Унесенные страстью

Кейси Майклз

Невыносимый Логан

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Понедельник у работающей женщины всегда начинается одинаково. Истеричный трезвон будильника вырывает тебя из мира грез; с трудом разлепляя веки, ты лупишь ладонью по проклятой штуковине, со стоном вылезаешь из кровати и, проклиная все на свете (в особенности просвещенный двадцатый век, который заставил слабый пол вкалывать наравне с сильным), ползешь в ванную.

Словом, понедельник — день тяжелый. И нынешний понедельник для Эшли Доусон не стал исключением.

Эшли проспала. Тосты подгорели. А, едва войдя в ванную, она вспомнила, что постирать‑то постирала, а вот сунуть вещи в сушилку забыла. Так они всю ночь и пролежали в стиральной машине. Хорошо хоть, что, в отличие от большинства коллег, белый халат ей носить не приходится!

По дороге на работу неприятности продолжались. Едва Эшли выехала на дорогу, как обнаружила, что бак ее старенького «фольксвагена» почти пуст. Пришлось ехать на заправку, где она умудрилась облить бензином новые белые туфли. А в магазинчике при бензоколонке не оказалось ее любимых крекеров — с изюмом и корицей.

Но и этого мало: задержавшись на бензоколонке, Эшли упустила время, столь драгоценное в утренние часы пик. Остаток пути пришлось проделать черепашьим шагом: то и дело перед носом останавливался какой‑нибудь школьный автобус. Судя по унылым физиономиям детишек, у них понедельник тоже не вызывал особой радости.

Размышляя о неоплаченных счетах, накладках в расписании, пятничных делах, опрометчиво отложенных на понедельник, и о том, на сколько опоздает сегодня Синди Шмидт, Эшли едва не пропустила знакомый огороженный пустырь по левую сторону бульвара Гамильтон, но в последний миг скосила глаза и, увидев знакомую табличку, шумно вздохнула. В последние несколько месяцев это стало для нее привычным ритуалом, вроде ежедневной чистки зубов.

Что ж, по крайней мере, в одном пункте утреннего расписания ее не подстерегали неожиданности.

Эшли включила сигнал поворота и свернула на служебную автостоянку медицинского центра «Флэтрок».

Припарковавшись на обычном месте, она распахнула дверцу, высунула наружу стройные, обтянутые джинсами ноги, откинула со лба непослушную медно‑рыжую прядь и пустилась бежать со всех ног.

Эшли Доусон, офис‑менеджер (а иногда и медсестра — когда не хватает рабочих рук) мед центра «Флэтрок», влетела в служебную дверь на полной скорости, едва не столкнувшись с женщиной, стоявшей у порога. Женщина прижимала к груди хнычущего младенца; на лице ее застыла тревога.

Как видно, для нее понедельник тоже начинался несладко.

— Синди, я тут присмотрю, а ты пока передохни, — предложила Эшли, когда утренний наплыв посетителей схлынул.

Было половина одиннадцатого; вдвоем с Синди они зарегистрировали уже пациентов сорок — для понедельника дело обычное. И еще не меньше пятидесяти человек пройдет через руки Эшли, прежде чем стрелки часов в холле остановятся на половине шестого, возвещая, что ей пора передавать регистрационный журнал в руки вечерней смены.

Кто‑кто, а Синди Шмидт передохнуть никогда не отказывалась; в мгновение ока она вылетела из приемной, а в следующее мгновение зазвонили разом все пять телефонов. Один пациент просил перенести прием, другой возмущался, что его записали не к тому доктору, третий вообще нес что‑то несообразное, и всех их Эшли и ее коллеги должны были выслушать, успокоить и по мере сил удовлетворить их желания.

Сколько врачей, сколько пациентов, сколько неотложных дел, серьезных проблем и мелких, но досадных недоразумений! Двадцать докторов разных специальностей — каждый со своим, не всегда легким, характером, со своими вкусами, и запросами. Не меньше сотни пациентов ежедневно. Диагностический центр. Пункт неотложной помощи. Хирургическое отделение… Словом, есть от чего сойти с ума.

А приемная в больнице — всего одна. Единый мозговой центр — центр, координирующий работу огромного многолюдного организма. И хозяйка в нем — Эшли Доусон, двадцати четырех лет от роду.

Что бы они все без нее делали?! Утренняя горечь понедельника осталась позади — Эшли снова любила свою суматошную, хлопотливую, безумную работу.

Трубку одного телефона Эшли прижимала к уху, поодаль трезвонил еще один, над конторкой нависали, требуя ее внимания, двое пациентов, за стеклянной дверью истошно орал младенец, но Эшли Доусон была в своей стихии — энергичная, собранная, невозмутимая. Ее хватило даже на то, чтобы поприветствовать улыбкой и взмахом руки нового пациента, вошедшего в приемную. А потом она увидела кровь.

— Джейни, возьми трубку — это из приемного покоя, по поводу койки для мистера Сэмюелсона, разберись. Тереза, запиши этих двоих, они оба к ревматологу. У меня здесь неотложный случай.

И вопящие дети, и настырные пациенты — все бледнеет перед видом крови. Точнее, пропитанного кровью носового платка. Обмотанного вокруг кисти, принадлежащей…

Мама родная! И вправду понедельник — день тяжелый!

Эшли жестом приказала пришельцу — высоченному, загорелому, зеленоглазому, одним словом, мужчине с головы до пят! — оставаться на месте, а сама выскочила из‑за конторки и рванулась к нему, на ходу выхватив из аптечки марлю и пакет со льдом.

— Что стряслось? Позвольте мне взглянуть, — с профессиональной улыбкой обратилась она к нему и, подхватив под локоть, мягко повлекла его к креслам для посетителей.

Только бы в обморок не упал. Еще, пожалуй, сотрясение получит, если грохнется с такой высоты. По опыту она знала, что многие «мужчины с головы до пят» при виде крови — особенно своей собственной — превращаются в нервных барышень.

Зеленоглазый красавец оказался на удивление послушным — сел, размотал платок, обнажив внушительную дыру в ладони, и объяснил, что стряслось.

— Не смотрел, куда иду, споткнулся обо что‑то и схватился рукой за стену, а там оказалась какая‑то ржавая железяка. Наверно, шва три наложить придется?

Кивнув, Эшли обмотала раненую руку марлей и положила поверх пакет со льдом — и все это время старалась не думать о том, какой у незнакомца низкий, хрипловатый, неподражаемо чувственный голос. Из тех голосов, в чьем исполнении даже пошленький приемчик типа «Мы с вами раньше не встречались?» звучит, словно признание в неземной любви. Так и хочется пролепетать в ответ: «Что вы, я бы непременно вас запомнила!»

Ради собственной же безопасности Эшли не отводила глаз от его руки. Однако это не слишком помогало: рука у незнакомца была сильная, загорелая, с длинными гибкими пальцами и светлыми волосками на тыльной стороне… Такую руку перевязывать — одно удовольствие!

Нет‑нет, в лицо она смотреть не станет. Один взгляд в эти смеющиеся зеленые глаза — и Эшли Доусон начисто позабудет о своем врачебном (точнее, медсестринском) долге.

— Может быть, даже четыре, — заметила она. — Еще надо промыть рану и сделать прививку от столбняка. Или вы спешите?

— Да нет, не особенно. Раз уж попал в больницу, как‑то глупо уходить, не получив всех положенных уколов. Вам, должно быть, понадобится мой страховой полис?

Пришлось все‑таки Эшли поднять глаза — не обращаться же к перевязанной руке!

— Вы правша?

— Слава богу, да!

И он улыбнулся — широкой, удивительно обаятельной улыбкой. Так, словно и не знает, что он самый красивый мужчина на свете и что от одного взгляда на него мозги у Эшли обращаются в студень.

— Хорошо… э‑э… очень хорошо, — пробормотала она, невольно задумавшись, не мешает ли ему эта каштановая прядь, упавшая на глаза, и что будет, если протянуть руку и убрать ее, а потом…

Боже правый, что это с ней сегодня?

Тряхнув головой, Эшли заставила себя собраться с мыслями.

— Через несколько минут освободится кабинет неотложной помощи. Поскольку истекать кровью вы не собираетесь, я пока усажу вас здесь и дам подписать наши бумаги, а потом провожу вас туда.

— Отлично, мисс… э‑э…

— Доусон. Эшли Доусон, — ответила она и, вскочив, почти бегом бросилась назад за конторку.

— Вот это мужик! — прошептала ей на ухо Джейни. — А кольцо есть? Я сквозь бинты не вижу!

— Спокойней, дорогая, он всего лишь пациент, — урезонила ее Эшли.

— А я женщина терпеливая, — откликнулась Джейни. — Подожду, пока ему руку зашьют, и умыкну его с собой на остров Бора‑Бора!

Эшли едва не прыснула: хохотушке Джейни за пятьдесят, она много лет замужем и счастлива в браке.

Найдя ручку и стандартную папку с информацией о «Флэтроке», Эшли протянула то и другое мистеру Красавчику, и с облегчением вернулась к своим телефонам.

Нельзя сказать, что она о нем забыла. Трудно позабыть о человеке, который сидит напротив тебя и (или, может, это только, кажется?) не упускает из виду ни одного твоего движения. И вид у него при этом словно у кота, только что слопавшего, канарейку.

Заполнив анкету, незнакомец помахал Эшли рукой. Та взяла у него бумаги и, просматривая их на бегу, поспешила к компьютеру… и вдруг так и плюхнулась на стул, не в силах поверить своим глазам.

— Так я и знала! — пробормотала она. — Не зря говорят, что понедельник — день тяжелый!

Она уже заканчивала переносить информацию в компьютер, когда в приемную впорхнула Синди.

— Эшли! — громким шепотом окликнула она коллегу. — Джейни мне сказала, что у нас необычный пациент. Ты его видела? Такой высокий, широкоплечий, в джинсовой рубашке? Он похож на… на…

— На греческого бога? — мрачно поинтересовалась Эшли, засовывая страховой полис «божества» в копировальный аппарат.

— Точно! А улыбка у него просто… просто…

— Неотразимая? — не разжимая зубов, прошипела Эшли.

— Ага! А глаза такие… такие…

— Ты, видимо, хочешь сказать «зеленые». Спасибо, я уже заметила. А теперь извини, мне пора вести этого зеленоглазого бога, в смотровую номер два.

— Ну, повезло!

— Да уж! Надеюсь, у доктора Чайлдса найдется для него самая тупая игла!

Чеканя шаг, она вышла из‑за конторки и обратилась к раненому — обычным, профессиональным тоном, но теперь уже без намека на улыбку:

— Идемте, мистер Каллахан. Нас ждут.

Бывали, конечно, у Эшли Доусон понедельники и похуже этого.

Но нечасто.

И дело не в работе — работу свою Эшли любила. Беда в другом: несмотря на профессиональную этику и все такое прочее, весь день до вечера Эшли преследовали неотвязные мысли о мистере Логане Каллахане. 0 том, как приятно было бы схватить этого мерзавца за отвороты голубой джинсовой рубашки и встряхнуть так, чтобы у него зубы застучали!

Или, может… поцеловать?

Одно другого не легче! Решительно тряхнув головой, Эшли кивнула на прощание сменщице и твердым шагом вышла за дверь. Рабочий день окончен, осталось добраться до дома, приготовить себе что‑нибудь повкуснее (и плевать, сколько там углеводов и калорий!), свернуться калачиком на диване и найти на одном из телевизионных каналов какую‑нибудь слезливую мелодраму. Сейчас ей не помешает хорошенько выплакаться.

«Все классные мужики уже женаты!» — вечно твердит ее подружка Тереза. И Эшли готова с ней согласиться — но только отчасти. Все по‑настоящему классные мужики — такие, от одного взгляда на которых дрожь пробирает, и коленки подгибаются, — на поверку оказываются никчемными, бездушными, алчными, бессердечными ублюд…

Эшли остановилась посреди стоянки, как вкопанная: предмет ее размышлений восседал за рулем пыльного винно‑красного «мерседеса». Огромной шикарной машины именно того типа, на каких обычно разъезжают по дорогам алчные, бессердечные уб‑людки. Хотя этот конкретный «мерседес» выглядел не совсем типично. Попросту говоря, его не мешало бы вымыть.

И на водительском сиденье небрежно развалился не кто иной, как мистер Логан Каллахан во всей красе! Ковбойская рубаха с закатанными рукавами, темно‑синие джинсы, едва не трещащие по швам, на мощных бедрах, непослушная косая прядь на лбу, шоколадный загар, широкая улыбка, шальные зеленые глаза… черт побери, почему такая внешность еще не запрещена законом?!

Эшли сделала каменное лицо и гордо простучала каблучками мимо — по несчастному стечению обстоятельств невыносимый мистер Каллахан припарковал «мерседес» рядом с ее «фольком», — но, уже вставив ключ в замок, не выдержала.

— Что это вы здесь делаете, мистер Каллахан? — поинтересовалась она сладчайшим и ядовитейшим голоском. — Вас ведь давно выписали. Или, может, вам некуда идти?

Она не услышала — почувствовала, как он поднялся и, выскользнув из «мерседеса», неторопливой тигриной поступью двинулся к ней.

— Пытаюсь понять, что со мной не так, мисс Эшли Доусон, — ответил он.

«А что может быть не так?» — мысленно изумилась Эшли. Руку ему осмотрели, обработали, наложили швы, велели ехать домой и показаться через неделю — чего ему еще не хватает?

— Ч‑что вы х‑хотите сказать? — выдавила она — и поразилась звучанию собственного голоса. Даже в глубоком детстве Эшли Доусон не страдала заиканием.

Каллахан прислонился к дверце «мерседеса» (черт бы побрал, эту его манеру беспрерывно куда‑то прислоняться!) и пожал плечами.

— Сам не знаю. Знаю только, что встретили вы меня с улыбкой, но, едва увидели мой страховой полис, от вас повеяло февральскими морозами. Со всеми прочими, как я заметил, вы были милы и очаровательны, а вот меня обдавали таким холодом, что и пакет со льдом не требовался. И, признаюсь, — тут губы у него изогнулись в неотразимо порочной усмешке, — вы меня заинтриговали. Я решил подождать и выяснить, в чем дело. Пока ждал — перехватил сандвич, так что не беспокойтесь, дурно мне не станет. Кстати, вам никто не говорил, что глаза у вас цвета конского каштана?

Тереза или Синди на ее месте от счастья бы умерли. Ну почему, во имя всего святого, почему на ее месте не оказался кто‑нибудь другой?!

— Конского каштана, говорите? Да нет, для меня это новость.

— Не самый оригинальный комплимент, — вздохнул Логан, — но сейчас я не слишком‑то хорошо соображаю. Сами понимаете, рука болит.

Эшли невольно подняла глаза, чувствуя, как неприязнь («Будем надеяться, что это неприязнь!» — сказала она себе) уступает место состраданию.

— Правда? Ну что ж, сами виноваты. Вам было велено ехать домой и принять болеутоляющее. Местная анестезия действует недолго, а потом боль становится вдвое сильнее. — Она покосилась на забинтованную руку. — По крайней мере, не дергает? Рана у вас была очень грязная.

— Так вот он, путь к женскому сердцу! А еще говорят: «Цветы, конфеты…» Ерунда это все. Скажите, если я разрыдаюсь, вы согласитесь со мной поужинать?

— Едва ли, — отрезала она, сама не понимая, почему не садится в машину и не едет домой. Впрочем, глупый вопрос…

— Да нет, я не имею в виду, прямо сейчас…

И мистер Каллахан смущенно развел руками, словно молчаливо извиняясь за свой затрапезный вид. В самом деле, выглядел он так, словно добрых, полдня валялся в грязи. И самое удивительное, что даже в таком виде, оставался, соблазнителен, как смертный грех!

— Мистер Каллахан, я вообще не собираюсь с вами ужинать!

И тут — бог знает по какой несчастной случайности — ключи от машины выскользнули у нее из руки на асфальт.

— Черт! — пробормотала Эшли и наклонилась, чтобы поднять ключи.

В тот же миг наклонился и Логан. Как и следовало ожидать, оба столкнулись лбами.

— Прошу прощения, — проговорил Каллахан, протягивая ей ключи, — что‑то я сегодня неловок. Послушайте, может, нам начать заново?

— Заново? — проговорила Эшли. Дрожащей рукой она взяла ключи и сунула их в карман, чтобы не выпали снова. — Не припомню, чтобы мы с вами вообще что‑то начинали.

Медленная, ленивая усмешка тронула его губы, неторопливо разлилась по лицу, обозначила веселые морщинки вокруг прищуренных глаз.

— Вот как? Должно быть, я начал без вас. Одно могу сказать: когда я вошел в приемную, рука у меня болела зверски, а через десять минут я уже и думать забыл об этой чертовой ржавой проволоке. Ваша улыбка, мисс Доусон, действует лучше любого болеутоляющего. Удивляюсь, почему ее еще не продают в аптеках. Но я не видел вашей улыбки вот уже… — он покосился на свой золотой «Ролекс», — уже пять часов и тридцать шесть минут. Думаю, пора повторить прием лекарства.

Склонив голову к плечу, Эшли с изумлением его разглядывала.

— Неужели вам не стыдно говорить такие глупости? Логан Каллахан усмехнулся еще шире.

— Ни капельки!

Он извлек из кармана смятую бейсболку со сломанным козырьком и надвинул ее на глаза. Двигался мистер Каллахан неторопливо, плавно, и почему‑то его движения напомнили Эшли хищника, терпеливо выслеживающего добычу.

Опасный он человек, этот Каллахан. Особенно для девушки, которой следовало бы презирать даже землю у него под ногами!

Но можно ли упускать такой шанс? Если сейчас она не поговорит с ним по душам, если не выскажет ему в лицо все, что о нем думает, — непременно возненавидит себя за трусость!

А если выскажет, возможно, возненавидит еще сильнее. За глупость.

Пожав плечами, Эшли выразительно вздохнула.

— Вы ведь постоянно проживаете в Филадельфии? А у нас, в Аллентауне, остановились в отеле?

— Отель «Шератон‑аэровокзал», поблизости от аэропорта.

Он по‑прежнему небрежно прислонялся к дверце машины, однако Эшли заметила, как в зеленых глазах, затененных бейсбольной кепкой, блеснула тревога.

— Да не волнуйтесь так, — успокоила его Эшли. — Я просто подумала, что вам надо принять душ и переодеться перед ужином. Я, например, так и сделаю. День у нас обоих был нелегкий. Так что, если ваше предложение еще в силе, встречаемся в «Шератоне» через полтора часа. Но… только ужин, мистер Каллахан, больше ничего.

— А чего вы еще ожидали, мисс Доусон? — с легкой насмешкой отозвался он, отклеиваясь от дверцы машины и направляясь к водительской двери своего «мерседеса». — Встречаемся в холле. Я возьму в зубы розу — на случай, если без слоя грязи вы меня не узнаете.

Ему все‑таки удалось пробить ее броню — Эшли громко рассмеялась.

— Остерегайтесь шипов, мистер Каллахан!

— Мама, это просто ужин. — Эшли натягивала колготки, зажав между ухом и плечом телефонную трубку. — Самый обычный ужин. В ресторане, на глазах у нескольких десятков людей. Ну что со мной может случиться?

— Что может случиться?! — повысив голос, переспросила мать. Эшли невольно поморщилась. — Я вижу, вся моя воспитательная работа ни к чему не привела — ты так и не усвоила главный урок безопасности. Неужели я тебе не говорила: «Никогда не разговаривай с незнакомцами. Никогда не бери конфет у незнакомых людей. Если незнакомый дяденька куда‑то тебя зовет, беги от него, как можно быстрее и как можно дальше»? Я прекрасно помню, как все это тебе внушала!

— А я не хуже тебя помню, как все это выслушивала, — вздохнула Эшли. Она уже стояла перед гардеробом и выбирала платье. — Мама, мне уже не десять лет, а Логан Каллахан — не маньяк‑убийца. Мне представилась возможность высказать ему свое мнение, и, по‑моему, такой шанс просто глупо упускать!

— Но, по крайней мере, ты будешь с ним вежлива? Эшли отняла трубку от уха и уставилась на нее так, словно увидела змею.

— Вежлива? Мама, этот негодяй сносит Дом Сэндлера, чтобы возвести на его месте какую‑то фабрику, а ты хочешь, чтобы я была с ним вежлива! Как ты это себе представляешь? Что, по‑твоему, я должна сказать? «Любезнейший мистер Каллахан, позвольте вам сообщить, что вы просто алчный, бессердечный мерзавец без капли… капли… гм… ну, словом, без капли того, что должно быть у каждого нормального человека!»

— Благородства, — подсказала Линдсей Доусон. — Думаю, ты это имеешь в виду. Милая моя, ты отправляешься ужинать с мерзавцем, начисто лишенным благородства, и хочешь, чтобы я не беспокоилась! Нет, я сейчас же звоню твоей сестре и прошу ее за тобой присмотреть.

— Мама, не смей!! — завопила Эшли.

Но в трубке уже звучали короткие гудки. Эшли швырнула телефон на кровать.

— Ну, замечательно! — пробормотала она. — Просто лучше некуда!

Пять минут спустя, когда Эшли стояла перед большим зеркалом, размышляя, подходит ли зеленая джинсовая юбка к блузке в цветочек, телефон зазвонил снова.

Эшли нажала кнопку «Разговор» и, не дожидаясь, когда раздастся голос сестры, заговорила сама:

— Послушай, Мэри, я в здравом уме, дуэнья мне ни к чему, а мама, как всегда, тревожится по пустякам. Господи помилуй, я всего‑навсего ужинаю с мужчиной! Так что, если не возражаешь…

— Мисс Доусон?

— О боже! — Эшли упала на кровать. Она узнала этот голос. — Откуда у вас мой телефон?

— Из телефонной книги, мисс Доусон, — промурлыкал в трубке бархатный кошачий баритон. — «Э. Доусон». Напрасно вы так записались. Не «мисс», не «миссис», а «Э. Доусон». Этот инициал ясно выдает в вас одинокую женщину, которая не хочет, чтобы ее считали одинокой. А кто такая Мэри?

Свободной рукой Эшли заправила за ухо прядь медно‑рыжих волос.

— Моя младшая сестра. Слышите гудки по другому каналу? Могу поклясться, это она. Нет, если я не стану брать трубку, она не отвяжется. Просто поедет за мной в отель, и тогда уже я от нее не избавлюсь. А вы зачем звоните? Подумали и решили отменить ужин?

Эта мысль ее вовсе не обрадовала, но бессердечному мерзавцу Каллахану сообщать об этом она, разумеется, не собиралась.

— Отменить? Ни за что!

По голосу Эшли поняла, что Каллахан улыбается.

Широкая улыбка открывает крепкие белоснежные зубы, веселые морщинки лучиками разбегаются от чудных глаз… Что, черт возьми, он в ней нашел такого смешного?

— Мне просто подумалось, что, возможно, нам стоит встретиться где‑нибудь в другом месте. Дорогу к аэропорту сейчас ремонтируют, и здесь настоящее столпотворение — ни проехать, ни пройти. Не хочу, чтобы вы застряли в пробке. Я, знаете ли, от природы предусмотрителен.

— И от скромности явно не умрете! — усмехнулась Эшли, взглянув на часы: пожалуй, он прав, в такое время на шоссе не обойдется без пробок в несколько миль длиной. — Ладно, — кивнула она, мысленно перебирая в уме приличные рестораны в центре города. — У вас есть под рукой бумага и карандаш? Я знаю неплохой ресторанчик с баром в торговом центре: в понедельник вечером народу там должно быть немного. Готовят там очень острое Чили, и великолепное жаркое на открытом огне. Сейчас скажу, как туда добраться.

— Звучит отлично, — заметил Каллахан, когда она коротко объяснила ему маршрут. — Интересно, как там с пивом? Как вы считаете, ведь, если я не принимал болеутоляющего, пиво мне не повредит?

— Так вы не приняли болеутоляющего?

Что и кому он хочет доказать? Изображает из себя супермена, которому боль нипочем? Или ему просто лень проглотить таблетку и запить ее стаканом воды?

— Нет, Эшли. — Он явно опять улыбался. — Решил, что сегодня мне понадобится ясная голова. Я ведь намерен выяснить, за что вы меня так ненавидите.

— Я вовсе не… Боже мой, опять звонят! Наверняка Мэри. Ладно, я лучше побегу. Встречаемся в семь. Не дав ему ответить, она разъединилась, переключилась на другой канал — и как раз во время, чтобы услышать взволнованный голос Мэри:

— Никто не берет трубку! Пол, я просто не знаю, что делать! Может быть, нам с тобой поехать туда?

— Не надо! — очень твердо вмешалась Эшли. — Не надо вам с Полом никуда ехать. Я просто иду поужинать с пациентом — ни больше, ни меньше. Знаешь, Мэри, маме пора уже успокоиться. Дай ей волю — она до самой смерти будет держать нас на коротком поводке!

В трубке послышался мягкий смех сестры.

— Милая, ее можно понять. Четыре месяца назад безжалостный пират похитил одну ее дочь… Что, Пол? Хорошо‑хорошо: четыре месяца, две недели и три дня! Ох уж эти мужчины — помешаны на точных цифрах!

В трубке снова послышался смех и какая‑то возня. Судя по всему, «безжалостный пират» нежно целовал Мэри сзади в шейку.

— Сама понимаешь: одна дочь навеки покинула родное гнездо, а вторая — то есть ты, Эш, — не терпела чужой опеки с тех пор, как научилась сама завязывать шнурки. Неудивительно, что маме порой становится одиноко. И потом, ведь ты никогда прежде не ходила на свидания с пациентами. Говорила, что это неэтично — или что‑то в этом роде.

— Он не постоянный пациент, Мэри, просто случайно к нам заглянул. И вообще, с каких это пор ты начала меня цитировать? А что еще сказала мама?

— Только то, что ты отправляешься на ужин в «Аэро‑вокзал» и, если не будешь дома к десяти, мы с Полом должны оседлать коней и отправиться на выручку.

Эшли хотела, было оставить это замечание без комментариев, но, поразмыслив, решила, что врать сестре не стоит. А умолчание — то же вранье. И потом, если мама объединится с Мэри и Полом, от их всепроникающего ока ничто не скроется!

— У меня изменились планы. Мы ужинаем в том симпатичном заведенышке с элем и жареным мясом, куда мы с тобой ходили на прошлой неделе. А если я не вернусь домой в десять, значит, появлюсь к одиннадцати, так что занимайтесь своими делами и обо мне не беспокойтесь. А чтобы мама тебя не доставала, можешь отключить телефон.

— Хорошая мысль, — согласилась сестра. — Ладно, теперь рассказывай об этом парне. Красивый?

— Даже слишком, — мрачно отозвалась Эшли, доставая из гардероба жакет. — Высокий, стройный, широкоплечий. Волосы темные, почти черные. Глаза — зеленее не бывает. Ноги длинные, как… ну, словом, очень длинные. И улыбка, за которую можно отдать жизнь. А теперь опережаю твой следующий вопрос: зовут его Логан Каллахан, Каллахан, Мэри. Тебе эта фамилия ничего не напоминает?

— Каллахан? Каллахан! Боже, Эш, неужели… Тот самый? Который «Каллахан и сын»?

— Тот самый. Видимо, это сын. — Эшли сунула в карман ключи и пошла к дверям, — Интересный вечер меня ожидает, не находишь?

— Нет, пожалуй, телефон я выключать не буду, — вздохнула Мэри. — И начинаю копить деньги, чтобы внести за тебя залог, когда ты окажешься за решеткой. Я тебя знаю, сестренка, и знаю, что ваше «Историческое общество» вот уже несколько месяцев мечет громы и молнии против «Каллахана и сына». Держу пари, ты намерена сказать ему в лицо все, что о нем думаешь! Верно?

— Вот именно! — свирепо ответила Эшли. — Припру его к стене, повергну наземь, наступлю ногой на грудь, запущу тортом в физиономию, а под конец бесстыдно его соблазню! Пока, сестричка.

Рассмеявшись, она выключила телефон, бросила его на диван и выбежала за дверь, не дожидаясь, когда он зазвонит снова.

ГЛАВА ВТОРАЯ

— Надеюсь, Логан, у тебя хорошие новости. В Японии уже семь — семь вечера, если помнишь, сынок, — а я с трех часов на ногах, ублажаю наших новых клиентов. По крайней мере, надеюсь, что они станут нашими клиентами.

Логан откинулся на диване, вытянув перед собой длинные ноги, и уменьшил громкость телевизора.

Райану Каллахану он позвонил по наитию. Просто мелькнула в мозгу смутная мыслишка, из которой — Логан ясно это чувствовал — могло бы выйти что‑то стоящее. Разумеется, если удастся подключить к этому делу отца. Да так, чтобы Райан не сомневался, что блестящая идея от начала до конца принадлежит ему самому.

Логан сладко улыбнулся в трубку.

— Папочка, я тебя тоже безумно люблю. Просто я тут подумал… но, впрочем, неважно. Ты устал, и я не стану отвлекать тебя по пустякам. Пока.

— Только попробуй повесить трубку, и я тебя уволю!

— Уволишь? — рассмеялся Логан. — Ты, должно быть, забыл, что мы с тобой уже много лет партнеры. Стареешь, папа! Как тебе Токио?

— Глушь несусветная. Сам подумай — три тысячи миль к западу от Филадельфии! — По голосу Логан почувствовал, что отец насторожился. — Так в чем дело? Ты сейчас в Аллентауне, верно? Там какие‑то проблемы?

Логан задумался. Сказать «нет», что было бы сущей правдой, — значит завтра же утром отправиться назад в Филадельфию. А ему этого совсем не хотелось. Ибо сегодня он познакомился с Эшли Доусон и горел желанием узнать ее поближе.

— Да так, ничего особенного… — медленно начал он, уставившись в потолок, словно ожидая, что сейчас его поразит молния.

Логан Каллахан, двадцати семи лет, единственный сын Райана Каллахана — жесткого бизнесмена и заботливого (порой даже чересчур заботливого) отца, — никогда еще не лгал своему родителю. И сейчас начинать не собирался.

— Наткнулся на какую‑то ржавую проволоку и поранил руку.

— Сильно? Надеюсь, мне не надо лететь в Аллентаун следующим же рейсом? Или хочешь, чтобы я поцеловал тебе больную ручку, а то без этого не заживет?

Голос Райана звучал шутливо, но Логан догадался, что отец беспокоится, и решил его не пугать.

— Да ничего особенного, папа, всего‑навсего четыре шва. Когда заживет, смогу играть на скрипке. Если, конечно, ты, наконец, раскошелишься на музыкальную школу для своего отпрыска. Лучше поздно, чем никогда. Ах, до чего ж тоскливое у меня было детство — вспомнить страшно! — И, решив, что подразнил отца достаточно, он перешел на деловой тон: — Ничего серьезного, но из‑за этой царапины пришлось весь день проторчать в клинике. Так что инспекцию придется отложить на завтра. Не возражаешь, если я задержусь здесь, на несколько дней? Если, конечно, в офисе не накопились неотложные дела, с которыми Прескотт никак не справится.

— Неужели ты спрашиваешь моего согласия? Интересно, почему мне в это не верится?

— Наверно, потому, что это не так, — усмехнулся Логан.

Поднявшись, он выключил телевизор и прошелся по комнате плавным, бесшумным шагом хищника. Отец всегда говорил, что движения Логана, спокойные и целеустремленные, напоминают ему стремительный бесшумный «полет» мурены в толще морской воды.

— Просто решил узнать, как там мой старик — не требуется ли ему мой бесценный опыт.

— Так‑то лучше, — проворчал отец и рассмеялся глубоким хрипловатым смехом. — Мне тоже тебя не хватает, Логан. Если повезет, к середине или к концу будущей недели вернусь в Штаты — с контрактом «Хоши» в кармане.

— Я верю в тебя, отец, — тепло ответил Логан. — И всегда верил.

На другом конце провода наступило короткое молчание. Затем Райан проговорил задумчиво:

— Хотел бы я, чтобы ты был здесь со мной. Когда ты в последний раз брал отпуск?

В точку! Именно это Логан и хотел услышать. И, понимая, что другая возможность едва ли представится, мертвой хваткой вцепился в эту:

— Отпуск? А что это такое? Никогда не слышал. Скажи, как пишется это слово, и я посмотрю в словаре.

— Ясно, — буркнул Райан.

Логан почти видел, как крутятся шестеренки в голове у отца. Оставалось только надеяться, что они повернутся, как надо.

— Вот что, сынок, заканчивай дела в Аллентауне и отправляйся отдохнуть на недельку.

— Целую неделю? Ну, ты даешь! Господи помилуй, чем я буду заниматься целых семь дней?!

Остановившись перед зеркалом, Логан запустил пятерню в густую копну темно‑каштановых волос, из тех, что, как ни причесывай и ни укладывай, вечно торчат мальчишескими вихрами.

— Читай Карнеги, сынок, — сарказм настраивает собеседника против тебя. Хорошо, две недели. Не больше. И только потому, что контракт с «Хоши» уже, можно сказать, у меня в кармане. Послушай, ты уверен, что не сможешь вылететь сюда и ко мне присоединиться?

Логан взял ручку и принялся постукивать ею по микрофону.

— Что такое, папа? Слышишь? Какой‑то стук. Должно быть, спутниковая связь барахлит.

— Черт побери, ничего не слышно! Я говорю: Логан, приезжай ко мне в Токио! Возьми билет на рейс из Филадельфии завтра вечером…

— Что? Папа, связь рвется, совсем ничего не слышно! Спасибо за отпуск, с удовольствием им воспользуюсь. Я не загорал на флоридских пляжах с тех пор, как окончил колледж. Удачи тебе. Чао!

