не просто попался мне на глаза. Ты стоял со мной плечом к плечу.

— Я не думал, что вы меня узнаете.

— Ты мастерски сражаешься, — похвалил де Барра Ричард. — И, оказывается, не только на палках! Я бы с удовольствием еще разок насладился этим великолепным зрелищем.

И он залился громким, довольным хохотом.

А потом сказал:

— Давай станем друзьями и навек позабудем про нашу ссору.

* * *

В Арзуфе состоялась еще одна битва. Но теперь силы противника намного превосходили силы христиан: крестоносцев было сто тысяч, а воинов Саладдина в три раза больше. Сражались яростно, и поначалу казалось, что Саладдин вот-вот победит. Однако крестоносцы держались стойко, и сарацины не смогли прорвать их ряды. Легкая одежда мусульман не предохраняла их от острых стрел, а крестоносцам их тяжелые доспехи служили прекрасной защитой.

Саладдина потрясала ловкость христианских рыцарей, Ричард же восхищался отвагой мусульман.

«Нам не следовало бы воевать… — думал он и задавался вопросом: — Приходят ли подобные мысли в голову Саладдина?»

Ричард надеялся, что Саладдин понял, почему он приказал умертвить пленников. Султан нарушил свое обещание, а за это полагалась месть. Но порой у Ричарда мелькало сомнение: а вдруг он зря поторопился? Что, если Саладдин все-таки собирался прислать выкуп и медлил только по привычке — восточные люди все немного с ленцой?.. Однако король тут же гнал от себя подобные мысли. Сознавать, что его горячность привела к стольким жертвам, было слишком страшно.

Саладдин должен понимать: правители обязаны выполнять свои обещания. Иначе — война, упрямо твердил себе Ричард.

На закате Саладдин уступил победу Ричарду и покинул Арзуф, оставив его на милость английского короля. Дело было в субботу, и Ричард объявил, что все воскресенье армия проведет в городе.

В сарацинском лагере воцарился траур, когда мусульмане подсчитали, что их потери составили семь тысяч человек убитыми. Христиан же погибло гораздо меньше.

Саладдин утешал солдат, говоря, что простые люди проявили чудеса храбрости. А вот их военачальники-эмиры подкачали, им до христиан далеко.

Затем султан послал за братом и сыном.

И спросил их, почему они так его подвели.

— Проклятый Ричард! — прорычал Малек-Абдул. — Это не человек, а демон. Он появляется то тут, то там, в самой гуще… И те же солдаты, которые уже готовы были сдаться, начинают сражаться, как львы. Он подбадривает их своими криками, и в них словно бесы вселяются. Право, этот король обладает какой-то чудодейственной силой! Если бы вместо Филиппа на родину уехал Ричард, мы давно сбросили бы всех христиан в море. Но с Ричардом никто не может совладать.

Саладдин понимающе кивнул:

— Да, это так. Не знаю, что нам делать с этим человеком. Он способен покорить все наши земли. Как мы можем противостоять такому могучему противнику? Право, лучше было бы с ним подружиться. Хотя, конечно, если уж мне на роду написано лишиться власти, я охотней уступлю ее Ричарду, чем какому-либо другому королю.

Саладдин потерял аппетит. Он мрачно сидел, уставившись в одну точку. Все его мысли были лишь о Ричарде. Он и восхищался им, и строил грандиозные планы, как бы поскорее выгнать его с родной земли.

Но затем султану все-таки удалось побороть меланхолию, и враг перестал казаться ему полубогом.

— В конце концов, Ричард такой же человек, как и остальные, — заявил Саладдин Малек-Абдулу. — Ради всего святого, давайте не будем смотреть на него как на божество, иначе мы и впрямь пропали. Да, это достойный противник. Такого у нас еще не было. Ну что ж, значит, мы должны собраться с духом и дать ему отпор! Он победил нас на поле боя, а мы постараемся одолеть его как-то по-другому. Сейчас Ричард предпримет поход на Иерусалим. Так вот, вместо того чтобы нападать на него по дороге, давайте сровняем с землей стены городов, через которые он должен проходить. Надо лишить его возможности пополнить запасы продовольствия. Можете не сомневаться: когда Ричард об этом узнает, он бросится в Аскалон и попытается отрезать нас от Египта, чтобы мы тоже не получали подкрепления. Но мы всегда должны на шаг опережать его!

Идея Саладдина пришлась по душе полководцам. Никакая армия не протянет долго без продовольствия. Поэтому Саладдин не стал чинить Ричарду препятствий на пути в Яффу, и Ричард добрался до города без особого труда.

Как чудесно было очутиться в апельсиновых и миндальных рощах! В Яффе солдаты нашли изобилие фруктов, которых им так не хватало во время похода по пустыне. Финики, виноград, гранаты — все что угодно, только руку протяни — и оно твое! Христиане были на верху блаженства.

Надо сказать, что очень многим уже порядком надоели приключения, и они завидовали хитроумному французскому королю, вовремя сбежавшему домой. А им… им предстояло еще столько испытаний. Сколько раз еще они могут встретить на своем пути смертельную опасность! Мысль о том, что погибшие в крестовом походе отправляются прямо в рай, неожиданно перестала служить для солдат утешением. И под покровом ночи кое-кто начал покидать лагерь и тайно переправляться на галерах в Аккру.

А вскоре Ричарду донесли, что сарацины разрушают стены городов, стоявших на дороге к Иерусалиму, чтобы лишить христиан возможности укрыться за ними. Запоздало поняв, почему ему удалось так легко продвинуться вперед, Ричард отправил галеру в Аскалон и, когда слухи подтвердились, решил немедленно покинуть Яффу и направиться в Аскалон, чтобы воспрепятствовать полному уничтожению города.

Ричард, конечно, сознавал, что это рискованно. Солдаты хотели отдохнуть. Они и так вынесли уже больше тягот, нежели обычно переносят воины. Их силы были на исходе, и Ричард, проведший в армии почти всю жизнь, чувствовал это как никто другой. Поэтому он созвал военный совет, на котором присутствовали герцог Австрийский, герцог Бургундский, Ги де Лузиньян и два рыцаря, которым он очень доверял, — Вильям де Пре и Вильям де Барр.

Король предложил выступить в поход на Иерусалим несмотря на то, что надвигалась зима, которая, между прочим, была в этих краях не менее тяжкой, чем лето. Но Ричард предлагал быстро дойти до Иерусалима, захватить его и как следует укрепить. Только тогда можно будет вернуться домой, считая, что цель похода достигнута.

Герцоги воспротивились. Людям надо отдохнуть! Пусть насладятся плодами Яффы. Если выступить в поход сейчас, многие дезертируют, сбегут в Аккру. Герцог Австрийский, так и не простивший Ричарда, который когда-то сорвал со стены его флаг, беззастенчиво намекнул, что он и сам может покинуть войско. А вслед за ним уйдут и все германские воины!

Ричард не сомневался в своей правоте. Тем более что его поддерживал Ги де Лузиньян. Но, заметив мятежный блеск в глазах обоих герцогов, пробурчал, что, пожалуй, отложит свое решение.

Каждый день тянулся для Ричарда дольше, чем год. Он маялся, не находил себе места. Король то и дело посылал за юным Блонделем, и тот развлекал его своими песнями. Ричарду нравилось, когда мальчик сидел у его ног и пел, а он гладил его златокудрую голову. Блондель оказался талантливым бардом: он сочинял прекрасную музыку и слагал не менее дивные стихи.

Они написали вдвоем балладу о короле и менестреле, и Ричард попросил мальчика:

— Не пой ее больше никому. Пусть это будет наша тайна.

Блондель обожал короля, а Ричард обожал его пение. Ему казалось, что в тонких проворных пальцах, перебиравших струны лютни, есть какая-то магия. Иначе ничем нельзя было объяснить, почему они умеют приносить покой даже в самые напряженные дни.

— Мне не терпится захватить Иерусалим, — говорил Ричард Блонделю. — Когда я вступлю в него, это будет самый счастливый миг в моей жизни!

И тем не менее он до сих пор оставался в Яффе.

Однажды Ричард отправился на соколиную охоту. Так же как и музыка, она приносила ему душевное облегчение. Верхом на своем любимом Фовеле Ричард отъехал довольно далеко от города и вдруг увидел отряд магометан. Он ринулся за ними. Быстроногий Фовел обогнал остальных лошадей и углубился за сарацинами в рощу. И… король очутился в западне! Он слишком поздно понял, что враги намеренно заманили его в ловушку.

Скорее всего сарацинам удалось бы захватить короля в плен, если бы на помощь ему не подоспел Вильям де Пре.

Подскакав к Ричарду, он громко крикнул:

— Что ты тут делаешь, рыцарь? Как ты посмел меня оставить? Я позволил тебе взять моего коня, но не позволю отобрать корону!

Среди сарацин были те, кто понимал язык франков, на котором изъяснялось между собой большинство крестоносцев. И, поймавшись на удочку де Пре, они решили, что действительно ошиблись и приняли за короля другого человека.

Сарацины погнались за Вильямом, и Ричард смог от них ускользнуть. А де Пре тоже оставил их с носом.

Потом Ричард и Вильям еще долго покатывались со смеху, вспоминая это удивительное приключение. Ричард проводил много времени в обществе Вильяма де Пре и Вильяма де Барра: играл с ними в шахматы, шутливо боролся, ездил на охоту. Но вел себя осторожней, чем раньше. И дело тут было вовсе не в трусости, которой Ричард никогда не грешил. Ричард отдавал себе отчет, что, если его схватят, так славно начавшийся крестовый поход окончится ужасным позором.

Увидев, что солдаты чуть ли не целыми отрядами сбегают из Яффы, Ричард стал мягче относиться к усталым воинам и поспешил примириться с их заносчивыми предводителями, в том числе и с герцогом Австрийским. Однако перемирие было хрупким и могло нарушиться в любую минуту. И тут Ричарду пришла в голову отличная мысль: а что, если попытаться достичь временного перемирия с Саладдином? Его войско, наверное, тоже измучено. Пожалуй, и впрямь имеет смысл попробовать договориться…

Ричард решил прощупать почву, и оказалось, что султан действительно готов начать переговоры о мире.

* * *

Ричард потребовал, чтобы Иерусалим и земли за рекой Иордан отошли к христианам.

Услышав об этом, Саладдин удивленно вскинул брови. Ишь чего захотел! Неужели Ричард и впрямь рассчитывает на то, что его непомерные требования будут выполнены?

Однако Саладдин проявил мудрость и не стал сгоряча отказываться. Обе стороны устали воевать. Всем требовался отдых, необходимость в мирных переговорах давно назрела.

Саладдин не мог официально навестить Ричарда, ведь тогда бы им пришлось сесть за стол, а совместная трапеза означала для арабов нечто большее, чем простое утоление голода и жажды. Это было символом дружбы. А разве можно, чтобы великий мусульманский владыка — для сарацин он, как и Ричард для англичан, был царь и Бог — пировал со своим врагом-христианином?

Поэтому Саладдин отправил к Ричарду своего брата Малек-Абдула.

— Обсуди с ним условия договора, — повелел султан. — Я не верю, что он хочет мира. Ричард хочет выгнать нас из Иерусалима и вернуть город христианам. Это вопросы веры, и в них нам не прийти к общему согласию. Однако и ему, и нам требуется передышка. Мы все устали воевать. Поэтому отправляйся к Ричарду и выслушай его.

Малек-Абдул с готовностью взялся за эту миссию. Ему было невероятно интересно поближе познакомиться с легендарным героем, который одним своим появлением наводил ужас на сарацинских воинов.

Брат Саладдина явился с богатыми дарами, в числе которых были семь верблюдов и прекрасный шатер. Ричард и Малек-Абдул сели за стол, ломившийся от яств, и начали переговоры о временном перемирии.

Они произвели друг на друга очень благоприятное впечатление. Малек-Абдул обладал почти такой же изысканностью манер, как его брат. Он был остроумен, находчив и отважен. Ричард не переставал изумляться тому, что общество людей, которых он раньше считал дикарями, ему так приятно.

Малек-Абдул ловко обходил все скользкие моменты, и простодушный Ричард был совершенно уверен в его искренности. Он воспрял духом, ему показалось, что мирный договор вот-вот будет подписан.

Когда они заговорили о музыке, Ричард кликнул своего любимого менестреля, Блонделя де Нелля, и тот ублажал Малек-Абдула своим дивным пением. Затем Малек-Абдул позвал сирийских танцовщиц и музыкантов, которые, в свою очередь, принялись услаждать взор английского короля.

Все прошло великолепно.

Когда Малек-Абдул вернулся к Саладдину, тот сообщил, что Конрад Монферратский пытается вступить с ним в переговоры за спиной Ричарда.

— Этот человек — изменник, — с брезгливостью сказал Саладдин. — Но все равно давай его выслушаем. Он воспылал ненавистью к Ричарду, потому что Ричард поддерживает Ги де Лузиньяна. И пообещал восстать против английского короля, ежели мы посулим ему Сидон и Бейрут.

— И что? Ты согласишься?

— Я бы не доверял ему, как доверяю Ричарду. Но встретиться с Монферратом стоит, а ты, брат, потихоньку передай Ричарду, что Монферрат строит ему козни. Таким образом мы одним махом убьем двух зайцев: побудим Ричарда поскорее заключить мирный договор и дадим ему знать, что Монферрат — предатель.

* * *

Вот почему весть о тайной встрече Конрада Монферратского с Саладдином вскоре достигла ушей Ричарда. Мотивы его были ясны. А коли так, то Конрад не мог более считаться другом Ричарда. Они и раньше не были особенно близки, но Конрад хотя бы признавал Ричарда предводителем крестоносцев, единственным предводителем после отъезда Филиппа.

Ричард прекрасно понимал логику Монферрата. Конрад точил на него зуб за то, что он договорился с Филиппом сделать Ги пожизненным правителем Иерусалима. Из-за этого воцарение Монферрата сильно откладывалось, а могло и не наступить вовсе.

Но разве Саладдин пойдет на переговоры, поняв, что в рядах христиан назревает раскол? Вряд ли… Зима была на носу, передышка в боях требовалась как воздух. Ричард долго ломал голову, как выйти из создавшегося положения, и пришел к единственному выводу: выдать Джоанну замуж за Малек-Абдула. Только такой брак может скрепить союз двух правителей. Эта мысль ему понравилась. Овдовевшей Джоанне все равно надо было подыскивать мужа. И не будь Ричард так поглощен войной, он наверняка уже занялся бы этим.

А Малек-Абдул пришелся ему по душе.

Такого обворожительного, культурного, благородного человека не каждый день встретишь, думал Ричард. Да от него любая женщина будет без ума!

Ричард вспомнил, что его собственная мать была когда-то влюблена в сарацина, которого тоже звали Саладдином. Он был родственником этого султана. При дворе даже поговаривали о свадьбе. Если уж мать не прочь была стать женой высокородного мусульманина, то почему Джоанна будет упираться?

Он решил посетить Аккру и поговорить с сестрой.

Кроме того, ему нужно было съездить туда, чтобы положить конец побегам из армии. Крестоносцы толпами сбегали из войска и перебирались по морю в Аккру. Переход по пустыне настолько измучил их, что они позабыли все свои клятвы.

Через несколько дней Ричард уже появился в городе. Во дворце началась радостная суета. Беренгария и Джоанна устроили пир, на который пригласили лучших музыкантов.

Но Ричард слушал их вполуха. Он был явно чем-то озабочен.

— Я ненадолго, — предупредил он. — Вскоре мне придется вернуться. Вы поедете вместе со мной.

Беренгария просияла.

— Ты скучал по мне? — с надеждой спросила она.

— Конечно, хотя и был доволен, что не взял тебя с собой. Поход был очень тяжелым, а я не желаю, чтобы ты выносила тяготы. Да и потом, оставшись здесь, вы избавили меня от лишних тревог. Бог свидетель, у нас и так было достаточно треволнений.

— Ричард всегда печется о нашем благополучии, — с любовью глядя на брата, сказала Джоанна.

Ричард был уверен, что ему удастся без труда убедить Джоанну выйти замуж за Малек-Абдула, но на всякий случай решил не заводить об этом речи до приезда в Яффу. В Аккре у него было полно других дел: нужно было пристыдить и вразумить дезертиров.

Король обошел город, громко обличая тех, кто дал клятву освободить Гроб Господень, а потом нарушил ее.

— Такие люди предстанут после смерти перед лицом Создателя, — заверял Ричард, — и устыдятся своих черных дел. Бремя их грехов будет настолько тяжким, что они не смогут даже разогнуться…

Ричард говорил так красноречиво и убедительно, что вскоре ему удалось склонить к возвращению в Яффу почти всех дезертиров.

Пополнив поредевшие было ряды солдат, он наконец приступил ко второму делу — переговорам с Джоанной.

При этом присутствовали Беренгария и малышка-принцесса, которая не разлучалась с ней ни на мгновение. Девочка тихонько сидела в уголке и вышивала.

— Джоанна, — начал Ричард, — я долго размышлял о твоем положении и намерен обсудить его с тобой. Ты потеряла супруга. Хочешь ли ты второй раз выйти замуж?

Джоанна изумленно вскинула на него глаза.

— Ну… смотря за кого… Если он мне понравится…

— Я знаю, — перебил ее Ричард, — что ты была счастлива в первом браке. И наверняка не откажешься от второго. Особенно если твой муж будет знатен и хорош собой.

— Но ты же не можешь найти мне такого… здесь! — ужаснулась сестра.

Ричард поцеловал ее в лоб.

— Почему не могу? Могу! И уже подобрал.

— Но кто он? — с тревогой вскричала Джоанна.

— Малек-Абдул, брат Саладдина.

От изумления Джоанна потеряла дар речи, а Ричард торопливо продолжил:

— Он высокороден и обладает прекрасными манерами, красив, умен…

— Но он же магометанин! — взмолилась Джоанна. — Сарацин! Как тебе только пришло в голову предложить мне стать женой такого человека?

— Дорогая, тобой владеет распространенное заблуждение. Ты считаешь этих людей дикарями. Но уверяю тебя, это совсем не так. Они храбры, культурны, умеют поддержать беседу… Да от такого жениха любая женщина будет без ума!

— Только не я! — упрямо выпятила подбородок Джоанна.

— Тебе, наверно, нужно время, чтобы свыкнуться с этой мыслью…

— Ничего подобного! Говорю тебе: я не выйду за сарацина! Это мое последнее слово.

— Джоанна, ты ведешь себя неразумно. Ты поверила россказням невежд. А я знаю этих людей лично. Я сидел за одним столом с Малек-Абдулом. Он умен, обходителен. Им любая женщина может гордиться.

— Дочери Генриха Английского и Альенор Аквитанской этот сарацин — не пара!

Джоанну было не узнать. Куда подевалась ее обычная кротость? Сразу стало понятно, что отцом Джоанны недаром был Генрих Плантагенет. Глаза ее засверкали, словно раскаленные уголья.

— Сколько жен у этого сарацина? — зловещим шепотом спросила она.

— Не знаю… Наверное, несколько. Но какое это имеет значение?

— По-твоему, это неважно? Впрочем, по-моему, тоже, потому что я не собираюсь выходить за него замуж.

— Прошу тебя, будь благоразумна, сестра. Это дело чрезвычайной важности. От твоего решения может зависеть судьба всего похода.

— Что ж, в таком случае она окажется печальной. — Подумай о том, сколько человеческих жизней висят на волоске!

— Я лучше подумаю о своей жизни.

— Ты поступаешь опрометчиво, Джоанна.

— А ты? Сам-то ты взял бы в жены сарацинку? — Если бы это было необходимо — да!

— Так тебя же это ни к чему не обязывает! Как ты поступаешь со своей женой? Ты почти не помнишь о ее существовании! А чтобы не видеться с ней, у тебя есть прекрасная отговорка — война.

Беренгария ахнула.

Джоанна покраснела. Она уже пожалела о том, что невольно причинила боль своей невестке.

Но уступать брату на сей раз Джоанна не собиралась.

— Ричард, — твердо сказала она, — я не пойду за него замуж. Ни за что! Так и передай своим сарацинам: я скорее прыгну вниз с городской башни, чем стану женой нехристианина.

— Но, может, нам удастся убедить его принять христианство, — неуверенно предположил Ричард.

Джоанна расхохоталась, как безумная.

— Скорее они потребуют, чтобы я стала магометанкой.

— Нет, — серьезно возразил Ричард. — Я на это не соглашусь.

— Как это великодушно с твоей стороны! — саркастически хмыкнула Джоанна. — Тебе не жаль выдать меня за дикаря, у которого, наверное, целый гарем. Но поскольку ты у нас такой добренький, ты предложишь ему принять христианство. Представляю, как он будет над тобой потешаться!

— Ты просто несговорчива сегодня, сестра.

— Да! — вскричала Джоанна. — Да! И не уступлю тебе. Не надейся!

Поняв, что толку от нее все равно не добиться, Ричард поспешил убраться восвояси.

А Беренгария и Джоанна бросились утешать друг друга.

Джоанна истерически рыдала, Беренгария была бледна и печальна.

— Джоанна, — прошептала Беренгария, — а вдруг он будет настаивать?

— Нет! — убежденно ответила Джоанна сквозь рыдания. — Он знает, что я не изменю своего решения.

— Неужели ты и вправду готова… покончить с собой?

— Да, если меня будут принуждать выйти замуж за сарацина!

— Ах, Джоанна! Как ужасно быть принцессой! Мы игрушки в чужих руках… А я-то думала, что мне повезло с мужем.

— Теперь ты в этом сомневаешься?

— Джоанна! Зачем нам притворяться друг перед другом? Я ему совершенно безразлична. Он изобретает любые предлоги, лишь бы не оставаться со мной наедине.

— Но Ричард пренебрегает тобой не ради женщин. Пусть это послужит тебе хоть каким-то утешением.

Беренгария поджала губы и еле слышно произнесла, глядя в одну точку:

— Может, я должна ревновать его не к женщинам?

Увы, уныло подумала Джоанна, бедняжка повзрослела и сделала неприятное открытие, что мир не такой, каким он ей являлся в мечтах…

С этого мига из их отношений полностью исчезла фальшь. Джоанне уже не нужно было оправдывать Ричарда. Беренгария понимала, что Ричард равнодушен к ней и исполняет свои супружеские обязанности только из чувства долга.

Обе были несчастны, но Беренгария страдала неизмеримо больше. Джоанна хотя бы сопротивлялась и не собиралась покоряться.

Киприотская принцесса затаилась, как мышка, в своем уголке и молча наблюдала за ними. Она сидела так тихо, что о ней все позабыли.

Да, думала девушка, быть принцессой действительно грустно.

Ее сердце тоскливо сжималось, когда она пыталась представить себе свою судьбу. Отец ее был в цепях, пусть даже серебряных; Кипр принадлежал Ричарду. Увидит ли она когда-нибудь отца и родной дом? Найдут ли для нее мужа? Навряд ли… Кому она такая нужна?

* * *

Постепенно Ричард понял, что Джоанна никогда не согласится выйти замуж за брата Саладдина. Тогда он вспомнил про свою племянницу и предложил ее в жены Малек-Абдулу. Естественно, король предпочел не называть истинную причину отказа Джоанны, а написал в своем послании, что ей потребовалось бы получить согласие папы римского, а это долго и хлопотно.

Услышав это, Саладдин покатился со смеху. Он и не надеялся, что сестра Ричарда выйдет замуж за его брата. Султан никогда не относился серьезно к этой затее.

Он послал Ричарду ответ, в котором говорилось, что столь высокородный человек, как Малек-Абдул, считает ниже своего достоинства жениться на ком-либо, кроме сестры короля. И Ричарду скрепя сердце пришлось примириться с тем, что породниться с Саладдином не удастся.

Саладдин же воспринимал брачные переговоры как неожиданную передышку. Пока они шли, осень успела смениться зимой, а это время года считалось неблагоприятным для войны.

Оставив Беренгарию и Джоанну в Яффе, Ричард отправился во главе своей армии в Рамлех. Саладдин же вернулся в Иерусалим и начал готовиться к обороне города.

В лагере христиан начались раздоры. Возвращение султана в Иерусалим могло означать только одно: мирные переговоры закончились ничем.

Часть крестоносцев высказывалась за то, чтобы поскорее дойти до Иерусалима и начать осаду. Однако они не были достаточно вооружены, и Ричард не сомневался, что их ждет полный разгром.

Провал мирных переговоров и попытки Ричарда устроить брак своей сестры с Малек-Абдулом несколько пошатнули веру солдат в его непобедимость. А кое-кто даже начал подвергать сомнению приказы короля!

Наконец Ричард все-таки уступил настояниям большинства и объявил, что войско выступает в поход на Иерусалим. Конечно, ему и самому очень хотелось поскорее увидеть святой город; он жаждал славы и говорил, что, если ему удастся водрузить христианский флаг на городских воротах, он сможет умереть спокойно.

Двадцать второго декабря Ричард покинул Рамлех и отправился в Иерусалим. Проливной дождь шел стеной. Крестоносцы еще такого не видели. А когда с неба посыпался крупный град — некоторые градины были размером с голубиное яйцо! — они дружно вспомнили про кары египетские и задрожали от ужаса. Горные речки вышли из берегов, бурные потоки текли и по дорогам. Воины с трудом продвигались вперед по колено в грязной, ледяной воде.

Вскоре стало ясно, что до Иерусалима им не дойти. Все были страшно подавлены. Оставалось только вернуться в Рамлех.

Усталое, деморализованное войско повернуло назад. Ричард даже не подозревал, что на самом деле его шансы на успех были велики как никогда, поскольку состояние духа у воинов Саладдина тоже оставляло желать лучшего. Сарацины голодали, и султан с ужасом ждал появления Ричарда…

В Рамлехе английский король устроил военный совет, на который пригласил герцогов и благородных рыцарей. Все, кто был хоть немного знаком с палестинской зимой, в один голос твердили, что следует подождать до весны. Они пугали Ричарда проливным дождем и сильными холодами. Ричард внял их советам и отдал приказ восстановить за зиму крепостные стены, разрушенные Саладдином.

Король был страшно угнетен неудачами. Он рассчитывал захватить Иерусалим до Рождества, и — на тебе, на дворе уже январь, а город до сих пор не взят!

Вскоре возникла острая необходимость пополнить запасы провизии, и Ричард приказал выступить в Аскалон, где стояли на якоре английские корабли.

Этот переход оказался еще тяжелее предыдущего. Дождь заливал глаза, поклажа солдат тонула в грязи; они проклинали суровый климат, когда неизвестно, что было хуже — удушливая летняя жара, проливные дожди или пронизывающий холод.

В Аскалоне их ждал очередной удар. Стены были полностью снесены: догадавшись о планах крестоносцев, Саладдин постарался сделать город непригодным для жилья. Правда, корабли с продовольствием оказались на месте, но пришвартоваться к берегу они не могли, потому что море постоянно штормило. Близок локоть — да не укусишь!

Но Ричард не пал духом и приказал занять город, заявив, что стены они починят, а волны рано или поздно улягутся, и тогда можно будет разжиться продуктами.

В трудные минуты он всегда вдохновлял солдат собственным примером. Вот и теперь Ричард вместе с ними принялся возводить вокруг города новые крепостные стены.

Но тут произошло непредвиденное. Ричард заметил, что Леопольд Австрийский не желает работать вместе с остальными.

— Почему ты не принимаешь участия в нашей общей работе, герцог? — нахмурился король.

— Потому что не желаю! — дерзко ответил Леопольд. — Я не сын каменщика или плотника.

Ричард вскипел. В последние недели он особенно старался сдерживаться, понимая, что все на взводе и нужно проявлять снисходительность. Но тут буйный нрав Плантагенетов дал себя знать, и в припадке гнева Ричард ударил герцога ногой. Да так сильно, что тот растянулся на земле.

Такого унижения Леопольд, конечно, вынести не мог.

— Будь ты проклят! — в ярости заорал он вслед удаляющемуся королю.

И через несколько дней все германские полки покинули войско Ричарда.

* * *

Зима принесла Ричарду сплошные разочарования. Вскоре примеру Леопольда Австрийского последовал герцог Бургундский, который попросил Ричарда ссудить его деньгами, но получил отказ. Герцог сказал, что он рассчитывал на свою долю выкупа, который Ричарду должны были уплатить за пленных, захваченных в Аккре. Но Ричард их казнил и тем самым оставил всех без денег…

Однако герцог еще не вернул Ричарду предыдущий долг, и потому король не пожелал его выручить. Разъяренный герцог ушел, прихватив с собой всех французских солдат, и присоединился к Монферрату.

Планы Ричарда рухнули. Победа была далека как никогда. Но он все равно не терял надежды. Томясь бездействием, король мечтал, чтобы зима поскорее кончилась и можно было выступить в поход на Иерусалим.

Но тут пришло письмо от Альенор. Королева была очень встревожена. В Англии назревал мятеж. Народ сетовал на долгое отсутствие короля, Филипп Французский заигрывал с Джоном, братом Ричарда, и тот явно нацеливался захватить корону.

«Ежели ты не хочешь ее потерять, — писала мать Ричарда, — сейчас же возвращайся в Англию. Медлить более невозможно».

Ричарда охватили сомнения. То он решал вернуться домой, то говорил себе, что глупо бросить все, не дойдя совсем немного до Иерусалима…

Однажды, в момент тяжких раздумий, Ричарду доложили, что к нему пожаловал Конрад Монферратский. Король поторопился его принять.

О, какой же ненавистью пылали глаза Конрада. Ричард вдруг почувствовал страшную усталость. Столько сил потрачено понапрасну!

Стоявший перед ним человек был виновником раскола, начавшегося в армии.

— Ты сражаешься не ради Господа, а ради себя, — сказал Ричард.

— Я в этом не одинок, — парировал Монферрат. — Только некоторые добиваются больших побед — к примеру, захватывают Кипр, — а другие довольствуются малым. Выполняя наш долг перед Богом, мы не должны забывать и себя.

— Надеюсь, ты осведомлен о нашем договоре с французским королем: Ги де Лузиньян будет править Иерусалимом до самой своей смерти, а затем корона перейдет к тебе и к твоим наследникам.

— Я тоже хочу быть пожизненным правителем Иерусалима.

— А если я не соглашусь?

— Множество солдат уже перешло на мою сторону. Меня поддерживают герцог Австрийский и герцог Бургундский. Но и не только они!

Да, печально подумал Ричард, и не только они.

Но на сей раз он умерил свой пыл и не стал оскорблять Монферрата, а сухо сказал:

— Я подумаю.

Когда Монферрат ушел, король снова вспомнил про письмо матери. Пожалуй, она права. Ему пора вернуться домой. А то вдруг он отвоюет у мусульман Иерусалим, но при этом потеряет Англию?

— Нет! Такого не может быть! — гневно воскликнул Ричард, но внутренний голос подсказывал ему, что двух зайцев поймать не удастся… во всяком случае, пока…

Поэтому, когда советники Ричарда принялись уговаривать его позабыть про обещание, данное Ги де Лузиньяну, и отдать иерусалимский престол Конраду Монферратскому, он, к своему собственному удивлению, моментально согласился.

Призвав к себе Ги, Ричард устало сообщил ему о своем решении.

— Но не отчаивайся, друг мой, — добавил король. — Во-первых, иерусалимский престол еще надо завоевать, а во-вторых, он все равно не достался бы твоим наследникам. Я хочу сделать тебе более заманчивое предложение: стань королем Кипра, и твои дети смогут наследовать престол. Как ты на это смотришь?

Ги ответил, что, конечно, с иерусалимской короной никакая другая не сравнится, но для него главное услужить королю. Тогда и Господь будет им доволен. Поэтому он согласен стать правителем Кипра и одобряет ловкий ход короля, ведь, согласившись отдать еще не завоеванный иерусалимский престол Конраду Монферратскому, Ричард лишил коварного изменника повода покинуть ряды крестоносцев.

Ричард обнял Ги и прочувствованно сказал, что он не сомневался в верности друга.

СТАРИК-ГОРЕЦ

Ричард вбил себе в голову, что если убить Конрада Монферратского, Бог не осудит убийцу, ибо Ему не угодно, чтобы изменник Конрад стал королем Иерусалима.

В ту пору в ливанских горах жило племя, которое исповедовало свою религию, непохожую на другие. Этими людьми правил деспот, которому они не осмеливались перечить, поскольку тот, кто дерзал возвысить против него свой голос, мог сразу же распрощаться с жизнью. Причем это касалось не только членов секты.

Время от времени они спускались с гор и принимали участие в делах, которые почему-либо вызывали их интерес.

Этих людей прозвали ассасинами, что означает «убийцы». Они употребляли наркотик, который удваивал силы и делал человека бесстрашным.

Уязвлять самолюбие этих людей было очень опасно, и Монферрат поступил крайне безрассудно, напрочь испортив с ними отношения. Произошло это так. Возле тирского берега корабль, принадлежавший одному из предводителей секты, которого прозвали Стариком-Горцем, попал в шторм. А Монферрат мало того, что отказался помочь Старику, так еще и забрал с корабля весь груз. Все матросы, плывшие на корабле, утонули — Монферрат и пальцем не пошевелил, чтобы их спасти.

Но Старик был не простым старцем. Это почетное имя давалось исмаилитами главе секты, которому все беспрекословно подчинялись. А секта эта была одной из самых могущественных на Ближнем Востоке.

О ее членах ходили разные легенды. Говорили, что она существовала еще при жизни Христа и за одиннадцать столетий мало изменилась. Еще говорили — и это было больше похоже на правду, — что у Старика был сад, который считался живым воплощением мусульманского рая. Там было изобилие цветов и фруктов, среди зеленых кущ пестрели прекрасные дворцы. Писаные красавицы пели и танцевали, развлекая гостей. Воздух был напоен чудесными ароматами. Более сказочного места нельзя было себе и представить.

