Михаил Арсеньевич Кречмар

Насельники с Вороньей реки

Предисловие

Каждая книга – это новый мир, новые границы и новые знания, своего рода мостик, проложенный из серых будней в неизвестное далёко. Вот, скажем, много ли вы знаете о Севере, о его коренных жителях? Думаю, что нет. Даже сильно напрягши свою память, большинство из нас вряд ли вспомнит более десятка известных нам фактов о Сибири и её жителях и, скорее всего, плохо представляет себе, кто такие насельники…

«Насельники с Вороньей реки» – удивительная книга. Книга-быль, книга-детектив, книга-жизнь… Я смотрю на неё как на свидетельство человека, который там живёт и знает ситуацию изнутри. А оно, как говорил Варлам Тихонович Шаламов, дорогого стоит. Михаил Арсеньевич Кречмар с ювелирной точностью повествует о жизни на Севере, не приукрашая, но в то же время и не очерняя действительности. Жизнь Севера, судьбы людей, там живущих, и реалии современной России как таковой – всё это прорисовано удивительно верно. Страница за страницей перед нами раскрывается повседневная жизнь людей, их радости и горести, заботы и мечты… Словно раскатываются километры дорог нашей необъятной родины, где каждая веха – это чья-то жизнь. И как мелочны, алчны и жалки кажемся мы, жители «Большой земли», со своей непрерывной и изматывающей вечной вознёй в наших городских муравейниках, по какому-то недоразумению называемой жизнью. Только здесь, на Севере, в естественном единении человека и природы – действительно настоящая жизнь! Но удивительное дело: и тут мелочность, жадность и алчность никуда не исчезают – скорее наоборот, в условиях постоянной борьбы за выживание всё то наносное, что привносит город, цивилизация, отходит в сторону, обнажая истинные, звериные, инстинкты. Или ты их, или они тебя. Без обид. Всё просто и честно.

«Насельники с Вороньей реки» – старый добрый приключенческий роман с элементами детектива, который я искренне хочу порекомендовать всем для прочтения. «На Севере люди умирают по-разному… Как, впрочем, и везде».

М. Гончаров. Сентябрь 2009 г.

Насельники с Вороньей реки

На Севере люди умирают по-разному… Как, впрочем, и везде. Бывает, спит человек в своей избушке или палатке, да и не проснётся. Или оступится на ледяной корке, упадёт и стукнется о каменную кромку виском. Или провалится в полынью на тридцати-сорокаградусном морозе, да и так и замёрзнет в реке. А может случиться и так, что человек простывает, сперва намокнув в воде, затем продрогнув на пронизывающем осеннем ветру и, наконец, вымотавшись до бессознательного состояния. Тогда человек умирает медленно и мучительно, задыхаясь от кашля в проволглом спальном мешке, не в силах развести костёр, на котором можно вскипятить банку чая. Жизнь покидает его медленно, вытекая по капле, и он застывает постепенно и страшно, то на короткое время поднимаемый надеждой, то придавливаемый мыслями о неизбежности смерти, гаснет, как прозрачный огонёк фитиля в луже расплавленного парафина, задолго до того как подоспеет помощь.

Проблема как раз в том, что помощь здесь может не подоспеть никогда.

Потому люди на Севере стараются не путешествовать в одиночку: напарник всегда может найти выход из практически безнадёжной для одинокого странника ситуации, подаст руку на переправе, вытащит из полыньи, поможет поддерживать огонь у жилища. Ну а в крайнем случае – принесёт известие о твоей смерти в ближайшее селение: вот, мол, умер достойный товарищ или раб Божий там-то и потому-то, закопал я его в мерзлоту и поставил над ним крест с перекладиной или столбик со звёздочкой.

Ну а там будут разбираться или нет – будущее покажет.

Человек, на останки которого я смотрел уже минуты три, явно путешествовал в одиночку. Он так и лёг здесь, на сухом пригорке в самых верховьях Вороньей реки, на хрустящей подстилке из сухого оленьего лишайника – ягеля, прижавшись правой скулой к стелющимся веточкам брусники, лицом на юг, к лежащей перед ним тонкой полосе ивняка с отдельно торчащими тополями, один лишь взгляд на которую вызвал бы у жителей Центральной России гримасу отвращения, но бывшую для обитателей местной тундры просто дремучим лесом. Ведь этот ивняк и эти тополя – единственная лесная растительность от самого края таёжных лесов в сотне вёрст к югу и до кромки Северного Ледовитого океана и потому называется здесь «лесом».

Наверное, я на его месте тоже захотел бы умереть, глядя на этот редкий, прозрачный лес, а не на посыпанные мелкой снежной пудрой горы на горизонте. Горы, за которыми ничего, кроме океана, нет. Атак – хоть какая-то жизнь, чёрт побери.

Впрочем, незнакомец вряд ли был настроен умереть именно в тот момент, когда это случилось, – в левом виске вросшего в сухой ягель черепа была хорошо видна аккуратная дырка от пули.

Вот уже три минуты я молча стоял над россыпью костей и тряпок, которые год или полтора тому назад были человеком, подставив лицо ветерку, слабо, но уверенно тянувшему с севера. По щекам чиркали первые сухие крупицы снега.

Я ведь тоже путешествовал в одиночку…

Место происшествия

Наверное, он пришёл сюда за тем же, что и я, – осмотреть путь, лежащий вниз по реке. К посёлку Бычье Куйло, аэродрому и связи с внешним миром, куда этот человек, судя по всему, и собирался вернуться.

О том, что он не был здешним жителем, говорило многое. Тёплая дорогая парка Patagonia, брюки Columbia, высокие ботинки Le Crosse, бинокль…

На позвонках скелета лежал ремешок с полустёртой надписью Canon то ли бинокля, то ли фотоаппарата. Для того чтобы понять, что это на самом деле, надо было перевернуть останки. А делать это не полагалось ни в коем случае.

Ну во-первых, любой закон запрещает трогать что-либо на месте преступления, если вы уже ничем не можете помочь потерпевшему. А уж помочь ему я, понятное дело, не мог никак, ибо «потерпевший» умер не меньше года тому назад.

Во-вторых, другой, уже неписаный, закон этих мест говорит почти то же самое, но уже по другим резонам: если ты обнаружил мёртвого человека и ничем не можешь ему помочь, то лучшее, что ты можешь сделать, – это пройти мимо, ничем не выдавая своей находки. Этим самым ты обретаешь душевное спокойствие, ведь никто не будет тебя трясти, допрашивать и пытаться посадить в тюрьму (ибо в России проще всего «пришить» преступление первому сообщившему о нём человеку), и избавляешь окружающих от множества неприятностей, связанных со следствием. Да и кости сгинувшего бедолаги, таскаемые по моргам и лабораториям, вряд ли при этом обретут покой, который они, безусловно, уже имеют там, где даже геологический вездеход проезжает раз в тридцать-сорок лет.

Что же касается человека, который совершил убийство, то не судите, да не судимы будете, и пусть оно останется на его совести. В конце концов, итог для всех один и никому из нас не удастся выйти из жизни иначе, как в Смерть.

Моя лодка была привязана под кустами в глубокой заводи чуть выше по течению, у подножия этого невысокого холмика, на который я взобрался, чтобы проглядеть лежащую передо мной долину. Если незнакомец пришёл сюда по реке, что представлялось наиболее логичным, то он, скорее всего, и лодку оставил именно там.

На всякий случай я спустился к берегу и прошёл вдоль края воды около трёхсот метров, продираясь через заросли ивняка, однако ни рваной прорезиненной ткани, ни свёртков со спальным мешком и палаткой, ни кружек и котелка, то есть никаких остатков нехитрого экспедиционного имущества, выпавших из потерянной лодки, я не обнаружил.

С одной стороны, в этом не было ничего удивительного: мощные паводки подхватывают на этих реках любые плавающие предметы и уносят их за десятки километров. С другой – лодка (скорее всего, это была резиновая лодка, как у меня) вязалась к кустам капроновой верёвкой, которую не всяким трактором можно разорвать. В результате она могла вмёрзнуть в лёд во время ледостава и весной быть изорванной на куски замерзающей в швах днища водой, ледяными полями и проносящимися мимо древесными стволами с верховий, следовательно, скарб бедняги должен был равномерно рассеяться вдоль ближайших излучин реки и при некотором желании часть снаряжения можно было там обнаружить.

При условии, конечно, что лодку никто не отвязал и не увёл.

Хорошее условие.

Убийство для ограбления я практически исключал. Причин для этого было несколько. Ну во-первых, никто из местных жителей не мог безопасно пользоваться краденым снаряжением. Когда на реке длиной четыреста километров проживает семнадцать-двадцать человек, уж будьте спокойны: каждый из них знает родословную каждого судёнышка, лодочного мотора, палатки и карабина не только в своём пользовании, но и у всех жителей округи. Я помню, как когда-то охотник-промысловик Розенбаум случайно продемонстрировал маленький бронзовый компас своему соседу по участку промысловику Котину. А Котин мгновенно вспомнил, что такой компас был у одного из геодезистов, проводивших съёмку на реке Синяя Ночь четыре года назад. Геодезист пропал, и больше его никто не видел. Через четыре года его компас «засветился» в руках Розенбаума. А весной того же года пропал и сам Розенбаум. И никто – заметьте, никто! – об этом никого никогда не расспрашивал. Вроде как всё решилось само собой.

Деньги? К деньгам у местных жителей отношение своеобразное. Чтобы человека убили из-за денег, их у него должно быть очень много. По крайней мере, больше, чем могут дать среднеудачный сезон охоты на пушного зверя и «мясо», рыбалка или случайная промывка золота.

Я остановился и поглядел на вершину холмика.

Затем вернулся к лодке, сплыл на полкилометра ниже и поставил лагерь на высоком приплёске под прикрытием высоких тополей с ещё не до конца облетевшими листьями.

Предварительно, пока не стемнело, я обошёл место моего будущего ночлега. Кстати, очень полезный обычай, рекомендую. Ведь так ты заранее определяешь, куда идти за дровами после наступления темноты, где лежат брёвна и особо выдающиеся камни, сможешь ли ты в случае резкого подъёма воды уйти на коренной берег.

Ну и ещё: человек, обученный читать следы, сможет довольно много узнать о своих ближайших, то есть живущих в радиусе трёх-четырёх километров, соседях на одну ночь. Для этого надо просто найти несколько полос мягкого грунта или песка, ибо на слежавшейся гальке речного русла, бывает, не оставляет следов даже десятитонный трактор. Чаще всего такие естественные «ловушки следов» образуются у концов обсыхающих заливов или за вросшими в гальку корягами, там, где река намывает мелкий серый мягкий песок или полосы ила.

На этот раз набор следов на этих следовых полосах был вполне ожидаемым. Пара лосей, скорее всего самка с прошлогодним детёнышем, как его принято называть, подсохом. Несколько зайцев-беляков расчеркнулись на песке когтистыми лапами. Должен заметить, что, наверное, ни один северный зверь не приводит в такое недоумение начинающего следопыта, как самый обыкновенный заяц-беляк. Его непропечатанные на песке лапы оставляют две-три малопонятные чёрточки, след заячьей лапы с растопыренными перед прыжком пальцами наводит на мысли о какой-то диковинной руконожке, но те же лапы в момент прыжка проводят на грунте когтями такие царапины, что им позавидовали бы вервольфы, существуй они на свете, а уж расплывшиеся на солнце группы заячьих следов-прыжков у местных шутников давно принято выдавать новичкам за следы снежного человека.

Ну да ладно лоси, зайцы – а вот встретившиеся мне на самом краю кустов следы крупного, даже очень крупного медведя заставили меня немного задуматься.

Для континентальной Чукотки такой медведь был весьма выдающимся экземпляром. Я вытащил из кармана рулетку и приложил жёлтую измерительную ленту к плоскому отпечатку передней лапы. Девятнадцать сантиметров. Я ещё раз померил. И ещё раз.

Нет, не ошибся.

Как минимум триста пятьдесят килограммов живого веса и два с половиной метра от кончика носа до кончика хвоста. А то и два семьдесят. Охотники-профессионалы Камчатки растягивают такие шкуры до трёх метров, чем вводят в сладостное изумление охотников-спортсменов со всего мира.

Но призадумался я не только потому, что совсем неподалёку от моей палатки мог бродить огромный матёрый хищник, – скорее я попытался сообразить, насколько реально организовать гарантированную охоту на этого монстра. Ведь такой трофей сам по себе мог стоить тысячи три долларов или евро, в зависимости от национальности трофейного охотника.

Размеры этого зверя на участке промыслового охотника (а именно отсюда, с устья реки Имлювеем, начинался участок охотника Сергея Чохова) говорили и ещё об одном: этот медведь предельно неконфликтный. Конечно, полной гарантии, как говорится, не даёт даже страховой полис, а уж о том, что может твориться в лобастой и клыкастой медвежьей башке, не всегда знает даже её хозяин, но тем не менее…

Что ж, придётся разложить костёр на всю ночь и спать под защитой огня. И ещё, странно: почему постоянно обитающий здесь медведь не заинтересовался трупом того бедолаги с холма?

Ветра не было, снежок тоже перестал, и я устроился возле большого огня, разожжённого под боком огромного бревна.

Ветер шелестел листьями, река тянула свою прозрачную, кажущуюся в сумерках свинцовой воду в другую реку, которой, в свою очередь, было суждено впасть в Северный Ледовитый океан. При свете налобного фонарика я заполнял полевой дневник, тщательно фиксируя встреченные следы лосей, медведей и северных оленей, переписывая данные из маленького блокнота, который вместе с карандашом обычно лежал в нагрудном кармане штормовой куртки. И попутно делал замечания о происходящем – так, как я его понимал.

Обычная работа полевого зоолога.

На другой стороне реки, в топольнике, ревнул лось.

Этот негромкий, но могучий звук всегда пробирал меня до костей. Я представил себе это огромное несуразное существо с горбоносой мордой, болтающимся под горлом кожистым мешком – «серьгой», – длинными прядающими ушами и рогами полутораметрового размаха. Вот он стоит в сумраке среди деревьев, внюхиваясь и вслушиваясь в шелестящую тьму, и желание продолжения рода сводит ему брюхо. И наконец, растревоженный запахами подмороженной травы, палых листьев и ещё бог весть какими ароматами, доступными лишь его огромному, с человеческую голову трубчатому носу, он набирает в лёгкие воздуха и издаёт звук.

Звук этот в охотничьей литературе принято называть рёвом. Но это не рёв вовсе, а глухое и даже не очень громкое мычание. И лишь по каким-то полутонам, по гамме звуков, недоступной человеческому слуху, ты понимаешь, что это мычание издаёт очень большой зверь.

Я положил карандаш на бревно и прислушался. Но лось подал голос всего лишь однажды, видимо рассчитывая услышать будущую подругу или возможного соперника. Низкие тучи, затянувшие небо, не расходились, а эти звери в ясную погоду чувствуют себя гораздо увереннее, чем в пасмурную.

Немного подумав, я протянул руку за бревно и взял карабин. Отвёл назад затвор и достал патрон из магазина.

На первый взгляд дырка в черепе страдальца, что почил вечным сном в пятистах метрах от моего привала, была проделана именно такой штуковиной. В этом не было совершенно ничего удивительного, ибо практически всё нарезное оружие этих мест, не считая малокалиберных винтовок, сделано под патроны калибра 7,62. Как и мой самозарядный карабин Симонова.

Рядом с трупом я не видел ничего, что бы хоть отдалённо напоминало оружие. И странное дело: мне с самого начала показалось, что его и не было!

Конечно, оружие у человека могли и забрать. Но… Мне было трудно обосновать своё убеждение, но есть некоторые вещи, которые человек, с двенадцати лет постоянно стреляющий изо всех видов огнестрельных трубок, чувствует кожей. Так вот, не было оружия у этого человека, хоть ты тресни!

О его наличии могли свидетельствовать и выкатившийся из кармана штанов или куртки патрон, и пояс, на котором мог бы висеть нож, да и тот же, но уже расстёгнутый, пояс, с которого ножны сняли. Но и пояса на трупе, по-моему, вообще не было… Или всё же был? В принципе, погибший человек был одет для этих мест уж очень пижонисто, ведь магазинов, в которых продавали бы такую одежду, не было в радиусе пяти тысяч километров – ни в Магадане, ни в Хабаровске, ни даже во Владивостоке, не говоря уж об Анадыре.

Другой вопрос. В этих краях я работал уже четыре года – описывал территории для проведения охотничьих экспедиций в интересах туристических компаний. А до этого больше двадцати лет занимался исследованиями в подобных местах. Люди здесь не исчезают просто так – об этом, по меньшей мере, становится известно. Так вот, среди бесконечных историй, как Сенька Глухарь пристукнул Сяву Лысого молотком или Федька Курилов проткнул отвёрткой Юрку Курощупа, я ни разу не слышал, что где-то в верховьях Вороньей реки пропал диковинно прикинутый московский турист. И вообще кто-нибудь пропал. А кто здесь из людей обитает, к слову?

Стойбище Дьячковых

Только вчера я гостил в стойбище у Коли Дьячкова. Трудно назвать стойбищем одну парусиновую палатку, купленную в совхозе больше пятнадцати лет назад, несколько стоек с вешалами для сушки мяса и маленький чум, служащий Коле складом. После развала совхоза Коля увёл из своей тринадцатой бригады пару сотен оленей, которые на сегодняшний день превратились в четыре с половиной сотни. Сам Коля, худенький мужичок лет под шестьдесят, жил в основном стойбище, у реки, где заготавливал рыбу и охотился. Пасли оленей трое его сыновей и зять Фёдор. Женщины жили чуть на особицу, в отдельной палатке, которая стояла на обдуваемом ветром взгорке.

Коля Дьячков, сам того не зная, возобновил старую практику родовых поселений, которые были ликвидированы за годы советской власти. Сейчас на слиянии Андыливана и Вороньей реки уже проживало пятеро мужчин, семь женщин и шестеро детей. Причём все дети без исключения не имели никаких метрических свидетельств. Если у Коли и его потомков всё будет в порядке в течение ближайших тридцати лет, его стойбище станет полноценным ламутским родом – с десятком-полутора кормильцев и двадцатью-тридцатью женщинами и детьми. Мужчины в этих краях умирают вдвое чаще женщин. Оленей в хозяйстве рода будет прибывать, и к этому времени их количество достигнет тысячи. Но до этих довольно благополучных времён может случиться довольно много. Например, может случиться эпидемия копытки и без получаемых от ветеринаров антибиотиков всё стадо Дьячковых вымрет за одно лето. А может, само семейство зацепит какая-нибудь зараза и они сгинут в этих родных для них, но тем не менее не приспособленных для человеческой жизни местах. А вымрут они так же наверняка, как если бы кто скосил их из пулемёта. Потому что никаких средств связи с внешним миром у Дьячковых нету.

Когда я на своей оранжевой спасательной лодке подплывал к палатке Николая, он уже стоял на берегу. Ждал. Меня всегда поражало, как тундровые жители узнают о малейших изменениях в окрестностях. Немного разобравшись, понимаешь, что в этом нет ничего мистического – просто очень внимательный взгляд и отработанная система сигнализации. Плюс неутомимость и быстрые ноги. Так, мой костёр вверх по реке увидал зять Николая Фёдор ещё вчера вечером на склоне сопки, где Дьячковы пасли оленей. Он тут же отрядил к тестю самого молодого пастушка, который пробежал за два с половиной часа пятнадцать километров и сегодня уже успел вернуться в стадо. А Николай остался ожидать меня на реке, причём ждать меня он мог сколько угодно: времени у него было много.

– Привет, – он подошёл к кромке воды и поймал брошенную ему верёвку, которую ловко закрутил на вмытой в гальку коряге.

Я представился.

– Пошли чай пить. С утра на реке холодно, – Николай повёл меня в палатку, причём видно было, что он изо всех сил пытается не обогнать меня. Его странную, дёргающуюся манеру ходьбы выработали тундровые кочки и каменистые россыпи. И всё равно он мог передвигаться как минимум вдвое быстрее меня, даже под довольно тяжёлым грузом. Я который раз подумал, что тундровые пастухи оленей, наверное, лучшие ходоки в мире.

Чаепитие с северными аборигенами – это не восточная чайная церемония с её сдержанностью и ритуалом. Во время чаепития тебя расспрашивают жадно и с пристрастием, потому как ты – единственный источник информации, пришедший бог знает откуда, из мира, которого, может, и нету вовсе и все сведения о котором ограничиваются хриплым бормотанием купленного ещё в восьмидесятые годы двадцатого века приёмника ВЭФ. Тундровые жители тебе помогут, поделятся последним, проводят и расскажут, только ты должен с ними расплатиться – рассказать, что происходит в тех краях, которые они никогда не увидят.

Я – биолог-охотовед. Меня выбросили в верховья Вороньей реки вертолётом. Старатели летели на прииск «Куропаточный». Я попутный груз. Двести килограммов сверх нормы может взять любой вертолёт МИ-8. Я со своим снаряжением и есть эти двести килограммов. Путешествую один. Да, знаю, что плохо. Но если бы нас было двое, то было бы уже триста пятьдесят килограммов и ни в какой вертолёт нас бы уже не взяли.

В этот момент мы оба замолчали, отхлёбывая густой чёрный чай из железных эмалированных кружек. Китайская керамика сюда ещё не добралась. А жаль. Вкус чая в керамической кружке совершенно другой, нежели в железе. Я помню, старые оленеводы ещё возили с собой на кочёвках хрупкие фарфоровые чашки. Любимую чашку после смерти пастуха разбивали на его могиле. Это был настоящий ритуал. Сейчас он тоже исчез.

Что делаю? Считаю зверей.

– Делаешь заповедник? – Николай как-то жалостливо поглядел на меня из-за дымящейся кружки.

Нет, как раз не заповедник. Возможно, сюда приедут охотники. Охотники из других стран. Охотиться на лосей.

Охотники. Он помрачнел. Мимика монголоидов плохо читается европейцами – вот откуда идёт легенда об их невозмутимости. Однако ж они не менее, а то и более эмоциональны, чем мы, просто на их лицах мышцы двигаются чуть-чуть иначе. Говорят только глаза.

– Лосей немного. Совсем немного.

Ну ещё бы. Лосей можно добывать самим и питаться их мясом. Они – не «свои», в отличие от оленей. И конкуренты тут ни к чему. Мне придётся Николая переубедить.

Охотники будут добывать совсем немного лосей. Пять-шесть штук в год. Гораздо меньше, чем во времена госпромхоза, когда только на Вороньей реке их отстреливали по сто пятьдесят штук. Охотникам не нужно мясо – им нужны только рога. Мясо они оставят Николаю. Кроме того… Семья Николая ведь оформила эту землю в аренду?

Испуганный кивок.

Я знаю об этой аренде значительно больше, чем Николай Дьячков. Всё об этой аренде я выяснил в посёлке, который является райцентром. Заявка подана, но лежит без движения. И не потому, что некто злокозненный претендует на эти полмиллиона гектаров лесотундры, а просто лежит, и всё. В том числе и потому, что Николай Трофимович Дьячков не появлялся в посёлке уже полтора года и ничем не напоминал о своём существовании. Ну и, наверное, потому, что начальник отдела охотнадзора, лесничий, глава администрации – все ожидали от Дьячкова «знаков внимания» в виде рыбы, мяса и соболей. Причём сам Николай Трофимович и был бы рад эти знаки внимания оказать, но вот не приходилось ему выбираться в посёлок с таким грузом.

Я потихоньку начинаю рассказывать ему, что именно охотничья компания поможет ему закрепить за собой землю. Ну или, если он нам не доверяет, мы можем проследить, чтобы землю за ним закрепила ассоциация коренных народов.

Дело это, я знаю, гиблое. Председатель местной ассоциации Равтытагин, чукча по национальности, пальцем не пошевелит, чтобы помочь ламуту Дьячкову. Знает об этом и Дьячков. Кроме того, у Равтытагина сейчас своих дел невпроворот. В прошлом году он закрепил за своим родом узкую полосу прибрежной тундры, а в этом году именно этой полосой пошла нефтяная разведка. Равтытагин сразу надулся, как лягушка во время нереста, и принялся сутяжничать с нефтяниками за право на нефть под своей родовой тундрой. Если ему повезёт, то к концу следующего года Равтытагин станет богатым человеком, а его род – самым состоятельным на Чукотке.

Тут я предлагаю вывезти самого Николая Трофимовича в посёлок, ну, эдак на месяц, быстрее всё равно эти дела не сделаешь. А что нужно нам? Нам – всего лишь право раз в году поохотиться на рогатых лосей на его участке.

У берега что-то плеснуло. Крохотная сморщенная старушка в тёмно-синей «аляске» спустила на воду чёрную, сплошь в латках резиновую лодку-двухсотку. Ловко выгребла на середину речного залива и начала проверять ветхую сеть, выбирая из неё хариусов и вальков – местный вариант сига.

– Мокеевна, – кричит ей из открытой палатки Николай. – Тут парень приехал. Иди к нам чай пить!

Самое время чуть-чуть укрепить свои позиции. Я спускаюсь к своей лодке и достаю из вьючной сумки две красивые керамические кружки – Николаю и Мокеевне. На кружках изображён хвойный лес, заснеженные холмы и головы ревущих лосей.

– Совсем как у нас, – растроганно говорит Николай.

– Да, очень похоже, – соглашаюсь я. – Это Аляска.

Теперь мне предстоит долго рассказывать об Аляске.

– Правда, что там все местные получают зарплату от правительства просто так? – в палатке появляется ещё один человек – низкорослый и тощий мужичок лет сорокапятидесяти с длинными, как у киношного индейца, волосами, широко расставленными на плоском лице раскосыми маленькими глазами, жиденькой бородкой и наполовину отсутствующим ухом. Одет он в такой же выцветший энцефалитный костюм и болотные сапоги-ботфорты, которым не меньше пяти лет. Фёдор Кобелев, зять Дьячкова.

Я пытаюсь объяснить ему смысл компенсации, выплачиваемой нефтяниками индейским племенам за добычу и транспортировку нефти по их территории. Фёдор слушает внимательно и в конце приходит к замечательному в своей простоте выводу:

– Во, им даже оленей пасти не надо!

Я деликатно замечаю, что американские аборигены в большинстве своём оленей и не пасли. Был, правда, поставлен эксперимент Шелдона Джексона, под влиянием, кстати, русского опыта, но он ничем не закончился. Но эксперимент доктора Джексона не интересует Фёдора, ему просто нравится, что не надо пасти оленей.

Кое-что про Фёдора я знаю. Он долго жил в ближайшем райцентре, Бубенино, работал, а точнее числился, при кочегарке. Не знаю, что побудило Светку Дьячкову, дочь Николая Трофимовича, остановить свой выбор на этом постоянно расхлябанном мужичке, вернее не знаю, но догадываюсь: не прерванная вовремя беременность, – но она вышла за него замуж, утащила от посёлка и собутыльников, и здесь он помогает пасти оленей. Как принято говорить в наших местах, «пошёл в стадо».

Но Фёдору не нравится в стаде, и он всей душой там, в подвале кочегарки, где есть брага, пиво и водка в дни зарплаты. Сбежит он, наверное, отсюда.

Мокеевна растапливает печку. Печка сделана из разрубленной поперёк бочки из-под горючего и вкопана в грунт так, чтобы земля являлась недостающим дном. В боку прорублено отверстие, дверца привешена на проволочках. Очень старательно, тщательно выполненное изделие, свидетельство аккуратной нищеты.

В алюминиевой кастрюле – варёное мясо. Едят практически только его, запивая чаем с огромным количеством сахара. На аккуратно сколоченный из фанерного сигаретного ящика стол выкладываются сделанные на соде лепёшки – по одной на человека. Понятно, муки здесь в обрез. Я снова спускаюсь к лодке. Достаю несколько банок сгущённого молока, банку джема, выгребаю из пластикового контейнера печенье. Сперва оставляю себе половину, потом насыпаю печенье обратно в контейнер, добавляю туда конфет и прямо так несу к палатке. Ерунда. Я свои три недели в тайге отработаю и на одном мясе, тем более что здесь его неограниченно. Вообще, когда встречаешься с кочующими по Чукотке аборигенами и видишь, как они живут, хочется отдать им всё, что имеешь.

Но сейчас я вынужден быть «хитрым белым торговцем».

Воланд в «Мастере и Маргарите» говорил, что людей испортил квартирный вопрос. Это не совсем так. Людей во все времена портил вопрос земельный. Вот и в новой России земельный вопрос – один из самых главных. Он присутствует везде, просто о нём не принято много говорить. Так, например, охотничьим компаниям, чьи интересы я сегодня представляю, совершенно не с руки содержать сотни тысяч квадратных километров территорий, выплачивая за это государству налоги. Гораздо проще поспособствовать тому, чтобы эти земли совершенно бесплатно арендовали местные аборигены вроде Николая. А потом уже с этими аборигенами заключать договоры. На гораздо более щадящих условиях.

Собственно говоря, в результате получается очень непривычная ситуация, когда относительно неплохо обеим договаривающимся сторонам. Охотничья компания получает возможность охотиться на территориях того или иного рода по лимитам на отстрел животных, выдаваемым этим аборигенам. Местный же житель получает возможность заработать кое-какие деньги и, что важнее всего, более или менее регулярную связь с внешним миром, поскольку раз шесть-семь в год к нему будет гарантированно прилетать вертолёт, а после отъезда охотников остаётся много весьма полезных для хозяйства вещей. Кроме того, это – доставка продуктов и прочих необходимых вещей. И уж новые печки я сюда завезу в первую очередь.

Большая шестиместная палатка пошита из парусины – когда-то оливковой, а сейчас выцветшей добела. Она натянута на бревенчатый сруб, отчего возле стенки можно стоять в полный рост, только чуть согнувшись. Это мне, а низкорослые ламуты стоят в рост свободно. Двускатная крыша сбита из тонких лиственничных жердей, приколоченных вплотную друг к другу. Из тех же жердей сбиты нары, на которых мы сидим. Такой жердняк называется здесь в обиходе «ламутскими досками».

В углу стоит потрёпанный жизнью СКС – такой же, как у меня. Ну может, чуть более потрёпанный. Ложе в районе цевья стянуто проволокой. Наверное, в хозяйстве нет эпоксидной смолы. Мушка «подставлена» деревяшкой – для удобства стрельбы навскидку. Почему-то так делают все аборигены – от эвенков до удэгейцев. Две иконы, очень старенькие. Ламуты православные, в отличие от чукчей. Поэтому у них часто встречаются не совсем обычные имена и, соответственно, отчества. Вот и здесь – Мокеевна.

Вообще с самоназванием у этого народца получилось забавно: сами себя они когда-то называли эвенами-орочонами, а ламутами прозвали их пришлые русские колонизаторы. Так продолжалось триста лет, и когда наконец советская власть в своей неизъяснимой милости вернула аборигенам их самоназвание, те упрямо продолжали сами себя звать ламутами…

На столе – три миски с варёным мясом, нож у каждого свой, ложки. Мясо отрезают маленькими кусочками, накалывают на кончик ножа и так едят. Что-то ещё лежит на столе… Что?

Самодельный хлеб. Его печёт или Мокеевна, или кто-то из женщин помоложе, – хлебная печка, сделанная из вкопанной в бревенчатый сруб бочки для бензина, стоит над рекой, на самом юру.

Солёный и высушенный до деревянного состояния хариус. Здесь верховья реки и рыбы совсем немного.

Стеклянная банка, наполовину наполненная сахаром.

И это – всё. Скудный стол обитателей чукотской лесотундры.

Я опасаюсь обещать много. Вообще-то тундрового человека очень легко зажечь любыми, иногда даже очень малореальными посулами. Но если хоть один процент из этих обещаний не оправдается, что, впрочем, случается сплошь и рядом, то тундровый человек из восторженного приятеля мгновенно обратится в замкнутого недоброжелателя. Мне же в лице Дьячкова нужен союзник. А союзники не обретаются кавалерийским наскоком – их завоёвывают долго и кропотливо.

Только вот при этом не стоит забывать, что при угрозе, реальной или воображаемой, своим землям, оленям или рыбным уловам сам Дьячков и его сыновья, да, наверное, и большая часть женщин рода без колебаний могут убить человека.

Снег на реке

Я подкладываю в костёр дрова. Застреленный бедолага – в полукилометре вверх по течению, на полпути между избушкой охотника Чохова и стойбищем Дьячкова. Ниже по реке стоит метеостанция «Куранай», там живут две семьи. Вроде бы живут. Нет у меня в этом такой уверенности. И ещё один охотник, Салькин, – в самых низовьях. А через семьдесят километров – посёлок Бычье Куйло.

Выпиваю последнюю кружку чая и лезу в спальный мешок.

Ночью по тенту палатки шуршит снежная крупа.

Просыпаюсь я уже в другом мире. Чёрная река течёт среди белых берегов. Снег перестал идти, но вода у берегов в местах, где нет течения, схвачена тонким ледком. Разжигаю костёр и кипячу воду в чайнике. Затем собираю вещи, несу перевёрнутую резиновую лодку к воде. Замёрзшая вода хрустит во впадинах её ребристого, как надувной матрас, днища. Всё, осень кончилась, начинается предзимье. Сталкиваю лодку, загружаю её на мелководье, сажусь на корму и, выгребая по чёрной воде, скольжу мимо белых берегов, погружённых в воду деревьев и длинных ветвей, обмёрзших самыми замысловатыми сосульками. Природа включила свой счётчик до полного замерзания реки. Как там говорил геноссе Иоханссон геноссе Нансену? «Вы должны поторопиться, если не хотите опоздать».

Охотник Чохов

Как ни странно, базу охотника Чохова напротив впадения Даранчана, в обиходе «Даранчан», я замечаю метров за триста, едва выплыв из-за поворота. Здоровенная хоромина, как водится для охотничьих баз, которые создавались десятилетиями, – сборная конструкция из трёх, нет, даже четырёх построек. Первая из них, вросшая в землю избушка из девяти венцов, – самая первая промысловая избушка на Вороньей реке. Её построил бывший сотрудник метеостанции «Куранай» Игорь Чепурной, когда, забросив гидрологию, переквалифицировался в промысловики. Соболь здесь, в верховьях, шёл в капканы неплохо, и Игорь, проохотившись пять или шесть сезонов, после какого-то особо внушительного фарта уехал на «материк», прикупив домик в Сочи. После него участок пару лет стоял заброшенным, пока его не попытался освоить ещё один молодой выходец с того же Кураная – Витя Ерёмин. Ерёмин пытался жить здесь с семьёй, а потому подошёл к делу гораздо основательнее и построил вплотную к первой избе вторую – настоящую пятистенку с каменной печкой. В этом доме семья Ерёминых прожила чуть меньше года, после чего сперва отсюда съехала на каком-то куранайском вертолёте жена, а следом за ней – и сам Витька. Ну не приспособлены эти места для европейских женщин, ничего не поделаешь.

В общем, Ерёмины уехали, а дом – остался. И сейчас он был главным жилищем любого человека, кто по праву пришельца и по договорённости с администрацией Бычьего Куйла занимал охотничий участок в тридцати километрах выше Кураная. Массивный блокгауз без окон, служивший складом, построил предыдущий обитатель базы Федька Устюгов – единственный, кто остался здесь навсегда. Попал в наледь, замёрз, и его тело вынесло весной прямо на гидропост Кураная.

Последнее сооружение – гараж для снегохода – сгородил уже нынешний хозяин Даранчана, Сергей Чохов. В отличие от предыдущих промысловиков – пришельцев с Кураная – он приехал в Бычье Куйло из Хихичана, где появился тоже недавно. Был он выходцем с юга России, невысоким, жилистым, будто свитым из проволоки, ироничным и работящим мужиком. Я уже пообщался с ним в Хихичане, поэтому здесь мне только предстояло закрепить договорённость и понять, как обстоят дела в действительности.

По берегу бегут две собаки. Хозяин выходить не торопится, хотя знает, что по реке плывёт человек: на зверя собаки лают совершенно иначе. Я уже разворачиваю лодку несколькими ударами весла, хрупкие, подтаявшие за день забереги ломаются, когда дверь дома открывается и Сергей выходит навстречу. Собак отгоняет скорее для проформы: здесь лайки не приучены плохо относиться к людям. Обгавкать – это запросто, а вот покусать – ни-ни.

– Ночевать здесь будешь?

– Наверное.

– Ну как, много лосей насчитал?

Мы уже сидим в доме и пьём чай. В доме совсем свежо, этим он отличается от подавляющего большинства жилищ охотников. Обычно по осени в них царит затхлость, потому что в течение всего лета они стоят наглухо закупоренные и не проветриваются. Естественно: летом охоты никакой, хозяин обычно в посёлке, окна (и без того небольшие – обычно в два бревна) забираются ставнями из плах «от медведя». Сами ставни лежали на одной из поленниц, уставив в блёкло-синее небо ржавые шипы пробитых насквозь гвоздей, – именно таким ежом они должны встречать когтистую медвежью лапу, когда тому придёт в голову проверить окна избушки на прочность.