— Да не чао, а саёнара, идиот! — рявкнул Райан. Логан отвернулся от трубки и прикрыл рот рукой, чтобы отец не услышал его смеха.

— Ладно, черт с тобой, — заключил Райан, — я иду спать.

Логан немного послушал короткие гудки в трубке, затем выключил телефон и подмигнул своему отражению.

— Браво, мистер Логан Каллахан! Заморочил голову папаше — и получил десять дней полной, ничем не омраченной свободы. На что же мы ее употребим?

Он нахлобучил на глаза бейсбольную кепку и отдал честь самому себе.

— Разрешите доложить: к ужину с прекрасной и соблазнительной Эшли Доусон готов! И не только к ужину, сэр!

Ресторанчик с жарким на углях и превосходным элем Логан нашел без труда, опоздав всего на десять минут — что, по его понятиям, было равносильно непростительно раннему появлению.

Он припарковал свой запыленный «мерседес» рядом с маленьким, сверкающим безупречной чистотой автомобильчиком Эшли, широким, решительным шагом пересек автостоянку, с усилием отворил тугую дубовую дверь и, войдя, оказался в холле, таком темном, что ему пришлось остановиться, дабы глаза привыкли к темноте.

Ощупью, ориентируясь на голос Гарта Брукса из музыкального автомата, он двинулся к стойке. Там на высоком табурете уже сидела Эшли Доусон, потягивала содовую и посматривала на изящные часики.

Ах, черт! Как же он не сообразил! Ведь эта милая девушка — офис‑менеджер, а значит, из той породы людей, которые к времени относятся серьезно. Для которых «семь часов» и значит «семь часов» — и ни минутой позже!

Заметив его в зеркале над стойкой, она развернулась на табурете и так и впилась взглядом ему в лицо.

Суровый взгляд. Плотно сжатые губы. Точь‑в‑точь, как утром в поликлинике. Едва она увидела в документах его фамилию, куда только подевались та мягкость, та человечность, то сияние доброты, которые она столь щедро изливала на своих коллег и всех прочих пациентов!

Любопытно. Очень любопытно.

С такой откровенной неприязнью ему до сих пор встречаться не приходилось. Логан привык ко всем подходить с открытой душой и в ответ получать от всех (в особенности от женщин) симпатию, а порой и неприкрытое восхищение.

А эта сверлит глазами так, словно всю жизнь мечтала об одном: изжарить его в кипящем масле!

И все же… А что «все же»? Не обманывает ли он себя? Может быть, ему только кажется, что огромные карие глаза ее сверкают не только гневом, но и каким‑то смутным интересом? Может быть, даже надеждой — бессознательной надеждой на то, что он сумеет преодолеть ее предубеждение?..

— Вечер добрый.

Логан сдвинул шляпу на спину, устроился на соседнем табурете, обвив его длинными ногами. До него долетал запах духов Эшли Доусон. Очень приятный запах. Логан бы даже сказал, возбуждающий аппетит. Причем аппетит, не имеющий ничего общего с бифштексами.

— Я не опоздал?

Эшли облокотилась на стойку и сурово взглянула ему в глаза.

— Если вы измеряете, время так же, как все прочие смертные, — еще как опоздали. Но мне почему‑то кажется, что у вас и часы не такие, как у всех. Я не ошиблась?

Подоспел бармен. Логан объявил ему, что хотел бы выпить стаканчик спиртного, а какого — неважно, и снова повернулся к Эшли.

— Я‑то что! Знали бы вы моего папашу… Она недоуменно нахмурилась, и Логан от души расхохотался.

— Вот что, — заговорила девушка, — здесь неподалеку есть столик. — Она указала на кабинку в другом конце длинной полутемной залы. — Или, может быть, вы предпочитаете сидеть с другой стороны стойки?

— Прекрасная мысль, и эта сторона мне вполне подойдет, — согласился он и, подхватив ее содовую и свой стакан спиртного со льдом, двинулся в кабинку, где ждали их две массивные, в деревенском стиле, скамьи и изящный столик.

Эшли села первой. Бросив взгляд на ее стройные ноги, едва прикрытые короткой джинсовой юбкой, Логан мысленно поздравил себя: в юбке она выглядит не хуже, чем в джинсах. Далеко не всякая женщина может сказать о себе то же самое.

Он сел напротив. Эшли не поднимала на него глаз: уставившись в стол, она машинально мяла и комкала в руках салфетку.

Логан понял, что начинать разговор придется ему. С театральным интересом он окинул взглядом крохотную кабинку.

— Вы уверены, что здесь поместятся трое?

— Трое? — Эшли сухо улыбнулась и покачала головой. — Нет, Мэри к нам не присоединится. Она боится знакомить меня со своим молодым мужем.

Логан вопросительно поднял брови.

— Нет, я не о том, о чем вы подумали. — Эшли снова улыбнулась — на сей раз шире и искреннее. — Мэри опасается, что я выдам Полу какую‑нибудь ее страшную тайну. Например, расскажу, как в девятом классе она выкрасила волосы в пурпурный цвет.

Подошла официантка с меню. Логан любезно предложил Эшли сделать заказ на обоих, и она попросила стейки, чили и без колебаний, ответила «да», когда официантка спросила, посыпать ли мясо крупными кольцами лука.

Судя по всему, к романтическим поцелуям при луне эта девушка не стремилась.

— Как ваша рука? — поинтересовалась Эшли, когда официантка скрылась. — Рана у вас довольно неприятная.

Логан машинально взглянул на свою руку и с легким изумлением обнаружил на ней повязку. Надо же, и думать забыл об этой растреклятой царапине!

— Ничего, выживу, — ответил он, с удовольствием прихлебывая холодное горькое пиво. — А клиника у вас очень симпатичная. Хотя, на мой вкус, великовата. Приемную я нашел не с первого захода.

Словно бы невзначай заговорив о работе, Логан сделал верный ход: Эшли откинулась на спинку скамьи и глаза у нее немного потеплели.

— У нас очень много работы, — объяснила она, и полные губы снова раздвинулись в той самой улыбке, от которой внутри у Логана что‑то сладко и мучительно сжималось. — В нашей поликлинике принимают два терапевта, три узких специалиста, а кроме того, у нас есть хирургическое отделение и отделение скорой помощи. Вот и крутимся, как можем.

— И управляете всем этим бедламом вы. — Он не задавал вопрос, а констатировал факт. — Я ведь там был, помните? И все видел. Все вопросы — к вам, все претензии — к вам, все телефонные звонки — к вам…

— Вы удивительно много разглядели, особенно если учесть, что в приемной находились всего несколько минут, — сухо заметила Эшли, снова выпрямившись и расправив плечи.

— А еще я разглядел, что, просмотрев мою анкету, вы резко перестали улыбаться. — Логан подождал, пока официантка поставит перед ними две глубокие тарелки с дымящимися чили и удалится. — Может быть, объясните, почему?

— Какая наблюдательность! — проворчала Эшли, долго и старательно разворачивая целлофановый пакетик с крекерами, прилагавшимися к чили.

Логан умел ждать. Вот и сейчас он ждал — попутно размышляя, почему ему вздумалось сравнить ее глаза с конским каштаном. Сейчас Эшли казалась ему куда больше похожей на олененка, застигнутого на дороге ярким светом фар.

Наконец она пожала плечами, глубоко вздохнула и оторвала взгляд от крекеров.

— Ладно. Я думала подождать с этим до конца ужина, но, наверное, вы правы. Нет смысла притворяться, что у нас с вами обычное свидание. — Она наклонилась к нему, чтобы подчеркнуть свои слова. — Потому, что это совсем не так.

Логан, вскинув бровь, замер с вилкой у рта.

— Значит, наше свидание необычное?! Эшли, дорогая, вы просто исполняете мои самые заветные желания! А я‑то уж после чили и лука совсем потерял надежду!

— Да вы просто невыносимы! — Эшли схватила пакетик крекеров и нетерпеливо разорвала его пополам. Крекеры разлетелись во все стороны. — Вот, смотрите, что я из‑за вас наделала!

— Да вы все равно их не заказывали, — протянул Логан.

Он понимал, что злит девушку, но не мог остановиться — очень уж ему нравилось, как пылает гневный румянец у нее на щеках.

— Так все же, почему вы меня ненавидите? Мое существование противоречит вашим принципам?

— Очень может быть, Каллахан! — выпалила Эшли. Но в следующий миг плечи у нее поникли. — Простите. Я веду себя очень грубо…

— Вовсе нет.

Повинуясь внезапному импульсу, Логан протянул руку и сжал ее ладонь. Рука у Эшли оказалась теплой и мягкой. Такие, моют душистым мылом и смазывают благоуханными кремами.

— Я тоже вел себя не лучшим образом. Но с этой секунды обещаю быть пай‑мальчиком. Честное слово скаута. А теперь объясните, чем я вам не угодил.

Эшли отодвинула от себя тарелку.

— Все дело в вашей фамилии. Каллахан. Я так долго проклинала это имя, что, когда увидела его на бумаге, я… боюсь, я повела себя глупо. Совсем по‑детски.

Логан понимающе кивнул — хотя пока что ровно ничего не понимал.

— Фамилия… Так‑так. Значит, вы не любите Каллаханов. За что же? Какой‑нибудь Каллахан в первом классе дергал вас за косички?

Она бросила на него сердитый взгляд.

— Вы, кажется, обещали больше надо мной не издеваться!

— Прошу прощения.

— И правильно делаете. У меня, знаете ли, день был не из легких.

— Как, и в этом тоже я виноват? — ласково поинтересовался Логан. Он уже и не помнил, когда в последний раз получал от разговора такое удовольствие.

Эшли открыла рот — видимо, для того, чтобы послать Логана к черту, чего он вполне заслуживал, — но вместо этого вдруг рассмеялась:

— Боже мой, Каллахан, вы сами‑то слышите, что мы говорим? Совершенно чужие друг другу люди, а ругаемся, словно всю жизнь друг друга знаем!

Логан невольно улыбнулся в ответ.

— В самом деле. Похоже, стоит нам столкнуться — искры сыплются! — И не удержался, чтобы не добавить: — Только я тут ни при чем. Не виноват же я в том, что я Каллахан!

— Это верно, — погрустнела Эшли. — Я вам все объясню — только не смейте перебивать! Вы слышали когда‑нибудь о Доме Сэндлера?

Логан снова замер с вилкой у рта.

— Что? А, так это вопрос? Извините, я сначала не понял. Разрешаете говорить? Хорошо, отвечаю: никогда ничего не слышал о Доме Сэндлера и понятия не имею, что это за дом такой. А что, должен знать?

— Да, Каллахан, должны! Обязаны знать! — Эшли выпрямилась на стуле и пронзила Логана убийственным взглядом. — Потому, что это ваша строительная компания сносит Дом Сэндлера, чтобы построить на его месте какую‑то идиотскую фабрику!

Появилась официантка с двумя мясными сандвичами. Логан улыбнулся ей, но и от нее в ответ получил взгляд, какой женщины обычно приберегают для крыс и тараканов.

«Что со мной стряслось? — изумлялся Логан. — С каких пор все хорошенькие девушки меня возненавидели?»

— Можно попросить у вас соус? — обратился он к ней, улыбнувшись своей самой обезоруживающей улыбкой.

Не обращая на него внимания, официантка повернулась к Эшли:

— Как, Дом Сэндлера сносят? Я и не знала!

— Так и есть, — подтвердила Эшли и подвинулась, чтобы официантка могла сесть рядом.

— Отлично, девочки, — ухмыльнулся Логан. — Поговорите, друг с дружкой, я послушаю. Может быть, пойму, наконец, за что вы все меня терпеть не можете.

Официантка уставилась на Логана, затем снова на Эшли.

— Вы его терпеть не можете? Боже мой, милочка, за что? — И, придвинувшись к ней ближе, изрекла театральным шепотом: — Он же такой красавчик!

— Благодарю за комплимент, мэм, — склонил голову Логан. — А ополчилась она на меня, судя по всему, из‑за фамилии. Хотя, право, не могу взять в толк, что дурного в фамилии Каллахан. Может быть, мисс Доусон не может выучить, как она пишется? Так это очень просто: два «л», одно «н»…

— Ешьте и молчите! — рявкнули на него хором обе девушки.

Затем Эшли обернулась к официантке и, сложив руки, словно примерная ученица на уроке, начала свой рассказ:

— Меня зовут Эшли, а его — Логан Каллахан. Он архитектор, — добавила она таким тоном, каким принято говорить: «Он наемный убийца».

Официантка кивнула, затем нахмурилась:

— Подождите‑ка, милочка. Все равно ничего не понимаю. Какое отношение он имеет к Дому Сэндлера? Кстати, меня зовут Рут.

— Приятно познакомиться, — покорно вставил Логан.

Он уже понял, что восхитительного стейка, приготовленного на открытом огне, с томатным соком, латуком и сдобными булочками (а лук можно и не есть), ему сегодня не дождаться.

— Рут, вы знаете пустырь на бульваре Гамильтон, возле «Бургер‑Кинга»? — начала Эшли.

— Не очень‑то это вежливо — в разговоре с официанткой упоминать о конкурирующем ресторане, — как бы про себя заметил Логан.

Эшли сердито сверкнула оленьими глазами, и он поспешно поднял руки, словно говоря: «Сдаюсь, сдаюсь!»

— Да, знаю это место, — ответила Рут. — Там сейчас строят большой телецентр или что‑то в этом роде.

— Вот именно. Огромный, сверхсовременный центр телекоммуникаций. Кстати, настоящий шедевр архитектуры. Не знаю, за какие грехи Эшли вздумалось называть его «идиотской фабрикой».

«А я, оказывается, настоящий герой, — гордо подумал он. — Надо же — решился еще раз ее перебить!»

— Впрочем, вы этого не слышали. Я ем и молчу. — И Логан откусил огромный кусок сандвича.

— Смотрите не подавитесь! — фыркнула Эшли.

За показным презрением Логан расслышал в ее голосе заботу… и вдруг ему захотелось притянуть ее к себе и поцеловать. Что немало его удивило: до сих пор он полагал, что терпеть не может женщин с командирскими замашками.

Рут замахала руками на обоих.

— Подождите, подождите! Но ведь Дом Сэндлера стоит в стороне от дороги! Почему нельзя строить центр где‑нибудь вокруг…

Логан чуть не подавился.

— Строить… вокруг? Один дом вокруг другого? Ну и ну! Свежее веяние в архитектурной мысли!

— Жуйте и заткнитесь! — рявкнула Эшли и снова повернулась к Рут: — Вот и я так думаю. И не только я — все в «Обществе любителей истории». Места вокруг достаточно, почему надо непременно сносить исторический памятник?

Логан прикрыл глаза, вспоминая земельный участок, который осматривал сегодня утром, точнее, пытался осмотреть, пока злополучная ржавая железяка не прервала его передвижение. Наконец пустырь, отведенный под строительство Центра, возник перед его мысленным взором, как на ладони. Вспомнился Логану и дом — неуклюжее трехэтажное здание из нетесаных камней, похожее на старинную ферму. Он вспомнил даже, что удивился, увидев этот дом, — кажется, его не было ни на одном из планов, которые он просматривал и подписывал у себя в кабинете полгода назад.

— «Общество любителей истории»? — переспросил он, надеясь привлечь внимание Эшли. — Подождите, подождите… У меня искра блеснула. Вы состоите в этом обществе, верно?

— Я его секретарь, — гордо отрезала Эшли.

— С ума сойти, как мне повезло! — протянул Логан и одним глотком допил пиво.

Бармен подозвал Рут — надо было обслужить новых посетителей. Когда Логан с Эшли остались вдвоем, он снова с улыбкой обернулся к ней:

— Скажите мне только одно, Эшли: вы там, в этом своем обществе, не собираетесь приковывать себя цепями к ограде? Или ложиться под колеса бульдозеров? Я ведь ночью не засну! Умоляю, успокойте меня, скажите, что этого не будет!

Эшли сверкнула глазами, потом опустила их и принялась водить пальчиком по скатерти.

— Я так и предлагала, — криво усмехнувшись, пробормотала она, наконец, — но никто не проголосовал «за».

— Спасибо Господу за его маленькие милости! — с чувством проговорил Логан. — Ешьте стейк, пока не остыл. А потом расскажете мне, что это за Дом Сэндлера и что ему грозит. Может быть, вместе мы что‑нибудь придумаем.

Десять минут спустя, с едой и с печальной повестью о Доме Сэндлера было покончено.

Откинувшись на скамье, Логан бросил смятую салфетку на тарелку.

— Боюсь, я ничего не могу сделать.

Эшли открыла рот, но Логан жестом заставил ее замолчать.

— Послушай, Эшли, будем рассуждать разумно. Ты говоришь, ваше общество уже два года бьется, чтобы включить Дом Сэндлера в список памятников архитектуры, подлежащих охране государства. Еще ты говоришь, что в доме уже много лет никто не живет, что крыша у него превратилась в решето, окна выбиты и, в сущности, стоит он до первой хорошей бури. У вас нет денег на ремонт, а выбить грант из государства вы не можете. Не знаю, но, по‑моему, лучшее, что можно сделать для этого дома, — подарить ему быструю и милосердную смерть.

— Но это несправедливо! — У Эшли слезы подступали к горлу. — Наша история уходит на глазах, старые здания рушатся одно за другим — и все ради всемогущего доллара! Не сосчитать, сколько прекрасных старинных домов уже сровняли с землей только потому, что бизнес империи, владельцы земли, не желали платить за них налоги. Погибла даже наша крепость — форт Дешлер, где еще в восемнадцатом веке отсиживались горожане во время индейских набегов! Все, что от него осталось, — полуразвалившаяся стена на обочине шоссе. И ради чего все это? Ради прогресса? Пожалуйста, Каллахан, только не говори мне, что это и есть прогресс!

— Нет, Эшли, это не прогресс. Но это неизбежно. Так устроена жизнь: старое ветшает и уступает место новому. Невозможно, сохранить в неприкосновенности все до единого старые дома, все столетние фермы. Насчет форта я с тобой согласен — это было уж слишком; но этот дом…

— Дом Сэндлера.

— Да. Дом Сэндлера. Ты сама признала: этот дом вот‑вот умрет своей смертью.

— Но его можно отремонтировать, — не поднимая глаз, прошептала Эшли. — Еще двенадцать лет назад в нем был совсем неплохой мотель!

Она подалась вперед, приблизив лицо к лицу Логана:

— Ах, Каллахан, видел бы ты, какая там лестница! — Карие глаза сияли. — У нас в архиве хранятся старые фотографии. Перила из цельного куска дерева — по крайней мере, так говорит Боб!

Логан поднял бровь.

— Боб?

Эшли кивнула, не подозревая о том, как мечтает Логан, чтобы оленьи глаза так же загорались при звуках его имени. Оставалось только надеяться, что блеском в глазах она обязана перилам, а не неведомому Бобу.

— Он из нашего общества. Такой милый старичок! — объяснила она, опять‑таки не подозревая, какой камень свалился с души Логана. — А следы от пуль над камином? Понимаешь, Каллахан, самые что ни на есть, настоящие следы от пуль! Живая память о сражениях с индейцами! Как можно сносить с лица земли такое сокровище?

Как ни велико было искушение ответить: «Либо бульдозером, либо просто подождать сильного ветра», Логан сдержался.

— Вот что я тебе скажу, Эшли, — проговорил он, роясь в карманах, чтобы расплатиться за ужин и вручить солидные чаевые Рут (в конце концов, она назвала его красавчиком!). — Завтра я весь день в городе. Если мы встретимся за обедом, можем поехать туда, и ты покажешь мне дом.

Она искоса боязливо взглянула на него — словно прикидывала, можно ли ему доверять.

Что ж, у нее есть все причины ему не верить, сказал себе Логан. Потому, что будь он проклят, если сможет хоть чем‑нибудь помочь умирающему Дому Сэндлера.

— Хорошо, Каллахан, мы посмотрим дом, — проговорила она, поднимаясь и вскидывая на плечо сумочку. — А дальше что?

— Хороший вопрос, Доусон, — парировал он, поднимаясь вслед за ней. — Но у меня есть вопрос получше. Не хочешь ли горячего шоколада? По пути сюда я успел заметить очень симпатичное кафе‑мороженое.

Логан растянулся на кровати у себя в номере. На телеэкране мелькали пестрые футболки, слышалась взволнованная скороговорка комментатора — «Филадельфийцы», любимая команда Логана, сражались в полуфинале с «Чикагскими быками».

Но Логан даже не смотрел в сторону телевизора.

Его мысли занимала Эшли Доусон.

Вот она осторожно отхлебывает горячий шоколад. Вот, высунув нежный розовый язычок, слизывает с ложечки ванильное мороженое…

В отличие от многих эта женщина не стеснялась своего аппетита! От еды она получала истинное наслаждение, а Логан Каллахан наслаждался, глядя, как она ест. Как смакует каждый глоток шоколада. Как движутся мускулы на тонкой шейке. Как неторопливо двигается ложечка для мороженого — в рот, изо рта, снова в рот…

Это зрелище его подкосило. Логан не понимал, как сам не растаял, словно мороженое на солнцепеке!

Вот и теперь при одном воспоминании, о ее приоткрытых сочных губках, перепачканных мороженым, он подскочил, словно ужаленный, взбил подушку и лег снова, от души жалея, что не взял с собой в отель планы постройки, а оставил их в трейлере на участке.

Хотел бы он снова взглянуть на эти планы. И понять, почему на них не отмечен Дом Сэндлера.

Еще Логану хотелось бы знать, вправду ли новый полузащитник «Филадельфийцев» так хорош, как о нем кричит спортивная пресса. Но, как он ни старался, сосредоточиться на игре ему не удавалось.

Но больше всего он хотел, чтобы в огромных глазах Эшли Доусон растаял лед подозрительности. Чтобы она снова ему улыбнулась. Черт возьми, как же ему нравится эта девушка — живая, остроумная, нежная и веселая! Как хочется узнать ее поближе — медленно, неторопливо, наслаждаясь каждым мгновением…

И чтобы никакой Дом Сэндлера не стоял между ними!

— О, ч‑черт! — пробормотал Логан и спустил ноги с кровати, нашаривая кроссовки.

Несколько секунд спустя он снова выругался — потому, что попытался завязать шнурки, позабыв про свою руку.

Двадцать минут спустя Логан уже брел, освещая себе путь фонариком, по темному, заросшему бурьяном пустырю по левую сторону бульвара Гамильтон. Другой рукой он нашаривал в кармане ключи от трейлера.

Войдя, он легко нашел нужные рулоны и разложил их на большом столе, за которым еще сегодня утром собирался обсудить строительство с подрядчиком.

Ничего. Ни единого указания на Дом Сэндлера. Понятно, почему у Логана не возникли вопросы об этой чертовой развалюхе, — она попросту не отмечена ни на одном плане!

Что ж, теперь вопросы у него появились. Множество вопросов. И ни одного ответа.

Потому, что он не кто иной, как сын из фирмы «Каллахан и сын». А «Каллахан и сын» грязными делишками не занимаются. Если дом здесь, значит, он должен быть отмечен на плане. И говорить тут не о чем.

Логан запер трейлер, вернулся в машину, достал мобильник и набрал номер, записанный в «памяти» телефона.

Десять секунд спустя Логан уже уверял Барбару Прескотт, секретаршу отца, что у него все в порядке, да‑да, все просто отлично. А она‑то сама как? Муж, детишки? Замечательно. А теперь не будет ли она так любезна, на минуточку соединить его с Робом?

— Роб? — заговорил он без предисловий, едва трубку взял вице‑президент фирмы «Каллахан и сын». — Я в Аллентауне. Инспектирую строительство, помнишь? Вот и хорошо, что помнишь. Роб, ты слышал когда‑нибудь о Доме Сэндлера?.. Нет? Какое совпадение! Я тоже не слышал. И ни сном, ни духом не ведал, что мы собираемся этот дом сносить. Скажи, Роб, тебе не кажется странным, что в следующий понедельник наша фирма планирует снести прекрасный образец ранне колониальной архитектуры, а ни заказчики, ни младший партнер, ни вице‑президент фирмы об этом ведать не ведают?

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Эшли проснулась от назойливого стука дождя в стекло.

Обычно плохая погода ее не беспокоила. Но сегодня — совсем иное дело! Сегодня она собиралась пообедать с Логаном Каллаханом, а потом показать ему Дом Сэндлера. Однако, если дождь продлится хотя бы час, пустырь на месте будущей строительной площадки превратится в месиво из раскисшей грязи, и до Дома Сэндлера они с Каллаханом просто не доберутся.

— До чего же мне всегда везет! — пробормотала Эшли, вылезла из‑под одеяла устало побрела в ванную, от души надеясь, что реклама не солгала и ее новое мыло и вправду обладает «пробуждающим и бодрящим эффектом».

В эту ночь Эшли не выспалась. И как тут заснешь, когда, стоит сомкнуть веки, перед мысленным взором встают смеющиеся зеленые глаза Логана, его медленная, ленивая улыбка!

Как ни пытайся утаить правду, от самой себя не скроешься: ни чили, ни стейк, ни даже ванильное мороженое не способны отвлечь мысли от Логана Каллахана!

И что же, спрашивается, бедной девушке теперь делать?

Хорошо, пусть он и вправду красавчик. Мало ли на свете красавцев! Хотя… сказать по совести, немного. Или же все они где‑то прячутся и не попадаются Эшли Доусон на глаза. За исключением тех, что снимаются в рекламе джинсов и дезодорантов.

Хорошо, пусть он писаный красавец. Но красивый — одно, а обаятельный — совсем другое!

Однако Логану Каллахану, черт бы его побрал, удается совмещать красоту с обаянием.

Он из тех людей, что словно светятся изнутри. Таким нет нужды привлекать к себе внимание: достаточно сверкнуть улыбкой — и глупые мотыльки сами ринутся на огонь. Такие, как он, редко с чем‑то соглашаются, но спорить ухитряются так, что каждое их возражение звучит, как комплимент, каждый выпад — как признание в любви, так что, в конце концов, окончательно теряешь голову и забываешь, что вообще‑то ты пытался втолковать им что‑то важное.

Эшли умела справляться с капризными медиками. Умела несколькими словами успокаивать разбушевавшихся пациентов. Умела поддерживать мир и покой в учреждении, где работали двадцать женщин с двадцатью разными характерами, а это, можете поверить, совсем нелегко.

Но когда Логан Каллахан ей улыбался (как прошлым вечером на прощание), когда вздергивал темную шелковистую бровь (тоже, как прошлым вечером), язык у Эшли превращался во рту в бесформенный комок жвачки и, как она его ни понукала, не мог выговорить ничего сложнее «Пока, завтра увидимся».

Он проводил ее до машины, но так и не поцеловал. И теперь Эшли сама не знала, радоваться ей или злиться, что он оказался таким джентльменом. Одно, она знала точно: ей страшно хотелось схватить его за грудки и хорошенько встряхнуть!

Иными словами, бессонная ночь так и не помогла Эшли разобраться в своих чувствах к Логану Каллахану. Чувствах, которые, строго говоря, даже противоречивыми назвать нельзя. Ибо, когда при одном взгляде красавца мужчины сердце у тебя замирает, а в животе начинает бить крыльями сотня крошечных бабочек, какая уж тут противоречивость! Все однозначно.

Завернувшись в огромное банное полотенце, Эшли вышла из душа и побрела к гардеробу. Здесь на вешалках красовались с полдюжины тщательно отглаженных белых брюк, в каких она обычно ходила на работу. Эшли перевела взгляд за окно, где хлестали по стеклу дождевые струи. Ну, уж нет! Только не сегодня! Деловой и стильный вид — это, конечно, важно… но не настолько.

Забыть белые брюки в сушилке — одно дело; но отказаться от привычной одежды только потому, что после работы собираешься куда‑то с кем‑то идти… Да будь он проклят, этот Логан Каллахан!

— Замечательно, Эшли, — сказала она себе вслух. — Проклинаешь его за то, что он предложил тебе взглянуть вместе на Дом Сэндлера. Посылаешь к чертям за то, что он обратил на тебя внимание и согласился выслушать. Интересно, в том, что дождь идет, тоже Логан виноват?

Поморщившись, она принялась натягивать джинсы.

— А когда люди услышат, что ты болтаешь сама с собой, и отправят тебя в уютный домик с войлоком на стенах и решетками на окнах, ты и в этом обвинишь Логана!

Зазвонил телефон, и Эшли мысленно поблагодарила судьбу за то, что избавлена от необходимости говорить сама с собой. Теперь ей придется вести беседу с мамой, или с Мэри, или с обеими сразу — в последнее время миссис Доусон полюбила «телефонные конференции».

— Конференция с мамой и сестренкой… о боже мой! Нашла, за что благодарить судьбу, Доусон! — проворчала она и, взяв трубку, нажала кнопку «Разговор». — Доброе утро. Вы позвонили прямиком в ад, страдающая душа у телефона. Чем могу служить?

— Хорошее начало, — раздался в трубке голос матери. Эшли вмиг ощутила себя трехлетней шалуньей, застигнутой на месте преступления. — Что, не с той ноги встала? Или твердо решила довести свою бедную старую мамочку до сердечного приступа?

Эшли рухнула на диван.

— Привет, мам. Я просто подумала, может, это Мэри.

— Значит, решила ребенка напугать до полусмерти? Очень мило. Ну, рассказывай. Как все прошло?

— Чудно, мамочка. Правда, два раза пришлось вызывать полицию, и ночь я провела в участке, а так все замечательно.

— Где‑где провела ночь?! Эшли, перестань паясничать!

— А ты, мамочка, чего ожидала? Вчера, услыхав, что я иду на свидание, ты чуть с ума не сошла от ужаса. Подумать только — ужин! С посторонним мужчиной! Да он же наверняка маньяк! Страшный серый волк, только и ждет, как бы сожрать, твою маленькую глупенькую дочку!

— Ты права, и я позвонила, чтобы извиниться за свое вчерашнее поведение, — сухо ответила Линдсей Доусон. — Хотя теперь думаю: может, и не стоило?

Прижав трубку к уху плечом, Эшли направилась к гардеробу и принялась искать на нижней полке походные ботинки. Их она собиралась взять с собой: чтобы шлепать по раскисшей грязи, лучше обуви не найдешь.

— Ладно, рассказываю. Я ужинала с Логаном Каллаханом из «Каллахан и сын» — той самой строительной фирмы, компании или не знаю чего еще, что на будущей неделе собирается сносить Дом Сэндлера. Согласилась с ним поужинать, чтобы спросить в лицо, как у него на это совести хватает.

— Ты ему нагрубила?!

— Да нет, мамочка, мы вообще не ссорились. Он даже пригласил меня осмотреть Дом Сэндлера вместе — сегодня в обеденный перерыв. Надеюсь, увидев его своими глазами, он поймет, что этот дом не заслуживает такой участи!

— А он на что надеется?

Эшли задумчиво поджала губы.

— Хороший вопрос, мам. Не знаю, что ему нужно. Но буду держать тебя в курсе. Ты всегда даешь хорошие советы — ведь ты у меня самая мудрая мама на свете!

— Да нет, дочка, просто жизненного опыта у меня на двадцать с лишним лет больше, чем у тебя. — Линдсей Доусон рассмеялась звонким, чистым смехом, и Эшли невольно улыбнулась в ответ. — А теперь будь хорошей девочкой и беги на работу. Да и мне пора — сегодня с утра нам привезут новый товар, я должна к восьми быть в магазине и открыть дверь. Да, вот‑вот к тебе заглянет Мэри — не удивляйся. Это она мою просьбу выполняет, бедная девочка. Пока, Эшли!

И действительно, в тот же миг в дверь позвонили. Эшли открыла: на пороге стояла ее сестра. С ее ярко‑розового дождевика ручьями текла вода.

— Привет, — заговорила Мэри, вешая дождевик на старомодную деревянную вешалку, которую Эшли, влюбившись в нее с первого взгляда, купила по дешевке в комиссионном магазине. — Еще не завтракала? Я принесла пончики. Ты какие больше любишь, простые или с кремом?.. Какая жалость! Я тоже люблю с кремом! Давай пополам!

Эшли провела сестру на кухню, где — спасибо суперсовременной кофеварке со встроенным таймером — их уже дожидался горячий кофе.

Свой высокий рост Эшли унаследовала от отца. Мэри, рыжеволосая и кареглазая, как сестра, фигурой пошла в мать и была ниже Эшли на целую голову.

В свои двадцать два Мэри, в отличие от старшей сестры, была уже замужем. А все потому, что, если верить матери, Мэри и на свет‑то родилась для того, чтобы вырасти, обзавестись семьей и составить счастье мужа и целого выводка ребятишек.

В руках у Мэри спорилась любая домашняя работа. Она шила, как портниха, выращивала рассаду, как садовник, непревзойденно жарила котлеты и божественно пекла пироги. Но никакие ее таланты не могли сравниться со способностями декоратора. От ее прикосновений самая унылая комнатушка мгновенно расцветала, превращаясь в милое, уютное, обжитое помещение. Трудно сказать, каким чудом удавалось ей преображать свое жилье с помощью какой‑нибудь пары подушечек или фотографий в рамках, но любая комната, где поселялась Мэри, тут же получала отпечаток ее личности и приобретала какой‑то особый аромат, который Эшли не умела ни определить, ни воспроизвести.