Согласно древнему обычаю, члены секты разыскивали в городах и деревнях юношей, чьи доблести могли бы приумножить славу этого могучего племени. Старик приглашал их на ужин, во время которого их одурманивали, и они погружались в тяжелое забытье. Просыпались молодые люди уже в саду, где проводили несколько недель, затем ими снова овладевал беспробудный сон, а придя в себя, они обнаруживали, что выдворены из рая.

Но тому, кто познал мусульманский рай, все остальное было уже не мило.

И тут на сцену опять выступал Старик.

— Ты заслужишь право вернуться в рай, — говорил он, — если исполнишь мое задание.

А это всегда означало только одно — убийство. Таким образом Старик устранял своих врагов. Убив неугодного Старику человека, юноша снова попадал в дивный сад. Затем получал новое поручение, и так могло продолжаться очень долго.

Поэтому убийцы, подосланные Стариком, рыскали по всему Ближнему Востоку, и спасения от них не было нигде.

Окрестные правители беспрекословно платили Старику дань — иначе их ждала суровая кара.

Чем больше богатела секта, тем больше молодых людей приходило в сад. И вскоре уже за малейшую провинность обидчиков Старика настигала неотвратимая кара.

Конраду Монферратскому следовало сто раз подумать, прежде чем обкрадывать корабль. Приди он на помощь морякам, никакой трагедии не произошло бы.

В вечер убийства Монферрат сытно поужинал в компании епископа Бове и вместе со своими друзьями возвращался домой.

Но когда он уже собирался войти во дворец, из-за колонны неожиданно возникли две тени. Они набросились на Конрада и пронзили его кинжалами.

Одного убийцу дворцовая стража прикончила на месте, а второй убежал, но, как вскоре выяснилось, вовсе не для того, чтобы спасти свою жизнь. Он спрятался в алтаре, и когда покойного Монферрата внесли в церковь, выскочил из своего укрытия и принялся остервенело вонзать нож в бездыханное тело.

Его схватили и подвергли ужасным пыткам: вздергивали на дыбу, жгли огнем и каленым железом, но он никого не выдал и даже не издал ни единого стона.

Многие считали, что убийство Конрада подстроил Ричард, однако скорее всего за молчаливыми убийцами маячила тень грозного Старика.

После гибели Монферрата Ричард хотел вновь предложить престол еще не завоеванного Иерусалима Ги де Лузиньяну, но неожиданно объявился новый претендент — граф Анри Шампанский, который доводился племянником одновременно и Ричарду, и Филиппу Французскому. Ричард решил, что это будет идеальная фигура: Анри пользовался почетом и уважением, а когда он вдобавок дал согласие жениться на вдове Монферрата, королю стало ясно, что лучшего нечего и желать.

Так что убийство Монферрата было на руку Ричарду. Поэтому, вероятно, и поползли слухи, что он, а не Старик-Горец — вдохновитель разразившейся трагедии.

ПРОЩАЙ, ИЕРУСАЛИМ!

Ричард был страшно угнетен, хотя только что одержал очередную победу. Впрочем, захватить Дарум оказалось совсем не трудно.

Едва тараны начали пробивать толстые стены, Ричардом овладела дикая ярость. Он вдруг люто возненавидел мусульман за то, что войне не видно было конца. Порой ему даже казалось, что сарацины непобедимы. Он собирался взять Иерусалим до Рождества, но прошла зима, а достичь заветной цели так и не удалось. Она была не ближе, чем в дни падения Аккры.

А все потому, что рядом с ним почти нет людей, заслуживающих доверия! Он перессорился с половиной союзников. Хотя… на французов и раньше нельзя было положиться, они всегда норовили его предать. Да… как непохожа реальность на его красивые мечты! Сейчас эти мечты казались Ричарду недостижимыми.

Когда войска Ричарда ворвались в город и горожане взмолились о пощаде, король проявил непривычную для него жестокость. Мстя судьбе, отказавшей ему в победе, он рубил головы всем подряд, не разбираясь, кто перед ним: дитя или старик, мужчина или женщина. В нем вдруг проснулась кровожадность.

Солдаты, всегда бравшие пример с короля, тоже не церемонились. Теперь город лежал в руинах, а Ричард мрачно озирался вокруг, ругая себя за то, что устроил эту бессмысленную бойню.

Что на него нашло? Разве так должны вести себя христиане? Наверное, увидев такие зверства, Господь сочтет его недостойным войти в Иерусалим…

И, наверное, он до конца своих дней будет помнить стенания стариков, женщин и детей, которых связали и погнали продавать в рабство.

Что поделать, война есть война, оправдывал себя Ричард. Но его совесть не желала с этим мириться.

И словно в отместку за то, что случилось в Даруме, по дороге в Газу Ричард повстречал гонцов из Англии, которые доставили ему письмо от матери.

В душе Ричарда шевельнулось нехорошее предчувствие.

«Возвращайся немедленно, — заклинала мать. — Королевство в страшной опасности. Джон вступил в заговор с королем Франции. Если ты еще немного промешкаешь, ты потеряешь и Англию, и Нормандию».

* * *

По лагерю разнеслась тревожная весть: Ричард их покидает. Дела в Англии так плохи, что ему придется вернуться.

Французский король уже давно вернулся на родину, сочтя, что важнее поддерживать порядок в своем государстве, нежели отвоевывать Иерусалим. Теперь настал черед короля Англии…

Ричард расхаживал взад и вперед по шатру, восклицая:

— Господи, вразуми меня! Господи, подай мне знак! Скажи, что мне делать? Почему Ты не сподобил меня взять Иерусалим перед Рождеством? Тогда бы я мог с легким сердцем вернуться домой.

Но Бог безмолвствовал, не отвечая на упреки, перемежавшиеся с мольбами о помощи, а самому Ричарду не удавалось разрешить эту страшную дилемму.

Он вновь и вновь перечитывал письмо Альенор. Да, она, конечно, права: дело не терпит отлагательства! Но кто бы мог подумать?! Филипп… он же постоянно уверял его в своей любви! А Джон? И это родной брат! Кому тогда можно доверять, скажите на милость?

Ричард угрюмо нахмурился, вспоминая отца. Как он горько жаловался на неблагодарность сыновей! Теперь-то Ричарду были понятны его чувства.

«Но я не заслужил такого отношения», — возмущенно подумал Ричард и… мысленно услышал голос отца, донесшийся из могилы: «Неужели, сын мой? Нет, пусть это послужит тебе уроком: ты не удержишь власть, если будешь делать что тебе заблагорассудится».

— Заблагорассудится? Да я что, ради собственного удовольствия сюда явился? Это же священный крестовый поход!

— Который доставляет тебе удовольствие. А долг короля в другом. Он должен управлять своим государством.

— Но цель так близка! — умоляюще прошептал Ричард.

Господи, почему Джон такой предатель? А Филипп… странная у них дружба… Верно говорят, от любви до ненависти один шаг. Вечное соперничество, затаенная вражда… Стоит им разлучиться — и Филипп уже готов позабыть о своих клятвах.

«Надо возвращаться. Да, определенно надо возвращаться, — думал Ричард. — Но как я могу вернуться, если до Иерусалима рукой подать?»

* * *

Наконец он все-таки принял решение остаться и атаковать город. А грозные предупреждения постарался просто выбросить из головы.

«Вот захвачу Иерусалим, — говорил себе Ричард, — и вернусь в Англию расправляться с Джоном. Да ежели я водружу над святым градом наш флаг, предо мной весь христианский мир преклонится. Все встанут под мои знамена, и тогда я в два счета верну себе все, что у меня отнимут Филипп или Джон».

В июне вновь началась жара. А с ней на крестоносцев обрушились очередные напасти: песчаные бури, мириады мух и комаров, полчища тарантулов. Выползли на свет Божий и ядовитые змеи, укус которых был для человека смертелен.

Но крестоносцы были уже на подступах к Иерусалиму, и Ричард трепетал от восторга, предвкушая битву с Саладдином, который отнюдь не собирался добровольно уступать ему священный город.

Ричарду донесли о том, что к Иерусалиму идет подкрепление. Армия Саладдина затаилась где-то неподалеку. Врагов было несметное множество.

Ричард призвал к себе Анри Шампанского, которому очень доверял, и приказал ему:

— Собери побольше людей. Эта атака не должна провалиться. Мы победим, но нам это будет стоить немалых усилий, ведь уже ясно, что Саладдин — великий полководец.

— Но вы все равно лучше, ваше величество, — льстиво сказал Анри.

— Не будем его недооценивать, — поморщился Ричард. — Я очень уважаю этого человека. Поезжай в Аккру, куда сбежало много наших солдат, скажи им, что штурм вот-вот начнется и что они до конца своих дней будут раскаиваться, если не присоединятся к нам.

Анри спешно выехал в Аккру, а Ричард начал готовиться к штурму.

Время шло. Ричард с нетерпением ожидал возвращения Анри, а тот все не объявлялся. Миновала неделя, другая, третья… Ричард не находил себе места от беспокойства. Саладдин, должно быть, успел укрепить город. Ну почему Анри медлит? Что произошло?

А случилось то, что задание, которое король дал Анри, оказалось очень трудно выполнимым. Дезертирам нравилось в Аккре, и они не желали вновь переносить тяготы перехода по пустыне и отбивать атаки врага. Их, конечно, пугали угрозы Ричарда и кары небесные, но жить в Аккре было так приятно, так удобно…

Ожидание затягивалось. Ричард каждое утро просыпался с тревожными мыслями об Англии. Как же это было мучительно!

Порой он устраивал засады на мусульман, которые везли в Иерусалим продовольствие. Эти набеги поддерживали боевой дух солдат. Ричард знал, что когда войско томится от безделья, это опасно, и старался такого не допускать.

Однажды он с небольшим отрядом людей напал на крепость Эммаус, убил двадцать сарацин и захватил их верблюдов и лошадей. Гарнизон крепости в панике разбежался, решив, что Ричард привел с собой все свое войско.

Когда христиане рассматривали захваченные трофеи, к Ричарду подскакал рыцарь.

— Сир, если вы соблаговолите подняться на вершину горы, я покажу вам Иерусалим, — предложил он.

Ричард согласился, но, добравшись до вершины, внезапно надвинул на глаза шлем.

— Нет! Я пока не буду смотреть. Если мне не суждено вырвать святой град из вражьих рук, лучше я вообще его не увижу! — заявил он.

И переубедить его не удалось.

* * *

Армия христиан надолго задержалась в Бетнубе. К этому времени Анри Шампанский все-таки подоспел с теми крестоносцами, которые поддались на уговоры и согласились участвовать в штурме Иерусалима. Ричард смотрел на дезертиров с презрением, понимая, что от них будет мало проку.

Английские события сильно омрачали его существование. Ричард очень переживал из-за предательства Филиппа. Коварство Джона его не удивляло, тот с детства был избалован отцом и мнил себя наследником престола. Но Филипп?! А еще клялся в вечной дружбе!

Узнав о том, что из Египта в Иерусалим направляется караван с продовольствием для осажденных сарацин, Ричард с радостью ухватился за возможность напасть на караван. Он надеялся, что это развлечет его солдат и они приободрятся. Но сохранить в тайне свой замысел Ричарду не удалось. Шпионы Саладдина рыскали повсюду, и султан очень скоро узнал о намерении английского короля. Саладдин послал своих людей охранять караван, и войска Ричарда, дойдя до места на горе Хеврон, которое называлось Круглым Фонтаном — туда приводили лошадей на водопой, — увидели там мусульман.

Завязался жестокий бой, в котором обе стороны понесли тяжелый урон. Но христиане все же одержали победу. Трофеи были огромны: пять тысяч верблюдов, множество мулов и лошадей, золото, серебро, драгоценные каменья, мука, овес, бурдюки с водой…

Саладдин рвал на себе волосы и безумно боялся, что Ричард ринется на штурм города. Ведь оборона была крайне слаба.

Однако Ричард не догадывался о слабости сарацин и все откладывал атаку. А Саладдин придумывал разные хитрости, стараясь уверить врага в своей силе. Наконец ему пришло в голову пустить слух о том, что все колодцы в окрестностях Иерусалима отравлены. Ричард, отличаясь простодушием, поверил и, испугавшись за своих солдат, велел срочно отступать в Яффу.

Иерусалим ликовал.

— Хвала Аллаху! — радостно восклицал Саладдин. — Он спас для меня город!

* * *

Одновременно против Ричарда поднял голову и другой его враг — лихорадка.

Так что буквально все подталкивало короля к возвращению домой. По ночам его мучили кошмары: Ричарду снилось, что Англия объята пожаром мятежа. С каждым днем он укреплялся в мысли о том, что этот крестовый поход не увенчается захватом Иерусалима.

Увы, Саладдин оказался слишком сильным противником. Они во многом были похожи: схлестнулись два величайших воина своего времени, и, судя по всему, ни один не мог одолеть другого.

«Пока Саладдин жив, мне не взять Иерусалим», — думал Ричард.

А Саладдин говорил себе: «Я не сумею выгнать христиан из Палестины, если во главе их войска будет по-прежнему стоять Ричард Львиное Сердце. Нам следовало бы подружиться. Мы слишком уважаем друг друга, чтобы быть врагами. Нас связывает даже какая-то странная любовь…»

И на сей раз болезнь так скрутила Ричарда, что он чудом не распрощался с жизнью. А немного оправившись, решил возвращаться домой. Обидно, конечно, что так славно начинавшийся поход завершился провалом. Но с другой стороны, он приобрел опыт, и в следующий раз… В глубине души у Ричарда теплилась надежда, что Саладдин умрет раньше его, и тогда можно будет покорить сарацин.

Король еще не до конца выздоровел, когда ему сообщили печальные известия о герцоге Бургундском, который после гибели Монферрата вернулся в английское войско. Герцог тоже заболел лихорадкой, и врачи предрекали ему скорую смерть. Французы воспользовались этим как предлогом для того, чтобы потребовать возвращения домой. Терпение их было на исходе, они страшно соскучились по родине и близким. Мечты о подвигах развеялись в дым. Вместо славы в Палестине их поджидали ядовитые змеи, нестерпимая жара или убийственный холод.

«Пора в Англию, — сказал себе Ричард. — Но я вернусь сюда и в следующий раз непременно одержу победу!»

И он принялся размышлять, как лучше обставить уход крестоносцев из Палестины. Ричарду ведь не хотелось терять своего лица.

После долгих мучительных раздумий он решил сказать Саладдину правду. Все равно султан ее рано или поздно узнает. Да, пожалуй, стоит ему признаться и в своей болезни, и в том, что душой он уже рвется на родину. Саладдин преисполнен благородства и, наверное, не откажется заключить с ним мир.

И Ричард отправил к Саладдину послов.

Ну а тому только этого и надо было. Его люди тоже устали воевать и мечтали разойтись по домам. Потери в рядах мусульман тоже были огромны, а имя Ричарда Львиное Сердце наводило на воинов панический ужас.

Так что Саладдин охотно согласился вступить в мирные переговоры.

В результате было решено, что перемирие продлится три года три месяца и три дня, начиная с близившейся Пасхи. Часть побережья оставалась в руках христиан. В течение всего срока действия мирного договора христиане имели свободный доступ в Иерусалим и могли прийти поклониться Гробу Господню. Но приходить они должны были безоружными и небольшими группами.

Ричард не сомневался в том, что Саладдин сдержит все свои обещания.

— Разве не удивительно, что я больше доверяю язычнику, чем королю-христианину и своему родному брату? — восклицал он, подразумевая короля Франции и Джона, которые плели против него заговор.

И оба — Саладдин и Ричард — чувствовали, что между ними существует какая-то мистическая связь.

* * *

Находившиеся в Аккре королевы узнали о болезни Ричарда и быстро собрались в путь.

Наблюдая за Беренгарией, Джоанна заметила, что та уже не так переживает за здоровье мужа, как раньше.

Что ж, братец, ты это заслужил, горько усмехнулась Джоанна. Сколько можно пренебрегать женой? Разве ты не мог хотя бы изредка навещать ее? Поделом тебе, дорогой!

Английская королева даже внешне изменилась: линия губ стала жестче, суровей. Джоанна подозревала, что Беренгария уже не влюблена в Ричарда и не считает его романтическим героем.

Джоанне было грустно наблюдать за этими переменами. Хотя она тоже затаила обиду на брата. Он ведь попытался выдать ее замуж за сарацина! Впрочем… Ричард не стал принуждать ее к браку — вероятно, понял, что она скорее умрет, чем согласится.

Юная киприотка, молчаливая свидетельница происходящего, жалела Беренгарию, которая на своем горьком опыте узнала, как тяжело быть принцессой. И девочка все чаще задумывалась, что, может быть, не так уж и плохо, что она лишилась своего королевства. Зато теперь никто не выдаст ее насильно замуж! А если у нее не будет мужа, то и некому будет ею пренебрегать!

— Когда Ричард приедет, мне бы очень хотелось поговорить с ним наедине. Как ты думаешь, это возможно? — спросила Беренгария Джоанну.

— Разумеется! Ты ведь его жена.

Беренгария горько усмехнулась, но ответила лишь:

— Порой мне в это не верится.

Джоанна предпочла перевести разговор на другую тему. Она считала себя не вправе лезть в чужую душу.

Со временем, когда раны Беренгарии немного затянутся, у нее, наверное, возникнет желание поделиться своими переживаниями, и она сама сделает первый шаг, а сейчас она к этому не готова, думала Джоанна.

Ричард приехал бледный, осунувшийся, с синяками под глазами. Но все решили, что могло быть и хуже, ведь болезнь была очень тяжелой. А Беренгарии он показался просто прекрасным, по-прежнему сильным и мужественным, несмотря на свой нездоровый вид.

Ричард пригласил к себе обеих королев и очень удивился, когда Беренгария явилась одна.

— Я слышала, — сухо сказала она, — мы уезжаем.

— Правильно говорят, слухом земля полнится, — усмехнулся Ричард.

— Я давно привыкла узнавать о ваших планах не от вас, а от посторонних, милорд, — с затаенной обидой в голосе промолвила Беренгария.

Ричард пожал плечами.

— Что поделать, если мне некогда.

— Да, я это давно поняла. Как и то, что общество других людей вам приятнее, чем мое.

Ричард удивленно вскинул брови.

— К чему этот разговор?

— И вправду, к чему толочь воду в ступе? — с деланным равнодушием произнесла Беренгария, но тут же сорвалась и воскликнула: — Вы думаете, легко, когда тебя все жалеют?

— Жалеют? — изумился Ричард. — Но с какой стати тебя жалеть? Ты живешь в прекрасном дворце. Это мы с солдатами вынуждены идти и по страшному солнцепеку, и по колено в грязи. Это нас жалят москиты и скорпионы…

— А ваш друг Блондель де Нелль… он тоже… страдает? — неожиданно спросила Беренгария.

— Да, конечно. Менестрели тоже следуют за войском. Это их обязанность.

— Надеюсь, Блондель выполняет свои обязанности с удовольствием? — саркастически усмехнулась Беренгария.

— По-моему, да, — по-прежнему бесстрастно ответил Ричард.

— Еще бы! Он ведь пользуется благосклонностью своего господина! — не унималась королева.

Ричард притворился, что не понимает.

— Солдатам очень нужна музыка. Песни менестрелей их воодушевляют и ободряют.

Беренгария раздраженно тряхнула головой.

— В таком случае я вам больше не жена!

— Ты этого желаешь? — почти с радостью спросил Ричард.

— По-моему, такова ваша воля! — из последних сил сдерживая рыдания, ответила она.

Ричард смерил ее холодным взглядом.

— Оставим этот бесплодный спор. Как ни называй нашу совместную жизнь, а перед Богом и людьми мы с тобой все равно супруги. У меня мало времени. Я хотел повидаться не только с тобой, но и с Джоанной. Нужно отдать распоряжения по поводу вашего отъезда.

— Мы, конечно же, поедем отдельно от вас? — поинтересовалась Беренгария, не поднимая глаз.

Взгляд ее был устремлен на блестящий пояс Ричарда, который король очень любил. Расшитый драгоценными камнями пояс и вправду был удивительно красив.

— Да, — спокойно отозвался король. — Вам лучше поехать отдельно.

— Для вашего или для нашего блага? — горько усмехнулась Беренгария.

И снова Ричард сделал вид, будто не понимает ее.

— Разумеется, для вашего, — он немного помолчал и добавил ледяным тоном: — Ты, верно, еще не знаешь, что в Англии зреет мятеж. Моя мать срочно призывает меня на родину. Я поеду кратчайшим путем, а он небезопасен. Вы же с Джоанной поплывете под прикрытием нашего флота. Я поручу вас заботам моего верного рыцаря Стефана Турнгемского, на него можно полностью положиться.

— Я очень признательна вам за вашу заботу, — язвительно сказала Беренгария.

Ричард учтиво наклонил голову.

— А теперь я хотел бы поговорить с сестрой.

Беренгария удалилась в спальню и прилегла на кровать.

Маленькая принцесса тихонько проскользнула в дверь, бесшумно приблизившись к постели, опустилась на колени и взяла королеву за руку.

По щекам Беренгарии беспрерывным потоком текли слезы.

* * *

Первого октября корабль, на котором отправлялись в Англию Беренгария, Джоанна и юная принцесса, покинул порт. Ричард же решил задержаться в Аккре еще на девять дней, рассчитывая за это время как следует поправить свое пошатнувшееся здоровье…

Но вот все приготовления были окончены.

Стоя на носу небольшой галеры, король смотрел на медленно удалявшийся берег, и им овладела великая печаль. Победа была так близка, так близка…

— О святая земля! — воскликнул Ричард, перегнувшись через борт корабля. — Если Ему будет угодно, я еще вернусь и освобожу тебя. Только бы мне дожить до этого часа! Только тогда я смогу обрести покой…

Земля скрылась из виду.

Ричард в последний раз поглядел в ту сторону, где, по его расчетам, должен был находиться Иерусалим, и строго-настрого запретил себе думать о павших в крестовом походе, о реках пролитой крови и о страшных мучениях, выпавших на долю его воинов.

Теперь он должен думать о родине. О том, как расправиться с предателями. Но даже это пока не главное. Пока надо благополучно добраться домой.

ЦАРСТВЕННЫЙ ПЛЕННИК

До Корфу Ричард доплыл без приключений. За время пути он успел полностью восстановить силы и хорошенько обдумать создавшееся положение.

Чего греха таить, со своей задачей крестоносцы не справились. Зря он не поехал вместе с Филиппом, все равно ничего не удалось добиться! А вернись он вовремя в Англию, Джон не посмел бы строить ему козни, и можно было бы спокойно подготовиться к новому, еще более грандиозному походу, в котором он непременно учел бы ошибки предыдущего.

А так… чего он достиг? Лишь того, что пилигримам разрешено в течение трех лет беспрепятственно посещать Иерусалим… Впрочем, не только. Слава о подвигах Ричарда Львиное Сердце разнеслась по всему христианскому миру; менестрели воспевали в балладах его отвагу и боевое искусство.

«Считаюсь лучшим воином своего времени, а так и не смог одолеть Саладдина, — грустно усмехнулся Ричард. — Хотя… В глубине души я и не хотел его побеждать».

По-видимому, и Саладдин не желал его гибели. Султан предпочел бы сделать его своим пленником. Наверное, поэтому сарацины несколько раз пытались захватить Ричарда, когда он оказывался где-нибудь в уединенном месте в сопровождении всего нескольких рыцарей.

Ричард живо представлял себе, как бы он жил в плену у Саладдина. Его ждали бы почести, любезные беседы. Постепенно бы они сблизились, подружились… Да, все было бы как в те давние времена, когда он был пленником Филиппа Французского.

Кто бы мог подумать, что Филипп теперь затеет против него заговор?

Сколько же у него врагов! Не дай Бог вдруг произойдет кораблекрушение, и его выбросит на какой-нибудь чуждый берег!

Ричард уже видел, как со всех сторон к нему тянутся чьи-то цепкие, хищные пальцы.

Французы его ненавидят. В походе у него с ними то и дело возникали разногласия. А нередко они вели себя и откровенно враждебно. И немцы его не любят. Генрих так и не простил его за то, что он заключил союз с Танкредом. А Леопольд, тот затаил на него личную обиду.

Да, скорей бы добраться домой! И, пожалуй, лучше как можно больше проехать по суше. А то на море всякое может случиться. Вдруг придется пристать к берегу и Бог знает сколько ждать попутного ветра? А сейчас каждый день на счету. Матушка прямо написала, что надо поторопиться. А он еще столько промешкал…

Да, но если враги узнают, что Ричард Английский ступил на их землю, они не преминут этим воспользоваться! Было бы верхом безрассудства ехать под своим именем. Следовательно, нужно путешествовать инкогнито. Но… королю не просто выдать себя за кого-то другого. Он, наверное, даже в нищенских лохмотьях будет держаться с королевским величием, и его непременно узнают…

Обуреваемый сомнениями Ричард никак не мог принять окончательного решения. А время шло. Спустя месяц он уже был на Корфу.

* * *

Через пару дней после отплытия с острова Корфу Ричард заметил на горизонте два корабля.

— Ей-Богу, — вскричал он, — сдается мне, что это пираты!

— Лучше иметь дело с пиратами, ваше величество, — мрачно пошутил один из друзей короля, — чем с французами или с германцами.

— Будьте наготове, — предупредил Ричард. — Может быть, нам придется с ними сражаться.

Когда первый корабль приблизился к судну Ричарда, король увидел, что пираты вооружены до зубов. Перевес был явно на их стороне.

Английские моряки запаслись стрелами и камнями, но Ричард сказал, что сначала надо попробовать договориться с пиратами по-хорошему.

Это оказалось нелегко. Пираты говорили на какой-то жуткой смеси турецкого и арабского языков, однако за время пребывания в Палестине Ричард научился немного понимать местные наречия и с грехом пополам смог объясниться с морскими разбойниками.

Они, как и положено пиратам, требовали сокровищ.

Внезапно Ричарда осенило.

— Горе вам, если вы сунетесь на мой корабль! — крикнул он в переговорную трубу. — Я выпущу из вас всю кровь. Но вы можете получить много денег, не подвергая себя опасности.

Капитан пиратского судна заинтересовался, и Ричард сказал, что может явиться к нему в сопровождении двух рыцарей и обсудить с ним свое предложение.

Пирату показалось странным, что Ричард так ему доверяет, и он даже не преминул об этом заметить.

— Будь покоен, дружище, — усмехнулся Ричард, — если ты замыслишь измену, мы пустим ко дну и твои корабли, и всех твоих парней. Можешь в этом не сомневаться! Но ты же мудрый человек и понимаешь, что нарушать клятву по меньшей мере неразумно. Давай поговорим, а коли потом ты решишь сражаться — милости просим. Но я бы на твоем месте поостерегся.

— Ты говоришь, как важный господин, — заметил пират. — Скажи прямо, что тебе нужно?

— Отвези меня туда, куда я укажу, и мы тебе щедро заплатим. А откажешься — умрешь без отпущения грехов, которых ты наверняка взял на свою душу немало. Пиратский промысел без этого не обходится.

— А ты храбрец! — одобрительно хмыкнул пират.

— Да, люди говорят, я не робкого десятка, — спокойно согласился Ричард.

Пират смерил его задумчивым взглядом.

— Твои повадки отличаются от других. По моему разумению, так ведут себя только герцоги или короли.

— А ты проницательный малый, — усмехнулся Ричард.

— Ходят слухи, — осторожно произнес пират, — будто бы великий король возвращается в Англию…

— Вот как? Вам-то это откуда стало известно? — деланно удивился Ричард.

— Слухом земля полнится, — пожал плечами пират и многозначительно добавил: — А еще люди сказывали, что английского короля ищет много знатных господ.

— С какой целью?

— Да уж, наверное, не для того, чтобы оказать ему теплый прием, — хохотнул пират.

— Боюсь, что все будет как раз наоборот. Не ему, а им не поздоровится, — грозно сдвинул брови Ричард.

— Да, с этим королем шутки плохи, — поспешно согласился его собеседник. — Ему лучше не становиться поперек дороги.

Ричард кивнул.

Пират лукаво улыбнулся:

— Хорошо, мы выполним вашу просьбу, милорд, отвезем вас и ваших друзей, куда прикажете, — согласился он. — И ежели вам потом захочется вознаградить нас за труды, мы в обиде не будем.

— Будь покоен, вас ждет щедрая награда, — заверил его Ричард и, окинув взглядом монашескую рясу, которую он надел вскоре после отплытия с Корфу, поинтересовался: — Как я выгляжу в этом одеянии?

— Несколько необычно, милорд, — ухмыльнулся пират.

— В таком случае, пожалуй, стоит переодеться. По-твоему, мне больше подойдет платье паломника?

Пират отрицательно покачал головой.

— Может, конечно, оно и ничего, но я, милорд, вижу вас в сверкающих латах с алым крестом на груди.

— А я вижу, что ты человек прозорливый, — с усмешкой промолвил Ричард, — и если вдобавок проявишь сдержанность, много от этого выиграешь.

Переодевшись пилигримом, Ричард в сопровождении нескольких приближенных пересел на пиратское судно, а его корабль помчался на всех парусах догонять английскую флотилию.

* * *

Пираты обращались с Ричардом уважительно, а ближе к концу путешествия даже благоговели перед ним. Никто не сомневался в его отваге, все единодушно считали, что Ричард не зря получил прозвище Львиное Сердце. Пираты знали, что он не обманет их и непременно вознаградит в конце пути, ведь английский король славился не только храбростью, но и честностью. Рыцарь Да и Нет всегда держал свое слово. И очень многие его несчастья проистекали именно оттого, что, будучи сам удивительно прямодушным, он ожидал такой же искренности и от других.

Когда во время бури корабль понесло на отмель возле острова Лакрома, Ричард встал плечом к плечу с простыми матросами и работал не покладая рук. Однако спасти судно не удалось, и он вместе со всеми пересел на второй корабль, на котором и добрался до Рагузы. Там он щедро расплатился с пиратами и, по-прежнему в одеянии пилигрима, двинулся вперед уже по суше. Ричарда сопровождало несколько приближенных, которые везли на мулах тюки с богатой одеждой, драгоценностями и деньгами.

Очень быстро выяснилось, что в Рагузу Ричарда занес злой рок, поскольку тамошний правитель доводился родственником Конраду Монферрату, убитому по приказу Старика-Горца.

Ричард присмотрел для ночлега небольшую гостиницу. Он выдал себя за купца, возвращающегося после паломничества, и быстро сторговался с хозяином насчет постоя.

После чего вернулся к своим приближенным, и они начали совещаться, как вести себя в чужом, враждебном краю.

— Друзья мои, — сказал Ричард, — мы должны скрывать, кто мы такие. Но мне выдавать себя за слугу сэра Болдуина Бетунского бессмысленно, ибо я не справлюсь с этой ролью и тут же буду разоблачен. Лучше я назовусь богатым купцом из Дамаска, который присоседился к вам где-то по дороге. Зовите меня Хьюго… Хьюго из Дамаска.

— А куда мы пойдем, милорд? — поинтересовался Болдуин.

— Будем пробираться по побережью, избегая французских земель, — сказал Ричард. — Мне нельзя попадаться в лапы короля Франции.

— И Леопольда Австрийского, милорд, — добавил Болдуин.

— Мне этот Леопольд сразу не понравился, — насупил брови Ричард Львиное Сердце. — Его привела в Палестину жажда наживы, в нем нет ни капли смирения. Помните, как он водрузил свой флаг над Аккрой? А потом еще отказался восстанавливать вместе со всеми разрушенные стены крепости?!

— О да, сир, — кивнул Болдуин. — Я это хорошо помню. И он, думаю, тоже.

Когда отряд Ричарда сел за стол, хозяин постоялого двора принялся развлекать их разговорами. Ему было обещано, что он не пожалеет о своем гостеприимстве.

Ричард хотел знать, часто ли в этих краях бывают паломники.

— Нет, — покачал головой хозяин, — у нас их не жалуют.

— Но ведь вы христиане! — возмутился Ричард. — Почему же вы не даете людям беспрепятственно пройти к нашим общим святыням?

— Потому что, господин Хьюго, есть злодеи, которые легко могут прикрыться платьем паломника, чтобы вершить свои черные дела.

— Да, это верно, — вынужден был согласиться Ричард. — Но ведь тогда вы и честного купца можете заподозрить в каком-нибудь злодеянии.

Ричард совсем не умел лукавить, у него что было на уме, то и на языке. И, конечно, на роль купца он совершенно не годился. Любой мало-мальски внимательный человек, подметив его величественные жесты, быстро угадал бы в нем короля.

— Мы всегда начеку, — с удовольствием принялся объяснять словоохотливый хозяин. — Ну а уж теперь — тем более. Мой долг сообщать властям про всех паломников, которые появляются в наших краях. Вы, верно, слыхали, что король Ричард покинул Палестину?

— Ах, вот как? — с деланным удивлением воскликнул Болдуин, не давая Ричарду вставить ни слова.

— Да, бедняга спешно возвращается домой. Брат норовит отобрать у него престол, да и другие враги не дремлют. Говорят, он нажил себе в Палестине очень много врагов…

— Что было совсем не трудно, — начал кипятиться Ричард.

Но Болдуин прервал его, небрежно махнув рукой:

— Да мало ли что болтают?! Нельзя же всему верить.

И Болдуин бросил жалобный взгляд на короля, умоляя его простить за то, что он перебил Ричарда. Так что не только сам Ричард, но и приближенные постоянно выдавали его инкогнито.