Ставни, судя по насыпанным на них иголкам, лежали на поленнице очень долго, и я подумал: а что делал Сергей летом в тайге, когда нет ни охоты, ни рыбалки? Впрочем, он, может быть, просто любит одиночество.

Сергей разговаривает со мной, как торгуется.

Оно и понятно. За моим появлением могут прийти деньги – вполне достаточные для того, чтобы лет через пять бросить тайгу и прикупить какое-нибудь жильё в Европейской России – типовую мечту всех российских охотников, пришедших «на севера» за заработком. Другое дело, что реализуется эта мечта добро бы у одного человека из сотни.

– Обработал «чуков» наверху? – понимающе щурится он. Ты, дескать, не втирай мне очки про дружбу народов, «чуки» эти для того и созданы, чтобы ловкий человек мог их обирать. Тем более они за это обирание и обиды не держат.

– Они вроде ламутами себя называют, – я показываю, что не собираюсь поддерживать иронически-пренебрежительный тон в отношении аборигенов. Сам я имею право думать про них всё что угодно, но вот обсуждать это я ни с кем не хочу.

С Сергеем я разговариваю иначе, чем с Дьячковыми. Тех я уговаривал, с этим – торгуюсь. «Дёшево купи, дорого продай».

Самое в этом интересное – что, как часто бывает, уговаривая, можно получить гораздо больше, чем за деньги. Притом что от Чохова мне нужна эпизодическая и не вполне обязательная помощь, а от Дьячковых – постоянное содействие. Чохов же видит себя равноправным партнёром, а потому ежесекундно соображает, как тебя надуть, и представляет себе вертолёты, полностью забитые долларами и их обладателями – да-да, именно в такой последовательности. В его мечтах обладатели этих долларов, познакомившись с ним, Сергеем Чоховым, сразу убеждаются в полной профессиональной непригодности нас, приезжих горожан, немедленно отправляют нас пешком в посёлок и вместе с ним предаются всем радостям Великой Северной Охоты. Ну и, естественно, отдают именно ему, Сергею Чохову, все свои доллары.

В общем, как говорится, в голове у Чохова – планов громадьё. Ну то есть ему кажется, что их там много, но основной план при этом у него всего один – как можно меньше работая, получить как можно больше денег и уехать из этих краёв обратно на Кубань. Толковый план, что и говорить. И у многих получалось. Только вот если он на ком и заработает, то это точно буду не я. Но Чохову знать об этом пока незачем.

Разговор постепенно съезжает на медведей. Медведи в этих краях – такая же тема, как для английских джентльменов погода в Лондоне, то есть совершенно нейтральная и в то же время касающаяся каждого здешнего обитателя. «Скажите, сэр, сегодня туман, кажется, можно просто резать ножом, не правда ли? Да что вы говорите, сэр, на прошлой неделе мой дворецкий отламывал от него ломти и подавал вместе с портвейном к завтраку…»

– Здоровый у тебя зверь лазает наверху, – хмыкаю я. – Килограммов на 400, не меньше. Когда прибьёшь?

Чохов снова хитро щурится:

– Мне его прибивать незачем. Шкур этих и так девать некуда. Покупателей на них нет. А он у меня там территорию держит, других медведей не пускает – мелких и пакостных. Хозяин! Ну, если твои иностранцы прилетят, я его, так и быть, дам стрельнуть. Тыщ за пять баксов.

Я киваю. Давно заметил, что у людей, живущих на отшибе и в изоляции, в голове начинают крутиться какие-то совершенно несуразные цены. Вот и сейчас я услышал ещё одну такую.

– Ну ты там поторопись со своими охотниками, – вдруг доверительно говорит Сергей. – Может быть, все эти твои планы накроются в ближайшее время. Сделают здесь заповедник, и не будет нам никакой охоты. Ни тебе, ни мне. А на севере вообще – нефть ищут.

Нефть. Надежда и проклятие Севера. Несколько десятков человек становятся миллионерами, остальные – теряют всё.

– А что, есть такие планы – про заповедник? Нефть-то отсюда далеко, – равнодушно бросаю я. – Что-то я не слыхал ни про какие заповедники в этих краях. Да и вообще, от плана учредить заповедник до самого учреждения десятки лет проходят. Это я как специалист утверждаю.

– Ну ты как хочешь. В прошлом году здесь проходил парень из экспедиции. Так вот он как раз про заповедник мне и говорил.

– Да? – невинно интересуюсь я. – Проезжал или проходил?

– Ну если он и проезжал, то точно не на лодке. Здесь он был пешком, и у меня впечатление, что он вообще пёхом брёл.

– То есть экспедиция какая-то работала, – заключаю я.

Значит, брёл пешком. Держу пари, что в куртке Patagonia и брюках Columbia.

В любом случае у них база какая-то должна была быть. Много здесь пешком не находишь.

– Хрен его знает, – хмыкнул Чохов. – Мне он вообще-то не совсем нормальным показался. Такой может и пешком ходить. Но вообще-то он говорил, что его ребята у озера Нутыниль ждут.

– Нутыниль, – я ещё только прикидываю, а Чохов всё посчитал давно. Здесь долгими зимними вечерами больше нечего делать, как строить планы мирового господства или обдумывать действия встреченных в недалёком прошлом людей. Это если на планы мирового господства фантазии не хватает. – До него километров сто восемьдесят…

– Бабу бы сюда какую заполучить, – фыркает Чохов. – Это мне экспедиция напомнила.

– Размечтался. В экспедиции они страшные все.

– Отмыть – сойдут. В общем, дотрюхать до Нутыниля по тундре можно за десять дней – легко.

– Легко, – соглашаюсь я. – Даже если какая-нибудь ерунда по дороге случится. Вроде снегопада или дождя проливного. Только харчей на такой поход надо немерено. А оружие у него какое было?

– Да в том-то и дело, что не заметил я у него никакого оружия. Он его в природе напрочь не признавал. Говорил, что любое оружие от «сотоны».

– Ага. Значит, «зелёный». Тогда у него должны были быть большие проблемы с весом мешка.

– Скорее с объёмом: рюкзак огроменный был. И мяса он не жрал ни фуя, – продолжал вспоминать Чохов, – заваривал какие-то извращённые опилки с изюмом. В кипятке. И сгущённым молоком разводил. Одно слово – извращенец.

Именно так. В этих краях вегетарианец попутно получает репутацию наркомана и гомосексуалиста. Опилки с изюмом – это, скорее всего, мюсли. Есть такая пищевая стратегия у некоторых туристов.

– Здесь, у тебя, он долго находился?

– Да как – долго, – смеётся Чохов, – ночь переночевал и в дорогу. Говорю же, ждали его.

– А про тебя он как, знал заранее или случайно вышел?

– Ну наверное, и то и другое. Базу с террасы хорошо видать.

Интересно, что как бы хорошо ни было построено здесь жильё, его почему-то никогда не называют домом. Или «база», или «изба».

– А в Куйле ты его не видел?

– Нет, – Чохов нахмуривается и ещё раз, уже увереннее, повторяет: – Нет. Сам он москвич или ещё откуда. Не встречал?

– Надо бы поузнавать, – я подытоживаю свой интерес. – Что-то мне не очень нравится идея с заповедником.

Чохов понимающе кивает:

– Ты на них ламутов натрави. Если с ними дружишь, конечно. Им заповедник вообще всю жизнь схлопнет. Нам-то что – сел в самолёт и улетел куда подальше.

Наутро я загружаю лодку и снова иду вниз по чёрной реке, зажатой белыми берегами. Похоже, надо спешить: зима подкрадывается незаметно, а приходит вдруг.

Сегодня у меня кусок с не очень сложным течением. Поворот, перекат, поворот. Плыви, оглядывайся, выходи в нужных местах, читай следы. И думай.

Шёл пешком. С одной стороны, почти невероятно. С другой – почему бы и нет. Вся геологическая съёмка на этой территории сделана именно пешком. Но при геологической съёмке исследователь обычно делал кольцевые маршруты: имелась база, где стояли лошади, трактор или вездеход, туда приносились все образцы, которые потом на этом же тракторе или вездеходе вывозились в цивилизацию и обрабатывались. Ну а если не надо тащить на себе тонны этих самых образцов? Самые простые землеописательные работы так и проводились. Вот как у меня, например: вышел, посчитал следы, прикинул количество зверя, записал и дальше. Всех материалов – записная книжка и фотоаппарат. А была ли у того записная книжка?

И рюкзак. Огроменный, как сказал Чохов.

Прямо по курсу лениво хлюпала на быстром течении тополёвая жлыга, покрытая сосульками. Я двумя ударами весла направил лодку в сторону, оставаясь на течении.

Не было у него рюкзака. Хоть я и не прикоснулся к телу, но обошёл все кусты в радиусе метров двухсот. И искал я именно рюкзак или остатки табора. И оружия не было. Стало быть, первое впечатление меня не обмануло. Этот человек путешествовал здесь в одиночку и без оружия.

И тем не менее кто-то убил его у подножия Чайвынейского хребта в верхнем течении Вороньей реки выстрелом в висок.

Заповедник?

Будучи типичным рейдером, занимающимся охотничьими угодьями, я привык знать о местах, которыми приходится заниматься, всё и чуть больше этого всего.

И ни про какой заповедник, который планируется в этих местах, я никогда не слышал.

Метеостанция «Куранай»

Метеостанции советского Севера составляли самую мощную разветвлённую наблюдательную погодную сеть, какую только могло позволить себе государство в эпоху своего наибольшего могущества.

Однако после 1991 года большая их часть была закрыта. Особенно досталось тем, которые располагались в самых удалённых районах и, соответственно, предполагали авиационное и очень дорогое снабжение. Повезло только тем, которые попали в Международный реестр метеостанций и оказались под защитой международных соглашений.

Так повезло и метеостанции Кураная.

Вообще-то на метеостанции положено быть четырём сотрудникам, но, как это бывало сплошь и рядом, обходились вдвое меньшим количеством.

Но не нынче на Куранае. Начальника метеостанции Витьку Козинцева я знал довольно давно. Собственно, именно он мне и дал наводку на эти места – как уникальные территории для северных сафари. И он же сообщил мне, что какими-то правдами и неправдами выбил себе через Главное управление метеослужбы двух стажёров, так что его каторжное служение капризному богу погоды должно было значительно облегчиться.

Метеостанция располагалась в километре от берега: существовали специальные правила, регламентирующие их положение на поверхности Земли, и эти правила отнюдь не предполагали максимального удобства для их обитателей. Место должно было быть по возможности открыто всем окрестным ветрам, и в наибольшей степени ему соответствовало выражение «живописное, но негостеприимное».

Пристань на метеостанции можно было угадать по россыпи бочек из-под горючего, рассыпанных по верхнему краю обрыва. Насколько я знал, у Козинцева была лодка с мотором, на которой он ездил в Бычье Куйло в пору «большой воды», что стояла на реке с момента ледохода до середины июня. Лодка моя мотора не имела, и пристань мне была ни к чему, а потому я причалил на первой косе ниже пристани, разгрузил лодку, вытащил её на берег, спрятал в ближайших кустах карабин и вышел на разъезженную тракторную дорогу. Небо голубело тем странным осенним оттенком, который будто бы стремится к серому, но не переходит в него до конца, а так и остаётся цветом неопределённости и холодного ветра. Я поднялся на высокую террасу, заросшую жёлтыми кочками, которые были похожи на отрубленные головы викингов.

Ветер шевелил сухую осоку, просыпая между её стеблей сухую снежную крупу. Жирная чёрная колея разваливала пополам эту грустную соломенно-белую равнину, а прямо в окончании этого развала высился мощный рубленый дом с несколькими антеннами, флюгерами и белыми стоящими на высоких «ногах» будками.

Метеостанция.

Хозяйство со стороны выглядело гораздо более упорядоченным, нежели база Чохова, не говоря уже о совершенно нищенском лагере Дьячкова. Может быть, причиной этому были гораздо более формальные, почти уставные требования, которым подчинялась жизнь на «метео», может, ещё что. Но это качество отличало все известные мне метеостанции на нашем Севере.

Я часто задумывался, почему народ никогда не задерживался на Куранае более трёх лет. Вроде бы и место это выглядело идеальным с точки зрения человека, любившего природу, и уединение, и всякие прочие приятности, связанные с этим. Воронья река с этого места была относительно судоходна, то есть человек не чувствовал себя словно заключённый в своём метеорологическом капище. Да и само пребывание давало активному человеку возможность освоить территорию вокруг места своего поселения километров на двадцать безо всякой техники вообще. Собственно, этот радиус обычно и определял размер промыслового охотничьего участка на Севере. Про исключительное богатство Вороньей реки зверем я, кажется, уже говорил. На склонах сопок неплохо ловился соболь, в ямах нижнего течения стояло немало рыбы, государство брало на себя обеспечение работников кое-каким транспортом и продуктами. Поэтому сам бог велел коллективу станции в поте лица своего заниматься промыслом, четыре раза в сутки отвлекаясь на не очень обременительные метеорологические обязанности.

Собственно, так и происходило на большинстве метеостанций сибирского Севера. Но, судя по всему, на Куранае была не очень хорошая «карма места».

Витя вышел меня встречать в одиночку. Как ни странно, на станции оставался только он и его напарник Миша Барсуков. Никаких стажёров даже по углам не проглядывалось.

– Стажёры! Ха! – рассмеялся Витька. – Приехали два жадных студента, которые от деревенских родителей наслушались, что на северах можно дико разбогатеть. Рыба из реки сама выскакивает, сама себя потрошит, солится и утрамбовывается в бочки, чукчи песцов и соболей в выделанном виде приносят на крыльцо и говорят: «Не обижай, прими на память, Большой Начальник», а самому только и остаётся, что золото лопатой в банки нагребать.

– Брось брехать-то, – хмыкнул Барсуков. – Ты этих стажёров и не видал. В общем, слушай меня. Приехали два парня, расфуфыренные, в туфлях, откормленные ряхи украинского типа. То ли им не объяснили толком, куда направляют, то ли они сами с собой во время распределения разговаривали и объяснение промухали – я так за две недели и не понял. Витька был в этот месяц в Куйле, продуктами на зиму занимался. А тут – садится вертак, и оттуда два таких красивеньких с чемоданами моды послевоенной, как в кино показывают, года так пятидесятого. Потом вертак улетает, а они спрашивают, где здесь посёлок и магазин. Я им полдня объяснял, что никакого посёлка здесь нету, – они не верили, думали, что разыгрывают. А про посёлок им, видимо, в Магадане наплели, чтобы сюда отправить. Решили, что если уж они на Куранай попадут, то до весны отсюда не выберутся.

– Только очень ошибались они в управлении, – подхватил Витька. – Едва вертолёт со мной сел на площадку, я вижу – мимо меня что-то серым вихрем пронеслось и за дополнительный бак в фюзеляже спряталось. Я думал – опять ламуты подкочевали и кто-нибудь из молодых на пьянку в посёлок полетел. Вертолёт взлетает, дверь станции распахивается, и стоит Мишка с двумя их чемоданами – они хитрые, чемоданы пустые специально на видном месте оставили, а шмотки в мешки посовали, мешки в руки, в вертак – и ходу! У меня даже их трудовые книжки до сих пор в сейфе!

За чаем в общей комнате мы снова разговаривали об осени, обнаглевших медведях и каком-никаком будущем. Привезённую мной водку решили чуть поберечь – часа два – до «после вахты».

– И что ты здесь будешь делать? – наконец спросил меня Витька. – С Чоховым пообщался? Как он тебе?

– Конкретно Чохов мне не понравился, – признался я. – Я вот решил вступить в преступный сговор с Дьячковыми: они когда-то подали заявку на всё верхнее течение Вороньей реки. Полмиллиона гектаров. Где-нибудь на Западе у любого бюрократа при виде такой заявки случился бы сердечный приступ. А здесь – вполне так себе средненькая заявочка, имеющая под собой железобетонное основание.

– Мда, – Витька внимательно заглянул в кружку, словно ожидая, что вместо заварки там окажется программа телепередач. – «Индейские территории». Защита прав малочисленных народов Севера. Хочешь сыграть в эту игру?

– С моей точки зрения, она выглядит совершенно беспроигрышной. Надо только соблюдать несколько условий.

– Мда, – снова протянул Витька. – Что бы вам ни говорили, вам не говорят всей правды. И о чём бы вам ни говорили, вам говорят о деньгах.

В данном случае – о землях.

– Угу. Стало быть, ты будешь помогать московским барыгам прибрать местную территорию посредством сговора с нищими аборигенами. Которые сами по себе сохранить ничего не могут, но имеют приоритетные права на землепользование. Бедолаги ведь не представляют себе, какие щупальца они сюда затягивают.

– Не барыгам, а предпринимателям, – наставительно сказал я. – Кроме того, союз с московскими барыгами, как ты их называешь, даёт аборигенам хоть какой-то шанс вернуть и сохранить свои территории. Местные русские, будь их воля, их бы просто постреляли.

– Да, местные русские не любят местных местных. А какой твой личный интерес в этом всём?

Я пожал плечами.

– Зарплата. Возможность посмотреть хорошие места, описать их. Бродить по местам, куда, возможно, многие десятки лет не ступала нога человека. Я бродяга. Пришёл-ушёл. Мне это нравится.

– Угу. Хорошо хоть не сказал «никогда не ступала нога человека». Я, признаться, думал, что ты здесь застолбишь какой-то свой участок, такой «маленький свечной заводик». А на самом деле ты приведёшь сюда москвичей.

– Не думаю, что они будут здесь сильно досаждать, – усмехнулся я. – Представления о сафари у граждан почему-то или чересчур идеалистические, или негативные. Раз в год здесь будут появляться люди. На всей этой реке они будут отстреливать десять-пятнадцать сохатых. Что это для реки? Примерно треть от лимита, который возможно отстреливать без ущерба для природы. Что это для вас? Возможность подзаработать в качестве егерей неплохие деньги. Плюс дополнительный канал снабжения. Четыре-шесть рейсов за осень. Это довольно много, поверь.

– Угу, – снова проговорил Витька. – Да, не так мало. Ну и пастись они будут, естественно, здесь.

– Есть варианты, – продолжил я. – Здесь хорошие условия, дом опять же. Можно поставить стационарный палаточный кемпинг на участке Фёдора Дьячкова – на устье Имлювеема. Там хорошее место, обзористое.

Витька никак не прореагировал.

– Нет, почему же. Можно здесь. А сколько будет стоить это размещение?

Мы проговорили о деньгах, охоте, оружии, патронах, аборигенах, лосях, снова о деньгах, медведях, вертолётах, лодках, моторах, собаках и женщинах. Уже перед самым сном я как бы невзначай спросил Витьку:

– Слышь, а ты про заповедник здесь ничего не слышал?

– Нет. А что, должен быть? Это поруха твоим планам: вся охота накроется. Да и нашим тоже.

– Ну… – протянул я как можно более многозначительно, словно старый еврей, в кухне на Моховой рассказывающий молодому про общество «Память». – Есть сведения.

– Нет, в управлении ничего такого не говорили. Нефть ищут, это да. Но у чукчей, на побережье. А здесь… Я б в любом случае что-нибудь да знал.

– Да. Наверное, да.

Конечно, первое место, откуда любые исследователи будут пытаться найти сведения об интересующей их территории, – метеостанция.

– И экспедиция никакая не проходила?

Тут уже Козинцев посмотрел на меня с интересом.

– Откуда ты знаешь про экспедицию?

– Чохов рассказывал.

– Интересная тогда эта экспедиция была, – потянулся Витька. – Ведь кроме Чохова никто о ней ничего толком не знает. Не знает о ней Дьячков. А ведь должен был. Не знает Салькин. Ну, он в лесу живёт, его могли пропустить. Сам знаешь, те базы, которые стоят в хорошей тайге, просто так найти невозможно. Но ведь про «метео» эта экспедиция должна была знать точно. Однако у нас никто не появлялся.

– Может, они только в верховьях и работали?

– А может, это всё Чохов выдумал, от нехрен делать? – отпарировал Витька. – Здесь часто люди от нехрен делать всякую ерунду сочиняют. Довольно замысловатую причём. Вот бывший напарник Салькина Лёва Жуков на полном серьёзе говорил, что он бывший полковник ГРУ и живёт здесь по спецзаданию. Кто здесь долго в одиночестве остаётся, у того часто крыша едет.

Я едва не ляпнул, что продукт выдумок Сергея Чохова до сих пор лежит с простреленной головой в устье того самого Имлювеема, но вовремя прикусил язык.

На метеостанции я задержался на день. Нужно было немного подлатать лодку, усилить некоторые протёртые на перекатах места, сделать себе новое байдарочное весло, кое-что выбросить, наточить топор и пилу и сделать ещё два десятка таких же необходимых на кочевье дел. Ну и расспросить Козинцева о лосях, медведях и возможной охоте на них в этих краях.

На крыше сарая лежал череп с огромными лосиными рогами. Я снял их оттуда, измерил и присвистнул: их размах был сто семьдесят девять сантиметров. Рога уже несколько лет отбеливались дождём, снегом и ветром, поэтому потеряли свою замечательную красно-коричневую окраску. Я растёр в плошке ольховой коры и постарался вернуть им изначальный оттенок. Очень понравилось. Потом почти силой заставил Козинцева взять карабин и несколько раз сфотографировал его рядом с рогами. В конце концов, именно он добыл этого лося три года назад в верховьях Анамантана. Так что «подставы» здесь не было никакой. Ну, в принципе, почти никакой.

– Ты, это, учти, такого лося я за три года один раз добыл, потому и череп оставил. На память, – наставительно проговорил Козинцев.

– Заботливый ты мой, – хмыкнул я в ответ. – Мне же всё равно не поверят. Трофейная охота на самых крупных зверей на этом и основана: однажды повезло ему, авось сейчас – мне. За это и деньги платят. Когда говорят, что организаторы охоты обманывают клиента, неправда всё это. Клиенты сами себя обманывают.

– Ну ладно. Я-то пока ни одного живого клиента не повидал. Тебе мяса в дорогу дать?

– Ну, кил десять, может быть. Сейчас холодно, не испортится.

– Больше не возьмёшь? Домой бы привёз. Полсохатого.

– Да я ниже и целого сохатого убью. Просто сейчас всё это переть по перекатам неохота.

– Ну как хочешь.

Я загрузил лодку, и снова река понесла меня под гористыми, поросшими шипами лиственниц берегами.

Всё чаще и чаще я наблюдал, как небо вместо голубого становилось серо-свинцовым. Тучи материализовывались прямо из самого небосвода. И они не приходили откуда-то из снежных и морозных краёв, с берега Ледовитого океана или Берингова моря, а возникали прямо здесь, у меня над головой. Утро, как правило, начиналось с блёклого солнечного света, на протяжении всего дня тускнеющего так, будто бы некто великий не спеша прикручивал ручку небесного реостата. Одновременно с этим небо темнело на горизонте, и уже часов в пять вечера граница мира, какой я её наблюдал, выглядела ослепительно белой линией заснеженных гор, мягко обрисованных свинцовым окоёмом небосвода.

Нужно было торопиться, если я не хотел вмёрзнуть в лёд.

Река

Мир засыпал. Мир был стар и поэтому засыпал со скрипом, потрескиванием и даже гулкими ударами, которые говорили о том, что в лесу упало какое-то дерево или обрушился подмытый кусок берега. По моим подсчётам, до начала ледостава оставалось дней десять, и я всё живее и живее подгребал на перекатах.

Надо сказать, я давно заметил, что перед какими-либо глобальными переменами в природе, например ледоставом или массовым сходом снега, животные начинают перемещаться. Это могут быть не гигантские кочёвки, как у перелётных птиц или у северных оленей. Сохатые, например, могут просто в большинстве своём поменять одни места обитания на другие, причём вторые от первых будут находиться в нескольких сотнях метров. Но в целом это небольшое перемещение выглядит как всеобщее оживление: следы начинают попадаться на открытых местах, да и сами зверушки нет-нет да и дадут себя увидеть. Поэтому я не очень удивился, когда, выскочив из-за поворота, увидел переходящую вброд через перекат лосиную семью: самку, прошлогоднего, килограммов на двести, лосёнка и главу семьи – огромного сохатого, не меньше чем на семьсот килограммов живого веса и с прекрасными широкими лопатообразными рогами. Увидев странное существо, машущее по обеим сторонам блестящими пластинами, самка с телком удрали в ивняк, а бык остался.

Он встал прямо посередине реки, на перекате, глядя на меня исподлобья тёмными выпуклыми глазами. То ли вёсла напомнили ему рога соперников, то ли ещё какой-то непонятный человеку проводок перемкнул в крохотном, размером в два кулака, мозгу гиганта, но убегать он не собирался. Вот так сразу, по крайней мере.

Я вытащил из герметичного контейнера фотоаппарат и начал снимать. Но течение меня сносило прямо на лося, и я не скажу, что это мне очень нравилось. Я положил аппарат обратно в контейнер и принялся выгребать к тому берегу, который находился, с моей точки зрения, подальше от проклятой скотины, одновременно пододвинув к себе «аргумент» калибра 7,62, который вполне мог оказаться решающим в нашем столкновении.

Однако сохатый не стронулся с места. Он так и стоял, по брюхо в воде, чёрный и корявый, словно выворотень, и сильное течение вспенивало буруны у его груди. Когда я исчезал за поворотом, он так и продолжал стоять там, неспешно ворочая головой, увенчанной короной весом в полцентнера.

«Почему-то так никогда не везёт, когда ты с клиентами», – подумал я.

Теперь передо мной стояла одна из самых сложных задач на сплаве. Нужно было найти избушку, построенную для зимнего промысла и не имеющую к реке прямого отношения. Конечно, хозяин избы наверняка ловил рыбу и несколько раз за лето ездил туда из Куйла и обратно. Всё это подразумевало какую-никакую импровизированную пристань, но и её привыкшие к скрытности таёжные обитатели прятали обычно на боковой протоке, чтобы она не бросалась сразу в глаза летящему над основным руслом вертолёту. Указать близость жилья для неторопливо плывущего по реке человека могли бы поставленные в боковых култуках сети, но совсем не факт, что они будут выставлены по течению реки выше, а не ниже жилья. А сплав по рекам имеет одно досадное свойство: обратного хода у плывущего нет.

Потому я и плыл, часто приставая к берегу и отмечая не только лосиные переходы и медвежьи следы, то есть делая обычную работу странствующего охотоведа, но и присматриваясь к торчащим пням, тропам, валежнику. Близость промысловой избушки угадывается по увеличению количества пиленых пней, а также подвесов для капканов и прочих охотничьих хитростей.

Я поднялся на высокий, поросший высокоствольной лиственничной тайгой берег и вдруг увидел… Да, это был совсем неожиданный пень. Он торчал из мягкого смятого плюшевого зелёного мшистого ковра, словно клык или маленький обелиск. Его конец не был срезан пилой и не был обломан во время ветродуя. Конец пня выглядел как конус, обработанный каким-то грубым резцом или оббитый зубилом.

Я провёл ладонью по его шелушащейся серой поверхности. Хмыкнул.

Каменные люди… Такие пни во множестве оставляли на берегах Колымы юкагиры, не знавшие железа и валившие деревья каменными топорами. В холодном и сухом климате Севера они сохранились, наверное, лет за триста. Я просто не думал, что здесь, на Вороньей реке, находились их стойбища. Полуоседлые племена сибирского Севера не могли жить только охотой или только рыболовством, поэтому стремились селиться вдоль по-настоящему больших рек, где хотя бы рыбалка могла прокормить значительное количество людей.

Рыбалка же на Вороньей реке была посредственная и с трудом могла дать существование даже нынешним её насельникам, собранным, огрублённо, в четыре стойбища.

Я ещё раз огляделся. Этот пень был одинок и, судя по всему, не обозначал собой какую-то первобытную лесосеку. Возможно, некий одинокий странник, вооружённый парой дротиков, луком и каменным топором, бил здесь свою тропу из бассейна Колымы в бассейн Анадыря. Некая нужда заставила его здесь срубить дерево. Какая? Одиночному путешественнику в диких местах хватает обычного валежника, валить каменным топором живое или, не дай бог, сухое дерево ради одного ночлега из тех тысяч, которые безвестный юкагир проводил в лесу, наверное, не стоило. Или стоило? Что мы на самом деле знаем о людях, живших здесь до нас?

Я спустился к песчаному пляжу на берегу култука, промерил несколько отпечатков медвежьих следов, записал результаты и сел в лодку. Судя по всему, сегодня добраться до охотника Салькина мне не удастся…

Лагерь на сплаве, особенно если странствуешь в одиночку, желательно разбивать за час до темноты. Вроде как и немного снаряжения, но вот время уходит буквально на всё: найти плоский ровный кусок берега, воткнуть туда палатку, раскатать оленью шкуру, заменяющую мне коврик, спальный мешок, составить под крышу особо ценные вещи, вытащить как можно выше по берегу весь остальной груз, накрыть его лодкой, расчалив её, чтобы не унесло неожиданным порывом ветра… Ну а дальше – варить уху или жарить мясо, прихлёбывать горький чай и смотреть, как рассыпается белое кружево золы на светящихся малиновых угольях. И думать, кому и зачем понадобилось выстрелом в висок поставить точку в жизни человека, оставшегося в устье Имлювеема.

Дело не в том, что меня, как и любого из обитателей этих мест, сильно беспокоила судьба забредшего в эти края одинокого туриста или исследователя. Ведь пускаясь в подобное предприятие в одиночку, ты принимаешь всю ответственность на себя, и всё вокруг сразу становится твоими и только твоими проблемами: необходимость обойти полузамёрзшее озеро, форсирование реки по глубокому перекату, возможность срезать восьмикилометровый обход по каменистой тундре восемьюстами метрами кедрового стланика… Конечно, в их решении могут поучаствовать и встреченные люди – дать тебе на дорогу сахара, вяленого мяса, сгущённого молока… Или выстрелить в упор в голову.

Так вот, о выстреле в голову. Такой выстрел, по местным понятиям, надо было очень и очень заслужить.

Более того – если бы я нашёл в аналогичном положении кого-нибудь из здешних постоянных обитателей – Фёдора Дьячкова, его сына Колю, Сергея Чохова, метеоролога Козинцева или его напарника, ещё неведомого мне охотника Салькина, – то, скорее всего, уже дня через три выбросил бы этот случай из головы. Как обычно говорит мой приятель капитан милиции Свиридов, штатная ситуация. Когда люди долго живут на одном месте, они что-нибудь всенепременно не поделят. Даже если это такое «одно место», как Воронья река длиной четыреста километров.

Но это был не местный.

А неместному заработать за несколько дней или даже недель пулю в голову – так же проблематично, как Жириновскому стать президентом России. Стало быть, не вполне безнадёжны дела у Вольфовича-то, – вяло так подумалось.

Тем более оный неместный был безоружен.

Все, конечно, слышали, как местные оленеводы не задумываясь стреляют в чужаков, которые бьют их домашних оленей. Так вот, на поверку это не совсем так. И более того – наверное, совсем не так. Стреляют «индейцы» только по совершеннейшим отморозкам. И то только по тем, которых видно за версту. Дураков пытаются наказать, балбесов – вразумить. А если оленя убил голодающий прохожий, то не только «не заметят», но и с собой заберут, обиходят и на ноги подымут.

А почему я думаю, что убитый на Имлювееме не был совершеннейшим отморозком?

Одежда? Да, одежда совершеннейшего мажористого туриста. Кредитная карточка ведь наверняка у него здесь была. А мелкашка – вряд ли.

Кроме того, «суперменистость», которая является основной причиной столкновений между местными и неместными, очень хорошо бросается в глаза. Поведенческий стереотип «всех на роги намотаю и по кочкам разнесу» бросается в глаза похлеще любого карабина. И единственный человек, встретивший этого незнакомца, Чохов, не мог бы этого не заметить.

Чохов же отнёсся к незнакомцу скорее с иронией. Естественно, так относились охотники-промысловики ко всем бродящим по Северу людям, цели которых неясны и далеки: зоологам, ботаникам, эпидемиологам, геодезистам, тем же охотоведам. В общем, ко всем тем, кто не ставил своей задачей наловить соболей, их продать и немедленно разбогатеть.

А вот к тем, кто как раз и собирался этим заняться, охотники-промысловики немедленно начинали относиться с внутриклассовой ненавистью, которая, заметим в скобках, куда сильнее классовой.

Но, если судить по одежде, убитый мог быть кем угодно, только не охотником-промысловиком.

Правда, существовали ещё две версии, и я на всякий случай решил их обдумать.

Первая заключалась в том, что случайного прохожего убил случайный же прохожий.

Вторая – это то, что случайный прохожий увидел нечто такое, чего ему видеть ни в жисть бы не полагалось.

А такая вещь была всего одна – золото. Или, как здесь принято говорить, металл.

С начала тридцатых годов и по сегодняшний день добыча золота была абсолютной монополией сперва советской, а потом российской власти. Правда, в середине девяностых открылся короткий период свободного предпринимательства в этой сфере. Но так он и закрылся практически тут же. Попытка самостоятельной золотодобычи наказывалась строго – вплоть до расстрела. И точно так же наказывалось вмешательство в дела тех людей, которых по колымскому обычаю называли «хищниками».

«Хищниками» в шестидесятые годы стали называть тех людей, которые на собственный страх и риск занимались промывкой золота на брошенных полигонах, приисках или вообще в найденных ими самими микроместорождениях.

Именно эти люди, нисколько не сомневаясь, могли пустить пулю в появившегося рядом с ними и заинтересовавшегося их делами человека.

При этом таким «хищником» мог быть практически любой человек, ведущий здесь одиночный образ жизни, – Чохов или тот же Салькин.

Стоп, а откуда я взял, что этот человек не встречался с кем-либо из стойбища Дьячковых?

Его убили на полпути между базой Чохова и их основным лагерем, но оленеводы кочуют весьма и весьма широко, и оказаться кому-либо из аборигенов в устье Имлювеема в поисках убежавшего откола оленей так в десять было так же легко, как москвичу переместиться по линии метро от «Академической» до «Филёвской». Но за такую короткую встречу вряд ли можно было заслужить себе пулю в башку. Здесь у нас не Техас.

С этой мыслью я залез в спальный мешок и уснул.

Утро со всей наглядностью подтвердило, что точно не Техас. С северо-востока дул упорный ледяной ветер, свинцовая мгла неба стояла точно такой же, какой она была вчера перед закатом солнца. Порывы ветра пробрасывали крупчатый осенний снежок. Обстановка очень способствовала тому, чтобы расслабиться и остаться на весь день в спальном мешке.

Но путешествующий в одиночку должен быть очень самоорганизованным человеком, иначе он рискует в приступе лени остаться где-нибудь на расстоянии двухсот километров от посёлка до самой весны.

Под леденящими ударами ветра я собрал лагерь, влил в себя три или четыре кружки крепчайшего чая, закусил плохо прожаренным мясом и вновь пустился в путь по Вороньей реке.

Всё произошло примерно так, как я ожидал.

Просто для того чтобы это случилось, мне пришлось совершенно случайно бросить взгляд в глубь какой-то протоки, которая открылась передо мной буквально на три секунды. Там, среди высоких лиственничных стволов, стоял большой бесформенный низкий дом, из трубы которого поднимался тоненький серый дымок.

База Салькина

Каждый дом, каждая квартира, каждое строение, будь то хоть роскошный дворец, хоть убогий сельский сортир, живёт своей жизнью.

Знаками этой жизни являются самые обыденные вещи и, чаще всего, звуки.

Если база Чохова была временным пристанищем ворвавшегося в природу технаря, а метеостанция – имплантированными островком иного мира с чётко очерченными границами, то база Салькина выглядела неотделимой частью окружавшего её леса.

Угловые венцы избушки были не обпилены, концы брёвен беспорядочно торчали в стороны, в них были воткнуты топоры, напильники, какой-то шорный инструмент, полотна от лучковых пил, ножовки и прочая утварь, необходимая таёжному человеку, которому надо, чтобы они всегда находились под рукой.

Базовая изба тоже грешила пристройками, как и дом Чохова, только вот все эти дополнительные строения здесь были какими-то неряшливыми и ободранными: крыши имели навесы сантиметров по семьдесят – метру, а в стены во все возможные места были вколочены двадцатисантиметровые гвозди, и на этих гвоздях висело всё: рессоры для снегохода, катки, пружинные амортизаторы, обручи от бочек.

Вообще архитектурный стиль данного человеческого жилья я бы определил как «сорочье гнездо», причём гнездо на ветру. Уж такое складывалось впечатление, несмотря на то что вся усадьба, или, как принято говорить, база, была запрятана в высокоствольном лиственничном лесу.

Три собаки, лежащие у сеней, только лениво замотали хвостами, когда я причалил к берегу. Привязав лодку, я поднялся по косогору, подумал, что база стоит низковато и не исключено, что её заливает в паводок, и постучал в дверь.

Салькин был низеньким пожилым мужичком с длинными, ниже ушей, седыми волнистыми волосами. Как и все лесные люди, сухощав и коренаст, как вцепившийся в скалу лиственничный корень. Не очень внушительный, но всё-таки корень. Причём лиственничный, то есть почти такой же крепкий, как железо.

