Язык цветов

Барбара Делински

Отец невесты

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Двадцать пять лет разлуки с родным домом — не шутка, размышлял Рассел Шоу в понедельник днем, сидя в самолете, направляющемся на юг, к Сент-Луису. Он покинул город, когда ему было восемнадцать лет. Большую часть жизни он провел вдали от Сент-Луиса. Но частица души осталась в родном городе, и потому двадцать пять лет показались целой вечностью.

Вид из иллюминатора самолета ничем примечательным не отличался. С таким же успехом Рассел мог лететь в Чикаго, Денвер или Сан-Франциско, где за прошедшие двадцать пять лет не раз бывал по профессиональным делам. Несмотря на блеск полуденного солнца, толстый ковер облаков под самолетом скрывал знакомый ландшафт. Но разве можно забыть, куда он летит и зачем, когда в сердце заныла рана, которую Расс давно считал затянувшейся, а желудок болезненно сжался то ли от нетерпения, то ли от волнения. А главное — письмо в руке.

Расс развернул листок бумаги, сгибы которого за несколько недель успели обтрепаться. Бумага была роскошной, белоснежной и плотной на ощупь, верхнюю часть листа украшала тисненая надпись: «Дайана-Сара Бауэр». Почерк, уверенный и изящный, вполне подходил для молодой женщины из высшего общества, недавно начавшей собственное дело и влюбленной в своего избранника.

А в том, что любовь придает людям уверенность, Расс нисколько не сомневался. С тех самых времен, когда сам пребывал на верху блаженства. Тогда он считал, что любви подвластно буквально все и она способна крепко связывать людей, несмотря на различное социальное происхождение, неодинаковые суммы на банковских счетах и недовольство родителей.

Расс на собственном горьком опыте убедился, что любовь вовсе не всемогуща, и теперь молился, чтобы Дайане повезло. Несомненно, шансов у нее больше, чем было у него. Если Расс не ошибся, читая между строк письма, на стороне Дайаны была поддержка родных.

«Мы поженимся в церкви св. Бенедикта в субботу в два часа дня. Это будет шумная свадьба. Соберутся близкие знакомые бабушки и мамы, наши с Ником общие друзья и его родные — всего человек четыреста. Замечательные люди! Тебе они понравятся, вот увидишь».

В этом Расс не сомневался, особенно в отношении близких Ника. Когда будущие супруги приезжали в Нью-Йорк, Расс познакомился с Ником. Тот происходил из большой итальянской семьи, и хотя Гранателли считались состоятельными людьми, их поместье Хилл представляло собой лишь отдаленное подобие Фронтенака, богатого и тщательно ухоженного замка сент-луисской ветви рода Бауэров. Не случайно Рассу так легко было общаться с Гранателли: в роскошных апартаментах он тоже порой чувствовал себя не в своей тарелке.

Впрочем, столь же непринужденно Расс мог побеседовать и с остальными гостями. После отъезда из Сент-Луиса он заметно изменился. В коннектикутской частной школе, директором которой он был, добрую половину учащихся составляли сыновья и дочери наиболее влиятельных горожан. Расс научился общаться с сильными мира сего, не роняя собственного достоинства. Из восемнадцатилетнего паренька, который покинул Сент-Луис с разбитым сердцем и одной-единственной сумкой, вмещавшей все его нехитрое имущество, он превратился в уверенного в себе мужчину. Расс надеялся, что навыки светского общения помогут ему выдержать последующие пять дней, несмотря на неизбежные столкновения с Гертрудой Хоффман и Синтией.

Перспектива встречи с Синтией не радовала Расса. Именно поэтому он так долго и тщательно обдумывал, стоит ли возвращаться в Сент-Луис. Его вполне устраивала жизнь в Коннектикуте. И зачем бередить старые раны? Кроме того, Рассу вовсе не хотелось, чтобы его приезд вызвал какие-либо непредвиденные осложнения — натянутость, споры, упреки, — которые могли повредить Дайане. В конце концов, свадьба — ее день. Расс не желал портить его.

По этой причине ему следовало воздержаться от поездки, но он все-таки полетел в Сент-Луис. Дайана попросила его об этом в письме. И Расс уже в сотый раз прочел:

«Будь Мэттью жив, он не отказал бы мне. Но он умер, прежде чем мы с Ником помирились. Мама обратилась к Рею, брату Мэттью, тот всегда чудесно относился ко мне, но это все-таки не то, о чем я мечтаю. Приближается один из самых важных дней в моей жизни. Я хочу, чтобы он прошел безупречно, и именно поэтому надеюсь, что к алтарю меня поведешь ты. Ведь ты — мой родной отец. Знаю, возвращение для тебя станет нелегким, но, если ты согласишься, я буду безмерно счастлива!»

Расс верил ей. Добрый десяток встреч с Дайаной за последние шесть лет — сначала в Бостоне, где она училась в Рэдклиффе, затем в Нью-Йорке, после ее возвращения из-за границы, — убедил его в искренности дочери. Чувства Дайаны всегда ясно читались в ее глазах, в том, как она улыбалась, в голосе. И уже во время их первой встречи Расс отчетливо почувствовал, как настороженность дочери вскоре сменилась дружеской теплотой.

Каждый раз, вспоминая об этом, Расс с трудом сдерживал наворачивающиеся на глаза слезы. Попроси его Дайана пройтись босиком по раскаленным углям, он не раздумывая сделал бы это. Но до сих пор она никогда и ни о чем его не просила. Разве мог он поэтому сейчас отказать ей?

Облака в иллюминаторе постепенно редели и расступались; самолет начал снижаться. Расс свернул письмо и положил его на прежнее место — в нагрудный карман пиджака, поближе к сердцу. Кто ему ответит, заслужил ли он честь вести Дайану к алтарю, заслужил ли он право на ее привязанность? В последний раз он оказал дочери реальную помощь, когда той было три месяца, — события того вечера так живо стояли перед глазами Расса, будто все это случилось только вчера. Приняв решение покинуть Сент-Луис, он сам выкупал ребенка и уложил в кроватку. Какой же крохотной была тогда Дайана, как уютно и доверчиво она прижалась к нему! Расс помнил ее сладкий младенческий запах, шелковистую кожу и то, как, чуть слышно причмокивая, Дайана сосала большой пальчик. А потом Расс выключил свет, ненадолго задержался в нежных объятиях Синтии и выскользнул из дома в самую непроглядную ночь, какую ему только доводилось видеть. Такое не забудешь!

— Говорит капитан, — разнесся по салону самолета голос с отчетливым акцентом уроженца Среднего Запада. — Через двенадцать минут наш самолет совершит посадку в аэропорту Сент-Луиса. Погода в Ламберт-Филде ясная, солнечная, температура воздуха сорок два градуса тепла. Пользуясь случаем, я хотел бы поблагодарить всех вас за сегодняшний полет и пожелать приятного пребывания в Сент-Луисе.

Спокойный голос пилота вернул Расса из прошлого в настоящее, из тьмы к свету, превратив скорбь в радость, ибо повод для его визита в город был более чем обнадеживающим. Его единственная дочь выходила замуж. Конечно, приятно будет увидеться и с бывшим коллегой, ныне преподающим в Вашингтонском университете, но эта встреча казалась ему пустяком по сравнению со свадьбой Дайаны.

По мере снижения самолета тяжесть в желудке Расса усиливалась. Он понимал — это ощущение не имеет ничего общего с посадкой и всецело связано с возвращением в Сент-Луис. Некогда он был уверен, что покидает город навсегда. Мать Расса умерла задолго до его отъезда, а отец, которому даже в лучшие времена не сиделось на месте, исчез в неизвестном направлении вскоре после того, как Расс ушел в армию. Впрочем, после службы во Вьетнаме Расс вряд ли вернулся бы в Сент-Луис, даже живи его отец по-прежнему в этом городе. Воспоминания, сравнимые лишь с тем, что он вынес о войне, сделали бы поездку в Сент-Луис настоящим путешествием в ад.

Поэтому он отправился прямиком в Вашингтон, округ Колумбия, а оттуда — в Джорджтаун, где записывался добровольцем в армию. Четыре года спустя, имея в кармане диплом историка, он получил работу учителя в Коннектикуте и зажил там мирной жизнью, радуясь, что она ничуть не похожа на прежнее существование в Сент-Луисе.

Однако это вовсе не значило, что Расс забыл о Синтии и Дайане, не пытался представить себе, как им жилось бы втроем. Особенно часто он вспоминал о них в первые дни работы в Холлингсе, когда он получал довольно приличное жалованье, которого хватило бы на всю семью. Но Расс принял решение и не мог отказаться от него. Обратного пути не было. Синтия вернулась в лоно семьи Хоффман и получила развод. Позднее она вышла замуж за Мэттью Бауэра, который удочерил Дайану и стал растить ее как родную дочь.

На большее Расс и не рассчитывал. Наизусть, до последнего слова, он помнил не только письмо, лежащее сейчас в нагрудном кармане, но и другое — то, что он собственноручно написал двадцать пять лет назад. Он мучился над каждым словом, каждой фразой, стараясь как можно меньше ранить Синтию и объяснить, почему он поступает так, а не иначе.

«Это наш единственный выход, Син. Если я уеду, родные примут тебя обратно, и в этом случае вы с ребенком не будете ни в чем нуждаться. Я не в состоянии обеспечить вас. Я думал, что сумею прокормить семью, но, как выяснилось, ошибался. Даже устроившись на еще одну работу и вкалывая до седьмого пота, я все равно буду с трудом сводить концы с концами. Несправедливо, если ты станешь страдать по моей вине».

— Прошу прощения, сэр, — к Рассу подошла стюардесса, — начинается посадка. Поднимите, пожалуйста, спинку сиденья.

С виноватой улыбкой Расс нажал кнопку, возвращая спинку кресла в вертикальное положение, и снова взглянул в иллюминатор. При виде приближающегося города у него заколотилось сердце. Основным ориентиром служила Арка — Расс помнил, какой восторг испытал, когда ее достроили, — но в остальном ему казалось, что он приближается к новым, неизведанным землям. И вправду, ему еще не доводилось видеть Сент-Луис с высоты птичьего полета. Тем более что за двадцать пять лет город неузнаваемо изменился. На месте приземистых домишек вырос лес небоскребов: одни сияли стеклом сотен окон, другие были одеты в каменную броню, но все без исключения поражали разнообразием форм — округлых, квадратных или ступенчатых.

Расс не понимал, чему он, собственно, удивляется. За прошедшие годы он побывал во множестве городов, отличительной чертой которых являлся космополитизм, и знал, что Сент-Луис принадлежит к их числу. Благодаря газете «Пост диспетч» он хорошо знал, как менялся облик города и что происходит внутри выстроенных небоскребов. Но почему-то именно сейчас, созерцая город и сопоставляя его нынешний вид с тем, который запечатлелся в памяти, Расс наиболее остро осознал, сколько времени прошло со дня его отъезда.

Расс знал, что и сам он изменился. Стал выше ростом, шире в плечах. В уголках глаз появились расходящиеся веером морщинки, в некогда темных волосах заблестела седина, но этих перемен он ничуть не стыдился. За неделю Расс пробегал более тридцати миль и считал, что с годами не потерял форму.

Синтия тоже совсем не постарела — об этом красноречиво свидетельствовали фотографии, время от времени появлявшиеся в газетах. С возрастом она превратилась в эффектную женщину, чьи наряды, прическа и манеры, соответствовавшие ее положению в обществе, всегда радовали глаз. Несомненно, Гертруда Хоффман могла быть довольна дочерью.

Известно ли Гертруде о его приезде? — задумался Расс. Синтия знала об этом — Расс получил официальное приглашение на свадьбу с адресом, надписанным ее каллиграфическим почерком. Однако он ответил на приглашение согласием только после того, как получил письмо от Дайаны с просьбой быть ее посаженым отцом. Интересно, что думала по этому поводу Синтия? А Гертруда, которую многие считали мегерой?

Самолет слегка подпрыгнул, коснувшись посадочной полосы. Чтобы подавить тошноту, Расс на миг закрыл глаза и попытался представить свой дом в Коннектикуте и любимую, хотя и нелегкую работу. Когда самолет наконец подрулил к зданию аэропорта, Расс поднялся, снял ручной багаж с полки над головой и медленно вместе с другими пассажирами двинулся по проходу между креслами.

Аэропорт наводнили встречающие: родственники, друзья, деловые партнеры, любовники — Расс перечислял в уме всевозможные варианты, пробираясь сквозь толпу. Дайана предложила встретить его, но Рассу не хотелось, чтобы ради него ей пришлось толкаться в пробках, добираясь до аэропорта. Кроме того, он заранее взял напрокат машину.

Хотя оба аргумента были достаточно весомыми, имелась еще одна причина, о которой Расс умолчал в письме к дочери. Он заранее представлял, какой эмоциональной встряской станет для него возвращение в Сент-Луис. Рассу хотелось немного побыть одному, сопоставить прошлое и настоящее, собраться с силами, поскольку он надеялся произвести впечатление сильного и уверенного в себе человека. Он мечтал, чтобы Дайана гордилась им — и Синтия тоже. Ведь он — отец невесты, прелестной, умной девушки из высшего общества, и это положение обязывало. Он должен был доказать, что тоже кое-что значит. Двадцать пять лет назад Гертруда Хоффман сочла его недостойным любви ее дочери, не зная о нем ничего, кроме домашнего адреса. Расс хотел воспользоваться случаем и доказать Гертруде, что она заблуждалась, недооценивая его способность добиться успеха.

Агенту Расса удалось без проблем взять напрокат машину. С поразительной быстротой получив багаж и миновав таможенный контроль, Расс вначале решил отправиться прямо в отель, как делал всегда во время поездок, чтобы принять душ и немного отдохнуть после перелета. Но затем засомневался, поскольку на этот раз не чувствовал особой усталости, возможно, оттого, что был излишне возбужден. Пока Расс обдумывал, как же ему лучше поступить, он вдруг неожиданно для себя обнаружил, что едет в центр города, и невольно обрадовался этому, тем более что плотный, а потому неспешный поток машин позволял осматриваться по сторонам.

Арка и старый собор выглядели столь же внушительно, как прежде, но за ними теперь простиралась новая улица — Маркет-стрит. Промелькнуло здание суда, которое Расс хорошо помнил, затем остались позади универмаг «Кинер», который он видел впервые, и муниципалитет. Расс притормозил машину лишь на площади Алоэ-Плаза. Ему всегда нравился расположенный на ней фонтан. Подростком он часами разглядывал бронзовые фигуры: мужчину и женщину, символизирующие слияние двух рек — Миссисипи и Миссури; в глазах Расса они представляли счастье, свободу и любовь. А потом Расс подолгу сидел у фонтана вместе с Синтией, держа ее за руку и любуясь игрой струй, прикасался к ее животу и чувствовал, как внутри бьет ножкой ребенок. Несмотря на их печально закончившийся союз, Рассу и сегодня было приятно смотреть на фонтан. В конце концов, его брак не был из рук вон плох, ведь благодаря ему родилась Дайана. Ее существование стоило любых мук.

Со странной смесью неприязни и любопытства он взглянул в противоположную сторону, на здание вокзала. Здесь он провел свою последнюю ночь в Сент-Луисе, скрючившись на жесткой скамье в ожидании первого утреннего поезда. В то время он был уверен, что ему уже никогда не выпадет более тоскливой ночи, но потом, когда проходил армейскую подготовку, и позже, когда очутился за границей, понял, что ошибался. За все это время он не получил ни единой весточки от Синтии.

К своему удивлению, Расс обнаружил, что бывшее здание вокзала преобразилось в отель с комплексом магазинов и ресторанов, и не стал жалеть об этой перемене. Чем меньше напоминаний о горестной и одинокой ночи ему предстоит увидеть, тем лучше.

Медленно влившись в поток машин, Расс вскоре свернул на другую улицу. Прочитанные за эти долгие годы газетные статьи о родном городе ни в коей мере не подготовили его к столь разительным переменам. Даже старые, тщательно отреставрированные здания трудно было узнать. Увиденное произвело на Расса большое впечатление. За двадцать пять лет Сент-Луис определенно похорошел.

Каждая улица рождала, все новые и новые воспоминания. Вот за новым рестораном, которого четверть века назад и в помине не было, промелькнул еще один, и Расс тотчас его вспомнил, хотя ни разу там не бывал. Такую роскошь тогда он не мог себе позволить. Пределом его возможностей были покупка пиццы и поход в кино, но Синтия никогда ни на что не жаловалась. В этом отношении она была бесподобна. Родившаяся в «шелковой» сорочке, в обеспеченной семье, она без колебаний рассталась с богатством, чтобы быть рядом с Рассом. Они сидели в стареньком «форде» Расса, хрустя чипсами и потягивая молочный коктейль из одного пакета, или обнимались в темных углах дешевых кафе, поскольку не могли появиться в особняке ее родителей или в лачуге, принадлежащей отцу Расса, но даже в самой мрачной и удручающей обстановке рядом с Синтией Расс чувствовал себя на седьмом небе. Он безумно любил ее. Любил без памяти.

Поток машин поредел. Хотя до наступления сумерек оставалось больше часа, косые лучи солнца и толпы служащих, покидающих офисы, создавали атмосферу наступающего вечера. Повернув на запад, Расс направился в сторону Клейтона, пригорода, в котором он решил остановиться, поскольку оттуда было недалеко и до университета, где Рассу предстояло навестить коллегу, и до дома Синтии, где должна была состояться свадьба. Его выбор пал на отель «Семь фронтонов»: во-первых, своим внешним видом тот напоминал ему Новую Англию, а во-вторых, был небольшим и уютным. В огромном, обезличенном отеле во время такой поездки он не вынес бы ни минуты, особенно потому, что давно не чувствовал себя столь уязвимым.

Отель оказался опрятнее, чем дом Натаниэля Хоуторна, который Расс посетил в Сейлеме. Персонал выглядел вышколенным и доброжелательным. Снятый Рассом номер имел вполне европейский вид, и тем не менее здесь царила уютная домашняя атмосфера. Большая кровать с декоративными валиками в голове и ногах, застеленная стеганым сизо-голубым одеялом, под цвет обоев с цветочным рисунком и собранных пышными складками штор. От картин на стенах — танцовщицы, пейзажи — исходило спокойствие. На небольшом круглом столе стояла ваза с цветами и корзина со свежими фруктами.

Бросив на кровать пиджак, Расс расстегнул манжеты рубашки и завернул рукава. Взяв из корзины яблоко, он надкусил его, небрежной походкой подошел к окну, выходящему на улицу, и открыл его, впустив струю свежего вечернего воздуха.

Успев сделать лишь вдох-другой, Расс застыл на месте. Из светло-серого «линкольна», подрулившего к противоположному тротуару, вышла женщина среднего роста — пять футов и шесть дюймов[1], это Расс помнил точно, — и с горделивой осанкой. Расс не припоминал, однако, чтобы прежде она держалась так надменно. В гладком льняном костюме, со строгим узлом светлых волос, с поразительной грацией и серьезным выражением лица, она казалась воплощением деловитости.

При виде Синтии у Расса пересохло во рту. Некогда она олицетворяла для него весь мир. Он измерял дни временем, проведенным с ней. Она была его теплом, радостью жизни, надеждой. Он мечтал лишь об одном — заботиться об этой женщине, дарить ей счастье.

Но это ему не удалось.

Не в силах сдвинуться с места, Расс наблюдал, как Синтия перешла через улицу и скрылась под навесом крыльца отеля. Его сердце учащенно забилось — точно так же, как двадцать шесть лет назад, когда он впервые увидел ее в дешевом кафе, и потом, когда пригласил на свидание, поцеловал, познал блаженство любви… Расс всегда волновался, видя фотографии Синтии в газете, словно она по-прежнему принадлежала ему и лишь на время исчезла из его жизни.

И вот теперь их жизненные пути вновь пересеклись. Через несколько минут в дверь постучали. Расс тупо посмотрел на дверь и остался стоять на месте, и, лишь когда стук повторился, он, нервно сглотнув, расправил плечи, сделал медленный и глубокий вдох и пошел открывать.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Син Хоффман и Расти Шоу много лет учились вместе, но только перед самым началом последнего учебного года, в конце августа, они по-настоящему взглянули друг на друга и забыли обо всем на свете. Синтия до сих пор помнила тот день, когда вместе с подругами вошла в кафе и увидела Расти. Он споро работал за прилавком, разливая молочные коктейли и раскладывая банановые десерты. Синтия заказала напиток из лайма[2]. Карие глаза Расти казались бездонными, квадратный подбородок оттеняла щетина, чем могли похвастаться лишь немногие ее одноклассники. Но прежде всего Синтию заворожила улыбка Расти, от которой по ее телу от макушки до пят побежали горячие волны.

На следующий день Синтия снова зашла в то же кафе — и пошло-поехало! С каждым разом она приводила с собой все меньше и меньше подруг и наконец оказалась одна перед прилавком и заказала напиток из лайма, вкуса которого так и не ощутила, возбужденная близостью Расти.

Он был рослым и привлекательным, отлично учился и всерьез занимался спортом. Если бы он принадлежал к кругу общения Синтии, она обратила бы на него внимание гораздо раньше. Но Расти жил с отцом в той части города, в которой Син никогда не бывала, да и характер у него был несколько замкнутый.

Но куда только девалась вся его сдержанность, едва он заговорил с ней! С самого начала оба почувствовали, что их соединяют незримые узы. Они стали частью как бы единого целого — Расти и Син, Син и Расти — и, когда начинали болтать, смеяться и делиться сокровенными мыслями и мечтами, порой даже переставали обращать внимание на окружающих.

Когда Расти впервые поцеловал ее, Синтию переполнили острые и неведомые прежде ощущения. Ей и раньше случалось целоваться, но это было совсем не то. С Расти все ощущения многократно усиливались. Расти был способен воспламенить ее одним взглядом, а прикосновения его губ хватало, чтобы Синтия теряла всякий контроль над собой от возбуждения. Когда одних бесед в кафе им стало слишком мало, они начали встречаться в других местах, припарковывая скрипучий старенький «форд» Расти в укромных уголках. Поцелуи сопровождались все более смелыми и интимными ласками, пока не наступил тот день, когда и ласк оказалось недостаточно. Син была девственницей, да и Расс знал немногим больше, но любовь возместила недостаток опыта. От переполнявшего ее душу восторга Синтия не ощутила боли, и с каждым разом ощущения становились все восхитительнее, пока наконец они не поняли, что любовь необходима им как воздух.

К тому времени наступила весна. Единственным приемлемым исходом событий юная пара считала брак. Оба намеревались поступить в колледж; Расти надеялся получать стипендию, играя в баскетбольной команде, и вместе с Син рассудил, что этих денег и помощи от ее родителей вполне хватит им на жизнь.

Но Гертруда Хоффман была совсем иного мнения. По ее замыслу, Синтии следовало на год отложить поступление в колледж ради первого выхода в свет. Все мало-мальски влиятельные жители Сент-Луиса предвкушали ее дебют. Но замужняя дебютантка — неслыханный скандал, да и сам брак с Расти Шоу Гертруда считала недопустимым. Расти Шоу вышел из низов общества и, по ее мнению, не представлял собой ровным счетом ничего. Неподходящая партия для ее дочери!

Но Син обожала Расти. Ее восхищало буквально все: от ума Расти и его снисходительности до умения воспламенять ее единственным взглядом. А кроме того, Расс преклонялся перед ней — Синтия знала, что на это неспособны другие, более эгоистичные юноши. Синтия не представляла свою жизнь без Расти, поэтому через несколько дней после окончания школы влюбленные, по своей молодости и неопытности уверенные, что родители Синтии смирятся, стоит только поставить их перед фактом, тайно сочетались браком.

Но родители Син не сдались. Напротив, они выгнали дочь из дому без единого цента, лишив и пышных вечеринок по случаю окончания школы, и учебы в колледже. Син была готова отказаться не только от выходов в свет, но и от колледжа, лишь бы каждый день дожидаться возвращения Расти с занятий. Но ее беспокоило то, что и Расти пришлось на время забыть мечту о дальнейшей учебе. На свою стипендию он не мог содержать жену, а отец был не в состоянии помочь ему.

Вознамерившись обойтись без посторонней помощи, молодожены в конце концов решили поработать несколько лет, экономя каждый цент. Затем Рассу предстояло начать вечернюю учебу и добиться стипендии. Конечно, при этом учиться требовалось дольше, но трудности не пугали молодых супругов. Осуществлению их планов помешала беременность Син. Ребенок родился через девять месяцев после свадьбы. К тому времени Син и Расти исполнилось по восемнадцать лет.

Долгие месяцы до появления Дайаны и после него молодые родители трудились не покладая рук, чтобы свести концы с концами. Но обстоятельства были против них. Заработанных денег не хватало даже на жизнь, не говоря уж о накоплениях. Незадолго до рождения Дайаны Син была вынуждена бросить работу: счетов прибавилось, а денег для их оплаты стало вполовину меньше. День исполнения мечтаний постепенно отдалялся.

Но мечты еще не казались несбыточными — по крайней мере Синтии. Они помогали ей преодолевать усталость и тревогу. Она цеплялась за робкую надежду, убежденная, что главное — их любовь, а все остальное приложится.

Но когда Дайане исполнилось три месяца, Расс исчез и разбил все мечты Синтии. В своем горе она была безутешна. В первые одинокие дни ее спасали только заботы о Дайане. Со временем Синтию поддержала мать, а затем — Мэттью Бауэр, но прошло немало лет, прежде чем Синтия смогла без слез вспоминать дни, проведенные с Рассом.

И вот теперь он вернулся. Синтии казалось, что она как следует приготовилась к встрече. Она настраивалась на свидание с прошлым с той самой минуты, как увидела имя Расса в списке гостей, приглашенных на свадьбу Дайаны, и теперь искренне считала, что готова ко всему. Она давно преодолела гнев и боль разлуки, давно перестала скорбеть о несбывшихся мечтах. Синтия надеялась просто увидеться с Рассом в субботу в присутствии сотен гостей, напоминающих ей о том, кто она такая и где ее место. Она рассчитывала поздороваться с Рассом, обменяться с ним рукопожатием, даже улыбкой, а затем, как ни в чем не бывало, вернуться к привычной, размеренной жизни.

Синтия не рассчитывала, что при виде Расса, такого высокого, широкоплечего и на редкость привлекательного, у нее сожмется сердце. Ей и в голову не приходило, что прожитые годы мгновенно забудутся и она вновь почувствует себя так, как в ту минуту, когда их глаза впервые встретились в кафе, а потом перенесется в ужасное утро, когда, проснувшись, обнаружила, что от ее прежней жизни не осталось и следа. Синтия не ожидала вновь почувствовать себя брошенной и несчастной.

На минуту она лишилась дара речи. При виде ее потрясения Расс собрался с силами и постарался справиться с волнением. Вспомнив, какое удовольствие он всегда испытывал, глядя на Синтию, Расс улыбнулся.

— Ты выглядишь бесподобно, Син, честное слово.

Синтии хотелось ответить таким же комплиментом, но язык отказался повиноваться ей. Вид Расса ошеломил ее. Он почти не изменился и был так же хорош собой — рослый, смуглый, подтянутый. Однако в его наружности и манерах появилось нечто новое: пожалуй, уверенность и выдержка. Он приобрел внушительный вид.

Впрочем, это справедливо и для нее, напомнила себе Синтия. По крайней мере ей полагалось выглядеть внушительно, ведь она — миссис Мэттью Бауэр, дочь Гертруды Хоффман. Но самое главное, она — мать невесты, свадьбе которой предстояло стать одним из самых знаменательных и шумных событий, какие видел за последние годы Сент-Луис. Ей не пристало теряться или конфузиться при виде отца невесты, несмотря на то что в последний раз они виделись много лет назад.

— Как живешь, Расс? — спросила она, жалея о проскользнувшей в голосе дрожи. Синтия вовсе не намерена была уклоняться от разговора и была рада уже тому, что вообще сумела собраться с мыслями.

— Прекрасно.

Синтия невольно впала в тон гостеприимной хозяйки — потому, что он был ей привычен, а еще потому, что Сент-Луис давно перестал быть домом для Расса.

— Как прошел полет?

— Без приключений.

— Номер тебя устраивает?

— Вполне.

Синтия перевела взгляд на руку Расса.

— Может быть, я помешала?

Расс положил надкушенное яблоко на тарелку рядом с корзиной.

— Ничуть. — Опустив руки, он застыл, не зная, что нужно Синтии, а тем более — чего ждет он сам. Они могли сказать друг другу так много и так мало. Расс не знал, что ему делать, но понимал, что беседовать у порога не стоит. — Не хочешь войти?

Больше всего в эту минуту Синтии хотелось опрометью броситься во Фронтенак, где и дом, и сад, и прислуга вернули бы ей ощущение безопасности и уверенности. Но бегством она бы ничего не добилась. Она явилась сюда не просто так. Шагнув через порог, Синтия дождалась, когда Расс закроет дверь. Он жестом предложил ей сесть, но Синтия молча покачала головой. В присутствии Расса, да еще после стольких лет разлуки, даже самая удобная поза не помогла бы ей расслабиться.

Сжав губы, Синтия подошла к окну. Встав спиной к Рассу, чтобы чувствовать себя более непринужденно, она произнесла:

— Мне неприятно беспокоить тебя по этому поводу, особенно после утомительного дня, но Дайана должна была хорошенько подумать, прежде чем совершить такой поступок.

— Ты считаешь, что ей не следовало приглашать меня на свадьбу? — уточнил Расс.

— Ей не следовало просить тебя быть посаженым отцом. Об этом я узнала только сегодня. Я просила Дайану позвонить тебе, но она заявила, что уже слишком поздно — ты давно в пути. — Синтия повернулась лицом к собеседнику. Ее зубы были плотно сжаты, глаза вызывающе поблескивали. — Будь Мэттью жив, он сам повел бы ее к алтарю. Он вырастил Дайану, он любил ее. Словом, он был ей отцом — во всех отношениях, кроме биологического. Но поскольку Мэттью уже нет в живых, его заменит его брат.

От Расса не ускользнул упрек, прозвучавший в похвале Синтии в адрес Мэттью. Отчасти Расс понимал, что заслужил его, но был готов решительно воспротивиться. Так или иначе, промолчать он не смог:

— Да, Рей действительно должен был заменить Мэттью. Дайана упоминала, что ты просила его об этом, но умолчала об осложнениях, которые вызовет мой приезд.

— Осложнения тут ни при чем, — терпеливо разъяснила Синтия. — Речь идет только о разумности и справедливости того или иного решения. Мэттью и Рей всю жизнь были рядом с Дайаной, а ты — нет. Тебе не кажется, что запоздалое и внезапное желание вспомнить об отцовских обязанностях выглядит с твоей стороны несколько странно?

Пропустить упрек мимо ушей один раз было еще можно, но выдержать два удара подряд оказалось сложнее.

— Я вовсе не считаю свой поступок странным, — возразил он. — Учитывая обстоятельства, я нахожу его совершенно оправданным.

— Какие обстоятельства?

— Мое родство с Дайаной. Кроме того, об отцовских обязанностях я вспомнил не вдруг мы встречаемся с Дайаной уже шесть лет.

— Верно, — согласилась Синтия.

— Значит, ты была против наших встреч? — спросил Расс. Он часто размышлял над этим вопросом, но ответа на него так и не получил. Дайана ясно дала ему понять, что не намерена обсуждать с ним Синтию. Отец и дочь понимали, что становление взаимоотношений — нелегкое дело, и предпочли не открывать ящик Пандоры и не касаться других щекотливых вопросов.

— Я знала, что Дайана видится с тобой. Она взрослая женщина и имеет право поступать так, как считает нужным.

— Однако ты осуждала ее — разве не так?

— Одобрять или осуждать ее поступки — не мое дело.

— Не надо лицемерить, Син, — с упреком произнес Расс, смягчив печальным тоном язвительность слов. — Дайана — твоя дочь. Если она выросла, это еще не значит, что тебе нет до нее дела. Я спросил, хотела ли ты, чтобы она встречалась со мной. Похоже, ты была против — ведь по твоей милости Дайана считала меня умершим.

Синтия отрицательно покачала головой.

— Ничего подобного я ей не говорила!

— Значит, это сделал кто-то другой. Дайана была убеждена в том, что меня нет в живых. Когда я впервые созвонился с ней, она была настроена так скептически, что прежде, чем встретиться со мной, отправилась в Вашингтон, поискать мое имя на памятнике погибшим во Вьетнаме. Ты знала об этом?

Синтия опустила голову и уставилась на ковер. Она знала обо всем, хотя предпочла бы не знать. Дайана проявила настойчивость. Понадобились долгие часы бесед, объяснений и рассуждений, прежде чем дочь Синтии наконец успокоилась.

— О твоей «смерти» Дайана узнала от моей матери, — призналась Синтия.

— А ты не стала опровергать ее слова.

— Да, не стала.

— Напрасно.

— В отличие от тебя Дайана заявила об этом, не стесняясь в выражениях.

— Даже в разговоре с бабушкой?

— К ней Дайана отнеслась снисходительнее. Дайана всегда зависела от Гертруды в меньшей степени, чем я. Похоже, Гертруда ее побаивается. В некоторых отношениях они близки, но в целом Дайана держит Гертруду на расстоянии. Правда, она каким-то образом научилась сочувствовать Гертруде.

— А я — нет, — нахмурился Расс, — и вряд ли когда-нибудь научусь. Как она могла сказать моей дочери, что я погиб?

Синтия пожалела, что не может присоединиться к негодованию Расса: не опровергнув сразу ложь матери, она стала ее молчаливой союзницей.

— Такое объяснение было удобно для мамы. Все ее друзья знали о нашем браке. Все помнили, что родные отреклись от меня. Говорить о том, что ты ушел воевать, маме было легче, чем объяснять, что ты бросил меня. — Помолчав, Синтия сухо добавила: — Хоффманов никто не бросает. Нами дорожат.

Если бы Расс не был так поглощен гневом, он различил бы в словах Синтии самоуничижительные нотки. Однако он кипел, возмущаясь тем, что долгие годы его считали мертвым.

— Твоя мать ненавидела меня. С самого начала она считала, что я ни на что не гожусь. Чтобы доказать это, ей требовалось заявить только об одном: что я сбежал.

— Смерть на войне почетнее побега. — Синтия нахмурилась, вспоминая, что к тем же доводам прибегала сама шесть лет назад, споря с Дайаной. — Мама — гордая женщина. И руководствовалась не чем иным, как стремлением «сохранить лицо». Она ясно дала понять своим друзьям и знакомым, что я совершила глупость, выйдя за тебя замуж. Но как только я вернулась домой, мама поспешила оправдать меня. Она не стала оповещать о твоей смерти весь город — Боже упаси! Боялась, что ее уличат во лжи те, кто знал, что на самом деле ты жив. И, не вдаваясь в подробности, отвечала на вопросы лишь некоторых близких знакомых.

— Например, Дайаны… — пробормотал Расс, стараясь сдержать гнев. — Разве в детстве она не расспрашивала обо мне?

Синтия взглянула на него в упор.

— Она считала своим отцом Мэттью. Он официально удочерил ее, она носит его фамилию. Я сказала Дайане правду, когда ей исполнилось восемь лет.

— Как же ты объяснила мое отсутствие?

— Сказала, что ты не захотел жить с нами. Обычное объяснение.

Но Расс знал, как ведут себя дети, в особенности смышленые, к числу которых принадлежала Дайана.

— Неужели она не спрашивала, куда я исчез?

— Я сказала, что ты ушел воевать.

— Но к тому времени, как ей исполнилось восемь лет, война закончилась.

— Мама объяснила Дайане, что ты погиб.

— А разве она никогда не спрашивала об этом у тебя? В таком возрасте она наверняка засыпала тебя вопросами о моей смерти. Что же ты ей отвечала?

— Просто уклонялась от ответа. И никогда не говорила ей напрямую, что ты мертв.

— Но и ничего не отрицала.

Укоризненно взглянув на Расса, Синтия выпалила:

— В моем положении отрицать что-либо было немыслимо, особенно слова моей матери. Может, ты забыл, в какой нужде я жила? Меня вышвырнули из дома, от меня отреклись. У меня не было денег, кроме тех, что оставил ты. Тебе известно, что почти месяц после твоего исчезновения я жила в нашей прежней квартире? — При этом воспоминании на глаза Синтии навернулись слезы.

Гнев Расса мгновенно утих.

— Я же велел тебе отправляться домой!

— Мне нужен был не дом, а ты! — выкрикнула она, не обращая внимания на собственную несдержанность. Очевидно, Расс считал, что она без всяких проблем вернулась к роскошной жизни. Ему следовало узнать, сколько страданий она вынесла! — Я надеялась, что ты передумаешь и вернешься. Я любила тебя, а ты — меня. Мне хотелось верить, что со временем все уладится. А потом кончились деньги, и мне не осталось ничего другого, кроме как с покаянием приползти к матери.

— Она не заставила тебя долго каяться.

— К ее чести, она сразу приняла нас, — подтвердила Синтия, вновь обретая сдержанность. — Не стала попрекать меня прошлым. И, видя мое горе, взяла на себя многие мои обязанности. Вздумай она сказать, что ты умер где-нибудь под забором с перепоя, я не стала бы возражать.

— И ты позволила бы ей сказать такое Дайане?!

Синтия долго медлила с ответом. Ей хотелось отомстить Рассу за причиненную боль, но мстительность была не в ее характере. Наконец, устав от внутренней борьбы, она покачала головой:

— Вряд ли. Я не допустила бы, чтобы Дайана считала тебя никчемным пьяницей. И не разрешила бы оклеветать тебя.

Выслушав это признание, Расс понял, что ненависть не убила в Синтии все чувства к нему.

— Спасибо, — еле слышно произнес он.

В наступившем молчании Расс внимательно вгляделся в ее лицо, заново привыкая к знакомым чертам. Кожа Синтии, несмотря на возраст, осталась прежней — гладкой и шелковистой, и, хотя Расс видел, что она пользуется косметикой, ее макияж был искусным и почти незаметным. Время не тронуло скульптурную выразительность линий ее лица, не лишило губы мягкости, а изумрудные глаза и медовые волосы — ярких, насыщенных оттенков. Расс помнил, как эти волосы укрывали их обоих живой завесой во время поцелуев. Сейчас они были убраны в тяжелый узел, если не считать нескольких выбившихся прядей. Расс задумался о том, остались ли волосы Синтии такими же длинными, как прежде.

— Пожалуй… — хрипло выговорила она, прокашлялась и начала снова: — Пожалуй, я все-таки сяду. — Ноги держали ее не так надежно, как хотелось бы — взгляд Расса всегда оказывал на нее подобное действие, — и, кроме того, вопрос о его роли на свадьбе остался открытым. Усевшись на предложенный Рассом стул, Синтия положила ногу на ногу, сложила руки на коленях и вскинула голову, надеясь, что держится невозмутимо и с достоинством. — Что касается твоих взаимоотношений с Дайаной…

— Я не брошу Дайану, — твердо заявил Расс, — и никогда не откажусь от нее. Однажды мне уже пришлось покинуть ее — потому, что у меня не было выбора, — но больше такое не повторится. Дайана — моя дочь. Всякий скажет это, увидев нас вдвоем.

Последнее заявление Расса Синтия не собиралась оспаривать. Она помнила, с какой болью, особенно в первые тягостные годы, отмечала сходство Дайаны с отцом. Со временем яркая индивидуальность Дайаны оттеснила это сходство на второй план, но бывали моменты, когда взгляды или жесты дочери вновь напоминали Синтии бывшего мужа.

— Я вовсе не пыталась отрицать, что она твоя дочь, и не прошу тебя расстаться с ней. Я всего лишь хочу знать, разрешишь ли ты моему деверю повести ее к алтарю.

— Почему для тебя это так важно?

— Дайана всегда была близка с Реем и его дочерью Лайзой, которая будет одной из подружек невесты. Рей был внимателен и добр к нам — в особенности после смерти Мэттью. По-моему, мы должны оказать ему такую честь. Кроме того, я уже попросила Рея об этом одолжении. Мне неудобно говорить ему, что я передумала.

— Ты можешь просто объяснить, в чем дело.

— Я бы предпочла этого не делать.

Расс сел на стул напротив Синтии, положив руки на колени.

— Я могу понять, что тебе неудобно отказывать ему. Но неужели так трудно объяснить причину отказа? Если Рей любит Дайану, он должен считаться с ее желаниями. — Внезапно у Расса возникла неприятная догадка: — Может, ты встречаешься с ним?

— Разумеется, нет! Он мой деверь, к тому же он женат.

— Ты с кем-нибудь встречаешься?

— Сейчас речь не об этом.

Расс понимал, что Синтия права, но, затронув скользкую тему, не хотел идти на попятный. Он хотел узнать, что ждет его в субботу.

— Мне просто любопытно.

— Ты лишил себя права на любопытство в ту ночь, когда бросил меня. — Эти слова Синтия выпалила резче, чем намеревалась. При виде Расса в ней проснулись давние чувства, самым сильным из которых был гнев, вызванный его предательством. Прежде Синтия не подозревала, что гнев так прочно поселился в ее душе.

Расс повернул руки ладонями вверх и принялся разглядывать их, мрачно заметив:

— Я не бросал тебя. По крайней мере по тем причинам, которые ты подразумеваешь.

— Ты сбежал. А я осталась с трехмесячным ребенком на руках, в однокомнатной квартире с чужой мебелью и двумя сотнями долларов в кармане!

— У меня было и того меньше. — (Расс взял деньги только на билет, желая оставить как можно больше жене и ребенку.)

— Но в отличие от тебя я не могла работать! Ты был обязан обеспечивать меня.

— Каким образом? — Расс вскинул глаза. — Я имел свидетельство об окончании школы и никакого опыта. Я крутился на двух работах, каждая из которых изматывала меня, а в свободное время помогал тебе растить ребенка. Я был измучен, испуган и ненавидел себя за беспомощность. Поэтому и уехал. Можешь обвинять меня сколько угодно, но это решение далось мне нелегко. Я долго мучился, вновь и вновь перебирал варианты, пытался найти способ выкрутиться, не прибегая к решительным мерам, но каждый раз порочный круг замыкался. Без высшего образования у меня не было шансов заработать хорошие деньги, а получить высшее образование я не мог, поскольку у меня не хватало денег, чтобы перестать работать и начать учиться. — Он провел рукой по волосам. — Думаешь, мне не хотелось остаться? Я обожал и тебя, и ребенка, вы были моей единственной отрадой, светом в окне! Мне хотелось полностью обеспечить вас, но, если бы мы продолжали жить как раньше, я бы ничего не добился — кроме одного: приговорил бы тебя к тяжелому труду до конца дней. При мысли об этом у меня разрывалось сердце. Вот я и решил отослать тебя домой.

— Не спрашивая моего согласия, — добавила Синтия, но Расс мгновенно подхватил брошенную ею перчатку:

— Разумеется, тебе не хотелось возвращаться домой. Я знал об этом. Знал с самого начала, что твое место — рядом со мной. Но твоя мать не приняла меня и из-за меня отреклась от тебя и от ребенка. И ты незаслуженно пострадала. Вспомни, в какой нищете мы жили!

— По-моему, все было не так плохо.

— Ты продержалась бы не больше года, в лучшем случае — года два-три. Со временем ты бы все чаще вспоминала о том, в какой обстановке выросла, и жалела бы о собственном поступке. А потом возненавидела бы меня.

— Нет!

— Да, Синтия, да. — Расс решил во что бы то ни стало объяснить ей, что заставило его исчезнуть в ту далекую роковую ночь. — То же самое случилось с моими родителями. Мама надеялась, что со временем их жизнь наладится, но этого так и не произошло. Нищета убивает привязанность, как ничто другое. И последние годы перед смертью мама не могла даже видеть отца.

— Но мы любили друг друга!

— Мои родители тоже были влюблены, когда поженились. Я думал, у нас все будет по-другому благодаря твоим родным. Надеялся, что сумею прожить на свою стипендию, а они помогут тебе, пока я учусь, и все будет замечательно. Я просчитался.

— Мы оба просчитались, — возразила Синтия. Ей не нравилось, что Расс разыгрывает из себя мученика, ведь решение принимали они вдвоем.

— Итак, мы ошиблись. Просто попытались плыть против течения, Син. Но с такой скоростью, на которую мы были способны, нам ни за что не удалось бы удержаться на плаву. Я шел ко дну и тянул тебя за собой. Я должен был избавить тебя от обузы.

— И потому ты сбежал.

Расс вздохнул и выпрямился.

— Я ушел в армию. Ничего другого я не мог себе позволить.

— Ты ни разу не написал мне.

— Насколько мне было известно, ты вернулась домой. Мое письмо только осложнило бы тебе жизнь.

Синтия понимала, что он прав, но не могла признать это вслух. Годами ее мучила мысль о том, что Расс ни разу не попытался связаться с ней.

— Ты мог бы написать Дайане.

— Сначала она не умела читать, а к тому времени, как подросла, ты вышла замуж за Бауэра.

— Ты все равно мог бы прислать ей письмо, узнать, как она живет. Дать ей понять, что ее судьба тебе небезразлична.

— И ты думаешь, от этого ей жилось бы легче?

— Да! — выкрикнула Синтия, но выражение лица опровергло ее заявление.

— Вряд ли, — покачал головой Расс. — Ее жизнь и без того была чудесна. У нее были ты и Бауэр. Она училась танцевать, ходила в частную школу, а в дни рождения устраивала шумные праздники на лужайке перед домом. У нее была даже собственная лошадь!

— В то время ты об этом не знал.

— Ошибаешься. Семейство Бауэр принадлежит к высшему обществу. «Пост диспетч» постоянно освещал подробности вашей жизни.

— Ты читаешь «Пост диспетч»? — удивилась Синтия. Она знала, что Расс давно уже живет в Коннектикуте, и не могла представить, что и там продается сент-луисская газета.

— Я подписался на нее в тот же день, как демобилизовался из армии. Это был единственный способ оставаться в курсе твоих дел.

У Синтии сжалось сердце. За годы она смирилась с мыслью, что Расс давно вычеркнул ее из своей жизни. Поверив в это, она сумела последовать его примеру. А теперь, узнав, что Расс все эти годы помнил о ней, Синтия ощутила прилив пугающих чувств. Чтобы справиться с ними, она пропустила слова Расса мимо ушей и с неподдельным любопытством поинтересовалась:

— Почему же ты в конце концов связался с Дайаной?

— Из газеты я узнал, что она окончила школу и собралась поступать в Рэдклифф. Время учебы в колледже показалось мне подходящим для знакомства.

— Потому что, учась в колледже, она жила вдали от меня?

Синтия всегда говорила напрямик то, что думала, и Рассу нравилось это. Она не строила из себя милую глупенькую простушку, как другие девушки. Она стремительно делала выводы, часто угадывая мысли Расса до того, как он высказывал их вслух. Очевидно, Синтия совсем не изменилась.

— Я не знал, что ты говорила ей обо мне, — объяснил Расс. — Не представлял, какие чувства остались у тебя ко мне, и потому решил дождаться, когда она покинет родительский дом. Я надеялся, что в этом случае мне удастся пощадить твои чувства.

— Но ты ждал слишком долго — пока Дайана не перешла на последний курс.

— Первые годы учебы в колледже и без того слишком трудны, новичкам приходится ко многому привыкать. Я дал ей возможность освоиться в колледже. Только поняв, что отчисление Дайане не грозит, я сообщил ей неожиданную новость. — Он слегка приподнял бровь. — И она восприняла ее совершенно спокойно — разве что не сразу поверила мне.

— Она всегда отличалась рассудительностью. — «Унаследованной от тебя», — хотела добавить Синтия, но удержалась.

— Дайана — чудесная девушка. Ты прекрасно воспитала ее, Синтия.

Комплимент прозвучал искренне. Синтия почувствовала это и была тронута, хотя и не пожелала признаваться. Опустив голову, она завертела кольца на пальце. А всего их было три: два золотых, а посередине — тоже золотое с бриллиантами и сапфирами, которое Мэттью подарил ей в честь помолвки. Вид колец напомнил Синтии о том, кто помог воспитать Дайану.

Не поднимая глаз, она произнесла:

— И все-таки я предпочитаю, чтобы посаженым отцом был Рей.

Расс, который считал, что Синтия мало-помалу поддается его доводам, испытал горькое разочарование.

— Если ты стыдишься меня, — выпалил он, подавшись вперед, — то совершенно напрасно. Я — доктор философии, занимаю престижный пост и могу похвастаться безупречной репутацией. Умею держаться в обществе, даже танцевать. А кроме того, уже заказал напрокат костюм и все остальное, поэтому буду выглядеть на церемонии ничем не хуже остальных мужчин, а если для тебя имеет значение сумма, лежащая в банке на моем счету…

— Деньги тут ни при чем, — прервала Синтия.

— Тогда в чем же дело? Может, ты боишься, что Рей обидится?

— Ничуть.

Расс бросил на собеседницу холодный взгляд.

— Значит, вся беда во мне. В моем существовании — не так ли? Ты заняла свое место в обществе и опасаешься потерять его. Ты не хочешь, чтобы окружающие вспоминали о твоем мезальянсе и о том, что отец Дайаны бросил ее. На церемонии будут присутствовать гости, не подозревающие о моем существовании, и ты желаешь, чтобы они и впредь ни о чем не знали.

— Неправда! — воскликнула Синтия. Выдержка начинала изменять ей — не столько из-за слов Расса, сколько из-за его взгляда. Прежде Синтия не замечала ледяного холода в его глазах. Никогда еще он не смотрел на нее так. В прошлом его взгляд выражал только нежность, понимание и любовь. Несмотря на всю нелепость происходящего, несмотря на то что они давно стали чужими, взгляд Расса ранил Синтию — так же мучительно, как его исчезновение двадцать пять лет назад.

Порывисто вскочив, она выпалила:

— Дело не в тебе, а во мне! Да, да, во мне! Мне больно видеть тебя! Я потратила несколько месяцев, планируя свадьбу до мелочей, желая, чтобы она прошла безукоризненно, поэтому я не только радуюсь, но и умираю от усталости. Когда Дайана внесла твое имя в список гостей, я сразу поняла, что мне предстоят неприятности, но смогла уверить себя, что справлюсь с ними. В конце концов, я взрослая, рассудительная женщина. Годы закалили меня. — На миг она умолкла и покачала головой. — Но видеть, как ты ведешь Дайану к алтарю, будет для меня невыносимо.

— В конце концов, я ее отец, а свадьба — одно из самых важных событий жизни!

— А где ты был, когда Дайана пошла в школу? Или впервые участвовала в состязаниях по верховой езде? Или впервые танцевала на сцене?

— В то время я не мог разделить с ней радость, — тихо произнес Расс, глядя на Синтию. — Я уже объяснял почему.

Но Синтия не помнила его доводов — она вновь переживала прошлые обиды.

— Тебя не было рядом, когда у меня кончились деньги. Тебя не было со мной, когда я поняла, что у меня остался только один выход. Тебя не было рядом, когда я думала, что снова жду ребенка!

Расс вздрогнул.

— Ребенка?

— Да!

— Второго ребенка от меня?

— А от кого же еще? — выкрикнула она. — Об этом свидетельствовали все признаки. Я не сомневалась в том, что беременна, и не знала, радоваться мне или горевать!

Услышав об этом, Расс словно перенесся в прошлое, и пережил вместе с Синтией весь ужас ее тогдашнего положения, и ощутил гнетущее чувство полной беспомощности.

— Об этом я не знал…

— Разумеется! Ты был слишком занят, играя в солдатики, уверенный, что совершаешь благородный поступок!

Глаза Расса широко раскрылись.

— Играя в солдатики? Да я был в отчаянии!

— Но не вернулся.

— Я просто не мог!

— А я так нуждалась в тебе!

Слушая ее упреки, видя выражение глаз, ясно свидетельствующее о том, что Синтия до сих пор остро переживает предательство, Расс понимал: вспышка эмоций неизбежна. Но они все ходили вокруг да около, и это было мучительно. Расс не знал, сколько еще сумеет продержаться.

Синтия мысленно задавала себе тот же вопрос. Она не собиралась терять самообладание. Нет, она не солгала, говоря, что в последнее время испытывала нешуточное напряжение, но это не оправдывало ее слова и поступки. Бессмысленно скандалить по поводу событий двадцатипятилетней давности.

— Вернемся к свадьбе… — начала она со вздохом, но осеклась, когда Расс резко поднялся со стула и направился к кровати. Он наклонился за лежащим на кровати пиджаком, и на его спине заиграли мускулы. Синтия перевела взгляд чуть ниже, на модные саржевые брюки, подчеркивающие упругость ягодиц и длину ног Расса. Синтии всегда нравились его ноги — сильные, стройные, но не чрезмерно мускулистые, поросшие волосками, но не густыми и жесткими, а мягкими и редкими. Она вспомнила, как сидела, обнаженная, рядом с Рассом, водя ладонью вверх-вниз по его ногам…

— Син, прочти вот это, прежде чем скажешь еще хотя бы слово о свадьбе.

Синтия перевела взгляд на свернутый листок бумаги, протянутый Рассом. А затем взяла его и положила к себе на колени, воспользовавшись этим предлогом, чтобы опустить голову и скрыть густой румянец, вспыхнувший на щеках. На ощупь бумага показалась ей знакомой. Не успев развернуть листок и прочесть отпечатанное вверху имя, Синтия уже поняла, что именно такую бумагу она заказывала для Дайаны полгода назад, одновременно с приглашениями на свадьбу, рассылка которых началась задолго до знаменательного дня.

Письмо она прочла неторопливо и внимательно. Его тон был непринужденным, дружеским, почти насмешливым. В письме рассказывалось о вечеринках и ужинах нескольких прошедших месяцев, а затем о самой свадьбе. Постепенно стиль письма становился все более серьезным — Дайана признавалась в своих чувствах к Нику, писала о том, что с нетерпением ждет свадьбы, делилась надеждами на будущее. И наконец совсем нежными и умоляющими словами попросила Расса повести ее к алтарю.

Не поднимая глаз, Синтия некоторое время держала письмо в руках, прежде чем вернуть его. Она поняла, почему Расс предложил ей прочесть это письмо. Никаким другим способом он не сумел бы яснее дать ей понять, какие отношения установились между ним и Дайаной за последние шесть лет. Кроме того, имелась и другая причина, непосредственно касающаяся вопроса о свадьбе. Дайана сама попросила Расса отвести ее к алтарю. Эта мысль исходила от нее. И не вызывало никаких сомнений, что в своем желании Дайана была искренней.

Возражения Синтии вдруг потеряли всякий смысл. Большинство поступков в своей жизни — в том числе и возвращение к матери после того, как исчез Расс, — она совершала ради Дайаны. Если бы не дочь, Синтия, вероятно, бросилась бы на поиски мужа. Но Дайана нуждалась в заботе и защите, и Синтия была обязана предоставить ей и то, и другое. Она любила свою дочь и хотела ей счастья. От своих принципов она не собиралась отступать.

Синтия протянула письмо Рассу, но отпустила его не сразу. Тихо и задумчиво, не сводя глаз с большой ладони Расса с зажатым в ней письмом, она произнесла:

— Когда Дайана была маленькой, я безмерно баловала ее. Впрочем, при ее нетребовательности избаловать ее было крайне сложно. Она просила только о том, что действительно хотела получить, а когда я исполняла ее просьбу, Дайана была бесконечно благодарна. И никогда ничего не принимала как само собой разумеющееся. Безусловно, она не помнит, в какой нужде мы маялись первые три месяца ее жизни, но бывали минуты, когда я была готова поверить, что давние события прочно засели в ее подсознании.

Отдернув руку от письма, она осмелилась поднять взгляд.

— Я поговорю с Реем, — пообещала Синтия и покинула комнату, не добавив ни слова.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

На следующее утро Расс немало успел сделать, прежде чем в половине десятого подъехал к дому Бауэров. Он проснулся в шесть, за сорок минут совершил пробежку по маршруту, порекомендованному служащим гостиницы, вернулся в номер и принял душ. Плотно позавтракав в ресторане при отеле, он сел в машину и отправился туда, где не сумел побывать днем раньше, — в район, в котором он вырос.

Увиденное вызвало у Расса смешанные чувства. Школа, в которой он учился, библиотека и супермаркет ничуть не изменились, но в здании, где раньше находилось дешевое кафе, теперь разместился магазин видеокассет, а лачугу, которую Расс когда-то называл своим домом, снесли.

Медленно проезжая по улицам, Расс оглядывался по сторонам, разыскивая знакомые ориентиры и воскрешая давние воспоминания. Некоторые из них относились ко временам, когда он познакомился с Син, но большинство касалось последующего периода его жизни. Он помнил, как хорошо ему было вместе с Син. Простая прогулка с ней по улицам превращалась в радостное событие. Синтия прижималась к нему, обнимала за талию и подстраивалась к его широким шагам. Но чаще всего Рассу вспоминалось, какими счастливыми и доверчивыми глазами Синтия смотрела на него. С ней Расс чувствовал себя способным горы свернуть, но, как вскоре выяснилось, сильно ошибался. Будь он настроен более реалистично, возможно, сумел бы избежать боли.

Расс часто размышлял над тем, что случилось бы, знай они с Синтией заранее, как поступит ее мать, услышав об их браке. Пожалуй, они решили бы подождать, поступили бы в колледж и продолжали встречаться урывками. В конце концов он получил бы диплом, устроился на работу и, лишь когда понял бы, что сумеет обеспечить Синтию без помощи Гертруды, женился бы на своей избраннице. Но за годы ожидания Синтия могла увлечься светской жизнью и забыть о нем. Эта мысль приводила Расса в ужас.

По иронии судьбы, продолжал размышлять он, направляясь к Фронтенаку, прежние опасения ожили в нем, когда Синтия вышла замуж за Мэттью Бауэра. Бауэр не только был старше, но и обладал всеми достоинствами, которых недоставало Рассу. Он был образован, воспитан, богат — словом, являл собой идеальную партию для Синтии. Но сумел ли он сделать ее счастливой?

Если бы для счастья было достаточно жить в роскошном доме, на последний вопрос Расс ответил бы утвердительно. Он знал, что Бауэры живут в фешенебельном районе, но, когда разыскал нужную улицу и дом, увиденное ошеломило его. Подъездная аллея начиналась воротами с двумя кирпичными столбами, увитыми плющом, чуть в стороне за ними размещалась сторожка привратника. Поскольку черные чугунные ворота были распахнуты, Расс въехал в них и медленно двинулся по аллее к дому.

Это медленное продвижение помогло ему многое понять. Аллея была окаймлена ровными бордюрами и посыпана гравием, который недавно частично заменяли — на это указывал светло-серый цвет камушков. Лужайки, поросшие сочной травой, тянулись вдоль аллеи с обеих сторон, заканчиваясь у рощи из кленов и берез слева и яблонь — справа. Судя по тщательно продуманному расположению деревьев и кустов, работавший здесь специалист по ландшафтным садам получил кругленькую сумму. По подсчетам Расса, почти в такую же сумму обходилось и содержание сада. Расс заметил не менее трех садовников: один косил траву на лужайке, двое других подстригали кусты перед домом.

Стены кирпичного дома увивал плющ, как и сторожку привратника, но на этом их сходство заканчивалось. По фасаду огромного особняка Бауэров, выстроенного в георгианском стиле, располагалось не менее двадцати окон, отражавших слепяще-яркие лучи солнца.

Расс сам жил в районе, где кирпичные дома, увитые плющом, были обычным явлением. К их числу принадлежал и его собственный дом, однако он казался скромным жилищем по сравнению с этим особняком. Впрочем, дом Бауэров не отличался крикливой роскошью. Его содержали в безукоризненном порядке — от аккуратно выкрашенных водосточных труб и ставен на окнах до чистой дорожки из темно-серого камня и отполированного медного номера на одной из колонн фасада. Очевидно, дом подновили в преддверии свадьбы. Расс порадовался за Дайану. И за Синтию.

Аллея раздвоилась, образуя кольцо перед парадным входом. Расс свернул вправо, остановил машину неподалеку от дома и выключил зажигание. Он пообещал Дайане приехать — и приехал, хотя сейчас понимал, что ему следовало бы отказаться от приглашения. Упреки Синтии по-прежнему звенели в ушах Расса и больно ранили его. Он надеялся лишь на то, что со временем боль утихнет.

«Дайана. Думай о Дайане. В эту неделю ничто не имеет значения, кроме Дайаны», — уговаривал он себя. Но, несмотря на уговоры, мысли о Синтии не покидали Расса, пока он выбирался из машины и приближался к дому. Он гадал, когда Бауэр приобрел этот дом — до знакомства с Синтией или после него, приложила ли она руку к этому саду, помнит ли Синтия, как мечтала вместе с Рассом жить в собственном доме, окруженном деревьями.

Медный дверной молоток был отполирован до блеска, как и номер на колонне. Расс дважды постучал в дверь и прислушался. Спустя минуту дверь открыла молодая негритянка в простом льняном костюме, туфлях на низких каблуках и жемчужном ожерелье, не менее элегантная, чем сам дом.

— Доктор Шоу? — осведомилась она и с улыбкой отступила, пропуская его в дом. — Ну конечно! Дайана поразительно похожа на вас. — Негритянка протянула руку. — Дайана предупредила меня о вашем приезде. Я — Мэнди Джонсон, личный секретарь миссис Бауэр.

— Личный секретарь… — эхом повторил Расс, пожимая руку Мэнди. Он ожидал увидеть в этом доме экономку, кухарку или горничную, но уж никак не личного секретаря.

— Я помогаю миссис Бауэр готовиться к свадьбе, — объяснила Мэнди, — а вообще я работаю у миссис Хоффман.