— Я слышал, против Ричарда Львиное Сердце выступают французский король, германский император и герцог Леопольд Австрийский, — не унимался хозяин. — Да и наш правитель точит на него зуб.

— За что? — снова не выдержал король.

— Нами правит князь Мейнхард Гориц, племянник маркиза Конрада Монферратского. А того убили по приказу Ричарда Английского.

— Это наглая ложь! — воскликнул Ричард.

И опять Болдуин дерзнул перебить короля, спасая ситуацию.

— А кто распустил среди вас такой слух? — спокойно поинтересовался он у хозяина гостиницы.

— Да все говорят! Маркиз должен был стать королем Иерусалима, а Ричарду это не нравилось. Он хотел отдать корону своему человеку, Ги де Лузиньяну. Хотя Конрад имел на нее законные права! Ну… спорили они, спорили… и наконец Ричард уступил. Но оказалось, что лишь для виду, а сам задумал погубить бедного Конрада.

— Да не убивал его английский король! — не сдержался Ричард. — Клянусь святым крестом, не убивал!

— Да откуда, гость дорогой, нам с вами знать, что у них на самом деле стряслось? — пожал плечами хозяин. — Нас-то с вами там не было… Ну, так вот… говорят, вскорости после того, как этого Конрада поставили королем, он возвращался поздно ночью с пирушки и был заколот наемными убийцами.

— Которых подослал Старик-Горец! — выпалил Ричард.

— Нет, — покачал головой хозяин. — Горцы уверяют, что этих убийц науськал Ричард Английский.

— Значит, Старик лжет! — возмутился король.

Хозяин испуганно оглянулся и прошептал:

— Прошу вас, не отзывайтесь дурно о Старике за моим столом!

— Неужели и ты его боишься? — поразился Ричард.

— Все умные люди боятся Старика, господин купец. Ведь он никогда не прощает обид. Не приведи Господь столкнуться с его людьми! Да что мы все о нем… Давайте лучше поговорим о вас. Если вы хотите спокойно пройти по нашей земле, вам нужно получить дозволение князя Мейнхарда Горица, племянника Конрада Монферратского.

— Хорошо, — устало кивнул Ричард, — мы попросим у него пропуск.

* * *

Закрывшись в комнате, Ричард и его друзья шепотом обсуждали услышанное.

— По-вашему, он меня узнал? — озабоченно спросил Ричард.

— Может быть, но скорее он просто понял, что вы не обычный купец, ваше величество.

— Не называйте меня так! Я для вас сейчас Хьюго. Ясно? Болдуин, мы должны получить пропуск.

— Хорошо, сир… Хьюго… А как это сделать?

— Я пошлю графу в подарок перстень — в знак благодарности за то, что он нас пропустит. А посыльному скажу, что купил его в Пизе по сходной цене.

— Милорд… Хьюго, — осмелился возразить Болдуин, — но этот перстень — слишком ценная вещь!

— Вздор! — отрезал король. — Обычная побрякушка. Отправь поскорее человека к князю, я не хочу задерживаться. Ладно, сейчас немного передохнем, а утром снова двинемся в путь.

И он улегся на дощатую кровать, которую предоставил в его распоряжение хозяин. Один из его спутников лег под дверью, а остальные расположились так, чтобы удобно было отбиваться в случае внезапного нападения неприятеля.

Все быстро уснули, и только король не сомкнул глаз. Он до рассвета ворочался с боку на бок, мрачно размышляя о потерянных месяцах, о том, что творится в его королевстве, о предательстве Джона и Филиппа — этой зловещей парочки — и об удивительном благородстве Саладдина.

* * *

Когда Мейнхарду Горицу принесли кольцо, он внимательно рассмотрел его и поинтересовался, чей это дар.

— Купца Хьюго, который странствует с пилигримами, — ответили ему.

Мейнхард призвал к себе ювелира, и тот сказал, что перстень очень ценный. Мейнхарду это показалось подозрительным.

— Вряд ли настоящий купец отдал бы его просто за право беспрепятственного прохода, — задумчиво промолвил он и, отпустив ювелира, послал за своими советниками.

— В этих паломниках есть какая-то странность, — сказал Мейнхард. — Я слышал, один из них держится очень важно. Он выдает себя за купца, но все остальные обращаются к нему с чрезвычайным почтением. С чего бы это?

Главный советник лукаво усмехнулся.

— Ваша светлость, по слухам, Ричард Английский покинул Палестину и пробирается в Англию. Если предположить, что он решил сократить путь — а это весьма вероятно, учитывая обстановку в его стране, — то ему сам Бог велел проехать через наше государство.

Мейнхард кивнул.

— И ты подозреваешь в этом купце Хьюго английского короля?

— А кто еще может отдать ценнейший перстень за такой пустяк? Только король!

— Допустим… Но как же тогда поступить нам? Он же убил моего дядю.

— Возьмем его в плен. Император не простит нас, если мы упустим английского короля.

Мейнхард Гориц снова призвал к себе посыльного и велел:

— Отнеси перстень обратно своему господину. Он принадлежит не купцу Хьюго, а королю Ричарду Английскому. Я не соблазняюсь подарками пилигримов и, прежде чем не учиню им серьезный допрос, не даю дозволения пройти по моей земле, но тут случай особый. Ведь это Ричард Львиное Сердце, слава о котором разнеслась по всему христианскому миру. А посему верни королю кольцо и скажи, что я соблюдаю зарок не брать подарков от пилигримов, но, ценя его щедрость — ведь дар поистине королевский, — я даю Ричарду право свободного проезда.

Ричард и его друзья пришли в замешательство.

— Не нравятся мне речи князя, — пробурчал Болдуин. — В них таится угроза.

— Я тоже так думаю, — согласился Ричард. — Как же быть? Отправиться по морю мы не можем — берег наверняка охраняется, и нас схватят. Ехать по суше большим отрядом тоже нельзя — меня мгновенно узнают. Решено! Я возьму с собой лишь несколько человек. Велите запрягать лошадей. Медлить очень опасно.

И действительно, не прошло и часа после отъезда Ричарда, как на постоялый двор прискакали солдаты. Они схватили оставшихся англичан и привезли их к Мейнхарду Горицу.

— Где купец Хьюго? — грозно спросил Мейнхард.

— Понятия не имею, — пожал плечами Болдуин. — Он бросил нас. Сказал, что дальше поедет один.

Мейнхард рассвирепел, сообразив, что допустил оплошность и у врагов возникли подозрения. Надо было сразу пленить Ричарда, а не рассчитывать на то, что он поверит благородным обещаниям и добровольно угодит в расставленные сети.

«Ну ничего, — успокоил себя Мейнхард. — Хоть я и упустил короля, но ненадолго».

Не тратя времени на упреки, он послал гонцов к своему брату Фридриху Бештаутскому, поскольку хозяин гостиницы на допросе показал, что Ричард поскакал по направлению к княжеству Фридриха.

Брось все силы на поиски английского короля, просил Мейнхард. За всеми домами, где обычно получают приют паломники, должна быть установлена слежка.

Получив письмо брата, Фридрих вызвал своего кузена Роджера Аргентонского.

— Я поручаю тебе очень важную миссию, Роджер, — сказал он. — Где-то здесь неподалеку скрывается английский король. Он ускользнул из наших рук, но мы должны его разыскать. Иначе император будет нами недоволен. Ведь Ричард убил Конрада Монферратского.

— Вот как? А я считал, это дело рук Старика-Горца, — удивился Роджер.

— Нет, Ричард враждовал с Конрадом и подстроил его убийство. Слуги Старика поклялись, что их господин к этому непричастен.

— Убийцы часто перекладывают вину на плечи других.

— Да пойми ты! В конце концов, неважно, кто убил Конрада. Мне все равно надо схватить Ричарда. Найди и приведи его сюда. Не щади ни своих, ни чужих! Главное — захватить Ричарда в плен.

* * *

Отправившись на поиски Ричарда, Роджер Аргентонский вскоре повстречал паломников. Один из них, высокий, приятной наружности, своей величавостью мгновенно пробудил в Роджере подозрения.

Роджер попросился к ним в спутники. Ричард, которому юноша понравился с первого взгляда, охотно согласился.

Они поскакали рядом.

— Куда вы держите путь? — поинтересовался Роджер.

— В Англию, — честно признался Ричард. — И хотели бы добраться туда кратчайшим путем. Как это лучше сделать?

— Сперва поезжайте на север, а потом на запад, — принялся объяснять Роджер. — Вам нужно попасть сначала во Францию, а оттуда до Англии рукой подать.

— Я вижу, нам предстоит длинный путь, — вздохнул Ричард. — Скажи, друг мой, ты сам-то много странствовал в своей жизни?

— Изрядно. Я был в Нормандии.

— В Нормандии? О, это чудесный край!

— Приятно слышать. Я ведь родом оттуда.

Они заговорили о Нормандии, которая — это сразу почувствовалось — была им обоим дорога.

— Скажи, юноша, — осторожно поинтересовался Ричард, — ты встречал когда-нибудь герцога Нормандского?

— К сожалению, нет. Но мне известно, что он отправился с войском в святую землю.

— И, наверное, поступил опрометчиво? Мудрые люди говорят, что правителям не следует надолго покидать пределы своих государств.

— Пожалуй, они правы. Сражаться за веру дело, конечно, благородное, но наипервейший долг короля заботиться об отчизне.

Ричард молча кивнул.

Роджер предложил переночевать в его замке, сказав, что он будет счастлив развлечь людей, чье общество доставило ему такое удовольствие.

Въехав в ворота замка, Ричард заметил, что его друзья встревожены.

— Милорд, — прошептал один из них, — вы думаете, этому человеку можно доверять?

— Я, во всяком случае, ему доверяю, — уверенно заявил Ричард.

Вам не мешало бы проявить хотя бы капельку подозрительности, ваше величество, подумали друзья, но вслух попенять королю на излишнюю доверчивость никто, естественно, не решился.

Пилигримам отвели для ночлега большую комнату и пригласили их отужинать вместе с семейством Роджера.

После ужина Ричард играл на лютне и пел. Затем Роджер предложил ему сыграть в шахматы.

Они пристроились в углу залы, где им никто не мешал, и поставили между собой шахматную доску.

Ричард залюбовался прекрасным лицом и стройной фигурой нормандского юноши.

— Мне пришелся по сердцу твой дом, Роджер, — проникновенно сказал король. — Право, я бы с радостью остался здесь жить.

Роджер покраснел.

— Это было бы чудесно, милорд.

Ричард заметил, что рука Роджера, сжимавшая шахматную фигуру, дрогнула. Но он не обратил внимания, что юноша назвал его милордом.

Их глаза встретились, и в них засветилось взаимопонимание.

«Вот человек, которого я мог бы полюбить», — подумал Ричард.

Он поглядел на потолочные балки, на своих спутников, все еще сидевших за столом, на прислугу, сновавшую взад и вперед по залу…

— Этот день надолго сохранится в моей памяти, — тихо промолвил Ричард. — Я никогда не забуду тебя, Роджер Аргентонский.

— Я вас тоже, милорд.

— Что ты обо мне знаешь, Роджер?

— Что вы не бедный паломник.

— Разве паломники всегда бывают бедными?

— Нет. Но вы в таком платье… Хотя по вам сразу видно, что вы человек знатный.

— Тебе известно, кто я такой?

— Наверняка — нет, но я догадываюсь.

— Тогда скажи!

— Я не осмеливаюсь, милорд, но, если вы сами пожелаете мне открыться, я буду счастлив.

— А ты умеешь хранить тайны, Роджер?

— Да я скорее дам вырвать себе язык, милорд, чем выдам ваш секрет!

— Тогда слушай: я Ричард Английский! Нет-нет, не надо вставать! Это же наша тайна.

— Вы знаете, что вас разыскивают?

— Я знаю, что окружен врагами.

— Вас хотят заманить в западню.

— Пусть только попробуют!

— Вас приказано схватить и отвести к Фридриху.

— Не тревожься, Роджер. Они мне ничего не сделают. Ричарду Львиное Сердце не страшна всякая мелочь вроде этого Фридриха.

— Но… если вы попадетесь к ним в руки…

— Не мне, а Фридриху надо трепетать в ожидании нашей встречи. Ладно, давай-ка вернемся к игре. Тебе шах!

Вскоре Ричард выиграл и заявил, что пора спать.

Но сон не шел к нему. Сначала король думал о предателе Филиппе, потом вспомнил нежные глаза и широкие плечи Роджера Аргентонского…

— Ах, если бы он последовал за мной! — смежая веки, пробормотал король.

Но не успел он заснуть, как его разбудил оруженосец.

Ричард вскочил и, не разобравшись спросонок, вскричал:

— Что, уже утро?

— Нет, милорд, только что пробило полночь, но прибежал Роджер Аргентонский. Он хочет вам сообщить что-то очень важное.

Ричард направился к двери.

— Будьте осторожны, милорд.

— Не бойся, я ему доверяю.

Оруженосец набросил королю на плечи плащ, и Ричард вышел из спальни.

Роджер припал к его ногам.

— О мой король! Простите меня! Простите, — взмолился он.

— Простить? Но в чем ты провинился? Из-за чего поднял меня с постели? — недоумевал Ричард.

Глаза Роджера округлились от ужаса.

— Вы должны бежать отсюда, милорд! Бежать немедленно. Я уже велел оседлать лошадей.

— Но почему? Ты был так гостеприимен. Отчего же теперь тебе не терпится от нас избавиться?

— Я должен открыть вам правду, милорд. Я знал, кто вы такой. Мой кузен Фридрих велел перехватить вас по дороге и заманить в ловушку. Но я не могу… Я лучше умру, чем предам вас. Уезжайте, пока они сюда не явились, милорд!

— Стало быть, ты намеревался выдать меня Фридриху?

— Я получил приказ, но… не в силах исполнить его, ваше величество. Поэтому и молю вас: уезжайте! Я скажу, что ошибся. Что вас здесь не было…

— Благодарю тебя, Роджер.

— Я не могу предать вас, сир, потому что люблю…

— Я тоже люблю тебя, друг мой, — сказал Ричард. — И никогда не забуду нашу встречу с тобой.

Ричард привлек к себе юношу и поцеловал.

А потом бросился будить своих спутников.

— Одевайтесь! Мы выезжаем! — громко крикнул он. — Роджер Аргентонский должен был предать нас, но вместо этого он стал нашим спасителем.

* * *

Фридриха постигло глубокое разочарование: Роджер доложил, что среди паломников Ричарда не оказалось. Фридрих долго не мог успокоиться и в конце концов заявил, что желает лично осмотреть каждого пилигрима.

Узнав об этом, Роджер стрелой помчался догонять Ричарда.

— Фридрих приказал вас всех арестовать. Вы должны скрыться, милорд! — едва переводя дух, выпалил он. — Возьмите с собой одного слугу и скачите во весь опор к северу. И выбирайте гостиницы победнее, чтобы не привлекать к себе внимания.

Так Роджер спас Ричарда во второй раз, ведь буквально на следующий день его рыцарей обнаружили, схватили и бросили в темницу.

* * *

И вот английский король, всегда окруженный огромной свитой, очутился на чужбине в сопровождении всего одного пажа. Оставив друзей, они скакали на север, пока их кони не выбились из сил. А затем заехали в лес, где паж стреножил коней и расстелил на траве плащ, на котором они оба уснули крепким сном.

Когда Ричард проснулся, уже давно рассвело. Он растерянно посмотрел по сторонам, не понимая, куда запропастились друзья, потом заметил спящего пажа и с ужасом вспомнил, что произошло.

Да… Веселая история… Ричард Английский странствует по Европе, не зная географии, будучи окружен врагами, почти без денег и имея в распоряжении всего одного слугу!

Уму непостижимо!

Человек, который совсем недавно командовал десятками тысяч солдат, теперь превратился в одинокого беглеца…

Впрочем, с другой стороны… это же приключение! Конечно, не такое, о котором он грезил, но настоящий герой должен быть готов к испытаниям любого рода!

Ричард усмехнулся и громко окликнул спящего пажа. Тот подскочил как ужаленный.

— Собирайся, — приказал король. — Пора отправляться в путь. Мы должны пробраться к морю и сесть на корабль, плывущий в Англию. Странствовать вдвоем нелегко, но нам сейчас это на руку. Никому и в голову не придет, что при короле может находиться лишь один слуга. Поехали! Поищем, где бы перекусить. Ты, должно быть, не меньше меня проголодался, бедняга.

Паж подвел к Ричарду лошадь, и они тронулись в путь.

Три дня продолжались их скитания. Когда нужно было купить еды, Ричард высылал пажа вперед, а сам дожидался его в каком-нибудь укромном месте. Днем они скакали, а ночь проводили в поле или в лесу.

И вот на исходе третьего дня на горизонте показался большой город.

Ричард не знал, что это Вена. Увы, неискушенный в географии король не ведал, что оказался в самом сердце страны, правитель которой был его злейшим врагом!

— Найди захудалую гостиницу, — велел он пажу, — где мы могли бы немного передохнуть. Потом выясним, куда нас с тобой занесло и в каком направлении следует ехать дальше. Пока что нам надо набраться сил, эти скитания изнурили нас обоих.

Паж со всех ног кинулся выполнять приказ господина. Он был очень горд, что на его долю выпало столь ответственное поручение — сопровождать короля Ричарда в этом опасном путешествии.

Они выбрали убогий постоялый двор на окраине города, где никто не задавал лишних вопросов. Ричард опять выдал себя за купца, а чтобы у хозяйки не возникло подозрений при виде драгоценностей, которые он взял с собой в дорогу, сказал, что торгует украшениями.

Предупредив хозяйку, что они пробудут у нее примерно неделю, поскольку им надо отдохнуть перед тем, как снова пускаться в дальний путь, король поинтересовался:

— Какой это город?

— А вы разве не знаете? — удивилась та. — Вена.

— Ага, — протянул Ричард. — Город Леопольда Австрийского.

— Да, так зовут нашего благородного герцога, — подтвердила женщина.

Ричард чуть не расхохотался, вспомнив, как он ударил этого благородного господина, когда тот отказался восстанавливать разрушенную городскую стену. Интересно, что бы сказал Леопольд, узнав про появление короля Англии в своем государстве?

Однако, наученный горьким опытом, Ричард не стал рассуждать на опасную тему, а вместо этого поспешил перенять привычки простолюдинов. И, странное дело, ему неожиданно понравилось болтать с хозяйкой постоялого двора и ее мужем! Он неплохо изъяснялся по-немецки и мало-помалу заинтересовался их незатейливой жизнью. Женщина стряпала, а Ричард сидел на кухне, и они болтали про житье-бытье. Порой она даже давала ему небольшие поручения.

Силы Ричарда быстро восстанавливались, однако он опасался, как бы его вновь не скрутила проклятая лихорадка. Ведь эта болезнь любила напоминать о себе в самый неожиданный момент.

Ричард посылал пажа в город за едой. Он давал мальчику разные ценные вещи, чтобы тот сбывал их торговцам и на вырученные деньги покупал провизию. Когда пришло время платить за постой, Ричард снял с себя пояс, украшенный драгоценными каменьями. Пояс был очень красив, и Ричарду было жаль с ним расставаться, однако он не видел другого выхода.

Появление пажа на рынке не прошло незамеченным. Золотых дел мастер, которому он продал пояс, пришел в неописуемое восхищение и принялся показывать его своим богатым и знатным заказчикам.

Рыцарь, купивший пояс, очень заинтересовался и самой вещью, и ее бывшим обладателем.

— Сразу видно, что вы не простой человек, — льстиво сказал пажу торговец, когда мальчик опять появился на рынке.

— Я-то ладно! Видел бы ты моего хозяина! — похвастался паж.

— Он что, рыцарь?

— Нет, он купец.

Слова пажа только еще больше возбудили любопытство торговцев.

Мальчишка был в восторге. Он страшно гордился тем, что прислуживает самому королю. Как-то раз, отправляясь на базар, он заткнул за пояс искусно вышитую перчатку короля.

Когда паж проходил мимо конюшни, его остановил какой-то мужчина.

— Красивая вещь, — с восхищением промолвил он, указывая на перчатку.

Паж важно кивнул.

— Бьюсь об заклад, она не твоя, — продолжал незнакомец. — Признавайся, где ты ее взял?

— У хозяина, — ответил паж. — Я горжусь тем, что служу у него, и ношу его перчатку в знак своей гордости.

— А где он сейчас, твой хозяин?

— Отдыхает после трудного пути.

— Он купец?

— Да.

Человек взял перчатку и внимательно оглядел ее со всех сторон.

— Поистине королевская роскошь…

Паж выхватил перчатку из его рук и побежал прочь, позабыв, зачем он пришел. Он был в ужасе от того, что выдал своего господина.

Ричард, как обычно, болтал на кухне с хозяйкой.

— Сир, нам нужно немедленно уезжать, — прошептал паж, отведя короля в сторону. — Вас разоблачили.

— Но почему? Ты рассказал кому-нибудь про меня?

— Нет, что вы! Но за мной следят… и все время спрашивают про вас.

— А ты говоришь, что я купец, да?

— Да.

— Вот и молодец. Не выдавай меня, и все будет хорошо. Через несколько дней мы уедем.

— Но, ваше величество…

— Ты так дрожишь! Успокойся. С чего ты решил, что они догадались? Меня считают купцом. И пусть считают! Не нужно срываться с места — это вызовет подозрения. А если тебя смущает любопытство торговцев, не ходи сегодня на рынок. Завтра пойдешь и купишь все, что понадобится. А я предупрежу хозяев, что через пару дней мы соберемся в дорогу.

Паж внутренне похолодел, предчувствуя, что произойдет нечто ужасное, но рассказать о своем безрассудном поступке королю так и не решился.

* * *

Наутро, придя на рынок, паж заметил, что за ним неотступно следуют двое мужчин. Когда он направился в конюшню за своей лошадью, они уже открыто подступили к нему.

— К-кто вы? — в страхе пролепетал паж.

— Скоро узнаешь. Пойдем с нами.

— Н-не могу. Мне нужно поскорее вернуться к хозяину.

Его грубо схватили и приволокли к дом, где их поджидало несколько человек. Дюжий детина со зверским выражением лица осклабился при виде мальчика. Тот почувствовал себя кроликом, которого вот-вот заглотит гигантский змей.

— Ты, говорят, часто бываешь на рынке, — пробасил детина.

— Д-да, — запинаясь, прошептал паж.

— И приносишь на продажу разные вещи…

— Н-но в-ведь от этого никому нет вреда…

— При чем тут вред? Я бы сказал, наоборот, это принесло очень большую пользу. Кто твой хозяин?

— Купец…

Жестокое лицо вновь скривилось в усмешке.

— Лучше говорить правду. Тогда нам не придется тратить лишнее время, а тебе — терпеть боль.

— Но я же отвечаю на ваши вопросы! Что я могу еще сделать?

— Сказать правду.

Второй мужчина подскочил к мальчику сзади и заломил ему руку за спину.

— А ну говори правду, щенок!

— Я же сказал: он купец…

— Заткнись! Имя… как его имя? Ах, какие у тебя хорошенькие глазки! И, наверное, хорошо видят, да? А ты никогда, дружок, не задумывался, каково жить без них?

Паж задрожал.

Третий детина схватил его за голову, заставил раскрыть рот и больно дернул за язык. Паж застонал. Детина с довольным гоготом разжал пальцы.

— Не волнуйся, твой язык пока что на месте. Но ты в два счета можешь его лишиться… Не дури! Мы и без тебя догадываемся, кто твой господин. Тебе нужно лишь подтвердить это, и ты сохранишь и свои милые глазки, и язычок, который тебе еще очень даже пригодится. Если же будешь запираться, лишишься и того, и другого!

В глазах пажа заблестели слезы.

— Я не предам моего хозяина!

— Ага! Стало быть, есть что предавать? Чью перчатку ты носил за поясом? Говори! Такие роскошные вещи бывают только у королей. Советую тебе проявить благоразумие, сынок. Зачем попусту мучиться? Мы так мало от тебя просим. Назови имя своего хозяина… настоящее имя! Потом приведешь нас к нему и будешь свободен! Ты ведь не хочешь очутиться в темном подвале и познакомиться с пытками…

Паж упал на колени.

— Отпустите меня! Ради Бога…

— Обязательно отпустим, но только когда ты нам все расскажешь. Не будь глупцом. Мы и так уже все знаем. Нам нужно лишь, чтобы ты это подтвердил. Мы тебя ни в чем не виним. Что с тебя взять? Ты простой слуга и должен выполнять приказы своего господина. Подумай хорошенько. Представь, как тебе будут выжигать глаза каленым железом… Брр… А потом примутся за язык. Так что смотри в оба и говори, пока не поздно. Ты ведь можешь и не дожить до конца пытки.

И паж не выдержал.

— Хорошо, я скажу… — глотая слезы, прошептал он. — Мой господин — его величество Ричард Английский. Он пробирается в Англию, но сбился с пути… Я… я отведу вас к нему.

— Вот и прекрасно, — усмехнулся мужчина с жестоким лицом и, обратившись к своему подручному, приказал: — Отпусти мальчика, приятель. Он неплохой паренек и заслужил возможность не расставаться со своими глазами и языком. Пойдем, благоразумный слуга, ты укажешь нам дорогу к своему господину!

* * *

Постоялый двор со всех сторон окружили солдаты. По округе уже разнесся слух о том, что здесь прячется легендарный Ричард Львиное Сердце.

Капитан ворвался в дом и столкнулся нос к носу с хозяйкой, которая выглянула из кухни, услышав какой-то непонятный шум.

— Вы укрываете короля Ричарда Английского! — гаркнул капитан.

— Какого короля? — удивилась женщина. — У меня живет только купец, паломник…

— Где он?

— На кухне. Там у меня куры на вертеле жарятся, а он следит, чтобы они не подгорели.

Солдаты ворвались в кухню.

— Вот он! — торжествующе воскликнул капитан.

Ричард выпрямился в полный рост.

— Что это значит?

— Вы английский король, не отпирайтесь, — заявил капитан. — Нам велено вас арестовать.

— Чей это приказ?

— Высшего начальства.

— Стало быть, самого герцога Леопольда. Что ж, передайте вашему герцогу, что я отдам оружие только ему и никому больше.

Капитан заколебался, но затем все же послал к герцогу гонца.

К вечеру на постоялый двор пожаловал сам Леопольд.

Враги встретились на кухне. Леопольд довольно улыбнулся.

— Помнишь нашу встречу под стенами Аккры? Теперь все не так…

— Почему все? — с улыбкой возразил Ричард. — Ты остался прежним: и тогда был ни на что не годным задавакой, и сейчас…

— Ты ошибаешься. По крайней мере, тебя я поймал очень даже ловко. Отныне ты мой пленник, и, поверь, многим это доставит несказанную радость.

— Таким же слабым людям, как ты, которые трепещут при одном только упоминании моего имени?

— Я тебя теперь не боюсь, Ричард Английский!

Ричард громко расхохотался.

— Еще бы не расхрабриться! За твоей спиной столько солдат, а я один.

— На тебя наложили арест.

Ричард насмешливо кивнул и с деланной учтивостью произнес:

— Извольте пройти в комнату, герцог. Я не держу свой меч на кухне.

Он направился вместе с Леопольдом в спальню, которую делил с пажом, и, протянув врагу меч, насмешливо сказал:

— Вот, можешь доложить своим хозяевам, что ты собственноручно арестовал короля Англии.

* * *

Расположенный на вершине горы, надежно укрепленный замок Дюренштейн, из подвалов которого еще не удалось бежать ни одному человеку, был идеальной темницей для самого знатного пленника в мире. Замок был построен на скалистом берегу Дуная в том месте, где река, бурля, перекатывается через пороги. К подножию горы прилепилось несколько домишек. Место было глухое и уединенное, путники редко забредали сюда.

Ричарда сторожил некий Гадамар фон Кюринг, которому Леопольд очень доверял.

Герцог недвусмысленно дал понять фон Кюрингу, что поручает ему наиважнейшую миссию, и тот поклялся выполнить ее, чего бы это ему ни стоило.

Однако, узнав Ричарда поближе, фон Кюринг проникся к нему безмерным уважением, и они быстро сдружились. Ричард любил рассказывать о своих военных победах, а фон Кюринг оказался благодарным слушателем; они играли в шахматы и с удовольствием проводили время вместе. От фон Кюринга Ричард узнавал, что творится в мире. А мир, как выяснилось, был уже чрезвычайно взволнован исчезновением Ричарда Львиное Сердце. По Европе поползли зловещие слухи, что короля захватили в плен.

— Если б мои друзья узнали, где я, они бы меня быстро вызволили! — воскликнул Ричард.

— Но как им это узнать? Герцог держит ваше местопребывание в строжайшей тайне. И скажу вам по секрету, он послал к императору гонца.

— Что ж тут удивительного? Леопольд не мог поступить иначе, — горько усмехнулся Ричард. — Да… Невеселая меня ждет участь. С тех пор как я заключил союз с Танкредом, император меня ненавидит.

— Да, милорд, вы нажили себе много врагов.

— У такого человека, как я, иначе и быть не может, — печально промолвил Ричард. — Даже те, кого я считал друзьями, обратили свое оружие против меня. Но не бойся, это не продлится вечно. Я не просижу за решеткой всю жизнь.

Фон Кюринг вздохнул, сожалея, что не может устроить пленнику побег.

Ричард догадался о его чувствах и, схватив Гадамара за руки, воскликнул:

— Нет-нет, исполняйте свой долг, друг мой! Не нужно нарушать его из-за меня!

Что и говорить, Ричарду повезло с тюремщиком.

Услышав о пленении Ричарда, Филипп Французский пришел в необычайное смятение. Он и сам толком не понимал своих переживаний. Ясно было одно: прошлое ушло безвозвратно, былой дружбы с Ричардом не вернешь. Теперь Ричард — его враг. Ах, как бы ему хотелось, чтобы английский король стал его пленником! Он бы окружил его нежной заботой, как тогда, в далекой юности. Да, зря Ричард задержался в Палестине. Что он приобрел? Ничего! Ровным счетом ничего! Надо было ему послушаться мудрого совета друга и уплыть вместе с ним в Европу.

А впрочем, Бог с ним! Пусть будет как будет. Для Франции лучше, чтобы Ричард навсегда остался пленником Леопольда, а власть перешла к коварному, жадному Джону. С таким королем, как Джон, Англия не будет представлять никакой угрозы для французского государства.

То ли дело с Ричардом…

Так рассуждал Филипп и многие другие бывшие союзники английского короля, которые еще недавно бились вместе с ним с сарацинами, а теперь ликовали, узнав, что он пленен. А Ричард глядел из окошка крепости на дунайские пороги, и у него тоскливо щемило сердце. Из такой тюрьмы, как эта, нелегко было выбраться.

КОРОЛЕВСКИЙ ПОЯС

Беренгария понуро стояла на палубе корабля, который увозил ее из Аккры.

Джоанна встала рядом и глядела на берег, пока он не скрылся из виду.

— Пойдем вниз, — предложила Беренгария, когда земля исчезла за горизонтом. — Больше ничего уже не видно.

— Давай помолимся за Ричарда, — предложила Джоанна. — Ах как бы мне хотелось быть с ним рядом!

— Зачем? Ему гораздо интересней с друзьями, — горько усмехнулась Беренгария.

И Джоанне нечего было на это возразить. Ей было безмерно жаль кроткую королеву. Вот уж не повезло бедняжке! Когда Джоанна выходила замуж, ее тоже многие жалели, потому что муж был намного старше ее, но он хотя бы обращался с ней, как и положено мужу!

Но Джоанна, несмотря ни на что, любила брата и потому сказала:

— Ричард печется о нашем благополучии. Он вверил нас заботам Стефана Турнгемского. Мы должны радоваться, что нам будет служить такой благородный рыцарь.

Но Беренгария ничего не желала слушать.

— Не надо притворяться! — досадливо поморщилась она. — Да, когда я вышла замуж, я поначалу готова была обольщаться, но теперь я прозрела.

Беренгария вздохнула, и Джоанна поняла, что разговор на эту тему исчерпан.

В пути все шло гладко. Море как будто бы решило вознаградить Беренгарию за ее страдания и оставалось тихим и покойным. Дул попутный ветер, и корабль мчался на всех парусах. Ярко светило солнце на безоблачном небе, погода стояла отменная. Корабль быстро доплыл до Неаполя, а там королевы сошли на берег и по суше отправились в Рим.

* * *

Стефан Турнгемский отнесся к своим обязанностям крайне серьезно и сделал все, чтобы во время путешествия оградить Джоанну и Беренгарию от опасностей. Он стал их настоящим ангелом-хранителем: спать ложился у двери их общей опочивальни, а если приходилось заночевать на дороге, растягивался прямо на земле перед входом в шатер, говоря, что войти к королевам можно будет только через его труп.

На женщин это, естественно, действовало успокаивающе.

Мысли Беренгарии постоянно вертелись вокруг ее странной семейной жизни. Как же она отличалась от той, которая грезилась ей в мечтах! До замужества Беренгария считала, что ей необычайно повезло, ведь в то время, как большинство принцесс знакомились со своими женихами только перед самой свадьбой, она узнала Ричарда давно и страстно влюбилась в него. Он так долго был для нее идеалом, а теперь… Неужели она всю оставшуюся жизнь будет следовать за ним по белу свету, словно тень?

Но затем Беренгария спохватывалась и говорила себе, что ей грех жаловаться. Многие женщины гораздо несчастнее. Взять хотя бы Джоанну, потерявшую любимого мужа, или юную принцессу с Кипра, которая денно и нощно молилась за своего отца, томившегося в плену у Ричарда.

Наконец они прибыли в Рим. Вот он, легендарный город на семи холмах, опоясанных серебристым Тибром.