– О! Надо же, люди! По воде, как посуху?

– Сплавляюсь с верхов.

– До Куйла? Тогда надо поторопиться. – Он взял в пальцы шарик сухого снега и растёр его. – Переночуешь?

– Да чаю попью.

– Ага. А как ты базу нашёл? Её с реки не видать почти.

Я мог бы сказать ему, что нашёл не менее полусотни баз, хозяева которых совсем не желали быть обнаруженными, но промолчал и прошёл внутрь. Здесь меня встретил уже знакомый кислый запах застоявшегося воздуха.

– Я вообще-то охотовед.

Салькин мгновенно окаменел. «Охотовед» в этих местах означает проверку документов, изъятие оружия, вымогательство взяток. Примерно то же, что в городе означает визит милиционера.

– Я просто разговариваю с промысловиками по части организации охот для богатых русских и иностранцев, – поспешил добавить я.

– И какие же богатые русские поедут сюда? – сощурился Салькин.

– Те, которые хотят застрелить местного лося.

– Из-за лося – сюда ехать? – протянул Салькин недоверчиво. – И чего это будет стоить?

Разговор поворачивался в неудобное для меня русло. Салькин в принципе отказывался мне доверять и, судя по всему, имел для этого кое-какие основания: то ли у него неправильно были оформлены документы на участок, то ли ему просто не хотелось видеть здесь чужаков ни за какие деньги. Я встречал такую породу людей: этим людям было вполне комфортно внутри созданного ими для себя относительного одиночества. Семь-восемь месяцев они не покидали своего промыслового участка, а оставшееся время проводили в ближайших посёлках в запоях, дикой гульбе и меновой торговле. Причём даже с точки зрения среднестатистического городского гопника гульба эта была на редкость скучной и однообразной – выпил-упал-встал-снова выпил. После этого они опять материализовывались на участке, иногда вместе с ними появлялись какие-то женщины, которые, впрочем, очень быстро от них сбегали. И судьбы этих женщин были в десятки раз замысловатее и жутче любых пешковских или короленковских рассказов. Многие из таких промысловиков умрут в своих зимовьях, в лодках, на тропе – от разрыва сердца, с похмелья, замёрзнут в пути или просто молча повалятся на нечистый пол, подавившись в полуглотке чёрным чаем.

Только одна из смертей была для них весьма нетипичной – смерть от пули в голову.

И суетящийся, явно не обрадованный мне Салькин наводил на многие размышления.

– Я против, вообще-то, – наконец, не глядя в глаза, произнёс Салькин. – Понасмотрелся я на это при советской власти. У нас секретарь райкома любил так охотиться. Стрельнёт четыре-пять лосей на рога, а мясо бросает. Мне зверюшку жалко.

– А рога-то он куда девал – четыре-пять пар?

– В Москву слал. Всё хотел, чтобы его в область перевели.

– Ну и как?

– Никак. При новой власти в Израиль уехал.

Мне подумалось, что история про охоту секретаря райкома и Израиль выдумана вот прямо сейчас, за этим столом, чтобы мотивировать своё нежелание зарабатывать организованной охотой. Основную мотивацию он сам вряд ли сможет как следует сформулировать.

Или сможет?

– Народу-то много здесь бывает? – спросил я просто так. Чисто из вежливости. С чаепитием надо было заканчивать, у меня оставалось ещё четыре ходовых часа.

И без того съёжившийся Салькин скукожился ещё больше.

– Какой здесь народ? Ребята с метео пару раз проедут, охотник, сверху который…

– Ну а экспедиции? Или оленеводы?

– Может, они бы здесь и были, – хмыкнул Салькин, – только оленеводов здесь рядом не кочует. А про экспедиции в этих местах я только слышал: когда я тут прижился, не было денег больше на экспедиции-то. Впрочем, лет шесть назад здесь были какие-то. По травкам. Пожили у меня дня два, уехали. На хрена они тут были, я так и не понял. Денег только государственных перевод. А так ничего, много знают, начитанные.

Я пожал плечами. Впрочем, слово «прижился» мне запомнилось.

И, допив чай, вышел в мир, в котором шарики сухого снега продолжали возникать прямо из воздуха.

Встреча с Салькиным подтвердила моё устоявшееся впечатление об отношении здесь ко всем кочующим по тундре и тайге по «государевым делам» людям как к безобидным чудакам. При одном лишь исключении.

Если они не стреляют в висок приезжим людям, когда те стоят вполоборота.

Поздно вечером я остановился у высокого берега, с которого слетело три или четыре вороны. Взяв карабин, я поднялся наверх по утоптанной звериной тропе. Такие тропы здесь обычно идут вдоль всех более-менее значимых рек и распадков. Но в этом месте тропа появилась иначе.

Прямо наверху я обнаружил кости одного, а может, и нескольких сохатых. Вокруг, у отдельно растущих лиственниц, стояли наклонные палки с привязанными к ним цепями – стойки для капканов. Капкан кладётся на эту палку вместе с приманкой, соболь забирается на неё, попадает в капкан, падает вместе с ним вниз, повисая на капканной цепи, и замерзает насмерть. Что же до лосиных костей, то, по традиции омолонских охотников-промысловиков, Салькин выкладывал сюда в качестве приманки целого лося. Вот как он есть, непотрошёного зверя в шкуре, весом четыреста-шестьсот килограммов. Затаскивал снегоходом, не иначе. Ну и собирал с этого сохатого урожай в несколько десятков пушных шкурок. Я предположил, что, по тем же омолонским обычаям, Салькин убивает чисто для нужд капканной охоты, а не на мясо полтора-три десятка лосей.

Так говорите, кого-то охоты секретаря райкома здесь смущали? Ну-ну…

Капитан Свиридов

Отделение милиции в посёлке Бычье Куйло помещалось в обычном двухквартирном бревенчатом доме. Одна часть его представляла собой собственно отделение, вторая была камерой предварительного заключения и складом всяких необходимых для северного полицейского участка вещей – снегоходов, лодочных моторов, вёсел, резиновых лодок, палаток, спальных мешков, рюкзаков, вьючных сумок, сапог, валенок, унтов, сетей, банок для икры и контейнеров для рыбы и мяса. На самом деле в юрисдикции обитателей этого домика находилась территория площадью с полноценную европейскую страну не последнего десятка – не какая-нибудь там Голландия или Албания, а полноценная Чехия или Австрия.

Проблема заключалась в том, что найти для этого домика постоянного обитателя было очень сложно. Распределённые в это, с какой стороны ни глянь, глухое место выпускники той или иной школы милиции, с ужасом оглядевшись, или срывали с себя погоны, уходя всеми правдами и неправдами в отставку, или облагали местное население неслыханными поборами, дабы с помощью обильных подношений вышестоящему начальству обеспечить себе в кратчайшее время перевод в другое место. Как результат большую часть времени домик отделения вместе с КПЗ и складом стоял под замком, а правосудие осуществлял приезжающий в село пару раз в год по собственным охотничьим надобностям оперуполномоченный из районного центра капитан Свиридов.

В Бычьем Куйле мне надлежало дождаться вертолёта нашей компании, который летел бы с охотниками в местный районный центр, то есть предстояло провести дня три-четыре. Я остановился в гостинице при аэропорте – маленькой комнатке вообще безо всяких удобств, с одной кроватью с панцирной сеткой – и принялся систематизировать свои сведения по распространению животных по пути сплава. Однако уже скоро мне надоело складывать цифры в столбик, и я вышел на светский променад по посёлку – посетить три существующих в посёлке магазина, перекинуться несколькими словами с десятком знакомых людей, да и просто пройтись пешком по тому, что напоминает улицу или дорогу, а не кочкарную поверхность тундры.

Тут-то я и увидел гостеприимно распахнутую дверь милицейского отделения. Я сопоставил сей значимый факт с началом осенней охоты и не колеблясь шагнул внутрь.

Старый пьяница, охотник и гроза всех местных гопников, бичей, алиментщиков, старателей-дикарей, поножовщиков, любителей отлупить свою жену или ещё какого ближнего, капитан Свиридов сидел за аккуратно застеленным газетой столом. Перед ним лежало разобранное ружьё ТОЗ-Э4, и он старательно вставлял в пазы боевые пружины. Дело это требовало полного сосредоточения, но капитан, как незабвенный Юлий Цезарь, старался успевать во всём и повсюду. Поэтому чуть поодаль на том же столе стояла бутылка водки, наполовину полная, и гранёный стакан – наполовину пустой. В углу же, ближнем к двери, на стуле сидел невысокий обтёрханный мужичок неопределённого возраста, от 45 до 65 лет, судя по его смиренному виду и испуганным глазам – явный злоумышленник.

– Вот ты посмотри, Андрей Викторович, – Свиридов только поднял от механизма ружья глаза, «обутые» в тонкие, по-городскому хрупкие линзы. Его лицо, широкое, мясистое, похожее на плохо прожаренную котлету, было смуглым и как бы потрескавшимся от солнца, ветра, дождя и снега, а голова – равномерно покрыта щетиной примерно одинаковой густоты и интенсивности – сверху и снизу. Так капитан Свиридов стригся и брился.

– Вот ты посмотри, – и он ткнул какой-то пружинкой в сторону притаившегося на стуле мужичка. – Видел ли ты когда-нибудь более никчёмного хмыря?

Я дипломатично промолчал.

– Вот, – продолжил Свиридов, снова опуская глаза к механизму и аккуратно вставляя пружинку на место. – И я не видел. Можешь себе представить, поехал ночью на лошади бензин воровать! Полный идиот.

Не дождавшись поддержки с моей стороны, он продолжал:

– Мало того что здесь на деревне лошадь всего одна – на его ферме, – тут я узнал мужичка. Звали его Вася Суржик, после 1991 года он приватизировал отделение местного совхоза с двадцатью коровами и парой лошадей и крутился с этим всем хозяйством как мог. Впрочем, не очень успешно. – Так он на ней поехал на нефтебазу посреди ночи, в три часа. Книг про разведчиков начитался, балбес? – Свиридов решительным движением плеснул в стакан на три пальца водки и протянул мне. – Будешь?

Я послушно выпил.

– Типа все разведчики на дело идут после двух часов ночи, ближе к утру. Тогда вроде как спят часовые. Ну не кретин ли? – сочувственно покачал Свиридов головой, выражая крайнее недоумение Васькиным скудоумием. – Это часовые, конечно, спят. Потому что им делать больше нечего. А в деревне полно народу, который не спит. С блядок идёт, к примеру. И сразу думать начинает: а куда это Васька Суржик две бочки на санях везёт ночью? Ворует ведь небось? И раз – сигнал в органы.

Свиридов снова налил полстакана водки и влил его в себя недрогнувшей рукой.

– Ну вот. Идёт некто с блядок. И видит: некто на лошади две бочки везёт. Ночью. Он сразу – рраз – и сигнал в органы. Ну кто так ворует, а? – сокрушённо заметил он.

– Ты если воруй, – продолжал капитан ковыряться в механизме ружья, – то делай это в открытую. Днём. Ближе к обеду лучше. Или после него: на деревне в это время все пьяные. И не на лошади, а на тракторе. Их в посёлке всё равно двадцать штук. Никто и не запомнит, Суржик то был или кто ещё. Просто скажут – приезжал мужик на тракторе. А если на лошади приезжал, то сразу скажут – Суржик. И не тайком грузить надо, а в открытую. Мол, так положено! Кем положено – сами разбирайтесь! Учить и учить вас, идиотов! Ну что, скотина, будешь ещё так делать? – Свиридов грозно оборотился на Василия.

– Не-нет!

– Что не будешь делать? Воровать?

– Аг-га!

– Вот же скотина непонятливая, – добродушно обернулся ко мне капитан. – Я ему про Фому, а он – про Ерёму. Я ему – воруй с умом, а он мне – не буду! Это что ж тогда у нас в стране будет, если воровать перестанут? Нет, ты воруй, воруй много, богатей – тебе будет народный почёт, уважение, власть, в Госдуму выберут, поселишься в Москве с видом на Кремль. А то и в нём самом. Мне зарплату платить будешь. А так – какой из тебя вор? Пустяк и тьфу!

Капитан встал из-за стола. Сплюнул с презрением.

– Андрюха, ну что с ним делать? – неожиданно повернулся он ко мне.

Оказаться в роли судьи, да ещё по такому двусмысленному делу, мне совсем не улыбалось.

Но этого и не потребовалось.

– Бочки я, конечно, твои забираю, – задумчиво сказал Свиридов, барабаня пальцами по столу. – С бензином вместе, раз уж ты его не поленился налить. Как вещественные доказательства. Мне тоже на охоту надо. Чего бы ещё забрать у тебя? Нечего, да? Ну, в общем, пошёл вон. Главное, мою науку помни.

Мужичок дематериализовался.

– Ведь ничему не научится, скотина, – прочувствованно сказал капитан и снова сел за свой конструктор из курков, осей и пружин. – Подмогни-ка мне, а? Ты где был? На Вороньей реке? Всю жисть собирался туда съездить, поохотиться.

– А я ведь это легко могу устроить, – шалея от алкоголя и собственной наглости, произнёс я. – Послезавтра у нас будет вертолёт – отсюда через верховья Вороньей: мне Дьячкова надо в райцентр отвезти. Могу тебя захватить. А через неделю обратно.

– Через неделю – обратно? – заинтересованно спросил Свиридов. – Не через две?

– Через неделю. Мы возим клиентов – летаем с точностью токийского экспресса.

– И что ты мне посоветуешь на Вороньей?

– Устье реки Имлювеем. Видал там следы охрененного медведя…

– Ты так говоришь? – поглядел на меня капитан, делая ударение на «ты».

– Я так говорю, – ответил я, делая ударение на «я».

– Ты спец, – с уважением сказал капитан. – Может, и слетаю. Ничего ведь не убью, зато развеюсь. Идиоты замучили… Вроде Суржика. Подержи-ка эту осичку, я по ней молотком приложусь.

Вертолётная интермедия

Вертолёт, который забрасывал Свиридова на Воронью и вывозил в Посёлок Дьячкова, был арендован охотничьей компанией «Реальное Сафари». В салоне навалищем лежали огромные разлапистые лосиные рога, клиенты – одетые в тёплый камуфляж поляки или чехи – пили водку из нержавеющих кружек. Ближе к хвосту на горах снаряжения сидели угрюмые, словно сычи, егеря. Бородатые и неопрятные. Отправка Дьячкова в Посёлок заранее оговаривалась с руководителем тура Лёхой Казаковым. Про капитана Свиридова же я предпочёл дипломатично промолчать. Поэтому когда в Бычьем Куйле в вертолёт вместе со мной залез здоровенный полупьяный мужик с мосинским карабином и в милицейском полушубке, Алексей поморщился:

– И куда мы этого мента везём?

– Чисто по его делам – на стойбище Дьячкова рыбу ловить и медведя стрелять.

– Нам-то он на хрена?

– Ты здесь собираешься работать или нет? Я налаживаю сотрудничество с органами, здесь без них никуда.

– Да без них вообще никуда. У нас вся страна из одних органов состоит. Ну да ладно, надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Коля Дьячков выглядел на редкость смущённо, забился в угол и выглядывал оттуда, как зверёк. Однако когда кто-то из клиентов налил ему рюмку сливовицы, повеселел и заулыбался.

В Посёлке Казаков занимался отправкой трофеев, иностранцев, оформлением багажа и документов. На то, чтобы поговорить со мной, у него нашлось не больше получаса.

– Так значит, вот с этим индейцем ты предлагаешь работать?

– Ну да. Он хороший индеец.

– Ага. А до этого был хороший мент. Ну, рассказывай: что там, на Вороньей? Чего ещё там хорошего? Кроме территории, конечно. Мы летели – я десяток сохатых видел. Вот класс!

– Ну в верховьях – участок вот этого, как ты выразился, «хорошего индейца». В среднем течении – метеостанция, на неё тоже можно опираться. Ниже – хороший охотник. Пока он не расположен к сотрудничеству, но со временем всё изменится.

– Хороший охотник, но к сотрудничеству не расположен? А что там тогда плохого?

– Плохой там охотник между метеостанцией и «хорошим индейцем». Говно человек. Работать можно, но с большой оглядкой.

– Ну, лучше настроенный на сотрудничество говно человек, чем не настроенный на него хороший.

– Это как сказать.

Должен сказать, что проблемы с арендой территории Николаем Трофимовичем Дьячковым мы решили на удивление быстро. Я старательно пас его в Посёлке, чтобы он не слишком налегал на спиртное, словно нянька относил его на руках в дом оленевода (или дом оленееда, как было принято шутить в Бубенино) и, наконец, дождался вертолёта, который перегоняли из Певека в Магадан для ремонта.

За относительно небольшую мзду командир машины согласился забросить Дьячкова на базу, Свиридова отвезти в Куйло, а меня доставить до Магадана.

В этот перелёт я перекинулся с капитаном всего десятком слов. Медведя своего он не добыл. А ещё был он мрачен и сосредоточен, что я частично отнёс на счёт того факта, что запас «огненной воды» в его рюкзаке исчерпался за три дня до вылета.

Главное же, я был точно уверен в том, что именно некая находка в устье Имлювеема навела его на многие и не очень весёлые размышления.

Только мне об этой находке капитан Свиридов не сказал ни слова.

Капитан Свиридов. Магадан

Историю с мёртвым человеком в устье Имлювеема я отложил в самый дальний угол «мозгового чердака», но запомнил место, где она находится, для того чтобы вынуть её и снова рассмотреть повнимательнее, когда придётся приблизиться к этим местам.

И я не очень удивился, когда посреди зимы мне позвонил приехавший в город по каким-то своим милицейским делам Свиридов и напросился в гости.

– В общем, не нашёл я там твоего большого медведя, – начал Свиридов после первой стопки.

«Говорят, что у Ваттонена чёрная корова отелилась, а у Макконена свинья опоросилась»[1], – вспомнил я. В славном городе Лондоне – туман и морось, в дореволюционной Финляндии – коровы и свиньи, а на востоке России – конечно же, медведи.

Дальше мы со вкусом и смыслом начали обсуждать неудавшуюся охоту Свиридова, с видимым нежеланием приближаясь к тому, ради чего, собственно говоря, и собрались.

– Знаешь, за что я ментовскую работу не люблю? – Свиридов зацепил вилкой огромный пук квашеной капусты и захрустел. – Вот живёшь-живёшь, кругом люди как люди. А копнёшь поглубже – столько всего вылезает из всех углов. Вот ты можешь себе представить, что Салькина, оказывается, на свете не существует?

– В смысле?

– Да во всех. Паспорт он потерял, родился он, по его словам, в Фергане. Сюда переехал после развала Союза. Пятнадцать лет назад.

– Ну тогда-то у него паспорт был?

– Говорит, что был. Но, кажется мне, паспорта этого никто никогда не видел. Кроме самого Салькина, естественно. Если тот не врёт, конечно.

– А как он участок-то получил?

– Его записал своим напарником Лёва Жуков. Без лишних формальностей. С его слов. Пили месяц где-то на перевалбазе. Сдружились и решили, что могут работать друг с другом. А через два года Лёва утонул в Колыме, когда ловил чира на торосе во время ледостава… Салькина, правда, при этом не наблюдалось.

– А запрос в Узбекистан отправил?

– Отправил. И даже ответ уже получил. Сгорел тот участок с документами загса, паспортного стола и УВД в Канибадаме во время каких-то там местных погромов. Вот и думай теперь. Всегда был отличный мужик Салькин, душевный и помошливый. А теперь – то ли он беглый маньяк, растратчик-кооператор, то ли японский шпион или доктор Менгеле. То ли просто разгильдяй, потерявший документы.

Свиридов поднял глаза от капусты.

– Вопчем, не ходи работать в мусарню. Тебе и поздно уже. Не возьмут: возраст. Стажёры Козинцева, которые сбежали – ну, ты слышал уже? Нигде они так и не появились в итоге. Но здесь хоть свидетели живые есть: помнит их и экипаж вертолёта, и тётка в аэропорту, которая им билеты продала до Магадана. А в Магадане они пропали – и точка.

– Ну к самому Козинцеву у тебя претензий…

Я не досказал. Свиридов сморщился и махнул следующую стопку.

– И не говори мне про него. В прошлом году утопил карабин на водомерном посту. И не нашёл, естественно. В метеоуправлении историю замяли. Карабин не нашли. Мнится мне, что карабин этот на участке Салькина сейчас находится. Салькин, как беспаспортный, своего карабина иметь не может, так ему Козинцев, добрая душа, левак организовал. Карабин калибра 7,62, между прочим. – И Свиридов неожиданно остро поглядел мне в глаза. – Впрочем, других у нас там и не водится.

Капитан снова хрустнул закусью и продолжил.

– Чохов судимость имеет мелкую, ну у них там, на югах, все – жулики, тут даже и к бабке не ходи. Я бы вообще в Поволжье каменную стену построил и никого, кто с Кубани или из Ставрополья, севернее не пускал. Пусть с чеченами общаются, самая им компания. Между прочим, он родственник того мужика, который дом на Даранчане построил, так что он здесь неслучайный человек. Но у него всё в законе, что в наших краях и есть подозрительнее всего. Вот обнаруживаешь человека, у которого всё в законе, – сразу ясно: главный злодей.

– А у Дьячковых?

– Ах, у Дьячковых, – с какой-то особенной злобой сказал Свиридов. – У них, как и у Салькина, законного почти ничего нет. Единственные бумаги, кстати, ты и выправил – в этом году. А так – никто они и звать никак. У Фёдора четверо детей ни по каким свидетельствам о рождении не числятся. То есть сажать можно хоть всех. И хоть за что.

Я пожал плечами:

– Страна у нас такая. А вот что-нибудь ты узнал о «заповедницкой экспедиции», которая работала в этом районе год тому назад?

– Заповедницкая экспедиция… Вообще-то я полагал, что ты мне сейчас об этом расскажешь.

– С чего бы это? – спросил я почти невинно. Почти.

Свиридов поглядел на меня почти что жалобно:

– Ты же меня и втравил в эту историю, – он пододвинул к себе бутылку водки, свинтил с неё колпачок и понюхал зачем-то горлышко.

Я пожал плечами. Слово высказанное есть дело. Раз уж Свиридов с самого начала решил вести расследование, не говоря о нём впрямую, значит, так тому и быть. Я не видел никакого резона менять эту тактику. Особенно сейчас.

Конечно, история с заповедником меня волнует. Но не так чтобы очень. Заповедники вот так, на ровном месте, не создаются. Для того чтобы некое место получило статус заповедника, нужен вагон бумаг и, что ещё важнее, недвусмысленная гарантия от местных властей, что здесь не залегает никаких особо полезных ископаемых. А гарантии такой никто и никогда уже не даст. Для наших мест, по крайней мере…

Свиридов кивнул. Бассейн Коскодона принадлежал к Колымскому золотоносному бассейну, и для нас, его коренных обитателей, такой поворот был само собой разумеющимся. Но это совсем не значит, что работы по заповеднику не ведутся. Или не ведутся какие-то работы под маркой заповедника.

Я хмыкнул. Больше похоже на правду.

– Под маркой заповедника… У нас до хрена чего делается под маркой науки, под маркой заповедника или ещё под какой маркой. А что могут делать у нас люди издалека, прикрываясь благородным делом охраны природы?

– Золото, – уверенно сказал Свиридов. Я кивнул.

Золото – это первое, что приходит в голову людям, которые пытаются понять смысл появления других людей в безлюдных местах на крайнем востоке России. Северо-востоке России. Пожалуй что, больше ничто сюда и не может затащить человека с корыстной целью.

С оговоркой «почти».

– Давай подумаем: что, кроме золота?

«…Могло приволочь сюда этого бедолагу», – добавил я мысленно, но Свиридов понял.

– Мамонтов клык. Скупка соболей. Кстати, не могли они быть твоими коллегами?

– Я знаю всех моих коллег. Кем угодно, но охотоведами они (то есть он) быть не могли.

– Да. Оружие отсутствует.

– Точно отсутствует? – я внимательно поглядел Свиридову в глаза.

– Нож швейцарский «Викторинокс», – нехотя признал капитан.

Ага, стало быть, он всё-таки обыскал покойника! Точнее, то, что от него осталось.

Свиридов чуть-чуть пошевелил винтиками в своей шишкастой башке.

– В общем, мне сдаётся, что вся экспедиция была из одного человека. И звали его, – торжествующе бросил он мне, – Алексей Иванович Протасов. Был ему тридцать один год в сентябре прошлого года, и имел он командировочное удостоверение от Института глобальной экологии и управления дикой природой в городе-герое Москве. Ты же вроде туда собираешься? Сделай одолжение, выясни, что это за экспедиция была такая…

Он поднялся из-за стола – корявый, сумрачный, глядящий исподлобья угрюмый человек, не верящий в жизни ровным счётом ничему. Я открыл дверь.

И уже шагнув за порог, Свиридов пробормотал: «Не люблю, когда по людям стреляют в моей тайге. И без моего ведома».

Итак, вот почему Свиридов решил, что застреленный человек, Протасов Алексей Иванович, путешествовал вообще сам по себе, безо всякой внешней поддержки. На его теле были документы, каковые не принято носить при себе, если тебя ждёт где-нибудь базовый лагерь. Пусть даже и на расстоянии трёхсот километров.

Потому что пеший маршрут – это и переходы через реки, и ночёвки под дождём и снегом, и прочие не очень большие приятности пути, и при этом совершенно безо всяких шансов встретиться с людьми, которые могут потребовать эти самые документы предъявить. Верховья Вороньей реки – это не выход из метро в городе-герое Москве.

Алексей Протасов. Москва. Институт глобальной экологии

Должен сказать, что во время московской поездки я практически забыл об Имлювееме, застреленном незнакомце и капитане Свиридове. Собственно, в Москве всегда так: ты погружаешься в совершенно другой мир, с иным темпом жизни, где мысли не всегда поспевают за действиями. Москву можно любить, не любить, ненавидеть, желать ей сгореть в содомском пламени, но с одним обстоятельством не сможет поспорить ни один самый яростный москвоненавистник. В Москве, и только в ней, решаются все хоть сколь-нибудь значимые дела российских провинций. Ну и колоний, конечно, в которых я имел честь прожить большую часть жизни. Дело, на улаживание которого в мало-мальски самостоятельном регионе, хоть при содействии самого губернатора, уходят месяцы, в Москве может быть решено в три дня, максимум десять. Некоторые могут возразить, что суммы взяток, потраченные в регионе, будут значительно меньше. Но это только так кажется, если брать только «чистые», выплаченные из рук в руки, деньги. Если же посчитать стоимость ужинов в ресторанах, аренды саун, подарков и разного рода подношений секретарям, подругам и просто хорошим приятелям, типа «слышь, мил-друг, посоветуй мне нормальный охотничий костюм – ну, такой, чтоб положению соответствовал, сам понимаешь» (идёшь в магазин, покупаешь ему этот окаянный костюм, вписывая его стоимость в окаянные организационные расходы), всё вместе, приходишь к неутешительному выводу, что расходы на решение проблемы или выходят вровень с московскими затратами, или даже превосходят их.

Вообще, я уже давно ношу идею конституировать взятки и совершенно официально признать их самостоятельной статьёй дохода чиновников. Мысль эта меня посетила первый раз лет десять назад, когда в N-ском департаменте устроили показательную борьбу с коррупцией (на самом деле силы А и силы Б воевали за рычаги контроля за финансовыми потоками) и там на некоторое время перестали брать взятки. Так вот: работа департамента полностью остановилась! Не решалось ни одного, самого микроскопического, дела… Как они бумагу себе покупали, и то до сих пор не пойму! Жизнь встала, закисла и подёрнулась ряской. Но тут силы Б выиграли у сил А, и деятельность снова возобновилась. Вместе с хрустящими бумажками, передаваемыми в конвертах.

Я с гораздо большим уважением относился к людям, которые изначально говорили, в какую сумму обойдётся решение того или иного вопроса, чем к тем, которые шли к обозначению нужной взятки через сауну, ресторан, просмотр премьеры… Так, на мой взгляд, было и честнее, и денег на кон выходило меньше.

– Ну вот, – сказал мне Митька Михеев, кандидат экологических наук, ставивший последнюю закорючку на каком-то приложении к экологической экспертизе, – бодяга твоя к концу подошла. Через несколько дней получишь в департаменте заключение и гербовую бумагу. Это можно, конечно, ускорить, но непринципиально.

– Да хрен с ним, с ускорением, – я до такой степени устал от деловых завтраков, ужинов и обедов, переговоров в закрытых кабинетах, курилках и туалетах, шмыганья по фантастически красивому московскому подземелью метрополитена, что с удовольствием согласился на эту передышку. – Я ту штуку баксов, которую ты мне сейчас предложишь отдать референту, за эту неделю потрачу более приятным способом.

– Ну, в общем, да, – Михеев аккуратно уложил весь пакет документов в мягкий файл. Вот ещё чем мне нравится московский коррупционер в отличие от губернского: тот традиционно неряшлив и при получении от него бумаги, которая обошлась в несколько тысяч долларов, остаётся только гадать, то ли он селёдку на ней резал, то ли колбасу в неё заворачивал…

И тут я сообразил, что нахожусь я как раз в том самом Институте глобальной экологии и управления дикой природой.

На всякий случай спрятав пакет документов в портфель, я спросил:

– Слышь, Митя, а такой Протасов у вас ещё работает, нет?

Митька скривился:

– Нет. Он, собственно говоря, никогда и не работал. А что такое? Он у вас нарисовался? Воду мутит от нашего имени?

– Ну не то чтобы сильно, – пожал я плечами. – Мелкие неприятности на самом деле имеются. Я просто хотел узнать, насколько он в вашей конторе вес имеет. Документы-то он ваши показывал, – добавил я, не особенно кривя душой.

Митька разорился длиннющей тирадой о том, что, как всегда, одна рука не знает, что делает другая, попросил меня подождать и убежал «минут на десять».

Вернулся он через минуту вместе с другим типом – с бесцветной физиономией, носом картошкой и в мешковатой одежде – точь-в-точь мелкий жулик, который сидит в конторе, торгующей гербалайфом. Тип оказался заместителем директора института доктором биологических наук Леонтьевым.

– Я вам сразу хочу сказать, – бросил он нервно, – что никакого отношения к нашему институту Алексей Протасов не имеет.

Я хотел сказать, что зато к институту имеет отношение гербовая печать, украшающая командировочное удостоверение Алексея Протасова, но почему-то промолчал.

И оказался прав.

Приняв моё молчание за невысказанное обвинение, Леонтьев заговорил и не умолкал в течение сорока пяти минут.

Оказывается, Алексей Протасов был профессиональным нарушителем всех и всяческих конвенций. Он специально попал по распределению в Институт глобальной экологии и управления дикой природой, ибо был «идейным охранником природы» – это словосочетание доктор биологических наук произнёс с нескрываемым отвращением.

– Совершенно неспособный к организованной работе молодой человек. Совершенно. Впрочем, он у нас и не задержался.

Через полтора года «идейный природоохранник» Алексей Протасов материализовался:

– В одной из тех организаций… ну, вы сами понимаете… У нашего президента к ним ещё предельно негативное отношение, – будто стесняясь говорить, процедил доктор.

– «Шакалящие у иностранных посольств»? – наизусть проговорил я.

– Во-во! Шакалящие! – радостно предположил доктор во мне единомышленника. – Гранты-фуянты, бабосы пилят.

«…А нам не дают», – подумалось про себя. Манерой разговора он всё больше и больше походил на мелкого жульмана середины 90-х годов, каким, видимо, в душе и был всю свою жизнь. Интересно, а свою докторскую диссертацию он тоже писал на этом новоязе? Интересно, в какой инкарнации он чувствует себя естественнее – вот так, общаясь в тесном кругу со своей полууголовной компанией, или на каком-нибудь научном сборище, вынужденный произносить затверженные слова и выражения, в смысл которых он не верит ни секунды?

– Но с нами он контакт не потерял. К сожалению. У него здесь остались люди, которые могли выписать ему командировочное удостоверение. Если вы сможете сообщить его данные, то виновные понесут наказание. Однозначно. Во! – доктора наук осенила гениальная идея. – А можно её, бумажку эту, изъять? Ну там у вас погранзона, натравить на него ФСБ или что-нибудь такое?

Я предполагал, что «бумажка» эта уже лежит в какой-нибудь секретной папке капитана Свиридова, но на всякий случай просто кивнул.

– Чтобы не компрометировал?

– Имянно! – радостно поднял палец доктор биологических наук. – Какой вы понятливый молодой человек! А то потом приезжают к нам с мест всякие люди, обращаются к нам, ссылаясь на всяких самозванцев…

– Много отбиваться приходится? – сочувственно покачал я головой.

– Да не то что много… – скривился Леонтьев. – Видите ли, этот Протасов всё стремится к тому, чтобы организации, подобные нашей, исполняли свой гражданский долг. Но мы государственная организация, и у нас нет и не может быть гражданского долга. Мы действуем согласно уставу о федеральном государственном учреждении «Институт глобальной экологии и управления дикой природой». Действовать в соответствии с ним – и есть гражданский долг наших сотрудников. А если кто-то из них понимает свой гражданский долг иначе, нежели записано в нашем уставе, то пусть исполняет его в свободное от работы время.

Естественно, меня заинтересовало, чем гражданский долг в понимании А. Протасова отличался от уставных задач ФГУ «Институт глобальной экологии и управления дикой природой».

– Ну этот парень, – всё так же кривясь, продолжал рассказывать доктор наук Леонтьев, – был совершенно повёрнут на традиционном природопользовании. Он считал, что именно северные малочисленные народы и являют идеал разумного пользования природой, и даже выбрал себе тему. Весьма перспективную, замечу я: настоящему учёному хватило бы её для написания двадцати монографий под пятьдесят печатных листов в каждой! «Деятельность коренных народов Крайнего Севера как пример стихийного использования приёмов неистощительного природопользования в условиях перестройки народного хозяйства Российской Федерации».

Я содрогнулся. Мне стало жаль людей, отчисляющих свои налоги для того, чтобы их тратили на темы с такими непроизносимыми названиями. Лучше уж платить взятки жуликам.

– Обычно он ездил по всяким северным окраинам и учил жить аборигенов. При этом представлялся сотрудником нашего института, – не унимался Леонтьев. – Поэтому, сообразительный молодой человек, мы были бы очень заинтересованы в том, чтобы уличить Алексея Протасова в самозванстве и навсегда запретить ему пользоваться атрибутами организации.

– В судебном порядке, – ввернул злобный Митька, дабы я был уверен, что он не действует со штрейкбрехером Протасовым заодно.

«И с выговором, занесённым на надгробие», – подумал я.

– На самом деле мы продолжаем относиться с сочувствием к этому молодому человеку, – перевернул пластинку доктор биологических наук.

Я почему-то подумал, что старость отнюдь не всегда означает благость и мудрость. Пожилой мерзавец намного противнее мерзавца молодого.

– Его отец – он, правда, давно не живёт с семьёй – был весьма уважаемым учёным, а сейчас – преуспевающий бизнесмен. Мать Алексея удалилась от мира, и, собственно, её влиянию я приписываю эти идеалистические порывы, жертвой которых в итоге и стал её сын. Вернее, именно с подачи матери он и подчинил жизнь этим идеалистическим порывам. Вот если бы он смог сосредоточиться на выбранной им самим теме…

Здесь наш разговор мне живо напомнил беседу между сельским кюре, образованным иезуитом Арамисом и Д'Артаньяном о фразе Utraque manus in benedicendo clericis inferioribus necessaria est, и я свернул беседу, унося с собой адрес организации, «шакалящей у посольств».

Москва. «Шакалящие у посольств»

Надо сказать, что узнал я о человеке, зачем-то застреленном у устья Имлювеема, не так много. Но и не так мало. Вообще, краткий очерк его характера, сделанный околонаучными жуликами, вызывал у меня скорее симпатию, чем отторжение. И уж во всяком случае мне был любопытен тот факт, что «гражданская позиция» Алексея Протасова, судя по всему, радикально отличалась от устава ФГУ «Институт глобальной экологии и управления дикой природой».

Но, судя по всему, она отличалась и от позиции «Союза за Живую Планету Земля» (вот так – все слова с большой буквы). Ехал я туда не столько даже выяснить недостающие подробности об Алексее Протасове и его миссии на север и восток России, в результате которой он и сгинул, сколько склеить какую-нибудь девчонку посимпатичнее, которых в оных общественных организациях на третьестепенных ролях всегда было пруд пруди.

Нынешнее московское население, обращающееся в метро, как кровь по сосудам гигантского организма, довольно сильно отличалось от москвичей конца восьмидесятых – начала девяностых, когда я по случаю брака с москвичкой лет пять жил в столице.

Несмотря на всеобщие рассуждения о засилье азиатов и кавказцев, их, по сравнению с восьмидесятыми годами XX века, сильно поубавилось. На мой неискушённый взгляд, по крайней мере. Эх, современные москвичи, не застали вы стайки узбеков и таджиков с ковровыми мешками, шныряющих по улице Горького и в промежутках от ГУМа до ЦУМа!

