Всеволод Нестайко

Загадка старого клоуна

Любимой супруге моей Светлане с благодарностью за сочувствие и помощь.

В. Н.

Глава І

Здравствуйте!.. Я, мама, папа, дед Грицько и баба Галя

Здравствуйте! Это я. Стёпа.

Кто я такой? Ну, для себя я – это я, конечно. Я – и всё. А для других…

Когда утром я умываюсь в ванной и смотрю в зеркало, оттуда на меня поглядывает лопоухий конопатый мальчик тринадцати лет, со щербатым передним зубом, с карими улыбающимися глазами, курносый и толстогубый, ещё и с ямкой на подбородке.

Таких лиц вроде бы и много, но есть в нём что-то такое, чего нет ни у кого.

Как говорит мой дед Грицько: «Как будто кто-то взял, когда тебя нарисовали, да и провёл рукой и всё

смазал – нарушил, так сказать, симметрию: одна бровь выше, вторая ниже, одна щека более толстая, вторая более худая, и рот улыбается как-то в одну сторону веселее, чем в другую».

Раньше я не очень приглядывался к себе. Потому что умывался в сенях над ведром, и зеркала там не было.

Вообще в зеркало я смотрелся, наверное, раз в три месяца, когда наша сельская парикмахерша Феодосия Макаровна стригла меня машинкой «под ноль». А в другое время свою «фотографию» я видел лишь изредка – то в пруду, то в луже, то в оконном стекле. Она мелькала, не привлекая моего внимания.

И вот только теперь, ежедневно умываясь перед зеркалом в ванной, я наконец разглядел себя как следует.

Я сказал вам, что у меня улыбающиеся глаза? Так и есть. У меня весёлый характер. О таких, как я, говорят: «Стоит показать палец – и он уже смеётся».

Но сейчас, глядя в зеркало, я замечаю в своих глазах какую-то необычную муть.

Как будто что-то там померкло.

Как будто тучка набежала и закрыла солнце.

Вы уже, наверно, поняли, что я жил в селе. И что теперь живу в городе.

А какое, скажите, настроение может быть у человека, проучившегося пять лет в одной школе, в одном классе, где всё было родным, знакомым, близким: и ученики, и учителя, и даже стены, – которого вдруг переводят в другую школу, в другой класс, где всё чужое, незнакомое, далёкое – и ученики, и учителя, и стены?!

А я так любил свой класс! Никогда бы в жизни не поменял его, если бы мой дорогой папочка не перешёл неожиданно в другой класс.

Прошлым летом приехал к тёте Наташе, нашей соседке, брат из Киева – доктор технических наук, член-корреспондент Академии наук Иван Михайлович. Врачи, видите ли, запретили ему ехать на курорт к морю, вот он и приехал в село к сестре. Познакомился с папой, беседовали-беседовали, «Реве та стогне» пели, и не только, и заинтересовался Иван Михайлович моим папой. А папа мой, между прочим, механик. В мастерской сельхозтехнику ремонтирует. Ну и к тому же вообще любитель мастерить: всё что-то напильником затачивает, сверлом скрежещет.

Смотрел-смотрел Иван Михайлович на папину работу, ахал-ахал, руками всплёскивал, и затем…

– Да вы же настоящий мастер золотые руки! Да вы же для нашей академической мастерской просто сокровище! Вы просто не имеете права закапывать свой талант! Вы – уникум! Таких, как вы, – один на десять миллионов! Каждый талант – это народное достояние, и использовать его надо только по назначению. Разбазаривать талант – это преступная бесхозяйственность. Вы просто не имеете права заниматься сельхозтехникой, когда можете послужить точной механике…

– Ну что вы, честное слово! Ну перестаньте! – пробовал унять его папа. – Давайте вот лучше… «Понад лу-угом зе-еле-еле-неньким, понад луго-ом…»

Но Иван Михайлович раскудахтался так, что никакими песнями сбить его уже было невозможно. Честно говоря, у папы моего действительно золотые руки. А через некоторое время после того как Иван Михайлович уехал, папу вызвал к себе председатель сельсовета. Папа просидел с ним всю ночь и пришёл утром бледный, взъерошенный и серьёзный.

Председателю звонили из района, а в район звонили из области, а в область из Киева.

Мама плакала, бабушка плакала, а дед Грицько ходил по хате и насмешливо хмыкал (он никогда не ругался, а только смеялся: когда радовался – весело, когда сердился – насмешливо).

– Скатерью дорожка! Давай-давай, езжай. Разогнался. Без него, видишь ли, не обойдутся. Меняй, меняй шило на мыло. Давай!

– Батько! Не терзайте моё сердце! – умоляюще прикладывал руку к груди папа.

– Большое дело опёнки! Ухватил, как шилом борща налил. А Оксану (это моя мама) бросаешь, значит? Будете, значит, в Киеве на выставке встречаться раз в год.

– У-у-у! – зарыдала мама.

– Ну что вы, батько! Что вы такое говорите?! – жалобно скривился папа. – Зачем бы я её бросал?! Заберу. И её, и Стёпку. Конечно. Кто я по-вашему?

– А что же она там, в Киеве возле тебя делать будет? В сферу обслуживания пойдёт? Разве что. Слава богу, есть с кого пример брать. Сонька Демиденко вон приехала – и не узнать: прямо артистка, с головы до пят только «лейбы» заграничные. Одной помады на губах французской на двадцать пять рублей намазано. Что же – давай! Догоняй!

– А хотя бы и в сферу обслуживания! Чем это не работа? Куда захочет, туда и пойдёт. По всему же Киеву висят объявления о приёме на работу.

– А свёклу кто будет копать? Мыс бабой Галей?

– Техника.

– Скоро уже и техникой той руководить некому будет, когда все деревенские в город поубегают. Вон на Кривом Хуторе только старые бабы остались. И один дед. Весь год только и делают, что со двора во двор на поминки ходят.

– Не надо о грустном, батько. На вас это не похоже. А развитие цивилизации не остановишь. Будущее – за городом, а не за Кривым Хутором. За техникой, за наукой. И если я могу для этого сделать то, чего другой не сможет, то разве…

Папа вздохнул, и мне стало жаль его: конечно, нелегко ему покидать родное село, в котором он появился на свет и прожил всю жизнь, покидать этот двор с аистовым гнездом на сухом бересте, колодец, яблоневый сад (каких только сортов тут нет!), огород, леваду за огородом, речку, ивы над ней, яворы, рощу берёзовую – всю эту окружающую нас красоту, наполняющую душу щемящей сладкой болью, как говорит моя мама.

– Всё равно ты изменщик, – вздохнул дед Грицько.

– Не изменщик папа, не изменщик! – воскликнул я. – И не был им никогда.

– Ты, Стёпка, как пень, – улыбнулся дед. – Голова как кастрюля, а ума ни ложки. Ещё будешь скучать там, в городе, по селу, ещё не раз вздохнёшь, а может, и заплачешь. Запомни!

– Так что же, батько, по-вашему, и стремиться ни к чему не стоит? Да? – папа стал таким грустным-грустным. Я испугался, что он вдруг заплачет.

– Ну, ладно уже, хватит, достаточно! – неожиданно весело засмеялся дед Грицько. – Это я вас на прочность проверял. Конечно же, трудно покидать насиженное гнездо, больно отрываться от корня, но крылья даны орлу не для того, чтобы обмахиваться ими в жару и комаров отгонять. Лети, сынок! Покажи миру, на что ты способен. Большому кораблю – большое плавание. И хватит уже вам, девчата, сырость в хате разводить. Ты ещё, Оксана, может, и его переплюнешь. Тоже прославишься и в следующий раз на своей машине приедешь. Ты такая бойкая, что… Держись, Киев!

Так изменилась моя жизнь. Так из сельского мальчишки я превратился в киевлянина.

Переехали мы, конечно, не сразу. Сначала уехал папа. Ему дали общежитие, он жил там полгода, звонил нам каждую неделю и даже писал письма. Длинные нежные письма, которые мама по вечерам читала вслух мне, бабе Гале и деду Грицьку. Папа, конечно, скучал без нас, но в то же время был поглощён новой работой. В мастерской Института механики Академии наук ему поручили вместе с другими мастерами изготовить уникальный экспериментальный прибор. И папа, по-видимому, блестяще проявил свои способности. Потому что уже через полгода ему дали двухкомнатную квартиру.

– А что, каков работник, такова ему и плата, – скрывая за улыбкой гордость, сказал дед Грицько. – Мы ещё там всем нос утрём.

– А как же! – хмыкнула, улыбаясь, баба Галя. – Какой батько, такой и сын.

– А что? А что? – выступал гоголем дед. – Умный у меня сынок, весь в батька! А что? Я тоже способный был, я…

– Ну да! Способный! Без конца шутить и дурачиться.

– Это ты, ты крылья мне укоротила, верёвкой к колышку привязала. Если бы не ты, я бы уже всю землю обошёл, знаменитым путешественником стал.

– Молчи уже! Тур мне Хейердал нашёлся! Путешествуй вон на огород и нарви огурцов на салат. Пржевальський.

Когда-то давно, ещё в юности дед Грицько мечтал отправиться в далёкие захватывающие странствия по индийским джунглям. Но неожиданно влюбился в бабу Галю, стройную чернобровую тогда красавицу, и…

Дед Грицько был невысокого роста, неказистый на вид, но так остёр на язык, такой юморист, первый на селе шутник и балагур, что рядом с ним самые стройные, самые красивые парни увядали, как скошенная трава. А ещё глаза у деда Грицька были такие голубые, прозрачные и чистые, как майское небо. Они и сейчас такие, цветут на его лице, как васильки в жите. И не устояла баба Галя. Странствия так и остались в мечтах… Я очень люблю своего деда.

У всех деды серьёзные, почтенные. Дед Терентий. Дед Максим. Дед Роман Иосифович. А мой – простой такой, несерьёзный, какой-то ребячливый. Как его в детстве Грицьком называли, так Грицьком до самой старости и остался. Никто его, кажется, в жизни по отчеству,

Григорием Григорьевичем, и не назвал никогда. Грицько да Грицько. И он сам, наверно, удивился бы и обиделся даже, если бы кто-то его Григорием Григорьевичем назвал. Потому что это «Грицько» у людей звучало не оскорбительно, а нежно.

В селе очень любят моего деда. Ни один праздник, ни одна свадьба, проводы в армию, крестины не обходятся без деда Грицька. Он всегда главный заводила, говорун, выдумывает разные смешные тосты. И столько смеха от его шуток!

Правда, баба Галя временами не выдерживает и дёргает деда Грицька за полу:

– Да сядь уже, ирод, помолчи немного, дай людям слово сказать, никто из-за тебя рта раскрыть не может. На вот закуси хотя бы, а то только бульк да бульк, – и пирожком деду рот заткнёт. Но проходит минута-другая, прожуёт он пирожок – и опять за своё. Может дед Грицько и пошутить над кем-то, но больше над собой шутит: разные забавные истории о себе выдумывает, чтобы смешно было.

О том, например, как он во время войны на передовой в сильный туман к немцам «в расположение» забрёл. Немцы как раз обедали, он и свой котелок кашевару подставил, пообедал с немцами, покурил и, захватив на десерт «языка», вернулся назад. Такой туман был!..

То как с волком бегал наперегонки.

То о том, как зимой невзначай под лёд провалился и, проплыв подо льдом, высунул голову в полынье, где наш бывший завклубом рыбу ловил: «Здравствуйте, Александр Степанович!» Тот так и застыл – лишился чувств.

Чего только не рассказывал о себе дед Грицько!

И хоть баба Галя всегда ворчала при этом: «Вот старый клоун! Вот разошёлся, ну хватит!» – в её смеющихся глазах вспыхивали лукавые искорки, мешающие скрыть нежность.

Характер я унаследовал от деда.

Отец у меня серьёзный, рассудительный. А я – шалопай.

– Весь в деда! – как будто с осуждением говорит баба Галя, но глаза у неё тоже лучатся и смеются.

– Не дрейфь, – подмигивает мне дед Грицько. – Такой, брат, характер, как у нас с тобой, не подряд, а через поколение появляется. Потому что иначе не было бы порядка.

Но если только за порядком следить, будет очень скучно жить. Веселее всего бывает именно тогда, когда нет порядка.

В каждом классе есть баламут, который нарушает порядок, вертится на уроках, как будто у него шило в штанах, постоянно вскакивает. Бросает реплики учительнице, гримасничает и вообще выкаблучивается как может. Только бы все смеялись. Только бы развеселить окружающих.

В нашем классе таким баламутом был я.

И вот…

Глава IІ

Шестой «Б». И зачем мы переехали в этот Киев?!

Мы прибыли в Киев утром. Мы ехали из-за Днепра, через Дарницу, мимо Березняков, мимо Выдубицкого монастыря.

А после дарницкого переплетения рельсов, после березняковских белых новостроек вдруг появилась перед нами серебристая фигура Родины-матери (знаменитый киевский мемориал), золотом засияли на крутых кудряво-зелёных холмах купола Киево-Печерской лавры. А за ними сквозь утреннюю дымку просматривались и гостиница «Киев», и Владимирская горка, и игрушечно-хрупкая Андреевская церковь…

Что-то ёкнуло у меня в груди – я впервые почувствовал, что я в Киеве.

Папа встретил нас на перроне с цветами, возбуждённо-суетливый и какой-то необычный. В нём появилось что-то неуловимо городское, чего не было ни в маме, ни в дедушке, который приехал вместе с нами, чтобы помочь устроиться, ни, конечно, во мне.

Я это сразу почувствовал.

Квартира была пустая и гулкая. В одной комнате вдоль стен стояли три абсолютно одинаковые раскладушки, и телевизор моргал своим бельмоватым глазом. Во второй ничего не стояло, только в углу были в беспорядке свалены разные ящики, мешки, тюки – наши вещи, привезённые машиной из села три дня назад.

Была обставлена только кухня. Новенький стол, табуретки, шкафчики и холодильник сияли, как в магазине.

– О! Молодец, сынок! – зайдя в кухню, похлопал папу по плечу дед Грицько. – Сразу видно хозяйську дытыну. Знаешь, с чего начинать надо. Чтобы было, где сесть и борща поесть.

Я сразу же выскочил на балкон. Больше всего в квартире мне понравились ванная и балкон. Балкон был большой, длинный, с двумя дверьми – из комнаты и из кухни – хоть в футбол на нём играй.

Наш дом стоял на бульваре Дружбы Народов у Печерского моста, квартира – на двенадцатом этаже, и с балкона видно было далеко-далеко, аж за Днепр: новые белые массивы, окутанные сизой дымкой заводы, синие лесные дали…

Казалось, достаточно встать на цыпочки, вытянуть шею, ещё подпрыгнуть – и увидишь за горизонтом родное село. И ребят-одноклассников увидишь, и дружков своих Василя и Андрюшу, и учительницу Марию Степановну, и завуча Владимира Свиридовича, и рыжую Гафийку Остапчук из седьмого класса…

Я и не думал, что меня будут так провожать. Пришёл весь наш класс, и Мария Степановна, и завуч Владимир

Свиридович, папин друг. Принесли цветы. И говорили всякие хорошие слова. А Мария Степановна крепко обняла меня:

– Ты ж звони, Стёпочка, не забывай нас. Хоть и много ты мне крови испортил, но я же тебя, шалопая, люблю.

И я, глупый, не выдержал и расплакался. Василь с Андрюшей отвернулись и тоже зашмыгали носами.

А когда мы уже садились в машину, чтобы ехать на станцию, я всё время оглядывался. Мне очень хотелось хоть на мгновение увидеть рыжую Гафийку Остапчук из седьмого класса, которая жила через четыре хаты от нас. И только когда мы уже отъезжали, я всё-таки увидел её. Она вышла из-за погреба и, прикрыв ладонью глаза, смотрела нам вслед. Её рыжие волосы сияли на солнце и озаряли весь двор, всю улицу, весь мир.

Я подскочил и замахал ей рукой, чуть не перевалившись через борт машины. Она подняла руку и тоже помахала мне. Сердце радостно забилось. До самого поезда я был счастлив.

И теперь, глядя с балкона, я как будто видел там, за горизонтом, рыжую Гафийку, которая стояла у погреба и махала мне рукой. И сердце моё сжималось.

В новую школу меня пошёл записывать папа. И я, конечно, пошёл вместе с ним.

Чем-то мне эта школа напомнила нашу новую квартиру. Тоже пустая, тоже гулкая и тоже пахла известью, мелом, олифой. И оконные стёкла были забрызганы краской. В коридоре стояли козлы. Видно, только что закончился ремонт.

Эта неприветливая безлюдная звенящая пустота и въедливая послеремонтная холодная сырость сразу нагнали на меня тоску.

И тоска эта была предвестницей невесёлых моих дней в новой школе.

Кто хоть однажды был новичком в классе, тот прекрасно знает, какое гадкое, гнетущее чувство, какое унизительное волнение охватывает тебя с первой же секунды под любопытными насмешливо-выжидательными взглядами, которые преследуют тебя всюду, куда бы ты ни взглянул и куда бы ты ни ткнулся.

Где ты, мой весёлый характер?

Почему ты оставил меня, пробежав по телу холодными мурашками и спрятавшись где-то в пятках? Что же я буду делать без тебя, один-одинёшенек среди всех? Подожди! Не убегай! Не покидай меня!

Да разве удержишь?

Смех и юмор, весёлое настроение – вещь очень тонкая, деликатная. Мгновение – и всё. И как ни старайся, не вымучишь из себя смеха, если в тебе его нет.

Недаром дед Грицько всегда говорил: «Железо ржа разъедает, а сердце печаль сокрушает. Тоска – плохая подруга. Забудь о горе и не плачь. Оханьем поля не перейдёшь, горя не осилишь. Не разрешай печали поселиться в твоей душе».

Ех-хе-хе!.. Легко сказать – не разрешай, а если…

Как только я впервые переступил порог этого злосчастного шестого «Б», какое-то нехорошее предчувствие охватило меня.

– О! Новичок! – звонко выкрикнул с задней парты темноволосый паренёк в джинсовой куртке.

– Новичок! Новичок! – почти одновременно подхватили два невысоких круглолицых мальчика, сидевших за первой партой.

Бу-бух! – как будто что-то взорвалось. Все повскакивали со своих мест и сразу же окружили меня.

– Откуда, господин, прибыли? – подчёркнуто вежливо спросил темноволосый.

– Из села Финтифлюшки, идти сначала до опушки, потом прямо, где большая яма, по дороге кувырком, и вприсядку, и ползком, по лугам среди болот, где Макар телят пасёт, вот и всё! – бодро отбарабанил я заранее придуманное.

– Смотри, языкатый какой! А? – обернулся тот темноволосый к мордастенькому, румяному, как яблоко, мальчишке.

– Языкатый, нахал! – кивнул тот.

– Тихого пса и муха кусает! – бойко ответил я.

– Ну, у глупого пса всегда мухи в голове, – улыбнулся темноволосый, и все захохотали.

Я стушевался.

Смех бывает разный. Одно дело, когда смеются над твоими шутками, остротами, и совсем другое, когда смеются над тобой… Первый смех доставляет удовольствие, я его ужасно любил и готов был ради него на всё.

Второго я всегда боялся.

Я стоял, опустив голову. Щёки мои пылали. А они смеялись, а они хохотали.

Выручил меня звонок. Все бросились по местам. Зашла учительница. Высокая, стройная, красивая. Не учительница – королева.

Она посадила меня на свободное место рядом с остроносой девочкой в очках. И начала урок.

«Ничего! Ничего страшного не случилось, – успокаивал я себя. – Подумаешь, одна неудачная реплика!.. Я ещё себя покажу, вот увидите!»

Но показать себя я так и не смог. Ещё до конца занятий я понял: балагуры, острословы им в классе не нужны. У них были свои. И не один, а целых два. Главный – лидер класса Игорь Дмитруха, тот темноволосый в джинсовой куртке, и подпевала его – шепелявый, мордастенький, румяный, как яблоко, Валера Галушкинский. Они выступали в паре, как Тарапунька и Штепсель[1].

Иногда к ним присоединялись ещё и те двое маленьких с первой парты – Лесик Спасокукоцкий и Стасик Кукуевицкий.

Пятый им был ни к чему. Как пятое колесо в телеге.

«На пасеке не размахивай руками», – говорил всегда дед Грицько. И если бы я не выскочил сразу со своими шутками, возможно, они и приняли бы меня с первого дня в свою компанию. Если бы я повёл себя скромно, тихо, то потом можно было бы и посоревноваться в остроумии с ними, даже с самим Игорем Дмитрухой, и понемногу завоевать их симпатию и благосклонность.

А так…

Так я стал посмешищем.

– Ну, как дела с мухами?

– Ой, постойте-постойте, кажется, у него в голове что-то жужжит.

– Привет, Муха!

– Гав-гав!

– Дж-ж-ж!

Даже несчастный Лёня Монькин, над которым до меня, как я потом узнал, все в классе насмехались, обрадовавшись, что есть ему, наконец, замена, жужжал мне вслед мухой.

А я, первый шутник и острослов в своей школе, чьего язвительного слова боялись даже старшеклассники, я, внук известного на всё село деда Грицька, здесь превратился вдруг в какую-то тряпку, о которую вытирали ноги все, кому не лень.

Я осознавал, что сам виноват – не надо было мне вот так ляпать про пса и муху – и от этого становилось ещё тяжелее.

Дома моего плохого настроения никто не замечал. Папа был так загружен работой, что часто был занят и в субботу, и в воскресенье. Его очень хвалили, а Иван Михайлович сказал, что папа со временем может быть даже удостоен почётного звания «феллоу». Пока что у нас в Украине есть только один представитель этого всемирного общества высококлассных мастеров. Его даже по телевизору показывали.

Мама пошла работать на обувную фабрику возле лавры и училась на каких-то курсах. Тоже дома бывала мало. Дед Грицько пожил у нас недолго и поехал обратно, в село – копать картошку.

Приехала как-то баба Галя за мной присматривать, но тоже долго не выдержала. Она просыпалась по привычке слишком рано, часа в три ночи, одевалась и молча сидела посреди кухни на табуретке, сложив руки на коленях. Как-то, проснувшись ночью, я выскочил по нужде и чуть не умер от страха, увидев в кухне на фоне окна молчаливую неподвижную фигуру.

– Чего ты кричишь? – тихо спросила баба Галя.

– А что же вы?.. Я думал, что это вор. Вот уже!

– Эх! – грустно вздохнула баба Галя. – И как там моя Лыска? И курочки… И кабанчик… Дед разве присмотрит как следует. Эх!

И через несколько дней уехала она к своей Лыске.

Да и зачем за мной присматривать?! Что я – ребёнок?

Ни баба Галя, ни дед Грицько, ни родители всё равно не поняли бы моих переживаний.

– Ты же смотри, сынок, осторожно, – наставляла утром мама. – Смотри внимательно по сторонам, когда улицу переходишь. Эти троллейбусы, машины здесь так носятся! Не дай бог, угодишь под какую-нибудь… И когда обед будешь разогревать, с газом смотри не шути. И не скучай, дорогой! Когда сделаешь уроки, смотри телевизор, читай, слушай музыку.

– В кино сходи, – совал мне деньги папа. – Мороженого съешь или ещё чего-нибудь.

– И ключи смотри не потеряй, – уже с порога кричала мама. – И квартиру запирай хорошенько! Ещё хлеба купи и молока…

Дверь хлопала, и я оставался один-одинёшенек до самого вечера.

Родители уходили утром на полчаса раньше меня.

Школа моя (как она мне надоела!) была совсем близко. Две остановки троллейбусом.

Я завтракал в одиночестве, закрывал квартиру и сбегал вниз по узкой лестнице. После того как я два раза застрял в лифте, я не любил им пользоваться, особенно когда спускался вниз. У нас было два лифта – пассажирский и большой, грузовой. Я умудрился застрять в обоих.

После школы, наскоро сделав уроки и, опять-таки в одиночестве, пообедав, я закрывал квартиру и отправлялся путешествовать по Киеву.

Как мне было плохо! Если б кто-то знал, как мне было плохо! И зачем мы переехали в этот Киев?! Зачем?! Я согласился бы пешком вернуться в село. Даже тайком несколько раз плакал. И я убежал бы назад в село. Только мне жаль было папу с мамой.

Чтобы как-то унять боль и тоску, я отправлялся в путешествие по городу.

Я и раньше, дома, в селе, любил путешествовать. Мы часто с ребятами полями, лесами добирались до соседних сёл, плавали на лодках до плотины, а однажды даже блуждали в лесу всю ночь, заставив родителей сильно поволноваться.

Мне не давал покоя дух странствий, живший в наших предках, кочевавших по бескрайним просторам ещё мало-засёленной нашей земли, дух, который не даёт человеку спокойно усидеть на месте, а побуждает куда-то идти, идти, идти – без определенной цели, просто чтоб увидеть новые горизонты, чтоб измерить шагами новые дороги, чтобы встретить новых людей…

Сейчас этот дух странствий просто выручал, спасал меня.

Я шёл по бульвару Леси Украинки, мимо памятника Лесе, спускался вниз к Бессарабке, выходил на Крещатик, дальше направлялся к главной площади города, на которой происходят парады, демонстрации и разные праздничные мероприятия, поднимался к Софии или шёл дальше к Владимирской горке. Иногда, минуя памятник Богдану Хмельницкому на площади возле Софийского собора, я подходил к Золотым воротам, спускался к оперному театру, дальше шёл к университету и памятнику Шевченко. А от Владимирской горки я обычно направлялся к Андреевской церкви и потом всё время вниз-вниз, мимо знаменитого замка Ричарда Львиное Сердце, мимо дома писателя Булгакова – на Подол, на Красную площадь[2], к памятнику Григорию Сковороде.

Или, выйдя из дома, я поворачивал направо и шёл по бульвару Дружбы Народов к Днепру, к парку Примакова[3], а потом всё время по набережной до станции метро. Садился в метро и возвращался домой.

Или с бульвара Леси Украинки не спускался на Бессарабку, а поворачивал на Московскую, потом на Цитадельную, шёл мимо маминой фабрики в лавру, дальше мимо Обелиска Славы, Дворца пионеров, Арсенала, Дома офицеров, потом по паркам к Верховному Совету, к дому Раевского, где собирались декабристы и бывал Пушкин. А оттуда, мимо величественного здания банка – на улицу Орджоникидзе[4], к дому с химерами, подобного которому нигде в мире больше нет…

Да разве могу я рассказать вам о всех своих киевских дорогах! Это я сейчас знаю названия улиц и перечисляю их, чтобы вы не запутались и могли себе всё представить.

А тогда я шёл наугад, не зная ни улиц, ни площадей, ни где что находится.

Я не боялся заблудиться.

Как говорят, язык до Киева доведёт. А в Киеве уже не потеряешься.

Просто я шёл себе и шёл, шёл и смотрел, смотрел, смотрел… И с каждым днём я влюблялся в Киев всё больше и больше.

Только бродя по городу, я забывал о том, что сегодня опять в школе кто-то жужжал мне мухой, лаял и хохотал вслед; что опять я просидел пять уроков рядом с молчаливой остроносой Тусей Мороз, которая мне ещё ни слова не сказала и, кажется, переживает и стыдится сидеть со мной; что опять я все перемены один простоял у стены, с завистью глядя, как весело гоняют по коридору мальчишки во главе с шумным Игорем Дмитрухой… И я, презирая себя, в бессильной ненависти желал им всем упасть и разбить носы.

Я забывал все неприятности и был благодарен Киеву за это.

Но где бы я ни блуждал, все мои странствия заканчивались в одном месте – на площади Победы. Где бы я ни ходил, ноги как будто сами несли меня сюда, на площадь Победы. К цирку.

Цирк!

Когда я учился во втором классе, у нас была экскурсия в Киев, и нас привезли сюда, на площадь Победы, в цирк. До этого я видел только отдельные цирковые номера по телевизору. Но живого цирка никогда не видел. Тогда – впервые. И цирк произвёл на меня такое впечатление, что я буквально очумел. Я так хохотал, так кричал и постоянно вскакивал, что на меня оглядывались зрители.

И дрессированные медведи, и лошади, и жонглёры, и акробаты, и воздушные гимнасты, и фокусник-иллюзионист – всё восхищало меня. Но больше всего меня поразил клоун – Олег Попов[5].

Я влюбился в него до умопомрачения.

Он был для меня самый, самый и ещё раз самый: самый талантливый, самый симпатичный, самый весёлый.