Это известие стало для Расса вторым сюрпризом. Гертруду Хоффман он считал отъявленной расисткой. Если стоящая перед ним молодая женщина отнюдь не видение, значит, впечатление, которое сложилось у Расса о Гертруде Хоффман, было ошибочным. Он хотел было спросить, давно ли Мэнди работает у Гертруды, но тут его внимание привлек радостный возглас, донесшийся со стороны изогнутой лестницы:

— Расс!

Дайана стремительно сбежала по ступеням, бросилась к нему и обняла за шею. Расс ответил дочери крепким объятием, а затем слегка отстранил ее от себя и внимательно оглядел. От ореола прямых темно-русых волос до кончиков белых туфелек на плоской подошве она была самим воплощением красоты. Расс задержал взгляд на простеньком сарафане дочери, узнав излюбленный стиль старших учениц школы, в которой он работал.

— От Лоры Эшли[3]? — насмешливо осведомился он, указывая на сарафан.

Дайана рассмеялась.

— Знаю, знаю: этот стиль мне совсем не идет. Будь я в Нью-Йорке, я выбрала бы джинсы или шелковый костюм, но мы в Сент-Луисе, во владениях бабушки. Позднее я собиралась повидаться с ней.

— Ясно, — глубокомысленно отозвался Расс. Мэнди Джонсон бесшумно удалилась, оставив его наедине с Дайаной. — Ты великолепно выглядишь.

Дайана усмехнулась.

— Спасибо, и ты — тоже. Тебе идет эта рубашка. Я впервые вижу тебя без галстука и пиджака.

Расс был одет в мягкую мешковатую белую трикотажную рубашку, заправленную в облегающие хлопчатобумажные брюки, и сандалии без носков.

— Даже надутым старым профессорам иногда не мешает расслабиться.

— Надутым? — с сомнением и насмешкой переспросила Дайана. — Старым? Да если бы ты выглядел чуть моложе, никто не поверил бы, что ты — мой отец!

— Я стал отцом слишком рано — можно сказать, в детстве.

Рассмеявшись, Дайана вновь обняла его и опустила руки.

— Хочешь перекусить?

— Спасибо, я уже позавтракал.

— А кофе?

— Не откажусь, если он уже готов.

Обняв отца, Дайана повела его по коридору.

— В нашем доме кофе всегда готов. Об этом заботится миссис Фриц.

— Насколько я понимаю, миссис Фриц — кухарка?

— Ты не ошибся. — Они вошли в кухню, где приземистая пухленькая женщина месила какую-то густую массу — тесто для хлеба, догадался Расс. — Миссис Фриц, познакомьтесь с доктором Шоу.

Кухарка нахмурилась и произнесла с резким немецким акцентом:

— Как поживаете, доктор Шоу? Боюсь, мне придется вновь извиниться за мисс Бауэр. Сколько раз я твердила ей, что гостей неприлично вести на кухню! Если вы хотите перекусить, я с удовольствием накрою для вас стол в столовой.

Не обращая внимания на ворчание кухарки, Дайана выпустила руку Расса и направилась к кофеварке.

— Не беспокойтесь, миссис Фриц, мы хотим только выпить кофе. — Она наполнила темной жидкостью две кружки, помня, что Расс пьет только черный кофе, и поманила его за собой к боковой двери. Спустя минуту она поставила кружки на стол и устроилась на белом плетеном стуле.

— Чудесный уголок, — заметил Расс, оглядев вымощенный камнем внутренний дворик. Помимо шести стульев у столика, за который они сели, по двору среди больших растений в кадках было расставлено еще несколько кресел и шезлонгов. Каменные плиты двора окаймлял бордюр из ярких цветов, прерывавшийся лишь в том месте, где начинались широкие ступени, что вели на лужайку. Неподалеку поблескивала под солнцем бирюзовая вода в бассейне. По другую сторону бассейна виднелся цветник, сплошь засаженный розами. Остальное пространство до расположенной поодаль беседки, окруженной рощей грациозных ив, занимала поросшая изумрудной травой лужайка.

— Полюбуйся на эту красоту, — со вздохом посоветовала Дайана. — Теперь мы долго ничего этого не увидим. Завтра здесь начнут ставить тенты и сооружать площадку для танцев. Боюсь, эта лужайка, уставленная пятьюдесятью столами и четырьмя сотнями стульев, потеряет всю свою прелесть.

— Она все равно будет изумительна. — Расс отвел глаза от живописного пейзажа и вгляделся в лицо Дайаны. — Как поживает Ник?

Она улыбнулась.

— Прекрасно.

— А ты? Волнуешься?

— Невероятно! Нам предстоит еще столько дел. Мэнди стала для нас настоящим спасением, и Тэмми тоже — она занимается организацией торжества. Тэмми знает толк в своем деле и не зря получает деньги. В последние дни телефон в доме не умолкает — звонит то поставщик провизии, то флорист, то фотограф, то оператор, то портниха, то ювелир… Если бы я знала, сколько хлопот мне предстоит, клянусь, уговорила бы Ника пожениться тайно! Об этом я размышляла вплоть до того дня, когда мы начали рассылать приглашения. И если бы не бабушка… — Дайана вдруг замолчала.

Расс поднес кружку к губам и отпил глоток. Кофе оказался на редкость вкусным, но еще больше Расса радовало общество дочери. Прожив столько лет в одиночестве, вдали от Дайаны, он до сих пор не мог справиться с волнением, встречаясь с ней, и поверить, что она — его дитя.

— Значит, ты согласилась на пышную свадьбу ради Гертруды?

— Отчасти — да. Она любит помпезные торжества. — Дайана виновато взглянула на отца. — Знаю, у тебя нет причин питать к ней теплые чувства, но, поверь, за годы она смягчилась. Бабушку есть за что пожалеть — она уже стара и одинока. У нее уйма всяких знакомых, но каждую ночь она остается совсем одна в доме, если не считать прислуги. Это очень грустно.

Расс не испытывал к Гертруде никакого сочувствия.

— Странно, что она не живет здесь, с тобой и твоей матерью.

Дайана чуть не поперхнулась кофе. Прижав ладонь к груди, она изумленно спросила:

— Ты шутишь? Да, с годами Гертруда смягчилась, но не настолько же! Живи она здесь, наверняка свела бы всех нас с ума — скажем, заспорила бы с фотографом или оператором, настаивая, чтобы во время свадебной церемонии они спрятались за цветами или решетками сада. — Дайана фыркнула. — Тогда мне и вправду пришлось бы выйти замуж тайно.

— Ну и совершенно напрасно, — возразил Расс.

— Но ведь ты поступил именно так.

— У нас не было другого выхода. Если бы твоя бабушка узнала о наших намерениях, она ни за что не позволила бы нам пожениться. И самое худшее — в этом случае у нас не родилась бы ты.

Дайана долго смотрела на него, прежде чем расцвести в нежнейшей, искренней улыбке.

— Как я рада, что ты приехал! Мне все равно, что она злится…

— Мать?

— Нет, бабушка.

— А мама? — встревоженно спросил Расс. Ему хотелось знать, делится ли Синтия своими чувствами с Дайаной.

— Вчера днем она была сердита, но вечером вернулась успокоенной. — Дайана отвела взгляд. — Извини за ее приезд — я не думала, что она решится встретиться с тобой. Разговор был очень неприятным?

— Ничего, могло быть и хуже. А ей было неприятно?

— Пожалуй, немного. — Дайана вновь взглянула в лицо Рассу. — Именно поэтому я и просила тебя приехать в понедельник. За неделю мама успеет свыкнуться с твоим присутствием и на свадьбе не упадет в обморок.

— В обморок? — воскликнул Расс. — Твоя мама? — С чего бы это — выдержанной, холодной Синтии Хоффман лишаться чувств? — С какой стати?

— Потому что ты чересчур красив — даже в рубашке или в простом пиджаке с галстуком. А нарядившись к свадебной церемонии, и вовсе сразишь ее наповал.

Расс усмехнулся.

— Неужели все дочери так снисходительны к мужскому «эго» своих отцов? Или мне досталось сокровище?

— Просто я пытаюсь наверстать упущенное, — мягко пояснила Дайана, и у растроганного Расса к горлу подкатил ком.

Протянув руку, он обнял ее за шею.

— Не только ты, но и я.

Придвинувшись, он поцеловал Дайану в щеку и едва успел отстраниться, заметив, что Дайана смотрит мимо него. Удивление на ее лице стремительно сменилось удовольствием, а затем растерянностью.

Из-за угла дома показалась Синтия. Завидев ее, Расс невольно вскочил и затаил дыхание. Она только что закончила пробежку — по крайней мере так показалось Рассу, который занимался бегом достаточно давно, чтобы распознать знакомые симптомы. Синтия неподвижно стояла и тяжело дышала. На ней были суперсовременные, изрядно поношенные кроссовки, короткие зеленые нейлоновые шорты и такая же майка. Из конского хвоста, собранного на самой макушке, выбились тонкие пряди волос медового оттенка. Вместе с челкой они обрамляли лицо Синтии, липли к щекам, по которым стекали струйки пота. Синтия разрумянилась, а в ее глазах Расс прочел изумление.

— Привет, мама! — воскликнула Дайана. — Ты как раз вовремя — мы пьем кофе. Присоединяйся.

Расс с трудом вспомнил, как надо дышать. Увидев Синтию вчера вечером в официальном костюме, он счел ее неотразимой. Но теперь, в скудном одеянии, она выглядела ослепительно. Ее стройные руки и ноги были покрыты легким загаром, и если за двадцать пять лет на них и появились шрамы, проступающие вены или признаки целлюлита, Расс их не заметил.

Сознавая собственное возбуждение, Расс принудил себя сделать выдох. Воздух с присвистом вырвался из его губ.

— Дайана, неужели эта женщина приходится тебе матерью? Быть того не может! Она годится тебе в ровесницы.

— И тем не менее она — моя мама. Ты прав, внешностью она затмевает меня. Она до неприличия хорошо сохранилась.

— С каких это пор она занимается бегом?

— Мама всегда занималась им, сколько я себя помню. Она говорит, что во время бега у нее проясняются мысли.

Расс был готов присоединиться к утверждению Синтии, но сейчас от ясности, вызванной утренней пробежкой, в голове у него не осталось и следа. Перед его мысленным взором теснились образы прошлого, когда Синтия в последний раз представала перед ним в подобном одеянии, и тело привычно отозвалось на ее красоту. Расс не мог сесть, видя, что Синтия по-прежнему стоит на месте, но еще больше он опасался, что его возбуждение будет замечено, и потому не знал, что делать. Он вздохнул с облегчением, когда миссис Фриц отвлекла Синтию, выйдя из кухни и хлопнув дверью.

Синтия с не меньшим облегчением приняла из рук кухарки полотенце и вытерла лицо. Встреча с Рассом стала для нее полной неожиданностью. Синтия даже не попыталась проанализировать свои чувства, которые заставили ее проворочаться в постели без сна добрую половину ночи. Измученная, она наконец заснула и проснулась позже, чем обычно, а поэтому позднее вернулась с пробежки и столкнулась с Рассом, не успев переодеться. Впрочем, это зрелище было ему не в новинку. Он видел тело Синтии обнаженным, усыпанным капельками пота, а она не раз созерцала свидетельство его возбуждения. Но сейчас об этом не следовало вспоминать.

Вытерев шею и руки, Синтия взяла поданный миссис Фриц стакан ледяной воды и жадно осушила его.

— Кофе, мэм? — спросила кухарка.

— Нет, спасибо, — отказалась Синтия, дождалась, когда миссис Фриц скроется на кухне, и повернулась к Рассу. Она держала полотенце перед собой, отгораживаясь им, словно щитом, от пристального взгляда Расса. — Прошу прощения, — негромко произнесла Синтия. Ее дыхание уже выровнялось, но тело, казалось, дрожало от волнения. — Если бы я знала о твоем приезде, не стала бы врываться сюда без предупреждения.

— Ты у себя дома, — мягко возразил Расс. Он не сводил глаз с Синтии — впрочем, такое с ним случалось и раньше. — Ты имеешь право входить куда пожелаешь. Непрошеный гость — это я. Мне просто захотелось заехать к вам, повидаться с Дайаной, а заодно узнать, все ли хорошо у тебя.

— Я в полном порядке.

Но вид Синтии свидетельствовал об обратном — казалось, она парализована страхом. Нет, тут же понял Расс, не парализована, а скорее загипнотизирована. С той памятной встречи в кафе они принадлежали друг другу так безраздельно, что остальной мир для них перестал существовать, а неведомая сила непрестанно влекла их друг к другу. Кто знает, быть может, это влечение вызвано неким химическим процессом в их организме, воздействие которого они не в силах обуздать. Расс догадывался, что сейчас желание обуревает Синтию не меньше, чем его самого.

А Синтия в этот момент не думала ни о встрече в кафе, ни о непреодолимом влечении. Она понимала, что должна извиниться и уйти в дом, но сделать это не могла. Ничем не лучше было стоять столбом. Недовольная жалким прикрытием, которое обеспечивало полотенце, Синтия пересекла дворик и села за стол напротив Расса, прикрыв полотенцем шею и грудь. Только после этого она сумела вздохнуть свободно.

Расс тоже сел.

— У тебя чудесный дом, Син. Он принадлежал Мэттью до того, как вы поженились?

— Нет, мы купили его после свадьбы. Хозяйка этого дома скончалась как раз в то время, когда мы подыскивали себе жилье. Дом требовал серьезного ремонта.

Немногочисленные помещения дома, которые удалось увидеть Рассу, находились в безупречном состоянии. Он догадывался, что после покупки дом не раз ремонтировали и отделывали заново.

— Должно быть, и с садом пришлось немало повозиться?

— Да, он был совсем запущен. Некоторые растения удалось сохранить, но большинство мы заменили.

— Твой специалист по ландшафтным садам на редкость талантлив.

— Я не обращалась к специалисту по ландшафтным садам. Те из них, с кем я беседовала, предлагали устроить множество милых мелочей, которые придали бы саду стандартный чопорный вид. А мне хотелось, чтобы он поражал обилием растительности, и, веришь или нет, добиться этого оказалось гораздо проще, чем я думала. Поэтому я сама руководила всеми работами.

Это признание произвело впечатление на Расса, но не удивило его. Он знал, что Синтия способна осуществить все, что ни задумает, и деньги или самоуверенность, которую придает богатство, тут ни при чем. Синтия умела работать. Училась ли она готовить, поддерживала ли порядок в их крохотной квартирке, ухаживала ли за ребенком или за мужем — все получалось у нее превосходно.

— Должно быть, ты уже тогда планировала предстоящую свадьбу, — заметил он. — Эта лужайка — идеальное место для проведения свадебного торжества. И если солнце согласится выйти из-за туч…

— Непременно, — живо перебила Синтия и улыбнулась. — Оно всегда покровительствует новобрачным.

Расс медленно расплылся в улыбке.

— Ты всегда умела надеяться на лучшее — пожалуй, как никто другой. В школе ты готовилась к экзаменам, буквально не отрываясь от книг, но, когда закрывала учебники, уже твердо знала, что без труда сдашь экзамен. Когда мы подыскивали себе квартиру, ты была уверена, что мы найдем подходящую и недорогую, — так и вышло. Когда мы искали работу, ты не сомневалась, что мы будем работать неподалеку друг от друга, чтобы каждый день встречаться за ленчем, — и ты действительно оказалась права. — Он отчетливо помнил эти встречи за ленчем. Судя по мечтательному выражению на лице Синтии, она тоже помнила их.

— Коричневые бумажные пакеты… — задумчиво проговорила она, вспоминая. — Сандвичи с арахисовым маслом и желе, с творогом, оливками или тунцом — два тебе, один мне. Картофельные чипсы обычно ломались и мялись при перевозке. Яблоко и термос шоколадного молока…

— Шоколадного крема, размешанного в молоке, — с усмешкой поправил Расс. — Помнишь?

Она усмехнулась в ответ и кивнула.

— Я всегда уверяла тебя, что они как следует перемешаются, — так и выходило.

— А еще ты твердила, что незачем спешить в больницу после того, как у тебя отошли воды. Мы медлили так долго, что едва не опоздали, — Расс повернулся к Дайане, — и ты чуть не родилась на переднем сиденье… — Он осекся, видя, что в глазах дочери блестят слезы. — Что случилось? — встревоженно спросил он.

Она улыбнулась.

— Ничего. Просто приятно видеть вас вдвоем… — Она метнула быстрый взгляд на Синтию и снова уставилась на отца. — Похоже, жизнь вернулась на круги своя — как раз накануне моей свадьбы.

В эту минуту Синтия окончательно уверовала, что Дайана — настоящее сокровище. Другая дочь на ее месте злилась бы на мать — за то, что свадьбы пришлось ждать так долго. А Дайана, казалось, была всем довольна, подтверждая то, что объяснила Синтия Рассу вчера вечером, в номере отеля. Дайана всегда была послушным ребенком. Она довольствовалась тем, что получала, и умела быть благодарной, как никто другой.

Должно быть, те же мысли посетили и Расса, поскольку, прежде чем Синтия взяла себя в руки, он обнял Дайану за плечи и привлек к себе. Синтия почувствовала резкий укол, а затем — судорожное биение сердца. Она впервые видела отца и дочь рядом, и это зрелище поразило ее сильнее, чем можно было предположить. Расс вел себя непринужденно, и сразу было видно, как сильно любит он Дайану, — из него мог бы получиться замечательный отец. Синтия даже немного приревновала дочь к Рассу.

Мимоходом отметив в этой ревности оттенок зависти, Синтия поднялась и направилась к дому.

— Син, ты куда?

— Принять душ, — отозвалась она и устремилась к двери, не обращая внимания на скрип плетеного стула за спиной. Но Расс догнал ее прежде, чем она успела открыть дверь.

— Подожди, — приглушенно произнес он. — Я хочу кое о чем спросить тебя.

Синтия стояла, уставившись себе под ноги, но это не помогало. Она боялась поднять глаза и вновь обнаружить, насколько высок Расс. Он всегда возвышался над ней, как башня. Когда им было по восемнадцать лет, отчасти именно из-за роста Синтия находила Расса таким привлекательным. Она благоговела перед ним, сочувствовала — такое трудное детство! — и восхищалась тем, каким он стал, несмотря ни на что, но главное — она была влюблена. Синтии хотелось верить, что она давно убила в себе это благоговение и любовь, но рост Расса остался прежним…

— Я вся растрепана, — объяснила она. — Мне неловко сидеть с тобой в таком виде.

— Я повидал тебя всякой.

— Тогда мы были детьми. А теперь все изменилось.

— На церемонии тебе незачем стоять рядом со мной. Я — всего лишь один из родственников.

Синтия вскинула голову.

— Для меня — нет. Наш брак был расторгнут много лет назад.

Расс прочел обиду и боль на ее лице и, как вчера вечером, удивился силе этих чувств. Он думал, что пережитое для Синтии давно в прошлом. В конце концов, она вышла замуж во второй раз.

— Потому я и завел этот разговор, — негромко заявил он.

У Синтии удивленно раскрылись глаза.

— Ты имеешь в виду расторжение брака? Решил жениться?

— Нет, что ты! Просто один из священников, который будет участвовать в обряде венчания Дайаны, — мой давний друг.

— Джекки Флинн, — еле слышно пробормотала Синтия, а Расс заулыбался.

— На баскетбольной площадке его называли иначе.

— На твоем месте я не стала бы вспоминать его прежнее прозвище. Для своих друзей он давно стал отцом Джоном.

— Отец Джон… — почтительно повторил Расс. — Я написал ему и сообщил, что приеду на свадьбу, а он попросил сразу же позвонить, что я и сделал сегодня утром. Он пригласил нас поужинать в «Ритц».

— Нас?

— Вот именно.

— Поужинать?

— Да, так он и сказал.

— В «Ритц»?

Расс кивнул.

— Это возмутительно, — выпалила Синтия. — Мне казалось, церковь тратит деньги на более благопристойные цели.

— Именно так я и ответил ему.

— И что же он?

— Сказал, что мы оба сделали такие щедрые пожертвования церкви в честь свадьбы Дайаны, что он просто обязан отблагодарить нас. А еще он добавил, что давно мечтал поужинать в «Ритце», и под конец признался, что предстоящий ужин не будет стоить ему ни единого цента. Оказывается, он выиграл пари, заключенное с менеджером ресторана.

— Каков прохвост! — тоном дружеского упрека пробормотала Синтия.

— И я того же мнения. Так ты согласна? Сегодня вечером ты свободна?

— Да, но…

— Он предложил нам заехать за ним в семь часов. Может, тебя не устраивает время?

— Нет, но…

— Вот и хорошо, — со вздохом перебил Расс. — Он так настаивал, что мне было бы жаль разочаровывать его отказом.

— Но ведь с отцом Джоном дружил только ты, — возразила Синтия, считая неразумным проводить рядом с Рассом даже несколько лишних минут. Чутье подсказывало ей, что ничего хорошего из этого не выйдет. — Вы наверняка захотите поговорить о прошлом. По-моему, будет лучше, если вы поужинаете вдвоем.

— Он сказал, что хочет обсудить кое-какие детали свадебной церемонии.

— Я уже обсудила с ним все, что требовалось.

— Но отец Джон хотел поговорить с нами обоими.

Синтия крепко зажмурилась. Расс настаивал, а она никак не могла найти предлог, чтобы отказаться от ужина.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — произнес Расс интимным, приглушенным тоном, — поверь, отчасти я согласен с тобой.

— В том, что нам не следует принимать приглашение? — уточнила Синтия, не открывая глаз.

— В том, что нам не следует искушать судьбу и проводить вечер за одним столом. — В сущности, в эту минуту он как раз искушал судьбу, придвинувшись вплотную к Синтии и обнаружив, что от нее исходит прежний, сладкий и соблазнительный, аромат. Расс резко выпрямился и сделал шаг назад. — Но ведь отец Джон — священник. По-моему, лучшего буфера нам не найти.

Синтия беззвучно повторила слово «буфер», словно пробуя его на вкус, и открыла глаза. Пожалуй, лучше было бы сказать «рефери», если Им предстоит столь же бурный спор, как вчера вечером. Или «компаньон» — поскольку Синтия давно отвыкла беседовать с Рассом наедине. Она понимала, что избежать воспоминаний о прошлом и о том, что сексуальность играла главную роль в их взаимоотношениях, им не удастся. Но все это осталось в прошлом. Всем чувствам давно пора умереть. Иначе и быть не могло.

Именно поэтому Синтия решила принять приглашение.

— Хорошо. К какому времени я должна собраться?

— Без четверти семь тебя устроит?

Она кивнула.

— Увидимся вечером.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Весь день Синтия провела как на иголках, пытаясь найти предлог, чтобы избежать ужина. Но несмотря на то, что она умышленно оставила свободными вечера предсвадебной недели на случай возникновения непредвиденных хлопот, их скопилось на удивление мало. Ежедневно она встречалась с флористом и поставщиком провизии — оба они были знатоками своего дела и держались с непоколебимым спокойствием. Тэмми Фарентино позаботилась о том, чтобы приглашенный струнный квартет и джаз-банд точно знали, когда и что они должны исполнять; кроме того, Тэмми взяла на себя заказ скатертей, лимузина, фотографа и оператора. Мэнди Джонсон не только привезла заказанную Синтией книгу в кожаном переплете, в которой гостям предстояло записывать пожелания при входе в церковь, но и договорилась с каллиграфом, тот записывал на карточках номера мест за столом по мере того, как Синтия и Дайана решали, как следует рассадить гостей. Почти ежедневно Дайана встречалась со своими подружками и бывала на примерках свадебного платья. Маленькая неувязка возникла с выбором золотых сережек в виде бутонов роз, которые Дайана хотела преподнести в подарок каждой из подружек, но затруднение быстро разрешилось.

Поэтому во вторник вечером Синтии было решительно нечем заняться, кроме как нервно ерзать на кушетке в стиле Людовика XVI, стоящей в глубине гостиной. Синтия была одета в простое платье абрикосового цвета и беспокойно теребила узорчатую шаль. И платье, и шаль она выбрала в основном из соображений скромности и благопристойности. Представ сегодня утром перед Рассом в весьма неприглядном виде, Синтия испытывала желание реабилитироваться.

Расс позвонил в дверь, когда на часах было без двадцати семь. Синтия ничуть не удивилась, помня о давней привычке Расса приходить чуть раньше назначенного часа. Именно поэтому она была готова уже в половине седьмого. Услышав звонок, Синтия вскочила так порывисто, что была вынуждена простоять на месте не меньше десяти секунд, размеренно дыша и пытаясь утихомирить лихорадочно бьющееся сердце. Немного овладев собой, Синтия направилась к двери.

Дворецкий Роберт опередил ее. Его высокий рост, стройность и гибкость подчеркивались безупречной осанкой и темно-серыми жилетом и брюками.

— Миссис Бауэр, к вам пришли.

Синтия вышла в фойе и пробормотала, глядя на дворецкого:

— Благодарю, Роберт.

Роберт учтиво кивнул ей, затем Рассу, повернулся и с гордо выпрямленной спиной удалился на кухню.

— Он держится с редкостным достоинством, — заметил Расс.

— Это муж миссис Фриц.

Расс изумился — такое ему ни за что не пришло бы в голову.

— Ты шутишь?

— Нет. Они давно работают у нас. Роберт исполняет обязанности не только дворецкого, но и водителя, курьера и ремонтника. А еще он ухаживает за розами.

Расс поднял бровь.

— Мастер на все руки!

— Можно сказать и так, — кивнула Синтия.

Расс улыбнулся.

— Но я предпочел бы делать комплименты тебе. Ты великолепно выглядишь.

Синтия смущенно поблагодарила, мысленно напоминая себе, что такие комплименты раздают налево и направо из простой вежливости. Ее сердце громко колотилось и никак не хотело успокаиваться. Неожиданно Синтия услышала собственные слова: «Ты тоже выглядишь бесподобно» — и с удивлением оглядела темно-синий летний костюм Расса, накрахмаленную белую рубашку и шелковый галстук.

— Ты хотела что-то сказать?

— Ты стал таким… — она взглянула ему в глаза, — взрослым.

Расс усмехнулся.

— Да, я постарел.

— Знаю, но в моей памяти ты остался восемнадцатилетним юношей. Как странно вдруг увидеть тебя сорокатрехлетним мужчиной! — Синтия слегка нахмурилась, озадаченно продолжая: — Кажется, я впервые вижу тебя в костюме.

— Раньше у меня не было ни одного костюма — ни в то время, когда мы познакомились, ни позже, пока мы жили вместе.

— Он выглядит… — Синтия замялась, подыскивая нужное слово, и закончила просто, но красноречиво: — …великолепно.

Расс криво усмехнулся.

— Благодарю. — Он казался слегка смущенным, но был очарователен в своей неловкости. Он всегда отличался застенчивостью. Синтия помнила, как краснел Расс, когда она осыпала его ласковыми, интимными прозвищами. Как она любила, когда он отвечал ей тем же. Хотя сейчас Расс не покраснел, Синтии понравилось смущенное выражение на его лице — импозантный мужчина, похоже, растерял всю свою уверенность в себе. Ей казалось, что она вновь пробудила в нем робкого юношу, которым он когда-то был. Синтия не жалела об этом, поскольку сама в душе осталась юной жизнерадостной девушкой, опьяненной первой любовью.

Воспоминания… Все, что было между нами, давно в прошлом, убеждала себя Синтия. С трудом отведя взгляд от Расса, она посмотрела на свои маленькие золотые часики.

— Не хочешь выпить перед отъездом?

— Нет, спасибо. Джон наверняка предложит нам выпить — еще слишком рано, столик заказан на восемь часов. Ты готова?

Взяв маленькую вечернюю сумочку с антикварного столика, стоящего у двери, Синтия кивнула. Несколько минут спустя она уже сидела в машине Расса, направляющейся к дому священника.

Джон Флинн жил в скромном каменном коттедже позади церкви. Он уже ждал гостей, но, судя по выражению его лица, нервничал, что удивило Синтию. Принужденно улыбнувшись и дружески пожав ей руку, Джон с радостно вспыхнувшими глазами повернулся к Рассу и крепко обнял его.

— Как я рад тебя видеть, Расс! — восклицал он, похлопывая друга по плечу. Но внезапно его улыбка угасла, он виновато перевел взгляд с Расса на Синтию. — Я так ждал этого вечера, но похоже, сегодня мне не удастся побывать в «Ритце». Минут двадцать назад мне позвонил один из прихожан. Произошла серьезная авария.

— О Господи! — ахнула Синтия, лихорадочно соображая, кто из прихожан мог попасть в беду и знакома ли она с этим человеком. В городе у нее была масса знакомых, и отец Джон знал об этом. Синтия поняла: если бы отец Джон хотел поставить ее в известность, он назвал бы ей имя пострадавшего. — Автомобильная авария?

— Нет, несчастный случай на стройке. Насколько мне известно, все обошлось, но мой прихожанин чрезвычайно взволнован, и я пообещал как можно быстрее приехать в больницу. Я пытался дозвониться до вас и предупредить, но оказалось, что вы уже уехали, и потому я решил дождаться и лично объяснить вам, в чем дело. — Он повернулся к Рассу: — Извини. Мне очень жаль, что я вас подвел.

Расс знал, что беда всегда приходит без предупреждения.

— Тебе не за что извиняться, Джон. За последний год мне не раз приходилось менять планы в последнюю минуту из-за неожиданных происшествий в студенческом общежитии. Есть профессии, с которыми никогда не знаешь, что ждет тебя в следующую минуту, твоя работа относится к таким. Я жалею только о том, что нам так и не удастся поговорить.

— Можно перенести встречу, только и всего, — предложил Джон. — А сегодня поезжайте в «Ритц» вдвоем.

Синтия встрепенулась.

— Нет-нет, отец Джон, это невозможно!

— Но столик уже заказан, — принялся настаивать священник. — А менеджер — мой должник. Я предупредил его, и он ждет вас.

Расс чувствовал себя так же неловко, как и Синтия.

— Почему бы нам просто не перенести ужин на другой день? Завтра вечером ты свободен, Джон?

Священник покачал головой.

— Увы! А в четверг вечером состоится репетиция свадебной церемонии, а затем — ужин в ресторане Гранателли. — Он обратился к Синтии: — Да и вам, наверное, не захочется уходить из дома накануне свадьбы.

— Я просто не смогу, — виновато призналась она. — У нас в гостях будет Энни Д'Анджело и еще Бог весть сколько подружек невесты. Возможно, Дайана начнет нервничать. Я должна быть рядом — на случай, если ей понадобится моя помощь.

— Значит, вам надо побывать в «Ритце» сегодня, — подытожил отец Джон, — а потом рассказать мне, как прошел вечер. — Он повернулся к Рассу: — Мы сможем поговорить за ужином после репетиции?

— Разумеется.

— По-моему, нам все-таки не стоит ужинать без вас, отец Джон, — заметила Синтия. При мысли о том, что ей придется провести весь вечер вдвоем с Рассом, у Синтии екнуло сердце. — Что толку выигрывать пари, если нельзя получить выигрыш?

— Я получу его, — заверил ее Джон.

— Выигранное пари принесет пользу не вам, а нам.

— Я — священник. Поужинав в «Ритце», я нарушил бы обет. И кроме того, — добавил он с лукавой улыбкой, — я выиграл пари только благодаря победе любимой команды. В следующий раз я снова поставлю на «Кардиналов» — они наверняка победят. — Отец Джон обнял Синтию и Расса за плечи и повел их к машине. — Сегодня мне предстоит трудный вечер. Мне будет приятно вспоминать о том, что вы ужинаете в «Ритце». Неужели вы откажете мне в таком удовольствии?

— Это шантаж, — дружески упрекнула священника Синтия.

Расс добродушно добавил:

— Я рад, что под твоей сутаной по-прежнему бьется сердце Джекки Флинна.

Лукаво усмехаясь, Джон убрал руки с плеч друзей, чтобы открыть дверцу машины перед Синтией.

— Господь понимает, что даже самые набожные из людей — отнюдь не святые.

Синтия устроилась на пассажирском сиденье.

— Боюсь, без вас ужин пройдет невесело.

Джон захлопнул дверцу и склонился к открытому окну.

— Все зависит только от вас. Помню, когда-то вам было достаточно только общества друг друга.

— Эти времена давно в прошлом, — с оттенком грусти отозвалась Синтия и прежде, чем священник успел ответить, накрыла ладонью его руку. — Сегодня мы будем вспоминать о вас. Надеюсь, все обойдется.

— Я тоже надеюсь, — кивнул он и повернулся к Рассу. — Значит, до четверга?

— Договорились. — Расс завел машину и тронулся с места. Лишь проехав целый квартал, он понял, что задумал его бывший товарищ по футбольной команде. Перепасовав Рассу мяч, Джекки Флинн явно надеялся на гол. Он не учел только одного: Расс давно потерял форму, а ставки в этой игре были чересчур высоки.

В молчании спутники проехали еще один квартал. К этому времени желание узнать, о чем думает Синтия, окончательно измучило Расса. Наконец он решился заговорить:

— Досадно… Мне не терпелось поболтать с Джоном. Хотел бы я знать, с кем случилось несчастье?

Мысли Синтии были полностью поглощены сидящим рядом с ней мужчиной и предстоящим вечером в его компании. Услышав слова Расса, она почувствовала укол совести. Неизвестный ей несчастный человек боролся со смертью, пока она обсуждала все «за» и «против», не зная, стоит ли появляться в новом сент-луисском «Ритц-Карлтоне» под руку с бывшим мужем. Отвернувшись к окну, чтобы избавиться от беспокойного ощущения присутствия Расса, она пожала плечами.

— Отец Джон сказал, что все обойдется. Я всегда опасалась несчастного случая с Дайаной. — Она задумалась. — Впрочем, я боялась не только несчастных случаев. — Снова поразмыслив, она наконец призналась: — Я просто боялась за нее. И до сих пор боюсь. Знаю, ей уже двадцать пять лет, она вполне самостоятельная женщина, но стоит мне подумать о том, сколько опасностей грозит ей в Нью-Йорке, и мне кажется, что я сойду с ума от страха. Хорошо, что теперь с ней рядом будет Ник.

— Не говори об этом Дайане. Она ответит, что вполне способна самостоятельно позаботиться о себе.

— И все-таки я боюсь за нее — не постоянно, нет, а только когда задумываюсь об этом.

Расс собирался ответить, что такова участь всех матерей, но взглянул на Синтию и промолчал. Она умышленно не поворачивалась к нему лицом, но ее профиль на фоне окна был так прелестен, что заготовленные слова вылетели из головы Расса. Еще долгое время после того, как он перевел взгляд на дорогу, Расс видел перед глазами профиль Синтии, и им постепенно овладевало смущение. Он с нетерпением ждал этого вечера, а сейчас ожидание стало невыносимым.

— Син, если тебе не хочется ужинать… я хотел сказать, если мое присутствие вызывает у тебя неловкость, я могу отвезти тебя домой.

Она опустила глаза. Неловкость? Нет, чувство, которое она испытывала, называлось иначе. Однако Синтия нисколько не сомневалась, что вскоре ее смущение в присутствии Расса исчезнет без следа. С ним она всегда чувствовала себя легко и спокойно. Когда они познакомились, Синтии хотелось до мелочей знать жизнь Расса, быть посвященной во все подробности его дел в школе и дома. Теперь, двадцать пять лет спустя, у нее возникло то же самое желание.

В этом и состояла опасность. Расс по-прежнему был ей небезразличен. Синтия с изумлением поняла, что она возбуждена, несмотря на то что Расс ни разу не прикоснулся к ней с тех пор, как двадцать пять лет назад они в последний раз занимались любовью. Вчера вечером, встретившись в отеле, они даже не обменялись рукопожатием. Расс не попытался взять Синтию за руку и сегодня утром, чтобы помешать ей уйти из внутреннего дворика, не попробовал обнять ее за талию, помогая вечером сесть в машину.

— Ну, что скажешь, Син?

Влечение до сих пор не угасло. Голос Расса Синтия ощущала как физическое прикосновение, его взгляд ласкал ее. Но она была в состоянии совладать с собой. Она твердо решила не поддаваться чувствам. После утомительных приготовлений к свадьбе она заслуживала мирного, интимного ужина, а с кем еще она могла поужинать в тихой обстановке, как не с отцом невесты? Кроме того, Синтию мучило любопытство. Увиденное убеждало ее, что Расс заметно изменился. Ей хотелось услышать подробности его жизни.

— Ничего, переживу, — вздохнула она, обращаясь скорее к себе, чем к своему спутнику.

Расс неверно истолковал ее вздох.

— Мне не нужны одолжения, — буркнул он.

Синтия метнула в его сторону удивленный взгляд.

— При чем тут одолжения?

— Я не нуждаюсь в обществе и вполне могу поужинать в одиночестве.

— Я же сказала: еду с тобой.

Расс не сводил глаз с дороги, крепко сжав руль.

— Судя по твоему голосу, меньше всего на свете тебе хочется ужинать со мной, и если так, я предпочту перекусить один.

— Пожалуй, в конце концов тебе действительно придется ужинать в одиночестве. Наверное, тебе недостает только подходящего предлога, чтобы отделаться от меня.

— Мне — нет, а вот ты, похоже, именно об этом и мечтаешь.

Синтия развернулась лицом к Рассу.

— С какой стати?

— Потому, что рядом со мной ты чувствуешь себя неловко.

— Ничего подобного я не говорила.

— Еще бы! Ты давно отвыкла говорить об этом вслух.

— Когда речь идет о тебе, я говорю то, что думаю!

Расс нахмурился.

— Верно. Именно поэтому нам не следует сегодня ужинать вдвоем. Ты по-прежнему злишься на меня за то, что случилось двадцать пять лет назад. Вчера вечером ты не смогла сдержать обиду, не удержишься и сегодня.

— Потому, что мне до сих пор больно!

— Двадцать пять лет спустя?

— Да!

— Тебе давно пора забыть о прошлом.

— Я надеялась, что забыла о нем, но, увидев тебя, снова все вспомнила.

— Напрасно, — заметил Расс, с трудом сдерживая раздражение. — Двадцать пять лет — слишком долгий срок, чтобы помнить обиды.

— Двадцать пять лет — ничтожно малый срок для людей, которые пережили то же, что и мы! Или ты пытаешься убедить меня, что не испытывал ровным счетом никаких чувств после того, как сбежал? Что за эти годы ни разу не вспоминал о нас и не тосковал? Что никогда не просыпался среди ночи, сгорая от вожделения, способного превратить айсберг в облачко пара? — Едва успев выпалить эти слова, Синтия пришла в ужас, но сказанного было не вернуть — впрочем, этого ей и не хотелось. В жизни Синтии еще не было случая, чтобы кто-то упрекнул ее в нечестности. — Но если ты действительно считаешь, что между нами все кончено… — она щелкнула пальцами, — значит, между нами с самого начала было что-то не так. Неужели все наше прошлое — ложь?

Расс ответил не сразу. Наконец, овладев собой, он свернул на обочину и остановился, не выключая двигатель. Уронив руки на колени, Расс уставился в центр рулевого колеса, где помещалась туго свернутая воздушная подушка. В случае аварии она надулась бы и спасла ему жизнь. А как раз сейчас Рассу очень нужна была помощь. Но спасение не всегда приходит вовремя.

— Нет, не ложь, — тихо ответил он. — Я не знаю ничего прекраснее нашей любви. Бывали минуты, когда тяжесть потери становилась для меня почти невыносимой. На войне я иногда думал, что мне абсолютно наплевать, вернусь я домой или нет. Но неведомая сила заботилась обо мне, поскольку сам я напрочь забывал об осторожности. Вернувшись домой целым и невредимым, я принялся усердно учиться, а после занятий работал, хотя стараться мне было не для кого. Я собственными руками уничтожил наше счастье, и если ты считаешь, что только одна мучилась бессонными ночами, то глубоко ошибаешься. Бывали ночи, когда меня влекло к тебе с такой силой, что я готов был немедленно примчаться сюда.

Расс замолчал и прикусил губу, а затем медленно продолжал:

— Ты права: двадцать пять лет — ничтожный срок, если чувства так сильны. Несмотря на это, я пытался отрицать их с тех пор, как мы встретились вчера вечером. — Расс помедлил, опасаясь сказать лишнее. Но самым чудесным даром его любви к Синтии была откровенность: они без смущения изливали друг другу душу. Они поверяли друг другу все мысли, делились планами — кроме одного раза, когда Расс принял решение уехать. Расс был обязан честно ответить на искренний порыв Синтии, поэтому он признался: — Чувства вернулись. На это я не рассчитывал. Я надеялся, что ничего не произойдет, но, как выяснилось, просчитался.

Синтия сидела в такой же позе, как Расс, сложив ладони на коленях и глядя прямо перед собой. Ей хотелось повернуться к нему, но она не осмеливалась — и без того слова Расса привели ее в смятение.

— Должно быть, во всем виноваты воспоминания. Возможно, все чувства, которые мы испытываем сейчас, — лишь воспоминания о том, что мы чувствовали раньше.

— Может быть.

— А может, это всего лишь последствия недосказанности, оставшейся между нами.

— Вполне возможно.

— Наверное, мы с тобой не испытываем никаких чувств друг к другу — ведь и ты, и я так изменились. Мы просто вспоминаем о том, какими были раньше.

— Пожалуй, да. — Расс устремил взгляд на ветровое стекло. — И что же нам теперь делать?

— Не знаю. — Не поворачивая головы, Синтия ответила вопросом на вопрос: — Ты всегда был рассудительным, Расс, вот и скажи: что нам теперь делать?

Расс задумался, пытаясь отделить совет разума от настойчивых уверений сердца, но вскоре понял, что между тем и другим почти нет разницы.

— По-моему, нам надо поговорить. Мы оба должны узнать, какими стали теперь. Надо противопоставить прошлому реальность. Может статься, мы обретем твердую почву под ногами, как следует узнав друг друга.

— Ты предлагаешь найти золотую середину между влечением и антагонизмом?

— Верно.

— И ты думаешь, это возможно?

— Да. Мы никогда не питали враждебности…

— …друг к другу, — подхватила Синтия слабым голосом, поскольку по-прежнему наряду с влечением ощущала отсутствие вражды.

Расс без лишних расспросов понял, что она имеет в виду. Он сам испытывал те же чувства. Медленно повернув голову, Расс вздрогнул, вновь увидев Синтию. Долгие годы он мечтал о ней, хотя по утрам всегда старался вытеснить возбуждающие желание мысли из головы. Но сейчас она была рядом. С ним. После многолетних мечтаний.

— По-моему, между нами ничего не изменилось, — произнес он так тихо, что в уличном шуме Синтия могла бы его не услышать. Но наступил беспечный июньский вечер, поток машин постепенно редел. Единственным шумом, заглушающим голоса, был шелест прохладного ветра, но его прохлады не хватало, чтобы остудить пыл Расса. — Посмотри на меня, Син.

После минутных колебаний она повернула голову. Заметив в глазах Расса отражение ее собственных чувств, Синтия ощутила, как у нее сжалось сердце. Расс поднял руку, и Синтия затаила дыхание. Задержав ладонь на секунду в воздухе, Расс легко коснулся ее щеки и провел по шее. Большим пальцем он осторожно задел ее губы.

— Да, ничего не изменилось, — хрипло повторил он.

— Знаю, — прошептала Синтия.

— Но мы повзрослели. Мы сумеем сдержаться.

— Иначе нельзя. Больше я не вынесу этой боли.

— А как же радость? — Расс вспомнил, как Синтия возносила его на вершину, откуда мир казался захватывающе прекрасным. — Неужели ты больше не хочешь вкусить ее?

— О Господи! — Ее неудержимо влекли эти затуманенные глаза, хрипловатый голос, серебристые нити в волосах — прежде их не было, значит, причиной влечения были отнюдь не воспоминания. Синтии хотелось, чтобы Расс поцеловал ее — ради исполнения этого желания она была готова пожертвовать чем угодно.

Пришла очередь Синтии поднять руку и застыть в нерешительности. Наконец она провела кончиками пальцев по губам Расса, коснулась щеки, виска и спустилась к уху.

Прерывисто вздохнув, Расс прижал ее ладонь к шее.

— Не искушай меня, Син. Не пытайся объяснить, что между нами все в прошлом. Мои чувства к тебе ничуть не изменились. Мне никогда не удавалось сохранить сдержанность, ощущая твои прикосновения. Будь у меня выбор, я немедленно увез бы тебя ко мне в отель, забыв про ужин. Но, по-моему, это неразумно.

Внутренне Синтия разрывалась надвое: одна ее часть предпочла бы номер в отеле, полагая, что нарастающей в них страсти просто необходимо дать выход. С другой стороны, Синтия опасалась, что даже после этого страсть не угаснет, и не знала, как следует поступить.

Отдернув руку и положив ее на колено, она произнесла:

— Ты прав. Едем ужинать.

Эти слова вырвались у нее слишком поспешно — Расс наверняка понял, какие чувства раздирают ее. Однако он не сказал ни слова. Синтия исполнилась бесконечной благодарности к Рассу, когда он без возражений тронул машину с места.

— Расскажи, как ты жила, — попросил Расс. Прибыв в «Ритц» чуть раньше назначенного часа, они решили посидеть в баре.

Синтия неторопливо отпила глоток мартини из своего бокала. Вырвавшись из тесного салона машины и оказавшись в окружении людей, она почувствовала себя гораздо увереннее.

— Это долгий разговор. С чего мне начать?

— С самого начала. — Рассу хотелось знать все подробности жизни Синтии, о которых умалчивали газеты. — С того дня, как я уехал.

Синтия обвела край бокала кончиком пальца.

— В то время мне казалось, что моя жизнь кончена. Я была так счастлива с тобой, и вдруг ты исчез. У меня возникло ощущение, будто я падаю в пропасть.

Расс понимал, что эти воспоминания причинят Синтии боль, но не отказался от своих намерений. Именно из-за событий, произошедших после его отъезда, Синтия стала иной.

— Что сказала твоя мать, когда ты вернулась домой?

— Прежде я позвонила ей. Мне не хватило смелости явиться домой, не зная, примут ли там меня. Если бы меня отвергли один за другим и ты, и она…

— Я не отрекался от тебя.

— В то время я считала иначе, — возразила Синтия, но тут же намеренно смягчила тон. Сердиться на Расса было бессмысленно. Синтии хотелось только одного: чтобы он понял ее. — Я чувствовала себя совершенно беспомощной. Поэтому сначала я позвонила маме… — она осеклась: мысленно перенеслась в прошлое, в знойный июльский день, и оказалась в телефонной будке, немыслимо грязной по сравнению с чистой младенческой кожей Дайаны.

— И что же ты ей сказала? — тихо спросил Расс.

Синтия вздохнула.

— По правде говоря, ничего. Я расплакалась, и мама все поняла. Я сумела объяснить, где нахожусь, и она приехала за мной через десять минут.

— Тебе следовало позвонить ей пораньше.

Синтия покачала головой.

— Я не могла. Только после того, как целый месяц прожила в одиночестве, я решилась встретиться с ней.

Расс глотнул скотча и несколько секунд гонял в своем стакане льдинку, прежде чем произнести:

— Я хотел, чтобы ты вернулась домой, потому, что знал: мать позаботится о тебе. Но я опасался, что она сделает твою жизнь невыносимой.

— Например, будет пилить меня за глупость?

— Вот именно.

— Этого мама не сделала. Она ни словом не напомнила мне о случившемся. Она решила вести честную игру. После твоего отъезда я совсем пала духом, и мама поняла это. Она окружила меня такой заботой и вниманием, что, когда депрессия наконец миновала, я была готова стать примерной дочерью.

Расс задумался о том, кто ухаживал за Дайаной, пока Синтия избавлялась от депрессии. Пока Расс жил с семьей, Синтия производила впечатление самоотверженной матери.

— Должно быть, ты сразу отняла Дайану от груди и перевела ее на искусственное кормление?

— Я перестала кормить Дайану грудью, когда ей исполнился год.

Это заявление доставило Рассу безмерное удовольствие, но, поразмыслив, он недоверчиво усмехнулся.

— А как отнеслась к этому Гертруда?

Синтия скривила губы.

— А ты как думаешь?

— Должно быть, она считала, что кормление грудью — вульгарный обычай, допустимый разве что для крестьян.

— Почти угадал. — Глаза Синтии погрустнели. — Но когда речь шла о Дайане, ее мнение не имело для меня никакого значения. Дайана — моя дочь. Я всеми силами старалась заботиться о ней. В те дни она была моей единственной отрадой.

Боль вернулась. Расс задумался, не зная, перестанет ли он когда-нибудь ощущать ее.

— Когда ты познакомилась с Мэттью?

— Еще в детстве, задолго до встречи с тобой. Он был на шестнадцать лет старше меня, но вращался в тех же кругах, что и мои родные. Однажды мы с Дайаной — к тому времени ей исполнилось восемнадцать месяцев — отправились в клуб, там я встретилась с Мэттью и разговорилась с ним. Спустя два месяца мы объявили о своей помолвке, а поженились через семь месяцев.

— Зачем вам понадобилось ждать семь месяцев? Чтобы Дайана успела привыкнуть к Мэттью?

Синтия покачала головой.

— Они сразу привязались друг к другу. — Она повертела бокал, стоящий на салфетке. — Просто маме захотелось осуществить все, чего мы с тобой лишили ее, поженившись тайно. Для нас устраивали вечеринки в честь помолвки и перед свадьбой, приемы и ужины. Мама была на вершине триумфа.

— А ты? — спросил Расс. Вопрос был провокационным, но ответ имел слишком большое значение.

Синтия вскинула голову и уставилась на него в упор.

— Ты хочешь знать, была ли я на вершине триумфа? Нет. Радовалась ли я? Да. Выходя за тебя замуж, я не отрекалась от привычного мира. Из-за мамы этот мир сам отверг меня. Но я выросла среди этих людей. Рядом с ними чувствовала себя в своей тарелке. Многих из них по-настоящему любила и до сих пор люблю. Разумеется, мне пришлось дать отпор низким и мелочным людям, но такие встречаются во всех слоях общества. Я окружила себя знакомыми, с которыми мне было приятно общаться. Они вместе со мной собирали средства на строительство музея искусств, создавали общество борьбы с раком, помогали бездомным задолго до того, как благотворительность стала модным занятием. — Она медленно, но решительно покачала головой. — Я не стану извиняться за то, чем занималась тогда и занимаюсь до сих пор.

Некоторое время Расс не знал, что ответить. Ему хотелось упрекнуть Синтию за то, что она развлекалась. В конце концов, пока она брала пирожные с серебряных подносов, он брел по залитым жидкой грязью рисовым полям. Но Синтия проявила пыл и красноречие, защищая собственную жизнь. Поскольку она воспользовалась обстоятельствами и своим положением в обществе, чтобы принести кому-то пользу, Расс не мог винить ее. Он уважал Синтию за верность принципам.

— Доктор Шоу, если не ошибаюсь?

Расс повернулся и оказался перед человеком, лицо которого показалось ему знакомым. За считанные секунды Рассу удалось узнать в нем отца одного из своих учеников. С улыбкой поднявшись с табурета, Расс протянул руку.

— Нелегко узнать человека вне привычной обстановки. Я видел вас только в Коннектикуте, в знакомых местах. И не сразу вспомнил, что Крис родом из Сент-Луиса. Как поживаете, мистер Мейсон?

— Прекрасно, благодарю. Я тоже узнал вас не сразу, хотя долго сидел в компании знакомых, наблюдая за вами и размышляя, где я мог видеть ваше лицо. Никак не ожидал встретить вас так далеко от дома.

— Я приехал сюда на свадьбу, — объяснил Расс. — Вы знакомы с Синтией Бауэр? Син, это Филипп Мейсон, отец одного из моих самых многообещающих учеников старшего класса.

Синтия с улыбкой протянула Мейсону руку.

— Если не ошибаюсь, мы знакомы. — Она нахмурилась, пытаясь припомнить точно, при каких обстоятельствах состоялось знакомство. — По-моему, вы сидели за столиком Грехэмов в Пауэлл-Холле.

— У вас прекрасная память, — заметил Мейсон. — Именно в Пауэлл-Холле. Кажется, это вы устраиваете свадьбу?

— Верно.

Мейсон указал на Расса:

— При чем же тут доктор Шоу?

Синтия ответила с невозмутимостью, потрясшей Расса:

— Он отец невесты.

Синтия никогда не скрывала, что отцом Дайаны был ее первый муж. Но человеку вроде Филиппа Мейсона, который знал Синтию только как миссис Мэттью Бауэр, а Дайану — как Дайану Бауэр, было вовсе незачем знать правду. Выражение, возникшее на лице Мейсона в эту секунду, было неописуемым. Его глаза удивленно вспыхнули, затем подозрительно потемнели, а когда Мейсон открыл рот, чтобы произнести какую-нибудь вежливую банальность, дар речи изменил ему.

Расс, который ценил Мейсона за ежегодный щедрый вклад в фонд школы, сжалился над ним.

— Мы с Синтией поженились сразу после школы. Дайана родилась незадолго до того, как мы расстались.

— Понятия не имел… — пробормотал Мейсон и добавил, обращаясь к Синтии: — Я думал, Дайана — дочь Мэттью.

— Вы не одиноки в своем заблуждении, — кивнула она.

Тон Синтии успокоил Расса — и, очевидно, Филиппа Мейсона, который вновь обрел уверенность в себе.

— Значит, Дайане повезло, если у нее такой отец. Он был одним из лучших учителей в Холлингсе, а теперь стал замечательным директором. Прошу вас, передайте это Дайане от моего имени. — Мейсон повернулся к Рассу: — Вы надолго приехали к нам?

— В воскресенье уезжаю.

— Если у вас найдется время, мы будем счастливы пригласить вас в гости.

— Боюсь, мне будет нелегко принять ваше приглашение — времени у меня слишком мало, а дел — уйма, но все равно спасибо. Крис еще не уехал на Юго-Запад? — Расс пытался вспомнить, как собирался провести лето младший Мейсон. Помнить увлечения каждого из трех сотен учеников школы было нелегко, но, кажется, Крис Мейсон что-то говорил об археологических раскопках в Аризоне.

— Крис уезжает в следующий вторник. Он с нетерпением ждет поездки.

— Пожалуйста, передайте ему привет от меня и пожелайте приятного путешествия.

— Непременно. — Мейсон дружески хлопнул его по плечу. — Надеюсь, вы удачно проведете лето. Поздравляю вас обоих… — он перевел взгляд на Синтию, — со свадьбой дочери.

— Спасибо, — отозвалась Синтия.

Когда Мейсон отошел, она невольно задумалась об иронии судьбы: она оказалась в одном из самых новых и роскошных отелей Сент-Луиса в обществе Рассела Шоу и сразу наткнулась на его знакомого. Эта встреча не беспокоила Синтию — совсем напротив. Она ощутила прилив гордости. По-видимому, Расс действительно многого добился в жизни. Синтии хотелось узнать об этом поподробнее.

— А теперь ты расскажи мне, как жил, — попросила Синтия.

Они сидели в уютном уголке, за отдельным столиком, но уединение не смущало Синтию. К ним поочередно подходили менеджер ресторана, метрдотель, официант для вин, второй официант и его помощник. Когда ужин был наконец заказан, Синтия порадовалась минутной передышке, надеясь за это время узнать судьбу отца своей дочери.

— Долго рассказывать, — пробормотал Расс, эхом повторяя слова, произнесенные Синтией ранее. — С чего начать?

— С демобилизации.

— Ты что-нибудь слышала обо мне? — Меньше всего Рассу хотелось повторять подробности, уже известные Синтии, — это напоминало бахвальство.

— Только то, что ты — доктор Шоу, директор частной школы Холдингс в Коннектикуте.

Расс удивился скудости сведений, известных Синтии. Дайана знала о нем гораздо больше. Его уязвила мысль, что за все эти долгие годы Синтия ни разу не поинтересовалась его судьбой — в отличие от самого Расса.

— Говоря вкратце, я получил диплом бакалавра гуманитарных наук в Джорджтауне и отправился преподавать историю в Холдингс. Через несколько лет я получил степень магистра, а затем — доктора философии. Год назад я стал директором школы.

Похоже, краткость этого повествования ничуть не смутила Синтию. Она выжидательно смотрела на Расса широко распахнутыми глазами.

— Рассказывай дальше.

— О чем?

— Почему ты выбрал профессию учителя, почему именно учителя истории, почему отправился в Холдингс, как стал директором, нравится ли тебе эта работа?

— Отвечать в таком порядке я не могу.

— Почему же?

— Потому, что тогда мои ответы прозвучат словно хронологическая таблица, а это неправда. Я выбрал историю потому, что увлекался ею.

— Ты всегда любил историю, — припомнила Синтия, — и прекрасно знал ее.

— Потому, что эта наука привлекала меня. Поэтому я закончил колледж, специализируясь на истории, и самое очевидное, что мог сделать дальше, — стать учителем. Но мне было неспокойно. Я чувствовал себя бездомным и беспомощным и поступил в колледж сразу же, как только демобилизовался из армии, а после получения диплома впервые за шесть лет растерялся, не зная, что делать дальше. Но затем услышал об открытии школы Холлингс и отправился туда. Увидев ее, я сразу принял решение.

— Как выглядит эта школа?

Воспоминания о Холлингсе смягчили голос Расса.

— Уютно, почти по-домашнему. Там всюду зелень, масса зелени. Территория школы напоминает кампус колледжа в миниатюре, от одного старого кирпичного корпуса до другого тянутся обсаженные деревьями аллеи. Там чувствуется дыхание времени. И ощущение заботы. Сначала в Холлингсе учились только мальчики. Больше половины их жило в интернате. Это означало, что школа должна заменить им родителей. Так и было. Думаю, прежде всего меня привлекла именно забота, чувство товарищества между учащимися и преподавателями. Холлингс стал моей семьей. И домом.

— Ты живешь в кампусе?

— Поначалу мне предоставили двухкомнатную служебную квартиру в одном из общежитий. В ней имелась мебель, и потому мне не пришлось ничего покупать. Я получал прибавку к жалованью, выполняя обязанности воспитателя.

— Это трудная работа?

— Для человека, любящего детей, — нет, а я люблю их.

— Вот бы не подумала… — удивленно пробормотала Синтия.

— Я тоже не подозревал об этом, пока жил с тобой. Мы сами были еще детьми.

— Когда же ты открыл в себе любовь к детям?

— Пока жил в Джорджтауне. Я принимал участие в проекте по работе с городскими детьми. Этих детей нельзя было назвать послушными, но они умели быть благодарными. В Холлингсе дети оказались совсем другими, но мне было интересно работать с ними.

— И потому ты остался в школе. Ты брал отпуск, пока писал диссертацию?

Расс покачал головой.

— Я занимался ею по вечерам и в летние каникулы.

— Должно быть, тебе пришлось нелегко.

Расс пожал плечами.

— Мне требовалось чем-нибудь себя занять.

— Ты с кем-нибудь встречался? — спросила Синтия. По ее мнению, Расс стал на редкость привлекательным мужчиной. Должно быть, ни одна женщина не могла пройти мимо него, не оглянувшись.

— Изредка.

— В школе были преподаватели-женщины?

— Да, несколько. Сейчас, после объединения с женской школой, их стало больше.

— Когда это произошло?

Расс ответил и на этот вопрос, и на все последующие. Ощущая естественное любопытство со стороны Синтии, он расслабился. Официант принес рогалики, затем салаты, а Синтия неутомимо составляла из обрывочных сведений картину жизни Расса. Поддавшись ее энтузиазму, Расс мысленно унесся в прошлое. В прежней жизни именно энтузиазм был основной чертой характера Синтии. Расс вздохнул с облегчением, в очередной раз убедившись, что она ничуть не изменилась.

Им вновь помешали — даже не один раз, а дважды: к столику подходили знакомые Синтии. Хотя Расс охотнее обошелся бы без непрошеных гостей, на лице Синтии всякий раз появлялось такое виноватое выражение, что его раздражение улетучивалось. Кроме того, Синтия возобновляла разговор с того места, на котором их прервали, давая Рассу понять, что действительно интересуется его прошлым. Расс чувствовал себя на седьмом небе.

Вечер завершился столь же приятно. К тому времени, как Расс подвез Синтию к ее элегантному, увитому плющом дому, он чувствовал себя так, словно провел целый час в ее обществе в дешевом кафе их юности. За вечер его возбуждение возросло: просидев напротив Синтии добрых три часа, наблюдая за грациозными жестами ее рук, движениями губ и пожатием плеч, Расс не мог остаться безучастным. Разгоряченная кровь стремительно струилась в его жилах.

Та же участь постигла и Синтию. Когда Расс проводил ее до двери, сердце Синтии билось быстрее, чем ей хотелось бы. Шагнув за порог, она неловко оглянулась.

— Спасибо тебе, Расс, — мягко произнесла она. — Это был чудесный вечер.

— И я так думаю. — Рассу хотелось поцеловать ее, но он не осмелился. Одного поцелуя ему бы не хватило. Когда речь шла о Синтии, ему не удавалось ограничиться одним поцелуем. Но к большему никто из них не был готов: их разделяла слишком высокая стена обид. И все-таки мысль о том, что он увидит Синтию не раньше чем через два дня, на репетиции в четверг, ужасала Расса. У него не было ни малейшего желания терять попусту драгоценное время. — Завтра утром я завтракаю с Дайаной и Ником. Не хочешь присоединиться к нам?

Синтия с удовольствием согласилась бы, если бы доверяла себе, но рядом с Рассом она теряла всякую уверенность. Чувства из давнего прошлого ошеломили ее. Ей требовалось время, чтобы освоиться с ними.

Стараясь не поддаться затягивающему водовороту его взгляда, Синтия ответила:

— Пожалуй, нет. Утром я встречаюсь с Тэмми. И потом, у тебя и без того мало времени, чтобы поговорить с молодоженами. Я не хочу отнимать его у тебя.

— Ты ничего у меня не отнимешь — напротив, только поможешь.

— И все-таки я откажусь от приглашения.