Короче говоря, живи Мэри двумя‑тремя тысячелетиями раньше, ее обожествили бы под именем Богини Домашнего Очага. Домик в пригороде, садик, любимый муж — вот, что составляло все содержание ее жизни. В этом уютном мирке она была счастлива — пожалуй, счастливее всех, кого Эшли случалось встречать в жизни. Однако от матери Мэри унаследовала и способности к бизнесу: после замужества она продолжала работать в одном из «Линдсей интимейтс» — сети магазинов женского белья, основанной миссис Доусон.

Пока Эшли наполняла стаканы апельсиновым соком, Мэри налила себе и сестре по чашечке кофе. Затем взобралась на высокий табурет у стойки, подперла голову рукой и похлопала по соседнему табурету, приглашая сестру присаживаться.

— А теперь, сестричка, рассказывай. Я обещала через час явиться к маме с отчетом. И если ты меня хоть немножко любишь, то не отпустишь с пустыми руками. Сама знаешь — наша мама страшна в гневе.

— Она уже позвонила, — ответила Эшли, садясь за стойку, — и сообщила, что в твоих услугах нет необходимости. И еще извинилась за то, что лезет в мою личную жизнь. Догадываешься, что это значит?

— Еще бы не догадываться! — скорчила гримаску Мэри. — Если в течение недели ты не расплюешься с этим Логаном или не выйдешь за него замуж, мамочка возьмется за дело сама. Пол от знакомства с ней до сих пор не оправился, — а ведь мы уже четыре месяца женаты!

— Четыре месяца, две недели и сколько‑то там дней, — уточнила Эшли, вспомнив вчерашний разговор с сестрой. — Но, в сущности, мне и рассказывать‑то нечего. Все прошло нормально. Он меня выслушал. Даже предложил сегодня во время обеденного перерыва осмотреть Дом Сэндлера вместе. Право, на такое, я и надеяться не могла — особенно если вспомнить, что обращалась я с ним не слишком вежливо.

Откусив свою половинку, Мэри пододвинула пончик с кремом сестре.

— Нет‑нет, Эш, ты совсем не о том рассказываешь! Для начала я хочу послушать, как он выглядит. Начни с макушки и не останавливайся, пока не дойдешь до пяток!

Эшли с удивлением осознала, что ее вдруг охватило жгучее желание заткнуть сестренке рот недоеденным пончиком и выставить ее за дверь.

— Как выглядит? Н‑ну… хорошо выглядит. Даже очень. Густые темные волосы. Немного длиннее, чем нужно, но, если присмотреться получше, как раз то, что надо. Понимаешь, о чем я? Чудные зеленые глаза. Загорелое лицо. Высокие скулы. А когда улыбается, на щеках появляются такие невероятные ямочки!

Она задумалась, прикусив нижнюю губу.

— А улыбается он почти все время. Такой ленивой загадочной улыбкой, наводящей на мысли о прогулках по пляжу, долгих разговорах за полночь… — Тут Эшли сообразила, что болтает лишнее, и, оборвав себя, усердно вгрызлась в пончик.

— Бог ты мой! — воскликнула Мэри с полным ртом. — А мама‑то у нас не промах! Он тебе нравится, верно?

Эшли со стуком поставила пустой стакан в раковину и включила воду.

— Мэри, родная, я так давно не была на свидании, что теперь мне и Годзилла покажется очаровашкой. Да и свидания‑то никакого не было! И сегодняшняя наша встреча никакое не свидание. Мне кажется… может быть, он просто хочет меня… умаслить?

— Умаслить? Господи, Эшли, о чем ты? Зачем ему тебя умасливать?

Эшли пожала плечами, избегая взгляда сестры.

— Например, чтобы я не вздумала пристегнуться наручниками к бульдозеру, — предположила она, сама не веря собственным словам.

В глубине души Эшли не сомневалась, что Логан Каллахан к ней неравнодушен. И это пугало ее до полусмерти.

Ибо она — помоги ей Господь! — тоже явно неравнодушна к Логану Каллахану.

Дождь прекратился в одиннадцать, а в час дня, когда Эшли припарковала свой «фольксваген» на гравийной дороге, рядом с белым строительным вагончиком, о котором вчера говорил ей Логан, — уже ярко светило солнце.

Эшли достала с заднего сиденья туристские ботинки, сбросила белые кожаные мокасины и уже зашнуровывала второй ботинок, когда в стекло со стороны водителя постучали.

Она подняла глаза — и встретилась с неотразимой улыбкой Логана Каллахана. Как, интересно, ему удается сиять ярче солнышка в ясный весенний день?

Он жестом попросил ее отпереть дверь; Эшли открыла, и Логан наклонился, чтобы с ней поздороваться. От него исходил легкий аромат крема после бритья; и если есть на свете мужчины, которым еще больше, чем Логану, идут джинсы и ковбойские рубашки, то Эшли с такими феноменами пока не сталкивалась.

— И тебе привет, — ответила она, жестом показывая, чтобы он отступил назад и дал ей выйти. — Странно, что ты уже здесь, — неужели я опоздала?

— Будем считать, что я этого не слышал, — ухмыльнулся он. — Пошли, пересядем на грузовик. Здесь слишком грязно, чтобы ходить пешком, да и старую дорогу разметали, когда очищали место для фундамента.

— Слушаюсь, сэр! — отчеканила Эшли и тут же мысленно прикусила язык.

Почему, стоит ему открыть рот, она кидается в атаку? Что в нем такого, в этом человеке? Отчего при одном взгляде на него у нее включаются все сигналы тревоги и милая, сговорчивая, дружелюбная Эшли Доусон превращается, как сказала бы ее мамочка, в форменную занозу?

Логан помог ей взобраться на высокое сиденье грузовика‑вездехода, затем обошел огромную машину и сел за руль.

— В одном ты ошиблась, Эшли, — заговорил он несколько секунд спустя, заведя мотор. — Крыша у него во вполне приличном состоянии. Знаешь, шиферные крыши вообще очень прочные. Вот окна — другое дело: все разбиты. Приятного мало, особенно в дождь или в снег.

— Так ты уже осмотрел дом? — с некоторым разочарованием в голосе поинтересовалась Эшли.

Она‑то мечтала устроить Логану грандиозную экскурсию, похвастаться перед ним своими знаниями! Хотя, сказать по совести, сама Эшли в Доме Сэндлера не была еще ни разу. С тех пор, как старый мотель закрыли, вокруг него появились таблички со строгими предупреждениями: «Посторонним вход воспрещен!» Разумеется, городские хулиганы эти предупреждения ни во что не ставили, но Эшли и ее товарищи по «Историческому обществу» были добропорядочными гражданами и уважали закон.

— Да нет, просто заглянул внутрь. Видел камин. Ты права, на нем и в самом деле есть следы от пуль. Кстати, есть хочешь? Я захватил с собой корзинку для пикника — там, на заднем сиденье.

Эшли обернулась и действительно обнаружила позади себя плетеную корзинку.

— Право, не стоило, Каллахан, — сухо ответила она, злясь на себя за то, что с каждой минутой этот парень ей нравится все сильнее.

— Доусон, сейчас обеденный перерыв! — заметил он, ничуть не смущенный ее показной сухостью. — Что же нам делать, если не есть? О, какие милые ботиночки! Правильно сделала, что их надела. В гостиной на первом этаже гнездились по меньшей мере шесть поколений птиц. Я там немножко подмел, но до больничной стерильности, к какой ты привыкла, конечно, далеко.

— П‑подмел?!

Господи, какой непредсказуемый человек! Эшли попыталась представить его с метлой в руках — ей не хватило воображения.

— Но зачем? Вы же сносите дом на следующей неделе!

Логан затормозил и откинулся на сиденье. Глаза у него блестели, и Эшли заподозрила, что он думает о… Впрочем, нет, не стоит спрашивать себя, о чем он думает. Слишком рискованно.

— Так вот какова твоя тактика, Эшли? Напоминать мне каждую минуту, что я вот‑вот сотру с лица земли этот великолепный образчик колониальной архитектуры, или чем он там еще замечателен? Знаешь, возможно, я не лучший в мире психолог (лучший — это мой папаша), но даже мне ясно, что с таким подходом ты ничего не добьешься! Может, попробуешь что‑нибудь более позитивное?

С этими словами он подхватил корзинку для пикника, толстое шерстяное одеяло, которое она раньше не приметила, и вышел. Не желая ждать, пока Логан поможет ей вылезти из машины, Эшли распахнула дверцу, спрыгнула на землю и — бац! — обеими ногами угодила по колено прямо в грязь.

Черт бы побрал, Логана Каллахана! Это он во всем виноват! Да‑да, и в этом тоже!

Слава богу, ему хватило такта промолчать. А вот предательскую усмешку в зеленых глазах скрыть не удалось. Но Эшли сделала вид, что ничего особенного не случилось, — гордо вздернула подбородок и, притопывая ногами, чтобы стряхнуть налипшую грязь, двинулась следом за Логаном к парадному входу в Дом Сэндлера.

«Ни за что с ним больше не заговорю! — думала она, меряя взглядом покосившееся крыльцо. — Никогда! Разве, что в следующей жизни!»

— Крыльцо — это пристройка, — заметила она, обращаясь к собственным ботинкам. — Довольно поздняя и не отвечающая изначальному замыслу. Видишь окно веером над самой дверью? По мысли архитектора оно должно было сразу бросаться в глаза. Все внимание на дверь.

— Для колониальной архитектуры довольно странно, тебе не кажется?

— Сэндлеры были богатыми людьми с европейским вкусом, скорее джентльменами, чем фермерами, — объяснила Эшли, по‑прежнему не поднимая глаз. — Постоянно они жили в Филадельфии, а сюда приезжали только летом. Остальное время Джон Сэндлер сдавал дом своему кузену, пока тот не погиб в стычке с индейцами. Тело его перевезли в Филадельфию и похоронили там. На местном кладбище покоятся всего один или два Сэндлера. Но наше общество установило месторасположение всех могил, проследило историю, составило родословное древо… э‑э… а может, войдем?

Логан извлек из кармана ключ и отпер огромный замок на двери.

— Может, это и лишнее, учитывая, что два окна на первом этаже разбиты вдребезги, но сегодня утром, уходя, я запер дом.

Внутри стоял полумрак и промозглая сырость. Сквозь разбитые окна сильно сквозило. Скоро глаза Эшли привыкли к темноте. Она уверенно пересекла небольшой холл и свернула налево, туда, где когда‑то находилась уютная гостиная.

Подумать только — наконец‑то она в Доме Сэндлера! Касается стен, помнящих исторические события, быть может, даже тревожит обитающие в этих стенах привидения…

— А вот и камин! Какая вещь, правда, Каллахан? Смотри, какой огромный! В нем можно стоять в полный рост!

— Цельный дуб, — проговорил Логан, проводя рукой по каминной полке добрых пятнадцати футов в длину. — А вот и следы от пуль. Правда, только два — ты, кажется, надеялась на большее. А где же сами пули? Должно быть, кто‑то их выковырял?

Эшли коснулась пальцем пулевого отверстия, но, вздрогнув, тут же убрала руку.

— Только представь себе: выглядываешь в окно и видишь, как индейцы скачут через поля. И знаешь: они пришли за тобой.

— А ты заметила, какие тут интересные ставни? — спросил Логан, подходя к окну. — Правда, от них мало что осталось… Смотри, на каждом окне по две пары. Внешние запираются снаружи, а внутренние — изнутри. А какие толстые стены — не меньше трех футов толщиной! Получается что‑то вроде амбразуры…

Расширенными от восторга глазами Эшли смотрела, как Логан с помощью заржавелого рычага открывает двойные ставни, плотно утопленные в стену.

— Ух, ты! — Ничего более содержательного ей на ум не пришло. — А что это за щель посредине — бойница?

Логан кивнул, осторожно опуская ставни на место и отодвигая рычаг.

— Я спустился вниз, в винный погреб, и нашел там каменный желоб. Судя по тому, что мне удалось узнать, когда‑то ручей протекал прямо под домом, так что его обитателям не было нужды ходить за водой. Сама понимаешь, как это удобно, когда дом в осаде. Потом, когда войны с индейцами остались позади, Сэндлеры, очевидно, отвели русло ручья и начали ходить за водой к колодцу. Не правда ли, странно: древним римлянам водопровод, встроенные туалеты и прочие удобства были знакомы, а наши недавние предки не только не понимали, что это такое, но и не чувствовали в этом нужды?

— Откуда ты все это знаешь?

Он улыбнулся знакомой ленивой улыбкой.

— Я ведь архитектор, если помнишь. Водопроводу, туалетам и прочим неаппетитным предметам у нас был посвящен целый семестр.

— Ну, теперь‑то туалет в доме наверняка есть. Едва ли посетители мотеля соглашались бегать во двор, — заметила Эшли, выходя в холл.

Ей хотелось осмотреть остальные комнаты, а главное — держаться подальше от Логана и его опасного обаяния.

Она осмотрела столовую, достаточно просторную, чтобы разместить здесь обеденный стол персон на двадцать. Прошла через три смежные комнаты, назначение которых осталось для нее непонятным — должно быть, семейные гостиные или, быть может, покои хозяина. Все комнаты были пусты. Палые листья мягко шуршали под ногами. На темной дубовой обшивке стен кое‑где темнели надписи, сделанные краской из баллончика. В углу одной из комнат Эшли заметила несколько пустых бутылок — остатки пиршества каких‑то бродяг или хулиганов‑подростков.

С каждым шагом на душе у Эшли становилось все тяжелее. Наконец она оказалась на кухне — помещении с огромным камином, размерами не уступавшим своему собрату в гостиной. Хозяева мотеля несколько усовершенствовали кухню, но у них хватило такта не переделывать ни деревянную сушилку для посуды, ни высокий, встроенный в стену дубовый шкаф.

Эшли тяжело вздохнула, переводя взгляд с камина на сушилку и обратно.

— Я ожидала чего‑то подобного, — пробормотала она вслух, — но такое запустение… такая разруха…

— Ничто не стоит на месте, Эшли, особенно время, — произнес у нее за спиной знакомый глубокий голос, и сильные ладони Логана легли ей на плечи. — Теперь позволь мне рассказать тебе о том, чего не видишь ты, но вижу я.

Она резко обернулась. Логан убрал руки, но не отступил. Теперь они стояли лицом к лицу, вплотную друг к другу. Слишком близко. Достаточно, чтобы протянуть руку и коснуться его лица. Достаточно, чтобы уловить аромат его крема после бритья. Достаточно, чтобы ощутить предательские желания собственного тела.

— О чем ты, Каллахан? Я вижу, что когда‑то здесь стоял прекрасный дом, а теперь он превратился в развалины. Что тут можно добавить? Господи, мне в жизни не было так тяжело!

Логан молча взял ее за руку и повел обратно в гостиную, где их уже дожидались одеяло и корзинка для пикника. Он расстелил одеяло на полу, открыл одно из неразбитых окон, впуская в комнату свежий, напоенный солнцем весенний воздух.

— Во‑первых, оконные рамы свободно поднимаются и опускаются, что само по себе удивительно. Заметь, рамам этим лет не меньше, чем самому дому. Деревянные колышки, которыми они скреплены, держатся прочно. Только подъемные шнуры сравнительно новые — им не больше двадцати лет. Далее, я вижу, что пол, на котором ты сидишь, сколочен из широких дубовых досок и скреплен такими же колышками. Конечно, сейчас он весь в выбоинах и в грязи, но доски толстые и, если их отшкурить и отшлифовать, станут, как новенькие. И это не так уж дорого обойдется. Вашему «Историческому обществу» вполне по силам.

Он ходил по комнате взад‑вперед, и в голосе его звучало неподдельное восхищение старым домом. Эшли опустила голову, чтобы скрыть улыбку. Кажется, теперь Логан Каллахан на ее стороне!

— И еще перила, Каллахан, — добавила она, стараясь не выходить из своей роли. — Они и вправду из цельного куска дерева?

— Боюсь, не совсем, — улыбнулся он, садясь на одеяло и открывая корзинку. — Сами перила действительно из одного куска, и изгиб у них просто потрясающий! Но столбики балюстрады выточены отдельно. И неудивительно — такое архитектурное чудо не мог бы себе позволить даже богатый бизнесмен из Филадельфии! Однако должен тебе сказать, что навесная лестница — само по себе явление редкое и заслуживающее особого внимания. Тебе жареные цыплята нравятся?

Эшли звонко рассмеялась, глядя, с какой торжественностью он извлекает из корзинки красно‑белый пластмассовый контейнер.

— А я‑то думала, ты всю ночь готовил! Но, если серьезно, спасибо. Очень мило с твоей стороны, что ты позаботился об обеде.

За едой они болтали обо всем на свете. Шутили, поддразнивали друг друга, порой касались серьезных предметов. Казалось, ничего особенного сказано не было, и все же Эшли знала: этот обед в пустующем доме она запомнит на всю жизнь, даже если сам Логан Каллахан превратится для нее в смутное воспоминание…

Впрочем, это вряд ли! Как сможет она выбросить из памяти Логана? Разве можно забыть, как он сидит на одеяле, скрестив ноги, и с энтузиазмом вгрызается в цыплячью ножку? Разве забудешь, как он, блестя глазами и оживленно жестикулируя обгрызенной косточкой, объясняет, зачем нужны стропила — да‑да, дому без них ни за что не устоять.

А потом, — Эшли сама не понимала как, — разговор перешел на ее семью. Логан обладал удивительным талантом задавать самые интимные вопросы так, что они не звучали ни нагло, ни навязчиво: не успела Эшли оглянуться, как уже рассказывала ему про маму и Мэри.

Она рассказала, как, оставшись вдовой с двумя маленькими дочерьми на руках, Линдсей Доусон не сломалась, не опустила руки — на свои скромные сбережения она открыла собственное дело и теперь, пятнадцать лет спустя, владела сетью магазинов женского белья в Аллентауне. Упомянула и о том, что недавно у мамы открылся новый магазин в соседнем городке; не забыла добавить, что в последнее время Линдсей открыла для себя преимущества Сети и теперь продает белье еще и через Интернет.

Эшли рассказывала о матери, не скрывая своего восхищения и не заботясь о том, что Логан может об этом подумать. Хотела бы она хоть вполовину быть такой же энергичной, неуемной, любящей жизнь, как Линдсей Доусон!

Поведала она и о том, как, учась в старших классах, подрабатывала у матери в магазине. Поморщившись, призналась, что в джинсах чувствовала себя куда удобнее, чем в кружевах, и непыльной и прибыльной работе в магазине предпочитала добровольный уход за больными животными в местной ветеринарной клинике.

И сейчас мать порой уговаривала ее помочь в магазине в праздничные дни — День святого Валентина, День матери или рождественский сочельник, — когда все мужчины города кидались искать подарки своим любимым женщинам и продавщицы в «Кружевах Линдсей» сбивались с ног. В настойчивости Линдсей Доусон не откажешь — даже, упрямую Эшли она могла подвигнуть на все что угодно! Однако надо отдать ей должное: Линдсей рано поняла, что интересы старшей дочери лежат в совсем иной области, и переложила заботу о семейном бизнесе на Мэри, чему обе сестры были только рады.

А еще Эшли рассказала Логану, как поступила в бизнес‑колледж, окончила секретарские курсы, получила диплом администратора поликлиники… и вдруг сообразила, что, во‑первых, говорит, без умолку, и все только о себе, во‑вторых, обеденный перерыв почти закончился, а они так и не поднялись на второй этаж…

И, в‑третьих, она так ничего и не узнала о Логане Каллахане.

Пробормотав что‑то о том, как быстро летит время, она принялась собирать остатки еды и запихивать их обратно в контейнер, а контейнер — в корзинку.

— Конечно, здесь и без того намусорено, пара салфеток и куриных косточек погоды не сделает, но все равно не стоит оставлять за собой грязь, — бормотала она, с ужасом чувствуя, что слишком много болтает.

Да и Логан, черт бы его побрал, тоже это почувствовал! Он молча наблюдал за ее суетливыми сборами, и в зеленых глазах плясали уже знакомые ей смешинки.

— Так что же ты решил насчет дома? — осмелилась спросить она, наконец, когда он помог ей подняться, свернул одеяло и перекинул его через руку.

— А какого решения ты ждешь, Эшли? — ответил он вопросом на вопрос, вместе с ней выходя на крыльцо.

Она обернулась, чтобы по лицу прочесть его мысли, а в следующий миг споткнулась о порог и, нелепо раскинув руки, полетела носом вниз.

Разумеется, Логан ее подхватил — ни один порядочный герой не даст своей даме упасть. Вот почему секунду спустя Эшли обнаружила, что прижимается к нему, грудью к груди, и смотрит прямо в его сногсшибательные зеленые глаза.

Губы у Логана оказались неожиданно теплыми и мягкими. И прикоснулись к ее губам осторожно, почти робко, безо всякой угрозы.

Ладони его скользнули ей на спину, крепче прижали к себе, и Эшли закрыла глаза, чувствуя, как растворяется в нем и тает, тает…

Целовался он так же, как делал и все остальное, — медленно, почти лениво. Неторопливо накрыл ее губы своими, неторопливо углубил поцелуй, неторопливо ждал, когда она обхватит его за шею, повиснет на нем, когда мир перед ее закрытыми глазами взорвется всеми цветами радуги…

А потом неторопливо вел ее за руку по раскисшей грязи к грузовику.

Всю обратную дорогу он молчал. Молчала и она, не доверяя своему голосу. Только когда она села в свою машину и дрожащей рукой вставила ключ в зажигание, Логан решился заговорить.

— Может быть, поужинаем сегодня вместе? — спросил он хрипловатым голосом, от которого у нее вмиг онемели руки, а сердце превратилось в отбойный молоток.

Каким‑то чудом Эшли удалось кивнуть. Кажется, она даже пробормотала «да», хотя в это ей самой верилось с трудом, ибо язык снова обернулся липким комом жвачки.

Эшли нажала на газ, зная, что несколько часов спустя снова увидит Логана. Минут пять она парила на седьмом небе — пока вдруг не сообразила, что он так и не ответил на главный ее вопрос: какая же судьба уготована Дому Сэндлера?

Будь он проклят, этот Логан Каллахан!

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Быть может, из‑за раненой руки у него поднялась температура? Как иначе объяснить, почему при одной мысли об Эшли Доусон ему становится жарко? Голова горит, сердце бьется как сумасшедшее, да и в прочих внутренних органах такая катавасия творится — не приведи господь!

Такими вопросами задавался Логан Каллахан, завязывая галстук — кремовый в голубую полоску. Поскольку одна рука у него почти не действовала, времени на размышления было больше чем достаточно.

Ради всего святого, с чего он вообще вздумал облекаться в костюм? На кого собрался произвести впечатление?

Разумеется, на все эти вопросы был ответ. Один‑единственный, очень простой, прекрасно известный Логану ответ. Хоть Каллахан и делал вид, что знать его не хочет.

И чуть позже, ведя свой чисто вымытый «мерседес» к элегантному кварталу, где располагался дом Эшли, он снова и снова перебирал в памяти все события сегодняшнего дня.

Логану вспомнилось, что испытал он, когда увидел, как к строительному трейлеру подъезжает ее маленький аккуратный «фольксваген». Восторг. Удивительный, совершенно неожиданный восторг. И еще — облегчение. Не сразу он осознал, что боялся ее не дождаться.

Она ведь запросто могла не приехать. И была бы права. После того, как он измывался над ней прошлым вечером… Впрочем, ведь и она не давала ему спуску — только искры летели!

Логан любил, когда искры летят. Ему нравились жаркие схватки. Нравились живой ум и острый язычок Эшли и то, что с ней постоянно надо быть настороже, ожидая подвоха. Но где гарантия, что и ей это нравится? Или, если уж на то пошло, что ей в его компании так же хорошо, как и ему с ней рядом? Что, если его напор ее испугал? Если она сочла его ворчуном и придирой, с которым лучше не связываться?

Итак, увидев ее машину, он на полуслове оборвал телефонный разговор с подрядчиком и выскочил из трейлера с твердым намерением показать себя с лучшей стороны. Дать понять, что на самом деле он не такой уж страшный. Что опасаться его не стоит. Что он из тех парней, на которых можно положиться.

Но вместо приветствия Эшли отпустила шуточку насчет его привычки не являться во время, — мол, должно быть, она опоздала, раз он уже здесь, — и Логан забыл обо всех своих благих намерениях. И снова пошло‑поехало: гром, треск, искры из глаз…

Но, черт возьми, до чего ж ему это нравилось!

Нравилось смотреть, как она бродит по Дому Сэндлера, благоговейно проводит рукой по дубовым косякам, тяжко вздыхает при виде открывшейся ей «мерзости запустения». А, когда до нее дошло наконец, что, быть может (пусть только «быть может»!), дом и вправду восстановлению не подлежит и все прекрасные мечты ее коллег по «Историческому обществу» так и останутся мечтами… господи боже, у Логана, на нее глядя, просто сердце сжималось от сострадания!

Однако благородные чувства — сами по себе, а расписание работ — само по себе. Снос дома запланирован на утро понедельника, и в интересах Логана, чтобы все прошло без сучка, без задоринки. Чтобы уже в понедельник рабочие начали разравнивать землю под фундамент будущего Центра телекоммуникаций, что взметнется к небесам, через несколько месяцев.

Так думал Логан, пока не поцеловал Эшли. Точнее, пока она не ответила на поцелуй.

Тогда‑то с его мозгами и начало твориться что‑то неладное.

Логану двадцать семь лет — уже не мальчишка. Ему не раз случалось целоваться с разными милыми дамами… да и не только целоваться, черт побери!

Но никогда прежде он не целовал Эшли Доусон.

И в миг, когда она приоткрыла губы навстречу его губам, Логан вдруг понял: прошло время, когда он, подобно мотыльку, беззаботно порхал с цветка на цветок. Здесь, рядом с ним, единственная женщина, которая ему нужна. И нет у него иных желаний, кроме одного: сжать эту веселую, остроумную, отважную женщину в объятиях, крепче прижать к себе и никогда‑никогда не выпускать.

Как говорится, пока смерть не разлучит их.

Быть может, поэтому он и вымыл машину и надел костюм. Лучше поздно, чем никогда. Первое впечатление Эшли о нем уже составила, пожалуй, составила и второе, но может, на третий раз ему повезет? В конце концов, ухаживать за ней по‑настоящему он начинает только сейчас…

«Ухаживать»? Что за старомодный жаргон? Господи помилуй, он начинает думать точь‑в‑точь как отец!

Мысль об отце Логана не обрадовала. Ведь его папаша, великий и ужасный Райан Каллахан, все двадцать семь лет вбивал сыну в голову, что необдуманные поступки могут привести к большим неприятностям.

Хорошо, что старик в Токио. Потому, что сейчас Логан просто не в состоянии обдумывать свои поступки. И если на Эшли этот поцелуй подействовал так же, как на него, значит, оба они стремглав летят навстречу пресловутым большим неприятностям.

Эшли открыла дверь. На пороге, непринужденно опираясь раненой рукой о косяк, стоял Логан: здоровой рукой он протягивал ей пышный букет чайных роз.

— Привет, — заговорил он с улыбкой. — Опоздал всего на двадцать минут. Для меня своего рода рекорд. Видишь ли, только в третьем по счету цветочном магазине нашлись чайные розы. Не знаю, почему, но я твердо убежден, что все прочие цветы, — и все прочие цвета, — тебя недостойны.

— Каллахан?! — Эшли всплеснула руками, смерив его с головы до ног взглядом, полным хорошо разыгранного удивления. — Господи помилуй, в костюме! Что это с тобой стряслось? Только не говори, что это ради меня, — все равно не поверю! Хорошо, костюм я еще могу как‑то объяснить — предположим, ты был на деловой встрече и не успел переодеться, — но чем объяснить цветы?

Приглядевшись к нему повнимательнее, она прищурилась:

— И кто, интересно, завязал тебе галстук? Логан расплылся в широкой улыбке.

— Я всегда мог полагаться на доброту незнакомцев, — процитировал он старый фильм, который видел вчера вечером по кабельному телевидению.

Эшли отступила от двери, пропуская его в комнату.

— Любому другому я рассмеялась бы в лицо, но тебе, Каллахан, верю. Готова пари держать, когда ты идешь по улице, добрые старушки выбегают из домов и наперебой угощают тебя пирожными, а потом спрашивают, не постирать ли тебе носки!

— Право, страшно вспомнить, что мы только вчера познакомились, — усмехнулся Логан, отдавая ей букет и следуя за ней на кухню. — Знаем, друг друга всего ничего, а ты, Эшли, уже видишь меня насквозь! Только вот не знаю, хорошо это или не очень.

Эшли с улыбкой обернулась.

— Смотря для кого, Каллахан. Для тебя хорошо или для меня?

И исчезла за дверью.

Он готов был броситься за ней, словно щенок за обожаемой хозяйкой, но, усилием воли взяв себя в руки, остался в гостиной и принялся оглядываться кругом. Каков дом, подумалось ему, такова и хозяйка. Что ж, посмотрим, чем живет и дышит Эшли Доусон!

Она любит цветы. Вот первое, что бросилось ему в глаза. Не меньше двух дюжин глиняных горшков с цветами. Широкие подоконники, балкончик с застекленными дверями — все утопает в зелени. А впрочем, не всё здесь цветы: вот эти ростки, кажется, принадлежат помидорам, а те — сладкому перцу.

Значит, Эшли любит садовничать. Она из тех женщин, которым нравится погружать пальцы в жирную рыхлую землю, пробуждая к жизни хрупкие весенние ростки. Из тех, чье предназначение — дарить жизнь.

Обстановка в комнате не была выдержана в каком‑то определенном стиле — массивный пухлый диван темного дерева соседствовал здесь с изящной кушеткой и мягкими табуретками в классических светлых тонах. По всему чувствовалось, что хозяйка заботится не столько о стиле, сколько об удобстве и уюте; особенно красноречиво говорили об этом подушечки — не меньше дюжины разноцветных мягких подушечек, разбросанных по дивану и креслам.

Что, если увлечь Эшли на этот необъятный диван? Каково‑то будет на нем заниматься любовью? Неторопливо исследовать друг друга, учиться дарить друг другу наслаждение… Ах, как хорошо!

Логан тряхнул головой, возвращаясь от опасных фантазий к реальности, и продолжал осматривать гостиную.

Современность в этой комнате странно смешалась со стариной. Много стекла, много блестящего металла, но при этом в одном углу ласкает взор антикварная вешалка, а в другом — прелестный старинный бювар вишневого дерева. Ноги тонут в белом берберском ковре с темными восточными узорами. Хороший современный телевизор с видеомагнитофоном. Очень приличное, стерео настроено на волну, передающую кантри‑рок.

С темно‑синих стен смотрели на Логана лица людей — множество лиц, словно хозяйка квартиры не выносила одиночества. Он узнал автопортрет Рембрандта в молодости, «Бурю над Толедо» Эль Греко, еще несколько репродукций старых мастеров. Как ни удивительно, классическая живопись в этой эклектичной квартире смотрелась очень к месту. Не ускользнуло от Логана и то, что некоторые картины — очевидно, те, что Эшли считала самыми важными в своей коллекции, — удачно подсвечены латунными светильниками. И то, что по полу вдоль стен расставлены подставки‑пьедесталы и на каждой стоит или вазочка, или какая‑нибудь безделушка, или просто горшок с цветами.

Все это немного напоминало музей, но затхлого музейного духа здесь и в помине не было. Во всем убранстве комнаты чувствовался искренний, детский восторг Эшли перед красотой — в чем бы она ни выражалась. Несмотря на обилие мебели, и безделушек, гостиная не казалась тесной, скорее… полной. Полной света, любви, дыхания жизни.

Как и сама Эшли.

На почетном месте — над изящной кушеткой — красовался огромный пейзаж, по всей видимости, изображающий сельскую местность в Италии. Должно быть, подумалось Логану, Эшли мечтает о поездке в Европу. А может быть, уже там побывала и приобрела пейзаж на память о своем путешествии.

Еще долго мог бы он оглядывать гостиную, восхищаясь смелостью ее хозяйки в выборе цветов, безупречным вкусом, неподдельным интересом к искусству, но голос Эшли прервал его размышления:

— У меня не нашлось вазы подходящего размера…

Эшли вошла в комнату, по‑прежнему с розами в руках — они нашли приют в синем эмалевом кофейнике.

— Выглядит совсем неэлегантно, но, надеюсь, цветы меня простят. — Она водрузила кофейник на стеклянный столик с латунными ножками, отступила назад, чтобы полюбоваться результатом, и поморщилась. — Жаль, что я не Мэри! У нее дома непременно нашлось бы с полдюжины высоких хрустальных ваз — специально для такого случая.

Логан вовсе не жалел о том, что рядом с ним Эшли, а не ее сестра. И, сказать по правде, полагал, что розы в кофейнике смотрятся просто божественно.

— Гостиная у тебя потрясающая! Гм… что бы еще такое сказать, чтобы заработать право на экскурсию по остальной квартире?

Эшли выпрямилась, поправив розу, и лукаво улыбнулась.

— На кухне у меня гора грязной посуды, в спальню и в ванную я тебя не пущу, а больше тут ничего и нет. Так что, ковбой, хватит с тебя одной гостиной!

Она разгладила юбку. Сегодня на Эшли было маленькое черное платье без рукавов — элегантное творение неизвестного модельера, открывавшее взору и прекрасные руки, и длинные стройные ноги.

Никогда прежде Логан не подозревал, что ему так нравятся женщины в маленьких черных платьях.

— Знаешь, ты… ты прекрасно выглядишь, — выдавил он.