Дома, в селе, я взял новую папину кепку, раскрасил её квадратами белой масляной краской, чтобы вышла знаменитая «шахматка»[6] Олега Попова, нацепил её, потом поймал на соседнем огороде белого петуха (у нас были только пёстрые) и в тот же день на выгоне устроил для ребят цирковое представление. И хотя соседский петух не хотел ложиться на землю и засыпать, как у Олега Попова, клюнул меня и убежал, а кепка прилипла к волосам, ребята были очень довольны – аплодисменты раздавались на весь выгон. Гораздо меньше радовались соседи: аплодисментов не было (петух так и не нашёлся). А уж больше всех был недоволен папа – кепку пришлось выбросить. Папа надавал мне таких аплодисментов ниже спины, что представления на некоторое время пришлось отменить – по техническим причинам.

Но уже ничто не могло помешать мне – я решил раз и навсегда: буду клоуном. Солнечным клоуном, как Олег Попов, приносящим людям радость и удовольствие, заставляющим их забывать свои неприятности и неудачи, свои двойки по математике, вызывающим безудержный весёлый смех на всех континентах, во всех уголках земного шара.

Как Олег Попов.

Как несравненный, непревзойдённый Олег Попов…

Я, конечно, осознавал, что это дело будущего.

Клоунов-мальчиков не бывает. Акробаты есть, жонглёры есть, ассистенты фокусников, антиподисты, канатоходцы – артисты почти всех цирковых профессий начинают сызмальства, с детства. А вот клоунов-детей не бывает. Только взрослые. Такой уж это жанр.

И я понимал, что сначала надо закончить школу, может даже отслужить в армии (как Юрий Никулин[7] – я о нём читал), а уж потом… И поэтому я не торопился, спокойно себе рос, откладывая судьбоносное решение до взрослой жизни. В том, что я стану клоуном, сомнений у меня не было. И смешить я умел, и характер у меня был весёлый, и вообще это было, как теперь говорят, запрограммировано ещё в моих прародителях – не случайно же у меня такой дед…

Теперь, я думаю, вы понимаете, почему все мои путешествия по Киеву заканчивались на площади Победы возле цирка.

Я бродил вокруг цирка, смотрел на афиши и вздыхал.

Билетов в кассе почти никогда не было.

Но если бы и были, я, наверно, не осмелился бы купить. Почему-то я был уверен, что меня одного не пустят, что важная билетёрша в красном, обшитом золотой лентой мундире строго спросит: «А ты с кем, мальчик?» – и крепко схватит меня за руку. Я уже даже ощущал её пальцы на своём локте.

Несколько дней ходил я так и вздыхал. И шёл домой ни с чем.

А потом присмотрелся и заметил, что на дневные представления зрителей двенадцати-тринадцати лет, таких, как я, пускают и одних.

И в какую-то из суббот я осмелился.

Билетов в кассе опять не было. На лестнице возле цирка всегда толпились взрослые с детьми; они бросались навстречу тем, кто поднимался, с умоляющим «Нет лишнего билетика? Нет?» Перехватывать билеты у взрослых я не осмеливался, даже когда был ближе к тому, у кого наконец оказывался лишний.

Но вот я заметил на лестнице девочку моего возраста, может, немного старше, которая, переминаясь с ноги на ногу, нерешительно поглядывала вокруг.

Я сначала думал, что она просто кого-то ждёт – папу или маму, – но потом встретился с ней взглядом и прочитал в её глазах какое-то смущение.

– Может, у тебя лишний? – тихо спросил я.

– Лишний, – прошептала она и густо-густо покраснела. Она умела продавать так же, как я – покупать. «Одного дуба жёлуди», – сказал бы дед Грицько.

Через две минуты я уже сидел в девятом ряду третьего сектора, и сердце от радости выскакивало из груди. Я вдыхал неповторимый запах цирка – запах опилок, пудры, диких зверей и ещё чего-то неуловимого, не похожий ни на что запах, с которым не сравнятся самые прекрасные ароматы мира, – я вдыхал этот запах и, ещё не увидев ни одного номера, был счастлив. Впервые после того, как переехал в Киев.

А потом было представление.

Пересказать цирковое представление невозможно, его надо увидеть.

Надо увидеть, как под бравурные звуки циркового оркестра выбегают на арену акробаты-прыгуны. Ап! – сальто! Ап! – ещё одно сальто. Двойное.

Ап! – уже один прыгнул на плечи другого… Вся арена бурлит, вертится, ка русел ит.

А затем вперевалку выходит на арену медведь. И начинает выполнять упражнения на гимнастических снарядах – и солнце на турнике крутит, и крест на кольцах держит, и чего только не выделывает…

А другой медведь на велосипеде педали крутит, а ещё один на мотоцикле носится, аж дым идёт.

И вот после медведей на арену выходит… Кто? – конечно, клоун.

И начинается… Нет, не могу я вам пересказать цирковое представление. Его нельзя пересказать. Я хохотал, хохотал так, что у меня щёки разболелись.

Спасибо тебе, цирк!

Ты так мне был нужен сейчас!

Я чувствовал, я знал, что теперь мне уже не страшны насмешки, эти «гав-гав», «дж-ж-ж» и всё остальное. Я зарядился юмором, смехом. И был готов держаться. Держаться и не сдаваться.

Назавтра, в воскресенье, я опять пошёл в цирк.

В воскресенье было целых два представления, на которые я мог пойти, – утреннее и дневное. Я уже не стеснялся, смело бросился на поиски «лишнего билетика». И мне посчастливилось. Я достал билет на утреннее представление. А потом и на дневное.

Все номера я уже знал наизусть. Но мне не надоедало их смотреть снова и снова.

Цирк стал для меня родным домом.

И вот во время второго, дневного, представления…

Глава IIІ

Цирк. Неожиданная встреча. Таинственный старичок Чак в антракте рассказывает мне о прошлом

Я сидел в почти пустом тёмном зале и смотрел, как униформисты под надзором дяденьки в длинном халате натягивают над ареной сетку, готовят второе отделение. Во втором отделении выступали воздушные гимнасты. А дяденька в халате был их руководителем. Я уже это знал. Выходить в фойе мне не хотелось. Смотреть, как все едят мороженое или конфеты, – только раздражать себя. Да что там говорить, конечно, мне хотелось мороженого, но… все деньги я истратил на билеты.

Я сидел и глотал слюни.

И вдруг сзади, из-за моей спины, протянулась рука с порцией мороженого.

– Пожалуйста!

От неожиданности я даже подскочил. Повернул голову.

Надо мной склонился старичок в сером свитере. Старенький, весь морщинистый, с такими же голубыми, как у моего деда Грицька, глазами.

– Пожалуйста! – повторил он, улыбаясь.

– Ой! Что вы! Не надо! Благодарю! – смутился я.

– Ну, не обижай меня. Я же от всего сердца, – старичок присел на свободное место возле меня. – Я же вижу, тебе хочется. И я хочу угостить тебя и познакомиться с тобой. Ну, пожалуйста!

Старичок был совсем лысый, только брови у него были густые и лохматые. А из-под них светились весёлые голубые глаза. И над верхней губой справа была большая родинка.

Именно эти весёлые глаза и эта родинка так напоминали мне моего деда. Только у деда Грицька родинка была меньше и на левой щеке, ближе к носу.

И так искренне он меня угощал, что я не стал больше отказываться и взял мороженое.

– Спасибо! Только зачем это…

– Я же говорю, познакомиться хочу, – ласково улыбнулся старичок. – Заинтересовал ты меня. Я тебя заметил. Ты и вчера был. И сегодня на втором представлении подряд. И один. Без родителей, без никого. И каждый раз смеёшься и радуешься, как будто смотришь впервые.

– А вы… – я запнулся. – Вы что… тоже часто ходите? Или работаете здесь?

– Нет. Не работаю. Я уже, брат, нигде не работаю, на пенсии. Старый стал. За восемьдесят уже.

– Правда? Я бы вам больше семидесяти, как моему деду, никогда не дал!

И в самом деле, в потертых джинсах, в свитере, он вовсе не казался таким уж старым.

– Спасибо! Спасибо! – засмеялся старичок. – Если это так, то только благодаря цирку. Цирк, брат, – это великое чудо! Но я думаю, тебя не надо агитировать. Ты любишь цирк так же, как и я.

– Люблю, – признался я.

– И, наверное, мечтаешь стать артистом цирка. Скорее всего, клоуном.

Я покраснел.

– И не стесняйся. Это, брат… – он сделал жест рукой и хотел ещё что-то добавить, но тут подошла женщина с маленьким мальчиком, на месте которой старичок сидел, и он быстро поднялся.

– Извините, пожалуйста! – и, обращаясь ко мне, сказал: – Ты после представления сразу не убегай. Хорошо? Я в соседнем секторе сижу. Поговорим.

– Ладно, – кивнул я, спеша доесть мороженое. Уже прозвенел третий звонок, погас свет, и прожекторы осветили форганг (я уже знал, что так называется занавес, из-за которого на арену выходят артисты).

Во втором отделении я всё время думал о странном старичке. Кто он такой? Почему решил вдруг со мной познакомиться? Что ему от меня надо?

И хоть всё это было загадочным, тревоги я не ощущал. Старичок был мне симпатичен.

Когда представление закончилось, я остался на месте, ожидая его. Пробираясь между людьми, он быстро подошёл, почти подбежал ко мне.

– Ну, идём, идём, я немного провожу тебя. Спасибо, что не убежал.

Мы вышли из цирка и пошли вверх по бульвару Шевченко.

– Ну, давай знакомиться. Как тебя зовут?

– Стёпа. А… вас?

– А меня Всеволод Мстиславович. Пожалуй, и не выговоришь сразу. Но ты называй меня, как все, – Чак. Это моя фамилия. Меня всю жизнь все по фамилии называли. Потому что фамилия короткая, а имя и отчество длинные и трудные. И я привык. Ты в Киеве недавно, правда?

– Недавно, – признался я. И, странная вещь, мне вдруг захотелось рассказать ему о себе. Вот бывают такие люди, которым почему-то хочется открыться, хочется поделиться самым сокровенным. Чак был именно таким. Минут через десять он уже знал обо мне всё.

– Ты хороший мальчик, – Чак положил мне руку на плечо. – Я не ошибся в тебе. Мне не случайно захотелось с тобой познакомиться. Ты напомнил мне далёкое моё детство, когда я впервые увлёкся цирком, и одну загадку, которую я так и не смог разгадать на протяжении всей своей жизни. Сейчас я уже стар и боюсь, не смогу сам этого сделать. Ты не согласишься помочь мне?

– Я? А я разве смогу?

– Думаю, что сможешь. Иначе я бы не обратился к тебе.

– Тогда конечно! Я согласен. Что может быть интереснее, чем разгадывание загадок?! Я готов, хоть сейчас.

– Нет. Сейчас уже поздно. Тебе пора домой. Ты без обеда уже второе представление смотришь. А вот завтра… После школы, когда сделаешь уроки… Сможешь прийти к цирку?

– Конечно. Часа… часа в три.

– Ну, в три, может, ты и не успеешь. Давай в четыре. Я тебя буду ждать возле цирка. Договорились?

– Договорились.

– Будь здоров, Стёпа!

– До свидания, Чак!

Мы попрощались на Бессарабке. Он пошёл назад. А я побежал на троллейбус.

Я был взволнован, как будто в моей жизни произошло что-то очень значительное и важное.

В ту ночь мне снилось родное село. Левада, на ней конь, белый-белый, как снег. А на коне дед Грицько, молодой, кудрявый, в клоунском костюме. Зовет меня куда-то и таинственно подмигивает. И мне радостно, и я бегу ему навстречу легко-легко, едва касаясь земли.

С таким радостным настроением я и проснулся. Сразу вспомнил о Чаке и о нашей сегодняшней встрече.

В школе в тот день меня почему-то никто не дразнил, не жужжал мухой, не лаял. И пятёрку я получил политературе. И рубль на улице нашёл. Всё складывалось на удивление хорошо. Я даже слегка заволновался – не готовит ли мне судьба каких-нибудь неприятностей. Также всегда бывает: когда тебе уж слишком везёт, судьба внезапно подножку – раз! – и ты прямо в лужу носом.

Может, обманул меня Чак – не придёт? А может заболел… Такой же старенький… И я его больше не увижу. И никогда не узнаю о той большой загадке, которую он не мог разгадать на протяжении всей своей жизни. И мне уже казалось, что теперь моя собственная жизнь без этой загадки потеряет всякий смысл.

Сердце, как школьный колокольчик, колотилось у меня в груди, когда я приближался к цирку.

Придёт или не придёт?

Придёт или не придёт?..

Я издали увидел его.

Он сидел на скамейке в скверике около цирка.

– Здравствуйте! – подбежал я к нему.

– А, здравствуй-здравствуй, Стёпа! – приветливо улыбнулся мне Чак. – Спасибо, что пришёл. Садись.

Я сел рядом с ним. Он по-особенному улыбался – как будто сразу всеми своими морщинками.

– Уроки сделал?

– Сделал.

– Значит, не спешишь?

– Нет.

– Ну, ладно, – Чак опять как-то загадочно улыбнулся. – Тогда начнём… Сначала я должен рассказать немного о себе. Я родился и прожил всю жизнь в Киеве. На этой вот улице, – он показал рукой, – кинотеатр «Победа», видишь? Улица Чкалова[8]. Когда-то, во времена моего детства, она называлась Мало-Владимирской, а затем Столыпинской. Это после того, как в 1911 году в Киевском оперном театре убили премьер-министра царской России Столыпина. Его везли ещё живого по нашей улице в больницу Маковского, которая была там вверху. Всю улицу соломой застелили.

Столыпин прибыл в Киев вместе с царём и с его августейшим, как тогда говорили, семейством на открытие памятника Александру II. Но речь не об этом… Отец мой работал мелким чиновником в Управлении Юго-западной железной дороги. Я учился в гимназии. Это я тебе рассказываю о том времени, когда я впервые узнал о тайне старого клоуна. О ней и пойдёт речь. А началось всё здесь, с одной встречи, как раз на том месте, где мы с тобой сидим. По странной прихоти судьбы именно здесь потом построили цирк. Тогда, семьдесят лет назад, здесь был базар. Официально он назывался Галицким, но все его знали как Еврейский базар, Евбаз. На прилегающих к нему улицах – Дмитриевской, Златоустовской, Бульварно-Кудрявской – в подвалах и лачугах проживала еврейская беднота, которой не разрешали жить в центре города. Я часто бывал здесь (мы жили за два квартала отсюда, на Мало-Владимирской). Базар был огромный. Посредине – церковь Святого Иоанна Златоуста, её называли ещё Железной церковью, а вокруг неё ларьки, магазинчики, прилавки с навесами и без навесов, а главное – раскладки прямо на земле, под ногами, на какой-то дерюге, газете или просто так… Чего там только не было! От новеньких сияющих медью керосиновых примусов, которыми тогда широко пользовались, до поломанных гребешков. Но меня больше всего интересовали книжные раскладки, где продавались выпуски серий «сыщицкой», как тогда говорили, литературы: «Нат Пинкертон, король сыщиков», «Ник Картер, американский Шерлок Холмс», «Гений русского сыска И. Д. Путилин», «Новейшие приключения Шерлока Холмса в России», а также книги о Джоне Вильсоне, Пате Коннере и многих других сыщиках.

Все гимназисты увлекались в то время этой литературой. Все мечтали о подвигах, опасностях, погонях и вообще об увлекательных приключениях. Я тогда учился в третьем классе Седьмой киевской гимназии, на улице Тимофеевской (сейчас это улица Михаила Коцюбинского), почти на углу Бибиковського бульвара (так тогда назывался бульвар Тараса Шевченко). Попечителем нашей гимназии был генерал – толстый, с пышными усами и бакенбардами, не помню уже его фамилию. Очень высокомерный и неприятный. Но ещё более неприятной была его жена – «попечительша». С брезгливым выражением лица она обходила строй гимназистов в актовом зале, и если видела у кого-то на рукаве пятнышко или что-то в этом роде, тыкала пальцем и цедила сквозь зубы: «Что это? Фе!» И ученика оставляли без обеда. Гимназисты прозвали её Фея (от слова «фе»). А попечителя – Фей (тоже от слова «фе»).

В сентябре двенадцатого года, когда только началась учеба, Фей и Фея должны были приехать в гимназию. Директор и учителя в вицмундирах стояли у подъезда, ожидая гостей. Гимназисты, несмотря на предупреждение к окнам не подходить, выглядывали из открытых окон. И вот подъехал роскошный экипаж на дутых шинах. В белом, расшитом золотом генеральском кителе сидел Фей рядом с расфуфыренной Феей, державшей в руках белый кружевной зонтик.

Только лишь остановился экипаж, только направились к нему директор и учителя, как вдруг из окна нашего класса вылетела чернильница и… попала в генеральский эполет. Все замерли. Китель попечителя, его правая щека, бакенбарды, усы, белое платье Феи и её кружевной зонтик были забрызганы чернилами.

Несколько секунд длилась немая сцена, потом Фей что-то выкрикнул, ткнул кучера кулаком в спину, кучер хлестнул лошадей – и экипаж, завернув за угол, помчался вниз по Бибиковскому бульвару.

Директор и учителя бросились вверх по лестнице, в наш класс.

– Кто бросил чернильницу? – побелевшими губами тихо спросил директор.

Мы молчали.

– Кто бросил чернильницу? – повторил директор.

Все молчали.

– Не выйдете из класса до тех пор, пока не признаетесь, – сказал директор, повернулся и вышел, закрыв за собой дверь.

Прошёл час. Снова зашёл директор и строго спросил:

– Ну что? Одумались?

Все молчали.

– Вы меня знаете! Я слов на ветер не бросаю. Не уйдёте домой, пока не скажете, – директор повернулся и вышел.

Миновало ещё два часа.

В класс заходили учителя и уговаривали нас сознаться. Мы отвечали, что ничего не знаем.

Ещё через два часа опять зашёл директор.

– Кто бросил чернильницу?

Класс молчал.

Директор повернулся и вышел.

Приближался вечер.

Мы уже восемь часов сидели в классе. Разрешалось выйти только на две-три минуты по крайней нужде в сопровождении классного надзирателя.

Смеркалось.

В десять часов вечера опять зашёл директор, уставший, с воспалёнными глазами. Обвёл гимназистов пристальным взглядом и в последний раз тихо спросил:

– Кто бросил чернильницу?

Мы молчали.

– Идите домой… – облегчённо вздохнул директор и высоко поднял голову. – Я… я горжусь вами! – затем быстро вышел из класса.

Он оказался благородным человеком, директор. Настоящим интеллигентом. Не наказал никого. Мы получили наглядный урок чести и благородства. Не знаю, как он там уже всё уладил с попечительским советом, но Фей и Фея больше в гимназии не появлялись. Кажется, генерал потом вообще отказался от попечительства.

У нас был дружный, хороший класс. За исключением Ореста Слимакова. Как говорится, в любом стаде не без поганой овцы. Нам повезло, что он простудился и не пришёл в гимназию в тот день. Он бы обязательно выдал Паньку Сулиму (это Сулима бросил чернильницу). Как пить дать! Слимаков всегда на всех ябедничал классным надзирателям. И «тёмную» ему устраивали, и бойкот объявляли – ничего не помогало. Отец Слимакова работал в городском полицейском управлении: это у них было семейное. Когда Слимаков через три дня после случая с чернильницей пришёл в гимназию и узнал обо всём, его аж распирало. Остроносая лисья физиономия Слимакова растянулась в заискивающей гримасе.

– Ну, господа! Ну, что вы? Ну, скажите!.. Ну, кто это?.. Кто бросил? А? Я не скажу! Честное благородное! Вот тебе крест, не скажу! – размашисто крестился он, обращаясь то к одному, то к другому. А волосы, всегда прилизанные, ровно разделённые на пробор, ерошились и падали на бегающие, как у мышонка, глаза.

Но мы были неумолимы. Мы хорошо знали ему цену.

Тогда, чтобы отомстить, Слимаков прибегнул к откровенной подлости.

Я был младшим в классе и самым бедным. А раз самый бедный, значит, самый незащищённый.

Поймав меня как-то одного, Слимаков зло прищурился и сказал:

– Вот скажу, что это ты бросил чернильницу… И тебя выгонят из гимназии с волчьим билетом. Вот скажу, Чак!

У меня всё похолодело внутри. Наша семья жила трудно. Чтобы хоть как-то сводить концы с концами, отец брал работу на дом. Все надежды возлагались на моё будущее, на то, что я выучусь и, как говорил отец, «стану человеком».

Конечно, если Слимаков пойдёт к попечителю и донесёт на меня, ему поверят. Попечителю главное – чтобы нашёлся виновник, чтобы было кого наказать. И меня выгонят. Никакой директор не сможет меня защитить.

Слимаков почувствовал мой страх и злорадно улыбнулся.

– Ну вот что… Приноси, значит, завтра Шерлока Холмса, может и не скажу.

Так начался его подлый шантаж. Я приносил ему книги, конфеты, переводные картинки, перья, ножики и всё такое. Но чаще всего он требовал от меня серии «сыщицкой» литературы, которые я вынужден был покупать для него на базаре. Мне всё сложнее было это делать. Денег не хватало. Я уже давно не завтракал, тратя на «сыщиков» все деньги, которые давала мне мама. Но ему всё было мало.

Слимаков, прочитав очередную серию, сразу же перепродавал её кому-нибудь из гимназистов. И требовал новую.

Приближались каникулы.

Слимаков уже третий день требовал от меня нового Ника Картера, но я каждый раз придумывал новые отговорки – у меня совсем не было денег (даже на завтраки в эти дни мама не давала, потому что мы сидели без копейки).

Слимаков сердился и наконец не выдержал.

– Всё! – прошипел он. – Чтобы сегодня в пять принёс к «дереву смерти». Если не принесёшь – всё!

Слимаков, начитавшись «сыщицких» книг, очень любил страшные тайны и всегда назначал мне свидание в уединённых уголках Ботанического сада, которым он давал устрашающие названия. Он никому не рассказывал о наших отношениях и не хотел, чтобы кто-то видел, как я давал ему книжки, которые он потом продавал.

Я был в отчаянии. Где мне достать деньги к пяти часам? Где достать?

И я отважился на отчаянный шаг. Решил продать на базаре своего любимого паяца – игрушку, которую подарила мне когда-то бабушка на день рождения.

Одетый в яркий атласный костюм с белым воротником жабо, паяц имел очень эффектный вид. Я ужасно любил и берег его. Но у меня не было выхода. Я должен был во что бы то ни стало откупиться от подлого Слимакова.

Дома я попрощался с паяцем, положил его в ранец и пошёл на базар. И вот… – Чак как-то странно улыбнулся. – А впрочем… Наверное, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Правда?

– Правда, – не задумываясь ответил я.

– Ты не возражаешь, чтобы мы с тобой перенеслись на семьдесят лет назад?

– Что? – не понял я. – Перенеслись? Как?

– Ну… – Чак замолчал на мгновение. – Ну… прокрутили, как бы это сказать, время в обратном направлении…

У меня внутри всё оборвалось. Мне вдруг стало страшно. Что он говорит? Может, он психически больной? У нас в селе был когда-то один такой… Остановит на улице. «О! – говорит. – Вчера с Александром Македонским виделся, с императором. Передай, сказал, односельчанам, чтобы тебя не обижали, всё давали, что ни попросишь. Потому что приеду на Буцефале, всем головы откручу. О!»

Может, и Чак такой?

– Нет! Нет! – засмеялся Чак, прочитав мои мысли. – Не бойся. Я не сумасшедший и бросаться на тебя не буду. Ну… Вот что такое время? Ты задумывался?

– «Время – не хата, на месте не стоит», – так говорит мой дед Грицько.

– Он верно говорит. Но время, как тебе известно, бывает настоящее, прошедшее и будущее. И граница, отделяющая настоящее от прошлого и будущего, – одно мгновенье. Вот только что ты шёл сюда, чтобы встретиться со мной. Встреча наша была для тебя будущим. Мы встретились. Какое-то мгновение наша встреча была настоящим. И сразу же стала прошлым. Мы начали разговор, и о встрече можем теперь только вспоминать. Так же, как о времени, которое было семьдесят лет назад. И тысячу лет назад. И две тысячи. Всё оно в одном временном измерении. И только что пролетевшее мгновение, и то, которое было сто лет назад. Оба мгновения способны ожить благодаря волшебному феномену человеческого мозга – памяти и воображению… А о гипнозе ты слышал когда-нибудь?

– Слышал! – не очень уверенно сказал я. – Это когда человека гипнотизируют и… он делает не то, что хочет.

– Ну, не совсем так, но… Можно человеку внушить представление и об обстановке, в которой он никогда не находился, и о времени, в котором он никогда не жил. И человек будет действовать, мыслить, переживать так, как будто всё, что ему внушили, происходит с ним в действительности. Человек, единственный из живых существ, способен переживать воображаемое как действительное, а прошлое и будущее – как настоящее. Так говорит наука психология. Поэтому ты не бойся, ничего страшного не случится. Просто сейчас мы с тобой перенесёмся на семьдесят лет назад, в Киев 1912 года. Должен тебя предупредить: ты можешь сразу меня не узнать, потому что я стану двенадцатилетним мальчиком, таким, как ты сейчас. То есть таким, каким был я тогда. Чтобы ты меня ни с кем не спутал, я сначала буду держать тебя за руку. А потом отпущу. А ещё хочу предупредить тебя, чтобы ты не растерялся. Дело в том, что ты будешь невидимым для людей. Ведь ты не жил тогда, понимаешь? Кроме меня, никто тебя не будет видеть, и никто не услышит твоего голоса.

Мне стало жутко, но в то же время ужасно интересно. Вот приключение! Невидимкой попасть в Киев 1912 года.

Чак взял меня за руку своей теплой, сухой и какой-то невесомой рукой.

– Не бойся, Стёпа! Тебе абсолютно ничего не угрожает. Что бы ни случилось, какие бы ни подстерегали опасности – тебя это не коснётся. Ведь тебя тогда не было. Ты будешь только свидетелем. Понимаешь?

– П-понимаю, – сказал я, не очень, правда, представляя, как это всё произойдёт.

– Ты не будешь чувствовать ни холода, ни жары, ни голода, ни боли – ничего. Ты сможешь легко подниматься в воздух, мчаться с любой скоростью, не зная усталости, проскальзывать в самые узкие щели. Ведь тебя тогда не было. И только в том случае, если ты вдруг захочешь вмешаться в события и вмешаешься, проявишь активность, ты мгновенно станешь материальным. И тогда уже почувствуешь и холод, и голод, и боль. И сможешь ушибиться, обжечься, порезаться… Но даже тогда ничего страшного с тобой не случится, не бойся. Просто в случае опасности наше путешествие само собой немедленно прекратится, и мы вернёмся в сегодняшний день. Но без крайней необходимости не делай, пожалуйста, ничего. Ладно? Потому что мы тогда уже не сможем вернуться назад, в тот день. Дважды в один и тот же день прошлого возвращаться нельзя. А может, именно тот день будет важнейшим для раскрытия тайны. Понял?

– Понял, – механически сказал я, не понимая, однако, о какой тайне он говорит, но ужасно заинтригованный.

– Ты только везде следуй за мной и не упускай меня из виду. Это моя просьба. Потому что мне нужна будет твоя помощь. Ты должен помочь мне раскрыть тайну. Тайну, над разгадкой которой я бьюсь всю свою жизнь. Ты готов?

– Готов.

– Не боишься?

– Не боюсь, – сказал я, чувствуя холодок в груди, как будто стою на краю пропасти.

– Тогда – внимание! – Чак слегка сжал мою руку своими пальцами – и по ней как будто пробежал электрический ток.

В глазах у меня потемнело.

Бом! – ударил в голове колокол.

И мгновенно – словно на полную мощность включили радиоприёмник – закричало, зашумело, загалдело вокруг много голосов.

Глава IV

Первое путешествие в прошлое. 1912 год. Базар. Бывший клоун Пьер Стороженко выручает гимназиста Чака

Я даже не заметил того мгновения, когда цирк вдруг исчез с моих глаз и я очутился на базаре, среди сотен снующих туда-сюда людей, среди шумных перекупщиков и мордатых продавцов, которые напыщенно поглядывали из-за прилавков, среди пестрой движущейся толпы, одетой в необычные сиряки[9], мещанские чемерки[10], которые теперь можно увидеть только в кино, в длинные, до земли, юбки в складку и платья, в широкополые шляпы, котелки и фуражки с лакированными козырьками.