— Мы останемся здесь, пока не выясним, насколько небезопасен для нас дальнейший путь, — сказал Стефан.

В распоряжение английской и сицилийской королев был предоставлен прекрасный дворец, принадлежавший знатному дворянину, и Стефан начал наводить справки, как лучше ехать: по морю или по суше.

— Как бы нам узнать, добрался ли до Англии Ричард? — вздыхала Джоанна…

Первым услышал печальные вести Стефан.

— На базарах упорно болтают, что король Ричард потерпел кораблекрушение в Адриатике, — передал он королевам.

— Вы думаете, он утонул? — ахнула Беренгария.

Глаза ее округлились от ужаса.

А она все-таки его любит, поняла Джоанна. Хотя и притворяется равнодушной.

— Нет, я не верю, что Ричард погиб, — покачал головой Стефан. — Все сходятся во мнении, что ему удалось спастись.

— Если бы корабль потерпел крушение, — задумчиво промолвила Беренгария, — Ричард, наверное, где-то высадился… Но почему тогда о нем ничего не слышно? Не мог же он проехать по Европе со своей свитой и остаться незамеченным.

— Погоди, мы еще о нем услышим, — принялась утешать Беренгарию Джоанна. — Давай пока что отдыхать и набираться сил. Они нам понадобятся в пути.

Но шли дни, а о короле по-прежнему не было никаких известий. Стефан уже склонялся к тому, чтобы доехать до Пизы, а оттуда доплыть по морю до Марселя, владений дружественно настроенного к англичанам арагонского короля.

Однако затем он решил не спешить, а добиться аудиенции у папы римского, чтобы попросить у него разрешение на свободный проезд по католическим землям.

Королевы меж тем заскучали. Им захотелось немного поразвлечься: римский воздух будоражил кровь.

Джоанне пришла в голову отличная идея.

— Давай оденемся как римлянки, сбежим из дворца и сходим на базар, — заговорщически предложила она. — Говорят, здесь много прекрасных товаров.

Они принялись с интересом разглядывать одежду римлянок и вскоре тоже заказали себе свободные балахоны, которые перехватывались в талии кожаными поясами. А свои длинные волосы королевы спрятали под покрывалами, причем не под шелковыми, а под льняными — в надежде сойти за самых обычных, незнатных горожанок.

Джоанна и Беренгария были в восторге от этого маленького приключения. Улучив удобный момент, они выскальзывали из дома и отправлялись за покупками в лавчонки. Все это, разумеется, держалось в секрете от сэра Стефана, который пришел бы в неописуемый ужас, узнав о том, что его подопечные ходят без охраны по улицам чужого города.

Ах как же эти вылазки скрашивали томительные дни! После полудня, в часы затишья, Беренгария, Джоанна и юная принцесса, которая была с ними по-прежнему неразлучна, бродили по берегу Тибра, наслаждаясь красотами и свободой.

Особенно им нравилось посещать на рынке ювелирные лавки, в которых продавались настоящие шедевры: римские ювелиры издавна славились своим искусством.

Продавцы быстро заприметили Беренгарию и Джоанну и, уже считая их своими постоянными покупательницами, наперебой расхваливали свой товар.

И вот однажды, когда три молодые женщины зашли в лавку золотых дел мастера, Беренгария заинтересовалась кольцом с большим изумрудом.

Она повертела его в руках, примерила на палец, но все же вернула ювелиру со словами:

— Оправа чудесна, но камень с изъяном.

— Я вижу, вы разбираетесь в драгоценных камнях, сеньора, — одобрительно заметил ювелир.

— Может, вставить в эту оправу какой-нибудь другой камень? — предложила Джоанна.

— О да! — вскричал ювелир. — Я как раз приобрел великолепные камни. Погодите, сейчас принесу!

Он исчез в глубине лавки и вернулся с поясом, который был украшен множеством сверкающих драгоценных каменьев.

— Вот, полюбуйтесь… Мне только что принесли, — начал ювелир, но не договорил, потому что Беренгария пошатнулась и непременно упала бы, если бы Джоанна не подхватила ее под руки.

— Тебе дурно? — испугалась Джоанна.

— Да… голова закружилась, — прошептала Беренгария. — Но это все пустое… Позвольте взглянуть на пояс.

— Пожалуйста, сеньора! Камни изумительные. Я на своем веку таких почти не видывал.

Беренгария долго разглядывала пояс…

— Обратите внимание на этот изумруд, сеньора, — продолжал нахваливать свое приобретение ювелир. — Где вы видели камень такой чистоты? И, между прочим, я за него много не попрошу. Человек, продавший мне этот пояс, не знал его истинной цены. Так что я купил его по дешевке и могу позволить себе не брать с вас дорого.

Однако Беренгария молча вернула ему пояс и обратилась к Джоанне:

— Пойдем домой. Мне нехорошо.

— Да-да, пойдем, — заторопилась Джоанна и добавила, поглядев на ювелира: — Мы вернемся, когда моей сестре полегчает.

Они вышли на улицу.

— Что с тобой, дорогая? — озабоченно спросила Джоанна.

Беренгария медленно ответила:

— Этот пояс… он мне хорошо знаком. Я столько раз его видела на Ричарде. Он и когда прощался со мной, тоже его надел…

— Но что это значит? — нахмурилась Джоанна.

— Не знаю. Но мне очень тревожно.

— Может, это какой-то другой пояс?

— Нет. Существует только один такой пояс.

— Тогда, значит, Ричард подарил его, а этот человек продал свой подарок.

— Возможно… — задумчиво произнесла Беренгария, — но я опасаюсь, что с Ричардом стряслась беда.

* * *

Сэр Стефан пришел в ужас, когда королевы поведали ему о случившемся. Поначалу его, правда, больше испугало то, что королевы выходили на улицу без охраны.

— Впредь я буду приставлять к вам двух телохранителей, — предупредил Стефан.

— Чтобы все догадались, кто мы такие? — запротестовала Джоанна. — Но тогда какое это приключение? Тут весь интерес состоит в том, что нас не узнают.

— Я умоляю вас соблюдать осторожность, пока мы не побеседуем с папой, — продолжал настаивать Стефан.

— Ну хорошо, — согласилась Джоанна. — А что вы скажете о поясе?

— Если пояс и вправду принадлежит королю…

— Да-да! В этом нет сомнений! — воскликнула Беренгария. — Я его прекрасно помню.

— Давайте я схожу к золотых дел мастеру, — предложил Стефан, — и попрошу показать мне драгоценные камни. А когда он достанет пояс, поинтересуюсь, у кого он его купил.

— А если это и вправду пояс Ричарда? — дрогнувшим голосом спросила Джоанна.

— Может быть, король отдал его кому-то.

— Такую дорогую вещь? Кому?

— Вот это мы и должны выяснить, — сказал Стефан.

Он сходил к ювелиру и, вернувшись, подтвердил, что пояс действительно принадлежит Ричарду. Золотых дел мастер приобрел его у купца, приехавшего из Австрии.

— Следовательно, Ричард был там! — в ужасе вскричала Джоанна.

Все остолбенели. Как мог Ричард оказаться в Австрии? Ведь Леопольд его ненавидит. Он никогда не простит короля за то унижение, которое испытал в Аккре. Да и вторая стычка с Ричардом наверняка запомнилась ему навечно. Ричард ведь тогда ударил его на глазах у солдат.

У всех душа была не на месте.

Сэр Стефан строго-настрого запретил Джоанне и Беренгарии заглядывать к ювелиру. Однако они не утерпели и все-таки сходили к нему. Правда, в сопровождении двух слуг. Это была уступка Стефану.

Люди на улицах что-то оживленно обсуждали. До королев донеслось имя Ричарда.

Зайдя в лавку, где торговали шелками, которыми Рим славился на полмира, Джоанна и Беренгария наконец поняли причину оживления, царившего на улицах города.

Хозяин лавки сказал, что, по слухам, легендарный Ричард Львиное Сердце приехал в Вену со своим пажом и был там схвачен врагами.

— Схвачен? — возмутилась Джоанна. — Но как это возможно? Ричард не из тех, кто спокойно сдается в плен. — Я говорю, что слышал, сеньора, — обиженно пожал плечами лавочник. — Говорят, великий король потерпел кораблекрушение, и его прибило к австрийскому берегу. Друзей короля арестовали, а ему удалось бежать. Но паж его выдал.

— И где теперь английский король? — дрожащим голосом спросила Джоанна.

— А вот это неизвестно, — ответил ее собеседник. — Ясно только одно: герой крестового похода угодил в руки злейших врагов.

Прибежав домой, королевы поняли, что до Стефана уже дошли тревожные слухи.

— Если Ричард действительно в плену у герцога Австрийского, — мрачно сказал Стефан, — германский император не мог остаться в стороне. А стало быть, нам надо соблюдать особую осторожность. Едва мы выедем из Рима, нас могут схватить.

— Но на что мы сдались врагам Ричарда? — удивилась Джоанна.

— Как на что? Да они спят и видят, как бы еще насолить ненавистному королю! Нет, пожалуй, не стоит просить у папы пропуск в Пизу. Лучше пусть разрешит нам побыть здесь, пока все не выяснится окончательно.

Прогулки по улицам Рима прекратились. Это и впрямь было опасно. Томящийся в плену король не мог защитить своих родственниц, и если бы с ними что-нибудь случилось, отомстить обидчикам было бы некому, ведь принц Джон явно не собирался вступаться за брата.

Так что Стефан очень обрадовался, когда папа позволил королевам остаться в Риме.

* * *

Дни теперь тянулись бесконечно долго. Никто уже не сомневался в том, что Ричард томится в плену, хотя место его пребывания тщательно скрывалось. Ясно было лишь, что короля захватил император Генрих VI Германский, который, естественно, не питал к Ричарду дружеских чувств после того, как тот вступил в союз с Танкредом. Так что Ричарда ждало мрачное будущее, если он не совершит побег.

Из Англии вести почти не доходили, а те, которые все же просачивались, были безрадостными. Джон явно намеревался воспользоваться отсутствием Ричарда и захватить престол.

Королевы и их юная подружка, которая не отходила от них ни на шаг, старались по мере сил отвлечься от грустных мыслей: вышивали, играли в шахматы, беседовали.

Но разговоры их все равно сводились к одному.

— Лучше бы Ричард не покидал Англию, — вздыхала Джоанна. — Что хорошего было в этой Палестине? Чего он добился? Как я подумаю, сколько крови там пролилось, сколько денег ушло на содержание войска… И что теперь? Ричард пропал, мы неизвестно насколько застряли в чужом городе и вынуждены зависеть от доброй воли папы… Какой от всего этого прок, Беренгария?

— Да, жизнь нас не балует, — согласно кивала Беренгария. — Впрочем, мне уже не верится, что моя жизнь с Ричардом когда-нибудь будет безмятежной.

— А ты о чем задумалась, малышка? — внезапно спросила Джоанна принцессу.

— О том, увижу ли я отца, — печально откликнулась девочка. — И… будет ли у меня муж…

— Да… Кто знает, какая нас ждет судьба? — мрачно пробормотала Джоанна.

Будущее тревожило всех.

— Не можем же мы здесь оставаться вечно! — воскликнула как-то раз Джоанна, обращаясь к сэру Стефану. — Минуло уже пять месяцев, как мы прибыли в Рим.

Сэр Стефан сказал, что, если папа даст разрешение, можно будет поехать в Пизу, потом в Геную, а оттуда — в Марсель.

— Я согласна! — обрадовалась Джоанна. — Мне здесь опостылело.

— Но не забывайте, — предупредил сэр Стефан. — Поскольку король в плену, с нами по дороге может случиться все что угодно.

— Ничего! Я готова рискнуть! — храбро заявила Джоанна.

И остальные с ней согласились.

Но ожидание так быстро не кончилось. Наконец кардинал Меллар сообщил, что по поручению папы римского он будет сопровождать королев до Генуи.

Путешествие прошло без осложнений, и в Марселе Беренгарию ждала радостная встреча с ее родственником и другом Альфонсо Арагонским, которому она доверяла, как самой себе.

— Теперь вы в безопасности, — заверил их Альфонсо. — Я сам провезу вас по провансальским землям, а потом передам на попечение преданных мне людей.

Путешествие с Альфонсо в корне отличалось от путешествия с кардиналом: в дороге постоянно устраивались пиры и развлечения. Беренгария наслаждалась весельем и мечтала лишь о том, чтобы они добирались подольше. И неудивительно, ведь будущее пугало ее своей зыбкостью. Кто знает, вернется ли когда-нибудь Ричард? Вдруг он на всю жизнь останется пленником? Как, оказывается, тягостно быть соломенной вдовой!

Но, увы, скоро они уже добрались до границ Прованса, где их должен был поджидать граф Тулузский.

— Граф Тулузский? — в волнении вскричала Беренгария. — Тот, который воевал с нами?

— Нет, то был его отец, — успокоил ее Альфонсо. — А Раймонд настроен по отношению к вам очень благожелательно. Он смелый рыцарь и галантный мужчина. Раймонд будет сопровождать вас в Нормандию и даже готов, если понадобится, отдать за вас жизнь.

Тем не менее на душе у Беренгарии было тревожно. Ее брат Санчо однажды победил графа Тулузского, и королеве казалось странным, что бывший враг жаждет стать ее защитником.

Но, приехав, граф быстро вызвал расположение Беренгарии. Красивый и обворожительный, он поспешил рассеять ее подозрения, заявив, что жаждет загладить вину своего отца перед наваррскими правителями и готов всем пожертвовать ради прекрасных дам.

Даже не падкая на лесть Джоанна была очарована любезностью Раймонда.

И чем дольше продолжалось их совместное путешествие, тем больше удовольствия она находила в обществе графа. Они беседовали на разные темы и никак не могли наговориться…

— Тебе, наверное, будет грустно расставаться с Раймондом? — спросила как-то раз Беренгария.

И Джоанна призналась, что да.

ЛОНГЧЕМП И ПРИНЦ ДЖОН

Вто время как Ричард плыл в Аккру, принц Джон поскакал на запад. Проезжая по земле, которой он завладел благодаря женитьбе, он неизменно преисполнялся чувством гордости за свои владения. Но к горделивому самолюбованию всякий раз примешивалось отвращение к той, которая принесла ему в приданое такое богатство. Джону было скучно с женой. Только в самые первые дни после свадьбы он наслаждался ее страхом, а потом даже это перестало его забавлять.

«Серая мышь — эта Хадвиза, — с досадой думал Джон. — И почему судьба играет с нами такие злые шутки? Зачем, скажите на милость, делать таких невзрачных женщин богатыми наследницами? Хадвизе надо было выйти за какого-нибудь мелкопоместного дворянчика и тихо прозябать в сельской глуши. Главное, ее бы это вполне устроило! Она же никак не годится в жены человеку, который рано или поздно станет королем Англии! А я стану им! Непременно стану, — свирепо вращая глазами, пообещал себе Джон. — Ежели б не Ричард, я бы уже восседал на троне! Ведь отец хотел сделать меня своим преемником!»

Друзья умоляли Джона набраться терпения, но он уже устал ждать. Он вообще не отличался выдержанностью. Ему всегда хотелось немедленного осуществления своих желаний.

Джон возлагал очень большие надежды на крестовый поход. Воображение рисовало ему, как сарацинская стрела с отравленным наконечником пронзает сердце Ричарда или втыкается королю прямо в глаз… При мысли об этом Джон плотоядно усмехался и говорил себе, что, наверное, даже гордый Ричард позабудет свою спесь и примется слезно молить Бога не отнимать у него жизнь. «Но Господь его не услышит, и я усядусь на трон», — потирал руки принц, предвкушая сладостные мгновения.

Но… доброжелатели по-прежнему нашептывали ему, что действовать пока рано. Лучше подождать. Ненависть народа к Лонгчемпу растет, и если удастся выдворить его из страны, то надежды Джона будут близки к осуществлению.

Впереди показались башни замка. Наверное, Хадвиза увидит его издалека… Однажды он вырвал у нее признание, что она то и дело смотрит на дорогу: не едет ли он. Джон живо представлял себе, как она трепещет, заметив приближающихся всадников, и в ужасе задается вопросом: вдруг это ее пылкий муж?

Джон редко навещал Хадвизу, но при встречах не забывал потребовать от нее исполнения супружеского долга. И недоумевал, почему она до сих пор не зачала ребенка. Может, она бесплодна? Конечно, не скажешь, что он часто предоставлял ей возможность забеременеть, но порой все-таки не обходил жену своим вниманием. Впрочем, Джон и сам не знал, хочет ли он иметь ребенка от Хадвизы. С одной стороны, сын это хорошо, а с другой… став королем, он непременно избавится от Хадвизы, а для развода ее бесплодие было бы удобным предлогом!

— Трубите погромче, — приказал Джон оруженосцам и усмехнулся.

Пусть возвестят Хадвизе о его прибытии. Пусть она заранее содрогается от ужаса.

Слуги поторопились исполнить приказ хозяина. Все боялись его гнева. Нрав у Джона был буйный, как у отца, только Джон отличался еще и жестокостью. Генрих гордился своей справедливостью, а Джону на это было наплевать. Он ставил во главу угла свои желания и любил, чтобы перед ним пресмыкались.

Они въехали в ворота замка. Расчеты Джона оправдались — Хадвиза поджидала его с кубком в руках.

— О, любовь моя! — притворно радуясь, вскричал Джон. — У меня сердце забилось в груди при виде тебя! И, насколько я понимаю, ты тоже трепещешь, как лань! — Он громко расхохотался, смакуя свою иронию, и продолжал, кивая на кубок: — Что у тебя тут? Доброе старое вино? Отпей глоток, любимая! Давай насладимся им вместе!

Пусть выпьет первая. А то, кто знает, вдруг ей когда-нибудь придет в голову отравить его?

Хадвиза покорно поднесла кубок к губам.

— Еще, любовь моя! — осклабился Джон. — Пей еще! Еще!

И он наклонил кубок так, что она чуть не захлебнулась.

Допив вино, Джон соскочил с лошади и непристойно обнял жену. Бедняжка покраснела от стыда.

— Пойдем в спальню, — заявил Джон и, повернувшись к своей свите, добавил: — Вы видите, в каком я нетерпении? Жена прежде всего!

Хадвиза заметила сальные ухмылки слуг, которые прекрасно знали, что Джон над ней издевается и что накануне он забавлялся с другими женщинами, и, оценив их мастерство и темперамент — а он считал себя большим знатоком постельных утех, — сравнил с ними свою жену. И, разумеется, сравнение оказалось не в ее пользу.

Приведя дрожащую Хадвизу в спальню, Джон велел ей раздеться и ждать дальнейших приказаний. Он всегда вел себя с ней по-разному. По дороге в замок принц всякий раз придумывал, как бы ее посильнее напугать: порой набрасывался на Хадвизу, словно дикий зверь, и доводил ее до дурноты, а порой притворялся, будто совершенно ее не замечает. Поначалу она цепенела от ужаса, но затем облегченно вздыхала, решив, что на сей раз ей удастся миновать его объятий, и тут… тут Джон с удовольствием демонстрировал жене, что она жестоко ошибалась.

Бедняжка Хадвиза, выросшая среди любящих, заботливых родственников, была уверена, что ее муж — сущее исчадие ада.

Джон же считал ее скромность ханжеством и то потешался, то злился — судя по настроению.

Но в этот день он думал не о том, как бы помучить Хадвизу. Мысли Джона были прикованы к Лонгчемпу и к тому, как бы поскорее с ним разделаться.

Джон даже забыл о жене, тихо лежавшей на кровати и тоскливо гадавшей, какую пытку он изобрел для нее на сей раз. Потом внезапно взгляд принца упал на Хадвизу, и он вспомнил о ее существовании. Джон презрительно скривился. Разве это женщина? Да у нее рыбья кровь! Дайте срок, он от нее непременно избавится, ему такая жена не нужна. И, пожалуй, лучше к ней не прикасаться. Не дай Бог он заронит в нее свое семя! Иметь детей сейчас — обречь себя на лишние сложности.

Умей Хадвиза читать мысли мужа, она наверняка возликовала бы, поняв, что он намерен вскоре бросить ее. Но Джон предпочитал скрывать их до поры. Семейство Хадвизы не должно было раньше времени узнать о его тайных замыслах.

Он сел и, уставившись в пол, буркнул:

— Назревают великие события, жена.

Хадвиза молчала.

— Ты что, оглохла? — гаркнул Джон.

— Нет, я слышу. Назревают великие события.

— Люди ненавидят Лонгчемпа.

— Да, многим он не нравится.

— А что в нем хорошего? Сын беглого французского раба, который укрылся в нормандской деревушке. Она называлась Лонгчемп, отсюда и пошла их фамилия. Им, должно быть, казалось, что это благозвучно! Ха! Презренные плебеи!

— Но Лонгчемп очень могущественный, — робко возразила Хадвиза.

— Пока — да. Но скоро это кончится.

— Вот как?

— Да, так! Ты должна во всем со мной соглашаться, раз ты моя жена. Ясно?

Хадвиза молчала.

— Ясно? — снова завопил Джон.

— Да… да… — прошептала она.

— Тогда не молчи, когда я с тобой разговариваю. А не то я рассержусь, а тебе ведь этого не хочется?

— Не хочется.

— Тогда не забывай, как надо себя вести. И попомни мои слова: вскоре Лонгчемп отправится обратно в Нормандию. Надеюсь, ты в этом не сомневаешься?

— Нет. Раз вы говорите, значит, так и будет.

— Вот именно! Я его ненавижу! Презренный выскочка… Он ведь и корону заполучить не прочь. Только это невозможно.

— Невозможно, — словно эхо, откликнулась Хадвиза.

— Но и сейчас корона не на той голове, на какой бы ей следовало находиться, — проворчал Джон.

— Вы говорите о короле?

— Я говорю о том, кто сейчас сражается в Палестине с сарацинами. Как ты думаешь, он добрался дотуда или утонул? Корабли часто терпят крушения. Или, может, он валяется бездыханный со стрелой в груди? Вот было бы здорово, Хадвиза! Тогда бы твой законный муж стал королем Англии! О Господи! Пожалуйста, пошли поскорее эту стрелу, пусть она проткнет ему сердце! Зачем Ричарду Англия? Он же ее не любит, иначе никогда бы не уплыл со своими крестоносцами.

Хадвиза содрогнулась.

Джон бросил на нее презрительный взгляд и грубо перевернул ее лицом вниз.

— Лежи лучше так! Мне противно видеть твои трусливые глаза. Ты боишься Ричарда, он для тебя царь и Бог! Дура набитая! Ты должна бояться только одного человека — своего мужа, нового короля!

— Я и боюсь, — прошептала Хадвиза.

— Тогда, значит, у тебя осталась хоть капля разума. Знай, жена: это королевство будет моим! Даже если Господь не захочет пронзить сердце Ричарда отравленной стрелой. Он все равно потеряет Англию, ведь его нет слишком долго, а люди уже начинают волноваться… И скоро придут ко мне!

Хадвиза подняла голову и пристально посмотрела на Джона.

— А что скажет на это ваша мать?

Он злобно прищурился.

— Разве я не ее сын?

— Но она любит Ричарда.

— Ничего, она и меня любит! Наша мать — мудрая женщина. Она много пережила на своем веку и признает мою правоту. Ричард бросил страну. Значит, Англии нужен другой король…

Он смотрел на жену невидящим взором и представлял себя с короной на голове… Да… Это было захватывающее зрелище!

Джону вдруг надоело общество жены. Разве с ней можно всерьез обсуждать столь грандиозные замыслы? Да кто она вообще такая? Тупица, деревенщина! Он с ней никогда не знался бы, если б она не была самой богатой наследницей в королевстве.

Джон встал и, не оглядываясь, вышел из спальни. Хадвиза быстро оделась и, радостно перекрестившись, помолилась, чтобы муж поскорее уехал.

Потом села и задумалась, что будет, если Джон действительно захватит престол. Ведь она тогда станет королевой!

Какой ужас! А особенно ужасно, что она станет его королевой…

Хадвиза заторопилась вниз — пора было кормить гостей. На ужин подавали жареную оленину — большое лакомство, которое в замке готовили только в честь приезда Джона. Он сидел рядом с женой за столом, но почти не разговаривал с ней. Мысли Джона были далеко. Он уже видел, как его коронуют в Вестминстерском аббатстве… Джону страшно хотелось завести речь на эту тему, но он был не настолько глуп, чтобы начинать крамольные беседы в столь разношерстной компании, и потому предпочитал мечтать молча.

Он покосился на молодого Хьюберта де Бурга, к которому очень благоволил. Джону не терпелось остаться с ним вдвоем, чтобы поделиться своими планами.

Но когда все еще сидели за столом, слушая пение менестрелей, во дворе раздался топот копыт. Это прискакал гонец.

Надеясь, что он принес известие о смерти Ричарда, Джон выбежал во двор. Всадник был с ног до головы в грязи: он скакал во весь опор, не разбирая дороги, спеша поскорее домчаться до своего господина.

— Ну, говори! Что случилось?

— Я привез известия о короле, милорд, — еле переводя дух, промолвил гонец. — Он покинул Сицилию, заключив пакт с узурпатором Танкредом.

Джон помрачнел.

— Стало быть, он до сих пор жив.

— Да, милорд, — кивнул гонец. — И дело плохо.

— Как? Что такое? — воскликнул Джон.

Гонец струхнул. Попадешься еще под горячую руку… А принц, конечно, рассвирепеет, услышав дурную весть… Но ничего не попишешь, говорить придется…

Он зажмурился и выпалил:

— Король пообещал принцу Артуру Бретанскому дочь Танкреда. Это входит в условия договора.

— Артуру?! — не своим голосом завопил Джон.

— Ему самому, милорд.

— Проклятый Ричард! Выходит, он хочет сделать Артура наследником престола?

— Похоже на то, милорд, потому что Танкред с превеликой радостью принял его предложение.

Лицо Джона исказилось от ярости.

— С вашего позволения, милорд, я вас покину, — гонец с поклоном быстренько попятился.

Но Джон его уже не видел. Грозно насупившись, он обдумывал услышанное.

Значит, Ричард прочит Артура, сына Джеффри, в наследники престола…

— Нет! Нет! Нет! — дико заорал Джон.

Но быстро опомнился и зловеще усмехнулся. Ничего подобного! Не бывать Артуру английским королем. Он еще ребенок, да и в Англии никогда не был. Народ его не примет!

Но, Господи, как же Джон ненавидел брата за попытку отнять у него корону!

Хотя… вдруг англичане скажут, что у Артура больше прав на престол? Ведь Джеффри был старшим братом, а Артур — его сын… Нет-нет, это все глупости! Такого просто не может быть. И не будет! Он, Джон, об этом позаботится.

Пожалуй, стоит захватить власть сейчас, пока Ричард еще жив. Надо хорошенько все обдумать…

Да, на сей раз Джону было явно не до Хадвизы. Помучить жену — это все мелкие пакости. У него теперь более важные заботы!

— Мы уезжаем! — крикнул он слугам. — Меня ждут важные дела. Я не могу задерживаться здесь более.

Хадвиза взобралась на высокую башню и с радостью смотрела вслед всадникам, благословляя гонца, из-за которого муж мгновенно позабыл про ее существование.

* * *

Вильям Лонгчемп был умен и прекрасно понимал, что его самый опасный враг — принц Джон и что рано или поздно из искры его ненависти разгорится страшный пожар.

Однако Лонгчемп верил, что он еще долго сможет справляться с принцем, поскольку тот был, несмотря на свою гневливость и буйство, человеком безвольным и слабым. Не будь Джон сыном короля, он прозябал бы полным ничтожеством. В отличие от него Лонгчемп выбился в люди благодаря своему упорству и талантам. Его бабка с дедом были беглыми рабами, бежавшими из Франции. Поселившись в деревушке Лонгчемп, они всю жизнь таились в безвестности, мечтая лишь о том, чтобы их не обнаружили.

Однако их внук уже не собирался оставаться в тени. Природа обделила его красотой, но зато наградила недюжинным умом. А каждый здравомыслящий человек понимает, что ум гораздо важнее, чем внешность! В детстве Лонгчемп, конечно, хотел подрасти, но вскоре понял, что этой мечте сбыться не суждено. Недоброжелатели даже называли его «безобразным карликом». На самом деле карликом он не был, но ростом явно не вышел, да и голова у него была слишком большой. Казалось, создавая его, природа решила зло подшутить. Поэтому подбородок у Лонгчемпа получился скошенный, а живот, наоборот, выпяченный. Одна нога была немного короче другой, и при ходьбе он прихрамывал.

Зато ум у урода был удивительно живой, а главное, Лонгчемп рано понял, что далеко пойдет, ежели будет его развивать. Поэтому он прилежно учился, всегда держал ухо востро и подлаживался к тем, кто мог оказаться ему полезным.

Потом судьба ему улыбнулась: приехав в Аквитанию, он был замечен Ричардом. Трудно себе представить более разных людей. Ослепительно прекрасный, богоподобный юноша, от природы наделенный чувством собственного достоинства и изяществом манер, — человек, который, по мнению многих, был рожден, чтобы властвовать, — вдруг сделал своим слугой какого-то жалкого урода! Впрочем, вполне может быть, что Ричарда привлек именно этот вопиющий контраст. Но как бы там ни было, вскоре он убедился в блестящих умственных способностях нового слуги, и постепенно тот стал доверенным лицом своего господина.

И доверие это было столь велико, что, собравшись в крестовый поход, английский король решил назначить Лонгчемпа своим канцлером и поручить ему совместно с Хью Пьюси, епископом Дургемским, временное управление государством.

И Лонгчемп был намерен оправдать доверие Ричарда, а также укрепить свое положение и приумножить богатство. То-то будут ему завидовать все, кто раньше задирал перед ним нос и называл невеждой! Вскоре после отъезда Ричарда Лонгчемп поссорился с Хью Пьюси. Оба были страшно честолюбивы и считали, что один другого подсиживает. Однако хитрый Лонгчемп всегда оказывался на шаг впереди Пьюси и быстро обыграл епископа: засадил его в тюрьму, а потом выпустил на свободу в обмен на пост и приличное вознаграждение. В результате Лонгчемп добился единоличной власти, и теперь бразды правления Англией находились в его руках.

Народ, конечно, ненавидел Лонгчемпа. И неудивительно — ведь тот был выходцем из Нормандии и установил у себя дома чуждые обычаи. Кроме того, Лонгчемп любил роскошь. Что опять-таки было вполне естественно для человека, которого в детстве не обходили презрением. Такие люди, получив возможность, постоянно демонстрируют окружающим свое богатство и могущество.

Полюбуйтесь, как меня любит король, казалось, говорил Лонгчемп каждым своим жестом.

И чем больше он выкаблучивался, тем больше его ненавидели. Он же платил англичанам ответной ненавистью и всячески унижал их. Ловкий царедворец не был знатоком человеческих душ. Пресмыкаясь перед Ричардом, он не стремился завоевать расположение остальных, забывая о том, что Ричард далеко, а враги рядом.

Крестовый поход требовал много денег. Причем беспрерывно. И если Лонгчемп хотел услужить своему господину, он должен был собирать налоги. Что он исправно и делал. И, вот уж ирония судьбы, англичане винили в этом не короля, на чьи затеи уходили собранные деньги, а канцлера, который лишь неукоснительно выполнял волю короля.

Уже вся Англия роптала на нормандского выскочку. Он и ничтожество, и одевается, как король, и ездит повсюду с такой помпой, что противно смотреть… Когда Лонгчемп останавливался во время поездок по стране в монастырях (он же был не только канцлером, но и епископом), монахи роптали, что его свита за несколько дней съедает их многомесячные припасы.

Лонгчемп знал, что англичане презирают его за низкое происхождение, и окружал себя стеной высокомерия. Он даже требовал, чтобы слуги становились перед ним на колени! Это стало предметом обсуждения по всей стране. Все англичане сходились во мнении, что наглость канцлера не знает границ. Сам король и тот держится скромнее!

Как и следовало ожидать, враги позаботились о том, чтобы король услышал о растущей неприязни англичан к Лонгчемпу. Королева Альенор заволновалась и, встретившись с Ричардом на Сицилии, посоветовала ему послать в Англию Вальтера Кутанса, архиепископа Руанского, чтобы тот якобы помогал Лонгчемпу править, а на самом деле присматривал за ним, и если канцлер станет совсем уж неугоден англичанам, отобрал бы у него бразды правления.

Лонгчемп принял Вальтера настороженно. Однако не догадался об истинной причине его приезда, а решил, что тот надеется получить вакантное в тот момент место архиепископа Кентерберийского. А поскольку Лонгчемп сам имел на него виды, то принял Вальтера в штыки.

Но все же его главным врагом оставался принц Джон.

Лонгчемп довольно усмехался, представляя себе, как рассвирепеет принц, узнав, что канцлер разъезжает по стране, окружив себя королевской роскошью. Но Лонгчемп не боялся Джона. Ничтожный развратник! Народ его не поддержит. Зря Ричард так к нему снисходителен.

— Джону не суждено стать королем, — однажды заявил Ричард. — А если вдруг он, по странной прихоти судьбы, и завладеет престолом, он его не удержит — не из того теста сделан. Джон по натуре не завоеватель.

Презрение, с которым Ричард относился к Джону, передалось и Лонгчемпу. Поэтому, слыша, что принц осыпает его проклятиями, епископ равнодушно пожимал плечами и не обращал на это внимания.