В метро обращало на себя обилие озабоченных женщин. Я бы даже сказал, замученных и отстранённых от жизни. Судя по всему, узкая глубокая морщинка между бровей – неотъемлемая черта московской женщины после двадцати пяти лет. А после тридцати пяти – минимум четыре.

Именно метро, с его скоростью и коловращением народа, с моей точки зрения, является воплощением духа Москвы. Мне кажется, большую часть московских дел можно делать в метро, в том числе любить, торговать и брать взятки. Центральные участки каких-нибудь ключевых станций – как общественные приёмные: в них толпятся десятки людей, старательно разглядывающих друг друга, пытающихся угадать, тот ли это имярек, обозначившийся в переписке, друг, коего не видели десятилетиями, или «передаст» бумаг из Сыктывкара, или… Да мало ли кто!

Мысли о хорошеньких девушках упёрлись в закрытую насмерть дверь с бронзовой табличкой «Союз за Живую Планету Земля». Дверь была добротная, металлическая, крашенная под дуб, и закрывала она проём в стене купеческого особняка в Замоскворечье. То есть с парадного крыльца там располагалась какая-то турфирма, но даже то, что общественная организация может претендовать на какие-то площади в таком здании, говорило недвусмысленно об одном. О деньгах.

Я игриво посмотрел в глазок видеонаблюдения, словно ожидая увидеть там чью-нибудь смазливую мордашку, и позвонил.

– Вам назначено? – спросил женский металлический голос. Что-то всё это не было похоже на общественную организацию.

– Я по поводу Протасова…

– Он у нас не работает.

– Да я хотел спросить, как его найти…

Мне уже совсем не хотелось идти знакомиться с тамошними девчонками.

– Подождите минутку.

Через десять секунд замок щёлкнул и тот же металлический голос произнёс:

– Вы один? Входите.

Дверь открылась сама (скорее всего, управлялась дистанционно, а через видеоглазок невидимый привратник проследил, чтобы я действительно оказался один), и я поднялся вверх по крутой лестнице, ведущей, как оказалось, на чердак, который теперь принято называть пентхаузом. У входа на чердак возле стойки сидела насупленная девица с резкими, сошедшимися над переносицей бровями, в застёгнутом наглухо пиджаке и без малейшего намёка на грудь.

– Паспорт, – буркнула она. Я думал, что она перепишет мои данные в какой-нибудь журнал, но она незатейливо сунула его под монитор компьютера.

– Получите на выходе.

Я не успел сделать несколько шагов по узкому коридору, как дорогу мне преградила ещё одна девица – немного отредактированный вариант первой. Тот же серый брючный костюм, серый металлический голос, серые глаза, лицо и волосы. Нет, с девчонками мне здесь явно не повезёт…

– Пройдите в комнату для переговоров, – она ткнула пальцем в сторону полуоткрытой двери.

– Что там? – спросил я заинтересованно.

– Ждите. Сейчас с вами поговорят. Не ходите по офису: вы мешаете сотрудникам.

Предельно понятно.

Комната для переговоров была маленькая, глухая и душная. Стены выкрашены серой краской – той самой, которую любят военные моряки и дешёвые офисы. Воздух в неё старательно нагонял кондиционер. Посредине комнаты стоял чёрный стол из полированного дерева, вдоль стены – чёрный обтянутый кожей диван и два кожаных массивных кресла по краям стола. Эдакий гибрид тюремной камеры и борделя.

Я сел на диван и достал записную книжку. Этому приёму меня когда-то научил один пожилой журналист: люди разговаривают с человеком, который вертит в руках тетрадку и ручку, совсем иначе, чем с человеком без тетрадки и ручки.

Но местных обитателей тетрадкой и ручкой явно было не пронять.

Дверь открылась, и вошли двое – невысокая худая светловолосая голубоглазая женщина, похожая на птицу, и низенький мужичок – точь-в-точь клон Ленина. Лысый, с венчиком коротко подстриженных волос и бородкой, как у Ильича.

– Скажите Протасову, что он мне ФэМэНэЭс-проект сорвал! – с места в карьер начал мелкий мужичок. Я ждал продолжения, но мужичок неожиданно вышел из комнаты, с размаха захлопнув дверь.

Женщина (я предположил, что ей не меньше пятидесяти – нетипичный возраст для постсоветских общественных организаций) положила на стол коробочку диктофона:

– Не возражаете?

Я пожал плечами.

– Итак, скажите нам: почему вы обратились к нам в поисках Алексея Протасова? – спросила дама всё тем же скрипучим голосом, и я подумал, что их небось специально учат так разговаривать.

А ещё я подумал, что если в институте я выслушивал преимущественно монолог, то сейчас мне предстоит выдержать допрос. И к допросу я вроде бы не готовился.

– Я представляю туристическую компанию… – я назвал одну из фирм, с которой сотрудничал года два назад. Сегодня она переживала временные трудности, и я даже не был уверен, что в офисе остались включённые телефоны. – Алексей Протасов в прошлом году на Чукотке доставил нам некоторые проблемы. Я обратился к организации, которую он, по его словам, представлял. Там сказали, что знать о нём ничего не знают, и отфутболили к вам. Вот и всё.

Дама задумчиво глядела на то, как крутятся катушки в диктофоне. Диктофон был не очень новый, видимо, у него случалось много работы.

– А там, на Чукотке, он не говорил о том, что представляет нашу организацию? – спросила она наконец, обращаясь, скорее, к диктофону.

– О существовании вашей организации я услышал два с половиной часа назад.

– Ну что же, – дама продолжала рассматривать диктофон глазами актрисы в амплуа мечтательницы. Или наркоманки. – Вы можете написать нам официальный запрос о том, что конкретно вас интересует относительно деятельности Алексея Протасова в организации. Мы рассмотрим ваш запрос в установленные сроки и дадим вам письменный ответ. До свидания.

Я встал и облегчённо вздохнул. Сама обстановка комнаты и манера ведения разговора вкупе с мерзкими девицами навела меня на мысль о том, что где-то в недрах этого особняка может скрываться и пара амбалов для более жёстких форм собеседования.

– Если мне это потребуется, – сказал я для завершения разговора.

– Если вам это потребуется, – эхом отозвалась дама, разглядывая диктофонные катушки.

Она так и не поднялась из кресла. Я обошёл её и вышел в коридор. Судя по всему, Алексея Протасова недолюбливали и на этой бывшей работе.

Я взял паспорт на ресепшене и увидел торчащий из него уголок бумаги. Серо-стальная девица за монитором подняла голову и посмотрела мне в глаза с жёсткой уверенностью. Я кивнул и «чисто случайно» положил на край стола свою визитную карточку с номером мобильного телефона, который работал в Москве. Привычно мазнул взглядом по доске, на которой сотрудники офиса «Живой Земли» должны были отмечать проведённое на работе время. И, соответственно, все были переписаны, как собаки. Прочитав список внимательно, я поднял брови. Мир очень-очень тесен…

Уже дойдя до «Павелецкой», я подумал, что перестаю понимать что бы то ни было. Или Алексей Протасов был сверхконфликтным человеком, или же он настолько сильно отличался от всех остальных людей, что становился прямо-таки непереносимым для окружающих. И то и другое давало ответ на вопрос «почему», но никак не приближало к ответу на вопрос «кто».

На вложенном в паспорт кусочке бумаги для заметок было четыре слова и два телефона. Первое было мне совершенно незнакомо и выглядело как выражение из записных книжек Ильфа и Петрова или словаря племени мумбо-юмбо.

«ЕПЛАЗЕМ».

И дальше номер телефона. Другие слова обозначали, судя по всему, отца Алексея Протасова.

Я вспомнил серенькую мышку на ресепшене, и она уже не показалась мне такой стальной.

Я постарался найти уголок возле станции, где было чуть-чуть потише, и немного подумать.

Что-то сегодня мне не хотелось общаться с отцом Алексея Протасова. Если честно, мне вообще не хотелось с ним общаться. Тяжёлое дело – разговаривать с отцом человека, которого ты нашел убитым при неизвестных обстоятельствах, о чём не можешь сказать напрямую.

А вот слово из лексикона мумбо-юмбо можно было бы и проверить.

Я набрал семизначный номер, который, судя по всему, не был мобильным.

– Алё! – прозвучал в трубке весёлый женский голос. Явно поживее, чем в «Союзе за Живую Планету Земля».

– Здравствуйте! – я постарался на всю катушку включить своё голосовое обаяние, хотя не был уверен, что окаянная трубка способна передать его правильно. – Вы знаете, я недавно приехал с Севера, мне хотелось узнать о Лёше Протасове…

– Так заходи, брат, – эстафету перенял мягкий и раскатистый голос мужской, такими принято разговаривать в художественных фильмах про сусальную старорусскую действительность. Я почти явственно услыхал в конце речи непроизнесённое «боярин». – Мы гостям с Севера завсегда рады. Улица Свободы 7а, позвонишь снизу, я открою.

Хммм. Здесь, по крайней мере, даже по телефонному звонку проглядывали некие позитивные чувства. Ну что же, на позитив стоит ответить позитивом. Я зашёл в магазин и оценивающе примерился к стенке стеклянной посуды, содержащей алкогольные жидкости. Выбрал квадратный штоф с джином Seagrams и бутылку красного сухого французского вина. На все случаи жизни, в общем.

Перед намеченным визитом я подъехал к офису «Реального Сафари» и оставил там, на временно принадлежащем мне рабочем месте, пакет собранных мною с таким трудом документов.

Мой нынешний работодатель, Сергей Казаков, был ещё на работе. Он вяло переговаривался с какими-то клиентами, которые, судя по доносившимся до меня репликам, находились где-то в Калифорнии.

– Что, закончил с документами?

– Ну, через неделю гербовую бумагу обещаю. А ты что так поздно? Секретаршу отпустил?

– Да блин, ушла от меня секретарша-то. Нынче охрененно дефицитный товар. Секретарша с английским языком и французским поцелуем.

– Я только что в таком секретарском месте был… – я цокнул языком.

– Что, чёткие девки?

– Чёткие? – Я задумался. – Нет. Железные. Точнее, жестяные. Мир жестяных механических леди.

– Наверное, в каком-нибудь СП, – догадался Серёга. – В СП их клепают тысячами. Для внутреннего потребления. Найдёшь какую-нибудь сломанную – волоки сюда. Мне и сломанная сгодится.

ЕПЛАЗЕМ («Единая Планета Земля»)

В Интернете я уточнил по карте Москвы, где это такая улица Свободы.

Оказалось – Тушино. Никогда чёрт не заносил меня в этот район, известный подавляющему большинству образованных россиян по Тушинскому вору и историческому аэродрому. Нужный мне адрес располагался в старых кирпичных домах то ли позднехрущёвского, то ли раннебрежневского периода. Я остановился возле номера 7а и снова набрал номер.

Ближайший подъезд открылся, и в тёмном дверном проёме появился грузный молодой мужчина с длинными светлыми волосами и коротко подстриженной бородкой. Был он розовый, дружелюбный и пах пивом и сигаретами. Эдакий Наф-Наф старорусского склада.

– Это ты, брат, с Севера? – прогудел он. – Пошли, мы всегда гостям рады. Расскажешь, как Лёшка-то там, а то нам от него давно вестей не было, – и мне снова почудилось пропущенное пару раз обращение «боярин».

– Да я его тоже давненько не видал, – нисколько не покривил душой я.

Мы поднялись в трёхкомнатную квартиру. Посреди большой комнаты стоял стол с двумя десятками пустых немытых кружек, стопок и стаканов. Причём среди всего этого разнообразия нельзя было найти пары одинаковых посудин. Пепельницы здесь, судя по всему, устраивались из любых подручных ёмкостей – главное, чтобы они были не менее полулитра. Прямо к главному столу примыкала тумба с ксероксом, одна из стен превращена в стеллаж, на котором была выставлена многочисленная литература экологического и эзотерического толка. Судя по её оформлению, большая часть её была напечатана на этом вот ксероксе и переплетена тут же на столе. Мне это напомнило какие-нибудь мелкие штабы «Демократической России» 1990 года – с их плохоньким самиздатом, безудержным и ни на что не рассчитывающим идеализмом, безоглядностью… Мда. «Ты помнишь, как всё начиналось»…

– Тебе есть где жить, брат? – спросил «боярин».

В комнате были ещё три девицы – полные, очкастые, в майках и рейтузах, все как одна одеты по принципу no sex, free size. Парень среди них был один. Я подумал-подумал и выставил на стол бутылку джина.

– Мажорненько! – восхитилась одна из девиц. – Ольга!

Вопреки ожиданиям, народ в комнате оказался достаточно дисциплинированный и старательно ждал, пока я «разбросаю» порции по стаканам и кружкам с остатками кофе и ещё чёрт знает каких жидкостей.

– Я прилетел недавно из Анадыря, – представился я, – с Алексеем встретился на Вороньей реке.

– Всё у него получилось? – спросила Ольга. – Ну, как он хотел?

– Ну одно у него получилось точно, – соврал я как можно правильнее: с ним больше ничего уже случиться не сможет.

Мы выпили за знакомство.

– Я, признаться, очень переживал, – заговорил «боярин», которого звали Юрой. – Всё-таки Лёша – человек чисто городской, хоть и много ездил в тайгу. А вот так, как он хотел, – уехать как можно дальше и поселиться отшельником – это же не поймёшь, получится или нет, пока не попробуешь. Ему там хоть помогает кто или нет?

– Ну у него сверху соседи – стойбище аборигенов – эвенов-оленеводов. Ниже – охотник. Но мне кажется, что он ни с теми, ни с другими не сильно общается.

– Значит, всё-таки аборигены, – сказала Ольга, подперев рукой голову. Очки были такие толстые, что я с трудом понимал, какого цвета у неё глаза. Как и «боярин» Юра, она казалась доброй и рассудительной. – Лёша всегда считал, что у нас ничего не получится, если мы не поймём, как живут они. Да и правда, где нам научиться здесь – посреди мегаполиса. Единственное – мы ждали от него каких-нибудь писем или материалов. Я главный редактор «Единой Земли», нашего журнала. Мы… – тут она запнулась, – выходим, конечно, нерегулярно, но ради такого материала нашли бы деньги…

Конечно, они выходят нерегулярно, от случая к случаю. То какой-нибудь мебельный фабрикант пожертвует тысячу-другую евро на «экологию», то какая-нибудь из девиц сможет организовать какой-нибудь разовый сбор пожертвований… Мощные грантовые конторы вроде Мак-Артуров или WWF не любят подобные организации-лилипуты. Им кажется, что они слишком неопрятны, радикальны и неуправляемы.

Ну что же, по крайней мере, они были искренними.

Может быть.

Я ещё раз оглядел комнату. Вряд ли самому старому из присутствующих было больше двадцати пяти лет.

– Вообще-то я шёл к вам сложным путём…

– Ты шёл правильным путём, брат, – тут же дружелюбно отозвался «боярин». – Я смотрю, вся твоя одежда сделана из синтетических материалов. Ты не носишь шкуры убитых животных?

– Я ношу удобные вещи, – мне не хотелось, чтобы эти ребята принимали меня за того, кем я совсем не был, – вегетарианца и противника убийства живых существ. Мы живём в очень жестоком мире – этой мыслью я руководствовался всю жизнь.

– Вообще-то я получил ваш адрес в «Союзе за Живую Планету Земля». Мне не очень понятно, что они так на Алексея ополчились.

Действительно, непонятно. Ибо когда я его видел первый и последний раз, он был абсолютно безобидным малым.

Как и ожидалось, упоминание предыдущей организации вызвало бурные эмоции.

– Хо-хо! «Союз Земли», – с насмешкой протянула Ольга. – Мне удивительно, что они вообще кому-то дали наши координаты!

– А почему нет? – подзадорил я. – Они считают себя ресурсным центром, и вообще-то знакомить с единомышленниками – это их работа…

Тут я маленько приврал: не знал я, считает ли «Союз за Живую Планету Земля» себя «ресурсным центром». Но считать себя ресурсным центром было очень модной фишкой у всех организаций, слепленных по западному образцу, и я решил, что не ошибусь, ткнув пальцем в небо.

– Видишь, брат, «Союз Земли»… – размеренно начал вводить меня в курс внутрипартийных склок «боярин», но Ольгу уже понесло.

– Проклятый «Союз Земли» стянул на себя всё одеяло, и теперь никто не относится к организациям вроде нашей на полном серьёзе. А ведь мы начали заниматься проблемой выживания северных аборигенов на четыре года раньше, чем «Союз Земли» появился в России! Вы знаете же, что они не российская организация, а полевой офис. Россия для них – это поле, понимаете, дикое поле. Центральная организация находится где-то в Лондоне или Манчестере. Этим людям абсолютно плевать на то, что они делают, они могут продвигать «Блендамед» или торговать «Вискасом» и будут делать всё это с тем же рвением, с каким сейчас занимаются эвенками или чукчами!

Я подумал, что Коля Дьячков на своём Имлювееме совершенно не имеет представления, что так много сытых, уверенных в своём будущем, живущих в прочных домах с отоплением, электричеством и водоснабжением, образованных и чистых людей в далёкой Москве озабочены его бедственным положением. Ведь за последние пять лет единственным человеком, озаботившимся его положением, был я. И то только потому, что мне Коля Дьячков оказался сильно нужен.

Ольга ещё несколько минут бушевала, обвиняя в бездушии и безразличии международные экологические корпорации вроде «Союза Земли», и я расслабился, пропуская мимо себя её поток сознания.

Затем снова встряхнулся и сосредоточился.

– Бедный Лёшенька так и попал в объятия этих упырей! Его не могли выгнать из института без скандала, ведь его папа – очень серьёзный человек. Поэтому сочли за благо устроить в такую высокооплачиваемую богадельню вроде «Союза Земли». Но там он был у всех словно бревно в глазу! Он пытался направить их деньги в реальное русло.

– Деньги? А что, у «упырей» есть деньги?

– Да у упырей нет ничего, кроме денег! И деньги эти они расходуют на дурацкие конференции, где триста профессоров со всех концов света собираются обсудить друг с другом форму чумов ненцев и их склонность к алкоголю. А Лёша пытался отдать деньги малочисленных народов самим малочисленным народам. Потому что именно для них эти средства и собирались!

Мы выпили ещё раз – за то, чтобы наши средства всегда совпадали с нашими целями. Иначе говоря – за деньги.

Итак, Лёша Протасов сумел выделить какие-то деньги, получаемые по гранту «Союзом Земли», для прямой поддержки какой-то национальной общины. За что и был насилован этим самым «Союзом» со всей пролетарской ненавистью.

– И тогда он пришёл к нам, – грустно закончила Ольга. Затем встала, приглашая пройти за ней.

Я оказался в маленькой комнате, где стояли ярусом четыре койки, и ещё одна – у торцевой стенки. Кровать у торца имела тумбу и настольную лампу.

– Вот здесь он и жил, – сказала Ольга с каким-то всхлипом, – перед тем как уйти.

Как я понял, несколько относительно молодых и относительно незамужних девушек сложили вокруг Лёши Протасова что-то вроде маленького культа. Я подумал, что не знаю, каким он был человеком, но девицам приседать на уши он умел. И ещё я подумал, что если б мы с ним повстречались, когда он был жив, то понравились бы друг другу.

Комната вся была выдержана в лёгких зелёных тонах – наверное, в соответствии с цветом движения. Стены вымазаны побелкой с лёгкой прозеленью, кровати застелены зелёными шерстяными солдатскими одеялами, око всего пространства – всегда включённая лампа в изголовье кровати Алексея – имело круглый прозрачный зелёный абажур.

Вся стена над лампой была заклеена фотографиями северных стариков. Старики на Севере действительно выглядят очень колоритно, их глубокие морщины дают при соответствующей обработке отпечатка резкие тени, глаза смотрят добро и скорбно. Мне почему-то вспомнилась стенка над кроватью Женьки Столетова[2], на которую он наклеивал фотографии негров. Вообще, вся эта история отдавала каким-то удивительным дежавю. Всё, что касалось Алексея Протасова, неожиданно начавшего обретать зримые формы, характер и поступки, было когда-то увидено, услышано или прочитано на радио, в кино или книгах.

Над фотографиями северных стариков висела распечатанная надпись: «Это может быть маленький участок частной земли или целая страна, монастырь или коммуна, альтернативное поселение или заповедник, родовые земли или природно-этнический резерват, а также любая другая территория, жители, владельцы или распорядители которой взяли на себя ответственность за обеспечение её гармоничного существования».

Видимо, эта цитата о чём-то говорила покойному. Я же в очередной раз подивился, насколько в обычае людей, мнящих себя общественными деятелями, коряво излагать свои мысли.

Я всмотрелся в фотографии. Нет, знакомых лиц на них не было, хотя на первый взгляд показалось обратное. Это были ненцы, нганасаны, долганы, эвенки – до Северо-Востока автор этих фотографий явно пока не добрался.

– Это всё Лёша снимал, – Ольга подошла сзади и дотронулась до меня всем своим телом, будто что-то обещая. – Вы мне скажите: всё у него там в порядке хоть?

От необходимости нагло врать и при этом решать, насколько корректно поддаваться на недвусмысленные призывы дамочки потискаться с продолжением, меня избавил телефонный звонок.

Номер был незнакомый, и я сразу предположил, кто этот человек, набравший меня буквально через пятнадцать минут после окончания рабочего дня. Через пятнадцать минут после окончания рабочего дня в «Союзе Земли».

Ещё один почитатель Алёши Протасова. Точнее, почитательница.

– Скажите, пожалуйста, вы всё ещё интересуетесь Алексеем? – прошелестел в трубке тёплый женский голос. Безо всякого железа, заметьте.

Я хотел сказать, что, судя по всему, Алексеем Протасовым интересуется именно она, но подавил в себе желание съехидничать.

Да, интересуюсь. Да, в данный момент занят, но освобожусь через десять-пятнадцать минут. Уже навалившаяся на меня в зелёном полумраке Ольга обиженно отодвинулась и засопела.

Я пообещал вернуться и рассказать ребятам, как воплощается в жизнь проект всеобщего счастья малочисленных северных народов на деньги «Союза Земли» и идеи «Земли Единой». Насколько я теперь понимал, именно в этом заключалась гениальная идея Алексея Протасова, с которой он и оказался на Вороньей реке с простреленным черепом. Совершив эту, наверное, одиннадцатую или двенадцатую на этот день ложь, я снова спустился в грохочущий организм подземки.

Лена

Я договорился с так и не представившейся мне девушкой о встрече на всё той же «Павелецкой»: она была неподалёку от офиса «Союза Земли» и, что самое важное для меня, немосквича, имела всего один выход на поверхность. То есть шанс разминуться здесь сводился к минимуму (по московским меркам).

Она, судя по всему, переоделась в офисе, и я её сперва просмотрел, ожидая увидеть серую «жестяную» мышку, а увидел вполне так ничего себе девушку. Лет девушке, конечно, было около тридцати (очень хорошо современные девушки умеют манипулировать с возрастом). И ей в этом успешно помогала мальчишеская фигурка и небольшой рост – не больше 158 на каблуках. А каблуки-то она надела…

Обычное бежевое шерстяное пальтишко, берет, гладкие зачёсанные назад волосы – шатенка, несмотря на то что в офисе показалась блондинкой. Чуть вздёрнутый милый носик и скуластое лицо с крупными серыми глазами-моргалками, которые так легко разводят мужика на «динамо». Сейчас, ближе к девяти часам вечера, она казалась значительно привлекательнее, чем в полдень, но при этом я продолжал помнить самое главное: я ей сейчас нужен гораздо больше, чем она мне. Что в общем-то и было определяющим в нашей встрече.

– И какие же тихие места для чашечки кофе вы знаете в ближайших окрестностях? – задал я дежурный вопрос.

– Меня зовут Лена, – сказала она и проверила на всякий случай действие своих «моргалок». – А вы на самом деле Андрей?

– Хммм, – я задумался. – А к вам в офис часто приходят люди с фальшивыми именами на визитках?

– У нашего «Союза» есть много недоброжелателей, – заученно ответила она.

– Врагов, – поправил я её. – Врагов. «Союз» вроде вашего ничего не стоит без злобных врагов. Но так как настоящему злобному врагу ваш «Союз» нужен… как Неуловимый Джо, то этих врагов приходится изобретать во всех мыслимых встречных. Так где мы будем пить кофе?

– В полуквартале отсюда есть булочная, – помедлив, сказала она. – Там мы всегда пили кофе с Лёшей.

Мне сразу пришла в голову мысль, что кроме Лёши эту девицу в конторе никто не соблазнял. Хотя, может быть, соблазнение девиц внутри конторы было запрещено какими-нибудь корпоративными кодексами. Я подумал около полусекунды.

– Знаете, Лена, вы как хотите, но я, кроме кофе, хочу ещё что-нибудь есть. Вы любите какую кухню?

Лена смутилась.

– Ладно, – продолжил я наступление. – Вы китайскую кухню любите? Я сам приехал с дикого Дальнего Востока. А там этот харч сейчас считается основным.

– Если честно, я не пробовала, – и Лена почему-то хихикнула.

На «Новослободской» мною был пристрелян вполне приличный ресторан «Дружба», и мы нырнули в его подвальчик.

– Удивительно, – моя дама была по-настоящему удивлена, – это настоящие китайцы?

– Я думаю, да. Более того, я полагаю, что такая едальня вообще-то едва ли не госпредприятие: начальный капитал для её организации вполне мог быть предоставлен какими-нибудь специальными органами КПК. Госкапитализм, понимаете ли.

– «Союз Земли», – барышня набралась смелости, – осуждает экологическую политику Китая.

– Я думаю, что больше миллиарда китайцев не имеют представления о «Союзе Земли», – хмыкнул я, – и стерпят ваше осуждение их экологической политики. Которая, к слову сказать, гораздо более экологична, чем политика современной РФ.

Лена снова заморгала. Есть такой тип девушек, выражающих 70 процентов чувств с помощью активных движений густо накрашенных ресниц. И я решил рассказать чуть подробнее.

– Они развиваются. Офигенно быстро развиваются. И то, что вы слышали о них полгода назад, сегодня может совершенно устареть. Перед Олимпиадой Китай начал беспрецедентную борьбу за чистоту окружающей среды. И сейчас они в этом отношении опережают… ну нас-то уж точно опережают.

– Но Лёша говорил…

– А когда Лёша был в Китае?

– Он не был в Китае, но…

– А я зимой стараюсь проводить там как минимум полтора месяца. Просто так. Это близко и дёшево. Мне комфортно там жить, – я положил ей в тарелку порцию харбинского салата. – Вы мясо едите?

– Да, ем, но…

«В отсутствие лишних глаз из конторы», – подумал про себя я. Мне приходилось видеть подобные организации, руководители их обычно подчёркивали своё вегетарианство. И требовали того же от сотрудников.

– О Лёше. У него на самом деле всё в порядке? – она робко попыталась вернуть разговор в требуемое ей русло.

Я, право слово, едва не поперхнулся.

Дело в том, что я уже почти полгода жил, точно зная, что Алексей Протасов мёртв. Более того, так случилось, что я сперва узнал, что он мёртв, а потом узнал, что это Алексей Протасов. В последний день полуобглоданный скелет в устье Имлювеема начал наполняться для меня мыслями, идеями, поступками, характером. И всё равно для меня это прежде всего был труп, над которым я склонился ненастным сентябрьским днём. И если что меня и интересовало по поводу его смерти, так только то, кто и какого чёрта уложил его навсегда среди бескрайних северных равнин.

Но для всех встреченных мной сегодня людей Алексей Протасов был ещё пока совершенно живым человеком.

И втирать очки, убеждая в обратном эту самую Сероглазку, мне совершенно не хотелось.

В любом случае сперва стоило бы поесть.

– Я расскажу – чуть попозже. Может быть, расскажу даже всё, – пообещал я, особо не намереваясь держать слово. – Мне просто надо бы знать, с какими «хвостами» он уехал из Москвы. Ну и почему, собственно. Из краткого общения с коллегами мне показалось, что его не очень любили…

– С коллегами, – фыркнула она, сразу показавшись гораздо милее, чем за всё предыдущее время нашего знакомства. Я начал предполагать, что в «жестяной мышке» спрятался чертёнок… – Под коллегами вы подразумеваете Светлану и тех уродов из Института глобальной экологии, которые направили вас в «Союз»? Вы позвонили по телефонам, которые я вам написала?

– Позвонил. И уже побывал у «Единой Земли».

– Тогда вы понимаете, что у Протасова здесь не одни враги. Кстати, это я познакомила его с «Единой Землёй»…

Официант – молоденький китаец, одетый в красную рубаху и красные широкие шаровары, – принёс графин с двумястами граммами коньяка.

– Завтра суббота, – я оценивающе посмотрел на Сероглазку. – За удачу?

– За удачу! – она выпила рюмку залпом, стараясь показаться залихватской. Покраснела, и в серых глазах появилась голубизна. Шея у неё была длинной и, как это принято было говорить в мужских кругах давно ушедшего времени, «породистой», как у балерины. Серые глаза имели чуть монголоидный разрез, что странным образом гармонировало с высокими скулами – судя по всему, в моей новой знакомой была изрядная толика татарской крови.

– Она нам всем понадобится, – резюмировал я. – В общем, насколько я понял, Алексей нашёл способ пустить довольно большие деньги «Союза Земли» на какое-то дело в местах обитания национальных общин.

– Да. Его мечтой было создать частный заповедник. Он много говорил, что земля на Севере ничего не стоит и достаточно выкупить довольно большую территорию и отдать её эвенам, как это станет ядром первой настоящей национальной общины.

– И откуда ему удалось отщипнуть эти средства?

Сероглазка запнулась.

– От бюджета Трансарктического международного совещания по проблемам народов Крайнего Севера, – вдруг выпалила она с каким-то вызовом. – Сто тысяч долларов от бюджета в миллион сто.

Я вздохнул. Три вещи мне стали более или менее понятны. Во-первых, дикий бардак, существовавший в «Союзе Земли», допускал такие масштабные хищения. Более того, некоторые детали расходования средств, судя по всему, не позволяли этой организации прилюдно требовать возвращения средств обратно. То ли они работали с «неучтёнкой» (система, очень распространённая у западных общественных организаций в России в девяностые годы), то ли все остальные обстоятельства расходования бюджета также не подлежали обсуждению, но им явно было лучше «замолчать» нецелевую трату даже в сотню тысяч, чем делать достоянием общественного обсуждения все расходы на мероприятие в целом. «Небось в реале украли девять десятых», – весело подумалось мне. Кроме того, мне стало очевидно, что в одиночку Алексей такую аферу провернуть не мог. Чисто технически. И сообщник его, с наибольшей вероятностью, сидел сейчас прямо передо мной, хлопая густо накрашенными ресницами.

В этот момент мне бы встать, расплатиться и вернуться домой, а затем позвонить Свиридову и сказать, что дело придётся крутить у нас, на Вороньей реке, потому что только одно предположение о том, что кто-то может купить землю вдоль по реке и сделать из неё частный заповедник, обесценивало жизнь Алексея Протасова до… Да вот до цены того самого патрона калибра 7,62. Кроме того – деньги. Интересно, в каком виде были они у него с собой?

– Так что, не получилось? – всхлипнула Лена. Алкоголь действовал на неё быстро, и под маской быстро тускнеющего грима я увидел совершенно растерянное существо, возможно обманутое во всём – в ожиданиях, надеждах, жизни. Второй кризис женского возраста.

– Лена, а вы сами-то когда-нибудь имели дело с «индейцами»? – я намеренно назвал аборигенов их жаргонным, северным прозвищем. – Ну, в смысле, ездили когда-нибудь к ним, видели, как они живут, кочуют, пасут оленей, охотятся?

Она грустно усмехнулась:

– Да куда я ездила? Университет – иняз, представительство Shelly&Rafters, «Союз Земли», бухгалтерия, ресепшен…

Ага. Значит, всё-таки бухгалтерия.

– Нет, к нам часто приходят их представители… Те, которые заседают во всяких комитетах, в Думе. Но они все сплошь совершенно ненастоящие… Такие же хмыри, как и наши.

– А вы что, ожидаете, что они должны ходить по Москве в кухлянках и с карабинами? – удивился я. – Конечно, они носят чёрные костюмы, полукилограммовые кресты и перстни, ездят на «лендкрузерах» и BMW и ничем не отличаются от наших, как вы изволили выразиться, «хмырей». Они играют по здешним правилам. Я вам скажу больше, – я вздохнул, и, несмотря на все мои усилия, вздох получился театральным. Впрочем, Лена этого не заметила. Не заметила она и того, что вместе со мной выпила ещё одну рюмку коньяка. – Я скажу вам, что они вообще в большинстве своём не очень сильно отличаются от наших других «хмырей» из Нечерноземья, Подмосковья или Тверской области.

– Вы много общались с ними? – вот теперь её интерес был по-настоящему неподдельным.

– У меня богатая биография, мэм, – усмехнулся я. – Я кочевал с чукчами, жил среди эскимосских морзверобоев, моими соседями в экспедициях были ламуты, эвенки и юкагиры. В США приходилось видеть настоящих индейцев, не в резервациях, а в национальных сёлах на Аляске. Так что в целом мне пришлось пообщаться с ними не меньше чем полтора года. Я бы не стал их идеализировать. Если говорить о вашем любимом сохранении природы, то, должен сказать, они ничем не выделяются среди европейских приезжих. Более того, оказавшись под защитой специального законодательства, они начинают вести себя гораздо более расточительно, чем большая часть мигрантов.

– Ну да? Они явно не сверлят дырки в земле и не качают из неё нефть!

– А зачем им это делать, если этим с успехом занимаются белые люди? На той же Аляске масса народа пытается доказать, что в их жилах течёт кровь эскимосов или индейцев. Такое доказательство даёт им право на ежегодную компенсацию от нефтяных компаний за использование их территорий. Хотя с территориями у индейцев вопрос всегда спорный.

– То есть как?

– Да там странно всё. Дело в том, что настоящие индейцы отличались от людей западной цивилизации гораздо сильнее, чем наши северные аборигены. Строго говоря, понятия земельной собственности и чётких границ у них не было. Именно потому они с такой уверенностью подписывали с белыми людьми всякие земельные соглашения. Им казалось, что именно они надувают пришельцев, отдавая то, что никому принадлежать просто не может. «Трудности перевода».

– «Трудности перевода», – вздохнула Лена. – А как же Дерсу Узала, Улукиткан?

– Ну, я долго думал – почему такое место в описании традиций народов Крайнего Севера занимают старики. Ответ-то на поверхности. Мудрые старики северных народов мудры, потому что они старики, а не в силу своей национальной принадлежности. Я у Фейхтвангера вычитал замечательную поговорку: «Дьявол всё знает потому, что он стар, а не потому, что он дьявол». Нашему случаю она соответствует ну просто исключительно. То есть молодой пастух-чукча вообще очень неравнодушен к охоте. Он, как волк, убивает столько, сколько может убить, и его не удерживает ни сезон размножения, ни то, что перед ним самка или детёныши. Двадцатилетний пастух ведёт себя так: взлетает впереди с гнезда гага – он бьёт её влёт, забирает кладку и съедает яйца с зародышами. Сорокалетний, возможно, гагу и пощадит, но при встрече с дикими северными оленями будет убивать их столько, сколько сможет убить. Потому что искренне верит, что дикий северный олень, так же как и волк, – исконный враг домашнего оленя. И только лет в шестьдесят он набирает достаточно жизненного опыта, чтобы заниматься тем, что у вас принято называть «устойчивым природопользованием». Но к тому времени у него будет три сорокалетних сына и пять двадцатилетних внуков, которые будут вести себя так, как положено сорокалетним и двадцатилетним людям.

– Sustainable Natural Use, – нараспев произнесла Лена. – Мы с Лёшей всё время смеялись: как использование может быть устойчивым? Но ведь они чем-то отличаются от нас?

– Ну конечно. Помните у Визбора – «беспечней мы, чем в праздник эскимосы»? Есть правда в этой строке. Думаю, что если северный абориген жил всё время под таким суровым прессом внешней среды, то он обычно и не задумывался о будущем дальше, чем на сегодня. Сегодня жив – и отлично. Естественно, такое отношение сказывалось в целом на строе его мыслей. Как сейчас принято говорить – ментальности. Потому все эти долговременные планы абсолютно чужды как эскимосу, так и чукче, коряку, ненцу или нганасану. Потому как при словах «мы сейчас устроим здесь заповедник, а потом вы сможете делать в нём то, что хотите» они первую часть фразы отвергают напрочь. Как же так, заповедник – это что, у нас отнимут угодья? А вторую – просто не понимают, как Василий Иванович Чапаев на экзамене в академию «квадратный трёхчлен»: «да я себе такого и представить не могу».

– В смысле, что представить не могу? – Лена поела, расслабилась и сидела передо мной, жадно впитывая каждое слово.

– Да то, что зачем надо что-то делать ещё, чтобы делать что хочешь? Они и так делают что хотят. Потому-то, я подозреваю, никто на Чукотке Алексея и не понял.