Посреди базара возвышалась обшарпанная, облупленная церковь с пятью, вероятно, когда-то позолоченными, а теперь потемневшими, облезлыми куполами и квадратной колокольней под островерхой ребристой крышей. (По-видимому, та самая Железная церковь, о которой вспоминал Чак.) А вокруг неё в беспорядке громоздились какие-то неуклюжие, сбитые из досок ларьки, прилавки с навесами и без навесов, магазинчики и сарайчики.

Все вокруг шумели, кричали, визжали, торговались, ссорились, ругались, зазывали, приглашали, изо всех сил расхваливали свой товар.

– Кому сало? Кому сало? Даю с походом, беру мало!

– Огурчики! Огурчики! Помидорчики! Самые лучшие на базаре! Самые лучшие на базаре!

– Капуста! Капуста!

– А кто забыл купить петрушки? Кто забыл?

– Только у меня! Только у меня! Специи, специи! Заморские травы для любой приправы!

– Кому рубец? Кому рубец? Навались, у кого деньги завелись!

И среди всего этого крикливого многоголосья тоненький детский голосок:

– Кому воды холодной? Кому воды холодной?

Чёрный чумазый парнишка, отставив руку, сжимающую кружку, аж сгибается под тяжестью большого ведра. В ведре плавает квадратная дощечка, чтобы не расплёскивалась вода.

– Пара гипсовых венер! Пара гипсовых венер! Одна – Наполеон! Другая – Архимед! – выкрикивает лохматый юнец, держа в руках неуклюжие статуэтки. Где Наполеон, а где Архимед, разобрать невозможно.

А вот целое представление.

Лысый дяденька, театрально размахивая руками, произносит целую речь:

– Вас пригласили в приличный дом. У вас замечательное настроение. Вы чувствуете себя парижским денди. Вы в новом костюме. Вы заливаетесь соловьём, ухаживая за дамами. И вдруг – о ужас! кошмар, о Боже правый! – неосторожным жестом руки дама слева опрокидывает на вас тарелку с борщом. О неба херувимы! Страшными пятнами покрыты пиджак, и брюки, и жилет. Ай-ай-ай! Теперь ваш костюм – ни носить, ни пропить, ни продать, ни проиграть, ни заложить в ломбард. Вы несчастны!.. Но… Не впадайте в панику! Вы покупаете у меня чудодейственную пасту «Универсал». Несколько минут и – о чудо! – пятна исчезают. Ваш костюм опять новый. Теперь его снова можно и носить, и пропить, и продать, и проиграть, и заложить в ломбард. Вы снова парижский денди. И снова заливаетесь соловьём, ухаживая за дамами. Счастье вернулось к вам. Смотрите! Я демонстрирую это чудо на ваших глазах! О! – он забрызгивал полу своего сиряка чем-то чёрным, затем тер её «Универсалом» – и пятно исчезало. А когда на него не обращали внимания, он внезапно, будто невзначай, забрызгивал сюртук какого-то прохожего, громко вскрикивал: «Ах, пардон, пардон! Я сейчас», – и сразу же выводил пятно.

Меня так увлекло всё это, что я даже забыл о старичке Чаке. И только когда его рука слегка сжала мою, я обернулся. За руку меня держал худощавый мальчик моего возраста в гимназической, немного великоватой для него форме, в гимназической фуражке, надвинутой на уши. Я сразу узнал его – по глазам, по улыбке и по родинке над верхней губой. Хотя очень странно было смотреть на мальчика, моего одногодку, который только что, минуту назад, был старичком.

Гимназист пошёл по базару. Я – следом за ним.

Я шёл как-то очень легко и бесшумно, как будто плыл в воздухе. Так ходят только во сне или, может, ещё в космосе, в невесомости. Сначала я боялся натолкнуться на кого-нибудь, но ни на кого не наталкивался. Легко обходил всех, проскальзывая даже там, где, казалось бы, это было невозможно.

И вдруг я понял: Чак говорил правду, мне действительно нечего бояться, со мной ничего не может случиться. Я – бестелесный. Я осторожно дёрнулся вверх и поднялся в воздух. И полетел над толпой. Это было такое необычное, такое радостное чувство, что я засмеялся.

Я спокойно летел над Чаком, не боясь потерять его в толпе.

– Рубцы с кашей! Рубцы с кашей! Фляки по-польски! Фляки по-польски! Вкуснота-вкуснота, не жалейте живота! – выкрикивали толстолицые раскрасневшиеся торговки, стоя у прилавков, над которыми клубился пар и откуда доносился острый запах варева, чеснока и лука. Это был так называемый обжорный ряд, «обжорка», о которой я когда-то читал. Разношёрстный бедный люд в засаленной одежде сидел здесь на скамьях или просто стоял около прилавков и жевал эти фляки и рубцы. Чумазый цыганёнок протянул к прилавку худенькую руку:

– Тётенька! Дайте кусочек!

– Кыш отсюда! Не порти людям аппетит! – сердито махнула на него торговка.

Но какой-то круглолицый дяденька, жующий у прилавка, обернулся и молча протянул цыганёнку свою тарелку. Цыганёнок схватил кусок и принялся жадно есть.

За «обжоркой» начиналась «раскладка». На разостланных на земле газетах, ряднах, клеёнках разложены были самые разнообразные, самые неожиданные вещи: одежда, посуда, инструменты, книги, поношенная обувь, треснувшие граммофонные пластинки, разбитые театральные бинокли, поломанные керосиновые лампы, свечи, часы без стрелок, кавалерийские шпоры, игральные карты, огрызки карандашей, чучела сусликов и много всякого другого хлама.

Гимназист Чак долго ходил по «раскладке», нерешительно топтался то возле одного продавца, то возле другого. Наконец отважился и, остановившись возле неприметного с виду старичка, клевавшего носом на раскладном стульчике, тихо сказал:

– Господин!

Старичок встрепенулся, поднял голову и заискивающе улыбнулся:

– Слушаю! Что вам угодно? Пожалуйста! – и широким жестом показал на свой немудрёный товар.

– Да нет… – Чак покраснел, раскрыл ранец и достал игрушечного клоуна в атласном чёрно-белом шахматном костюме и красном колпаке, улыбающегося и действительно очень симпатичного.

– Вот! Не купите ли вы у меня…

– А-а… – сразу сник старичок. – Нет! Нет, мальчик, нет! Моя фирма не покупает. Только продаёт. Только… Проходи, не заслоняй мне товар.

Чак ещё больше покраснел и отошёл.

Некоторое время он ходил молча, потом опять отважился и… опять отошёл ни с чем.

А вдруг…

– Однако! Что вы делаете, юноша? – послышался весёлый звонкий голос (возле Чака стоял тот самый круглолицый дяденька, который только что отдал свою тарелку цыганёнку). – Это же клоун Пьер, любимец публики, а вы меняете его на бублики. Не продавайте его, чтобы потом не пожалеть! Пойдёмте, друг мой! Я прошу! Пойдёмте, пойдёмте, друг мой!

Обняв Чака за плечи, странный дяденька увёл его от «раскладки».

Я, конечно, бросился за ними, стараясь не отставать, чтобы слышать, о чём они будут разговаривать.

Дяденька был уже в летах («августовский», как говорит о таких мой дед Грицько, – ещё немного – и пожелтеют, посыплются листочки, уже и лысина довольно большая, и уши мхом поросли, и морщины взбороздили шею).

Он шёл, заметно прихрамывая на левую ногу.

Одежда на нём была старенькая, но, видно, когда-то приличная, господская.

– Так вот, – сказал дяденька, когда они ушли с базара. – Во-первых, вообще продавать что-либо гимназисту на базаре опасно. На вас уже подозрительно поглядывал один «фараон», которого я знаю в лицо. И если бы он передал вас классному надзирателю, могли бы быть серьёзные неприятности. А во-вторых, мне не хотелось бы, чтобы вы продавали этого клоуна. Вам же самому не хочется с ним расставаться? Ведь правда?

Чак молча кивнул.

– Так что же случилось? Что вас заставило? Может, я смогу вам помочь? Не стыдитесь. Не только от себя говорю, но и от моего кукольного коллеги, которого вы держите в руках. Позвольте представиться: бывший любимец публики, клоун Пьер, вынужденный, к сожалению, после несчастного случая оставить арену и превратиться в «лицо без определенных занятий» – Петра Петровича Стороженко. Честь имею.

Дяденька остановился, стукнул каблуками и резко наклонил голову.

– Чак Всеволод. Гимназист третьего класса, – пролепетал в ответ Чак.

– Очень приятно. И поскольку мы уже знакомы, давайте без церемоний. Что там у вас случилось? Выкладывайте.

И Чак поведал ему свою историю.

– Так. Ясно, – сказал бывший клоун. – Эта порода людей мне знакома. Сынок Слимакова, значит. Из полицейского управления. Как же! Как же! С папашей приходилось встречаться. В интимной обстановке. Выслал когда-то меня из города в двадцать четыре часа «за богомерзкое кривляние и посягательство на священную особу государя императора и членов августейшей фамилии». Подлая душа. И сынок, значит, такой же… Ну что же, каков корень, таково и семя. Но откупаться от него – напрасное дело. Проучить его надо. Напугать. Потому что иначе не отцепится. Это мы сделаем. Не волнуйтесь. В пять, говорите? В Ботаническом саду? Возле «дерева смерти»? Ну что ж. Идёмте. Уже скоро пять. Не будем опаздывать и заставлять его ждать.

– И вы думаете, что он… – Чак неуверенно посмотрел на Стороженко.

– Думаю. Даже уверен. Не сомневаюсь. Сами увидите.

Они уже шли вверх по бульвару.

Бульвар хотя и был очень непривычный, но его все-таки можно было узнать. Два ряда стройных тополей так же стремились в небо (только под ними живой изгородью тянулись кусты, огибая фигурные скамейки, да и ограда была деревянной, крашеной). А некоторые дома были мне знакомы, они и сейчас стоят.

По обе стороны бульвара пролегали трамвайные пути. По ним с дребезжаньем ехали вниз и вверх небольшие вагончики с открытой площадкой и одной штангой, с круглым роликом на конце, который катился по проводу.

Посередине бульвара стоял памятник, окружённый гранитными столбиками, между которыми тяжело провисали массивные железные цепи.

На круглом пьедестале какой-то дяденька, выставив вперед правую ногу, озабоченно смотрел в сторону вокзала, как будто собирался бежать на поезд (потом я узнал, что это был граф Бобринский, который основал первый в Украине сахарный завод и первую железную дорогу).

От этого памятника справа начиналась ограда Ботанического сада, с волнистой проволочной сеткой и красными кирпичными столбиками.

– Пойдём с Безаковской? – спросил Стороженко Чака.

– Да.

И они свернули направо.

«Ага, – подумал я. – Значит, улица, ведущая к вокзалу, когда-то называлась Безаковской».

Вдали, за деревянным мостом, виднелся вокзал, приземистый, удлиненный, с возвышениями посредине и по бокам и с маленькими башенками на этих возвышениях. У вокзала толпились извозчики.

Слева за Ботаническим садом тянулись к вокзалу маленькие одноэтажные домики и высокие дощатые заборы, обклеенные объявлениями.

И лишь справа возвышались несколько каменных зданий, которые сохранились до настоящего времени. На одном из них красовалась вывеска «Украинский книжный магазин». Теперь на этом доме мемориальная доска – здесь бывали классики украинской литературы.

«Эх! – подумал я. – Вот бы увидеть сейчас живого Михаила Коцюбинского, или Ивана Франко, Архипа Тесленко, Степана Васильченко, Лесю Украинку».

Но ни Коцюбинский, ни Франко, ни Васильченко, к сожалению, не появлялись. Улица была пустынной. А ждать было некогда. Стороженко и Чак уже заходили в Ботанический сад.

Я полетел за ними.

Пройдя оранжерею, они вышли на безлюдную аллею.

– Ну, где тут ваше «дерево смерти»? – спросил бывший клоун.

– В овраге, – сказал Чак.

– Идите вперёд и не бойтесь, я потом появлюсь. Не бойтесь.

– Я не боюсь, – покраснел Чак и пошёл вперед.

Помня нашу договоренность не терять его из виду, я направился за ним. А Стороженко вдруг куда-то исчез.

Мы прошли по зарослям вверх и, когда уже стало видно полукруглое крыло университета с колоннами и крестом наверху, спустились в глубокий овраг.

Из чащи слышалось звериное рычание, крики каких-то загадочных птиц. Позже я узнал, что на территории Ботанического сада был тогда ещё и зоопарк, основанный в 1908 году. Только в 1913 году его перевели на Брест-Литовское шоссе, которое теперь называется проспектом Победы.

От рёва хищников вдали становилось страшно, и этот безлюдный овраг казался ещё более таинственным.

Внизу под старой ольхой стоял гимназист. Остроносый, с жиденькими белесыми волосами, расчёсанными на прямой пробор и гладко прилизанными – один его вид вызывал у меня отвращение. Настоящий слизняк!

Гимназист увидел Чака.

– Ну?!

Чак передёрнул плечами.

– Ты что? Шутишь со мной? Доиграешься! – Слимаков зашипел от злости.

И тут… Стороженко так неожиданно появился из кустов, что даже я вздрогнул. А Слимаков аж рот раскрыл.

Вид у бывшего клоуна был страшный: сам бледный, глаза вытаращенные, стеклянные, лицо окаменевшее, ни один мускул не дрогнет. Мертвец да и только. И вдруг, не раскрывая рта, «мертвец» заговорил. Не понятно, откуда шёл этот голос – глухой, утробный, неживой. Губы были сомкнуты, не шевелились.

– Как ты посмел нарушить мой покой! Как ты посмел для дел своих поганых избрать печали место и тоски! Ты осквернил священную могилу. О, берегись, проклятый Слимаков! Посмеешь если ты когда-нибудь обидеть мальчишку этого, я из могилы встану и заберу тебя навек с собой… Отсюда прочь! Забудь сюда дорогу!

Охваченный ужасом, Слимаков застыл с разинутым ртом.

Кусты мгновенно сомкнулись, и бывший клоун исчез так же внезапно, как и появился.

– А-а-а!.. – сдавленно вскрикнул Слимаков и, спотыкаясь, бросился наутёк.

Когда всё стихло, кусты опять раздвинулись, и вышел улыбающийся Стороженко.

– Ну как?

– Ой! Я и сам так испугался, что… – Чак перевёл дыхание. – А как… как вы это делаете? Как вы говорили?

– Очень просто. Это так называемое чревовещание. Когда-то выступал с таким номером… Слимаков вас больше не тронет, будьте уверены. Ну, ладно, пойдём.

– Спасибо. Спасибо вам, – благодарно закивал Чак.

– Не стоит благодарности. Рад был оказать эту маленькую услугу человеку, который, мне кажется, не безразличен к цирку. Не так ли?

– Конечно. Конечно.

– Вообще, уважаю молодёжь и дружу с ней, – бывший клоун как-то особенно, солнечно улыбнулся (в уголках его глаз даже залучились морщинки). – Младшие школьники, которых почему-то называют детьми, – самые искренние друзья цирка. Они никогда не освистывают артистов, – улыбка вдруг погасла на его лице, будто туча закрыла солнце, но он отогнал её. – А ещё уважаю тех, кто умеет что-то делать, мастеров уважаю. Эти тоже никогда не освистывают артистов, потому что знают, что такое труд. Хотите, друг мой, я познакомлю вас с одним мастером? Я сейчас как раз должен зайти к нему.

– Хочу. Я тоже очень уважаю мастеров, – Чак почему-то запнулся и повторил: – Очень.

– Идёмте. Это недалеко. На Дмитриевской.

Они вышли из Ботанического сада, перешли Безаковскую и направились вниз по бульвару, к базару.

Я летел над ними между двумя рядами тополей, и моему взору открывалась манящая святошинская даль, куда вело ровное, как струна, Брест-Литовское шоссе, по которому двигались прямо за горизонт крошечные игрушечные трамвайчики.

Они вышли на Дмитриевскую улицу, застроенную внизу одно– и двухэтажными домами (только дальше, вверху, там, где колбасная фабрика, возвышалось несколько высоких каменных строений).

У открытых настежь дверей, которые прямо с тротуара вели к тёмным, без прихожих, низеньким комнатам, сидели на стульчиках и скамеечках седые старушки и старички с чуть прищуренными глазами, в чёрных круглых шапочках, переговариваясь друг с другом через улицу.

Возле порогов гудели шмелями медные блестящие примусы, на которых что-то аппетитно булькало в пузатых кастрюлях и жарилось на чёрных закопчённых сковородках.

Возле шестого номера Стороженко остановился.

– Подождите немного, я посмотрю, есть ли и можно ли. Я мигом, – и захромал во двор.

Чак остался возле пустой витрины запертого на большой навесной замок магазина.

Внутри витрины к стеклу было прилеплено рекламное объявление.

Кроме грязного кота, который грелся на солнышке, и кучки мусора, в витрине не было ничего. Полки магазина тоже были пусты.

«Ишь, – подумал я. – Не помогла ни премия, ни первые руки, ни электричество. Видно, погорел Бублик. Не случайно же – Погорельский».

Из двора выглянул Стороженко.

– Пойдёмте.

Чак, а за ним и я пошли во двор, загроможденный ящиками, бочками и разным хламом.

Посреди двора была большая лужа.

– Вот по этим камешкам ступайте, по камешкам, – подсказывал Стороженко.

Но как ни старался Чак, он всё-таки три раза оступился и попал ногой в лужу.

«А хорошо быть нематериальным», – подумал я, легко пролетая над лужей.

Потом Чак и я спустились за бывшим клоуном по крутой лестнице в подвал, где шумел примус и слышался железный перезвон.

– A-а, заходите, заходите, господин гимназист, прошу, будьте добры, – вежливо прозвучало из темного угла.

И навстречу Чаку поднялся сгорбленный большеголовый человек в проволочных очках.

Из-под закопчённого сморщенного лба с большими залысинами весело поглядывали поверх очков слегка выпуклые глаза.

– Здравствуйте, здравствуйте! Очень приятно познакомиться. Друзья Пьера – наши друзья. Простите, руки не подаю, чтобы не испачкать господина гимназиста. Видите, какие чёрные.

– Не чёрные, Осип, не чёрные! Золотые! – с воодушевлением сказал Стороженко.

– Ай, что вы, Пьер, что вы! Всё золото у Лазаря Бродского. А нам дай Боже хлеба и лука с подсолнечным маслицем. Чтобы вы знали, господин гимназист, работа золота не даёт. Золото даёт только коммерция. А тех, кто что-то делает руками, наши коммерсанты пренебрежительно называют балмалухе. И для Лазаря Бродского я просто Осип-балмалухе, жестянщик с Евбаза. А вы говорите – золото! Где вы видели золото? Покажите!

– Не то золото, что блестит, – сказал Стороженко.

– О! – поднял вверх палец Осип. – Мудро сказано! Золотые слова! Посмотрите, пожалуйста, на этого господина! – он широким жестом показал Чаку на Стороженко. – Вы его видите, и вы же его, я вас уверяю, не видите. Потому что вы не видите его на арене. На арене это был бог!

– Вот это уже лишнее. Этого не надо, – предупредительно поднял руку Стороженко.

– Я никогда не говорил лишнего. Не будьте таким скромным. Это просто неприлично. Знайте, юноша, перед вами великий артист. Великий циркач, великий клоун Пьер. Какой он был на арене! «Три часа непрерывного хохота», – писали в афише. И правильно писали. Публика просто визжала и плакала от удовольствия. Эх! Если бы не то несчастье! Понимаете, господин гимназист, семь лет назад (вы были ещё совсем ребёнком) выступал в киевском цирке знаменитый Саша Цирилл. Он прыгал из-под самого купола. В бассейн с водой. Это был прыжок смерти. Дам выносили из зала. Даже некоторые мужчины теряли сознание. И вот однажды Саша неудачно прыгнул и разбился. Не насмерть, но… Это было в воскресенье, на утреннем представлении, в зале было полно детей. А когда Сашу вынесли, наш Пьер, чтобы успокоить публику, решил показать, что всё это шутка, ничего страшного не случилось. Сам взобрался под купол и, пародируя Сашу Цирилла, повторил его прыжок. И… сломал ногу. Но, несмотря на это, продолжил выступление. Делая вид, будто хромает умышленно, сделал круг по арене и только за форгангом упал и потерял сознание. Вот такой он, видите! Перелом оказался таким страшным, что работать клоуном он больше не мог. Но… – Осип поднёс руку ко рту, таинственно подмигнул Чаку и тихо добавил. – Скажу вам по секрету, он вскоре снова выйдет на арену. Я вас уверяю.

В это время дверь, которая вела в соседнюю комнату, открылась, и оттуда вышла сухонькая, сморщенная старушка.

– Ну, показывайте уже ваши фокусы, ну! – прошамкала она беззубо, отталкивая Осипа и садясь на его стул.

– О! Невеста Малхамовеса пришла! – весело сказал Осип. – Показывай ей фокусы! Ишь! Это моя тётя. Старая дева. Ей уже под семьдесят. Поэтому я и называю её невестой Малхамовеса. Малхамовес – это ангел смерти. Не бойтесь, она ничего не слышит, совсем оглохла. Только не думайте, что я ей желаю зла. Господи, Боже мой! Пусть ещё живёт сто лет.

Старушка нетерпеливо заёрзала на стуле и зашамкала:

– Давайте уже ваши фокусы, ну!

Стороженко засмеялся.

– Публика волнуется.

– Ох, эта мне публика! Ну, ладно. Пойдёмте, – Осип взял Стороженко под руку, повел в угол, и они над чем-то там склонились, потихоньку переговариваясь.

Потом Петр Петрович Стороженко обернулся и сделал шаг в строну старушки и Чака.

В руках у него была блестящая железная кастрюля.

– Уважаемая публика! Дамы и господа! Перед вами абсолютно пустая кастрюля! – громким цирковым голосом произнёс он, открывая крышку и показывая пустую кастрюлю. – Алле-оп! – он быстро закрыл кастрюлю крышкой и сразу же открыл – в кастрюле лежали клещи. – Алле-оп! – он опять закрыл кастрюлю, опять открыл – кастрюля была пустая. – Смотрите все, любуйтесь, любуйтесь-удивляйтесь! Диво дивное, чудо чудное – кастрюля волшебная. Алле-оп! – выкрикивая и размахивая кастрюлей, Стороженко забегал по мастерской.

Всё это происходило так молниеносно, так неожиданно, что я никак не мог подсмотреть, как это делается. Как будто настоящее чудо происходило на глазах.

Конечно, я понимал, что никакое это не чудо, а ловкость рук Стороженко и замысловатое устройство в кастрюле, которое сделал мастер Осип, – но впечатление было потрясающим.

Это было так здорово, что Чак не выдержал и захлопал в ладони. И тётушка Осипа неслышно захлопала в ладони сухощавыми руками. Даже я, забыв, что невидимый и бесплотный, тоже зааплодировал (хотя никто из них не мог услышать моих аплодисментов).

Стороженко, отставив ногу назад, низко поклонился, или, как говорят циркачи, «сделал комплимент». Потом подошёл к Осипу и молча обнял его.

– Что вы! Подумаешь! – смущённо наклонив голову набок, пожал плечами Осип. – Я был рад сделать что-то для вас… Вы знаете, у меня есть мысль!

Он обнял Стороженко за плечи и что-то зашептал ему на ухо, показывая глазами на Чака.

– А? По-моему, я гений. А?

– А? – в тон ему переспросил Стороженко и засмеялся. – Пожалуй, таки гений. Можно попробовать! – и, обращаясь к Чаку, сказал: – Не хотели бы вы, юноша, завтра утром пойти со мной в цирк? Ведь завтра воскресенье, в гимназию вам не надо. Посмотрели бы на репетиции и, может быть, немножко мне помогли. А?

– Я… я с удовольствием. Пожалуйста! – заикаясь, сказал Чак.

Я понимал его волнение. И на репетицию в цирк ужасно интересно было пойти, и этому симпатичному Стороженко искренне хотелось помочь.

– Ну, спасибо. Тогда встретимся в десять, там же, на базаре, возле раскладки. Хорошо?

– Хорошо, – сказал Чак и вдруг качнулся у меня перед глазами. И весь подвал качнулся, как будто от землетрясения. Последнее, что я увидел, – это сморщенное лицо тётушки Осипа, её лукавые глаза и расплывшийся в улыбке беззубый рот.

В глазах потемнело.

Бомм! – ударил в голове колокол…

Глава V

«У каждого в жизни должна быть своя тайна»! Что мне ваши переживания!

Я сидел на скамейке возле цирка, на площади Победы, рядом со старым Чаком.

– А? Что? Что случилось? Почему… – спросил я удивленно.

– Ничего не случилось. Ты что – забыл? Я же тебя предупреждал. За один раз мы можем побывать с тобой только в одном дне прошлого. А завтра, если не возражаешь, мы продолжим наше путешествие в тысяча девятьсот двенадцатый год – сегодня уже поздновато, тебе пора домой. Да и я, честно говоря, устал немного.

Чак действительно выглядел усталым, измождённым. Глаза у него ввалились, четче вырисовались морщины

на лице, их как будто стало больше. Путешествие в прошлое стоило ему, по-видимому, больших нервных усилий.

И как мне ни хотелось узнать, что было дальше, я сочувственно посмотрел на него и сказал:

– Да. Мне надо уже идти…

Хотя идти мне вовсе не надо было… Родители, наверное, ещё и с работы не вернулись.

Чак усмехнулся. Он всё понимал.

– Спасибо тебе…

– Мне… За что?.. – покраснел я. – Это вам спасибо. Я же и не делал ничего.

– За то, что согласился отправиться со мной в моё прошлое. А делать ещё придётся, не волнуйся.

Он таинственно подмигнул мне и, привстав, подал руку.

– До завтра! В то же время, что и сегодня. Сможешь?

– Смогу, конечно. До свидания.

Он уже собирался уходить и вдруг задержался:

– И ещё, Стёпа… Давай договоримся. Ты ни о чём лишнем меня не будешь расспрашивать, хорошо? Я сам тебе расскажу всё, что нужно. И не ходи за мной. Не пытайся узнать обо мне больше, чем я тебе расскажу. Пусть между нами будет тайна… Я вообще считаю, что у каждого человека должна быть своя тайна, загадка, что-то ещё не раскрытое. Без этого неинтересно жить на свете. Ну как? Договорились?

– Договорились.

– Ну, тогда пока!

– До свидания!

Он перешёл улицу и, поднявшись по лестнице, исчез в гастрономе.

И только тогда я вдруг почувствовал и понял, что со мной произошло.

У меня похолодело в груди.

Ой!

Я же только что был в прошлом! В тысяча девятьсот двенадцатом году. При царизме, о котором я только из учебников истории знаю, и из книг, кинофильмов, телепередач…

Я опять бессильно опустился на скамейку. Ноги не держали меня.

Да что же это такое? Да разве это возможно? Разве такое бывает?

Это же только в книгах и в кино люди в прошлое попадают. А в жизни из настоящего только в будущее путь лежит, назад дороги нет. Это всем известно.

Ой!..

Может, я с ума сошёл?

Нет, не верю! Сумасшедшие никогда о себе так не думают. Сумасшедшие всегда себя абсолютно нормальными считают.

Значит, гипноз. Или что-то такое.

Но какая же сила в этом гипнозе, или в чём-то там та ком?

Ну полное ощущение реальности. Живая жизнь да и только.

Я так чётко видел и Чака-гимназиста, и бывшего клоуна Стороженко, и прилизанного Слимакова, и мастера Осипа, и его тётушку, и весь этот галдящий базар, и витрину Бублика-Погорельского, и маленькие трамвайчики, и всё-всё остальное.

Не знаю, сколько я просидел на скамейке около цирка, пока не опомнился окончательно. А привёл меня в себя голод. Я вдруг почувствовал, что очень хочу есть.

Я вскочил и побежал на троллейбус.

Вопреки моим ожиданиям маму застал уже дома. Но она была такой уставшей и поглощённой своими заботами (она очень добросовестная, самолюбивая, старается не отставать от других на фабрике), что не обратила внимания на моё возбуждённое состояние. Только сказала:

– Что же ты, Стёпочка, бегаешь, сынок, голодный? Смотри, совсем отощаешь.

Маме я, конечно, ничего не сказал. Да и папе, когда он пришёл, тоже. Разве бы они поняли? Они бы ещё, чего доброго, не пустили меня завтра на свидание с Чаком.