— Если ты передумаешь, я буду рад видеть тебя.

Но Синтия молча покачала головой. Ей надо быть решительной, надо доверять рассудку, а не сердцу. Синтия была не в силах позволить себе пережить второй сокрушительный удар. На этот раз она могла его не вынести.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Расс знал, что значит подчиняться рассудку, а не сердцу. За прошедшие годы он не раз беседовал с учениками на эту тему. В ту ночь, когда Расс ушел от Синтии, он повиновался рассудку, точно так же он поступал, отправившись в армию, учась в Джорджтауне и найдя работу в Холлингсе. Теперь ему следовало рассмотреть ситуацию со всех сторон и принять взвешенное решение.

Расс считал, что поступил разумно, удержавшись и не поцеловав Синтию на прощание у двери ее дома. Они были не готовы к более близким отношениям после двадцатипятилетней разлуки — ситуация, что и говорить, не из простых. Напряжение усиливала предстоящая свадьба дочери. Им ничего не стоило оступиться и совершить непоправимую ошибку.

В этом Расса убеждал рассудок.

Но сердце уверяло, что это будет вовсе не ошибка, а исправление давнего промаха.

Заехав за Дайаной, Расс надеялся увидеть Синтию, но та не показалась. Расс вспомнил: Синтия говорила, что у нее назначена встреча с Тэмми. Поэтому Расс решил дождаться ее, привезя Дайану домой после приятного завтрака в компании с ней и Ником.

— Как думаешь, твоя мама уже дома? — словно невзначай спросил он, так и не увидев Синтию после завтрака.

— Вряд ли, — ответила Дайана. — На утро у нее был намечен целый список дел. — Внезапно она насторожилась. — Что-нибудь случилось?

— Ровным счетом ничего. Я просто хотел предложить ей помощь.

— Разве ты не сегодня встречаешься со своим другом-профессором?

Расс кивнул.

— Сегодня, но к четырем часам я освобожусь. По-моему, это нечестно — принять титул отца невесты, не ударив палец о палец. Неужели я ничем не могу помочь тебе?

— Ты — наш гость. Мы справимся без твоей помощи.

— Я не гость, а отец невесты, и не желаю сидеть сложа руки.

— Большая часть работы уже сделана. Мама обо всем позаботилась.

— Замечательно!

— Ты прав.

Расс нахмурился в легком раздражении.

— Дайана, поверь мне: взваливать все хлопоты на себя — плохая привычка. Мне кажется, в присутствии Ника тебе будет полезно иногда проявить беспомощность. Мужчинам это нравится.

Дайана криво усмехнулась.

— Современные женщины не бывают беспомощными — впрочем, это относится и к женщинам традиционных взглядов. Они только притворяются беспомощными ради мужчин. Ник не из таких. Ему по душе моя независимость.

— В тебе ему нравится все, — поправил Расс. Завтрак с будущими супругами подтвердил его первое впечатление о Нике. Дайане достался добрый, заботливый, умный мужчина, которому ничуть не претила ее самостоятельность. Дайане был необходим именно такой муж.

Эти мысли вертелись в голове Расса целый день, переплетаясь с размышлениями о Синтии. Он встретился с Эваном Уолдменом, который преподавал в Холлингсе до того, как перебрался в Сент-Луис, но каким бы увлекательным ни становился разговор, стоило ему прерваться хотя бы на секунду, и Расс обнаруживал, что его мысли витают неизвестно где. На обратном пути в отель он сделал крюк и проехал мимо дома Синтии, но не остановился. Его никто не приглашал в гости, его никто не ждал, и Расс не хотел попадать в нелепое положение.

Его рассудок вновь вступил в борьбу с сердцем. Расс держался до ужина, пока одиночество не подточило его решимость. Отправившись к дому Синтии, он подъехал прямо к двери и остановился.

Роберт приветствовал его любезным «добрый вечер, сэр».

— Как дела, Роберт?

— Прекрасно, благодарю вас, сэр.

— Миссис Бауэр дома?

— Да. Будьте любезны присесть, — Роберт провел Расса в гостиную, — а я доложу миссис Бауэр о вашем приходе.

— Спасибо. — Расс присел на край кушетки, поставив локти на колени. Напрасно он явился сюда. Синтия будет недовольна.

К его удивлению, Синтия не проявила ни малейших признаков недовольства — напротив, похоже, она весь день мечтала увидеть его. С усталой улыбкой она прислонилась к косяку на пороге гостиной.

— Привет!

Расс поспешно поднялся.

— Привет. — Он встревоженно вгляделся в ее лицо. — Что случилось?

Синтия сморщила нос и тяжело вздохнула.

— День выдался слишком суматошным.

— Хлопоты в последнюю минуту?

— В некотором роде — да. — Она скрестила руки на груди. — Помнишь, вчера вечером отец Джон упоминал о несчастном случае?

Расс кивнул.

— Пострадал сын одного из моих друзей.

Расс шагнул ближе.

— Прости, Син, я не знал. Сегодня утром Дайана ничего не сказала мне.

— Она ничего не знала — вернее, никто из нас не знал. Родные пострадавшего держали все в секрете до полудня.

Сунув руки в карманы брюк, Расс подошел еще ближе.

— Так что же случилось?

— Отец юноши, друг моего покойного мужа, занимается строительством. Джимми решил летом поработать на одном из объектов отца. Леса обвалились, и Джимми упал.

— Он сильно пострадал?

— Никто еще не знает наверняка. Он без сознания. — Глаза Синтии наполнились слезами. — Ему всего двадцать лет, впереди у него целая жизнь… если он придет в себя. А родители опасались сообщить мне о случившемся, не желая портить день свадьбы Дайаны. — Она прижала ладонь к задрожавшей верхней губе.

Не придумав другого способа утешить Синтию, Расс протянул руки и привлек ее к себе.

— Хорошие друзья боятся огорчить тех, кто им дорог.

Уткнувшись лицом в грудь Расса, Синтия прошептала:

— Я провела в больнице почти целый день. Им не остается ничего другого, кроме как ждать и надеяться. Они убиты Горем.

Расс понимал, что Синтия в панике. Он принялся поглаживать ее по спине, помогая расслабиться, и вскоре наградил за послушание поцелуем чуть ниже уха.

— Уверен, твое присутствие многое значило для них.

— Я просто не могла сидеть дома, — простонала Синтия. — Но они говорили только о том, что им придется отказаться от приглашения на свадьбу, а мне — заново рассаживать гостей, представляешь? Господи, да я готова хоть десять раз заново рассаживать их, лишь бы Джимми выжил!

— В этом я не сомневаюсь, — заверил ее Расс, не размыкая объятий. Синтия удобно устроилась в его руках — так бывало всегда, а теперь — в особенности. До сих пор Расс не сознавал, как сильно стосковался по ее телу. Срывающимся голосом он прошептал:

— Хочешь прогуляться?

Синтия не подняла головы.

— Сейчас?

— Да, сейчас.

— Но ведь скоро стемнеет.

— У нас в запасе есть целый час. А еще лучше — как насчет пробежки?

— Пробежки?

— Сегодня ты уже успела пробежаться?

— Да, рано утром, — Синтия вздохнула, — а кажется, что с тех пор прошла вечность.

— Тогда скорей иди переодеваться. Мы заедем в отель, я переоденусь и покажу тебе маршрут, которым бегаю.

Синтия вскинула голову.

— Ты занимаешься бегом?

— Конечно. — Расс слегка подтолкнул ее и отстранился. — Поторопись. Пробежка пойдет тебе на пользу.

Настроение Синтии поднялось, едва она поняла, что, несмотря на долгую разлуку, между ними осталось много общего. Она была не прочь размяться, но не решалась бегать в одиночестве в такой поздний час. Компания Расса была весьма кстати.

Меньше чем через тридцать минут они уже бежали бок о бок по выбранному Рассом маршруту. Сначала он старательно подстраивался под темп Синтии, а потом, убедившись в ее выносливости, прибавил скорость. Наконец, сочтя, что пора переходить на шаг, Расс спросил:

— Ну, как ты себя чувствуешь?

— Замечательно, — без малейших признаков одышки отозвалась Синтия. — Великолепно.

— Бег всегда помогает.

— Особенно в минуты депрессии. Сегодняшнее известие потрясло меня.

— Так я и понял.

Помолчав минуту, Синтия добавила:

— Жизнь — хрупкая штука. То, что кажется таким прочным, через мгновение может разбиться.

— Так случилось с Мэттью?

Расс знал, что причиной смерти Мэттью стал сердечный приступ.

— Да, этот приступ застал нас врасплох.

— А разве кто-нибудь успевает приготовиться к смерти? — Расс жестом предложил Синтии повернуть направо. — Должно быть, вам с Мэттью неплохо жилось вдвоем.

— Он был добрым человеком.

— Странно, что у вас не было детей.

Синтия помедлила, прежде чем ответить.

— Меня это тоже удивляло — тем более после того, как я сразу забеременела. Похоже, подсознательно я запретила себе иметь детей.

— Но тебе хотелось их иметь?

Синтия утвердительно кивнула, но тут же смутилась. Несмотря на то что при жизни Мэттью она никогда не предохранялась, никого из них не встревожило, что она так и не забеременела.

— Мэттью был гораздо старше меня.

— А ты до сих пор молода.

Синтия с сомнением взглянула на спутника.

— Мне уже сорок три.

— В наше время люди в таком возрасте запросто обзаводятся детьми.

За эти слова Расс был удостоен укоризненным взглядом.

— Ты рассуждаешь как мужчина. — Впрочем, он действительно был настоящим мужчиной. Даже не поворачивая головы, Синтия отчетливо представляла себе темные волны его волос, широкие плечи, мускулистые ноги. — А как насчет тебя самого? Ты больше не хотел иметь детей?

— За эти годы их у меня перебывало несколько сотен.

— Я имела в виду твоих собственных детей.

Расс задумался.

— Я считал, что недостоин стать отцом.

— Ты шутишь? — Синтия всмотрелась, пытаясь разгадать выражение глаз Расса, но на его лицо легли сумеречные тени.

Его голос, подчеркнутый ритмом шагов, прозвучал печально:

— Я бросил Дайану. И не заслуживал второго ребенка. Мне понадобилось шесть лет, чтобы завязать дружбу с дочерью и вернуть себе хотя бы толику самоуважения.

— Значит, теперь ты мечтаешь о детях?

Расс пожал плечами, оглянулся, проверяя, нет ли сзади машин, и жестом предложил Синтии повернуть налево.

— Я не женат.

— Это-то меня и удивляет. Тебе следовало жениться во второй раз.

— Зачем? На свете нет женщин, достойных занять твое место.

Синтия задохнулась.

— Не надо так говорить.

— Это правда.

— У меня полно недостатков.

— Каких?

— Например, трусость.

— Когда это ты трусила?

— Когда ты исчез. — Синтия перевела дыхание. — Мне следовало научиться противостоять матери.

— В твоем положении это было слишком рискованно — ты сама так говорила.

— Знаю, и все-таки я сдалась без боя, а жаль.

Это признание было переполнено сожалением и разительно отличалось от гнева, который слышался в голосе Синтии два дня назад. Исчезла горечь, которую Расс ощущал в минуты жалости к самому себе, размышляя, что Синтия могла бы попытаться вернуть его. Они преодолели боль и горечь — иначе нечего было надеяться узнать, какими они стали.

Однако одна из теней прошлого не спешила растаять.

— Син…

— Что?

— Твоя мать знает, что я здесь?

— Еще нет.

— Но ей известно, что я приеду на свадьбу?

— Да.

— И ей сообщили, что я поведу Дайану к алтарю?

Синтия бежала молча.

— Значит, об этом вы умолчали, — подытожил он.

— Видишь, какая я трусиха?

Расс решительно встал на защиту Синтии:

— Ты сама узнала о желании Дайаны только в понедельник.

— Мне следовало немедленно позвонить матери. — Некоторое время оба слышали только постукивание подошв по тротуару. — А может, это даже к лучшему, что она ничего не знает. Надеюсь, во время свадебной церемонии, на виду у гостей, она не станет устраивать скандал. — Помедлив еще минуту, Синтия нерешительно взглянула на Расса: — Или я ошибаюсь?

Расс не знал, что ответить, но чем дольше он размышлял о последних словах Синтии — а эти размышления продолжались после того, как он доставил ее домой, — тем яснее понимал, что полагаться на волю случая не стоит. Гертруда Хоффман была способна на многое. Именно она испортила свадьбу Расса. И он ни за что не позволит ей омрачить свадьбу его дочери.

Поэтому на следующее утро Расс первым делом отправился к дому Гертруды Хоффман. Он хорошо помнил дорогу туда, поскольку десятки раз подвозил Синтию к дому. Чаще всего он останавливал машину поодаль, а потом пешком провожал Синтию, чтобы Гертруда не слышала громыхание подержанной дешевой развалюхи. Только однажды ему довелось побывать в гостях у Синтии.

Расс вспомнил, какое неизгладимое впечатление произвели на него размеры дома, изысканность и утонченность обстановки. Но в то время он был еще незрелым юнцом. С годами он сам приобрел лоск и, несмотря на то что мог оценить величие дома Гертруды Хоффман, особого трепета не почувствовал. Уютный и приветливый дом Синтии в большей степени удовлетворял вкусу Расса.

— Меня зовут Рассел Шоу, — сообщил он горничной в форменном платье, открывшей дверь. — Миссис Хоффман не ждет меня, но, если она дома, я хотел бы с ней поговорить.

Горничная провела Расса в гостиную, и это его позабавило. Девушка не знала, кто он такой, но, оценив одежду, манеру держаться и уверенность, решила, что вполне можно впустить неизвестного посетителя в дом. Стало быть, за двадцать шесть лет он ухитрился перейти из одного социального слоя в другой.

Горничная вернулась, не прошло и минуты.

— Будьте любезны следовать за мной, мистер Шоу.

Она провела его через холл, а затем по коридору к двери столовой. Там, в конце стола, накрытого белоснежной скатертью, уставленного настоящим китайским фарфором и столовым серебром, сидела Гертруда Хоффман. Увидев ее, Расс на долю секунды понял, почему Дайана считала бабушку одинокой и несчастной женщиной. Невозможно было представить себе зрелище печальнее, чем одинокая фигура за длинным столом, в окружении роскоши.

Но прошла секунда-другая, и Расс отчетливо увидел перед собой хорошо сохранившуюся, еще эффектную женщину лет шестидесяти. Ее совершенно седые волосы были уложены в безукоризненную прическу, красоту лица подчеркивала тщательно нанесенная косметика, голубая накрахмаленная блузка свидетельствовала о безупречном вкусе и аккуратности хозяйки дома. Очевидно, до прихода Расса Гертруда завтракала яичницей и тостом. Но сейчас ее вилка лежала поперек тарелки. Гертруда сидела, откинувшись на спинку кресла, поставив локти на подлокотники, переплетя пальцы и устремив взгляд на Расса.

— Я пыталась угадать, придете ли вы сюда, — резким тоном начала она. — И, признаюсь, проиграла бы пари. Мне казалось, вам не хватит смелости встретиться со мной лицом к лицу.

Ее резкость не обескуражила Расса. Гертруда избавила его от вежливых приветствий и сразу попыталась поставить на место.

— Как видите, мне хватило смелости. В ней я никогда не испытывал недостатка.

— Даже когда бросили мою дочь и внучку? — язвительно осведомилась Гертруда.

Не теряя уверенности, Расс ответил:

— В это время — в особенности. Расставание с Синтией и Дайаной оказалось самым трудным шагом в моей жизни. Они были единственными близкими мне людьми. Больше всего на свете мне хотелось остаться с ними, но такой поступок стал бы проявлением эгоизма и трусости. Я не мог дать им то, в чем они нуждались, то, чего они заслуживали и что должны были иметь. Без вашей помощи это было немыслимо, и поэтому я заставил их вернуться к вам. Такое решение требует недюжинной силы воли. Уверен, вам следовало бы поблагодарить меня.

Гертруда надменно вскинула подбородок.

— За то, что вы выставили меня на посмешище? За то, что внесли хаос в мой дом?

— За то, что я вернул вам дочь и подарил вам внучку, которая лучше всех нас. Именно из-за нее я сегодня пришел сюда. Я люблю Дайану. У нее впереди особое событие. И если без скандала не обойтись, я предпочел бы, чтобы он произошел здесь и сейчас. Дайане незачем становиться его свидетельницей.

Взгляд Гертруды не дрогнул, но подбородок слегка опустился.

— Некоторое время она сердилась на меня — и все по вашей вине.

— И недаром: как вы посмели утверждать, что я мертв? Дайана имела право знать истину.

— Зачем? Чтобы добиваться внимания человека, который ясно дал понять, что ему нет дела до собственного ребенка? Вы ни разу не попытались связаться с моей дочерью после того, как сбежали, бросив ее. Ни разу!

— Вы хотели, чтобы я продолжал общаться с ней?

— Боже упаси!

— Что бы вы сделали, если бы я попытался связаться с ней?

— Подала бы на вас в суд.

С укоризненной рассудительностью Расс отозвался:

— А вы представляете себе, что тогда стало бы с Синтией? Или с Дайаной? — Гертруда не ответила, и он продолжал: — Я уехал потому, что считал: так будет лучше для них обеих. По той же причине я не пытался связаться с ними. Шесть лет назад я известил Дайану о своем существовании только потому, что считал ее достаточно взрослой, и потому, что разлука стала невыносимой. Дайана — моя дочь, и отрицать это бессмысленно.

Судя по виду Гертруды, она взялась бы отрицать этот факт, если бы смогла. Ее раздражение прорывалось сквозь маску невозмутимости, сквозило в слегка сжатых губах, подергивающихся пальцах, немигающем взгляде.

Но немигающий взгляд Гертруды не внушал Рассу робости.

— Не знаю, что вы наговорили Дайане о наших отношениях с Синтией. Каждые несколько месяцев мы встречались с Дайаной за ленчем. Мы научились дорожить нашей дружбой. Мне нравится узнавать о событиях ее жизни, а она с удовольствием выслушивает рассказы о моих делах. Вам известно, где я живу?

Морщинистая щека Гертруды дернулась — это движение могло быть либо результатом тика, либо недовольной гримасой.

— Дайана говорила, что вы живете при школе в Коннектикуте.

— А она не упоминала, что я директор этой школы? В прошлом году меня выбрали из трехсот кандидатов. Это ответственная и престижная должность.

Гертруда приподняла седую бровь.

— К чему эта самореклама, мистер Шоу?

Расс улыбнулся, внезапно осознав, что эта женщина безобидна — несмотря на иронически поднятую бровь, поджатые губы и жесткую, накрахмаленную блузку. Он мягко поправил:

— Доктор Шоу. Добрую половину прошедшей ночи я провел без сна, обдумывая предстоящий разговор. Мне хотелось плюнуть вам в лицо… — он предупреждающе поднял руку, — понимаю, столь непристойное выражение из уст образованного человека звучит нелепо, но иначе не скажешь. Покидая город двадцать пять лет назад, я пылал ненавистью к вам. С тех пор многое изменилось — я сам, моя работа и мой заработок. Теперь у меня нет к вам ненависти, но и уступать я не собираюсь. Я приехал сюда по просьбе Дайаны. Но если бы она не пригласила меня на свадьбу, вероятно, я все равно явился бы и стоял в глубине церкви — как во время выпускной церемонии Дайаны. Тогда она еще ни о чем не подозревала, а я жалел, что по вашей вине она считает меня умершим. Узнав правду, она бы встревожилась, а мне не хотелось волновать ее. Всю жизнь я желал только одного: чтобы Дайана была счастлива.

Сделав краткую паузу, Расс перешел к цели своего визита:

— Дайана попросила меня принять участие в церемонии, и я согласился. Синтия узнала об этом недавно. Она уже предложила Рею Бауэру быть посаженым отцом и была не в восторге от идеи Дайаны, но согласилась исполнить ее желание. Я бы хотел, чтобы вы последовали ее примеру.

В столовой воцарилась неожиданная тишина. Расс не сделал ни малейшей попытки нарушить ее. Он ждал согласия Гертруды, и то, что она медлила с ответом, не удивило и не встревожило его. Синтия не раз говорила, что ее мать невероятно горда. Пусть Гертруда ответит ему, когда сочтет нужным. Расс не протестовал, надеясь, что ответ его устроит.

Он не ожидал, что выражение лица старухи неуловимо изменится, но на этот раз на нем читалось не раздражение, а чувство, на редкость близкое к раскаянию.

— Многие, — заговорила она тише, чем прежде, — считают меня надменной, властной и нетерпимой, и в целом они правы. Когда кто-то встает у меня на пути, я становлюсь невыносимой, и даже когда мне никто не перечит, мне трудно избавиться от досадных черт характера. Но во всех случаях я искренне считала, что поступаю справедливо. — Она отвернулась и сжала губы, всем видом показывая, что не собирается извиняться. — Признаюсь, я жестоко обошлась с Синтией, выгнав ее из дому без гроша, когда вы тайно поженились, но я была возмущена и оскорблена тем, что она не послушалась моего совета, и искренне верила, что только решительные меры помогут мне вернуть дочь.

— У нее родился ребенок. За три месяца вы ни разу не проведали Дайану.

— За четыре, — поправила Гертруда, вновь устремив взгляд на Расса. — После вашего отъезда Синтия еще месяц жила на прежней квартире, ожидая, что вы вернетесь, а потом долго не могла оправиться от горя. Я покривила бы душой, сказав, что ее чувства меня ничуть не тревожили.

— Неужели вы настолько сильно ненавидели меня?

— Нет, я настолько крепко любила Синтию. Мне было больно видеть, что моя единственная дочь убита горем.

— Однако вы не стали разыскивать меня и просить вернуться.

— Разумеется. Я считала, что в интересах самой Синтии поскорее забыть о вас. Мэттью был для нее гораздо более подходящей партией. Благодаря ему Синтия обрела уверенность, которой никогда не дождалась бы, живя с вами. Но суть не в этом. Дело в том, что я люблю дочь и желаю ей счастья. То же самое касается и моей внучки. Вот так. Если ваше участие в церемонии осчастливит Дайану, я не стану противиться.

Расс не смог заставить себя поблагодарить Гертруду, хотя испытал невероятное облегчение. Внезапно он понял натуру этой женщины. Сжав губы, он на минуту задумался, затем кивнул и повернулся к двери, но уже на пороге оглянулся и осторожно спросил:

— Скажите… неужели вы не стали бы разыскивать Синтию, если бы она не позвонила вам?

Гертруда вновь вздернула подбородок.

— Я выяснила, где живет Синтия, задолго до того, как она позвонила мне. И увидела Дайану почти сразу после рождения. По выходным я часто сидела в машине у входа в парк и наблюдала, как вы передаете малышку из рук в руки.

У Расса перехватило дыхание. Он долго смотрел на Гертруду, размышляя о ее упрямстве, гордости и потерянных годах. Затем кивнул, повернулся, но и на этот раз не ушел. И не оглядываясь, проговорил:

— Последний вопрос… Как бы вы отнеслись к тому, если бы мы с Синтией вновь стали встречаться, если бы она навестила меня в Коннектикуте?

После минуты, показавшейся Рассу вечностью, Гертруда ответила:

— Синтия — взрослая женщина. Она вдова. Я не вправе распоряжаться ее жизнью.

— Она любит вас и потому не захочет причинять боль. Неужели вы намерены устраивать ей скандалы?

Голос пожилой женщины прозвучал еле слышно:

— Разве это пойдет мне на пользу?

Недоумевая, Расс обернулся.

— Что вы имеете в виду?

— Мне нечем удержать Синтию. Она надежно обеспечена, занимает прочное положение в обществе. Теперь она не нуждается в моей помощи, как двадцать пять лет назад. Если она решит встречаться с вами, а я стану возражать, вполне возможно, она вновь пренебрежет моим советом, только на этот раз у нее не будет никаких причин вернуться. Откровенно говоря, сейчас мне бы не хотелось потерять дочь.

Смысл ее слов не сразу дошел до Расса. Он спросил, желая убедиться, что не ослышался:

— Значит, вы не станете ссориться с ней?

— По этому поводу — нет. — Уголок рта Гертруды дрогнул, и Расс был готов поклясться, что видел подобие улыбки. — Но что касается других — ручаться не стану. Ведь я — Гертруда Хоффман. Я по натуре требовательна и своевольна, временами даже чересчур. Возмущаться по тому или иному поводу я перестану лишь в день своей смерти. У вас есть еще вопросы?

Подумав, Расс покачал головой. В последний раз кивнув и взмахнув на прощание рукой, он скрылся за дверью, вышел из дома и направился к машине. Внезапно день показался ему небывало солнечным и ясным.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Репетиция свадебной церемонии в четверг вечером прошла без сучка, без задоринки, полностью удовлетворив Синтию. Прежде всего, незадолго до репетиции Синтии сообщили, что Джимми Шуллер пришел в сознание. Кроме того, все подружки невесты и шаферы — за исключением одного Джареда Флинна — благополучно прибыли в Сент-Луис, девочки-цветочницы вели себя прилично, не вызывая нарекания матерей, а Гертруда ничем не выразила удивления, увидев, как Расс ведет Дайану к алтарю по центральному проходу между скамьями. Словом, Синтия осталась всем довольна.

Ее настроение улучшилось, когда вся компания отправилась из церкви в ресторан в Хилле, принадлежащий семье Ника, где должен был состояться предсвадебный ужин. Ресторан был небольшим, но элегантным — с белыми скатертями, белыми льняными салфетками и свежими цветами. Свечи на каждом столике, картины и фотографии на стенах создавали уютную, домашнюю атмосферу.

Синтии нравилось семейство Гранателли, с которым она была давно знакома. Она любила Терезу — дородную, величавую женщину, способную статью и достоинством поспорить с Гертрудой, по-дружески относилась к Дому, пожилому красавцу с седыми усами и ястребиным носом, и дядюшке Вито с неизменной сигарой, которая казалась настолько неотъемлемой принадлежностью этого мужчины, что никто и не думал жаловаться. Синтии нравились сестры Ника: Паола, Фрэнки и София — и его братья: Карло и Винни — блондины, как и сам Ник, которого Синтия уже успела полюбить, как родного сына. Но больше всего Синтию радовало, что Ник и Дайана влюблены и что их любовь преодолела различия в происхождении, которые доставляли столько мук старшему поколению. Если Гертруда и была против этого брака, она благоразумно промолчала, должно быть понимая, что Синтия всеми силами будет бороться за право дочери на счастье.

По всем этим причинам Синтия пребывала в хорошем настроении. Кроме того, в ресторане Расс ни на секунду не отходил от нее, и Синтия не скрывала радости. Ей нравилось знакомить Расса с родными Ника, нравилось, что Расс сразу пришелся ко двору в их компании, умело и непринужденно поддерживая разговор. Синтия восхищалась его поступками, вплоть до мелочей — например, тем, как он стоял, касаясь ее руки или плеча, как принес ей стакан со стойки бара, как обнял ее за талию, сопровождая к столу, и, галантным жестом придвинул стул. Расс был истинным джентльменом, и, хотя умением держаться в обществе он обладал еще в юности, с возрастом он приобрел заметный лоск. Большей обходительности и любезности Синтия не могла бы пожелать. Двадцать шесть лет назад она преклонялась перед юношей, работавшим в дешевом кафе, а теперь — перед видным мужчиной, в которого превратился этот юноша.

Когда вечер завершился, Синтия пожалела о том, что он промелькнул так быстро. Слишком рано Расс отвез ее домой и проводил до двери. Синтия ждала особого знака внимания, и хотя жаждущий взгляд Расса дал ей понять, что она не одинока в своем желании, он не поцеловал ее. Вместо этого Расс предложил заехать за Синтией на следующий день и помочь с хлопотами, неизбежными в последние часы перед свадьбой. Поскольку другой причины побыть рядом с ним у Синтии не нашлось, она приняла предложение.

Последствием этого решения стали блаженство и мука: вместе с Синтией и Дайаной Расс вскрывал подарки, следил за тем, как во дворе расставляют тент и столы, деятельно участвовал в последнем обсуждении свадебной церемонии вместе с Тэмми. Он терпеливо ждал, пока Синтия принимала первых гостей, явившихся издалека. Расс отвез ее к ювелиру, за подарками для подружек невесты, затем в химчистку, чтобы забрать вещи, которые потребуются Дайане во время медового месяца, и в больницу, проведать Джимми. Наконец Синтия отправилась к маникюрше, и Расс терпеливо ждал ее у салона.

И все-таки, несмотря на то что Синтии нравилось общество этого уравновешенного, услужливого и терпеливого мужчины, его присутствие стало для нее пыткой. Его прикосновения были слишком мимолетными. Расс с вожделением смотрел на нее, но не выдавал своих чувств ничем, кроме взгляда. Он обращался к ней приглушенным, интимным тоном любовника, который опалял Синтию, но отстранялся, едва в ней вспыхивал огонь. К концу дня Синтия не знала, чем вызвана ее внутренняя дрожь: обычными переживаниями матери невесты или страстью.

Едва Расс привез Синтию домой, телефон начал звонить не умолкая. Прикрывая ладонью трубку, Синтия объясняла Рассу, кто звонит, и беседовала то с кузиной, прибывшей вместе с семьей из Кливленда, то с бывшим деловым партнером Мэттью, приехавшим с женой из Денвера, то с подругой Гертруды, которую Синтия помнила с детства. Затем позвонила Дайана, сообщила, что гости уже собираются в доме Гранателли, и попросила Расса и Синтию поторопиться. Этот звонок стал идеальным решением проблемы, вставшей перед Синтией: теперь она могла находиться рядом с Рассом, но чувствовать себя в безопасности. Чем больше людей окажется вокруг, тем спокойнее она будет выдерживать близость Расса.

Однако расчеты Синтии не оправдались. Сборище у Гранателли было шумным и веселым, но Синтия ни на минуту не забывала о мужчине, стоящем рядом. Они вместе беседовали с гостями, переходили от группы к группе, смеялись естественно и беззаботно, как в юности. Временами, когда темп вечеринки утихал, они обменивались парой фраз, делились мыслями или впечатлениями, словно, кроме них, в комнате никого не было.

Вечер продолжался. К одиннадцати часам Расс испытал нестерпимое желание остаться наедине с Синтией, пусть даже ненадолго. Склонившись к ней, он спросил:

— Ты не устала?

Синтия понимала, что просто не могла не устать. Ей давно нужно было уехать домой, чтобы как следует выспаться перед предстоящим утомительным днем. Но все ее тело дрожало от возбуждения, какого Синтия давно не ощущала.

— Вряд ли мне удастся заснуть, несмотря на усталость.

— Не хочешь проехаться?

— С удовольствием.

— Как думаешь, кто-нибудь хватится нас?

Синтия огляделась. Вечеринка была в самом разгаре.

— Вряд ли. — Подав Рассу руку, Синтия повела его сквозь толпу туда, где в кругу друзей смеялась Дайана. — Дорогая, мы уезжаем. Ты зайдешь ко мне перед сном?

— Пожалуй, да, но попозже. А еще лучше — ложись, не жди меня, ладно? Так мне будет спокойнее. Я вернусь, когда получится, и постараюсь не разбудить тебя.

Синтия пригладила волосы Дайаны, не веря, что завтра утром ее малышка выходит замуж. Впрочем, поверить в это событие было нетрудно — стоило только вспомнить о приготовлениях к свадьбе.

— Не забудь: парикмахер Франко и его ассистенты приглашены к десяти. Сообщи об этом всем, кого потребуется причесать.

Дайана улыбнулась.

— Уже сообщила. — Она поцеловала Синтию и Расса. — Увидимся утром!

На улице было так душно, что Расс сразу понял — надвигается гроза. Это мог безошибочно определить любой, почувствовав влажность воздуха и взглянув на темное, беззвездное небо, — даже человек, который несколько часов провел в неослабевающем смятении чувств. Кровь Расса была горячее воздуха, а что касается мрачного неба, Расс уподоблялся ему, вспоминая о намеченном на воскресенье отъезде. Ему предстояло слишком многое сказать, но еще больше сделать.

Усадив Синтию в машину, он подошел к дверце со стороны своего сиденья и сел за руль, но не включил зажигание. Взяв ладонь Синтии, он поднес ее к губам.

— На самом деле мне вовсе не хочется кататься по улицам, — пробормотал он.

Синтия смотрела на Расса не отрываясь, уверенная, что умрет, если не поцелует его в ближайшие несколько минут.

— И мне тоже.

Расс потерся губами о ее пальцы.

— Я так люблю тебя…

— О Господи… — прошептала она и высвободила ладонь. Она обвела пальцем губы Расса, заставив их приоткрыться. Их губы соприкоснулись и слились в жгучем поцелуе, словно между ними и не было двадцати пяти лет разлуки. Блаженство этого поцелуя, соединяющего обжигающее пламя и исцеляющий бальзам, было настолько острым, что вскоре оба чуть не задохнулись, а на глазах Синтии выступили слезы.

— Поедем куда-нибудь, — хрипло прошептал Расс.

— Да, пожалуйста, — шепнула в ответ Синтия, — только побыстрее.

Расс вел машину одной рукой, а другой обнимал за плечи Синтию. Она не сводила с него взгляда. Время от времени Расс поглядывал на нее, отрываясь от дороги. Глаза Синтии лучились возбуждением и страстью, сияя в ночном мраке. Расс поспешно свернул на обочину и поцеловал Синтию, и, несмотря на то что в его поцелуе было больше острого вожделения, чем нежности, та не противилась. Расс ощущал жажду ее губ, чувствовал прилив желания в дрожи ее стройного тела.

К тому времени, как они подъехали к отелю, по ветровому стеклу машины расплескалась россыпь крупных дождевых капель. Поручив швейцару поставить машину на стоянку и дав ему десять долларов на чай, Расс схватил Синтию за руку и бросился под навес. Они поднимались по лестнице так стремительно, как только позволяли шпильки Синтии, а когда медлить стало невозможно, Синтия сбросила туфли и взбежала по ступенькам босиком.

Повозившись с ключом, Расс наконец отпер дверь и толчком распахнул ее. В его отсутствие прислуга отеля аккуратно разобрала постель и включила ночник, но Расс не заметил этого. Едва за ними закрылась дверь, он запустил пальцы в волосы Синтии и впился в ее губы, а потом покрыл пылкими поцелуями ее щеки.

— Не могу поверить, что ты здесь, — прошептал он.

— Я здесь. — Синтия расстегивала рубашку Расса, сгорая от желания коснуться его тела. Плавным движением спустив с плеч Расса тонкую хлопчатобумажную ткань, она провела ладонями по его груди и спустилась ниже, к талии. В следующий миг ее губы последовали по пути, проторенному руками.

Расс задыхался от наслаждения. Упершись дрожащими ладонями в дверь над плечами Синтии, он склонился к ней.

— Милая, милая… что ты делаешь со мной!

— Я люблю тебя, Расс, — произнесла она, запрокинув голову. Их губы вновь встретились. Через минуту-другую вечернее платье Синтии смятым ворохом ткани упало на пол рядом с рубашкой и брюками Расса. Расстегнув ее лифчик, Расс подхватил груди руками, пока Синтия спускала по бедрам его трусы. — Быстрее… — выдохнула Синтия и прижалась к нему, обезумев от вожделения.

Теряя голову, Расс подхватил Синтию на руки и отнес на постель. Встав на колени напротив нее посреди кровати, Расс потянулся к шпилькам в ее волосах, задыхаясь, словно после долгого бега.

— Я хочу, чтобы твои волосы укрыли меня. Я мечтал об этом целую вечность. Они прекрасны!

Синтия помогла ему вынуть шпильки и пригладила ладонями волосы, мягкой волной рассыпавшиеся по плечам. Затем, обняв Расса за плечи, она подставила ему губы. Одновременно он крепко прижал Синтию к себе, слегка приподнял и тотчас вошел в нее.

Поцелуй приглушил ее стон. Спустя секунду спина Синтии коснулась постели, а Расс начал проникать в нее все глубже плавными, страстными ударами. Синтии хотелось бесконечно ощущать их, наслаждаться прикосновением его тела, но страсть была слишком остра. Не прошло и нескольких минут, как Синтия взорвалась в экстазе — таком мощном и продолжительном, что она так и не поняла, в какой миг один оргазм сменился другим.

Рассу блаженство тоже казалось бесконечным. Воспоминания о прежней любви, которые годами будили его по ночам, оказались лишь бледным подобием реальности. К тому времени, когда он обессиленно перекатился на бок, его тело стало скользким от пота. Притянув к себе Синтию, Расс стиснул ее в объятиях. Она неожиданно расплакалась.

— Что случилось, милая? Что с тобой? — Но Расс и без расспросов знал, в чем дело. Он сам ощущал тот же ошеломляющий взрыв чувств.

— Как я тосковала по тебе! — всхлипнула Синтия, вытирая крупные слезы, при виде которых у Расса перехватило горло. — Казалось, я потеряла частицу души…

— …которая нашлась только сейчас. — Расс сжал ее в объятиях, его горячее дыхание обжигало висок Синтии. — До сих пор на ее месте оставалась пустота. Мне казалось, что со временем она заполнится…

— …но этого не произошло. Я пыталась заполнить ее чувствами к Мэттью и друзьям, хлопотами по дому…

— …учениками и занятиями, но все напрасно. Пустота не исчезала, более того — она ранила…

— … ужасно!

— Родная… — прошептал он, потянувшись к ее губам. — Я люблю тебя, Син… люблю… — Он покрывал ее лицо нежными поцелуями, прижимаясь к податливому телу, лаская и пробуя на вкус все укромные местечки, по которым так долго тосковал.

Наконец сладкая боль стала нестерпимой.

— О, Расс!

Сгорая от вожделения, он излился в нее и, словно пытаясь наверстать упущенное время, продолжал любить, пока она вновь не задрожала в экстазе, но этого обоим показалось слишком мало. Желание не угасло. Стоны Синтии, ласки ее рук и движения тела подсказали Рассу, что их ощущения совпадают.

Они предавались любви всю ночь. Прошло несколько часов, прежде чем они затихли на влажных скомканных простынях, но эту неподвижность вызвало не изнеможение, а взрывы тихого смеха — привилегия двух близких людей, счастливых своей любовью.

— Ты ничуть не изменился, Рассел Шоу, — пробормотала Синтия, уткнувшись в плечо Расса. — Все такой же ненасытный.

Расс обнял ее за плечи и придвинул ближе.

— Ты тоже, любимая. Такого со мной не случалось уже много лет.

— Сколько?

— Двадцать пять.

— Правда? Хорошо.

— А с тобой? Неужели и Мэттью ты доводила до безумия, как меня?

— С Мэттью все было иначе — приятно, но спокойно. Словом, сравнивать вас невозможно.

— Да? Вот и хорошо.

— Но он был замечательным человеком, Расс. Он был добрым, любил меня и Дайану. Я старалась стать ему хорошей женой.

— Судя по тому, что я читал и слышал, это тебе удалось.

Синтия вздохнула.

— Но любила ли я его? Сложный вопрос… Пыталась, но никогда не испытывала к нему такой всепоглощающей любви, как к тебе. — Откинув голову, она взглянула Рассу в глаза. — Я молилась, чтобы наши с тобой пути больше никогда не пересеклись. С годами я пересилила себя, поборола желание узнать, где ты живешь, чем занимаешься. Но я не доверяла самой себе, опасаясь сбежать с тобой после первой же встречи. — Ее глаза вдруг затуманились, голос понизился до робкого шепота. — Расс, ты ведь не покинешь меня снова, правда?

Расс притянул ее к себе.

— Никогда, любимая. — Он поочередно поцеловал ее в закрытые глаза. — Я просто не смогу.

— Такого удара я не переживу.

— И я тоже.

— Так что же нам делать? Ведь ты уезжаешь в воскресенье.

— Только в том случае, если у тебя в доме не найдется комнаты для меня.

Сердце Синтии радостно дрогнуло.

— Ты останешься со мной?

— Почему бы и нет?

— А как же школа?

— На время летних каникул я в отпуске.

— Значит, ты свободен на все лето? — Синтия с наслаждением представила себе бесконечную череду дней.

— И да, и нет.

— Что это значит? — Она затаила дыхание.

— Пятого июля мне предстоит отправиться в Англию. Я проведу лето в Оксфорде, работая над книгой о системе образования вместе с одним из тамошних преподавателей.

Синтия слушала его не дыша.

— Хочешь поехать со мной? — спросил он и заулыбался, заранее зная ответ Синтии.

— С удовольствием!

— Но имей в виду — у меня будет немало работы. Написание книги потребует времени и сосредоточенности.

— Это не страшно. Я наконец-то займусь чтением, буду писать письма и гулять.

— Я собирался снять дом в Котсуолдсе. Ты не против?

Синтия усмехнулась.

— Пожалуй, такой удар судьбы я переживу.

— А потом, когда работа будет завершена, мы проведем несколько дней в Лондоне и, может быть, успеем побывать на севере, в Шотландии. Ты согласна?

— Еще бы!

— Но ко Дню труда[4] я должен вернуться домой, — предупредил Расс. — До начала занятий в школе останется неделя, поэтому у меня будет уйма дел.

Синтия уперлась подбородком в грудь Расса.

— Скажи, каков твой дом в Холлингсе?

— Он старомодный — в стиле эпохи Тюдоров, кирпичный, увитый плющом и окруженный деревьями. — Расс запустил пальцы в волосы Синтии, расправляя их. — Он тебе понравится, Син. Дом стоит на территории кампуса, но в стороне, так что нам никто не помешает. О таком доме мы часто мечтали в юности. Конечно, он не такой роскошный, как твой…

Синтия прикрыла его рот ладонью.

— Мне нужна не роскошь, а ты. Я последовала бы за тобой, даже если бы ты жил в лачуге среди голой степи. Именно это я и пыталась объяснить тебе в понедельник вечером. По этой причине я и была так ошеломлена, когда ты покинул меня. Да, богатство облегчило мне жизнь, но оно не стоило разлуки с тобой. Не надо доставлять мне таких страданий, Расс. Никогда больше так не делай, слышишь?

Обхватив Синтию за талию, Расс привлек ее к себе. Он не успел объяснить, что больше никогда, ни за что на свете не расстанется с ней, — жаркий поцелуй помешал ему, и они вновь слились в объятиях.

Прошло немало времени, прежде чем Расс сумел произнести приготовленные слова, но у обоих слипались глаза, и слова получились невнятными. Несмотря на это, Синтия поняла, о чем говорит Расс, и со счастливой улыбкой заснула в его объятиях. Чтобы окончательно успокоить Синтию, Расс повторил те же слова несколько часов спустя, когда отвез ее домой и проводил до крыльца под светлеющим предрассветным небом.

После ночной грозы день выдался бесподобным, солнечным и ясным. Глубокий бархатистый голос органа далеко разносился в неподвижном воздухе. Церковь, переполненная розами нежных сливочных, розовых и персиковых оттенков и увитая гирляндами, была великолепна. Гости, заполнившие скамьи, застыли в ожидании начала церемонии.

Сердце Синтии стремительно колотилось под корсажем бледно-розового платья. Она только что прошла между скамьями и теперь стояла рядом с Гертрудой, которая выглядела на удивление покладистой и миролюбивой в серебристо-сером платье. Заиграла другая мелодия, и Синтия обернулась навстречу живописной группе шаферов. Она улыбнулась каждому из них, но ее взгляд неудержимо влекло дальше, в глубину церкви. Одна за другой появились подружки невесты, изысканные в нарядах персикового, бледно-розового и серого тонов. Шествие подружек сменилось вереницей девочек-цветочниц, оставляющих за собой дорожку розовых лепестков.

Музыка вновь переменилась, и на этот раз, оглянувшись, Синтия затаила дыхание. По проходу между скамьями шагали два самых дорогих для нее человека — Дайана с искусно составленным букетом, в платье из атласа и кружева, венке и фате, из-под которой поблескивали бриллиантовые серьги в форме капелек, подаренные сегодня утром ее отцом, и Расс в рубашке с белым высоким воротничком и бледно-серой визитке с кремовой бутоньеркой.

Наблюдая за неторопливым приближением великолепной пары, Синтия почувствовала, как на ее глаза навернулись слезы. Она смахивала их, но крупные капли вновь скатывались по щекам. Улыбаясь сквозь слезы, Синтия кивнула Дайане, а когда обнаружила, что Расс не сводит с нее глаз, ее лицо засияло любовью. Среди всех собравшихся в церкви не было более красивого мужчины и более очаровательной девушки, которая на протяжении двадцати пяти лет была средоточием забот и тревог Синтии. Но теперь Расс вернулся, и круг ее забот и интересов расширился. Синтия чувствовала себя самой счастливой женщиной на свете.

Должно быть, Расс читал это чувство в ее глазах, поскольку его взгляд излучал обожание. Синтия повернулась к алтарю, к которому как раз приближался Ник. Осторожно приподняв фату Дайаны, Расс поцеловал ее в щеку и вложил ее руку в ладонь Ника. К тому времени, как Расс занял свое место рядом с Синтией, церковь огласил голос священника.

Пальцы опущенных рук Синтии и Расса крепко сплелись. Сквозь слезы Синтия увидела блеск глаз Расса и в этот миг поняла, как драгоценен второй шанс, дарованный им. Пальцы Расса успокаивающе сжались, и пока Дайана и Ник обменивались клятвами, Синтия и Расс безмолвно последовали их примеру.

Каждое слово эхом отзывалось в их сердцах.

Бетани Кэмпбелл

Язык цветов

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Лори Чейз-Спенсер стояла в глубине пустой церкви, глядя на длинный, застланный розовой ковровой дорожкой, проход между скамей. До церемонии бракосочетания оставалось меньше часа, и напряженное ожидание сделалось почти осязаемым.

Лори вздохнула. Ее раздирали противоречивые чувства, готовые выплеснуться в любой момент, и лишь долг удерживал ее от того, чтобы потерять самообладание. Цветочные гирлянды выглядели просто великолепно.

Однако причина ее взвинченности состояла совсем не в том, что Лори беспокоилась за свою работу, — нет, она потрудилась на славу. Странное ощущение счастья переполняло ее. Но она старалась скрыть свои эмоции под маской безразличия.

Сегодня рано утром, несмотря на ужасную суматоху, Лори обнаружила, что на ведьмином цветке, самом редком из ее растений, появился бутон. Ей не терпелось вернуться в оранжерею.

Скорее бы все это кончилось, подумала Лори. Дайану она знала еще со школы и всегда хорошо к ней относилась, но последние недели предстоящее бракосочетание чересчур требовательной подруги вытягивало из Лори жизненные силы, пожирая все время, до последней минуты.

Чтобы успеть украсить к свадьбе церковь, она встала сегодня в пять утра. Только что распустившиеся розы, душистый горошек и ландыши — прекрасные, но очень нежные цветы — не перенесли бы ночь, и поэтому Лори срезала их прямо перед церемонией.

Но теперь, радостно думала она, цветы выглядят просто восхитительно. Каждая скамья из орехового дерева была украшена гирляндой из кремовых, персиковых и палевых роз, перевязанных жемчужно-серыми лентами. Белые розы и душистый горошек увивали колонны рядом с алтарем из серого мрамора. В старинных керамических вазах стояли букеты из мелких розовых роз.

Лори расправила плечи. Работа почти завершена. Она доставила букеты, гирлянды, корзины с розовыми лепестками, которыми будут осыпать жениха и невесту. Ее помощница в настоящий момент выбирает цветы для свадебного приема. Слава Богу, хлопоты почти позади. Можно будет расслабиться и насладиться свадьбой подруги.

Единственным шипом среди всех приятных хлопот была бабушка невесты, Гертруда Хоффман. Миссис Хоффман настаивала на том, чтобы Лори возвела беседки из цветов, которые должны были скрыть фотографа и видеооператора. Лори долго сопротивлялась, но в конце концов уступила.

И вот теперь по обе стороны ступеней, ведущих к алтарю, стояли белые ажурные арки, увитые розами и душистым горошком. Лори долго не могла поверить, что из этой затеи что-либо получится, но теперь она с удовлетворением смотрела на свою работу — ей удалось сделать беседки достаточно красивыми.

Она снова все оглядела. Бледно-розовые, розово-золотистые и кремовые цветы приятно контрастировали с темным деревом внутреннего убранства церкви. Все безукоризненно изысканно. Однако насладиться в полной мере этой красотой Лори не могла. Ее тянуло вернуться в оранжерею.

Ведьмин цветок, подумала Лори, прикусив губу. Если он все-таки зацветет… Она вспомнила легенды, связанные с этим растением. Странно, что бутон на нем появился именно в день свадьбы…

Внезапно Лори вздрогнула. Неожиданное прикосновение вывело ее из задумчивости. Она и не предполагала, что в церкви кто-то есть. И этот «кто-то» подкрался к ней сзади и поцеловал в шею.

Сильные руки обняли Лори за плечи, и теплые губы снова коснулись ее шеи, теперь задержавшись на ней чуть дольше, а затем скользнули к уху. Низкий голос тихо произнес:

— Da tempo ti desidero ardemente. Ti potrei dare un morsetto?

Лори провела год в художественном колледже в Италии, обучаясь дизайну, флористике в частности, и владела итальянским вполне сносно. Слова поразили ее еще больше, чем поцелуй. Она и представить не могла, что кто-то осмелится сказать ей такое: «Как я изголодался по тебе. Можно, укушу тебя?»

Стремительно обернувшись, Лори изумленно уставилась на него. Не маленькая, пять футов десять дюймов на каблуках, она вынуждена была тем не менее вскинуть голову. Высокий рост мужчины, к чему она не была готова, лишь усилил ее смятение. В нем по меньшей мере шесть с половиной футов, с отчаянием подумала Лори. Он заставил ее почувствовать себя маленькой.

У незнакомца было смуглое лицо с квадратным подбородком, прямой нос и чувственные губы. Его темные волосы слегка вились, а глаза казались совершенно черными. Широкоплечий, атлетически сложенный незнакомец был по-своему красив, и Лори совсем растерялась. Она привыкла иметь дело с мужчинами помельче, помягче характером и, главное, воспитаннее, которые не подкрадывались сзади, чтобы поцеловать ее в шею, и не просили позволения ее укусить.

Лори окинула незнакомца неодобрительным взглядом. Его самодовольная, обольщающая улыбка сразу же начала таять, и через мгновение мужчина смотрел на Лори с таким же удивлением, с каким она смотрела на него.

— Кто вы такая? — резко спросил он, явно выражая свое разочарование.

Сердце Лори еще продолжало колотиться от внезапного испуга; теперь ее к тому же захлестнула волна смущения. От природы стеснительная, она и в обычной обстановке должна была следить за собой, чтобы не начать заикаться. Сейчас же ей придется тщательно выговаривать каждый слог, чтобы не запинаться и не мямлить.

Вскинув голову, она набрала побольше воздуха.

— Я — Лорентина Чейз-Спенсер. Я здесь работаю с розами и тому подобным.

Черт побери! Она перестаралась, и ее слова прозвучали чересчур напыщенно. В минуты волнения некоторые сочетания звуков представляют для нее особую трудность, и ей приходится избегать их. А так высокопарный ответ избавил ее от необходимости мучиться со словами «цветы» или «флорист».

— Вы хотите сказать, вы — цветочница? — поднял черную бровь незнакомец.

Лори кивнула, сохраняя на лице маску отчужденности.

— Да.

— Так почему же вы прямо не сказали об этом? — насмешливо спросил он.

Вопрос больно ужалил ее, но Лори лишь пожала плечами. Ее шею все еще покалывало от прикосновения губ незнакомца, а сердце никак не могло успокоиться.

— А кто вы такой? — спросила она еще более неестественным голосом.

— Джефф Ремингтон. — Он спокойно продолжал смотреть на нее. — Я принял вас за другую. Тэмми. Она распоряжается церемонией — или как это называется. — Мужчина едва заметно передернул плечами. — Приношу свои извинения.

Извинения? Лори гневно сверкнула глазами. По его виду и по тому, как он окинул ее оценивающим многозначительным взглядом, никак нельзя было сказать, что он чувствует за собой какую-либо вину. Лори до глубины души поразил этот взгляд, и она вынуждена была с сожалением отметить, что этот Джефф Ремингтон вывел ее из равновесия. Ей очень хотелось сказать, что его поведение отвратительно, что церковь — святое место, в котором вот-вот начнется торжественная церемония. Но Лори понимала, что ее язык споткнется на трудных словах. Поэтому она, смерив его взглядом, сказала лишь:

— Не говорите чепухи.

Ее слова прозвучали резче, чем ей хотелось бы, но Лори была слишком взволнована.

Джефф Ремингтон поджал губы, но издевательское выражение глаз не исчезло.

Терпение Лори кончилось. Сделав несколько шагов в сторону, она поправила гирлянду из роз, по правде говоря, совершенно не нуждавшуюся в ее заботах.

Джефф, взяв со скамьи видеокамеру, водрузил ее на плечо.

— У вас волосы совсем как у Тэмми, — сказал он, не отрывая от нее глаз. — Убранные назад соломенные волосы. Как это называется? Пучок, шиньон, коса — как?

Лори побоялась ответить. Обычно она носила волосы распущенными, но ради свадьбы уложила их затейливой косой на затылке. Не удостоив незнакомца даже взглядом, она сосредоточилась на жемчужно-серой ленте, завязанной, впрочем, безупречно.

— Послушайте, — в голосе Джеффа прозвучало нетерпение, — я принял вас за Тэмми. И извинился. Давайте забудем случившееся, хорошо? Я не хотел обидеть вас.

Его близость действовала на Лори как некое мощное магнитное поле, заставлявшее трепетать каждый ее нерв. Бросив на него ледяной взгляд, девушка перешла к следующей скамье, к следующей гирлянде.

Джефф проследовал за ней.

— Вы всегда держитесь так надменно?

Лори старательно избегала смотреть на него.

— Пожалуйста… оставьте… меня… в покое, — произнесла она.

Проклятье, слова просто застревают у нее в горле; такого уже не было много лет. В спокойной обстановке Лори научилась следить за своей речью настолько хорошо, что большинство ее знакомых даже не догадывается о том, что она заикается. Но этот мужчина почему-то действует на нее так, что она начала спотыкаться на каждом слове, как в детстве.

Лори решительно сжала губы. Спокойнее, сказала она себе. Спокойнее, Лори. Ты устала и переволновалась, готовясь к этой свадьбе, тебя очень интересует бутон на ведьмином цветке, и этот тип напугал тебя…

Услышав тихое жужжание, Лори недовольно подняла голову. Джефф Ремингтон, прильнув к окуляру, снимал ее руки, касающиеся роз и лент.

— Прекратите! — воскликнула она. Что он замыслил?

— Это моя работа, — лаконично ответил Джефф, не отрываясь от видеокамеры.

Лори слишком поздно поняла, что к чему, и у нее защемило сердце. Она подняла полный беспокойства взгляд на мужчину с камерой.

— Только не это, — едва слышно проговорила она. — Вы… вы…

Ну вот, опять. Язык отказывался ее слушаться.

Только не это, повторила она, качая головой.

Джефф нажал на какую-то кнопку, и камера перестала жужжать. Его взгляд, брошенный на Лори, был насыщен электрическим зарядом вызова.

— Я — видеооператор. Вас это чем-то не устраивает?

Обернувшись к алтарю, Лори указала на стоящие по обе стороны от него ажурные беседки, предназначенные для того, чтобы скрыть фотографа и видеооператора. Но Джефф Ремингтон был настолько высок, что никак не поместился бы в беседке.

— Вот, — сказала она, показывая на беседку. — М-миссис Хоффман хочет, чтобы вы там спрятались. Но вы слишком… слишком высокий.

Джефф Ремингтон проследил за ее взглядом, и улыбка слетела с его лица.

— Она хочет, чтобы мы залезли туда? Нет, мне надо снимать церемонию. И Сперджену — это фотограф — тоже. И мы не привыкли работать, прячась в… в конуре из кружев.

— Это нисколько не похоже на конуру! — с жаром воскликнула Лори, чувствуя себя задетой. — Она так… захотела. Она не хочет… чтобы вы… привлекали внимание…

— Это я-то не буду привлекать внимание, если залезу в какой-то кукольный домик и буду постоянно высовываться оттуда, словно суслик?

— Так… хотела… она, — медленно проговорила Лори.

Джефф Ремингтон ведет себя так, словно она виновата во всем. Лори сама считала идею с беседками бессмысленной, но у нее не было желания объяснять это ему.

— Так… хотела… она, — сказал Джефф, передразнивая ее. — Что ж, я на это не соглашусь. И Сперджен тоже. Мы должны иметь свободу передвижения.

Лори в отчаянии прикусила губу.

— По-моему, она просто боялась, что вы будете выглядеть… — Лори набрала полные легкие воздуха, — подозрительно.

Она едва удержалась, чтобы не вздохнуть от облегчения. Ей удалось выговорить это слово — хотя и с большим трудом.

— Мы умеем держаться так, чтобы не привлекать к себе внимания, — стиснув зубы, произнес Джефф. — Это наша работа. — Он сверился с часами. — Я переговорю обо всем с Тэмми. Мне хочется поскорее разобраться с этим. — Он оглядел ее с ног до головы. — А к вам я еще вернусь.

Надежно установив на плече видеокамеру, Джефф развернулся и направился к двери. Лори проводила его обеспокоенным взглядом.

Что он хотел этим сказать: «К вам я еще вернусь»? Было это обещанием или угрозой?

К тому же Лори боялась, что Джефф выведет из себя миссис Хоффман. Будет ли он настаивать на том, чтобы Лори разобрала беседки?

Мысленно она уже увидела, как все переполошились: тучная миссис Хоффман, учтивая миссис Бауэр и бедная Дайана, так пугающаяся всяких ссор. А в эпицентре урагана окажутся Тэмми Фарентино, организующая свадьбу, и она сама.

Лори снова прикусила губу. Она уже не успеет разобрать беседки. В церкви начали появляться первые гости.

Забившись в дальний угол, она, обратив лицо к алтарю, зажмурилась и нервно стиснула руки.

«Пожалуйста, — попросила Лори, — пусть не возникнет никаких скандалов. Пожалуйста! Пусть свадьба Дайаны пройдет спокойно и гладко».

Потом добавила еще одну просьбу:

«И пусть этот человек держится от меня подальше. Он так действует мне на нервы, что я не могу говорить».

Лори открыла глаза. Красота цветов немного успокоила ее. Но ей как никогда сильно захотелось вернуться к себе, в тихий уютный магазин. Зайти в оранжерею, посмотреть на распускающийся бутон ведьмина цветка. Вот где ей станет хорошо.

Она была настолько взволнована, что не могла сидеть. Вздохнув, Лори вышла на паперть. Она решила еще раз проверить, все ли украшения сделаны, как было заказано. Тщательный осмотр показал, что все выглядело просто прекрасно: каждый цветок, каждая веточка, каждая лента на своем месте.

Ее не покидало беспокойство от того, чем кончится спор из-за беседок. Ей уже приходилось выполнять заказы миссис Хоффман, и она считала ее женщиной требовательной и упрямой. Но даже миссис Хоффман столкнется в лице Джеффа Ремингтона с достойным противником. Лори поежилась, мысленно представив себе последствия их столкновения.

Наблюдая за прибывающими в церковь гостями, она увидела утомленного мужчину с тремя беспокойными мальчишками. И невольно улыбнулась, узнав в нем мужа Софии Петровелли. В свое время Лори работала вместе с Софией. Но где же она сама?

— С Софией все в порядке, — услышала она, как муж Софии отвечает кому-то на вопрос, который волновал ее. — Счастлива безмерно. Наконец-то у нас девочка.

Лори улыбнулась. Значит, после трех мальчиков у Софии, как та и мечтала, родилась девочка. После окончания церемонии надо будет представиться мистеру Петровелли, поздравить его и передать привет Софии.

Один из друзей жениха, молодой человек с длинными светлыми волосами, попросил Лори поправить ему цветок в петлице. Она уже неоднократно ловила на себе его взгляд. С молодыми у нее почему-то никогда не возникало затруднений, и сейчас Лори чувствовала себя совершенно спокойно; голубые с хитринкой глаза юноши искрились добротой и весельем.

— Меня зовут Винни, — сказал он. — А вы — Лори. Вы знакомая моей сестры Софии.

— Да. Я только что узнала, у нее родилась девочка.

— На этой неделе. Я слышал, как вы сцепились с видеооператором, — сказал Винни, теребя цветок в петлице. — Он принял вас за Тэмми Фарентино.

Улыбка Лори сразу же поблекла.

— Ничего страшного не случилось, — с трудом выговорила она.

— Берегитесь его, — усмехнулся Винни. — Женщины должны остерегаться таких. На вашем месте я держался бы от него подальше.

Лори промолчала. Смахнув с плеча Винни нитку, она сказала ему тоном доброй старшей сестры:

— Вы ведь должны встречать гостей? Так ступайте же заниматься своим делом.

Внезапно Лори увидела пробирающуюся сквозь толпу Тэмми Фарентино. Соломенные волосы Тэмми были забраны назад, что придавало ей несколько холодный вид, прекрасно сочетающийся с ее уверенной походкой и резковатым голосом.

Красивая, быть может, даже очень. Но Тэмми была по меньшей мере на три дюйма ниже Лори и обладала более пышными формами. Как и Лори, она была одета в серый костюм, который сидел на ней как влитой. У Тэмми были карие глаза и широкая обворожительная улыбка. Сероглазая Лори с ее мечтательной улыбкой казалась застенчивой.

Как мог он спутать нас? — подумала Лори, вспоминая щекочущее прикосновение теплых губ Джеффа Ремингтона. Его стихия — такие женщины, как Тэмми: блистательные, уверенные в себе.

Многозначительно закатив глаза, Тэмми отвела Лори в сторону.

— Слушай, с этими беседками возникли некоторые сложности. Сначала мне устроил скандал фотограф, а потом к нему присоединился этот высокий видеооператор — Джефф…

Лори стиснула зубы.