– Его не поняли и здесь. – Лена шмыгнула носом. – Нигде не понимали.

– А в «Единой Земле»?

– Там? – она задумалась. – Там, наверное, больше, чем где-либо. Вы знаете, его мать ушла к анастасийцам, когда он поступил в институт. Уехала на Алтай, с того времени он её и не видел. Тусовался в дружине охраны природы, потом был в неформалах. Отец к нему всегда хорошо относился. Деньгами помогал. Он и сейчас помогает «Единой Земле» – поскольку верит, что они знают, где он сейчас. – Лена хлопнула глазами последний раз и зарыдала.

– А вы? – я осторожно взял её за руку.

– Я? – всхлипывая, произнесла она и машинально выпила последнюю рюмку. – Я знаю, что его больше нет. Уже год как знаю. Я чувствую, – она подняла глаза ко мне, и я подумал, что вот всё-таки очень красивые у неё глаза… – Женщины чувствуют такие вещи. Ведь именно это вы не хотите мне сказать?

Я замешкался, рассчитываясь с официантом. Отвечать на этот вопрос не входило в мои планы, по крайней мере, до завтрашнего разговора с Протасовым-отцом. Но когда мы собрались уходить, я обнаружил, что моя дама в буквальном смысле не держится на ногах и просто не в состоянии ответить на вопрос, куда её везти.

Вот так я и отвёз Лену к себе домой. Уложил в кровать, а сам просидел всю ночь у мерцающего экрана ноутбука, рассматривая старые фотографии таёжных и тундровых мест, вспоминая гортанные крики пастухов, хорканье северных оленей, хлюпанье тундровой жижи под болотными сапогами, гул мириад комаров, ветер и солнце на дальних хребтах, куда сегодня не залетают даже разбойничьи вертолёты камчатских браконьеров, горький чай из жестяной банки, громкий взлёт куропаток из-под ног и пронзительный гусиный крик в вышине – «ясный, как долг, и отчётливый, как жизненная задача».

Уже под утро я заснул.

Проснулся от запаха кофе. Девушка хозяйничала на кухне – судя по всему, жарила яичницу с гренками.

Я искренне надеялся, что она с утра забудет свои вчерашние умозаключения, равно как и две трети того, о чём я ей говорил.

Но ошибся.

– Валить мне надо из «Союза Земли», – взяла она с места в карьер, отодвигая компьютер и ставя передо мной чашку кофе и тарелку с омлетом.

– Это куда же, – хмыкнул я, – в «Единую Землю»?

– Да нет. Сам всё понимаешь. Туда, где жизнь. Реальная жизнь.

– Угу. Подумай чуток про реальную жизнь, а я вздремну маленько. Ты пока картинки посмотри.

Честно говоря, я рассчитывал, что Лена уйдёт домой. Однако, открыв глаза, обнаружил её за листанием фотографий моего цифрового альбома.

– Кофе ещё сварить? – Лена повернулась ко мне и показала пальцем на снимок, где я и семья юкагиров Кобелевых достраивали зимовье в верховьях реки Булун. – Господи, вы сами всё это видели…

Я не только это видел, но кое-что и сам создавал. Впрочем, обсуждать это мне не хотелось. Сегодня в моих планах была встреча с отцом Алексея, после чего я хотел передать собранные сведения капитану Свиридову, дабы он распорядился ими по своему разумению. Единственное, что мне не давало покоя, – это деньги. Если сто тысяч баксов были в момент убийства у Протасова при себе, кто-нибудь из насельников Вороньей реки должен был в ближайшее время покинуть Чукотку. Конечно, тащить такую сумму в наши дикие края прямо на себе мог только очень опрометчивый человек, но вообще-то вариант был не хуже любого другого.

Естественно, в присутствии Лены я ничего такого говорить вслух не стал, а вежливо осведомился, где она живёт, и, вызвав такси, проводил до дома.

Обитала она у подруги в Медведково, вернее, они вдвоём снимали какую-то квартирку. Родители у неё были преподаватели, которые принципиально не принимали современные условия жизни, ведь, с их точки зрения, человек был обязан всю свою жизнь работать на одном заводе, институте, в конторе, получить от неё квартиру, пенсию, ревматизм, подарки, гроб и место на кладбище от профсоюзного комитета. Они же, похоже, и «всунули» Лену в иняз, рассчитывая, что девушка со знанием английского языка без куска хлеба не останется. Им и в страшном сне не могло присниться, что к началу «нулевых» знание английского будет столь же прочно входить в профессиональные показатели, как арифметика и работа с компьютером, и само по себе кормить вряд ли кого-то сможет.

Как ни странно, мы оба испытывали некоторое неудобство, видимо оттого, что не переспали друг с другом. Но Лена была для этого слишком пьяна, а я уже был не в том возрасте, когда каждая дама рассматривается как неизбежный объект вожделения. Кроме того, вчера я находился слишком под впечатлением истории погибшего идеалиста. И это неприятное ощущение усугублялось тем, что печальный конец истории совершенно точно знал лишь я один.

И, как я подозревал, это был не совсем её конец.

Но пока всё выглядело, будто не случилось ничего. И я очень бы хотел, чтобы так оставалось в дальнейшем.

День предложений

Я позвонил Сергею Семёновичу Протасову, который немало удивился тому, что у меня оказался его прямой номер телефона. Он придирчиво попросил меня представиться и, услышав, что я независимый эксперт по организации охотничьих хозяйств на севере и востоке Сибири, попросил назвать организации, с которыми я сотрудничал в последнее время.

После этого знакомства, больше похожего на допрос, я перезвонил в Хихичан, где капитан Свиридов уже отходил ко сну.

Я вкратце сообщил ему, что собираюсь встречаться с отцом убитого. Свиридов тяжело вздохнул, видимо понимая, что в общении с ближайшими родственниками придётся сказать правду или хотя бы её часть. Но дальнейший разговор его заинтересовал гораздо больше.

– Там никто из наших ребят не собирается организованно съехать с реки? – спросил я.

– Ну… метеоролог закупал продукты, был в Куйле. Чохов сдавал пушнину, вернулся на место. Купил хозтовары. Двадцать оцинкованных вёдер. Федька Дьячков высунулся из родовых угодий, походил по Посёлку.

– Гулял сильно?

– Нет. В основном шибался по всяким конторам, выясняя, что за документы ты оформляешь на их семью. И насколько ты намерен их при этом надуть.

– Ага. И это все телодвижения местных жителей? Кстати, на хрена Чохову столько вёдер?

– Чёрт его знает. Может, придумал из них какие-нибудь западни делать. А ты что, ждёшь чего-то особенного?

– Я жду, что кто-то из них может покинуть территорию. Навсегда. С вещами или без.

– ?

Это я здесь нарисовал вопросительный знак. Просто Свиридов так многозначительно молчал, что не нарисовать его, передавая этот диалог на бумаге, я никак не мог.

– Слушай, Свиридов, – выдохнул я. – У пацана могли быть деньги. Довольно много денег. Сто тысяч бачей или около того.

– Довольно большой пакет, – Свиридов тут же оценил физические параметры объекта. Он был явно не из тех, кто утверждает, что миллион долларов золотом может уместиться в маленьком саквояже, который тащит в вытянутой руке человек, всего несколько дней назад переквалифицировавшийся в авантюриста из обычного клерка. – Кроме того, если бы его действительно ограбили, то никто никогда бы ничего не нашёл. И человек бы съехал той же зимой. Не стал бы ждать год. Вообще бы ждать не стал.

Я, естественно, уже рассматривал эти аргументы, и, как на любые аргументы одного рода, у меня находилась тысяча аргументов другого рода, но тут я услышал, как мне кто-то пытается дозвониться. Я подумал на отца Протасова, но это была Лена.

– Я хотела вас поблагодарить, – начала она тем извиняющимся голосом, которым девушки обычно произносят «я не люблю навязываться», делая при всём именно это. – Вы ещё долго будете в Москве?

– Ну дней пять как минимум, – улыбнулся я, – и почему бы нам не повторить вчерашний ужин в более мягкой форме? К примеру, сегодня?

Я нарочно решил чуть нажать, ибо поведение дамы в столь тонкий момент говорит о многом, если даже не обо всём: если она не намерена заводить знакомство за некую грань, то она, безусловно, «съедет».

Лена не «съехала», и теперь мы встречались вечером в ресторане японской кухни на Пролетарской. В конце концов, при своих субтильных формах она была довольно привлекательной женщиной. При условии, что не красилась, как индейский вождь на тропе войны.

С другой стороны, я вспомнил «объективную реальность» «Союза Земли» и подумал, что это просто некая компенсация за имитацию аскезы, к которой, судя по всему, всех принуждали в той конторе.

Сразу после неё позвонил Протасов-старший и назначил встречу у себя в офисе через полчаса. Я спросил, как я до него доберусь, на что мне ответили, что машина за мной уже выехала.

Служебная машина Протасова-старшего, офис Протасова-старшего, секретарши Протасова-старшего и сам Протасов-старший полностью соответствовали друг другу. BMW, сероголубые стены, седые грымзы, числом не менее четырёх, будто перенесённые из приёмных Молотова и Маленкова, способные испепелить взглядом любого покушающегося на покой любимого шефа, и стриженный бобриком пожилой мужик около шестидесяти – крупный бандит или капитан советской индустрии.

– Давно я не бывал в Анадыркине, – хмыкнул он, сразу перебрасывая мне мостик для более короткого общения: слово «Анадыркин» было как у Маугли – «мы одной крови, ты и я». – Что там происходит? Говорят, Рома сделал из него глазированный пряник.

– Скорее не Роман Аркадьевич, а турки, привезённые Роман Аркадьевичем, – усмехнулся я. – Вы знаете, они там такие патриоты: в Лаврентия у представительства турецкой стройкомпании висят три флага – справа российский, слева чукотский, а посередине и выше всех – турецкий.

Протасов долго смеялся.

– Ай турки! Ай молодцы! Это они за румянцевские виктории так рассчитаться решили! – и тут же резко остановился.

– В общем, так. Я навёл о вас справки в самых разных местах. Кое-где мне сказали, что вы вообще агент ФСБ и шпиён. Кроме того, что вы зарабатываете на жизнь очень… неоднозначными делами. Но что мне сказали о вас совершенно определённо – так это то, что вы не шантажист. Итак, где Алексей?

– Последний раз я слышал о нём в Магадане.

Здесь я не соврал. Во-первых, у меня по сию пору не было уверенности, что человек, на теле которого были найдены документы Алексея Протасова, и есть Алексей Протасов. Кроме того, капитан Свиридов мне об этом ни прямо, ни косвенно не намекнул – именно для того, чтобы я мог говорить то, что считаю нужным, не ставя себя в неудобное положение.

– То есть вы сами его не встречали?

Я промолчал.

– Я сейчас скажу вам, что я думаю, – сказал Протасов-старший очень грустно. – Я думаю, что Алексей со своим идефиксом помощи чёртовым чуркам перешёл вам где-то дорогу. Насколько я понял, а это совсем несложно, вы уговариваете аборигенов по всему Северу встать под знамёна охотничьих компаний. Нефтяники поступают точно так же. Алексей же рассказывает этим аборигенам какие-то сказки, в результате которых ваши планы оказываются под угрозой. И вы ищете способ повлиять на него, в том числе через родителей.

Он сделал паузу.

– Но Лёша не сидит на месте, поэтому найти его довольно сложно. Я могу дать вам письма, которые он до сих пор отправляет своей матери. Не знаю, к сожалению или нет, но она сейчас очень изменилась. Она ведёт какой-то особый и не очень понятный мне образ жизни с какими-то странными людьми на Алтае. Условием этой жизни является отказ от всех прежних привязанностей. Поэтому она отправляет мне все письма Алексея сюда нераспечатанными. Я, конечно, читаю эти письма, пытаясь понять моего сына: я ж, в конце концов, не чёртов богодул, чтобы совершенно не интересоваться своим ребёнком. Но несмотря на то что сам провёл большую часть жизни на Севере, я не понимаю, ни что Лёша сейчас там делает, ни, тем более, какие у него планы и где его искать.

Он протянул мне коробку с пачкой вскрытых писем, перетянутой резинкой.

– Предлагаю вам вот что. Я заплачу вам за сведения о его местонахождении. Более того, я попрошу вас попытаться объяснить ему… – он замолчал снова, видимо сообразив, что если события развиваются по его сценарию, Алексей не будет вести со мной никаких переговоров. – В общем, десять тысяч евро за сведения о его местонахождении.

Я пожал плечами:

– Если я это узнаю, то сообщу вам без всяких денег.

– Десять тысяч евро, – повторил он мне в спину.

Снова Лена

Вечер с Леной действительно прошёл гораздо мягче, чем это случилось сутки тому назад. Я развлекал её историями про любимых её сердцу северных людей – нет, не анекдотами про чукчей, а самыми всамделишными историями.

– Ну вот сплавляемся мы по реке Погыче в середине лета. Был я тогда государевым человеком, а государство же у нас такое – ни на секунду своих подданных не может оставить без ценных указаний. А рация у нас возьми да сломайся. Ну доплываем мы до этой деревни – она и называется Эвенское, – приходим на почту, а там лежит телеграмма из института – ждать письма с дальнейшими ценными указаниями. Ну так и началось наше великое эвенское сидение.

Лагерь наш мы разбили в километре от околицы, на пристани села. Дело в том, что обычно в этих посёлках очень много вдов, и от них вечерами нет прохода приезжим людям. С мужиками-то там вообще что-то непонятное творится: они тонут, стреляются, замерзают, – а женщины остаются жить.

Кроме изобилия вдов, село Эвенское славилось ещё некоторым количеством разных особенностей, впрочем совершенно типичных для национальных северных сёл. Например, в поселковом совете (сейчас бы сказали – «администрации») работало аж тридцать человек. Оно, может, на первый взгляд и не очень много, только следует учесть, что вообще в посёлке вместе со стариками и грудными младенцами было зарегистрировано около трёхсот душ. Такая вот северная форма борьбы с безработицей.

Кроме борьбы с безработицей, в посёлке были свиньи. Я сам несказанно удивился, увидав их там, но факт оставался фактом: по улицам гурьбой бродили угрюмые полудикие кабаны, обращая в бегство разобщённых и мелких оленегонных лаек.

Кабаны в Эвенском завелись следующим образом. Какой-то пацанчик с Украины женился на местной девушке. Пацанчик оказался механизатором и получил единственно возможную в таком посёлке должность – тракториста при оленеводческой бригаде. А девушка осталась его дожидаться из кочевья, ибо была она сельской учительницей – продвинутым по местным меркам элементом, и в стадо ей было не нужно. И осталась не одна, а с тридцатью хряками и чушками, которых Сергей, её муж, вывез аж из самого Магадана на каком-то попутном рейсе земляка-украинца.

Девушка была эвенкой и потому, естественно, решила поступать со свиньями так же, как с оленями, то есть пустила их по достижении определённого размера на вольный выпас и прокорм. Эта вот свинская стая и ходила по деревне и её окрестностям, терроризируя местных жителей, которые имели несчастье оставить хоть что-нибудь съестное на расстоянии, доступном для их рыл.

Моё знакомство со свинтусами началось с того, что прямо посреди села они покусали меня за ноги. Вот так: шёл по дороге, никому не мешал, вдруг почувствовал сильный укус. Резко выдернул ногу, приготовился что-нибудь пнуть – и обнаружил, что это что-то – здоровенный хряк, который быстро и ловко отбежал в сторону и приготовился к следующему заходу на мои густо смазанные медвежьим салом яловые сапоги.

«Однако жиром мажешь, – окликнул меня пожилой ламут, гревшийся на завалинке своего типового засыпного дома. – Ты здесь осторожнее: они голодные, сапоги с ногами сожрать могут».

Вернувшись в лагерь, мы с начальником обнаружили, что лагерь наш подвергся самому настоящему свинскому разорению. Окаянные животные залезли в палатку и перевернули там всё вверх дном в поисках печенья, сахара, сухарей и вообще какой-нибудь перевариваемой органики.

Этот урок мы учли и уложили основные запасы продовольствия в прочные деревянные ящики, обшитые железной лентой, а расходные харчи подвесили на верёвке на ближайшей лиственнице. Всё было бы хорошо, но нашу древесную захоронку нашли местные лошади, не менее ушлые, чем свиньи, и тоже разорили.

День шёл за днём, таинственный пакет из Магадана так и не прибывал. В придачу неделю шли затяжные дожди, грунтовая полоса в деревне размокла и Эвенская лишилась какой-либо связи с Большой землёй. Мы совершенно обаборигенились, каждый вечер исправно занимали места в маленьком кинозале, пристроенном к поселковому совету, и смотрели какой-нибудь из шедевров советского кинематографа. Потом свет в посёлке выключали, и мы двигались в свой лагерь, уже прочно обосновавшийся на берегу лесотундровой реки Погычи.

Но однажды днём приполярная идиллия была разрушена. Над посёлком взвились клубы белого пахнущего горелым жильём дыма, и со стороны этого дыма послышались выстрелы.

Мы с Вовой переглянулись, взяли ружья и вышли в посёлок на подмогу местному населению. Его представителей мы встретили на полпути к пристани: четыре мужика степенно шли на рыбалку, не обращая внимания ни на разгорающийся в посёлке пожар, ни на то усиливающуюся, то стихающую стрельбу за спиной. Поглядел на нас оценивающе старый ламут Тимофей, сделал вид, будто не заметил наших ружей, и говорит: «Мужики, если вы за хлебом выбрались, то лучше деревню обойдите. Зайдёте со стороны старой лесопилки, потом направо к фельдшерскому пункту, мимо поссовета, а там до магазина всего пять метров по открытому месту останется. А то у нас Славка напился, жену повесил, дом поджёг, а сам на крышу сел и стреляется».

Я, по молодости моей крайней, и спрашиваю старого ламута Тимофея: «А что вы его с крыши-то не снимете?» – подразумевая владение всеми местными жителями огнестрельным оружием.

На что Тимофей мне ответил: «А на хрена его стрелять, грех на душу брать? Он или поджарится, слезет с этой крыши и сам сдастся, или сгорит нафуй вместе с домом».

И вот, – закончил я. – Старые люди – они мудрые люди. Вот я бы, молодой мудак, ничтоже сумняшеся Славку бы этого взял и пристрелил. А потом бы всю жизнь мучился. Потому что пьян был этот Славка, жену повесил неквалифицированно, за волосы. Волосы у неё обгорели, она из дома и выползла. А сам Славка, как и предсказывал мудрый ламут Тимофей, будучи снизу поджарен, слез с крыши, да так и заснул возле пожарища.

На следующий день мы возвращаемся в посёлок и видим картину Крамского или Репина (ну любили передвижники такие сюжеты): прямо возле пожарища стоит палатка, «повешенная» жена в повязке крутится вокруг костерка из остатков брёвен, сам Славка с видом графа де Лa Фер на отдыхе в Рамбуйе похмеляется чайком.

Я ему говорю: «Что, Славка, прилетит милиция, судить тебя будет?»

А он «Да в первый раз, что ли? Совхоз новый дом даст»…

При этих словах Лена уткнулась в меня (дело уже происходило у меня дома, куда мы поехали, как будто это было что-то само собой разумеющееся):

– Я всё это хочу увидеть сама.

Мы любили друг друга… И той ночью, наверное, это было даже вполне искренне.

Наутро она завела разговор о том же самом.

– Слушай, Лена, – я заговорил вполне серьёзно. – Если ты действительно хочешь уйти от зелёных придурков, я это вполне могу устроить: не далее как в день нашего знакомства мой приятель просил меня присмотреть секретаршу твоих достоинств. Это туристическая компания, охотничья. Они постоянно делают поездки в те места, которые ты рассматриваешь на моих фотографиях. Что до чего-то другого, то тамошние места и в прошлом не очень подходили для женщин. А уж сейчас – совсем не подходят. Ты просто не понимаешь, с чем связываешься. Хотя сам я очень даже не против, – усмехнулся я.

– Ты меня шлюхой считаешь, наверное? – она зябко поёжилась.

Я пожал плечами, всем своим видом показывая изумление такой постановкой вопроса. А кем же я её считаю тогда? Да тёткой, нормальной тёткой, с нормальными желаниями и неизбежным «горем от ума», присущим любому хоть сколь-нибудь образованному человеку. «Зачем я живу, что я делаю, правильно ли всё это?» Плюс перейдён тридцатилетний рубеж, за спиной – несколько романов, болезненных разрывов, разочарований, карабканий и… топтания на одном месте – положа руку на сердце так и только так можно обозначить ресепшен в этом «Союзе за Живую Планету Земля». И вся эта адская кухня вопросов, на которые нет ответов, варилась в черепной коробке под серыми изумлённо глядящими на мир, а в данный момент – на меня глазами.

Прекратить этот опасный мыслительный процесс проще всего было одним способом – я зажал ей рот поцелуем и увлёк на диван.

Мы ласкали друг друга совершенно исступлённо, словно Лена собиралась на практике подтвердить высказанный ею ранее тезис («Замороженный чертёнок оттаял», – подумал я), а затем снова заснули.

Но вопросы от этого никуда не ушли. Они почему-то вообще никогда никуда не уходят…

– Вот я и хочу понять – как там, – повернулась она ко мне. – Понимаешь, с твоих слов, со слов многих других людей, которые живут на Севере и, наверное, его понимают, я чувствую, что мы совершаем ошибку за ошибкой. Но почему? Ведь вроде же все эти стратегии помощи коренным меньшинствам тщательно выверены, их придумали умнейшие люди. Так что же не так? Почему все наши усилия уходят в песок? Я не знаю, как мне жить! – несколько нелогично завершила она.

– Хммм. Наверное, потому, что люди не очень понимают, что другие люди не хотят жить в соответствии с чужими планами. Потому так и случается: деньги на развитие аборигенов уходят к их «вождям». Сами же аборигены продолжают жить своей жизнью. Она не стоит на месте и всё время развивается, но не по каким-то рекомендациям или законам, а в соответствии с развитием экономики региона, характером того или иного человека, ценами на мясо или пушнину – в общем, всеми теми факторами, на которые советчики из Москвы или Вашингтона не оказывают ну абсолютно никакого влияния. К примеру, компания «Реальное Сафари» через выплаты местным жителям, юридические консультации и прочие бенефиции оставляет на территории обитания этих малочисленных северных народов до трёхсот тысяч долларов в год. Я полагаю, что это гораздо больше грантовой суммы полевых проектов, которые позволяет себе твоя организация по всему Северу.

– Грантовая сумма… Полевых проектов… – Лена зажмурилась.

– Не морщи лоб, милая, это тебе не идёт, – я перегнулся через стол и бережно поцеловал её в губы. – Я не хуже твоего руководства умею играть в эти игры – да, наверное, большая часть людей, имевших отношение к науке в девяностые годы, это умеет. Просто в какой-то момент понимаешь, что хотя слово, обозначающее материальное вспомоществование науке, и произносится «грант» – «подарок», но за этот подарок тебе приходится отрабатывать в десять раз больше, чем если бы ты получил эту сумму по обычному трудовому соглашению. И тут в голову приходит одна примитивнейшая мысль: а на хрена искать эти гранты, когда деньги можно просто зарабатывать? Поэтому самое мудрое, что могут делать теоретики от всеобщей теории всего, – так это разделить свою теорию с нашей практикой и оставить людей в покое. Как в своё время сказал бравый солдат Швейк, «пусть всё будет, как будет, как-нибудь да будет. Никогда так не было, чтоб никак не было».

Юрий Тарман

Мы провели вместе выходной, и я даже не очень удивился, когда Лена сообщила мне, что больше не выйдет на работу в свой ресепшен. И двинулся по своим московским делам, отложив в самый дальний угол мозга эти планы девицы на совместную жизнь.

Первым местом, куда меня принесли черти, было «Реальное Сафари»: мне предстояло проверить почту и сделать десяток уточняющих звонков за казённый, то есть «Реального Сафари», счёт.

Надо сказать, что офис «Сафари» содержался вскладчину несколькими туристическими конторами, представители каждой из коих имели по своей клетушке, своему ключу и своему компьютеру. Там постоянно происходило какое-то коловращение граждан, и потому я не удивился, увидев, что в секции, куда временно был допущен я, сидит ещё один человек.

Но этот человек ждал меня, и я его однажды уже видел.

Это был тот чертовски похожий на Ленина мелкотравчатый типок из «Союза Земли».

В первый момент я решил, что с меня потребуют спроса за умыкнутую секретаршу, но потом сообразил, что если только Лена не придала своему уходу демонстративного характера, то о нём в конторе, скорее всего, и не знают.

На всякий случай я прошёл мимо него, делая вид, что мы незнакомы, и сел за клавиатуру. Типок вскочил со своего стула и направился ко мне.

– Здравствуйте! Я директор российского полевого офиса «Союза за Живую Планету Земля» Тарман Юрий Александрович. Вы у нас были позавчера…

– Да, точно, был, – я поглядел на Тармана с ехидцей, – ваш сотрудник мне ещё порекомендовал обратиться к вам в письменной форме.

– Ну. Я решил, что мы, возможно, подошли слишком формально к этому делу…

– А я вот так не решил, – хмыкнул я, загружая почтовый сервер. – И вообще, я пришёл к выводу, что эпизод, по которому я появился у вас в офисе, слишком малозначителен, чтобы мне и вам им заниматься впредь.

Тарман встал рядом и принялся буравить меня взглядом стеклянно-голубых глаз. Тут только я сообразил, что он думает, будто я тоже нацелился на присвоенные Протасовым деньги!

– А я вот не думаю, что поиски нашего бывшего сотрудника являются малозначительным делом! Ведь вам-то он всё-таки чем-то сумел насолить – так, что вы бросились наводить о нём справки по всей Москве?

Я мог бы ответить ему что-нибудь в духе, что насолил мне его бывший сотрудник хотя бы тем, что попался мёртвым поперёк дороги во время экспедиционных работ, но, естественно, промолчал. Молчал я довольно долго, и Тарман заговорил снова:

– Могу я рассчитывать на конфиденциальность этого разговора?

Я поднялся со стула и прикрыл дверь в клетушку, повесив на ручку с внешней стороны табличку «Переговоры». Одновременно выложил на стол мобильный телефон.

Этот трюк с мобильным телефоном был моей «тевтонской хитростью». Дело в том, что из всего многообразия телефонных моделей, выпускаемых в мире, я выбирал такие, которые отличались встроенными диктофонами с хорошим уровнем звукозаписи.

– Понимаете, после вашего визита я тоже наводил справки. О вас. И я должен сказать, что эти справки меня удовлетворили.

Я продолжал молчать.

– Вы характеризуете себя как профессионального авантюриста. Организуете охоты, путешествия, читаете лекции, пишете в журналы. На жизнь вы себе, конечно, этим зарабатываете, но особенно не разбогатели. И кроме того, как я понял, вы иногда выполняете весьма конфиденциальные поручения. Некоторые из них удаются, некоторые – не очень. Я имею в виду вашу поездку в Охотск в 2005 году… – он испытующе посмотрел на меня.

– Да, болтался я в тех краях, – равнодушно заметил я.

– Так вот, я хочу предложить вам работу примерно в этом роде.

Я был уверен, что Тарман вряд ли понимает, какую работу я выполнял в окрестностях Охотска в сентябре 2005 года, но кивнул.

– Дело в том, что на руках у Протасова находится пакет документов, не имеющих отношения к его проекту. Этот пакет принадлежит в равной степени нам и Ассоциации малочисленных народов Севера. Мне бы хотелось, чтобы вы уговорили его вернуть этот пакет мне.

Я хихикнул:

– Насколько я понимаю, что ваш «Союз», что Ассоциация малочисленных народов Севера – организации общественные, и вы не можете иметь между собой имущественных отношений. Что вам мешает изготовить себе ещё один такой же пакет документов?

Тарман снова присел. Видно было, как в его лысой голове щёлкают шестерёнки и он пытается снова и снова сообразить, что мне говорить можно, а чего – нельзя.

С моей точки зрения, вся эта секретность выглядела достаточно глупо. В тот момент, когда в моих руках появится упомянутый пакет, я буду знать его содержимое не хуже, чем его составители. Но так уж устроен любой общественный деятель, что он старается обманывать своего визави до последнего момента, даже при полной бессмысленности этого занятия.

– Этот документ несколько иного рода, – наконец выдавил из себя Тарман, – он предусматривает создание первого резервата на территории Российской Федерации, который бы управлялся совместно Ассоциацией и нами. Нотариально заверенный и подписанный.

Так это примерно такой же документ, который я получил от Дьячкова по оформлению договора аренды. Но если в моём договоре на кону стояло получение лимита в десять голов трофейного зверя – лосей и медведей, то здесь… Ого-го! Здесь на кону стояло совместное управление нефтеносными землями! То есть миллионы долларов в самом скромном исчислении.

И я вполне допускал, что при правильном толковании этого документа второй стороной договора была отнюдь не общественная организация «Союз за Живую Планету Земля», а сам Юрий Тарман как физическое лицо. То есть Лёша Протасов в порыве донкихотства спёр лично у Юрия Тармана несколько сот тысяч баксов.

Так, это если додумать ситуацию до конца, понимаешь…

– Мдя. Ну а какого хрена он делает у человека, который больше не представляет вашу организацию?

– Вообще-то согласно нашему уставу право представлять организацию в России имеет всего один человек – это я, – напыщенно сказал «микро-Ленин». – Но, как вы уже убедились из общения с другими людьми, Алексей Протасов – человек весьма своеобразный и обладающий специфически понимаемым чувством социальной справедливости. В общем-то именно поэтому он и решил эту справедливость восстановить, изъяв этот документ из обращения. Нам не хотелось бы восстанавливать эти бумаги, потому что… – тут Тарман запнулся, – ситуация в Ассоциации малочисленных народов не вполне стабильна.

– И они могут решить, что им эта сделка сегодня вовсе ни к чему, – понимающе кивнул я. – Так чего же вы хотите от меня?

– От вас я хочу эти документы. Это договор, нотариально заверенное свидетельство о регистрации договора и пять приложений. Меня не интересует, каким образом они окажутся у вас на руках. Для меня будет достаточно, если вы привезёте их мне. И получите за эту услугу двадцать пять тысяч евро.

«Что-то в последнее время все подряд решили предлагать мне деньги», – подумалось мне. Что, впрочем, вряд ли означает, что их вообще заплатят.

– Ну, надо помнить, что я не Филипп Марлоу, – скептически скривился я. – Но над вашим предложением я подумаю.

– Кто такой Филипп Марлоу?[3] – сосредоточенно нахмурился «микро-Ленин».

– Это неважно. Главное – что я подумаю.

– Подумаете. Я не сомневался, что подумаете. А чтобы стимулировать ваш мыслительный процесс, я вам покажу вот что, – и Тарман вытащил файл с вложенным в него документом – оформленным грантовым письмом от «Союза за Живую Планету Земля» на сумму в 25 тысяч евро. Согласно российскому законодательству эти суммы не облагались налогом.

– Как видите, деньги уже выписаны. Достаточно моей подписи в бухгалтерии, чтобы они были перечислены в банк на ваше имя.

– Я сказал, что подумаю.

Тарман ушёл, а я снова усмехнулся. Свободное и не весьма контролируемое обращение со значительными суммами играло как на пользу подобным организациям, так и против них. С одной стороны, её руководитель мог достать буквально из кармана значительное количество неучтённой свободно конвертируемой валюты. С другой – тот факт, что сотрудники таких структур получали зарплату по таким вот грантовым письмам каждый месяц, не привязывало их к организации ничем, кроме денег. Именно это обстоятельство давало возможность для побегов «в никуда», который совершил Алексей Протасов. Вот прямо сейчас за ним в эдакое «никуда» последовала Лена. Я набрал её номер.

– Лен, как твои первые часы свободной жизни? Я вот только что пообщался с твоим бывшим шефом… Он пообещал четвертак ойро за твоё возвращение в отчий дом…

Лена вздохнула:

– Господи, Андрюша…

– Извини, Ленусь, просто напугал. Но я на самом деле видел твоего шефа. И он на самом деле обещал мне эти деньги.

Я вернулся на съёмную квартиру почти сразу после визита в «Сафари». История человека, застреленного кем-то в далёкой тундре, прямо на глазах обрастала самыми разнообразными подробностями и становилась всё более захватывающей. Да, конечно, если на руках у Протасова оказался какой-то сверхважный документ, то за его возвращение Протасову могли простить и украденные сто тысяч долларов. Плюс обещанный мне четвертак.

Так что же там такого – в этих документах?

Стоило ли об этом спрашивать у Елены?

Очевидно, нет. Никогда не надо вынуждать человека врать…

Письма

Я разложил полученные от Протасова-старшего письма Алексея и начал их читать. Письма были адресованы матери Алексея. Но, по словам Сергея Семёновича, эта женщина отреклась от всего земного, в том числе и от сына. Она сама отсылала все его письма отцу, даже не читая. Теперь их листал я, ожидая, что на какой-нибудь странице Алексей Протасов прямо ткнёт пальцем в своего убийцу.

Наверное, я никогда не читал документов, столь подробно описывающих происходящее на нашем Севере и при этом настолько далёких от какого-либо понимания.

«…Василий закончил заниматься отёлом. Я помогал ему отгонять медведей от стада, потому что надеялся спасти жизнь нескольким из этих замечательных и умных животных. Но Никанор не соглашался их отгонять и убил шесть зверей, мясо которых бросил на месте, и даже шкуры взял только у самых больших. Я говорил ему, что медведей на Земле в сотни тысяч раз меньше, чем людей, но Василий на это ответил, что здесь, вокруг Вапаная, живёт всего одиннадцать человек и больше сотни медведей».

Стало быть, первую зиму Протасов прожил в стойбище Васьки Вуквыргина на Вапанае. Потому-то его не вспомнили в Куйле: он оказался там из села Бараньего, куда прилетел через Анадырь. «И где-то в Анадыре он стал свидетелем сговора Юрия Тармана и Ивана Равтытагина, – подумал я, – и прихватил с собой нотариально заверенный договор между двумя высокими договаривающимися сторонами. Возможно, он даже сам принимал в нём участие – каким-нибудь шнырём „подай-принеси“».

Мне было абсолютно понятно, почему Тарман любыми путями пытается заполучить в руки именно свой экземпляр соглашения. Почти наверняка Равтытагин, посоветовавшись с какими-нибудь умными людьми, очень скоро пришёл к выводу, что может потребовать от Тармана чего-нибудь значительно большего, чем ему причиталось по первоначальному варианту договора. И если он узнает, что экземпляр, хранящийся в Москве, утерян, он немедленно «потеряет» и свою копию, после чего объявит соглашение никогда не существовавшим.

Время от времени я задумывался, что знает о договоре Елена и не из-за него ли она прилепилась к стареющему авантюристу, то есть ко мне. Но в конце концов решил, что, скорее всего, о содержании этой бумаги она не имеет представления. Кроме того, почти наверняка соглашение было составлено таким образом, чтобы исключить его использование третьими лицами.

По моей просьбе Лена читала письма Алексея сразу после меня… И при этом всё время плакала.

«Сегодня Никодим забрал у Алёнки Айку – лаечку, с которой она играла всю зиму. Собачка и девочка совершенно привыкли друг к другу, Айка спала с Алёнкой в кукуле, и Никодим говорил, что заберёт собаку на отёл. Однако Айка на отёле жалась к жилью, боялась не только волков, но и оленей. Никодим говорил, что это потому, что Алёнка „спортила“ за зиму собаку, то есть приучила к жилью.

Василий с бригадой сегодня кончили складывать скарб для зимней кочёвки. Они упаковали яранги, печки, полога, кукули и всё остальное лишнее снаряжение в брезентовые мешки, поставили зимние нарты на камешки и уложили мешки на зимние нарты. После чего Никодим взял Айку – собака ластилась к нему и скулила – и со словами „любишь жильё, так и сторожи жильё“ перерезал ей сухожилия на задних лапах и пустил под нарты. Сказал, что теперь она летом не убежит от склада и будет отпугивать от него медведей. А передние лапы ей потребуются, чтобы ловить мышей и сусликов: еды Айке не оставляют. Алёнка горько плакала, Айка визжала, но Никодим сказал, что они всегда так делают с никчёмными собаками. „А осенью, если доживёт, на шапку пустим“, – сказал он».

– Они подрезали сухожилия на ногах собаки, чтобы она оставалась возле вещей и отпугивала медведей?

– Да, – я нехотя потряс головой. – Есть такой приём. Северные аборигены относятся к собакам, да и вообще к домашним животным в высшей степени потребительски. Они, кстати, люди предельно рациональные, когда дело касается выживания. Может быть, это происходит потому, что природа ставит их всё время на грань жизни и смерти. И для них это ни хрена не фигура речи: шаг сюда – смерть, шаг сюда – проживёшь ещё один, хотя бы один день. Потому северные племена довольно снисходительно относятся к детоубийству и людоедству…

– Нет! – Лена застыла столбиком на стуле. – Это неправда!