Не хватало ещё, чтобы какой-то подозрительный старик морочил голову их сыночку! Гипнозом… или ещё неизвестно чем какие-то галлюцинации ему навеивал!

Единственный в мире, кому бы я мог открыться, – это дед Грицько. Но дед был далеко, в селе. И я только мысленно поговорил с ним перед сном: «Такое вот, дед, случилось со мной, вы и не поверите, хоть бы беды какой не приключилось». – «Не бери дурного в голову, а тяжёлого в руки», – успокоил я себя словами деда. И заснул.

Мне ужасно хотелось, чтобы уже наступил завтрашний день. И такое нетерпение одолевало меня даже во сне, что мне даже и не приснилось ничего. Только заснул, как уже и проснулся утром.

В классе мне сразу бросилось в глаза, что все какие-то то ли перепуганные, то ли чем-то взволнованные, – перешёптываются, глаза круглые, щеки пылают.

«Ой! – кольнуло меня. – Может, они о Чаке узнали, о моём с ним путешествии в прошлое». И так мне стало страшно! Но на меня никто не обращал внимания, не смотрел даже.

Я стал прислушиваться и наконец понял, что Лесик Спасокукоцкий принес в класс слух о какой-то таинственной новости. Вроде бы он случайно подслушал в учительской разговор классной руководительницы Лины Митрофановны с завучем Верой Яковлевной. И в этом разговоре шла речь о том, что в ближайшие дни в нашем классе что-то произойдёт, что-то особенное и чрезвычайно важное, потому что Лина Митрофановна была очень сильно взволнована и говорила: «Да, да, я всё понимаю, это же такая ответственность, такая ответственность. Я понимаю».

Но что именно должно было произойти, Спасокукоцкий не дослушал, потому что завуч Вера Яковлевна его заметила:

– А тебе что здесь нужно?

И он пулей вылетел из учительской в коридор.

– Эх ты, лопух! Не мог спрятаться где-нибудь и дослушать. Гипотенуза! – пренебрежительно бросил Игорь Дмитруха.

Спасокукоцкий молча вздыхал, виновато склонив голову набок.

«Что же всё-таки нас ожидает?» – терялись все в догадках.

– Контрольная по математике! – выпалила Таня Верба.

– Инспектор гороно! – побелел, как сметана, Кукуевицкий.

– Прививка против гриппа. Вот такими иголками! – испуганно округлил глаза Лёня Монькин.

Я один был абсолютно безразличен к таинственной новости. Что для меня эта новость, если у меня своя тайна, ещё и такая, которая им и не снилась! И о которой никто из них (теперь я уже был уверен) и не догадывался.

И так мне стало весело, что я не удержался и на перемене, подойдя к компании, неожиданно произнёс:

– Пара гипсовых венер! Пара гипсовых венер! Одна – Наполеон. А вторая – Архимед!

Кто-то хихикнул, кто-то засмеялся, но большинство смотрели на меня ошарашенно, ничего не понимая.

– Тю! – выкрикнул наконец Игорь Дмитруха. – Ты что – одурел? Что ты болтаешь?

– Во Муха! Во даёт! – сказал Спасокукоцкий.

– Да ну тебя! Тут такие серьёзные дела, а ты… – воскликнула Тося Рябошапка. И все дружно накинулись на меня.

– Безобразие! Весь класс волнуется, переживает, а ты…

Я только улыбнулся. Ну что я мог им сказать?

И я молча переждал, пока они выговорились.

Я их понимал. Может, если бы у меня не было моей тайны и кто-то другой такое отколол, я бы вместе со всеми на него набросился.

Но у меня была моя тайна. И она не давала мне усидеть спокойно. Она, как говорит дед Грицько, провертела мне дыру в голове. Она подгоняла минуты, нетерпеливо ёрзая вместе со мной по парте.

На каждом уроке я только и слышал:

– Наливайко, не вертись!

– Не вертись, Наливайко!

– Наливайко, чего ты вертишься!

– Перестань вертеться, Наливайко!

Но вот наконец докрутился я до конца уроков. И – скорее домой.

Не буду врать, домашнее задание мне выполнять не хотелось. Очень. Ужасно. Хоть плач.

Но я пересилил себя. Я обещал Чаку, что приду только после того, как сделаю уроки. И хоть он никогда бы меня не проверил, я не мог его обмануть, не мог – и всё. К тому же он был такой загадочный… Может, и мысли читать умеет, кто его знает.

Сел я и, чувствуя, что у меня аж во рту горько от этих уроков, стал грызть гранит науки. И пока последнее домашнее задание не выполнил, не встал.

Потом наскоро пообедал – и айда на площадь Победы, к цирку.

В этот раз я пришёл раньше Чака. Подождал минут десять.

Но вот наконец появилась знакомая фигура.

– Привет, Стёпа! Ну как ты?

– Здравствуйте! Прекрасно! Всё в порядке.

– Уроки сделал?

– А как же! – с чистым сердцем ответил я.

– Ну что? Продолжим? Готов?

– Как штык!

– Ну, тогда – внимание! – Чак взял меня за руку, слегка сжал – и будто электрический ток пробежал по моей руке.

В глазах у меня потемнело.

Бомм! – ударил в голове колокол.

И опять зашумело, закричало, загалдело вокруг многоголосо…

Глава VІ

Самая длинная. Потому что много событий в ней происходит… Пиротехник Фёдор Иванович Смирнов. Мы идём в «Гиппо-Палас». Мадемуазель Тереза

Смертельный номер. «Не убивай меня, я открою тебе секрет…»

И опять я на Евбазе. Среди бурлящей, шумной, пестрой толпы возле пахучей, дымящейся ароматами «обжорки». И Чак-гимназист держит меня за руку.

Вдруг отпускает и направляется навстречу Стороженко, который поднявшись из-за прилавка, вытирает тыльной стороной ладони жирные губы.

– Здравствуйте!

– Здравствуйте! Спасибо, что пришли. Идём!

Стороженко поднял с земли круглую картонную коробку – в таких когда-то носили дамские шляпки (я в кино видел).

Они ушли с базара и направились к трамвайной остановке.

– Подъедем вверх трамваем, – сказал Стороженко.

Подошёл трамвай.

Я проник в трамвай следом за ними.

– Два на один тариф, – сказал Стороженко, подавая кондуктору два больших пятака.

Кондуктор оторвал билеты от рулона, висящего на кожаной сумке с жёлтой медной застёжкой, и дернул за верёвку, протянутую под потолком вагона над штангой с брезентовыми петлями для рук. Впереди, в кабине вагоновожатого, звякнуло, задребезжал звонок, и трамвай со скрежетом тронулся.

Трамвай был почти пустой.

Стороженко с Чаком-гимназистом сидели в фигурных, сплетённых из лозы, до блеска отполированных пассажирами и, наверное, очень удобных креслах, а я витал над ними. Свободные места были, и я тоже мог сесть, но это ничего бы не дало. Впервые я пожалел о своей бесплотности. Без тела, я не имел возможности почувствовать наслаждение от сидения в удобном кресле у открытого трамвайного окна. Но я сдержал настойчивое желание стать телесным. Помнил, что это сразу очень осложнит моё пребывание в прошлом, может внезапно прервать его. А события ведь только начинают разворачиваться. И, кто знает, может, сегодняшний день станет решающим в раскрытии тайны.

Возле Владимирского собора Стороженко и Чак сошли с трамвая.

– Отсюда пойдём пешком, подышим свежим воздухом. Такая погода! – сказал Стороженко, пряча глаза от Чака.

«Ну да, погода! – подумал я. – В кошельке у вас, дядя, плохая погода – вот в чём дело! Чтобы дальше ехать, нужно ещё деньги платить».

Я уже понял, что в старом киевском трамвае были так называемые тарифные участки – за каждый участок плати деньги. Не то что сейчас – заплатил за жетон, и катайся в метро хоть целый день.

А погода действительно была замечательная. Золотая киевская осень. Ботанический сад пылал всеми оттенками красок от багряно-красного до оранжевого.

Они пошли по бульвару в сторону Бессарабской площади (кстати, она называлась тогда площадью Богдана Хмельницкого).

Миновали Вторую киевскую гимназию, а потом и Первую.

Справа остался знакомый восьмиколонный красный корпус Киевского университета.

В парке напротив на месте памятника Тарасу Шевченко возвышался памятник императору Николаю I.

Внизу уже виднелось знакомое здание Бессарабского рынка.

Справа, на башенке, украшающей крышу нынешней гостиницы «Украина»[11], горели на солнце на слова: «Паласт-отель».

Спустились на Бессарабку и свернули налево, на Крещатик. И с почти безлюдного Бибиковского бульвара как будто опять попали на базар.

По тротуарам снуют туда-сюда прохожие, на середине улицы дребезжат трамваи, извозчики на пролётках понукают лошадей, кое-где, фыркая синим дымом, чих-чихают допотопные автомобили на мотоциклетных колёсах со спицами.

А вывесок, а объявлений, а афиш! У меня прямо глаза разбежались. И все с ятями, все с вензелями какими-то.

Там, глядишь, Эдуард Брабец утюги и мясорубки предлагает.

Там парикмахерская «Николя и Леонид» приглашает дам и господ заходить, не проходить мимо.

Там кавказский магазин М. Я. Бебеша сообщает, что получены в огромном количестве ковры персидские, текинские и кавказские, портьеры, бурки и… сапоги.

Там торговый дом братьев Романовых рекламирует самозажигающиеся керосинокалильные фонари, лампы и оборудование. Фонари «Искра», лампы «Эка», «Сфинкс» и «Полусфинкс». Видно как днем.

И здесь же на всякий случай «Лангензипен и К°» предлагает огнетушитель, а «Септер и К°» – пожарные трубы, насосы, гидропульты и брандспойты!

Главное депо музыкальных инструментов и нот И. И. Индржишек на все лады расхваливает свои пианолы-пиано, оркестрионы, электрические пианино-автоматы, граммофоны с рупорами и без рупоров.

А уж ресторан-кондитерская Семадени чего только не предлагает! – были бы деньги.

О! Библиотека русских, польских, французских и английских книг Л. Идзиковского, насчитывающая сто тысяч томов, открыла детский отдел с одиннадцатью тысячами томов на пяти языках. «Для господ дачников и тех, кто живёт в провинции, абонемент на льготных условиях»!

«Ага! – догадываюсь я. – Значит, в библиотеке тоже не почитаешь без денег».

А вот первый в России театр-биограф «Экспресс» рекламирует «Разорванные цепи» (современная драма с участием знаменитой актрисы Розы Флери), а также комедию «Боба утопился» и драму из жизни биржевиков «Дорога по трупам».

А вот и сама торговая биржа.

А вон там почтамт, весь окутанный проводами вверху.

А вот Банк для внешней торговли. (Этот дом и сейчас стоит на Крещатике и является ценным памятником архитектуры, как сказал мне папа. Ведь не случайно архитекторы его забрали для своего проектного управления.)

Дальше театр-аттракцион А. Мянковского анонсирует гастроли знаменитой Бархатной маски (известной в России оперной певицы). Сверх программы – гастроли любимца зрителей известного комика Живого Дурашкина.

О магазинах мануфактуры, колбас, ювелирных изделий, дамских причиндалов разных я уже и не говорю, они были понатыканы на Крещатике на каждом шагу.

Мы повернули на улицу Николаевскую[12], и здесь почти на каждом доме были вывески страховых контор.

«Страховое общество «Волга».

«Страховое общество «Якорь».

«Высочайше утверждённое генеральное страховое общество».

«Русский Ллойд. Страховое общество, основанное в 1870 году».

«Страховое общество «Саламандра» и так далее и тому подобное.

И вот за гостиницей «Континенталь», там, где сейчас кинотеатр «Украина», я увидел наконец цирк, или «Гиппо-Палас», как назвал его известный киевский дрессировщик лошадей П. С. Крутиков, который его и построил («гиппос» – по-гречески лошадь).

Полукругом возвышался фасад с шестью огромными окнами и несколькими дверьми.

Ещё когда, идя по Крещатику, мы проходили улицу Фундуклеевскую, Стороженко вздохнул и, указав на дом, расположенный приблизительно в метрах ста от угла, сказал:

– Тут я начинал свою цирковую жизнь. Акробатом. В цирке Соббота. Теперь здесь театр Бергонье.

Я с интересом взглянул на невзрачный дом и вспомнил, что сейчас на этом месте театр русской драмы имени Леси Украинки.

– Сколько я пережил здесь счастливых минут, – рассказывал Стороженко. – Первые успехи, первые аплодисменты, первое признание публики… И первые цирковые приключения. Помню, у фокусника Маргаретти испортился реквизит: в шкафу, где должна была исчезать ассистентка, задняя стенка отвалилась – и все увидели, как там сидит, согнувшись, бедная девушка… А впрочем, в «Гиппо-Паласе» тоже недавно, недели три назад, случилось происшествие во время гастролей Владимира Дурова, когда он показывал большое цирковое представление «Война гусей, уток, петухов и обезьян со свиньями», в котором участвовали свыше четырёхсот животных. Там был штурм и бомбардировка крепости, взрыв поезда и многое другое. Так вот, во время репетиции в пять часов дня обезьяны сбежали с арены в коридор, по лестнице спустились на первый этаж, где был кондитерский отдел Ферахзаде. Приказчик, испугавшись, убежал, а обезьяны начали такое вытворять в кондитерской, что трудно передать: разбросали все пирожные, печенье, а потом принялись бить бутылки с лимонадом. Дуров еле-еле их утихомирил.

Всё это Стороженко весело рассказывал Чаку по дороге, а теперь, подойдя к «Гиппо-Паласу», вдруг помрачнел, растерялся, стал нерешительно топтаться на месте.

Мне показалось, что он почему-то не осмеливается зайти в цирк, почему-то колеблется.

– О! – вдруг сказал он, как будто ему неожиданно пришла в голову гениальная идея. – Вы знаете, друг мой дорогой, мы с вами сейчас зайдём ещё к одному мастеру. Потрясающему мастеру. На минуту. Если уже показывать номер, то надо, чтобы было эффектно. Правда?

– Правда, – охотно согласился Чак. Он понимал волнение бывшего клоуна и сочувствовал ему.

– Это совсем близко. На Анненковской[13], внизу. Пройдём немного по Меринговской, и всё, – Стороженко как будто оправдывался перед Чаком.

Они свернули на улицу напротив цирка.

Я её сразу узнал. Это же улица Марии Заньковецкой! Почти все дома те же, которые были и тогда. Кроме одного, разве что, в глубине, напротив улочки, которая ведёт к бывшему театру Соловцова (теперь – театр имени Ивана Франко).

Именно на этот дом и указал Стороженко Чаку, когда они проходили его.

– Здесь я тоже немного работал. В эстрадном театре «Аполло». В труппе Марморини. «Живые скульптуры». Зевсом был, Громовержцем, – горько усмехнулся он. – А потом хозяин выгнал меня. За то, что я вступился за бедную девочку из кордебалета, которую он преследовал. «И полетел божественный Зевес в гнилую лужу с голубых небес…»

Они вышли на Анненковскую, пересекли её и подошли к шестому номеру. В разукрашенной витрине первого этажа внимание привлекал яркий рекламный щит:

Пока я читал эту рекламу, Стороженко и Чак уже открыли дверь и зашли в лабораторию. Я едва успел вскочить, пока дверь не закрылась.

Пиротехническая лаборатория Ф. И. Смирнова имела необычный причудливо-праздничный вид. С потолка свисали яркие разноцветные бумажные гирлянды, все стены были завешены разнообразными бумажными цветами – и очень похожими на живые, и какими-то сказочными, каких, вероятно, и в природе нет.

За огромным столом, на котором возвышались кучи цветной бумаги, проволочные спирали и огромное количество каких-то причиндалов, сидел очень красивый седой мужчина с неожиданно чёрными бровями и чёрными, по-молодецки закрученными кверху усиками, в белой накрахмаленной рубашке, с галстуком-бабочкой. Он был совсем не похож на мастера.

Увидев Стороженко, Смирнов поднялся, радостно улыбаясь.

– О! Кого я вижу! Салют в честь дорогого гостя! – он схватил со стола огромную картонную конфету, за что-то дёрнул, и «конфета» оглушительно взорвалась, выбросив в воздух облако конфетти, которое разноцветным снегом посыпалось на головы Стороженко и Чака.

Потом Смирнов быстро подошёл к Стороженко и порывисто обнял его:

– Здравствуй, дорогой Пьер!

– Здравствуй, Фёдор Иванович, здравствуй!

– Где же ты пропадал? Почему исчез? Почему не появлялся?.. Ну, как дела? Как… – Смирнов быстрым взглядом окинул старенький латаный костюм Стороженко и сразу помрачнел. – Эх! Ну что же ты… Ну разве так можно? Ну…

– Всё в порядке, Фёдор, – густо покраснел клоун-неудачник. – Не волнуйся. Всё в порядке…

– О, проклятый мир, который заставляет бедствовать таких людей! О, мерзкое общество продажных душ! – взволнованно, с возмущением воскликнул Смирнов и вдруг застыл, взглянув на Чака. Видимо, только сейчас поняв, что они не одни.

– Не волнуйся, Фёдор, это свой… – успокоил его Стороженко. – Наш брат, гимназист. Вчера пришлось спасать его от полицейского сынка Слимакова.

– А-а! – приветливо улыбнулся Смирнов Чаку и протянул ему руку. – Рад познакомиться.

Чак смущённо улыбнулся, пожимая руку этому необычному человеку.

– Як тебе, Фёдор Иванович, по одному небольшому делу… – сделав над собой усилие, начал Стороженко (видимо, он был гордым и не любил ничего просить даже у друзей). Чувствуя неловкость перед Чаком, он обнял Смирнова за плечи и потихоньку, почти шёпотом, начал ему что-то объяснять.

– О чём речь! Нет вопросов! – воскликнул Смирнов и забегал по лаборатории, выискивая какие-то картонные коробочки, трубочки, пакеты.

– Вот возьми! Вот… Вот… – приговаривал он каждый раз, протягивая Стороженко какую-то вещь. – С этим осторожно: взрывается при малейшем нажатии в этом месте…

– Спасибо… Спасибо… Спасибо… – кивал головой Стороженко. – Я, Фёдор, отблагодарю тебя когда-нибудь, поверь мне…

– Перестань! Это я в неоплатном долгу перед тобой. За радость, которую приносил мне твой талант. Что может быть радостнее настоящего весёлого искреннего смеха! Самая человеческая радость из всех радостей людских. «Дав человеку власть над всем и всеми, смеяться лишь ему позволил Бог», – сказал Ронсар. Поэтому не обижай меня, друг…

Когда они вышли на улицу, Стороженко сказал Чаку:

– Замечательный человек! На «Арсенале» работал. В 1905 году принимал участие в рабочем восстании,

Шулявской республике; жил он тогда в Марийском переулке… После этого на «Арсенал» уже возврата не было. Увлёкся пиротехникой, и вот… Мастер исключительный. Ювелир. Виртуоз. Я его ещё с детства знаю. Жили рядом…

Я внимательно присмотрелся к Стороженко и только тогда увидел, что он уже далеко не молод, что ему лет за сорок, по-видимому.

Подойдя к цирку, он опять в нерешительности начал топтаться на месте, то ли размышляя, то ли не решаясь идти дальше. Наконец вздохнул и сказал Чаку:

– Знаете… знаете… я вот о чём вас попрошу. Вы, друг мой, возьмите эту коробку, подойдите к швейцару и скажите, что вы… что это шляпка… для мадемуазель Терезы… Запомнили? Что ваша матушка просила передать её мадемуазель Терезе. Только в собственные руки, непременно в собственные руки… только… Понимаете?

– А вы? – удивленно поднял на него глаза Чак.

– А я… А я через минуту зайду. Вы подождёте меня в фойе на втором этаже. Понимаете… – он вздохнул и отвернулся, – меня приказали ни с какими пакетами в цирк не пускать. А швейцар – как пёс цепной. Поэтому я и попросил вас… Ещё с пустыми руками – кое-как, а с пакетами – категорически… Надоел я им своими аттракционами. Понимаете?

– Я понимаю, понимаю, – смущаясь от сочувствия к несчастному бывшему клоуну, пробормотал Чак, взял круглую коробку и пошёл к двери цирка. Я, естественно, за ним.

Огромный, как гора, швейцар с рыжими рысьими бакенбардами стал невозмутимым идолом на пороге, когда Чак открыл дверь.

– Что?

– Мне… вот… шляпку для мадемуазель Терезы… матушка просила… – запинаясь, промолвил Чак.

– Давай передам, – басовито прозвучало сверху.

– Нет-нет. Велено в собственные руки… в собственные руки только!

– Гм!.. – недовольно хмыкнул швейцар. – Ну проходи! Только недолго там.

Чак шмыгнул в дверь. Я – за ним. Пройдя полутёмное фойе первого этажа, мы поднялись по такой же полутёмной лестнице на второй этаж. Здесь было светлее.

Дверь в зал была приоткрыта, и с арены раздавались резкие, будто выстрелы, удары шамберьера (циркового кнута) и глухой конский топот.

Чак, а за ним и я заглянули в зал.

Крепкий широкоплечий мужчина в белой рубашке и красных, заправленных в высокие кавалерийские сапоги штанах стоял с длиннющим шамберьером посреди арены, а по кругу бегали ослепительно белые красавицы-лошади с пушистыми страусиными перьями на головах.

Сверху, из-под ажурного купола, сквозь стекло наискосок падал на арену широкий сноп солнечных лучей, и лошади, то и дело попадая в него, на мгновение становились серебристо-золотыми, как будто загораясь, а потом угасая.

Сердце моё замерло от восторга.

Я ужасно люблю лошадей. По-моему, это самые красивые и самые умные животные на свете. Как жаль, что их так потеснила в селе техника. Лошадей у нас в селе было мало, всего четыре. Чёрный, старый, всегда понурый конь Мишка, серая костлявая кобыла Элла, гнедая, почему-то постоянно линяющая Манька и чалый, с белой звездой на лбу Зорик.

Для меня было самой большой радостью, когда конюх дядько Конопля позволял запрячь кого-нибудь из них и куда-то поехать: или воды отвезти в бригаду, или навоз вывезти. Я вприпрыжку бежал в конюшню за хомутом, спеша и кряхтя от напряжения (ведь тяжёлый же!), надевал его на шею коню и, помогая себе коленом, засупонивал, а конь фыркал и горячо дышал мне в лицо, иногда касаясь меня тёплыми бархатными губами. Это было для меня таким неописуемым наслаждением, что меня охватывала мелкая дрожь возле пупка.

И сейчас, глядя на арену, я тоже почувствовал эту сладкую дрожь.

– Красиво! Правда? – обернулся ко мне Чак.

Впервые за всё время путешествия в прошлое он обратился ко мне. Я так привык к своей невидимости, что даже вздрогнул от неожиданности.

– Красиво! – повторил Чак. – Без лошадей тогдашний цирк трудно себе и представить. Собственно, цирк и начался с лошадей, когда в 1780 году кавалерийский капрал в отставке Астлей построил в Лондоне амфитеатр и начал устраивать в нём представления школы верховой езды.

– А до того, что – не было циркачей? Ни клоунов, ни акробатов? – как-то даже растерянно спросил я. – Неужели когда-то не было артистов цирка?

– Да нет. Артисты были. И акробаты, и клоуны. Только не назывались они клоунами. Это я о современном цирке, стационарном, говорю, к которому мы привыкли. А артисты были. С древнейших времён. Ещё во времена Киевской Руси. Скоморохами назывались. В Софийском соборе даже фреска есть… Погоди, – насторожился вдруг Чак и прислушался. – Кажется, он уже идёт. Слушай, теперь будь внимателен. Я потом не смогу с тобой поговорить. Запомни! Когда он скажет мне: «Выйди»! и я выйду (это будет потом, во время разговора с Рыжим Августом, запомни!), ты не иди за мной, понимаешь, не иди. Останься и послушай, что скажет ему Август. Это очень важно, очень, понимаешь!

– Понимаю. Конечно, понимаю.

Лицо Чака вдруг резко изменилось, глаза его уже не смотрели на меня. Я обернулся. Со стороны лестницы, прихрамывая, быстро шёл Стороженко, немного запыхавшийся и будто растерянный.

– Порядок! Идём.

Они с гимназистом Чаком зашли через служебный вход, поднявшись по лестнице, пошли по коридору с многочисленными дверьми и возле одной двери остановились.

Стороженко заметно волновался, даже в полумраке видно было, как он побледнел.

Из двери напротив вышли несколько человек в атласных трико с блёстками.

Самый высокий, чубатый, улыбнулся Стороженко:

– A-а, это ты? Опять? Салюта! Смотри не нарвись на Анема. Он где-то здесь ходит.

– Грациа! Буду смотреть! – кивнул Стороженко и, когда они прошли, шепнул Чаку: – Воздушные акробаты «Летающие люди Альберто».

Потом нервными движениями развязал и раскрыл круглую картонную коробку, вынул из неё знакомую уже мне кастрюлю, наклонившись, что-то над ней проделал и передал Чаку.

– Возьми. И подашь мне потом, когда я скажу. Будешь у меня сегодня ассистентом. Хорошо?

Он как-то незаметно начал уже называть Чака на «ты», проявляя этим, вероятно, свою симпатию и доверие.

И продолжая волноваться, Стороженко наконец перевёл дыхание и тихонько постучал в дверь.

– Войдите! – послышался изнутри тихий женский голос. Стороженко приоткрыл дверь, просунул в неё голову и тонким шутливым голосом произнёс:

– Ку-ку!

– A-а, Пьер… Заходите!

– Я не один. Со мной ассистент. Позвольте показать вам репризу.

– Пожалуйста! Прошу!

Я заглянул в дверь.

В маленькой комнатке возле туалетного столика с круглым зеркалом сидела стройная молодая женщина в цветастом шёлковом халате, красивая, с тонкими чертами лица, с большими, чёрными, глубокими как бездна глазами.

Стороженко, а за ним и Чак вошли в комнату.

– Алле! – обернулся к Чаку Стороженко, артистическим жестом отбрасывая назад руку. Чак подал ему кастрюлю.

– Уважаемая публика! Сегодня на базаре я купил кастрюлю. Обычную пустую кастрюлю. Смотрите!

Он поднял кастрюлю вверх, перевернул её, показывая, что она пустая. Потом закрыл её крышкой.

– Пришёл домой… открываю… Ап!

Резким движением он снял крышку – в кастрюле лежали три свежих красных розы.

Стороженко опустился на одно колено и протянул розы мадемуазель Терезе.

«Ага! Ясно! – подумал я. – Ясно, почему он запыхался. Бегал покупать цветы. Не хотел, чтобы Чак это видел».

Я заметил, что рядом с цирком, за гостиницей «Континенталь», в третьем номере был цветочный магазин «Флора», а напротив, в четвёртом, рядом с залом «Скетинг-ринг» – цветочный магазин «Парма». В один из них Стороженко, вероятно, и забежал.

Мадемуазель Тереза взяла цветы и грациозным движением благодарно наклонила голову.

Стороженко поднялся.

– И это ещё, уважаемая публика, не всё! Захотел я сварить борщ. Открываю кастрюлю…

Стороженко опять резким движением снял крышку – раздался взрыв, фейерверком взметнулись искры бенгальского огня, снова грохнуло, и из кастрюли полетело вверх разноцветное конфетти.

Клоун, как будто с испугу, шлёпнулся на пол.

Тереза засмеялась.

– Ну как? – поднимаясь, с надеждой спросил Стороженко.

– Хорошо, Пьер, хорошо. Неплохая реприза. Я думаю, теперь вас возьмут.

Тереза смеялась, но глаза у неё были грустные. Стороженко заметил это.

– Что с вами, Тереза?

– Ничего, – спокойно ответила она.

– Что с вами, скажите? – Стороженко подошёл к ней почти вплотную и положил ей руки на плечи. – Вы же знаете, меня нельзя обмануть…

Она смотрела на него своими большими бездонными глазами и молчала.

– Что случилось?

И вдруг она наклонила голову и щекой прижалась к его груди.

– Я… я боюсь, Пьер…

– Чего? Почему?

– Сегодня я впервые выступаю на трапеции над ареной с дикими зверями. Без сетки.

– Ну?! Зачем?! Для чего?!

– Днем сказал… Павлин требует…

– Не слушайте! Не надо! Откажитесь! Прошу вас.