В ту пору, о которой идет речь, Лонгчемп размышлял о том, как бы обезвредить Жерара де Кемвилла, шерифа Линкольнского. Он подозревал этого человека в интригах, поскольку Жерар был дружен с принцем Джоном. На самом деле Жерар в глубине души уже считал Джона королем и присягнул ему на верность. Лонгчемп же намерен был в случае смерти Ричарда поддержать Артура Бретанского, поскольку тогда он оставался бы регентом до его совершеннолетия. Канцлер уже представлял себе, как он привезет Артура в Англию и станет его наставником. Его это вполне устраивало. Правда, Ричард был еще не стар, а женившись на принцессе Наваррской, вполне мог оставить после себя наследников. И тогда Артур был бы уже не в счет. Но и такая перспектива устраивала Лонгчемпа. Какая разница, кого воспитывать: Артура или сына Ричарда? Его грандиозные замыслы мог поставить под угрозу лишь один человек: Джон.

Поэтому канцлера очень смущало, что такие люди, как Жерар де Кемвилл, присягали на верность принцу. И когда он узнал, что Кемвилл привечает в своем замке разбойников и не выдает их в руки правосудия, хотя те нагло грабят путников на Линкольнской дороге, Лонгчемп решил воспользоваться представившейся возможностью, чтобы расправиться со своим врагом. Законы, направленные против грабителей, были очень суровыми, и Ричард, придя к власти, не стал их менять. Чтобы обеспечить путешественникам возможность спокойно ездить по стране, нужно было применять драконовские меры к разбойникам. Эта истина подтверждалась уже на протяжении целого столетия. Вильгельм Завоеватель сделал Англию законопослушной страной, и народ уже понял, что это сделано для его же блага. Только во время правления слабовольного Стефана узда, в которой держались нарушители закона, ослабла, и мятежные бароны ринулись грабить, мучить и убивать путников.

Но теперь никто не желал возвращения к тем страшным временам, и Лонгчемп с полным основанием принялся за Жерара де Кемвилла.

Он приказал ему явиться, но Кемвилл прислал вместо себя слугу. А это уже само по себе было оскорбительно.

— Где твой хозяин? — спросил Лонгчемп.

— Он занят, милорд.

— Я же велел ему приехать сюда! — возмутился Лонгчемп. — Он поступает крайне неосмотрительно, пропуская мои слова мимо ушей.

— Хозяин просил изложить ваше дело мне. И высказал предположение, что вы хотели поговорить с ним о гостях, которых он недавно принимал у себя в замке.

— Это были грабители, и их надо судить.

— Но они же грабили евреев, милорд!

— По-твоему, это оправдание?

— Люди не любят евреев. И король тоже. Во время его коронации было перебито много этих поганых людишек.

— Передай своему хозяину, что он нарушил английские законы и должен явиться в суд.

— В отсутствие короля милорд подчиняется только одному человеку — принцу Джону.

— Повторяю: передай своему господину, что я вызываю его в суд. И ему не поздоровится, если он меня ослушается.

Вот какая неприятная история занимала мысли Лонгчемпа однажды летом поутру в 1191 году.

* * *

Жерар де Кемвилл пришел к принцу Джону, и тот его немедленно принял.

— Этот наглый нормандский карлик посмел оскорбить вас, милорд! — воскликнул Жерар. — Я сказал ему, что подчиняюсь только вам, а он заявил, что ему на это наплевать.

— Проклятье! — взревел Джон. — Ну, мы ему покажем, где раки зимуют! Я его выставлю из канцлерского кресла! Выкину, как паршивого щенка! Вот увидишь! Я брат короля, и, значит, отец хотел передать власть мне.

Жерар молчал, словно набрав в рот воды. Он, конечно, всей душой поддерживал Джона, но остерегался высказывать вслух крамольные мысли. И стены имеют уши… Неосторожно оброненное слово может иметь страшные последствия.

— Я ваш вассал, — тщательно выбирая выражения, сказал Жерар, — и готов предстать только перед вашим судом.

— Хорошо. Предоставь это дело мне, — кивнул Джон, придя в восторг от того, что у него появился повод вступить в открытое столкновение с Лонгчемпом.

И тут же принялся намеренно себя распалять. Ярость придавала ему сил. Джону нравилось доводить себя до исступления, а затем обрушивать свой гнев на окружающих. А тут еще и повод такой отличный!

— Я принц или не принц? — оскорбленно воскликнул он.

— Принц, конечно, — поспешил его успокоить Жерар. — И тот, кто посмеет это отрицать, подавится собственными словами.

— И тем не менее такой человек нашелся. И кто?! Презренный раб! Ишь, важничает, как король! Вот бы притащить его сюда, Жерар! Ух, что бы я с ним сделал! Да я бы… я бы… я бы его на кусочки порезал. Да его вопли были бы для меня сладчайшей музыкой!

— Вы совершенно правы, милорд. Лонгчемп — дерзкий хам, выскочка, — поддакнул Жерар.

— А живет, как король. Слуги стоят перед ним на коленях. Где это видано, чтобы англичане так унижались перед нормандцем? Ну, ничего! Я заставлю его лизать башмаки последнему нищему. Вот будет потеха! Раздену его догола и потащу по улицам… до крови исхлещу бичом его поганую крестьянскую спину…

Жерар испугался, как бы принц и впрямь не наломал дров.

— Это еще успеется, милорд, — вкрадчиво произнес он. — Давайте пока начнем с того, что предупредим его.

Джон возмущенно засопел.

Предупреждать? Зачем? Ради чего? Нет уж! Пусть лучше наделает ошибок, чтобы вся страна распалилась против него.

— Да я пойду на него войной! — зарычал он. — И можешь не сомневаться, меня многие поддержат. Люди ненавидят Лонгчемпа. Ненавидят так же люто, как я.

Он кликнул гонца и приказал:

— Скачи к этому задаваке Лонгчемпу и передай ему от моего имени, чтобы он прекратил докучать Жерару де Кемвиллу. А если не послушается, то пожалеет, что родился на свет! Я пойду на него войной и вышибу негодяя из наших краев!

Услышав все это, Лонгчемп понял, что надо срочно действовать. Джон признавал лишь язык силы. Канцлер отлично понимал, что король останется недоволен, но не видел иного выхода. Нельзя было позволять Джону диктовать свои условия.

Лонгчемп вызвал главных министров, но не успели они явиться, как ему донесли, что жители Тикхилла и Ноттингема присягнули Джону.

Лонгчемп побледнел от ужаса.

— Должно быть, им угрожали, — пролепетал он. — Иначе я не понимаю, как они на такое пошли, ведь замки принадлежат королю и присяга Джону — это измена Ричарду.

— Который, — напомнили ему министры, — сейчас далеко…

— Да… плохо дело… я регент и должен блюсти интересы короля. Джон явно положил глаз на корону, а я обязан сохранить ее для его величества.

— Тогда вам придется открыто схлестнуться с принцем, — предупредил его архиепископ Руанский Вальтер Кутанс.

— Что поделаешь? Джона вообще не следовало впускать в страну. Король на три года запретил ему въезд в Англию.

— Но затем разрешил вернуться и Джону, и незаконнорожденному Джеффри.

— Так говорят, но я в это не верю. Король не мог не понимать, что они явятся источником постоянной смуты. В любом случае мы должны переходить в атаку. С такими людьми, как принц, только это и дает свои плоды. Я вызову его в суд, и мы начнем разбираться, почему принц вернулся в Англию, хотя король изгнал его на целых три года. Пусть докажет, что Ричард дал ему разрешение!

Архиепископ Руанский согласился. Что ж, пожалуй, бунтовщики получат хороший урок. Пусть задумаются, стоит ли мутить воду, раз даже королевский брат, человек очень влиятельный, обязан отчитываться перед королем и соблюдать его законы.

— Ваше преосвященство, — сказал Лонгчемп архиепископу, — только вы, будучи облечены столь высоким саном, можете вызвать принца Джона в суд.

Архиепископ уныло кивнул, представляя себе, как рассвирепеет принц.

И его опасения подтвердились. Так неистовствовал еще лишь один человек — покойный король Генрих, отец Джона. Принц мертвенно побелел, глаза его засверкали, словно раскаленные уголья, на губах выступила пена, кулаки судорожно сжимались.

— Три тысячи чертей! — вскричал он. — Ну я покажу этому хромому ублюдку! Он больше уже никогда не будет хромать. Его вообще больше не будет! Я собственноручно вспорю ему жирное брюхо. И прослежу, чтобы он перед смертью как следует помучился…

Архиепископ спокойно дал ему выговориться. Его хладнокровие подействовало на принца отрезвляюще. Вальтер Кутанс не выказал ни малейшего страха, а терпеливо ждал, пока буря уляжется.

Джона ужасно злило, когда ему портили удовольствие. Он хотел, чтобы все его панически боялись. А этот священнослужитель и глазом не моргнул.

Джон оборвал себя на полуслове и посмотрел на архиепископа в упор.

— Что скажете, ваше преосвященство? Вам нравится, когда с принцем так обходятся?

— Я скажу, — уверенно промолвил архиепископ, — что вам следовало бы встретиться с Лонгчемпом и уладить свои разногласия.

— Вы полагаете, это возможно?

— Мы должны стремиться к миру, милорд. По крайней мере, до возвращения нашего венценосного государя.

Венценосный государь! Где сейчас этот венценосец? Почему от него нет вестей? В походе рыцарей подстерегает столько опасностей. Ну почему, почему Господь отводит от Ричарда отравленные стрелы?

* * *

Противоборствующие стороны встретились в Винчестере. Оба явились в сопровождении вооруженных сторонников. Однако архиепископу Руанскому удалось убедить Лонгчемпа и Джона пойти на мировую. Джон отказался от замков, жители которых присягнули ему, поскольку они принадлежали королю, и те, кто попытался отдать их, не имели на то законного права. Однако Джон оговорил для себя, что в случае смерти короля или если Лонгчемп его обманет, замки перейдут к нему. Хитрый принц устроил так, что комендантами назначили его друзей. Узнав об этом, Лонгчемп распорядился усилить охрану Винчестера, Виндзора и Нортгемптона.

Джон был разочарован. А он-то верил, что его поддержит много баронов! Ведь Лонгчемп был явно непопулярен. Однако он не учел, что баронам пришлись не по вкусу его слабоволие, снисходительность к своим собственным слабостям и несдержанность. Бароны нуждались в сильном правителе. Ричард их вполне устраивал. Только бы он вернулся…

Но в то же время встреча прошла недаром, так как открытой войны удалось избежать. Установился пусть хрупкий и неверный, но все-таки мир.

Джон клокотал от возмущения и дал себе слово взбунтоваться при первом же удобном случае.

* * *

Случай вскоре представился.

Сторонники канцлера восприняли заключенное соглашение как победу Лонгчемпа.

Родственник Лонгчемпа Роджер де Лейси поссорился с комендантом Ноттингема и, обвинив беднягу в измене королю, повесил его. А потом сделал то же самое с комендантом Тикхилла.

Это была неслыханная дерзость.

— Великий канцлер Вильям де Лонгчемп, дорогой мой сородич, я отомстил за тебя! — торжественно произнес Роджер, подъезжая вместе с друзьями к виселице, на которой болтался комендант Тикхилла.

Слуга покойного отгонял от трупа воронов.

— Эй! — крикнул Роджер. — Что ты делаешь?

Слуга ответил, что хочет похоронить хозяина по-человечески.

— Но он изменник! — завопил Роджер. — А изменников не полагается хоронить по-человечески. Те же, кто их защищает, тоже обвиняются в государственной измене.

И он приказал схватить слугу и повесить рядом с хозяином.

Безрассудная жестокость Роджера возмутила многих, и Джон не преминул этим воспользоваться. Спешно собрав войско, он пошел войной на Роджера де Лейси и разорил его земли.

После этого принц готов был накинуться и на канцлера, но друзья опять посоветовали выждать еще немного.

— Пусть Лонгчемп еще разок сядет в лужу, — говорили они. — А мы тем временем должным образом настроим народ, чтобы он поддержал вас в вашей борьбе, милорд.

И действительно, отношение англичан к канцлеру ухудшалось с каждым днем. Джону оставалось лишь дождаться, пока народный гнев выплеснется наружу и сметет Лонгчемпа.

Все было разыграно как по нотам.

Джеффри, единокровный брат Джона, которому король запретил появляться в Англии в течение трех лет, неожиданно решил вернуться, заявив, что делает это с дозволения Ричарда.

А Лонгчемп попытался поставить ему препоны.

* * *

Сентябрьским утром корабль, на котором плыл Джеффри, причалил в Дувре. Джеффри был сыном Генриха II и некой Хайкены, особы легкого поведения, чьи прелести некогда пленили короля. Правда, ненадолго, но за это время она успела родить Генриху сына и убедила его позаботиться о малютке. Генрих вообще был чадолюбив и не бросал своих незаконнорожденных детей на произвол судьбы. Напротив, он часто говорил, что они преданы ему гораздо больше, чем законные сыновья. И был прав.

Король принес крохотного Джеффри во дворец и велел воспитывать его вместе с принцами и принцессами. Чем вызвал страшное негодование королевы Альенор. Собственно, с этого момента в королевской семье и начались раздоры.

Генрих хорошо относился к Джеффри, а тот просто боготворил отца, и когда законные сыновья восстали против короля, Джеффри был единственным, кто не покинул его и оставался с ним до последнего вздоха. Перед смертью король завещал сделать Джеффри архиепископом Йоркским, и Ричард выполнил последнюю волю отца.

Джеффри был не только набожен, но и храбр, и при жизни отца ему не раз доводилось командовать войском. Такого сына Генрих охотно назначил бы своим наследником, но о том, чтобы передать престол бастарду, разумеется, не могло быть и речи. Но что мог, король всегда для него делал.

Ричард подозревал, что Джеффри все-таки имеет виды на престол, и потому на три года запретил ему появляться в Англии.

Однако перед отплытием короля в Палестину Джеффри пожертвовал на крестовый поход внушительную сумму, а в обмен попросил разрешения вернуться на родину. Ричард постоянно нуждался в деньгах и ради этого был готов на многое. Тем более что ему показалось разумным укрепить свою власть с помощью решительного архиепископа Йоркского — к Лонгчемпу народ и тогда уже относился недоброжелательно.

И Джеффри отправился в Англию.

Но Лонгчемп не знал, что Джеффри купил себе дозволение вернуться, и послал ему запретительное письмо.

Джеффри его проигнорировал, а когда встретившие его в Дувре люди канцлера сообщили, что им велено препроводить его в замок, заявил, что сперва должен подкрепиться на постоялом дворе.

А там он потихоньку переоделся в платье простого слуги и, доскакав до аббатства святого Мартина, попросил убежища.

И неизвестно, как бы все повернулось, но жившая по соседству сестра канцлера, леди Райченда де Клер, взяла и арестовала Джеффри! Она была ужасно возмущена тем, что Джеффри нарушил приказ ее брата. Родственники канцлера были преданы ему душой и телом, поскольку, возвысившись, он не позабыл про них, и они были ему за это благодарны по гроб жизни.

А как могла благодарная сестра проявить свою признательность благодетелю? Например, схватить его врага. Что она и сделала.

Райченда послала в аббатство солдат. Когда они вломились в церковь, Джеффри молился перед алтарем.

— Вы арестованы! — закричали они. — И должны поехать с нами в Дуврский замок.

Джеффри смерил их холодным взглядом и заявил:

— Никуда я не поеду. Какое право вы имеете меня арестовывать?

— Мы служим канцлеру.

— Не забывайте, — грозно нахмурился Джеффри, — что я священнослужитель и брат короля.

— Тоже мне брат! — хмыкнул капитан. — Зачатый в постели шлюхи…

— … великим королем, — не моргнув глазом, подхватил Джеффри.

— Вы поклялись три года не въезжать в Англию!

— У меня есть разрешение короля.

— Будете доказывать это в суде!

Джеффри схватили и насильно выволокли из аббатства.

На шум сбежались люди, и, увидев, что архиепископа Йоркского везут в темницу Дуврского замка, многие в ужасе осеняли себя крестным знамением. Король Генрих II однажды тяжко согрешил — приказал убить архиепископа Томаса Бекета, и пока не покаялся, в Англии все шло наперекосяк. А тут какой-то простолюдин помыкает архиепископом, сыном самого короля? Нет, это до добра не доведет…

Весть о том, что Джеффри посажен в темницу, с быстротой молнии разнеслась по стране, и имя Томаса Бекета звучало все чаще и чаще. Возмущение канцлером нарастало, и Лонгчемп уже кусал локти, коря сестру за безрассудство. Он спешно отправил в Дувр гонца с приказанием освободить Джеффри.

Принц Джон находился в то время в своем Ланкастерском поместье. Неожиданно к нему приехал епископ Ковентри.

— Ваш брат Джеффри прибыл в Англию, — сурово промолвил он, — и был заточен презренным норманном в Дуврском замке.

— Проклятье! — взбеленился Джон. — Он слишком много на себя берет, этот негодяй.

— Вам не кажется, милорд, что пора бы его проучить?

— Да-да! Разумеется! Как смеет сын раба задержать королевского сына, пусть даже незаконнорожденного?! Да этого наглеца самого надо бросить в темницу. Ну я ему покажу! Да я его прикончу собственными руками!

— Право, милорд, лучше бы вы предоставили это слугам. Вот увидите, они с удовольствием возьмут негодяя в оборот. Ведь теперь даже те, кто долго колебался, приняли вашу сторону.

Джон кивнул.

— Мой дорогой Хью, ты, как всегда, рассуждаешь здраво.

Хью Нанент, епископ Ковентри, предложил:

— Почему бы вам не созвать самых влиятельных баронов, чтобы совместно решить, как поступить с наглым выскочкой?

— Так я и сделаю! Срочно скачем на юг. Я уже выслал туда гонцов. Вильям Маршал наверняка уже там. Он пользуется доверием людей.

— Епископ Линкольнский уже объявил о своей готовности отлучить от церкви всех, кто принимал участие в пленении архиепископа Йоркского.

— Тогда пусть и он присоединяется к нам!

И Джон поспешно выехал в сопровождении Хью Нанента в замок Мальборо.

* * *

Лонгчемп волновался. Райченда подложила ему свинью. Конечно, она хотела как лучше, но это слабое утешение…

Теперь Джон наверняка устроит мятеж. Он давно его подготавливал.

Лонгчемп растрезвонил на всю Англию, что он не желает зла Джеффри и произошло тривиальное недоразумение. Однако не надеялся, что это подействует.

Канцлера очень тревожила судьба крестового похода. Вернее, судьба его предводителя. Отважный Ричард наверняка сражается в первых рядах. Удастся ли ему избежать гибели? Многим удается, но, с другой стороны, немало и погибает. Крестоносцам, что называется, сам Бог велел быть безрассудно храбрыми и бесстрашно смотреть в глаза смерти, ведь гибель в бою за веру — это быстрый и верный путь в рай.

А если Ричард не вернется из похода, что станется с ним? Уж, наверное, ничего хорошего… Не приведи Господь престол займет Джон…

Хотя, может, этого и не случится? Ричард-то назначил своим наследником принца Артура! Когда король вернется (если, конечно, вернется), надо будет убедить его привезти мальчика в Англию. Пусть воспитывается как англичанин, и тогда народ его примет спокойно. В конце концов, он имеет больше прав на престол, ведь его отец был старше Джона!

Лонгчемп написал письмо королю Шотландии, в котором спрашивал, поддержит ли тот Артура Бретанского, если Ричард умрет, не оставив наследников. Если да, то он подготовит письменный договор и заключит его с шотландским королем от имени Ричарда. Пора влиятельным людям в Англии узнать, что Шотландия поддерживает Артура, и тогда они постепенно свыкнутся с мыслью, что Артур имеет больше прав на престол, нежели Джон.

Однако до Шотландии это послание не дошло, потому что было по дороге украдено шпионами Джона. А вскоре и сам принц смог с ним ознакомиться.

Джон чуть не лопнул от злости.

— Я убью норманна собственными руками! Ей-Богу, убью! — поклялся он.

* * *

Архиепископ Руанский встретился с епископом Линкольнским и Вильямом Маршалом, стойким защитником королевской власти, который в свое время спас жизнь Генриху Плантагенету. Когда-то он разоружил Ричарда, поднявшего руку на отца, и имел возможность разделаться с ним в два счета, но пощадил его и был готов распроститься с собственной жизнью после того, как Ричард взошел на трон. Однако Ричард был достаточно умен, чтобы распознать в Маршале преданного слугу английской короны, который будет ему так же верен, как был верен его отцу. И Маршал оправдал его надежды.

Узнав, что Лонгчемп арестовал архиепископа Йоркского, а затем затеял переговоры с иностранной державой о наследнике английского престола, многие достойные люди вроде Маршала возмутились.

Они съехались в замок Мальборо и собрались в небольшой зале, чтобы обсудить с принцем Джоном план дальнейших действий.

Вильям Маршал сказал:

— Мы не должны упускать из виду, что король Ричард облек Вильяма Лонгчемпа властью. Он выступает от имени короля, и нам следует подойти к делу с величайшей осторожностью.

— Даже если он затеял против меня заговор? — вскричал Джон.

— Ваше высочество, — бесстрашно возразил Маршал, — меня в первую очередь интересует, не затеял ли он заговор против короля.

Маршал никого не боялся. Он был готов высказаться даже против Ричарда, но лишь в его присутствии. Он понимал, что Ричард мог тайно поручить Лонгчемпу прощупать почву в Шотландии. Ведь уже стало известно, что он заключил союз с Танкредом и предложил своего племянника Артура в мужья его дочери. А это было весьма показательно.

— А я разве не брат короля? — продолжал кипятиться Джон.

— Брат, — кивнул Маршал. — И этого никто не оспаривает.

— Тогда почему я не могу считаться наследником?

— Принц Артур — сын вашего старшего брата Джеффри. Мы должны предоставить решение этого непростого вопроса самому королю.

Джон насупился, но спорить не стал.

— А по-моему, — вступил в разговор Хью Нанент, готовый всегда поддержать Джона, — Лонгчемп превысил свои полномочия, арестовав Джеффри Йоркского.

— Это, конечно, верно, — согласился Маршал, — но он уверяет, что сестра действовала без его согласия.

— Ложь! Лонгчемп лжет! — воскликнул Джон.

— Однако он немедленно освободил архиепископа, — напомнил ему Маршал.

— Когда понял, что народ вот-вот взбунтуется.

— Если бы знать наверняка волю короля… — начал было Маршал.

Однако его перебил архиепископ Руанский:

— Я чувствую, что должен изложить вам истинную суть дела, милорды. Прослышав о том, что в королевстве неспокойно и Лонгчемп не пользуется поддержкой народа, король послал меня для укрепления его власти. И сказал, что при необходимости я должен буду взять бразды правления в свои руки. Уверяю вас, король не отдавал распоряжения вступить в переговоры с шотландцами по поводу Артура. Ведь Ричард недавно женился, и у него вполне может родиться наследник.

— Если сарацинская стрела не поразит братца первой, — пробормотал себе под нос Джон.

— Что ж, если король Ричард и вправду не приказывал Лонгчемпу снестись с шотландским правителем, то тогда мы должны провозгласить регентом архиепископа Руанского и сместить Лонгчемпа! — воскликнул Вильям Маршал. — Народ с самого начала смотрел на него косо. Он злоупотребляет властью и обязан ответить за это по всей строгости. Давайте договоримся с ним о встрече на Лодденском мосту, что между Ридингом и Виндзором, и потребуем у него отчета. Вы согласны, милорды?

Все радостно закивали, а архиепископ Руанский заявил, что это решение кажется ему наиболее разумным.

* * *

Получив приказ явиться для отчета, Лонгчемп с перепугу аж слег. На встречу он не приехал, сказавшись больным, однако совсем избежать ее было невозможно, и канцлер пообещал быть на Лодденском мосту на следующий день. Лонгчемп страшно переполошился, узнав, что ему придется иметь дело не только с Джоном и его друзьями, но и с такими людьми, как архиепископ Руанский и Вильям Маршал. А то, что король наделил архиепископа огромными полномочиями, и вовсе выглядело зловеще.

Однако, когда Лонгчемп уже собирался было выехать на встречу со своими противниками, слуга сообщил ему тревожную весть: на Лондон идет целое войско, и, если верить слухам, враги намерены захватить Тауэр. В столь критических обстоятельствах Лонгчемп, как и следовало ожидать, пренебрег встречей на Лодденском мосту, а помчался с отрядом верных ему солдат в Лондон. По дороге на них напали враги, но Лонгчемпу удалось отбиться, и, прорвавшись в Лондон, он заперся в Тауэре.

— Король велел мне охранять Тауэр, — заявил Лонгчемп, — и я его не сдам!

Однако, просидев в крепости три дня, он вынужден был сдаться.

Враги заставили Лонгчемпа отдать им ключи не только от Тауэра, но и от Виндзорского замка. Уклониться было невозможно: стоило сделать хоть один неверный шаг — и Лонгчемп распрощался бы с жизнью.

Взвесив все «за» и «против», он решил бежать из Англии и вернуться в Нормандию. А там на свободе поразмыслить, что делать дальше. Правда, ему было приказано не покидать Англию, пока он не передал бразды правления архиепископу Руанскому, но Лонгчемп мечтал поскорее унести ноги.

Лучше всего было переодеться торговкой. На бродячих торговцев не обращают внимания, да и искать будут мужчину, а не женщину.

Сказано — сделано! И в надежде, что ему удастся благополучно добраться до Дувра, Лонгчемп пустился в путь, прихватив с собой двух верных слуг. На всякий случай они обходили любое жилье и спали под деревьями.

И вот наконец Дувр… А в порту — о счастье! — корабль, готовящийся к отплытию во Францию…

Но не успел Лонгчемп обрадоваться, как к нему вдруг подскочили какие-то рыбаки.

— Это ж надо, какая милашка! — воскликнул один. — Ты чего тут одна тоскуешь? Давай составлю тебе компанию.

— Уходи! Оставь меня в покое, — сдавленно проговорил Лонгчемп.

Рыбак толкнул приятеля локтем.

— Фу-ты, ну-ты! Какие мы важные! Прямо герцогиня! — и добавил, обращаясь к остальным: — А бабенка-то в самом соку. И, видать, бойкая, раз не боится разгуливать по дорогам, нахваливая свой товар. Эй, покажи нам товар лицом! Ну же! — рыбак схватил Лонгчемпа за плечи. — Да не строй ты из себя недотрогу, со мной этот номер все равно не пройдет!

Парень попытался откинуть капюшон, закрывавший лицо канцлера. Тот в ужасе отбивался, но два других рыбака кинулись на подмогу товарищу с криками:

— Ах какая скромница! Ну ничего, мы сейчас тебя наставим на путь истинный.

Причем каждому, естественно, хотелось побывать в роли наставника.

Одежда затрещала. Чувствуя, что его вот-вот разоблачат и в прямом, и в переносном смысле слова, Лонгчемп чуть не разрыдался.

— Ого! — опешил рыбак, сорвав наконец с Лонгчемпа капюшон. — Да это и не баба вовсе…

На шум подоспели зеваки.

— Мне знакомо его лицо! — воскликнул один из них. — Неужто он?

— Он похож на обезьяну.

— Да ведь это Лонгчемп! Нормандский карлик!

Канцлер был разоблачен.

Трое рыбаков остались караулить беглого канцлера, а остальные со всех ног побежали в замок.

И не прошло и часа, как Лонгчемп был посажен под замок.

* * *

Услышав историю про любвеобильных рыбаков, Джон покатился со смеху.

Бедняга Лонгчемп чуть не пал жертвой насильников! Как ему, должно быть, обидно: попасться в самый последний момент… И ладно бы его обнаружил дворянин! Так нет же — грубый, низкий простолюдин!

Джон считал это верхом неприличия. После такого унижения Лонгчемп был ему уже неопасен.

— Выпустите его, — небрежно махнул рукой принц. — Пусть убирается во Францию. Он нам больше не интересен.

И в конце октября 1191 года Лонгчемп покинул Англию.

ВОЗВРАЩЕНИЕ АЛЬЕНОР

Тем временем Филипп вернулся во Францию из Палестины. Он считал, что поступил мудро, но почему-то то и дело принимался мысленно оправдывать себя.

Как непрочны человеческие отношения, подумал Филипп и цинично усмехнулся. Особенно отношения с Ричардом. В молодости он страстно любил английского принца, но теперь любовь обратилась в ненависть. А страсть осталась… Образ Ричарда преследовал его, словно наваждение.

Филипп не мог простить Ричарду его союза с Танкредом и очарованности Саладдином. Рядом с Ричардом жизнь всегда была драматичной и полной неожиданности, без него она становилась какой-то тусклой. В английском короле был некий магнетизм, притягивавший всех, кого сводила с ним судьба. Одни его любили, другие ненавидели, но равнодушным не оставался никто.

Однако разве мог король Франции любить короля Англии? Нет, конечно! Другое дело, когда Ричард был еще принцем. Тогда он не мог считаться ровней французскому монарху, и Филипп чувствовал свое превосходство над ним, хотя и уступал Ричарду в красоте и храбрости. Теперь же они оказались в равном положении, и это было нестерпимо.

Филипп и не подозревал, какая буря бушует в его душе, пока не заехал по дороге домой в Рим и не явился на аудиенцию к папе.

Оправдывая свое бегство из Палестины, Филипп неожиданно разразился таким потоком обвинений в адрес Ричарда, что папа Селестин опешил.

— Святой отец, — воскликнул Филипп, — я вынужден был уехать из Палестины. Иначе меня ждала верная смерть. Я страдал лихорадкой, у меня выпадали волосы и сходили ногти на руках. Я метался в бреду и не только не мог вести солдат в бой, а, наоборот, стал для них тяжкой обузой.

— Но насколько я слышал, сын мой, — сурово сказал папа, — король Английский тоже был серьезно болен.

— О, это совсем другое дело! Его болезнь не так опасна, как моя.

Селестин не стал с ним спорить, а сухо поинтересовался:

— И ты решил вернуться, чтобы успокоить своих придворных?

— Чтобы выполнить свой долг перед государством. Мой сын — еще дитя. Если бы я умер, в королевстве вспыхнула бы война.

— У короля Английского вообще нет наследника.

Сравнение с Ричардом вывело Филиппа из себя. Нигде от него нет спасения! Неужели призрак этого человека будет преследовать его до конца дней?

— Да я из-за него и уехал! — не выдержав, вскричал Филипп. — Своим высокомерием он вызвал раздоры в армии. Леопольд Австрийский теперь точит на меня зуб. И герцог Бургундский тоже! Даже рядовые солдаты возмущались безрассудством и дерзкими выходками английского короля. А его суровость была просто неслыханной!

Филипп поймал взгляд Селестина и осекся. В глазах папы сквозило искреннее изумление.

— Я вынужден был вернуться, потому что поклялся оберегать свое королевство, — смущенно пробормотал Филипп.

— Не будем забывать, — строго произнес папа, — что именно благодаря безрассудству английского короля Аккра оказалась в руках христиан, и мы все-таки пусть ненамного, но приблизились к святому граду.

Филипп молча склонил голову. Он был рад, когда аудиенция закончилась, ибо понимал, что не понравился папе. Похоже, проклятый Ричард всех успел заворожить! Остаток пути Филипп провел в мрачных размышлениях.

Но, подъезжая к Парижу, решил, что оправдываться ему нечего. Министры явно одобряли его возвращение; кое-кто даже прямо говорил, что отсутствие английского короля можно будет использовать в интересах Франции…

В Париже Филиппу оказали очень теплый прием. Хотя и не такой, какой ждал бы его, вернись он с победой. Да… не удалось ему стать покорителем Иерусалима, не удалось вернуть город христианам. Ладно, придется довольствоваться славой покорителя Аккры, хотя… львиная доля в этой победе принадлежит опять-таки Ричарду.

Кардинал Шампанский, правивший государством в отсутствие Филиппа, поспешил одобрить возвращение короля.

— Вы явили свою набожность всему свету, ваше величество, а теперь пора заняться Францией, — сказал кардинал.

И намекнул, что некоторые честолюбцы пытались оказать влияние на маленького Людовика и дорваться до власти.

Но Филипп все равно начал оправдываться.

— Я лежал при смерти, — патетично воскликнул он. — А доверять Ричарду не приходилось.

И тут же устыдился своих слов. Вот уж в чем Ричарда нельзя было упрекнуть, так это в коварстве. Он мог быть надменным, безрассудным, жестоким… но никогда никого не предавал. Многие, в том числе и сам Филипп, порой даже подшучивали над его простодушием.

— Да, вы оказались в сложном положении, — согласился кардинал. — Пока Нормандия остается в руках у англичан, французские короли не могут по-настоящему доверять английским.

— Тем более что Ричард подстроил убийство Монферрата, надеясь посадить на палестинский трон Ги де Лузиньяна, а потом свалил вину на Старика-Горца.

— Но ведь королем Палестины стал Анри Шампанский.

— Потому что Ричард отдал своему любимчику Кипр! Он без ума от этого Ги, — не удержавшись, с горечью добавил Филипп.

— Сир, но, с другой стороны, пока английский король далеко, перед вами открываются заманчивые возможности…

— И клянусь, я не премину ими воспользоваться! — воскликнул Филипп.

— Это можно сделать хоть сейчас, милорд.

— Вот как?

— Да. До нас дошли слухи, что Джон имеет виды на престол.

— Джон? А я думал, он интересуется только пирами и женщинами.

— Как выяснилось, на мечты о короне у него время остается. Джон вступил в открытое противоборство с канцлером Лонгчемпом.

— Гм… Этот Лонгчемп весьма неглуп… Хоть он и выбился из низов, но, по сути дела, стал правителем Англии.

— Все так, но его низкое происхождение мешает ему. Англичане его не приемлют. Да и наружность у него отталкивающая, такие люди не бывают кумирами толпы. Я уж не говорю о том, что Лонгчемп родом из Нормандии, а англичане предпочитают, чтобы ими правили земляки. Так что Джон сейчас на коне. Особенно после того, как Ричард вступил в союз с Танкредом.