А сам подумал: «Боже, ну и банальность! Что я такое несу?»

Эшли заправила за ухо прядь темно‑рыжих волос и взглянула Логану прямо в глаза. Для этого ей пришлось приподнять голову, — даже в черных туфлях с трехдюймовыми каблуками она была почти на целую голову ниже его.

— Спасибо, Каллахан. Видимо, я должна вернуть комплимент? Что ж, шутки в сторону: ты сегодня удивительно чистоплотен. А теперь пошли. Тебе я сказала, что столик у нас заказан на семь, но на самом деле заказала на половину восьмого, так что, если выйдем прямо сейчас, успеем как раз вовремя.

Логан расхохотался, отворил дверь, склонился перед Эшли в галантном поклоне… но, когда она с царственным видом проходила мимо, не удержался и шлепнул ее пониже спины.

Эшли обернулась и рассмеялась — открыто, радостно, искренне. От этого смеха у Логана потеплело на душе: в первый раз после поцелуя в Доме Сэндлера он преисполнился надеждой, что скоро, очень скоро поцелует ее еще раз.

Логану нравилось смотреть, как она ест. Манеры Эшли были безукоризненны, движения изящны, однако она и не думала скрывать, какое удовольствие получает от хорошей еды. Попробовав креветок, она сладко вздохнула и зажмурилась от восторга.

«А ведь это только закуска! — подумал Логан. — Что же с ней будет, когда дело дойдет до десерта?»

Много раз Логану случалось ходить на свидания с женщинами, которые боятся съесть лишний кусок. За ужином такие дамочки обычно вяло ковыряют вилкой салат и в основном пьют — разумеется, минеральную воду. Но Эшли к таким явно не относилась. Стройностью своей миниатюрной фигурки она, несомненно, была обязана активному образу жизни, а не каким‑нибудь идиотским диетам.

Все в ней — выбор профессии, живой интерес к миру и людям, яркие цвета в обстановке, вкус к еде — говорило о любви к жизни, о безоглядной готовности радоваться каждому наступающему дню.

Страстная женщина, думал Логан. Чувственная. Это он понял по тому, как она отвечала на поцелуй. Но не верил, что она готова одаривать своей страстью кого попало.

Тем более что, помимо страсти, он ощущал в ней и потрясение, и смятение. Тело у нее напряглось, словно она пыталась справиться со своими чувствами, ввести эту внезапную страсть в какие‑то рамки, а миг спустя, расслабилось, ибо Эшли поняла, что борьба с собой бессмысленна и бесполезна.

Быть может, и сейчас, пять кратких часов спустя, она пытается понять, почему ответила на поцелуй. Быть может, злится на Логана, так грубо нарушившего безмятежный уклад ее жизни.

В конце концов, при первой встрече она его презирала. Видела в нем какого‑то космического злодея, готового все исторические места застроить уродливыми небоскребами и всю Америку превратить в одну большую автостоянку. И вот, не прошло и суток, уже тает в его объятиях! Должно быть, теперь она полна отвращения к себе, а Логана… если она готова всего лишь изжарить его на медленном огне, можно считать, что ему очень повезло!

В этот миг, словно прочтя его мысли, Эшли аккуратно сложила льняную салфетку, положила ее возле тарелки, наклонилась вперед, поставив локти на стол, а подбородок положив на руки, — словом, заняла боевую позицию.

— Ладно, Каллахан. Мы пообедали. Выпили. Очень мило побеседовали о том, победят ли «Филадельфийцы» на чемпионате в следующем году.

— Их вратарю, должно быть, часто икалось в последние полчаса, — добавил Логан, надеясь потянуть время.

— Не перебивай, пожалуйста. Обсудили мир во всем мире и выяснили, что оба мы против войны. Я узнала, как ты в двенадцать лет сломал руку. А ты узнал, что по биологии у меня были одни пятерки, а вот экзамен по испанскому я сдала только с третьего раза. Не пора ли перейти к тому, ради чего мы, собственно, сюда явились?

Очень медленно и аккуратно Логан сложил салфетку, тоже поставил локти на стол, положил подбородок на скрещенные руки и ухмыльнулся.

— Не знаю, как ты, Эшли, а я сюда явился для того, чтобы еще раз тебя поцеловать. Я об этом весь день мечтал. И еще, не скрою, хотелось полюбоваться, как ты из последних сил сдерживаешь свой буйный темперамент. Вот как сейчас. Ты ведь меня растерзать, готова, верно, Эшли?

Она уронила руки и со стоном откинулась на стуле.

— Каллахан, ты невозможен, и сам это знаешь! — И тут же улыбнулась, невольно обводя пальчиком губы, словно оживляя в памяти этот поцелуй. — А здорово было, правда?

— Здорово?! И это все, что ты можешь сказать? «Здорово»! Мне‑то казалось, что у тебя богатый словарный запас! Я бы сказал, это было потрясающе. Сногсшибательна. Немыслимо. Это открыло мне новые горизонты и заставило задуматься о смысле жизни… Или, ты считаешь, я слишком много значения придаю обычному поцелую?

Эшли опустила глаза и принялась играть вилкой.

— Нет, Каллахан, — ответила она наконец, — не слишком. — И тут же добавила, вздернув подбородок: — Но это еще не значит, что ты мне нравишься! Просто я… я… я тебя больше не ненавижу.

— Что ж, это радует.

У стола появился официант со списком десертов. Оба отрицательно замотали головами. Когда официант собрал посуду и исчез, Логан заговорил снова:

— Но в понедельник, когда я снесу с лица земли Дом Сэндлера, ты снова меня возненавидишь, верно? Эшли долго молчала, вертя в руках вилку.

— Не знаю, — призналась она, наконец, так тихо, что Логан едва ее расслышал. — Все так запуталось! «Историческое общество» не сможет восстановить дом — у нас нет таких денег. А на наш запрос о гранте правительство ответило отказом. Вот если бы с этим зданием были связаны какие‑нибудь исторические события… Я все местные архивы перерыла — надеялась, вдруг узнаю, что здесь останавливался Вашингтон или что‑нибудь в этом роде! Ничего. Прошлым летом устраивали сбор средств на ремонт Дома Сэндлера — тоже бесполезно. У простых людей нет лишних денег, а богатых и важных бизнесменов история не интересует. А потом город продал пустырь вместе с Домом Сэндлера компании, для которой вы строите на этом месте фабрику… Ой, прости. Центр телекоммуникаций.

— Ты ведь понимаешь, почему мы хотим возвести его именно здесь? — спросил он. — Сэндлеры знали, где строить дом. Это прекрасное место — акров на сорок вокруг лучше не найдешь! Давай я немного расскажу тебе о нашем проекте, — продолжал он, поудобнее, устраиваясь на стуле. — Знаю, ты ненавидишь уродливые дома‑коробки, окруженные автостоянками. Я их тоже терпеть не могу. И наш Центр будет совсем другим! Наша команда долго работала над этим проектом, и, кажется, нам удалось создать нечто, в самом деле, необычное. Представь: сказочный терем из светлого дерева и красного кирпича. Вместо скучных плоских крыш — высокие коньки и островерхие башенки. С западной стороны, где дом выходит на склон холма, устроим подземный гараж — чтобы автомобили не портили вид. Совершенно новый принцип использования пространства. Мы хотим соединить модерн с классикой, внешнюю привлекательность со строгой функциональностью… Впрочем, я, кажется, увлекся, — извинился он.

— Нет‑нет, мне нравится. Очень нравится. Одного не понимаю: как ты можешь создавать красоту и в то же время ее губить? Точнее, губить то, что когда‑то было прекрасно.

Не пора ли признаться ей, что Дома Сэндлера нет ни на одном плане, что он не значится ни в одном описании местности, что до вчерашнего дня сам Логан и не подозревал о его существовании?

Нет, не стоит. Получится, что он выгораживает себя. И потом, Логан до сих пор не мог простить неведомому обманщику, сделавшему из него дурака. И злился на себя — за то, что не позаботился приехать в Аллентаун заранее и лично осмотреть место строительства, а переложил свои обязанности на подчиненных. Такой беспечности не может быть оправдания.

И он сказал:

— Сегодня после обеда я связался с подрядчиком из местной строительной фирмы, и мы осмотрели дом вместе. Он назвал мне кое‑какие цифры. Не думаю, что ты захочешь их услышать, Эшли, — таких цен ваше общество явно не потянет. Но дело даже не в этом. Пойми, все планы уже составлены, утвержден бюджет, наняты рабочие… Мои клиенты не захотят мириться с внезапной переменой в планах и задержкой строительства. Понимаешь? Она со вздохом пожала плечами.

— Понимаю. Все понимаю. Это их земля. Они за нее заплатили. И могут делать с ней все, что хотят.

— Нет, Эшли, мне кажется, ты не понимаешь, — настаивал Логан. — Дело не только в деньгах. На разработку и утверждение плана строительства ушел почти год. Если я сейчас попытаюсь изменить план или куда‑то переместить постройки… Пойми, я не могу вдруг взять и все отменить! У меня есть обязательства… есть репутация нашей фирмы…

— Значит, мы ничего не можем сделать. Вернее, я ничего не могу сделать, — поправилась она, словно вспомнив, что Логан Каллахан по‑прежнему остается ее врагом. — Что ж, этого следовало ожидать. Знаешь, если можно… мне хотелось бы еще раз туда съездить. Подняться наверх, сделать несколько снимков, пока Дом Сэндлера еще стоит.

— Разумеется, Эшли, — покорно ответил Логан. Он чувствовал себя последним из негодяев.

Они стояли у дверей дома Эшли, и мягкий свет уличного фонаря освещал ее прекрасные черты. Логан поднял голову и слегка отстранился.

— Даже лучше, чем в первый раз, — прошептал он. Затем снова склонился к Эшли, откинув ее голову назад, и прильнул губами к хрупкой шее. — И так тоже… прекрасно.

Ужин закончился около часа назад. Затем они немного покатались по городу — Эшли показывала Логану исторические места. Старую каменную церковь на Гамильтон‑стрит, где хранилась точная копия Колокола Свободы. Памятники воинам и морякам в городском парке. Старое здание суда — каменный дом, который «Историческому обществу» удалось отреставрировать и вернуть ему былую славу.

А какая гордость звучала в ее голосе, когда она рассказывала об огромной библиотеке, собранной членами «Общества» и открытой для всеобщего пользования; о том, как вместе со своими соратниками спасала и восстанавливала из руин несколько особняков в центре города, переживших Гражданскую войну.

И, наконец, за порцией итальянского мороженого в кафе на открытом воздухе, она со смехом рассказала Логану, как попала в «Историческое общество».

— Разумеется, всему виной мужчина. И моя матушка. Время от времени маму посещает мысль, что я совсем не бываю в обществе, и она начинает судорожно приобщать меня к светской жизни. В этот раз она повела меня на лекцию. Едва я увидела лектора… это была любовь с первого взгляда! Только представь: твидовый пиджак с замшевыми заплатами на локтях, клочковатая бородка, очки в золотой оправе — словом, классический «чудаковатый профессор». О чем он говорил, я уже не помню, да и тогда особенно не слушала — только смотрела. Правда, любовь моя увяла после первого же свидания, когда выяснилось, что этот «профессор» умеет говорить только о двух вещах — о себе и еще раз о себе. Но он успел заинтересовать меня своим делом — и что же ты думаешь? Мне понравилось. Должно быть, это у меня в крови — забота о слабых, и обиженных. Больные люди, раненые животные, старые дома, которые никому больше не нужны…

Она говорила, а Логан чувствовал, что с каждым словом любит ее все сильнее. Не просто желает (хотя, конечно, и это тоже!), нет, именно любит. Хочет быть с ней рядом. Разговаривать с ней. Смеяться ее шуткам. Наслаждаться душевной близостью. Что может быть прекраснее, чем провести остаток жизни рядом с этой чудной девушкой?

И теперь, уткнувшись носом ей в шею, вдыхая запах ее духов — простой и свежий аромат, напоминающий о весеннем дожде, — чувствуя, как нежные руки скользят по его спине, Логан с новой силой понимал, что любит ее больше всего на свете. И больше всего на свете страшится потерять.

— Представляю себе, как старая миссис Блокер из соседней квартиры прильнула к своему биноклю, — приглушенно пробормотала Эшли. — Но если ты думаешь, я намекаю тебе на то, что пора прощаться, — ты ошибаешься.

Он сжал ее плечи и взглянул ей в глаза — чудные, сияющие, смеющиеся карие глаза.

— На что же ты намекаешь? Хочешь пригласить меня войти?

Он уже знал ответ. Нет, она не впустит его в дом. Эшли не из тех девушек, что готовы, разделить постель с любым желающим. Логан понимал и уважал ее решение, но боже, как же он ее хотел!

Привстав на цыпочки, она поцеловала его в щеку.

— Нет, Каллахан. Я лучше подожду.

Подняв глаза, Логан заметил, что занавеска на окне соседней квартиры отодвинута.

— Что ж, пусть миссис Блокер крепче держится за свой бинокль, — пробормотал он, — потому, что сейчас я поцелую тебя еще раз — на прощание!

Так он и сделал.

На следующее утро, едва занялся рассвет, Логан уже поднимался по лестнице в квартиру Эшли с коробкой пирожных под мышкой.

Он отвез ее на работу, в обеденный перерыв они вместе пообедали, а вечером — вместе поужинали.

То же повторилось и в четверг, и в пятницу. Чудесные, волшебные дни, их не омрачало даже то, что Логан ни разу не поднимался в квартиру к Эшли после ужина. Почему — оба понимали.

Миссис Блокер, должно быть, тоже понимала — судя по всему, она ни днем, ни ночью не покидала свой пост у окна.

Чувственное напряжение между Логаном и Эшли росло день ото дня. Всякий раз, когда они были вместе, между ними словно электрические искры проскакивали. Они чувствовали, что сближение неизбежно, однако, не говоря друг другу ни слова, как будто по молчаливому уговору, откладывали свое соединение. Оба понимали: если они лягут в постель, обратного пути уже не будет.

Если бы мир был совершенен, думал Логан, ничто не угрожало бы их любви. Неторопливо, медленно они бы узнавали друг друга, понимая и переживая каждый нюанс своих крепнущих отношений. Нити, связывающие их, сплетались бы во все более тесный клубок, и каждый шаг навстречу друг другу дарил бы новое наслаждение — духовное, эмоциональное, да и чувственное тоже. И когда, наконец, любовь их увенчалась бы свадьбой, это был бы поистине вечный, нерасторжимый союз, над которым не властно само время!

Если бы наш мир был совершенен… Только он вовсе не совершенен. И кому, как не Логану, этого не знать.

Утром в субботу, получив вместе с завтраком в номер бесплатную местную газету, Логан в одночасье рухнул с небес на землю.

«Раскол в „Обществе любителей истории“: радикалы намерены бороться за старинный особняк любыми средствами», — гласил заголовок на первой странице.

Отложив недоеденный тост и развернув газету на странице «Новости города», Логан прочел следующее: «Настало время положить конец бесконтрольному разрушению ценнейших исторических памятников. Не отдадим Дом Сэндлера на растерзание стервятникам из Филадельфии! — заявляет Карл Уитьер, вместе со своими соратниками покинувший „Историческое общество“».

К статье прилагалась фотография: клочковатая бородка, очки в золотой оправе, твидовый воротник…

— Черт побери!

Забыв о завтраке, Логан по диагонали просмотрел статью. Судя по всему, «чудаковатый профессор» с замшевыми локтями повздорил с прочими членами «Общества» из‑за того, что они не решались нарушить закон. Уитьер заявлял, что ради спасения Дома Сэндлера готов на все, абсолютно на все! Несанкционированные демонстрации, акции протеста, громогласные скандалы — все что угодно, лишь бы не подпустить к историческому зданию бульдозеры!

Что все это значит? Эшли не могла не знать о его планах! Почему же ничего не сказала Логану? Почему не попыталась его предупредить? Выходит, она на стороне Уитьера? Или, быть может, когда она заговорила о нем во вторник, это была не случайность, а предупреждение?

Позвонить ей? Логан бросил взгляд на часы — восемь утра. Должно быть, Эшли еще спит. Сегодня они собирались съездить к морю, посидеть на пляже… Согласится ли она теперь поехать с ним?

Или, быть может, она уже заняла позицию возле Дома Сэндлера? Разгуливает взад‑вперед по обочине с красочным плакатом, где фирма «Каллахан и сын» характеризуется всеми нехорошими словами, какие только существуют в английском языке?

Логан не хотел ей звонить. Не хотел знать.

И все же потянулся к телефону…

ГЛАВА ПЯТАЯ

— Да, Мэри, я уже прочла в газете, — говорила Эшли, меряя гостиную шагами и прижимая к уху переносной телефон.

Больше всего на свете она сейчас мечтала, чтобы сестра, наконец, распрощалась и повесила трубку. Или нет, еще больше — чтобы Мэри была рядом. Чтобы хоть кто‑то был рядом, обнял ее, сказал, что все это пустяки, все пройдет, что через неделю она сама будет с улыбкой вспоминать о своих треволнениях…

— Да, знаю, что они начинают пикет сегодня. Нет, понятия не имею, знает ли Каллахан.

В трубке послышался гудок — кто‑то пытался прозвониться по другой линии. Эшли поморщилась: внутри у нее, где‑то в области сердца, вмиг стало холодно и пусто.

— Звонят! Наверно, это он. Но я не могу с ним говорить, Мэри. Прямо сейчас — не могу. Мне надо все обдумать.

На это Мэри резонно заметила, что без откровенности и искренности прочных отношений не построить. Эшли слушала ее вполуха, снова проглядывая злополучную статью. Дойдя до фотографии Карла Уитьера, она показала ему язык.

— Конечно‑конечно, ты права, — прервала она сестру, не дожидаясь, когда Мэри окончательно перейдет к лексике и интонациям воскресной проповеди. — Но не все так просто. Ведь эти люди — мои хорошие знакомые. Я знаю, что цели у них самые благородные, хоть средства и оставляют желать лучшего. И мне кажется… такое ощущение, словно приходится выбирать, с кем я — с Каллаханом или с ними.

В ответ на следующую реплику сестры она затрясла головой.

— Нет‑нет, Мэри, совсем не как у того парня из «Отверженных»… как его звали, ты говоришь? Ах да, Мариус. Он должен был выбирать между любовью к Козетте и участием в восстании, заведомо обреченном на поражение. Ужасный выбор, никакой надежды… Ну, хорошо, хорошо, согласна, кое‑что общее есть. Но, Мэри, что же мне делать? Это мои друзья, как я могу бросить их в беде?

Она прикрыла глаза, представляя себе, что сейчас вытворяют ее друзья. Должно быть, вооружившись плакатами, рвутся на строительную площадку, чем, разумеется, нарушают закон о проникновении в частные владения. Возможно даже, как и предсказывал Каллахан, приковывают себя наручниками к ограде.

Потом перед ее мысленным взором предстала полиция. Словно наяву, Эшли увидела, как зачинщиков демонстрации скручивают и волокут в полицейские автобусы, как носятся вокруг с микрофонами и щелкают камерами вездесущие стервятники журналисты…

И посреди всего этого — Каллахан. Улыбается такой знакомой ленивой улыбкой, приглаживает ладонью взъерошенные волосы. Объясняет, что у него есть обязательства перед клиентом… он должен заботиться о репутации фирмы…

Разумеется, все они его возненавидят!

Кроме милых старушек, которые, возможно, даже в такой обстановке найдут повод угостить его пирожными.

— Что? Прости, Мэри, я отвлеклась, — пробормотала она в трубку.

Мэри повторила свою последнюю реплику в третий раз, и Эшли кивнула.

— Верно, ты права. Позвоню ему в отель, объясню, что до сегодняшнего дня ни о чем не подозревала — ведь так и было, черт побери! — и попрошу не обращаться в полицию, пока я сама не съезжу туда и не поговорю с Карлом и остальными. Может быть, мне удастся их остановить. Да, непременно так и сделаю, как только ты, сестричка, освободишь телефон.

Ехидно напомнив, что это Эшли позвонила ей первая, Мэри пожелала сестре удачи и повесила трубку. Эшли нажала на кнопку «Конец связи».

Минуту или две она в нерешительности смотрела на свой телефон. Наконец швырнула его на диван и помчалась в душ.

Пожалуй, она подождет звонить Каллахану. Торопиться ни к чему. Что, если он еще не встал? Или еще не прочел газету? А если прочел, тем более стоит подождать, пока он остынет.

А Эшли наберется храбрости.

Она уже сушила волосы феном, когда в дверь позвонили. Эшли замерла, расширенными от ужаса глазами уставившись на свое отражение.

«Должно быть, это домохозяин проверяет водопровод, — поспешно сказала она себе. — Или бойскауты собирают пустые консервные банки. Или это сборщик пожертвований на какие‑нибудь благотворительные цели. Или фея‑крестная наконец‑то сообразила, что меня пора спасать».

А может быть, это Каллахан.

Очень может быть.

— Секундочку! — громко крикнула она и, схватив с подзеркальника помаду, торопливо мазнула по губам.

Косметика — ничтожная защита, но лучше хоть какие‑то доспехи, чем никаких.

Разумеется, это оказался Каллахан.

— Ты не отвечала на звонки, — заговорил он, протискиваясь мимо нее и без приглашения входя в гостиную.

Даже не поздоровался! Не говоря уж о приветственном поцелуе…

— Решил заехать и узнать, как ты тут. Помощь не нужна? Трудно, наверно, рисовать плакаты в одиночку?

— Рисовать пла… Вот это мило! Значит, ты уже вынес приговор без суда? И последнего слова мне не дашь? — бормотала она, следуя за ним по пятам на кухню.

Логан уже наливал себе кофе. И снова Эшли обратила внимание на то, как удивительно легко и грациозно он двигается — необычно для такого крупного мужчины. Впрочем, Логан не только двигался быстро. Еще и слишком быстро делал выводы.

Прислонившись к стойке с чашкой кофе в руках, откровенно оценивающим взором он окинул ее наряд: от свитера с эмблемой Аллентаунского бизнес‑колледжа до джинсов и туристских ботинок. Вскинул левую бровь в знакомой иронической усмешке.

— Так я ошибся? Ты не едешь на строительную площадку?

— Да, я как раз туда и направляюсь, но…

— Значит, я угадал, — отрезал Каллахан и со стуком опустил чашку на стойку.

Горячий кофе выплеснулся ему на руку, и Логан зашипел от боли. Недолго думая, Эшли схватила его за руку, потащила к раковине и сунула руку под холодную воду.

— Да, я еду туда, но не затем, зачем ты подумал! — сердито воскликнула она. — Я не собираюсь размахивать плакатами и выкрикивать лозунги — просто хочу защитить своих друзей!

— Защитить? От меня? Господи помилуй, Эшли, что, по‑твоему, я с ними сделаю? Закую в кандалы? Впрочем, боюсь, это они успели и без меня. Готов спорить, они уже окружили Дом Сэндлера кольцом и сковали себя наручниками. Так всегда делается — я уже не раз такое видел.

Эти слова заставили ее замереть на полуслове.

— Не раз, такое видел? Значит, ты не раз, такое делал! Сносил старые дома? — Она выключила воду и швырнула ему посудное полотенце. — И сколько раз, Каллахан? «Каллахан и сын» — крупная строительная фирма. Должно быть, вы этим занимаетесь каждый день. Рушите старинные здания, уничтожаете прошлое — все во имя выгоды! Господи, что же это такое: думаешь, что знаешь человека, воображаешь, что лю…

Тут она запнулась, с ужасом чувствуя, что заливается краской смущения под его холодным, непроницаемым взглядом.

— Ну, что ты молчишь? Стыдно? Сказать нечего? Сам понимаешь, что нечем оправдаться?.. Черт побери, Каллахан, да ответь же хоть что‑нибудь!

Но вместо ответа он шагнул к ней, приподнял ее голову за подбородок и страстно, жарко, яростно впился в губы.

Что это было? Просьба о прощении? Ответное признание в любви? Или, быть может, прощание? Этого Эшли не знала — и не хотела знать.

— Мне пора ехать, — проговорил он, наконец, протягивая ей полотенце. — Надо проверить, все ли приготовлено, как я распорядился. Встретимся на строительной площадке.

И с этими словами исчез за дверью.

Что, если навсегда?

Все ли приготовлено, как я распорядился.

Эти слова звучали в мозгу Эшли тревожным набатом. Она мысленно повторяла их снова и снова, тщетно пытаясь понять, что же Логан имел в виду.

Что за деловые распоряжения можно отдавать в субботу?

Сегодня они собирались отправиться на берег моря в Нью‑Джерси и до вечера не возвращаться домой.

А завтра — в последний раз навестить Дом Сэндлера. Сделать фотографии — множество фотографий, которые Эшли потом передаст «Историческому обществу». Коснуться чудесных, отполированных веками перил, провести рукой по холодному камню камина…

Попрощаться.

Ибо утром в понедельник приедут бульдозеры, и Дом Сэндлера, превратившись в бесформенную груду камней и обломков дерева, навеки уйдет в небытие.

Так насчет чего мог «распоряжаться» Логан? Что делать с Домом Сэндлера в субботу, за два дня до сноса? Как ни крути, получается какая‑то бессмыслица.

В голову ей приходил только один ответ: Логан говорил о тех распоряжениях, что сделал несколько минут назад, просмотрев газету. Охрана. Полиция. Страховка. Эшли тяжело поморщилась, снова представив, как на ее друзей надевают наручники и волокут их в полицейский автобус.

Неужели Логан говорил об этом? Но… почему бы и нет? Он сам признался, что не раз сносил старые здания. Должно быть, и с протестами возмущенных граждан ему не раз приходилось иметь дело. Наверно, в фирме «Каллахан и сын» эта процедура уже отработана. Может быть, существует даже специальный корпоративный план противодействия демонстрантам.

Эшли нерешительно повертела в руках ключи от машины. Боже, как не хочется туда ехать! Лезть в гущу скандала. Своими глазами видеть, как Каллахан отправляет ее друзей за решетку.

Она не хочет видеть человека, которого любит — да, да, любит! — в роли холодного, безжалостного бизнесмена. Куда больше нравится ей Логан на танцплощадке. Или когда кормит уток в Трекслер‑парке. Или когда держит ее за руку, нежно поглаживая большим пальцем ладонь, в темном зале кинотеатра…

За эту неделю они, казалось, прожили вместе целую жизнь. И вдруг оказалось, что оба ровно ничего не знают друг о друге. Ведь она могла бы поклясться, что Логан Каллахан не из тех, кто хладнокровно отправляет людей в тюрьму за убеждения!

А он что знает о ней, если всерьез воображает, что она способна приковать себя к бульдозеру?

Я так и предлагала, но никто не проголосовал «за».

— О, боже мой! — простонала Эшли, с ужасом и жгучим стыдом вспоминая об этой неуклюжей шутке.

Она ведь шутила, господи помилуй, просто шутила! Неужели он поверил, что она и вправду может…

«А почему бы и нет? — напомнил безжалостный голос рассудка. — Это было в первый вечер вашего знакомства. Он вообще ничего о тебе не знал. Разумеется, он принял твои слова всерьез!»

Стоит ли удивляться, что сегодня утром, увидав ее наряд — джинсы и походные ботинки вместо платья в цветочек, куда больше подходящего для поездки на море, — он незамедлительно пришел к нелестным для нее выводам? Стоит ли удивляться, что зеленые глаза его сегодня были холодны как лед?

Подумать только, Логан считает ее какой‑то чокнутой фанатичкой!

А она чем лучше? Считает его бесчувственным негодяем с куском льда вместо сердца и калькулятором вместо мозгов.

Что бишь там Мэри говорила о строительстве прочных отношений? И как, спрашивается, их строить на таком фундаменте?

Помимо Центра телекоммуникаций, пока что существующего только на бумаге, на бульваре Гамильтон располагалось еще несколько многоэтажных офисных зданий, а также множество магазинов, супермаркетов и ресторанов быстрого обслуживания. Вот почему даже в выходные, когда офисы закрыты, машин на бульваре было не намного меньше, чем в будни. Около получаса прошло, прежде чем «фольксвагену» Эшли удалось доползти до стройплощадки.

Толпу она разглядела еще издали. А подъехав поближе, убедилась, что дела и вправду плохи. Похоже, все, кто ехал мимо по своим делам, считали своим долгом остановиться и полюбоваться на компанию психов с плакатами, что, выстроившись в шеренгу посреди пустыря (на частной земле, между прочим!), неразборчиво, но громко скандировали какие‑то лозунги. Многие — видимо, те, у кого никаких особых дел не было, — вылезали из машин и присоединялись к толпе зевак.

Заметила Эшли и две полицейские машины с включенными мигалками, и группу служителей порядка на обочине. Один из них вел переговоры по рации, о чем — догадаться нетрудно. Еще двое посреди дороги пытались регулировать движение, отчаянно махая водителям, чтобы те проезжали и не создавали пробки.

Короче говоря, Карл Уитьер с товарищами, хотел привлечь к себе внимание — и своего добился.

Эшли понимала: дальше будет только хуже.

Она снизила скорость — совсем немного, ибо машины в ряду и так еле ползли, — и включила сигнал поворота, надеясь, что полицейский позволит ей свернуть к стройплощадке. Но он уставился на нее словно на сумасшедшую, замотал головой и показал рукой, чтобы она ехала дальше.

В конце концов, Эшли припарковалась у магазина в пяти минутах ходьбы от пустыря и двинулась к месту действия пешком.

То, что она увидела, и в особенности то, что услышала, могло бы подкосить и более стойкого человека.

Посреди демонстрантов стоял Карл Уитьер. Внешний вид его был живописен: одни шорты‑бермуды в сочетании с черными носками и ботинками чего стоили!

Но этого мало: Уитьер где‑то раздобыл мегафон. В обычной жизни он был, что называется, «человеком в себе», но теперь его замкнутость, как рукой сняло: обращаясь к проезжающим водителям, он громогласно призывал их остановиться, выйти из машин и присоединиться к борьбе за правое дело.

Самое удивительное, что многие так и делали.

Пока что демонстрация собралась не слишком большая — человек сорок‑пятьдесят. На массовые беспорядки не тянет.

Но Эшли понимала: сейчас только десять утра.

Дальше будет хуже.

Подойдя ближе, она разглядела среди демонстрантов Мэри Джейн Гастингс, Бонни Кауфман, Джорджа О'Нила и еще пять‑шесть человек, знакомых ей по «Историческому обществу».

Что здесь делает Мэри Джейн, догадаться было несложно. Эта скромная библиотекарша уже добрый десяток лет влюблена в Карла Уитьера. К несчастью, он об этом и не подозревает — ибо, как и положено «рассеянному ученому», не слишком обращает внимание на окружающую действительность.

Бонни — лучшая подруга Мэри Джейн. Это объясняет ее присутствие. Хотя и не объясняет, зачем она нахлобучила на голову велосипедный шлем.

Что же до Джорджа О'Нила… бедняге восемьдесят пять лет, и, пожалуй, для него это последняя возможность ощутить себя молодым.

Остальные, как заметила Эшли, выглядели растерянными. Толпа зевак, гудки машин, усиленные мегафоном вопли Уитьера — все это изрядно их смущало; кажется, они уже жалели, что ввязались в скандал, и оглядывались в поисках возможности незаметно скрыться.

Мимо Эшли пронеслась женщина в развевающейся цветастой юбке.

— Скорее, Бен, — кричала она мужу на бегу, — доставай камеру! Снимем все, что тут будет, и продадим пленку в программу местных новостей!

«Лучше бы отправить в „Сам себе режиссер“», — мрачно подумала Эшли.

Не одна эта пара сообразила, как можно заработать на скандале: какой‑то шустрый малый, быстро сориентировавшись, закупил в соседнем магазине несколько упаковок газировки и продавал ее втридорога с борта своего «пикапа». День стоял жаркий, от желающих освежиться отбою не было.

Футах в тридцати от демонстрантов с плакатами сгрудилась кучка строителей в касках. А они‑то что здесь делают в выходной? — мимоходом удивилась Эшли. Строители, судя по всему, были настроены решительно, один из них даже выкрикивал в адрес Карла Уитьера нечто неразборчивое, но явно оскорбительное. И, на взгляд Эшли, был совершенно прав.

«Настоящий цирк, только акробатов и укротителей со львами, не хватает!» — мрачно думала она.

Впрочем, не хватало и кое‑чего еще. Точнее, кое‑кого.

Как Эшли ни вертела головой, Логана Каллахана не заметила.

— Карл! — завопила она, отчаянно работая локтями, чтобы протиснуться сквозь плотную толпу. — Карл, черт тебя побери, чем ты тут занимаешься? Объясни, ради бога, чего ты этим добьешься?

— Эшли, — громогласно объявил Карл в ответ, — я знал, что ты придешь!

Собственный голос, многократно усиленный, оглушил его, и, поморщившись, он опустил мегафон.

— Прости, я еще не совсем освоился с этой штуковиной. Сама понимаешь, опыта маловато. Но, как говорится, нужда всему научит. Ну как тебе? — поинтересовался он, обводя «поле боя» широким жестом. — По‑моему, все идет, как нельзя лучше! Всего десять утра, а у нас уже столько сторонников! Вот увидишь, к понедельнику весь город будет на нашей стороне!