– Не могу. Вы же знаете. Не могу… Вообще-то я же ничего не боюсь, вы же знаете… Я не боюсь высоты, не боюсь хищников… Я ничего не боюсь, Пьер… Но… но только вам признаюсь: я с детства боюсь собак. Потому что когда я была ребёнком, меня покусала овчарка. Я им не верю. А у Эстмана, кроме львов, тигров, медведей, ещё и доги. Надо же…

– Я пойду к Анему. Я поговорю с ним… Я…

– Это безумие. Он же никогда не возьмёт вас после этого.

– Ничего. Я всё равно пойду. Я не допущу. Я…

– Я запрещаю вам! – в глазах её была неумолимость. – Я пересилю себя. Вы же знаете, Пьер, если я не выступлю сегодня, то потеряю кураж. Вы же знаете, что это для нас значит.

– Знаю… – вздохнул он, сдаваясь. Они разговаривали, совершенно забыв о Чаке, как будто его и не было в комнате. Чак стоял у двери, не осмеливаясь ни сесть, ни выйти из комнаты.

«Для чего этот клоун взял его с собой? – подумал я. – Он же спокойно мог обойтись в своей репризе и без ассистента. Чтобы пронёс мимо швейцара коробку с кастрюлей? Или, может, потому, что не осмеливался сам зайти к Терезе? Надо было, чтобы кто-то был рядом, всё равно кто…»

И я вспомнил вдруг рыжую Гафийку Остапчук из седьмого класса, вспомнил, как я хотел когда-то пойти к ней, но не решился сам и уговорил дружков своих, Василя и Андрюшу, и как я не знал, куда глаза прятать от сладкой стыдливой щемящей боли, молча наблюдая, как выламываются перед Гафийкой ребята, а она смеётся-заливается и стреляет в меня весёлым глазом… И взрослые, получается, как дети…

– Будьте сегодня в цирке, Пьер, – сказала она. – Тогда я не буду бояться. Спрячьтесь где-то до представления… А теперь идите! Сейчас сюда придёт Днем. Идите, умоляю вас! Я не хочу, чтобы он вас выгнал. Мне нужно, чтобы вы были сегодня в цирке. Слышите? Нужно! Уходите!

– Хорошо, Тереза, хорошо! Я уже ухожу. Храни вас Господь! – он перекрестил её, потом поцеловал руку, и, только теперь, видно, вспомнив о Чаке, обнял его за плечи и вывел из комнатки.

Мы едва успели выйти, как в конце коридора послышался резкий лающий голос:

– Чтобы через пять минут было! Ясно? Не будет – выгоню!

– Днем! – Стороженко схватил Чака и, прижав его к себе, спрятался за выступ стены.

Хорошо, что мне не надо было прятаться, потому что спрятаться уже было негде.

По коридору утиной походкой быстро шёл маленький приземистый мужчина с круглым, побитым оспой лицом.

Без стука, хозяйским движением рванул он дверь мадемуазель Терезы и, хлопнув ею, исчез.

– Ничего не поделаешь, – вздохнул Стороженко, – придётся потерпеть… Дело очень серьёзное. А ты, сынок, может, пойдёшь домой? – нежно погладил он Чака по голове.

– А… можно мне остаться? – умоляюще взглянул на него Чак.

– Смотри… Если можешь – оставайся. Тогда идём… Он вёл Чака какими-то закоулками, пока они не оказались в каморке с зарешёченным окошком, где в беспорядке валялся разный поломанный цирковой реквизит.

– Придётся здесь пересидеть. Сюда уже никто не заглянет. Устраивайся на этой тринке удобнее. Ждать придётся долго.

Они сели на поломанной тринке, как её назвал Стороженко. (Это такая подставка, подушка для акробатов, которые выступают в жанре «икарийские игры» – лёжа на спине, ногами подбрасывают и ловят своих партнеров.)

– Скажите, – тихо спросил Чак, – почему мадемуазель Тереза должна так рисковать? А?

– Эх! – вздохнул Стороженко. – Почему-почему? Есть здесь у нас один «покровитель», который цирком увлекается. Павлин Иудович Голозубенецкий. Биржевой делец. Страшный человек. Не цирк ему нужен, не искусство цирковое, а острые ощущения. Чтобы была смертельная опасность. Смертельные номера заказывает. За это платит деньги. За то, что жертвует на цирк, ему подавай жертвы… Он из тех людей, которые чувствуют наслаждение, глядя на чужие муки и страдания, из тех, которые, спотыкаясь, бегут смотреть на катастрофу, на несчастный случай, которые, разинув рты, стоят прямо возле виселицы во время казни… Двое у нас в Киеве Иудовичей… Один – начальник Киевского военного округа, генерал от артиллерии Николай Иудович Иванов, второй – вот этот – генерал от спекуляции Павлин Иудович Голозубенецкий. И этот второй – страшнее первого.

Стороженко ещё что-то говорил Чаку, что-то рассказывал… Они довольно долго сидели в каморке. Но я то ли не очень внимательно слушал, то ли разговоры показались мне не такими уж значительными по сравнению с тем, что должно было случиться, – я их почему-то не запомнил. Я торопил время, и оно летело для меня быстро.

И вот уже Стороженко поднялся:

– Идём. Скоро начало. На галёрку пойдём, там на нас никто не обратит внимания.

И опять он вёл гимназиста Чака по каким-то закоулкам, по какой-то лестнице то вверх, то вниз, и наконец они вышли на лестницу, которая вела на галёрку.

Цирк сиял огнями.

На галёрке толпился простой народ, рабочие в косоворотках, ситцевых сорочках, девушки-служанки в цветастых платочках, нижние чины, то есть солдаты.

А внизу «чистая публика» сверкала брильянтами на нарядных платьях, золотыми пуговицами на вицмундирах, эполетами и орденами.

– Смотри, вон он, в губернаторской ложе, – сдавленным голосом сказал Стороженко.

– Кто? – не сразу сообразил Чак.

– Павлин Голозубенецкий…

Прямо напротив форганга (то есть занавеса, отделяющего манеж от закулисной части) были две ложи: справа, как мне объяснил потом Чак, генерал-губернаторская, слева – губернаторская.

Генерал-губернаторская ложа была пуста, а в губернаторской, положив на обитый красным бархатом край ложи паучьи, с тонкими пальцами, руки, сидел костлявый, сутуловатый, с плотно обтянутым кожей черепом – как у мертвеца – верзила.

В маленьких, глубоко и близко друг к другу посаженных оловянно-белых глазах совсем не было видно зрачков. Коротковатая верхняя губа не прикрывала передних зубов, что делало его похожим на хомячка.

Отвратительный, страшный тип.

Я специально подлетел ближе, чтобы хорошо рассмотреть его.

И вернулся обратно на галёрку.

Заиграл оркестр. Из-за форганга выбежали двенадцать униформистов в красных, с позументами, костюмах и выстроились в две шеренги по обе стороны выхода на арену.

Вышел шпрехталмейстер в чёрном фраке с белой манишкой и громким голосом объявил начало представления.

Опять заиграл оркестр. И началось.

Я не буду пересказывать всё представление. Это долго. Оно состояло не из двух отделений, как теперь, а из трёх, с двумя антрактами.

Выступали и наездницы сестры Лобе, и комик-звукоподражатель Вестман, и «летающие люди» Альберто («пять персон», как объявил шпрех), и исполнители номера «американский автомат» – моментальная фотография братьев Манц, и японский жонглёр Тасуноске, и группа дрессированных лошадей Киссо (которых мы видели утром на репетиции), и танцор Миша Пергаменцев, и участники комической пантомимы «Директор кафешантана», и «музыкальная кобыла» Тигретто, которую выводила мадемуазель Мадиган, и многие другие.

Паузы между номерами заполнял Рыжий Август – клоун в ярко-красном парике, с большим носом-картофелиной и густо намазанными мелом щеками, жалкий (его всё время били по голове) и совсем не смешной. Но вот наконец третье отделение.

– Знаменитый укротитель Эстман с группой хищников!

Арену со всех сторон окружили железными решётками.

И выбежали хищники. Львы и тигры молотили по опилкам хвостами, медведи поднимались на задние лапы и свирепо скалились, а огромные, как телята, пятнистые доги лениво похаживали между ними.

Укротитель в чёрном фраке и цилиндре, с револьвером в руке то и дело выкрикивал: «Монт»! – и лев или тигр прыгал на тумбу, потом: «Вниз»! – и он спрыгивал с тумбы…

Но вот раздалась барабанная дробь. Из-за форганга, освещённый прожектором, вышел шпрех и в напряжённой тишине зловещим голосом объявил:

– Смертельный номер! Впервые в мире! Эквилибр на штейн-трапеции без сетки над ареной с дикими хищниками! Мадемуазель Тереза!..

Форганг качнулся, и, приветствуя публику поднятой рукой, вышла сияющая, улыбающаяся Тереза. В жёлтом трико с блёстками, она была солнечная и прекрасная.

Один из униформистов подбежал к свисающей из-под купола верёвочной лестнице, наступил ногой на нижнюю перекладину, и Тереза под бравурные звуки марша начала легко подниматься вверх.

И вот она уже под самым куполом, на трапеции.

Укротитель Эстман ушёл с арены. Там остались только рычащие беспокойные звери.

Оркестр смолк, оборвав на полуноте мелодию.

В цирке воцарилась тишина.

Тереза раскачивалась на трапеции. Вот она сделала стойку на руках, опустилась на голову и развела руки.

Стоя на голове без поддержки рук, она раскачивалась на трапеции под куполом цирка.

Стороженко, бледный, стиснув зубы, замер, в напряжении следя за ней.

«Фу-у…» – перевёл я дыхание, когда она наконец села на трапеции, подняв руку в приветствии.

Зал взорвался аплодисментами.

«Ну, кажется, всё в порядке. Всё будет хорошо. Она пересилила свой страх».

Униформисты, быстро перебирая верёвку, поднимали под купол, к трапеции, стул, обычный деревянный стул с гнутыми ножками.

Тереза взяла стул и, поставив его двумя задними ножками на трапецию, села на него.

Улыбаясь, она сидела на стуле, стоявшем лишь задними ножками на шаткой трапеции, и спокойно раскачивалась, как на обычных качелях.

И вдруг…

– А-а! – не своим голосом закричал Стороженко. Один из тросов, на которых держалась трапеция, лопнул, и Тереза полетела вниз, на арену.

– А-а-а!

Я не понял, как это случилось, но она упала между двух медведей, которые стояли впритык друг к другу. И только благодаря этому она сразу не разбилась насмерть. Искалеченная, она ещё смогла поднять голову и улыбнуться.

Почуяв кровь, львы и тигры насторожились, готовые к прыжку.

Ещё мгновение, и…

Цирк замер.

И тут лохматый, взъерошенный старичок с большой седой бородой, стоявший на галёрке рядом с нами, что-то громко крикнул.

И то ли от этого крика, то ли ещё почему-то все звери вдруг ринулись прочь с арены через решётчатый коридор.

Спустя мгновение на арене осталась только Тереза, лежавшая раскинув руки лицом вверх.

Я посмотрел на Голозубенецкого. Глаза его горели восторгом, он улыбался.

В следующее мгновение Стороженко, а за ним и Чак уже бежали вниз по лестнице. Цирк возбуждённо бурлил.

Когда мы наконец сбежали вниз, Терезы на арене не было. Одна из секций решётчатой загородки была снята, и униформисты уже отнесли Терезу за форганг.

Стороженко бросился туда.

Тереза с закрытыми глазами лежала на полу, она была без сознания, но живая – грудь её вздымалась от прерывистого дыхания.

Вокруг толпились люди: и артисты, и зрители. В стороне хмурился приземистый рябой Днем. Один из униформистов, сочувственно глядя на Стороженко, положил ему руку на плечо.

– Уже вызвали карету «скорой помощи». Несколько переломов. Но…

В это время какой-то юноша из публики в студенческой фуражке громко сказал:

– Трос был подпилен. Я сам видел. Он свисает как раз над тем местом, где я сидел.

Стороженко резко повернулся и бросился к Анему. Схватил его за грудь сильными руками и поднял над землёй.

– Задушу! Убийца!

Побитое оспой лицо Анема мгновенно налилось кровью, глаза вытаращились.

– Не я… Не я… – прохрипел он. – Август…

От толпы метнулся красный парик. – Рыжий Август бросился наутёк.

Стороженко выпустил из рук Анема, который мягко плюхнулся на пол, и кинулся за Рыжим Августом. Чак побежал за ним.

– Не надо!.. Не надо!.. Не надо! – умоляюще повторял Чак. – Вы же себя погубите!.. Не надо!..

Но Стороженко не слушал его.

Рыжему Августу удалось оторваться от преследования (искалеченная нога Стороженко не позволяла ему быстро бегать). Август куда-то исчез.

– Не надо! Прошу вас! Не надо! – умолял Чак.

Но Стороженко дрожал от ярости.

Бросаясь из стороны в сторону, он дёргал какие-то двери, заглядывал в разные, одному ему известные закоулки. И наконец…

– А-а-а!

Я не понял, кто это вскрикнул – то ли Стороженко, то ли Рыжий Август… Рыжий Август сжался, забившись в угол той самой каморки, где пересиживали до начала представления Стороженко с Чаком. Он поднял руки и упал на колени.

– Нет! Нет… Это не я! Не я! Это Анем! Она пренебрегала им, не приняла его ухаживаний. И он… чтобы отомстить… Пообещал за большие деньги… Павлину… настоящий смертельный номер…

– И ты?! За деньги?!

– Нет! Это он! Всё он!.. Я же человек маленький…

– Лжёшь! – свирепо зашипел Стороженко, замахиваясь.

– Ай! – дёрнулся Август, втянув голову в плечи. – Не убивай! Не убивай меня! Я… я тебе загадку сейчас… секрет один открою. Большой секрет! Век меня благодарить будешь. Клянусь! Правду говорю!.. Святой крест! – он быстро перекрестился. – Убьёшь меня – вместе со мной секрет умрёт. Секрет, который может сделать счастливыми всех клоунов мира. Святой крест, правду говорю! Перед смертью не лгут! – он опять перекрестился.

Стороженко замер с поднятой рукой.

– Только… только пусть он выйдет, – Август кивнул в сторону Чака. – Только тебе, тебе одному…

Стороженко взглянул на Чака и, как бы извиняясь, кивнул.

Чак вышел.

Я по привычке бросился было следом за ним и вдруг – ой! – вспомнил: мне же надо остаться, это же главное, ради чего Чак взял меня в своё детство – послушать, что же скажет сейчас Рыжий Август, потому что сам он тогда услышать не смог.

Я остался.

– Послушай! Послушай! – лихорадочно зашептал Рыжий Август, подползая на коленях к Стороженко. – Ты только поклянись, что и меня не забудешь, поделишься. Я же тоже несчастный. Меня публика не любит, не принимает. Я… Нет-нет, я ничего, просто… Так вот! Живёт на Куренёвке старик. Дед Хихиня. Он знает тайну веселящего зелья, смех-травы. Правда! Правда! Только он не хочет мне рассказывать. И я вот собираю деньги, думаю, может, за деньги… А тебе он и так скажет. Тебя все любят. А меня… – он шмыгнул носом, – меня…

– Потому что ты – тля, жук-навозник. Только о деньгах и думаешь. За деньги убить готов, – пренебрежительно бросил Стороженко и опустил руку. – Живи, ничтожество! Не хочется об тебя руки марать… И секрет твой мне не нужен. Не верю я в это веселящее зелье, в смех-траву. Ерунда всё это. Выдумка! Болтовня! Нет на свете никакой смех-травы. Никакого веселящего зелья. Зато подлости человеческой, жестокости, зависти, злости – хоть пруд пруди, – Стороженко повернулся и вышел. Я следом за ним.

В коридоре, прислонившись к стене, стоял Чак-гимназист.

– Идём, сынок, – Стороженко нежно обнял Чака за плечи и махнул рукой. – Ну его!

И устало, бессильно, будто после тяжёлой-тяжёлой работы, наклонил голову. Но уже в следующее мгновение встрепенулся и поспешил по коридору, затем вниз по лестнице.

Карета «скорой помощи» уже приехала, и мы ещё успели увидеть, как двое упитанных санитаров выносили на носилках Терезу из цирка.

Карета была с красным крестом, запряжена лошадьми.

Стороженко смотрел на Терезу и ничего вокруг не замечал. Не заметил он, и как подошёл к нему тот огромный, с бакенбардами, как у рыси, цирковой швейцар, а вместе с ним такой же огромный мордатый городовой с саблей.

– Этот? – обратился городовой к швейцару, показывая на Стороженко.

– Этот! – пробасил швейцар.

– Прошу! – сказал городовой, беря Стороженко под руку. – Идём!

– Пардон отсюда! – пробасил швейцар, подхватывая Стороженко под вторую руку. Из-за городового выглянула разъярённая рябая физиономия Анема:

– Я тебе покажу, как за грудь хватать! Убийца! Каторжник!

– За что? Но он же никого и пальцем не тронул! – растерянно воскликнул Чак. – Он же…

Вдруг, как из-под земли, вынырнула возле Чака плюгавая фигура лысого мужчины в пенсне.

– Гимназист! Вы почему после восьми вечера в публичном месте? А ну! – и классный надзиратель схватил Чака за рукав. Эх! Тут меня такая злость взяла, что я обо всём на свете забыл.

– Да вы что! – заорал я. – Фараоны проклятые! Душегубы! А ну, пустите!

Смотрю – замерли, вытаращились все вокруг: и швейцар, и городовой, и Днем, и публика.

– Боже мой! Откуда он взялся?! Какой-то малец безумный! Хватайте его! – завизжала толстая дама в шляпке со страусовым пером.

– Держите! Держите! – раздавалось отовсюду.

– Ага! Дудки. Я невидимый! Ловите ветер в поле! – кричу я. И вдруг чувствую: хватают меня за одну руку, за другую, за воротник.

– Пустите! – кричу. – Вы что! Не трогайте меня! Я же невидимый! Я в вашем прошлом не жил никогда! Пустите!

Но меня, как в кошмарном сне, сжимают всё сильнее и сильнее. Мне уже и дышать нечем.

И тут всё поплыло у меня перед глазами, закрутилось, и…

Глава VII

Неужели я больше не увижу его? Открытие: у Туси глаза, как у Терезы! «Ха-ха-ха! Муха влюбился в Туську Мороз!» А может, она всё-таки есть, смех-трава?! Встреча возле лавры

Ой!..

Я сидел на скамейке возле цирка, на площади Победы, рядом со старым Чаком.

– А? Что? – растерянно моргнул я. – Что-то я не так сделал?

– Да нет, – улыбнулся старичок. – Всё так. Но больше там делать сегодня было нечего. Стороженко тогда забрали в участок. А меня классный надзиратель отвёл домой, записал фамилию и передал в гимназию. Были неприятности… – он смолк и выжидающе посмотрел на меня.

Ах, да! Я же должен рассказать ему, что сказал Рыжий Август Стороженко в каморке. И я рассказал.

– Веселящее зелье… Смех-трава… Гм… – задумчиво сказал Чак.

– Эх! Если бы узнать секрет этого веселящего зелья!.. Если бы!.. – возбуждённо воскликнул я.

И я вдруг представил себе: ребята хотят надо мной подшутить, посмеяться, а я хохочу им прямо в глаза, хохочу, заливаюсь. И ребята удивлённо переглядываются, растерянно замолкают. И уже не они, а я над ними смеюсь. Потому что знаю секрет смех-травы. Эх!

Чак посмотрел на меня сочувственно – как будто прочитал мои мысли.

– А вы Стороженко… не спрашивали тогда? – должен же я был что-то сказать.

– Не спрашивал. Потому что не смог спросить. Не видел я его тогда больше. Выслали его из Киева. Я искал его, заходил и к Осипу, и к Фёдору Ивановичу. Но они тоже ничего не знали, ничего не могли мне сказать. Позже уже ходили слухи, что Стороженко выступал некоторое время в Одесском цирке. С той репризой, которую показывал Терезе. Получается, кастрюлю кто-то из цирка ему передал. Он её тогда в каморке спрятал. А потом следы его затерялись. Только однажды я слышал, вроде бы его и Терезу видели вместе на пароходе среди раненых. Это уже во время войны, в двадцатом году. Правда, слухи были недостоверные. Тереза выздоровела, она даже не покалечилась. Но в цирк не вернулась. Выступать под куполом уже не могла. Потеряла кураж, как говорят циркачи, – Чак вздохнул и задумчиво посмотрел вдаль поверх моей головы.

– А вы? Как сложилась потом ваша жизнь? – осторожно спросил я.

– Как сложилась? – Чак улыбнулся. – Долго рассказывать… Потом заболел я цирком. Начал усиленно тренироваться, бегать в цирк. Только не в тот, на Николаевской, «Гиппо-Палас» Крутикова, а в цирк Труцци, который находился на Троицкой площади, за Троицким народным домом (теперь там Театр оперетты). В «Гиппо-Палас», сам понимаешь, мне было нечего и соваться. Управляющий цирком Днем и даже швейцар хорошо меня запомнили. Бегал я, бегал и однажды бросил гимназию, убежал из дома и с труппой Франкарди пустился странствовать по свету. И акробатом был, и воздушным гимнастом, и наездником… А потом клоуном. Впоследствии, когда постарел, перешёл в униформисты. У нас все так делают: когда не могут уже, как мы говорим, «работать номер», переходят в униформу, в инспекторы манежа, в кассиры, в конюхи, в уборщики даже, чтобы только не уходить из цирка… Я уже вот лет десять на пенсии. Тяжело стало, – старичок вздохнул. – Ну, ладно! Спасибо тебе! – нежно прижав меня к себе, он поднялся. – Засиделись мы сегодня немного. Прости.

– Ну что вы, что вы…

– Ещё раз спасибо тебе, Стёпа. Прощай! Хороший ты парень! – он ещё раз прижал меня, обнял.

– А… а… Голозубенецкого вы не видели больше? Что с ним случилось потом?

– Голозубенецкий во время гражданской войны сражался в одной из банд против красных, прославился своей жестокостью. Справедливое возмездие настигло его здесь, в Киеве. Ему самому судьба уготовила «смертельный номер». Спасаясь от преследования, забрался он на крышу двенадцатиэтажного дома Гинзбурга, самого высокого тогда в Киеве (сейчас на его месте гостиница «Москва»[14]), сорвался, и…

– А Рыжий Август? И Анем?

– Рыжий Август через несколько дней неожиданно пропал. Никто не знал, куда он делся. Все вещи его остались и в цирке, и на квартире, а сам он таинственно исчез. И ни письма не оставил, ничего. Днем, говорят, выехал за границу. Во всяком случае в цирке его уже не было. Только во время Великой Отечественной войны, в оккупированном Киеве… Но об этом в другой раз. Если встретимся… – Чак как-то странно улыбнулся.

Неужели же он сейчас попрощается и уйдет, этот удивительный старичок, так и не сказав, когда мы встретимся?

– А можно, я немножко провожу вас? – не выдержав, спросил я с надеждой.

– Нет, не надо, – устало улыбнулся он. – Спасибо тебе. Прощай…

И он ушёл. И через несколько шагов сразу пропал из виду, смешавшись с прохожими. Хотя я очень старался не потерять его.

Я вздохнул.

Неужели это и в самом деле конец моего необычного, просто удивительного приключения, о котором даже рассказать никому нельзя, потому что никто не поверит?

И когда старичок исчез, я даже уже не был уверен, действительно ли всё это было… может, привиделось мне в каком-то странном бреду?

В этот раз мама обратила внимание на моё состояние.

– Стё-опо-очка! Что это с тобой, сынок? Ты случайно не заболел? – она коснулась губами моего лба. – Нет, температуры, кажется, нет. Может, съел что-то не то?

– Съел, мама, всё, что нужно. И чувствую себя нормально. Не болен я. Просто… Просто в школе много задали. Устал немного.

– Вот горе! Мне и соседка говорила. Все жалуются. Так перегружены школьные программы, просто ужас. Что они себе думают?! Бедные дети! Ну, тогда отдыхай, сынок, отдыхай. Телевизор себе включи, сейчас фильм детский. Ты же любишь.

– Не хочу я сегодня фильма. Я лучше спать пораньше лягу.

– Так ложись, ложись, сынок, конечно. Я сейчас постелю.

Я и в самом деле чувствовал усталость. Как, оказывается, утомляют эти путешествия в прошлое! И это меня, молодого. Ребёнка, можно сказать. А каково старому Чаку?! Каким изнурённым он был! И на что он намекал – «если увидимся»?

«Неужели я его не увижу больше? Неужели…» – думал я, засыпая.

И сразу же увидел.

Во сне.

Снился мне опять цирк. «Гиппо-Палас» Крутикова. И Тереза на трапеции под куполом. И Голозубенецкий в губернаторской ложе. И Стороженко с Чаком-гимназистом на галёрке. И рядом с ними тот лохматый, взъерошенный старичок с большой седой бородой…

И вдруг на трапеции уже не Тереза, а Голозубенецкий. А Тереза и все мы: и Стороженко, и Чак-гимназист, и лохматый старичок, и я – сидим в губернаторской ложе.

А цирк возбуждённо гудит. На трапеции под куполом по-поросячьи визжит от страха Голозубенецкий. Внезапно срывается и летит. Летит, летит, летит… И никак не может долететь до арены. И визжит как недорезанный. Вдруг становится маленьким, как букашка. И не арена уже перед ним, а бездна. Летит в эту бездну букашка Голозубенецкий и исчезает…

А Тереза смеётся, и глаза её, чёрные, большие и бездонные как бездна, сияют и с нежностью смотрят на Стороженко и почему-то… на меня. Так мне кажется. И мне необыкновенно сладко от этого.

С этим чувством я проснулся.

В школе, как я уже говорил, я сижу за одной партой с молчаливой девочкой в очках – Тусей Мороз.

Я почти никогда не разговариваю с ней и почти никогда на неё не смотрю. Приду, поздороваюсь как положено и сижу себе, как будто её и нет рядом.

А сегодня пришёл, поздоровался, глянул на неё – и меня сразу как будто иголкой в грудь кольнуло… Из-под очков на меня смотрели глаза Терезы. Большие, чёрные и бездонные…

Прямо мороз по коже пробежал.

Надо же! Совсем уже дошёл я. Что-то уже казаться стало. Опять глянул. Ну, может, не совсем, но похожа. Глаза большие и такие чёрные.

Только подумать! Сколько сидит рядом со мной, а я и не видел, что у неё такие глаза.

Я начал оглядываться на других девчонок. Может, и у них такие же? Нет! У остальных не то. И у Тани Вербы, и у Ляли Ивановой, и у Нины Макаренко (Макаронины), и у Тоси Рябошапки глаза как глаза – у кого серые, у кого карие, у кого даже голубые. Но обычные. А у Туси…

Вдруг в моём воображении всплыла Гафийка Остапчук. И меня поразило то, что я не помню, какие у Гафийки глаза. Серые? Карие? Голубые? Убейте, не помню. Как будто никогда не видел их.

А вот у Туси…

Впервые мне захотелось поговорить с ней.

Преодолев неловкость, я наклонился к Тусе и прошептал:

– Слушай, а ты… ты собак боишься?

– Что? – вздрогнула она, поворачивая ко мне голову. – А… а ты откуда знаешь?

– Я… не знаю, – сам смутился я. – Просто так спросил… просто…

– Меня когда-то покусала, я и боюсь. А ты?

– А высоты боишься?

– Боюсь… – вздохнула она. – То есть я не знаю, но думаю, что боюсь. А почему ты спрашиваешь?

– Интересно. Скажи, а ты бы могла быть циркачкой?

– Почему бы и нет? Это, наверное, интересно. Я цирк люблю. Я, когда была маленькой…

Что случилось, когда она была маленькой, я так и не узнал, потому что неожиданно раздался голос учительницы географии Ольги Степановны:

– Мороз! Прекрати разговоры на уроке!

И Туся испуганно замолчала.

Только прозвенел звонок и Ольга Степановна вышла из класса, как Лёня Монькин (он сидел за нами) вскочил на парту и завопил, притворно хохоча:

– Ха-ха-ха! Новость! Новость! Слушайте все! Муха влюбился в Туську Мороз. Ой, умру! Вы бы видели, как он на неё смотрел. Я смотрю – а он смотрит! Что-то ей бормочет и смотрит… как в кино… Ой, держите! Ха-ха-ха!

Меня аж в жар бросило.

– Покраснел! Значит, правда. Хо-хо-хо! – захохотал Валера Галушкинский.

– Дурак! – сказала Туся и стукнула Валеру книжкой по голове. Монькина стукнуть она не могла – он стоял на парте, не достать.