Филипп помрачнел, вспомнив, как он ревновал Ричарда к Танкреду. Английский король некоторое время гостил в замке сицилийского правителя, и они строили там коварные планы…

— Ричард предложил женить принца Артура Бретанского на дочери Танкреда, а это значит, что Артур унаследует английский престол. Разумеется, в том случае, если у Ричарда не будет своих детей, — продолжал кардинал.

— Думаю, не будет, — усмехнулся Филипп. — Он почти не видится с Беренгарией.

— Вероятно, поглощен войной?

— Не всегда. Бывали моменты, когда он мог побыть в ее обществе, однако не делал этого. Ричард вообще не тянется к женщинам.

— Но должен же он сознавать, что ему нужен наследник!

— Насколько я понимаю, Ричарду противно заниматься с женщиной тем, от чего рождаются дети, и он согласен провозгласить своим наследником Артура Бретанского. Да и потом еще остается Джон.

— И все же меня удивляет, что король готов передать престол чужому сыну. Он еще молод и может иметь своих.

— Если не погибнет. На войне это вполне возможно.

— Тогда тем более ему следовало бы проводить больше времени со своей супругой.

— Так рассуждал бы обычный человек, а Ричард особенный. Расскажите-ка мне лучше, как там дела у Джона.

— Он пытается изгнать Лонгчемпа из страны. Зачем — совершенно ясно: чтобы занять престол. Для Франции это будет неплохо. Джон слаб, он не вояка. И при этом очень буйный, легко впадает в бешенство. С таким королем Англия быстро придет в упадок.

— И вы предлагаете мне заключить с Джоном союз против Ричарда?

— Для Франции это было бы подарком судьбы. Пригласите Джона к себе и предложите ему поддержку. А когда в Англии начнется заварушка… Нормандия может… короче, разве мы не об этом молились столько десятилетий?

«О, Ричард, — подумал Филипп. — Возлюбленный друг мой, я тебя теперь ненавижу. Джон отберет у тебя королевство, а ты удовольствуешься подвигами в святой земле и, может быть, обретешь там свою смерть… А может быть, когда-нибудь приползешь ко мне на коленях, и все будет, как раньше… мы опять будем вместе, ты вновь станешь любимым пленником короля…»

— Мне еще хотелось бы поговорить о вашей сестре, принцессе Алисии, — вкрадчиво произнес кардинал.

— Ричард обошелся с ней просто безобразно! — нахмурился Филипп.

— Вы правы, а ведь она уже немолода. Ричард нанес вам оскорбление, отвергнув вашу сестру и предпочтя ей Беренгарию.

— Но мы с ним заключили письменный договор, — пожал плечами Филипп.

— Сути дела это не меняет. Французскую принцессу оскорбили. Однако теперь у нас опять появляется возможность сделать ее королевой Англии.

— Каким же образом?

— Если Джон станет королем, а она выйдет за него замуж.

— Но Джон уже женат на Хадвизе Глостер!

— Они близкие родственники. Папа не давал им разрешения на брак, так что отставить Хадвизу в сторону будет нетрудно.

Филипп захлопал в ладоши.

— Отличная мысль! Очень забавно!

— Это будет не только забавно, но и весьма полезно, сир. Мы сможем вить из Джона веревки. И благодаря этому вернем Нормандию французской короне. Кто знает? Может, нам даже удастся сделать Англию вассалом Франции?!

— Ах, мне не терпится претворить в жизнь этот блестящий замысел! Я сейчас же пошлю гонцов к Джону.

Филипп пришел в необычайное возбуждение. Ричард до сих пор был властителем его дум. Даже находясь за тридевять земель.

* * *

Французский гонец разыскал Джона в Ланкастерском замке. Услышав неожиданное известие, Джон пришел в неописуемое изумление и на радостях чуть не подпрыгнул до потолка.

Французский король готов стать его союзником! Это сулит блестящие перспективы!

Джон кинулся к Хью Наненту, епископу Ковентри, который, не пользуясь симпатией Ричарда, был готов возвести на трон Джона. Хью рассчитывал сильно выдвинуться, если их план удастся, и, узнав столь обнадеживающие новости, тоже заволновался.

— Если вас поддержит Филипп, вы наверняка победите! — довольно потирая руки, заявил он. — Сам Бог послал нам такую возможность. Насколько я понимаю, Ричард серьезно обидел Филиппа, если тот решил нам подыграть.

— Такие друзья, как они, легко становятся врагами, и их взаимная ненависть разгорается ярче, чем дружба.

— А что насчет Алисии? Неужели вы согласитесь взять ее в жены?

— Почему бы и нет?

— Но ведь она уже не первой молодости.

— Ничего! Для постельных утех я найду молодых.

— Несомненно! — ухмыльнулся Хью. — Но… вы не забыли, что она была любовницей вашего отца?

— И он ее обожал. Видимо, было за что. Мой отец слыл большим знатоком женских прелестей.

— Тогда она была гораздо моложе.

— Да какая мне разница? Главное, что она сестра французского короля.

— Алисия родила Генриху ребенка.

— Значит, она небесплодна.

— Была небесплодна.

— Так я для чего женюсь? Для того, чтобы угодить Филиппу! Вот и все.

— Да. Он наверняка выдвинет это условие.

— А я избавлюсь от плаксы Хадвизы. Что будет нисколько не огорчительно, если мне удастся сохранить ее земли.

— Мы об этом позаботимся. Что ж, раз ваше высочество благосклонно смотрит на предложение короля Филиппа, вам следует без промедления ехать во Францию. Присягните ему на верность и посоветуйтесь с ним, как побыстрее захватить английский престол.

— Представляю, как разъярится Ричард, узнав, что мы затеяли!

— Можете не сомневаться, он все бросит и примчится домой.

— Если по дороге не утонет. На что я, честно говоря, очень надеюсь — это избавило бы нас от лишних хлопот. Но в любом случае мы будем готовы оказать ему достойный прием. А теперь мне и впрямь пора собираться во Францию!

Но уехать Джон не успел, потому что королева Альенор неожиданно вернулась на родину.

* * *

Альенор была в мрачном расположении духа. Сколько стараний она приложила, чтобы ее любимый сын Ричард стал королем Англии — собственно, основные ее разногласия с мужем, из-за которых она и провела столько лет в заточении, возникли во многом по этому поводу, — и вот теперь, заполучив корону, Ричард бросил королевство ради романтических приключений в заморских странах!

Хорошо хоть ей удалось вернуться целой и невредимой! Альенор боялась даже думать о том, что творилось в Англии во время ее отсутствия.

Но теперь она дома и постарается удержать престол для Ричарда. Как же опрометчиво он поступил, уехав почти сразу же после коронации! Она пыталась его отговорить, но вскоре убедилась, что это бесполезно. Да… своей неосмотрительностью люди часто сами себе все портят. Но в старости есть хотя бы то преимущество, что человек становится мудрее, и в последнее время для Альенор взвешенное поведение было важнее увлекательных приключений и восторгов юности.

Еще по пути на родину у королевы закралось подозрение, что она зря посоветовала Ричарду позволить Джону и Джеффри вернуться обратно в Англию. Нет, она, конечно, любила Джона… Беззаветная любовь к Ричарду не мешала ей испытывать материнские чувства по отношению к другим детям. Но все же Ричард занимал в ее сердце особое место.

Но чего может не хватать Джону? Он должен быть доволен! Королева успокаивала себя мыслями о том, что благодаря Ричарду Джон разбогател — женился на Хадвизе Глостер, завладел прекрасными землями… Нет, он не будет интриговать против короля. Она его знает! Джон любит веселую, разгульную жизнь. И как его за это ругать? Она тоже в его возрасте обожала острые ощущения. Говорят, Джон — распутник, устраивает непристойные оргии, ни одной юбки не пропускает. Но не жить же ему, как монаху!

Альенор всячески старалась оправдать Джона и во избежание разногласий в семье убедила Ричарда дать брату разрешение вернуться в Англию. Если Джон, конечно, захочет…

Джон не заставил себя упрашивать и тут же примчался.

Теперь Альенор с замиранием сердца ждала, что ей расскажут регенты о событиях в Англии. После торжественного приема в Лондоне она отправилась в Винчестер и захотела видеть Вильяма Лонгчемпа и архиепископа Руанского.

К ней явился один архиепископ. Альенор сразу поняла, что Лонгчемп поссорился с Джоном.

Архиепископ подтвердил это и добавил, что скандал разгорелся не на шутку.

Альенор заволновалась.

— Но что так возмутило принца Джона?

— Лонгчемп попросил короля Шотландского помочь возвести на трон принца Артура. Ведь до нас дошли известия, что король пообещал женить Артура на дочери Танкреда.

На Альенор обрушился буквально шквал новостей. Подтвердились ее худшие опасения. Зря, зря она упросила Ричарда позволить Джону вернуться в Англию! Да… впору утешаться лишь тем, что теперь он не устроит мятеж в Нормандии.

Но, узнав, что Филипп Французский пригласил Джона посетить его резиденцию, королева отлично поняла всю серьезность создавшегося положения.

— Милорд архиепископ, — твердо сказала она, — мой сын Джон не должен ехать во Францию.

— Я с вами полностью согласен, ваше величество, — ответил тот. — Но как этому воспрепятствовать?

Глаза Альенор гневно сверкнули.

Есть еще порох в пороховницах, с облегчением вздохнул архиепископ.

— Знайте же, — отчеканила Альенор, — мой младший сын попытается отобрать у своего брата корону! Но пока Ричард жив, он должен царствовать. И мы примем самые решительные меры, чтобы так оно и было.

— Но Джон намерен отплыть на следующей неделе, — растерянно проговорил архиепископ. — Мне это доподлинно известно, ваше величество.

— Значит, — горько усмехнулась Альенор, — я возвратилась вовремя.

— Но что вы предлагаете, миледи?

— Мы срочно едем в Саутгемптон. Возьмем с собой Вильяма Маршала и Хью Линкольна. Сообща нам, надеюсь, удастся переубедить принца. Я определенно дам ему понять, что, вступив в переговоры с королем Франции, он потеряет все свои английские владения.

— И вы сможете заставить его согласиться с вами, миледи?

— Увидите сами! — отрезала Альенор.

* * *

Приехав в Саутгемптон, Джон с изумлением обнаружил там свиту своей матушки.

Ему сообщили, что королева требует его к себе.

Джон проворчал, что ему пора уезжать, но отказать матери не посмел.

Альенор встретила его ласково.

— Я счастлива вновь оказаться в Англии и увидеть сына, — сказала она, но глаза ее смотрели настороженно.

— Да, нам всем пришлось нелегко, — небрежно махнул рукой Джон. — Море — коварная стихия. Я даже старался не думать, какие опасности могут подстерегать вас в пути, любезная матушка.

— Странствия всегда сопряжены с опасностью, — потихоньку прощупывая почву, сказала Альенор. — Я опасаюсь за нашего короля.

И тут же заметила, что в глазах Джона затеплились искорки надежды.

«Да, вовремя я поспела домой», — с горечью сказала себе королева.

— Я слышал, Ричард уже покорил Аккру, — промолвил Джон, — и сейчас, наверное, водружает христианский флаг над Иерусалимом.

— Поскорей бы он покончил со всем этим и вернулся домой. Англии нужен король.

— Вот именно, — криво усмехнулся Джон.

— Всегда могут найтись люди, которые попытаются воспользоваться отсутствием законного правителя. Но я буду строго блюсти интересы Ричарда.

Джон молча кивнул.

— Не забывай, Джон, Ричард — суровый человек. Горе тому, кто попробует устроить мятеж за его спиной!

— Да, на такое решится только большой смельчак, — беспечно ответил Джон.

— Нет, не смельчак, а глупец.

— Почему же?

— Потому что, вернувшись, Ричард с ним расправится.

— А если он не вернется?

— Я не желаю об этом даже думать.

— И напрасно, миледи, ибо такой исход весьма вероятен.

— Поэтому ты и собрался в гости к королю Франции?

— Что вы имеете в виду?

— А то, что Филипп пригласил тебя во Францию.

— Но мы же его вассалы. Или вы забыли про Нормандию?

— При чем тут «мы»? Это Нормандия подчиняется королю Франции, а не английский король. Правители двух великих держав равны между собой… Стало быть, Филипп и вправду предложил тебе приехать. И пообещал золотые горы, если ты согласишься быть его орудием? Что ты молчишь? Я права? Вероятно, он пообещал отдать тебе Нормандию и сделать тебя ее герцогом, да? Так вот, позволь тебе заметить, Джон, что это не в его силах. Титул герцога Нормандского не даруется, а передается по наследству. А нынешний герцог — Ричард, твой король и родной брат.

— Который озабочен лишь войной с сарацинами, а не тем, как удержать престол.

— Он дал священный обет. Разве великий король не может быть отважным крестоносцем?

— Да какой он король! Он и государства-то своего толком не видел!

— И ты замыслил отобрать у него корону? Признавайся, Джон! Ты за этим едешь во Францию? Стыдись! Ричард тебя озолотил, дал тебе столько земель, позволил жениться на дочке Глостера, хотя святая церковь была против. Он так много для тебя сделал, а ты готов его предать! Нет, ноги твоей не будет во Франции!

Лицо Джона медленно багровело от гнева.

— Нет, я поеду! Вот дождусь попутного ветра и поеду!

— Что ж, счастливого пути! Вступи в сговор с человеком, который был когда-то другом твоего брата, и посмотришь, как он обойдется с тобой. Но запомни: как только ты отплывешь во Францию, твои английские поместья будут конфискованы и переданы короне.

— Что? Вы осмелитесь так поступить со мной?

— Осмелюсь, Джон. Хоть я и твоя мать, но в отсутствие короля управляю государством. Если ты хочешь сохранить свои владения, оставайся здесь. Иначе, если ты посмеешь вступить в сговор с врагами твоего брата, я с Божьей помощью лишу тебя всего. Запомни это!

Королева удалилась, а Джон начал бесноваться. На губах его выступила пена. Он грязно ругался, орал, что еще покажет, кто тут главный. Да плевать он хотел на ее запреты! Возьмет верных людей — и поплывет во Францию! Они с Филиппом будут заодно и отберут у Ричарда корону! Непременно отберут!

Но… потерять все английские владения? А ведь мать выполнит свою угрозу… вполне может выполнить. И вдруг получится, что в Англии он все потерял, а в Нормандии не приобрел? Мда, вот будет незадача… Доверять королю Французскому опасно — он совсем недавно был лучшим другом Ричарда, а сейчас роет ему могилу…

Как же быть?

Чувствуя, что его радужные планы рушатся, Джон впал в бессильную ярость. Он рвал на себе одежду, кидался на пол и сучил ногами, грыз циновки, рычал, слово дикий зверь, — бушевал точь-в-точь как и его отец.

И никто не осмеливался подойти к нему на пушечный выстрел. Как в свое время к Генриху.

* * *

Отношения Джона с матерью совсем разладились. Альенор ясно показала, на чьей она стороне, и ее поддержали люди, всерьез озабоченные судьбой государства.

Прошло несколько месяцев, и наконец стало известно, что король возвращается домой. Джон был в бешенстве. Он неустанно поносил Ричарда, клеймя его за то, что тот так и не взял Иерусалим, а значит, все издержки были напрасны. Но его никто не слушал. Придворные радовались скорому возвращению короля и не обращали внимания на его младшего брата, даже когда Джон шипел, что в пути всякое может случиться…

Наступило Рождество. Часть крестоносцев уже вернулась в страну. Они уверяли, что видели корабль короля в Бриндизи, однако Ричарда на нем не было.

Все заволновались. Где король? Что с ним?

Джон воспрял духом.

— С ним наверняка что-то случилось, — ликующе сказал он Хью Наненту. — Я очень на это надеюсь.

— Увы, — вздохнул Хью, — после приезда вашей матушки мы должны соблюдать величайшую осторожность.

— Да, Ричард всегда был ее любимчиком, — обиженно пробурчал Джон.

Но не расстался с надеждами на гибель брата.

Спустя некоторое время Джон получил послание от французского короля. Новости были прямо-таки сногсшибательные! Филипп приложил к своему письму копию письма, которое он получил от германского императора. А там говорилось, что король Ричард Английский — его пленник, но где он заточен, не указывалось.

Сохранить такое известие в тайне было, разумеется, невозможно. Все больше крестоносцев возвращалось в Англию, и по стране уже ходили упорные слухи о том, что Ричард попал в плен.

Альенор пришла в отчаяние. Какая вопиющая несправедливость! Так поступить с человеком, который больше всех старался на благо христиан! Он всем пожертвовал, собрал столько средств на поход в святую землю, подверг опасности свое государство — и вот пожалуйста! Ричарда захватили в плен не сарацины — это было бы еще оправданно, — а те, кто считался его друзьями!

Неужели Господь решил так сурово покарать ее за грехи юности?! Но дети, дети-то в чем провинились?

И Альенор кинулась замаливать грехи. Она часами стояла на коленях перед распятием и взывала к Деве Марии о помощи. Но очень скоро захотела перейти от слов к делу — не в ее натуре было полагаться только на молитвы.

Сперва Альенор пришло в голову отправиться на поиски сына самой. Но потом она представила себе, какая смута начнется в Англии в ее отсутствие, и поспешила отказаться от этого замысла.

Но что же делать? Обратиться к папе римскому? Он может потребовать немедленного освобождения Ричарда. Да, но захочет ли папа ссориться с могущественным Генрихом?

Альенор терзалась, не зная, на что решиться.

И вот однажды, угрюмо бродя по дворцу, она услышала скорбные звуки лютни.

Это был Блондель де Нелль, любимый менестрель Ричарда. Мальчик играл печальную мелодию, и по его щекам катились слезы.

— Чем ты так опечален? — поинтересовалась Альенор.

— Отсутствием моего господина, ваше величество.

— Да-да, я помню, Ричард тебя очень любил.

— Я хотел остаться с королем, но он отправил меня сюда.

— Не плачь, милый мальчик. Король вернется.

Но Блондель был безутешен.

День и ночь его преследовала одна мысль: «Он должен вернуться, или я умру!»

ПЕСНЬ БЛОНДЕЛЯ

Бессильная ярость, охватившая Ричарда, когда его доставили в замок Дюренштейн, сменилась покорностью. Он привык сносить без жалоб тяготы военных походов и, оказавшись в плену на чужбине, не обращал внимания на неудобства жизни в тесной комнате с решеткой на окне. Гораздо больше Ричарда заботила судьба его королевства.

В первые недели заточения он даже спать не мог — все думал, что теперь будет с Англией. Вдруг Джон захочет сам стать королем?

Однако поражение не сломило Ричарда. Даже когда ему пришлось отдать меч Леопольду, английский король сделал это величественно. Он и в плену оставался Ричардом Львиное Сердце, самым прославленным воином в мире. И позабыть об этом было невозможно. Когда он выпрямлялся в полный рост и смотрел на своих врагов холодным взглядом, они съеживались и дрожали, словно овечий хвост. Ричарда это забавляло. Он их не боялся, и в этом состоял секрет его превосходства над ними. Что бы ни происходило, Ричард всегда наводил на противников ужас.

Заточив Ричарда в замок, Леопольд Австрийский не знал, как с ним поступить, и послал гонцов к императору за дальнейшими распоряжениями. Теперь герцог опасался, что ему придется отвечать за свою дерзость. Бедный Леопольд! Такие зазнайки петушатся, строят из себя героев, а сами умирают от страха — вдруг кто-нибудь поймет, что они в душе ужасные трусы!

Ричарду, естественно, приходили в голову планы побега, но он вынужден был от них отказаться. Враги явно боялись, что им не удастся удержать короля в плену, и потому намеренно выбрали такое уединенное место, как Дюренштейн. Замок казался неприступным, он стоял на высокой скале, и узкое оконце, прорубленное в толстой каменной стене, было загорожено железной решеткой.

Но поначалу Гадамар фон Кюринг, стороживший Ричарда, все равно опасался побега. Впрочем, вскоре они подружились, и Гадамар старался сделать жизнь пленного короля как можно более удобной и приятной, внести в нее хоть какое-то разнообразие.

Однажды Гадамар пришел к Ричарду и предположил:

— Паж, который предал вас, тоже привезен в замок. Я могу дать его вам в услужение и готов поселить с вами в камере еще одного человека из вашей свиты, Вильяма Лестанга — он тоже арестован. Я ничего не буду иметь против вашего общения.

Ричард немного приободрился. Вильям Лестанг всегда ему нравился, и Ричард надеялся, что их беседы помогут скрасить долгие, томительные дни.

Что же касается пажа, то, придя в камеру Ричарда, он бросился на колени и зарыдал.

Ричард обнял его и погладил по голове.

— Не плачь, малыш, я все понимаю. Тебе угрожали злые, жестокие люди.

— Они грозились вырвать мне язык и выколоть глаза!

— И не преминули бы это сделать, будь они прокляты! Но теперь тебе ничего не грозит. Все будет хорошо, не бойся.

— Но, ваше величество, я же привел их к вам!

— Ты не виноват, они все равно поймали бы меня. Осуши слезы. Служи мне верой и правдой, и все будет как прежде.

Мальчик снова упал на колени и принялся целовать ноги Ричарда.

Шли дни. Ричарду позволили прогулки по окрестностям в сопровождении стражи. Вильям Лестанг ходил вместе с ним, а по вечерам они играли в шахматы. Порой в камеру заглядывал и фон Кюринг. Он подарил Ричарду лютню, и когда король сидел с партнером за шахматной доской, паж тихонько наигрывал мелодии. А часто Ричард играл сам, и все трое пели.

Ричард обладал сильным голосом, и, слыша его, обитатели замка изумлялись тому, что он звучит так весело — ведь король томится в плену. А Ричард забывал о своей печальной участи, когда пел удалые песни.

Еще всех удивляло то, что Ричард не сердился на своих тюремщиков. Он любил бороться, и на тюремном дворе часто устраивались состязания, из которых Ричард неизменно выходил победителем. Хотя выбирал в противники самых высоких и с виду сильных мужчин.

Поразмявшись, он возвращался к себе и либо играл в шахматы, либо пел. Находясь в замке, Ричард сочинял стансы, в которых намеревался поведать о своем заточении миру (оговариваясь, что если ему, конечно, представится такая возможность).

В его беседах с Вильямом Лестангом время от времени всплывала тема побега. Король пытался представить себе, смогут ли они перебраться через высокие стены. Стража смотрела в оба. Каждую ночь в камеру Ричарда приходили двое солдат. В войсках герцога отобрали самых рослых и сильных воинов и прислали их в Дюренштейн для охраны короля. Солдаты садились по обе стороны постели и сидели как истуканы всю ночь, держа наготове большие мечи.

— Но даже если бы нам удалось с ними расправиться и бежать, — сказал однажды Лестанг, — куда бы мы подались? Нас очень скоро бы обнаружили и заточили в еще более неприступной крепости.

Ричард кивнул и со вздохом прошептал:

— Если б только нам удалось передать весточку моей матери…

— Но как? Нас неусыпно стерегут.

— Не знаю, — снова вздохнул Ричард, — но я верю, что помощь придет. Не может не прийти!

Впадая в отчаяние, он обращался к музыке. Она была его главным утешением.

Написав первый куплет песни, в которой Ричард горько сетовал на незавидную участь пленника, спел его Вильяму.

— Мелодию мы когда-то сочинили вместе с Блонделем де Неллем, — пояснил Ричард. — Ты помнишь Блонделя, Вильям?

— Да, сир. Такой красивый мальчик! Он был вам очень предан.

— Блондель хотел поехать со мной. И если бы я разрешил, кто знает, был бы он сейчас жив? Ведь Блондель, наверное, не выдал бы меня, и ему выкололи бы глаза, вырвали язык… Нет, слава Богу, что я оставил его на корабле! А если бы малыш меня предал, он бы потом не находил себе места. Как наш бедный паж. Его все время гложет совесть. Утешь его, Вильям. Скажи, что я не сержусь.

— Вы образец благородства и великодушия, сир.

— Я надеюсь, Блонделю удалось благополучно вернуться в Англию. Он хороший мальчик и чудесный менестрель.

— Только вряд ли ваш брат это оценит.

— Нам остается только надеяться на это. А сейчас позови пажа, Вильям, пусть споет для нас, а мы сыграем в шахматы.

* * *

Уже вся Европа знала, что Ричард в плену. Правда, его местонахождение до сих пор не было установлено, но все склонялись к мысли, что искать его надо во владениях Леопольда Австрийского.

Джон ликовал. Он делился своей радостью с Хью Нанентом, и они вместе потешались над Ричардом. Филипп Французский тайно переписывался с Джоном. Он тоже был очень доволен. Вспоминая стычку Ричарда с Леопольдом у стен Аккры, Филипп тихонько посмеивался. Интересно, Ричард теперь раскаивается в своем поступке? Нет, наверное. Если его спросить, он, пожалуй, скажет, что все равно поступил бы точно так же. Даже зная, что за этим последует. Да… необычный он человек… право, необычный!

«Как бы я хотел, чтобы Ричард был моим пленником», — вздыхал Филипп.

Заигрывая с Джоном, он уверял себя, что действует исключительно в интересах Франции.

«Ежели Ричард и вправду в руках Генриха Германского (а похоже, это так, поскольку все слухи сводятся к одному и тому же), — написал Филипп Джону, — нам данное обстоятельство на руку. Чем дольше он пробудет в плену у императора, тем для нас лучше».

У Филиппа даже родилась крамольная идея заплатить Генриху, чтобы тот продержал Ричарда в плену до конца 1194 года! Он был готов отсчитать германскому императору пятьдесят тысяч серебром и предлагал Джону раскошелиться на тридцать тысяч.

«Разумеется, — добавлял король Французский, — разумнее было бы платить императору помесячно, ибо ежели мы дадим ему вперед слишком много, а Ричард потом бежит, деньги будут потрачены впустую. Лучше выделять каждый месяц по тысяче фунтов серебром, этого вполне хватило бы».

А в конце письма Филипп призывал Джона предложить императору еще сто пятьдесят марок, ежели тот согласится передать пленника в их руки.

Когда Филипп писал это, у него блестели глаза. Он уже представлял себе Ричарда, окруженного плотным кольцом солдат… Неужели Львиное Сердце снова станет его возлюбленным пленником?

Джон с воодушевлением поддержал эту интригу, надеясь в самом ближайшем будущем захватить английский престол.

Королева Альенор пребывала в страшном унынии. Никогда не отличавшаяся особой набожностью, она часами стояла на коленях и каялась, умоляя Бога не карать Ричарда за ее былые прегрешения.

— Что мне делать? — со слезами на глазах вопрошала она архиепископа Руанского. — Моего сына теснят со всех сторон: и здесь, и в Нормандии. Я готова поехать на его поиски, но что будет с королевством? Боже мой! Боже мой! Ричард тяжело болен, его изнуряет застарелая лихорадка. Я боюсь, он не вынесет заточения.

— Ричард очень вынослив, — утешал королеву архиепископ. — У него хватит здоровья на десятерых.

— Ах, знать хотя бы, где он!

— И что бы мы тогда предприняли?

— Мы бы вернули его! Вернули!

— За короля наверняка потребуют выкуп.

— Мы заплатим!

— Но ведь неизвестно, какие еще условия они выставят…

— Мы должны соглашаться на любые! Все лучше, чем смерть короля.

И Альенор снова принималась рыдать и каяться в грехах, за которые теперь ей приходилось расплачиваться такой страшной ценой.

Архиепископ решил прислать к ней менестреля, чтобы тот отвлек королеву от тяжелых дум своими напевами. Блондель де Нелль бесшумно проскользнул в покои Альенор и, усевшись в углу, начал перебирать струны лютни.

Горько плакавшая Альенор умолкла, очарованная музыкой. Никогда в жизни ей не доводилось слышать такой прекрасной мелодии.

— Какая прелестная музыка, — вздохнула она. — Кто это написал?

— Его величество и ваш покорный слуга, — отвечал Блондель.

— Я вижу, ваш дуэт был весьма удачным.

— Король тоже так говорил, ваше величество, — кивнул Блондель. — Мы с ним сочинили еще одну песнь, но исполняли ее только, когда были вдвоем. Такова была воля короля.

— Я тоскую по нему, Блондель, — прошептала Альенор. — Безумно тоскую…

— Неужели ничего нельзя придумать, ваше величество?

— Мы не знаем, где он. Это держится в строжайшей тайне. А разве можно спасти кого-нибудь, если его местонахождение неизвестно?

— Люди говорят, король где-то в Австрии.

— Да, но это еще нужно доказать. Когда королева Беренгария была в Риме, она увидела выставленный на продажу пояс Ричарда и узнала его.

— Но как пояс мог оказаться в Риме, ваше величество?

— Не знаю. Наверное, король подарил его кому-нибудь, и этот человек привез подарок в Рим.

— Но он бы не стал так обращаться с подарком самого короля, а хранил бы пояс как зеницу ока.

— Тогда, может быть, пояс украли? Ах, милый мальчик! Мы даже не знаем, что стряслось с нашим королем! Меня обуревают тяжелые мысли. Я совершенно удручена.

— Пожалуй, следовало бы послать людей на его поиски…

— Да я бы сама поехала, если бы… если бы не опасалась за судьбу королевства.

— Враги короля узнали бы вас, ваше величество. Нет, мне кажется, поехать должен кто-то другой, неведомый им.

— Ты умный мальчик. Сыграй мне, дитя мое. Утешь меня песней Ричарда.

Перебирая струны, Блондель думал о короле и мечтал снова увидеть его лицо.

А на следующий день, когда королева послала за ним, чтобы он вновь успокоил ее своей музыкой, Блонделя нигде не смогли отыскать.

* * *

Путь в Австрию оказался долгим. Блондель зарабатывал себе на хлеб своим ремеслом: он пел на рынках, и люди, зачарованные его нежным голосом, останавливались, чтобы послушать, а потом бросали ему монетки. Растроганные его красотой, взрослые старались ему помочь. Не раз и не два какая-нибудь женщина, которой Блондель напомнил сына, зазывала его к себе заночевать. А вместо денег он расплачивался с ней помощью по хозяйству: колол дрова, помогал приготовить ужин.

Блондель расспрашивал крестьян про обитателей окрестных замков и говорил, что мог бы для них что-нибудь спеть.

И почти всегда его предложения охотно принимались: феодалы привечали бродячих певцов, особенно с таким нежным, приятным голосом, как у Блонделя.

Очутившись в замке, мальчик скромно опускал глаза и просил покормить его и дать ему немного отдохнуть. Блонделя отводили на кухню, и он старался подружиться с прислугой. Они кормили его объедками и перемигивались за спиной юного певца, считая, что для него главная радость — это наесться до отвала.

— Бьюсь об заклад, — переговаривались повара, — паренек давно не ел досыта. За этим он и явился в наш замок.

Но на самом деле Блонделю было нужно совсем другое. Он готов был ничего не есть, только бы кормиться местными сплетнями. Сидя у огня и перебирая струны лютни, мальчик напряженно прислушивался к болтовне слуг. Ведь если кто и мог знать что-нибудь о пленнике, томившемся в одном из замков, то это были повара — они же готовили ему еду, а короля, пусть даже пленного, наверняка кормили не так, как простого смертного.

Блондель осторожно пытался что-либо выяснить, но всякий раз уходил разочарованным.

Он пытался представить себе, куда могли заточить короля, и воображение рисовало ему неприступную крепость. Крепость-тюрьму…

И вот наконец мальчик пришел в Дюренштейн. Пришел — и, как всегда, направился на рыночную площадь, собираясь поболтать с торговцами и заработать себе на ужин и ночлег.

На рынке Блондель заприметил женщину, которая пришла продавать яйца. В лице ее сквозила доброта, и мальчик — а он за время долгих скитаний научился распознавать в людях это качество с первого взгляда — встал рядом с ней и запел. На глаза женщины навернулись слезы.

— Еще! Спой еще! — попросила она, любуясь юным менестрелем.

На звуки чудного голоса начали сходиться люди, торговля пошла бойко, и женщине быстро удалось сбыть весь свой товар.

— Ты странствуешь один? — спросила она.

Блондель кивнул.

— И пением зарабатываешь себе на хлеб? А где ты будешь ночевать сегодня?

— Наверное, на лесной опушке… Где-нибудь да пристроюсь.

— Мой сын недавно женился и завел собственное хозяйство. Его постель пустует. Ты можешь спать в ней, а по утрам будешь приходить со мной на базар и петь, — предложила женщина.

Пожить у нее Блондель не захотел, а переночевать согласился. И когда они сидели за столом, поинтересовался, что за крепость высится на горе и кто в ней обитает.

— Это замок Дюренштейн, — ответила женщина. — Он принадлежит герцогу Леопольду.

Блондель тут же вспомнил, что произошло в Аккре.

И подумал: «Уж не тут ли томится мой господин?»

— Теперь в крепости новый комендант, — продолжала женщина. — Говорят, он в большом чине. Он порой приезжает в наш городок. Такой важный господин!

— Как вы думаете, я могу предложить ему свои услуги?

— Не знаю… Попытайся. А если тебе откажут, можешь пожить у меня.

Однако Блондель не кинулся сломя голову в замок. Он выждал до вечера, зная по опыту, что в это время люди обычно бывают благодушнее. После сытного ужина их клонит в сон. Да и музыка в ночной тиши звучит приятнее.

На закате Блондель постучался в ворота замка и сказал:

— Я странствующий музыкант. Могу развлечь вашего хозяина и его гостей.

Стражники переглянулись и покачали головой.

— Наш хозяин не любит менестрелей.