— Э‑э… ну да, очень может быть, — поддакнула Эшли, соображая про себя, много ли «сторонников» останется у Карла, если понедельник выдастся холодный и дождливый. — Но послушай, Карл, мне кажется, ты выбрал не совсем верную тактику…

Но он ее не слушал. В обычной жизни Карл был редкостным рохлей (в первые дни знакомства Эшли предпочитала видеть в нем «настоящего интеллигента», но скоро поняла, что таких комплиментов он не заслуживает), однако преображался, стоило ему увлечься какой‑нибудь идеей. К несчастью, он не владел искусством смотреть на себя со стороны. Вот и сейчас, упоенный своими «успехами», не понимал, что выглядит полным идиотом и мостит себе дорожку прямо в автобус с решетками на окнах.

— Не могу поверить, что ты вышел из «Исторического общества»! — снова заговорила Эшли. Переубедить Карла она уже не надеялась — хотела только отвлечь от мегафона. — А как же все остальные? Они тоже вышли?

Уитьер выпрямился во весь свой невеликий рост и гордо расправил плечи.

— Да, это был нелегкий выбор. Но все мы сделали то, что считали правильным. Для нас не было иного выхода, Эшли: мы пойдем на все, но не позволим погубить Дом Сэндлера!

— Карл, вы не видели его изнутри, а я видела. Он уже погублен! — тщетно пыталась воззвать к его разуму Эшли.

Но Карл ее уже не слушал. Обернувшись к толпе, он снова поднял к губам мегафон. В ужасе Эшли вцепилась ему в локоть: она чувствовала, что он задумал недоброе, и не ошиблась.

— Дамы и господа, прошу внимания! Я счастлив, представить вам Эшли Доусон, секретаря «Общества любителей истории». Эшли всегда была одной из самых горячих защитниц Дома Сэндлера, активнейшей участницей Комитета Спасения, к сожалению расформированного не по нашей вине. И вот сейчас она с нами, на нашей стороне!

От такой рекомендации у Эшли подкосились ноги. Господи, какое счастье, что здесь нет Логана!

— Эшли хорошо знает историю Дома Сэндлера, и сейчас мы попросим ее сказать несколько слов… — И Карл сунул ей мегафон.

Эшли молча его оттолкнула.

— Дамы и господа, Эшли немного стеснительна, — проворковал в мегафон Уитьер.

Эшли захотелось его убить. Господи помилуй, если он скажет: «А ну‑ка подбодрите Эшли, дамы и господа! Не вижу ваших рук!» — она так и сделает!

«Дамы и господа» захлопали — кое‑кто с энтузиазмом, большинство со скептическими ухмылками. Строители в касках в ответ замахали руками и запели хором что‑то вроде «Боже, храни Америку!». Звучало это не совсем к месту — но велика ли разница? Одной глупостью меньше, одной больше…

Эшли ошиблась. Не потребовалось ни акробатов, ни укротителей с дикими зверями. Цирк был уже здесь. И в полном разгаре.

Видя, что отступать некуда, она, наконец, приняла мегафон и поднесла его ко рту. Что говорить? Единственное, что приходило в голову, — «Спасайся, кто может!», однако, когда Эшли открыла рот, из него совершенно неожиданно для нее самой вырвалось следующее:

— Дом Сэндлера был построен в середине тысяча семьсот пятидесятых годов. Более точную дату постройки мы не можем установить по двум причинам. Во‑первых, городской архив в те времена содержался не так аккуратно, как нам бы хотелось, а во‑вторых, во время Великой депрессии многие домовладельцы продавали камни с датами постройки, которые в большинстве старых домов закладывались в одну из стен под самой крышей. Коллекционеры исторических реликвий собирали такие камни по всей стране, а обедневшие хозяева домов были только счастливы, выручить за них деньги. Вот почему под крышей у старых каменных зданий часто можно видеть цементные «заплатки».

— История на продажу, дамы и господа! — выкрикнул Уитьер, на секунду забрав у нее мегафон. — Прошлое гибнет во имя наживы! Пора положить этому конец! Остановим бульдозеры! Скажем все вместе: с нас хватит! С нас хватит! С нас хватит!

Сделав такой необходимый комментарий, он снова сунул мегафон Эшли, похлопал ее по плечу и почти смущенно улыбнулся.

— Спасибо за поддержку, Карл, — сердито прошипела она.

Парень в бейсболке с эмблемой местной газеты навел на нее камеру. Эшли поспешно отвернулась…

И увидела Каллахана.

Логан стоял с краю, в стороне от толпы. Руки у него были скрещены на груди, козырек бейсболки с надписью «Филадельфийцы» скрывал глаза, но на губах играла знакомая ленивая улыбка. Встретившись взглядом с Эшли, он поднял руку, неторопливо помахал ей и послал в ее сторону воздушный поцелуй.

Так, значит, он все понял! Заметил ее смущение, нежелание говорить и понял, что «на трибуне» она оказалась против воли! Он простил ее, он ей поверил…

Хотя, разумеется, должен на коленях просить прощения за то, что позволил себе вообще в ней усомниться!

«Что ж, сейчас он у меня получит!» — сказала себе Эшли и, лукаво улыбнувшись, поднесла мегафон к губам.

— Дамы и господа, прошу внимания, особенно обращаюсь к работникам прессы. Я только что заметила, что с нами — Логан Каллахан, младший партнер той самой архитектурной фирмы «Каллахан и сын», что организовывает здесь строительство. Мы с мистером Каллаханом не раз обсуждали судьбу Дома Сэндлера и даже осмотрели его на этой неделе. Мистер Каллахан, может быть, вы выйдете сюда и расскажете всем, что мы обнаружили?

Она театрально указала в его сторону.

— Дамы и господа, встречайте Логана Каллахана!

Логан на миг склонил голову, затем снова встретился с ней глазами — и лицо его осветилось широкой улыбкой. Он начал неторопливо пробираться через толпу. В отличие от Эшли, расталкивать зевак локтями ему не приходилось — люди сами расступались перед высоким статным красавцем, затянутым в джинсовую ткань, и еще долго смотрели ему вслед.

Несколько секунд — и вот он уже стоит с ней рядом.

— За эту шутку, Доусон, я зацелую тебя до потери сознания! — прошептал он ей на ушко.

— Я тоже тебя люблю! — ответила Эшли и в тот же миг обомлела, желая одного: провалиться сквозь землю.

Ибо она забыла о мегафоне, и признание ее трубным гласом разнеслось над толпой.

В толпе послышался смех, аплодисменты и одобрительные выкрики, а Карл Уитьер уставился на Эшли так, словно она призналась в людоедстве.

Улыбаясь той самой улыбкой, что испокон веку доводит женщин до беды, Логан взял у нее мегафон и обратился к слушателям. Прежде всего, он поблагодарил всех за то, что они собрались здесь, чтобы выслушать его объявление.

— Объявление?! — переспросила Эшли, отводя мегафон от его лица. — Какое еще объявление? Каллахан, о чем ты?

— Дорогая моя, мы не узнаем, пока он не скажет, — резонно заметила Бонни Кауфман, поправляя велосипедный шлем.

— Хочу ознакомить людей с нашими планами относительно Дома Сэндлера, — объяснил Логан, протянув руку за мегафоном.

— Да ты что?! Собираешься прямым текстом объявить, что снесешь дом с лица земли во имя прогресса? Митинг окончен, спасибо за внимание, можете расходиться по домам? Ты с ума сошел! Дай мне, я все улажу!

Еще в первую минуту знакомства Эшли поняла, что Каллахан не из тех, кто упрямится по мелочам. Вот и сейчас он с галантным поклоном протянул ей мегафон и отступил.

— Дамы и господа, мистер Каллахан был к нам очень внимателен и проявил большое понимание, учитывая то, что мы вторглись на частную территорию. Кроме того, несколько дней назад по моей просьбе он вместе со мной осмотрел Дом Сэндлера изнутри. Мы своими глазами увидели, какой ущерб нанесли ему время, дурная погода и вандалы. Как секретарь «Исторического общества», хочу заявить вам со всей ответственностью: даже если Дом Сэндлера передадут в наше распоряжение, это будет бесполезно, ибо у нас нет средств и возможностей, чтобы восстановить его былую красоту!

— А у меня — есть.

На миг Эшли замерла, как вкопанная. Затем резко повернулась к Логану.

— Что ты сказал?

— Я сказал, — повторил Логан во всеуслышание, забрав у нее мегафон, — что после консультаций с подрядчиками и с клиентом, который согласен взять на себя расходы по восстановлению ценного памятника архитектуры, я ответственно заявляю: Дом Сэндлера будет жить!

У Эшли задрожали колени.

— Не может быть! Как… когда… почему ты ничего мне не сказал?

— Три дня назад. Почему не сказал? Потому, что ты не спрашивала.

Улыбка Логана сияла такой радостью и гордостью, что Эшли захотелось немедленно стереть эту улыбку с его уст поцелуем.

— Так что же, милая, хочешь узнать, что и как, или будешь перебивать меня на каждом слове?

Эшли молча замахала на него руками, требуя продолжения. Ни язык, ни рассудок ей не повиновались: если бы сейчас ей приставили к виску пистолет и под страхом смерти потребовали назвать собственное имя и адрес, Эшли не смогла бы вымолвить ни слова.

Досадливо отодвинув мегафон, от которого хлопот было куда больше, чем пользы, Логан крикнул в полный голос:

— Готовы, ребята?

Строители замахали руками в ответ. Так вот зачем они здесь! — поняла Эшли. Это люди Логана!

Двое из них двинулись влево, прочь от Дома Сэндлера. Только сейчас Эшли заметила, что посреди пустыря врыты в землю два плаката, завешенные брезентом.

Эшли покосилась на закрытые плакаты, затем снова на Логана и наконец, решила, что остается одно: обуздать свое нетерпение, слушать и ждать, что будет дальше.

— Дамы и господа, компания «Барроуз электроникс», на которую работает наша фирма, поручила мне объявить о своем решении: они готовы перенести Дом Сэндлера на место, отмеченное двумя плакатами. Этот проект потребует больших расходов и задержит начало строительства, так что хочу выразить свое восхищение щедростью и благородством руководства «Барроуз электроникс» и надеюсь, что вы поблагодарите их вместе со мной. В дальнейшем компания намерена отреставрировать Дом Сэндлера, вернуть ему былую красоту и организовать в нем дом бытовых услуг для работников Центра телекоммуникаций.

Толпа взорвалась оглушительными приветственными криками. Теперь счастливы были все — даже Карл Уитьер.

— Не может быть! Ты шутишь!

— Милая моя Эшли, сейчас я совершенно серьезен. Но если хочешь меня развлечь, — подмигнул он, — я всегда готов. А теперь подожди минутку, я еще не закончил.

Снова поднеся к губам мегафон — в таком шуме без него было не обойтись, — он отдал команду рабочим. Строители сдернули брезент с первого плаката. На нем красовалось изображение Дома Сэндлера — в первоначальном виде, без крыльца — и объявление, что памятник архитектуры будет перенесен на это место.

И снова — радостные крики, аплодисменты, широкие улыбки… Эшли уже ничему не удивлялась. Ее волновало одно: не хлопнуться бы в обморок прямо на глазах у толпы.

— А теперь, дамы и господа, если вы согласны потерпеть меня еще секунду… Давайте, ребята, второй плакат!

Повернувшись к Эшли, он обвил ее рукой за талию и прошептал:

— Вообще‑то я хотел сделать это завтра и в более интимной обстановке. Но… почему бы и не сейчас? Признаваться — так во всем сразу!

— Признаваться? В чем признаваться? Не понима… О господи! Каллахан, что ты наделал!

Брезент упал, и взору зрителей открылись огромные ярко‑розовые буквы на золотистом фоне:

ЭШЛИ, Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ. ВЫХОДИ ЗА МЕНЯ ЗАМУЖ.

И подпись:

ТВОЙ НЕВЫНОСИМЫЙ КАЛЛАХАН.

— Как трогательно! — пробормотал Карл Уитьер и, отчаянно работая локтями, принялся пробираться через толпу.

Но Эшли не слышала ни Карла, ни восторженного рева толпы, ни даже щелканья фотоаппаратов. Она вообще ничего не видела, не слышала и не замечала. Ибо, как раз в этот миг невыносимый Логан Каллахан прильнул к ее губам.

ЭПИЛОГ

Наутро после свадьбы (так уж совпало, что предложение и свадьба у них состоялись в один день) Эшли и Логан Каллахан сидели в своем номере в отеле, за столом, накрытым льняной скатертью, и наслаждались завтраком и видом на центральную улицу Лас‑Вегаса.

— Так, значит, ваш архитектор решил снести Дом Сэндлера, не поставив тебя в известность?

Логан обмакнул земляничку в сливочный крем и протянул Эшли. Обычно она не завтракала, но наутро после свадьбы решила себя побаловать.

— Верно. В счетах стояла и стоимость сноса, но, к сожалению, я не позаботился внимательно проверить документы. Это моя вина. Клейн обратился в «Национальное общество охраны исторических памятников», выяснил, что дом не имеет никакого исторического значения, и решил, что против сноса никто протестовать не будет. А чтобы не возбуждать лишних вопросов, которые могли задержать работу, просто не поместил его на планы. Мне пришлось серьезно с ним поговорить. Такое больше не повторится.

Эшли вытерла губы салфеткой и откинулась на стуле.

— Не знаю, милый. Может, стоит послать этому парню открытку с благодарностью? Ведь, если бы не эта путаница с Домом Сэндлера, мы с тобой никогда бы не познакомились. Кстати, мистер Каллахан, сегодня утром я уже говорила вам, как сильно вас люблю?

— Даже два раза, миссис Каллахан. Но бог троицу любит!

Зазвонил телефон, и Логан поднялся из‑за стола.

— Я возьму трубку. Хотя ума не приложу, кто бы это мог быть. Ведь о том, что мы здесь, ни одна душа не знает!

— Каллахан, милый! — проговорила Эшли, тоже поднимаясь. — Неужели ты думаешь, я могла уехать из города, ни слова не сказав Мэри? А если бы мама позвонила и обнаружила, что меня нет дома? Что бы она подумала?

Она взяла трубку, улыбнулась Логану, словно говоря: «Вот видишь, я не ошиблась!», и заговорила:

— Привет, мамочка. Долго меня выслеживала?

Минут пять она молчала, не отнимая трубки от уха, пока Линдсей Доусон гордо описывала, сколько звонков ей пришлось сделать с утра, чтобы разыскать беглую дочь.

— Милая моя, ты счастлива? — спросила она, наконец. — Скажи мне правду: действительно счастлива?

Эшли присела на кровать. Логан поцеловал ее в шею, и Эшли едва удержалась, чтобы не замурлыкать по‑кошачьи.

— Да, мамочка, я счастлива. Просто на седьмом небе, если честно. Не обижаешься, что мы не устроили пышную свадьбу? Но ведь после замужества Мэри ты только и твердишь о том, что второй раз на такую пытку не согласишься!

Логан пощекотал ее, и Эшли хлопнула его по руке. Послушав еще минуту или две, она нежно попрощалась с матерью и повесила трубку.

— Она счастлива, в полном восторге и сейчас будет звонить твоему отцу. Хочет устроить для нас маленькую вечеринку по окончании медового месяца. Еще она сказала, что Мэри переслала ей по факсу статью про нас в утренней газете, — кстати, там и фотография есть. И еще сказала, что в жизни не слышала такой романтической истории и что не сомневается: из тебя получится необыкновенный муж и зять. Мама у меня просто прелесть, правда? Ладно, это улажено. А теперь скажи еще раз, как ты меня любишь, — кажется, я никогда не устану это слушать!

Логан со смехом опрокинул Эшли на диван, склонил голову, чтобы прильнуть к ее устам… и вдруг, резко выпрямившись, сел на кровати.

— Подожди‑ка. Твоя мать хочет позвонить моему отцу? Когда? Когда она будет с ним говорить?

— Как только он снимет трубку, глупенький, — объяснила Эшли, тоже садясь. — А что такое? Только не говори, что ты ему ничего не сообщил! Логан, он что, еще не знает, что мы женаты?

— Ну, видишь ли… Я звонил ему в отель, но мне сказали, что он вчера выписался. Клерк сказал мне, что он летит в Штаты. Неудивительно: этот человек не понимает, что значит отдыхать! Черт возьми, что же теперь делать? Сколько раз я ему говорил: не стоит публиковать свой телефон в телефонной книге! Если твоя мать доберется до него раньше, чем я…

— Каллахан, успокойся. Сегодня воскресенье. Вряд ли мама станет звонить ему домой — скорее, позвонит завтра на работу. Так что времени у тебя еще полно. И потом, тебе не кажется, что наша свадьба — это хорошая новость?

— Хорошая новость? Да лучше не бывает! — отозвался он, снова мягко опрокидывая ее на кровать. — Ладно, раз уж у нас медовый месяц, как смотришь на то, чтобы отправиться дней на десять в Италию?

— Каллахан! — всмотревшись в его лицо, заговорила Эшли. — Ты что, боишься своего отца?

— Что ты, вовсе нет, — ответил он, расстегивая на ней блузку и покрывая поцелуями обнаженную грудь. — Просто папа не одобряет поспешных решений. Давай дадим ему время привыкнуть. А теперь, миссис Каллахан, забудьте обо всем, кроме нашего медового месяца. Надеюсь, он продлится лет пятьдесят‑шестьдесят…

— Знаешь, ход твоих мыслей мне нравится! — рассмеялась Эшли.

И долго, долго после этого из спальни новобрачных не доносилось ни слова — только вздохи, и стоны, и поцелуи…

Джоан Хол

Неотразимый Райан

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Райан Каллахан расхаживал по кабинету, сжимая кулаки. В душе у него закипал гнев.

Гнев на Логана, — черт бы побрал этого идиота! На неизвестную девчонку, что умудрилась окрутить его сына. Но более всего, как ни странно, на незнакомку, чей беззаботный щебет доносился с автоответчика.

Незнакомку звали Линдсей Доусон — по крайней мере, так она представилась. И эта самая Линдсей, если верить ее словам, не далее, как два дня назад сделалась Логану Каллахану, его единственному сыну и деловому партнеру, тещей.

Голос у нее, впрочем, приятный — глубокий, грудной, чуть воркующий. Под настроение такой голосок, пожалуй, можно даже назвать сексуальным.

Но Райан сейчас был, прямо скажем, не в настроении.

«Логан? — мысленно восклицал он в молчаливой ярости. — Женился?! Но как? Когда? И, ради всего святого, зачем?!»

Если эта Доусон не врет, почему же Логан ни словом не упомянул о своих планах неделю назад, когда разговаривал с отцом по телефону? Райан припомнил тот вечер. Да, речь шла об отпуске, о том, что Логан поранил руку… но ни о какой девушке по имени Эшли разговора не было!

А милый щебечущий голосок незнакомки все звенел в трубке, выкладывая ответы на невысказанные вопросы. Подавив непрошеный интерес к этой женщине (и еще более непрошеный, всплеск желания), Райан стиснул зубы и вслушался.

— …Так вот, вместо того, чтобы пожениться по-людски, Эшли и Логан сбежали в Лас-Вегас и обвенчались второпях. Но я их не виню — вы же понимаете, они ведь так любят друг друга!

«Ничего подобного не понимаю, и понимать не хочу!» — мысленно рявкнул Райан. Он уже готов был разразиться серией проклятий, но вовремя вспомнил, что легкомысленная мамаша неведомой Эшли все равно его не услышит. А миссис Доусон, как ни в чем не бывало, продолжала:

— …но, когда они вернутся, мы непременно должны устроить праздник для всей семьи! Наших молодоженов я уже уговорила. Не сомневаюсь, что и вы хотите того же самого!

Райан так стиснул зубы, что челюсти пронзила острая боль. Хочет того же самого? Да будь он проклят, если хоть на миг ощущает желание праздновать свадьбу двух юных идиотов! Сейчас он хотел одного — чтобы Логан, дуралей несчастный, оказался рядом. Ох, Райан сказал бы ему, пару ласковых! Объяснил бы, не стесняясь в выражениях, что думает о подобном безрассудстве! Да и этой девчонке, Эшли, досталось бы на орехи!

По счастью, звуковое послание Линдсей Доусон уже подходило к концу. Все тем же безмятежным мурлыкающим голоском она назвала свой домашний и рабочий телефоны, номер факса, электронную почту, а под конец — адрес своего магазина. Площадь Короля Прусского, большой торговый центр, «Линдсей интимейтс»… интересно знать, что за «интимные вещички» она там продает?

— …и с нетерпением жду встречи, — закончила она, наконец, и повесила трубку.

«Ждет встречи? — мрачно усмехнулся Райан, сердито уставившись на умолкший аппарат. — Что ж, дождется, и очень скоро! Только сомневаюсь, что эта встреча ей придется по душе!»

Если Линдсей Доусон воображает, что он безропотно согласится с ее грандиозными планами, пусть подумает еще раз! Не такой он человек, чтобы покорно поздравлять, своего тупоголового сына и ее легкомысленную доченьку с поспешным браком, из которого — и ежу ясно! — не выйдет ничего, кроме горя и разочарования.

Нет, Райан не был таким уж принципиальным противником семьи. Некоторые его друзья много лет прожили в законном браке — и ничего, не жаловались. Хотя, пожалуй, тех из них, кто и вправду доволен жизнью, Райан мог бы пересчитать по пальцам одной руки.

Беда в том, что у него был и личный опыт. Двадцать восемь лет назад Райан женился — вот так же, не подумав, как теперь Логан… и заплатил за свой дурацкий порыв сполна.

Нет, женоненавистником Райан не был. И допускал: при ближайшем рассмотрении эта Эшли Доусон (ныне — Каллахан) может оказаться очень милой девушкой.

Но с тем же успехом может оказаться и совсем другой. Пустоголовой, эгоистичной, зацикленной на себе стервой. Красивой пустышкой — из того же теста, что и женщина, с которой Райан, едва окончив школу, помчался к алтарю. Которая подарила ему на двадцатилетие сына, а на следующий день рождения — разбитое сердце.

Так, что Райан не считал, что двадцатисемилетнему Логану жениться рановато, — боялся лишь, что союз этот, возведенный на песке скоропреходящей страсти, обречен на неудачу, как и его собственный брак.

Вспомнив о том, что Логан ни разу не упоминал даже имени девушки, Райан с ужасом понял, что такая возможность очень и очень вероятна. А испытывать ужас Райану случалось не часто. И не такой он был человек, чтобы, дрожа от страха, сидеть, сложа руки и бездействовать.

Выслушав послание не в меру разговорчивой миссис Доусон, Райан принялся шагать по кабинету. На миг его охватило искушение бросить все, помчаться на площадь Короля Прусского, разыскать магазин этой женщины и потребовать ответов на вопросы, которых она в своем звуковом послании почему-то предпочла не касаться.

Например:

Когда его сын познакомился с ее дочерью?

Как давно они знают друг друга?

Почему бросились под венец сломя голову, не потрудившись даже поставить его в известность?

И, наконец: где, черт побери, их теперь искать? Лас-Вегас большой, — должен же у нее быть точный адрес отеля!

Райан уже потянулся к интеркому, чтобы вызвать секретаршу и попросить ее отложить все встречи, назначенные на сегодня, но тут взгляд его упал на стол, заваленный бумагами. За неделю, пока он был в Японии, писем и прочей документации скопилось выше крыши.

Испустив тяжкий вздох, Райан отдернул руку. Визит к сладкоголосой миссис Доусон подождет, ответы на вопросы — тоже. Работа, прежде всего.

Он уже принялся разбирать почту, когда зазвонил телефон. Обычно все звонки Райану проходили через секретаршу: по тому, что она соединила, не спрашивая его разрешения, Райан догадался, что, скорее всего, звонит сын.

— Каллахан слушает! — рявкнул он в трубку.

— И тебя с добрым утром, папочка, — безмятежно откликнулся Логан. — Что, устал с дороги?

— Логан, чтоб тебя! — зарычал Райан, игнорируя и приветствие, и вопрос. — Ты что творишь?!

Наступило молчание. Затем в трубке послышался вздох.

— Значит, миссис Доусон до тебя уже дозвонилась.

— Оставила сообщение, — объяснил Райан.

— Я тоже.

Райан нахмурился. Сегодня утром, включив автоответчик в офисе, он обнаружил несколько сообщений — но от сына ни одного.

— Когда? У меня здесь ничего нет.

— Не здесь, — уточнил Логан, — я вчера звонил тебе домой.

— Черт побери! — проворчал Райан. — Я не включал вчера автоответчик, — пояснил он. — Кстати, отвечаю на твой вопрос: устал чертовски. Перелет был кошмарный. Летел я, как ты знаешь, с пересадкой в О'Хара, а там, как раз началась гроза, и все полеты отменили. Пришлось полдня проторчать в аэропорту.

— М-да, неприятно, — посочувствовал Логан.

— Кто бы говорил! — раздраженно отозвался Райан. — Домой я добрался только в семь утра — выключил телефон, плюхнулся на кровать, не раздеваясь, и заснул, как убитый. В офис опоздал и не застал звонка от миссис Доусон.

— И, разумеется, не прослушивал сообщения на домашнем автоответчике, — заключил Логан.

— Точно. Однако сути дела это не меняет, — решительно отозвался Райан. — Ты сбежал в Вегас и обвенчался тайком, словно какой-нибудь дуралей школьник, а теперь ставишь меня перед фактом и думаешь, что я это проглочу!

— Папа, я хотел все тебе рассказать заранее, — начал оправдываться Логан. — Позвонил в Токио, но в отеле сказали, что ты уже выписался.

— Это не извинение! — рявкнул Райан. — Черт тебя возьми, Логан, ты что, последние мозги потерял?

— Да нет, мозги при мне. А вот сердце мое теперь принадлежит Эшли. — От нежности, с какой Логан произнес это имя, по спине у Райана пробежал холодок.

— И давно ли? — не слишком ласково поинтересовался он. — Черт, Логан, стоило мне улететь на две недели — и ты съехал с катушек!

— Папа, я вовсе не… — запротестовал Логан.

Но Райан ничего не желал слушать.

— Почему ты ничего не рассказывал об этой женщине? Кто она такая? Откуда? Почему ты меня с ней не познакомил? Когда вы возвращаетесь домой?

— Я ничего о ней не рассказывал, потому, что встретил ее совсем недавно. — Теперь голос Логана звучал, как и у отца, резко и раздраженно. — Она из Аллентауна. Ты не мог с ней познакомиться, потому, что был за границей. Домой мы вернемся только через пару недель, потому, что сейчас едем в Ньюарк, а оттуда летим в Рим.

— И даже в Филадельфию не заглянете? — почти взвыл Райан.

— Могли бы, но не станем. У нас медовый месяц, если ты еще не понял, — на столь же повышенных тонах ответил Логан, — верный сын своего отца. — И еще, папа: ее зовут Эшли. Не «эта женщина», не «она» — просто Эшли! — Еще одно доказательство, что Логан и вправду приходится Райану сродни. — Привыкай, потому, что я люблю ее и надеюсь прожить с ней всю оставшуюся жизнь.

— Смело, сказано! — хмыкнул Райан.

— А я не из трусливых, — парировал Логан. — Не зря же тебе сыном прихожусь. А ты, папа, самый храбрый человек из всех, кого я знаю. И самый умный — мозги я тоже от тебя унаследовал. Кстати, как дела в Японии? Получил контракт с «Хоши»?

— Да, подписали, — невольно улыбнувшись, сухо ответил Райан. — Но беспардонной лестью ты от меня ничего не добьешься.

— Ну, попробовать-то стоило! — рассмеялся Логан.

Райан улыбнулся еще шире, от души радуясь, что Логан этого не видит. Черт возьми, любит он все-таки этого негодника!

— А как проект «Барроуз электроникс»? — кашлянув, поинтересовался он.

— Все под контролем.

— Вот и хорошо. А теперь об этой твоей так называемой свадьбе… — вернулся Райан к тому, что не давало ему покоя.

— Папа, давай отложим разговор! — торопливо предложил Логан. — Я все тебе объясню, когда вернемся из Италии, а теперь нам некогда, пора ехать в аэропорт. Пока.

Райану живо вспомнился разговор недельной давности. Тогда он позволил Логану улизнуть от ответа, — и что вышло?

— Логан! — взревел он.

Тяжкий вздох.

— Да, папа?

— Как твоя рука? — В голосе отца слышалась забота. — Зажила?

— Конечно, папа, все нормально, — тепло ответил Логан. — А теперь извини, нам с Эшли и вправду пора бежать. Пока.

Райан со вздохом повесил трубку. Конечно, Логан взрослый человек, он способен принимать самостоятельные решения и за них отвечать… и все же будь Райан проклят, если смирится с этим скоропалительным браком! Слишком страшно думать о том, что, быть может, сын делает сейчас первые шаги по тропе, которая когда-то привела самого Райана к отчаянию и горькому разочарованию. Но почему? Как это могло случиться? Неужели он сам виноват — не сумел объяснить Логану, как опасно действовать второпях, по «зову сердца»?

Нет, себя ему винить не в чем. Эти молокососы сами себе судьбу выбрали, пусть сами и каются, когда семейная жизнь даст первые трещины! И все же… Он ничего не знал, его не было рядом, но почему эта миссис Доусон не удержала дочь от рокового шага? В двадцать с небольшим, еще простительно быть ветреной дурочкой, но для зрелой женщины…

Райан снова ощутил, как закипает гнев, снова почувствовал горячее желание все бросить и рвануться на площадь Короля Прусского — излить на мать Эшли свое раздражение и досаду. Однако здравый смысл взял верх над гневом: Райан сел за стол и углубился в бумаги.

Стрелки уже перевалили за половину шестого, когда он, наконец, покинул свой офис в деловом центре города. Часы, проведенные за работой, не убавили его гнева, а пробки на улицах едва не довели до точки кипения. Полчаса спустя, выезжая, наконец, на площадь, Райан стискивал кулаки и едва не рычал от ярости. Желудок его от злости словно сжался в тугой комок.

От злости… или, быть может, от голода? Райан нахмурился, вспомнив, что забыл пообедать, — а теперь уже приближалось время ужина.

Ужин… Ах, черт! Райан болезненно скривился. Он совсем забыл, что сегодня приглашен на банкет — тоскливое официальное мероприятие в честь городских художников и покровительствующих им меценатов.

Ужин назначен на восемь. Райан бросил взгляд на часы на приборной доске — пять минут седьмого. Придется поторапливаться, сказал он себе, отыскивая возле торгового центра место для парковки. Предположим, магазин он найдет без труда, но кто знает, сколько времени займет беседа с разговорчивой миссис Доусон?

Припарковав машину, Райан направился к ближайшему входу. Указатель в вестибюле объяснил ему, где искать «Линдсей интимейтс», и Райан решительным шагом двинулся к цели, готовя в уме пару «ласковых слов», которые непременно выскажет этой не в меру восторженной мамаше.

Магазин он нашел без труда, но перед витриной, вздернув темную бровь, остановился в удивлении.

Женское нижнее белье. Ну да, разумеется, «интимейтс» — можно было догадаться. Но не обычное белье на каждый день — о нет, здесь продавалось нечто особенное!

Райан вошел, остановился у дверей и окинул торговый зал неторопливым взглядом. Его взор обежал прилавки, полки, умело расставленные вешалки, задержался на парочке полногрудых манекенов. Разноцветные лоскутки прозрачного шелка и кружев скорее подчеркивали, чем скрывали их фигуры…

Райан был здесь единственным мужчиной, однако никакого смущения или неловкости не чувствовал. Шагая вдоль прилавков, он наметанным глазом рассматривал образчики соблазнительного дамского белья. Вот уже двадцать шесть лет Райан жил холостяком, и, поскольку он был нормальным здоровым мужчиной и тяги к монашеству никогда не испытывал, разумеется, ему не раз приходилось, и видеть, и трогать подобные сексуальные вещички.

«Должно быть, у меня старомодный вкус», — сказал он себе. Куда больше всевозможных черных кружев и прозрачных вставок привлекла его мини-секция под названием «Брачная ночь». Здесь, отделенные перегородкой от всего прочего, располагались на двух вешалках ночная сорочка и комплект из лифчика и трусиков — все легкое, воздушное, сияющее непорочной белизной, скромного покроя, но, на взгляд Райана, чрезвычайно соблазнительное.

Легкая улыбка заиграла у него на губах. В иное время и в ином месте он, пожалуй, с большим удовольствием совлек бы эти чудные покровы с какой-нибудь милой дамы…

Что ж, очко в ее пользу. У миссис Болтуньи Доусон прекрасный вкус — по крайней мере, в бизнесе.

Эта мысль напомнила Райану, зачем он вообще сюда явился, и, оторвавшись от созерцания белья, он повернулся к прилавку.

Продавщица, мило улыбаясь юной покупательнице, заворачивала для нее тот предмет одежды, что в былые времена деликатно именовался «невыразимым». Ни покупательница, ни ее полупрозрачное приобретение Райана не интересовали: он устремил взор на работницу прилавка.

Нет, это не хозяйка заведения! — определил он почти сразу. Слишком молода, чтобы иметь взрослую дочь. На вид ей никак не больше сорока. Невысокая, — на голову ниже Райана; соблазнительная фигурка, каштаново-рыжеватые волосы, нежная, очень белая кожа, тонкие классические черты, глаза темные-темные, словно горький шоколад…

И вдруг тело Райана пронзил неожиданный, удивительный ток желания: неожиданный — потому, что сейчас он думал о чем угодно, только не о сексе; удивительный — потому, что уже много месяцев он ничего, подобного не чувствовал.

Черт возьми, этого еще не хватало! Сейчас тебе не до интрижек! — напомнил себе Райан. У тебя здесь дело — и дело серьезное. Надо найти мать этой Эшли и поговорить с ней по душам.