– Хи-хи-хи-хи-хи-хи! – дружно захихикали Спасокукоцкий с Кукуевицким.

Девочки улыбались сдержанно, но загадочно. Девочки всегда с интересом относятся к таким вещам.

Лёня Монькин продолжал подпрыгивать на парте и кривляться, торжествующе глядя не на меня, а почему-то на Игоря Дмитруху. Он ожидал его поддержки, его одобрения. Игорь какое-то мгновение колебался – он не любил присоединяться к чужим насмешкам, он любил начинать сам. Но потом всё-таки захохотал. Посмеяться над Мухой – этой возможности упустить он не мог.

– Дураки! Психоненормальные! – пренебрежительно сказала Туся. – Не обращай на них внимания.

И, взяв свой портфель, она гордо вышла из класса.

Легко сказать – не обращай внимания. Я бы не обращал, если бы меня не трогали.

Я стоял в коридоре у окна и жевал свой завтрак – хлеб с салом. С малых лет люблю чёрный хлеб с салом.

И вдруг услышал громкий, на весь коридор, голос Игоря Дмитрухи:

– О! Жуёт беспрестанно, а сам как таранка! Это от любви. Любовь сушит.

И сразу:

– Ха-ха-ха! – Валера Галушкинский.

– Хи-хи-хи! – Лёня Монькин.

– Хи-хи-хи-хи-хи-хи! – Спасокукоцкий с Кукуевицким. И Монькин козлиным голосом противно запел:

Пропала Мальвина, невеста моя,

Она убежала в чужие края…

И все опять дружно захохотали.

Подлый Монькин! Он же сам писал на уроках Тусе записочки, которые она рвала, не отвечая.

Кусок застрял у меня в горле. Ну что им от меня надо?

За окном, пробившись сквозь кирпичи подоконника, трепетали на ветру несколько зелёных травинок (неизвестно, откуда они взялись здесь, на втором этаже).

«Веселящее зелье… Смех-трава», – вспомнил я. Эх! Как бы они пригодились мне сейчас – это веселящее зелье и смех-трава! А может, всё-таки есть они на свете? А почему бы и нет? Сколько на свете целебных трав, лекарственных растений! Все народные целители их используют. О бабе Горпине из нашего села не только в районе, но и в области знают. Скольких людей на ноги поставила. Даже мой дед Грицько, скептик и шутник, никогда бабу Горпину не задевал, относился к ней уважительно и с почтением. «Одна надежда – баба Горпина, под крышей у неё вся медицина», – говорил дед Грицько. Действительно, под крышей у бабы Горпины висели десятки, нет, даже сотни, пучков разных высушенных трав. Весной, летом и осенью до самого снега ходила она по лесам и лугам и собирала их в отдельные маленькие мешочки. Я сам слышал, как она говорила, что в природе есть всё, что нужно, – абсолютно от всех-всех болезней… Нужно только уметь найти.

Так почему бы не быть в природе веселящему зелью, смех-траве? Просто люди ещё не нашли их или, может, забыли их секрет. Верил же Рыжий Август. Говорил же о каком-то старике Хихине с Куренёвки… Почему обязательно нужно думать, что это выдумки, болтовня? А если правда…

Сразу после уроков, не заходя домой (есть мне не хотелось), я пошёл на склоны Днепра, к лавре. Я часто ходил туда. Очень люблю те места. Папа говорит, что склоны эти уникальны, что таких склонов нет ни в одном биоценозе мира (по-моему, он повторяет слова своего шефа, членкора Ивана Михайловича, который перетащил его в Киев, но я с ним согласен).

На эти склоны папа привёл нас в первый же день после нашего приезда. Он всюду водил нас и показывал с такой гордостью, как будто он сам это всё сделал. Мы с мамой и с дедом Грицьком молча ходили и удивлялись. Даже обычно словоохотливый дед Грицько приумолк и только языком прищёлкивал.

Да и трудно было не прищёлкивать. Рядом с огромной серебристой фигурой Родины-матери, высоко вздымающей щит и меч, чувствуешь себя маленькой-маленькой букашкой.

Или посмотреть на скульптурные группы в полутьме бетонных коридоров, на огромную чашу, в которой горит вечный огонь, на площадку боевой техники мемориала Великой Отечественной войны! А вдалеке – золотые купола Киево-Печерской лавры…

И сейчас, проходя по бесконечным аллеям и лестницам, я всё время наклонялся и срывал какие-то травинки, подносил их ко рту и жевал. Ни у кого не могло возникнуть никаких подозрений. Кто не брал в рот травинку!..

Вы, конечно, можете смеяться, но все, даже самые выдающиеся, открытия делались случайно. Есть даже такой научный метод – проб и ошибок. То есть пробует-пробует человек, ошибается-ошибается, а потом – раз! – и открытие.

Вот и я пробовал. В буквальном смысле. За полчаса я уже так напробовался, что у меня сводило челюсти. А смеха не было. Ни грамма (как говорит мой папа). Нет, так я коровой стану, начну жвачку жевать, а смех-травы не найду.

И вдруг…

– Стёпа!

Я поднял голову и споткнулся от неожиданности.

Передо мной стоял… Чак.

– Привет! Надо же! Вот так встреча! А я как раз только что о тебе думал. Хорошо было бы, думаю, разыскать Стёпу. Понимаешь, вчера я себя неважно чувствовал. Не хотел тебя пугать, боялся, чтобы прямо на улице не того… Сердце схватило. Это у меня бывает. Всё-таки возраст… Но вот отлежался, лекарств наглотался и – ничего. Ещё прыгаю. А ты как поживаешь?

– Ничего, – я так обрадовался встрече с Чаком, что мне не нужно было ничего объяснять, я и так совершенно искренне улыбался. – Всё нормально.

– Ты прямо из школы?

– Ага.

– И не обедал?

– Я ещё не хочу… Очень люблю эти места.

– Правда? Красиво здесь, – Чак задумчиво посмотрел вдаль. – А я тоже пришёл… Война вспоминается. Оккупация… Я тебе вчера обещал рассказать. Если встретимся… Ну вот, встретились. Но, знаешь, может, лучше опять давай перенесемся туда? А?

У меня быстрее забилось сердце.

– Конечно! Конечно!

– Только давай завтра. Договорились? Потому что ты ещё и не обедал, и уроков не делал. А завтра в четыре… Возле цирка, на том же месте. Хорошо?

– Ну… хорошо, – немного разочарованно ответил я. Мне хотелось сейчас, немедленно. Но… ничего не поделаешь.

Чак, вероятно, почувствовал моё настроение.

Он положил мне на плечо свою лёгкую, почти невесомую руку и сказал, как будто извиняясь:

– Сегодня я всё-таки не в форме… Пойдём, проводишь меня немного. Я на метро. Аты там на автобус сядешь, или на трамвай и поедешь к своему Печерскому мосту.

– Ага! – обрадовался я. Мне не хотелось так сразу расставаться с ним.

Мы вышли из мемориала и мимо лавры пошли в сторону метро.

– Ну, что там у тебя в школе? Всё в порядке? – спросил Чак.

– Да… нормально, – я махнул рукой и отвернулся, стараясь скрыть своё плохое настроение. Мне бы лучше сквозь землю провалиться, чем рассказывать ему о своих школьных неприятностях, о своём позоре, о своих переживаниях.

Чак больше ничего не сказал, и какое-то время мы шли молча.

– Послушай, а ты «Графа Монте-Кристо» Дюма читал? – неожиданно повернулся он ко мне.

– Конечно!

Я действительно перечитал в прошлом году всего Дюма, который был в нашей сельской библиотеке, – и «Трёх мушкетёров», и «Виконта де Бражелона», и «Королеву Марго», и, конечно, «Графа Монте-Кристо». Мой дед Грицько ещё его в графа Монте-Кресло перекрестил. Хотя тоже прочёл с большим удовольствием. Дед Грицько читал после меня все книжки, которые я приносил из библиотеки.

– Ну, и как тебе? – спросил Чак.

– Во! – показал я большой палец.

– Ну, значит, тебе будет интересно посмотреть на этот дом, – Чак остановился у старинного дома с необычно высокими, удлинёнными, закругленными наверху окнами.

– А в чём дело? – спросил я.

– Это так называемая усадьба Ипсиланти. Здесь в 1807–1816 годах жил легендарный Константин Ипсиланти, боровшийся против турецкого гнёта в Молдове и Валахии (так называлась когда-то территория современной Румынии). После подавления турками восстания Ипсиланти поселился в Киеве. Здесь он умер, и похоронен был в Георгиевской церкви. Русский поэт Александр Пушкин восхищался его подвигом. А француз де Легард, посетив Киев, описал подвижническую жизнь Константина Ипсиланти в своих мемуарах. И Александр Дюма потом использовал эти сюжеты для романа «Граф Монте-Кристо». Следовательно, можно сказать, что граф Монте-Кристо отправился странствовать по свету из этого киевского дома. Номер 6. Видишь, он почти напротив станции метро «Арсенальная».

Я в изумлении смотрел на необычный дом. Сколько раз я проезжал мимо и не знал, что это за дом!

Вот здорово!

Ну и удивится мой дед Грицько, когда я расскажу ему об этом!

Граф Монте-Кристо, можно сказать, жил в Киеве! Надо же! В Киеве, где теперь живу я.

– Значит, до завтра, Стёпа? Будь здоров! – Чак похлопал меня по плечу и пошёл к подземному переходу.

– До завтра, – ещё не успев опомниться, кивнул я.

Глава VIII

Опять базар. Свидание через тридцать лет. «Помоги мне, Стёпа»! Я иду в гестапо

И вот завтра – уже сегодня.

Я бегу к скверику возле цирка, и сердце моё тревожно бьётся – не случилось ли вдруг чего-нибудь с Чаком. Есть ли он, есть ли?.. Есть!

Сидит. Улыбается. И старческие морщины его на щеках разглаживаются от этой улыбки, а возле глаз на висках собираются в лучистые пучёчки.

– Здравствуй, Стёпа! Садись, друг мой дорогой! – он нежно обнимает меня за плечи. – Сама судьба, видно, послала мне тебя, чтобы перед последней своей репризой сбросил я с души груз, висевший на ней столько лет. И как это я угадал тогда в цирке, что ты – именно тот, кто сможет мне помочь! Ну, ладно… – улыбка исчезла с его лица, он вздохнул. – Для тебя, Стёпа, война – Великая Отечественная – такая же давняя история, как и время, в котором мы с тобой уже побывали. Да и что сказать – сколько лет прошло с тех пор, как она началась… А для меня – будто вчера была та ночь двадцать второго июня, когда я проснулся на рассвете от взрывов, не понимая, что это такое (гитлеровцы ведь начали с того, что сбросили бомбы на наш Киев). И в солнечное воскресное утро я ещё ничего не понимал. В тот день должно было состояться открытие Центрального киевского стадиона. Я был заядлым футбольным болельщиком и собирался пойти на встречу наших киевских динамовцев с армейцами. Но… Я пошел не на матч, а на фронт. Участвовал в обороне Киева. Раненный, попал в плен. Был в страшном Дарницком лагере военнопленных. Сбежал. Мама моя была ещё жива тогда. Дома я переоделся и скрыл от оккупационных властей, что, воюя против фашистов, был командиром. Для них я был артистом цирка, здание которого сгорело в первые дни оккупации. Устроился работать грузчиком на вокзале. В скором времени связался с подпольщиками. Мы выпускали антифашистские листовки, печатали сведения Совинформбюро, совершали диверсии: портили паровозы, выводили из строя пути; однажды пустили паровоз на разведённый поворотный круг и прервали на несколько месяцев работу депо Киев-Московский. Потом пустили под откос военный эшелон с гитлеровцами на перегоне Дарница – Бровары. Об этом можно долго рассказывать. Страшное, грозное и трагическое это было время – целая отдельная жизнь. Для скольких друзей и товарищей моих она тогда оборвалась! – Чак на минуту замолчал, в глазах его появилась печаль.

– Скажите, – осмелился спросить я тихо, – а что случилось с тем мастером… Осипом… балмалухе?

– Погиб. В Бабьем Яру… – Чак вздохнул. – Не смог выехать из Киева. Тётя его (невеста Малхамовеса, помнишь?) была очень старая, за девяносто, из дома уже не выходила. Расстреляли немцы… Почти сто тысяч… Тот страшный день – двадцать девятое сентября 1941 года – невозможно забыть… Бесконечным потоком тянулись люди по улицам Киева. По Жадановского[15], мимо Евбаза, Василя Стефаника[16], к Лукьяновке и дальше, на Сырец – молодёжь, старики, дети… Немощных везли на тележках. Молодые шли и смеялись, не зная, что их ожидает… А потом не прекращались пулемётные очереди в Бабьем Яру… Сколько людей погибло! И мирных жителей, и военнопленных. Не обошла беда и наше подполье. Особенно во время массовых арестов летом сорок второго, когда в организацию проникли провокаторы. Тогда были арестованы многие руководители подполья.

В нашем Железнодорожном районе подпольщикам, благодаря умелой конспирации удалось сохранить своих людей. Но был отдан строгий приказ: чрезвычайная осторожность, ни одного рискованного шага, «рискуя собой, рискуешь товарищами; даже не сказав ни слова, своим провалом ставишь под удар тех, с кем был связан».

И вот однажды осенью сорок второго я должен был встретиться на Евбазе со связной, чтобы передать ей пакет с листовками. Листовки лежали внутри аккуратной вязанки дров, скрученной проволокой. Я специально делал такие вязанки с «секретом»: в поленьях выпиливал углубления для листовок. В крайнем случае можно было бросить полено в печь. И передача вязанки связной на базаре не вызывала никакого подозрения: я продаю – она покупает. Дрова тогда в Киеве продавались на базарах маленькими вязанками. И еду готовили только на дровах, и отапливались ими. В тех домах, где не было плит, ставили буржуйки – небольшие железные печки. Идешь, бывало, по Киеву и видишь: стоит большой многоэтажный дом, и во многих окнах, «застеклённых» наполовину фанерой вместо выбитого стекла, торчит из форточки труба, из которой клубится дым.

Так вот… Пошёл я, значит, на Евбаз. В руках вязанка с «секретом». Иду по базару. Уже и связную свою вижу. Стоит она, держа в руках тарелку с варёным сахаром – плиточки такие коричневые, величиной с половину спичечного коробка. Тогда ведь сахара не было, чай пили или с сахарином, или вприкуску с такими плиточками, десять рублей штука. Одна плиточка на всю семью. Иду, значит… Вижу, у фонтана сидит на земле какой-то старик с бородой, в руке у него кукла, надетая на палец (как в кукольном театре это делается), и он с нею разговаривает. Что-то ей говорит, а она ему отвечает. Создаётся впечатление, что говорит сама кукла. Ну, я сразу понял, что это чревовещание. А люди, окружившие старика, удивляются, смеются.

Пригляделся я, прислушался – и сердце моё болезненно сжалось. Это был Стороженко. Пётр Петрович Стороженко. Пьер. Тот самый клоун Пьер, благодаря которому я связал свою жизнь с цирком, сам стал клоуном.

Я не видел его тридцать лет. Даже не думал, что он ещё жив. Тем не менее это был он. Годы изменили его. Он как будто стал меньше, полысел, отрастил бороду – но я узнал его…

Правда, в сердце всё-таки закралось сомнение: а что, если я ошибаюсь? Ведь столько лет прошло! И хотя я шёл на задание, мимо пройти не мог. Он как раз закончил своё «представление». В шапку посыпались мелкие деньги. Он благодарил кивком головы… Вот сейчас он поднимется и исчезнет, может, навсегда.

И я отважился…

– Тереза… – сказал я тихо. Однако он услышал. Повернул голову и встретился со мной взглядом. Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза. Он напряжённо вспоминал (он ведь знал меня двенадцатилетним мальчишкой, а тогда мне было сорок два) – и сразу морщины на лбу старого клоуна разгладились, лицо засветилось улыбкой – он вспомнил, он узнал меня. Бесспорно, это был Пьер. Это был Стороженко.

– А… – радостно начал он.

И вдруг… Он появился так неожиданно, этот здоровенный полицай в чёрной форме с серыми обшлагами, как будто из-под земли.

– Вставай! – схватил он за плечо Стороженко. – Вставай! Ну!

Стороженко растерянно глянул на полицая, потом на меня.

– Что? За что?

– Там выяснят! Идём! Ну!

Стороженко опять растерянно взглянул на меня, ища поддержки и защиты (по всему было видно, что он не чувствовал вины за собой и не понимал, почему его забирают).

Но… У меня в вязанке были листовки. А в нескольких метрах от меня стояла связная. Она тоже могла выдать себя, если бы меня задержал полицай. Я не имел права рисковать.

Я отвернулся и, делая вид, что не знаком со Стороженко, пошёл прочь. Мне казалось, что спину мою прожигает его удивлённо-укоризненный взгляд. Отойдя, я обернулся. Полицай заталкивал Стороженко в чёрный «Опель-Капитан», стоявший на углу возле кинотеатра. Больше я Стороженко не видел. И всю жизнь у меня сжималось сердце, когда я вспоминал о нём, о том, что он умер, думая, будто я просто испугался и, спасая собственную шкуру, даже не попытался заступиться за него, вырвать его из рук полицая…

– Стёпа, скажи, если бы мы сейчас перенеслись в тот день, ты смог бы поехать вместе с ним и, выбрав момент, рассказать ему обо всём? – Чак смотрел на меня умоляюще и в то же время как-то виновато.

– Ну конечно! Конечно! Как вы можете сомневаться? – пылко сказал я.

– Но тебе, может, придётся увидеть такое, что и в кошмарном сне не приснится… – Чак тяжело вздохнул. – Фашисты – это фашисты…

У меня мороз пробежал по коже, но я ответил:

– Вы же сами говорили, что опасности для моей жизни быть не может. А если так, то… Во время войны дети в моём возрасте совершали настоящие подвиги, рискуя жизнью, а здесь… Ничего! Не волнуйтесь!

– Ну, спасибо тебе! – Чак взял меня за руку. – Тогда…

Я уже начал привыкать к этому внезапному звону в голове, минутному затмению и переходу в другое временное измерение.

…Чак стоял передо мной, держа меня за руку – в другой руке он держал круглую, скрученную проволокой вязанку дров, – молодой для своих сорока двух лет, подтянутый, мускулистый, хотя и с небритым уставшим лицом (наверное, разгружал ночью вагоны).

У всех людей на базаре лица были какие-то серые, измождённые. Да и весь базар был серо-чёрным, без ярких красочных пятен, как изображение чёрно-белого телевизора.

Это был как будто и тот старый базар, который я уже видел, и не тот. Железной церкви не было. На её месте – большой круглый фонтан без воды.

И базар был малолюдным, убогим. Почти весь он состоял из «барахолки», раскладки, ещё более жалкой, чем даже та, старая. И совсем мало было тех, кто продавал продукты. Где-то стоял мужчина с половиной мешка картошки, где-то – бабушка с зеленью…

А вот стоит тётка возле ведра, укутанного ватным одеялом. Когда подходит покупатель, она приподнимает край одеяла, снимает крышку и достаёт из парующего ведра чёрный пирожок с горохом. И покупатель сразу жадно впивается зубами в пирожок. Чак потом рассказывал, что эти пирожки можно было есть только горячими. Когда они остывали, то становились твёрдыми как камень – не угрызёшь. Мука была наполовину из отрубей, наполовину из смеси растёртых в порошок каштанов и ещё чего-то.

– Есть сигареты «Ливанте»! Есть сигареты «Гуния»! «Гонвед», «Симфония», «Юно»! Пять за пару! Три за пару! – выкрикивал возле фонтана мальчик моего возраста, державший перед собой лоток с сигаретами и продававший их поштучно. Но покупателей почти не было. Да и покупателями назвать их было трудно. Они не столько покупали, сколько обменивали. Во время оккупации, рассказал мне потом Чак, понятие «покупать» было вытеснено понятием «менять». Меняли на базарах, ходили менять в сёла. За пианино можно было выменять два мешка картошки. Но обо всём этом я услышал от Чака позже.

А тогда некогда было разглядывать. Потому что полицай уже вёл Стороженко на угол к кинотеатру, где стоял чёрный «Опель-Капитан». Я полетел за ними.

Я только успел увидеть афишу на столбе около кинотеатра: «Новая комедия с популярным актером Тео Лингеном – «Изменник Экогарт».

«Неужели сейчас кто-то ходит на эти комедии?» – с удивлением подумал я.

– Но в чём моя вина? Что случилось? – уже в который раз спрашивал Стороженко у полицая.

– Иди-иди! Не разговаривай! Иди! – толкал его полицай.

Задняя дверь машины открылась. Полицай толкнул

Стороженко внутрь, хлопнул дверью и, наклонившись к сидевшему за рулем эсэсовцу в тёмных очках, вскинул руку – «Хайль Гитлер!» Эсэсовец еле заметно кивнул, и машина тронулась. Полицай остался на тротуаре.

Машина развернулась и поехала вверх по бульвару Шевченко. Я летел рядом с машиной, заглядывая внутрь.

Эсэсовец, сидевший за рулём, был уже немолодой, с седыми усиками. Больше в машине никого не было.

В окно я видел, что Стороженко на заднем сидении что-то говорил, спрашивал. Эсэсовец ничего не отвечал. По-видимому, он не понимал по-нашему.

Машина проехала мимо Владимирского собора вдоль Ботанического сада. Там, где в конце сада начиналась больница, у ограды я увидел свежую могилу с берёзовым крестом и табличкой, на которой была надпись на немецком языке.

«О! Действует подполье!»– подумал я.

В глубине за больницей чёрными провалами окон жутко смотрел сгоревший Киевский университет.

Машина свернула влево и поехала по Владимирской.

На углу бульвара Шевченко и Владимирской, над балконом двухэтажного дома, висел флаг со свастикой. «Городская управа», – прочитал я вывеску у входа, возле которого стоял полицай.

Пересекли Театерштрассе, то есть улицу Театральную[17]. На углу напротив оперного театра – гостиница и ресторан «Театральный». На нём вывеска «Restaurant-Konditorei», «Nurfur Deutsche» («Только для немцев»).

Машина проехала мимо Золотых ворот и остановилась у большого здания, с третьего этажа которого свисал длиннющий флаг с белым кругом и чёрной свастикой посредине.

У входа, скрестив перед грудью руки на автоматах, застыли два эсэсовца в касках.

Гестапо!

Эсэсовец в тёмных очках вышел из машины, открыл заднюю дверь, показал Стороженко резким жестом – выходи!

Стороженко вышел.

Дверь здания открылась, и Стороженко, а за ним эсэсовец вошли. Я – за ними. За перилами лестница была оплетена проволочной сеткой (наверное, чтобы нельзя было прыгнуть вниз). Поднявшись на второй этаж, они шли длинным коридором с обеих сторон которого были высокие резные двери. Гестаповец открыл какую-то дверь, и они вошли. Сев за стол, гестаповец закурил сигарету. Старый Стороженко стоял, склонив седую голову.

– Ну здравствуй, Пьер! – улыбнулся гестаповец и снял тёмные очки.

– Август? – удивлённо прошептал Стороженко.

Да, это был Рыжий Август. Теперь и я узнал его – по голосу. Лицо его пересекал шрам.

– Не думал я, что встретимся, – Август прищурился, откинув голову.

– И я не думал, – вздохнул Стороженко.

– Иду сегодня по базару – глазам своим не поверил: неужели, думаю, ты? Присмотрелся – действительно ты! Приказал полицаю, чтобы тебя привёл. Не хотелось, чтобы твоё первое впечатление от встречи было испорчено вульгарной базарной обстановкой. Хотелось, чтобы это состоялось в более приличном, ха-ха-ха, месте. Мы же с тобой всё-таки артисты. Любим эффекты. Ха-ха-ха! – он был очень доволен собой.

Стороженко мрачно молчал.

– Да ты садись, садись, – сказал Август, как будто только теперь заметив, что Стороженко стоит. – Ты же уже старенький. Наверное, ноги не держат, ты ведь лет на пятнадцать старше меня. Ех-хе-хе. Прошла жизнь… Что же это ты у большевиков лучшей судьбы не заработал – бросили они тебя, как отребье. Попрошайничаешь на базаре. И в цирке ты как будто не выступал у них. Я интересовался. Вроде бы не выступал.

– Не выступал, – тихо сказал Стороженко.

– Почему же это? Революция дала всем такие возможности. «Кто был ничем, тот станет всем», – поётся в вашем «Интернационале». А ты ведь такой талантливый. И вдруг… Ай-яй-яй!.. Или, может, тебя на гастроли в Сибирь отправили?.. Ха-ха-ха!

– Нет…

– Погоди! А где Тереза? Она же тогда выжила, мне говорили… И вы потом как будто поженились.

– Она умерла от тифа в двадцатом году…

– A-а, тогда ясно. Ты не смог кривляться на арене после этого. Смотри… какая любовь! Кто бы мог подумать?! И всё-таки талант у тебя есть. Есть! Я смотрел сегодня, как ты «выступал». Люди смеялись. А заставить людей смеяться в условиях оккупации, горя, неволи, голода – это непросто.

– Может, сейчас людям улыбка нужнее, чем когда-либо. Для того чтобы выжить…

– Возможно, – кивнул Рыжий Август.

– А ты, я вижу, тоже с цирком распростился. Ты, говорят, так неожиданно исчез тогда. Ни вещей из дома не взял, ничего. Все были уверены: с тобой что-то случилось – в Днепре утонул или ещё что-то такое.

– Нет, не утонул. Такие, как я, не тонут, – самодовольство так и сквозило в нём. – Я понял, что цирк – это пустой номер. Бросил всё и занялся коммерцией. Через год имел свой магазин в Чите.

А в семнадцатом уже было три магазина. Солидная фирма. С большевиками мне было, как ты понимаешь, не по пути. Родители мои – немцы. В Мюнхене жил мой родной дядя. Я и поехал к нему. В тридцать третьем я был вместе с фюрером… И вот видишь – ты попрошайничаешь на базаре, а я сижу здесь. Меня очень уважают как специалиста по русскому вопросу. У меня замок в Тюрингии и вилла на Топлицзее.

– Понимаю… – покачал головой Стороженко.

– Нет, ты ещё ничего не понимаешь, – откинув назад голову, прищурился Август. – Ты что, думаешь, я привёл тебя сюда, чтобы поговорить о цирке, вспомнить молодость? Ха-ха-ха! Не-ет! Я слишком деловой человек, чтобы позволить себе такую платоническую глупость. У меня к тебе дело.

– Какое?

– Помнишь, ты хотел меня убить, и я назвал тогда имя куренёвского старика Хихини, который знал тайну веселящего зелья, смех-травы. Погоди!.. Я знаю! Ты сейчас начнёшь говорить, что ты не был у него, ничего не знаешь и так далее, и тому подобное. Так вот, предупреждаю, не трать энергию понапрасну, ничего не говори. Я не поверю ни одному твоему слову. За это время я научился хорошо понимать психологию людей. Без знания человеческой психологии в гестапо делать нечего. Ты был у старика Хихини. Ты не мог не пойти к нему хотя бы из обычного человеческого любопытства. Ты не мог себе отказать в удовольствии познакомиться с необычным человеком, который знает секрет веселящего зелья, чудодейственной смех-травы, способной делать людей весёлыми, а следовательно, счастливыми. Ты ходил к нему. И тебе этот Хихиня открыл секрет. Я это понял сегодня на базаре. Конечно, открыл. Потому что ты понравился ему…

Стороженко внимательно слушал и всё пристальнее всматривался в Рыжего Августа. И вдруг… захохотал.

Не знаю, слышали ли когда-нибудь стены гестапо такой громкий и искренне весёлый хохот арестованного.

– Смейся, смейся! – кивал головой Август. – Это только доказывает, что я прав. Смейся!

– Ха-ха-ха! Я смеюсь, потому что, выходит, плохи ваши дела, если вам так понадобилось веселящее зелье. Невесело, значит, вам… Ха-ха-ха!

– Ты, кажется, забыл, где сидишь, – процедил сквозь зубы Рыжий Август. – Мне бы не хотелось сразу вести тебя в подвал.

– Не пугай меня, гнида! – презрительно глянул на него Стороженко. – Я уже старик. И мне ничего не страшно. Я не знаю секрета веселящего зелья, но если бы и знал, то никогда не открыл бы его тебе.

– Ты знаешь! И откроешь! Просто это займёт немного больше времени, чем могло бы занять. Взвесь, отсюда никто не убегал – и не убежит. Эти стены очень надежны.