— А кто ваш хозяин, добрый господин?

— Гадамар фон Кюринг, он очень важная персона. Да и сам герцог стал часто наведываться сюда с тех пор, как… — стражник вдруг спохватился и умолк.

— С каких пор? — осторожно поинтересовался Блондель.

— Ни с каких, — отрезал первый стражник, а второй пригласил юного барда на кухню — порадовать своим пением слуг.

Блондель выбирал нежные, трогательные любовные песни, которые всегда приходятся по вкусу женщинам.

Его угостили холодной олениной, дали полкраюхи хлеба и кружку эля, чтобы запить сытный ужин.

— Эль это хорошо, — молодцевато крякнул юный Блондель. — Когда смочишь горло, поется гораздо легче.

Он спел еще, а потом попросил позволения осмотреть замок снаружи, сказав, что никогда в жизни не видел такой громадины.

Один из слуг вызвался его проводить. Блондель прихватил с собой лютню.

Он медленно шел, пристально вглядываясь в каждое окно, и вдруг увидел на самом верху узкий проем, отгороженный от мира толстой железной решеткой. Сердце Блонделя чуть не выпрыгнуло из груди. Он громко запел, его голос вознесся ввысь, к зарешеченному тюремному окошку. А оттуда… оттуда полилась ответная песнь!

— Что это? Никогда не слышал таких напевов, — удивился слуга.

— Но кому-то в вашем замке они знакомы. Кто мне подпевал?

— Не знаю, — пожал плечами озадаченный слуга. — Я даже не понял, откуда донесся голос.

— Бог с ним! — махнул рукой Блондель. — Пойдем назад. Как ты думаешь, господа соизволят сегодня послушать мое пение?

— Кто их знает? Мы-то тебя с удовольствием послушаем, сынок, а они…

Но Блонделю уже было ни до кого. Он думал только о том, как бы побыстрее добраться до Англии. Ведь песня, которую подхватил мужской голос, была известна только двум людям — ему и королю. А значит, он таки обнаружил местонахождение Ричарда!

ОСВОБОЖДЕНИЕ

Блондель поспешил вернуться в Англию и пришел к королеве Альенор.

От радости она даже разрыдалась. Слава Богу, Ричард был жив! Теперь все будет хорошо: он скоро приедет домой, и враги его останутся с носом.

— Как же я признательна тебе, Блондель! Ты сослужил нам великую службу и достоин большой награды! — воскликнула королева.

— Я мечтаю лишь об одном, — тихо ответил Блондель, — увидеть моего господина целым и невредимым.

Альенор, не теряя времени, послала за архиепископом Руанским, и они спешно собрали на совет в Оксфорде министров и баронов. По Англии мгновенно разнесся слух, что Ричард жив и заточен в замке Дюренштейн. Все возмущались дерзостью Леопольда Австрийского и императора Германского, посмевших так обойтись с героем крестового похода.

Бродячим музыкантам так понравилась романтическая история Блонделя, что они тут же сложили о ней множество песен. Люди слушали их и роняли слезы умиления. Все обожали храброго короля.

Те же, кто выражал недовольство его долгим отсутствием и переметнулся на сторону Джона, теперь рвали на себе волосы и спрашивали, как они могли так страшно обмануться? Ведь Ричард — герой, легендарный воин, каких почти не было в истории. Теперь они тоже мечтали о его возвращении. Кое-кто даже предлагал пойти войной на Германию и разорить ее в наказание за то, что император так несправедливо обошелся с Ричардом Львиное Сердце.

Все это были, конечно, несбыточные мечты. Как могла Англия покорить Германию? Но людей такие разговоры воодушевляли, и потому Альенор их не пресекала.

Джон страшно бушевал.

— Проклятье! Почему я не вырвал этому Блонделю язык?! — орал он.

Он, как всегда, крушил мебель и грыз циновки, но это не приносило ему особого утешения. Надежды на захват власти окончательно рухнули.

Альенор же проявила кипучую энергию. Не мешкая, она отправила послов, причем не к Леопольду Австрийскому, а к императору Германскому, велев им договориться об освобождении Ричарда и в случае необходимости заплатить за него выкуп.

Император принял послов любезно и подтвердил, что Ричард томится в плену у Леопольда. Когда же Генриху Германскому указали на то, что Леопольд — его вассал и должен будет освободить Ричарда, если Генрих ему прикажет, император не стал этого отрицать, но добавил, что против Ричарда выдвинуты обвинения, с которыми еще предстоит разобраться.

Как и большинство других европейских правителей, Генрих постоянно нуждался в деньгах и надеялся, что англичане, не торгуясь, заплатят за короля огромный выкуп. Но дело было не только в деньгах. Генрих злился на Ричарда за то, что тот поддержал узурпатора Танкреда и тем самым обделил жену Генриха Констанцию, которая доводилась родной сестрой покойному королю Сицилию и предъявляла законные права на власть в Сицилии. Генрих не собирался быстро отпускать Ричарда, но послам об этом, естественно, даже не обмолвился ни словом.

Он послал в Дюренштейн отборные войска и приказал доставить Ричарда в Гагенау, где королю будут предъявлены обвинения.

Ричард ликовал. Вот она, долгожданная свобода! Раз в Европе стало известно о его пленении, враги уже не могут делать вид, будто он погиб.

Самое забавное, что за время пребывания в замке здоровье Ричарда не пошатнулось, как опасалась королева Альенор, а, наоборот, укрепилось! И теперь Ричард был силен как никогда. Когда он приехал в Гагенау, Генрих позволил ему встретиться с английскими послами.

Ричард забросал их вопросами. Ответы были неутешительными.

Узнав о том, что Филипп Французский вступил в тайный сговор с Джоном, Ричард не сильно удивился. Он подозревал, что Филипп его теперь ненавидит, и искренне поражался тому, что когда-то они были друзьями. Что же касается Джона…

Ричард криво усмехнулся.

— В нашем семействе раздоры не новость. Сын восстает против отца, брат идет на брата. Может быть, все это потому, что мы породнились с дьяволом? Ведь наша прапрабабка была ведьмой. Но теперь тревожиться не о чем: при малейшем сопротивлении Джон пойдет на попятную. Он не из тех, кто будет прокладывать себе дорогу к трону огнем и мечом.

— Да, ваше величество, вы вовремя вернетесь домой, — закивали послы.

— А что народ? И как повел себя в этой истории король Шотландский? Он всегда был настроен ко мне очень дружественно.

— Народ вас поддерживает, ваше величество. И король Шотландии тоже! Когда по стране разнесся слух о том, что вы живы, люди зажгли костры и распевали радостные песни.

— Тогда нам не стоит бояться Джона. Да и король Французский нам не страшен!

— Не страшен, сир! Теперь, когда вы нашлись, нам сам черт не брат!

— И все благодаря Блонделю! Я никогда этого не забуду.

— Мальчик говорит, для него самая большая награда — это снова прислуживать вам, ваше величество. И что когда вы обретете свободу, он будет самым счастливым менестрелем на свете.

Однако император не собирался так просто отпускать Ричарда. Он заплатил за него изрядную сумму Леопольду Австрийскому и хотел вернуть денежки с процентами.

Альенор тем временем отправила своих людей к папе Селестину и попросила его разобраться с незаконным задержанием Ричарда. Папа, который обычно старался сохранять нейтралитет, если его призывали разбираться в дрязгах великих мира сего, заявил, что тайное задержание правящего монарха допустимо только в тех случаях, когда на то существуют особо веские причины.

Император поспешил сообщить, что такие причины имеются, и несколько человек сразу же выдвинули против Ричарда серьезные обвинения.

Император собрал ассамблею, на которой обвинения были предъявлены английскому королю в его присутствии, чтобы тот мог ответить на них лично.

Прежде всего Ричарда обвиняли в том, что он поддержал Танкреда и тем самым нанес оскорбление германскому императору, супруга которого была законной наследницей сицилийского престола.

На это Ричард ответил, что острову требовался сильный правитель. Именно такой, как Танкред. И потом, договор с Танкредом предоставляет теперь паломникам возможность передохнуть на Сицилии. Для той же самой цели он, Ричард, потом покорил Кипр, и паломники обрели еще одно место, где можно набраться сил перед дальнейшим путешествием в святую землю.

Далее Ричарда обвиняли в убийстве Конрада Монферратского.

Это обвинение Ричард напрочь отверг.

Все знают, заявил он, что за убийством Конрада стоит Старик-Горец. Конрад ограбил его корабли, и Старик ему отомстил. А английского короля оклеветали, потому что он хотел отдать иерусалимский престол Ги де Лузиньяну. Но ведь потом было договорено, что корону получит Конрад! С какой стати было его убивать? Тем более что на трон после его убийства взошел вовсе не Ги, а Анри Шампанский.

Собравшимся эти доводы показались убедительными, и чаша весов склонилась в пользу Ричарда.

Тогда поднялся представитель Франции, заявивший, что Ричард изменил своему господину, Филиппу Французскому.

Ричард расхохотался так оглушительно, что под сводами большого зала еще долго звучало гулкое эхо.

— Это меня обвиняют в измене? — вскричал Ричард. — Милорды, если уж говорить о предательстве, то в нем повинен сам французский король. Он поклялся быть моим другом. Мы вместе должны были освободить святую землю, но Филипп нарушил обет, не вынес тягот войны. А возвратившись во Францию, хотел отобрать у меня королевство. Я же продолжал воевать в Палестине, соблюдая клятву, данную королю Франции. Разве это измена Филиппу? Нет, милорды, это Филипп предал нашу дружбу и нарушил все клятвы. Он воспользовался моим доверием. Неужели честный человек может так поступить? Вспомните, что он вытворял в мое отсутствие. Где же ваша совесть, милорды!

По залу пронесся гул. Все согласились с Ричардом. Французский король действительно его предал.

— Право, — говорили друг другу собравшиеся, — это подлый поступок — нападать на человека, который ведет священную войну!

Приспешники Леопольда Австрийского пожаловались, что Ричард осквернил их флаг, когда сорвал его со стены Аккры и в гневе потоптал ногами.

— Милорды! — ответил Ричард. — То была не единоличная победа Леопольда, но победа всего христианского воинства. А в такие моменты часто возникают распри между солдатами разных государств. Я командовал войском и старался подавить возможные волнения. А герцог Австрийский вел себя дерзко и не хотел трудиться наравне со всеми. В то время как даже я сам восстанавливал разрушенную стену города, герцог заявил, что он слишком благороден и не собирается нам помогать. Я сын короля, милорды, но не кичился этим, а делил со всеми тяготы похода. На войне без этого нельзя. Солдатам вредно видеть, что их полководцы отлынивают от трудов, но зато потом норовят прикарманить всю славу. Поэтому я не раскаиваюсь в содеянном. Повторись сейчас эта история, я бы поступил точно так же.

И смелые, прямые речи Ричарда и его благородство, почти сверхъестественная сила и неземная красота подействовали на собравшихся завораживающе. Генрих понял, что совершил большую ошибку, позволив королю предстать перед судом. Лучше было бы устроить разбирательство в его отсутствие.

Но Генрих был неглуп и, сообразив, что проиграл, не стал упорствовать, а подошел к Ричарду и обнял его на глазах у толпы.

— Теперь я вижу, — вскричал Генрих, — что короля Английского напрасно обвиняли в стольких грехах! И надеюсь, наше собрание со мной согласно.

В ответ раздались радостные крики.

«Наконец-то я поеду домой и приведу мои дела в порядок», — с облегчением подумал Ричард.

* * *

Однако Генрих все еще не собирался выпускать из рук свою добычу. Несмотря на то что обвинения с Ричарда были полностью сняты, а папа Селестин осудил его заточение, император упорно твердил, что англичане должны заплатить за короля выкуп.

Поэтому Ричарда препроводили в замок Трифелс, который был выстроен на горе, окруженной дремучим лесом. Городов в тех краях не было и в помине, а до ближайшей деревушки, называвшейся Анвейлер, приходилось добираться чуть ли не полдня. С Ричардом обращались почтительно, его поселили в удобных покоях, позволили иметь при себе пажа и компаньона в лице верного Вильяма Лестанга. Но сторожили еще зорче, чем в замке Дюренштейн. Однако, по крайней мере, теперь все знали, где он находится, и Ричард надеялся, что мать постарается поскорее вызволить его из плена.

* * *

Торговля с императором продолжалась несколько месяцев. Филипп подстрекал Генриха не выпускать Ричарда. Он боялся встретиться с ним лицом к лицу.

«Ричард меня презирает, — уныло думал Филипп. — Ему невдомек, что я наказан гораздо больше, чем он. Ну почему я всегда стремлюсь сломить, уничтожить тех, кого люблю? Нет, Ричард не может понять моих сложных чувств…»

Между тем Генрих Германский попытался извлечь из сложившейся ситуации максимальную выгоду.

Он явился к Ричарду для переговоров и заявил, что выкупил у Леопольда Австрийского право держать Ричарда в плену. И теперь желает покрыть издержки. Пусть Ричард отдаст ему английскую корону в обмен на свободу.

— Я лучше умру, — отрезал Ричард.

— Хорошо, сохраните корону, но согласитесь считаться моим вассалом, — умерил свои требования император.

В ответ Ричард только рассмеялся.

— Тогда заплатите мне семьдесят тысяч серебряных марок, — снова сделал уступку Генрих.

— Что-то многовато, — усмехнулся Ричард. — Вы думаете, мой народ так высоко меня ценит?

— Англичане пока верны вам и хотят видеть на троне героя крестового похода, а не Джона.

— Что ж, давайте посмотрим, смогут ли они набрать столько денег.

— Есть и другие условия. Дочь кипрского правителя — племянница герцогини Австрийской. Вы должны отдать ее на воспитание тетушке.

— С этим требованием я согласен, — кивнул Ричард.

— А в знак примирения с герцогом Австрийским, которого вы оскорбили в Аккре, согласитесь отдать в жены его сыну свою племянницу, сестру Артура Бретанского, которого вы назначили своим наследником.

— Будь по-вашему, — снова согласился Ричард.

— Тогда осталось только собрать деньги.

— Для этого потребуется время, — вздохнул король.

— Разумеется, — усмехнулся император.

— Но вы не можете держать меня в плену годами! Давайте договоримся, что, как только прибудет первая партия денег, вы меня выпустите.

Договор был подписан, и Ричард принялся считать дни до своего освобождения.

* * *

Альенор сперва схватилась за голову, услышав про семьдесят тысяч марок, а затем начала лихорадочно собирать средства.

Поблажек не делалось никому. Каждый рыцарь обязан был внести в казну двадцать шиллингов. Все города и селения, все люди были обложены налогом. Пришлось раскошелиться даже церквям и монастырям, но Альенор поклялась, что берет у них взаймы.

— Когда король вернется, Англия опять будет процветать, — уверяла она подданных. — Но он должен вернуться!

Наконец деньги были уплачены, и императору ничего не оставалось, как выпустить Ричарда.

Король отправился в путь. На душе у него было неспокойно.

— Пока я не покину владения императора, — не раз говорил Ричард Вильяму Лестангу, — я не могу чувствовать себя в безопасности.

Однако он не бросился бежать стремглав из Германии, а ехал не спеша и даже задержался, чтобы присутствовать на мессе, которую служили в Колоньи в честь его освобождения.

Но все-таки Ричард старался не мешкать. Чутье подсказывало ему: Генрих уже раскаивается, что отпустил его на свободу.

— Надо ехать побыстрее, но так, чтобы никто об этом не догадался, — предложил Вильям.

И Ричард был с ним полностью согласен.

Корабли ждали их в Антверпене, но плыть приходилось очень медленно, чтобы не напороться на песчаную отмель. Потом разыгралась буря, и капитан предложил переждать ее в тихой гавани. Однако тут до Ричарда дошли известия, что император передумал и хочет снова захватить его в плен.

— Нет! — страстно воскликнул Ричард. — Лучше уж погибнуть в бурном море.

И на сей раз ему повезло: корабль благополучно добрался до Сэндвича.

Узнав о том, что брат ступил на английскую землю, Джон спешно отплыл во Францию.

ПРИМИРЕНИЕ

И вот воскресным апрельским днем Ричард вернулся в Англию, проведя вдалеке от родины четыре года и три месяца.

Казалось, вся страна вышла ему навстречу. Ричард был счастлив вновь увидеть мать, своих истинных друзей и свой верный народ.

Прежде всего он направился в Кентербери и, пав ниц перед гробницей святого Фомы, поблагодарил его за то, что святой помог ему выйти целым и невредимым из стольких испытаний. После молебна Ричард сразу же выехал в Лондон, жители которого просто обезумели от радости. Повсюду устраивались пиры в честь короля, его буквально завалили роскошными подарками.

Из Лондона Ричард повез в Сент-Олбенс кипрский флаг и оставил его в монастыре в ознаменование победы христианства на Кипре.

Следующим пунктом назначения был Винчестер, но Ричард не спешил ехать туда, поскольку ему еще надо было разобраться с обитателями замков, переметнувшимися на сторону Джона. Король хотел показать им, кто хозяин в стране.

Во главе мятежников стояли обитатели замка Ноттингем, но едва лишь король обратился к ним с призывом сдаться, как они приползли к нему на коленях, умоляя о прощении. Ричард не стал им мстить и на радостях, что он наконец свободен и вновь взял бразды правления королевством в свои руки, простил бунтовщиков.

В Винчестере его короновали во второй раз.

Мать, сопровождавшая Ричарда во время его триумфальной поездки по стране, была глубоко тронута. Но именно она не преминула ему напомнить, что жизнь короля не сплошной праздник.

— Ты вовремя вернулся, сын мой, — сказала она ему. — Промедли ты еще немного — и у тебя отняли бы корону. Надеюсь, теперь тебе понятно, кто твой истинный враг?

Ричард кивнул.

— Филипп…

— Да, король Французский. Это он подбивал Джона восстать. И, я думаю, слухи о том, что Филипп подкупил германского императора, дабы он продержал тебя в плену как можно дольше, не лишены оснований.

— Но зачем ему это понадобилось, матушка? — недоумевал простодушный Ричард.

— Французский король хочет вернуть себе Нормандию. По-твоему, это недостаточно веская причина?

— Но я считал Филиппа своим другом!

— Он всегда держал камень за пазухой.

— Да, похоже на то…

— Ричард, ты до сих пор не повидался со своей женой. А ведь вы столько лет прожили в разлуке! Мы должны не мешкая выехать в Нормандию, потому что этот край никак нельзя оставлять без присмотра, но, как только улягутся страсти, тебе следует вызвать Беренгарию туда.

Ричард предпочел промолчать.

— Ты не любишь ее, — тихо сказала Альенор. — Разве она плохая жена?

— Нет, отчего же?

— Я понимаю тебя, сын мой. Тебе вообще не нужна жена. Но ты не должен забывать о наследнике.

— Да, я знаю. Король обязан оставить после себя наследника.

— Пусть Беренгария родит тебе сына, а после живи как хочешь.

Ричард опять не ответил.

Альенор печально покачала головой. Удивительно, что такого мужественного человека, как Ричард, не волнуют женщины. Но он все равно должен воссоединиться с Беренгарией, хотя бы даже ненадолго!

Альенор молила Бога, чтобы он отпустил ей еще несколько лет жизни. Ей так хотелось своими глазами увидеть маленького наследника трона!

В самом конце мая они отплыли в Нормандию. Нельзя было терять ни минуты.

* * *

Джоанна, Беренгария и киприотская принцесса, находившиеся в то время в замке Пуату, услышали о возвращении короля и поняли, что их привычная жизнь подходит к концу.

В последние месяцы Беренгария часто говорила Джоанне, что она живет словно в заколдованном сне. Казалось, жизнь замерла. До этого она несколько лет с трепетом ждала предложения Ричарда, потом последовали захватывающие приключения: поездка на Сицилию, на Кипр, в святую землю. А теперь один день похож на другой, как две капли воды, и вот уже который месяц ровным счетом ничего не происходит.

— Как ничего? — изумленно воскликнула Джоанна.

И действительно, в жизни Джоанны теперь постоянно что-то происходило. С тех пор как она познакомилась с прекрасным рыцарем, сопровождавшим их из Марселя до Пуату, сицилийская королева преобразилась. По дороге Джоанна и Раймонд Тулузский были так увлечены друг другом, что не замечали ничего вокруг, и попытки Беренгарии вступить с ними в беседу, похоже, лишь нарушали эту неожиданную идиллию.

После этого граф часто заезжал их навестить, и в его обществе Джоанна всегда расцветала. Такой молодой и веселой Беренгария ее, пожалуй, еще не видела. Привезя королев в Пуату, граф Тулузский мог считать свою миссию оконченной, но, судя по всему, он не находил в себе сил расстаться с Джоанной.

Беренгария даже сочла нужным обсудить это с юной киприотской принцессой.

— Дело заходит слишком далеко, — озабоченно сказала она.

— Но теперь мы уже не сможем ничего остановить, — вздохнула принцесса.

— Однако рано или поздно им придется расстаться, и я опасаюсь, что если Джоанна сильно привяжется к графу, ее сердце будет разбито.

— А зачем им нужно расставаться?

— Эти два семейства — Ричарда и графа — испокон веку враждовали.

Принцесса уныло покачала головой.

— Ох, уж эти войны! Сколько горя они нам приносят!

— Надеюсь, Джоанна не будет слишком страдать, — со вздохом промолвила Беренгария.

Однако Джоанна была не из тех, кто молча покоряется судьбе.

— Нет уж! Во второй раз я выйду замуж не по расчету, а по любви! — не раз заявляла она.

Но теперь все понимали, что наступают нелегкие времена. Развязка романа Джоанны с Раймондом Тулузским неотвратимо приближалась.

Прогуливаясь вокруг замка, Джоанна и ее возлюбленный пытались угадать, что уготовано им в связи с возвращением Ричарда.

— Я пошлю письмо брату и матушке, — задумчиво сказала Джоанна. — Кто знает? Может, они и дадут согласие на наш брак.

Но Раймонда обуревали сомнения.

— Между нашими родами всегда существовала кровная вражда.

— В таком случае я напишу, что этот брак положит конец застарелой розни.

Раймонд нежно поцеловал Джоанну, восхищаясь ее отвагой и бодростью. Но ему по-прежнему было тревожно.

— А если они откажутся?

— Я не ребенок, — упрямо тряхнула головой Джоанна. — И однажды уже исполнила свой долг. Во второй раз этому не бывать! Я поеду за тобой повсюду, ты только меня позови!

Раймонд схватил ее за руки.

— Это сулит нам верную гибель.

— За любовь я готова и погибнуть, — бесстрашно отвечала Джоанна. — Я всем пожертвую, лишь бы хоть немного побыть с тобой.

— Это чистое безрассудство!

— Ну и пусть!

— Тогда готовься к отъезду.

— Хорошо. Но сначала я все же пошлю письма брату и матери. Мне кажется, у нас еще есть надежда, ведь Ричард никогда не отличался мстительностью. А меня всегда любил и желал мне счастья. Ну а матушке и вовсе не надо долго рассказывать, что такое любовь. Так что будем надеяться, Раймонд…

И Джоанна послала гонцов к Ричарду и Альенор, но на всякий случай, не имея твердой уверенности на положительный ответ, начала готовиться к отъезду.

Каждый день Джоанна и Беренгария подолгу простаивали на башне, вглядываясь в даль в ожидании всадников.

«Ричард, наверное, вот-вот пришлет за мной кого-нибудь. Он ведь уже в Нормандии», — думала Беренгария.

За годы разлуки с мужем она успела позабыть, как он пренебрегал ею в Палестине, и нашла для него десятки оправданий. Она убедила себя, что Ричард был слишком поглощен военными действиями и думал лишь о том, как вернуть христианам Иерусалим. Так что у него просто не было времени на женщин! Ну а в передышках между битвами… в передышках он бывал слишком утомлен и не мог уделить ей внимания. Беренгария постаралась забыть неприятные сплетни, порочившие ее мужа, и вспоминала лишь благородного рыцаря в сверкающих доспехах — такого, каким она впервые увидела Ричарда на турнире в Пампелуне. Горькую правду мало-помалу заслонили воскресшие девичьи мечты.

«Ричард скоро приедет ко мне», — неустанно твердила себе Беренгария.

Киприотская принцесса к тому времени уже повзрослела. Ее детство кончилось. Но она по-прежнему с тоской вспоминала отца. Девушка явственно помнила тот день, когда ей объявили, что отец попал в плен. Тогда это было невозможно себе представить. Могущественный император, перед которым все трепетали, вдруг оказался в цепях… Правда, серебряных, поспешили добавить придворные. Как будто эта деталь могла ее утешить!

Она тогда испугалась, но еще не понимала всего ужаса сложившейся ситуации, всей шаткости своего положения. Ведь с принцессой, лишившейся защиты в лице родственников, могло случиться что угодно. После падения Кипра принцесса не расставалась с Джоанной и Беренгарией. Она была молчаливой свидетельницей страданий Беренгарии. На ее глазах Джоанна сперва познала счастье разделенной любви, а затем с ужасом ждала, что ее разлучат с Раймондом.

«Ах, почему наша жизнь не может быть простой и радостной, как в те дни, когда я была ребенком и резвилась во дворце моего отца», — вздыхала принцесса. Но она уже понимала, что простой жизнь может быть лишь у простых людей. Ведь, взрослея, человек начинает осознавать сложность мира.

Наконец обе королевы дождались гонца от Ричарда. Они полдня провели на башне, но гонец, как назло, появился неожиданно, когда все сидели за столом.

От лица Джоанны отхлынула кровь. Беренгария тоже заволновалась. Письмо! Письмо с королевской печатью! Но… не для Беренгарии.

«Ничего! Ко мне он приедет сам», — поспешила утешить себя Беренгария.

А Джоанна схватила письмо и убежала в свои покои.

У Беренгарии подкосились ноги. Сколько бы она ни внушала себе, что не стоит переживать, в глубине души королева понимала: надеяться было просто глупо.

Она уединилась в комнате. Ей не хотелось никого видеть.

«Неужели я так противна Ричарду, — спрашивала себя Беренгария. — Что, если слухи о его необычных пристрастиях небеспочвенны? Но кого он тогда любит?»

Внезапно на пороге выросла Джоанна. Щеки ее раскраснелись, глаза сияли от счастья.

— У меня чудесные новости, Беренгария! Ричард — сама доброта! Он пишет, что я довольно настрадалась и пора мне обрести семейное счастье.

— Неужели тебе позволили выйти замуж за Раймонда?

— Да! И приготовления к свадьбе уже начались. Конечно, мы должны будем пойти на некоторые уступки, но разве это главное? Главное, что мы все-таки поженимся!

Джоанна бросилась на шею Беренгарии.

— Я так счастлива, так счастлива, душа моя! Принцессы редко бывают счастливыми. Когда я вспоминаю мой первый брак… как я совсем еще девочкой попала в чужие края и оказалась во власти совершенно незнакомого мужчины… у меня всегда мурашки по коже бегают. Я даже не мечтала встретить такого прекрасного рыцаря, как Раймонд! Ах, какой же все-таки Ричард славный! А матушка готова отказаться от своих прав на Аквитанию и тем самым положить конец давней тяжбе между нашим родом и родом графа Тулузского — они ведь тоже претендуют на эти земли. О, я не могу поверить своему счастью!

— Поздравляю тебя, дорогая Джоанна! Любая принцесса позавидует тебе. Мало того, что твой брак будет способствовать миру между двумя государствами, так ты еще и выйдешь замуж по большой любви!

Джоанна внезапно смутилась.

«Я веселюсь, а моя подруга горюет, — упрекнула себя она. — Ну почему ты одновременно так жесток с женой и так добр с сестрой, Ричард…»

— Я уверена, — поспешила она утешить Беренгарию, — что Ричард скоро приедет. Вот увидишь! Он наведет порядок в Нормандии — и сразу приедет!

Беренгария молча отвернулась.

Она знала горькую правду.

* * *

Чем успешнее продвигались дела Ричарда в Нормандии, тем в больший ужас приходил Джон. Его мечты о власти развеялись как дым. Ричард вернулся домой целым и невредимым и мог прожить еще Бог знает сколько лет. Джон бушевал, однако толку от этих припадков не было никакого. Он понимал, что рано или поздно ему придется встретиться с братом, и боялся даже думать, чем может закончиться эта встреча.

Оставалась одна надежда на мать. Если вступить с ней в тайные переговоры и упросить замолвить за него словечко перед Ричардом, то, пожалуй, все мало-помалу уладится. Но согласится ли она? Ведь мать полностью на стороне Ричарда. Она все сделала, чтобы он удержался на троне. Вряд ли она захочет помочь тому, кто пытался свергнуть ее любимчика. Пусть даже он тоже ее родной сын!

Но с другой стороны, с годами мать помягчела. Вон как она потакает на старости лет Джоанне! Раньше она бы ни за что не дала согласия на брак дочери с графом Тулузским.

Да, пожалуй, все-таки стоит к ней подкатиться… Иначе Ричард упрячет его за решетку, а быть пленником — незавидная участь. При одной мысли о тюрьме не хочется жить. Впрочем, сетовать не на кого: он предал брата и должен за это поплатиться. Нечего было интриговать против короля. Мало ли что отец не желал отдавать престол Ричарду! По закону корона должна была перейти к нему, ведь он старше…

Джон зеленел от злости, вспоминая, как чествовали Ричарда англичане, когда он вернулся на родину. Как его только не называли! И великим героем, и освободителем Аккры, и человеком, чье имя вошло в легенду! Ричард Львиное Сердце… Легкомысленные людишки уже позабыли, что король их бросил, что им пришлось расплачиваться за его похождения, что он плевать хотел на свою родину и даже был готов продать Лондон, лишь бы выручить побольше денег для снаряжения армии. Да, они напрочь все позабыли! Ричард вернулся увенчанный славой, ему сочувствовали, его воспевали. Ах, он томился в плену у германцев! Ах, его нашел юный менестрель!.. Что бы ни натворил этот Ричард, все ему сходит с рук. А он, между прочим, снова ввел страну в расходы: за его освобождение пришлось выложить целую гору серебра. И все равно народ его любит! За что, спрашивается? За что?

Спору нет, Ричард силен. Никто не может одолеть его в бою. Ну и что с того? Разве это повод, чтобы прощать человеку все его грехи?

Особенно Джона распаляло то, что после возвращения Ричарда Филипп к нему резко переменился. Он не скрывал своего презрения к Джону, а о Ричарде говорил с придыханием, словно о божестве.

Надо отдать Джону должное, он умел признавать свое поражение. А в том, что это поражение, уже никто не сомневался. Оставалась только надежда на мать.

И вот, не теряя времени, Джон прискакал в Руан, тайно пробрался в покои матери и бросился ей в ноги.

— Джон! — вскричала королева. — Ты вернулся?

— Да, матушка, — покаянно вздохнул Джон. — И состояние мое более чем плачевно.

— Боже мой, Джон! Что ты натворил?!

— Я был глупцом, матушка. Но прошу вас, не укоряйте меня — я сам себя корю день и ночь пуще других. Я поступил дурно и глубоко раскаиваюсь. Меня сбили с толку плохие советчики. Ах, как мне теперь смотреть в лицо моему дорогому брату?

— Да, ты поступил очень подло, — вздохнула королева. — Как тебе только в голову пришло плести заговоры против самого лучшего, самого благородного человека на свете?

— Я знаю, матушка… знаю, что мне нет прощения! Господи, ну почему я послушался злых, подлых людей?

В глазах королевы блеснули слезы. Заметив это, Джон воскликнул еще жалобней:

— Матушка! Вы такая мудрая! Такая добрая! Молю вас, скажите, что мне делать? Может, заколоться мечом? Пусть хладный клинок пронзит мое безрассудное сердце! Хотя… пожалуй, сперва я паду ниц перед братом и вымолю у него прощение. Пусть узнает, как я несчастен, как я себя ненавижу. И, может, он все-таки соблаговолит простить меня прежде, чем я умру…

— Не говори глупостей! — резко возразила Альенор. — Что за дикие мысли о самоубийстве? Это же малодушие!

— Но я оскорбил Ричарда…

— Да! — яростно воскликнула мать. — Ты страшно оскорбил короля, который достоин всеобщего поклонения.

— Поэтому я и намерен лишить себя жизни. Я же всем теперь ненавистен. Даже вам…

— Не мели чепухи! Как я могу тебя ненавидеть? Я твоя мать!

— Но вы возненавидели моего отца, когда он начал враждовать с Ричардом. Вы всегда любили Ричарда и ненавидели тех, кто боролся против него.

— Я люблю всех моих детей, — отрезала Альенор. — И никогда не питала настоящей ненависти к твоему отцу. Ты просто неспособен понять наших чувств. Но все это в прошлом. А теперь речь о настоящем. Ты виновен в государственной измене, и любой другой правитель, несомненно, казнил бы тебя как предателя. Но Ричард — твой брат. Он славится своей терпимостью и великодушием. Так что у тебя еще есть надежда.

— Но что надо сделать, чтобы спастись, матушка? Скажите! Я на все готов!

— Предоставь это мне. Уезжай отсюда, а я поговорю с твоим братом, и, надеюсь, он проявит широту души и простит тебя. Но учти, отныне ты должен служить ему верой и правдой. До гробовой доски!

— Да-да! Я буду, буду служить ему! Клянусь святыми апостолами!

— Тогда иди и жди моего известия.

Джон ушел, а Альенор погрузилась в раздумья. Она слишком хорошо знала своего младшего сына. Жадный и слабовольный, он с детства мечтал о короне. Но все-таки… это же ее сын! Она не могла забыть, каким он был милым ребенком и как она его тогда любила… Да… наверное, главной трагедией ее жизни было то, что ей не удалось сохранить влияние на сыновей.