— В общем, я поручила именно Джеффу переговорить с миссис Хоффман — только он мог очаровать ее…

Лори удивленно взглянула на нее. И что, он действительно смог очаровать ее? Разве это возможно? Высокомерный, вспыльчивый, едва ли он на такое способен.

Тэмми улыбнулась.

— Поверь мне. Я знаю его. Если Джефф захочет, он и птичку обольстит, заставит спуститься с ветки.

Лори задумчиво коснулась шеи, вспомнив поцелуй Джеффа. Затем потянула за мочку уха, точно ей стало вдруг щекотно после его шепота.

Да что он за человек такой? — раздраженно подумала Лори. Позволяет себе подкрадываться к женщине сзади и целовать ее в шею! Как ему удалось убедить Гертруду Хоффман? Приласкавшись к ней и пошептав всякий вздор на ухо?

— Так или иначе, — довольная улыбка не покидала лицо Тэмми, — он убежден, что фотографы и видеооператоры, подобно диким зверям, должны иметь возможность гулять где им вздумается. Миссис Хоффман после уговоров сдалась. Тогда Джефф стал настаивать, чтобы беседки убрали, так как иначе это создаст плохой прецедент. Тут уж мне пришлось проявить настойчивость, и он сдался. В общем, все улажено. Беседки остаются там, где стоят, операторы разгуливают где им вздумается, и нам остается только поженить нашу парочку. Что может быть проще? Все — буквально все — не перестают повторять, что таких прекрасных цветов никогда не видели. Ты великолепно потрудилась. Ну все, мне надо посмотреть, какая у Дайаны фата.

Ободряюще потрепав Лори по плечу, Тэмми умчалась прочь, оставив после себя аромат дорогих духов. Лори проводила ее взглядом, недоумевая, почему ее задело — хотя и не так чтобы очень — то, что Тэмми и этот Ремингтон отлично находят друг с другом общий язык.

К Лори снова подошел Винни, чья кипучая молодая энергия не совсем вязалась со строгим костюмом, в который он был облачен по случаю праздника.

— Почему такая тоска во взоре? — спросил он. — Это же свадьба. Все должны веселиться.

Он предложил ей свою руку.

— Пойдемте внутрь.

Лори признательно взяла его под руку, и они вошли в церковь.

— Позвольте узнать, о ком вы думали? — продолжал донимать ее Винни. — Может быть, обо мне?

Лори поняла, что он пытается флиртовать с ней, и не имела ничего против этого.

— Я думала об одном растении, — застенчиво улыбнулась она. — Оно очень редкое. Сегодня утром я увидела на нем бутон.

— Перестаньте, — улыбнулся Винни. — Ни за что не поверю, что вы думали о каком-то цветке. Наверняка на уме у вас был мужчина. Но если не я, то кто же?

Лори посмотрела ему в глаза, они с Винни были почти одного роста.

— Я думала именно о растении, — решительно заявила она.

И тут же краем глаза заметила впереди высокую фигуру. Перед ступенями, ведущими к алтарю, стоял Джефф.

Их взгляды встретились. Лори ощутила, как ее пронзило совершенно незнакомое ей ощущение. Джефф едва заметно улыбнулся. У Лори по спине побежали мурашки. Она поспешно отвела взгляд.

Думай о цветах, строго приказала она себе. Думай об оранжерее. Думай о ведьмином цветке. На нем наконец-то появился бутон.

Но в продолжение всей торжественной церемонии Лори не могла избавиться от того странного ощущения, которое пробудил в ней взгляд Джеффа.

Когда Лори вошла в особняк Бауэров, где гостей встречали молодожены и их родители, Дайана обняла ее.

— Цветы просто чудесные, — сказала она Лори. — Ты настоящий гений.

Лори улыбнулась.

— Прекраснее всех сегодня ты.

Она окинула невесту оценивающим взглядом. На Дайане было атласное платье с кружевами, расшитое жемчугом, а с венка нежных цветов, украшавших прическу, спускалась длинная фата.

— У меня все волосы в рисовых зернах, — печально улыбнулась Дайана. — А у Ника рис даже в карманах.

Лори, рассмеявшись, прошла дальше. Они с помощницей задержались вчера до полуночи, украшая цветами и лентами плетеные корзинки с рисом. Это было одной из тысячи забот, которые выпали на их долю.

Наконец-то можно было облегченно вздохнуть. Все позади. Мэйвис Джефферсон, помощница Лори, украшавшая цветами особняк Бауэров, исчезла, словно добрая фея, выполнив свою работу.

Лори направилась к толпе гостей, собравшихся у бассейна. Официант протянул ей серебряный поднос с шампанским, и она, улыбнувшись, взяла бокал.

Лори кивала направо-налево, здороваясь со знакомыми. Их среди собравшихся было немного, в основном бывшие одноклассники. Подошедшая тетка Дайаны выразила свое восхищение цветами. Следом за ней Лори похвалил весельчак Вито — дядя Ника, — и девушка, несмотря на смущение, которое испытывала в шумном обществе малознакомых людей, звонко рассмеялась.

— Такие прекрасные цветы, — не унимался Вито. — Позвольте выразить свой восторг, угостив вас шампанским.

Он ловко подхватил с подноса проходящего мимо официанта бокал с шампанским, поставив на него почти пустой бокал Лори.

— Bellissimo! Цветы — просто bellissimo! — восклицал Вито, галантно целуя ей руку. А затем вдруг, увидев какого-то знакомого, он поспешно бросился к нему.

— Вы пользуетесь успехом.

Низкий мужской голос, прозвучавший у Лори за спиной, заставил ее похолодеть. Она обернулась, пытаясь сохранить самообладание. Подняла взгляд.

Перед ней возвышался Джефф, губы его были чуть насмешливо изогнуты.

Сделав глубокий вдох, Лори собрала всю силу воли, приказывая голосу не подвести ее.

— Я не ожидала… встретить вас здесь.

Он кивнул.

— И я не ожидал. Вы подруга невесты?

Она наклонила голову. К мужчинам такого типа она не привыкла, они вызывали в ней противоречивые чувства.

— А вы?

— Друг жениха. С добрых старых деньков средней школы. Однажды нас выставили из класса за то, что мы плевались бумажными шариками из трубочки.

Джефф улыбнулся, но Лори была слишком смущена, чтобы улыбнуться в ответ. У него в руках все еще была видеокамера, и Джефф ласково похлопал по ней.

— Заснятое бракосочетание — мой свадебный подарок. Цветы, насколько я понимаю, вы не дарили — это было бы чересчур щедро.

Сердце Лори, казалось, застряло в горле, преграждая путь словам.

— Вы с Дайаной близкие подруги? — У него был бархатный баритон. — Знакомые? — предположил Джефф, неверно истолковав ее молчание.

Лори недоумевала, почему сердце ее учащенно забилось, когда Джефф подошел к ней. Она постаралась произнести как можно тщательнее:

— Мы с ней вместе учились в школе… два года.

Уголки его губ поднялись еще на какую-то долю дюйма.

— Вот как… Вне всякого сомнения, в какой-нибудь особой. Не то что мы, простые смертные.

Лори снова сделала глубокий вдох. Итак, из того, что они с Дайаной вместе учились, он делает вывод, что она тоже богата. По правде сказать, ее семья была довольно известна в Сент-Луисе, но что касается денег… на жизнь хватало, но не больше.

— Так как? — настаивал Джефф.

— В обыкновенной школе, — выдавила Лори.

На его лице мелькнуло что-то похожее на недоверие. Но улыбка осталась на месте.

— Меня по-прежнему не покидает ощущение, что вы не желаете разговаривать со мной. Я так рассердил вас?

Сердце Лори заколотилось сильнее. Отвернувшись, она устремила взгляд на розарий, освещенный ослепительным солнцем.

— Послушайте, — продолжал он, — я не хочу, чтобы вы злились на меня. Во-первых, мне очень нравится ваша работа. Ваши цветы — это что-то потрясающее. Вы произвели настоящую сенсацию. Все гости говорят о двух вещах: какая красивая невеста и какую работу вы проделали с цветами.

Лори недоверчиво посмотрела на него, не в силах определить, искренняя ли улыбка у Джеффа, или же он так искусно пользуется своим обаянием. Интересно, зачем Джеффу тратить свои силы на нее?

— Я говорю вполне серьезно, — продолжал он. — Я напугал вас, когда вы были поглощены мыслями о работе. Я вел себя несдержанно, так как и сам думал только о предстоящей съемке. Снимать бракосочетание очень трудно. Упустишь момент — и больше он не повторится. Будет потерян не только для меня, но и для молодых, и для всех остальных. Растает как снежинка. Поэтому… я был очень взвинчен.

Лори почувствовала, что смягчается. Наверное, они оба были на взводе: бракосочетание — дело слишком ответственное. И оба не хотели подвести друзей.

Лори поймала себя на том, что слишком пристально всматривается в его черные глаза. Смущенно потупившись, она пригубила шампанское.

— И, — в голосе Джеффа появилась новая нотка, — быть может, я ошибся и поцеловал вас в шею, потому что хотел ошибиться. Потому что шея у вас просто восхитительная. И целовать ее так приятно… — Он помолчал. — Итак, — тихо проговорил он, — если вы скажете мне, что я прощен… что мы будем друзьями…

Лори снова подняла голову, сглотнув комок в горле.

Обстановку разрядила появившаяся неизвестно откуда очаровательная подружка невесты. Лори помнила ее по школе — Сьюзен Кэррингтон, сногсшибательно красивая и общительная девушка. Она была в платье пастельных тонов с широкополой шляпой на замысловато уложенных светлых волосах.

— Я думала, торжественный прием никогда не закончится, — рассмеялась Сьюзен, обращаясь к Джеффу. — А ты обещал снять длинный-предлинный фильм обо мне в этом платье, чтобы я могла послать его в Цинциннати своей бабушке. Итак, давай выпьем по бокалу шампанского — и за работу. О, привет, Лори. Ты прекрасно поработала с цветами. Не так ли, Джефф? Ты согласен, что она проделала прекрасную работу?

Джефф перевел взгляд с улыбающегося лица Сьюзен на строгое лицо Лори.

— Я как раз говорил ей об этом…

— Джефф, — потянула его за локоть Сьюзен, — вот официант. Пожалуйста, я умираю от жажды. И проводи меня к столику с закусками. Я сегодня еще не обедала и даже не завтракала.

Улыбнувшись, Джефф рассеянно похлопал по руке, держащей его, и снова повернулся к Лори:

— Мы с вами еще поговорим.

Лори машинально улыбнулась. Сьюзен в вихре атласа увлекла Джеффа за собой. В руке она еще держала букет, один из тех, над которыми трудилась Лори, встав сегодня ни свет ни заря.

Рядом с Лори снова оказался Винни.

— Этот тип, — сказал он, провожая взглядом Сьюзен и Джеффа, — никак не может уняться. Полагаю, мне следует держать своих сестер взаперти.

Лори, приведя в порядок разбежавшиеся в разные стороны мысли, грустно улыбнулась.

— Вы оч-чень заботливы.

Улыбка Винни погасла. Снова посмотрев вслед Джеффу, он повернулся к Лори, выражение его лица было как нельзя более серьезно.

— Честное слово, — сказал он. — Мне такие типы хорошо известны. С мужчинами он ведет себя нормально, но…

Лори взглянула на него с любопытством.

— …но женщины ему ни в коем случае не должны доверять, — закончил Винни, качая головой.

Он говорил настолько серьезно, что Лори не нашлась что сказать. Значит ли это, что Джефф Ремингтон замешан в каком-то скандале? Или над ним тяготеет какая-то тайна, слишком страшная, чтобы говорить о ней в приличном обществе?

Винни кивнул, словно подтверждая ее худшие подозрения.

— Не верите мне — послушайте других. — Встав на цыпочки, он обвел взглядом толпу гостей. — Эй… Альдо! — окликнул он кого-то. — Иди сюда. Поговори с нашей цветочной феей.

Лори с изумлением увидела, что к ним направляется муж Софии. До этого они встречались лишь однажды, на какой-то вечеринке.

— Это муж Софии, Альдо Петровелли, — принялся объяснять Винни. — В который раз уже ставший папашей. Альдо — мужчина семейный. Такому примерному семьянину и прихожанину вы ведь поверите, не так ли?

Лори кивнула, чувствуя себя несколько неловко.

— Альдо, старина, — обнял зятя за плечо Винни. — Эту даму зовут Лори. Всеми цветами занималась она.

— По-моему, мы уже встречались. А цветы просто прекрасны, — сказал Альдо.

— Я слышала, у вас в семье пополнение, — улыбнулась Лори. — На этот раз девочка.

Альдо кивнул.

— И все прошло замечательно.

Они с Лори пожали друг другу руки.

Винни продолжал обнимать зятя за плечо.

— Слушай, Джефф Ремингтон положил глаз на эту женщину. Подтверди, что ей следует обходить его стороной.

Выражение лица Альдо сразу же стало настороженным. Он посмотрел на Лори, затем на своего молодого шурина.

— Мне бы не хотелось в это вмешиваться.

— Всмотрись в лицо этой женщины, в ее глаза, — сказал Винни. — Только после этого скажешь, станешь ли ты вмешиваться.

— Винни… — покачал головой Альдо.

Но тем не менее посмотрел на Лори. И смотрел так долго, что Лори смутилась, не зная, как себя вести. В чем дело? — спрашивала она себя. Чем так ужасен этот Ремингтон?

На лице Альдо отражались противоречивые чувства, наконец он кивнул.

— Я скажу только вот что: с этим Ремингтоном нужно быть поосторожнее.

Лори показалось, что у нее оборвалось сердце. Должно быть, на Джеффе Ремингтоне лежит тень какого-то бесчестья.

Альдо сунул руку во внутренний карман пиджака.

— Ладно, — сказал он, точно подчиняясь неприятной неизбежности. — Утром я был в роддоме. София передавала вам привет… и просила меня отдать вот это.

Он протянул Лори сложенный листок бумаги. Та, озадаченная, развернула его. Записка была краткой:

«Лори! Берегись высокого мужчины с видеокамерой. Будь осторожна. София».

— Ну вот, — торжествующе заявил Винни, прочитавший записку через плечо Лори. — Если не верить молодым матерям, к чему скатится наш мир?

— Не знаю, — взволнованно произнесла Лори. — Но в чем дело?

Винни, довольный собой, отказался просветить ее. А несчастный Альдо вообще не сказал больше ни слова.

ГЛАВА ВТОРАЯ

— Зачем ты втянул меня в это? — сказал Альдо шурину. — Джефф — хороший парень. По-моему, мы поступили нечестно.

Они стояли у столика с закусками, где Винни сооружал себе многоярусный бутерброд из ржаного хлеба, плавленого сыра, паштета и оливок.

— Я говорил тебе, — ответил Винни, — жизнь сложная штука.

Альдо пожал плечами.

— Странно, как Джефф мог впутаться в такое.

Винни покачал головой.

— Это же была вечеринка. Народ развеселился.

— Понятно. Но какое отношение ко всему этому имеем мы?

Винни откусил кусок от своего гигантского бутерброда.

— Потому что Лори — подруга моей сестры. И твоей жены.

— Но они ведь не близкие подруги, — возразил Альдо. — Просто знакомые.

— София очень хорошо относится к Лори. Ты же был сегодня утром рядом с женой, когда она позвонила домой. Она была вне себя от ярости.

— Да знаю. Напрасно ты ей рассказал обо всем.

Альдо утешил себя тем, что у Винни хватило ума не разболтать о случившемся всем родственникам. Те пришли бы в ужас.

Винни пожал плечами.

— Мне показалось это смешным. Вот я и решил повеселить Софию.

— В доме человек двадцать, — покачал головой Альдо, — и надо же такому случиться, чтобы именно ты подошел к телефону. Язык у тебя без костей.

— Ладно, что сделано, то сделано, — нахмурился Винни. — Однако София права, этому надо помешать.

— Она попросила передать записку. — Альдо это явно было не по душе. — Я выполнил ее просьбу. Я и так сделал слишком много. — Альдо помолчал, подозрительно покосившись на Винни. — Постой-ка, сегодня утром, когда ты утихомиривал Софию, ты говорил, что разберешься во всем. С чего это ты вдруг решил разыграть из себя героя?

— Как только я увидел Лори… — Винни приготовился откусить еще один кусок. — София сказала, она очень чуткий человек. Очень застенчивый. И вот я увидел ее, внешне спокойную и уверенную, но в то же время… не знаю, что-то у нее в лице есть такое… Над этой девушкой нельзя шутить. Она настоящая. И чувства у нее настоящие.

— Подожди-ка, — вдруг остановил шурина Альдо. — Опять взыграла твоя извечная тяга к женщинам постарше? Как я сразу не понял! Ты снова влюбился?

— Отчасти, — признался Винни, влюблявшийся в кого-нибудь каждый час. — Она очень симпатичная, и мне нравится то, как она говорит. Я хочу сказать, здесь много красивых женщин, но Лори… не похожа на них.

Одним махом он расправился со своим бутербродом.

Альдо отвел взгляд в сторону, жалея о том, что небеса так щедро одарили Винни любвеобильностью, забыв прибавить чувство меры. Но малыш прав. Эта женщина очень ранима.

Когда Винни выпалил сестре по телефону последние новости, София была вне себя. Она объяснила, почему так беспокоится за Лори: дело в том, что девушка заикается. Поэтому иногда может показаться, что она разговаривает надменно и высокомерно, но это представление ошибочное.

Больше того, Лори никому не говорит о своем недостатке, а Софии призналась в этом лишь потому, что старший сын Софии страдал тем же недугом. Поэтому София была категорически против того, чтобы Лори стала жертвой бездумной жестокой шутки.

Альдо не хотел ни во что вмешиваться. Он пообещал взять записку Софии. Но ничего не говорил насчет того, чтобы передать ее Лори. Однако, понимая, что София утомлена родами, он не хотел расстраивать ее. Увидев Лори, он, как и Винни, понял, что София права. Лори не та женщина, чувствами которой можно играть.

Альдо выругался про себя. Джефф Ремингтон хороший парень, и он не должен был впутываться в такую идиотскую затею.

Джефф Ремингтон жалел о том, что ввязался в этот спор. С самого начала идея казалась ему глупой, но сейчас он находил ее просто ужасной. Однако отступать поздно. Ставка в споре — двигатель «мустанга» образца 1968 года в почти идеальном состоянии, принадлежащий Гарри Кастильоне, другу Джеффа. Любой мужчина согласится, что это уже серьезно.

Все началось вечером перед свадьбой на пирушке в доме Гранателли. Вино лилось рекой, шутки становились все откровеннее, и вдруг возник этот спор.

Один из приятелей жениха, Стив Бостуик, стал донимать Джеффа тем, что тот все еще холостой. Джефф отшутился, сказав, что на свете очень много красивых женщин и он никак не может остановиться на какой-нибудь одной. Стив, пользуясь правом друга еще со школьной скамьи, прошелся насчет побед Джеффа на любовном поприще.

Гарри, учившийся с ними в университете Сент-Луиса, вступил в разговор, заявив, что Джефф завтра добьется свидания с любой из присутствующих на свадьбе женщин.

Стив не унимался.

Джефф, выпив еще один коктейль, сказал, что Гарри прав, и предложил Стиву выбрать женщину.

Но Гарри Кастильоне, выпивший гораздо больше его, заявил:

— Слушайте, я верю в своего друга. Он добьется свидания с тремя женщинами. Мало того, — добавил Гарри, — к концу свидания он с каждой из них войдет в клинч.

Джефф, продолжавший считать все шуткой, согласно кивнул. Без труда. Любые три женщины.

И вдруг, прежде чем он успел что-нибудь сообразить, Гарри и Стив заключили пари, причем Гарри в случае проигрыша обещал отдать автомобильный двигатель. Оба приятеля были помешаны на старых машинах, и Гарри любил этот двигатель так, как ценители искусства любят шедевр в своей коллекции. Ему понадобилось два года, чтобы отыскать его, и двигатель обошелся в кругленькую сумму. И вот — где была его голова? — он поставил его на спор.

Стив, ухмыльнувшись, сказал, что выберет женщин.

И вот теперь Джефф стоял в стороне от толпы, вращая пальцами ножку бокала. Засняв первый танец Ника и Дайаны, он запер видеокамеру в багажник машины. Сейчас ему хотелось немного побыть одному, подумать.

Договориться о свидании со Сьюзен, подружкой невесты, оказалось на удивление легко. Завтра вечером они совершат круиз на речном теплоходике. Джефф не очень радовался этой перспективе. Бесспорно женщина красивая, Сьюзен кипела энергией и болтала без умолку — чем выводила его из себя.

Джефф возблагодарил Бога, что у нее нет отбоя от кавалеров. Как раз сейчас Сьюзен кружилась под звуки музыки в объятиях Винни Гранателли. Винни, похоже, был увлечен половиной присутствующих женщин. Пусть он развлекает Сьюзен. Они очень подходят друг другу.

Возможно, с Тэмми Фарентино у Джеффа могли возникнуть трудности, но, по счастью, Гарри Кастильоне кое-что знал о ней. Отведя Джеффа в сторону, он сказал, что Тэмми очень разборчива в отношении мужчин, но есть две вещи, перед которыми она устоять не может: решительный натиск и вздор, нашептываемый ей на ухо по-итальянски, на языке любви.

Поэтому сегодня Джефф каждый раз при встрече с Тэмми тыкался ей носом в шею и болтал на ухо по-итальянски всякий вздор. Послезавтра вечером они с ней идут в ресторан «Уэстпорт». Этой перспективе Джефф тоже был не особенно рад. Под внешней мягкостью он видел холодную беспощадность, от которой ему становилось не по себе.

Вся трудность заключалась в том, как увлечь мисс Лорентину Чейз-Спенсер. Джефф находил странным, что условиться о свидании с роскошной Сьюзен и сексуальной Тэмми ему не составило труда, а вот Лори оказалась крепким орешком.

Джефф подозревал, что Стив включил ее в список потому, что она невыносимо высокомерна. Она говорит так медленно, отчетливо произнося каждое слово, что складывается ощущение, будто она преподает урок словесности, а не ведет беседу. Она словно подражает Кэтрин Хепберн — вероятно, насмотрелась немало ее фильмов.

Да, она хорошенькая, и Джефф вынужден был признать, что чем дольше смотрел на нее, тем более хорошенькой она ему казалась. Что-то мечтательное и застенчивое в глубине ее серых глаз никак не вязалось с надменностью внешнего облика.

Она талантлива, это несомненно. Джеффу никогда прежде не доводилось видеть так роскошно аранжированные цветы. У нее просто волшебные руки.

Он снова увидел ее. Лори танцевала с Сальваторе, дядей Ника, и улыбалась ему. Странно, улыбка ее тоже была застенчивая. Разговаривая с Сальваторе, Лори нисколько не казалась высокомерной.

Что ж, подумал Джефф, отдавая пустой бокал проходившему мимо официанту, Сальваторе теперь стал родственником Дайаны. С членами семейства Бауэр Лори снисходит до вежливости. А Джеффа она, скорее всего, воспринимает как лакея, к тому же грубого и невоспитанного.

Он вынужден был признать, что начал неудачно. Первую попытку примирения испортила Сьюзен. А с той поры Ее Величество Лорентина умышленно не замечает его. Пора предпринять новое наступление.

Тяжело вздохнув, Джефф подошел к танцующим и, похлопав Сальваторе по плечу, занял его место. И на какие жертвы только не пойдет мужчина ради друга!

Высокого роста, Лори составила Джеффу идеальную пару. Тэмми была слишком маленькая, Сьюзен постоянно дергалась и вертелась. А как чудесно пахло от Лори — живыми цветами, омытыми дождем.

— Ну вот, — улыбнулся Джефф, — мы снова встретились.

Лори, ничего не ответив, отвернулась от него. Увидев ее совершенный профиль и волосы, уложенные в безупречную изящную косу, Джефф вдруг ощутил необъяснимое желание сбить с нее спесь. Увлечь ее куда-нибудь в укромное местечко, распустить волосы и обнять так крепко, чтобы стало видно, так ли мнется у нее одежда, как у простой смертной женщины.

Но он лишь улыбнулся.

— Я прощен?

Лори подняла на него ледяные серые глаза. У нее был очень красивый рот, уголки которого чуть дрожали, словно она была взволнована. Впрочем, может быть, эта дрожь свидетельствовала о презрении, которым она пыталась окатить его, — точно сказать Джефф не мог.

— Прощать… нечего, — с выводящей его из себя отчетливостью проговорила она.

— Тогда почему же вы ведете себя так, словно не желаете говорить со мной? — спросил Джефф.

Музыка стала медленнее. Прижав Лори к себе, он едва не коснулся щекой ее щеки.

Она попыталась отстраниться, но Джефф не позволил.

— Нам… не о чем говорить, — сказала Лори, снова отворачиваясь от него, слишком смущенная такой близостью.

Мысленно выругавшись, Джефф продолжал улыбаться.

— Как мне к вам обращаться? Мисс Чейз-Спенсер? Лорентина?

Она судорожно вздохнула.

— Лори.

Казалось, ей трудно произнести даже одно короткое слово! Джефф едва сдержался, чтобы не заскрежетать зубами. Никогда ему еще не приходилось иметь дело со столь высокомерной женщиной. Что бы такое сказать, как растопить ее лед? И вообще, возможно ли это? И что скрывается в глубине дымчато-серых глаз?

Джефф лихорадочно думал, пытаясь найти к ней подход. Охваченный отчаянием, он решил прибегнуть ко лжи, хотя, как правило, старался быть всегда честным.

— Свое восхищение вашей работой с цветами я уже выражал, хотя мог бы говорить это снова и снова. — Это прозвучало искренне, потому что соответствовало действительности. — На следующей неделе я должен выполнить съемку для туристического агентства. Мне надо снять пятиминутный сюжет про Ботанический сад. В цветах я совершенно ничего не смыслю. Если вы расскажете мне, что к чему, я с радостью угощу вас обедом.

Джефф действительно должен был выполнить заказ туристического агентства, и ему действительно нужно было снимать сюжет про Ботанический сад. Но только продолжительностью секунд тридцать, не больше, и он не нуждался ни в чьих советах. Для того чтобы снять цветы, вовсе не обязательно знать их названия, к какому виду они относятся и так далее.

Лори вскинула подбородок, и осанка ее стала прямо-таки царственной.

— Уверена… там есть опытные специалисты.

— Подождите!

Господь накажет меня за это, подумал Джефф, даже учитывая то, что ставка в споре — двигатель «мустанга» образца 1968 года.

— Я должен снимать и в «Ювелирной шкатулке», — продолжал он. — Я действительно был бы очень признателен, если бы кто-то сопровождал меня в оба места, объясняя, какое растение можно встретить на каждом шагу, а какое — ценнейшая редкость.

Лицо Лори несколько смягчилось. По всей видимости, она любила «Ювелирную шкатулку» — так называлась оранжерея с редчайшими цветами. Ее взгляд снова наполнился мечтательностью, от которой Джеффу становилось не по себе.

— Послушайте, — он уже начал терять терпение, — мне нужно снимать еще и в одном парке — «Тауэр-грув-парк», — но что я в этом понимаю? Ведь это не совсем обычный парк, правда?

После долгого молчания Лори наконец ответила:

— Он устроен… по образцу английских парков… Викторианской эпохи.

Перед тем как произнести «по образцу», она так напряглась, что Джефф едва не поддался страстному желанию крепко обнять ее, успокоить и поцеловать. Она просто невыносима: совершенно холодная, добродетельная женщина, из тех, которые пробуждают в мужчинах жгучие непристойные желания.

— Именно это я и имел в виду, — продолжал он, с трудом сдерживая непреодолимое желание поцеловать Лори. — Я даже в этом не разбираюсь. Я не смогу отличить тюльпан от репы. А вы способны помочь мне и туристическому агентству.

Лори открыла было рот, словно собираясь произнести пространную речь. Потом взглянула ему в глаза и ограничилась одним словом:

— Нет.

На какое-то мгновение Джеффу показалось, что она видит насквозь его лживую душу. Это настолько потрясло его, что он смутился. Однако холодная беспрекословность ответа Лори раззадорила его.

Джефф постарался скрыть раздражение в своем голосе:

— Это ваш окончательный ответ? Вы даже не потрудитесь придумать какое-то оправдание?

Лори прекратила танцевать. Он тоже замер на месте, продолжая обнимать ее, застывшую словно статуя. Она бросила на Джеффа взгляд, от которого у него все в душе перевернулось. Ее рот снова приоткрылся, и снова ответ состоял лишь из одного слова:

— Нет.

Лори попыталась оторваться от него, но Джефф, поймав ее руку, заглянул ей в глаза.

— А если я не приму такой ответ?

На лице Лори не мелькнуло и подобия улыбки. Высвободив руку, она ушла, даже не оглянувшись.

Джефф проводил ее взглядом, раздираемый борьбой ярости с решимостью. Неудивительно, что Стив выбрал именно ее. Эта женщина холоднее, чем зима на Среднем Западе.

В то же время она такая желанная, что у Джеффа закипала кровь. Не отличающаяся особой красотой, Лори обладала совершенством принцессы Грейс, способной пробудить в любом мужчине необузданного зверя. И при этом снисходительное высокомерие таинственным образом сочеталось в ней с удивительной ранимостью.

Джефф следил за Лори взглядом. Она пожимала хозяевам руки, прощаясь с ними. Джефф направился в противоположную сторону и остановился возле одной из ив на краю лужайки.

Стив Бостуик, первопричина всех его мучений, последовал за ним. Джефф отвернулся, не в силах видеть его самодовольную ухмылку.

— Она ушла. — Голос Стива дышал злорадством. — Возможно, с теми двумя ты справишься, но Снежную Королеву тебе не растопить.

Джефф сунул руки в карманы, глядя на серебристо-серую листву.

— Я не говорил, что управлюсь за один день. Сразу такие дела не делаются.

— Ты знаешь, что у меня появилась возможность купить кузов «мустанга» старого образца? — радостно заявил Стив. — Еще поставить двигатель, и у меня будет такая машина, что вы умрете от зависти.

— Я слышал об этом, — угрюмо буркнул Джефф.

Вчера вечером ему уже пришлось все это выслушивать. И если Стив выиграет на спор двигатель, Гарри Кастильоне действительно придется плохо. Хоть бросайся с моста в реку!

— Два года я учился в школе вместе с Лори, — многозначительно усмехнулся Стив. — Мы звали ее недотрогой. Она с парнями почти не разговаривала. Так, несколько подружек. Она до сих пор такая. У тебя ничего не получится. Можешь не тратить время.

Джефф упрямо стиснул зубы.

— Посмотрим.

Лори стояла в оранжерее и смотрела на ведьмин цветок. Растение в пять футов высотой было на вид неказистым, даже уродливым. На толстом стебле торчали редкие пучки пепельно-зеленых листьев мечеобразной формы. У самой макушки появилась почка — замысловатый серо-зеленый бутончик.

Будущий цветок.

Лори хотелось прикоснуться к нему, убедиться, что он действительно есть. Но она не сделала этого, не желая тревожить растение.

Если ведьмин цветок зацветет, это будет событием среди цветоводов Сент-Луиса. Больше того, Лори станет свидетельницей зрелища небывалой красоты, увидит один из редчайших и прекраснейших цветков — каскад алых и золотых лепестков, — с которым связаны легенды.

Интересно, хороший ли это знак для Ника и Дайаны, что бутон появился в день их бракосочетания? Нет, решила Лори, в предзнаменования она не верит.

Взглянув на часы, девушка удивилась: она провела в оранжерее почти час. Пора возвращаться домой.

И все-таки из оранжереи Лори уходила с неохотой. Ей почему-то казалось, что, как только она перестанет смотреть на цветок, он исчезнет. К тому же на нее всегда успокаивающе действовали запахи и влажное тепло оранжереи. Общение с Джеффом Ремингтоном до предела натянуло ее нервы; ей необходимо успокоиться. Почему Винни, и Альдо, и София предостерегали ее? Почему этот мужчина так действует на нее?

Лори не слишком хотелось возвращаться домой еще и потому, что в эти дни у нее гостила кузина Ширли. Ширли, преподаватель музыки в Падьюке, заглянула к ней на несколько дней по дороге домой из Сент-Джозефа, где она навещала своих родителей. Эта разговорчивая, самоуверенная женщина, во все сующая нос, была не самым желанным гостем.

Когда Лори вошла в свой небольшой дом, Ширли лежала с голыми ногами на диване, обернув мокрые после ванны волосы оранжевым полотенцем, и красила ногти розовым лаком Лори.

— Привет, — сказала Ширли. — Наконец-то ты вернулась. Я так проголодалась, что съела пиццу, которую нашла в холодильнике. Как прошла свадьба? Все в порядке?

— Почти все, — ответила Лори, расстегивая пуговицы пиджака.

Сбросив туфли, она направилась на кухню и, открыв холодильник, налила себе полстакана апельсинового сока.

— Тебе звонили, — сказала Ширли. — Какой-то Джефф. Голос… очень интересный. Сказал, что перезвонит. Слушай, я ужасно голодна. Здесь поблизости есть какой-нибудь ресторан, где можно заказать блюда на дом?

Лори изумленно раскрыла глаза, поставив стакан на столик в гостиной.

— Джефф?

— Что с тобой? — удивилась Ширли, завинчивая крышку флакона с лаком.

— Н-н-ничего, — выдавила Лори.

Почему даже одно упоминание о Джеффе Ремингтоне так смущает и беспокоит ее? Что ему от нее надо?

— Лори! — В голосе Ширли прозвучала озабоченность. — Ты заикаешься. Что случилось?

Лори не хотелось говорить, но она знала, что Ширли не отстанет от нее, пока все не выпытает.

— На свадьбе я встретила одного м-мужчину. — Она старалась говорить как можно спокойнее. — Он п-приставал ко мне. Он… действовал мне на нервы. И мне посоветовали… быть с ним поосторожнее. А он не отставал от меня. Вот и все. Н-ничего особенного.

Она измученно опустилась в кресло.

Ширли изумленно взглянула на нее.

— Знаешь, — наконец сказала она, — такого ужаса в твоем голосе я не слышала уже много лет.

Поставив локти на стоявший рядом столик, Лори уронила на них голову и принялась массировать себе виски. Слова кузины действовали ей на нервы.

— День выдался трудный.

Поднявшись с дивана, Ширли подошла к кузине и стала разминать ей плечи.

— Лори, у тебя мышцы словно окаменели. Этот тип здорово тебя допек. Но не беспокойся. Если он позвонит еще раз, я с ним разберусь.

— Уф, — вздохнула Лори, желая переменить тему разговора. — Знаешь, сколько роз мы с Мэйвис приготовили для сегодняшней церемонии?

Но отвязаться от Ширли было не так-то просто.

— Откуда мне знать? Как именно этот тип приставал к тебе? И кто он такой? — Она энергично массировала напряженные мышцы Лори.

Девушка, вздохнув, закрыла глаза. Наверное, и правда лучше все рассказать — может, тогда ей станет легче. Вот уж чего у Ширли не отнимешь: она всегда готова слушать о чужих горестях.

— Началось все с того, что он подкрался ко мне сзади в церкви и поцеловал в шею. Потом, на приеме, не оставлял меня в п-покое. Он как-то психологически давил на меня, и я не могла произнести ни слова. Такого со мной не было много лет.

— Ты сама во всем виновата, — решительно заявила Ширли. — Перетрудилась. Вчера вечером задержалась допоздна. Сегодня встала ни свет ни заря. И еще этот тип. Так кто он такой? Гость или кто?

— Его зовут Джефф Ремингтон. Он снимал церемонию видеокамерой.

Руки Ширли внезапно застыли на плечах Лори. Наступила зловещая тишина.

— Что? — переспросила кузина изменившимся голосом.

Лори открыла глаза. Она знала Ширли как женщину исключительно выдержанную, но сейчас явственно ощутила какую-то внутреннюю дрожь, пробежавшую по телу кузины, будто произнесенное имя ее сегодняшнего преследователя лишило ту душевного равновесия.

— Ремингтон. Он занимался видеосъемкой.

— О нет, — простонала Ширли, тяжело опускаясь рядом с Лори. Гримаса отвращения исказила ее лицо. — Очень высокий? Привлекательный? Темноволосый? Волосы немного вьющиеся?

Лори взглянула на кузину со смешанным чувством любопытства и тревоги.

— Ты его знаешь?

— Знала когда-то, — покачала головой Ширли. — И чем он занимается сейчас?

— Он видеооператор. Снимал свадьбу.

Ширли мрачно кивнула.

— Все совпадает. Я слышала, после колледжа он поступил в училище при киностудии в Калифорнии. И что, он сюда вернулся насовсем?

— Понятия не имею, — сказала Лори. Лицо ее кузины было хмурым, губы плотно сжаты. — Откуда ты его знаешь?

— Я знаю его, потому что он крыса, — с отвращением произнесла Ширли.

Лори изумленно уставилась на нее. Болтливая, надоедливая, уверенная в собственной непогрешимости, Ширли тем не менее крайне редко выходила из себя.

— Крыса?

— По-латыни Rattus rattus, — процедила сквозь зубы Ширли, — а говоря по-простому: мерзкая тварь. Он разбил сердце Мери-Эллен Пфайффер.

— Кто такая Мери-Эллен Пфайффер? — искренне удивилась Лори. Не тот ли это скандал, о котором она подозревала?

— Мери-Эллен Пфайффер была одной из самых многообещающих студенток за всю историю музыкального отделения Университета Сент-Луиса, — с горечью произнесла Ширли. — Она была моей «младшей сестрой» — знаешь, первокурсников прикрепляют к студентам старших курсов, чтобы те за ними присматривали. Так вот, ее прикрепили ко мне. А Джефф Ремингтон разбил ей жизнь.

— Как это «разбил»? — ужаснулась Лори. — Что он сделал?

— О, — гневно махнула рукой Ширли, — он сделал с Мери-Эллен то, что делал со всеми девушками. Соблазнил и бросил. Только Мери-Эллен была такая чистая, такая невинная, и она успела всем сердцем полюбить его. Она была в отчаянии. Когда подошло время экзаменов, провалилась по всем предметам, и ее исключили.

— Какой ужас! — воскликнула Лори.

— Это был худший семестр в моей жизни, — покачала головой Ширли. — Мери-Эллен только и делала, что плакала, плакала и плакала. Она лежала на кровати и плакала, сидела за столом и плакала, приходила ко мне в комнату и плакала. А он даже не хотел говорить с ней. Тогда Мери-Эллен стала отправлять к нему меня, и в конце концов Джефф отказался разговаривать и со мной. Какое ему было до нас дело!

Лори сочувственно кивнула.

— А потом, — у Ширли скривились губы, — ее отчислили, и она вернулась домой. Поссорившись с родителями, Мери-Эллен уехала в Чикаго и — она так переживала из-за Джеффа — связалась там с отвратительным типом в татуировках, с серьгой в ухе, разъезжающим на мотоцикле. Ей просто было все равно. Она считала, что без Джеффа Ремингтона ее жизнь не имеет смысла. Она все равно что умерла.

— Не может быть! Как ужасно!

Ширли покачала головой.

— Однажды, когда Мери-Эллен попросила меня позвонить Джеффу, он мне ответил совершенно безразличным тоном: «Слушай, я рад тебя слышать, но у меня баскетбол». Можешь себе вообразить? Из-за него рушится жизнь девушки, а у него нет времени говорить по телефону, потому что у него баскетбол!

— Как так можно?!

— Вот именно, — ядовито согласилась Ширли.

Некоторое время они сидели молча. Рассказ Ширли расстроил Лори, но и отчасти удивил. Она ожидала услышать о Джеффе нечто страшное, а не то, что он проявил безразличие по отношению к какой-то девушке. Или Ширли рассказала не все? Что-то, видимо, осталось невысказанным, потому что о таких вещах действительно не говорят.

Зазвонил телефон. Лори и Ширли переглянулись. Ширли прищурилась.

— Ответить должна ты. Если б знала, что он будет досаждать моей кузине, расправилась бы с ним давным-давно.

Лори подошла к телефону с колотящимся сердцем и сняла трубку. Сделав глубокий вдох, она постаралась собраться с силами.

— Лори? Это Джефф. — Его тихий голос звучал проникновенно. — Мне очень неприятно, что мы с вами так расстались. Кажется, у вас обо мне сложилось превратное представление. Мне бы хотелось попытаться переменить его. У меня есть два билета на джазовый концерт, и если вы…

Лори сердито расправила плечи. Рассказ Ширли все еще звучал у нее в ушах. Что этому человеку нужно от нее?

— Я буду очень признательна, — сказала она, отчетливо выговаривая каждое слово, — если впредь вы больше не будете звонить мне.

— Но… — начал было Джефф.

Лори положила трубку.

Их с Ширли взгляды снова встретились.

— Ты поступила совершенно правильно, — удовлетворенно кивнула головой Ширли, снова прищуриваясь. — Но почему он бегает за тобой? Обычно он заставлял женщин бегать за собой. Мне все это не нравится.

Лори рассеянно покачала головой. Она не имела понятия, почему Джефф Ремингтон преследует ее. Но сегодня с той же решительностью он преследовал и других женщин. Только те без колебаний буквально падали ему в руки. Тэмми Фарентино мурлыкала как кошка, купаясь во внимании, которое ей оказывал Джефф. Сьюзен, танцуя с ним, прижималась к нему как можно крепче и откликалась ослепительной улыбкой на каждое его слово.

Со щемящим сердцем Лори вспомнила свои ощущения, когда Джефф обнимал ее: его высокий рост, чарующую улыбку, красивое смуглое лицо и пронизывающий взгляд черных глаз.

Лори попыталась отмахнуться от этих воспоминаний. У нее спокойная размеренная жизнь, в которой нет места никаким неожиданностям. И она постарается, чтобы все осталось таким, как есть.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Джефф перезвонил на следующий день, но Лори вновь бросила трубку. Заявив, что именно так и нужно было поступить, Ширли отметила решительный поступок кузины куском шоколадного торта.

Вечером Ширли собрала чемодан и уехала в Сент-Джозеф. Лори облегченно вздохнула, радуясь возможности наконец побыть одной.

Но едва она вошла в дом, зазвонил телефон. Лори напряженно застыла.

— Алло? — неуверенно ответила она.

— Не кладите трубку. Это Джефф. Лори, я прошу только об одном: позвольте мне сказать хоть несколько слов. У вас обо мне неверное представление…

При звуках его голоса у нее по телу пробежала дрожь, и Лори снова вспомнила пристальный взгляд его черных глаз.

В висках стучало, слова застревали в горле.

— Я… просила… вас… больше… не… звонить.

— Лори, ну пожалуйста, давайте встретимся за чашкой кофе. Мне необходимо поговорить с вами. И все.

Лори не хотела встречаться с Джеффом, не хотела ни о чем с ним говорить. Слишком много людей просили ее быть с ним поосторожней. Джефф очень привлекателен, чертовски привлекателен, но в его поведении есть что-то странное, от чего Лори становилось не по себе.

— Нет, — ответила она.

На этот раз, положив трубку, Лори выдернула телефонный шнур из розетки, чтобы Джефф больше не докучал ей звонками. Вздохнув, она направилась в спальню переодеться. Никаких спешных дел у нее не было, но Лори не терпелось поскорее отправиться в оранжерею и увидеть ведьмин цветок, посмотреть, как развивается бутон.

Сменив джинсы и голубую хлопчатобумажную майку на свободные темно-синие брюки и белую блузку с короткими рукавами, Лори причесалась и критически оглядела себя в зеркало. Ей часто говорили, что она очень миловидна, но если это и так, то красоту ее нельзя назвать броской, как у Сьюзен Кэррингтон или у Тэмми Фарентино.

Говорят, глаза у нее красивые, даже таинственные. Сама же Лори считала их парой обыкновенных серых глаз, беспокойно взирающих на окружающий мир. Она отвернулась от зеркала. Сегодня в своих глазах она увидела неуверенность, и не было никакого сомнения, что виной тому Джефф Ремингтон.

В детстве Лори очень переживала по поводу заикания. Отцу по работе приходилось часто переезжать с места на место, и девочка то и дело оказывалась в новой школе. Со своей бедой она научилась справляться очень просто: без крайней необходимости не говорить.

Когда Лори исполнилось шестнадцать лет, ее родители развелись, и мать вернулась вместе с ней в Сент-Луис. В который раз Лори пришлось сменить школу. Хотя с ней успешно занимались логопеды, она по-прежнему старалась говорить как можно меньше из страха, что неожиданно начнет заикаться. В любом случае ей приходилось следить за своей речью и тщательно выговаривать каждое слово, отчего окружающим казалось, что она высокомерна. Именно из-за своего недуга Лори держалась всегда в тени, и у нее было очень мало подруг, Дайана — одна из немногих.

Поступив в колледж, Лори вынуждена была признать, что, когда она пытается говорить не заикаясь, ее речь становится неестественной. Однако она убедила себя в том, что, если окружающие станут судить о ней только на основании того, как она говорит, это их проблема.

И все же в глубине души Лори понимала, что ошибается. К тому времени лишь очень немногие близкие знакомые знали о ее заикании и связанной с этим робостью. Она пыталась убедить себя, что полностью довольна своей работой, узким кругом настоящих друзей. На первом месте всегда стояла работа. В колледже Лори бежала от жизни, погружаясь в занятия. А закончив учебу, полностью отдалась работе. На мужчин времени почти не оставалось.

Лори взяла сумочку и направилась к машине, размышляя о мужчинах в ее жизни. Все они соответствовали определенному стереотипу: вежливые, воспитанные, учтивые и нудные. Все в них, казалось, было среднее: средний рост, средний вес, непримечательная внешность.

Или, покачала Лори головой, вспомнив Винни, они были очень юными. Вероятно, ей легко общаться с мужчинами моложе ее, хотя никаких чувств они в ней не пробуждали.

Джефф Ремингтон совершенно иной. Не вежливый, не воспитанный, не учтивый и, уж во всяком случае, не нудный. В нем нет ничего усредненного. Безусловно опасный, он тем не менее завораживал ее и поэтому становился еще более пугающим.

Сев в машину, Лори завела двигатель. Ей нельзя думать об этом мужчине! Он ворвался в ее тихую размеренную жизнь, снова заставив ее почувствовать себя беззащитной, как в детстве. С этим Лори не могла смириться. Она должна ненавидеть Джеффа за то, что он сделал с ней. Бог даст, она больше никогда не встретится с ним.

Она встретилась с ним на следующий день.

Понедельник, как обычно, выдался тяжелым. Лори стояла у рабочего стола, обрабатывая только что выкопанные луковицы лилий. Зазвенел дверной колокольчик, и она обернулась, уверенная, что это Родни, водитель, вернулся после утренней пробежки.

Она была неприятно поражена, увидев Джеффа. Все в ней встрепенулось, и кровь побежала быстрее.

— Я хочу купить цветок, — сказал Джефф.

Он стоял у двери, еще более высокий, чем запомнился Лори. Белый свитер подчеркивал ширину его плеч и оттенял темные волосы.

Лори молча смотрела на него, открыв рот, смутившись оттого, что ее фартук выпачкан землей, а руки в перегное.

— Это опять вы? — выдохнула она, снова ощущая уже ставшее привычным щемящее волнение в груди.

Джефф был настолько высокого роста, что, когда он подходил к прилавку, ему пришлось нагнуться, чтобы не задеть подвешенную корзину с петуниями. Бегло оглядев тесный магазинчик, он снова повернулся к Лори.

— Ч-что вам угодно? — спросила она, смахивая выбившуюся из прически прядь волос со щеки.

Наклонившись, Джефф поставил локти на прилавок, посмотрев ей прямо в лицо. Лори внезапно ощутила, что тонет в его бездонных черных глазах.

— Я же сказал: хочу купить цветок. Какие вам нравятся больше всего?

— Что? — Сердце Лори забилось в смятении.

Она затеребила в руке луковицу лилии.

— Подойдите поближе, — поманил ее пальцем Джефф.

Он заговорщицки улыбнулся, и у Лори едва не подогнулись ноги.

Как можно спокойнее она вскинула подбородок и, шагнув к прилавку, положила на него луковицу. Вопросительно взглянув на Джеффа, она продолжала молчать.

— Еще ближе, — приказал он, затем перегнулся через прилавок — его лицо оказалось в каких-то дюймах от лица Лори, так близко, что его дыхание щекотало ей щеку, — и спросил театральным шепотом: — Какие цветы вам нравятся больше всего?

— Мне кажется, — отчетливо проговорила Лори, — вопрос надо ставить по-другому: какие цветы нравятся вам?

— Нет, — покачал головой Джефф. — Я хочу заключить мир. Что вам больше всего по душе? Роза? Орхидея?

Лори молча смотрела на него. Интересно, слышно ли ему, как колотится ее сердце?

— Мне больше всего по душе… чтобы вы оставили меня в покое.

— У меня это никак не получается, — снова покачал головой он. — Говорят, существует язык цветов. Что я должен преподнести девушке, если хочу ей сказать: «Дайте мне хотя бы один шанс»?

Лори отвела взгляд. Ей казалось, эти черные глаза лишают ее разума, парализуют волю.

— Не… знаю. Нарцисс, может быть.

— Отлично, — сказал Джефф, — дайте мне нарцисс. Дайте дюжину нарциссов. Две дюжины.

Лори, выйдя из-за прилавка, направилась к двери, ведущей в оранжерею.

— Для них сейчас не сезон. Вам… не повезло. А теперь… извините.

Схватив ее за локоть, Джефф не дал ей уйти.

— Лори…

Хотя прикосновение было нежным, его пальцы огнем обожгли ей кожу. Лори ощутила себя загнанной в ловушку. Дорогу ей преградила широкая грудь. Лори чувствовала тепло тела Джеффа, вдыхала его чистый запах, чем-то напоминающий аромат степных трав. Его лицо перестало быть насмешливым. Взгляд из насмешливого стал пристальным.

— П-пожалуйста… — Она отвернулась в сторону.

— Нет, — сказал Джефф, беря ее за подбородок большим и указательным пальцами, заставляя взглянуть ему в глаза. От прикоснувшейся к ее лицу руки исходила могучая, но вместе с тем удивительно нежная сила.

Наклонившись, Джефф посмотрел ей в глаза. Его негромкий проникновенный голос смутил Лори.

— Нет, это я говорю: пожалуйста. Пожалуйста, поговорите со мной! Не уходите! Я не хотел ничем обидеть вас…

Он показался Лори настолько искренним, что она была потрясена. Одной рукой Джефф по-прежнему держал ее за локоть, а другой нежно смахнул со щеки Лори прядь золотистых волос, и это движение было настолько легким, что она почти не ощутила его. Но по телу тотчас разлились волны тепла, и она с трудом сдержала невольную дрожь.

На этот раз ей не удалось отвернуться от него. Лори продолжала беспомощно смотреть ему в лицо. Его глаза были темно-карие, как плодородная земля, кожа — золотистая, словно солнце, а взгляд настолько проницательный, что Лори снова едва не поежилась.

— Лори, — тихо произнес Джефф. — Пожалуйста…

Его лицо было совсем рядом. Рука, сжимающая ее локоть, плавно скользнула на талию, и Джефф привлек девушку к себе.

Сейчас он меня поцелует, подумала она, объятая ужасом. А я ничем не смогу помешать ему.

Этого нельзя допустить. Слишком многие советовали ей остерегаться этого человека.

Изумившись собственному проворству, Лори вырвалась из рук Джеффа и поспешила к двери в оранжерею. И только оказавшись в безопасности, она обернулась, чтобы бросить на него последний взгляд.

— Уходите… прочь! — воскликнула она. — Немедленно… уходите!

Она захлопнула дверь с такой силой, что задрожали стекла.

Мэйвис, пересаживавшая заболевший коралловидный папоротник, встревоженно взглянула на нее.

— Что случилось?

— Н-ничего, — ответила Лори, чувствуя, что у нее пылает лицо. — Там один мужчина… Узнай, что ему надо. А потом, пожалуйста, избавься от него.

Мэйвис кивнула. Поправив фартук, она направилась в магазинчик. Лори, забившись в дальний угол оранжереи, прижалась щекой к холодному стеклу. Сердце колотилось так часто, что было больно.

Закрыв глаза, она вдыхала запахи земли. Через какое-то время она снова открыла глаза, обнаружив, что стоит перед ведьминым цветком. Бутон увеличился. Теперь он был размером с сосновую шишку.

Думай о цветке, приказала себе Лори. Вот что главное в твоей жизни. А до этого человека тебе не должно быть никакого дела.

Вечером Джефф сидел в своей студийной кабинке перед тремя экранами и монтировал заказанный ипподромом рекламный ролик.

В наушниках звучала, как было сказано в монтажных листах, «исполненная восторга» музыка. Какой там, к черту, восторг! Он даже музыку толком не слышал, ее заглушали громкие и частые удары собственного сердца.

Джефф уже полчаса смотрел, как три лошади несутся по дорожкам. Ему требовалось выбрать из этих кадров четыре секунды динамичного движения.

Но работа почему-то не клеилась. Выругавшись, Джефф снял наушники и потер глаза. Затем снова принялся за работу. Перед глазами по-прежнему неслись галопом лошади. В ушах звучал жесткий ритм музыки. Но сосредоточиться Джефф никак не мог. Все его мысли были заняты одной женщиной.

Она сведет его с ума.

Он должен заставить ее принять приглашение, иначе Гарри лишится своего двигателя. Лорентина Чейз-Спенсер не стоит этого двигателя. Надменная и высокомерная, она не стоит и дешевой свечи зажигания. Так почему же, спрашивал себя Джефф, он умолял ее выслушать его, чувствуя, что просит искренне? Почему, приглашая ее куда-нибудь сходить с ним, он страстно желал услышать «да»? И почему, прикасаясь к ней, он хотел прикасаться к ней еще и еще, хотел прижаться поцелуем к ее губам?

Джефф снова выругался, и как раз в этот момент в монтажную с кофе и булочками на подносе вошел Александр Невинс, его лучший оператор.

— Что, не идет? — посочувствовал он.

У этого невысокого коренастого двадцатисемилетнего парня с волосами песочного цвета были удивительно простодушные детские глаза. Александр не пил, не курил, не ругался и всегда бережно обращался с дорогим студийным оборудованием. С клиентами вел себя неизменно вежливо, и его спокойствие и сдержанность удачно уравновешивали вспыльчивость Джеффа.

Джефф взглянул на помощника. И внезапно понял, почему Александр такой невозмутимый: ведь он почти никогда не ходил на свидания. В его жизни нет женщин, делающих ее запутанной, бессмысленной и невыносимой.

— Вот, — Александр протянул ему пластиковый стаканчик кофе. — И булочки твои любимые — с творогом.

Джефф нажал кнопку на пульте — и скачущие кони на экранах застыли.

— Не надо мне никаких булочек, — пробормотал он сквозь зубы. — Но все равно спасибо.

Александра задел его тон.

— Извини… а как насчет кофе? Или унести все?

Джефф вздохнул. Какое бы отвратительное настроение у него ни было, нельзя выплескивать его на помощника, ведь тот искренне хочет сделать как лучше.

— Садись, — сказал Джефф. — Я очень устал — вот и все. Заработался вчера допоздна. А сейчас это сказывается.

Александр сочувственно кивнул.

— Знаю. Монтировал ленту для друга. Свадьбу?

— Точно.

— Все прошло нормально?

Джефф пожал плечами. Компания, в которой они работали, была крупнейшей киновидеостудией в Сент-Луисе и подобными мелочами занималась только в виде исключения.

— Не хотел бы я снимать в церкви, — заметил Александр. — Освещение очень обманчивое.

— Да, обманчивое, — согласился Джефф, снова погружаясь в задумчивость.

У него перед глазами возникли розы и блестящие ленты. И сероглазая женщина в сером костюме, чьи руки, словно бабочки, порхали среди атласа и цветов. Джефф нахмурился.

Прищурившись, он повернулся к Александру:

— Слушай, а ты ведь тоже учился в какой-то особенной школе? Ты говорил, что знаком с Дайаной Бауэр?

— Школа как школа, никакая не особенная, — сказал Александр. — И с Дайаной я не был хорошо знаком. Так, ее все знали и любили, но мы с нею вращались в разных кругах.

Джефф пригляделся к нему внимательнее. Александр погрузился в воспоминания. Судя по всему, Дайана Бауэр была из тех, кто в силу своего положения находился всегда в центре внимания. Александр, добрый и искренний парень, к этой категории не относился.

— А в каких кругах вращался ты? — поднял бровь Джефф.

— Да так, — Александр пригубил кофе. — В математическом клубе.

Джефф подождал.

— И?..

Александр удивился.

— Все. В математическом клубе. Я был казначеем три года подряд. Это очень почетно — переизбираться казначеем математического клуба. Можно сказать, вершина моей карьеры. В смысле общественной работы, разумеется.

Джефф опустился глубже в кресло, едва сдерживая улыбку, — Александр неплохой парень, но в некоторых вещах остался невинным младенцем! — а потом спросил, постаравшись сделать голос как можно более безучастным:

— А ты случайно не помнишь еще одну девушку? Очень заносчивая. Красивая, но вся из себя такая важная. Даже имя у нее непростое: Лорентина Чейз-Спенсер.

Он поразился происшедшей с Александром перемене. Его округлое лицо тотчас посерело. Рука схватила стаканчик, и кофе пролился на джинсы.

Но хотя кофе был горячим, Александр, казалось, не заметил этого.

— Лорентина по-прежнему здесь, в городе? — недоверчиво спросил он.

Джеффа охватило неприятное предчувствие.

— Ты знал ее?

Лицо Александра сделалось мечтательным.

— Я думал, что люблю ее, — кивнул он.

Джефф, выпрямившись, поставил стаканчик на стол.

— Что?

Менее подходящей пары, чем холодная Лори и открытый Александр, нельзя было придумать.

Достав из кармана аккуратно сложенный носовой платок, Александр промокнул пятно на колене.

— Моя первая любовь… — сказал он. — Лори была в школе новенькой. Она мне казалась такой прекрасной… но красота ее была особенная, неброская. Изящная и… удивительная.

Эти слова острыми гвоздями вколачивались в голову Джеффа: «особенная… неброская… изящная… удивительная». Да. Возможно, на первый взгляд Лори может показаться именно такой.

— И она была очень скромная, — продолжал Александр голосом, в котором печаль смешивалась с нежностью. — Мне это очень нравилось. Я думал, что она, наверное, тоже застенчивая.

Да, снова согласился Джефф. Наивный парень вроде Александра вполне способен ошибочно принять надменность за застенчивость. Он кивнул, стараясь не выдать своих чувств.

— Во всем был виноват я сам, — философски заключил Александр. — Понимаешь, — грустно добавил он, — меня только что переизбрали казначеем математического клуба, и я… наверное, это сделало меня заносчивым.

Джеффу становилось все труднее сохранять на лице непроницаемую маску. Александр заносчивый? Скорее, заносчивым станет плюшевый медвежонок.

— Понимаю, — сказал он.

Александр пожал плечами, вспоминая свою ошибку.

— А потом мои друзья по клубу — задиристые ребята — проведали о моих чувствах. И уговорили меня совершить настоящее безумство. Я не имел права так поступать. Мне до сих пор стыдно.

Джефф изумленно поднял брови.

— Ты совершил безумный поступок? Какой, интересно?

Александр понуро опустил плечи. Уронив голову на руки, он устремил полный отчаяния взгляд в пол.

— Я предложил Лори куда-нибудь сходить со мной.

— Что? — буквально рявкнул Джефф. — Ты предложил ей куда-нибудь сходить с тобой? И в этом заключается твой ужасный поступок?

Александр молча кивнул. Словно воспоминания о неслыханной дерзости и сейчас вгоняли его в краску.

— Ну? — не отставал от него Джефф. — Что было дальше?

Вряд ли ему интересно, но он должен был знать, как обошлась с таким легкоранимым человеком, как Александр, смотрящая на окружающий мир с презрением Лорентина Чейз-Спенсер.

Александр не отрывал взгляд от пола.

— Разумеется, она никуда со мной не пошла. С такими людьми, как я, она никуда не ходила. И глупо было даже просить ее. Я не имел права делать это.

Ты имел полное право! — захотелось крикнуть Джеффу. Она не королева Великобритании, черт побери! Но он лишь потянулся, сделав вид, что у него затекли мышцы.

— Значит, она сказала «нет»?

— Ну что ты. — Голос Александра слегка дрогнул. — Она ничего не сказала. Только окинула меня долгим взглядом. Я почувствовал себя слизняком. Сначала мне показалось, она ответит. Но Лори молча отвернулась и ушла прочь. Я… наверное, я сам на это напросился.

У Джеффа внезапно разболелась голова. Желудок болезненно сжался. Он встал. Прошелся по тесной монтажной.

При мысли о том, что с таким мягким и безыскусным человеком, как Александр, обошлись так жестоко, ему стало плохо. Особенно учитывая то, что сделала это Лорентина Чейз-Спенсер, мисс-не-имеющая-себе-равных.

— И что было дальше? — спросил Джефф наконец.

Как раз сегодня он поймал себя на мысли, что ему безумно хочется говорить с ней, быть рядом. А сейчас он гадал, почему же, несмотря на услышанное, ему все равно хотелось поцеловать ее, почувствовать вкус ее прекрасного насмешливого рта. Должно быть, он сошел с ума. Заработался. Черт бы побрал Лори, черт бы побрал спор, и черт бы побрал Гарри Кастильоне с его дурацким двигателем.

— Как — что было дальше? — переспросил Александр, невинно моргая голубыми глазами. — Ничего не было. Я понял, что поставил Лори в двусмысленное положение и она не нашлась что ответить. Больше я ее никуда не приглашал. Я просто восхищался ею издалека.

— Издалека, — с отвращением повторил Джефф. — Слушай, а кого-нибудь еще ты приглашал на свидание? Какую-нибудь менее неприступную девчонку?