Август не знал, что в марте сорок третьего, из внутренней тюрьмы гестапо, убежит подпольщик. Это будет единственный за всю историю побег отсюда. Правда, женщина, у которой он спрячется, на второй день выдаст его, окажется предательницей. Об этом рассказал мне потом Чак.

Я с волнением смотрел на старого Стороженко, будучи не в силах помочь ему. Мне ведь надо было ещё выполнить просьбу Чака.

– Делай со мной что хочешь, – хладнокровно произнёс Стороженко. – Но всё это напрасно.

– Сделать нетрудно. У нас здесь такие специалисты, что из мёртвого вытянут всё, что нужно. Но ты такой старый и немощный, что я боюсь, как бы после первой встречи с ними ты сразу не стал трупом. Поэтому я сделаю перерыв, дам тебе возможность поразмыслить и всё хорошенько взвесить. Если ты даёшь нам веселящее зелье, ты свободен. Я не стану даже мстить. Тебе и так недолго осталось. Если нет – жизненный опыт и фантазия подскажут, что тебя ждёт. Неужели тебе так хочется помучиться перед смертью? Подумай! Это глупость, что ты стар и тебе уже ничего не страшно. Наоборот. Чем старше человек, тем больше он боится смерти. Иди и подумай, – Август нажал кнопку, зашёл солдат.

Стороженко хотел, видимо, что-то сказать, потом передумал, только рукой махнул и молча вышел. Я, ясное дело, – следом за ним.

Солдат вёл его по длинному коридору.

Одна из дверей открылась, и из комнаты вывели троих – окровавленных, в рваных красных футболках. Когда я потом рассказал Чаку об этой встрече и описал тех троих, он сказал, что это были, наверное, футболисты киевского «Динамо», участники знаменитого «матча смерти». Оставшись в оккупированном Киеве, они сыграли несколько матчей, как команда Четвёртого хлебозавода, с немецкими военными командами. В основном играли на стадионе «Зенит» на улице Керосинной. Теперь это стадион «Старт», и там установлен памятник героям-динамовцам. А улица названа именем Шолуденко, который первым ворвался на танке в оккупированный Киев и погиб здесь.

С разгромным счётом (11:0, 13:0) выигрывали динамовцы в красных футболках у фашистов. И каждый гол киевляне воспринимали восторженно, как удар по ненавистным оккупантам. Это было массовое проявление патриотизма. И до фашистов наконец дошло. После матча с командой «Люфтваффе» (воздушных сил) динамовцев арестовали и затем расстреляли (в феврале 1943 года).

Немец завёл Стороженко в камеру в подвале. Я проскользнул следом.

Когда грохнула дверь и щёлкнул замок, я на мгновение почувствовал ужас.

Я понимал, что мне ничего не грозит, в крайнем случае я немедленно вернусь в настоящее, но было жутко чувствовать себя запертым в камере-одиночке гестапо.

Нельзя было тратить зря ни минуты. Я должен был выполнить просьбу Чака, должен был успеть сказать Стороженко, почему Чак отвернулся от него.

– Пётр Петрович… Пьер!.. – начал я и сразу почувствовал холодную сырость, которой тянуло от стен камеры.

– А? – Стороженко вздрогнул, удивлённо взглянув на меня.

Не дав ему опомниться, я сразу скороговоркой выпалил всё, что должен был сказать.

И опять так же, как на базаре, когда он узнал Чака, морщины на лбу его разгладились и лицо осветилось улыбкой.

– Спасибо… Хорошо, что сказал. А то я уже думал… – и вдруг он удивлённо поднял брови. – Постой! А ты как же здесь очутился? Или, может, я брежу… – он коснулся рукой своего лба.

Я даже не успел ничего сказать. Дверь мгновенно резко отворилась, и в камеру ворвался Рыжий Август.

– Что?! Подпольщик? С вязанкой? На базаре? Где?! – он бросился ко мне. Наверно, в камере были вмонтированы микрофоны, и он слышал всё, что я сказал Стороженко.

Но протянутая рука Августа не коснулась меня. С неожиданной для своего возраста ловкостью Стороженко вскочил и обеими руками схватил его за горло.

Они покатились по полу. Рыжий Август захрипел.

В камеру вбежал гестаповец с автоматом.

Прозвучали выстрелы. Я закричал. И всё исчезло…

…Рука старичка Чака нежно обнимала меня за плечи. Мы сидели на лавочке возле цирка на площади Победы.

– Ну что? – тихо спросил Чак.

Я рассказал ему всё.

– Спасибо тебе, Стёпа, – прижал он меня к себе. – Трудно мне было бы уйти с этого света с таким грузом на сердце. Спасибо!

– А Стороженко всё-таки погиб? – спросил я.

– Погиб, Стёпа. Но и Августа забрал с собой.

– А как Пьер оказался в Киеве?

– Не знаю… Может, потянуло под старость на место, где прошла его молодость, где он всех знал и где вспыхнула его любовь. Так бывает у старых людей, – Чак грустно улыбнулся. – Ну, ещё раз спасибо тебе, Стёпа! Будь здоров!

И опять он не сказал, встретимся мы или нет. Просто встал, попрощался и ушёл. И, перейдя улицу, сразу пропал из виду.

В голове у меня гудело, земля качалась под ногами, как в первые секунды после карусели.

Чтобы развеяться, я решил подъехать троллейбусом, а дальше прогуляться по Крещатику. Очутившись в центре города, я любовался красавцем Крещатиком. И меня охватило необычное, странное чувство. Только что я видел Крещатик в страшных руинах. И вот он простирается передо мной – белый, в багряно-жёлтой пене осенних деревьев. Голова шла кругом.

Действительно ли видел я те руины или это мне привиделось? Что происходит со мной? Что это за странный человек – Чак? Каким образом переносит он меня в прошлое? Действительно с помощью гипноза, внушения или…

Или, может, я просто постепенно… того, схожу с ума, и у меня какие-то странные галлюцинации?

Но ведь сейчас я рассуждаю нормально. И нормально вижу. И реагирую нормально. И талон в троллейбусе пробил (ненормальный, наверное, ехал бы зайцем). И старушке место уступил. А когда надо мной стояла молодая, сильно пахнущая духами противная тётя, я смотрел в окно, как будто её не вижу. Вполне нормально.

И всё в этих наших путешествиях в прошлое абсолютно логично, всё связано и последовательно. Нет, не схожу я с ума. Нет.

Но что же тогда происходит? Что?

Глава IX

Так вот она, таинственная новость Спасокукоцкого! Сурен Григорян. «Не слушай его! Это же Муха!» – «Здравствуй, Стёпа!..»

На второй день о моей «любви» к Тусе никто и не вспомнил. Потому что случилось событие, которое заставило всех забыть об этом.

Только начался первый урок, дверь отворилась, и в класс вошла наша классная руководительница Лина Митрофановна, ведя за руку черноволосого смешного мальчика с длинным носом.

– Извините, Ольга Степановна, – вежливо улыбнулась она учительнице географии, у которой сейчас был урок.

– Пожалуйста, Лина Митрофановна, – также вежливо улыбнулась ей учительница географии.

Лина Митрофановна стала в третью позицию (как говорит мой дед Грицько) и торжественно, как будто перед микрофоном, произнесла:

– Дети! Познакомьтесь! – она погладила черноволосого длинноносого мальчика по голове. – Это мальчик из Армении. Сурен Григорян. Он приехал сниматься в новом кинофильме на студии Довженко. В течение месяца он будет жить в Киеве и ходить здесь в школу – будет учиться в нашем классе. Я надеюсь, мы его по-дружески встретим, не будем обижать, а будем помогать ему. Правда?

Так вот она, таинственная новость Спасокукоцкого!

Все растерянно молчали.

Тогда Сурен Григорян решительно качнул головой и ответил за нас:

– Правда! – потом подмигнул нам и добавил: – Они такие. Я их знаю.

Все засмеялись.

Несмотря на большой нос, он был ужасно симпатичный, этот армянский мальчик Сурен Григорян. Да и в самом деле – разве взяли бы сниматься в кино несимпатичного? Всегда ведь такие конкурсы устраивают, выбирают одного из тысячи!

На первой перемене из класса не вышел никто. Все обступили парту, за которой сидел Сурен, и, наваливаясь друг на друга, толкаясь и пытаясь протолкнуться поближе, слушали.

Когда прозвенел звонок на второй урок, мы уже всё знали.

Он приехал вчера. Даже не приехал, а прилетел самолётом.

Будет играть во взрослом фильме маленькую, так называемую эпизодическую, роль, почти без слов. Но занят в нескольких эпизодах, и потому будет сниматься целый месяц.

Приехал с родителями. Его родители – строители, монтажники высшего разряда. Остановились они у своих друзей Бондаренко, тоже строителей.

Пока Сурен будет сниматься, родители будут работать вместе с Бондаренко на одной из киевских строек. Специально договорились. Во-первых, чтобы не разлучаться с сыном. Во-вторых, чтобы как следует посмотреть Киев, о котором они столько наслышались от Бондаренко и в котором никогда раньше не были.

А на киностудию Сурен будет ходить с дедушкой Акопом, он тоже приехал. Вот так!

После третьего урока наш шестой «Б» уже был знаменит на всю школу. Из всех классов бегали смотреть на Сурена. Даже двухметровые усатые акселераты-десятиклассники откуда-то из-под потолка просовывали головы в нашу дверь, разевая рты от любопытства.

Игорь Дмитруха сиял. Обняв Сурена за плечи, он водил его на переменах по всей школе, что-то показывал и взахлеб говорил, говорил, говорил. Без умолку.

Галушкинский, Монькин и Спасокукоцкий с Кукуевицким, как щенки, ходили следом.

Девчонки перешёптывались, притворно прыская от смеха.

Я стоял в коридоре у окна и только вздыхал.

Сурен понравился всем. Всем без исключения. Он просто не мог не понравиться. Что бы он ни сделал, что бы ни сказал, какую бы гримасу ни скорчил – всё было симпатично. И то, как он, рассказывая, размахивал рукой, резко вскидывая её вверх, было симпатично. И как он прищуривал глаз. И как наклонял, слушая, голову. Всё было симпатично.

И всем хотелось с ним поговорить, о чём-то спросить его, что-то сказать. И он каждому улыбался, каждому подмигивал, каждому что-то отвечал.

Я вспомнил почему-то Юрия Никулина, знаменитого клоуна и киноактера, и от этого воспоминания Сурен стал мне ещё более симпатичен.

И вот, когда он в обнимку с Игорем Дмитрухой проходил мимо меня, я встретился с ним взглядом и… не выдержал.

– А… а у нас в селе тоже когда-то снимали кино, – запнувшись, сказал я. – И…

– Ха! – воскликнул, перебив меня, Игорь. Смешно скривился и зажужжал: – Дж-ж-ж!.. А ну, отвали на полвареника, Муха!.. Это же Муха! Не слушай его, Сурен! Это муха! Жужжит всегда всякий вздор. Идём!

Сурен как-то странно посмотрел на меня, растерянно улыбнулся и, ничего не сказав, пошёл, потому что Игорь тащил его дальше.

А стоявшая неподалёку Туся Мороз посмотрела на меня с такой жалостью, с которой смотрят только на бедного, затравленного, жалкого котёнка.

Кровь бросилась мне в лицо. Щёки вспыхнули огнём. Никогда, никогда не чувствовал я такого отчаяния, такой обиды, такого стыда. Никогда не было мне так горько.

Я отвернулся к окну и прикусил губу, чтобы не заплакать.

Хорошо, что прозвенел звонок.

– Он грубиян. Не обращай на него внимания, – шепнула мне на уроке Туся. Но от её сочувствия мне стало ещё обиднее.

Как я ненавидел в это мгновение свой шестой «Б»! «Зачем вы мне все нужны! – в бессильной ярости думал я. – Обойдусь и без вас. Обойдусь!»

До конца уроков я сидел мрачный как туча. Настроение было – хуже некуда. Ещё и от Лины Митрофановны замечание заработал. Потому что, понятное дело, слушал её объяснение невнимательно и повторить то, что она говорила, не смог.

Была у меня в это время голова, как казан, а ума – ни ложки.

Правду говорит мой дед Грицько: «Одна беда идёт, другую за руку ведёт. Пришла беда – отворяй ворота».

Выйдя из школы после уроков, я чувствовал себя так, как осуждённый после суда.

Но только свернул от школьного крыльца на улицу, как неожиданно услышал:

– Здравствуй, Стёпа! Что это мы такие грустные и невесёлые?

Поднял голову. Надо же! – старый Чак стоит возле школы, приветливо улыбается.

– О! Здравствуйте! А вы зачем здесь?

– Да к тебе же пришёл. Чтобы увидеться. Но смотрю, наверное, не вовремя. Что случилось? Двоек нахватал? С ребятами подрался, что ли?

– Да нет! Всё в порядке! Всё о’кей! – улыбнулся я, потому что и в самом деле настроение сразу подскочило – тучу мою как будто ветром сдуло. – Честно! Честно! Всё о’кей! Но как вы нашли меня?

– Подумаешь! Большое дело опёнки! Ты же мне говорил, в какой школе учишься, так что, я уже и школу найти не в состоянии?

И то, что он сказал знакомое дедово «большое дело опёнки», окончательно развеселило меня.

Мимо нас прошла Туся Мороз. Взглянула с интересом на старого Чака, улыбнулась приветливо ему. И мне улыбнулась – видно, обрадовавшись, что я повеселел.

Я ей весело подмигнул.

Пусть не думает, что я нюни распустил из-за этого Игоря Дмитрухи! Меня так просто не сломать!

Туся вприпрыжку побежала на троллейбус.

– Так говоришь, всё у тебя о’кей? – переспросил Чак. – А уроков на завтра много?

– Чуть-чуть есть, – вздохнул я. – Ну, часа на два – два с половиной… А что?

– Ты знаешь… – Чак как-то смешно, одним пальцем почесал затылок. – Думал я, думал над теми словами Рыжего Августа о веселящем зелье, смех-траве, и решил, что всё-таки надо было бы навестить этого куренёвского деда Хихиню… Болтовня болтовнёй, а дыма без огня не бывает. Не хотелось бы мне умереть, не проверив эту болтовню. Что скажешь?

– Конечно! Конечно! Надо проверить! Обязательно! – загорелся я.

– И опять без твоей помощи мне не обойтись. Прошлый раз всё происходило со мной так, как действительно было тогда, в прошлом. А в этот раз мне придётся делать то, чего я тогда не делал. Следовательно, есть риск – если сделаю что-то не так, подвергнусь опасности – и сразу же моё путешествие в прошлое прервётся. Только мне надо, чтобы ты был рядом: в случае чего – подстрахуешь меня, закончишь, так сказать, «операцию» самостоятельно. Согласен?

– Спрашиваете! Конечно, согласен! Ещё как согласен!

– Так вот, иди домой. Обедай, делай уроки. А в половине пятого приходи. Только не к цирку, а на площадь Богдана Хмельницкого[18], в скверик, туда, где медный лев. Знаешь?

– Конечно! Прекрасно знаю. Его спина аж блестит, отполированная детскими штанами. А почему туда?

– Потому что дело там у меня. Я туда сейчас еду. Буду там в литературном музее. Возле Софии. А тебе ведь всё равно куда – к цирку или к памятнику Богдана. Правда? К Богдану, по-моему, даже ближе. Доедешь до Крещатика, а потом вверх поднимешься, и всё.

– И всё, – весело согласился я.

– Ну, беги! До встречи.

И я побежал домой, а Чак пошёл на троллейбус, чтобы ехать на площадь Богдана Хмельницкого в литературный музей.

«Наверное, над книгой работает. Воспоминания, мемуары пишет. А иначе что ему в литературном музее делать?» – подумал я.

Дома, пообедав, я с таким азартом взялся за уроки, что даже стол зашатался. И всё у меня выходило, всё делалось на удивление хорошо и быстро. Как будто кто-то зажёг фонарь в моей голове – так всё прояснилось. Я даже подпевал-подмурлыкивал себе, делая уроки. Когда есть охота, есть и работа.

Не заметил, как и уроки сделал. А задали, честно говоря, много. Я вот похвастался Чаку, но когда начал делать, забеспокоился, что не успею, придётся на вечер оставлять. Но не пришлось. До четырёх всё абсолютно сделал.

И со спокойным сердцем помчался на площадь Богдана Хмельницкого.

Мы как будто сговорились – подошли к этому медному льву почти одновременно. Я ещё издали увидел, как Чак переходил улицу, подходя к скверу.

– О! Молодец! Ну как уроки? – встретил меня Чак.

– Замечательно! Как в аптеке! – отрапортовал я.

Чак взял меня за руку.

И снова всё поплыло у меня перед глазами…

Глава X

Подол. Куренёвка. Приключение в хате деда Хихини. «Как там у вас, в будущем?» Я получаю цепом по голове

Бом!.. Бом!.. Бом!..

Малиновый перезвон церковных колоколов доносился, казалось, отовсюду.

Я стоял рядом с Чаком-гимназистом на мощёной Софийской площади напротив Присутственных мест.

– В Софии звонят и в Михайловском Златоверхом, – сказал Чак и кивнул в сторону фуникулёра, где, огороженный такой же стеной, как и София, сверкал золочёными куполами собор и возвышалась трехъярусная колокольня с голубым куполом, по которому были разбросаны золотые звёзды. – Давай спустимся на Подол, а оттуда уже – трамваем на Куренёвку.

За Присутственными местами напротив Реального училища стоял памятник, окружённый деревьями.

– Памятник княгине Ольге, – рассказывал Чак, – работа Ивана Петровича Кавалеридзе – известного киевского скульптора, кинорежиссёра и драматурга, который, кстати, учился в той же седьмой гимназии, что и я, только на несколько лет раньше.

На высоком постаменте стояла княгиня, справа от неё, на возвышении, как объяснил Чак, сидели первые славянские просветители Кирилл и Мефодий (тот, который держит рукопись-азбуку), а на возвышении слева – Андрей Первозванный с посохом, тот самый библейский апостол, первый из двенадцати, о котором упоминает киевский летописец Нестор в своей «Повести временных лет». Ему якобы две тысячи лет назад вздумалось попутешествовать из Херсонеса, или, как его ещё называли, Корсуня (это где теперь Севастополь), в Рим, и направился он почему-то вверх по Днепру (географию не знал, что ли) и на месте, где ныне стоит Киев, вышел специально на берег, ткнул посохом в землю и сказал ученикам, которые были с ним:

– Ребята! Вот, чтобы вы знали, будет здесь бо-ольшой город! Честное слово! Я вам говорю!

И поехал дальше через Новгород в Рим.

А прошло ещё лет пятьсот, и Кий, Щек, Хорив и сестрица их Лыбедь, хотя не были христианами и об апостоле Андрее Первозванном и слыхом не слыхивали, действительно основали здесь город и назвали его в честь старшего брата – Киев. Так пишет Нестор.

Мимо Михайловского Златоверхого монастыря, тарахтя по ухабистой дороге, ехала крестьянская подвода. С одной стороны, свесив ноги, глядя прямо перед собой, сидели рядочком три откормленных монаха с напряжёнными лицами. От тряски у них всё дрожало и подпрыгивало: и бороды, и щёки, и красные носы, и кресты на груди, и запылённые сапоги, выглядывающие из-под длинных чёрных подрясников.

Пройдя мимо Михайловского монастыря, мы подошли к фуникулёру. Я прочитал вывеску на верхнем павильоне.

Чак опустил монетку – турникет щёлкнул, пропуская его. Я невесомо пролетел следом. Зашли мы в вагончик и поехали вниз.

В окошко «механического подъёма» был виден Днепр, по которому пароходик с длинной трубой, шлёпая колёсами по воде, тянул баржу.

Труханов остров с хатками, улицами рабочей слободки был какой-то необычный. И дали заднепровские, без Воскресенских и Русановских массивов с белыми домами, без заводских труб, ровные, лесисто-зелёные, тоже были необычными.

Только панорама Подола со множеством крыш как будто бы знакома, хотя, конечно, дома были ниже и больше торчало крестов.

«Механический подъём» спустил нас не в самый низ, как это делается сейчас, а до середины горы.

Оттуда мы уже пешком дошли до суетливого, галдящего Подола. Здесь стоял невообразимый шум. Скрипели телеги, понукали лошадей извозчики, ржали кони, и сотни голосов – гала-галала-галала – кричали, перекликались, торговались, смеялись и ругались…

Куда там даже тому Евбазу!

Весь Подол был запружен телегами, заставлен бесконечными лавками и ларьками, над которыми были натянуты грязные брезентовые тенты и торчали чёрные зонтики.

Посредине рыночной площади возвышалось каменное строение с колоннами и статуей апостола Андрея наверху.

Под этим строением (или ротондой, как его называют архитекторы) был фонтан, где какой-то дядечка сражался со львом.

– Знаменитый подольский фонтан «Самсон», или «Фелициал», – шепнул мне Чак тихо, чтобы не привлекать внимания. – Восемнадцатый век. Его автор – известный киевский архитектор Григорович-Барский, который и родился на Подоле. Этот фонтан недавно был воссоздан специально к 1500-летию Киева.

Около фонтана толпились, толкаясь, люди, в основном увечные, брызгая на себя водой, которая, видимо, считалась целебной.

Мы сели на маленький дребезжащий трамвайчик, и повёз он нас через весь Подол на Куренёвку, мимо грязных немощёных подольских улочек с разбитыми ухабистыми мостовыми, мимо деревянных, крытых железом скособоченных домиков с крылечками под навесами, со ставнями, с белыми вышитыми занавесками на окнах.

За Кирилловской церковью запестрели сады. Началась Куренёвка.

Мы сошли с трамвая и зашагали по тихим улочкам мимо знаменитых куренёвских садов и огородов, которые снабжали перекупщиков всех киевских базаров фруктами и овощами.

Адреса деда Хихини мы не знали. Надо было расспрашивать.

Правда, тогдашняя Куренёвка не отличалась от обычного села. Здесь все друг друга хорошо знали. И первая же встречная молодица – у неё была как будто аккуратно выпиленная треугольная щербинка в переднем зубе, – к которой обратился Чак, сразу указала нам дорогу.

Хихиня жил на поросшем дерезой холме над оврагом в убогой, крытой камышом хатке-курене, может, в одном из последних казацких куреней, которые дали когда-то название Куренёвке.

Прямо возле хаты росла старая высокая раскидистая груша, которая уже почти не родила. Только одна ветка была густо усеяна мелкими жёлтенькими «лимонками».

Больше деревьев во дворе не было. За хатой – небольшой огород. Зато весь двор засажен цветами. И мальвы, и астры, и флоксы, и чернобривцы… Чего только не росло, невзирая на позднюю осеннюю пору.

Молодица, которой было с нами по дороге, пока шли, успела рассказать Чаку, что дед Хихиня – чудак-одиночка, живёт один, бедствует, перебивается с хлеба на воду, но всегда весел, всегда поёт, выращивает цветы и раздает людям. Особенно если видит, что кто-то грустит. Люди считают его ненормальным, но любят. Зовут его Федотом, но все на Куренёвке называют его Хихиней (потому что он всё время хихикает).

Показав курень Хихини, молодица попрощалась и пошла дальше по улице, даже не спросив, зачем гимназисту вдруг понадобился старый куренёвский чудак.

Мы ещё не знали, что будем делать. Точного плана не было. Да и в самом деле – не придёшь же просто так и не спросишь: «А скажите-ка, дедушка, пожалуйста, где растет веселящее зелье, смех-трава, которая делает людей весёлыми и остроумными, способными радостно смеяться и всех веселить».

Если бы можно было – давно б уже люди знали тайну этого веселящего зелья.

Сначала надо хоть просто взглянуть на старика, который якобы знает эту странную тайну. Только дома ли он сейчас? Может, пошёл бродить по лесам, по оврагам, по лугам безо всякой цели, просто так, меряя землю шагами.

Во дворе около хаты никого не видно. И не слышно. Безлюдье.

И вдруг…

– Будьте осторожны! – тихонько (хоть никто и не мог меня услышать) сообщил я Чаку. – Там кто-то крадется!

Чак присел за кустом дерезы.

Дело в том, что я взлетел немного вверх, чтобы осмотреться, и увидел, как от оврага, нагнувшись и воровато оглядываясь, к куреню подкрадывается какой-то господинчик в котелке. На деда Хихиню он был не похож – молодой, аккуратненький, хорошо одетый.

Так же воровато оглядываясь, господинчик зашёл во двор, остановился и замер, прислушиваясь: принял стойку, как охотничий пёс, даже одну ногу задрал. Потом на цыпочках подошёл к двери. Дверь была не заперта. Она тихонько скрипнула, когда господинчик, приотворив её, вошёл внутрь. Его действия были подозрительными. «Неужели шпик?» – подумал я.

Никогда не видел я живых полицейских шпиков.

Пользуясь своей невидимостью, я проник за господинчиком в хату.

Нервничая, он суетливо рыскал по хате, что-то искал: заглядывал во все углы, в закут, в подпол; дрожащими руками открыл незапертый сундук, старый, почерневший, в котором лежало какое-то тряпьё, долго рылся в этом хламе.

Образов в хате не было. Вместо них в углу висела небольшая картина – казак Мамай, скрестив ноги, играет на кобзе, сидя под дубом. Рядом стоит конь.

Господинчик засунул руку за картину.

И вдруг кто-то заиграл на сопилке и послышался смех:

– Хи-хи-хи-хи-хи…

Незваный гость так и застыл перед картиной. Смех доносился неизвестно откуда.

Я аж рот раскрыл. Казалось, что смеётся казак Мамай с картины.

Господинчик в панике завертел головой, оглядываясь во все стороны.

И наконец увидел: с потолка, из квадратного чердачного отверстия выглядывала голова – массивная, седая, с большим носом и толстыми губами, которые растягивались в улыбке.

– Хи-хи-хи-хи-хи!.. Здравствуйте, господин! Хи-хи-хи-хи!

Голова исчезла, вместо неё с чердака свесились большие, с потрескавшимися ступнями, босые ноги, и в хату легко даже не прыгнул, а просто слез без всякой стремянки высокий костлявый старик в домотканых штанах и сорочке. В руках он держал сопилку.

Седая короткая борода у деда Хихини была не сплошной, а напоминала отдельные кустики, растущие на опушке леса, и это делало его лицо особенно смешным.

– Дедушка! Это… вы? – растерянно пробормотал господинчик. – А вы же… вы…

Это был Рыжий Август. Я узнал его, только когда он заговорил, – по голосу. Я видел его дважды: один раз в гриме клоуна, тогда, в цирке, и другой – во время оккупации, когда его лицо было обезображено шрамом. Никогда бы не подумал, что этот чистенький господин – Рыжий Август.

Но это был он.

– Не уехал я, хи-хи-хи-хи… Не уехал, – торжествующе смеялся Хихиня. – Остался. Хи-хи-хи-хи. Ты думал, что обманул меня, послал деда за семенами – знаешь, что я цветы люблю, а сам смотри… Эх ты! Ищейка! Ну что, нашёл что-нибудь? Хи-хи-хи-хи!

Рыжий Август подполз на коленях к старику и заскулил, как щенок.

– Дедушка! Не губите! Не губите меня! Дайте мне веселящего зелья! Дайте, умоляю! У вас же есть. Есть! Я знаю. Ни у кого нет, а у вас есть. Не зря же люди говорят. Не зря.

Вы единственный знаете, какое оно, где растет, когда его собирать. Откройте мне эту тайну, умоляю, Христом Богом прошу! Не для себя, для публики.

– Дурень ты, человече! Дурень и корыстолюбец. Нет от тебя пользы, как от гнилого пня. А на сухое дерево и ворона не сядет. Ты и артистом стал, циркачом, не потому, что людей веселить любишь, а чтобы деньги загребать.

– Какие деньги? Публика меня не любит. Хозяин цирка выгнать хочет. Спасите меня! Умоляю!

– Да нет у меня никакого веселящего зелья. Говорил же.

– А почему же вы такой веселый всегда? Почему? Просто так не бывает.

– Характер такой, дурень. Лёгкий характер. Легко мне от этого моего характера и тяжело одновременно. Видишь, живу, как нищий.

– А почему же люди болтают? Зря никогда не станут болтать!