Да где же она, черт побери? Он приглашен на ужин, ему некогда здесь рассиживаться!

Пока он боролся с непрошеным желанием, из подсобки вышла и заняла место за кассой другая продавщица, постарше, и посолиднее на вид.

Ага, должно быть, это и есть мамаша!

Та, что постарше, что-то сказала той, что помоложе. Та ответила, сверкнув белозубой улыбкой.

«Боже, помоги мне!» — мысленно взмолился Райан, ощущая, как снова вспыхивает в чреслах чувственный голод.

Улыбчивая продавщица кивнула и направилась к дверям. Перед глазами соблазнительно качнулись аппетитные формы, обтянутые строгим синим костюмом и накрахмаленной белой блузкой… и, почувствовав, что еще немного — и он больше не выдержит, Райан решительно шагнул к прилавку.

— Могу вам чем-нибудь помочь, сэр? — спросила та, что постарше.

Нет, не она! Не тот голос. Вежливый, приятный, но самый обыкновенный. Никакого воркования, никаких чувственных мурлыкающих ноток.

— Надеюсь, — нахмурившись, ответил Райан. — Я ищу миссис Линдсей Доусон.

— Я Линдсей Доусон, — обернувшись на пороге, ответила та, что помоложе.

И новый приступ острого желания подсказал Райану: сомнений нет, это и вправду она! Этот голос он узнал бы где угодно.

— Чем могу служить? — улыбнулась она.

Райан подавил стон. Ее вопрос вызвал у него в уме целую цепь нежеланных фантазий: о свадьбе Логана и Эшли в них и помину не было, зато важную роль играл белоснежный комплект белья для новобрачной…

— Мне нужно с вами поговорить, — произнес он гораздо резче, чем собирался.

Райана душил гнев — на самого себя и, как это ни нелепо, на женщину, вызвавшую у него такие чувства. Черт возьми, до чего же некстати!

— Поговорить? — Женщина вздернула изящные брови, темные глаза блеснули веселыми искорками. — О чем же?

— Я Райан Каллахан, — ответил он таким тоном, словно одно его имя объясняло все.

Хотя сейчас, пожалуй, так оно и было.

На лице женщины отразилось удивление. Молчание, казалось, длилось бесконечно… и вдруг лицо осветилось улыбкой, глаза заблестели радостью, и снова зазвенел в воздухе чудный дразнящий голос:

— Так вы — отец Логана!

— Да, отец Логана, — внезапно охрипшим голосом подтвердил Райан.

Линдсей оглянулась. От нее явно не укрылось любопытство в глазах продавщицы.

— Здесь разговаривать не стоит, мы будем мешать Бетти, — мило улыбнувшись, заметила Линдсей. — Знаете, я как раз собиралась поужинать. Не хотите ли ко мне присоединиться?

Хороший вопрос! О да, его взбунтовавшееся тело просто жаждет к ней «присоединиться» — только не в ресторане, на глазах у публики, а где-нибудь в более интимной обстановке…

Однако в следующий миг, опомнившись, Райан мысленно, дал себе пинка. Что за черт — реагирует на женщину, словно помешанный на сексе подросток!

Он уже готов был покачать головой, отвергая предложение, но тут же подумал, что это не обязательно.

Верно, он приглашен на ужин. Но, честно говоря, идти туда ему совершенно не хочется. По прошлому опыту он знает, что угощение на таких банкетах обыкновенно бывает посредственное, скука смертельная, что же касается полезных связей — Райан Каллахан давно занял прочное положение в мире бизнеса и не нуждается в беготне по великосветским сборищам. Его имя известно и без этого. Да и спутница не будет разочарована, поскольку никакой спутницы он себе не припас — не зная, вернется ли из Японии к сроку, Райан не стал никого приглашать с собой.

— Разумеется, если у вас другие планы… — ворвался в его размышления певучий голос Линдсей Доусон.

— Нет, — решительно тряхнул он головой. — Вы уже решили, куда идти?

— Честно говоря, нет. — Она пожала плечами: полные груди качнулись, и у Райана снова томительно заныло в паху. — Но в этом районе множество ресторанов.

— Мне все равно, куда. — Райан пожал плечами, повторив ее жест. — Главное, чтобы было не слишком шумно и хорошо кормили.

Линдсей задумалась — видимо, перебирала в уме знакомые рестораны.

— Почему бы вам не сходить в «Дроп-Инн»? — улыбнувшись Райану, предложила Бетти. — Это недалеко от твоего дома, Линдсей. Там тихо — можно спокойно поговорить, и еда первоклассная.

— В самом деле, я и не подумала! — Линдсей снова сверкнула улыбкой. — Спасибо, Бетти.

С той же улыбкой она обернулась к Райану — и он сжал челюсти так, что явственно услышал скрежет собственных зубов.

— Вы согласны?

— Звучит отлично, — с облегчением согласился он. Куда идти, ему было все равно — лишь бы выйти из магазина и снова оказаться в машине, где он сможет прийти в себя и собраться с духом. — Вы мне покажете, куда ехать.

Несколько минут спустя Райан садился в машину, мысленно костеря себя на все корки. «Что ты себе позволяешь? Она, между прочим, замужем! И мать взрослой дочери — дочери, которую угораздило выйти замуж за твоего сына!»

Однако с виду Линдсей Доусон ничуть не походила на мать взрослой дочери. И вообще выглядела совсем не так, как он ожидал.

И Райан подозревал, что этот сюрприз — не последний.

Мне нужно с вами поговорить. Линдсей скользнула за руль и замерла, сжимая в дрожащих пальцах ключ зажигания. В мозгу все еще звучал хрипловатый голос, полный нетерпения и затаенного гнева.

«Успокойся», — сказала она себе, но ее по-прежнему била дрожь и по нервам электрическим током пробегало возбуждение.

Так вот он какой — Райан Каллахан! Стоило мысленно произнести его имя — и дрожь стала сильнее. Райан встал перед глазами как живой — такой же, как в первый миг встречи: гордый разворот плеч, суровая складка губ… Как решительно и целеустремленно он шагал к прилавку — словно шел на битву с врагом!

Высокий рост, поджарое мускулистое тело, грубовато-красивое лицо, суровый взгляд карих глаз, — что еще нужно, чтобы разжечь пламя в сердце любой женщины с горячей кровью, будь ей пятнадцать или семьдесят пять? С первого взгляда видно, что он едва сдерживает гнев, но это только добавляет ему привлекательности!

За свою жизнь Линдсей прочла немало исторических романов; почти в каждом из них главным героем был воин — красивый, решительный и бесстрашный, смело рвущийся к цели сквозь все препятствия. Вот такого героя и напомнил ей Райан Каллахан. Правда, вместо рыцарских доспехов, или пиратского камзола, или военной формы, или на худой конец шотландской юбочки на нем был прекрасный дорогой костюм-тройка, но этот штрих современности ничуть его не портил!

От одной мысли об этом человеке голова кружилась, а сердце трепетало, словно в лихорадке.

Сжав дрожащими руками руль, Линдсей тронулась с места и всю дорогу до ресторана не переставала стыдить себя.

Что с ней такое? Такой дрожи в коленках, такого бешеного сердцебиения она не испытывала со времен первой школьной влюбленности!

Да нет, и тогда, пожалуй, ее чувства не достигали такой силы.

Господи помилуй, что в этом Райане Каллахане такого особенного? Всего-навсего мужчина. Более того — мужчина лет пятидесяти как минимум, об этом ясно говорит седина на висках. С чего же ей вздумалось сравнивать его с героем романа — отважным, полным сил и, разумеется, молодым?

«Нашла о чем мечтать! Только юного героя тебе не хватало! — нервно рассмеявшись, упрекнула она себя. — Что, интересно, ты с ним делать будешь?»

Разыгрывать героиню романа она не сможет — для этого Линдсей слишком сдержанна, слишком довольна своей повседневной жизнью.

В свои сорок четыре Линдсей не ощущала приближающейся старости. Напротив, чувствуя себя молодой и бодрой, с удовольствием отдавала все силы любимому делу — сети магазинов «Линдсей интимейтс», первый из которых основала много лет назад, чтобы обеспечить себя и двух дочерей после смерти мужа.

Однако, что там ни говори, а Линдсей уже далеко не девочка. Да и в юности она не сходила с ума по мужчинам. Ей случалось отдаваться влечению, но в последние годы она перестала доверять страсти, ясно понимая, что прочных отношений на ней не построишь. Неудачный роман через несколько лет после безвременной смерти мужа научил ее здравомыслию и осторожности.

Вот уже много лет Линдсей спокойно обходилась без мужчин — и не видела причин менять свои привычки…

А впрочем, все это пустые фантазии! Линдсей остановила машину на стоянке возле «Дроп-Инн». Райан Каллахан не собирается тащить ее в постель. Скорее уж, жаждет схватки.

Она глубоко вздохнула, чтобы успокоиться, и, дождавшись, пока прекратится дрожь и утихнет сердцебиение, вышла из машины.

С недовольными покупателями — и мужчинами, и женщинами — Линдсей управляться умела. Значит, и с разгневанным свекром дочери, как-нибудь справится!

Каллахан уже ждал ее у входа, и лучи заходящего солнца обрамляли его мощную фигуру мягким золотистым сиянием.

Один взгляд на него — и все ее спокойствие улетучилось. Снова отчаянно заколотилось сердце, затряслись руки, коленки подогнулись, и Линдсей чудом удержалась на ногах…

Черт бы побрал, этого неотразимого Райана!

ГЛАВА ВТОРАЯ

— Надеюсь, здесь найдется свободный столик, — проговорил Райан, открывая дверь и пропуская Линдсей вперед.

Метрдотель — симпатичная блондинка лет тридцати — приветливо улыбнулась новым посетителям. Точнее, улыбнулась она Райану, а его спутницу, как будто и не заметила.

Не зная, смеяться или обижаться на такое пренебрежение, Линдсей просто последовала за женщиной за уединенный столик у окна, откуда открывался вид на пустынный внутренний дворик и сад, сияющий яркой зеленью и пестрым ковром весенних цветов.

Вручив посетителям объемистые меню, женщина снова сверкнула в сторону Райана весьма откровенной улыбкой.

— Официант сейчас подойдет, — проворковала она, по-прежнему не замечая Линдсей. — Приятного аппетита!

Раздраженная и смущенная, Линдсей с облегчением проводила метрдотеля взглядом. Райан тоже не отрывал глаз от удаляющейся женщины — но, кажется, по иной причине. Стоило посмотреть, как он пожирает взглядом ее аппетитные бедра, соблазнительно покачивающиеся на ходу, — и все становилось ясно!

Ох уж эти мужики!

Ощутив, что лицо ее само собой искривляется в гримасе отвращения, Линдсей поспешно укрылась за развернутым меню. Ну почему, спрашивается, эта мелочь так ее задевает? Слава богу, она уже не девочка и хорошо знает, на что способны мужчины. Стоит какой-нибудь вертихвостке состроить приветливую рожицу и повилять бедрами — и они уже тают!

— Вас что-нибудь привлекло?

Линдсей оторвала взгляд от меню и, встретившись с сумрачным взором зеленовато-карих глаз, в который раз за сегодняшний вечер ощутила, как внутри у нее что-то сладко сжимается.

Но в следующий миг над столиком снова нависла администраторша с ослепительной улыбкой. Взгляд Райана переместился в ее сторону… и сладкое томление в груди Линдсей умерло, едва родившись.

— Мне, пожалуйста, рыбу по-домашнему с соусом «тартар», — попросила Линдсей, проглотив вертевшееся на языке язвительное замечание.

Администраторша исчезла.

— Хм… — протянул Райан, снова углубляясь в меню. — А у меня, пожалуй, сегодня нет настроения для рыбы.

«Догадываюсь, для чего у тебя есть настроение!» — едва не рявкнула Линдсей. Смущенная собственными чувствами — никогда прежде она не замечала за собой такой стервозности, — она поспешно опустила голову и снова зашелестела страницами меню.

— Возьму-ка я бифштекс.

Ну, разумеется! Бифштекс! Блюдо для настоящего мужчины! Может быть, еще и с кровью?!

Что ж, по крайней мере, Райан человек откровенный — даже не пытается скрыть свою мужланскую суть.

— Добрый вечер. — У стола вырос улыбчивый официант — слава богу, мужчина! — Не хотите ли заказать напитки из бара или кофе?

— Да, благодарю вас, — с облегчением повернулась к нему Линдсей. — Я за рулем, так что, пожалуйста, кофе со сливками.

— Какое у вас пиво? — поинтересовался Райан.

То, что потом придется вести машину, его явно не волнует!

Официант перечислил на одном дыхании десяток известных сортов, а к ним — несколько ароматических добавок по вкусу.

— Пиво со вкусом малины? — почти с ужасом в голосе повторил Райан, а затем назвал свою марку — к облегчению Линдсей, достаточно легкую.

— Благодарю вас, сэр. — И, забрав меню, официант удалился.

Наступило молчание.

Линдсей опустила глаза и принялась нервно расправлять на коленях салфетку. Чувствовала она себя на редкость неловко. И дело не в том, что сидит она за столом с незнакомым человеком, — нет, Линдсей смущало то, что, если она и сойдется с ним поближе (а сойтись, как ни крути, придется!), Райан Каллахан едва ли ей понравится.

— А теперь скажите, что вы об этом думаете? Только честно.

Линдсей удивленно подняла глаза.

— О пиве с малиновым запахом?

— Нет, разумеется. — Глаза у него сверкнули нетерпением. — Я говорю об этой безумной авантюре, которую затеяли мой сын и ваша дочь.

Линдсей расправила плечи.

— Хотя я согласна, что Эшли и Логан несколько поспешили с женитьбой… — начала она. Райан прервал ее на полуслове.

— Несколько поспешили? — насмешливо протянул он. — Чертовски поспешили, я бы сказал! И вообще, вся эта история — полный идиотизм!

Что-о? Кажется, он обвинил собственного сына и ее дочь в идиотизме?! Сомнений больше нет: этот человек ей совершенно не нравится! И никогда не понравится, проживи она хоть сто лет!

— Мистер Каллахан… — начала она голосом, способным заморозить и адский огонь.

В этот миг у столика появился официант.

— Ваши напитки, — объявил он, ставя перед ней чашку кофе, а перед ее оппонентом — высокую пивную кружку. — Готовы, заказать ужин?

Линдсей молчала в нерешительности — у нее вдруг совершенно пропал аппетит.

Выбор за нее сделал Райан.

— Дама будет рыбу по-домашнему с соусом «тартар», а мне, пожалуйста, «дельмонико» средней прожаренности.

— Гарнир? — предложил официант.

Райан бросил взгляд на Линдсей.

— Жареную картошку, пожалуйста, и зеленый салат, — улыбаясь сквозь стиснутые зубы, попросила Линдсей.

— Мне то же самое.

— Благодарю вас. — И официант скрылся.

Снова оставшись «наедине» с ненавистным Райаном, Линдсей отвернулась и невидящим взором уставилась в окно.

— Райан.

Его низкий властный голос заставил ее испуганно вскинуть глаза.

— Прошу прощения?

Он улыбнулся… и Линдсей вдруг заметила, какой красивый у него рот. Тонкая, изящно вырезанная верхняя губа подчеркивает чувственную полноту нижней… Острый всплеск желания пробежал по телу Линдсей, в горле вдруг пересохло, и, схватив кофе, она в несколько больших глотков, опрокинула в себя обжигающую горькую жидкость.

Кофе не помог, напротив, пожар внутри разгорелся еще пуще. Мысленно чертыхнувшись, Линдсей запила кофе холодной водой.

— Я сказал, меня зовут Райан… Линдсей. — От тягучих чувственных ноток в его голосе сердце у нее забилось быстрее. — Не кажется ли вам, что теперь, когда благодаря нашим любезным отпрыскам мы сделались одной большой счастливой семьей, можно покончить с формальностями? — И он насмешливо вздернул темную бровь.

Линдсей еще не встречалась с мужчиной, похитившим сердце ее дочери, иначе знала бы, что эта черта у отца и сына Каллаханов общая. Оба они в знак удивления или недоверия поднимают брови: только Райан — правую, а Логан, с детства привыкший подражать отцу даже в жестах, — левую.

Об этой семейной черте Линдсей не знала, однако сразу поняла, что поднятая бровь заменяет Райану ироничную усмешку. И это ей не понравилось.

— Может, и так, — ворчливо согласилась она, не считая нужным скрывать свое раздражение. — Но не кажется ли вам… э-э… Райан, что теперь, когда мы сделались одной большой счастливой семьей, не слишком-то вежливо с вашей стороны обзывать наших любезных отпрысков идиотами?

— Их я идиотами не называл… Линдсей, — возразил он. — Просто сказал, что эта их скоропостижная женитьба — полный идиотизм!

— Но ведь у них любовь! — горячо возразила Линдсей.

— Или просто похоть, — отрезал он. — История учит нас, что самые разумные люди порой теряют голову из-за плотской страсти. — Он сухо, безрадостно рассмеялся. — И я — живое тому подтверждение.

— Так вы тоже женились второпях? — воскликнула Линдсей.

Теперь, кажется, она начала понимать… Сухо усмехнувшись, он кивнул.

— Вот именно. И через два года развелся.

— Понимаю. Вот почему вы теперь так сердитесь! — Это был не вопрос, а констатация факта.

— В самую точку, — проворчал он. — А вы? Хорошо, вы, я вижу, не возражаете, но что об этом думает ваш муж?

— Я вдова, Райан, — неохотно объяснила Линдсей.

Почему-то она боялась признаться в своем вдовстве. Разумеется, ничего постыдного в этом не было, однако Линдсей казалось, что такое признание сделает ее беззащитной, открытой для удара. Но, вопреки ее опасениям, Райан не сказал ничего обидного или бестактного.

— Простите, — вздохнул он. — Недавно овдовели?

— Да нет, — покачала головой она. — Почти двадцать лет назад. — И добавила, желая быть честной: — Но, будь Джеффри жив, думаю, он тоже был бы встревожен и расстроен. Он любил наших девочек и считал своим долгом их защищать.

— Почему же вы не тревожитесь и не расстраиваетесь? — с обманчивой мягкостью в голосе поинтересовался Райан. — Или вам все равно?

— Разумеется, нет! — с достоинством возразила Линдсей. — Просто я доверяю своей дочери, ее здравому смыслу.

— Здравому смыслу? — горько рассмеялся Райан. — Вы полагаете, Логан и Эшли проявили здравый смысл? Давно ли они вообще знают друг друга?

Линдсей опустила глаза, понимая, что на этот вопрос лучше не отвечать.

— Не отмалчивайтесь, — приказал он, верно истолковав ее колебания. — Рано или поздно я все равно выясню.

«Чем позже, тем лучше!» — мысленно заметила Линдсей. Однако выхода не было. Она откашлялась, сглотнула и пробормотала:

— Неделю.

— Неделю?! — вскричал он, и посетители за соседними столиками начали оборачиваться. — Боже правый, что за кретины!

— Райан, прошу вас! — взмолилась Линдсей, не желая привлекать к себе внимания любопытствующих.

Но в этот миг у стола вырос официант с подносом.

Линдсей откинулась на спинку стула и с облегчением перевела дух. Ужин выглядел очень аппетитно, а запах от него шел просто божественный, однако при одной мысли о еде к горлу у нее подступала тошнота.

— Не желаете ли еще напитков? — поинтересовался официант.

— Спасибо, не надо, — хором ответили оба.

— Приятного аппетита. — И официант удалился.

— Не знаю, как вы, а я умираю от голода, — признался Райан, окидывая жадным взором огромный кусок мяса на тарелке. — Давайте продолжим разговор после еды.

У Линдсей аппетит пропал совершенно, но признаваться в этом она не собиралась. Лучше уж воспользоваться объявленным перемирием… или, по крайней мере, передышкой в словесной битве.

Подцепив на вилку кусочек жареной рыбы, она поднесла его ко рту. Соблазнительный запах соуса дразнил ноздри. Линдсей глубоко зажмурилась, вздохнула и отправила кусочек в рот. А за ним — еще один… Ничего страшного не случилось — напротив, тошнота исчезла, и аппетит, к ней вернулся.

Твердо, решив наслаждаться ужином, несмотря ни на что, Линдсей выдавила улыбку и начала невинную застольную беседу.

— Рыба просто чудесная, — заметила она. — А как ваш бифштекс?

— Хорош. — Он отправил в рот еще кусок, методично прожевал и добавил: — Да и картошка с салатом, тоже недурны. — Он перевел взгляд на ее нетронутый гарнир. — Ешьте овощи, они полезны для здоровья.

Линдсей с трудом удержалась от улыбки — так похож сейчас был Райан на родителя, дающего указания ребенку. Впрочем, она и сама, когда ей случается обедать с дочерьми, должно быть, ведет себя не лучше.

Заметив, что она улыбается, Райан вопросительно выгнул бровь.

— Простите, не смогла удержаться, — еще шире улыбнулась она. — Вы воспитываете меня, как отец ребенка… мне подумалось, что я и сама часто веду себя так же.

Он добродушно рассмеялся в ответ, и Линдсей едва не уронила вилку — так отдался во всем ее существе этот густой, басистый, неожиданно очень теплый и добрый смех.

Линдсей растерялась и несколько секунд молча смотрела на Райана, не понимая, что сказать или сделать дальше.

— Ешьте картошку, пока не остыла, — усмехнулся он, указывая вилкой на ее тарелку. — Салат подождет — он и так холодный.

— Ладно, сдаюсь! — открыто рассмеялась она. — Придется попробовать.

И усердно принялась за гарнир.

— Так-то лучше, — пробормотал Райан, прикончив свою порцию. — Снова чувствую себя человеком.

Линдсей — у нее на тарелке тоже почти ничего не осталось — кивнула и улыбнулась в ответ.

— Не желаете ли десерт? — У стола, словно по мановению волшебной палочки, снова вырос официант. — Или напитки?

— Мне ничего не надо, спасибо, — покачала головой Линдсей. — А вам, Райан?

Поколебавшись, он сказал:

— Мне тоже не надо. Посчитайте, пожалуйста.

Заметив его нерешительность, Линдсей подождала, пока официант отойдет от стола, и заговорила:

— Райан, если вы хотите чего-то еще — десерта, пива или…

Он резко, нетерпеливо мотнул головой, и она смущенно замолчала.

Как видно, Райан возобновил боевые действия! Что ж, она ему спускать не собирается! Линдсей почувствовала искушение оплатить свою порцию самой — можно себе представить, как разозлит Райана такое предложение.

Что за невозможный человек! — внутренне кипела она, выходя вместе с ним из ресторана. Остается надеяться, что Логан характером пошел не в папашу. Иначе Эшли можно только пожалеть.

С покойным Джеффри Линдсей повезло — мягкий и добрый, он, кажется, ни разу за все годы совместной жизни не повысил на жену голоса. Замужество за угрюмым и придирчивым тираном — таким, как, к примеру, этот Райан Каллахан, — казалось ей страшнее смерти.

Однако Эшли сейчас влюблена и счастлива — так же, как и ее сестра Мэри. Линдсей радовалась за обеих дочерей и от души желала им счастья длиной в целую жизнь — с теми мужчинами, которые предназначены им судьбой.

Самой же ей для счастья достаточно магазина, уютной квартиры и любимой кошки.

Едва они вышли на улицу, Линдсей обернулась, чтобы пожелать Райану доброй ночи. Он шел за ней по пятам, и, повернувшись, она уткнулась взглядом в пульсирующую синюю жилку у него на горле.

— Я не отказался бы выпить кофе, — протянул он.

Линдсей отступила на шаг. Потому, что неудобно стоять к человеку вплотную, поспешно объяснила она себе. А вовсе не потому, что тепло, исходящее от его мощного тела, дразнит ее, а мужской запах будит запретные фантазии…

— Не понимаю, — нахмурилась она. — Если вы хотели кофе, почему же не заказали его в ресторане?

— Если помните… — начал он.

Тут из ресторана с шумом и смехом вывалилась подвыпившая компания, и Райан, подхватив Линдсей под руку, отвел ее с дороги.

— Если помните, — закончил он, — мы договорились подождать с разговором, пока не поедим.

— Да… но… — смущенно пробормотала Линдсей.

— Или вы хотите продолжить здесь, на стоянке? — безжалостно прервал он.

— Конечно, нет, — возразила она, — но…

— Тогда, может быть, в машине? — снова перебил он.

— Нет-нет, — затрясла она головой, — но…

— Я надеялся, что вы пригласите меня к себе, — закончил он, не слушая ее, — и угостите чашечкой кофе.

К себе?! У Линдсей перехватило дыхание. Впустить этого огромного мужика в ее уютное гнездышко, слушать, как он бранит своего сына и ее дочь, да еще и кофе угощать — от одной мысли об этом внутри у нее все сжималось. Привести его к себе в дом… да как это возможно, если, стоило ему взять ее под руку, и сердце ее пустилось вскачь?

— Я… я… — Больше она ничего выговорить не могла, как ни старалась.

— Не надо меня бояться, Линдсей, — мягко усмехнулся он. — Обещаю, я не стану бросаться на вас с кулаками. Даже голос повышать не буду.

Линдсей умирала от стыда. Господи помилуй, ведет себя словно глупая девчонка-школьница на первом свидании! А ведь это даже никакое не свидание! Райан всего-навсего хочет поговорить о важном деле — обсудить предстоящую свадьбу.

— Вовсе я вас не боюсь, Райан, — вздернув подбородок, солгала она. — Просто уже поздно, и…

— И с каждой минутой становится все позднее, — заметил он и, снова подхватив ее под руку, повел к автостоянке. — Так каков же ваш ответ — да или нет?

«Нет! Нет! И еще раз нет!» — кричало все существо Линдсей. Но она ни за что не позволит этому ужасному человеку думать — не даст догадаться, — как он ее пугает!

Она вздохнула — в знак поражения.

Он улыбнулся — в знак победы.

На миг Линдсей охватило безумное желание стереть усмешку с его губ пощечиной, но она тут же выругала себя за дурацкие фантазии. Чтобы дотянуться до наглой физиономии Райана, ей пришлось бы подпрыгнуть — не говоря уж о том, что Линдсей вообще терпеть не могла насилия.

Поэтому она улыбнулась через силу и, высвободив руку, ответила:

— Хорошо, если вы настаиваете… я покажу дорогу.

Он мягко рассмеялся в ответ. Этот чувственный смех, от которого по спине бегут мурашки и внутри что-то сладко сжимается, преследовал ее всю дорогу до дома. Стоило взглянуть в зеркальце заднего вида, где, словно коршун в погоне за добычей, маячил его черный «линкольн», и у Линдсей замирало сердце.

Она не знала, как доживет до конца вечера.

Линдсей с усилием отвела взгляд от зеркальца и сосредоточилась на дороге.

Ее помощница Бетти верно заметила: «Дроп-Инн» и вправду недалеко от ее дома. А лучше бы был подальше!

Свернув на подъездную дорожку, Линдсей включила дистанционное управление, и двери гаража бесшумно разошлись.

Она въехала в гараж, закрыла за собой двери и позволила себе роскошь — несколько секунд посидеть неподвижно, расслабившись и наслаждаясь одиночеством. Может быть, спрятаться здесь и не выходить, пока ему не надоест ждать? Остановила лишь одна мысль: если она хоть что-нибудь понимает в людях, Райан Каллахан так легко не сдастся.

Она открыла дверь, вышла и, махнув рукой, пригласила его внутрь.

Райан поблагодарил ее блеском глаз и неотразимой улыбкой, обнажившей безупречные зубы.

«Ну, разумеется, и зубы у него безупречные! — сердито сказала себе Линдсей, раздвигая губы в какой-то пародии на ответную улыбку. — А ты как думала?»

— Присаживайтесь, — предложила она, впустив Райана в квартиру и немедленно устремляясь на кухню, — подальше от его всепоглощающего присутствия.

— Не возражаете, если я здесь осмотрюсь?

Линдсей замерла на полпути и обернулась. Райан снова вздернул бровь — на сей раз не вопросительно, не насмешливо… о нет, на лице его отражалось чисто дьявольское озорство!

«Как он ухитряется выражать столько разных чувств одной-единственной бровью?» — спросила себя Линдсей, поспешно подавляя трепет предвкушения… предвкушения… черт возьми, что еще такое «предвкушает» ее мятежное тело?

Неважно, твердо сказала она себе. И думать об этом нечего.

— Будьте как дома, — вежливо проговорила она, надеясь, что Райан не заметит ее смущения. Как-то неприятно было думать, что этот чужой человек станет бродить по ее дому, разглядывать и оценивать обстановку, которую она подбирала тщательно и с любовью…

— Благодарю, я уже, — усмехнулся он. Ну почему последнее слово все время остается за ним?! Скрывшись на кухне, Линдсей быстрыми автоматическими движениями приготовила две чашки кофе без кофеина, не переставая спрашивать себя, как этому невыносимому типу удалось загнать ее в такое положение?

В дверях кухни возник Райан — явился на звяканье чашек, словно собака на свист хозяина.

— Мм, как вкусно пахнет!

Прислонившись к дубовому косяку, он обвел кухню неторопливым взглядом.

Линдсей не сомневалась: этот цепкий взгляд ничего не упустит. Белая кухонная стойка, блестящие шкафчики из мореного дуба, такой же стол и стулья, сверкающая чистотой стальная мойка, кружевные занавески, зеленые обои с веселым цветочным рисунком, пол, выложенный белоснежной плиткой, — ничто не ускользнуло от его глаз.

Как и сама хозяйка.

— У вас здесь очень мило, — произнес он, наконец, тихим, странно хрипловатым голосом. — Так уютно, по-домашнему… Сами обставляли?

— Да.

Он кивнул, как будто этого и ожидал.

— Хорошая работа.

— Спасибо.

Не самый цветистый комплимент в ее жизни, но, как ни странно, его скупая похвала польстила ей куда больше, чем восторги иных поклонников.

Улыбнувшись медленной, неотразимо чувственной улыбкой, Райан вошел. Кухня у Линдсей была довольно просторная, однако с появлением Райана комната сразу показалась тесноватой.

Линдсей вдруг ощутила себя так, словно попала в ловушку. Отчаянно билось сердце, спирало дыхание, нервы были натянуты, как струны, а в голове, кажется, не осталось ни единой здравой мысли.

— Вы позволите? — Райан указал на мягкий стул у стола.

Линдсей заставила себя встряхнуться.

— Да, конечно… кофе будет через минуту. А еще у меня есть пирожные, если не боитесь растолстеть… — Она чувствовала, что болтает лишнее, но не могла остановиться. — Не хотите ли сливок? А сахара?

Он молча обошел стол, остановившись возле большого кухонного шкафа с двойными дубовыми дверцами — всего в паре футов от Линдсей.

В горле и во рту у нее вдруг стало сухо, как в пустыне. Машинально Линдсей облизнула губы. Взгляд Райана тут же устремился к ее рту, и зеленовато-карие глаза блеснули изумрудным огоньком.

Сердце у Линдсей отчаянно заколотилось. На миг она замерла, не сводя взгляда с его чувственных губ. Горло сжалось от томительно-сладостного предвкушения…

Он медленно склонил голову. Близко, так близко, что она уже различала морщинки у глаз. Следы улыбки — или знаки возраста? Какая разница! Он склонял голову все ниже, и у нее слабели колени… Она закрыла глаза. Его дыхание обожгло ей губы. Но в этот миг на плечо Райану приземлился какой-то пушистый комок.

— Что за черт! — воскликнул он, оборачиваясь.

Испуганная его резким движением, кошка пронзительно мяукнула и запустила в свою «добычу» когти.

— Шеба! — в ужасе вскричала Линдсей.

Бросившись вперед, она схватила кошку и оторвала ее от пиджака Райана.

— Господи, Райан… простите, ради бога! — Глаза у нее расширились, когда она заметила порванную ткань. — Господи, ваш пиджак!

— Кошка?! — изумленно воскликнул он. — Вы что, боевых котов разводите?

— Шеба — вовсе не боевая кошка, — возразила Линдсей, гладя свою взволнованную любимицу. — Раньше она никогда так себя не вела!

Райан молчал, скептически приподняв бровь.

Линдсей уже открыла рот, чтобы защитить, свою Шебу, но вдруг округлила глаза и испуганно охнула: на шее у Райана она заметила две глубокие царапины, из которых сочились на белоснежный воротник капли крови.

Линдсей уронила кошку и поднесла руку ко рту.

Шеба протестующее мяукнула.

— Что такое? — поинтересовался Райан, испепелив взглядом кошку, которая попыталась потереться о его колено.

— Боже мой… — простонала Линдсей, — вы весь в крови!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Бывают дни, когда лучше просто не вставать с постели.

Тяжело морщась, Райан Каллахан смазывал антисептиком следы кошачьих когтей и перебирал в уме события сегодняшнего дня.

Для начала проспал часов двенадцать — и все равно проснулся совершенно разбитым, да к тому же и на работу опоздал.

Еще не придя в себя после перелета, «на автомате» оделся, побрился, торопливо перекусил в какой-то дрянной забегаловке и отправился в офис.

О домашнем автоответчике, разумеется, и не вспомнил.

Так что новости о «свадьбе века» пришлось выслушивать не от сына, а от Линдсей Доусон, новоиспеченной… гм, кем же она ему теперь приходится?

Кажется, это называется «сватья».

Даже сейчас, стоило вспомнить, как дорогая… гм… сватьюшка щебетала по телефону о «милых детках», которые «так любят друг друга», и о том, что «это радостное событие непременно нужно отпраздновать», — и в груди Райана снова закипал гнев. Тяжело вздохнув, Каллахан старший, потянулся за пластырем.