Джон заслуживал смерти или, по крайней мере, заточения, но… он был ее сыном!

Альенор не сомневалась, что Ричард простит его, если она попросит. Но в таком случае Ричард непременно должен оставить после себя наследника!.. Что ж, это вполне выполнимо. Ричард еще не стар, у него впереди много лет. Да, Ричард должен простить Джона и поскорее воссоединиться с Беренгарией. Нужно, чтобы они жили вместе. Сыновья необходимы королю как воздух.

Иначе на престол взойдет Джон, а это будет трагедией для Англии.

* * *

Спустя несколько дней Альенор привела Джона к Ричарду.

Король смотрел на брата и думал: «Разве может такой человек меня одолеть?»

Джон подбежал к Ричарду и бросился ему в ноги.

— Что, теперь дрожишь? — усмехнулся король.

— Сир, я согрешил против вас и заслуживаю кары. Поверьте, я сам не понимаю, что на меня нашло. Это все бесы… бесы виноваты! Если б не они, разве я посмел бы восстать на брата, к которому никогда не питал ничего, кроме истинного почтения?

— Бесы тут ни при чем, — спокойно промолвил Ричард. — Впредь не слушай плохих советчиков, Джон. Ладно, иди сюда, не бойся. Ты еще несмышленыш и подвержен дурному влиянию.

И в знак примирения он поцеловал Джона в губы.

Все, кто наблюдал за этой сценой, поражались великодушию короля. Некоторые, правда, считали его чересчур наивным, будучи уверены, что Джон по-прежнему грезит о короне.

Но Ричард явно придерживался иного мнения.

— А теперь, — громко провозгласил он, — пойдемте пировать!

Слуга принес в зал большого лосося, только что пойманного в реке.

— Отличная рыба! — похвалил король. — Зажарьте ее поскорее нам с братом на обед.

У Джона гора с плеч свалилась. Но злоба в душе его не угасла, ведь он понимал, почему Ричард так к нему снисходителен: брат считает его полнейшим ничтожеством.

«Надо на время затаиться, — решил Джон. — А там будет видно. Все равно корона когда-нибудь достанется мне!»

* * *

Альенор была очень довольна примирением братьев.

— Ты самый великодушный король на свете, мой милый Ричард, — сказала она старшему сыну.

— Да что с него возьмешь? Джон — сущий ребенок, — рассмеялся Ричард. — Разве он способен отнять у меня трон? Нет! Он может получить корону только в одном случае — если я отдам ее добровольно.

— Неужели ты намерен это сделать?

— Что вы так побледнели, матушка? Нет, конечно. Я же еще не умираю.

— Но ты на десять лет старше Джона. Тебе нужен наследник, Ричард, или может случиться беда. Почему ты не пошлешь за Беренгарией?

— У меня пока много других забот. Я не доверяю Филиппу. Мне придется довольно долго пробыть в Нормандии.

— Пусть она приедет сюда.

— Ну… я подумаю, — неопределенно пожал плечами Ричард, и Альенор поняла, что он не собирается вызывать к себе жену.

А на следующий день Ричард огорошил ее известием о том, что он хочет вызвать в Англию Артура.

— Чтобы сделать его своим наследником? — ахнула королева.

— Я так далеко не загадываю, но, по-моему, разумно, чтобы мальчик воспитывался в стране, которой, быть может, ему когда-нибудь доведется править.

— Но ведь Артур станет наследником трона только в том случае, если у тебя не будет своих детей, Ричард.

— Мало ли что может случиться? — уклончиво отвечал король. — Пусть поживет в Англии. Вреда от этого не будет. Право, мне невдомек, почему вы так разволновались, матушка. Вы же сами не хотите, чтобы королем становился Джон.

И Альенор с ужасом поняла, что Ричард не собирается возвращаться к Беренгарии. Ее единственная мечта увидеть маленького наследника рассыпалась в прах.

ВОССОЕДИНЕНИЕ С БЕРЕНГАРИЕЙ

Король охотился в нормандских лесах. Как и его предки, он был заядлым охотником. Это занятие приносило ему больше отдохновения, чем какое-либо другое.

Ричарда уже год как освободили из плена. Почти все это время он провел в боях, покоряя мятежных баронов и отвоевывая замки, захваченные в его отсутствие.

С Филиппом Ричард не виделся ни разу, хотя ему несколько раз представлялся удобный случай встретиться с бывшим другом. Однако ни он, ни тем более Филипп к этому не стремились. Филипп не смел предстать перед Ричардом. Как бы он объяснил свое предательство?

Однако думал он об английском короле неустанно. Кого-то это, может быть, удивит, но, не имея возможности наслаждаться любовью английского короля, Филипп находил некоторое утешение в ненависти.

За год произошло много разных событий. Джоанна вышла замуж и родила ребенка. Она была счастлива со своим графом. Ричарда это радовало. Принцесса Алисия, бывшая невеста Ричарда и любовница его отца, вернулась к брату. После смерти Генриха жизнь незадачливой принцессы была очень унылой. Оставалось надеяться лишь на то, что во Франции ее ждут благотворные перемены. Так оно и вышло: тридцатипятилетнюю Алисию выдали замуж за графа Понтье, который готов был закрыть глаза на скандальную репутацию уже немолодой принцессы ради того, чтобы породниться с королевским домом.

Ричард надеялся, что Алисия наконец обретет хоть какой-то покой.

Его золовка Констанция отказалась прислать Артура в Англию. Ричард был ужасно раздосадован. Ну почему глупая женщина ему не доверяет? Неужели ей не хочется, чтобы Артур стал наследником трона? Тем паче что у него есть серьезный шанс претендовать на престол. Будь Джеффри жив, он наверняка поддерживал бы в сыне эти честолюбивые мечты. Но наследник должен хорошо знать жизнь англичан, а лучше всего изучить ее, воспитываясь в Англии с детства.

Однако Констанция почувствовала тут какой-то подвох и отказалась. Ричарда злило, что она не доверяет своим родственникам. Нет, конечно, ее недоверие к Джону вполне оправданно, но в чем она может заподозрить его, Ричарда? А ведь Констанция даже заключила союз с Филиппом и послала сына во Францию! Она на все была готова, лишь бы Артура не забрали в Англию.

Ричард раздраженно пожал плечами. Ну и пожалуйста! Не хочет — как хочет! Тогда королем станет Джон. Он, по крайней мере, известен народу.

Сказав это, Ричард содрогнулся.

О Господи! Что будет с Англией, если на престол взойдет Джон?!

Мать наверняка посоветует позаботиться о собственных наследниках.

«Нет, — мысленно воскликнул Ричард. — Нет! Никогда!»

И постарался не думать о том, как одиноко Беренгарии в Пуату. Джоанна ее покинула, и даже юная принцесса теперь жила не с Беренгарией, а с женой Леопольда Австрийского, своей родственницей.

Леопольд недавно умер. При падении с лошади он сломал ногу, и у него началось такое сильное нагноение, что ногу посоветовали ампутировать. Понимая, что иначе заражение распространится по всему телу, герцог сам дал слуге топор и приказал наточить его.

А он был не таким уж и трусом, одобрительно подумал Ричард.

Но, увы, вскоре после ампутации герцог скончался в ужасных муках. Многие считали, что это Божья кара за то, как подло Леопольд обошелся с Ричардом Львиное Сердце, пользовавшимся после возвращения Аккры христианам покровительством небес.

Ричард до сей поры не оставил мечты о возвращении в святую землю.

Саладдин был уже мертв. Его приближенный Богаддин поведал миру, что султан погиб смертью храбрых. Саладдин не ценил мирские блага, никогда не забывал о том, что все на свете тленно, и призывал не проливать кровь попусту. Саладдин учил, что воевать можно только за родину и за Аллаха.

— Не живите в ненависти, — говорил султан. — Живите в мире со всеми. Прощайте людям их прегрешения, и они простят вам ваши.

«О, Саладдин! — вздыхал Ричард. — Ну почему мы не встретились при иных, более благоприятных обстоятельствах? А впрочем, как еще могли встретиться христианин и сарацин? Но я доверял тебе… уважал, как мало кого другого. И знал, что ты питаешь ко мне ответное чувство».

Погрузившись в свои мысли, Ричард оторвался от друзей и ускакал вперед. Такое случалось с ним уже не раз — порой ему хотелось побыть в одиночестве.

Когда Ричард выехал на поляну, к нему вдруг подбежал какой-то человек.

— Кто ты? — удивился король.

— Мое имя вам незнакомо. Но я знаю, кто вы.

— Кто же?

— Король и великий грешник.

Ричард громко расхохотался.

— А ты, я гляжу, не робкого десятка.

— Вы тоже, сир, ибо вам понадобится призвать на помощь все свое мужество, когда вы предстанете пред всевидящими очами владыки, с коим не сравнится ни один наш земной правитель.

— А, ясно! Ты предлагаешь мне заранее покаяться?

— Да! Покайтесь, пока не поздно.

— Но разве я плохой король?

— Ваша жизнь греховна.

— Не дерзи, приятель.

— Если говорить правду — дерзость, то можете считать меня дерзким. Покайтесь, милорд! Вспомните, что произошло с Содомом и Гоморрой! Неисповедимы пути Господни. Откажитесь от своих пороков! Иначе — вы обречены на вечные адские муки… Конец близок… ближе, чем вам кажется. Покайтесь, покайтесь, пока еще есть время.

Услышав такие речи, Ричард рассвирепел и выхватил из ножен меч. Незнакомец метнулся в лес и исчез за деревьями.

А Ричард застыл как вкопанный на поляне, глядя прямо перед собой. Так его и застали друзья.

— Вы чем-то опечалены, сир? — заволновались они.

— Нет… сущие пустяки… ко мне пристал какой-то безумец… наверное, дровосек.

— Хотите, мы его поймаем?

Ричард заколебался. Ему очень хотелось воскликнуть: «Да! Да! Поймайте его! Отрежьте ему язык! Пусть до гробовой доски помнит, как он оскорбил короля».

Но ведь… этот человек сказал правду!

В памяти Ричарда всплыли дикие оргии, в которых он участвовал в юности. Королю действительно не пристало так себя вести.

Поэтому карать незнакомца было вроде бы не за что.

— Оставьте его, — поморщился король. — Он наверняка безумен.

* * *

Однако месяц спустя с Ричардом случился приступ лихорадки. Да такой сильный, какого с ним еще никогда не бывало. И, заглянув в разверзшуюся перед ним бездну, Ричард вспомнил незнакомца, встреченного в лесу…

Пред его мысленным взором замелькали картины прошлого: скачущие во весь опор лошади, град стрел, кипящая смола, льющаяся с замковых стен, упоение битвой, жажда крови, нередко заглушавшая голос разума… Сколько раз он убивал просто для того, чтобы убить!

Ричард вспомнил защитников Аккры, которых приказал истребить в приступе гнева, всего лишь потому, что Саладдин не исполнял условия договора. Тысячи людей погибли тогда по прихоти разгневанного короля. И не только сарацины, ведь Саладдин в отместку казнил множество крестоносцев.

«Горе мне! — ужаснулся Ричард. — А я-то кичился своей справедливостью и благородством!»

Да, но он и вправду много раз проявлял снисхождение к своим врагам. Почему же сейчас ему вспоминаются только те постыдные моменты, когда он, позабыв про честь и совесть, впадал в буйство?.. И есть еще один человек, которому он принес неисчислимые страдания, — Беренгария! Ричард вспомнил ее на турнире в Пампелуне. Она была тогда совсем еще ребенком, наивной чистой девочкой. Беренгария взирала на него с обожанием, и он, зная уже об отношениях отца с Алисией, решил не связывать свою жизнь с изменницей и жениться на Беренгарии. Но… не лежала у него душа к женщинам! Не лежала — и все! И тем не менее он женился. Ведь долг короля — подарить государству наследника. А наследника-то как раз и нет… До сих пор нет, и это его главная нерешенная проблема. Что будет с бедной Англией? Кому она достанется? Джону? Артуру?.. Господи, неужели он так и умрет нераскаявшимся грешником?

В комнату неслышно вошел слуга.

— Милорд, к вам…

Но, не дав ему договорить, незваный гость уже вторгся в спальню короля.

Ричард видел его как в тумане.

— Кто ты? — слабым голосом спросил он. — Ангел смерти?

— Нет, сир, ангел смерти за вами еще не явился. Это Хью, епископ Линкольнский.

Ричард устало закрыл глаза. Старик, которого многие считали святым, всегда готов был защищать до последнего вздоха то, что, по его мнению, было праведным. Ох, как же неудобно королю с такими подданными!

Совсем недавно Ричард поссорился с Хью из-за одного священника. Ричард хотел определить его в приход Хью, а старик воспротивился. Тогда Ричард заявил, что так и быть, уступит на сей раз Хью, но пусть тот подарит ему от своего епископата меховую мантию стоимостью в тысячу марок. А Хью ответил, что не разбирается в мехах, но если королю угодно разбазаривать деньги церкви, то он, Хью, готов дать ему тысячу марок.

После этого случая в их отношениях появилась отчужденность. И теперь король решил, что Хью хочет просить у него прощения.

— Зачем вы явились? — холодно поинтересовался Ричард.

— Чтобы искать примирения с вами, сын мой.

— Вы недостойны моего прощения, — сердито прошептал Ричард. — Вы всегда были против меня.

— О нет, напротив! — покачал седой головой Хью. — Я всегда стремился быть вашим другом. Вот и теперь, узнав о вашей болезни, я приехал издалека, чтобы спросить: в ладу ли вы со своей совестью?

— Ха! Ты меня хоронишь прежде времени, прелат! Но не беспокойся, моя совесть чиста.

— Странно, — огорошил короля своим ответом Хью. — Я вас не понимаю. Вы живете отдельно от королевы, известной на весь мир своей добродетелью, и предаетесь забавам, которые не могут снискать одобрение у ваших подданных. Слухи об этом уже поползли по стране. У вас нет наследника, а вы не хуже меня знаете, какие страшные распри начнутся в государстве, когда вас не станет.

— Я назначил своим наследником принца Артура.

— Мальчика, который даже не видел нашу страну? Неужели вы думаете, народ его примет? А принц Джон, по-вашему, с этим смирится? О нет, мой король! Если вы умрете сегодня, ваша душа будет отягчена страшными грехами. Вспомните жизнь, которую вы вели, вспомните своих друзей… Откуда здесь было взяться наследнику?! Вы отбирали деньги у бедняков и тратили их на свои причуды, вы обложили народ непосильными налогами…

— Чтобы одержать победу в священной войне. А потом я наводил порядок в государстве! — принялся оправдываться Ричард.

— Подумайте о содеянном, ваше величество. Жизнь коротка. Смерть всегда маячит где-то у нашего порога. Вдруг ваша грешная душа предстанет перед Создателем уже сегодня? Каково ей придется?

С этими словами старик исчез так же внезапно, как появился.

Ричард молча смотрел ему вслед и думал:

«Верно говорит старик… Надо же, какой храбрец! Я, конечно, мог бы с ним расправиться, но не возьму еще один грех на душу. Мне нельзя сейчас умирать! Я должен перемениться, должен встать на путь истинный. Господи Всемилостивый, дай мне возможность исправиться!»

Он жарко молился, и через несколько дней здоровье короля настолько улучшилось, что он смог подняться с постели.

* * *

Едва оправившись, Ричард спешно поскакал в замок Пуату.

Беренгария сидела за вышиванием: с тех пор как Джоанна и юная принцесса с Кипра уехали, это было ее единственным утешением.

«Неужели я теперь всегда буду так жить?» — уныло думала Беренгария.

Замок почти никто не посещал; дни были настолько похожи друг на друга, что она потеряла счет времени. Роман Джоанны, отвлекавший Беренгарию от печальных мыслей, завершился счастливым браком. Малютки принцессы — и той уже не было рядом, так что Беренгарии не с кем было даже словом перемолвиться. Ей все чаще приходила в голову дерзкая мысль попроситься обратно к брату. Отец Беренгарии умер, и Санчо, конечно же, будет ей рад. Но вернуться в Наварру значит открыто признать, что Ричард ее бросил…

И вдруг, заслышав непривычный шум, Беренгария с радостью осознала, что в замок пожаловали визитеры!

Беренгария поспешно выбежала им навстречу и столкнулась… с Ричардом. Прекрасным, благородным рыцарем — таким, каким она его впервые увидела на турнире в Пампелуне.

Беренгария хотела склониться перед ним, но он обнял ее и сказал:

— Пойдем в замок. Мне не терпится с тобой о многом поговорить.

Сердце королевы гулко застучало, она растерянно посмотрела на мужа.

А Ричард взял ее за руки и заявил без обиняков:

— Беренгария, мы с тобой слишком долго жили порознь. С этим пора покончить.

Королева, разумеется, не понимала, почему муж так внезапно к ней переменился, но… разве это имело значение? Главное, что он приехал и пообещал с ней больше не расставаться!

НЕПРИСТУПНАЯ ТВЕРДЫНЯ

Наконец они зажили вместе, и лишь война теперь разлучала их. Ричард часто принимал участие в военных действиях, так как за годы отсутствия английского короля Филипп, вступив в сговор с Джоном, завладел большей частью Нормандии. И Ричард намеревался вернуть себе эти земли.

Он не сожалел, что так получилось. Война была его стихией, смыслом его жизни. А раздоры с Филиппом приносили ему куда больше удовлетворения, чем ласки Беренгарии или даже таланты горячо любимого Блонделя. В этом отношении ничто не изменилось — Филипп по-прежнему властвовал над думами Ричарда. И Ричард был уверен, что его чувства взаимны. Их поступками двигала застарелая ненависть, от которой, как известно, до любви один шаг. И застарелое соперничество: каждый хотел одержать в этой борьбе верх.

Ричард приказал выстроить на берегу Сены замок. Ему хотелось, чтобы это был самый изящный, самый изысканный замок в Европе. Само его существование бросало вызов Франции: и своей красотой, и тем, что он должен был стать главным оплотом Нормандии, символом непобедимости Ричарда Львиное Сердце.

Пусть Филипп знает: ему не прорваться в эту крепость. И, следовательно, не завоевать Нормандию, усмехался Ричард.

И, улучив свободную минуту, ехал посмотреть, как продвигается строительство.

Не дожидаясь, пока замок будет достроен, Ричард назвал его Шато-Гайяр — Неприступная твердыня. И замок действительно был неприступен. Он дерзко смотрел в сторону Франции с высоты большого холма и словно призывал французов: «Ну-ка попробуйте захватить Нормандию! Попробуйте победить Ричарда Львиное Сердце!»

Ричард ужасно гордился толстенными стенами крепости, которые кое-где достигали двенадцати футов. Говорили, будто бы замок построен на французской крови. И чтобы придать достоверности этим зловещим слухам, Ричард однажды сбросил французских пленников со скалы на камни, лежавшие в основании замка.

Король обожал свое детище. Равного ему не было во всей Франции. Это было настоящее чудо света — неприступная твердыня, воздвигнутая вблизи нормандской границы. За время войны в Палестине Ричард успел набраться опыта по части строительства оборонительных сооружений и теперь воспользовался приобретенными знаниями.

Во Франции даже появилась новая поговорка: «Мощный, как Шато-Гайяр».

— В один прекрасный день я его захвачу! — грозился Филипп.

— Не захватишь, — усмехался Ричард. — Я его удержу, даже если он будет сделан из масла.

Через год после завершения строительства Ричард устроил грандиозный пир, на который позвал всех рыцарей и баронов.

— Полюбуйтесь на мое детище! Каков годовалый ребенок! — с великой гордостью хвастался король.

Его просто распирало от нахлынувших чувств. Он даже примирился с тем, что ему не удалось захватить Иерусалим! Зато он построил Шато-Гайяр!

Война с Филиппом не прекращалась и шла так успешно, что в конце концов Филипп вынужден был завести речь о мире.

Естественно, оба знали, что перемирие будет недолговечным, однако Ричард торжествовал победу, представляя себе унижение французского короля.

В письме, которое Филипп прислал Ричарду, говорилось: «Король Французский считает, что надежный мир может быть заключен только в случае его личной встречи с королем Ричардом».

Встречи! Господи, да они не виделись с тех самых пор, как корабль Филиппа отплыл от берегов Аккры. До чего же болезненный был у Филиппа вид! Тамошний климат явно не шел ему на пользу. Ричард вспоминал поредевшие волосы, бледное, осунувшееся лицо, выпадающие ногти Филиппа, сравнивал его с дерзким, самоуверенным юношей, каким тот был раньше, и тяжело вздыхал.

Интересно, а как сейчас он выглядит? Что с ним сделали годы? Пока он, Ричард, томился в заточении, Филипп вел роскошную жизнь во Франции.

Ричард был вынужден признать, что ему все же хочется увидеть Филиппа. Хочется, несмотря ни на что, вспомнить молодые годы, когда они столько друг для друга значили…

Решено! Они встретятся! И место встречи будет выбирать он, поскольку он теперь хозяин положения.

«Переговоры будут вестись на берегу Сены, — решил Ричард. — Пусть на заднем плане маячит Шато-Гайяр. Близко я французов к моему замку не подпущу, а издали пусть любуются. Пусть увидят мощные башни и бастионы! Пусть убедятся в непобедимости Ричарда Английского!» Сам же Ричард намеревался подплыть к условленному месту на лодке и переговариваться с Филиппом, не ступая на берег. Он не хотел подходить к французскому королю слишком близко. Нельзя, чтобы любовь снова перевесила ненависть. Они враги. Заклятые враги. Хотя когда-то их связывали узы любви, позабыть которую они, наверное, будут не в силах до конца своих дней…

* * *

Филипп подъехал верхом на лошади к берегу Сены. Ричард сидел в лодке.

— Давно мы с тобой не виделись, — дрогнувшим голосом сказал Филипп.

— Да. Помнится, когда мы расставались, ты был очень плох. Мы поклялись завоевать Иерусалим, но ты нарушил клятву и бежал во Францию.

— Для меня это был вопрос жизни и смерти.

— Но ты дал обет!

— Мое здоровье было подорвано.

— Но ты же поправился, Филипп.

— Ты тоже вполне здоров.

— Война, победоносная война — для меня лучшее лекарство.

— Нам с тобой на роду написано быть врагами, Ричард. Хотя я хотел бы быть твоим другом.

— Ты это и раньше говорил.

— Нет, правда… Помнишь…

— Не стоит предаваться пустым воспоминаниям, — не дав договорить, прервал его Ричард. — Давай приступим к делу. Ты воспользовался моим отсутствием и вступил в сговор с моими противниками. Я знаю, именно ты подкупил германского императора, чтобы он как можно дольше не выпускал меня из плена. Я этого не забыл и никогда не забуду. Ты мой враг на всю жизнь.

— Ах, Ричард! Как бы я хотел с тобой объясниться…

— А разве это не объяснение?

— Нет… Наедине…

Но кто мог доверять коварному Филиппу? Какой глупец?

«Ты! — горько сказал себе Ричард. — Ты доверял ему когда-то».

И Ричард чуть не дрогнул, вспомнив былое счастье. Но быстро опомнился.

Что за вздор? Ни о какой дружбе и уж тем более любви не может быть и речи! Филипп доказал делами свои враждебные намерения по отношению к Англии, и отныне они будут встречаться только официально, как два правителя, которые в любой момент могут пойти друг на друга войной. А то, что творится у них в душе, никого не касается.

Папский легат, которому было поручено стать посредником в их переговорах, уже выехал из Рима в Нормандию. Пора было положить конец опустошительным войнам.

Филипп не терял надежды на то, что, заключив мир, они снова станут друзьями. Почему бы и нет? Но… интересы Франции должны быть превыше всего! Какие бы чувства он ни питал к Ричарду, это не будет отражаться на его политике. Да, но как же все-таки красиво смотрелся Ричард на фоне своей Неприступной твердыни! Как дерзновенно горели его глаза!

Переговоры начались.

Племянницу Ричарда решено было выдать замуж за сына французского короля Людовика. В приданое она получала Гизорский замок, построенный еще Вильгельмом Руфом. Гизорский замок всегда был для противника бельмом на глазу.

Все спорные вопросы вроде бы удалось уладить, оставалось лишь подписать договор.

Но в самый последний момент Филипп предложил встретиться еще раз.

— Тогда и подпишем, — сказал он.

ГОРШОК С ЗОЛОТОМ

Ричард возвратился в Шато-Гайяр, преисполнившись ностальгических воспоминаний. В душе его забрезжила надежда на то, что, подписав мирный договор, они с Филиппом и вправду прекратят враждовать. А может быть, между их странами мало-помалу завяжутся истинно дружеские отношения…

На радостях он устроил пир. Повара зажарили дикого кабана, пойманного охотниками в лесу, и король пригласил к столу солдат, которые охраняли его во время свидания с Филиппом.

Во время застолья капитан рассказал о том, что на землях Ашара Шалузского какой-то крестьянин во время пахоты обнаружил редкостное сокровище: подставку с золотыми фигурками, изображавшими короля и его семейство.

— Говорят, это вещь очень древняя. Вроде бы король, который там изображен, правил Аквитанией.

— Фигурки из чистого золота? — воскликнул Ричард. — Да это же огромные деньги!

— Истинно так, ваше величество. И потом, может, там еще какой клад зарыт? Кто его знает?

На Ричарда эта история произвела неизгладимое впечатление. Он забросал капитана вопросами, а утром, поднявшись чуть свет, заявил, что поедет в Шалуз посмотреть на сокровище.

Ричард считал, что клад по праву принадлежит ему, ведь Ашар Шалузский — его вассал. Возможность пополнить опустевшую казну так его воодушевила, что он на время даже позабыл про мирный договор с Францией. Договор мог подождать…

Ричард послал к Ашару гонца с требованием хранить золотые фигурки как зеницу ока, поскольку они являются собственностью короля.

Но на подъезде к Шалузу Ричарда поджидал слуга Ашара, сказавший, что ценность клада сильно преувеличена. Дескать, это вовсе не фигурки, а золотые монеты. И Адамар Лиможский, сюзерен Ашара, уже забрал клад себе и не намерен отдавать его Ричарду.

Такая наглость взбесила короля.

Что ж, он покажет и Ашару, и Адамару, где раки зимуют! И войска Ричарда кинулись разорять лиможские земли.

Когда Ричард был уже на подступах к Шалузу, Адамар попросил его представить их спор на рассмотрение короля Франции, мотивируя это тем, что Ричард — герцог Нормандский, а стало быть, вассал Филиппа.

Ричард окончательно рассвирепел и ринулся на штурм замка, поклявшись сровнять его с землей.

Осажденные умоляли короля остановиться, говорили, что в Великий пост драться из-за золота грешно.

Ричард только рассмеялся в ответ.

— Верните мне золото, и сражение мигом прекратится, — заявил он.

Битва была беспощадной. Адамар и Ашар понимали, что расправа будет ужасной, и решили, что лучше погибнуть в бою, чем сдаться Ричарду в плен.

Среди защитников замка был некий Бертран де Гурдон. Несколько лет назад, во время войны в Аквитании Ричард разорил его дом. Потеряв в бою отца и братьев, Бертран ненавидел Ричарда лютой ненавистью.

Он жаждал отомстить королю и, услышав о нападении на замок, поспешил присоединиться к Ашару.

И надо же было такому случиться, что, когда король приблизился к замку, Бертран как раз стоял на дозорной башне! Король пустил в него стрелу, но она чуть-чуть не долетела до цели и воткнулась в стену рядом с Бертраном. Убить короля его же стрелой! О подобном счастье Бертран даже и мечтать не смел!

Он вытащил королевскую стрелу и резво натянул тетиву лука…

Стрела угодила Ричарду в плечо. Рыцари вскрикнули от ужаса, но он приказал продолжать штурм, не обращая внимания на ранение.

Замок пал, но король к тому времени уже лежал на смертном одре.

* * *

Ричард попытался вытащить стрелу из плеча, но она сломалась. Требовалась срочная операция, а лекаря поблизости не оказалось.

Рана быстро загноилась. Боль была адская.

Это конец, холодея от страха, осознал Ричард.

* * *

Альенор спешно приехала из Фонтевро, куда она в последнее время удалилась на покой, убедившись в том, что теперь государство в надежных руках.

Горе ее не поддавалось описанию.

— Не может быть! — стенала Альенор. — Нет, это невозможно! Кто угодно, только не ты, мой любимый Ричард!

— Увы, матушка, — тихо выдохнул король. — Моя жизнь кончена. И из-за чего? Из-за горстки золотых монет, найденных в Шалузе. Говорят, этого золота и вправду кот наплакал. Господи, ну почему я не погиб, сражаясь за Иерусалим? Позор… позор на мою голову! Теперь все будут говорить, что я погиб за горшок с золотом.

— Нет! Ты войдешь в историю как храбрейший, отважнейший крестоносец! — страстно вскричала Альенор. — Но ты не умрешь! Ты не можешь умереть!

— Я не бог, а простой смертный, матушка. Посмотрите, как я ослабел.

— Когда тебя мучила лихорадка, ты тоже был очень слаб, но потом поправлялся.

Ричард покачал головой.

— Зачем тешить себя несбыточными мечтами? Мы всегда были откровенны друг с другом. Я умираю, матушка. Спасения нет.

Слезы душили Альенор, застилали ей глаза.

— Матушка, — прошептал Ричард, — что будет с государством, когда я умру? Ну почему мать Артура заупрямилась и отказалась прислать его к нам? Народ полюбил бы его — юность всегда привлекательна, — и Артур был бы королем. А теперь… теперь у Англии остается только Джон.

Мать не ответила. Все ее мысли были парализованы от ужаса, что ее любимый сын Ричард умирает в расцвете лет.

А Ричард продолжал:

— Джон живет в Англии, народ его знает и примет. Его — примет, Артура — нет. Королем должен стать Джон, матушка. Боже, помоги Англии!

Королева осыпала поцелуями леденеющие руки Ричарда.

— Ты должен, должен поправиться, возлюбленный сын мой! Что будет с Англией, если ты погибнешь? Что будет со мной? Не умирай!

Но она не хуже Ричарда знала, что надеяться не на что.

— Пошлите за архиепископами и епископами, — слабеющим голосом попросил Ричард. — Джона нужно провозгласить королем. Только так мы сможем избежать смуты.

Вот когда Ричард искренне пожалел, что у него нет наследника!

«Бедная Беренгария! Как печально, что ты так и не стала матерью моих детей», — подумал он.

— Я сейчас же пошлю за духовенством, — всхлипнула Альенор, поднимаясь с колен.

— Прощайте, матушка! — слабо улыбнулся Ричард. — Мы с вами так любили друг друга…

Альенор еле удержалась, чтобы не зарыдать в голос, проклиная Бога за то, что Он отнимает у нее единственного человека, которого она по-настоящему любила.

* * *

Ричард велел привести того, из чьего лука была пущена в него роковая стрела.

Когда Бертрана де Гурдона привели, король посмотрел на него в упор и спросил:

— Что я тебе сделал? Почему ты жаждал меня убить?

— Вы погубили моего отца и двух братьев. Да и мне грозила верная смерть. А все из-за какого-то несчастного горшка с золотом! Можете мучить меня, сколько вам будет угодно. Я ко всему готов. Жизнь мне недорога. Главное, что я отомстил — увидел вас на смертном одре!

— Ты смелый человек, — Ричард прикрыл глаза. — Отпустите его. Я прощаю Бертрана де Гурдона и надеюсь, что он тоже простит меня за зло, которое я ему причинил. А теперь пришлите ко мне мою королеву.

* * *

Ричард из последних сил цеплялся за жизнь, дожидаясь Беренгарию. Он должен был попросить у нее прощения и постараться объяснить, что он никогда не испытывал к ней неприязни. Не ее вина в том, что их семейная жизнь сложилась так неудачно.

Беренгария опустилась на колени подле постели Ричарда, взяла его за руку и зарыдала.

Бледная, печальная королева, в чьей жизни было столько трагедий и так мало подлинного счастья… — Прощай! — еле слышно сказал Ричард. — И… прости меня, Беренгария. Я был тебе плохим мужем.

Беренгария покачала головой, орошая слезами руку Ричарда.

Какое-то время он с нежностью глядел на ее прекрасное страдальческое лицо, а затем перед его остановившимся взором появились стены Аккры и Саладдин, который манил его за собой в неведомую даль.

Примечания

1

Этот сын Генриха вошел в историю под именем Иоанна Безземельного. (Прим. пер.)

2

Особо важный указ.

3

Герольд — глашатай.

Content

Джин Плейди
Сердце льва

КОРОНАЦИЯ

АЛИСИЯ И БЕРЕНГАРИЯ

ДЖОАННА

СИЦИЛИЙСКОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ

СВАДЬБА ОТКЛАДЫВАЕТСЯ

КИПРСКИЕ ПЛОДЫ

КОРОЛЬ И СУЛТАН

НА СТЕНАХ АККРЫ

ПРОЩАНИЕ С ФИЛИППОМ

ДЖОАННА И МАЛЕК-АБДУЛ

СТАРИК-ГОРЕЦ

ПРОЩАЙ, ИЕРУСАЛИМ!

ЦАРСТВЕННЫЙ ПЛЕННИК

КОРОЛЕВСКИЙ ПОЯС

ЛОНГЧЕМП И ПРИНЦ ДЖОН

ВОЗВРАЩЕНИЕ АЛЬЕНОР

ПЕСНЬ БЛОНДЕЛЯ

ОСВОБОЖДЕНИЕ

ПРИМИРЕНИЕ

ВОССОЕДИНЕНИЕ С БЕРЕНГАРИЕЙ

НЕПРИСТУПНАЯ ТВЕРДЫНЯ

ГОРШОК С ЗОЛОТОМ

Примечания