Покачав головой, Александр снова уставился в пол.

— Только много времени спустя я понял, что я не дамский угодник. Понимаешь, нет этого у меня. У некоторых есть. Например, у тебя. Ты всегда нравился женщинам.

Джефф гневно зашагал по монтажной, сунув руки в карманы. Действительно, он всегда нравился женщинам. Обычно это ему льстило, часто смущало, иногда причиняло неудобства. Он вспомнил заварушку с Мери-Эллен Пфайффер. Она так настойчиво его преследовала, что Джефф наконец сообразил: она нуждается в помощи психиатра. Он ведь ничем не поощрял ее домогания. Но с тех пор он старался держаться от женщин подальше. До тех пор, пока не появилась неприступная Лори. Джефф снова и снова повторял себе, что испытывать влечение к этой женщине — безумство. Почему сблизиться с ней не так просто, как со Сьюзен Кэррингтон и Тэмми Фарентино? И почему ее нельзя забыть так же легко, как их?

Джефф снова угрюмо обратился к Александру:

— Надеюсь, она не навсегда отвратила тебя от женщин. Слушай, я встречался с нею; она того не стоит.

— Нет-нет. — Лицо Александра исказила боль. — Я хочу сказать: когда придет время, я найду кого-нибудь. Мне очень нравится одна девушка — частенько встречаю ее в церкви. Вот подумываю о том, не пригласить ли ее куда-нибудь. Уже давно собираюсь это сделать.

Джефф обнял его за плечи.

— Так приглашай же скорей. Приглашай на пикник, который устраивает наша компания. Не оплакивай до конца жизни эту надменную Чейз-Спенсер. Честное слово, она того не стоит.

— Я стал взрослее, — серьезно ответил Александр. — И не завожу романы очертя голову. А что касается Лори, я ее ни в чем не виню. Она необыкновенная.

Джефф крепче обнял друга.

— В ней нет ничего необыкновенного. И если это тебя хоть сколько-нибудь утешит, то знай: я тоже приглашал ее провести со мной вечер, и она мне отказала.

Александр взглянул на него с искренним удивлением.

— Ты приглашал ее? И она отказалась? Отказала тебе?

— Да. Отказала. Но мне, наверное, придется попробовать еще раз. Ради друга, не ради себя. — Отпустив плечи Александра, он ушел в дальний угол монтажной. — Ты не обиделся?

— Конечно же, нет! — искренне воскликнул Александр. — Что бы ты ни говорил, в ней есть нечто чарующее. Тебе известно, что однажды в нее влюбился принц?

— Принц? — недоверчиво переспросил Джефф. — Настоящий принц королевской крови?

— Настоящий, — кивнул Александр. — Кажется, в Италии. Лори там училась искусству. И этот принц — откуда-то с Востока — влюбился в нее. Он даже хотел жениться на ней, но Лори отказала ему. Видишь, в этом нет ничего страшного — она отказала самому принцу!

Александр взглянул на часы.

— О Боже! Чуть не опоздал! Мне пора бежать: совсем забыл про съемку рекламы…

Собрав на поднос стаканчики и салфетки, он поспешно выбежал из монтажной.

Покачав головой, Джефф снова уселся перед экраном и нажал на кнопки.

Лори Чейз-Спенсер.

Она унизила Александра, отказала принцу; теперь она не обращает внимания на него.

Надев наушники, Джефф снова погрузился в раздражающий пульсирующий ритм.

Чего бы это ему ни стоило, он обязан сбить спесь с этой Снежной Королевы.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

В среду Джефф с посыльным прислал Лори три дюжины свежесрезанных желтых нарциссов. В записке, написанной размашистым почерком, говорилось: «На языке цветов прошу: дайте мне шанс».

Нарциссы. Лори непроизвольно прикусила нижнюю губу. Где ему удалось достать столько нарциссов? Эти цветы означают: «Ответьте на мое чувство». Но какое чувство может испытывать к ней Джефф? Он ведь почти не знает ее.

Зазвонил телефон. Обычно на звонки отвечала Мэйвис, но сейчас она ушла обедать. Лори взяла трубку.

— Алло. Слушаю.

Молчание на противоположном конце линии длилось секунду-другую. Затем раздался низкий мужской голос, который Лори совершенно не хотелось слышать. При звуках этого голоса в ее душе прокатилась волна смешанных чувств.

— Лори? Это Джефф. Вы получили цветы?

Она снова прикусила губу. Ей нужно говорить как можно отчетливее.

— Да. Но вы ошиблись. Цветы посылают… из цветочного магазина. А не в магазин.

— Я не ошибся.

Лори взглянула на нарциссы. Их бездумно засунули в дорогую вазу из ирландского хрусталя. Цветы, ваза и услуги посыльного стоят кучу денег. А нарциссы прекрасные; кажется, их срезали только сегодня утром.

— Лори? — сказал Джефф.

Он произнес ее имя так, что у нее защемило сердце.

— Зачем? — наконец выговорила она. — Зачем… вы все это делаете?

— Я бы хотел узнать вас получше. Давайте как-нибудь после работы сходим в кафе?

— Нет.

— Почему вы всегда отвечаете этим словом? Вы не знаете других слов?

— Нет.

— Ну хоть как-нибудь я могу заставить вас произнести «да»?

— Нет.

— Лори, ну вы можете хотя бы выслушать меня?

— Нет, — с чувством произнесла она, опуская трубку.

Лори попросила своего рассыльного отнести цветы Джеффу в студию. К нарциссам она добавила львиный зев. На языке цветов львиный зев означает: «Вы слишком самоуверенны». И никакой записки.

В четверг вечером Джефф Ремингтон появился в магазинчике, держа в руках растение, выглядевшее так, словно его мучили и пытали в застенках инквизиции.

Прежде Лори никогда не доводилось видеть азиатский ландыш в таком ужасном состоянии. Она перевела глаза с растения на лицо Джеффа, стараясь не смутиться под его пристальным взглядом.

— Не знаю… что вы сделали с этим… растением, — процедила она сквозь зубы. — Но вас… наверное… следует привлечь к уголовной ответственности.

— Оно хворает, — как ни в чем не бывало сказал Джефф. — Я принес его вам, чтобы вы его вылечили.

Джефф стоял по одну сторону прилавка, Лори, упрямо скрестив руки на груди, — по другую. Ландыш, понуро опустив длинные пожухлые листья, стоял между ними.

— Послушайте, — сказал Джефф, подвигая к ней растение, — если вы не сможете вылечить его, никто не сможет.

— Никто не сможет… вылечить его, — отодвинула растение назад Лори. — Оно мертво. И вам должно быть стыдно за то, что вы довели его до такого состояния.

— Ничего я с ним не делал. — Джефф снова подвинул растение к ней. — Я нашел его. И решил, что только вы способны спасти его.

Прижав руки к вискам, Лори покачала головой.

— Это растение ничто не спасет. Никогда бы не подумала… что можно убить азиатский ландыш, но вам каким-то образом удалось сделать это.

Отвернувшись, она устало провела рукой по волосам. Джеффу уже в который раз удалось вывести ее из равновесия. Оставалось только удивляться, как она не запнулась на словах «азиатский ландыш».

Больше всего на свете Лори хотелось убежать в безопасную тишину оранжереи, но, если она выйдет из-за прилавка, Джефф немедленно схватит ее. А если он снова прикоснется к ней… Лори не смогла закончить мысль. Она только знала, что не может позволить Джеффу Ремингтону еще раз прикоснуться к ней.

— Лори… — сказал он, и от его тихого голоса по ее телу пробежала дрожь, — Лори, хотя бы взгляните на меня.

Но она не смела сделать это. Интересно, как он провел утро? Наверное, снимал где-нибудь за городом, предположила Лори. На нем были потрепанные джинсы и белоснежная рубашка с засученными рукавами, контрастирующая с загорелой кожей.

Сегодня в выражении его лица появилась какая-то угрюмая решимость, а из глаз исчезла насмешливость. И хотя слова его звучали легко и весело, глаза оставались серьезными, и Лори боялась смотреть в них. В таких глазах кроется ловушка для женской души.

— Лори? Ну только взгляните на меня. Пожалуйста!

Она продолжала стоять, повернувшись к нему спиной, уставившись на столик, где перед приходом Джеффа она составляла букеты из роз и папоротника.

— Лори? — (Снова от звука его голоса ее охватила дрожь.) — Я знаю, другого мужчины нет. Я справился об этом.

Она скрестила руки.

— Не смейте никого расспрашивать обо мне, — почти грубо ответила она.

— Мне интересно знать о вас все.

Лори покачала головой, не поворачиваясь.

Зазвенел колокольчик у двери. В магазинчик вошел новый посетитель. Лори поспешно обернулась к нему.

К прилавку подошел тщедушный мужчина лет тридцати. В сравнении с Джеффом он выглядел блеклым и маленьким. Судя по всему заметив, какими напряженными взглядами обменялись Джефф и Лори, он смущенно кашлянул.

— Простите, я не помешал?

Наступила неловкая тишина. Джефф нетерпеливо повел плечами.

— Я уже ухожу.

Он снова посмотрел на Лори.

— Нарциссы я оставил у двери. Они ваши. Я понятия не имею, как ухаживать за ними.

Развернувшись, он направился к двери. Ему снова пришлось обойти корзину с петуниями. Колокольчик зазвонил, когда он открыл дверь, и еще раз — когда закрыл.

— Нарциссы? — радостно встрепенулся коротышка.

Лори покачала головой.

— Извините, я на минутку.

Она открыла дверь. Нарциссы лежали у порога, влажные и завернутые в целлофан. Львиный зев исчез. Подняв цветы, Лори отнесла их в магазин. Она не могла оторвать от них глаз.

— Нарциссы, — повторил коротышка. — Я хотел купить гвоздик для матери. Но мне понравились эти цветы — они такие солнечные. Пожалуй, я возьму полдюжины.

— Извините, — безуспешно попыталась изобразить вежливую улыбку Лори. — Они не продаются.

Она поставила цветы в большую вазу, но их прохладное прикосновение задержалось на ее коже, навязчиво напоминая о поцелуе Джеффа Ремингтона.

На следующий день Лори ушла из магазина только в половине седьмого вечера, когда все помощники уже разошлись по домам. Моросил дождь. Лори была погружена в задумчивость. За весь день Джефф не позвонил ни разу и не зашел в магазин. Она понимала, что должна радоваться этому. Но чувствовала в душе необъяснимую пустоту.

Лори поспешила к машине, стараясь сосредоточиться на предстоящей деловой встрече. Она шла на ужин с неким мистером Филипи. Этот человек позвонил ей и попросил о встрече, чтобы договориться о специальном заказе к Дню независимости для магазина, торгующего садовым инвентарем.

Заказ обещал быть прибыльным, а мистер Филипи, судя по всему, относился к тем суетливым клиентам, которые не ведают, что им нужно, а потому стремятся подробно обсудить будущую покупку. Он сказал, что время у него есть только вечером, и предложил поужинать вместе. Он ждал Лори в семь тридцать в ресторане Гранателли.

Лори не слишком радовалась перспективе провести вечер с клиентом. Рабочий день выдался напряженный, к тому же ее очень беспокоил ведьмин цветок. Уже несколько дней, как бутон остановился в своем развитии. Лори знала, что это нормальное явление, но все равно беспокоилась.

Чтобы успеть в ресторан вовремя, ей пришлось поторопиться. Лори жалела о том, что засиделась на работе и потеряла столько драгоценного времени, любуясь в оранжерее на милый сердцу ведьмин цветок.

Самым ее сокровенным желанием было увидеть, как он распустится. До сих пор на североамериканском континенте цвело только одно такое растение, в канадском университете. Цветок вырос маленький и неказистый.

А если бутон так и не распустится? — думала Лори, входя в освещенный свечами зал. Что, если он завянет и отвалится и все ее ожидания окажутся напрасными? Пройдут годы, прежде чем растение зацветет вновь. Возможно, десятилетия.

Лори сказала метрдотелю, что ее ждет мистер Филипи, и ее провели в маленький отдельный кабинет. В этом ресторане умели сочетать роскошь и домашнюю обстановку, стиль и уют. Лори уселась за стол и принялась теребить затейливые складки льняной салфетки, рассеянно глядя на висящие на стене в рамках фотографии Милана.

Она сказала себе, что нет смысла беспокоиться насчет цветка. За растением заботливо ухаживали, подкармливали. Оно или зацветет, или нет. Теперь все решает мать-природа.

И вдруг она услышала голос, пронизавший ее до мозга костей:

— Вы так задумались. Жаль прерывать вас.

Резко обернувшись к двери, Лори стиснула салфетку.

Перед ней стоял Джефф Ремингтон. Одет он был безукоризненно: черные брюки, темно-синий пиджак и бордовый галстук. В черных волосах отражалось мерцание свеч.

Войдя в кабинет, Джефф отодвинул стул и сел напротив Лори.

— Итак, — весело улыбнулся он, — похоже, в конце концов нам все-таки доведется поужинать вместе.

— Вы… — сквозь зубы произнесла Лори. От изумления она была не в силах пошевелиться.

— Я, — согласился Джефф. — Только почему вы произнесли это таким обвиняющим тоном?

Лори рассеянно заметила у него в петлице слегка увядший львиный зев.

— Что вы здесь делаете? — спросила она, не замечая, что судорожно комкает салфетку.

— Как и вы, я пришел, чтобы встретиться с мистером Филипи, — пожал плечами Джефф, взглянув на часы. — Он должен быть с минуты на минуту.

Положив салфетку, Лори нервно сжала руку в кулак.

— Зачем вы встречаетесь с мистером… Филипи?

— Затем же, зачем и вы. Дела.

Лори поежилась. Она едва не запнулась на фамилии своего клиента, что еще больше усилило бурлящее у нее внутри смятение.

— Он попросил меня обсудить с ним… украшение из цветов.

Джефф кивнул, затем повернулся к появившемуся в дверях официанту.

— Два бокала вашего лучшего «Фраскати», Альфредо. — Затем снова обратился к Лори: — Надеюсь, вы не сердитесь, что я заказал за вас аперитив. Похоже, вы чем-то смущены. Послушайте, здесь нет никакой тайны. Я всегда снимаю рекламные ролики для мистера Филипи. Он задумал устроить в День независимости грандиозную распродажу. Для этого он хочет сделать из цветов огромный флаг. В садовом инвентаре он разбирается неплохо, но в цветах ничего не смыслит. Я посоветовал ему обратиться к вам.

Лори подозрительно посмотрела на него. Хотя в глазах Джеффа плясали насмешливые искорки, в линии губ было что-то угрюмое, заставившее ее насторожиться.

— Честное слово, — сказал Джефф, но почему-то ей он показался совершенно неискренним.

— Мне трудно… поверить в это.

— Почему вы мне не доверяете?

— Вы не внушаете доверия.

Его черные брови поднялись, выражение лица являло собой оскорбленную невинность.

— Я?

— Вы, — решительно заявила Лори.

Ей бы хотелось, чтобы свет падал на лицо Джеффа как-нибудь по-другому, не подчеркивая волевые изгибы скул и квадратный подбородок.

— Почему?

Официант принес два бокала вина. Лори подождала, когда он удалится.

Джефф приветственно поднял бокал. Лори не прикоснулась к своему, поэтому Джефф чокнулся со стоящим на столе бокалом.

— Почему? — снова спросил он. — Почему вы мне не доверяете?

— Потому что, — как можно четче произнесла она, — вы преследуете женщин.

Пригубив вино, Джефф покачал головой.

— В ваших глазах я прямо-таки какой-то злодей из дешевой мелодрамы. «Каков его самый страшный смертный грех? Он преследовал женщин…»

Чтобы подкрепить силы, Лори отпила немного вина.

— Это так, — сказала она, отказываясь улыбнуться его шутке. — И в этом нет… ничего смешного. На свадьбе вы преследовали Сьюзен Кэррингтон и Тэмми Фарентино. И меня. И вы… вы продолжаете преследовать меня.

— Вы постоянно куда-то убегаете, — сказал Джефф. — Я вынужден преследовать вас.

— Нет, — возразила Лори. Ее волнение переросло в возбуждение, и она на время забыла о проблемах с речью. — Вам вовсе не обязательно преследовать меня. По-моему, я даже не нравлюсь вам.

Джефф улыбнулся, но его улыбка, хотя и очаровательная, получилась неискренней.

— Почему бы не прекратить копаться в моих былых грехах? Нам предстоит работать вместе, так что давайте попытаемся установить нормальные отношения, как подобает цивилизованным людям. Вы с Дайаной близкие подруги?

— Нет, — сказала Лори. Ее ответ прозвучал резче, чем она хотела. — Я уже говорила вам, мы просто… дружили. Я всегда считала Дайану… очень милым человеком.

Подняв бокал, Джефф задумчиво уставился в него.

— Мы с Ником дружим с раннего детства. Я буквально жил у него дома. Семья Гранателли такая: они принимают всех, кому тяжело.

— Это замечательно, — сказала Лори, как будто ей было хоть какое-то дело до того, где и как прошло детство Джеффа.

Допив вино, он подозвал официанта и заказал еще два бокала. Затем облокотился на стол, сплетя пальцы. Это движение подчеркнуло ширину его могучих плеч. Для мужчины его роста Джефф имел необычайно широкие плечи, отметила Лори.

— А теперь расскажите о себе, — сказал он, полный решимости быть вежливым. — Например, почему ваша фамилия пишется через дефис? Для того, чтобы вселять робость в окружающих? Знаете, иногда я робею в вашем присутствии.

Лори холодно взглянула на него. Если она вселяет в кого-то робость, значит, ей удаются трюки, достойные великого Гарри Гудини.

— Мои родители развелись. Мать снова взяла себе девичью фамилию. Она захотела, чтобы я взяла себе обе фамилии.

Джефф смотрел на нее так пристально, что Лори с трудом подавила желание поежиться.

— Знаете, — в его голосе прозвучала ирония, — у нас есть кое-что общее. Мои родители тоже развелись. Я рос у бабушки-итальянки.

Лори, подняв бокал, молча повертела его в руках.

Джефф небрежно пожал плечами.

— Я только на четверть итальянец. А остальное — всего понемногу. Истинно американская смесь. Кровь совсем не голубая… Не поэтому ли вы так настроены против меня?

— Мне совершенно все равно, какого цвета… у вас кровь.

Она снова пригубила вино. Ей не хотелось смотреть на Джеффа. Он был слишком мужественный, слишком привлекательный, а она не могла позволить себе испытывать к нему влечение.

Бесшумно появившийся официант поставил на стол еще два бокала «Фраскати». Забрав пустой бокал Джеффа, он удалился.

— Я не заказывала еще вина, — сказала Лори. Ее голос прозвучал чопорно даже для ее собственного слуха.

— Извините. — В голосе Джеффа появилась резкость. — Послушайте, у меня в жилах не течет голубая кровь, моя фамилия не значится в списке выдающихся людей нашей страны, и я не учился в школе для избранных. Но я основал свое дело и добился того, что оно стало процветать. Достаточно ли этого для того, чтобы вы хотя бы взглянули на меня?

Лори взволнованно покачала головой. Бегло посмотрев в черные глаза Джеффа, она поразилась тому действию, какое они оказывали на нее. Стиснув зубы, она промолчала.

— Судя по всему, вы считаете меня недостойным вашего внимания, — усмехнулся Джефф. — Я все время пытаюсь заставить вас переменить вашу точку зрения. И постоянно терплю неудачу. — Он снова поднял бокал. — Однако нет причин, которые помешали бы нам приятно провести время за ужином. Разумеется, если вы снизойдете до того, чтобы говорить со мной.

Лори вспыхнула. Резко отодвинув стул, она попыталась расправить смятую салфетку.

— Нам… не о чем говорить друг с другом.

Он бросил на нее обжигающий взгляд. Лори попыталась проигнорировать его. Расставшись с надеждой вернуть салфетке приличный вид, она решительно положила ее на стол.

— Я ухожу, — процедила она.

— Это невозможно, — на лице Джеффа бушевала такая же буря. — Мистер Филипи еще не пришел.

Сверкнув глазами, она посмотрела ему прямо в лицо.

— А ведь он… не придет. Правда?

— Что вы имеете в виду?

— Вы прекрасно все понимаете. Я выпью второй бокал… — она обвинительным жестом указала на нетронутое вино, — и тут появится официант, который сообщит, что… мистер Филипи задерживается и просит начинать ужин без него. А потом, еще через несколько бокалов… последует звонок, мол, мистер Филипи… вообще не придет.

Встав из-за стола, Лори схватила сумочку.

Джефф тоже вскочил с места.

Она направилась к двери, но он загородил ей дорогу.

Лори увидела прямо перед глазами белоснежную рубашку и замысловатый узор галстука.

— Вы обвиняете меня… — начал было он, наклоняясь, чтобы взглянуть ей в глаза.

— Да, — ответила Лори, протискиваясь мимо него.

Она вышла в главный зал ресторана. Джефф проследовал за ней.

— Лори…

— Послушайте, — сдавленно произнесла она голосом, полным ярости, — я не знаю, что вам от меня нужно. И не хочу знать.

С силой толкнув входную дверь, она попыталась оторваться от него. Но Джефф успел поймать ее за локоть.

Лори отдернула руку, словно ужаленная, и решительно направилась к стоянке. Уже стемнело, дождь усилился.

Когда Джефф догнал ее, Лори не удалось увернуться от него. Его лицо потемнело от злости.

— Не прикасайтесь ко мне! — возмущенно воскликнула девушка. — Мы выпили, поговорили. Вам этого не достаточно?

— Почти достаточно. Но не совсем.

Он вынудил ее остановиться. Развернувшись, Лори взглянула на него. Она уже была у своей машины, стоящей рядом с огромным дубом. Его листва немного защищала от падающих капель.

Лори вгляделась в хмурое лицо Джеффа. Теперь он держал ее обеими руками за плечи. Лишенная возможности двигаться, Лори слушала, как неистово колотится ее сердце.

— Теперь я честно могу сказать, что у нас было свидание, — пробормотал Джефф. — Мы встретились. Мы выпили вина. Половина обслуги «Гранателли» видела нас. Вот и все.

Слипшиеся от моросящего дождя волосы упали ему на лоб. Лори, несмотря на холод сырой ночи, вся горела.

— Ч-что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, — рявкнул он, крепче стискивая ее плечи и наклоняясь к ней, — что никакой радости мне это не доставило. И удовольствия тоже. И я ни за что не пошел бы на это, если бы не был вынужден.

— В-вынужден?

— Вынужден. Один человек заключил пари, что я добьюсь свидания с вами…

Ее захлестнула волна ярости.

— П-пари? Так, значит, вся эта комедия…

Джефф кивнул, гневно стиснув зубы.

— Да, именно ради этого и была затеяна вся эта комедия. Потому что, поверьте мне, другой причины встречаться с вами я не вижу. Вы холодная, заносчивая, тщеславная…

— Я?! Вы на себя-то смотрели? Это… это…

Вышедшая из себя Лори никак не могла произнести слово «омерзительно», но его можно было без труда прочесть в ее вспыхнувших глазах.

— Меня нисколько не интересует, что вы обо мне думаете, — оборвал ее Джефф, и его голос напомнил рычание. — Перед тем как расстаться, я должен сделать еще одну вещь. А именно поцеловать вас на прощание. И я с удовольствием говорю вам, мисс Чейз-Спенсер: прощайте!

Он привлек ее к себе, собираясь только поцеловать в щеку и сразу же отпустить. Пусть навсегда уходит из его жизни. Но в темноте, в суматохе его губы скользнули по губам Лори.

Она ахнула. Его губы оказались мягкими и теплыми.

Джеффу следовало бы тотчас же опомниться. Но Лори застыла в его объятиях, и он прижал ее к себе. И ее податливые губы были такие шелковистые и ласковые, что Джефф не удержался от желания насладиться их вкусом сполна.

Сначала он сжимал ее плечи, чтобы она не вырвалась от него. Но потом ему стало так невыразимо приятно, что захотелось прижать ее еще крепче. Как можно крепче.

Лицо Лори было холодным и влажным от дождя. Оно напомнило Джеффу о тронутых утренней росой нежных лепестках цветов. Сквозь промокшую ткань ее пиджака он ощутил тепло женского тела. Лори вздрогнула. Сейчас она казалась Джеффу желанной, беззащитной и ласковой. Он целовал ее, не в силах остановиться. Гнев испарился. Но его сменило другое, не менее сильное чувство.

Лори снова ахнула. С силой упершись ему в грудь, она отпрянула назад с быстротой затравленного зверька, спасающего свою жизнь. Она посмотрела на Джеффа, и он увидел блеснувшие на ее бледном лице слезы.

Он не хотел, чтобы она бежала от него. Он больше не хотел злить ее. И вдруг понял, что не в силах видеть, как она плачет.

— Лори… — начал было Джефф.

— Можете радоваться, — с горечью, но и с выводящей его из себя медлительностью произнесла Лори. — Теперь все позади.

Развернувшись, она подошла к своей машине, поспешно села в нее и хлопнула дверцей.

Ну и пусть уматывает, цинично подумал Джефф. Принцесса получила по заслугам. Всю жизнь она смотрела на окружающих свысока. Теперь для разнообразия кто-то задел ее чувства. Ну и что? От нее одни только неприятности, уверял он себя. Она не стоит их. И уж ни в коем случае нельзя допустить, чтобы из-за нее друг потерял отличный двигатель. Нельзя допустить, чтобы она причиняла душевную боль таким хорошим людям, как Александр.

Бесстрастным взглядом Джефф проследил, как Лори выехала со стоянки и стремительно влилась в поток машин. Она уже скрылась из виду, а Джефф все стоял под моросящим дождем, глядя ей вслед.

Его работа завершена. Он спас двигатель Гарри и собственную репутацию. Он выиграл это дурацкое пари. Можно сказать, герой. Но почему-то он таковым себя не чувствовал.

Джефф вспомнил слова Лори в ресторане о том, что мистер Филипи не появится. Она увидела его насквозь: никакого мистера Филипи нет. Ей звонил Гарри, постаравшийся как можно лучше изобразить капризного, требовательного клиента. А она обо всем догадалась.

Лори имела полное право злиться. Но она так растравила его, что он тоже разозлился и, сглупив, выпалил всю правду насчет пари. А потом он поцеловал Лори, и губы ее имели вкус вина и пахли цветами. Держа ее в своих объятиях, Джефф почувствовал, что именно ее ему не хватало всю жизнь.

Он заставил ее заплакать.

Сунув руки в карманы, Джефф яростно пнул ногой камешек. Выругался. Снова повторил себе, что она — холодная недотрога, получившая по заслугам.

Дождь усилился. Но Джефф продолжал стоять в темноте, глядя на пустынную улицу.

Он недоумевал, почему его что-то мучит? У него с этой женщиной нет ничего общего, она ему не нравится, и он не связывался бы с ней, если бы не этот идиотский спор.

У него в ушах стоял ее голос: «Теперь все позади».

Ну и что? Что из того, что все позади? Какое ему до этого дело?

Развернувшись, Джефф отправился назад в ресторан, чтобы оплатить счет. Внезапно остановившись, он вытащил из петлицы львиный зев, бросил его на землю и пошел дальше.

Цветок остался умирать под дождем.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Лори ехала по мокрым улицам, злясь на себя и на Джеффа Ремингтона.

Пари, гневно думала она. Он ухаживал за мной только ради пари.

Винни должен был знать об этом. Вот почему он пытался предостеречь ее. И Альдо знал. И София тоже.

Слезы жгли ей глаза, но она моргала, прогоняя их, убеждая себя, что только дождь мешает ей смотреть на дорогу.

Он обращался с ней как с вещью, а не как с живым человеком. Это больно ранило ее. Он сказал ей много резких, обидных слов. Это тоже было больно, и Лори ненавидела его за это.

Кто-то решил, что она станет непреодолимой преградой для Джеффа из-за ее нелюдимости. Это было больнее всего: из нее сделали дичь в какой-то глупой охоте.

И в то же время — Лори крепче стиснула руль, — когда Джефф нагнулся, чтобы поцеловать ее, она с готовностью предложила ему свои губы. Она не сопротивлялась, не вырывалась, не пыталась бежать. Она стояла под дождем как дура, позволяя Джеффу целовать ее, и от его прикосновения, от его близости у нее кружилась голова.

В этом человеке нет ничего хорошего, однако ее влечет к нему. Влечет с самой первой их встречи, хотя Лори и не хотелось признаваться в этом. Вот почему она так смущается в его присутствии.

Лори тряхнула головой. Ну хорошо, она находит его физически привлекательным. Что в этом странного? Природа определила ему заставлять женские гормоны пускаться в головокружительную пляску.

К несчастью, под внешним обаянием Джеффа кроется крайне эгоистичная натура. Он решил использовать беззащитную девушку, и преуспел в этом.

Лори стиснула зубы. Нет, не преуспел. На самом деле у него ничего не вышло. Она не соглашалась на свидание. И она не допустит, чтобы кто-либо заблуждался на этот счет.

Джефф видел в ней игрушку: можно немного поиграть, а потом выбросить. Она покажет, что он ошибся. Его слабое место — самолюбие.

И Лори уже знала, как ударить побольнее.

Лучи утреннего солнца струились в большие окна магазинчика, но в помещении вдруг стало темно. Тот же посыльный, недавно доставлявший нарциссы, появился снова. На этот раз у него в руках был букет еще больше.

— Что это такое? — запротестовала Лори, когда посыльный вручил ей охапку цветущей малины. — Что это такое? Мне ничего не нужно.

— Я сделал, как мне велели, мэм. К букету прилагается записка.

Было десять часов утра, и Лори, вся в хлопотах, боялась не успеть выполнить заказ к свадебной церемонии, назначенной на двенадцать. Только она оправилась от того смятения, в которое поверг ее Джефф Ремингтон, как снова неожиданность.

Неуклюже приняв букет, Лори развернула записку.

«Лори!

Вы даже не представляете себе, в какой степени мне стыдно из-за вчерашнего. Цветущая малина означает раскаяние. Искреннее».

На мгновение ее сердце дрогнуло. Но Лори заставила себя сдержаться. Она убрала записку в конверт, с отвращением глядя на цветы.

Это были длинные стебли цветущей малины. Похоже, Джефф сам наломал их, затем отнес куда-то, где к ним добавили ветки папоротника, перевязали их и обернули целлофаном.

Лори с улыбкой взглянула на посыльного.

— Сколько вы берете за работу?

— Пятнадцать долларов за доставку в пределах города, мэм. Двадцать — в пригород.

Решительно подойдя к кассовому аппарату, Лори выдвинула ящик. Достав двадцатидолларовую бумажку, она протянула ее посыльному.

— Возьмите, — вручила она ему цветы. — И передайте обратно мистеру Ремингтону.

— Слушаюсь, мэм, — обеспокоенно взглянул он на нее. — Что-нибудь передать?

— Да. — Развернувшись, Лори возвратилась к столу. — Передайте ему: пусть возьмет свою малину… и сядет на нее.

— Мэм, это ему не понравится.

— Очень хорошо, — от всего сердца произнесла Лори.

Неизвестно, что на этот раз замыслил Джефф Ремингтон, но она убедила себя, что ей все равно.

Лори уже привела в действие свой замысел отмщения. Утром она позвонила в отдел объявлений местной газеты, решив через нее сообщить всему Сент-Луису, что у нее не было свидания с Джеффом Ремингтоном.

В этот вечер Лори устраивала ужин по случаю своего дня рождения.

Прошло уже четыре дня с тех пор, как Джефф Ремингтон прислал ей цветы. Больше она о нем ничего не слышала.

Но он и весь Сент-Луис услышали кое-что от нее.

— Так что там насчет этого объявления в газете? — спросил ее Мерритт. — Меня все только об этом и спрашивают.

Днем Лори решила навестить своего двоюродного дедушку Мерритта. В субботу за праздничным столом соберутся тети, дяди и другие родственники. Но глуховатый Мерритт не любил шумных сборищ: он предпочитал встречаться с людьми в узком кругу.

Дедушка Мерритт был единственным родственником Лори, которого она считала по-настоящему богатым. Стены его дома были увешаны картинами, на столе сверкали серебро и изысканный фарфор. Несколько эксцентричный, Мерритт всегда относился к Лори с особой теплотой. Своих детей у него не было.

Лори раскрыла устрицу.

— Я поместила объявление в разделе «Личное».

— Какое?

Лори смущенно пожала плечами. Объявление, которое она поместила в газете, гласило: «Всем, кому это интересно: я не ходила на свидание с Джеффом Ремингтоном. И не собираюсь впредь делать это». И было подписано ее фамилией.

— Я хотела, чтобы все твердо уяснили: я не по своей воле встречалась с этим… с этим человеком, — сказала она.

— Кто он такой? Что у тебя с ним? — нахмурился Мерритт. — Что он сделал?

Лори отвернулась. Она была рада, что сейчас находилась в гостях у дедушки, а не сидела с ним где-нибудь в ресторане. Глуховатый Мерритт в разговоре иногда переходил почти на крик.

— Так, один мужчина. Он заключил п-пари, что добьется свидания со мной. И уже начал убеждать всех, что выполнил свое обещание. Поэтому я и поместила это объяснение.

Мерритт задумался. Он всегда утверждал, что ему приятно беседовать с Лори, так как она говорит медленно и отчетливо и он без труда понимает ее.

— Ха-ха! — наконец громко рассмеялся он. — Наглец получил по заслугам.

Лори неуверенно взглянула на деда. Объявление появилось в городской газете два дня назад. Ей очень не хотелось устраивать публичную сцену, но нельзя было позволить Джеффу Ремингтону использовать ее. Однако теперь, когда объявление, подписанное ее фамилией, уже увидело свет, Лори стало не по себе.

Мерритт же, судя по всему, нисколько не сомневался в правильности ее поступка.

— Так ему и надо. Ишь ты, заключает пари насчет моей внучатой племянницы! Ха! Это покажет ему, какая в тебе течет кровь.

Лори промолчала. Ей не хотелось обсуждать неприятный инцидент. Она надеялась, что объявление поставило точку во всей этой истории.

Мерритт, судя по всему, почувствовал ее смущение.

— Попробуй луковый суп. Кухарка сварила специально для тебя. И еще мне хочется услышать про твое растение, то, которое ты получила от этого парня из Камбазии. Колдовской цветок.

— Ведьмин цветок, — поправила Лори, радуясь перемене темы разговора.

— Так оно действительно должно зацвести? — недоверчиво поднял седые брови Мерритт.

— Да, — гордо ответила Лори. — Надеюсь на это.

Бутон снова начал увеличиваться в размерах. За последние два дня он стал почти в два раза больше.

— И как скоро это произойдет? — спросил Мерритт.

— Не знаю, — сказала Лори. — Может быть, через неделю, может быть, позже.

— А потом?

— Ну, это довольно… редкое явление. Он цветет ночью. По крайней мере так говорят. Цветок начинает распускаться где-то в полночь и к рассвету полностью раскрывается.

— Надо же, — проворчал Мерритт. — Только послушайте ее! Она говорит: «Это довольно редкое явление»! Какая скромная! Впервые в нашей стране зацветает такое растение! Это же событие!

— Если оно зацветет…

— Прочь сомненья! Оно зацветет. И произойдет это благодаря тебе. Ты должна кричать об этом на всех площадях.

— Просто мне… повезло, — возразила Лори.

— Повезло? Ты говоришь, повезло? — строго сдвинул брови Мерритт. — Везение не имеет к этому никакого отношения. Ха! Труд. Труд и умение — вот в чем все дело. Ты — лучшая цветочница в Сент-Луисе. Все так говорят. Ты знаешь, что у нас в стране это растение больше не цвело нигде? Потому что ни у кого нет таких волшебных рук. Лишь тебе удалось добиться успеха. Тебе!

Лори залилась краской.

— Если бы мне не подарили это растение, не о чем было бы и говорить. А теперь Камбазия запретила вывоз ведьмина цветка из страны. Так что мне просто повезло.

— Ты считаешь, что везение заставило принца проникнуться к тебе чувством? Нет, ты сама. Он увидел, какой ты человек. И просто не смог не полюбить тебя.

— Принц просто был моим… другом, — смущенно ответила Лори.

— Просто другом! — Седые брови Мерритта снова пришли в движение. — Он ведь хотел жениться на тебе.

— Мы лишь учились вместе, — покачала головой Лори. — Только и всего.

— Когда принц сделал тебе такой подарок, это уже было не везение, — сказал старик. — Нет! Он хотел сделать тебе приятное — и неудивительно. Молодая, красивая, умная, талантливая, добрая…

— Дедушка Мерритт, пожалуйста, — взмолилась Лори.

— Сегодня у тебя день рождения, — возразил он, — я буду хвалить тебя сколько захочу. Позволь мне выпить за тебя, Лори. — Он поднял бокал. — Ты хоть представляешь, какой путь проделала? Я помню тебя, когда ты почти ни с кем не разговаривала. Потому что не могла разговаривать. Но ты работала над собой, ты преодолела свой недуг, и, клянусь небом, ты исключительный человек. Я поздравляю тебя!

Лори, чтобы скрыть смущение, схватила бокал. Мерритт весело подмигнул ей.

— Красней сколько душе угодно. Я горжусь тем, чего ты добилась. Ты творишь историю ботаники, дорогая. Я имею полное право гордиться тобой.

Лори не смогла сдержать улыбку. Она была привязана к деду, хотя тот и любил прихвастнуть. Робкая девочка, с трудом говорившая, и самоуверенный старик, с трудом слышавший, они обожали друг друга. Но Мерритт прекрасно понимал борьбу, которую вела Лори, и старался во всем помогать ей.

— С этим растением связаны какие-то легенды, да? — спросил он. — У тебя в оранжерее завелась нечистая сила?

Лори покачала головой.

— Никакой нечистой силы. Только легенды. В них нет ни частицы правды.

— Вот как? Ну хорошо. Теперь поговорим о подарке к твоему дню рождения. Как ты думаешь, что я выбрал?

Лори рассмеялась.

— Если бы я смогла угадать, твой подарок можно было бы считать полным провалом.

Мерритт гордился тем, что преподносил самые неожиданные подарки. Всегда оригинальные, всегда очень нужные — и всегда являющиеся сюрпризом.

— Ха! Даю наводку: он имеет отношение к твоему растению, — сказал Мерритт. — Как только оно соберется зацвести, немедленно звони мне. И тогда получишь подарок.

Лори улыбнулась, чувствуя тем не менее внутри неприятный холодок. Она боялась загадывать.

— А если оно не зацветет? Я не могу быть уверена…

— Зацветет, — заверил ее Мерритт. — Потому что за ним ухаживаешь ты.

Его вера согрела Лори.

— А теперь, моя дорогая, — то ли улыбнулся, то ли нахмурился дед, — мне хотелось бы вернуться к тому объявлению, которое ты поместила в газете. Почему именно этот мужчина заключил пари, что добьется свидания с тобой?

Улыбка Лори погасла. Она не хотела вспоминать о Джеффе Ремингтоне. Как только она подумала о нем, в душе ее возникла какая-то пустота. Но Лори слишком хорошо знала своего дедушку и понимала, что он не отстанет от нее до тех пор, пока не получит ответа.

Она набрала полную грудь воздуха.

— Кое-кто считает меня нелюдимой. Это все из-за того… как я говорю. Наверное, это был… вызов… или что-то в том же духе.

Мерритт неодобрительно фыркнул.

— Что ж, он был прав. Ему был брошен вызов, он принял его — и проиграл. Он встретил достойного противника. Объявление в газете — ха! Здорово придумано. Отличный ход! Повергла негодяя в грязь. Мне это нравится!

Он снова поднял бокал, и его серые глаза весело сверкнули.

Но Лори никакой победы не ощущала. Внутри у нее была все та же пустота.

Ровно через неделю после дня рождения Лори цветок подал первые признаки того, что действительно распустится.

Лори буквально сгорала от волнения. Ее пальцы, обычно такие проворные, вдруг стали неуклюжими, и цветы вставали в корзины неровно, бантики на лентах завязывались не в тех местах, а клей появлялся там, где не имел права появляться.

К четырем часам дня Лори окончательно убедилась, что бутон распустится. Чашелистики раздвинулись — чуть-чуть, но сквозь тусклую зелень уже начали проступать первые полоски бледной желтизны.

Даже обыкновенно невозмутимая помощница Лори Мэйвис заразилась нетерпением.

— У меня почему-то такое ощущение, что скоро мне придется носиться и кричать, требуя горячую воду и чистые полотенца, словно предстоят роды. Почему? — спросила она Лори.

— Не знаю, — покачала головой та.

Лори попыталась воткнуть булавку в бантик и едва не уколола себе палец.

— Все, — пробормотала она, бросая булавку. — Больше не могу. Иду звонить деду.

Дрожащей рукой она набрала номер. Затем ей пришлось громко кричать в трубку, чтобы Мерритт услышал. Все происходящее казалось ей каким-то нереальным.

— Собирается распуститься? Ты думаешь, сегодня ночью? — радостно спросил Мерритт.

— Да! — крикнула Лори. — Уверена в этом. Ты приедешь ко мне, чтобы посмотреть? Дедушка Мерритт, такое происходит крайне редко. Ты приедешь? Возможно, больше он никогда не зацветет.

— Ты и твой цветок еще молоды, и вам ничего не стоит не спать всю ночь. Я на такое уже неспособен. Но не беспокойся. Я все посмотрю. Попозже.

— Нет, — сказала Лори, — цветок ты… сможешь увидеть, но то, как он… раскрывается? Я хочу сказать, у нас в стране никто этого не видел. Неужели мне придется смотреть на это в одиночку? Мэйвис не может — у нее дети.

Мерритт довольно хмыкнул.

— Ты ничего не поняла. Я увижу, как он распускается, — попозже. И ты будешь не одна. В Вашингтоне на канале «Естествознание» заинтересовались этим. Весь процесс будет заснят методом ускоренной съемки, а потом показан в специальном выпуске новостей.

— Канал «Естествознание»! — От восторга Лори вскочила с места. — Канал «Естествознание»! Неужели?

— Именно так, — заверил ее Мерритт.

Кабельный канал «Естествознание» специализировался на программах о природе. Этот молодой процветающий канал был образцом высококачественного телевидения. Показ ее цветка в специальном выпуске был равносилен получению «Оскара».

Но снять фильм ускоренной съемкой, так чтобы процесс раскрытия цветка оказался увековечен… подарок становился еще более ценным. Перед глазами зрителей свершится волшебство: цветок распустится за одну минуту. От волнения у Лори на глаза навернулись слезы.

— О, дедушка Мерритт…

— И, — продолжал он довольным голосом, — я связывался с местной телекомпанией. Возможно, этот сюжет пойдет на всю страну. Ты станешь знаменитой. Нет, так тебе не понравится, скажем иначе: твой цветок станет знаменитым. Я также договорился с местной фотостудией: придет мастер и сделает портрет твоего чуда. Еще я звонил в журнал «Нэшнл джиогрэфик», там заинтересовались.

— Дедушка Мерритт, это замечательно! — Лори провела рукой по волосам. — Ты самый прекрасный человек в…

— Что? Что? — закричал он. — Не слышу. Что-то случилось на линии. А почему ты до сих пор стоишь и разговариваешь со мной? Беги к своему малышу. Как только фильм будет готов, я посмотрю его. А ты жди гостей из Вашингтона. С днем рождения!

Положив трубку, Лори смахнула с глаз счастливые слезы.

— Ты слышала? — спросила она Мэйвис. — Канал «Естествознание» присылает съемочную группу — из самого Вашингтона!

— Слышала, слышала, — Мэйвис обняла Лори за плечи.

— И дедушка сказал, все телестудии пришлют корреспондентов… — Она осеклась, и ее улыбка внезапно погасла. — О Мэйвис! Я не смогу говорить с корреспондентами — я онемею от страха. Мэйвис, этим должна заняться ты.

Помощница понимающе кивнула.

— Все у тебя получится. Но ты должна сделать так, чтобы и тебя тоже сняли. Ведь это ты добилась того, чтобы цветок распустился.

— М-меня нельзя снимать, — запротестовала Лори. — Я же не буду спать всю ночь. Я буду выглядеть ужасно.

Улыбнувшись, Мэйвис покачала головой.

— Ты просто озарись тысячеваттной улыбкой, как минуту назад, и все будет прекрасно.

Она провела рукой по взъерошенным волосам Лори.

— Знаешь, Лори, я рада снова видеть тебя счастливой. Последние две недели я очень беспокоилась за тебя. С тех самых пор, как появился этот Ремингтон.

Лори внезапно помрачнела. Джефф Ремингтон. Она отвернулась, чтобы не видеть сочувствующего взгляда Мэйвис.

— Лори… — Мэйвис сжала ей плечи, — если не хочешь, не будем говорить о нем. Просто с тех пор, как он появился, ты сама не своя. И я тревожусь.

Лори покачала головой. Через несколько мгновений выражение ее лица уже было спокойным, даже веселым.

Она до сих пор чувствовала себя оскорбленной и униженной глупым пари. В конце концов, не выдержав, она позвонила Софии. Та успокоила ее, сказав, что мужчины просто так созданы и ничего с этим не поделаешь. Лори нашла в этом высказывании какое-то утешение.

Она заставила себя вернуться к настоящему:

— Я переживала по поводу цветка, только и всего.

Это была неправда, но Лори постаралась снова посмотреть в глаза Мэйвис. Ей даже удалось улыбнуться.

— Ты уверена? — пытливо всмотрелась в ее лицо Мэйвис.

— Уверена, — ответила Лори. — Мне нет никакого дела до Джеффа Ремингтона. А все случившееся начинает казаться даже забавным. Честное слово.

Мне нет никакого дела до Джеффа Ремингтона, сказала она себе. И ему нет никакого дела до меня. Но почему эти мысли вызвали у нее такое отчаяние?

Лори чувствовала себя так, словно ей двенадцать лет и она впервые отправляется в поход. Она переоделась в джинсы и просторную серую водолазку. Она купила четыре плетеных кресла — одно для себя и три для видеооператоров. Лори надеялась, их будет не больше трех, так как иначе в тесной оранжерее столпится слишком много народу.

Она приготовила два огромных термоса с кофе и десяток булочек. Также она взяла косметичку, зубную щетку и смену белья на тот случай, если утром у нее не будет времени заскочить домой. Кроме того, она приготовила альбом для набросков, цветные карандаши, лучший тридцатипятимиллиметровый фотоаппарат, еще один фотоаппарат и полдюжины пленок.

Мэйвис настояла на том, чтобы Лори приготовила дюжину банок кока-колы, а также хлеб, сыр и ветчину для съемочной группы.

Мэйвис где-то читала, что съемки подобных фильмов — занятие очень утомительное и операторам приходится как-то убивать время. Обеспокоенная тем, как отнесется к бессонной ночи группа, Лори даже позаботилась о колоде карт и принесла несколько журналов, чтобы людям было чем заняться.

Время приближалось к полуночи. Лори свернулась клубком в полутьме, приготовив на коленях фотоаппарат. Свет в оранжерее был погашен. Лори оставила одну лампочку в магазине, но в дверь проникали лишь тусклые отблески. Растение как можно дольше должно оставаться в привычной для него темноте.

Лори взглянула на часы. Уже почти полночь. Съемочная группа из «Естествознания» прибудет с минуты на минуту. Она надеялась, операторы не станут возражать против ее присутствия.

Послышался звук подъехавшей машины. Лори вскочила с места. На полуосвещенной стоянке она увидела микроавтобус. Ее сердце заколотилось чаще.

В дверь магазина настойчиво постучали. Лори побежала открывать. Но как только распахнула дверь — увидела перед глазами широченную грудь, обтянутую клетчатой рубашкой. Она подняла взгляд, чтобы увидеть лицо. Ей пришлось буквально задрать голову.

Галлюцинация, решила Лори. Обман зрения.

Но это была не галлюцинация, не обман зрения. Безумно участившийся ритм сердцебиения убедил ее в этом. Последний раз это лицо она видела под дождем на стоянке перед рестораном «Гранателли».

Перед ней стоял Джефф Ремингтон, держа на плече большую видеокамеру. Лори открыла было рот, собираясь что-то сказать, но не смогла вымолвить ни слова.

— Слушайте, — тихо произнес Джефф, мне это нравится не больше, чем вам. Но контракт есть контракт. Я здесь на работе. Мне предстоит снимать ваш цветок.

— Вам? — ужаснулась Лори. — Нет, этого не может быть. Должна приехать группа из «Естествознания».

Джефф прошел мимо нее, держа в руках штатив и осветительную установку.

— Не возражаете, если я немного освещу нашего героя? — язвительно спросил он. — Видите ли, нам понадобится свет. Это одна из особенностей видеосъемки.

Лори поспешно щелкнула выключателем, и в оранжерее вспыхнул яркий свет. Они с Джеффом заморгали.

— А где люди… из «Естествознания»? — спросила Лори, не отрывая от него взгляда.

— Я и есть люди из «Естествознания», — ответил Джефф, занося в оранжерею видеокамеру. — А это и есть ваш замечательный цветок? Что-то он смахивает на банановое дерево.

— Это и есть банановое дерево. Цветок, который должен распуститься, здесь. — Она указала на ведьмин цветок.

Джефф презрительно фыркнул.

— Похож на кактус с комплексом неполноценности.

Умелым движением он установил штатив.

Подбоченясь, Лори хмуро смотрела на него.

— Объясните мне вот что. Вы не можете быть из канала «Естествознание». Он находится в Вашингтоне. И оттуда должны были прислать съемочную группу…

— Я и есть та самая группа, — оборвал ее Джефф, закрепляя камеру на штативе. — Вы полагаете, группа специально поедет сюда из Вашингтона затем, чтобы снять в лучшем случае двадцатисекундный фильм? Для такой работы они нанимают людей на месте. А в Сент-Луисе такой человек — я.

— Вы? — едва не застонала она. — Вы это вся группа?

Джефф, повернувшись, сверкнул глазами.

— Я знаю свое дело. Я со всем справлюсь один. Кто вам сказал, что приезжает группа? Это не гонки колесниц на ипподроме. Всего лишь один цветок — ничего сложного.

Лори беспокойно закусила нижнюю губу, пытаясь думать. Дедушка Мерритт говорил что-нибудь о том, что приедет целая группа? Точно она припомнить не могла.

— Вы хотите сказать, вам позвонили из Вашингтона и поручили эту работу?

Джефф тоже подбоченился, копируя ее позу.

— Верно.

— Мой дедушка знает об этом?

— Я не имею понятия, кто ваш дедушка и какое ему до всего этого дело.

Лори огорченно прижала руку ко лбу. Мерритт договорился с «Естествознанием». Вероятно, ему известно не больше, чем ей, как работает телевидение. Он понятия не имел, что канал пригласит местного специалиста. А этот местный специалист окажется тем самым человеком, с которым схлестнулась его внучатая племянница.

Лори снова недоверчиво посмотрела на Джеффа.

— Но вы-то знали, что придется работать со мной. Почему вы не отказались?

Он хмуро посмотрел на нее.

— Я же сказал, у меня контракт. Я выполняю много работы для этого канала. Если вам не нравится, можете отправляться домой, чтобы не видеть меня.

Лори встрепенулась.

— Это мой магазин, моя оранжерея и мое растение! Я ждала этого события много лет. Я остаюсь.

— Как вам угодно, — сказал Джефф, бросив на нее мимолетный взгляд.

Льда, которым был наполнен этот взгляд, хватило бы, чтобы заморозить все растения в оранжерее.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

— Свет этой… этому… не помешает? — спросил Джефф, устанавливая лампу.

— Не должен. — Лори снова свернулась калачиком в кресле. Она приложила все силы к тому, чтобы ее голос звучал также по-деловому, как и голос Джеффа.

Она была уверена, что свет не нарушит привычного распорядка жизни растения; оно подчинится закону смены дня и ночи. Чтобы не подвергать ведьмин цветок лишнему риску, она до последнего, пока не приехал Джефф, сохраняла в оранжерее естественное освещение.

Джефф настроил камеру, безучастно взглянув на купающееся в свете растение.

Опустившись в кресло, он скрестил ноги и закинул руки за голову. Переборов зевок, он посмотрел на запасы провизии, приготовленные Лори.

— Вы ожидали, что к вам приедет целая армия?

Лори попыталась забиться глубже в кресло, словно это могло защитить ее. Не найдясь что ответить, она промолчала.

Джефф переборол еще один зевок.

— Понятно. Как всегда, неразговорчивы. Ах да, как я мог забыть, ваша стихия — печатное слово. Давно не печатались в газете?

Лори напряглась.

— Если вы говорите про то объявление, где я сообщала, что не соглашалась на свидание с вами…

— Мне ни о чем не надо говорить. Об этом уже говорят все мои друзья. Вы доставили им много веселья — за мой счет. Поздравляю.

Сжавшись в кресле, Лори вскинула подбородок.

— Вы получили… то, что заслужили. Я не могла допустить, чтобы вы выиграли это глупое… пари.

Пожав плечами, Джефф со скучающим видом уставился в потолок.

— Зря потратили деньги. Пари было расторгнуто.

Лори выпрямилась в кресле.

— Что значит «расторгнуто»?

Джефф продолжал смотреть в потолок.

— Расторгнуто. Аннулировано, прекращено, капут. Альдо начали терзать укоры совести. Он признался, что Винни обо всем проболтался Софии. А та рассказала вам. Так что пари аннулировано. Вы все это время играли со мной, зная о нем.

— Я ни о чем не знала! — негодующе воскликнула Лори. — Меня все предупреждали насчет вас… но никто не говорил ничего определенного. Я понятия не имела о… пари. Я просто знала, что вы… скользкий тип.

— Скользкий?! — Его голос вибрировал от презрения. — Скользкий…

— Да, — ответила Лори, смело встречаясь с Джеффом взглядом. — Вы… волочились за всеми женщинами подряд на свадьбе.

— Я не волочился за всеми женщинами, — сказал он, передразнивая ее чопорный тон. — Только за тремя самыми недоступными из них.

— Вы поступили низко… бесчестно.

— Верно, — согласился Джефф. Выпрямившись в кресле, он ткнул себя в грудь большим пальцем. — И я пострадал больше всех. — Он закатил глаза. — Эти три вечера были худшими в моей жизни.

— Ха! — усмехнулась Лори.

— Правда, — с отвращением произнес он. — Сьюзен Кэррингтон не умолкала ни на минуту. Тэмми Фарентино бурлила энергией, грозя затопить меня своими эмоциями. А потом вы.

— Со мной, — отчетливо и с презрением проговорила Лори, — у вас свидания не было.

— Да, — сказал Джефф, — кажется, я читал об этом в газете. Послушайте, я не хотел вас обидеть. И принес свои извинения. А вы, если помните, посоветовали мне на них сесть. И в довершение всего это проклятое объявление. Замечательно. К тому времени пари уже было расторгнуто, и я выглядел самым большим дураком в Сент-Луисе.

Вздрогнув, Лори отвернулась.

— Меня должны волновать… ваши чувства? Вы солгали трем женщинам. Вы обманули их, и я должна… должна сочувствовать вам?

— Нет. Я никого не хотел обманывать. Меня насильно затащили в это пари, и я пытался выручить своего друга. Он поставил двигатель «мустанга» образца 68-го года…

Вскинув голову, Лори снова повернулась к нему, недоверчиво прищурившись.

— Вы пошли на это… ради автомобильного двигателя? Вы заслуживаете только… презрения.

Глаза Джеффа сверкнули.

— Я мужчина, черт побери.

— Это не меняет дела. — Она снова отвернулась от него.

— Вы, по всей вероятности, ненавидите мужчин.

— Неправда. Просто… все меня предостерегали. Д-даже моя кузина. А уж она-то точно ничего не знала о вашем… пари. Так что оставьте меня в покое. Вы ведь должны… снимать. Почему вы не работаете?

— Я работаю, — только что не рявкнул Джефф. — Камера автоматическая. Каждые десять минут она снимает один кадр. А я здесь лишь для того, чтобы следить, все ли в порядке… Но почему все вас предостерегали насчет меня? Я только пригласил вас провести со мной вечер. И все! Я пригласил трех женщин. Я ничего от них не ждал — только хотел угостить ужином. Я делал это лишь потому, что стремился помочь своему другу, заключившему пари, которое он не мог проиграть. Полагаю, дружба тоже числится у вас грехом. Кстати, а кто ваша кузина? Вы прежде ничего о ней не говорили.

Лори одарила его самым холодным из своих взглядов.

— Мою кузину зовут Ширли Спенсер. Она мне все… о вас рассказала.

Джефф поднялся с кресла, не в силах оставаться на месте.

— Ширли Спенсер? — Нахмурившись, он засунул большие пальцы в задние карманы джинсов. — Ширли Спенсер…

Лори с вызовом взглянула на него. Он был настолько высокий и широкоплечий, что маленькая оранжерея, казалось, была заполнена им до отказа. Воздух в ней буквально вибрировал от присутствия Джеффа.

— Моя кузина Ширли училась вместе с вами в колледже, — процедила сквозь зубы Лори. — Она рассказала мне, как вы обошлись с ее подругой Мери-Эллен Пфайффер. Вы… вели себя как… крыса.

Ей показалось, Джефф слегка побледнел.

— Мери-Эллен Пфайффер? — Он недоверчиво покачал головой. — О нет. Неужели ваша кузина — та самая Ширли?

— Да. — Лори открыла холодильник. Ей требовалось что-то делать — все равно что, только бы отвлечься. — Зачем вы разбили жизнь этой бедняжки Пфайффер? Кто-то поспорил с вами… на пару колес?

Ее пальцы схватили банку колы, но рука Джеффа тотчас же стиснула ее запястье. Он опустился перед ней на колени, и его лицо внезапно оказалось прямо напротив ее лица.

Лори была захвачена врасплох его близостью, его прикосновением. Пристальный взгляд черных глаз Джеффа, казалось, проник до самой глубины ее души.

— Не п-прикасайтесь ко мне! — запинаясь, выговорила она.

— Я не разбивал жизнь Мери-Эллен Пфайффер. Она сама разбила свою жизнь. — Его брови гневно сдвинулись. — Если мне не звонила Мери-Эллен, то звонила Ширли. Она постоянно совала нос в чужие дела, учила всех жить и почему-то считала, что должна допекать меня.

— Послушайте… — попыталась высвободить руку Лори.

Но Джефф, не выпуская ее запястья, склонился к ней еще ближе.

— Нет, это вы послушайте. Не знаю, что вам нарассказала ваша кузина, но Мери-Эллен Пфайффер неизвестно что вбила себе в голову. Она решила, что у нее должна быть трагическая любовь к кому-то, и почему-то выбрала для этой цели меня. Я виделся с ней всего раза два — это и свиданием-то не назовешь. У меня не было времени для серьезных отношений. Я занимался баскетболом. Я ни с кем не встречался больше двух раз — и сказал об этом Мери-Эллен. Тогда она начала преследовать меня. Я не разбивал ей жизнь, просто у нее пристрастие к мелодрамам. Как, к несчастью, и у вашей кузины. Вы можете понять это?

Он крепко держал ее за запястье, но Лори понимала, что он не хочет делать ей больно, просто пытается заставить выслушать. Его негодование было настолько искренним, что у нее в душе зашевелилось какое-то неприятное холодящее чувство.

Все начало вставать на свои места. Ширли, властная и уверенная в собственной непогрешимости, действительно любит вмешиваться в чужую жизнь. Она обожает суматоху и трагедии и ненавидит, когда на нее не обращают внимания. Однако Лори почему-то даже не пришло в голову подвергнуть сомнению ее версию случившегося с Мери-Эллен. А все потому, что ей хотелось верить в худшее о Джеффе Ремингтоне, и, к несчастью, она так и сделала.

Джефф, словно только сейчас осознав, что держит Лори за руку, отпустил ее, продолжая удерживать взгляд девушки.

— Лори, я говорю правду. На свете много людей, подобных Мери-Эллен. Я ничем не обидел ее, просто еще не был готов к серьезным отношениям, о чем ей и сообщил. Впереди маячили экзамены, я занимался баскетболом. Мне ведь было восемнадцать лет. Клянусь, я не обманывал и не бросал ее. А она буквально не давала мне проходу.

Лори не знала, что сказать. На лице Джеффа озабоченность смешивалась с печалью. Сглотнув комок в горле, она отвернулась.

— Ну хорошо. — Джефф встал. — Вы мне не верите. Но и вас ни в коем случае нельзя назвать мисс Сострадание. На вашем счету тоже несколько разбитых сердец. Помните, что вы сделали с Александром Невинсом?

Джефф отвернулся проверить работу видеокамеры. Бутон начал раскрываться: появились первые алые полоски.

— Что? — сдавленно спросила Лори.

Джефф снова повернулся к ней. Она не отрывала от него пронизанного болью взгляда. Прислонившись к стеклянной стене, Джефф скрестил руки, неодобрительно нахмурившись.

— Александр Невинс. Он рассказал мне и о вашем принце. Значит, голубой крови вам тоже недостаточно. Но, насколько мне известно, именно его королевское высочество прислал вам это растение. — Джефф кивнул в сторону ведьмина цветка. — Ради этого вы поддерживали дружбу с наследником престола? Я слышал, этот кустик ценится на вес золота. Вы… умело пользуетесь своим обаянием.

— П-принц был мне другом. — Лори ничего не могла поделать со своим заиканием. — Я не выпрашивала у него цветок. Мы просто учились вместе. В… Италии. Мы оба были… иностранцы, а он был очень… очень застенчив. И мы с ним… подружились. Вот и все.

— Он сделал вам предложение, — скептически поднял бровь Джефф.

— Помилуй Бог, ему было всего семнадцать! — воскликнула Лори. Она встала и принялась мерить шагами узкий проход между рядами растений. — Я была старше его… я американка… я хорошо относилась к нему, и он в меня влюбился. Он должен был вернуться домой и жениться… ему обязательно нужно было на ком-нибудь жениться… и он сделал мне предложение, п-потому что я ему нравилась. П-потому что мы с ним много разговаривали. П-потому что мы д-дружили.