– Смотри. – Я положил на стол перед ней книгу – Кнуд Расмуссен, «Великий санный путь». – Эта книга написана совершенно безо всякого предубеждения к эскимосам, её автор симпатизировал им, но при этом был честен и старался придерживаться фактов. Упоминания случаев намеренного умерщвления девочек в голодные годы, а также людоедства встречаются через каждые двадцать страниц. Для людей тех мест и того времени это считалось совершенно оправданным выходом из критического положения. Так чего уж требовать от них бережного отношения к домашним животным?

Звонки и деньги

Лена заснула, утомлённая любовью.

Я же встал, подвинул стул к окну и стал глядеть на ночной город, над которым мерцал серебряный диск луны. Как всегда в полнолуние, мне не спалось.

Я начал считать деньги, которые мог бы заработать на Алексее Протасове – живом или мёртвом.

Десять тысяч за его местонахождение от отца.

Двадцать пять – от странного «ильичеобразного» типа за не принадлежащие Протасову документы.

Итого – тридцать пять тысяч евро. Не такие плохие деньги. Интересно, что «внесистемный» нарушитель спокойствия смог самим фактом своего существования обеспечить такую высокую цену за свою голову. Может, кто ещё добавит?

На Дальнем Востоке был вполне так себе конец рабочего дня. Я набрал номер капитана Свиридова.

Сто тысяч бачей – не такие большие деньги. За такие бабки в Москве даже не всегда убивают.

– Я б убил, – с чувством сказал Свиридов. – А что может быть важнее, чем большие деньги?

– Очень большие деньги.

– Ты что, хочешь сказать, что они были у него на себе?

– Нет. Но я предполагаю, что он обладал информацией, которая могла кому-то эти очень большие деньги помешать получить. Угадай с трёх раз: в каком месте очень большие деньги и чукчи тесно дружат друг с другом?

Даже за восемь тысяч километров я услыхал, как Свиридов присвистнул.

– Нефть.

– Угу.

– Знаешь, на побережье Равтытагин отводил для своей ассоциации длинную полосу тундры. Сам понимаешь, участковому надо быть в курсе всего происходящего. Уже тогда я подумал: на хрена она им? Зверя на этой полосе практически никогда не брали. Там есть пара моржовых лежбищ, но Равтытагины – ни хрена не морзверобои, всегда были оленеводами. А бумаги оформлялись серьёзные, адвокат приезжал из Москвы.

– А не было ли рядом с тем адвокатом некоего мозгляка, удивительно похожего на законсервированного Ленина? – задал я вопрос. – Очень примечательная внешность. Если кто видел – наверняка запомнил.

– Ну меня в ту пору там не было, – хмыкнул Свиридов. – Ненавижу южный берег Северного Ледовитого океана. Ни рыбалки, ни охоты, моржи дохлые и чукчи пьяные. Тьфу, забыл. Ещё белые медведи живые. Мерзкие и жёлтые. Позвоню, поспрошаю. Но ты эта, тово, приезжай сюда. Судя по всему, все ответы лежат у нас под боком. Но ты повидайся на всякий случай с Равтытагиным. Если тебя к нему в думский кабинет пустят.

Равтытагин

В думский кабинет к Равтытагину меня, естественно, не пустили. Но Иван Равтытагин имел какой-то офис на Мясницкой и назначил мне там рандеву.

Иван Равтытагин был красивым, очень ухоженным мужчиной.

Среди международных активистов, спонсирующих развитие коренных народов Севера, он был известен как «the Flying Chukcha» – летающий чукча. Сегодня он был в Гаване, завтра – в Дели, послезавтра – в Лондоне, где являлся собственником большой квартиры в Сохо. Надо сказать, что если бульварная пресса Российской Федерации старательно делала вид, что Лондон является центром всяческого антироссийского элемента, то у меня из общения с аборигенами складывалось впечатление, что британская столица является средоточием самых разных племенных вождей, сподобившихся получить гранты от различных союзов и обществ на развитие своих общин.

– Итак, Тарман постарался вас нанять, чтобы вы нашли второй экземпляр «нефтяного соглашения», – весело взял Равтытагин быка за рога.

Я изобразил что-то вроде того, что «не уполномочен обсуждать детали сделки».

– Ну, насколько я знаю, вы сделки ещё не заключили, – хмыкнул Равтытагин. – Да не изображайте попранную невинность. Тарман отродясь ни одной бумаги своими руками не подготовил, а изготовление грантового письма для такой сомнительной – да ладно, будем называть вещи своими именами, господин авантюрист, – личности не прошло мимо полутора десятков сотрудников фонда. Вы ж знаете эти общественные организации: там все стучат всем и друг на друга. Кстати, вы в курсе, что Тармана у нас Карманом зовут?

– Нет, не знаю. И не совсем понимаю, почему вы мне об этом говорите.

– Почему я вам об этом говорю? – усмехнулся Равтытагин. – Дело в том, что я приучился очень хорошо относиться к вашей породе людей. Не хотел бы, да приучился. О да, я знаю, что вы пытаетесь использовать чукчей себе на пользу в любой ситуации. Но при этом вы поступаете точно так же со всеми людьми без исключения. То есть чукчи для вас – или работники, или партнёры, или простаки, которых можно облапошить. Но не примитивные дети другого мира, которым нужно тщательное руководство со стороны Большого Брата. А это именно то, что нам навязывают государственные и негосударственные организации. Поэтому мы не любим вас, но в принципе готовы сотрудничать. Потому что при правильно поставленной взаимной торговле мы можем быть полезны друг для друга без взаимного унижения.

– Да, Иван, – сказал я и посмотрел на собеседника чуть иначе. Изысканно одетый восточный человек. Без пижонства и высокомерия. Мы не любим друг друга, это так, но кого мы любим в этом мире? – А что в том документе такого, что Карман готов отдать за него двадцать пять тысяч евро?

– Не своих двадцать пять тысяч евро, заметьте, – тонкие губы Равтытагина шевельнулись под чёрточкой японских усов. – Скажу вам по секрету, у Кармана отродясь не было своих денег. Семь лет назад он ютился в крохотной гостинке в Благовещенске. Оттуда его вытащили недальновидность его нынешнего лондонского начальства, собственное жуткое честолюбие и желание заработать много денег. Этот документ – как раз один из путей их заработать.

– Сколько, если не секрет?

– Ну, вы всё равно узнаете, если доберётесь до него. От двух миллионов до бесконечности. Всё зависит от запасов Перкунейского месторождения.

– От двух миллионов, – покачал я головой. – Как вас-то угораздило его подмахнуть? Вы ж не пьёте?

– Не пью, – почему-то вздохнул Равтытагин. – В отличие от большинства моих родичей, как вы это и сами понимаете. К сожалению, я, в отличие от Кармана, не имею права единолично решать, что мне подписывать от имени чукчей, а что – нет. Юра обошёл самых влиятельных старейшин – вы ведь знаете, в момент личного контакта их очень легко убедить в некоторых вещах. Вы сами пользовались этим же приёмом неоднократно, что я буду вам рассказывать? Было собрание, кворум распорядился визировать этот документ. И нотариально заверить, что… – он запнулся.

– Хуже всего, – договорил я.

Равтытагин снова улыбнулся.

– Я предполагал, что мы поймём друг друга. Мне это далось непросто, уверяю вас. И я с большим удовлетворением узнаю от вас, что этот документ больше не находится в «Союзе Земли». Конечно, сейчас я сделаю всё возможное, чтобы Карману не удалось повторить этот ход.

Уже когда я выходил из кабинета, Равтытагин меня окликнул.

– Андрей, – он улыбнулся тепло и дружелюбно. – Когда вы найдёте этот документ – если вы его найдёте, конечно, – подумайте: стоит ли он этих двадцати пяти тысяч евро? Деньги вы получите и потратите. В то время как я смогу выступить вашим союзником во многих делах. Если они не будут идти во вред моему народу.

– А почему вы не можете выступить этим союзником уже сейчас?

– Из чувства противоречия. Мы ж всё-таки не любим друг друга, правда?

Правильно. Так пусть и остаётся. Вроде бы и не было ничего…

Трудовая книжка

При увольнении с работы у человека всегда остаются те или иные формальности. Тем более что современный корпоративный кодекс обязывает работодателя насмерть запугать уходящего от него человека. Чисто на всякий случай, чтоб не вякал и чувствовал себя обиженным. Ещё более любопытно то, что чаще всего такая тактика действует прямо противоположным образом: увольняемый почему-то приходит в ярость и начинает честить бывшую контору направо и налево. Судя по всему, Лена на своей бухгалтерско-секретарской работе достаточно насмотрелась на такие увольнения, и при одной мысли, что надо идти на службу забирать трудовую книжку, её начинала бить дрожь. Я предположил, что белобрысая грымза вкупе с лениноподобным типом могли сделать такую процедуру непереносимой даже для закалённого в боях рыцаря бюрократического фронта. Но, как я уже не раз убеждался, мы живём в очень маленьком мире. Я немного повспоминал фамилии, написанные на магнитной доске у ресепшена, позвонил одному человеку, другому – ив конце условленного дня ужинал в маленькой пиццерии на углу Садового кольца.

Она пришла с опозданием на четверть часа и, как мне показалось, постаралась с улицы оценить обстановку в помещении. Видимо, побаивалась, что в зале окажутся коллеги по работе.

Когда Лиза появилась в дверях, я на всякий случай поднялся из-за стола. Много лет прошло – меня можно было и не узнать. По крайней мере, я бы на это не обиделся. Я же узнал бы её при любых жизненных обстоятельствах. Лиза чуть задержалась, затем шагнула ко мне, приобняла чуть крепче, чем положено старым знакомым, и чмокнула в ухо, обдав запахом табака.

Села напротив и поглядела оценивающе:

– Завидую мужикам: они почти не меняются с возрастом.

– Ты тоже.

– Не ври, Андрюха. Я смотрюсь в зеркало как минимум два десятка раз в день. Все мы движемся в одном направлении, просто для некоторых из нас этот путь оказывается болезненнее. А для женщины, склонной к полноте, – болезненнее втройне, – беспощадно пресекла она все мои попытки к комплиментам и наклонила голову влево, прищурив глаза. – Андрей Горелов. Ты знаешь, что за нашу встречу меня могут уволить?

– Хммм… Ну, тебе решать, стоит ли держаться за такую работу, где можно быть уволенным за встречу с прошлым…

– В любом случае это не твоё дело, Андрюха.

Я заказал два «американо». Ещё минуты три мы просто смотрели друг на друга. Я знал, что она видит перед собой – невысокого худого человека с продолговатым, будто бы сжатым с боков черепом, отчего скулы выпирали желваками над впадинами щёк. Чисто выбритого (по крайней мере, я на это надеялся), с бородкой и усами а-ля эспаньоль, ёжиком тёмных, начинающих седеть волос, длинным носом, опускающимся к чёрточке усов надо ртом. И небольшими карими постоянно прищуренными глазами, которые когда-то смотрели на неё с любовью.

Похоже, Лиза тоже пыталась оценить, какой я воспринимаю её сегодня. Потому что встрепенулась, стряхивая наваждение, и протянула руку мне через стол.

– А помнишь, как всё начиналось, – произнесла она наш всегдашний пароль.

Я кивнул.

Да, всё начиналось… Студенческие дружины охраны природы, совместные протесты на Манежной и пьянящий воздух свободы, подобного которому уже никогда больше не будет в нашей жизни. А теперь мы сидим друг перед другом, откровенно оценивая визави.

– Кстати, с чего бы это тебя выгонять за встречу со мной, – я первым начал прощупывать оборону. – Многие ли в «Союзе Земли», кроме Тармана, знают о моём существовании?

– Не пытайся казаться глупее, Андрюша, чем ты есть, – Лиза улыбнулась широкой улыбкой полной доброй женщины. – Мы живём в безумно маленьком мире. Как мы тогда говорили – «не круг широк, а слой тонок»? Так вот, он стал ещё тоньше.

– Но я по-прежнему в «слое»?

– Это уж конечно. Выпасть из него можно, только умерев. Но ты – на тёмной стороне, Андрюшка, и любой контакт с тобой является нежелательным.

– On the dark side, – нараспев проговорил я строку из песни. – И чем же моя сторона темнее твоей?

– Ты – охотник и устроитель охот. В общем-то торгуешь убийством животных. Не стреляешь их для собственного пропитания. А именно торгуешь возможностью убивать. Не сохраняешь природу. А приспосабливаешь её к себе. Убийца.

Лиза проговорила эти слова совершенно без выражения, как если бы мы обсуждали торговлю телевизорами.

– Убийца, да, – согласно кивнул я. – Но, насколько я понимаю, крупнейшие «зелёные» организации не только не выступают против охоты, но и поддерживают её…

– Угу, – Лиза взяла чашечку и проглотила налитый в неё кофе одним глотком. – Да. Потому что охотник гораздо сильнее заинтересован в изобилии диких зверей, чем, скажем, фермер. В первую очередь фермер, я даже так скажу. Это-то нас всех и погубит. Ты на тёмной стороне реально способствуешь развитию территорий и выходу людей из нищеты. За чем, по идее, должно прийти понимание щадящего природопользования. Не обязательно, но правдоподобно. Мы же, на стороне светлой, напрямую это природопользование поддерживая, плодим жуликов и иждивенцев, не имеющих никакого отношения ни к природе, ни к её охране. Просто жуликов и иждивенцев. По большому счёту, «два капитана по цене одного»…

– Мир не чёрного и не белого цвета, – осторожно продолжил я. Разговор принимал не тот оборот, какой мне бы хотелось. – Он серый.

– Да знаю, ты меня сейчас будешь обрабатывать софизмами, – отмахнулась Лиза. – Но я достаточно стара, чтобы закоснеть в своём упорстве. Должно быть две стороны: «Мы правы, враг не прав!». Твой же «серый» мир ведёт к борьбе всех против всех.

– Ну, мир дуалистичен, как учат нас фатер Энгельс и гросфатер Маркс, – хмыкнул я. – И борьба «всех против всех» привела к созданию наиболее устойчивой демократической системы в мире – американской. Но я в общем-то позвонил по делу…

– Да, – Лиза словно осунулась. – Не сомневаюсь в этом. Ты же слова, не подумавши, не скажешь. Я просто хотела, чтобы ты знал, что я думаю о том, чем ты занимаешься.

– Что я в тебе, Лизавета, ценил всегда – так это умение называть вещи своими именами.

– Когда-то ты ценил меня не только за это, – грустно произнесла Лизавета. – Ладно, выкладывай своё дело…

– Тут у вас намедни пропажа случилась. В человеческом материале, – мягко сказал я. Всегда мне казалось неудобным рассказывать бывшей любовнице о любовнице нынешней. А ведь приходится иногда.

Как я и ожидал, Лиза напряглась.

– Лена. Работала на ресепшене, совмещала с бухгалтерией. На работу не вышла. Оставила сумбурную записку. Из идеалистов. Не люблю я тех, что из идеалистов: ненадёжные они какие-то.

Тут я иронически поднял брови.

– Чёрт, ты ж с ней разговаривал во время визита… Что, Крысолов, вытягиваешь людей из Системы? Чёрт, чёрт, чёрт, я ж знала, что ты, как дьявол, всё всегда просчитываешь надолго вперёд…

– Всего-то принёс ей известия от бывшего друга, – продолжал я столь же спокойно гнуть свою линию.

– Протасова? – Лиза скорчила недовольную гримасу. – Тоже мне парочка, гусь и гагарочка. Что, двинет следом за ним на севера? Романтики хреновы. Будто здесь, в Москве, им делать нечего… Не зря ты с ним снюхался, вы даже внешне похожи чем-то…

– А помнишь, как всё начиналось, – проговорил я.

Лиза осеклась и несколько раз быстро взмахнула ресницами.

– Просто у неё есть одна закавыка – трудовая книжка. Ваши же её добром, я так понимаю, не отдадут.

– Не отдадут, – согласно вздохнула Лиза. – Всю кровь выпьют, – она сжималась буквально на глазах, покрываясь морщинами и становясь старше. – Не отдали бы, я так тебе скажу.

– Не отдали бы? – я вопросительно посмотрел на неё.

– Да. Дело в том, что я в нашей богоспасаемой конторе являюсь в придачу чем-то вроде завкадрами. Так что выдам я ей эту книжку втихаря, пусть будут счастливы, неладные…

Потом качнула головой и произнесла:

– В этом-то вся и проблема. Полуангелы воюют с полудемонами. Всё понарошку. Отбери чуть-чуть у одного, добавь чуть-чуть другому – и они меняют полюса, как намагниченные иголки. Никакой настоящей жизни. Никакого выбора между жизнью и смертью.

– Это смотря где и откуда смотреть, – неосторожно заметил я.

Когда я уходил, Лиза так и сидела за столом, уставившись в одну точку где-то на изображении большой пиццы по-гавайски…

Хихичан. Капитан Свиридов

Мы притряслись в Хихичан в середине мая. Река Колыма только вскрывалась ото льда, невысокие северо-восточные горы ещё полностью лежали под снегом, но уже протянулись на север последние гусиные караваны и пролётная утка кувыркалась во всех заводях. Лена сидела рядом со мной притихшая и, наверное, немного напуганная.

Позади осталась Колымская трасса, усеянная мёртвыми брошенными посёлками. Часть из них сгорела, и на участках, застроенных некогда частными домами, торчали лишь кирпичные остовы печей с трубами – как на фотографиях из сожжённой фашистами Хатыни. На каком-то повороте нашу машину остановила семья эвенков-орочонов, которых здесь зовут орочами. Наш водитель спросил с них деньги – отец семейства, состоявшего из жены и взрослой дочери, предложил сексуальные услуги обоих женщин. Водила, закалённый колымский мужик, сплюнул и двинул дальше.

– А что, та, которая молоденькая, была ничего, – хихикнул с заднего сиденья молодой украинец.

– У них у всех поголовно сифилис, – плюнул колымчанин, и наша «Делика» снова затряслась по плохо укатанной грунтовке.

На окраине Хихичана горел брошенный дом. Его никто не гасил, вокруг собралась толпа подростков, которая наперегонки с огнём била камнями оставшиеся окна.

– Дикие дети Севера, – криво ухмыльнулся водитель. – Небось сами и подожгли…

Я направил стопы прямо в райотдел милиции. В районном отделении вполне так себе небольшого по численности населения колымского региона служило полсотни человек во главе с двумя полковниками.

Капитан Свиридов занимал в неформальной иерархии этого странного места (а подобные заведения всегда изувечены некими неформальными иерархическими судорогами) то ли второе, то ли третье место. Не то чтобы он так уж стремился к лидерству, просто прожил он в этих местах столько лет, сколько не набиралось ни у одного полковника просто провести в погонах, знал весь народ на местах, знал, кто на что способен, держал статистику и, будучи человеком старого закала, то есть очень опасающимся связываться с металлом, не лез в главное занятие местной милицейской братии – не крышевал незаконных золотопромышленников и старателей. Одним из символов занимаемого им положения был маленький, чуть больше сортира, кабинет на втором этаже райотдела.

Я бросил наши рюкзаки у дежурного и поднялся.

Как и в одну из наших предыдущих встреч, Свиридов занимался своим любимым делом – чинил замок какого-то интересного ружья, который, полностью распотрошённый, лежал перед ним на чистой фланелевой застиранной портянке. Он едва взглянул на меня поверх очков, ни на секунду не отрываясь от своей попытки всунуть какой-то штифт в предназначенное для него гнездо.

– Чего сюда-то припёрся? – раздражённо буркнул он через минуту.

– Хочу, чтоб ты меня куда-нибудь поселил. Со мной женщина.

– Совсем охренел, – Свиридов от неожиданности даже выронил штифт. – Ты уже как Азиз стал – с бабами на охоту ездить…

Азизом звали одного моего клиента, азербайджанского нефтяника из Баку, прилетавшего на охоту на собственном самолёте, с охраной, поваром и тремя-четырьмя моделями из Москвы.

– Ну во-первых, я не на охоту. По большому счёту мне надо поговорить с тобой. Там что-нибудь и решим. Во-вторых, я не Азиз. И в-третьих – она не баба.

– Ну-ну, – просопел Свиридов, словно бы выражая сомнение во всех трёх озвученных мной постулатах, встал, открыл незапертый сейф и достал бутылку водки. Плеснув на два пальца жидкости в стоящий на столе гранёный стакан, протянул стакан мне. Я помотал головой, отказываясь. Свиридов пожал плечами, поднёс стакан к губам и, выдув водку единым махом, поставил бутылку обратно в сейф. Затем вытащил из сейфа связку ключей с номерками домов и квартир. Эти ключи отдавали Свиридову его бесчисленные приятели, на время или навсегда покидавшие Хихичан. Побренчав ключами с полминуты, он вытащил один, пробормотал, что я могу жить там хоть до самой смерти, и ткнул пальцем через покрытую тающим снегом площадь куда-то в сторону пятиэтажек. Собственно, этот жест был уже лишним, потому что на бирке значился подробный адрес обиталища.

Обиталищем была холодная прибранная двухкомнатная квартира. Судя по минимуму обстановки, хозяин её действительно покинул Хихичан навсегда. Квартира в Хихичане даже в лучшие времена не стоила больше штуки баксов, потому, видимо, Свиридов и был приставлен за ней следить. Пожизненно. Интересно, что произойдёт раньше – развалится этот пятиэтажный блочный дом или помрёт Свиридов? Я бы поставил на первое.

Лена, как кошка, проверила все углы, воду в туалете и ванной и наличие электричества.

– Нет тепла и горячей воды, – сообщила она и вопросительно поглядела в глаза.

Я нашёл двадцатилитровый бак и воткнул в него спираль-нагреватель.

– Здесь уже лет десять нет горячей воды. Ещё счастье, что свет есть.

Лена поплескалась с дороги в тёплой воде, я уложил её на продавленный диван, укутал спальным мешком и стал ждать Свиридова.

Прежде всего я отдал ему пачку писем.

Он повертел их в руках, а затем начал рассказывать.

Судя по всему, зимой вокруг Вороньей реки ничего не происходило.

– Как ты думаешь, сто тысяч – это достаточная сумма, чтобы удрать оттуда не оглядываясь?

– Кому как, – задумался Свиридов. – На Кубани, откуда Чохов, на такие деньги особенно ничего не купишь. Так, неплохая прибавка к пенсии. Необходимость пахать дальше в поте лица своего она не отменяет. То же и для метеостанщика. Что до Салькина, то он без паспорта вообще никуда деться не может. Далее – ламуты. Если сумма в рублях, то им это ещё нормально. Если же она вся с портретами американских президентов, то, скорее всего, мы никогда об этих деньгах не узнаем. Их сложат в какое-нибудь потайное место, и хорошо, если эти деньги вытащат их праправнуки через триста тысяч лет. Я у Сеньки Николаева в обращении даже царское золото видел. То есть шлёпнуть-то они его, конечно, могли, но не из-за денег. И деньги эти они бы немедленно заховали.

– Ну, по твоим словам, деньги бы эти заховал любой местный житель.

Свиридов удручённо покачал головой:

– О том и речь. Так о каком документе ты мне говорил?

Я покачал головой точно так же, как за несколько секунд это сделал Свиридов.

– Эта штука нам поможет ещё меньше. Я думаю, что убийца просто-напросто спалил его в печке, или что там у него было поблизости, где он потрошил шмотки. Его нельзя использовать без участия кого-либо из участников соглашения. Это тебе не акции на предъявителя. Мне понятно лишь одно: одна из сторон заинтересована в том, чтобы найти договор и держать его при себе, а вторая отнюдь не против того, чтобы оно растворилось в прошлом.

– Я сильно много не понял про эти твои акции, – усмехнулся Свиридов. – Но ведь вторая сторона – Равтытагин? Он-то здесь совсем неподалёку.

– Но не в тундре. И те же Дьячковы – не помощники Равтытагину.

Потому что Равтытагин – чукча, а Дьячковы – эвены. Для подавляющего большинства городских людей северные жители не отличались один от другого, но это было совсем не так. Эвены, они же ламуты, искренне ненавидели чукчей и считали, что территория Чукотского автономного округа, на одну треть населённая эвенами, совершенно несправедливо называется Чукоткой. Не говоря о том, что во времена казаков-первопроходцев она на девять десятых была заселена юкагирами. Которые соседей в грош не ставили и в итоге их дружно истребили. А потом держава долго хороводилась с чукчами, но так и не заставила их платить ясак. И из-за нерентабельности древняя Анадырская крепость была ликвидирована, а администрация – вывезена.

А вы всё – апачи, апачи…

Так что ни Равтытагин никогда не обратился бы за помощью к эвенам, ни они не согласились бы помогать ему. Особенно когда речь шла об увеличении благосостояния приморских чукчей и об убийстве.

– Так что этот документ или спрятан вместе с деньгами, или сгорел… – резюмировал Свиридов. – И мы всё равно вернулись туда, откуда начали.

– Одно мне не понятно. Это одно – оно же самое главное, – сказал он чуть позже. – Что надо было сделать человеку, чтобы ему потребовалось пустить пулю в голову – совершенно расчётливо.

– А я не понимаю, почему тело не спрятали, – откликнулся я.

– Да ну, – рожу старого милиционера искривила усмешка. – А ведь это напрямую смыкается с твоей специальностью… Охотовед хренов.

– Медведи?

– Ну конечно. Вообще, настоящее чудо – то, что костяк сохранился так долго. Видимо, воняет не по-местному.

– Не факт, что он сейчас нас там ожидает. Росомахи могли растащить его уже этой зимой.

– Там до скелета надо пробиваться через несколько слоев синтетики, – хмыкнул Свиридов. – Максимум череп сгложут. Хотя если он пролежал там прошлую зиму, то уж никогда не стронется с того места.

– Так что, будем его находить? – задал я основной вопрос этого вечера.

– Тебе сильно нужны эти деньги? – посмотрел на меня пристально Свиридов.

– Пять тысяч евро? Они б, конечно, не помешали. Но я не уверен, что они стоят того гвалта, который поднимется вокруг.

– Ты вроде бы говорил о десятке?

– Половина твоя, – я рассмеялся. – Али ты не милицанер?

– Милицанер, – согласился Свиридов. – И потому ответственно тебе заявляю: пятёра евро не стоит этого геморроя. Я тебе скажу, и десятка его не стоит.

– Стало быть, надо его прикопать, – я пожал плечами. – Как-то он нехорошо там на юру лежит.

– Насчёт этого можешь не сомневаться. Я его неглубоко, но зарыл. Насколько мерзлота позволила. И столбик поставил. Ну что, выпьем, что ли, за этого бедолагу?

Мы выпили не чокаясь. Кто бы ни застрелил Алексея Протасова, он это сделал по одной, и в общем-то вполне очевидной, причине. Они разговаривали на разных языках, и Алексей слишком стремился навязать другому человеку своё миропонимание. Справедливо рассуждая, я понимал, что каждый из насельников Вороньей реки был способен на этот выстрел. Да что там – и я, и капитан Свиридов также были способны на это.

Мы снова выпили не чокаясь и постарались забыть странного пришельца, погибшего в устье реки Имлювеем.

– Чего это за девчонка к тебе прицепилась? – спросил Свиридов после третьей. – Ничего девка, только какой-то у неё странный сдвиг на почве наших аборигенов. Надо ей мозги на место поставить.

– Давай лучше этим я буду заниматься, ага?

Пойнт-Хоуп

– Но ведь на Западе проблемы коренного населения решаются, – вздохнула Лена. – Так что же у нас есть такого, чего мы не можем решить?

– Да не сильно-то это решается и на Западе. Видишь ли, что мы, что американцы, что шведы с финнами – мы люди греко-романской культуры. Причём культуры земледельческой в основе своей. А люди, которых мы пытаемся окормить, – люди охотничье-животноводческой культуры. То есть между нами и северными аборигенами, равно как и индейцами, – противоречие мировоззренческое. И в общем-то сути его никто из умных людей так и не смог сформулировать. Понимают – да, а сформулировать – не очень. Мы все знаем, что мы – иные, – тут я демонстративно употребил термин из российской фантастики, – при этом определить «точки разлёта» между нами и, скажем, чукчами или коряками, ведущими естественный образ жизни, так никому не удалось. В комнате, где приходилось ночевать Протасову, я видел книги Торо и Эмерсона – совершенно стандартная литература для людей, интересующихся решением экологических проблем. Типовой набор, так сказать. Но при этом оба были людьми, бесконечно далёкими от естественного образа жизни, который вели те же индейцы рядом с ними. Например, нам трудно, почти невозможно понять, что смысл жизни каждого мужчины-индейца активного возраста составляла война. И в общем-то те действия американских первопоселенцев, которые нам здесь, в центре Москвы, кажутся варварским геноцидом, с точки зрения тех же первопоселенцев были совершенно оправданны.

Кроме того – тебе, наверное, это будет интересно – самую убогую и задроченную деревню северных аборигенов я видел не на Чукотке, Таймыре или в Якутии. Это был посёлок с красноречивым названием Мыс Надежды – Пойнт-Хоуп.

Я задумался. Туда, в этот Пойнт-Хоуп, мне довелось попасть в результате странного бартера с Департаментом дикой природы Соединённых Штатов. В мою бытность на Аляске я перевёл им ряд российских законодательных актов. В бюджете отделения не было денег для того, чтобы оплатить мне эту работу, и они сделали мне вполне оригинальное и интересное предложение – пролететь на патрульном самолёте вдоль всей береговой линии штата и помочь при учёте выброшенных на берег трупов морских млекопитающих. То есть на крошечном летательном аппарате пролететь несколько тысяч километров, постоянно присаживаясь и рассматривая различные сомнительные предметы на береговой линии. Мне предстояло увидеть всю северо-западную оконечность американского континента, а кое-что в этой части – даже потрогать руками, и я посчитал, что это достаточная плата за несколько дней работы в офисе.

Нет нужды говорить, что поездка (или, правильнее говорить, «пролётка») получилась совершенно фантастической. Мы стартовали вообще с территории Канады, из района устья Маккензи, и двинулись мимо залива Прюдо на мыс Барроу. Там мы повернули на юг, и в какой-то момент я увидел совершенно бесподобный по своей красоте и суровости скальный массив – мыс Блафф.

А совсем недалеко от него, на широкой галечной косе, располагалась россыпь прямоугольных строений такого же грязно-серого цвета, как и камни, на которых они стояли. Это место называлось совершенно романтически – Мыс Надежды, Пойнт-Хоуп.

Здесь я скажу пару слов о том, что представляет собой отделение Департамента дикой природы, с которым я работал. Это были копы. Самые простые копы. Только с лёгким уклоном в природоведение. Но в любом случае рейнджер-природоохранец в Америке – это не российский охотовед, про которого один из отцов-основателей российского охотоведения Юрий Порфирьевич Язан сказал: «Гибрид биолога, мента и экономиста. И всё хреновое». С рейнджерами и офицерами Департамента это не так. Это – копы. Простые суровые копы с пистолетами, наручниками, фонариками, дубинками и всеми символами и атрибутами американской полицейской машины.

Ну и вот, летим мы на самолёте этой вот самой американской полиции над деревней Пойнт-Хоуп, и офицер мне рассказывает: «Здесь у нас полицейский живёт. Стажёр. Вообще-то сюда постоянного полицейского найти невозможно, поэтому разработана следующая система. Курсант заканчивает полицейскую академию и может пойти сюда работать. Работать он здесь будет восемь месяцев, после чего получит оплачиваемый трёхнедельный отпуск в любом месте США и по его окончании – достаточно престижную службу. Вот здесь сейчас такой полицейский находится, и он нас встретит на взлётной полосе».

Действительно, на взлётной полосе сидел какой-то молодой крепкий мужик с парой рюкзаков. Мой спутник (буду впредь звать его Старый Полицейский) старательно сделал вид, что эти рюкзаки не замечает.

Тут Молодой Полицейский просто сказал: «А вы не можете меня забрать отсюда сегодня же?». Старый Полицейский опять же сделал вид, что не услышал этого вопроса, а просто предложил проехать в участок, выпить кофе, переночевать и вечером поговорить.

Вечером выяснилось вот что. Тони служил в посёлке уже полгода. Его, конечно, очень сильно удивляло, что всё население деревни ничем не занято – eating, fucking, watching TV & sleeping, – поскольку живёт на деньги нефтяных компаний, но при этом он как-то ухитрялся сохранять с ними нормальные взаимоотношения. Некоторые проблемы были с наркотиками: двое парней постарше наладили туда ввоз «травы». В посёлке действовал сухой закон, и потому в нём не было обычных для наших северных селений регулярных пострелушек с поножовщиной.

Но так продолжалось до вчерашней ночи, когда двое подростков бензопилой вскрыли аптеку и добрались до хранившегося там спирта.

Тони быстро оказался рядом и, решив не портить жизнь мелюзге, просто, не составляя протокола, отметелил мальчишек. А уже сегодня с утра здесь сел самолёт из Анкориджа, который привёз адвоката по делам туземных американцев, чтобы сгнобить Тони за нетолерантное отношение к местному населению.

«Ну и что, ты ничего не нашёл лучшего, как на полицейском самолёте пуститься в бега? – мрачно сказал Старый Полицейский. – Ну, где тут этот адвокат остановился, я с ним потолкую».

Действительно, потолковал и через час присоединился к нам снова.

«Значит, так, Тони. Я с ними договорился. Но пусть этот эпизод будет тебе уроком. В любой ситуации всегда надо решать проблемы по закону. На то он и закон. Если ты следуешь ему, то в сомнительной ситуации закон за тебя заступится. А вот видишь, что бывает, когда человек пытается подменить собой закон?»

– Похоже на твоего капитана? – Лена грустно улыбнулась.

– Ага. Как грузин объяснял, что такое айва… «Что такое яблоко, знаешь? Ну вот, совсэм нэ похож…»

На следующий день Свиридов пришёл к нам с утра.

– Хотите проехаться со мной в Чумовое стойбище? Там у них поножовщина произошла, мне надо туда смотаться.

Я скривил физиономию.

– Мы на вездеходе поедем. Ты, – я испытующе посмотрел на Лену: предстояло задать ей очень непростой вопрос, – ты к синякам готова?

– А что, надо?

– Надо, – сказал я с чувством. – Вездеход – он весь из железных углов и трясётся.

– Что мне с собой взять?

Я подумал-подумал и сказал:

– Солнечные очки. И ещё крем от загара. Сейчас солнечная радиация – бешеная.

Вездеход

Стойбище Чумовое на языке местных жителей называлось иначе. Чумовым это место прозвали геологи, которые назвали «чумами» летние яранги, стоявшие здесь уже семьдесят лет назад. Наверное, это место – высокий сухой холм, обдуваемый ветром, над слиянием двух рек, изобилующим многочисленными рыбными ямами, – использовалось для многолетних стоянок многие сотни, если не тысячи лет. Прямо от холма Ирвыней начинались пологие склоны, выходившие на обширное нагорье, на одном из местных диалектов – Чистай. Нагорье представляло собой настоящую обдуваемую ветром тундровую страну площадью в несколько сот квадратных километров, на которых в летнее время можно было выпасать оленьи стада, уберегая их от туч кровососов, которые делали жизнь в низинах практически невыносимой.

Я и Лена сидели на крыше вездехода – чудовищного гусеничного монстра ГАЗ-71, – и горячий воздух от вентиляторов обдувал наши лица. Свиридов галантно предложил даме сесть в кабину, но я быстро пресёк интригу старого ловеласа и быстрым движением подсадил её на крышу. Свиридов покачал головой.

– Что, не вышла славянская хитрость? – посмеялся я над ним с высоты. – Сиди сам в своём железном ящике.

– На всём вездеходе есть два приемлемых места, – оборотился я к Лене, – и они не внутри его. Движок этого танка постоянно испытывает дикие нагрузки, и поэтому он охлаждается специальной системой из двух огромных вентиляторов. Так вот, эти вентиляторы гонят горячий воздух из трюма на крышу, прямо к тому месту, где мы собираемся сидеть. Кроме того, человек в кабине этой крякозябры сидит очень низко и обзора фактически не имеет. Обрати внимание: когда водителю надо внимательно осмотреть дорогу, он останавливает свою колымагу и вылезает на крышу через специальный люк.

– Заливай ей, заливай, – проорал мне из своего люка Свиридов, уже втиснувший своё немалое тело в ёмкость, которая называлась в вездеходе креслом. – Зато здесь водку пить удобнее.

Следом за телом в люк втянулось оружие Свиридова – тяжёлый неуклюжий армейский карабин Мосина, запомнившийся мне ещё со времён самого первого моего появления в этих местах и переживший на моих глазах множество невероятных приключений, среди которых самым впечатляющим было, когда поверх него на Юкагирской деляне трижды развернулся трелёвочный трактор. Тогда Свиридов с руганью выковырял его с полуметровой глубины из грязи, прополоскал в речке, просушил, состругал с приклада самые грубые задиры. При этом, что характерно, карабин даже пристреливать заново не пришлось…

– Свиридов, а Свиридов, – завёл я всегдашнюю на выезде с милиционером песню. – А чего ты пистолетом брезгуешь? Потерял?