Выслушав автоответчик, и с грехом пополам подавив раздражение, Райан сел разбирать бумаги, накопившиеся за время его командировки в Японию. Бумажная работа для него всегда была мучительна, а особенно сегодня, когда все его мысли, чувства и желания стремились к одному: броситься на площадь Короля Прусского, разыскать эту восторженную дамочку с медовым голоском и высказать все, что он думает о ее сентиментальных излияниях!

Позже позвонил сам Логан, но его объяснения (он, видите ли, влюбился — как будто это оправдывает вопиющую глупость!) не усмирили злости Райана. Скорее, напротив, подогрели.

Потом, заработавшись, Райан пропустил обед — что тоже, мягко говоря, не улучшило его настроения. Так что в магазин Линдсей он входил, кипя от злости, готовый взорваться, словно перегретый паровой котел…

Мысль его, сделав круг, вернулась к первоначальному заключению: надо было остаться дома! А лучше всего — вообще не вставать с постели.

Тогда ему не пришлось бы сейчас заклеивать пластырем царапины на шее — крохотные, почти незаметные царапинки, которые так перепугали Линдсей.

— Может быть, вам сделать прививку? — испуганно спрашивала она.

— Предпочел бы глоток виски, — мрачно пошутил он.

— Нет-нет, я серьезно! — возразила она. — Вам нужно показаться врачу и…

— Боитесь, что у вашей кошки бешенство?

Он хотел разрядить напряжение шуткой, но в этом не преуспел.

— Нет, что вы! — Она отпрянула, словно от удара. — Шебе сделаны все необходимые прививки.

— Мне тоже, — заверил он. Закусив губу, она шагнула к нему.

— Пойдемте в спальню. Я промою рану, а потом… может быть, все-таки стоит позвонить врачу?

Тут Райан понял, что с него хватит. Он терпеть не мог врачей, и даже ежегодный профилактический осмотр посещал с крайней неохотой. Вот почему он извинился и поспешно исчез, не желая, чтобы Линдсей квохтала над ним, словно наседка над цыпленком.

Райан терпеть не мог, когда над ним квохчут. На его взгляд, это было даже страшнее, чем походы к врачам. И еще: хотя вообще-то животных он любил (и даже держал в доме кота, когда Логан был маленьким), но эту королеву боевых котов возненавидел с первого взгляда.

Да, лучше было остаться дома! И все же… Не встав с постели и не отправившись на работу, он не встретил бы женщину с чувственным, мелодичным, воркующим, странно возбуждающим голосом.

Не встретил бы Линдсей.

Линдсей с белозубой улыбкой и глазами цвета горького шоколада.

Райан издал стон и хмуро уставился на свое отражение.

Подумать только — он едва-едва не прильнул в поцелуе к сочным губам, рождающим эту чудную улыбку!

Кто скажет, как и откуда берется желание? — угрюмо спрашивал себя Райан. Выходя из офиса, он собирался всего-навсего объяснить этой женщине, что скоропалительную свадьбу своего сына не одобряет и праздновать это «радостное» событие не собирается, а затем, разделавшись с этой неприятной обязанностью, спокойно ехать на ужин.

И что же? И двух часов не прошло, — а он уже стоит рядом с ней на кухне, почти (почти, но, честно говоря, не совсем) против собственной воли увлеченный ее чарами, манящими изгибами невысокой складной фигурки, теплым взглядом темных глаз, смутным обещанием приоткрытых полных губ…

Черт побери, он почти коснулся этих губ, почти познал их сладость!

Если бы не проклятая кошка!..

Рассмеявшись над собственными фантазиями, Райан покачал головой и двинулся в комнату.

Мало того, что глупое животное не дало ему поцеловать Линдсей, оно еще и оставило у него на брюках целый клок пушистой белой шерсти! Скинув одежду, Райан потушил свет и забрался под одеяло.

А самое обидное, — они так и не заговорили о том, ради чего встретились! Ни слова не сказали об этом трижды проклятом празднике для пары юных идиотов!

Райан со вздохом повернулся на бок и обнял рукой подушку. Последней в его затуманенном дремотой мозгу промелькнула мысль:

Надо будет еще раз с ней встретиться.

И Райан заснул со счастливой улыбкой на устах.

Линдсей проснулась оттого, что Шеба устроилась у нее на ногах и мяукала во все горло, требуя завтрака.

— Шеба, замолчи! — простонала Линдсей, столкнув любимицу на пол, и глубже зарылась лицом в одеяло.

Почти всю ночь она проворочалась без сна — беспокоилась о Райане. Что сделала с ним Шеба? Она даже не знала, глубоки ли царапины, — Райан не позволил ей осмотреть рану. Пробормотал что-то вроде «я сам все улажу» и поспешно удалился… не без труда отогнав Шебу, которая все старалась потереться о его брюки.

Зазвонил будильник. Линдсей вслепую зашлепала ладонью по тумбочке, чтобы выключить ненавистный прибор. Шеба замяукала громче — ее настойчивые просьбы о завтраке заставили Линдсей наконец выбраться из постели.

— Ах ты вредное животное! — проворчала она, заворачиваясь в халат. — Дай мне хотя бы душ принять!

Кошка поплелась за ней в ванную. На пороге Линдсей остановилась и смерила Шебу суровым взглядом.

— А если и здесь не оставишь меня в покое, — пригрозила она, — я и тебя искупаю!

Шеба — умное животное — фыркнула и, распушив хвост и смерив хозяйку надменным взглядом янтарно-желтых глаз, удалилась восвояси.

Пятнадцать минут спустя, одетая и причесанная по-деловому, Линдсей вышла на кухню.

Пока Шеба деликатно поглощала из мисочки кошачий корм, ее хозяйка двинулась к черной хромированной кофеварке. Взгляд ее упал на чашку кофе, налитую вчера для Райана — он так к ней и не притронулся. Вздохнув, Линдсей вылила холодный кофе в раковину.

Что же он теперь о ней думает?

Этот вопрос мучил Линдсей всю долгую бессонную ночь. Господи помилуй, что такое нашло на Шебу? Никогда прежде она не бросалась на людей! Вчера Линдсей пыталась объяснить это Райану, но он помалкивал, опасливо косясь на кошку, явно не убежденный заверениями ее хозяйки.

Словно сцена из какой-то романтической комедии, мрачно думала Линдсей, насыпая в кофеварку кофе. Только совершенно несмешной. Наоборот — плакать хочется.

Однако не беспокойство о Райане и не стыд за Шебу заставили Линдсей всю ночь проворочаться в кровати. Нет, ей не давала заснуть иная мысль. Мысль о том, что Райан, кажется, собирался ее поцеловать… и непременно поцеловал бы, если бы Шеба не прыгнула с холодильника ему на плечо.

Линдсей бросила на кошку сердитый взгляд — но та, как ни в чем не бывало, доедала свой завтрак. Линдсей налила себе кофе, подлила молока из кувшина, достала из тостера кусочек поджаренного хлеба, села за стол и задумалась, глядя в пространство.

Интересно, каков был бы его поцелуй? Именно этот вопрос всю ночь не давал ей заснуть.

Но Линдсей совершенно не хотела, чтобы Райан ее поцеловал… Или все-таки хотела? Да и сейчас — что за глупости! Вовсе она не мечтает с ним целоваться!

Или все-таки…

Ей вспомнился этот миг: чувственные, четко очерченные губы Райана придвигаются все ближе, она уже чувствует тепло его дыхания.

По спине Линдсей пробежала дрожь. Что-то сжало горло, пульс участился, сердце…

— Шеба!

Насытившаяся кошка вспрыгнула хозяйке на колени и устроилась там, свернувшись пушистым клубком.

— Пошла вон! — приказала Линдсей, сгоняя кошку. — Ну вот, смотри, что ты наделала! Теперь у меня вся юбка в шерсти!

Шеба, нисколько не смущенная, с царственной невозмутимостью направилась к своей корзинке в углу, свернулась на мягкой подушке и заснула сном невинности.

«Совсем я ее избаловала, — упрекнула себя Линдсей, допивая кофе и ставя чашку в раковину. — Должно быть, оттого, что теперь мне, кроме кошки, и заботиться-то не о ком…»

Ведь у Линдсей нет на белом свете никого, кроме дочерей — старшей, Эшли, и крошки Мэри.

При этой мысли Линдсей улыбнулась. Мэри — давно уже не «крошка». Она первой вышла замуж и брак этот, хоть и поспешный, оказался, кажется, удачным. И в семейном деле «малышка Мэри» проявляет большие способности: сейчас она самостоятельно управляет первым из магазинов «Линдсей интимейтс», тем самым, который открыла Линдсей после смерти мужа.

Эшли в школьные годы тоже помогала матери в магазине, да и сейчас приходит на помощь в дни крупных распродаж, когда рабочие руки лишними не бывают. Однако скоро стало ясно, что торговля ее не увлекает. Свое призвание Эшли нашла в иной области, — закончила, училище медсестер, затем курсы администрирования и теперь работает менеджером в медицинском центре «Флэтрок» в Аллентауне, родном городе семьи Доусон.

До открытия нового магазина на площади Короля Прусского Линдсей не страдала от одиночества… по крайней мере, не слишком часто. Но, открыв новый магазин, она скоро обнаружила, что не так-то удобно каждый день делать концы по шестьдесят миль, и переехала, купив домик всего в пятнадцати минутах езды от торгового центра.

Теперь свободного времени у Линдсей было предостаточно. Даже в будни. Поначалу она наслаждалась жизнью, но несколько месяцев спустя начала понимать, как тягостна свобода, которую не с кем разделить. Тогда-то она и завела Шебу.

И вот, пожалуйста: наглая кошара прогнала первого и единственного мужчину, которого Линдсей решилась пригласить к себе в дом!

Разумеется, никакие мужчины ей не нужны. Ни в доме, ни в жизни. Пару лет спустя после смерти Джеффри у нее случилось что-то вроде романа с одним милым человеком, ровесником мужа. Он ей очень нравился; но, когда он попытался перевести дружеские отношения на более интимный уровень, что-то внутри Линдсей воспротивилось.

С тех пор — уже почти пятнадцать лет, — если не считать случайных приглашений на ужин или в театр, она не встречалась с мужчинами.

Однако теперь благодаря решению Эшли и Логана в жизнь ее прочно вошел Райан Каллахан.

А это значит, что придется ему позвонить. Извиниться за странное поведение кошки (тут она снова бросила на свою любимицу досадливый взгляд), спросить, как его раны. И все-таки закончить вчерашний разговор — насчет свадебного торжества.

Линдсей взглянула на часы на стене. До открытия магазина времени еще предостаточно, она успеет позвонить к нему в офис, а если Райана еще нет на месте, оставит сообщение, как в прошлый раз.

Она достала записную книжку с номерами его рабочего и домашнего телефона, принялась ее перелистывать… и в этот миг зазвонил телефон, заставив ее подпрыгнуть от неожиданности.

«Телепатия!» — подумала Линдсей, уверенная, что звонит Райан.

Однако это оказалась ее дочь.

— Доброе утро, мамочка, — бодро поздоровалась Мэри. — Ты, должно быть, уже убегаешь, я тоже, поэтому не буду тебя задерживать. Просто хотела спросить, удалось ли тебе связаться с отцом Логана и договориться насчет свадебного банкета.

Что ответить? Да, я с ним связалась — и очень об этом жалею! Потому, что легче море чайной ложкой вычерпать, чем договориться с этим невыносимым типом!

Линдсей покачала головой: такой ответ Мэри не удовлетворит, а лишь вызовет новый поток вопросов. Она решила уклониться от ответа.

— Да, я… собственно говоря… я оставила ему сообщение на автоответчике, и мистер Каллахан со мной связался, — призналась она. — Но, видишь ли, было уже поздно… словом, мы так ничего толком и не обсудили. Я как раз собираюсь звонить ему и договариваться о новой встрече.

— Ладно, тогда не буду тебе мешать. От Эшли ничего не слышно?

— Нет, милая, да я и не жду вестей, — ответила Линдсей. — Все-таки у них с Логаном медовый месяц. Что-то не припомню, чтобы ты в свой медовый месяц каждый день звонила матери!

— Что верно, то верно! — рассмеялась Мэри. — Ладно, мне пора в магазин. Пока. Поговорим позже.

Улыбнувшись и покачав головой, Линдсей нажала кнопку «Разъединить» и снова взглянула на часы. Несколько минут еще есть. И она решительно набрала рабочий номер Райана.

— Подождите, пожалуйста, — вежливо, но непреклонно попросила секретарша.

Вздохнув, Линдсей принялась барабанить пальцами по столу. Но долго барабанить ей не пришлось, — через несколько секунд Райан взял трубку.

— Каллахан слушает.

— Вы всегда так отвечаете? — поинтересовалась Линдсей, неприятно удивленная его резким, отрывистым тоном.

— Да, — сухо ответил он. — Чем могу служить, Линдсей?

Как будто сам не понимает! К щекам Линдсей прилила горячая краска гнева.

— По-моему, это очевидно, — с трудом сдерживаясь, чтобы не ответить резкостью, проговорила она. — Я звоню узнать, как вы себя чувствуете.

— Жив, как видите, — усмехнулся он. — Точнее, как слышите.

Линдсей громко вздохнула.

— Я спрашиваю о ваших ранах, — резко ответила она.

— Которых? — поинтересовался он. — На шее или тех, что ваша кошка нанесла моему чувству собственного достоинства?

— Разумеется, на шее, — отрезала Линдсей. — Что же до достоинств — не знала, что они у вас есть.

Он рассмеялся в ответ.

Губы у Линдсей дрогнули. Черт бы его побрал… как можно так заразительно смеяться?!

— А теперь, когда вы на славу повеселились за мой счет, скажите все-таки, как вы себя чувствуете?

— Прекрасно, Линдсей.

Голос у него вдруг переменился — сделался мягким, почти нежным, неотразимо чувственным… о черт, даже слишком нежным и чувственным!

— Но Шеба вас оцарапала… — начала она.

— Ничего страшного, — успокоил он ее. — Просто царапины — не глубокие, не опасные.

— Рада это слышать.

Линдсей замолкла, не зная, как перейти к следующей цели своего звонка — к свадебному торжеству. По счастью, Райан облегчил ей задачу:

— Знаете, из-за вашей боевой зверюги, мы так и не поговорили… и, кстати, я так и не выпил кофе.

«И, разумеется, во всем виновата я!» — мысленно огрызнулась Линдсей. Хотя, сказать по правде, она и чувствовала себя виноватой — и за несчастное происшествие с Шебой, и за то, что не рассказала всей правды Мэри.

— Шеба вовсе не «боевая зверюга»! — запротестовала она.

— Шеба, — повторил он, словно пробуя имя на вкус. — Царица Савская… Довольно, экзотическое имя для обычной домашней кошки, вам не кажется?

— Может быть, — согласилась Линдсей, — но ей подходит. Мне кажется, она воображает себя королевой.

— Хм… королевой воинов, видимо, — пробормотал он.

— Обычно она гораздо спокойнее! — стояла на своем Линдсей.

— Это я слышу уже не в первый раз, — парировал он. — Ладно, будем считать, что ваша хищница оправдана за недостатком улик.

«Я бы тебе сказала, кто тут хищник!..» — сердито подумала Линдсей. Беда в том, что этот хищник — теперь член ее семьи.

А раз так, не стоит уходить от темы. У них впереди много лет довольно тесного общения, так что обсудить характер и привычки Шебы они еще успеют.

— Хорошо, так, может быть, вернемся к нашему разговору? — Она не считала нужным скрывать нетерпение.

— Вы должны мне чашечку кофе.

Линдсей удивленно заморгала, а в следующий миг из уст ее вырвался смешок. Довольно-таки истерический смешок, надо сказать. Господи помилуй, этот мужчина и святую выведет из терпения!

— Но я прощу долг, — помолчав, добавил Райан, — если вы согласитесь сегодня снова со мной поужинать.

Линдсей нахмурилась. Ужинать с ним? В ресторане? Ей вспомнилось, как Райан громко ругался, едва заходила речь о свадьбе, и как недоуменно оглядывались на их столик другие посетители.

«Ни за что на свете!» — была ее первая мысль. Однако вторая мысль оказалась куда более трезвой. Так или иначе, надо где-то встретиться и обсудить предстоящий свадебный банкет. А если не в ресторане, то где еще?

— Обещаю вести себя прилично, — добавил он после короткой паузы.

Разумеется, так она и поверила! Если он для собственного сына постараться не хочет, почему бы прямо об этом не сказать? К чему разыгрывать комедию? Усталая и раздраженная, Линдсей выпалила первое, что пришло ей на ум:

— Почему бы не поужинать у меня?

«Боже, я, кажется, сошла с ума!» — подумала она, с ужасом чувствуя, как пробегает по позвоночнику знакомый холодок предвкушения.

— Раз уж я задолжала вам чашечку кофе… — добавила она, пытаясь чем-то объяснить свой приступ безумия.

— А кошку куда денете? — саркастически поинтересовался он.

Да, она точно сошла с ума. Никаких сомнений.

— Давайте заключим сделку, — предложила она. — Я гарантирую, что Шеба будет вести себя прилично, если вы пообещаете то же самое о себе. Договорились?

— Вы сами приготовите ужин или закажете в ресторане?

— Приготовлю сама, — сухо ответила Линдсей.

Он что, думает, она готовить не умеет?

— Договорились, — рассмеялся он.

Согласился. А она так надеялась, что откажется!

— Вот и хорошо.

Точнее, очень плохо. Надо последние мозги потерять, чтобы найти в этом идиотском положении хоть что-то «хорошее»!

— Когда мне прийти? И что принести с собой? — В голосе, дразня и возбуждая ее чувства, звучала добродушная усмешка.

— Ну… например, в семь.

— Прекрасно. И?..

— Вино, — произнесла она — ничего лучшего сейчас в голову не приходило.

— Белое или красное?

Господи боже, не человек, а живое орудие пытки! Что же ей приготовить? Линдсей напряглась — и мозг выдал блестящую идею. Мясо. С кровью. Любимое блюдо хищников.

— Красное, — ответила она.

— Какие-нибудь пожелания насчет сорта?

Спасите меня, кто-нибудь! Линдсей закатила глаза.

— На ваш выбор.

— Договорились. Увидимся в семь. — И он повесил трубку.

— И вам до свиданья, — проворчала Линдсей.

Бросив телефон, она обессилено рухнула на стул. Сейчас она чувствовала себя так, словно провела двенадцать раундов с чемпионом мира в тяжелом весе.

Осталось придумать, чем его кормить. Купить в «Кулинарии» пару бифштексов? Нет, не пойдет — бифштекс Райан ел вчера. А на жаркое не хватит времени…

Кстати, о времени!

Боже правый! Увлекшись перепалкой с Райаном, она совсем забыла, что ей вообще-то сегодня на работу! Вскочив с места, Линдсей поспешно сунула чашку в мойку и бросилась наверх, чтобы умыться и почистить зубы. Если она не поторопится — опоздает к открытию магазина!

Шеба, уютно устроившись в корзинке, и хвостом не шевельнула, пока ее хозяйка носилась по дому как одержимая, собирая сумочку, ключи, пальто… Наконец она открыла гараж и прыгнула в машину.

И в этот миг ее осенило.

— Как я сразу не додумалась! Мясо ведь можно и потушить! — воскликнула она, задним ходом выводя машину из гаража, и залилась торжествующим смехом.

Линдсей ни разу в жизни не встречала мужчину, которому бы не нравилось тушеное мясо.

Половина седьмого. Все готово. Мясо тушится под крышкой, рядом на сковородке разогревается картофель фри. В холодильнике стынет салат со шпинатом. Стол в столовой, которым Линдсей в обычные дни не пользуется, накрыт на двоих.

Линдсей хорошо готовила, и знала это. Однако сейчас умирала от волнения. Щеки у нее горели, ладони были влажными от пота. Окинув накрытый стол и кухню последним критическим взглядом, она бросилась наверх принять душ.

Шеба увязалась следом.

Торопливо сполоснувшись и накрасившись, она побежала в спальню одеваться. Шеба по-прежнему хвостом ходила за ней.

Что надеть? Господи, что же надеть? Несколько драгоценных минут Линдсей потеряла у гардероба, пока, наконец, не остановила свой выбор на черных расклешенных брюках и свободной белой блузке с длинными рукавами.

К тому времени, как она переоделась и сунула ноги в черные кожаные туфли без каблуков, Шеба уже спала сладким сном посреди застеленной кровати. Вот и отлично, сказала себе Линдсей.

Она вышла из комнаты на цыпочках и заперла дверь — для безопасности.

Вернувшись на кухню, она снова взглянула на часы: без шести минут семь. Будем надеяться, что Райан — человек пунктуальный. Не зная, чем занять руки, Линдсей принялась нарезать ломтиками поджаренный хлеб, который купила сегодня в магазине, — там же, где приобрела и кусок мяса, и десерт.

К счастью (или к несчастью — это как посмотреть), торговля в магазине сегодня шла вяло, и она смогла уйти с работы, раньше обычного. Ей хватило времени и спокойно пройтись по магазинам, и приготовить ужин.

Однако теперь, когда все было готово и оставалось только дождаться Райана, Линдсей очень сомневалась, что сможет проглотить хотя бы кусочек собственной стряпни.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Нельзя сказать, что Райан волновался. Нет, волнением это не назовешь — так, легкая вибрация. Несильное подсасывание под ложечкой. Еле заметная дрожь в коленках.

Но к Шебе, королеве боевых котов, все эти чувства никакого отношения не имели.

С Шебой Райан как-нибудь управится — в этом он не сомневался. Другой вопрос — сумеет ли справиться с ее хозяйкой.

И со своими чувствами к ней — женщине, от одного взгляда на которую у него начинает кружиться голова, тяжелеет в паху, а сердце пускается в бешеный галоп. Милой женщине, такой хрупкой, нежной, беззащитной — и невероятно, необоримо соблазнительной…

Подумать только — всего один день знакомы, — изумлялся Райан, сворачивая к ее крыльцу. А кажется, что знают друг друга целую жизнь. Или — что он ждал ее целую вечность…

Фантазии, и больше ничего! — оборвал он себя. Дурацкие фантазии.

Он затормозил и несколько секунд сидел неподвижно, стараясь унять еле заметную дрожь в пальцах, сжимающих руль. Дрожь предвкушения.

Меж темных бровей Райана пролегла хмурая морщина. Черт возьми, такой тяги к женщине он не испытывал с тех пор, как… Райан нахмурился еще сильнее. Если честно, таких сложных и запутанных чувств, к женщине он не испытывал никогда. Ни разу в жизни.

Он плотно сжал губы. Ради всего святого, ему уже сорок семь. Давно вышел из возраста, когда положено сходить с ума из-за стройных ножек и хорошеньких глазок!

Может, поспешная женитьба сына так его потрясла, что у него, как говорят молодые, слегка «поехала крыша»? Или просто дает себя знать кризис среднего возраста?

Ну, нет! — Райан тряхнул головой. На бедняг, снедаемых возрастным кризисом, он насмотрелся и знал, что скорее умрет, чем пустится по этой дорожке. Небрежно расстегнутая на груди рубаха, золотая цепь на шее, искусственный загар и «ненавязчивое» поигрывание мускулами — все это не для него. А в спортивной машине, в каких обожают разъезжать по дорогам эти ненормальные, он просто не поместится!

Усмехнувшись над тем, куда завело его воображение, Райан взглянул на часы на приборной доске. Без пяти семь. Отлично. Как раз вовремя.

Он взял за холодное горлышко бутылку калифорнийского «каберне», захваченную из дому, вышел из машины и зашагал по мощеной дорожке.

У крыльца поднял руку, положил палец на кнопку звонка… и замер в нерешительности.

Там, за дверью, — Линдсей. И, разумеется, ожидает от него новой порции криков, грубостей и бранных слов, нового взрыва возмущения по поводу скоропалительной свадьбы их детей.

Однако за полтора дня Райан привык к этой новости и смирился с мыслью, что сыну, слава богу, уже двадцать семь. Возраст, когда на все приходится спрашивать отцовского позволения, у него давно позади. И, разумеется, Логан в состоянии сам решить, когда и на ком ему жениться!

Раз уж парень выкинул такую глупость, отцу остается только смириться. И устроить этой парочке кретинов вечеринку, о которой так мечтает Линдсей. С этой мыслью Райан снова поднес палец к кнопке звонка — и снова остановился на полпути. Его захватила новая мысль, быть может и недостойная солидного джентльмена в годах, но очень и очень соблазнительная.

По совести сказать, пикироваться с Линдсей ему понравилось. Если говорить правду, давненько он так не веселился! А она… нельзя, конечно, сказать, что ей это пришлось по душе… однако его натиск ее не обидел и не напугал. Напротив, она с готовностью приняла вызов! Стоило вспомнить, как трепетала в благородном негодовании ее полная грудь, как гневно сверкали глаза, какая страсть звучала в медовом голосе, — и Райана охватывало жгучее желание.

Да, язычок у этой женщины — острее некуда! — думал он. Ах, если бы Райану удалось поймать его в плен своих губ…

Улыбнувшись своим фантазиям, Райан нажал, наконец, на кнопку. Мгновение спустя дверь распахнулась. На пороге стояла Линдсей: в черных брюках и белой блузке она была необыкновенно хороша.

— Вы очень пунктуальны, — проговорила она, отступая назад, чтобы дать ему войти. — Сейчас, как раз семь часов.

— И я умираю с голоду.

Он шагнул к ней, с наслаждением вдыхая соблазнительную смесь запахов — аромат готовки, от которого рот наполнялся слюной, и легкое, едва заметное, дразнящее благоухание женщины.

— Вот обещанное вино. — Райан протянул ей бутылку. — А ужин готов?

Линдсей рассмеялась — и от ее смеха, словно огонь пробежал по телу Райана.

— Готов и ждет вас! — Повернувшись на каблуках, она поспешила на кухню. — Осталось только на стол накрыть. Если хотите помыть руки — обычно я чищу перышки здесь.

И она указала на закрытую дверь ванной комнаты.

Несколько мгновений Райан стоял столбом, не в силах оторвать глаз от ее бедер, мягко покачивающихся на ходу. Но, наконец, овладел собой и мысленно приказал себе прийти в чувство.

— А куда вы спрятали королеву боевых котов? — поинтересовался он.

Остановившись на пороге кухни, она бросила на него лукавый взгляд через плечо.

— Что, Райан, боитесь с места тронуться? Не бойтесь, — продолжала она прежде, чем он успел запротестовать. — Шеба, надежно заперта в спальне.

Повезло Шебе! Хотел бы он оказаться на ее месте! В спальне — вместе с Линдсей…

Отринув фривольные мысли, Райан вошел в миниатюрную ванную, вымыл руки и поправил непослушную прядь волос, вечно спадающую на лоб. Задерживаться дольше необходимого он не стал, — аппетитный запах ужина властно манил к себе.

— Ужинать будем в столовой, — объявила Линдсей, показывая маленькую комнатку-альков, прилегающую к кухне. — Надеюсь, вы любите тушеное мясо?

— Обожаю! — с чувством ответил Райан. — Вам помочь?

— Да, откройте, пожалуйста, вино и принесите его сюда. И еще на кухонной стойке стоит хлебница — ее тоже сюда.

Райан выполнил это несложное задание и вошел следом за Линдсей в столовую. Эта комнатка понравилась ему с первого взгляда: крошечная, уютная, она располагала к тихим задушевным беседам, а вовсе не к жаркой схватке, на которую он совсем уж было настроился.

По его предложению серьезный разговор снова решено было отложить до конца ужина. Райан с трудом удержался от улыбки, заметив, как Линдсей украдкой испустила вздох облегчения.

Тушеное мясо превзошло все ожидания. В доме у Райана раз в неделю прибиралась приходящая прислуга, однако кухарку он не нанимал никогда, предпочитая готовить себе что-нибудь на скорую руку или обедать в ресторанах. Целая вечность прошла с тех пор, как он наслаждался полноценной домашней едой, а такой вкуснятины ему, кажется, и вовсе никогда есть, не доводилось.

— Готовите вы просто потрясающе! — признался он, уминая добавку. — Право, такого необыкновенного мяса я никогда еще не пробовал! — И поднял бокал, словно салютуя кулинарному искусству Линдсей.

— Спасибо. — Она сверкнула белозубой улыбкой. — Это рецепт моей матери.

— Да и все остальное недурно, — поддразнил он ее.

— Особенно картошка из пакета, которую мне осталось только разогреть, — улыбнулась она.

Он покачал головой и, дожевав мясо, ответил:

— Какая разница!

Линдсей снова улыбнулась — и Райан ощутил, как по жилам растекается жидкий огонь.

— Честно говоря, десерт я тоже не сама готовила.

— А что у нас на десерт?

Глаза у Линдсей заблестели весельем. Райан чувствовал: еще минута — и он не выдержит.

— Ну, знаете… — протянула она, — такая квадратная коробка, а в ней…

Райан сжал губы, чтобы удержать улыбку, и бросил на Линдсей жалобный взгляд (по крайней мере, он надеялся, что взгляд получился жалобным).

— Ладно, уж! — смилостивилась она. — Торт «Нью-Йорк» любите?

— Еще, как люблю! — торопливо подтвердил он, уже всерьез опасаясь за свой рассудок.

— Приятно слышать. — Она встала. — Пойду, сварю кофе и принесу торт, а вы пока заканчивайте с мясом.

Говорить Райан не мог — рот у него был набит «под завязку», — поэтому просто замотал головой, призывая, ее остаться. Линдсей, недоуменно нахмурившись, села. Райан поспешно проглотил недожеванный кусок и заговорил:

— Десерт я сейчас все равно не осилю, а с кофе можно и подождать. — Взяв бутылку, он наполнил оба бокала. — Давайте сначала допьем вино, а заодно и поговорим.

Несколько мгновений на лице Линдсей облегчение боролось с тревогой. Райан понял — она и в самом деле ожидает неприятного разговора.

— Расслабьтесь, Линдсей, — мягко улыбнулся он. — Обещаю вести себя прилично.

— И сдержите слово? — в нежном голосе слышались нотки неуверенности.

— Я всегда держу слово, — твердо ответил он.

— Что ж, хорошо, — Она поудобнее устроилась на мягком стуле и приготовилась слушать.

— Подождите минутку, — предложил он, отодвигая свой стул, — у меня есть мысль получше. Давайте-ка вымоем посуду и перейдем в гостиную — там мы сможем поговорить с комфортом.

Секунду поколебавшись, Линдсей кивнула.

— Ладно, — сказала она, вставая. — И поставлю-ка я кофе, чтобы был готов минут через пять.

С посудой разделались быстро и слаженно. Надо сказать, Райана это вовсе не удивило. Его охватило странное чувство: словно они с Линдсей созданы для того, чтобы вместе работать по дому, вместе отдыхать…

И вместе заниматься еще кое-чем, о чем пока лучше не думать.

Линдсей налила в кофеварку воду и замерла, уставившись на свои дрожащие пальцы. Эта дрожь охватила ее несколько минут назад, когда Райан, подавая ей грязную тарелку, случайно коснулся ее руки.

Как Линдсей ни ругала себя за ребячество, брань делу не помогала: руки дрожали по-прежнему, а по телу при одной мысли об этом кратком прикосновении разливалось томительное тепло.

Непривычное волнение настолько вывело ее из равновесия, что Линдсей выгнала Райана из кухни вместе с бокалами и полупустой бутылкой вина, обещав через несколько минут к нему присоединиться.

Пусть хоть один из нас насладится вечером, с мрачной иронией подумала она. И это будет Райан, ей-то наслаждаться сегодня не суждено!

«Ерунда какая-то! — хмурилась Линдсей, смущенная своими необычными ощущениями. — Откуда эта нервозность? Почему так бьется сердце, так спирает дыхание? Что такого в этом Райане Каллахане, что мое тело так на него реагирует?»

Конечно, он мужчина привлекательный во всех отношениях, но Линдсей случалось встречать в жизни немало привлекательных мужчин, и до сих пор ни один не вызывал в ней такого потрясения.

Правду говоря, даже к покойному Джеффри она ничего подобного не испытывала. Нет, разумеется, он очень нравился ей, как человек и привлекал как мужчина, но даже мужу не удалось зажечь ее с первого взгляда, даже к мужу она не чувствовала такого неодолимого притяжения, как сейчас к Райану.

Линдсей вздохнула и боязливо покосилась на дверь. Она понимала, что ведет себя, как трусиха — прячется, оттягивая миг, когда придется присоединиться к нему в гостиной. И что-то подсказывало ей: если она не выйдет, в ближайшие несколько секунд, Райан отправится ее искать.

Эта мысль наполнила ее страхом — и одновременно каким-то сладостным предвкушением… Линдсей глубоко вздохнула, собираясь с духом, встала и решительно направилась к двери.

Разумеется, едва она вошла в гостиную, взор ее обратился к Райану. Он привольно раскинулся на диване, вытянув скрещенные ноги. В каждой руке — по бокалу рубиново-алого вина. Просто воплощение элегантности!

Райан снял пиджак и галстук — теперь ничто не скрывало широких плеч. Хуже того, он расстегнул воротничок и закатал рукава рубашки. Линдсей заметила у него на руках темную поросль волосков; такие же курчавые темные волосы виднелись в распахнутом вороте. Внезапное, острое, как молния, желание обожгло Линдсей — желание узнать, спускается ли эта поросль треугольником к животу, темной стрелой указывая на…

Боже, о чем она только думает! Пораженная и испуганная своими мыслями, Линдсей направилась к викторианскому креслу напротив дивана.