Лори повернулась к Джеффу, чтобы убедиться, понял ли он ее. Никто не понимал их отношений с принцем. Все считали, у них был ослепительный роман и она разбила благородному принцу сердце. На самом деле все было совсем не так. Принц был просто одиноким мальчиком, оторванным от дома, и Лори не злоупотребляла его чувствами. Она была глубоко тронута, когда он прислал ей ведьмин цветок.

Лори встретилась взглядом с Джеффом. Его глаза буквально жгли ее. Она поняла, что он ей не поверил.

— Ладно, з-за-забудьте об этом, — с отчаянием проговорила она.

Устыдившись своего заикания, она отвернулась и уставилась на цветок. Из бутона уже выбивались алые лепестки.

— Повтори, — едва слышно произнес Джефф. — Повтори еще раз: «Забудьте об этом».

Лори отказывалась смотреть на него.

— Нет.

— Повтори.

— Нет!

Последовало долгое молчание. Лори казалось, она слышит, как стучит ее сердце.

— Так, значит, вот почему ты не хотела разговаривать со мной.

Лори молчала. Она не отрывала взгляда от цветка. Ей показалось, среди красных лепестков появился кончик золотого.

— Лори, посмотри на меня. Ответь мне. Ты заикаешься, да?

Лори пыталась сосредоточить все свое внимание на бутоне. Теперь уже без сомнения из него появился золотой лепесток. Лори шагнула к креслу за фотоаппаратом.

— Постой! — Джефф загородил Лори дорогу. Он положил ей руки на плечи, и она, стиснув зубы, заставила себя повернуться. Она видела его лицо разгневанным, насмешливым, даже пристыженным, но никогда не видела таким серьезным. — Значит, все дело в этом? — спросил Джефф, глядя ей в глаза. — Вот почему ты по возможности отмалчиваешься. Вот почему ты говоришь так отчетливо, что кажешься высокомерной. О Господи! Ты скрывала свое заикание так хорошо, что я даже не догадывался о нем.

Прикосновение его рук разлилось огнем по всему телу Лори. Она в смятении отпрянула, избегая смотреть Джеффу в глаза. Нагнувшись, она взяла фотоаппарат.

— Да, я… заикаюсь. Теперь у вас… будет еще один повод посмеяться.

Она попыталась навести резкость, но у нее дрожали руки.

Джефф шагнул к ней. Взяв у нее фотоаппарат, он сам установил выдержку и диафрагму. Передавая аппарат Лори, он скользнул пальцами по ее руке. Даже это мимолетное прикосновение отозвалось в ней взрывом чувств. Джефф смотрел ей в глаза, и во взгляде его не было и тени насмешки.

— Знаешь, о тебе очень легко может сложиться превратное впечатление, — сдавленно проговорил он.

Наведя объектив на цветок, Лори нажала на спуск затвора. Она знала, что снимок получится плохой, поэтому решила повторить снова.

— Скажите мне лучше что-нибудь такое, о чем бы я не догадывалась, — с горечью произнесла она.

— Лори, я считал тебя самой заносчивой особой в Сент-Луисе. Почему ты мне ничего не сказала?

— Я… никому не говорю об этом.

— Ты просто вынуждаешь окружающих ошибаться. Такая красивая девушка… имеющая положение в обществе…

— Я вовсе не… красивая. — Лори снова навела фотоаппарат на цветок. — И положение в обществе ничего не дает. Я зарабатываю на жизнь, как и вы…

— Лори, пожалуйста, посмотри на меня.

— Нет.

— Посмотри.

Джефф встал между нею и цветком. Отобрав у нее фотоаппарат, он положил его на стол, затем приподнял ее голову.

— Посмотри!

Лори вскинула на него взгляд, чувствуя, как слезы горечи жгут ей глаза. Она заморгала, прогоняя их, но одна слезинка все же сорвалась с ресниц и медленно покатилась по щеке. Джефф раскрыл ее тайну, и она чувствовала себя перед ним словно раздетой.

Джефф нежно вытер ей щеку.

— Я ни за что… я никогда… никоим образом не хотел причинить тебе боль. Меня все время не покидало ощущение, что под внешним холодным фасадом скрывается другой, невидимый мне человек. Нежный, ранимый. Которого ты не позволяешь мне увидеть. Но чего же ты стыдишься?

Лори стиснула зубы. Ласковое прикосновение Джеффа наполнило ее такой жалостью к себе, что она не могла больше терпеть. Такой мужчина — такой красивый, такой уверенный в себе, в каждом своем слове, — он никогда не поймет.

Она покачала головой:

— Вы даже не можете представить себе… каково быть не такой, как все.

Горький смех Джеффа удивил ее.

— Пойдем.

Взяв Лори за руку, он отвел ее к креслу, усадил и, усевшись напротив, схватил за обе руки. Его пальцы были горячие и сильные.

— Позволь мне рассказать тебе, что такое быть не таким, как все, — начал Джефф, глядя ей прямо в глаза. — Это иметь рост шесть футов в четырнадцать лет. Это быть единственным в районе с неитальянской фамилией и разведенными родителями. Это постоянно слышать насмешки типа «Как там погода наверху?». Я-то прекрасно понимаю, что значит быть не таким, как все. И в конце концов я пришел к выводу, что ничего особенного в этом нет: да, я не как все. И плевать. Ничего страшного. Ничего такого, чего бы следовало стыдиться.

Добрый он был еще опаснее, чем рассерженный. Лори высвободила руки, чувствуя, что от его тепла с ней творится что-то неладное.

— Не пора ли вам проверить видеокамеру? — дрогнувшим голосом спросила она.

— С камерой все в порядке. — Джефф подался вперед, опершись на локти. — И с тобой тоже. Поверь мне.

Лори пожала плечами, не зная, что ответить. Она безотчетно потерла руку в том месте, где к ней прикасались пальцы Джеффа. Казалось, ее ударил электрический разряд.

— Вы правда… вы правда чувствовали себя не таким, как все?

Джефф печально покачал головой. От его улыбки сердце Лори пустилось вскачь.

— Еще когда мне было восемь лет, у моей бабушки начались яростные схватки с водителями автобусов. Они заявляли: «Этому ребенку уже исполнилось двенадцать. Платите за него как за взрослого». А моя бабушка отвечала: «Посмотрите на него получше! Он не взрослый — он просто высокий! Вам посоветовать хорошего глазного специалиста?» — кричала она. И поверь мне, кричала она здорово!

Лори улыбнулась.

— Однажды, еще когда учился в школе, я встречался с одной девушкой. Мне хотелось произвести на нее хорошее впечатление, поэтому, отправляясь на встречу с ее родителями, я был полон решимости показать образец воспитания. Но, едва поздоровавшись с ее отцом, я обернулся и ударился о подвешенную к потолку клетку. Так сильно, что до крови разбил нос. Знаешь, как произвести хорошее впечатление на девушку? Правило первое: никогда не пачкай кровью ее попугайчика.

— Это ты придумал! — не смогла удержаться от смеха Лори.

— У меня до сих пор остался шрам. — Джефф указал на белую полоску на переносице. — Я так смутился, что весь вечер молчал.

Лори кивнула.

— Мне это знакомо.

Его проницательные глаза внимательно всмотрелись в ее лицо.

— Боже мой, — тихо произнес он. — Так, значит, именно это произошло тогда, с Александром? Ты была настолько смущена, что не смогла ответить ему?

Прикусив губу, Лори снова кивнула.

— Он все еще не забыл об этом?

— Наверное, будет лучше, если ты все объяснишь ему, — сказал Джефф. — Знаешь, он не подумал ничего дурного. И по-прежнему очень высокого мнения о тебе.

Лори печально покачала головой.

— Да-да, я напишу ему письмо. Я даже представить себе не могла, что он помнит об этом. Наверное, я из-за своего смущения постаралась поскорее обо всем забыть. Это ужасно!

Джефф посмотрел на нее, чувствуя, как грудь ему стиснула необъяснимая боль. Ему вдруг захотелось погладить эти золотисто-соломенные волосы, и он вынужден был сплести руки, чтобы удержаться.

— Сейчас ты принимаешь все слишком близко к сердцу, — хмуро заметил он. — Нельзя сказать, что Александр так и не оправился после случившегося.

Побледневшее лицо Лори исказилось мукой.

— Он чудный человек. Но… тогда подобное случалось часто. Мои родители только что развелись, и мы с мамой… вернулись сюда. Я была несчастна, как никогда в жизни. И стоило Александру пригласить меня на свидание, как я поняла, что не смогу вымолвить ни слова. Едва не разрыдавшись, я развернулась и убежала. Я не находила себе места несколько недель. Жаль, что я заставила его страдать. Думаю, в знак примирения надо будет послать ему какой-нибудь цветок.

— Уверен, записки будет более чем достаточно, — неожиданно резко сказал Джефф.

Почему-то ему пришлось не по душе то, что Лори собирается сделать подарок Александру. Вдруг она привяжется к нему — спокойному, доброму, совсем неиспорченному? Эта мысль тоже пришлась Джеффу не по душе.

Наступило неловкое молчание. Лори, не зная, что сказать, посмотрела на Джеффа, и они оба смущенно отвернулись.

— Итак, — наконец небрежно пожал плечами Джефф, — ты смогла частично преодолеть свою застенчивость. Ты поступила в колледж, встретилась с принцем…

— И ты поступил в колледж… стал баскетбольной звездой…

Он покачал головой.

— Нет, не звездой. Я знал, что профессионалом не стану. Меня всегда тянуло к технике. А потом я увлекся видеосъемкой: снимал школьные праздники и все такое — и вот стал тем, кем являюсь сейчас.

— И со мной было то же самое, — тихо произнесла Лори. — Основным предметом у меня был дизайн. Но я всегда любила цветы… растения… и я решила сочетать это.

— Итак, — кашлянул Джефф, — вот мы и здесь.

— Да. — Лори смущенно сплела пальцы на коленях.

Ситуация усложняется, подумала она. Джефф мне нравится. Но довериться ему я не могу. Вдруг он и сейчас лжет, притворяется ради какой-то цели?

— А почему бы тебе, — Джефф кашлянул, — не рассказать мне об этом растении? Ребята из «Естествознания» немного ввели меня в курс дела. Говорят, оно цветет раз в сто лет?

Покачав головой, Лори подошла к бутону. Цветок уже раскрылся наполовину. Ей захотелось прикоснуться к лепесткам, но она боялась помешать съемкам.

— Только говорят, что раз в сто лет. Это одна из легенд, связанных с этим растением. На самом деле он цветет раз в семьдесят пять лет. Один раз в жизни. Вот это… — она указала на выбивающиеся из бутона красные лепестки, — будет ниспадать каскадом. Вокруг будут еще лепестки… как львиная грива, золотистые и желтые. А все это словно венком будет окружено… опять красными лепестками. Я видела фотографии. Очень… красиво. Неудивительно, что ведьмин цветок называют волшебным.

— Это все больше начинает мне нравиться, — заметил Джефф, глядя на Лори.

Она улыбнулась.

— Цветок?

— Нет. — Его взгляд, пройдясь по ее стройной фигурке, снова остановился на лице. — То, как ты говоришь.

Лори покачала головой.

— Не… надо…

— Почему?

— Ты просто пытаешься загладить то, что было… раньше.

На его щеках заходили желваки.

— Ты никогда не сможешь простить меня?

Лори взволнованно сунула руки в карманы джинсов.

— Похоже, ты действительно можешь быть… хорошим человеком. Но… но ты согласился на очень дурную вещь.

— Имеет ли какое-нибудь значение то, что я пошел на это ради друга?

— Ты пошел на это ради автомобильного двигателя.

— Мой друг Гарри Кастильоне без ума от этого двигателя. Я не хотел, чтобы он его лишился. Мне очень дорог Гарри.

— Должно быть.

— Слушай, — его голос стал глухим, — когда я работал на киностудии в Калифорнии, у меня заболела бабушка. Именно Гарри позвонил и сообщил мне об этом. Он прислал мне денег, чтобы я смог прилететь домой, и встретил меня в аэропорту. Когда мне сказали, что бабушка при смерти, он поехал со мной в больницу, чтобы быть рядом. Потом, когда она умерла, он взял на себя организацию похорон. После того как все закончилось, он повез меня в бар и напоил, чтобы я смог заглушить боль. Сам он не выпил ни капли и вечером отвез меня домой.

Вздохнув, Джефф стиснул руки, хрустнув костяшками пальцев.

— Он знал, что у меня в Сент-Луисе больше никого не осталось. Поэтому, когда я уезжал в Калифорнию, он сказал: «Когда ты вернешься, мой дом будет твоим домом». И так оно и было. По возвращении в Сент-Луис я три месяца жил у Гарри. Он не взял с меня ни цента. Да, он заключил это дурацкое пари. Но он мой друг. И если тебе станет от этого легче, обещаю, что никогда больше не сделаю ничего подобного. Особенно после всего… этого.

— Ну хорошо, — развела руками Лори. — Судя по твоим словам, этот поступок чуть ли не… чуть ли не благородный. Но… но мне кажется, я до конца жизни буду гадать, есть ли в сказанном хоть слово правды. Или это опять… одна ложь.

— Послушай, — на щеках Джеффа снова заходили желваки, — лжец из меня неважный. Ты поняла это еще в тот вечер в «Гранателли». У меня такое чувство, что ты без труда видишь меня насквозь. Так вот, если бы я захотел расквитаться с тобой после того, как ты поместила объявление в газете, я нанес бы ответный удар.

— Ответный удар? — Лори насторожилась.

— Да. — В его голосе прозвучала горечь. — Ты поставила меня в очень неловкое положение. Первой моей мыслью было немедленно расквитаться с тобой. Поместить объявление в той же газете приблизительно такого содержания: «Всем, кому это интересно: я никогда даже и не думал о том, чтобы пригласить на свидание Лори Чейз-Спенсер. У меня нет желания общаться со снобами».

Лори побледнела.

— И ты бы сделал это?

Такое объявление в газете настолько унизило бы ее, что ей пришлось бы несколько месяцев скрываться от знакомых.

— Нет! — буквально крикнул Джефф. — В этом-то все и дело. Не сделал бы. Никогда. Это было бы слишком низко. Ты и без того достаточно претерпела из-за меня. Мои извинения ты не приняла, поэтому я счел единственно правильным оставить тебя в покое. Я до сих пор думаю так же.

Лори вернулась к своему креслу и села. В оранжерее опять воцарилась неловкая тишина, словно непроницаемой стеной встав между ними.

Джефф, поднявшись с места, проверил, как работает видеокамера. Цветок раскрылся еще больше. Своей экзотичностью он превосходил все виденные Джеффом орхидеи. Оранжерея начала наполняться сильным ароматом, от которого, словно от наркотика, кружилась голова.

Джефф, отойдя в дальнюю часть оранжереи, оглянулся на Лори. В джинсах и мешковатой водолазке она никоим образом не походила на ту строгую, безукоризненно одетую женщину, которую он встретил в церкви на свадьбе Дайаны и Ника. Теперь она сама казалась цветком — нежным, только что распустившимся.

Джефф стиснул зубы так, что они скрипнули. Как он ошибся! Больше того, он буквально вынудил Лори думать о нем только плохое. При других обстоятельствах, возможно, их отношения сложились бы иначе.

Нет, цинично заверил он себя. Все произошло бы точно так же. У них нет ничего общего.

Он здесь из-за своей работы: выполнит ее — и уедет. Навсегда уйдет из жизни Лори, а она — из его. Как он уже говорил, он оставит ее в покое. Она, похоже, ничего не имеет против.

Джефф взглянул на часы. Уже почти три утра. До восхода солнца еще целая вечность. И ему придется сидеть здесь вдвоем с Лори.

Он обошел вокруг стола, страстно желая где-нибудь скрыться от пьянящего аромата цветка. Гнетущая тишина давила на него, и Джефф начал насвистывать.

Лори, стремительно обернувшись к нему, широко раскрыла глаза от изумления.

Прекратив свистеть, Джефф засунул руки в карманы и пожал плечами.

— В чем дело? — В его голосе прозвучала ирония. — Свистеть в оранжерее — дурной знак?

— Эта песня… — выдохнула Лори, — эта песня…

— Что такое?

— Это же «Королева Коннемара».

Джефф нахмурился. Лори, казалось, была крайне изумлена, даже напугана.

Джефф снова пожал плечами.

— Это моя любимая песня.

— Вот как… — смущенно протянула Лори, — и моя тоже. Какое… совпадение. Ее мало кто знает.

— Это мой любимый альбом, — бросил он. — Мейкем и Клэнси, «Мы пришли издалека».

Глаза Лори еще больше округлились.

— Но это и мой любимый альбом! Тебе он правда нравится?

Джефф подошел и сел рядом с ней, глядя с недоверием.

— У меня есть все альбомы этих музыкантов. Которые они выпустили вместе и по отдельности. Тебе нравится ирландская музыка? Шотландская музыка?

— Да! — Лори с улыбкой кивнула. — Я ее обожаю!

— И я тоже. — Джефф был приятно поражен. — Какие твои любимые группы?

— Ну… — Выпрямившись в кресле, она начала перечислять, загибая пальцы. Когда все пять пальцев одной руки были сжаты в кулак, Лори остановилась.

— Поразительно, — покачал головой Джефф. — До сих пор я не встречал ни одного человека, который хотя бы слышал об этих группах.

— Я их знаю и люблю.

Джефф вдруг поймал себя на том, что смотрит ей прямо в глаза. Губы Лори задрожали, словно она была чем-то взволнована. Он отвернулся.

— Ты говоришь правду? — тихо спросила она. — Здесь нет никакого подвоха?

Джефф снова повернулся к ней, в который раз проклиная этот чертов спор и всех, кто втянул его в него, в том числе и Гарри. Неужели эта женщина никогда не поверит ему?

— Я не стал бы шутить с такими вещами. Если хочешь, проверь меня. Назови любую песню. Одной из групп, которые перечислила. Любую.

Лори внимательно посмотрела на него. Казалось, он говорил искренне. Она облизнула губы.

— Ну хорошо. — Она на мгновение задумалась. — «Песня лодочника с озера Лох-Тей».

Лицо Джеффа снова стало серьезным.

— Отлично. Ты сама напросилась.

Его темные глаза не отрывались от встревоженных глаз Лори. Он начал напевать хрипловатым баритоном:

День меркнет.

Свет вечерний на воду ложится.

Веслом я рассекаю волны озера Лох-Тей…

Лори зачарованно слушала. У Джеффа был красивый голос, сильный и выразительный, и песня была одной из ее любимых.

— Давай же, — сказал Джефф. — Если знаешь слова, подпевай.

Он улыбнулся ей, и Лори улыбнулась ему в ответ. Сначала робко, потом все более и более уверенно она стала подпевать. У нее было чистое, искрящееся сопрано.

Под звездным небом я пою —

Пусть знает целый мир,

Что нет ее, единственной, прекрасней…

Джефф и Лори переглянулись. Лори улыбнулась. У них хорошо получилось.

— Когда я пою… я не заикаюсь. Странно.

Джефф кивнул.

— Это же очевидно. Тебе нужно больше петь. Ты знаешь «Рыжеволосую Мери»?

Она кивнула, и они начали. Это была задорная, веселая песня. За ней последовала еще более задорная, еще более веселая «Мери Мак». Когда они закончили, Лори от души смеялась.

Цветок раскрылся на три четверти.

Ярким огненным венчиком развернулось внешнее кольцо алых лепестков. Размером цветок был небольшой — с кулак Лори. Но его богатые краски переливались, точно драгоценные камни, от его благоухания кружилась голова.

Лори взяла фотоаппарат. Она сделала несколько снимков с разных точек. Джефф тоже поднялся с места и проверил работу видеокамеры.

— Все в порядке? — Лори вдруг снова засмущалась.

Она поверила Джеффу насчет музыки. Он любил те же песни, что и она, любил искренне.

— Похоже. — Джефф потянулся. — Принимая этот заказ, я думал, что умру со скуки. Но твой цветок… — Джефф кивнул на распускающийся бутон, — стоит того, чтобы не спать всю ночь.

Лори смущенно улыбнулась.

— Как оно называется? Ведьмино растение?

— Ведьмин цветок.

Она поймала себя на том, что чересчур пристально смотрит на Джеффа. Чтобы хоть чем-то занять себя, она вернулась на место и налила две чашки кофе.

— Откуда такое название? — спросил Джефф, усаживаясь рядом с ней. Его пальцы, принимая чашку, снова скользнули по руке Лори, и от этого прикосновения у нее по телу пробежала дрожь. — Он обладает волшебными свойствами?

— Так… говорят всякое, — неопределенно ответила девушка.

— Что именно? — Джефф отпил большой глоток.

Лори попыталась отмахнуться:

— Одни… легенды.

— Сейчас всего половина четвертого. У нас впереди еще часа два. Так, может, расскажешь?

Лори покачала головой.

— Это же предания. — Ей не хотелось рассказывать их Джеффу.

— Мне нравятся предания, — сказал он, допивая кофе и ставя чашку на столик. — В колледже литература была у меня вторым основным предметом. Сама понимаешь, как мне это интересно.

Закинув ногу на ногу, Джефф вытянулся в кресле, приготовившись слушать. Лори изумленно взглянула на него.

— У тебя литература была вторым основным предметом?

Он кивнул.

— А что в этом такого?

— Ничего. — Лори снова почувствовала себя сбитой с толку. — И у меня тоже. Просто мне казалось, ты в основном… занимался спортом…

Джефф усмехнулся.

— Основным предметом у меня было искусство, а вторым основным — литература. С видеосъемкой я познакомился на занятиях по фотографии.

— Удивительно, — покачала головой Лори. — У меня тоже основным предметом было искусство — дизайн.

У него на лице появилось странное выражение.

— У нас одни и те же интересы.

Такого не может быть, подумала Лори.

— Поверь, я сгораю от нетерпения услышать какую-нибудь легенду.

Она опустила взгляд в чашку кофе.

— Ну… говорят, оно обладает чудодейственной силой.

— Чудодейственной силой? — с оттенком иронии повторил Джефф.

Лори кивнула, не отрывая глаз от черного напитка.

— Говорят, его семена делают человека мудрым. Правда, семена встречаются так редко, что это, скорее всего, шутка. Понимаешь, мудрых людей на свете так м-мало… потому что семена ведьмина цветка встречаются очень редко.

— Именно поэтому его называют ведьминым цветком?

Лори чувствовала на себе взгляд Джеффа — пронизывающий, словно вытягивающий из нее всю правду.

— Нет. — Она снова поднялась, не в силах оставаться на месте.

Подойдя к цветку, Лори принялась разглядывать его красные и золотистые лепестки.

— Давным-давно жила одна… принцесса, поклявшаяся, что никогда не выйдет замуж. И ее полюбил один… молодой рыцарь. Он отправился к ведьме. Та дала ему… цветок и сказала: «Отнеси его принцессе. Скажи, что он вот-вот должен распуститься, но это произойдет только в том случае, если ты… будешь рядом с ней». Рыцарь так и сделал. — Лори запнулась, испугавшись, что эта сказка слишком похожа на действительность.

Молчание длилось лишь мгновение.

— И?.. — тихо спросил Джефф. Как всегда, от звука его голоса у Лори по телу разлилась сладостная дрожь. — Принцесса обнаружила, что, несмотря на свой обет, полюбила рыцаря?

Лори постаралась говорить как можно спокойнее:

— Они провели ночь вместе, глядя, как раскрывается цветок. И… полюбили друг друга. — Она щелкнула фотоаппаратом. — Это всего лишь сказка. Глупая сказка.

— Значит, считается, что волшебство действует до сих пор? — спросил Джефф. — Цветок по-прежнему зачаровывает упрямых девушек?

Лори покачала головой.

— Говорят… — она пожала плечами, — говорят, если… два человека увидят… как он распускается… они обретут настоящую любовь. Они никогда не наскучат друг другу… потому что им… хорошо будет вместе.

Лори испугалась, что голос выдал ее.

Джефф ничего не сказал. Она шагнула в сторону и сделала еще один снимок.

— Наверное, это тоже… шутка. Как ты думаешь? Я хочу сказать, ведь люди никогда не находят себе… идеальной пары. Наверное, именно это приходит в голову человеку, чьи родители разводятся. Настоящую любовь… найти нельзя.

Лори затаила дыхание, услышав, как заскрипело кресло. Это означало лишь одно: Джефф встал. Она не столько услышала, сколько ощутила его приближение. Остановившись у нее за спиной, Джефф через ее плечо взглянул на растение.

— Ну? — спросила Лори, жалея, что рассказала ему эту глупую легенду. — Тебе так не кажется?

— Я думал не о твоем рассказе, — тихо произнес он. — Я вспомнил слова одного поэта.

Джефф положил руку ей на плечо. У Лори по всему телу ранилось приятное тепло.

— Поэта? — Ее голос прозвучал едва слышно.

— Да. — Джефф склонился так близко, что его дыхание щекотало ей щеку. — В твоем присутствии мне на ум идут стихи. Или волшебные сказки «Тысячи и одной ночи».

Не в силах справиться с собой, Лори вздрогнула.

— О чем ты? — вымолвила она, опасаясь дышать.

Джефф медленно накрутил на палец прядь ее волос.

— Когда ты ходишь среди этих прекрасных цветов, то воскрешаешь в моей памяти стихи.

Лори не знала, как сменить тему разговора. Все внезапно изменилось: голос Джеффа, его слова, его прикосновения. Если так пойдет и дальше, возврата назад не будет.

— И что… что ты думаешь о преданиях? — сдавленно произнесла она. — Это ведь выдумка, правда? Сначала люди пытаются найти объяснение чему-то неведомому, а потом передают это из поколения в поколение. Вот и получается сказка. Как ты думаешь?

Лори буквально задыхалась.

Склонившись, Джефф поцеловал ее в шею — как при первой встрече.

— «Я знаю, как думают цветы», — тихо произнес он.

— Что? — У нее задрожали колени.

— Это та строчка, о которой я вспомнил, — сказал Джефф, снова целуя ее в шею. — «Я знаю, как думают цветы».

— При чем тут это? — спросила Лори, чувствуя, что сердце ее рвется из груди. — Я не понимаю…

Он повернул ее лицом к себе.

— Люди слишком много думают. Задают слишком много вопросов, всего боятся. Мы думали друг о друге, старались узнать то, что думают о нас другие. И напрасно. Мы должны были прислушаться к своим чувствам. Цветы ни о чем не думают. Они просто… цветут.

— Я… я не знаю… я рассказала тебе эту легенду вовсе не потому…

— Я почти не слушал, что ты говорила, Лори. Я слушал звуки твоего голоса. Наслаждался его волшебством. Сейчас мало кто обладает способностью творить чудеса. Но ты можешь. Наверное, именно поэтому ты творишь красоту. И сама так прекрасна…

Он поцеловал ее.

Он целовал ее снова и снова. Лори обвила руками его шею. Он укутал ее объятиями, словно солнечными лучами. Притянул к себе, словно земля. Напоил сокровенные глубины ее души живительной влагой.

Наконец Джефф отпустил ее.

— Не беспокойся, — сказал он. — Это произошло не потому, что растение обладает волшебной силой. Это просто произошло. Я не боюсь волшебства, но умираю от страха при мысли, что мы могли не встретить друг друга.

Лори посмотрела на него. И поняла, что любит его. Наверное, она поняла это еще тогда, когда, обернувшись, впервые увидела его перед собой — высокого, с насмешливым взглядом и улыбкой на губах.

Джефф посмотрел на нее. Он тоже давно знал это. Подозревал с первой их встречи. С того самого мгновения, как эти серые глаза посмотрели на него в церкви.

Но он понимал также, что оба не верят в волшебство, в легенды и чудодейственную силу цветов. Их свела вместе цепочка обстоятельств. Случайности, едва не разлучившие их навеки, решили дать им последний шанс. И Джефф знал, что не пожалеет об этом до конца своих дней.

Крыши домов зарозовели под первыми лучами солнца. Джефф и Лори снова посмотрели друг другу в глаза.

Нет, это не волшебство. Удача свела их вместе. Он снова поцеловал Лори. — Мне кажется, волшебной силой обладает не цветок, — сказал он, прижимаясь к ее губам. — Волшебна сама любовь.

И Лори, чуждая суеверий, думала то же самое. Как нам повезло! Как прекрасно, что наперекор всему мы наши друг друга!

Солнце поднялось выше, протянув розовые лучи еще дальше. Лори поцеловала Джеффа.

Их обволакивал чарующий аромат цветка, приветствующего новый день.

Энн Макалистер

Свадебная карусель

ГЛАВА ПЕРВАЯ

«Каждый день свадьба» — так можно описать жизнь Энни Д'Анджело в последние четыре с лишним месяца. Она выходила замуж сто девятнадцать раз! Шесть дней в неделю. Дважды по субботам.

Она выучила свадебную церемонию вдоль и поперек. Она поменяла двух матерей, трех шаферов, четыре платья и пять женихов. Свадебный обет она могла произнести, даже разбуди ее ночью.

И вот теперь ее лучшие друзья, Дайана Бауэр и Ник Гранателли, через два дня собирались дать обет в реальной жизни.

Небольшой перерыв в работе дал Энни, чьи «свадьбы» до сих пор были всего лишь представлениями в авангардистском театрике, редкую возможность задуматься о собственной жизни.

«В богатстве и бедности. В здравии и болезни. Пока смерть не разлучит нас…» Довольно жутко, когда вы произносите эти слова не как текст пьесы, но как клятву перед Богом.

Замужество, настоящее замужество, к которому стремятся многие, — пугающая перспектива. Та, которой Энни не желала для себя.

«Я рождена для сцены», — говорила она каждому с тех пор, как семилетней девочкой прошлась чечеткой по сцене в актовом зале начальной школы св. Катарины в пригороде Чикаго. Она и думала так. Вполне искренне.

Энни и так выходила замуж семь раз в неделю — с нее достаточно! В жизни есть занятия поважнее.

Люди должны жить для чего-то великого, думала она. И ее друзья, казалось бы, подтверждали это мнение. Пока Ник не явился тем январским утром к ней домой и не объявил, что они с Дайаной решили пожениться.

Затем Ник сказал:

— Мы собираемся обвенчаться. И приглашаем тебя. Дайана просит тебя быть ее подружкой.

Энни рассмеялась: до сих пор невестой всегда была она.

Но хотя Ник объявил о свадьбе еще в январе, все казалось нереальным, поскольку в их жизни ничего не менялось. До поры до времени.

Но сейчас, выходя из самолета с платьем подружки невесты в висящей через плечо сумке и слушая щебетание обычно спокойной Дайаны о том, как они с Ником ужасно волнуются и ждут не дождутся, «когда же все это кончится и они поженятся», Энни почувствовала, что реальность происходящего нарастает с каждой минутой.

— Не перестаю удивляться, глядя на маму, — говорила Дайана. — Она с таким пылом занялась приготовлениями, словно это ее, а не моя свадьба. А бабушка… — Она удрученно покачала головой.

— Может, все отменить? — предложила Энни.

— Смеешься? — покосилась на нее Дайана.

На самом деле Энни говорила всерьез. Но Дайана, очевидно, так не думала, и подруге пришлось улыбнуться.

— Хватит трястись. Выживешь. Всего два дня, и ты заполучишь Ника. Желанный кусок пирога.

Руки Дайаны дрожали.

— Надеюсь. Но ты даже не представляешь, какая морока с этой свадьбой в Сент-Луисе! Смотрины, приемы, давно забытые родственники. Я говорила, что мой отец здесь? — Голос звучал бодро, но в глазах мелькнула тень недобрых предчувствий.

Энни кивнула, зная, какому риску подвергает себя Дайана.

— Смело с твоей стороны пригласить его, не так ли?

— Это моя свадьба. И я приглашаю, кого захочу. — В голосе Дайаны прозвучала такая стальная нота, что Энни поняла: ее подруга победит, несмотря на объединенные происки, козни и махинации Бауэров и Гранателли.

Она обняла Дайану и усмехнулась.

— Ну, кто еще приезжает?

Дайана говорила без умолку, но Энни, продвигаясь к багажному отделению, слушала вполуха. Она не знала школьных подруг Дайаны. Ни разу не встречалась с ее кузиной Лайзой. Она и так уже познакомилась с таким невероятным количеством Гранателли, что потеряла надежду удержать все имена в памяти.

— …и, конечно, Джаред, — небрежно произнесла через плечо Дайана.

Энни остановилась как вкопанная в самом центре крыла «В» международного аэропорта имени Ламберта в Сент-Луисе.

Джаред? Джаред Флинн. От одного упоминания этого имени у Энни похолодело в животе и вспотели ладони.

— Джаред? — Ее голос звучал лишь слабым эхом обычно сильного актерского голоса.

Дайана повернулась, и все ее радостное настроение мигом улетучилось при виде внезапно побледневшего лица Энни. Она испуганно передернула плечами и попыталась улыбнуться.

— Энни, Ник считал, что тебе лучше об этом не знать. Но я подумала, это несправедливо. И решила сообщить… — Она беспомощно развела руками.

Энни по-прежнему не сдвинулась с места.

— Сообщить о чем? — Брошенный на Дайану взгляд прежде довел бы ее до слез.

Но сегодняшняя Дайана даже не всхлипнула. Вместо этого она глубоко вздохнула и расправила плечи.

— Джаред приезжает, Энни. Я просто говорю тебе, чтобы ты знала.

На них волнами накатывались пассажиры, толкаясь, бросая раздраженные взгляды и бормоча извинения. В ушах гремел тяжелый рев авиационных турбин.

Энни медленно покачала головой, не в силах поверить услышанному.

— Ты смеешься надо мной. Джаред Флинн? Тот, который смотрит чуть ли не с каждой журнальной обложки? И кто больше двух лет в журнале «Пипл» возглавляет список наиболее сексуальных мужчин? Ирландец, захвативший все лучшее время на телевидении?

Но, несмотря на иронию в словах, Энни не на шутку расстроилась, так как по обеспокоенным карим глазам Дайаны поняла, что ее подруга вовсе не шутит. Она раздраженно отбросила назад свои длинные черные волосы.

— О, черт!

Дайана подошла к подруге и обняла ее.

— Прости, Энни. Я знаю, что у тебя с Джаредом… разногласия.

Разногласия?

Дурацкое слово! Для посторонних все это, наверно, так, но для Энни… у нее будто что-то умерло в душе.

— Но вы были друзьями, — растерянно проговорила Дайана. — А с Ником они и сейчас близки. Ты сама знаешь. И Ник пригласил его. Честно говоря, он не надеялся, что Джаред сможет приехать. Он, — Дайана сморщилась, — именно такой, как ты сказала. Но свадьба — особое событие, так что нельзя не пригласить. Всегда хочется видеть в такой день близких тебе людей. — Взгляд Дайаны умолял. — Чтобы разделить с ними радость. Для меня и Ника это ты. Но для Ника еще и Джаред. — Она печально улыбнулась. — Однако я тебя понимаю.

Энни сомневалась в этом. Невозможно представить, чтобы кто-то другой понимал ее чувства к Джареду Флинну. Она и сама не могла себя понять!

Дайана сказала, что они были друзьями. Вначале да. Когда больше трех лет назад на какой-то вечеринке Ник их познакомил и оказалось, что они оба актеры, им захотелось держаться вместе. Так за несколько часов они и подружились.

Но затем стали больше чем друзьями.

Вместе переехали в Нью-Йорк. Вместе работали, вместе играли на сцене. Они любили друг друга.

Полтора года Джаред Флинн был для Энни самым близким человеком, которому она доверяла свои тайные мысли. Она думала, он все понимает, верила, что он разделяет ее желания. А потом он предал ее.

Предал себя.

И что самое ужасное, думала Энни, до боли сжимая ручку дорожной сумки, он, похоже, даже не догадывается об этом.

Она невидящим взглядом вперилась в большое круглое зеркало и попыталась представить Джареда. Перспектива целых два дня находиться рядом с ним не обрадовала ее. У нее хватает проблем в настоящем. Ей совершенно нет нужды сталкиваться с прошлым.

Что же ей делать? Закатить истерику? Объявить, что она немедленно уезжает?

Нет, все это будет выглядеть по-детски.

Именно в инфантильности как-то обвинил ее Джаред. Даже сейчас это воспоминание заставляло ее ощетиниться. Но только внутренне. Она и виду не подаст, что расстроена. Слишком многим она обязана Дайане и Нику.

Энни глубоко вздохнула, пожав плечами.

— Значит, Джаред приедет на свадьбу, — философски проговорила она — и сама удивилась своему спокойному и ровному голосу. Она актриса, в конце-то концов. — Ну что ж.

Дайана расцвела и с явным облегчением обняла подругу.

— Спасибо, Энни. Я знала, ты поймешь.

— Мм.

Они снова двинулись вперед. Энни с задумчивой улыбкой следила за Дайаной, с трудом поспевая за ней. Ее подруга буквально летала с тех пор, как Ник сделал ей предложение.

Наконец Энни глубоко вздохнула и, чтобы сменить тему, намеренно бодро воскликнула:

— Чувствую, это будет большая свадьба! Человек сто, не меньше.

Дайана сделала значительное лицо.

— Весь цвет Сент-Луиса. И половина Италии, если верить будущей свекрови.

— Тогда мне, наверное, даже не придется иметь дело с Джаредом.

Дайана секунду помедлила с ответом.

— Ну, из-за своего напряженного графика работы он приедет в последнюю минуту, но… боюсь, тебе придется идти с ним под руку.

— Что?!

— Он один из шаферов, Энни.

— Но…

— Ник выбирал шаферов. И выбрал Джареда.

— Но у него есть братья, кузены!

— Он выбрал Джареда.

— На такой большой свадьбе бывает с полдюжины шаферов!

— Так и будет.

— Тогда почему…

— Из-за твоего роста.

Энни подумала, что ослышалась. Говорят, перелет вредно влияет на слух…

— Из-за моего… роста?

Дайана криво усмехнулась.

— Бабушка расставила все пары по росту. Вы с Джаредом подходите.

Чертовски подходим, подумала Энни.

Последующие два дня она пыталась протестовать и находила для себя всевозможные оправдания. Тщетно!

Она намекала на различные обстоятельства, предлагала свои варианты, демонстрировала необычайную нежность к кузену Ника Джо, тоже шаферу. Умоляла, клянчила и даже закатила небольшую истерику, от чего прежде себя удерживала.

К счастью, гордость не позволила ей выставлять себя полной идиоткой. И она смирилась с очевидным: все ее усилия пошли прахом и ей суждено быть парой Джареду Флинну и в церкви, и на танцах во время приема.

— А вдруг на дороге пробка? — стенала Дайана, ощипывая лепестки из своего букета. Она прошлась по комнате, тревожно посматривая на дверь, затем снова занялась несчастными цветами. — Вдруг Ник опоздает? Вдруг у его дяди Сэла случится сердечный приступ или мои мать с отцом подерутся? Они ведут себя так странно, что… Вдруг…

— Что, если солнце собьется с круга, церковь разрушится, а священник забудет текст? Стой спокойно. — Энни поправила на Дайане фату.

Дайана ответила слабой улыбкой.

— Ты думаешь, я сошла с ума?

— Я думаю, ты нервничаешь.

— Неужели ты никогда не нервничаешь? Я имею в виду, когда ты стоишь на сцене под венцом, неужели…

Энни покачала головой.

— Это не одно и то же. — Совсем не одно и то же. И слава Богу!

Дайана вздохнула, сорвала еще лепесток и сердито посмотрела на Энни.

— Я так не думаю. У тебя ужасающее самообладание.

Неужели так? Энни задумалась. Она бы не назвала это самообладанием. Скорее самозащитой. Она нервничала ничуть не меньше Дайаны, и тому было много причин.

Дайана сегодня выходит замуж, но она уже давно помолвлена с любимым человеком. И точно знает, что именно ее ждет в ближайшие часы. И даже если нервничает, сможет преодолеть волнение и просто сыграть свою роль.

Но никто не написал роль для Энни.

— Импровизируй, детка, — сказала она себе. — Ты это умеешь.

В театре. Но в реальной жизни все по-другому.

Джаред будет здесь с минуты на минуту, будет улыбаться, раскланиваться. Многочисленные матроны Сент-Луиса и малолетние поклонницы, которым улыбнется или подмигнет сам Рейд Маккалоу, инспектор Интерпола, запомнят этот день на всю жизнь.

Ей, разумеется, знаменитый телегерой не подмигнет.

При их последней встрече Джаред Флинн заявил, что она — глупая, самовлюбленная девчонка. Она ответила, что он — тупой, бесчувственный олух. Он сделал ей предложение, а она с гневом отвергла его.

Они расстались, используя вежливый эвфемизм Гертруды Хоффман, бабушки Дайаны, «не совсем полюбовно», если этими словами можно описать ругань и летающие кофейные чашки.

Что случится при их сегодняшней встрече, она не знала. Конечно, вряд ли он устроит сцену. Скорее всего, будет спокоен и подчеркнуто вежлив. Вспомнит, что они знакомы, не более.

Он не может не знать, что она здесь. Энни охватила внезапная паника, и пальцы судорожно сжали цветочный букет.

Что, если Ник ничего не сказал ему? Ей он, похоже, не собирался говорить, что приедет Джаред.

Ник, конечно, не такой дурак. Вряд ли он попробует помирить их на своей свадьбе. Конечно, ему известно далеко не все, что произошло между Джаредом и Энни, но знает он все-таки предостаточно.

Энни в отчаянии обернулась.

— Дайана!

Внезапная тревога в ее голосе заставила обернуться и остальных подружек невесты. Дайана взглянула из-под фаты.

— В чем дело?

— Джаред… — забормотала Энни, чувствуя себя полной идиоткой. — Я просто подумала… Я имею в виду, он знает? О том, что он и я… что сегодня… что твоя бабушка… что мы… пара. Только в церкви, я имею в виду. И на танцах. Ник сказал ему?

Дайана улыбнулась из-под фаты и сжала руку Энни.

— Не беспокойся, милая, он знает. Он знает, — повторила она громче, поскольку выражение лица ее подруги не изменилось.

Почему-то это не принесло Энни ожидаемого облегчения. Хорошо, он знает. Но что он думает по этому поводу? Что чувствует? Волнуется ли?

Тот Джаред, которого она раньше любила, волновался бы отчаянно. Но сейчас она начала сомневаться, знала ли она Джареда.

Тот Джаред, которого она раньше любила, никогда бы не отказался от будущего на драматической сцене, чтобы играть тупого интерполовского копа. Он никогда бы не захотел, чтобы она бросила работу и поехала за ним в Голливуд.

Но тот Джаред был, очевидно, всего лишь игрой ее воображения. На самом деле они совершенно не знали друг друга. Итак, успокаивала она себя, он, скорее всего, посмотрит на нее свысока, кивнет ей, вежливо поздоровается, давая понять, что узнал ее.

И все будет хорошо.

Двери внезапно распахнулись, органист заиграл «Аве Мария», и появился отец Дайаны в парадном костюме, одновременно торжественный и встревоженный. Он осмотрел жмущихся друг к другу подружек невесты в розовых, персиковых и серебристых платьях и свою единственную дочь в расшитом кружевами белом наряде и усмехнулся.

— Пора идти, милые леди.

Дайана слабо застонала и снова принялась машинально выдергивать цветочные лепестки.

Энни вздрогнула, перевела дыхание и пожала холодную влажную руку Дайаны.

— Будь счастлива.

— Счастлива буду завтра, — шепнула в ответ Дайана, беря под руку отца. — Сегодня мне бы просто выжить!

Энни двинулась следом, прекрасно понимая, какие чувства обуревают ее подругу.

Когда они миновали притвор, последние аккорды «Аве Мария» разнеслись по гулкому храму.

Врата распахнулись, и они ступили под высокие своды.

— Господи, помоги мне, — пробормотала Дайана. Отец слегка сжал ее плечи.

Наступила такая тишина, словно все прихожане разом задержали дыхание. Все головы повернулись к входу. Орган снова ожил, и полились мощные звуки «Свадебного марша».

В дальнем конце церкви Энни увидела Ника с братом Карло, выполнявшим обязанности одного из шаферов, и еще нескольких мужчин. Один из них — Джаред.

Энни в ожидании нервно кусала губу, а Паола, за ней Фрэнки, а затем школьные подруги Дайаны, Сьюзен и Кэтрин, уже медленно и торжественно двинулись вперед. Затем наконец пришла ее очередь, и она вдруг занервничала сильнее, чем в театре, когда все смотрели только на нее.

Играя невесту, Энни пересекала построенный на сцене храм чуть ли не бегом, ее веселую, энергичную героиню не могла удержать неспешность свадебного обряда. И всю дорогу к алтарю она оглядывалась в сторону зала, ловя улыбки, подпитывая энтузиазм публики своим собственным. Именно такой должна быть свадьба, всегда думала Энни. Легкой, блестящей и искрометной, полной радости и страсти.

Сейчас же она с трудом заставила себя сойти с места. И когда, подстегнутая шипением Лайзы «Иди же, ради Бога!», двинулась наконец вперед под неслышные — оставалось надеяться — окружающим «раз-два, раз-два», она не оглядывалась ни направо, ни налево. Смотрела прямо перед собой.

Спокойн о, приказала себе Энни. Спокойно. Она зафиксировала взгляд на женихе. Какая неожиданность: это Ник! Она привыкла видеть актеров. За четыре месяца спектаклей она сменила пятерых партнеров. Все очень разные: высокие, маленькие, обходительные, хитрые — они всегда изображали на лице притворный ужас, словно приближающаяся невеста — идущий на них хищник.

Ник не выглядел нервным. Он был суровым, отстраненным и одновременно настороженным, совсем не тем веселым, общительным человеком, к которому она привыкла. Тем не менее от него исходило ощущение полного счастья. Чувство уверенности и безмятежности.

Энни хотелось обладать хоть частицей его душевной силы, потому что по мере приближения к алтарю лица стоящих за Ником мужчин становились все яснее, и она, сама того не желая, отыскала глазами Джареда.

Он стоял рядом с Карло, высокий и стройный, с непокорными черными волосами; резкие ирландские черты его лица подействовали на Энни еще более завораживающе, чем раньше.

Энни словно одеревенела, когда его зеленые глаза, сначала слегка прикрытые, встретились с ее. Она думала, что Джаред вежливо, но сдержанно кивнет головой.

Но он показал ей язык.

Господи, как она прекрасна! Он ожидал этого мгновения много дней, думал о нем неделями. И вот она, высоко подняв голову, королевой идет по церкви, ее слегка загорелое лицо оттенено букетом красных роз. У Джареда даже перехватило дыхание.

Невозможно вспомнить, сколько раз он рисовал в своих фантазиях ее, идущую навстречу ему через церковь, чтобы разделить с ним свою любовь и жизнь, сколько раз представлял радость, светящуюся в ее глазах. Он всегда знал, что она будет самой красивой невестой.

Но она, увы, не невеста.

Во всяком случае, не здесь, хотя он знал, что именно этой ролью она зарабатывает себе на жизнь.

Ирония судьбы, беспощадно подумал Джаред. Без конца твердила: «Выйти замуж? Ни за что!», а теперь делает это каждый день.

Интересно, ей это нравится? Должно быть, у нее неплохо получается, ведь на сцене Энни хороша в любой роли.

Надо надеяться, что невеста на сцене получается у нее намного лучше, чем подружка невесты сегодня, потому что здесь, в церкви, в ее глазах светилось все что угодно, кроме любви, удовольствия и счастья.

И уж определенно не радость сверкнула в посмотревших на него карих глазах.

Не было радости и в его собственных глазах. Именно она, Энни Д'Анджело, заставила его испытать все муки ада.

Два года назад он, Джаред Флинн, думал, что у них общее все — жизнь, надежды, мечты, любовь. А потом его пригласили в Голливуд, он согласился и только тут обнаружил, насколько глубоко ошибался.

Он хотел разделить жизнь с Энни. Предложил: «Выходи за меня замуж». А она засмеялась ему в лицо.

Не просто засмеялась — пришла в ярость, в такую ярость, что он до сих пор не мог понять ее причину. Он продал свою душу богу наживы, кричала она. И, все больше распаляясь: даже если он захотел пожертвовать собой, она не желает, чтобы он жертвовал ею и ее работой!

Какой работой? — честно удивился он.

Именно тогда она запустила в него кофейником. Он едва успел увернуться.

Но в наступившей затем мертвой тишине ему не оставалось ничего другого, как собрать свою сумку и уйти.

Что он и сделал.

Он поехал в Голливуд. Навстречу удаче и славе, навстречу неограниченным возможностям. От бормотания второстепенных ролей в авангардистских пьесах он перенесся на вершину голливудского холма.

Хотя его карьера развивалась стремительно, для наивного сельского паренька из округа Корк эти два года в Голливуде с точки накопления житейского и профессионального опыта равнялись десятилетиям.

Сейчас он — мировая знаменитость. Актер, получающий лучшие роли и высокие гонорары, мужчина, на шею которого бросаются красивейшие женщины мира.

Но в глубине его памяти всегда оставалась Энни.

Он надеялся, что ему удастся перебороть свое чувство к ней. Молил небо, чтобы при новой встрече она значила для него не более, чем любая другая женщина, которая когда-то кокетничала и флиртовала с ним.

Он согласился приехать, потому что действительно любил Ника и Дайану и хотел присутствовать на их свадьбе. Но именно известие, что там будет и Энни, повлияло на его окончательное решение.

Ему захотелось проверить, сумел ли он перебороть свое чувство к ней.

Потребовался лишь один взгляд…

Энни решила, что у нее галлюцинация. Слишком много работает по ночам, слишком мало спит. Слишком много стрессов, слишком мало времени проводит на свежем воздухе. Иногда такое случается. В этом она не сомневалась.

Не сомневалась она и в том, что Джаред Флинн, вощащийся образец актерского таланта и хладнокровия, своего рода дар Ирландии женщинам Америки, не мог показать ей язык.

Или мог?..

Голова кружилась. Энни ошеломленно разглядывала его. Лицо совершенно спокойно, ни тени улыбки, и, определенно, язык не высунут. Но глаза смотрят дерзко, в их сине-зеленых глубинах мелькают вспышки, от которых на душе становится тревожно. И еще как!

Она не позволяла себе думать, что ей делать, если он не ограничится сухим приветствием. Явная ошибка! Следовало бы подготовиться. Но сейчас уже поздно.

Энни заняла свое место позади Кэтрин и попыталась собраться с мыслями. Это нелегко. Во-первых, даже не видя Джареда за морем костюмов и стильных шляпок, она чувствовала его присутствие. Она всегда чувствовала присутствие Джареда Флинна, с той минуты, когда впервые встретилась с ним три года назад. Во-вторых, сквозь звуки приветственных слов священника, сквозь шепот и хихиканье племянников Ника и бесплодные попытки его зятя урезонить их, сквозь всхлипывания матери Ника, громкие рыдания матери Дайаны и даже сухое покашливание бабушки Хоффман Энни слышала дыхание Джареда.

Логика говорила ей, что это невозможно. Здравый смысл подсказывал, что слышит она Ника или Карло или одного из служек при алтаре.

Но звук напоминал только дыхание Джареда. Глубокое, ровное, именно такое, какое она слышала, просыпаясь рядом с ним среди ночи.

Нет, только не это! Нельзя вспоминать Джареда в постели! Тем более сейчас, на свадьбе Дайаны и Ника. Ведь от одной мысли о Джареде в постели лицо начинает пылать, дыхание учащаться и ладони потеть.

Она заставила себя переключиться на Дайану и Ника, заставила себя смотреть и слушать. Роль подружки невесты труднее, чем роль невесты, решила она. Тебе не нужно ничего делать, только стоять рядом, позволяя мыслям волнами накатываться на тебя с разными «что если» и «если бы только».

Не будь дурой, резко приказала себе Энни, когда Ник с Дайаной обменялись кольцами. Ты этого не хочешь. Совсем не хочешь.

Если бы хотела, не отказала бы Джареду два года назад.

Сама мысль о том, что брак с ним был вполне реален, заставила ее вздрогнуть. Это был бы конец всему. К чему все устремления, цели и жертвы, ей пришлось бы отказаться от честолюбивых планов во имя супружеского счастья.

Ни за что, подумала она тогда и повторила это сейчас. Брак прекрасен для некоторых людей. Людей, подобных Дайане, Дайане с сияющими в присутствии Ника глазами, расцветающей от одного его прикосновения, Дайане, еще более живой и веселой, когда ее избранник рядом. Для Ника, который женится по любви, а не по расчету, который стал более целеустремленным и уверенным в себе после того, как обручился с Дайаной. Для людей милых и любящих, а вовсе не для таких, как она с Джаредом: деятельных, излишне темпераментных или упрямых.

Есть порода людей, которым не следует жениться.

— Отныне объявляю вас мужем и женой, — провозгласил священник, любуясь новобрачными. Затем посмотрел на Ника. — Можете поцеловать невесту.

Энни с восторгом следила за тем, как Ник прильнул к губам Дайаны. Это был не сценический холодный поцелуй, не заученное вялое движение. Нет, Ник Гранателли открыто заявлял всему миру, что он — счастливейший человек, потому что Дайана Бауэр стала наконец его женой.

Энни целовали при подобных обстоятельствах сто девятнадцать раз. Но ни один из ее пяти женихов не целовал ее с той страстью, которую не скрывал и не мог скрыть Ник.

У нее засосало под ложечкой, но она торопливо подавила это ощущение. Брак — это не только поцелуи, напомнила она себе.

Но когда органист заиграл снова, Энни решила, что настоящая свадебная церемония намного интереснее, чем сыгранная на сцене.

ГЛАВА ВТОРАЯ

— Улыбнись для семейной фотографии, — прошептал Джаред ей на ухо, подхватывая ее под руку, когда процессия направилась к выходу из церкви.

И едва лицо Энни из изумленного сделалось ослепительно улыбающимся, Джаред наклонился и в блеске фотовспышки звонко поцеловал ее.

Это подобно прогулке по минному полю. Неосторожный шаг — и ты пропал. В толпе раздалось сдерживаемое хихиканье и несколько приглушенных стонов.

Возможно, один из них — ее собственный, мелькнуло в голове Энни. Для чего бы Джаред ни затеял эту шалость, успеха он достиг.

Полная неожиданность поцелуя совершенно ошеломила ее. Мысли путались, губы горели, предательские воспоминания, от которых невозможно избавиться, захлестнули ее, и Энни ответила на поцелуй.

После этого Джаред слегка отступил и подмигнул ей, словно этот поцелуй значил для него не больше, чем сто девятнадцать свадебных поцелуев для нее.

— Хорошо сыграно, — произнес он.

И с этими словами торжественно повел разъяренную Энни через храм.

Благоразумие подсказывало, что ему следовало быть достойным шафером, вести себя как джентльмену, охладить свой пыл. Одним словом, подождать.

Хорошо, что он никогда не был джентльменом, подумал Джаред.

Он по-прежнему ощущал вкус и мягкость ее губ, тот почти неуловимый пряный аромат, который всегда исходил от Энни. И хотя воспоминания тотчас унесли его на два года назад, они ничего не значили по сравнению с настоящим.

Он слышал в стороне звуки фотовспышек, но ему не было до них дела. Пусть их будет хоть миллион. Главное — он поцеловал Энни!

Всего один раз? Ну, для начала неплохо, с улыбкой подумал он. Потом обязательно будут другие, нежные или страстные, потому что, несмотря на свою напряженность и кажущуюся отдаленность, она все же ответила ему.

— Джа-ред, зачем ты это сделал? — проговорила Энни сквозь зубы, но он притворился, что не услышал, все еще радуясь своему открытию, улыбаясь фотографам, подмигивая строившим глазки девочкам.

Пусть дуется. Пусть злится. Если она не забыла его за два года, то вернется. Как глупо с его стороны было упустить два года! Ему следовало вернуться раньше и переубедить ее.

Что же, это не поздно сделать и сейчас. К вечеру, он уже не сомневался, сбудется желание его сердца.

Когда они достигли притвора храма, Энни резко отдернула руку.

Джаред поймал ее и улыбнулся.

— Мне нужно вернуться в храм за одной из престарелых тетушек.

— Ради Бога, — холодно произнесла Энни.

— Не убегай. Я вернусь. Нам нужно поговорить.

— Нам не о чем говорить, — равнодушно сказала Энни.

Но Джаред знал лучше.

Как он смел? Он даже хуже, чем она думала.

Однако этого стоило бы ожидать. Невозможно удержаться в Голливуде, сохранив утонченную чувствительность. Тем не менее почему-то ей было больно убедиться в том, что она оказалась права и что с Джаредом случилось именно то, чего она боялась.

— Сюда, Энни! Сюда!

Она оглянулась и увидела машущую ей Фрэнки. Оператор по имени Джефф, атлет с глазами, блестящими сильнее линз его видеокамеры, стоял рядом с Фрэнки и тоже сигналил ей.

Она вспомнила приказ Джареда: не убегай.

— Куда хочу, туда и иду, — пробормотала Энни и поспешно направилась к Фрэнки.

Перед церковью царило столпотворение. Здесь собралось более четырех сотен улыбающихся обитателей Сент-Луиса и великое множество Гранателли, больших и маленьких, смеющихся, целующих друг друга, а также Ника и его невесту.

Энни ошеломленно оглянулась.

— А сейчас что от нас нужно?

Фрэнки засмеялась.

— Сколько раз, значит, ты выходила замуж?

Энни покачала головой.

— Это не одно и то же. Здесь просто можно сойти с ума.

Фрэнки сжала ее руку.

— Не волнуйся. Просто нужно выглядеть счастливой.

Сама Фрэнки светилась. Неудивительно, угрюмо подумала Энни. Похоже, скорое замужество совершает с людьми подобные чудеса. Тем не менее сам факт, что Фрэнки обручена, немало удивлял Энни.

Из всех Гранателли Фрэнки всегда казалась Энни наименее подходящей для замужества. Слишком независимая и самостоятельная. В отличие от своей сестры Софии абсолютно не созданная для дома и семьи. Не довольствующаяся обычной судьбой итальянских женщин, которую всегда избирали Гранателли. Энни всегда ощущала родство душ с Фрэнки.

Немалый удар — обнаружить, что независимая и самостоятельная Фрэнки готова пасть жертвой брачных уз.

— Это, должно быть, заразно, — с усмешкой произнес Ник, сообщая вчера утром о помолвке Фрэнки и Эрика.

Энни в недоумении посмотрела на Ника.

— Что «это»?

— Любовь.

— О Боже, надеюсь, нет.

Она не может заразиться. Единственный человек, который едва не заставил ее пересмотреть отношение к работе, был Джаред. И она, к счастью, устояла. Ее пальцы непроизвольно потянулись к губам, которые все еще покалывало от его поцелуя.

— Не позволяй ему, — прошептала себе Энни. — Будь умницей, не позволяй ему.

Она не позволит. Она это твердо решила.

Ее не оказалось на месте. Неудивительно. Джаред не мог припомнить, чтобы Энни Д'Анджело делала что-то в жизни по приказу. Хорошо еще, что в костюме подружки невесты ее не так сложно отыскать.

Он быстро выхватил взглядом одну из подружек невесты, обнаружил, что это Паола, и стал смотреть дальше. Заметил Лайзу, направлявшуюся к машинам, затем еще двух, идущих туда же, — Кэтрин и Сьюзен. Остались необнаруженными только Фрэнки и Энни. Черт, где же она?

Прокладывая локтями путь мимо дяди Вито и бесчисленных кузенов Ника, он направился к Лайзе.

— Ты не видела Энни?

Но не успел он произнести эти слова, как к нему подбежал Винни, младший брат Ника, и вручил ключи от машины.

— Видишь «шевроле» на стоянке? — быстро проговорил Винни, кивая головой в сторону дома пастора. — Ты должен отвезти тетушку Ассунту, тетушку Тину и тещу дяди Сэла. Они ждут.

— Я…

Но Винни уже исчез.

Да и что оставалось Джареду, спорить? Развозить гостей по домам — одна из обязанностей шафера. Кроме того, успокоил он себя, для него и Энни найдется время попозже. Он это организует. И, наверно, без особого труда.

Это была всем свадьбам свадьба. Все сто девятнадцать свадеб Энни, вместе взятые, не шли ни в какое сравнение с гуляньем Бауэров и Гранателли.

Были вино, музыка, потрясающие закуски и дух праздничного веселья и любви. Казалось бы, только и наслаждаться жизнью, но Энни то и дело беспокойно оглядывалась через плечо.

— Где Джаред? — спросила Дайана, когда официанты начали разносить шампанское.

— Вон там, — кивнула Энни в сторону бассейна, где он стоял в окружении юных поклонниц.

Удобная вещь — бассейн, подумала Энни. Он может защищать подобно крепостному рву с водой. Последний час она старательно избегала находиться с Джаредом по одну сторону бассейна.

Он догадывался о ее маневрах. Блеск в глазах выдавал это. И постоянно смотрел на нее с тех пор, как только вновь появился среди гостей с тремя Гранателли на буксире. Он отвел престарелых леди к столам, а сам пошел прямо к ней. Энни успела от него скрыться, ловко обогнув бассейн.

Она не понимала, чего он хочет. Она бы поняла холодность. Или, скажем, безразличие. В конце концов, он многого достиг — он звезда; она же осталась прежней — ни больше ни меньше.

Возможно, хмуро думала она, он хочет похвастаться перед ней своими успехами. Не исключено. Ведь тогда он не считал, что у нее тоже есть работа.

Никаких других причин она не находила. Вряд ли он собирается повторить свое дурацкое предложение выйти за него замуж.

Но что бы ни было у него на уме, он определенно стремится к ней. Вот и сейчас он уже проскользнул сквозь группу городских матрон, устремив взгляд только на нее.