– Замолкни, кукша, – весело отозвался Свиридов. – Человека, выезжающего с пистолетом в тайгу, надо немедленно сдавать в дурку.

В этот момент Тагир дёрнул рычаги, и Свиридов с ловкостью фокусника вдёрнул голову в стальную коробку, а по тому месту, где она только что находилась, с оглушающим грохотом ударилась незакреплённая дверца.

Под ногами взвыло. Это заработали вентиляторы охлаждения, те самые, которые обеспечивали нам комфорт во время поездки. Вездеход затрясся, и по всему его периметру раздался лязг, стук и грохот. Этот лязг всё нарастал, потом уродливая коробка стронулась с места и на удивление плавно побежала по раздолбанной колее.

– Слушай, он не развалится прямо под нами? – совершенно серьёзно обратилась ко мне Лена.

Я на полном серьёзе заверил её, что нет, не развалится, а если развалится, то не сразу, и мы сможем остановить процесс, привязывая отваливающиеся части к оставшемуся кузову проволокой. В подтверждение моих слов я ткнул пальцем в огромную бухту этой самой проволоки, притороченной к крыше нашего транспортного средства. Лена немного испуганно поцеловала меня в губы, но тут наша таратайка остановилась, и я проворно соскочил вниз. Привычно провёл взглядом по одному и по второму борту машины, затем жестом попросил у Тагира кувалду и несколькими ударами вогнал в сочленения гусениц скрепляющие их штыри. Елена сосредоточенно глядела на меня со своего насеста, видимо прикидывая, какая же доля шутки содержится в моих словах про разваливающуюся машину.

Пахло тающим снегом, вспаханной гусеницами почвой – нет, не чёрной пахотой Европейской России, а подзолистой скудной землицей, образовавшейся из лиственничной хвои, осыпавшейся смолистой коры, жёстких, как проволока, кустарников рододендрона, берёзки и голубики, лишайников и сфагновых мхов. Пахло бензиновым выхлопом, нагретым металлом и почками ивы.

Наш путь лежал по слабо всхолмленной равнине, засыпанной толстым слоем снега. Снег уже начинал таять, но делал это преимущественно днём, а ночью его верхний слой замерзал в плотный наст. Обтаявшие с поверхности и подмёрзшие за ночь, сугробы в лучах яркого майского солнца выглядели облитыми какой-то светящейся глазурью. Я физически ощущал давление света со всех сторон: палящий ультрафиолет лился с неба, такое же сияние излучала снежная поверхность, отражая падающие на неё лучи солнца.

Этот снежный мир был покрыт чёрной сеткой пока ещё неживого лиственничного леса, состоявшего из невысоких деревьев, стоящих метрах в двадцати-тридцати друг от друга, с чёрными прозрачными геометрически правильными кронами. Правильность этим кронам сообщала особенность их строения: ветки у лиственниц, как правило, прямые и растут друг из друга под прямым углом, так что больше напоминают огромные неправильные решётки. Сейчас деревья выглядели абсолютно неживыми, вымороженными страшнейшими колымскими морозами, ведь именно здесь, в Хихичанском оазисе, был зарегистрирован абсолютный минимум температуры в Северном полушарии – 74 градуса ниже нуля. Но под неровной чёрной корой в этих, казалось бы, мёртвых и странных деревьях начиналось движение весенних соков: каждый солнечный день сосуды лубяного слоя прокачивали вверх по стволу литры древесного сока, укрепляя стволы и ветви, распирая почки и приготавливая растение к быстрому эффективному росту и размножению в отпущенные для этого три тёплых месяца.

В какой-то момент Тагир решил то ли спрямить колею, то ли ему просто захотелось повыпендриваться перед дамой, и он направил вездеход сквозь небольшой лесок. Под ударом приваренного к морде машины рельса деревца отлетали в стороны, как спички, нас осыпало ворохом чёрных ломких, покрытых пупырышками почек веток.

– Какая страшная мощь, – прокричала Лена, наклонившись мне на плечо.

– Да… Что есть, то есть… Как-то на Чукотке японские туристы ждали вылета в какую-то здешнюю тьмутаракань – то ли Нешкан, то ли Конергино. И туроператоры не придумали ничего лучше, как устроить им в ожидании поездку по тундре на вездеходе. Так вот, посмотрев, как уродует земную поверхность это чудовище, японцы спросили, сколько стоит в сутки его аренда, собрали деньги и заплатили вездеходчику с условием, чтобы он месяц не работал.

– Ну и как? – с интересом спросила Елена.

– Да как и всё у нас. Деньги Серёга взял, и на следующий день после отъезда самураев его таратайка снова месила тундру. Деньги, конечно, хорошо, но почему бы при этом не заработать чего-нибудь ещё?

– Разница между восточным и западным человеком, – с грустью улыбнулась Лена. – Они попытались остановить разрушение посредством недеяния, но понятие недеяния недоступно западному человеку…

– Трудности перевода, – кивнул я.

Мы переползли через невысокий перевал и оказались в долине реки Хуличан. Прямо перед нами было стойбище.

Сегодня оно представляло собой три огромные яранги – настоящие «эмпайр стейт билдинги» туземной архитектуры – куполообразные сооружения из сложно составленных шестов, крытые оленьими шкурами, каждое радиусом восемь-десять метров и высотой больше трёх. Зимой в них было тепло, а летом относительно прохладно. Каждая такая яранга служила одной семье. Иногда большой семье – и тогда в ней жило по двенадцать человек, включая стариков и грудных младенцев, разумеется. Но при этом при всём у обитателей яранги было ещё и много всяких дополнительных жилищ, ведь старики отселялись в отдельные парусиновые палатки, мужики при стаде тоже жили отдельно, так что всё население собиралось в ней одновременно довольно изредка и случайно.

Вот и сейчас – три яранги составляли ядро стойбища. Кроме них на холме стояла бревенчатая чёрная изба без окон и трубы на плоской крыше и с массивной дверью – как толстый чёрный старый книжный том среди бумажных корабликов палаток и яранг. Это был склад. А сделан он был таким образом, чтобы, когда обитатели холма уйдут в кочевье, ни медведь, ни росомаха не могли одолеть его построенные из «железных» лиственничных брёвен стены.

Вокруг этих ключевых сооружений на обдутом чёрном грунте стояло ещё с десяток палаток, было разбросано около двадцати нарт, бегало полтора десятка детишек и собак.

– А где же олени? – спросила Лена.

– Олени пасутся на некотором расстоянии – там, где могут себе найти пишу. Там же и пастухи – обычно все взрослые мужчины стада. Ведь что такое северное оленеводство? Это попытка найти компромисс между жизнью человека и северного оленя, только и тому и другому при этом хреново.

– Тебе так кажется, – Лена клюнула меня в щёку, и тут наш «гремучий корабль» остановился, лихо развернувшись в сотне метров от стойбища посреди снежной целины и подняв при этом облако искристого снега.

Траки лязгнули последний раз, и грохот, сопровождавший нас все шесть часов пути, стих.

– Господи, какой кошмар, – Лена зябко поёжилась и замерла, впитывая в себя нахлынувшую со всех сторон тишину.

Тишина включала в себя шёпот талой воды, ручейками пробирающейся по обжигаемой лучами поверхности земли сквозь кристаллики снега, звон остывающего металла, шелест каких-то тряпок на ветру, лай собак, радостные детские крики, какой-то стук со стороны склада и карканье висящего в небе над стойбищем ворона. Именно ворона, а не вороны, на что я тут же не преминул указать Лене. И всё это разнообразие звуков казалось абсолютной, дистиллированной тишиной по сравнению с грохотом металла, завыванием вентиляторов и тарахтением двигателя, которые окутывали нас плотным одеялом всю дорогу.

– Неужели нельзя сделать какую-нибудь другую машину, чтобы ездить по здешним местам?

– Нет, – радостно забурчал вылезающий из люка Свиридов. – Нет такой машины. Это – вез-де-ход! Много умных думало. Не получается ни фига.

– Он прав, – поддержал я капитана. – Ни одна другая машина не сравнится по проходимости с гусеничным вездеходом. Причём это – совершенно лобовое решение проблемы. И предельно эффективное. Как баллистическая ракета для вывода космического корабля на орбиту.

– И горючего жрёт так же, – сказал выбравшийся из кабины Тагир. – Два литра на километр. До пяти. Чего это мы вас в кузов не посадили? Там бочки стоят. С бензином, блин.

– Кстати. Абсолютно корректное сравнение. Вездеход, как и баллистическая ракета, – агрегат почти что одноразовый. Гарантийный пробег – пять тысяч километров. Это скоростная гусеничная машина с высокооборотным двигателем. Каждая деталь в этом чуде работает на износ.

– Ну и зачем он был сделан с таким пробегом? – изумилась Лена.

– Армия. Ты что думаешь, его для оленеводов изобретали? Это какой-то вариант артиллерийского тягача. И, как любая армейская хреновина, он рассчитан сугубо на блицкриг. Не вышло блицкрига – этот списали, взяли новый.

– Ну это ты уж преувеличиваешь, – сказал Тагир, который за время нашей беседы уже успел расклепать гусеницу и снял один из катков. – Этот уже двадцать пять тыщ прошёл – и как новый.

С этими словами он извлёк из недр своего чудовища толстенную железяку, похожую на лом, только сломанную, – торсион – и выкинул её подальше в снег.

– Я вижу, – Лена с сомнением покачала головой. Я спрыгнул в снег и снял её с «брони».

– Совершенно не верю своим глазам, – снова изумлённо покачала она головой. В своих огромных пляжных очках, закрывающих пол-лица, тоненькая даже в дублёнке, она удивительно напоминала стрекозу. – Спасибо тебе, Андрюша!

Стойбище Чумовое. Задница

– Привет, привет, Свиридов, – радостно проговорил подошедший невысокий старик в засаленной «аляске», меховых брюках и торбасах – Семён Кобелев. – С гостями приехал? Что, новый следователь? – он кивнул на Лену. – О, а это Андрюха! Что, опять науку делать приехал?

– Он уже не в науке, – сказал грубый Свиридов. – Продался мировому капиталу и скупает в его пользу нашу природу вместе со всеми жителями. Ты тово, берегись, Сёмка, он и тебя купит…

– Во, Андрюха, купи меня! – засмеялся дедушка. – Я плясать могу и даже мал-мала в бубен бить. Могу петь «Широка страна моя родная» на ламутском языке – ты только никому не говори, пусть все думают, что я камлаю. А ещё лучше – купи всё стойбище!

– Вас же уже купили однажды, – с деланным недоумением сказал Свиридов. – Золотопромышленники с «Джулии» говорили же, что всё вам дадут, купят движки, снегоходы, продукты…

– Да они плохо купили как-то, – засмеялся дед Сёмка. – Нет, они всё нам дали, это так. Но снегоходы наши мужики уже разбили, электростанция сломалась, продукты съели. Погляди – может, станцию починишь?

– Вон пусть Андрюха чинит. А лучше новую купит. Вы ему за это что-нибудь пообещаете. А потом так же не сделаете.

– Вам что, нужна электростанция? – вмешалась Лена.

– Ну, нужно, конечно, – дед Сёмка мгновенно, чутьём понял, что в лице Лены он встретил очередного страждущего помочь, приосанился, и на лице его явственно проступила мудрость предков. – Нынче трудно без электричества. Лампочка, мясорубка. Лёха бабке комбайн купил, тесто мешать. И печку корейскую, хлеб печь.

– Это кого же вы так развели? На кухонный комбайн и печь корейскую? Опять золотишников?

– Нет, это Кожарова, – Пётр Кожаров был председателем старательской артели, стоявшей в пятидесяти километрах выше по Хуличану. Колея, по которой мы сегодня тряслись шесть часов, как раз и была дорогой на участок его предприятия, по старой памяти называвшегося «60 лет СССР». – Они ж ездят по нашей земле, значит должны нам. Они нам дофуя чего отдают…

– Бусы индейцам? – вполголоса проговорила Лена.

– Я б не сказал, что бусы, – ответил я, чуть отступив. – По крайней мере, они оказывают свою помощь гораздо более рационально, чем «Джулия».

– Ловко ты, дед Сёмка, дорогу оседлал, – проворчал Свиридов. – На этой дороге иностранный рудник и три артели расположились. Можно оленей не пасти – стой здесь, и тебе сами всё привезут… Я вот возьму выправлю себе бумагу, что тоже ламут, – я же в милиции работаю, мне любые документы сделать можно. Напишу, что я твой брат, поселюсь здесь, ох и выкручу всем руки!

У старика даже слеза навернулась от такой заманчивой перспективы.

– Я здесь живу, как и предки мои жили, – гордо вскинулся дедка Сёмка. – Мой род здесь двести лет стоит. А может, и больше. А ты только тридцать лет как сюда приехал.

– Да ты в жизни оленей не пас, – хмыкнул Свиридов. – Здесь фактория стояла, вот дедка Сёмка при этой фактории истопником работал. Потом фактория сгорела – уже в девяносто третьем. Дедка Сёмка, кто сжёг факторию?

– Как кто, – весело откликнулся старичок. Видимо, воспоминания об этом пожаре нисколько не удручали его. – Известно кто – Чубайс. Потому что электричество плохое было.

– Ага, а в это время истопник Сёмка бухал одеколон с Ходьяло и пропустил этот волнующий момент, – подытожил Свиридов и уже всерьёз сказал: – Ну что у вас там случилось, нах?

– Да, – дедка Сёмка принял деловитый вид, – Коле жопу ножом разрезали.

– И дальше что? – Свиридов чудодейственным образом принял на себя грозный вид унтера Пришибеева.

– Ну чё, чё! – дедка Сёмка понурился. – Пили бражку с Лёхой, подрались, Лёха ему ножом жопу, как яблоко, развалил.

– Так, – Свиридов принял ещё воздуха в лёгкие, приподнялся – и был уже не унтером Пришибеевым, а не менее чем Михаилом Архангелом. – И где этот Лёха, мать-твою-так-и-через-эдак?

(На самом деле Свиридов запустил такой сложносочинённый мат, что даже аудитор Руллер[4], изучавший порнографическую живопись в вокзальном сортире, пустил бы слюни от зависти.)

– Лёха, – ещё более съёжился дедка Сёмка, – к оленям побежал. Покочевал в тайгу, значить. Ты мне лучше Колю посмотри, лежит парень в яранге…

Свиридов что-то буркнул и исчез под пологом. Следом за ним в яранге исчез дедка Сёмка, и я услышал его встревоженный вопрос:

– Ну что, не сдохнет?

– Шить буду, – мрачно проговорил Свиридов и поднял голос, обращаясь ко мне: – Андрюха, сходи за водкой!

Вернувшись с литровой бутылкой «Магаданского губернатора», я застал картину, достойную пера… Ну, впрочем, какого угодно хорошего художника, только не Петрова-Водкина.

Свиридов, как есть, огромный, грязный, пахнущий куревом и перегаром, в чёрной меховой одежде, похоже сшитой для лётчиков времён ещё Марины Расковой и Татьяны Гризодубовой, сидел на оленьей шкуре, положив себе поперёк колен мелкого полураздетого мужичонку, чья голая задница торчала вверх, а одну из ягодиц действительно «украшал» глубокий и на диво аккуратный ножевой прорез. При этом одной лапой капитан крепко держал «пациента», прижимая его к коленям, а другой сжимал трёхгранную иголку-«цыганку» с вдетой суровой ниткой.

– Вот, блять, будет тебе «тонкий шрам на любимой попе», – мрачно сказал Свиридов. – Наливай!

Я плеснул полкружки.

Свиридов взял кружку в руку, продолжая сжимать в ней иголку, сделал богатырский глоток, вернул кружку мне:

– Давай ещё, а то налил, как у себя украл.

Следующая порция пошла в глотку Коле, который на моих глазах совершил чудо пития, ухитрившись принять сто граммов водки, лёжа на животе и всосав её губами, как через трубочку.

Остатки водки Свиридов плеснул на порез.

– Для профилактики, – непонятно прокомментировал он. Затем поднял руку и сделал первый стежок. Мужичок дёрнулся, застонал и тут же получил карающий подзатыльник железной длани капитана милиции.

– Здесь Андрюха стоит, с карабином, – сообщил Свиридов несчастному. – Я ему сказал – ещё дёрнешься, чтобы бил тебя прикладом ниже уха. Народная медицина, блять. То есть усыпление. Есть какое-то сложное слово, я забыл.

– Анестезия, – услужливо подсказал я.

– Точно, – обрадовался Свиридов. – Анестезия. Из карабина.

Мужичонка не шевелился.

После десятка стежков Свиридов остановился.

– Руки трясутся, – пожаловался он мне. – Годы, они тово… Плесни ещё.

Я повиновался. В зимней одежде, с квадратным штофом водки в руках наготове, я сам себе напоминал какого-нибудь царского целовальника времён покорения Сибири Ермаком. Нет, не целовальника – было тогда более звучное слово, «ярыга». Ярыга кабацкий.

– С иголкой неудобно, – грустно сказал Свиридов, повертел головой в поисках чего-нибудь, куда можно положить свой импровизированный хирургический инструмент, и, наконец, незатейливо воткнул его в ту же самую задницу, которую с таким тщанием зашивал. Выпил водки и вновь вернулся к своему нелёгкому фельдшерскому труду. Я содрогнулся.

– Твоя-то, как там с дедкой Сёмкой общается? – повернулся ко мне Свиридов, продолжая между тем зашивать ягодицу. – Оно, конечно, общение с ним ей голову хорошо прочистит. Это дедок только думает, что он хитрый, – на самом деле все его манёвры белыми нитками шиты. Но было б неплохо ей поговорить с кем-то, кто пытается по-настоящему выживать, – вроде того же Дьячкова.

– Ну Дьячкова я явно до августа не увижу.

– Ну и ладно. Что до меня – я ведь постоянно думаю, как это можно – местным помочь. И ничего в голову не приходит. В тот момент, когда им начинают что-то давать, они мгновенно на шею садятся. Вот как эти.

Мужичок под лапой Свиридова снова шевельнулся.

– Можешь вмазать ему от души, Андрюха, – нарочито громко сказал Свиридов. – Приклад у тебя хороший, кованый, если убьёшь – хрен с ним. Я капитан милиции, отмажу. Свалим на Лёху, ему всё одно в тюрьме сидеть.

Мы вышли из яранги. Снаружи столпились уже все обитатели стойбища – пять или шесть бабушек и вдвое меньше стариков. Как и везде на Севере, мужская смертность здесь вдвое превышала женскую.

«Ты узнай, они много нам всего привезли?» – услышал я обращённую к дедке Сёмке фразу.

Свиридов и Тагир на самом деле выгрузили из вездехода пять ящиков хлеба, ящик печенья, конфет, полмешка сахара. Судя по разочарованным взглядам стариков, они ожидали большего. Но Свиридов был хоть и человек, облечённый властью, но небогатый, и они это понимали.

– И что, все так привозят? – спросила вполголоса Лена.

– Все? – усмехнулся я. – Все привозят гораздо больше. Мы, считай, практически ничего и не привезли. Свиридов хлеб и конфеты из своих командировочных купил, да я – сахара. Вот старатели – те да, от бензина и до японской бытовой техники…

– Это для того, чтобы не иметь проблем с аборигенами? – рискнула предположить Лена.

– И это тоже. Но прежде всего – жалко нам их. В общем-то все мы понимаем, что такое существование они влачат благодаря нам. Нам всем.

– А вам не кажется, что вы таким образом приучаете их к подачкам?

– Ну как тебе сказать… Наверное, не в большей степени, чем «Союз Земли», да? Но здесь есть одна маленькая деталь. Вот ты ведь читала массу всяких книг о северянах. И, наверное, обратила внимание на то, что у них несколько размытое отношение к собственности? Так вот, это от тяжёлых условий жизни, в которых они существуют. То есть собственность, конечно, есть, и они её чтут, но вот если им кажется, что чего-то у тебя в избытке и это «что-то» тебе не очень нужно, то воспользуются этим чем-то не спрашивая. И в их понимании это не кажется воровством. Но есть и другая сторона этого зеркала. Они сами безоговорочно отдадут тебе подавляющее большинство понравившихся вещей. Поэтому у них в стойбище никогда ничего не надо хвалить – шапку там, рукавицы, кухлянку. Подарят, даже если самим это будет очень нужно.

– Я слышала об этом. Но думала, что это давно в прошлом.

– Ну конечно, ослабло сильно. Но не здесь. Не среди стариков. У молодых всё, конечно, уже в одну калитку уходит. В их, естественно.

– Да, и ещё, – Лена со странным выражением поглядела вверх. – Какое удивительное небо! Будто литое из фиолетового стекла! И звёзды – будто искры!

– Да. Потому я и люблю в хорошую погоду спать на улице. Просыпаешься – и видишь над собой эти звёзды. Первая мысль – о том, что ты в космосе и совершенно один.

– А ты счастлив, когда совершенно один?

– Я? Наверное, я не понимаю смысла слова «счастье», – усмехнулся я. – Это из не существующего для меня мира. Но мне нравится это ощущение одиночества.

Лена кивнула:

– Лёше оно тоже нравилось. Мне кажется, вы бы нравились друг другу.

У меня иногда тоже мелькала такая мысль, но я промолчал.

– И ещё – я очень боюсь того, что сейчас начнётся пьянка, – Лена прижалась ко мне. – Этот твой Свиридов всё время пьёт водку…

– Но это не значит, что он будет ей угощать чукчей, – хмыкнул я. – Здесь это вообще не принято. Ты работала в организации, где аборигенами занимались в общем-то всерьёз, и понимаешь, о чём я говорю.

– Конечно. Но Лёша рассказывал мне, что все, с кем он путешествовал по северам, – геологи, археологи, этнографы – постоянно поят аборигенов. Даже не обирая их, просто так.

– Значит, Алексей путешествовал с людьми, которых на Севере принято называть «гастролёрами». У большей части постоянно живущих здесь людей не принято поить местных. По ряду причин, и не в последнюю очередь – ради собственной безопасности. Подпившие аборигены ведут себя агрессивно и крайне неадекватно. Можно запросто нарваться на нож в спину, причём безо всякой веской причины, просто так. Или быть вынужденным к таким мерам самообороны, о которых потом сам будешь вспоминать с ужасом до конца дней.

– Тебе приходилось?

– Мне много чего приходилось, Лена, – вздохнул я.

– Бедненький, – она прижалась ко мне, и я почувствовал её горячее сердце даже через два слоя меховой одежды.

Первый раз за время нашего романа я задумался: есть ли у нас будущее?

Или, может быть, это водка, выпитая в яранге со Свиридовым?

Свиридов и Тагир ночевали в вездеходе. Я развернул свой кукуль и устроился ночевать на улице. Что-то давно я так не ложился – чертовски приятно, просыпаясь, видеть над собой не потолок, а звёздное небо. Лена же упросилась лечь в яранге.

– Мне ничего не будет от их спального мешка? – она озадаченно разглядывала длинную ломкую шерсть, которая крошилась от прикосновения её пальцев.

– Ну вообще-то кукуль – наверное, один из самых тёплых спальных мешков на Земле. Как видишь, я собираюсь ночевать в нём на открытом воздухе.

– Нет, я не про это…

– Ааааа… – я моментально понял, в чём дело. – Нет. Насчёт «этого» ты можешь не беспокоиться. Это ещё один миф об аборигенах, на этот раз – со знаком «минус». Они постоянно промораживают свою меховщину на жутком холоде, после того она ещё и коптится под потолком яранги. Насекомые в такой атмосфере не живут.

Дед Сёмка и его жена Татьяна Сергеевна распалили в «госпитальной» яранге очаг корнями кедрового стланика и сухой лиственницей. Несмотря на это, густой сизый дым заполнил всё её пространство, так что находиться там стало возможно, только лёжа почти ничком на оленьих шкурах. Мы потягивали чай из больших фарфоровых кружек, и Свиридов подтрунивал над дедкой Сёмкой, называя его паразитом.

– Ну, я паразит, – запальчиво говорил дедка. – Но всё равно это из-за вас, русских. Когда вас не было, мы жили, как хотели, пасли оленей, дети с нами были. Вы детей стали в интернаты забирать, они – в городах оставаться. А в городах кому ламут нужен? Вот он и становится кочегаром, сторожем, вахтёром. Бичом, в общем, становится.

– А что, с твоей точки зрения, надо сегодня ламуту? – подзадоривал его Свиридов.

– Ну… – дедок хитро зажмурился. Видно было, что давно вынашиваемые планы захвата мирового господства, подогретые малой толикой водки, сейчас рванут наружу. – Ну, прежде всего надо, чтобы нам отдали все наши земли. Вот сколько их при царе было – все обратно. Если где построена дорога, посёлок или город какой – выплатить всем компенсацию. Всем поровну.

– А золото, серебро, которое здесь добыто было? – не унимался Свиридов.

– Оценить и деньги нам отдать. Вот так. Снова – поровну…

– А что ваши дети получат, если всё сейчас вам… – попыталась вступить в разговор Лена, но я, зыркнув, заставил её замолчать.

– А медицинское обслуживание, образование?

– Ну мы ж в государстве живём? Оно нам всё это должно и так, – удивляясь нашей непонятливости, говорил дедка.

– А чего это оно вам должно, если всё отдаст? – Свиридов откровенно потешался.

– Как чего? Мы ж в нём живём! Оно гордиться должно, что живёт в нём древняя вымирающая нация – ламуты! И вообще, Абрамович на Чукотке выступал и сказал: мол, русские должны извиниться за то, что с нами, северными народами, сделали!

– Ладно, дед, – Свиридов встал на четвереньки, чтобы не хлебнуть дыма, и пополз к выходу из яранги. – Вуду я у Путина, доложу ему все твои требования.

Наутро мы собирались обратно в Хихичан.

– Вы что, так и не будете искать этого Алексея? – обратилась Лена к Свиридову.

– Я? С чего бы это?

– Ну всё-таки поножовщина.

– Не убил же он? Убил бы – я б акт составил, может и поискал.

– Вот так? И всё?

– Милая девушка, – Свиридов неожиданно открылся в общении с Леной с другой, неизвестной мне стороны. А ведь я знал старого шельмеца больше пятнадцати лет! – Милая девушка! Самое лучшее, что мы можем сделать, – это оставить их в покое. Совсем это не получается, сами видите, – он показал на идущую за горизонт тракторно-вездеходную колею, возле которой расположилось Чумовое стойбище. – Но кое-что мы можем. Каждый мужик у этих ребят – на вес золота. Ну подрались по пьяни, пырнул ножом один другого не до смерти – бывает. Дело житейское. Вам в Москве, или откуда вы там, так не кажется, а для меня это – так. Сейчас Коля будет ещё две недели отлёживаться, свою жопу лелеять, а стадо должны пасти два человека – вот этот Лёха и есть там ещё один, Димон, он зятёк у дедки. Заберу я Лёху, и Димон этот с оленями – ну как справится? А так – выздоровеет Коля, Лёха вернётся на стойбище, они там что-ничё друг между другом порешают – и всё уладится.

– А закон…

– А что закон? – прямо удивился Свиридов. – Закон в моём лице о нём не забудет. Приедет Лёха по осени в посёлок за продуктами – я ему эту жопу разорванную вспомню! Так отметелю, что он у меня не то что пятый угол в кабинете– седьмой искать будет! А так… В общем, не было ничего…

На обратном пути я обратил внимание на вертолёт, летящий «на эшелоне» в сторону Вубенина. Или верховий Вороньей реки… Хотя кому и что там могло понадобиться?

«Союз Земли»

Новые люди в посёлке Хихичан выделяются, как… как пятно желтка на чёрной чугунной сковороде, вот как.

Мест, где можно повстречать новых людей, в посёлке предельно немного. Это три магазина – «Наташа», «Синяя птица» и «Ночной дозор», – поселковый совет, милиция и баня. Я не включил в этот список кафе или ресторана, потому что в посёлке нет ни одной точки общепита или кабака: сельчане предпочитают отдыхать у себя дома, потребляя местный самогон, приобретаемый у полутора десятков шинкарок.

Но первым о новых людях мне сообщил, конечно же, Свиридов:

– Граждане появились. С бумагами на нерусском. Летали на Воронью. К Дьячковым.

– Хммм. А сами-то – русские? Я тебе на компьютере бумагу хоть на каком языке сделать могу. Хоть на суахили.

– Русские. Российские то есть. Евреев половина. Но не все. Есть англичанин. Они его всей толпой приводили в милицию регистрировать.

– И кажется, что уж ты по крайней мере часть этих людей должен знать, – добавил он, увидев задумчивое моё лицо.

Первого «нового человека» я увидел в квартире, где нас поселил Свиридов. Вместе с Леной пил чай молодой чернявый человек с коротко стриженными волнистыми волосами и столь гладким подбородком, что это наводило на мысль о лазерной эпиляции.

– Андрей! – Он вскочил с места и столь горячо несколько раз пожал мою руку, что сразу напомнил страхового агента или труженика сетевого маркетинга. Ну точно, сетевой маркетинг: лицо «продавца счастья» просто-таки озаряла идиотская улыбка человека, любящего весь мир за пятнадцать долларов.

– Это Зиновий, – сказала Елена чопорно. – Мой бывший коллега по «Союзу Земли». Прилетел сюда вместе с Тарманом внедрять новую грантовую программу помощи малым коренным народам Севера.

Вертолёт…

– На Воронью реку летали?

– Да, именно туда. В стойбище к этим замечательным людям… – он запнулся, видимо вспоминая, каких именно замечательных людей он сегодня повстречал, – Дьячковым. Собственно, именно о них я и хотел с вами поговорить.

Я скинул куртку в угол и присел. Лена налила чаю.

– Я как-то не очень люблю обсуждать людей в их отсутствие, – хмыкнул я.

– Ну тогда будем обсуждать вас, – он взглянул на меня прозрачными, как ледышки, глазами. Несмотря на излучающую доброжелательность улыбку, в глазах этих дружелюбия было не больше, чем в глазах сидящего в капкане песца.

Вот почему я так не люблю разговаривать с людьми по телефону.

Я поднял брови, но ничего не сказал.

– Из общения с Фёдором Дьячковым мы заключили, что вы договорились о сотрудничестве с этой семьёй на… так скажем, несколько сомнительных условиях.

Я продолжал молчать, однако с интересом поглядел в переносицу собеседнику. Собеседник между тем осмелел, принимая моё молчание за приглашение к продолжению разговора.

Собственно, так оно и было: мне стало интересно узнать о себе самом немного больше, прежде чем я позволю себе удовольствие вышвырнуть этого хама из дома.

Лена попыталась что-то сказать, но я не дал.

– Я слушаю вас очень внимательно, Зиновий, – произнёс я тоном доброго пастыря. Интересно, а какое у него краткое имя? Зина?

Чёрт, если все тут играют в каких-то придурков, почему мне-то нельзя?

– Вы предлагаете владельцам полутора миллионов гектаров охотничьих угодий разрешить вам охоту для богатеев на условиях исключительного доступа, притом что они сами будут получать не более двадцати тысяч долларов в год за ваше хищническое поведение на их территории.

– Пятнадцати тысяч, – миролюбиво поправил я его. – А ещё вернее – не более десяти.

– Ну вот видите! – «продавец счастья» приободрился: наверное, ему было не очень просто начинать такой разговор. Очевидно, его подставлял кто-то из начальства, скорее всего тот же Карман. – И вы называете это «честной игрой»?

– Странные вы люди, – вздохнул я. – Вы когда-нибудь разговариваете с другим собеседником, кроме самого себя?

– То есть? – Зиновий меня явно не понял.

– Дело в том, что ни в одном вашем утверждении я сегодня не вижу даже намёка на ту реальную ситуацию, какой она видится в моём отражении действительности. То есть существует некая целостная картина, составленная вами из общения с Федей Дьячковым, Юрием Тарманом, Иеговой или Аллахом, в которой я занимаю определённое место. И вы приходите ко мне домой, пьёте мой чай с моим сахаром и пытаетесь мне сообщить, что место моё в этой нарисованной вами картине неприглядное или что вообще меня там не должно быть. Во-первых, Дьячковы являются не собственниками этих угодий, а всего лишь арендаторами. Не самих угодий, а некоей квоты промысловых животных на территории в полтора миллиона гектаров. И этих животных на полутора миллионах гектаров обитает гораздо меньше, чем на ста тысячах гектаров в Подмосковье.

По лицу собеседника я видел, что он ничего не понял.

– Север. Холодно. Жрать нечего, – снизошёл я до объяснений. – Зверьков не много, просто они сконцентрированы в тех местах, где есть что жрать.

– В любом случае вы получаете за один тур около семи тысяч долларов, – Зиновий явно пытался перевести разговор в привычное ему русло – деньги.

И тут он был явно не прав. «Продавец счастья» жил на зарплату, а я – на то, что заработаю, и именно на этой почве я чувствовал себя очень уверенно.

– Да. И из этих денег я пять с половиной отдаю: вертолётчикам, гидам, то есть тем же Дьячковым, производителям туристического снаряжения и продуктов, – при этом я умышленно опустил сумму взяток, которая в нашем бизнесе составляет около одной пятой всех затрат, – просто потому, что не был уверен, что наша беседа не записывается. – И кроме того, я отдаю Дьячковым половину стоимости трофея, что при среднем количестве туристов в десять человек в год и составит в среднем те же десять тысяч долларов. И для того чтобы их получить, они могут вообще ничего не делать. Просто владеть угодьями. А вы что, можете предложить им лучшие условия?

– Да, – «продавец счастья» улыбался с сознанием собственного превосходства. – Боюсь, что так. Мы приехали для того, чтобы предложить им проводить туристические поездки без убийства животных. И привезли для этого представителя компании North Path Watch Грея Симпсона.

Сказать честно, у меня отлегло от сердца. У «Друзей Земли» было несколько способов напакостить по-настоящему. Но они были слишком далеки от реального мира Хихичана, Бубенина и Вороньей реки, чтобы замечать очевидное. Конечно, они получили у Дьячковых какую-нибудь бумагу об эксклюзивном обслуживании, которая никакого значения не имеет. Впрочем, как и те бумаги, которые получил у них я. Дело в том, что приполярный абориген в условиях малой информированности будет с радостью поддакивать любому появившемуся перед ним свежему человеку. Он возьмёт у него деньги, согласится на все предложенные условия и… позабудет об этом в тот момент, когда перед ним предстанет следующий визитёр. С которым, впрочем, он поступит точно так же.

Оспорить соглашения, заключённые таким образом, в суде практически невозможно, потому что районный суд, справедливо считая, что некомпетентен в этих вопросах, выберет в этих делах тактику глухой обороны – или затянет рассмотрение до бесконечности, или, что вернее, просто на основании процессуальных заморочек откажется принимать дело к рассмотрению. А в тот же Хихичан или Бубенино, куда билет из Москвы в оба конца стоит более ста тысяч рублей, не наездишься. Даже на деньги «Союза Земли».

Потому все заключённые с Дьячковыми соглашения стоили ровно столько, сколько стоила бумага, на которой они написаны, но «Союз Земли», похоже, об этом не подозревал.

– Мы решили выплатить семье Дьячковых единовременный грант на создание туристической базы в верховьях Вороньей реки, – решил добить меня Зиновий. – Вполне приличная сумма, сто тысяч долларов. И это реальные деньги, которые они заслужили. Самим фактом своего существования, так сказать. Так что вам придётся пересматривать свои позиции в этих местах.

Люди часто забывают, что деньгами для большинства является пачка кредитных билетов или горсть монет, а не сложные соглашения, согласно которым кто-то посторонний перекладывает свои собственные деньги из одного кармана в другой. Поэтому когда я прилечу к Николаю Трофимовичу и положу перед ним перетянутую резинкой пачку купюр, то это будут деньги, а стопка канцелярской бумаги с печатями, на которой обозначена в десять раз большая сумма, деньгами для него явно являться не будет. Кроме того, посчитаем: какие это деньги?

Из ста тысяч долларов двадцать пять вернутся обратно в «Союз Земли» – как «стоимость обслуживания проекта», минимум столько же уйдёт на оплату консультантов, которыми по традиции наймут своих приятелей в Великобритании и США, заплатив им побольше. Остаётся полтинник. Не такие плохие деньги на первый взгляд. Но из него надо вычесть около тридцати тысяч на транспортные расходы – нанять вертолёт, слетать туда три раза в обе стороны, – а снаряжение для базы опять же будет заказываться по условиям гранта, то есть если деньги дают американцы или англичане, то всё, включая доски и гвозди, должно быть куплено в этих странах и доставлено оттуда на Воронью реку. Да уж, хорошо, если этих денег на пару палаток хватит.

– Угу, – с сожалением кивнул я. Совсем забыл, что с общественными организациями халявы не получается. А неискушённый человек мог подумать, что на эти деньги можно и впрямь сделать что-то полезное. – Это всё? Тогда пошёл вон.

Лена кивнула.

– Господи, откуда берутся такие, – вздохнула она после его ухода.