— Идите сюда, садитесь рядом, — с обворожительной хрипотцой в голосе предложил Райан.

Линдсей замерла в нерешительности.

Он с вызовом поднял бровь.

Просто удивительно, как ему удается столько всего выражать одной этой чертовой бровью! Однако она по-прежнему не решалась сесть.

Он рассмеялся.

Вот, мерзавец!

С напускным хладнокровием, пожав плечами, Линдсей опустилась на диван, — как можно дальше от него.

— Расскажите о себе, — лениво протянул Райан, едва она уселась.

Линдсей недоуменно моргнула, захваченная этим предложением врасплох.

— Что?

— О себе, — повторил он, протягивая ей вино. — Хочу побольше узнать о вас. Как вы живете… и кого любите.

Линдсей схватила бокал обеими руками и сделала несколько торопливых глотков.

— Но… но зачем? Какое отношение моя… моя жизнь… — вторую часть его вопроса она предпочла пропустить мимо ушей, — имеет к праздничному приему?

Улыбаясь, Райан склонился к ней, взял у нее из рук бокал и поставил его вместе со своим, на столик возле дивана.

— Не хочу, чтобы вы напились до потери сознания, — шутливо заметил он. — Просто расслабьтесь и расскажите мне о себе.

— Но… — Линдсей нервно сглотнула. Несмотря на вино, в горле было сухо, словно в Сахаре. — Я думала, мы… мы хотели обсудить, как праздновать свадьбу…

Райан вздохнул, глаза у него блеснули нетерпеливым огоньком.

— К черту свадьбу! — резко ответил он. — Сейчас меня интересуете вы, Линдсей, только вы, а не наши тупоголовые детки с их идиотской свадьбой!

Несколько секунд Линдсей молчала, словно громом пораженная. Душу ее раздирали противоречивые чувства: необъяснимый восторг от того, что Райан признался в своем интересе к ней, и негодование от того, что он посмел обозвать их детей (и прежде всего, разумеется, ее дочь) тупоголовыми!

— О вашем сыне не скажу, мистер Каллахан, — сурово ответила она, когда, наконец, к ней вернулся дар речи, — но к моей дочери вы несправедливы. Эшли очень разумная и здравомыслящая молодая женщина.

— Да, разумеется! — возразил Райан, придвигаясь к ней ближе. — Как характерно для разумной и здравомыслящей женщины выскочить замуж за человека, которого знаешь всего неделю!

— Вы в свое время так и поступили, — парировала она. — Сами признались.

— Мать Логана я знал дольше, — отрезал он. — И дорого заплатил за то, что в конечном счете, оказалось обыкновенной похотью!

— Но Эшли и Логан не такие, как вы и его мать! — воскликнула Линдсей, в ярости оттого, что он позволил себе такой отвратительный намек. — Неужели вам и в голову не приходит, что они действительно любят друг друга?

— Честно говоря, нет, — с жестокой откровенностью ответил он. — Мне в голову приходит лишь одно: физическое влечение затуманило им мозги, и жажда быть вместе взяла верх над здравым смыслом.

— Вы думаете, секс — это главное в жизни? — негодующе воскликнула Линдсей… и запнулась, заметив, что взгляд его остановился на ее бурно вздымающейся груди.

— Может, и не главное, но очень важное.

Райан поднял глаза — и у Линдсей пресеклось дыхание, ибо изумрудные глаза его потемнели и пылали нескрываемым желанием.

— Если хотите знать, для меня сейчас, в эту самую минуту, ничего важнее секса нет.

И Линдсей, — тихая, скромная, сдержанная Линдсей, после смерти мужа не допускавшая к себе в постель ни одного мужчину, — вдруг поняла: для нее тоже.

Немыслимо! Просто смешно! Однако смешно или нет, а ее страстно, отчаянно влечет к Райану. К человеку, которого она едва знает. Безумие какое-то!

Завороженная расплавленным огнем его взгляда, снедаемая пламенем желания, она не могла ни двинуться, ни заговорить — могла лишь беспомощно смотреть, как его губы склоняются все ближе… ближе…

— А сейчас я вас поцелую… — хрипло прошептал он.

— Райан! — Голос ее прозвучал еле слышно, словно дуновение ветерка.

Губы его коснулись ее губ.

Линдсей задрожала.

В груди ее родился тихий, нежный стон.

— О Линдсей! — простонал он и, заключив ее в объятия, властно накрыл ее губы своими.

Грудью Линдсей ощущала его грудь — широкую, мощную, с каменными мускулами. Соски ее, отвечая этим ощущениям, мгновенно набухли и напряглись. Райан властно раздвинул ей губы языком и проник внутрь, исследуя и жадно вкушая медовую сладость.

С тихим вздохом Линдсей прижалась к нему, отдаваясь неописуемому блаженству. Губы у нее пылали, грудь тяжелела от возбуждения, а в самой сердцевине женского естества рождалась сладкая боль, унять которую можно лишь одним…

Она была в раю, — но желала большего! Линдсей обхватила Райана за шею и прижалась к нему всем телом, молчаливо побуждая, к более тесному соприкосновению.

Райан не стал медлить. Подхватив ее, он уложил Линдсей на диван и накрыл ее тело своим, так, что она явственно ощутила его мощное возбуждение.

Восхитительное ощущение… и пугающее. Чувствуя, что нуждается в передышке, Линдсей оторвалась от его губ и отвернулась. Но Райан и этим воспользовался к своей выгоде — тут же прильнул устами к нежному изгибу шеи.

Надо остановиться, думала она, словно в тумане. Остановиться немедленно… пока он… она… пока они не сотворили какую-нибудь непоправимую глупость!

— Райан, кофе уже готов, — выпалила она первое, что пришло в голову. — И десерта мы так и не попробовали.

— Зачем мне кофе и десерт, — промурлыкал он, погружая язык в нежную ямку у основания ее горла, — если есть ты — такая горячая… такая сладкая…

— Но… — начала она.

А в следующий миг голос у нее пресекся, ибо Райан приподнялся на руках и сдвинулся ниже, одним этим движением подарив ее телу чудные, неизведанные доселе ощущения.

Язык его скользнул ниже, ниже… вдоль расстегнутого ворота блузки… к груди. Линдсей ахнула, сообразив, что сквозь тонкий шелк лифчика и блузки он пытается взять в плен ее сосок.

— Райан, вы… ты… мы должны остановиться! — задыхаясь, проговорила она. — Я… я… о-о…

Губы Райана сомкнулись у нее на груди — и она утратила дар речи.

Никогда, никогда в жизни (даже с мужем) не испытывала она такого блаженства! Никогда не чувствовала себя такой зрелой и женственной, мощной и непобедимой в своей чувственной привлекательности! Это рождало восторг… и страх. Страх, потому, что уголком сознания Линдсей понимала: жизнь ее никогда уже не будет такой, как прежде.

Райан снова придвинулся к ее жаждущим губам и с хриплым стоном желания накрыл их своими.

Неизвестно, чем бы все это кончилось… (хотя кого Линдсей обманывает, она, слава богу уже не девочка и прекрасно понимает, чем все это могло кончиться!), если бы в этот миг из спальни не донеслось жалобное мяуканье. Мгновение спустя оно перешло в пронзительный вопль, сотрясающий стены и барабанные перепонки.

— Боже правый, это еще что? — вскричал Райан, вскочив как подброшенный.

Линдсей вздохнула — с облегчением или с разочарованием, она сама не знала.

— Шеба. Дай мне встать, — попросила она, повышая голос, чтобы перекричать жуткий кошачий вой. — Она не успокоится, пока, я ее не выпущу.

Поморщившись и выругавшись сквозь зубы, Райан отодвинулся в сторону.

— Только скорее, пока мы оба не оглохли! — попросил он, проведя рукой по взлохмаченным волосам.

Ему не пришлось повторять дважды — Линдсей вскочила и бросилась к лестнице. Однако у первой ступеньки она замешкалась, ибо Райан ее окликнул.

— Только не забывай, что эта кошка видит во мне злейшего врага. И учти: если эта тварь снова на меня кинется, может считать себя покойницей!

Судя по голосу, он говорил серьезно. Линдсей взлетела по лестнице и бросилась в спальню, в твердой решимости взять Шебу на руки и не отпускать, пока Райан не уйдет. Так безопаснее — и для кошки, и для нее самой.

— Шеба, — сурово начала она, остановившись на пороге, — прекрати немедленно, пока соседи не начали звонить в поли…

Договорить ей не удалось: пушистая белая молния вылетела за дверь и помчалась вниз по лестнице.

— О господи! — вскричала Линдсей, кидаясь в погоню.

Если зловредное животное снова набросится на Райана…

Она пулей влетела в гостиную — и остановилась на пороге, потрясенная зрелищем, открывшимся ее глазам. Райан, прямой как струна и неподвижный, сидел на краешке дивана, вокруг шеи его теплым шарфом обвилась Шеба. Судя по тому, что Райан не орал благим матом и не душил кошку, она не причинила ему вреда. Пока.

Линдсей страшно было сдвинуться с места — что, если ее движение напугает Шебу и надоумит пустить в ход когти? Однако, собравшись с духом, она заставила себя медленно и осторожно двинуться вперед.

Наконец со вздохом облегчения она обогнула диван и приблизилась к Райану. На лице его читалось напряжение, однако ни царапин, ни крови на рубашке заметно не было. Даже напротив: Шеба, уютно свернувшись у него на шее, терлась мордочкой о его подбородок и довольно мурлыкала.

— Сними ее с меня, — прошипел Райан сквозь зубы, когда заметил Линдсей.

Линдсей едва не пошатнулась от радости и облегчения.

— Все в порядке, Райан, — прошептала она, с трудом подавляя улыбку. — Она тебя не тронет. Шеба вовсе не возненавидела тебя с первого взгляда. Верь или нет, но, кажется, ты покорил ее сердце. Она влюбилась с первого взгляда! Должно быть, признала в тебе короля боевых котов, — добавила она, уже улыбаясь во весь рот.

— Очень смешно! — рявкнул Райан и поднял руку к кошке, которая тем временем уже принялась облизывать ему шею розовым язычком.

— Что ты делаешь? — воскликнула Линдсей, испугавшись за свою любимицу.

Бросив на нее ироничный взгляд, он ловко снял кошку с шеи, устроил у себя на коленях и погладил свободной рукой.

— А ты что подумала? — ответил он, наконец, тоном, сухим, словно позавчерашний тост. — Отвечаю ей взаимностью.

Повезло Шебе!

Пораженная и испуганная этой мыслью, Линдсей поспешно взяла у него из рук мурлычущую кошку.

— Пойду-ка лучше накормлю ее. — Он удивленно выгнул бровь, и она ответила на невысказанный вопрос: — Пока она от большой любви тебя не слопала.

Плавным, грациозным движением Райан поднялся с дивана и накрыл ее руку своей.

— Уже поздно. Я, пожалуй, пойду.

— Но ты опять не выпил кофе! — возразила она. — И десерт не съел!

— Нет, благодарю, — сухо ответил он, — полагаю, стимулирующих средств с меня на сегодня достаточно.

Линдсей ощутила, как пылают щеки, но не успела придумать достойный ответ — Райан заговорил снова:

— Предлагаю еще одну попытку. — Глаза у него вспыхнули озорным огоньком. — Завтра вечером.

Линдсей молчала, не в силах вымолвить ни слова. Он рассмеялся и повернулся к дверям.

— Но…

Линдсей бросилась за ним, но в этот миг Шеба принялась мяукать и извиваться у нее в руках, порываясь на свободу. Линдсей поняла, что приближаться к Райану не стоит — кошка только и ждет возможности еще раз выразить ему свои чувства.

— В какое время? — воскликнула она, вцепившись в несносное животное.

— Могу заехать после работы… около половины седьмого, тебя устроит? — Он с улыбкой наблюдал за ее поединком с кошкой.

— Да, конечно. Шеба, черт тебя возьми, да успокоишься ты или нет? — вскричала она. Все еще смеясь, Райан открыл дверь.

— Значит, до завтра. А теперь иди кормить свою королеву. Может быть, после ужина она успокоится.

Он ушел, а Линдсей осталась — трепеща и страшась завтрашнего вечера.

ГЛАВА ПЯТАЯ

В оставшиеся дни недели Райан пустил в ход все свои силы (и все свое обаяние), чтобы очаровать Линдсей. Но не путем доброго старомодного ухаживания, приверженцем которого всегда себя считал, — о нет!

Вместо того, чтобы водить Линдсей по ресторанам, театрам, концертам, джаз-клубам и прочим развлекательным заведениям, Райан сосредоточил все свои силы на домашнем фронте.

У нее дома.

Чем больше он узнавал Линдсей, тем больше она ему нравилась. Все в ней — и вспыльчивый, но отходчивый и смешливый нрав, и нежность в голосе, когда она говорила о дочерях, и тщетные попытки скрыть свое влечение к нему, — все это не только привлекало Райана, но и глубоко трогало.

Однако ни одно бесспорное достоинство Линдсей не могло сравниться со сладостью ее губ.

Не было дня, да что там — не было часа, когда бы Райан не вспоминал о ее поцелуях! Никогда еще — даже в юности, когда в жилах его кипела горячая кровь, даже в период безумной влюбленности в мать Логана — не испытывал он такой бешеной, всепоглощающей жажды близости.

И не только интимной близости. Разумеется, Райан осознавал, как сильно влечет его к Линдсей в сексуальном плане, а если бы и попытался скрыть это от себя, бунтующие чресла открыли бы ему истину. Но не менее, — а быть может, и более — хотелось ему просто быть с ней. Вести долгие задушевные разговоры, смеяться ее шуткам, быть может, даже спорить. Влечение тела к телу ему приходилось испытывать и прежде, а вот влечение сердца к сердцу — никогда.

Райан не знал, как относиться к этим новым и пугающим эмоциям, но противиться им не мог.

Что же до Линдсей, она тоже погрузилась в водоворот неведомых прежде чувств и ощущений. Неприкрытый интерес Райана вызывал в ней самые противоречивые эмоции: то она рвалась к нему, то хотела от него бежать, то обожала, то страшилась.

Спасение от этих хитросплетений и противоречий Линдсей находила только в работе. Всю оставшуюся неделю она сознательно нагружала себя «под завязку», чтобы не оставлять себе времени и сил на размышления.

Однако отвлечься от мыслей о Райане оказалось не так-то просто!

Каждый вечер он являлся к ее порогу с полным мешком соблазнов: блюда для гурманов, прекрасные вина, цветы для украшения стола, дорогие шоколадные конфеты, способные сломить самую сильную волю; а в довершение всего какой-нибудь лакомый кусочек или игрушка для его восторженной поклонницы — Шебы.

В первый вечер, за креветками, приготовленными по особому рецепту в дорогом филадельфийском ресторане, Линдсей попыталась-таки перевести разговор на грядущее празднование свадьбы.

— Знаешь, сегодня, вернувшись, домой, я нашла на автоответчике сообщение от Эшли, — начала она, как бы, между прочим. — Говорит, в Италии им очень нравится, отель просто сказочный, вернутся домой через полторы недели, во вторник.

— Знаю, — ответил Райан так спокойно, что она едва не уронила вилку от удивления. — Я получил такое же послание от Логана.

— Не так уж у нас много времени, чтобы подготовить банкет — пусть даже самый скромный, — осторожно заметила Линдсей, пробуя почву.

Быть может, думала она, за прошедшие дни Райан успокоился и смирился со скоропалительной свадьбой их детей?

Райан пожал плечами, накалывая креветку на вилку.

— К тому времени они будут женаты уже три недели, — добродушно улыбнувшись, ответил он. — Неделей раньше, неделей позже — велика ли разница?

И отправил креветку в рот.

— Но… — начала она.

Райан прервал ее движением руки.

— Позже поговорим, — отмахнулся он.

Но позже, к ужасу (и тайному восторгу) Линдсей, случилось то же, что и в прошлый вечер. Она предложила выпить кофе в гостиной, надеясь тогда же и обсудить вопрос о свадьбе, — и несколько секунд спустя уже лежала в его объятиях, упиваясь страстными поцелуями.

По счастью, к большому ее облегчению (и тайному разочарованию), здравый смысл Линдсей пробудился прежде, чем влюбленные переместились в спальню.

Она высвободилась из объятий Райана и выпроводила его за дверь… так и не дав выпить кофе.

На следующий вечер этот невыносимый человек явился с огромным термосом. В термосе обнаружился готовый ужин из трех блюд плюс бутылка изысканного вина.

И снова Линдсей попыталась вернуться к неприятной теме за ужином — и снова ответом ей был предостерегающе поднятый палец и чувственно-хрипловатое мурлыканье: «Поговорим об этом позже».

Однако позже случилось то же, что и в предыдущий вечер: руки и губы Райана заставили Линдсей позабыть обо всем на свете. Поцелуи его с каждым мгновением становились все глубже, жарче, яростнее, а искусительные руки блуждали там, куда Линдсей, никогда бы не допустила иного мужчину.

Собравшись, наконец, с силами и выпроводив его за дверь (разумеется, кофе опять остался не выпитым), Линдсей села на диван и тяжело задумалась. Она не привыкла лгать, в том числе и самой себе. А истина была такова: она, Линдсей Доусон, сдержанная и здравомыслящая женщина, сходит с ума от влечения к Райану Каллахану.

Нет, не просто сходит с ума — это бы еще полбеды! Пора взглянуть правде в лицо: Линдсей, в него влюблена. Влюблена в мужчину, который едва ли вообще верит в любовь, — а уж над любовью с первого взгляда откровенно потешается!

Полночи Линдсей проворочалась в постели без сна, раздираемая противоречивыми чувствами. И сильнейшим из них было желание быть с Райаном — отныне и навеки, в постели и в жизни.

Линдсей давно уже поняла, что под мужественной внешностью и грубоватыми манерами Райана скрывается мягкий нрав и доброе сердце. Да, ему нравилось подшучивать над ней и задирать ее, но никогда он не позволял себе хамства, или шуток дурного тона. Он умел быть очаровательным. А тот вечер, когда Шеба прыгнула ему на шею и замурлыкала, открыл Райана с новой стороны — он добр и снисходителен к «братьям меньшим», умеет прощать, способен на ласку и нежность к бессловесному существу.

Но, господи помилуй, она уже почти двадцать лет не была с мужчиной! Легко ли ей, всегда такой сдержанной и осторожной, отпустить тормоза, отдаться человеку, которого, судя по всему, интересует лишь короткая интрижка?

За несколько часов до рассвета Линдсей пришла к решению — твердому и окончательному. Она не поддастся своим желаниям. Не позволит Райану разбить себе сердце. Пусть сексуальное влечение нормально и естественно — оно не стоит того, чтобы ради краткого мига блаженства рисковать душевным покоем.

Какую бы боль ни причинил ей этот шаг, как бы ни повлиял на отношения в семье (ведь теперь они — одна семья), Линдсей приняла решение и от него не отступит. Как только Райан появится вновь, она вежливо, но твердо попросит его оставить ее в покое.

Просто смешно, думала она, бросая усталый взгляд на часы с подсветкой. Через несколько лет после смерти мужа она отвергла человека, с которым намечалось что-то серьезное, только потому, что его не любила. И теперь, двадцать лет спустя, отвергает другого мужчину — потому, что любит.

Смех, да и только! Но почему-то Линдсей вовсе не хотелось смеяться. И, когда она, наконец, заснула, щеки ее были мокры от слез.

На следующий вечер, в пятницу, следом за автомобилем Райана к дому Линдсей подъехал фургон с эмблемой ресторана.

— Райан! Что это? — в изумлении воскликнула она.

— Ужин, — коротко ответил Райан, махнув рукой водителю.

Линдсей только молча смотрела, как двое мужчин и женщина сноровисто выгружают из трейлера и вносят в дом картонные коробки, источающие аппетитные запахи.

Когда они закончили и покинули дом, стол в столовой ломился от деликатесов. Чего здесь только не было! Разнообразные салаты, крошечные сандвичи, корзины с пирожными и фруктами, вазочки орехов и шоколадных конфет, прохладительные напитки и бутылка неописуемо дорогого шампанского.

— Ну, что скажешь? — поднял бровь Райан. Глаза его блистали знакомым озорным огоньком.

— Ты сумасшедший! — воскликнула Линдсей, невольно рассмеявшись, хоть на сердце у нее и лежал тяжелый камень.

— Что ж, очень может быть, — ответил он, склоняя голову к ее губам. — Но целую жизнь в здравом уме я не променял бы на одну минуту такого безумия!

У Линдсей мелькнула мысль уклониться от поцелуя, но она тут же передумала. Какой смысл отказывать себе в последнем наслаждении?

Когда Райан наконец отпустил ее, ноги у Линдсей подкашивались, а сердце стучало африканским тамтамом. Райан ошибается, в смятении думала она: сумасшедшая здесь она, а не он. Собственное безумие ее страшит, и все же… как хочется забыться в нем — хотя бы на миг!

В смятении Линдсей выпалила первое, что пришло ей в голову:

— Пойдем, еда стынет.

— Уже остыла. — Слегка улыбнувшись, он провел пальцем по ее губам — и все ее тело откликнулось на этот молчаливый призыв.

— Я умираю от голода! — воскликнула она, разрываясь между двумя желаниями: прильнуть к нему — и бежать прочь.

Зеленые глаза его потемнели.

— Я тоже. Так голоден, что не знаю, долго ли еще вытерплю эту пытку.

О господи! В глазах у Линдсей помутилось; казалось, еще миг — и она рванется к нему… Но в последний момент она сумела совладать с собой и поспешно отступила назад — от греха подальше.

— Тогда пошли за стол, — откликнулась она с показной бодростью.

Райан застонал.

Душа Линдсей эхом откликнулась на этот стон.

Она не испытывала голода (по крайней мере такого, какой можно утолить пищей), однако после первого же глотка с удивлением обнаружила, что аппетит, к ней вернулся. То же самое, по-видимому, произошло и с Райаном: оба отдали должное великолепному ужину.

— Да, о свадьбе… — начала Линдсей, протянув руку за конфетой из вазочки.

— Позже, — непреклонно отрезал он.

Понимая, что «позже», возможно, уже не будет, Линдсей вздохнула и принялась убирать со стола. Райан предложил помочь, но Линдсей отослала его в гостиную — поздороваться с Шебой. Она чувствовала, что должна держаться от него подальше — иначе конец ее благим намерениям!

На сей раз, Линдсей даже не стала готовить кофе.

Несколько раз, глубоко вздохнув, чтобы собраться с духом, она вышла в гостиную. Райан играл с кошкой — дразнил ее потрепанной игрушкой.

Бедняжка Шеба! — подумалось вдруг Линдсей. Она будет скучать по Райану… Что-то сжало ей горло, и предательская влага защипала глаза. Линдсей поняла: нужно спешить. Еще минута — и вся ее благоразумная решимость полетит к чертям.

Сморгнув слезы, она уперла руки в бока и начала решительную атаку:

— Ну что, теперь ты готов, наконец, поговорить о празднике для Эшли и Логана?

Не выпуская из рук кошачьей игрушки, Райан взглянул на Линдсей.

— Вряд ли, — ответил он так чертовски хладнокровно, что ей захотелось его ударить.

— А когда будешь готов? — резко спросила она. Он нахмурился.

— Что за спешка?

— Спешка? — изумленно повторила она. — Мы откладываем этот разговор уже почти неделю! Четыре дня занимаемся чем угодно, кроме дела, — я бы не назвала это спешкой!

— Четыре вечера, — с широкой улыбкой поправил он.

— Неважно, — отмахнулась она, почти с благодарностью ощущая прилив гнева. — Тебе же все равно, верно? Ты и не собирался это обсуждать?

— Линдсей! — начал он, отложив игрушку. Но на этот раз она не дала ему договорить.

— Ты просто играешь со мной, — продолжала она, с ужасом чувствуя, что голос дрожит, и на глазах снова выступают слезы. — Как с Шебой. Только со мной — в куда более серьезную игру. Разве не так?

— Так, — негромко и серьезно ответил Райан.

Он встал и теперь смотрел ей прямо в лицо.

— Ухаживание, ужины, вино — все это ради одного. Ты хочешь затащить меня в постель. Так или нет?

— Так, но… послушай, Линдсей…

— Нет.

Она не станет его слушать — не выдержит. Довольно и того, что он подтвердил ее подозрения. На негнущихся ногах Линдсей подошла к двери.

— Я хочу, чтобы ты ушел.

— Ушел? — Казалось, Райан не верит своим ушам. — Линдсей, но что в этом дурного? Оба мы одиноки, ни с кем не связаны — почему бы нам не…

«Потому, что ты меня не любишь!» — кричала ее душа. Но выговорить эти слова вслух означало бы выдать себя. Не доверяя ни голосу своему, ни рассудку, Линдсей просто открыла дверь.

— Линдсей, прошу тебя! — Он рванулся к ней. — Ради всего святого, ты же хочешь меня так же сильно, как и я тебя! Скажешь, нет?

— Да, — ответила она еле слышно.

— Тогда… почему?

— Потому, что случайные интрижки — не для меня. — Линдсей распахнула дверь и отступила, чувствуя, что еще секунда — и она не выдержит. — Спокойной ночи, Райан.

В эти выходные Райан почти не выходил из спальни. А когда выходил — бродил по квартире, словно зверь в клетке, сотрясая воздух изощренными проклятиями. Звуки его голоса отражались от стен и возвращались к нему. И не было рядом никого, кто бы их услышал.

Утомившись от брани, он останавливался у окна гостиной, откуда открывался вид на Фэрмонт-парк и реку Шуилскилл. Стоял и подолгу смотрел вдаль, не видя и не замечая ничего, кроме мутной серой пелены перед глазами и невыносимой тяжести в груди.

Это просто усталость, говорил он себе. Плоды бессонницы и переутомления. И то, и другое было верно. Райан и вправду не высыпался — последние две ночи ему почти не удавалось сомкнуть глаз. И в самом деле, переутомился на работе, ибо каждый день из кожи вон лез, чтобы освободиться к половине шестого.

А еще он чертовски злился. И убеждал себя, что имеет на это полное право. В самом деле, сколько времени, сил и денег убил, чтобы ублажить одну-единственную женщину, — и все напрасно!

Пробормотав непечатное словцо, Райан отвернулся от окна и снова принялся мерить шагами гостиную. Черт побери! Хрупкая женщина, на голову его ниже, ухитрилась выставить его из дому, даже пальчиком не шевельнув!

— Да кому она нужна! — прорычал он, дойдя до кухни и окинув невидящим взглядом ее суперсовременный интерьер.

На кухне Райану делать было нечего: хоть он и полтора дня почти ничего не ел, никакого желания есть, не испытывал.

Хорошо, сказал он себе, отрицать бессмысленно: он здоровый мужчина и у тела его есть свои потребности. И что с того? На Линдсей мир клином не сошелся. Разве не знает он нескольких женщин, готовых по первому зову составить ему компанию и разделить ложе?

Но в глубине души Райан понимал: в том-то и беда, что ни на одну из своих старых приятельниц он сейчас и смотреть не сможет.

Солнце воскресного дня уже клонилось к вечеру, когда, снова остановившись у окна, Райан признал, наконец, для себя то, что все эти два дня упорно и безуспешно отрицал.

Ему нужна Линдсей.

Расправив плечи, он решительным шагом двинулся в спальню. Принял душ. Побрился. Оделся. И двадцать минут спустя уже выходил на улицу.

В субботу и воскресенье торговля в магазине шла бойко, и Линдсей благодарила за это Бога — работа помогала хоть немного отвлечься от навязчивых мыслей. Однако даже за прилавком ее неотступно преследовал образ Райана, каким она видела его в последний раз, — рот искривлен в жалком подобии улыбки, глаза сверкают гневом и обидой.

Все к лучшему. Эти слова Линдсей повторяла, как заклинание, надеясь, что однажды им поверит. Две ночи почти без сна сделали свое дело — она валилась с ног от усталости и догадывалась, что выглядит, как привидение.

Но на свой внешний вид Линдсей было наплевать. По крайней мере, до вечера воскресенья, когда, за несколько минут до закрытия, в магазин широким шагом вошел Райан.

Линдсей стояла за кассой, отсчитывала сдачу последней покупательнице. Оттуда-то она его и увидела: он вошел и остановился перекинуться несколькими словами с Бетти, устанавливавшей у дверей ночную сигнализацию.

Не поворачивая головы и растянув губы в резиновой улыбке, Линдсей украдкой следила за каждым его движением.

Райан что-то сказал, склонившись к Бетти и понизив голос. Та засмеялась и кивнула в ответ. Сердце Линдсей пронзила острая боль, когда засмеялся и Райан. Но боль превратилась в адскую пытку, когда он повернулся и направился прямиком к ней.

— Ладно, сдаюсь, — проговорил он, остановившись по другую сторону прилавка. — Согласен. Устроим деткам вечеринку.

Боль еще сильнее сжала сердце. Неужели он так ничего и не понял? И думает, что все дело в свадебном банкете?

— Но при одном условии, — решительно добавил он. Линдсей изумленно моргнула.

— Условии? — повторила она, словно эхо. — Каком условии?

На миг Райан запнулся. Линдсей показалось, что он собирается с духом, но она тут же отвергла эту безумную мысль. Райан Каллахан — и вдруг робеет? Не уверен в себе? Чего-то боится?

— Ты выйдешь за меня замуж, — произнес он, наконец.

— Замуж? — пораженно повторила Линдсей.

Что это — жестокая шутка?! Этот человек не верит в любовь с первого взгляда, не признает поспешных браков… Но в сердце ее уже расцвел крохотный бутон надежды.

— Но… почему? — с трудом выговорила она.

— Да потому, черт возьми, что я тебя люблю! — рявкнул он. — Так ты выйдешь за меня или нет?

Счастье и покой опустились на измученную душу Линдсей, теплым светом засияли в глазах, отразились в широкой улыбке.

— Да.

Обежав прилавок, Райан заключил ее в объятия и прижал к себе так, словно мечтал никогда больше не отпускать. Уста его прильнули к ее устам, беря в плен сердце — навсегда, до самой смерти.

Бетти и две покупательницы захлопали в ладоши. Кажется, они что-то говорили… но Линдсей не видела, не слышала и не замечала ничего, кроме Райана и своей любви.

Три дня спустя Райан и Линдсей нежились в роскошном номере для новобрачных, в одном из лучших отелей Атлантик-Сити. Их окутывала блаженная усталость, и немудрено: в предыдущие три дня им пришлось побегать!

В понедельник, позавтракав вместе в одном из филадельфийских ресторанов, они отправились в мэрию и получили разрешение на брак. Вторник Линдсей провела в беготне по магазинам, Райан же до девяти часов сидел в офисе, чтобы освободить остаток недели.

В среду в четыре часа дня судья, — как выяснилось, старый приятель Райана, — объявил их мужем и женой.

В огромном, от пола до потолка, окне спальни сияло заходящее солнце, окрашивая океан сотней оттенков пурпура и багрянца.

Но Линдсей и Райан сейчас были равнодушны к прекрасным видам. Лежа бок о бок на широком супружеском ложе, они не замечали ничего, кроме друг друга.

Скромная, но невыразимо прелестная ночная рубашка — та самая, что заприметил Райан в первый свой приход в магазин, — висела на спинке стула. (Именно о ней шептался Райан с Бетти три дня назад — едва войдя в магазин, он попросил продавщицу упаковать эту вещицу и записать на его счет.) Новобрачные были обнажены — и не стыдились своей наготы.

— Скажи, что меня любишь, — хрипло прошептал Райан.

Линдсей приоткрыла затуманенные глаза.

— Уже говорила. Не меньше сотни раз.

— Скажи еще раз. Пожалуйста.

— Я люблю тебя.

С поразительной быстротой Райан перекатился на нее, прижал ее к кровати своим весом.

— А я-то как тебя люблю! — простонал он меж двумя жаркими поцелуями.

— Если так, — нерешительно начала Линдсей, — наверно ты на меня не рассердишься…

Райан вопросительно изогнул бровь.

— Я нарушила наш заговор молчания, — призналась Линдсей, — и все рассказала Мэри.

В глазах Райана заплясали веселые чертики.

— Сейчас я тебя накажу! — прорычал он. — Зацелую до смерти!

— Ах, ты все обещаешь, обещаешь… — капризно протянула Линдсей.

А в следующий миг слова застряли у нее в горле, ибо Райан принялся без промедления выполнять свою угрозу.

Полчаса спустя, когда за окном уже сгустились сумерки и зажглись неоновые огни города, Линдсей, усталая и счастливая, лежала в объятиях мужа. Перебирая пальцами курчавую черную поросль на его груди, она подняла глаза… и вдруг закусила губу, сдерживая улыбку.

— Что такое? — подозрительно спросил Райан.

— Я просто подумала… — осторожно начала она. — Может быть, позвонить Логану и Эшли?

— Они уже все знают.

Линдсей нахмурилась.

— Но когда?.. Как? Ты им звонил?

— Нет. — Прижавшись к нему, Линдсей ощутила, как глубоко в широкой мускулистой груди рождается смех. — Сегодня утром отправил им факс из офиса.

— Ах, ты негодник! — воскликнула Линдсей.

И мелодичный смех ее сплелся с густым басовитым смехом Райана — так же тесно, как отныне сплетены были их жизни.

Content

Унесенные страстью

Кейси Майклз Невыносимый Логан

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ЭПИЛОГ

Джоан Хол Неотразимый Райан

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