Энни, не прерывая беседы с Дайаниной тетушкой Фло, направилась вместе с ней на противоположную сторону бассейна.

Джаред пошел навстречу. Энни резко развернулась и потянула тетушку Фло обратно, продолжая игриво болтать о набирающем обороты туристском бизнесе Дайаны.

Внезапно Фло замолчала на середине фразы и посмотрела на Энни сквозь пустой бокал из-под шампанского.

— Скажи мне, дорогая, мы устраиваем пробежку? Или ты просто избегаешь того привлекательного молодого человека?

Энни вспыхнула, затем вздохнула и криво улыбнулась собеседнице.

— Избегаю того привлекательного молодого человека.

Тетушка Фло хмыкнула, взяла у проходившего официанта новый бокал шампанского и отхлебнула из него, разглядывая Джареда.

— Не понимаю, куда идет нынешняя молодежь, — проворчала она. — Он хорош собой. Во времена моей молодости мы бы только и думали о том, как бы его обольстить. У тебя что, нет вкуса?

Энни состроила гримасу.

— Есть. В том-то и беда.

— А, — расцвела тетушка Фло, — ты уже обольстила его.

Энни почувствовала, что ее щеки запылали. Куда идет нынешняя молодежь, если она так краснеет от замечаний тетушки Фло? Определенно свалится в пропасть.

Нимало не смущаясь, тетушка подхватила ошеломленную Энни, по-прежнему следящую за упорно преследующим их Джаредом, под руку и снова хмыкнула.

— Жаль. Должна сказать, он лакомый кусочек. Но не всегда можно судить по внешнему виду, не так ли?

— Позвольте предложить вам канапе, — поспешно проговорила Энни. — Хотите с грибами?

Тетушка Фло засмеялась.

— Как тактично. Моя матушка обычно говорила: «Флори, посмотри, ты засунула в рот целое яблоко». — Она погладила Энни по щеке. — Просто попроси старуху заткнуться, дорогая.

— Э… — начала Энни и почувствовала огромное облегчение, когда прозвучало приглашение к столу.

Она в последний раз поискала Джареда глазами, нигде не нашла его и повела тетушку Фло к столу, накрытому для ближайших родственников Дайаны.

Затем, усадив тетушку Фло рядом с Гертрудой, она отправилась искать приготовленное для нее самой место за главным столом.

Джаред уже дожидался, придерживая для нее стул и улыбаясь поистине злодейской улыбкой.

— Прошу.

Энни с трудом подавила стон. Она в отчаянии оглянулась, но помощи ждать было неоткуда. Протокол обязывает. Карточка с ее именем стояла рядом с карточкой Джареда.

Она хмуро опустилась на стул, стараясь даже рукавом не касаться его руки.

— Ты не можешь избегать меня все время, Энни.

Она уставилась в пространство перед собой.

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

Джаред поднял брови.

— Прекрасно понимаешь, — произнес он и вежливо улыбнулся Кэтрин и Джо, сидевшим напротив них. — Грандиозная свадьба, не так ли?

Энни сердито покосилась на него.

Не обращая внимания ни на кого, кроме Джареда, Кэтрин вздохнула.

— Замечательная.

— Вся семья будет говорить о ней несколько лет, — прибавил Джо.

— Вдохновляющая перспектива, как вы считаете? — засмеялся Джаред, откидываясь на спинку стула.

Глаза Кэтрин сделались круглыми как блюдца.

— Думаете?

Он улыбнулся ей, на этот раз улыбкой кота, слизавшего сливки.

— Не сомневаюсь.

Энни чувствовала, как нарастает ее раздражение. Проклятый Джаред Флинн и его мерзкий ирландский шарм! И что он имеет в виду под вдохновляющей перспективой? Он тоже подумывает о женитьбе?

Не исключено.

Такие люди, как Джаред, хотят иметь женщину-прислугу в своей жизни. Кого-то, кто прибирал бы за ними, стирал носки, готовил еду; именно так ухаживала мать Энни за отцом, и именно этого ожидал от нее самой Джаред. Она скрипнула зубами.

Кто же эта счастливица? Одному Богу известно, сколько потенциальных кандидаток на заветное место описали репортеры светской хроники за два последних года. И хотя Энни знала, что девяносто процентов их писанины — сплетни, что-то вполне могло быть правдой.

Действительно ли Джаред нашел кого-то?

Вопрос застрял у нее в горле. Она не может — не должна — спрашивать.

Но Кэтрин спросила.

— А вы… подумываете о женитьбе? — В голосе звучало некоторое колебание, словно вопрос стоял о судьбах миллионов женщин.

Джаред постучал вилкой по столу, словно обдумывая ответ. Выразительные темные брови лукаво приподнялись, словно он делился страшной тайной.

— Я… подумываю, — задумчиво согласился он и заговорщицки подмигнул Кэтрин, отчего она вся зарделась. Затем посмотрел на Энни. — А вот и источник вдохновения.

— Я?

— Она? — Кэтрин явно увяла.

Энни, все еще приходя в себя после такого его признания, напряглась.

— Что ты имеешь в виду?

— Я слышал, ты выходишь замуж каждый день. — В его глазах играла насмешка, в голосе звучал сарказм. — Согласишься выйти еще раз прямо сейчас?

— В подходящих декорациях, как часть пьесы, пожалуйста, — сдавленно проговорила Энни. Как, черт побери, он узнал, чем она занимается?

Ее работу хранили в секрете. Кроме нескольких критиков, ее родителей и двух-трех лучших друзей, о ее ежедневных проходах по «церкви» не знал никто.

Рассудок, однако, тут же подсказал, что Джаред провел последнюю ночь у Ника, который, видимо, все ему и выложил.

— Это серьезное предложение, — добавила она.

— Которое? Выйти замуж или сыграть?

Она окинула его ледяным взором.

— А ты как думаешь?

— Ни секунды не сомневаюсь, — вкрадчиво проговорил Джаред. — Энни — Серьезная Актриса, — объяснил он Кэтрин и Джо, — Актриса с большой буквы, не то что некоторые из нас, — иронично добавил он.

— Что за чепуха! — мгновенно встала на его защиту Кэтрин, сердито поглядывая на Энни. Затем снова повернулась к Джареду: — Вы чудесно играете. Я специально остаюсь дома по пятницам, чтобы увидеть продолжение. Вы — фантастический актер.

— Был, — спокойно уточнила Энни.

— Большое спасибо, — произнес Джаред, обращаясь то ли к Кэтрин, то ли к Энни. Он ласково улыбнулся Кэтрин, но взгляд посуровел, когда он встретился глазами с Энни.

Она быстро отвернулась и занялась салатом.

Кэтрин, обрадованная, что Энни не интересуется сидящей рядом с ними знаменитостью, совсем разошлась. Энни никогда не думала, что ей будет приятно слушать болтовню о дурацком сериале про Рейда Маккалоу последняя роль Джареда. Но сейчас она радовалась, потому что, болтая с другой женщиной, Джаред не мог говорить с ней.

Очевидно, он тоже не забыл их размолвку. Но у него хватило здравого смысла не бросаться в атаку на глазах у зрителей.

Если держаться начеку, думала Энни, пока он отбивался от очередного глупого вопроса Кэтрин, ничего не случится. Вряд ли они окажутся наедине посреди свадебного торжества. Если она сумеет дотянуть до конца, не оставаясь с ним наедине, то сможет спокойно вернуться домой.

Она чувствовала себя как лошадь, пробежавшая половину дистанции. Уже взяты барьеры самой церемонии, коктейля и почти пройден ужин. До финиша остались лишь танцы, разрезание пирога и прощание.

— Сейчас повторяют предыдущие серии, — жаловалась Кэтрин. — Я не в обиде, конечно. Но все равно жду продолжения. Мне ужасно нравится все, что вы делаете.

Энни уже ожидала, что Джаред отпустит неприличную ремарку. Но он лишь вежливо улыбнулся.

— Очень приятно слышать это от вас.

— А ваш последний фильм… — Кэтрин слегка застонала. — Он такой… такой крутой.

Энни тихонько захихикала и немало удивилась, когда Джаред покраснел. Чего бы вдруг? Отнюдь не хуже, чем роль Рейда Маккалоу.

Она бы и не стала смотреть тот фильм, но Дайана и Ник затащили ее. И ей пришлось выбирать: либо пойти, либо признаться в том, в чем она не хотела признаваться даже друзьям.

Она как завороженная просидела весь фильм, восхищаясь замечательным талантом Джареда и его не менее замечательным телом.

И то и другое растрачивается зря, тем не менее подумала она.

А после этого не могла спокойно спать целую неделю.

И сейчас, видя, как покраснел Джаред, она спросила себя, что он сам думает об этом фильме. Из-за сюжета или из-за обилия любовных сцен он так смутился? Она искоса взглянула на него. На этот раз он отвел взгляд.

Кэтрин напирала:

— А сейчас у вас есть новые роли? Кроме Рейда Маккалоу, я имею в виду.

— Сейчас мне предлагают новую роль. Съемки в Мексике с… — Он назвал пару знаменитостей.

— Правда? — Кэтрин вся обратилась в слух. — И о чем фильм?

Джаред грустно улыбнулся.

— Я не вправе обсуждать это сейчас.

Энни пришло в голову, что он просто хочет подогреть интерес, ожидая расспросов, но не стала говорить это вслух. В Кэтрин же боролись разочарование и любопытство. Она все-таки решила воздержаться от приставаний и бодро произнесла:

— Конечно, конечно. Мы понимаем. Энни? Джо?

— Разумеется, — подтвердил всегда готовый помочь Джо.

Энни скептически промолчала.

Уж могла бы задать вопрос-другой, думал Джаред. Проявить хоть немного интереса.

Она не стала. Сидела букой и ела салат, словно в мире не было дела важнее, предоставив ему беседовать с этой несносной Кэтрин, или как ее там. Он надеялся привлечь ее внимание, хотел обсудить с ней фильм, в котором почти согласился сняться. На нее произвел бы впечатление сюжет; он знал это.

Но Энни ничего не спросила и лишь иногда вставляла односложные ремарки, предназначенные для того, чтобы либо уязвить, либо по крайней мере отделаться от него.

Хорошо, что я поцеловал ее, думал Джаред, а то мог бы поверить, что она совсем разлюбила меня.

Ему хотелось бы поцеловать ее снова и прямо сейчас. Но он не стал, потому что эффект неожиданности сейчас уже не был на его стороне. Теперь она настороже и готова к обороне. Чего доброго, выцарапает глаза, сделай он хоть единственное движение в ее сторону. Или скажет что-нибудь такое едкое и ошеломляющее, что на них обратятся глаза всех присутствующих.

Насколько Джаред любил быть в центре внимания на сцене, настолько же не любил сцен в частной жизни. А Энни вполне могла сейчас устроить ему сцену.

Итак, он ждал, улыбался, оттягивал время. Свадебная церемония сама поможет решить его проблемы. Достаточно скоро Энни будет в его объятиях.

Оставшаяся часть застолья прошла для Энни относительно спокойно, официанты наконец собрали тарелки, и начались танцы.

Взять этот барьер будет, наверное, труднее всего. Она не переставала придумывать способы избежать танцев, но бабушка Дайаны была непреклонна.

— Каждая подружка невесты танцует со своим партнером, — постановила она. Даже римский папа не столь категоричен, как Гертруда Хоффман, издающая свадебный эдикт.

Энни откинулась на спинку кресла и внутренне подготовилась к грядущему событию.

Хоть для себя она и не ждала ничего хорошего, но не смогла не улыбнуться, когда Ник повел Дайану на танец.

Впервые за весь день они оставались с глазу на глаз, полностью сосредоточившись друг на друге. Никаких шаферов и подружек. Никаких родственников. Никаких родительских деловых партнеров. Никаких требований. Никаких обязательств. Только они двое. Наконец.

Энни почувствовала, как в горле запершило. На глаза навернулись слезы. Любовь этой пары стала сейчас так очевидна. Пока эта любовь еще молода и хрупка, но будет расти и крепнуть день ото дня. Энни вспомнила, через какие страдания шли они к этому дню. Годы, надежды, битвы.

Кто бы мог подумать?..

Музыка медленно проникала в ее душу, соло кларнета извлекало из подсознания образы прошлого. «Странник на берегу». Песня, которая звучала, когда Дайана впервые танцевала с Ником.

Вечер, когда Энни впервые оказалась в объятиях Джареда.

Все было так просто и так неожиданно. В большой череде событий Энни назвала бы эту встречу «незначительной». День ее помолвки. Назначения даты свадьбы. С Ником.

С племянником тетки крестной матери ее матери, или что-то в этом роде. Даже сейчас Энни не может вспомнить. Единственное, что осталось в памяти, — слова матери: «Она сказала ему, что ты будешь там. Он будет тебя ждать. Иди».

Мать Энни имела привычку царственно повелевать. Она отчаялась дождаться, когда ее дочь найдет подходящую пару, и даже не допускала мысли, что Энни ее и не ищет.

Легче было отнестись к приказам Лючии Д'Анджело с юмором, чем бороться с ними. Итак, Энни пошла, взяв с собой для моральной поддержки Дайану. Как оказалось, Ник с той же целью взял с собой Джареда.

— Мой друг Джаред, — первым делом произнес Ник.

— Моя подруга Дайана, — ответила Энни в свою очередь.

Этого хватило, чтобы сводничество Лючии Д'Анджело принесло плоды. Только влюбились в тот вечер не Энни и Ник, а Ник и Дайана.

Энни и Джаред поулыбались друг другу, философски пожимая плечами. Потом потанцевали, поговорили.

И сердца их не забились быстрее. По крайней мере не в тот раз.

Но Энни помнила совершенно точно: все началось со «Странника на берегу».

Она моргнула, смахивая набежавшую слезу. Она не плакала, когда за ним захлопнулась дверь, так ради чего ей рыдать сейчас? Девушка тайком взглянула на Джареда. Но ничего не смогла прочесть в смотревших на нее глазах.

Она сжала губы, проглотила ком в горле и быстро отвернулась.

Отец Дайаны разбил пару новобрачных, чтобы потанцевать с дочерью, и Энни увидела, как Ник встал в стороне и несколько мгновений смотрел на них. Затем пересек лужайку и пригласил на танец мать Дайаны.

Он что-то сказал Синтии, отчего та улыбнулась и покрылась румянцем при взгляде на дочь и бывшего мужа. Затем посмотрела на Ника и обняла его. Ник тоже заключил ее в объятия.

Затем отец Ника танцевал со своей новой невесткой, отец Дайаны пригласил ее мать, а Ник подошел к своей матери и с улыбкой повел ее на танец.

— Наша очередь, — произнес Джо, и они с Кэтрин присоединились к танцующим. Затем пошли Винни и Сьюзен, Лайза и Карло.

У Энни перехватило дыхание. Она чувствовала, что и Джаред волнуется.

— Пойдем?

Посмею ли я? — вот лучший вопрос, подумала Энни.

Конечно, только этот вопрос имел смысл. И ответом на него было «да».

Если они поругаются, значит, так тому и быть. Как бы ни привлекал ее Джаред физически, как бы ни были они некогда эмоционально близки, противоречия остаются непримиримыми.

Какую бы пустоту она ни ощущала сейчас, какое бы ни испытывала недоверие, все это лишь временно, все из-за свадебного волнения и близости Джареда.

В спокойном свете дня все встанет на свои места.

Нужно просто смотреть дальше. Быть вежливой. Обходительной. Потанцевать с ним сейчас, потому что этого от нее ожидают. Улыбаться ему и вести непринужденную беседу, потому что этого тоже ожидают.

Завтра она сядет в машину к Винни и уедет отсюда, довольная собой после хорошо сыгранной трудной роли.

Она повернулась и подарила Джареду ослепительную улыбку.

— Почему бы нет? — весело произнесла она и протянула ему руку.

«Странник на берегу», к счастью, закончился. Однако вступительные аккорды «Новой встречи» также не сулили ничего хорошего.

Но еще сильнее, чем слова и музыка, действовали на нее руки Джареда, держащие ее за талию.

Она чувствовала бы себя прекрасно, думала Энни, если бы он просто танцевал с ней и вел светскую беседу, как, например, Карло с Лайзой, или даже нежно поглядывал на нее, как Винни на Сьюзен. Лучше бы даже они поругались.

Но ничего подобного не было. Джаред и не думал с ней ругаться, он прижимал ее к себе, касался щекой ее волос.

Энни напряглась, пытаясь отодвинуться, но он просто прижал ее ближе, что-то шепча на ухо.

Тихие слова на гэльском наречии, слова, которые она не могла перевести, но которые и не требовали перевода, слова, которые она слишком хорошо помнила с тех времен, когда он шептал их, занимаясь с ней любовью.

Ее лицо вспыхнуло, горячая волна прокатилась по телу.

— Джаред! — Она дернулась и больно наступила ему на ногу.

Он снова приблизил ее и взглянул ей в глаза, лицо его выражало оскорбленную невинность.

— В чем дело?

— Прекрати!

— Что прекратить?

Энни ущипнула его за шею.

— Прекрати шептать. Прекрати шептать это!

Его глаза расширились.

— Что я шептал?

— Будь ты проклят, Джаред!

Но она ничего не могла с собой поделать: его притворная невинность смешила ее. И она улыбнулась.

Джаред тоже усмехнулся и произнес вслух, но достаточно тихо, только для нее, то, что шептал на ухо:

— A chroβa ghra, a styr…

— Что это значит? — потребовала ответа Энни.

Он прекратил танец и просто встал, рассматривая ее.

— Ты уверена, что действительно хочешь узнать?

Нет, она не хотела. И все-таки интересно, насколько это оскорбительно!

— Да.

Он смотрел на нее долгим взглядом, словно ища подтверждения. Он уже не улыбался, и у нее заколотилось сердце, а руки вспотели. Она подняла подбородок и с вызовом встретила его взгляд.

Возникла еще небольшая пауза, затем Джаред произнес:

— Молоко. Молоко и масло. Яйца, овсянка, бекон…

— Список покупок! Ты проговаривал список покупок?

Джаред пожал плечами и снова двинулся в такт музыке, ведя Энни за собой.

— А почему нет? — небрежно произнес он. — Это прекрасно отвлекает внимание. Не дает думать о том, о чем мне хочется. — Он подмигнул.

Энни оцепенела. Она слышала о мужчинах, в моменты захлестывающих их эмоций перечисляющих ресторанное меню, столицы штатов или — как студент-медик, с которым обручена ее подруга Элли, — названия всех костей руки. Но прижимать к себе женщину и шептать ей на ухо «овсянка» или «бекон» или Бог знает что еще!.. Лицо Энни вспыхнуло.

— Тебе ничего такого не хочется, — спокойно произнесла она.

— Не хочется? Откуда ты знаешь? — От звука его глухого голоса по спине Энни пробежали мурашки, в голове вспыхнули почти забытые воспоминания.

Она с облегчением вздохнула, когда подошел Винни и тронул Джареда за плечо.

— Позволите?

Джаред нахмурился.

— Позволить что?

Винни опешил.

— Пригласить вашу даму, конечно.

— Зачем?

Господи, думала Энни. Никто не устраивает допрос с пристрастием, когда твою даму приглашают танцевать.

Но Джаред устроил.

— Зачем? — повторил он, так как Винни не сразу дал ответ.

— Мне… нужно договориться насчет завтра, — сказал наконец Винни, затем усмехнулся и потер руки. — У нас есть планы, парень.

— Да, — быстро проговорила Энни, собравшись с мыслями. — Действительно. Спасибо за танец, Джаред. — И она с улыбкой сбежала к Винни.

Винни, прекрасно осведомленный о своем неотразимом, хотя пока еще и юношеском обаянии, усмехнулся в ответ:

— Не очень-то ему хотелось тебя отпускать.

— Он хотел только обидеть меня, — произнесла Энни, мельком взглянув на хмурое лицо Джареда, который стоял, сложив на груди руки и испепеляя их взглядом.

— Неужели? — усомнился Винни.

— Да, — с ударением подтвердила Энни. — Благодарю за спасение.

Винни пожал плечами, потом усмехнулся:

— Рад услужить. Так в котором часу тебя разбудить, милая?

— Чем раньше, тем лучше. На заре, если хочешь.

Винни застонал.

— Имей сердце. Эта гулянка к тому времени не кончится.

— Чепуха. Еще час, и они будут резать пирог, бросать букет и уедут. Или ты предполагаешь, что Ник и Дайана хотят остаться с гостями навек?

— Конечно, нет, — засмеялся Винни. — Но остальным зачем расходиться? Видела, сколько закуски? Фрэнки и Эрику нужно завязать все в узел и избавить остальных от хлопот на собственной свадьбе.

— Думаю, Фрэнки и Эрик захотят устроить свадьбу на свой манер, — мягко сказала Энни.

— Возможно. А странно, вообще-то, что они женятся. Это Фрэнки-то! Следующей будешь ты.

Энни побледнела.

— О, нет.

Винни поразила ее пылкость. Он посмотрел на Энни, потом на хмуро следившего за ними Джареда, потом снова на Энни. Брови его скептически приподнялись.

— Мм?

Энни нахмурилась.

— Даже не думай.

— Ник говорил, он был твоим парнем.

— Ник слишком болтлив.

— Не хочешь, чтобы он к тебе вернулся?

— Нет!

Винни внимательно осмотрел ее, пожал плечами и при заключительных аккордах мелодии выполнил совершенно особенное па, откинув Энни назад настолько стремительно, что ее голова едва не коснулась земли. Она перехватила сердитый взгляд Джареда.

Когда музыка замолкла, Винни легко подхватил ее, быстро обнял и со смаком поцеловал в губы.

— Как насчет этого? — лучезарно улыбнулся он.

Энни ошеломленно улыбнулась в ответ. Голова все еще кружилась.

— Насчет чего?

Он чмокнул Энни в щеку, затем взглянул через ее плечо.

— Ух ты, пора бежать. Сьюзен освободилась. Найду тебя в десять, о'кей? Веселись. — И исчез так же быстро, как и появился.

Музыканты заиграли снова, и Энни направилась к скамейке под кустом, собираясь затем скрыться за живой изгородью. Но едва она села, как Джаред материализовался рядом.

— Моя очередь. — И протянул ей руку. Энни молча посмотрела на него.

— Моя очередь, — повторил он.

— Мы уже танцевали, Джаред.

— Но не закончили танец.

— А я закончила.

Лицо его сделалось неумолимо. Он готов был стоять здесь вечность с протянутой в ожидании рукой. И кто-нибудь это вскоре заметит, кто-то другой прокомментирует, и все это окажется на страницах бульварных газетенок. Если уж Энни и суждено когда-нибудь попасть в бульварную прессу, то только не из-за ссоры с Джаредом Флинном!

Терпи, в который раз повторила она себе.

Как говаривала ей мать, когда приводила к стоматологу? Ах, да, «потерпи, и это тоже пройдет».

И Джаред тоже останется в прошлом.

Через час-другой свадьба закончится, Ник и Дайана уедут, и Энни сможет спокойно отправиться спать. А если так, что изменится во Вселенной из-за нескольких танцевальных па?

Джаред все еще ждал, протянув руку. Она вздохнула и встала.

— Каковы планы? — спросил он, как только она оказалась в его объятиях.

Она нахмурилась и в недоумении посмотрела на него.

— У тебя с Винни. — Его губы скривились. — Вы что-то намечали на завтра.

— Мы завтра вместе едем в Нью-Йорк.

Удивление Джареда было очевидно. Он нахмурился.

— Зачем?

— Винни везет для Ника в Нью-Йорк столярный инструмент деда.

— А ты?

Она засмеялась.

— Я присматриваю за Винни.

— Только вы вдвоем?

— Да, только вдвоем. А какая разница?

Он не ответил и продолжал хмуриться.

— И на этом твоя роль невесты заканчивается?

Она покачала головой:

— Нет. Я просто взяла перерыв. Это мой отпуск. Первый после приезда в Нью-Йорк.

— Неправда! А как же Вермонт?

Будь он проклят! Будь проклят, что вспомнил Вермонт. Энни не желала думать о Вермонте.

Из всех вещей, о которых она не желала думать сегодня, Вермонт стоял едва ли не на первом месте.

— Не смей!

От отчаянной боли в ее голосе Джаред замер на месте. Они больше не танцевали. Они стояли и смотрели друг на друга, и воспоминания захлестывали их.

Какая она идиотка, что согласилась на это, что решила, будто сможет провести хотя бы день с Джаредом. Слишком многое было между ними. Невозможно говорить о будущем, не вспоминая о прошлом. И любая беседа — минное поле, любая фраза готова взорваться совершенно ненужными воспоминаниями.

Как, например, поездка в Вермонт.

Проклятый Джаред — он напомнил о ней.

Это лучшее — и худшее — воспоминание в ее жизни. В нем в равных долях смешивались нежность и возбуждение, радость и любовь. Это было прекрасно.

И все прервалось телефонным звонком от продюсера Эби Дункана, предложившего Джареду стать Рейдом Маккалоу, после чего Джаред предложил ей стать его женой.

— Забудь Вермонт, — кратко сказала Энни.

Джаред прищурился.

— А ты уже забыла?

Она посмотрела мимо него в сторону бассейна.

— Стараюсь.

— Борешься с реальностью, не так ли?

— Признала ее, — произнесла она со спокойствием, которого совсем не ощущала, — и двинулась дальше. Думаю о том, что важно для меня.

Рот Джареда скривился.

— Ах, да. Строишь мир по проекту Энни Д'Анджело. Мир «Энни, которая Все Знает Лучше Всех».

Они стояли рядом и тихо бросали друг другу гневные слова.

Энни буквально оцепенела в его руках.

— Я знаю лучше, когда это касается меня.

— А если я не согласен?

— Тогда ты ошибаешься.

Черная бровь приподнялась.

— Значит, я ошибаюсь?

— Да.

— А ты никогда не ошибаешься?

Энни уловила насмешку в его тоне.

— В данном вопросе — нет, — процедила она сквозь зубы.

Он отклонился назад и посмотрел на нее из-под полуопущенных век.

— Посмотрим, Энни Д'Анджело. Подождем и посмотрим.

Но Энни покачала головой. Не будет времени ни ждать, ни смотреть. Скоро начнут разрезать пирог, потом она должна помочь Дайане снять свадебное платье, на этом все и закончится.

А когда свадьба, слава Богу, закончится, Джаред Флинн окончательно и бесповоротно исчезнет из ее жизни.

Замечательная свадьба, подумала она. Очевидно, Ник и Дайана считали так же. И с этим соглашались толпы Гранателли и немногие Дайанины родственники, с которыми поговорила Энни за остаток вечера.

Но с точки зрения Энни, лучше всего то, что свадьба близилась к концу. И если Энни не победила Джареда, то по крайней мере выжила сама.

Ей не нужно больше разговаривать с ним после их злополучного танца. Она может оставаться с ним на разных берегах бассейна. И Джаред, похоже, согласился с этим, поскольку остаток вечера танцевал и флиртовал со всеми особами женского пола, начиная с цветочниц и кончая бабушкой невесты.

Если бы Нику и Дайане не пришла в голову безумная идея попросить их обоих стать в неопределенном будущем крестными их потомства, Энни легла бы в постель с уверенностью, что в дальнейшем будет видеть Джареда Флинна только в фильмах и на журнальных обложках, но никогда лицом к лицу.

В общем, она спала хорошо. И мысль о том, что ее испытания закончены и предстоит приятное путешествие с Винни, позволила ей радостно вскочить с постели на следующее утро.

Вчера, когда Ник нерешительно предложил ей не лететь самолетом, а отправиться назад с его братом, она даже запрыгала.

— Прекрасно! — воскликнула она. — Именно о таком отпуске я и мечтала.

— Я вовсе не устраиваю тебе праздник, — предостерег Ник. — Ты должна проследить за ним, смотреть, чтобы он не тратил время попусту. Я хочу перевезти в Нью-Йорк кое-какой инструмент, но не уверен, что Винни сделает все как нужно.

Двадцатидвухлетний младший брат Ника отличался независимостью и свободой духа, чего никогда нельзя было сказать о самом Нике. Барабанщик постоянно безработной рок-группы, Винни забавлял Энни своей непочтительностью к старшим. Именно такого необременительного спутника хотелось ей после борьбы с Джаредом Флинном.

— Мне нравится Винни, — возразила Энни.

— Нам всем нравится. Но он ненадежен. Пошли его за хлебом, и он вернется — если вообще вернется — с воздушным змеем. Он поедет на север вместо юга, стоит только ветру подуть в другую сторону. Сбежит, если услышит лучшее предложение. Если его на дороге остановит хорошенькая девица, он закончит тем, что увезет ее в Акапулько. Ему невозможно доверять.

— Нет проблем, — объявила Энни. Она ему доверяла.

К тому же он не опаздывает, подумала Энни, когда, едва успев надеть шорты и майку, услышала звонок в дверь.

Она выглянула за дверь и прокричала: «Сейчас спущусь. Прости, проспала». Затем побросала одежду в дорожную сумку и начала распутывать свои длинные черные волосы.

— Видишь, Ник, — сказала она вслух человеку, уже летящему в Италию, — ему можно доверять. Я это знала.

Но когда пять минут спустя она вышла с сумкой в руках, не Винни сидел в гостиной и беседовал с Синтией и Рассом.

Это был Джаред.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

— Не пытайся мне рассказывать, что Винни нашел работу, — замогильным тоном произнесла Энни.

Они выехали на шоссе I-64. Фургон задрожал и затрясся, когда Джаред нажал на акселератор.

— Нашел.

— Ну конечно.

Возможно, Джаред великий актер, но этому она поверить не могла.

Энни осмотрела своего спутника. Он выглядел сильным, целеустремленным и несгибаемым. Рейд Маккалоу во плоти. Энни подавила стон и наклонила голову. Утреннее солнце отразилось в циферблате его часов и ослепило ее.

Она еще раз моргнула, мечтая, но не особенно надеясь проснуться в доме Синтии, убедиться, что все столь реалистичные виды убегающего за окном Сент-Луиса — не более чем дурной сон.

Такой удачи не выпало.

— Вся группа получила работу, — продолжил Джаред. Он почти не умолкал с того момента, как погрузил ее и ее вещи в фургон. Похоже, он опасался, что Энни воспользуется любой секундой молчания, чтобы начать возмущаться. И был недалек от истины.

Она открыла рот с явным намерением сказать все, что она думает о появлении Джареда в столь ранний час, но, пока беспомощно подыскивала слова, тот забрал у нее сумку, подхватил под локоть и повел прямо к двери.

— Как славно было познакомиться с вами, — сказал он Синтии и Рассу. — Желаем вам всего наилучшего.

— И мы желаем вам всего наилучшего, — ответил Расс, улыбаясь и подмигивая обоим.

Энни разинула рот. Джаред наклонился и крепко поцеловал ее и, пока она пыталась восстановить дыхание, быстро усадил в машину.

— Счастливо доехать, — произнесла Синтия.

— Спасибо, — ответил Джаред, запустил двигатель и выехал на шоссе с такой скоростью, что у Энни сердце ушло в пятки.

И с тех пор он непрерывно объяснял, почему он, а не Винни ведет машину в Нью-Йорк.

— Как он сказал, в Канзас-Сити потрясающие возможности, — продолжал Джаред.

Энни закатила глаза.

— Еще бы!

— Он загребет солидный куш наличными, — начал защищаться Джаред.

— Ник заплатил ему. На сколько больше дал ты?

Возникло долгое молчание. Энни полагала, что он бросится отрицать. До этого он отрицал все. Но, к ее изумлению, он лишь лениво усмехнулся.

— Тебе действительно интересно?

— Если это твоя очередная шутка…

— Это не шутка, любимая.

— Не смей называть меня любимой, — огрызнулась Энни.

Он усмехнулся.

— Но я действительно тебя люблю.

Энни фыркнула.

— Ты мне не веришь?

— Ты врешь, Джаред Флинн.

Она не желала говорить с ним, не желала видеть его и уж совсем не желала ехать в Нью-Йорк вместе с ним. Она просто не могла поверить, что такое случилось.

Двадцать минут назад она была уверена, что никогда больше не увидит его, поздравляла себя, что пережила их встречу целой и невредимой.

Сейчас он не только вернулся, сейчас он, похоже, думает, что руководит ее жизнью. Энни откинулась на спинку сиденья и со злостью посмотрела на него.

Он нахально улыбнулся.

— Высади меня в аэропорту. Я полечу.

— Я думал, ты хотела устроить каникулы.

— Только без тебя.

— Я действую тебе на нервы?

— Ты не действуешь мне на нервы!

— Нет? — Его зеленые глаза дразнили ее.

— Нет!

— Тогда ты превосходно имитируешь это.

Энни вскипела и отвернулась.

Джаред переключил внимание на дорогу, тихонько насвистывая, когда они проскочили поворот на север к аэропорту, и направился по набережной к мосту через разлившуюся Миссисипи.

Молчание продолжалось, пока они не проехали восточный пригород Сент-Луиса и не углубились в холмистые равнины Иллинойса.

Затем он взглянул на нее с такой дразнящей улыбкой, что ей захотелось влепить ему пощечину.

— Если я не действую тебе на нервы, тогда чего же ты боишься, любимая? Что может случиться?

— Ничего не случится, — ответила Энни. В этом она была уверена.

Он засмеялся.

— Неужели?

— Абсолютно.

Он усмехнулся.

— Зря ты так уверена. — И снова начал насвистывать.

Так бы и убила его, думала Энни. Взять и удавить прямо сейчас, потом зарыть на ближайшей помойке и, не оглядываясь, уехать в Нью-Йорк. Никто бы не обвинил ее. Видит Бог, ее спровоцировали.

Сосчитай до десяти, посоветовала себе Энни. Сосчитай до ста.

— Потерпи, и это тоже пройдет, — пробормотала она, вызывая дух решительной и выносливой Лючии Д'Анджело.

Джаред засмеялся, и Энни поняла, что не поможет счет ни до десяти, ни до семидесяти пяти тысяч. Когда она закончит, все равно будет ехать на восток с Джаредом Флинном; впереди тысяча миль, и бесполезно оглядываться назад.

Все оказалось легче, чем он думал. У Винни не было ни крупицы той совестливости Гранателли, от которой так часто страдал Ник.

— Хочешь ехать с Энни в Нью-Йорк? спросил он, как только Джаред начал «искать подход» после свадьбы. Винни валялся на диване в гостиной Гранателли с блаженной улыбкой на лице. У него было вдоволь выпивки.

Джареду на мгновение стало стыдно «искать подход» к почти невменяемому человеку, но он быстро подавил эти мысли. Нужно добиться своей цели, и не его вина, что парень напился.

— Да.

Винни медленно покачал головой.

— Не думаю, что она захочет ехать с тобой.

Джаред стиснул зубы.

— Энни сама не знает, чего хочет.

Винни явно сомневался. Он закрыл глаза, что-то пробурчал и затих. Джаред боялся, что он уснул.

— Ты слишком устал, чтобы ехать, — произнес Джаред.

— Ну, не слишком, — сонно забормотал Винни. — Поеду. Все остальные работают.

Ага. Вот она, зацепка.

— Ты бы не поехал, будь у тебя работа? — спросил он мгновение спустя.

— Работа? — Винни произнес это слово будто иностранное. Он открыл один глаз и посмотрел на Джареда.

— Чем ты занимаешься? Когда работаешь, я имею в виду.

— Ударник.

— Что?

— Стучу по барабанам в команде «Крутые налетчики», — сформулировал Винни.

— Отлично. А если бы твоя команда получила работу?

Винни засмеялся.

— К завтрашнему дню?

— Если так обернется, ты поедешь с ними?

— О, черт, конечно!

Чтобы все сделать, потребовалось даже меньше телефонных звонков, чем представлял Джаред.

— В Канзас-Сити? — засомневался Винни, когда Джаред растолкал его, чтобы сообщить новость. — Туда ехать несколько часов.

— Лучшее, что мог сделать. Большой город. Много людей вас услышит. — И Энни не сможет поймать его и вытащить за ушко да на солнышко из дома Гранателли. — Но ехать нужно прямо сейчас.

— Сейчас?

В конце концов деньги и приятели Винни сделали свое дело. Да, это потрясающая возможность.

Винни укатил еще до рассвета. Он задержался лишь для того, чтобы собрать с Джаредом инструменты с верстака и загрузить их в фургон.

Джаред понимал, что эта поездка в Нью-Йорк — совершенно безумное предприятие.

Он должен был лететь во вторник в Акапулько для обсуждения роли. Его агент Ларри, разбуженный в четыре утра, чтобы узнать самую последнюю новость, был далеко не в восторге.

— Куда ты собрался? — хриплым от сна и раздражения голосом допытывался Ларри.

— Прокатиться с другом в Нью-Йорк.

— Почему бы тебе не слетать с другом в Нью-Йорк? Ты бы вернулся в Лос-Анджелес на следующий день. У тебя же обязанности, долг!

— Не могу, — ответил Джаред.

— Ммм. — Ларри явно сомневался. — И что же прикажешь им сказать?

— Скажи им, что у меня есть обязанности, долг.

— Очень смешно.

— Я перезвоню завтра. Мы будем на середине пути.

— Тебе видней. Ты понимаешь, что делаешь?

— Понимаю.

Но сейчас, глядя на сидящую статуей Энни, он засомневался.

Энни всегда была разговорчива. Он просто не мог припомнить, когда бы ее речи не лились потоком. А сейчас молчит, будто воды в рот набрала.

Это нервировало его.

— Улыбнись, — сказал он, когда они перевалили вершину очередного холма.

— Чего ради?

— Улыбка делает тебя красавицей.

Она закатила глаза.

— Я вовсе не красавица.

— В глазах поклонников — да.

— Лесть не поможет тебе, Джаред.

Он встрепенулся.

— А что поможет?

Она раздраженно фыркнула и забарабанила пальцами по колену.

— Ради чего ты все это делаешь?

— Может, ради дружбы?

— Ну конечно!

— Ник — мой друг.

Энни гневно посмотрела на него.

— Но Винни — его брат. Винни мог бы поехать.

— Что ты хочешь услышать? Что я делаю это ради тебя? Прекрасно. Я делаю это ради тебя.

— Но зачем?

— А ты как думаешь?

— Откуда мне знать? Твои мысли для меня тайна. Всегда были тайной. Возможно, ты хочешь похвастаться передо мной своими успехами.

Неужели она думает именно так? Учитывая ее упрямство, с нее станется. Черт возьми, иногда она действительно поступает по-идиотски. И как же убедить ее в обратном? Упасть ниц?

Вместо этого он усмехнулся.

— Есть идея.

— Не вдохновляет, — оборвала она и отвернулась к окну.

— Нет?

— Нет.

— Что же тебя вдохновит? — с любопытством поинтересовался он.

Она повернулась к нему, сдвинув брови.

— Увидеть тебя в хорошей, достойной роли.

— А роль Рейда Маккалоу ты считаешь недостойной?

— Думаю, роль Рейда Маккалоу просто дрянь.

Джаред не мог согласиться.

— Она многому меня научила.

— Он пустышка, самец-полицейский, у него в мозгу две извилины.

Уязвленный, но не желающий показать это, Джаред засмеялся.

— Мне кажется, ты немного преувеличиваешь.

— Пожалуй, это преувеличение, — великодушно произнесла Энни.

Джаред лишь покачал головой, не зная, плакать или смеяться. Единственное, в чем он все больше убеждался: пробиться к Энни будет труднее, чем он предполагал.

— Это именно так, — настаивала Энни. Предмет ее явно интересовал. — Играя его неделю за неделей, ты распродаешь себя. У тебя был — есть — огромный талант. Ты мог бы играть Гамлета, Ромео!

— И все вокруг знают это, — в тон произнес Джаред. — Меня осаждают предложениями. Антрепренеры выстраиваются в очередь.

— Ты просто не подождал.

— Чего?

Энни с хрустом сцепила пальцы.

— Ты словно не знаешь.

Джаред лишь взглянул на нее, вспоминая, насколько сильно он любил ее, насколько счастлив был получить предложение — любое, чтобы наконец-то предложить кое-что и ей.

— Думаю, знаю, — спокойно произнес он.

Энни нахмурилась.

— Что это значит?

— Подумай сама.

Она думала, но бесполезно. Она просто не могла понять, для чего нужно становиться хуже, чем ты есть. Особенно с таким талантом, как у Джареда.

И предлагать ей продать свой талант и отправиться с ним!

Но он ведь не считал, что у нее есть талант?

Какая работа? Так спросил он ее.

Эти слова обожгли ее. И даже сейчас, два года спустя, боль оставалась острой.

Но сейчас нет причин говорить об этом. Нет причин спорить. Он не мог — или не хотел — видеть. И ей пора бы знать, что его не переубедить.

Да и какая разница? Джаред — часть ее прошлого. Они больше не живут вместе. Они больше не любовники. Он живет в Малибу, она — в Нью-Йорке. У него своя жизнь, у нее своя.

Тем не менее, напомнила она себе, они должны вместе добраться до Нью-Йорка. Из какого бы каприза Джаред ни предпринял это путешествие, им еще ехать вместе тысячу миль. И обсуждать болезненные темы — не лучший способ проводить время.

— Давай каждый останется при своем мнении, и забудем об этом, — предложила она.

— Тогда о чем же нам говорить?

Энни вздохнула и посмотрела в окно.

— Ни о чем.

— Ни о чем? И это Энни Д'Анджело? Мисс «Миру необходимо знать мое личное мнение»?

Терпи, приказала себе Энни. Потерпи, и это тоже пройдет.

Но тысяча миль намного длиннее свадьбы.

Они могли бы спокойно доехать, говорила себе Энни, если бы только Джаред старался сотрудничать. Он не старался. И теснота в кабине старой колымаги Винни тоже подрывала ее решимость.

Было практически невозможно сидеть рядом с Джаредом, слушать, как он мурлычет все те же ирландские напевы, которые она привыкла слышать, когда он брился по утрам, вдыхать незабываемый для нее слабый аромат мыла «Патрик» — и не вспоминать ничего другого.

Не помогало ее спокойствию и то, что Джаред, похоже, не сомневался в своей правоте, напоминая ей о прошлом. Фактически он делал это с явным удовольствием. Она безуспешно пыталась игнорировать его.

— Помнишь тот день, когда ты получила роль в «Вампирах-лесбиянках»? — спросил Джаред, когда они остановились перекусить в Эффингеме.

— Ммм, — без всякого интереса откликнулась она, хрустя пикулями и глядя мимо его левого уха.

— Мы устроили пикник в Центральном парке.

— Ммм.

— Салями с сыром, насколько я помню. И пиво. Какое-то пиво.

Эль, подумала Энни, но ничего не сказала. Это был эль «Мэрфи».

— Мы спустились к лодочной станции и легли на солнце. Ну и жарища была в тот день!

Жара стояла ужасная, но им было все равно. Они расстелили покрывало рядом с лодочной станцией, затем улеглись на солнце, наслаждаясь теплом и невиданной удачей Энни.

Они радостно улыбались друг другу, щипали сэндвичи — и друг друга, пробовали эль — и друг друга…

— А потом ливень… — напомнил Джаред.

Он пришел из ниоткуда и промочил их до нитки. Наконец Джаред поднял ее на ноги и заторопил домой. Дождь мог остудить их тела, но не жар их страсти. Не успели они добраться до своей квартирки, как тут же занялись любовью.

— Помнишь тот день, Энни? — тихо спросил Джаред.

Но Энни закрыла глаза и сделала вид, что не слышит.

— А как тебе тот вечер, когда мы собирались оклеить обоями ванную, а потом идти с Дайаной на Саут-стрит?

Сейчас день уже клонился к вечеру, и они проехали Терре-Хоут.

Энни ударила себя кулаком по коленке. Не надо, Джаред, безмолвно взмолилась она. Пожалуйста, не надо!

— А вместо этого чуть не оклеили обоями друг друга?

Ты первым начал, подумала Энни. Когда она подошла, он слегка мазнул клеем ее нос. Она отплатила полоской поперек щеки. И не смогли остановиться, пока оба не вымазались с головы до ног клеем. Они стояли друг против друга и тяжело дышали. А затем Джаред отбросил кисть, с внезапно вспыхнувшим огнем в глазах шагнул к ней и расстегнул ее рубашку. Энни стянула его майку через голову. Ее джинсы упали на пол рядом с его.

Между поцелуями они позвонили Дайане и попросили их простить за грязь в квартире, затем вместе забрались под душ.

Энни никогда раньше не занималась любовью под душем. Джаред тоже. Для новичков у них получилось весьма неплохо.

«Думаю, мы могли бы немного потренироваться», — сказал Джаред на следующее утро, и через несколько минут все началось снова.

— Помнишь это? — спросил сейчас Джаред.

Он просто ведет с ней психологическую войну.

Энни молила о затычках для ушей. Еще лучше — для воспоминаний.

Но Бог не слышал. По крайней мере ее.

— А та ночь, когда нас заперли в библиотеке? — произнес Джаред, поглядывая на нее, когда они подъезжали к Индианаполису. — Над какой пьесой я тогда работал?

«Любовь под вязами», безмолвно ответила Энни.

Джаред щелкнул пальцами.

— «Любовь». Как я мог забыть? Ты еще сказала, что у них должен быть экземпляр.

Экземпляр был, но ни у Энни, ни у Джареда не было библиотечной карточки, так что взять его не удалось.

Вместо этого им пришлось сесть в углу и читать шепотом друг другу, пока библиотекарше не надоело шикать на них. Наконец, не найдя другого способа избавиться от шумных посетителей, она пустила их в хранилище.

Увлекшись работой, они перестали следить за временем. А библиотекарша, торопясь домой, забыла о них.

Лишь около одиннадцати Энни обнаружила, что они заперты.

Не было никакой возможности выбраться, не отключив сигнализацию, но от этого было бы больше неприятностей, чем пользы. И они провели долгие ночные часы, рыская между полок, зачитывая вслух отрывки из любимых пьес, играя и споря, обсуждая сценические интерпретации и режиссерские подходы.

Под конец, ближе к рассвету, Джаред устроился в одном из ветхих старых кресел и протянул ей руки. И Энни, сонная и улыбающаяся, устроилась спать в безопасном, ласковом тепле его объятий.

Конечно, она помнила. Вжавшись в жесткое сиденье фургона, она вспоминала и вспоминала.

Он не продвинулся ни на дюйм. Казалось, он обращается к женщине, которой здесь нет.

Милю за милей, час за часом Джаред говорил, намеренно извлекая на свет любую мелочь, воскрешая все лучшее и славное, что они делили вместе.

Он проехал двести сорок миль, у него сел голос и побаливало сердце — вот все результаты, которых он добился.

Как она отличается от той Энни, которую он помнил! Спокойная. Сдержанная. Нет, скорее не сдержанная — спрятанная в вакуумную упаковку. Ничто не трогает ее. Ничто не достигает ее.

У той Энни, которую помнил Джаред, было что на уме, то и на языке. И эмоции всегда наготове.

Иногда в их совместном прошлом он даже мечтал, чтобы она немного помолчала, чтоб было тихо и спокойно.

Но сейчас он бы предпочел летящий из ее рук кофейник этому гробовому молчанию миля за милей.

Как это не похоже на Энни!

Такое равнодушие действует ему на нервы.

Неужели ей действительно все равно?

Нет, в отчаянии подумал он. Она волнуется. Не может не волноваться! Ведь ответила она на его поцелуй!

Но что, если в то мгновение она просто оказалась застигнутой врасплох? Что, если она тогда среагировала на какое-то общее воспоминание?

Что, если, здесь и сейчас, ей действительно все равно?

Черт возьми, это несправедливо! Если его перевернуло при одном взгляде на нее, ей по крайней мере не должно быть все равно.

Надо найти способ, говорил он себе, вывести ее из апатии, чтобы она снова смотрела на него, улыбалась ему, снова любила его.

Джаред свернул на узкую, покрытую гравием дорогу.

Кукурузные поля простирались во всех направлениях. Не видно было ни машины, ни дома, ни даже коровы. Энни вздрогнула и начала озираться.

— Где мы, черт возьми?

— Здесь. — Джаред описал круг рукой, охватывая многие мили холмистой безлюдной местности, и, казалось, остался полностью удовлетворен совсем не восторженной реакцией попутчицы.

— Где «здесь»? — напряженно повторила Энни.

Давила влажность, явно надвигалась гроза, а фургон Винни не был оборудован такой роскошью, как кондиционер. Врывавшийся в открытое окно ветер растрепал ее волосы. Она тщетно попыталась пригладить космы рукой.

Джаред открыл карту и ткнул в нее пальцем. Энни пододвинулась ближе и посмотрела.

— Где-то между Тихим и Атлантическим океанами?

— Примерно так, — равнодушно пожал плечами Джаред.

— Ты скажешь наконец, почему мы здесь? — разозлилась Энни.

— Срезаем угол.

— Срезаем угол?! — Она окинула взглядом дорогу, петлявшую между кукурузных полей.

— Что я вижу! — воскликнул Джаред.

Энни проследила за его взглядом, и у нее перехватило горло. Посреди поля стоял старый сарай, заброшенный и продуваемый всеми ветрами, крыша покосилась, ворот не было.

Энни села очень прямо и ровным голосом проговорила:

— Ну и что?

— Ты хочешь сказать, что не помнишь? — удивился он.

Если ты актриса, то должна суметь, приказала себе Энни и равнодушно пожала плечами.

Глаза Джареда потемнели, он был вне себя. Энни видела, как побелели его пальцы, нервно сжавшие руль.

— Я хочу осмотреть этот сарай, — произнес он хорошо управляемым голосом.

Энни холодно и вежливо улыбнулась:

— Ступай. Я подожду здесь.

Надвигающиеся грозовые тучи не шли ни в какое сравнение с тем, что она увидела в его глазах, когда он встал и зашагал сквозь кукурузу. Она следила за ним, закусив губу, и, лишь когда он исчез внутри, смогла перевести дыхание.

— Я хочу осмотреть этот сарай, — сказал тогда Джаред. Все начиналось точно так же.

Они были в Вермонте. Неделя отпуска. Волшебное время. Только они двое, никаких зрителей, никаких кулис, никаких заученных ролей. Никого, кроме них двоих.

Однажды днем он взял напрокат велосипеды, и они поехали за много миль искать место для пикника. Энни мечтала о зеленой лужайке на берегу ручья, о гладком камне, словно специально приготовленном, чтобы расстелить на нем скатерть и устроить пиршество.

Но Джаред нашел старый, покосившийся сарай, явно не использовавшийся последние пятьдесят лет, и объявил его превосходным местом для обеда.

Энни до сих пор помнила свое изумление.

— Здесь? — переспросила она.

— Конечно. А почему бы нет?

Он повел ее в мрачную темноту сарая, оставив скрипучие ворота приоткрытыми. Энни замерла в немом удивлении, пока он рыскал по углам.

— Посмотри-ка сюда!

Энни подошла и взглянула туда, куда он указывал. На одной из балок виднелись вырезанные ножом инициалы и дата.

— «Р. Б. 1832», — прочел Джаред. — Интересно, кто это такой? Фермер?

Энни помотала головой.

— Его сын.

Едва произнеся это, она представила себе мальчика, которому надоело изо дня в день петь в хоре и который ищет способ увековечить свое имя.

Вот он, черноволосый и долговязый, с сосредоточенным лицом вырезает свои инициалы, а потом улыбается, проводя пальцем по готовой работе… Она моргнула, потрясенная четкостью видения.

Джаред кивнул и провел пальцем по буквам.

— Может быть, и так.

— Никаких «может быть»! — воскликнула Энни.

Джаред коснулся ее щеки. Она подумала, что сейчас он поцелует ее, однако он поправил сумку с продуктами на плече и проверил прочность приставной лестницы на сеновал. Потом забрался наверх и затащил Энни.

— Здесь? — снова спросила она, но на этот раз в ее голосе было лишь сомнение.

— Здесь, — подтвердил Джаред, затем взял у нее скатерть и расстелил на том, что осталось от сена. — Р. Б. тоже забирался сюда. И приводил свою возлюбленную.

— Ему было десять лет, — заспорила Энни.

— Мальчику не бывает десять лет всю жизнь, astуr. Он приводил ее сюда, — уверенно произнес Джаред.

— Ты все выдумываешь! — поддразнивала она.

Джаред кивнул, его лицо сделалось серьезным.

— Неужели сама не видишь?

Он опустил ее на скатерть и сыграл перед ней небольшую сценку. В темной глубине сеновала тихий голос Джареда возродил для нее давно исчезнувший мир — он заново отстроил сарай, воссоздал жизнь хозяев фермы. Мальчик и его семья снова ожили.

Джаред дал ей почувствовать упрямую решимость мужчины, который укладывал камни в фундамент, пилил бревна для стен, прибивал стропила и балки. Нарисовал перед ней юношу, сгребающего сено, чистящего стойла и украдкой приводящего сюда свою любимую девушку. Она услышала слова, которые некогда шептал тот юноша и которые Джаред сейчас шептал ей: «Аinе, tб то chrуi istigh agat».

И хотя слова Джареда звучали на неизвестном ей языке, Энни понимала их смысл. Она лежала и представляла ту давно исчезнувшую семью: их радости и беды, их любовь и надежды.

— Смотри, они здесь, — говорил Джаред. — Их грезы. Они вокруг нас, ждут. Ты чувствуешь их?

— Да.

Он взял Энни на руки и шепнул:

— В тебе мои грезы.

И она забылась в руках Джареда, мечтая, как и он, наслаждаясь теплом и любовью.

Она любила его.

— Эй, вы, наверху! — закричал снизу мужской голос, когда они все еще лежали в истоме, и загремел внизу их велосипедами. — Там опасно! Спускайтесь.

Возвращаясь к реальности, Энни села и поторопилась надеть рубашку. Она испугалась своих грез, зная, что все грезы несбыточны. Ее била дрожь, и она с трудом застегивала пуговицы.

Джаред потянулся к ней, но она оттолкнула его руку.

— Давай, — подгоняла она. — Вставай. Пошли.

Но он полежал еще минуту, в сумеречном свете его зеленые глаза казались почти черными. Его взгляд пробежался по дырявой крыше, по гнилым балкам, потом задержался на Энни, лаская ее. Она, дожидаясь, прикусила губу.

А Джаред улыбнулся. У него была тогда мягкая, печальная улыбка.

— О чем ты думаешь, Энни, a stбr?

— Я думаю, — нетвердо сказала Энни, разрываясь между несбыточными и еще более несбыточными мечтами, — что нам пора ехать.

— Нам пора ехать, — сказала она и на сей раз, когда Джаред вернулся.

Энни следила за его приближением, наклонив голову, но не упуская из виду ни одного его движения. Его не было, казалось, целую вечность, и она уже подумывала, не пойти ли за ним.

Но не пошла, потому что не знала, сможет ли вынести это. Слишком болезненны воспоминания.

— Поторопись! Дождь собирается.

Грозовые облака росли все быстрее, охватывая горизонт, заслоняя солнце. Но не гроза, а лицо Джареда взволновало Энни.

Пыл его прошел, даже гнев растворился.

Он казался далеким и отстраненным. Словно в сарай вошел живой человек, с телом и душой, а назад вышло только тело.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Ей все равно!

Невозможно поверить, но это правда.

Пока он стоял внутри сарая, заново переживая горькую сладость их любви в Вермонте, вспоминая каждый нежный взгляд и сладкое прикосновение, Энни сидела в машине.

Пока он ждал, надеялся, молил, чтобы она тоже вспомнила и пришла сюда, Энни сидела и скучала. Ей было абсолютно все равно.

Ничто не имеет значения, если она забыла тот их день в Вермонте. Зря он повез ее сюда. Возможно, виной тому было волнение встречи, свадьба друга… Но что бы ни подтолкнуло его вновь гнаться за Энни, это было ошибкой.

Джаред сел в кабину, даже не взглянув на Энни. Повернул ключ и завел двигатель.

Они выехали на дорогу с первыми каплями дождя. Это вам не мелкая ирландская изморось! В одно мгновение небо разверзлось, хлынул дождь и посыпался град размером с горошину.

Джаред свободной рукой поднял стекло, крепко сжимая руль, чтобы удержаться на дороге.

Возможно, эта гроза — благо; возможно, Энни испугается молний и задрожит от грома. Возможно, она бросится ему на шею, умоляя защитить ее.

А возможно, выползут змеи и приведут из Ирландии святого Патрика.

Хватит валять дурака! — отчитал он себя. Хватит несбыточных надежд. Все прошло.

Сейчас главное — побыстрее добраться до Нью-Йорка и забыть свою ошибку.

В ожесточении Джаред гнал фургон вперед. Крыша протекала. Все уплотнения тоже. Дождь заливал ветровое стекло. Дворники не справлялись.

Час назад он бы радовался грозе. Час назад он считал бы ее даром Божьим, шансом пробиться к Энни. Но сейчас он хотел только одного — побыстрее доехать до Нью-Йорка и распрощаться с Энни.

Вокруг вспыхивали молнии, гремел гром. По крайней мере Джаред надеялся, что именно гроза — причина тряски.

Но когда стук сделался сильнее, чаще и ритмичнее, он понял, что виной тому не погода и не скверная дорога. Он выругался сквозь зубы и свернул на узкую обочину.

— Что такое?

— Прокол.

— Шина спустила? Ты шутишь!

Хотелось бы ему так пошутить. Дождь с градом были ужасны. Джаред вздохнул и заглушил двигатель. Затем начал открывать дверцу.

— Куда ты собрался?

— Сменить колесо.

— В такую погоду? — Энни недоверчиво смотрела то на него, то в окно. Град по-прежнему колотил по крыше фургона.

— Есть предложение получше? — вежливо спросил он.

Возникла пауза. Порыв ветра качнул фургон. Энни отвернулась.

— Нет.

— Я тоже так думаю, — сказал он и нырнул в ливень.

Энни подумала, что должна бы радоваться. В конце концов, это уменьшает время, проведенное вместе. Но, стоя здесь, они ничуть не приближаются к Нью-Йорку, так что разница невелика.

Она протерла запотевшее стекло, чтобы посмотреть, нет ли разрыва в тучах.

Разрывов не было видно. И Джареда тоже.

Она слышала, как он забрался в кузов и что-то ворочает там. Прошла минута. Другая. Еще четыре. Снова раздался грохот. Наверное, он не может найти запасное колесо.

А может, у Винни его и нет? Энни застонала.

Джаред идиот, если впутался в это!

Но если он планировал как можно дольше мучить ее, переждать грозу в кабине было бы для него редкой удачей.

Почему же он не воспользовался случаем?

Энни снова посмотрела в окно, но стекла запотели, и ей пришлось открыть дверцу. Джареда по-прежнему не было видно. Кювет, однако, был, и слишком близко. Даже пока она смотрела, дождь размыл его еще на дюйм.

— Джаред, ты где? — пробормотала она.

Ответом были новые удары и грохот в кузове. Наверно, она должна помочь ему? Все в ней противилось этому, хотелось оставаться как можно дальше от Джареда Флинна. Но разумом она понимала: если ему не помочь, они сползут в кювет.

Не давая себе времени на раздумья, Энни распахнула дверцу и выскочила наружу. Потоки дождя сразу же приклеили рубашку к телу, вода наполнила туфли. Она молила Бога, чтобы Джаред нашел запасное колесо.

Но когда она открыла кузов, Джаред, полуголый, лежал, распластавшись, на верстаке и что-то прикручивал в углу.

— Ради Бога, что ты здесь делаешь?

— Лучше помолчи и помоги мне, — огрызнулся Джаред.

Энни, поняв, что он закрепляет брезент, забралась в кузов и начала помогать. Вода протекала сквозь щели в навесе и стекала на инструменты. Джаред, по-видимому, уже использовал все тряпки, которые нашел в кузове, и начал затыкать дыры своей одеждой.

— Ты нашел запаску? — спросила Энни.

— Найду, когда буду спокоен за инструменты, — проворчал Джаред. — А если тебе так не терпится избавиться от меня, пожертвуй рубашку-другую!

Оглянувшись, Энни нашла свою сумку и протянула ему.

— Бери что угодно, только кончай это представление на дороге, иначе мы сползем в кювет!

Джаред оставил свои неистовые усилия и выглянул наружу. Последовал поток гэльской брани. Он бросил сумку Энни и полез за домкратом.

— Вон колесо, — указала Энни в угол кузова.

Джаред застонал. Придется перетаскивать ящики с напильниками и стамесками, наборы струбцин, другое столярное барахло и несколько пил. Но выбора нет.

Он заскрипел зубами и бросился на ящики как на врага. Достав колесо и перетащив инструмент Ника назад, он снова поднял голову. Энни не произнесла ни слова, но он знал, о чем она думает: как бы поскорее избавиться от него и насколько ближе была бы цель, если бы он не свернул с шоссе.

— Уйди с дороги! — буркнул он и спрыгнул вслед за колесом на раскисшую землю.

Молния расколола небо, едва он приземлился. Гром раздался почти мгновенно. Обочина раскисла, и он едва не соскользнул вниз.

Колпака не было. Уже неплохо. Джаред вряд ли нашел бы точку опоры, чтобы снять его. А любое приложение силы могло столкнуть машину в кювет. Благодарение Богу хоть за такое преимущество. Других преимуществ ожидать не приходилось.

Взяв накидной ключ, он начал ослаблять гайки. Вода струилась по его спине, затекала за пояс. Он бормотал едва слышные ругательства. Но и английских, и гэльских вместе не хватало, чтобы выразить то, что он чувствовал.

Наконец, ослабив гайки, он отошел от фургона. Оглядев обочину, подобрал большой камень, принес его и положил под переднее колесо. Когда же он повернулся в поисках второго камня, то нашел его в руках Энни.

Она молча держала булыжник, и дождь струился по ее лицу.

Он думал, что увидит в ее глазах горечь, но не увидел. Думал, что увидит раздражение, но его тоже не было.

Джаред взял камень у нее из рук.