– Да в общем-то откуда и все мы, – я выплеснул чай в раковину и налил новый, будто тот, прежний, сохранял после Зиновия какой-то другой вкус. – Обычный был мальчик. Кошек любил, собак. Природу. Идеалист, хотел мир переделать. Пришёл в «Союз Земли». Там ему сказали: «переделать его можно только так». Он поверил. Вот и переделывает.

– То есть, думаешь, всё это искренне?

– Конечно, – я откусил полконфеты. – Искренность же она – что такое? Вера в собственную пропаганду. Nothing more…

Капитан Свиридов. Ножи и ламуты

Чтобы окончательно исчезло неприятнейшее послевкусие от общения с недавним «благодетелем человечества», я решил пообщаться с капитаном Свиридовым. Потому как какой-то каменной незыблемостью веяло от этого представителя нашего правопорядка.

Хихичан, даром что райцентр, – посёлок крохотный, состоящий из пяти улиц, три из которых идут с севера на юг, а две – с запада на восток. Центр, с неизменным вождём мирового пролетариата, изваянным в гипсе, застроен двухэтажными дальстроевскими бараками, среди которых стоит котельная, по более широкой окружности расположены полтора десятка хрущёвок, а внешнее кольцо замыкается гаражами и частным сектором. И именно из одного такого гаража до меня донёсся знакомый хриплый баритон.

Капитан Свиридов, естественно, ругался.

Впрочем, ругался он практически всё время, сопровождая руганью даже вполне нормальное человеческое общение. Как говорится, «в армии матом не ругаются, в армии матом разговаривают». К милиции эта фраза, на мой взгляд, относится ещё больше. Но на этот раз Свиридов ругался всерьёз.

Я заглянул в сумрачную, пахнущую соляркой, сыростью и ржавым железом бетонную коробку.

Капитан Свиридов стоял возле огромного, в половину человеческого роста, точильного круга. Тут же, рядом, торчали две тщедушные фигурки очередных злоумышленников, судя по их монголоидным скуластым лицам – поселковых ламутов.

Соотнеся ламутов, точильный круг, гараж и свиридовскую ярость, я рискнул задать вопрос:

– И чего они тут напортачили?

– Напортачили? – Свиридов повернулся ко мне. От ярости щетина на его физиономии встала дыбом, лицо приобрело цвет непрожаренного бифштекса, глаза округлились. Он не орал, а уже хрипел, изрыгая в адрес народных умельцев всё новые и новые немыслимые проклятья, тыча при этом пальцем в разложенные на верстаке предметы.

Я подошёл к столу и взял один из них.

Это был здоровенный нож, более похожий на гибрид сувенирного кинжала со средневековым фальшионом, – обоюдоострый, изогнутый и весь испещрённый странными бороздами, в которых можно было в первую очередь усмотреть деятельность резца бормашины и только во вторую – фигуры рыб, оленей, лосей и медведей. Медведи изобразителю удались хуже всего.

Рядом лежали ножны – две доски, связанные между собой сыромятными кожаными ремнями. Между досок зияла промежность, в которую, по мысли создателей, и должно было вставляться это чудо.

– Это что за предметы народного творчества? – ухмыльнулся я.

– Народного! Вот именно – творчества! – Свиридов наконец обрёл дар речи и обратил его весь на меня.

– Представляешь, Андрюха, они вчера с этим народным творчеством подкатили к рейсовому автобусу – с идеей продать его за полторы тыщи целковых! Не, я что, я не против личного обогащения. Я очень даже за… Но чтоб такое?

Полуметровый клинок сверкнул перед носами убогой парочки. Ламуты захныкали.

– Не, Андрюха, – продолжал бушевать Свиридов, – ты мог себе в страшном сне представить такое народное творчество? А?

И нож с грохотом плашмя опустился на стальное ограждение точильного круга, в результате чего клинок изогнулся под углом градусов эдак в восемьдесят.

– Во! – Свиридов с удовлетворением посмотрел на дело рук своих. – Так им хоть из-за угла резать можно. У Фомки Сундеева была берданка – из-за угла стрелять, а у вас ножик – из-за угла резать. Можете в одну команду объединиться. Тьфу, что-то вру я, – спохватился капитан. – Берданку я у Фомки отобрал для его же собственной безопасности. Так что довольствуйтесь одним ножиком…

– Ты им что, его отдать собираешься? – хмыкнул я. – Изготовление холодного оружия вроде как законом запрещено…

– Так то – оружия, – сплюнул Свиридов. – Где ты здесь оружие видишь? – Он помахал изогнутым клинком под носом теперь у меня. Я попятился.

– Оружие, – продолжал вещать вошедший в раж Свиридов, – это вот!

Я не понял, что произошло, но одновременно с его словами в толстую лиственничную колоду, стоявшую у задней стены гаража, впился и задрожал, как камертон под уверенной рукой настройщика, неизвестно откуда взявшийся нож.

– И вот!

На этот раз я успел увидеть, как что-то сверкнуло у Свиридова в руке, и тут же второй клинок затрепетал рядом с первым.

– Принеси, Андрюха, они сами по себе не кусаются.

С некоторым трудом я вытащил клинки, глубоко впившиеся в плотное сырое дерево.

– Вот они, – успокоившись, заворчал Свиридов, – настоящая зековская работа! У зека нормы времени не было, любимый ножик он мог годами доделывать. Не было у него потребности – на автобусную остановку идти и на дюжину водки менять. Нет, «на менять» у зека были ножики, но немного другие. А это – ножи «на смерть», сук резать, со своими драться, жизнь свою всеми путями оберегать. Вот этот, – Свиридов поднял двумя пальцами короткий клинок, увенчанный длинной рукоятью из наборного пластика – эбонита, с овальной стальной гайкой в навершии, – ещё сороковых годов, переходил из рук в руки. Делал его легендарный на Колыме мастер Хрипатый с прииска «Лунный». Глядите, идиоты: ничего лишнего, только клинок и ручка! Клинок почти трёхгранный, короткий, чтоб в рукав ложился, толстый – чтоб кинуть можно было без опасения. Баланс… – он сокрушённо махнул рукой. – Да вы и слова такого, небось, не знаете.

– А это, – он поднял второй – классическую «финку» с клинком-«щучкой» и широким долом посреди лезвия, – уже более новая работа, с Тальской зоны. Ну здесь уже мастер халтурил помаленьку. Эти пальцехваты на рукояти явно ни к чему, дань моде, носик спустил сильнее, чем требуется, на рукоять оргстекло пошло… Не, по-старому надо жить, по-старому… Но обрати внимание, Андрюха, – старый милиционер явно считал меня единственным в этой компании, кто способен воспринять его разглагольствования без опасения схватить умственный паралич, – спуски лезвия у всех сделаны прямые. Это потому что народ не ленился, выводил их на камне, часами, может – сутками. Сперва на одном, потом на другом, потом на ремнях брезентовых и лентах транспортёрных. Так и полируется до состояния северного сияния. Которое, кстати, не просто для красоты делается. Полированный нож входит в брюхо, как маслом смазанный. Вон погляди, сколько им лет, а в каждый можно, как в зеркало, посмотреться. Вот это – оружие.

Свиридов повернулся к отчаявшимся ламутам.

– Может, вы мне тогда скажете, что это – инструмент? – и он снова махнул гнутым тесаком перед их глазами. – Вот – инструмент!

На этот раз он извлёк из планшетки на поясе лёгкий охотничий нож – рукоять из чозениевого капа, с односторонней заточкой и прямым обухом – стандартное изделие приполярных мастеров от Оби до Анадыря.

– И делал этот инструмент Федька, ваш земляк с Зырянки. Двуслойная сталь, зонная закалка, сталь с клапана «Шкоды». Узкий, простой, лёгкий. Хоть рыбу шкерить, хоть нарту строгать…

Нож исчез в недрах планшета столь же чудодейственным образом, как и появился. Свиридов снова поднял с верстака изуродованное изделие братьев Алиных (тут я наконец вспомнил, как зовут этих ламутов) и сунул его тому, кто ближе стоял.

– Держи! Ковыряйте им в жопах у себя по очереди! Вот ведь, Андрюха, ничего я с ними сделать не могу. Оружием я это чудовище назвать не могу при всём самом горячем желании, а за халтуру сажать не имею права. Хотя надо бы. В лагере вы бы ножики строгать точно научились. Если б вас раньше не зарезали, конечно. А с такими ножами вам на фабрику надо идти работать, которые ножи в магазины делают. Там, похоже, из таких, как вы, основные мастера и получаются.

И, уничтожив таким образом незадачливых мастеров, он развернулся и зашагал прочь.

– Ты что, таким образом пытаешься направить народную фантазию в конструктивное русло?

– Не знаю я, во что её можно направить, – сплюнул Свиридов, – но, по крайней мере, такую дрянь делать они уже остерегутся. И запирать мне их, надеюсь, придётся за уже более достойные вещи.

И окончательно Лена…

Уже когда мы оказались в посёлке, я заметил, что Лена после поездки впала в полнейшую прострацию. Я с ней много не говорил, занявшись своими делами, тем более что было их, как всегда, выше крыши. Но вот уже практически перед самым отъездом, вечером, Лена сказала:

– А их нельзя оставить? Ну так, как есть…

– Уже не получится, – вздохнул я. – Поздно. Эти люди знают, что такое бензин, электричество, двигатель внутреннего сгорания. Кроме того, оставить всё как есть – это значит оставить их без лекарств. А медицинская помощь для этих людей и есть самая главная гарантия существования. Ты что думаешь, до советской власти жизнь туземцев была светла и безоблачна? Да они вымирали сотнями, достаточно было кому-нибудь подхватить какую-нибудь заразу.

– Если ты заметила, все, кто декларирует помощь туземцам, стараются оставить им какие-то материальные подарки. Электростанцию, мотор, тонну бензина. Так вот, то, что сегодня им требуется по-настоящему, – это образование.

– То есть, – аккуратно протянула Лена, – если бы я могла распоряжаться какими-то средствами, то ты бы порекомендовал вложить их в образование?

– Да. Наверное, да, – качнул я головой. – Организовать приезд учителей в стойбища, чтобы они преподавали там по неделе-две. Самая затратная часть – это, конечно, вертолёт, но насчет него можно договориться с нефтяниками. Они обычно помогают, им надо только всё чётко объяснить… Можно, конечно, купить книги, учебники, обучающие игры. Но это всё сделают другие – тот же «Союз Земли». А самое главное здесь для людей – это общение. Вот с ним и надо работать.

Тут что-то щёлкнуло в моей голове.

– Так это значит – у тебя часть денег Протасова? И как долго?

– Всегда были, – просто сказала она. – И не часть. Все деньги. Я просто решала, могу ли тебе доверять.

– Ну-ну. Как это нынче принято говорить, «переспать – это ещё не повод познакомиться»?

– Нет. Не повод, – она совершено серьёзно покачала головой. – Ты мне можешь сказать сейчас, что произошло с Алексеем?

– Он погиб. Просто погиб. Я выяснял обстоятельства.

– Он погиб так, что об этом нельзя говорить?

– А это кому-нибудь нужно? – пожал я плечами. – Огласка обстоятельств его смерти может повлечь за собой большие неприятности в этих краях.

Лена немного подумала.

– Хорошо. Я приму это так, как ты говоришь. Но у меня есть условие.

– ??

– Ты мне поможешь стать такой «перелётной учительницей». А за это я всегда буду возвращаться к тебе.

– Зачем?

– Ведь кто-то должен спасать мужиков от создаваемого ими мира…

Стойбище Дьячковых

Осенью я появился в Хихичане за две недели до приезда моих клиентов.

Две недели были минимальным сроком для качественной подготовки путешествия, которое у них намечалось, – с подъёмом на гору Чегодай, сплавом по Вороньей реке и попутной охотой на сохатых. Шестьсот километров я протрясся на грузовике компании за четырнадцать часов и, естественно, был зол и измучен. Кроме того, на эти шестьсот километров по трассе приходилась всего одна столовая, и я в придачу был голоден. Потому с самого начала я решил заехать в столовую при аэропорте – и, к своему удивлению, увидел на взлётной полосе вертолёт.

Надо сказать, что вертолёт в Хихичане появлялся только тогда, когда возникала надобность хотя бы в десяти часах его работы. Такой объём могли обеспечить ему всего три-четыре организации на всём Дальнем Востоке, и я принадлежал к одной из них. Но, войдя в здание аэровокзала, я понял, что энергетики, гидростроители, геологи или туристы здесь ни при чём. Вертолёт заказала милиция.

За столами в крохотном буфете сидели Свиридов, подполковник Помыкалкин из Магадана и уже известный мне Зиновий. Увидев меня, Свиридов скривился, а Помыкалкин приветственно махнул рукой. Я пододвинул стул и присел.

Вид «продавца счастья» был на редкость подавленный, словно с его лица, как с белого мяча, вдруг смыли нарисованные на нём человеческие черты и он снова превратился в обычный старый футбольный мяч – потрескавшийся, серый, битый и совершенно безликий.

– Полетишь с нами на Воронью? – спросил мрачно Свиридов.

– Прям щас? Дай котлету проглотить, я только из Магадана, с трассы.

– Проглоти, – милостиво позволил капитан. – Всё равно мы погоду ждём. Куранай метель передаёт.

– А что там происходит? – спросил я с набитым ртом.

– Сейчас толком не знаем, – соврал Помыкалкин. – Вон человек говорит, что там чэпэ.

– Несчастный случай, – бросил Зиновий.

Я пожал плечами, поскольку в данном случае был полностью солидарен с милицией, так как именно им предстояло решать, является ли происшедшее несчастным случаем или чем-то ещё. Кроме того, мне расхотелось лететь. Но Помыкалкин почему-то всегда считал меня специалистом по сомнительным ситуациям, видимо потому, что когда я в них попадал, меня практически всегда вывозила из них некая случайная, но на редкость удачная кривая. Впрочем, пришлось однажды попасть и вместе с Помыкалкиным: мы сутки просидели под одной корягой, защищаясь от пуль бригады браконьеров. Судя по всему, эту операцию по изъятию полутора тонн икры подполковник (тогда ещё майор) запомнил надолго.

Вертолёт сел на стойбище Дьячковых.

Судя по всему, там случилось то, чего я опасался, признаться, больше всего.

Возле трёх белых парусиновых палаток толпились обитатели стойбища. Оставшиеся обитатели. Потому что возле палаток лежали три свёртка размером с человеческое тело, прикрытые той же самой парусиной.

Это и были человеческие тела. Николай Трофимович Дьячков, Мария Мокеевна Дьячкова и Фёдор Михайлович Кобелев, их зять.

– Фёдор летал в Бубенино. Привёз водки три ящика. Дед Коля стал его увещёвывать, говорил, что олени разбегутся.

А Фёдор говорит – олени мне больше не нужны, мне люди из Москвы всё сказали. Что за то, что я на этой земле живу и ещё не вымер, нам деньги должны. И он эти деньги получит и будет жить как хочет. Безо всяких оленей. Потом вышел и трёх учугов[5] возле палатки застрелил. Сказал, что ненавидит оленей и нас всех, – рассказывала дочь Николая Трофимовича. – Потом вернулся в палатку, стрельнул в папу и маму и сам застрелился…

– Алкогольное буйство, – понимающе кивнул Помыкалкин. – Им вообще наливать нельзя. А на каком вертолёте он в Бубенино смотался? Вертолёты здесь стаями не летают…

– Да вот с ними, – кивнула Светлана на Зиновия. Тот стоял под вертолётом и сосредоточенно рассматривал лопасти. – Они здесь четыре раза были, Фёдора возили на учёбу. Он всякий раз вусмерть пьяный возвращался…

Какие там две палатки, – вспомнил я свою весеннюю калькуляцию сухого остатка «благотворительного взноса» «Союза Земли» в сто тысяч долларов. Четыре семинара для малочисленных народностей Севера. С приглашёнными лекторами из Бостона и Кембриджа. И вот результат – три мёртвых тела и недоверие к приезжим людям. Да, печальный итог.

Парусину сняли с тел, и меня пригласили для опознания.

Что-то мне в этих телах показалось не так… Да, конечно.

Рана на груди Феди, вроде бы застрелившегося, была не в области сердца и казалась обширнее, чем у Дьячковых, в которых Федя стрелял. Судя по всему, в упор.

Выходное отверстие.

Свиридов перехватил мой взгляд и словно невзначай положил ладонь на губы. Я скосил глаза на Светлану, дочь Николая Трофимовича и жену Феди. Свиридов понимающе кивнул.

Светлана тоже спасала мужчин от созданного ими мира. По-своему. Именно она сделала последний выстрел – между лопаток своему мужу, убийце её отца.

И все мы будем молчать об этом всю жизнь.

Неожиданно Зиновий вышел из-под лопастей и направился к Помыкалкину. О чём-то заговорил. Я услышал: «Принадлежащие фонду документы… Необходимо изъять для отчёта… Будем весьма благодарны за содействие, окажем материальную помощь»…

«Следы заметает», – подумал я.

Сбоку к ним подходил Свиридов.

– Слушай меня, гнида, – сказал он тихо, но так, что от его слов стихли все звуки в стойбище и в воздухе только тихо звенел остывающий металл вертолётных турбин. – Марш в машину и не высовывайся. А то я тебя сейчас живо из свидетеля подозреваемым сделаю. И будешь ты у меня им, пока не уберёшься в свой город-герой Москву и не будешь сидеть в ней, боясь высунуть харю за МКАД. А высунешь – будет тебе, гнида, попытка к бегству. Усёк?

Зиновий послушно направился к вертолёту, но отклонился и прошёл рядом со мной.

– Вы довольны? Теперь получилось по-вашему. Теперь вы и ваша компания полностью контролируете земли Дьячковых, – услышал я его голос.

– Дурак ты. Я б их и так контролировал. Что с вашей помощью, что без неё, – мрачно сказал я, подавляя желание двинуть ему по зубам прикладом. – Ты просто умножил сущности сверх необходимости. Ведь по большому счёту ничего не изменилось. Просто очередная перестрелка в тундре. А так – не было ничего.

Поздно вечером мы сидели в кабинете Свиридова. Только что закончилась вялая перебранка с Помыкалкиным о том, какой отдел будет оформлять эпизод с убийством. Какой-то младший лейтенант пошёл готовить бумаги. За окном стояла кромешная тьма: свет в посёлке включали только после девяти вечера – экономили солярку для дизель-электростанции. По серым улицам бродили тёмные тени. Иногда помаргивали голубые огоньки китайских фонариков. Как призраки, честное слово…

– У тебя планы по охоте не отменяются? – спросил Свиридов и немедленно выпил.

– Мои планы осуществляются с точностью токийского экспресса, – ответил я и выпил тоже. – Когда сдохну, тогда и отменятся. У меня уже сейчас в голове дюжина вариантов.

– И все на Вороньей реке, да?

– И все на Вороньей реке, – согласился я.

– Девица твоя, Света…

– Лена. Ждёт в Магадане. Работала в Энурмино и Лорино в этом году.

– На побережье? И как ей?

– Конечно, странно. Чего ещё ждать от человека из Москвы с иняза…

– Я тут вот про что подумал, – капитан поднял недопитую бутылку и посмотрел сквозь неё в окно. – А какого хрена ей надо – вот с этими местными возиться, буквари им читать, учебники…

– Себя вспомни, старый чёрт. Лет двадцать пять назад. Небось в мусарню шёл со злодеями бороться. Человеку хочется делать мир лучше. Как он это понимает…

– Да. В молодости это выглядит совсем иначе, чем на пятом десятке.

Я рассмеялся. Мне что-то стало легко и свободно. Водка.

– Не стоит казаться циничнее, чем мы есть на самом деле. Любой из нас.

– Ага.

Мы замолчали. Поднялся ветер с Колымы и понёс тополиные листья по улицам Хихичана. Они тихо шуршали о раму, как странные небесные щенки, которые так обозначают своё присутствие, но не хотят докучать хозяевам.

– Ты эта… Возьми меня с собой, – Свиридов наконец поставил бутылку обратно на стол и разлил остатки, – поваром.

– Поваром? А что, это мысль. Я пятьсот евро плачу.

– Угу. Деньги лишними не бывают. Но я просто там ещё раз полазить хочу. Не всё мне там нравится. А когда не всё нравится – лучше лишний раз оглядеться.

Эпилог

Работа на лосином сафари – дело тяжёлое, требующее полной отдачи, всего твоего времени и ещё часов шести в придачу, которых, как вы понимаете, господь бог или сила, обращающая Землю вокруг оси, нам не дали. И потому я был бесконечно благодарен Свиридову, который согласился поехать со мной и поработать на охотничьей базе поваром и лагерным рабочим одновременно.

Мы охотились на нижней границе участка семьи Дьячковых. И когда в воздух взмыл последний «железный птиц», уносящий от нас довольных и не очень довольных клиентов, я оставил лагерь на капитана Свиридова и решил немного пробежаться по окрестностям.

Интересовало же меня вот что. В начале гона сохатые старались двигаться вверх по реке, совершая иногда довольно значительные переходы. Но вот сейчас, когда мягкая поверхность тундры уже схватилась ледяной корочкой, неумолимо растущей вниз, навстречу вечной мерзлоте, а с неба то и дело пробрасывало снежной крупой, лоси один за другим начали выходить в открытую тундру, иногда стояли там группами – по два, по три рогача. Мне стало интересно, что кроме бушующих гормонов гонит этого по сути таёжного зверя на открытые пространства и заставляет там проводить многие часы. Вот я и решил прогуляться по тундре вдоль заросшей лесом реки и попытаться установить какую-нибудь закономерность в поведении животных. Если бы мне это удалось, то здорово помогло бы в поисках трофеев.

Установилась самая комфортная температура для длинных пеших походов – где-то от нуля до минус десяти. Мелкие лужи и болота уже подмёрзли, да так, что выдерживали вес среднего человека. То, что я называю здесь тундрой, на самом деле таковой не является. Это была неровная, холмистая поверхность, вся усыпанная мириадами невысоких осоковых кочек, похожих на головы закопанных по шею в мерзлоту викингов. Сходство усиливалось ещё и тем, что сама кочка торчит из поверхности на более тонком основании – вроде шеи или ножки, что усиливает впечатление от хождения по этому явлению природы: травянистые головы то и дело выворачиваются из-под ноги, и сапоги погружаются в бурую торфянистую жижу… Поверх этого кочкарника здесь растёт кедровый стланик – нечто вроде стелющейся над землёй сосны. Некоторые кусты его могут быть высотой около двух-трёх метров. Стланик этот растёт по тундре не очень равномерно, иногда образуя почти непроходимые сплошные заросли (знавал я геодезиста, который по таким кустам шёл со скоростью пятьсот метров в час), где-то чередуясь с огромными, совершенно пустыми открытыми участками, а кое-где образуя отдельные куртины – тёмно-зелёные плоские блямбы, усеивающие жёлто-красно-коричневое пространство.

Вот я и лавировал между этими блямбами, иногда останавливаясь и внимательно оглядывая окрестности в бинокль. Тусклый октябрьский день был в самом разгаре, сохатые, даже если и находились сегодня в тундре, уже легли между кустов. На одном из увалов я разглядел небольшого медведя, собирающего мороженую голубику. Медведь был мелкий, ногастый и шустрый, но я понадеялся, что он ещё вырастет, наберёт, как принято говорить у охотников за трофеями, «размер» и в конце концов принесёт мне как минимум тысячу евро прибыли. Я опустил бинокль и осмотрелся снова: теперь меня интересовали уже ближайшие окрестности. А конкретнее – то, что находилось прямо у меня под ногами.

Я уже довольно давно заметил, что двигаюсь по какой-то утоптанной тропе.

Само по себе наличие троп в этих местах никогда никаких вопросов не вызывало. В северных условиях, когда нарушенная растительность и почвенный слой восстанавливаются десятилетиями, тропы возникают даже там, где всего по разу в год проходят пять-шесть животных. Тропы здесь оставляют все, от леммингов и полёвок – между кочками и кустами – до зайцев (в годы их изобилия), лосей и медведей (ну этим, как говорится, сам бог велел). А какие тропы оставляют в, казалось бы, неприступных горах снежные бараны – до полутора метров шириной! По ним, кажется, можно ездить на мотоцикле.

Я снова поглядел себе под ноги, потому как именно эта тропа наводила на мысль, что она оставлена человеком. И вот это уже было не очень обычно.

Пешком в тёплое время в этих местах местные жители обычно не ходят. И не делают этого по целому ряду вполне серьёзных причин. Во-первых, потому что ходить по здешней тундре чертовски неудобно. Во-вторых, тундра летом – это царство бесчисленных кровососов, сводящих с ума даже человека, пользующегося накомарниками и реппелентами. Ну и главное – в этих местах человеку просто нечего делать в непромысловый сезон. А здесь…

Я прошёл ещё метров триста и вдруг упёрся в глубоко врезанное в тундру русло небольшой реки. Прямо под моими ногами небольшой ручеёк уходил под мох, а затем снова вытекал на поверхность. Я опять повёл глазами вокруг.

Здесь уже следов человеческой деятельности было побольше.

Мой глаз безошибочно обнаружил срезанные ножом несколько лет назад пеньки веток. Некоторые смотрелись посвежее, некоторые – постарше. Борта долины выглядели вытоптанными. И вытоптаны они были отнюдь не оленями. Прямо под ногами лежала щепка, и это была щепка от строганной фабричным способом доски.

А прямо впереди расстилался кусок очень характерного ландшафта, который на Севере принято называть лунным. Лежащий выше по течению кусок речного русла был полностью перепахан поперечными серыми валами – словно огородными грядками, только высотой почти в рост человека. И на этих грядках ничего не росло. Они просто сверкали под блёклым северным солнцем мириадами серых обкатанных голышей.

Стало быть, в пятидесятые-шестидесятые годы здесь добывали золото.

Полигон по колымским масштабам был совсем небольшим. Когда-то здесь вынули какой-нибудь кубический километр грунта, чтобы добыть из него ведро золота. Дорога на него шла с другой стороны хребта, через перевал с Вороньей реки на Чанувеем, на самой реке старателям было нечего делать, и поэтому они туда даже не пустили тракторного пути. С учётом временного характера существования приезжего населения на Севере становилось понятно, что практически никто из постоянных обитателей окрестных посёлков не помнил о его существовании.

Но кое-кто из насельников Вороньей реки, судя по всему, никогда не забывал…

Немного подумав, я нагнулся и приподнял край дёрна прямо перед сапогами.

Там, внизу, русло ручья представляло собой дощатый жёлоб, устланный резиновыми рифлёными ковриками. Сверху это сооружение было прикрыто сеткой, умело выложенной кусками дёрна, мхом и всякой растительной ветошью. Маскировка была сделана довольно искусно, так что обнаружить эту конструкцию с вертолёта или с расстояния в сто метров уже не представлялось возможным.

Я стоял возле простейшей ловушки для добывания золота.

И, к сожалению, не один. В двадцати метрах от меня в кустах стланика стоял охотник Чохов с СКС, висевшим на груди. В таком положении достаточно только тронуть приклад, чтобы ствол оружия взглянул мне в лицо.

– Не успел, – он улыбнулся. – Увидел, как ты тундрой идёшь, пошёл наперехват. Думал, встречу, поболтаем, ты бы мимо и проскочил.

– Да, неудачная у тебя проходнушка, – согласился я. – Несчастливая, я бы так сказал. Тундра хрен знает какая огромная, а тут – всего одна проходнушка и два трупа… Сейчас-то тебе уезжать придётся.

– Придётся, – Чохов тяжело вздохнул. – Теперь точно. Ты ж этого мента старого ещё с собой взял поваром. Так что времени у меня в обрез. Мне за три дня придётся фуй знает куда укатиться.

Да, если Чохов хочет, застрелив меня, скрыться, ему действительно придётся проявить чудеса прыти и оказаться чёрт знает где. В Черском или Певеке. Но и это не даст никаких гарантий. Потому как Свиридов хватится меня сразу же поутру. И, зная некоторые события, происходившие в этих местах, будет действовать предельно оперативно и решительно.

– И чего вас тут носит, туристов фуевых? – снова вздохнул он. – Надо было сразу сообразить, что покоя не будет. Когда первый здесь появился…

– Ну дело ведь стоило того, – хмыкнул я. – Сколько ты взял отсюда прошлым летом? Килограммов десять?

Мой карабин, к сожалению, висел на левом плече, и чтобы его вскинуть, мне надо было перебросить его на другую руку, потому как с левой руки я стрелять не умею. Кроме того, я стоял на дне котловины и рядом не было ни одного кустика, за который можно было хотя бы попытаться нырнуть.

Видимо, я выдал себя движением глаз, потому что Чохов укоризненно усмехнулся:

– Ну что ты рыпаешься? Всё равно ж покойник. Зачем же человеку задачу усложнять?

– А турист тебе упростил, что ли?

– Турист, – Чохов фыркнул. Ему, видимо, было смешно. – Тот совсем малахольный был. Я поболтал с ним маленько, потом тюк… Так ты что – с самого начала знал, что ли? – вдруг он что-то сообразил и инстинктивно наставил карабин на меня.

Вернее, попытался наставить. Не дожидаясь этого, я кинулся влево, так, чтобы стрелять «с груди» ему пришлось по часовой стрелке, что немного труднее, чем наоборот. Уже в движении я сдёрнул СКС с плеча, перехватил его правой рукой, одновременно сняв с предохранителя, и начал прикладывать к плечу…

Раздался выстрел, и Чохов словно переломился пополам.

За его спиной стоял старый милиционер Свиридов с карабином в руках.

– Вот сука, – только и сказал я. Меня трясло.

– Не люблю, когда по людям стреляют в моей тайге. Без моего ведома, – ухмыльнулся Свиридов, подходя к «проходнушке».

– Скотина ты старая, – сказал я ему прочувствованно, – ты что, с самого начала ждал чего-то такого?

– Я – да. Я почти с самого начала думал, что это Чохов. Во-первых, он ближе всех к месту оказался. А когда про вёдра узнал – окончательно убедился. На такой промывке у вёдер днища отваливаются раз в неделю. Скупает вёдра – значит, хищник. А в наших местах простые догадки – они самые правильные. Люди – оне ж мудаки в общем-то… – он передёрнул затвор карабина, поднял выпавшую стреляную гильзу и положил её в карман. – А ты всё Мосина ругаешь. Он, вишь ты, и гильзами не разбрасывается…

– Ты что, год назад и гильзу нашёл?

– Если б я её нашёл, мне бы и выяснять ничего не надо было. Я всё обыскал – она, не иначе, в речку упала. Там она как раз по траектории – если СКС-ом пользоваться. Я это про себя сразу отметил. Ну, хули, бери его за ноги…

Мы положили Чохова под подмытым козырьком обрыва и свалили на него центнера два земли.

– Ждите на следующий год на этом участке нового соседа. Ну или через год, после того как этого хватятся и поищут. Пока я документы оформлю на раба Божьего, пропавшего без вести…

Потом остро и со смешинкой глянул мне в глаза:

– А ты шустрый… Успел бы, знаешь…

Меня всегда удивляло, как милиционеры с опытом проводят обыски. Будучи знаком с довольно большим числом самых разных представителей этой не самой любимой в народе профессии, я склонен относить подавляющее большинство их успехов на счёт простого торжества бюрократии и значительного здравого смысла, умноженного на жизненный опыт и уверенность в том, что в человеке плохие стороны характера неизменно перевешивают над хорошими. То есть тот минимум профессиональных знаний, употребляемых в так называемых «оперативных мероприятиях», лежит на поверхности и в общем-то относится к категории бесконечно изобретаемого велосипеда.

Совсем другое – обыски. Я помню, как один из моих приятелей, отчаявшись найти в предельно захламлённой квартире заныканную по пьянке штуку баксов, пригласил знакомого опера. Который и обнаружил искомую сумму буквально за полчаса.

Так и сейчас. Запыхавшийся Свиридов, едва ступил на порог, вытер сверкающие капельки пота со своей щетины и тут же, словно гвоздиками, разметил лежащее между ним пространство: обширные нары на двоих, кирпичную побелённую печку со сваленной возле неё грудой журналов «Новый мир», самодельный скоблёный стол со столешницей из одной огромной доски, четыре таких же самодельных, неуклюжих, словно предназначенных для какого-то племени лесных людоедов табурета, длинный ряд вешалок у входа с огромным количеством самой разнообразной амуниции, привезённый из посёлка закрытый буфет, вмещающий в себя множество накопившейся здесь за пятнадцать лет посуды, пара полок с минимумом книг, скорее всего стащенных в библиотеке метеостанции «Куранай».

– Сиди здесь, ничего не делай, – пододвинул он мне один из табуретов на середину жилой комнаты.

Через полтора часа тщательного осмотра я решил нарушить молчание:

– Золотишко, наверное, мы здесь не найдём. Оно, наверняка, в тундре спрятано.

Свиридов повернулся ко мне и присел на край печки. На его далеко не прекрасном лице налипли мелкие соринки.

– Это ты так думаешь. А человек по природе глуп и жаден. Покойничек-то точно был глуп, если он по людям направо и налево стрелять собирался. Потому если оно и припрятано – то в самом доме. Просто хорошо затырено. В смысле это ему так казалось.

К концу дня на столе лежала внушительная куча самых разнообразных предметов.

Флисовая парка, влагоотводящие носки, GPS, приёмник Garmin – всё, по нашему мнению, принадлежавшее ранее покойному Протасову.

Личные документы (паспорт, охотничий билет и т. п.) самого Чохова.

Три ножа, курковая тулка, две одностволки Иж, две малокалиберные винтовки, ТОЗ-8 и ТОЗ-16, – просто оружие.

И десяток брезентовых мешочков общим объёмом литров пять, наполненных тусклым жёлто-серым песком, – итог существования Сергея Чохова и цена жизни Алексея Протасова.

– Если надо будет твоего покойного корифана найти, – неужели моя невысказанная симпатия к Лёше Протасову так явно читалась в скупых вопросах-ответах, которыми мы обменивались со Свиридовым? – это по GPS проще всего сделать. На нём точки сохранились, а кроме того, сам прибор номер имеет. Так что найдём магазин, в котором его продали, а уже оттуда…

Мне показалась забавной идея искать уже известное место захоронения человека посредством сложных оперативных мероприятий, но я кивнул. Надо же делать что-то для государства. Хотя бы вид…

Мешочки с золотом Свиридов красноречивым жестом раздвинул по разным краям стола. «Половина тебе, половина мне».

Красноречивым, но не более того. Продавать его придётся всё равно вместе, причём именно Свиридову, как милиционеру «со связями». И делить потом уже деньги.

– А с этим что будешь делать?

Свиридов передал мне пачку бумаг, прошитых ниткой с висящей сургучной печатью.

Стало быть, вот и «нефтяное соглашение». Чохов, может, и был не очень умён, но понимал, какое значение мог иметь такой документ для его сторон.

Я бегло пролистал договор. Согласно ему Тарман единолично получал право на 8 процентов прибыли с доходов рода Равтытагина от добычи нефти. За представительство перед международными финансовыми институтами и консалтинг. Лично Тарман. Ни о каком «Союзе за Живую Планету Земля» в документе, естественно, не было сказано ни слова.

– Вот какое золото надо искать, – хмыкнул я.

– Чёрное?

– Нет. Бумажное.

За окном темнело. Надо было торопиться, если мы не хотели оставаться на ночь в доме убитого нами человека. Но Свиридову, судя по всему, такая сентиментальность была совершенно чужда.

– Да, неплохая прибавка к пенсии. Жадный он всё-таки, твой еврей. Двадцать пять штук за такую бумагу – ничто.

Он свернул документ в трубочку и сунул в глотку печки. Затем несколькими ловкими движениями настрогал лучины, уложил домиком, а сверху прижал несколькими поленьями. И зажёг спичку…

– Вот и не было ничего, – вздохнул Свиридов.

На Севере люди умирают по-разному…

Примечания

1

Цитата из повести Майю Лассила «За спичками», описывающей, по выражению К. Маркса, «идиотизм деревенской жизни».

2

Герой популярного романа В. Липатова «И это всё о нём» и снятого по нему в 1978 году одноимённого фильма.

3

Филипп Марлоу – частный детектив в романах Р. Чандлера.

4

Один из персонажей «Бравого солдата Швейка».

5

Верховой олень.

Content

Михаил Арсеньевич Кречмар
Насельники с Вороньей реки

Предисловие

Насельники с Вороньей реки

Место происшествия

Стойбище Дьячковых

Снег на реке

Охотник Чохов

Метеостанция «Куранай»

Река

База Салькина

Капитан Свиридов

Вертолётная интермедия

Капитан Свиридов. Магадан

Алексей Протасов. Москва. Институт глобальной экологии

Москва. «Шакалящие у посольств»

ЕПЛАЗЕМ («Единая Планета Земля»)

Лена

День предложений

Снова Лена

Юрий Тарман

Письма

Звонки и деньги

Равтытагин

Трудовая книжка

Хихичан. Капитан Свиридов

Пойнт-Хоуп

Вездеход

Стойбище Чумовое. Задница

«Союз Земли»

Капитан Свиридов. Ножи и ламуты

И окончательно Лена…

Стойбище Дьячковых

Эпилог

Примечания