— Спасибо.

Установив домкрат, он начал качать, моля Бога, чтобы он удержался.

Обочина засыпанной гравием дороги была неровной, и домкрат опасно наклонился. Джаред поправил его, но тот снова соскользнул. Приходилось точно рассчитывать каждое свое движение. К тому же немалую часть обочины смыло, и вес машины в любую минуту мог вызвать оползень.

Он начал качать быстрее, чаще. Наконец задний бампер приподнялся. Немного, но достаточно. Джаред надеялся, что достаточно.

Снова посыпался град. Ледышки застучали по голове, по спине. Он отер лицо и снова склонился над спущенным колесом, как можно быстрее откручивая гайку за гайкой. И каждый раз в нужный момент появлялась рука и забирала у него гайку.

Он снял колесо и прислонил к борту, затем подкатил запаску и с усилием посадил ее на место. Грязь была всюду — на колесах, на грузовике, на гаечном ключе, на нем самом. Волосы прилипли ко лбу и мешали смотреть. Он сдвинул их грязной рукой, но они упали снова.

Появилась чистая рука и поправила ему волосы. Джаред благодарно кивнул. Рука подала гайку. Он закрутил ее пальцами, затем получил следующую и следующую.

Когда все гайки были на месте, он убрал домкрат.

Энни безмолвно забрала его и отнесла в кузов, пока он затягивал гайки ключом. Порыв ветра швырнул на него новый заряд дождя и града. Джаред поморщился, взялся за спущенное колесо, откатил его назад и забросил в кузов.

Энни подала ему чистую тряпку. Он вытер лицо, затем руки и впервые взглянул на нее.

Она улыбалась ему.

И Джаред, благодаря Бога за такое чудо, улыбнулся в ответ.

Но чудеса на этом не закончились. Когда он обходил машину, огромный ком земли соскользнул и исчез в кювете. Еще три дюйма — и следом пойдет фургон.

— Я поведу, — произнесла Энни и протянула руку за ключами.

— Не надо, сам справлюсь, — стуча зубами, запротестовал он.

— Ты великий актер, Джаред, но не настолько. Давай ключи.

Он не мог устоять перед искушением и произнес:

— Они в переднем кармане. Бери.

Неужели возьмет?

Энни залезла рукой в карман промокших джинсов, нащупала ключи — и кое-что еще. Все тело Джареда содрогнулось в ответ.

Торжествуя, Энни села за руль. А Джаред, все еще не придя в себя от тяжелой работы и от ее прикосновения, дрожа, сел рядом. Энни завела мотор.

— Тебе надо срочно принять душ и переодеться в сухое.

— И тебе, — стуча зубами, ответил он.

Энни была ничуть не суше, хотя и не такой грязной. Поглядывая в зеркало заднего вида, она вывела фургон на дорогу и двинулась в сторону скоростного шоссе.

Джаред размышлял, пытаясь понять ее.

Он думал, что она останется в кабине, где безопасно и относительно сухо. Она позволит ему мокнуть, а потом скажет, что это его вина.

Но он не ожидал, что она пожертвует свою одежду на инструмент Ника, что она будет стоять рядом, держать гайки и вытирать воду с его лица.

И уж совершенно не ожидал, что она согласится вынуть ключи из переднего кармана его джинсов.

Даже сейчас его тело помнило то прикосновение. Трудно поверить, что ей все равно.

Или не все равно?

Она могла прикоснуться к нему по любой из этих двух причин: потому что ей все равно и потому что ей не все равно.

Джаред в замешательстве помотал головой. Это станет ясно позже, а сейчас нужно сказать хотя бы одно слово, пока зубы не застучали и он может говорить.

— Спасибо.

Энни помолчала — достаточно долго, чтобы он подумал, не превратилась ли она снова в каменное изваяние. Потом произнесла:

— Рада была помочь. — И, повернув к нему голову, с улыбкой добавила: — Спасибо тебе.

Энни решила, что они достигли перемирия.

По крайней мере Джаред сохранял приветливое выражение лица. Она и сама не чувствовала склонности продолжать военные действия. Им хватало борьбы с дождем, по-прежнему барабанившим по крыше фургона.

Смеркалось. Грозовые облака приблизили темноту раньше обычного. Фургон ехал не слишком быстро, хотя дорога была скоростная. Частично виной тому был дождь, частично — усталость. Наконец впереди замаячил указатель с названием небольшого городка.

— Я останавливаюсь, — сказала Энни.

— Отлично, — ответил Джаред и чихнул. Дважды.

Энни сильнее надавила на акселератор. Внутренним взором она все еще видела те несколько дюймов оползающей глины, качающийся на краю фургон, Джареда, ползающего между колесом и кюветом, его темные волосы, прилипшие ко лбу, и его проворные руки, меняющие колесо.

Она ясно представила себе, как фургон скользит и придавливает его… И вздрогнула от ужаса.

У нее не было желания спорить с Джаредом, сейчас она только радовалась, что он остался жив. И одновременно боялась, что он может подхватить пневмонию. Согласно указателю, в том маленьком городке, к которому они подъезжали, был мотель. Энни свернула туда.

Длинное, низкое и совсем не роскошное одноэтажное строение не сверкало огнями. Но выбора не оставалось.

— В шторм любой порт хорош, — полушутливо сказала она.

Джаред улыбнулся, но ничего не ответил. Его молчание начало беспокоить ее. Это было совсем не в его характере.

— Ты как, в порядке?

Вместо ответа он чихнул.

— Оставайся здесь, — скомандовала Энни и направилась к конторе. — Мне нужно два номера на ночь, — сообщила она портье — веснушчатой девчушке, на минуту оторвавшей глаза от иллюстрированного журнала.

— Двух нет. Один.

Энни с сомнением посмотрела на девочку.

— Что, в городе большой съезд? — спросила она бодрым тоном, не слишком вызывающе, но требуя должного уважения.

Девочка надула пузырь из жевательной резинки, и он лопнул.

— Занято дорожным департаментом.

— Прошу прощения?

Девочка страдальчески вздохнула.

— Они чинят дорогу. Пробудут тут неделю, ясно?

— А что за номер? — помолчав, спросила Энни.

— Классный! С отдельным входом, зеркало на потолке и все такое. — Девчонка усмехнулась и снова надула пузырь. — Вам на час или до утра?

Энни прикинула и решила, что в данных обстоятельствах лучше остаться с Джаредом в одной комнате, чем ехать еще сорок миль.

— Мы останемся на ночь.

— Шестьдесят долларов.

— Сколько?!

— Этот номер у нас нарасхват.

— Вполне верю, — пробормотала Энни, порылась в сумке и подала деньги.

Девочка засунула жвачку за щеку и вручила Энни ключ, затем кивнула в сторону длинной крытой веранды:

— Туда. Холодильник сломался, но кондиционер работает.

Переживем, подумала Энни. Из-за грозы температура уже понизилась градусов на двадцать. Если так пойдет дальше, к утру потребуются ватные одеяла. Она вернулась к фургону, села в кабину и отдала ключ от номера Джареду.

Энни словно не заметила его удивления и вырулила к стоянке перед дверью в их номер.

— Здесь, — произнесла она и еще раз выпрыгнула под дождь.

Джаред поколебался мгновение, потом забрал сумки и пошел следом.

Да, это не пятизвездочный отель! Комната маленькая, убогая и плохо освещена. А двуспальная кровать окончательно осложнит положение. Но, к счастью, здесь чисто и, что еще более важно, потолки не протекают.

Энни быстро прошла в ванную и открыла кран. Слава Богу, горячая вода есть.

На данный момент Энни была довольна. Она бросила сумку на столик у кровати и посмотрела на Джареда. Тот встал в дверях, грязный и мокрый с головы до ног, посмотрел на двуспальную кровать, на зеркала, на Энни. Усмехнулся, затем чихнул.

— Оставался только один номер. Дорожная бригада заняла весь мотель, — начала защищаться Энни. — Ты бы подхватил воспаление легких, если б мы стали искать другое место.

Она ждала возражений, но он ничего не сказал; как-то странно посмотрел на нее, затем кивнул и начал расстегивать рубашку. Его грудь была покрыта темными вьющимися волосами. Энни помнила, как она любила проводить кончиками пальцев по линиям его мышц, отчего они вздрагивали и вздувались…

— Иди в ванную, — быстро сказала она. — Принимай душ первым.

Энни распахнула для него дверь в ванную, смущенно улыбаясь и заливаясь краской. Она ожидала неизбежной непристойной ремарки, но Джаред просто поблагодарил ее и начал рыться в своей сумке в поисках сухой одежды. Нашлись пара джинсов, которые он не использовал на упаковку инструмента Ника, и футболка. Он с сомнением посмотрел на все это, но взял и направился мимо нее в тесную ванную.

И только когда дверь за ним закрылась и зашумела вода, Энни перевела дыхание.

Зеркала просто изумительны. Джаред никогда не лежал на постели под зеркальным потолком. Он слышал об этом, читал, отпускал шутки, но даже в самых диких голливудских фильмах не видел такого.

— Добро пожаловать в сердце Америки, — торжественно произнес он. Повернулся на спину, посмотрел на свое удивленное лицо и засмеялся.

Судьба удивительная штука! Час назад он меньше всего ожидал провести ночь с Энни, да еще в постели под зеркальным потолком.

Час назад он думал, что она с удовольствием столкнула бы его в кювет. Но она не сделала этого, а помогала ему, заботилась о нем и даже не отказалась провести с ним ночь. Черт возьми, парень, у тебя есть повод надеяться!

В ожидании он заложил руки за голову, размышляя, что еще приготовила для него судьба.

Дверь ванной открылась, и выплыла Энни. Она была одета в белые шорты и трикотажную куртку с капюшоном, украшенную названием какой-то нью-йоркской забегаловки. Ее длинные черные волосы были скрыты под чалмой из полотенца. Босые ноги ступали по потертому ковру.

— Что смешного? — спросила она, заметив его улыбку.

— Зеркала, — ответил Джаред. Но когда приподнялся на локтях и его глаза спустились по плавным изгибам ее фигуры — мгновенно вспомнил, как целовал ее, обнаженную, и его тело бурно отреагировало на воспоминания.

Невольно он взглянул вверх и едва не задохнулся.

Энни тоже посмотрела на потолок и поморщилась.

— Это ничего не значит.

— Конечно, нет, — согласился он, подкладывая руки под голову и разглядывая ее.

Энни подозрительно прищурилась.

— Веди себя прилично, Джаред Флинн, или будешь спать в машине.

Вместо ответа Джаред чихнул. И, увидев испуг на лице Энни, озорно улыбнулся. Она сделала два шага к нему, потом внезапно остановилась, заложила руки в карманы и гневно сказала:

— Ты сам знаешь, это было полным идиотизмом.

— Что?

— Менять колесо. Тебя могло раздавить.

— А ты бы предпочла, чтобы фургон и инструмент Ника лежали в кювете?

Энни молчала, словно взвешивала, что лучше, а тем временем развернула полотенце и начала расчесывать спутанные волосы.

— Все равно, глупо было так рисковать, — сердито повторила она.

— Ты права, — сладко улыбнулся Джаред.

— Прекрати!

— Что прекратить? — Он был сама невинность.

— Прекрати соглашаться со мной. Когда ты соглашаешься, то всегда что-то подстраиваешь.

Он сделал постную мину.

— Конечно. Я хотел сказать — конечно, нет.

Энни запустила в него расческой. Наконец-то! Наконец-то живая Энни! Он сел на кровати и потянулся за расческой.

— Дай сюда!

Он помотал головой. Их глаза встретились. Зеленые бросали вызов карим, карие принимали вызов.

Он спустил ноги на пол, встал и неторопливо направился к ней.

— Джа-ред! — Это была скорее мольба, чем предупреждение. Энни сделала шаг назад.

Он подошел ближе, постукивая расческой по ладони.

Она отодвинулась еще дальше, но протянула руку.

— Отдай расческу.

Он помотал головой и снова приблизился к ней.

Энни коснулась спиной двери ванной. Отступать больше было некуда.

— Ты меня боишься? — поддразнил он.

Она гордо подняла подбородок. Подбородок Энни Д'Анджело, всегда готовой постоять за себя. Очень хотелось поцеловать ее. Но он не стал. Решил не испытывать судьбу.

— Джаред…

— Повернись.

— Зачем? — заморгала она.

— Если б я хотел тебя побить, ты об этом уже знала бы.

— Я знаю только, что ты не причинишь мне вреда, — покраснев, ответила она.

— Тогда повернись.

Они не отрываясь смотрели друг на друга. Теперь в их глазах не было вызова — лишь настороженное любопытство. Энни медленно повернулась спиной, и Джаред начал расчесывать ее длинные черные волосы.

Когда он осторожно коснулся расческой волос, она вздрогнула, потом нервно вздохнула, сжимая полотенце.

— Джаред!.. — опять запротестовала она. Но уже не сердито, а жалобно.

Но он продолжал расчесывать прядку за прядкой, приглаживая волосы за ушами, расправляя густые черные локоны, взвешивая тяжесть холодного черного шелка.

— Иди сюда, — сказал он, взял ее за руку и подвел к кровати. Голос его охрип от страсти. Усадил ее на краешек и пристроился рядом.

— Джаред, я сама могу…

— Знаю, — сказал он, продолжая равномерно расчесывать ее волосы. — Я тоже хочу.

Он всегда любил волосы Энни. Они были такими мягкими, такими длинными, такими замечательно густыми. Он любил зарываться в них лицом, любил проводить сквозь них пальцами и, сидя перед камином в их теплой, уютной квартирке, под музыку Баха расчесывать влажные волосы, пока они не высохнут.

Здесь нет Баха. И камина тоже. А уж теплой, уютной квартирки — подавно.

Но здесь есть Энни. И она нужна ему больше всего на свете.

Нельзя было позволять ему это. Надо было встать и забрать у него расческу. Она должна была уйти — нет, убежать — от Джареда Флинна как можно дальше.

Безрассудство — позволить ему подойти, катастрофа — позволить коснуться ее. И все же Энни сидела загипнотизированная, очарованная прикосновениями пальцев Джареда, движениями расчески в спутанных прядях.

Душ смягчил ее. Горячая вода вернула ее к жизни, но одновременно сделала податливой и сонной. Зря она приняла душ. Нужно было сжать зубы и бороться с холодом. Она позволила себе понежиться в теплых струях. А когда вышла, Джаред, голый по пояс, лежал на постели и улыбался ей…

Это все равно что попасть под грузовик.

Она пыталась говорить равнодушно, а сама невольно поглядывала в зеркало на потолке. Глаза Джареда были устремлены туда же. А его улыбка дразнила ее, говорила, что она будет глиной в его руках. Молчание безопаснее всего, решила Энни.

Но разум не помогал, не помогало и тело. Никто не расчесывал ее волосы так, как Джаред. Никто больше не тратил на это время. Она и сама всегда торопилась. Только Джаред так любил ее мягкие локоны, только Джаред так радовался им.

Когда они расстались, Энни подстриглась. Из чувства протеста? Возможно. Из мести? Не исключено.

Но Джаред, конечно, об этом не знал. А друзья смотрели на нее разочарованно.

«Что ты сделала с волосами? — спрашивали они. — Отращивай снова, Энни! Отращивай!»

Она так и сделала. Потому что все требуют этого, говорила она себе. Однако и сама знала, что это не единственная причина. Она отрастила их снова, потому что со стрижкой не чувствовала себя собой. И когда волосы снова отросли, она иногда ловила себя на том, что, расчесывая их, вспоминает Джареда.

Я вспоминала, какой он негодяй! — думала Энни. Бесчестный, самовлюбленный эгоист.

Вспоминай только это, убеждала она себя, цепенея под мерным ритмом расчески.

Есть Джареду хотелось меньше всего, но нужно было что-то сделать, иначе он боялся, что не совладает с собой — опрокинет ее на покрывало и сорвет одежду. Но Энни пуглива и норовиста, как необъезженная лошадь. Потребуется время.

Казалось, Энни напугало его предложение поужинать. Она сидела, скрестив ноги, отрешенно глядя перед собой и слегка покачиваясь при каждом взмахе расчески.

При его словах она резко выпрямилась, поднялась на ноги и выхватила у него расческу. Краска залила ее лицо.

— Ко… — Она прокашлялась. — Конечно. Хорошая мысль. Только надену туфли. — Она направилась в ванную, продолжая расчесывать волосы.

Джаред посмотрел ей вслед, упал на спину, взглянул на свое отражение. И подмигнул.

Ужин прошел спокойно. Молчание за столом нарушалось только суетливой болтовней официантки.

Поскольку в этот час они оказались единственными посетителями маленького кафе, она взяла на себя все обязанности гостеприимной хозяйки.

— Вы не из здешних краев, — сразу заявила она. Но затем принялась рассматривать Джареда более внимательно. Энни помнила, как взволнованы были женщины на свадьбе, увидев Джареда, и ожидала, что сейчас его узнают. Любопытно, как он справится со своей славой?

— Вы бывали здесь раньше? — спросила официантка. — Ваше лицо мне знакомо.

Джаред помотал головой.

— Многим так кажется, — произнес он, тщательно маскируя ирландский акцент. — Такие лица, как у меня, часто встречаются.

Энни так и подмывало раскрыть тайну, но она не стала. Интересно, что и Джаред промолчал. Значит, Голливуд не до конца заморочил ему голову.

Джаред заказал форель, а Энни — бифштекс. Официантка похвалила их выбор, затем еще раз взглянула на Джареда.

— Вы не родственник Барнсам? Вы брат Кола?

— Нет, увы.

Официантка вздохнула и направилась на кухню.

— Цена славы, — заметила Энни.

— Всем кажется, что я чей-то брат, — засмеялся Джаред.

В своих фантазиях, специально разработанных для того, чтобы убедить себя обходиться без него, Энни представляла, как Джаред наслаждается обожанием поклонниц, ведет богемную жизнь, купается в лести и пыжится от раболепных взглядов.

На самом же деле он остался простым и скромным. Или это игра? Она пристально смотрела на него, пытаясь понять, где здесь актер, а где настоящий Джаред Флинн.

Он перехватил ее взгляд. Бровь выгнулась.

— Итак?

— Что «итак»?

— Вы только присматриваетесь или хотите что-то купить?

Энни почувствовала, как горячая кровь прилила к щекам. Она сжала губы — от обиды и чтобы не рассмеяться. Но после супа и салата, в ожидании следующих вкусных блюд, легче смеяться, чем гневаться, легче игнорировать выпад, чем отвечать на него.

— Ты невыносим, — сказала она.

— Стараюсь.

Энни, занервничав от тепла его улыбки и своей реакции на нее, отвернулась к окну.

— Дождь стихает, — произнесла она, чтобы заполнить паузу.

В этот момент официантка поставила перед ними тарелки. Она предложила Энни кетчуп к мясу, а Джареду — лимон к рыбе, снова наполнила их кофейные чашки и в очередной раз сообщила Джареду, что он действительно очень похож на Кола Барнса. Когда она ушла, снова воцарилось молчание.

— Интересно, будет ли еще дождь? — Энни отважилась заговорить первой.

— Прогноз погоды обещает, — ответил Джаред.

— Правда?

— Синоптики сообщают об области низкого давления над всей долиной Огайо. Возможно выпадение еще одного или двух дюймов осадков. К полудню ожидается прекращение дождя. Количество цветочной пыльцы в воздухе уменьшилось. Хорошая новость для страдающих аллергией.

Энни с подозрением посмотрела на него.

— Возможен, однако, туман, — официальным голосом добавил Джаред, отложив вилку. — Плохая новость для страдающих аллергией. — Он наколол кусок рыбы и посмотрел на ее недоуменное лицо. — Что?

— Ты не слышал ничего этого! — обвинила его Энни, скривив губы в усмешке.

Он изобразил на лице оскорбленную невинность.

— Слышал! Клянусь могилой моего дяди Пэдди.

Энни прищурилась.

— Твой дядя Пэдди живет и здравствует в графстве Корк. Не так ли?

— Именно так, — лучезарно улыбнулся Джаред.

— Совершенно невыносим. — Энни сердито посмотрела на него.

Но от тепла и вкусной еды она постепенно расслабилась и, глядя, как Джаред с удовольствием ест форель с картофелем, кивает в ответ на щебетание официантки и улыбается ей, невольно тоже стала улыбаться.

Когда они закончили ужин, дождь действительно заметно ослаб. Энни чувствовала, что от сытости и тепла ее клонит в сон. Она отодвинула тарелку и откинулась на спинку стула.

— Уходим? — спросил Джаред.

Она кивнула, встала и начала искать кошелек.

Джаред остановил ее:

— Я угощаю.

Энни открыла рот для протеста, но Джаред уже вручил официантке деньги и подмигнул:

— Сдачи не надо.

Та взглянула на купюру, и ее глаза расширились. Она снова посмотрела на Джареда и засияла.

— Ты точно не из Барнсов, красавец. Они такие скряги!

Нет, Джаред не скряга. И никогда им не был. У него никогда не водилось много денег, но он всегда щедро тратил то, что имел. Когда они вышли на улицу, Энни покосилась на него.

— Как мило с твоей стороны.

— Она много работает. Кроме того, — его улыбка расцвела в темноте, — я хороший парень.

— Да, — тихо согласилась Энни.

— Не слышу энтузиазма.

Энни пожала плечами.

— Ты сам рвался в эту поездку, — напомнила она.

— Я дал Винни работу.

— Да, но…

— Я починил колесо.

— Которое сам и проколол.

— Возможно. Но я, рискуя жизнью, спас нас обоих, фургон и инструмент Ника.

— К тому же скромен.

— Я никогда не объявлял себя совершенством, — усмехнулся Джаред.

— Пожалуй, это единственное, чего ты не объявлял, — колко заметила Энни, когда они подошли к своей двери и Джаред вставил ключ в замок.

— Я также не объявлял себя великим любовником. — Он распахнул дверь и щелкнул выключателем, осветив постель и зеркала над ней. — Позволяю тебе самой судить об этом.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Энни, шокированная, смотрела на него. Ее щеки пылали.

— Если ты хоть на минуту подумал…

Джаред протестующе поднял руки.

— Я должен был сказать это. И я сказал.

— Зачем?

— Затем. Забудь об этом. Обещай, что это даже не придет тебе в голову.

— Я никогда тебя не любила!

— Ложь.

— Никогда!

— Ах, Энни… — И, прежде чем она успела отреагировать, он шагнул к ней, заключил ее в объятия, прижал к себе. Его губы оказались у ее уха, щека коснулась ее волос.

Энни напряглась, попыталась оттолкнуть его, но он прижал ее еще крепче. Она чувствовала тепло тела Джареда на своей груди, грубую ткань его джинсов на своих голых ногах. Она слышала его неровное дыхание и частые удары его сердца. От его кожи шел запах мыла — на этот раз не аромат изысканного ирландского «Патрика», а более сильный. Того мыла, которым и она пользовалась час назад.

Она застыла в ожидании. Это должно было случиться!

С того самого момента, как она увидела Джареда у Синтии сегодня утром, Энни знала, что это лишь вопрос времени — когда он предпримет атаку на нее.

Целый день она ожидала нежных, убедительных поцелуев и еще более нежных и убедительных слов, на что Джаред был мастер. Она ожидала, что он скользнет руками под ее рубашку и ласково проведет по спине. Она ожидала, что он засунет пальцы под пояс ее шорт, чтобы проверить, пышет ли она жаром от предвкушения.

Однако Джаред просто стоял и прижимал ее к себе. А когда она невольно расслабилась и смущенно подняла голову, в его глазах была грусть.

— Ты можешь отрицать, Энни? — тихо спросил он.

Она не могла. Не могла, когда он спрашивал таким голосом. Не могла, когда он не давил, не требовал, не умолял, а лишь предоставлял ей право выбора.

Ее сопротивление ослабло. Та стальная решимость, которая заставила бы бороться с его притязаниями, медленно таяла. Она помотала головой.

Его руки опустились, он глубоко и, как показалось Энни, нервно вздохнул. Но затем улыбнулся и игриво потрепал ее волосы.

— Итак, договорились. Пошли в постель.

Энни не поняла: это было заявление победителя или что-то другое? Но едва он сказал: «Пошли в постель» — и чихнул, все ее страхи пропали.

Это Джаред, человек, которого она некогда любила.

И хотя они не значат друг для друга того, что значили раньше, нет резона бояться его. Если бы Джаред действительно собирался снова обольстить ее, говорила себе Энни, если бы снова вознамерился манипулировать ею, он бы не отступил сейчас.

Значит, он хочет просто восстановить дружеские отношения. Прекрасно. Того же хочет и она. Но для дружбы необходимо признать, что они чувствовали друг к другу раньше.

— Ты прав, — сказала она и поцеловала его в щеку. — Пошли. — Она взяла его за руку и повела в постель.

Как тепло и приятно снова прижиматься к нему, чувствовать коленом его колено, положить голову на его плечо.

Энни было тепло, безопасно и уютно.

Что просто показывает, насколько далеко ты зашла всего за один день, упрекнула она себя.

И хотя еще утром она не смогла бы поверить в это, сейчас радовалась, что все так получилось. Слишком большая пустота в ее жизни образовалась после ухода Джареда. Никто другой до сих пор не заполнил ее.

Никто другой, поняла вдруг она, и не мог бы заполнить.

Итак, хорошо, что он вернулся, хорошо, что он, в своей неподражаемой манере, снова вторгся в ее жизнь.

Потому что сейчас они снова нашли друг друга. Пусть у него своя работа, у нее своя. Но они снова друзья.

Так и должно быть.

Просто удивительно, что может сделать вовремя приобретенная простуда, думал Джаред. Без этой простуды ему пришлось бы провести ночь в кресле. Совершенно ясно, что Энни не лежала бы рядом с ним, обнимая и согревая его.

Но она здесь. Ее колено касается его колена, ее голова устроилась на его плече, ее дыхание колышет волосы на его груди.

Это мука, но сладкая мука, и он наслаждался каждой минутой, потому что знал, что в любое мгновенье может все потерять.

— А ты был прав, Джаред, — сонно Пробормотала она. — Глупо терзаться. Не знаю, зачем я это делала. Даже если ты пойдешь своим путем, а я своим, мы можем остаться друзьями.

— Друзьями? — хрипло переспросил Джаред.

Ее рука легла поперек его живота, опалив его словно огнем.

— Угу. — Она вздохнула и погладила его.

— Go sбbhбla Dia sinn.

Она зашевелилась и подняла голову.

— Что?

— Спаси нас Бог, — еле слышно перевел он и подумал: спаси меня Бог.

Утро принесло солнечный свет в окнах и мужские голоса из-за перегородок. Дорожные рабочие готовились к трудовому дню.

Джаред открыл один заспанный глаз, посмотрел и закрыл его снова.

Энни взъерошила ему волосы, улыбнулась и выскочила из постели.

— Вставай, соня. Пора ехать.

— Иди сюда, — застонал Джаред.

Энни помотала головой. Искушение слишком велико, но она не поддастся. Нужно поддерживать равновесие.

Она нашла место Джареду в своей жизни: он снова ее друг, и она намерена сохранять эти отношения. Постель не входит в ее планы.

Джаред еще раз с надеждой посмотрел на нее, но, когда она усмехнулась и направилась в ванную, вздохнул и тоже поднялся.

Он даже заставил себя улыбнуться, пока они пили кофе. А когда выехал на дорогу — уже бодро насвистывал.

— Ты в хорошем настроении, — заметила Энни.

— Прекрасное утро, и я провел ночь с прекрасной женщиной.

Энни вспыхнула, но не стала возражать и замурлыкала мелодию, которую он насвистывал. Даже фургон Винни словно заразился их настроением и весело гремел и трясся на дороге.

Дейтон и Колумбус, Зейнсвилл и Питтсбург остались позади, за разговором время прошло незаметно. И Энни поняла, как сильно скучала по Джареду.

Ни у кого больше не хватало терпения обсуждать в Центральном парке сонеты Шекспира или спорить о киноверсии знаменитой пьесы. Никто другой не стал бы анализировать костюмы в «Генрихе IV», никто другой не читал новую пьесу Дэвида Мамета, а тем более не мог высказать собственное мнение о ней.

Она улыбалась, чувствуя, что вернулась к жизни, словно нашла потерянную часть себя, словно ей пришили отрезанную конечность.

Они старались не испортить своих новых и таких еще хрупких отношений. Энни не высказывалась насчет Рейда Маккалоу, не упоминала о своей семье, которую в прежние времена они видели очень редко, и о его семье, которую видели слишком часто.

Джаред тоже не касался скользких тем. Он не говорил ни о Голливуде, ни о Малибу, ни о своем следующем фильме. И уж точно — ни слова о женитьбе.

Вместо этого они обсудили положение на Среднем Востоке, гласность в России, проблему смертной казни, жизнь в Нью-Йорке.

Они пересекли Пенсильванию, оставили позади Гаррисберг и по 78-му шоссе направились к границе штата Нью-Джерси.

Джаред спросил Энни о соседях по дому, где они вместе жили.

— Все прекрасно. Малкольм и Джулия отпраздновали последний платеж по закладной. Джек женился.

— Джек?!

Энни засмеялась.

— На романистке. Она поместила его на обложку. Герой ее романа.

— Потрясающе, — усмехнулся Джаред.

Энни согласно кивнула. Эта пара жила попеременно то на ферме Фрэнсис в штате Вермонт, то в доме Джека в Нью-Йорке. Они чудом справлялись не только с основной работой, но еще и с отарой овец, четырьмя козами, а вдобавок и с ребенком. Энни не понимала, как это им удается, и однажды даже спросила Джека.

«Приходится, — просто ответил он. — Я не могу представить себя без Фрэнсис. Она вносит в мою жизнь смысл».

Энни тогда не поверила в его искренность и только сейчас начала смутно понимать, что он имел в виду.

Но к такой прочной связи с другим человеком сама она была не готова. Она не хотела стать похожей на свою мать, которая всю жизнь прожила в тени отца, была его спутницей без собственной жизни. И когда Джаред предложил ей выйти за него, стало ясно, что он совсем ее не понимает.

Но он вернулся, они снова друзья. Может, теперь он ее поймет.

Она быстро взглянула на Джареда. Перехватив ее взгляд, он улыбнулся.

Довольная ходом событий, Энни улыбнулась в ответ.

Солнце садилось за их спинами, впереди маячили холмы восточной Пенсильвании. Они мчались в темноту к границе Нью-Джерси.

Джаред уверенно вел машину, а Энни дремала, сначала прислонившись к окну, потом перебравшись на его плечо.

Джаред удивлялся, насколько приятно чувствовать ее тяжесть. Раньше ему казалось, что в своих воспоминаниях он идеализирует Энни, а на самом деле в ней нет ничего особенного. Но это было не так. Он пытался ощутить то же самое с другими женщинами — ни одна не шла в сравнение.

Джаред слегка обнял ее и пододвинул ближе к себе. Она вздохнула во сне и прижалась к нему, ее рука упала ему на бедра, затем скользнула между ног.

У него перехватило дыхание. Джаред слегка пошевелился, и ее голова скользнула по его груди и устроилась на бедре. Он опустил глаза и рассмотрел ее невинный профиль.

— Ах, Энни, что ты делаешь со мной, — пробормотал он, вздохнул и снова переключил внимание на дорогу.

— Вот мы и приехали.

Слова были сказаны тихо, почти неохотно. Энни чувствовала, что тело ее протестует, шея затекла. Реальность ужасно далека от волшебных грез!

Она открыла глаза и увидела зеленые, почти черные в сумерках глаза Джареда. И реальность внезапно не показалась ей столь уж плохой.

Она застонала, подняла голову с его бедра и села, разминая плечи.

— Куда приехали? — пробормотала она.

— В Нью-Йорк.

Энни в испуге подпрыгнула. Уже? Она заморгала, оглядываясь вокруг, пытаясь собраться с мыслями. Стояла глубокая ночь, но она видела небоскребы, слышала автомобильные сирены, чувствовала запах выхлопных газов. Она дома.

— Сколько времени?

— Начало четвертого.

Похоже на правду. Энни впервые видела, чтобы на протяжении пяти кварталов Десятой авеню мимо не промчалась ни одна машина.

Причина этого стала понятна, когда Джаред свернул на улицу Дайаны, — все стоянки были заняты.

— Вот почему я не остался в Нью-Йорке, — проговорил Джаред, когда они объехали все окрестные улицы в поисках свободного места.

— Здесь не всегда так, — защищаясь, ответила Энни. А сама подумала: зато дольше можно оставаться вместе.

Ей уже не хотелось отпускать Джареда. Вновь найдя, она не хотела его терять. Впервые она подумала о дальнейших планах. Сначала они выгрузят инструмент Ника. Что потом? Он сразу улетит в Мексику или куда-то еще?

— Ты ведь не собираешься выгружать инструмент прямо сейчас, ночью?

— А я думал, ты именно этого хочешь. — Он испытующе посмотрел на нее.

Она покачала головой.

— Я еще не пришла в себя.

— Не ты ли спала от самого Аллентауна?

— Да, спала, но твое бедро слегка жестковато. — Едва сказав это, она почувствовала, как щеки ее запылали.

Джаред усмехнулся.

— По-моему, ты выбрала где помягче.

Энни решила проигнорировать шпильку.

— Мы можем разобраться с инструментом Ника завтра, — сказала она.

— Я отвезу тебя домой.

Ехать всего несколько минут! — в панике подумала Энни. А потом… а потом Джаред уйдет.

Внезапная боль пронзила ее тело. Неужели она не знала, что он уйдет? Всегда знала. И даже хотела этого. Но сейчас… сейчас она хочет другого.

Она хочет той близости, которая когда-то была между ними. Она помнит тепло сильных рук Джареда, обнимавших ее прошлой ночью, помнит его небритую щеку, касавшуюся ее плеча.

У нее никого не было после ухода Джареда. Она никого и не хотела, решив целиком посвятить себя артистической карьере.

Но сейчас он вернулся, и она знает, что делать.

Итак, твердо сказала она себе, нет причин, чтобы отказаться от этой близости снова. Даже на одну ночь. Особенно на одну ночь. Возможно, ночь любви с ним положит конец ее мучениям. Возможно, реальность задует свечу воспоминаний.

А если будет еще лучше? — осмелилась подумать она.

Ну что же, если будет еще лучше, он будет приезжать в Нью-Йорк. Когда-нибудь — да простит ее Бог — она и сама посетит его в Лос-Анджелесе. Они могут быть друзьями. Они могут быть любовниками. Многие люди так живут.

Она тайком посмотрела на Джареда.

— Если хочешь, оставайся.

На лице Джареда отразилось неземное блаженство.

— Я уж думал, ты никогда не пригласишь!

Рядом с домом Энни тоже не было ни одной парковки. Джаред первым потерял терпение.

— Будь я проклят, если придется крутиться до утра! — воскликнул он, и в глазах ясно читалось, почему именно он так зол.

Энни чувствовала то же самое.

Наконец они нашли пятачок в пяти кварталах от дома Энни, рядом с Нью-Йоркским историческим обществом.

— Надо забрать фургон до половины восьмого, — предупредила Энни.

Джаред пожал плечами.

— Готов поспорить, до этого времени мы еще не уснем.

И Энни, сразу поняв его намек, глубоко вздохнула, наклонилась и поцеловала его.

— Да, — согласилась она. — Думаю, не уснем.

Джаред поставил фургон, и они поспешили к дому. Джаред шел быстро, и Энни едва успевала за ним. Но это не сердило ее, потому что в ней тоже пылала страсть, нараставшая час за часом в течение всего их долгого пути.

Она готовилась к этому, поняла Энни. Готовилась с того самого момента, как увидела Джареда в церкви — два дня назад.

Тогда она отрицала, что он ей нужен, игнорировала его, делала вид, что они чужие.

Сейчас она уже не отрицала. Глупо отрицать очевидное.

Чего ей бояться? Все должно только улучшиться, как всегда улучшалась ее жизнь в присутствии Джареда.

События этой ночи — или, точнее, утра — не изменят ее приоритетов. Скорее, подтвердят их. Она будет счастлива и получит свой кусок пирога. Она не будет больше изводить себя воспоминаниями, а их отношения с Джаредом займут подобающее место.

Он шел за ней по ступеням и без единого слова ждал, пока она открывала дверь. Они вместе возвращались в эту квартиру впервые после его отъезда в Вермонт.

Когда Джаред подписал контракт с телевидением и сделал предложение Энни, она отказалась. Он вылетел из комнаты, бросив, что ноги его здесь больше не будет.

Энни оставалось лишь бороться с болью в сердце и пустотой в душе и повторять, что она была права, а он не прав, и рано или поздно поймет это…

Джаред молча вошел и встал у порога. Она включила свет.

— Проголодался? — внезапно занервничав, спросила Энни. — Хочешь что-нибудь поесть?

Джаред закрыл дверь и запер ее на ключ. Затем помотал головой. В его потемневших глазах читалась мука.

— Я хочу другого, Энни Д'Анджело, — хрипло произнес он. — Тебя.

Вот она — правда, грубая, простая и честная, произнесенная вслух. Ее нервозность растворилась, голод пропал. Энни улыбнулась и обвила руками шею Джареда.

Его ладони коснулись ее лица, пальцы погладили щеки и утонули в волосах. Он наклонил голову, упершись лбом в ее лоб. Глаза закрылись.

Энни отступила назад и повела его в спальню, даже не потрудившись включить лампу. Достаточно бликов лунного света на белых простынях.

Джаред остановился, медленно осматривая комнату. Вспоминает, подумала Энни. Но воспоминания слишком опасны, и она снова прижалась к нему.

— Не раздумывай, — сказала она, опускаясь на постель и сбрасывая туфли. Затем зацепила Джареда пальцем за пояс, потянула к себе.

Он улыбнулся и сел рядом, поглаживая ее по спине. Она чувствовала его пальцы — теплые, сильные и немного жесткие. У него руки рабочего. Руки плотника, сказал он, когда они впервые танцевали и она заметила мозоли на ладонях, обломанные ногти и загрубевшие подушечки пальцев. Тогда он работал на стройке, а игра на сцене оставалась лишь несбыточной мечтой.

Энни казалось, что его руки должны были измениться за два года. Она ошиблась — и была счастлива. Джаред с ухоженными ногтями был бы совсем не Джаредом.

Он снял с нее рубашку и отбросил в сторону. Затем наклонился к ней, обнимая за плечи и вглядываясь в ее глаза.

— Энни, aghrб, — прошептал он.

— Овсянка? — переспросила она, нервно хихикая. — Или это по-гэльски значит «бекон»?

Джаред улыбнулся, но в глазах его не было веселья.

— А ты как думаешь? — тихо спросил он.

Энни внезапно смутилась и опустила глаза.

— Думаю, овсянка. Звучит очень мягко.

— Мягко, говоришь? Посмотрим. — Белые зубы Джареда сверкнули в лунном свете. Он опрокинул ее на постель, расстегнул застежку лифчика и снял бретельки с плеч. Потом опустился на колени рядом с кроватью и наклонился над ней. Его губы начали ласкать ее, посылая волны страсти по всему телу, заставляя ее дрожать и стонать, гладить в ответ его густые волосы.

В порыве страсти она притянула его к себе, и их губы встретились. Она чувствовала его жар и знала, что и сама вся пылает. Джаред лег рядом, продолжая целовать ее, и оторвался лишь для того, чтобы спросить:

— Чего ты хочешь?

И весь ее ответ был:

— Тебя.

Он сел, сбросил рубашку и принялся расстегивать джинсы. Энни улыбнулась и взяла его за руку.

— Позволь мне.

Из горла Джареда вырвался странный звук, но его руки замерли, хотя все тело дрожало от ее прикосновений. Она двигала пальцами медленно, очень медленно, растягивая удовольствие, ведь она ждала этого момента долгих два года.

Энни расстегнула кнопку, потом медленно потянула молнию. Коснулась напряженной плоти и ощутила дрожь его тела. Она улыбнулась и стянула джинсы с его бедер, затем с ног. Ее пальцы, слегка касаясь кожи, остановились у колен, затем двинулись дальше, пока он в нетерпении не сбросил джинсы ногой и не потянулся к ней.

— Моя очередь, — прошептал он, опрокидывая ее на простыни. Затем его пальцы нежно погладили ее по груди и медленно опустились к поясу шорт. Он встал на колени и расстегнул пуговицы. Энни приподняла ягодицы, и Джаред одним движением снял с нее и шорты, и трусики, подвинувшись лишь для того, чтобы отбросить их. Затем он снова опустился на колени, медленно скользя пальцами по внутренней стороне ее бедер.

Глаза его потемнели, лицо напряглось, кожа на скулах натянулась. Энни следила за ним, запоминая каждое движение. Она подняла руки и, едва касаясь, провела по его плечам и груди. Джаред задрожал. Она тоже задрожала, когда его пальцы принялись гладить и дразнить ее, заставляя изнывать от желания.

— Джаред! — выдохнула она и прикусила губу, когда его пальцы поднялись выше.

Джаред тотчас потерял самоконтроль. Обрушившись на нее, он забылся, унесенный волной, которой не мог противостоять, охваченный страстью, которой не мог управлять.

Энни тоже, сколько ни старалась, не могла совладать с собой. Она не могла сдерживаться, не могла взглянуть на себя со стороны, она могла лишь двигаться вместе с ним, захваченная чувством, которое пробудил в ней Джаред.

А когда пришло блаженное облегчение — сначала к Энни, а секунду спустя и к Джареду, — она не могла сразу собраться с мыслями, завязать любовь к нему в узелок и убрать на дальнюю полку своей жизни. Она лежала усталая, обессиленная, удовлетворенная, обнимая его, наслаждаясь мгновением, миром, мужчиной.

Незаметно она уснула. Наверное, ненадолго, потому что, когда открыла глаза, было еще темно.

Джаред уже не лежал на ней. Но и не отодвинулся. Его ноги сплелись с ее ногами, а сам он лежал на боку и, подперев голову, смотрел на нее.

Энни улыбнулась. Она провела рукой по его руке и обрадовалась, когда он улыбнулся в ответ. Так и должно быть, сказала она себе.

— Все было прекрасно, — сказала она. Ты был великолепен.

— И ты тоже. — Он коснулся ее щеки и посмотрел ей прямо в глаза. — An phуsaidh tъ mй? — спросил он.

И Энни, подумав, что список покупок звучит словно музыка, улыбнулась:

— Делай, как ты считаешь нужным.

Джаред заключил ее в объятия и крепко сжал.

— Buiochas le Dia. Слава Богу, — прошептал он и поцеловал Энни. — Осталось только договориться где.

— Договориться о чем? — внезапно заподозрив ловушку, нахмурилась Энни.

— Поженимся мы здесь или в Ирландии.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Энни согнулась, словно от удара в живот.

— Поженимся? — прохрипела она. Вскочила, завернувшись в простыню, и стала разыскивать свою одежду.

Джаред поймал ее руку и крепко сжал, когда она попыталась вырваться.

— Да, черт возьми, поженимся! ПОЖЕНИМСЯ! Что же еще может означать «An phуsaidh tъ mй»?

— Так вот что ты сказал! — Она была в ярости.

Его пальцы впились в ее руку.

— Конечно. Я попросил тебя выйти за меня замуж! Господи, Энни, неужели ты снова отталкиваешь меня?

Она действительно толкала его, боролась с ним, пыталась одной рукой разжать его пальцы, а другой дотянуться до своей одежды.

Джаред отпустил ее, провел рукой по волосам.

— Я не верю. Не могу поверить в это! — Он с болью посмотрел на Энни. — Какого черта ты собираешься делать?

— Одеться. — Она схватила шорты, надела их с максимальной скоростью и огляделась вокруг в поисках туфель. — Просто хочу одеться. И тебе лучше одеться. Чтобы убраться отсюда.

Но Джаред не двигался. Голый и обозленный, он сидел на постели и гневно смотрел на нее. Энни тоже бросала на него полные ярости взгляды.

— Не знаю, чего ты ожидал, — заявила она наконец. — Я думала, все было сказано совершенно ясно. Я говорила тебе еще в Сент-Луисе…

— Ты ничего не говорила в Сент-Луисе. Ты смотрела на меня как сфинкс.

— Потому что не желала говорить с тобой! Потому что боялась, как бы ты опять не начал настаивать. И была права!

— Что плохого в замужестве?

— Все!

Джаред округлил глаза.

— Вас не затруднит немного пояснить, мисс Д'Анджело? Возможно, вы прольете свет на этот вопрос.

— Да! Да, объясню, что плохого в браке с мужчиной, подобным тебе. Подобным моему отцу. С мужчиной, который думает, что женщина должна, как собачка, ходить за ним следом. Для которого его желания, его потребности — все, а желания женщины — ничто.

— И ты считаешь, что этого я хочу?

— Да, именно этого! Тебя полностью устраивала жизнь со мной, пока никто не оказывал на тебя давления, но, как только предложили роль этого проклятого Рейда Маккалоу, ты решил изменить правила игры!

— Я…

— Именно так поступал мой отец, пока я росла. Он нашел работу в Филадельфии — мы переехали в Филадельфию. Потом он нашел работу в Далласе — мы переехали в Даллас. Он нашел работу в Чикаго… Улавливаешь мысль? И куда бы он ни ехал, чем бы ни занимался — всюду тащил за собой мою покорную мать! Так вот, я совсем другой человек. И никто на белом свете не принудит меня! Никогда! Я актриса. И ни ты, ни кто-либо другой не остановит меня!

— Я никогда…

— И если бы даже я захотела — а я не хочу — быть твоей женой, то не вышла бы за человека, который продал себя!

Джаред медленно поднялся — весь обнаженная мощь и ярость. Он что-то хрипло произнес по-гэльски, и Энни никогда бы не перепутала эти слова со списком покупок.

— Продал себя?! — взревел он. — Какого черта ты хочешь сказать?

Энни подняла подбородок.

— Я сказала то, что сказала. Ты — самый талантливый актер, какого я только знала. У тебя невообразимый диапазон, невероятная сила. Ты мог заставить меня смеяться и плакать, мог даже заставить почувствовать голод. А ты растрачиваешь себя, играя этого тупого, смехотворного полицейского! Неважно, что у тебя не было другого контракта, ведь ты не умирал с голоду. Я могла бы поддержать тебя.

— Ты и поддерживала меня, — ответил Джаред. Он сгреб свою одежду в охапку. — Почти два проклятых года ты поддерживала меня, и я устал от этого. Я сам хотел поддерживать тебя!

— Мне не нужна поддержка!

— Неужели?

— Нет!

— А мне, значит, нужна?! — Его тон внезапно снизился. Но так слова обжигали еще больней. — Премного благодарен.

— Я не имела в виду…

— То, что ты имела в виду, кристально ясно. — Он надел рубашку через голову.

— Джаред! Ради Бога! Я хотела тебе самого лучшего! Я не хотела, чтобы ты соглашался на дешевку, — беспомощно добавила Энни, видя его гнев.

— Ну что ж, прости за предложение разделить все это со мной! Прости за неоправдавшиеся великие ожидания. Прости, что поступил так. Но я, черт возьми, не твой отец. И я никогда не думал, что ты будешь как твоя мать. По собственной глупости я думал, что мы не такие — ты и я. Я думал, ты любишь меня. — Он наклонился и достал свои ботинки из-под кровати.

— Джаред! — Она ошеломленно смотрела на него.

— Тем хуже для меня, — горько продолжил он. — Что ж, я уйду. Второй раз я оскорбил тебя своим предложением. Прости великодушно. Я никогда не понимал, что слишком назойлив.

— Джаред…

— Ты можешь преуспеть в искусстве. И не только в этом своем «театре присутствия». Ты еще сыграешь Джульетту, Офелию — лучшие женские роли. Но, честно говоря, сомневаюсь, чтобы ты была от этого счастлива. Вряд ли ты знаешь, что такое счастье. — Он всунул ноги в ботинки и направился к двери.

— Джаред!

Он распахнул дверь и оглянулся на пороге. Теперь в его глазах был лед.

— Что?

— Я… прости… я не хотела… заканчивать вот так.

Его брови вопросительно выгнулись.

— А как ты хотела закончить?

— Я… не хотела обижать тебя. Мне… не все равно. Действительно не все равно. Ты должен, обязан поверить мне!

— Обязан?

— Да! — страстно попросила она. — Просто я… я… — Она в отчаянии прикусила губу, зная, что поступает неправильно, но уже не могла остановиться. — Ничего не получилось бы, Джаред. Я была бы ужасной женой.

Джаред молча смотрел на нее. Наконец губы его тронула горькая усмешка. Он повернулся и, не произнеся больше ни слова, ушел из ее жизни.

Я права. Я знаю, что права.

Так почему же, о Боже, я так несчастна? Надо продолжать жить, выбросив Джареда Флинна из памяти.

Но, сколько она ни старалась, сколько ни убеждала себя, ничего не помогало.

Осталась еще неделя от отпуска, о котором она столько мечтала, и Энни решила провести это время как можно лучше. Раз она больше никуда не едет, надо осмотреть Нью-Йорк.

Так она сделалась туристкой. Оглядела город с крыши Всемирного торгового центра и съездила в Южный морской порт. Прокатилась на пароме на остров Стейтон и проплыла на катере вокруг Манхэттена. Поднялась на статую Свободы и осмотрела остров Эллис.

Но куда бы она ни направлялась, всюду был Джаред.

Не телом — Бог знает где его тело, — но душой он всегда находился рядом с ней. Она осматривала места, которые ему бы понравились. Она слушала рассказы гида, которые он бы запомнил. Она страстно желала разделить с ним все это и ненавидела его за то, что его нет рядом.

Но еще больше — за то, что он заставляет ее скучать по нем.

Один раз она уже пережила расставание с ним. Тогда у нее было сознание правоты, решимость, цель. Сейчас она лишилась всего, сбита с прямого пути его словами, его признанием в любви и своим резким отказом.

Именно так ты и хотела все устроить, говорила она себе, возвращаясь после четырехчасового тура в Гринвич-Виллидж.

Когда она открыла дверь, зазвонил телефон. Энни торопливо подняла трубку и услышала голос матери.

— Ты помнишь Джулию? — начала та без предисловий. — Мою кузину Джулию из Сент-Луиса? Ее племянник Кармин получил работу на Манхэттене и переезжает в Нью-Йорк.

Энни застонала, предвидя дальнейшее.

— Нет, мама, я не могу…

— Твои вечные «не могу», — выразила недовольство мать. — Что с тобой, Энни? Ты что, боишься влюбиться?

Дело в том, что я уже влюбилась, могла бы ответить Энни.

Но она и сама не понимала, что с ней происходит, пока во вторник днем не начала готовиться к своей сто двадцатой свадебной церемонии.

Не понимала, пока подружка невесты, Хелен, не заглянула в дверь гримерной:

— С возвращением к лицедейству! Как оно, в настоящем мире?

С этого момента Энни точно знала, что делает с женщиной любовь.

Она закончила гримироваться и посмотрела на себя в зеркало. Она выглядела, как должна выглядеть стыдливая невеста, а на прошлых представлениях была словно обезумевшая от горя Джульетта, слегка помутившаяся разумом Офелия или соблазнительная Мэгги. Это и есть ее талант: показывать весь диапазон эмоций, заставлять волноваться публику. На этом и построен их театр — на «эффекте присутствия».

А после этого она может идти домой.

Хелен права: актерская игра — лицедейство. Каждый день можно привносить в свою роль что-то новое, улучшать ее, но, как ни играй, все это далеко от жизни.

Роли — не реальность и никогда не должны подменять ее. Она видела в Джареде в первую очередь мужчину, а не просто актера. Конечно, его талант огромен. Но в нем не весь Джаред. И ее дар тоже не вся она.

У нее есть еще много чего для жизни, а не только для театра.

Она сама выбрала такой путь — четкий, ясный, посвященный единственной цели… и совершенно пустой.

Пришло время сменить его.

Как-то раз Дайана сказала ей: «Без Ника ничто не имеет смысла». А ее сосед Джек говорил, что ему всегда интересно с Фрэнсис, потому что он не представляет себя без нее, она делает его жизнь реальной.

Джаред сделал мою жизнь реальной.

Она поняла, что только с ним чувствует себя живой, может от души смеяться и плакать, танцевать и петь. В каждой роли — лишь частица ее. А Джаред собрал воедино все, даже мельчайшие, нюансы ее личности. Он — вторая половина ее самой.

Энни вспомнила, как во время последнего телефонного разговора спросила мать, зачем она так старается выдать ее замуж.

— Потому что хочу тебе счастья.

— А сама ты счастлива? — с сомнением спросила Энни.

— Конечно, — не задумываясь ответила мать.

— Но… как же Даллас? Как же Филадельфия? Чикаго? Папа просто помыкал тобой. Таскал тебя по всей стране.

— Потому что ему этого хотелось, — просто ответила мать. — И я не обижалась. Между прочим, мы не поехали ни в Лос-Анджелес, ни в Сиэтл, ни в Дулут. — В голосе матери слышался смех. — Так что есть места, куда мы не поехали.

— А могли поехать и туда?

— Да.

— Почему же не поехали?

— Я не захотела. И твой отец отказался от работы.

Она не захотела, и он отказался. Так просто. И так очевидно.

— Я не знала, — глухо произнесла Энни.

— Ты многого не знаешь, моя девочка. Но ты не глупая. Ты подумаешь и поймешь.

Да, не слишком быстро она думает. Но, пожалуй, пора решиться. По крайней мере попробовать.

Она поправила фату, подняла подбородок и отправилась искать Дэна — своего режиссера.

— Уволиться? Ты хочешь уволиться? — Дэн ошеломленно посмотрел на нее.

— Я хочу уволиться, — повторила Энни.

— Но ты нужна нам! Ты просто необходима! Ты…

— Я уезжаю. — Голос ее зазвучал увереннее: — Я не так уж и нужна. Хелен будет очаровательной невестой.

Хелен всегда стремилась к тому же, что и Энни. Но сейчас цели Энни изменились.

— Но ты не можешь уйти прямо сейчас! Мы взяли нового жениха, и мне нужно, чтобы ты его объездила.

Энни округлила глаза.

— Еще одного?

— Что я могу сказать? Любой артист боится дебюта в новой роли. Даже знаменитости. — Дэн усмехнулся. — Не торопись. Кто знает, может, сработаешься с ним и останешься.

Но Энни помотала головой:

— Нет. Я уже решила.

Она не знает, где Джаред, но должна найти его. А когда найдет — попросит дать ей еще один шанс.

А если он откажется… если он откажется, она выживет. Но ни за что не выживет, если не сделает этой попытки.

— Твое дело, — пожал плечами Дэн. — Но ты остаешься еще минимум на неделю.

— Спасибо, Дэн, — сказала Энни и радостно улыбнулась.

Режиссер покачал головой и поправил на ней фату. В этот момент в дверь заглянула Хелен.

— Две минуты.

Энни глубоко вздохнула.

— Задай им жару, детка! — подмигнул Дэн.

Не лучшее напутствие для невесты, подумала Энни. Но теперь оно вполне уместно. Ведь она просто делает временную работу, она больше не невеста. Пока еще не невеста.

А может быть, никогда и не станет ею, как знать…

Но она не могла и не хотела смириться с подобной мыслью. И потому спокойно вошла в установленный на сцене центральный неф церкви и попыталась представить, как бы выглядела ее настоящая свадьба.

Она вспомнила, как выглядела Дайана, когда готовилась идти навстречу Нику. Бледная. Дрожащая. Нервная. Полная решимости.

Да, полная решимости. Готовая начать войну против Хоффманов, Бауэров и Гранателли, против всего Сент-Луиса и половины Италии, чтобы выйти замуж за любимого человека.

Но сначала, припомнила Энни, Дайане пришлось завоевывать Ника.

«Он любит меня, — пожаловалась она однажды Энни, придя в гримерную после спектакля. — Я знаю, что любит. И он знает, что любит. Мне нужно только заставить его сказать это. — Ее обычно спокойные карие глаза вспыхнули адским огнем. — И я сделаю это! — поклялась она, пожимая подруге руку. — Потому что ты сегодня научила меня верить в себя».

Тот, кто может, делает; кто не может — учит, напомнила себе Энни старую присказку. Хоть бы это была только шутка!

Заиграл орган. «Отец» взял ее под руку и прошептал на ухо:

— Потом пицца у Хелен. Выпивка за тобой.

Наконец Энни двинулась по церкви навстречу «жениху».

Она вспомнила Ника, напряженного, но уверенного, потом представила себе, как ждал бы ее Джаред.

И вдруг увидела: он ее ждет.

— Что со мной было?

— Обморок, — сказал Джаред.

Она лежала на вытертой кушетке в гримерной и смотрела на него остекленелыми глазами. «Свадьба» и банкет для актеров и публики закончились двадцать минут назад, а она только сейчас пришла в себя.

Он потрогал ее холодную щеку, и на лице у него появилось беспокойство.

Джаред действительно тревожился.

Он ожидал любой реакции — ужаса, отвращения, презрения, гнева. Но совсем не предполагал, что Энни пройдет четыре шага по церкви, увидит его и рухнет замертво.

— Ни… ничего не помню, — запинаясь, проговорила она. — Что ты здесь делаешь?

— Может быть, женюсь на тебе, — произнес он с деланной бойкостью, на всякий случай взяв шутливый тон.

Энни ошарашенно посмотрела на него, и Джаред неуклюже пожал плечами.

— Вначале телевидение, теперь театральный спектакль. Буду расширять диапазон. Как ты и советовала.

Тут она моргнула. Но по-прежнему не произнесла ни слова.

Джаред облизнул губы, потом сжал их.

— Я думал над твоими словами о том, что распродаю себя. Есть в этом зерно истины. Но я делал это не только для себя.

Ее глаза расширились, она хотела что-то сказать, но он опередил ее:

— А в основном ради тебя. Это было вопросом чести. Я слишком зависел от тебя с самого начала. Если бы не ты, я бы давно вернулся в Ирландию.

Энни нахмурилась, но Джаред покачал головой.

— Это правда. Ты внушила мне смелость, и я поверил, что смогу играть, смогу бороться за роли. Ты поддерживала меня все это время. Ты верила в меня намного больше, чем я сам. И я постоянно ощущал свою вину. А когда подвернулся Рейд Маккалоу, — он пожал плечами, — я не раздумывал, а просто схватился за эту роль. Я думал, что смогу заработать для нас двоих, потому что сам хотел поддерживать тебя.

Энни с трудом проглотила стоявший в горле комок.

— О Боже! Джаред! — застонала она и обвила его шею руками.

…Очень давно, когда Джареду было десять лет, мать наскребла денег и отправила его и брата к своей кузине, которая вышла замуж за фермера в Слайго. Они провели там целое лето, но больше всего он запомнил возвращение домой.

Он помнил, каким одиноким чувствовал себя, как тосковал по знакомым лицам и местам. Он помнил, как после шести долгих недель в Слайго он наконец вышел из автобуса и увидел мать. Он побежал к ней, прижался лицом к ее груди, вдыхая запах лавандового мыла, а она обнимала его и целовала в макушку…

И сейчас, сильнее, чем когда-либо прежде, Джаред Флинн чувствовал, что вернулся домой. А ведь он едва не сбежал!

Утром во вторник он вышел из квартиры Энни, собираясь лететь в Мексику. Лишь необходимость разгрузить инструмент Ника задержала его. И, разгружая фургон, взвешивая в руке инструменты, он задумался. Он думал о Нике и Дайане, о том кремнистом пути, который прошла их любовь. Он думал о словах Энни, о страхе, который в них звучал. Она несколько раз сказала, что ей не все равно.

Ему тоже не все равно. И вопрос чести — доказать это.

Он решил вернуться и сказать, что она права…

— Значит, у нас будет новый жених? — спросила она, смущенно улыбаясь.

— Ты не против?

— Не против. Конечно, не против. Но не знаю, как тебе сказать…

Джаред нахмурился. Сердце застучало чаще.

— Что?

— Я уволилась.

Он подпрыгнул от удивления.

— Уволилась? Почему? Тебе нравилось здесь. Ты была великолепна. Даже сегодня — как только тебя оживили.

Энни засмеялась.

— Спасибо. Приятно слышать. Рада, что ты так думаешь. Но для меня этого мало.

— Ты нашла другую роль?

Она кивнула и посмотрела в сторону. Затем подняла голову и взглянула ему прямо в глаза.

— Твоей жены.

Он открыл рот, но не смог издать ни звука.

— У меня была своя точка зрения, — быстро заговорила она. — Но твоя оказалась лучше. Я действительно любила тебя. И сейчас люблю тебя. Но я боялась. Я работала так долго и трудно, чтобы добиться признания, и не могла позволить никому — никому — встать на моем пути.

— Энни… — начал он, но она коснулась пальцем его губ.

— Ты произнес свой монолог. Теперь позволь мне. Быть актрисой важно для меня, но это не все. Сейчас я это знаю. Я открыла в себе то, чего никогда не касалась: только рядом с тобой я чувствую, что живу.

Она улыбнулась, и глаза ее стали такими сияющими, какие он уже и не надеялся увидеть.

— Но я должна остаться здесь еще на неделю. Дэн попросил объездить нового жениха.

— И ты согласилась? — улыбнулся Джаред. — Ты полагаешь, меня можно объездить за неделю?

Энни притворно задумалась.

— Актера твоего уровня? Несомненно. Будет не свадьба, а конфетка.

— А брак? — спросил Джаред, целуя ее.

— Брак — совсем другое, — прошептала ему на ухо Энни. — Эту пьесу мы будем разыгрывать до конца наших дней.

Примечания

1

1 м 67 см

2

Разновидность лимона.

3

Лора Эшли — дизайнер, создательница неовикторианского «деревенского» стиля одежды и аксессуаров.

4

Отмечается в первый понедельник сентября.

Content

Язык цветов

Барбара Делински Отец невесты

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Бетани Кэмпбелл Язык цветов

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Энн Макалистер Свадебная карусель

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Примечания