– Почему болтают? Ладно, скажу. Предок мой, говорят (есть такая семейная легенда), который жил здесь на Куренёвке, запорожский казак Тимоха Смеян, якобы действительно знал секрет веселящего зелья, смех-травы. Недаром и фамилия, мол, такая была – Смеян. Может, не без его участия и то знаменитое письмо запорожцев турецкому султану написали. Но жил он во времена Богдана Хмельницкого и Ивана Сирко. В семнадцатом веке. Может, сбегаешь к нему, порасспрашиваешь? Хи-хи-хи-хи…

– Обманываете вы меня, дедушка… Просто не хотите открыть секрет. Я вам заплачу. Возьмите вот, – Рыжий Август выхватил из кармана пачку ассигнаций. – Заплачу! Сколько хотите?

– Вот видишь, – засмеялся старик. – А ты говорил: «Какие деньги?» Ну вот что… Убери эту мерзость и сам убирайся. Из-за тебя в хате дышать нечем стало. Фу!..

Дед Хихиня наклонился, взял брезгливо Рыжего Августа, как поганого щенка, поднял и понёс на вытянутых руках к двери. Толкнул им дверь, перенёс через порог и осторожно положил на землю.

Брезгливо отряхнул руки и весело засмеялся.

Я взглянул на Рыжего Августа – до чего же жалок: котелок съехал на глаза, штанины задрались, и из-под них торчали худые, белые, испещрённые синими жилками ноги.

Стоя на четвереньках, он и в самом деле выглядел, как побитая собака.

Вдруг он всхлипнул:

– Я… за эти деньги убийцей, может, стал, а вы…

И вдруг, как на пружинах, вскочил с земли (всё-таки он был циркач!) и бросился к старику. В руках у него блеснул нож.

Но старик с неожиданной для его возраста ловкостью перехватил руку клоуна, скрутил так, что аж хрустнуло, – нож выпал на землю.

И опять Рыжий Август стоял на коленях перед стариком, скрюченный, скособоченный от боли и страха.

А старик спокойно смотрел на него и пренебрежительно смеялся:

– А ты и в самом деле убийца. Только жалкий. Убийца-неудачник. Мне бы тебя раздавить как клопа. Ты же меня убить хотел. Но я брезгую. Одно только скажу, – улыбка мгновенно исчезла с его носатого и губастого лица, и оно стало страшным, – прочь из Киева! Чтобы и духу твоего вонючего не было! Я тебя отпускаю и даю тебе полчаса. Нанимай лошадей и скачи куда глаза глядят! Я потомок запорожцев. А казаки слов на ветер не бросали. Кыш!

Он повернул Рыжего Августа к себе спиной и лягнул его своей огромной босой ногой в спину. Рыжий Август сразу бросился наутёк.

А вслед ему катилось дедово весёлое:

– Хи-хи-хи-хи!..

Я почему-то подумал, что это, может, была последняя реприза Рыжего Августа, последний смех, вызванный им у зрителя.

Теперь понятно, почему так неожиданно и загадочно исчез Рыжий Август, ничего не сказав никому и даже не забрав своих вещей.

Страх перед местью старика выгнала его из Киева. Деньги у него были, и это его спасло. В цирке он уже не выступал. Занялся коммерцией аж в Сибири. Стал владельцем ювелирных магазинов, а потом… Да разве мог знать Хихиня, кем станет Рыжий Август потом?

Перестав смеяться, дед Хихиня сплюнул и стал возиться возле цветов, высокий, костлявый, могучий, как старая груша, возвышавшаяся над его куренём.

И, поливая цветы, дед весело напевал:

Ой уже чумак дочумакувався.

Продав штани та й у боки взявся.

Ещё и подыгрывал себе на сопилке, которую держал одной рукой.

Он мне очень нравился, этот дед Хихиня.

И хоть внешне он совсем не походил на моего деда Грицька, было у них что-то общее – одинаковый у них был характер. И морщинки возле глаз у них лучились одинаково во время улыбки.

Я с нежностью смотрел на деда Хихиню, понимая, что сейчас, наверное, нам придётся расстаться и я никогда его больше не увижу. А мне так не хотелось расставаться! Так хотелось хоть словом перемолвиться с ним.

Я подлетел к Чаку, всё ещё прятавшемуся за кустом дерезы, и рассказал ему о том, что произошло в хате, что говорил Хихиня о своём пращуре Тимохе Смеяне.

Чак внимательно выслушал, задумался.

– А можно, я немного поговорю с дедом Хихиней? – спросил я. – Но тогда придётся, наверное, возвращаться в своё время. Можно?

– Ну что ж… Давай. Идём! – решительно сказал Чак.

Я почувствовал, как налилось весом моё тело, почувствовал ногами земную твердь и сразу же оцарапался о дерезу.

На лице деда Хихини отразилось удивление, когда он увидел нас.

– Здравствуйте, дедушка! – хриплым от волнения голосом сказал я. – Здорово вы этого Рыжего Августа… Так ему и надо!

– А!.. Здравствуйте, ребята! – смешно разинул старик губастый рот. – Вы что, с неба упали? Как это я вас не увидел?

– Почти, – весело сказал я. – Мы из будущего.

– A-а… ясно, – улыбнулся дед. – А чего ж это вам в прошлое скакать приспичило?

– Так вот эта самая смех-трава нас интересует. Веселящее зелье.

– И вас тоже… Ага.

– Скажите, а вы правду говорили Рыжему Августу или только так, чтобы отделаться?

– О чём?

– Ну, о том, что не знаете секрета смех-травы, о предке своём Тимохе Смеяне, который якобы знал этот секрет.

– А вы слышали?

– Я – нет, – сказал Чак. – А он слышал. Он невидимый был.

– Ага. Ясно. Если невидимый, тогда мог.

– Так что? Правду вы говорили или…

– Правду. Я вообще никогда не вру и врунов не люблю. Потому и вам поверил. Потому что чувствую: не обманываете.

– Не обманываем, – как можно серьёзнее сказал я.

– Тогда скажите, как там у вас в будущем?

– Хорошо. Только… уроков много задают.

– Ясно. Уроков во все времена много задают. А царь какой? Как зовут его?

– Нет никакого царя.

– Да ну! Эх! Хоть бы одним глазком посмотреть!

– Я бы вам показал, но не знаю, можно ли в будущее так же попадать, как в прошлое. Вот я же материализовался, чтобы с вами поговорить. Специально. Вот ещё немножко поговорим – ия исчезну.

– И ты тоже из будущего? – дед Хихиня обратил внимание на гимназическую форму Чака.

– Да, – отозвался Чак. – Мне вот уже столько лет, сколько и вам.

– Смотри, как сохранились, – насмешливо прищурился Хихиня, осматривая мальчишескую фигуру Чака в гимназической форме.

– Да вы не смотрите на него сейчас. Ему сейчас двенадцать, как и мне, – объяснил я. – Потому что это же семьдесят лет назад. А меня совсем нет. Поэтому я и невидимым был.

Толстые губы Хихини округлились бубликом.

– Во-от оно что! Ясно. Заглянули бы вы хоть на пару минут в моё детство. Рассказали моему дядьку Миколе, что… исполнились слова Тараса Шевченко…

– А вы разве знали Шевченко?

– То-то и оно, сынок, – улыбнулся Хихиня. – В восемьсот пятьдесят девятом он же на Приорке жил, по соседству…

Всё-таки он был необыкновенным стариком, этот дед Хихиня. Его ничто не удивляло. Даже такая странная вещь, как человек из будущего. Чудаков ничто не удивляет.

– Послушайте! – вдруг оживился он. – Не знаю, как вы это делаете, но если так, то отправляйтесь, ребята, к моему предку Тимохе Смеяну, в тысяча шестьсот сорок восьмой год, и узнаете у него секрет веселящего зелья. Я бы и сам…

Он не досказал, потому что в это время его перебил звонкий женский голос:

– Ой, смотрите, чтобы вы сами в Кирилловку не попали!

Мы обернулись.

Из-за хаты, раскрасневшаяся, с цепом в руках, внезапно появилась та же молодица, которая привела Чака сюда.

– Ах вы бессовестные! – набросилась она на нас. – Смеётесь над стариком! Издеваетесь! Я всё-всё слышала! Ах вы! Вот я вас!

Она махнула цепом. Я не успел уклониться, и цеп щёлкнул меня по голове.

Бомм!..

В глазах у меня потемнело.

Глава XІ

Мы едем в музей. Неожиданная встреча. «Завтра в четыре!»

Я стоял рядом со старым Чаком в сквере на площади Богдана Хмельницкого. Голова у меня немного болела от удара цепом, но шишки не было.

– Ты на молодицу не обижайся, – улыбнулся Чак. – Она же думала, что мы насмехаемся над Хихиней, защищала его от мальчишеских насмешек.

– Я и не обижаюсь. Я всё понимаю, – улыбнулся я, по-

– Ты же слышал: «Отправляйтесь в тысяча шестьсот сорок восьмой, и узнаете секрет веселящего зелья.

– Это он серьёзно?

– Кто его знает.

– Так, может… А? – с надеждой глянул я на старого Чака.

Мне так понравились эти путешествия в прошлое. И так безудержно хотелось узнать секрет смех-травы, веселящего зелья, которое делает людей веселыми и жизнерадостными, добрыми и остроумными на всю жизнь. А следовательно, счастливыми. Может, действительно существует этот секрет и растёт где-то в лесу или в поле смех-трава, только люди не знают о ней.

Эх! Как бы мне сейчас пригодилось это веселящее зелье!

Берегись тогда, проклятый Дмитруха! Не трогали бы меня тогда твои насмешки, издёвки, жужжание твоё отвратительное!

И ваше хихиканье подлое, Монькин, Галушкинский, Спасокукоцкий и Кукуевицкий!

Эх! Я бы тогда…

Чак как-то загадочно улыбнулся и сказал:

– Ну, ладно… Будь здоров, Стёпа! Мне уже пора.

– До свидания. А когда мы увидимся? – несмело спросил я, нарушив нашу договоренность.

– Не знаю, не знаю… – неуверенно ответил Чак. – Если надо будет, я тебя разыщу.

И опять, только он отошёл от меня, я сразу потерял его из виду.

В отличие от нашей школы, где все уроки проводились в одном классе, здесь, в Киеве, ввели так называемую кабинетную систему. Это значит, что первый урок в одном классе, второй – уже в другом, третий – ещё в другом и так далее. Только прозвенел звонок – собирай второпях вещи и айда, чтобы не опоздать. Ведь и позавтракать надо, и сбегать, может, куда-то или ещё что-нибудь. Конечно, это интересно (в каждом кабинете своя обстановка, наглядные пособия, аппаратура), но при этом всё время ведь следить надо, чтобы не растерять свои вещи.

То и дело слышишь:

– А где моя «Зоология»?

– Ой, я кед потерял!

– Люди! Тетради моей никто не видел?

Самые любимые мои уроки – физкультура и труд. Помимо того что они мне просто нравятся, люблю я их ещё и потому, что тут я никогда не бываю в отстающих. Даже наоборот. И физкультурник Николай Ярёмович, и преподаватель труда Александр Иванович часто говорят:

– Вот берите пример с Наливайко! Молодец, Стёпа!

Игоря Дмитруху аж передёргивает от этих слов. Но он

ничего не может сделать. Хотя его брат известный спортсмен, по заграницам разъезжает, бегаю и прыгаю я лучше, чем Игорь. А об уроках труда и говорить ничего.

Уроки труда у нас с девочками раздельные. Девочки себе в классе с Ириной Владимировной переднички и ночнушки шьют, а мы в мастерской с Александром Ивановичем слесарим. Кстати, Дмитруха, прямо скажем, в этом деле не на высоте. Видно, дома он никогда молотка в руках не держал. И Валера Галушкинский не большой мастак, и Спасокукоцкий с Кукуевицким, да и Лёня Монькин (хотя этот чуть получше). А меня папа сызмальства приучал. И в мастерской я чувствую себя как рыба в воде. И это Игорево «Муха» в мастерской звучит как-то не очень слышно и даже не оскорбительно.

Когда Сурен впервые пришёл на урок труда, я уж так старался, так старался, как никогда. Но желаемого эффекта не получилось. Сурен то ли от неумения, то ли случайно ударил себя молотком по пальцу – аж под ногтем почернело, – ужасно смутился и уже не смог оценить мои трудовые подвиги.

Игорь Дмитруха сразу же этим воспользовался:

– А Муха, смотри, старается! Ишь! Аж капля под носом. Не люблю таких выскочек. Филипп из конопли!

Спасокукоцкий с Кукуевицким захихикали.

Не было желаемого эффекта. Не вышло. Опять Игорь взял верх.

Прошло уже три дня с тех пор, как я попрощался с Чаком. Он не появлялся. Мне даже начало казаться, что всё это мне приснилось, что никаких встреч с Чаком, никаких путешествий в прошлое не было.

Сегодня утром на первом уроке Лина Митрофановна сказала:

– Дети! Мы с вами должны показать нашему гостю Сурену наш замечательный город и познакомить его со славной историей древнего Киева. Согласны?

– Согласны! – хором ответили мы.

– Начнём сегодня – у Сурена как раз нет съёмок. После уроков мы с вами пойдём на экскурсию в музей завода «Арсенал».

Последние слова Лина Митрофановна произнесла особенно торжественно. Она вообще была немного артисткой, наша Лина Митрофановна. Высокая, стройная, красивая, она откидывала голову назад, когда говорила что-то значительное, и голос её при этом звенел, как на сцене.

Я обрадовался.

Я вообще люблю разные экскурсии, люблю узнавать что-то новое, особенно историческое. Наша Мария Степановна, учительница в селе, тоже часто организовывала для нас экскурсии – и на сахарный завод, и по местам боевой славы, и в Киев мы ездили, в лавре были, на Выставке передового опыта. Но в музее завода «Арсенал» я никогда не был.

Ехали мы шестьдесят вторым автобусом. Людей был полон салон. Наш класс весь столпился на задней площадке. Нас с Тусей Мороз прижали к окну. Я обеими руками держался за поручень и, когда автобус подбрасывало (вы знаете, как подбрасывает на задней площадке), напрягал все силы, спиной удерживая людей, чтобы не придавили Туею. Правда, от моих усилий было мало толку. Туся то и дело ойкала и морщилась.

– Скажи, а ты мог бы совершить подвиг? Если бы война была, революция или что-то такое? – неожиданно спросила она меня тихо, покраснела и, не дожидаясь моего ответа, сама сразу сказала:

– Думаю, мог бы. А вот я, наверное, нет… Я такая трусиха. И так боюсь боли. Ой! Когда больно, всегда плачу.

Я смутился. И ещё сильнее уперся руками. Но автобус снова подбросило, и Туся опять ойкнула.

А Игорь Дмитруха и Валера Галушкинский при каждом подбрасывании весело визжали, хохотали и что-то выкрикивали:

– Космический корабль «Икарус-62» вышел на орбиту!

– Проходим верхние слои атмосферы!

– Перегрузки растут.

– Братцы, я чувствую невесомость! Мои ноги не касаются пола!

– Мои ноги, ноги, ноги не касаются пола! – запел Игорь Дмитруха.

– Мои ноги не касаются пола! – подхватил Валера Галушкинский.

Наконец в динамике послышался голос водителя:

– Станция метро «Арсенальная»! Шестой «Б», выходите быстрее! Не задерживайте!

Мы высыпали из автобуса, как горох из мешка.

Я не раз проезжал и проходил по этой площади, но тогда как-то по-особенному смотрел и на станцию метро «Арсенальная», и на памятник-пушку на постаменте, и на стены «Арсенала» – на те навсегда оставленные для истории побитые пулями два нижних этажа и на два верхних – недавно надстроенных. Над входом в музей – барельеф, изображающий сражающихся арсенальцев.

– Заходим, заходим! Организованно! Парами! И не кричать, не бегать, вести себя, как подобает пионерам! Заходим! – командует Лина Митрофановна.

У маленького столика при входе, на котором лежит толстенная книга отзывов, нас встречает экскурсовод – приветливая темноволосая женщина.

Высокие сводчатые залы. Экспонаты. Музейная тишина.

И вдруг наверху над нами что-то загудело: у-у-у-у!

– О! А это что? – удивленно спросил Дмитруха.

– Станок, – улыбнулась экскурсовод. – Наверху, над нами, цех. Это же завод.

– Да я просто так спросил. Я и сам знаю, что это станок, – сказал Дмитруха, но видно было, конечно, что он не сразу догадался. Да и на самом деле трудно было догадаться. В этой музейной обстановке, среди экспонатов, среди старинных вещей, документов, стендов как-то трудно было себе представить, что над нами современный заводской цех, где у станков стоят рабочие, такие как мой папа, который в это время тоже стоит у станка в своей экспериментальной мастерской.

Экскурсовод начала с далекого 1764 года, когда завод был основан как «арсенальные мастерские», в восемнадцатом-девятнадцатом столетиях здесь ремонтировали и изготавливали разные виды вооружения, включая артиллерийское.

Я слушал и рассматривал экспонаты. Вот на первом стенде гвозди, которые использовали при строительстве мастерских, – огромные, ручной ковки (каждый гвоздь выковать надо было!). Кирпичи. На каждом кирпиче клеймо – «Снежко» (надо же, пробился в историю фабрикант!).

Вьючное седло системы Грум-Гржимайло для перевозки горной артиллерии. Хорошее седло!

А дальше другая продукция завода – штыки, кинжалы, сабли.

Самовар, из которого пили чай рабочие-арсенальцы.

Второй зал. Оружие! Прямо глаза разбегаются. Ружья, винтовки, пулемёты, пистолеты.

– О! О! – шепчет Дмитруха. – Американский кольт! О! «Ро-от-манлихер!»

А экскурсовод рассказывает дальше:

– С 1917 года на заводе изготавливают также и гражданскую продукцию: сельскохозяйственное оборудование, инструменты, бытовые товары. С 1946 года предприятие перепрофилировалось на выпуск оптических, оптикомеханических и оптико-электронных приборов.

– А теперь посмотрите диораму «Январское восстание 1918 года». – Экскурсовод нажала кнопку, и в глубине, за вторым залом, вспыхнул свет.

Мы аж рты разинули. Всё было как живое.

На переднем плане настоящая мостовая, мешки, бочки, колеса, перевернутый поломанный ларек с вывеской «Иконная лавка Николо-Пустынного монастыря», чугунные люки, деревцо в изгороди. И весь этот живой предметный план незаметно переходит в огромную, на всю стену, полукруглую картину. И на этой картине – панорама восстания.

В центре – баррикада, трамвайная платформа, на ней участники восстания. Слева – церковь, так называемый Малый Никола, а за ней возвышается колокольня Никольского Военного собора, который стоял на месте городского Дворца пионеров.

Перед церковью – афишная тумба, распряжённая пролётка с откинутым верхом. За баррикадой, в глубине, – этот знаменитый побитый пулями двухэтажный корпус «Арсенала», в котором размещается сейчас музей. Весь в дыму и пламени.

Справа – развалившаяся стена с амбразурой. На стене рваная афиша «Энеиды» – спектакля в театре Бергонье.

Я смотрел на картину и думал: «Ну кто, кто мне поверит, что я сам, собственными глазами видел этот театр Бергонье – двухэтажный, с длинным, на весь тротуар, козырьком над входом, такой непохожий на нынешний театр имени Леси Украинки?! Никто мне не поверит!»

А экскурсовод продолжала рассказ.

Одним из самых известных видов гражданской продукции завода является фототехника, история которой началась с первой фотокамеры массового производства «Киев-2», выпускавшейся с 1949 года. Фотоаппараты, созданные арсенальцами, использовались при фотосъёмке с борта космических кораблей серии «Восток», «Союз», лунных кораблей серии «Зонд», орбитальной станции «Салют», а также в открытом космосе…

Возле стендов с фотоаппаратами «Киев» стоял…Чак.

Я раскрыл рот и сделал движение к нему, но он молча кивнул, предостерегающе сдвинул брови и покачал головой: мол, погоди, не подходи, потом.

И я сдержался, не подошёл, только улыбнулся и кивнул ему.

И только когда экскурсия закончилась и Лина Митрофановна вывела нас из музея и сказала, что можно ехать домой, я подбежал к Чаку, который тоже вышел из музея и стоял на углу возле афишного стенда.

– Здравствуйте!

– Здоров! – приветливо улыбнулся Чак.

– А как вы здесь очутились?

– Да узнал, что вы сюда идёте, и тоже пришёл, чтобы послушать экскурсию. Ну а как у тебя в школе дела? – спросил он. – Как успехи?

– Ничего.

– Двоек нет?

– Нет.

– А троек?

– Тоже нет.

– Смотри! Молодец! А как у тебя завтра со временем?..

– А что? – загорелся я.

– Да ничего. Если не очень занят, могли бы встретиться. Что скажешь?

– Ой! С радостью! А в чём дело?

– Разговор есть. Приходи к цирку, как всегда, в четыре. Хорошо?

– Хорошо.

– Ну, беги домой. Уже поздно. Будь здоров!

Я думал, что никто не обратил внимания на мою встречу с Чаком. Но на следующий день, когда я пришёл в школу, Туся Мороз сразу же спросила:

– Что, твой дед Грицько приехал, о котором ты рассказывал?

– Не-ет, – протянул я. – С чего ты взяла?

– А что же это за дедушка был вчера в музее?

– Просто… знакомый.

– Симпатичный. Улыбка у него приятная.

– Ха-ха! – хохотнул Игорь Дмитруха, слышавший наш разговор. – Симпатичный!.. Старик! Ха-ха! Как по мне, так все они несимпатичные! Развелось их столько, прохода нет. В трамвай и в троллейбус сесть нельзя – все забиты стариками и старухами. Поучают ещё… Ну их!

– Как ты можешь! – негодующе воскликнула Туся. – Как тебе не стыдно! Сам же стариком когда-нибудь будешь.

– Ни-ко-гда! – отрубил Дмитруха. – Даже не собираюсь жить до старости. Чтобы еле ноги переставлять? Ни за что!

– Вот чудак! – Туся даже покраснела от возмущения. Звонок на урок прервал дискуссию.

Жалко, что Сурен этого не слышал. Его не было поблизости. При Сурене Игорь вряд ли произнёс бы свою анти-стариковскую речь. Сурен очень любил своего дедушку Акопа.

В один из первых дней он рассказывал нам о своём деде. Дмитрухи в тот день не было в школе.

Дед Акоп был кавалером всех трёх орденов Славы. Всю войну прошел, от Волги до Берлина. И рейхстаг брал. Настоящим героем был дедушка Сурена.

А однажды, когда Сурен тяжело заболел (родители его тогда были в Ташкенте), дедушка Акоп среди ночи поехал в родное село, потом несколько часов в непогоду шёл пешком в горы к знакомому народному целителю и к утру вернулся с нужными травами. И это невзирая на то, что после ранения у него очень болят ноги.

Когда Сурен рассказывал, у него даже слёзы блестели в глазах.

И то, что он с такой нежностью говорил о своём дедушке, ещё больше расположило меня к нему.

Я очень жалел, что не успел ничего сказать Игорю, растерялся. Я люблю стариков. И не только потому, что люблю своего деда Грицька. Просто я всегда легко нахожу общий язык с дедушками и бабушками. Мне с ними интересно. Они же столько знают, столько интересного могут рассказать. И, по-моему, они более внимательны к нашему брату, школьнику, чем просто взрослые.

Просто взрослые всегда чем-то озабочены, всегда заняты, всегда им некогда («Ой, не приставай, некогда!», «Потом!», «Мне сейчас не до этого!»). А старики ответят на любой вопрос, охотно расскажут всё, что знают. Они только ценят внимание и вежливость. Обратись к старому человеку вежливо – он никогда тебе не откажет. Ничего не понимает этот Дмитруха со своими разговорами.

Глава XIІ

«Ты веришь, когда читаешь сказки?» Елисей Петрович. Приорка. Разговор с дядьколл Миколой

Чак сидел на той же скамейке под деревом в сквере возле цирка.

– Садись, – сказал он, когда я, подойдя к нему, поздоровался. – И слушай внимательно. Нам с тобой надо сейчас кое-что выяснить. Скажи, ты сказки любишь?

Мне почему-то показалось, что Чак волнуется.

– Сказки? Люблю. А что?

– Аты веришь, когда читаешь сказки?

– Во что? В то, что там написано?

– Да.

– Не верю, конечно. Но… интересно.

– Жалко, – искренне огорчился Чак.

Мне стало неудобно.

– Ну как же я могу верить? – оправдываясь, сказал я. – Как я могу верить в какой-то там ковёр-самолёт или летучий корабль, когда сейчас ракеты в космос запускают да и сам я в Харьков с папой летал на реактивном самолёте! Что там тот ковёр-самолёт против ИЛ-18! Или волшебное зеркальце, в котором видно, где что делается. У нас ведь цветной телевизор дома… Ну как я могу верить?

– А что такое сказка? Как ты думаешь?

– Ну… сказка… это… это – сказка. Выдумка.

– А почему она живёт, эта выдумка? Давно уже реактивные самолёты, космические ракеты летают, давно есть цветные телевизоры, а сказки о коврах-самолётах и о волшебных зеркальцах до сих пор печатают, и их люди читают. Почему?

– Ну, потому что… просто интересно.

– Нет, друг мой дорогой. Потому что это – искусство, продукт воображения, творческой фантазии народа. И не было бы ни реактивных самолетов, ни космических ракет, ни цветных телевизоров, если бы не было сказок. Если бы далекие пращуры наши не мечтали об этом, не воплощали мечты свои в сказках, в сказочных образах.

– Наверное, – вдруг поняв, согласился я. – Конечно, если бы люди не мечтали, они бы и не стремились создать всё это.

– Вот именно! – обрадовавшись, улыбнулся Чак. – Значит, сказки – такая же реальность, как и всё остальное. Это продукт реального творческого воображения народа, наших далёких-далёких предков. И они бессмертны, они будут жить всегда, пока будут живы люди, пока будет работать их фантазия. Так вот… – Чак опять заметно заволновался. – Когда я был совсем маленьким, бабушка рассказывала мне сказки. И героем этих сказок чаще всего был добрый, симпатичный лесовик Елисей Петрович. По-моему, бабушка сама выдумала его. Он помогал птицам и зверям, выручал их из беды, защищал от злых сил. Я так полюбил Елисея Петровича, что представлял его живым. Он и теперь часто снится мне. Ну вот я и решил обратиться к нему за помощью…

– Как это? – волнение Чака передалось и мне. Я почувствовал холодок в груди.

– Понимаешь… Я мог бы справиться и сам. Но с ним мне будет легче. Будет легче фантазировать. Вот ты же хочешь побывать у пращура старого Хихини – казака Тимохи Смеяна?

– Хочу.

– Но чтобы проникнуть в то далёкое время, в котором я не жил, моих воспоминаний, моей памяти недостаточно. Здесь кроме моих знаний о том времени требуется ещё и моё воображение – частица той творческой фантазии народа, которая живёт с незапамятных времён и которая создавала сказки. И… твоё воображение! Ты тоже должен помочь мне. Своим воображением. Ты должен поверить в то, что я буду внушать тебе. Так, как веришь во сне, когда с тобой даже удивительнейшие вещи случаются. Они могут удивлять тебя, но ты веришь в их реальность. И только проснувшись, понимаешь, что это был сон. Да и когда ты смотришь хороший фильм-сказку, ты же не думаешь всё время: «Так не бывает!» Тебя захватывает искусство кино, и ты живёшь в его мире. Поэтому постарайся поверить. Хорошо?

– Ну, я… постараюсь.

– Сейчас я познакомлю тебя с Елисеем Петровичем. Теперь он лесовик-инспектор по Киеву и Киевской области. Я так придумал для себя. Он приходит ночью к зверям, которые в это время выступают в нашем цирке, и к зверям, живущим в Киевском зоопарке. Рассказывает им лесные новости, передаёт приветы от родственников, живущих на свободе, выслушивает их, успокаивает и вообще следит, чтобы их не обижали. Ты не бойся, он добрый и не сделает тебе ничего плохого.

Чак поднял голову вверх и позвал:

– Елисей Петрович! Спуститесь к нам, пожалуйста!

Я тоже поднял голову и… на дереве увидел лохматого старичка в очках. Он сидел на ветке и читал книгу.

Услышав, что Чак зовёт его, он сдвинул на кончик носа очки, посмотрел поверх них на Чака и сказал: «Ага! Сейчас!» Закрыл книгу и с неожиданной ловкостью слез на землю.

– Познакомьтесь, Елисей Петрович, это Стёпа, – произнёс Чак.

– Здравствуйте, – сказал Елисей Петрович и протянул мне руку.

Рука была маленькой, мохнатой. А пожатие – тёплое, приятное.

Из-под очков на меня смотрели ласковые зелёные глаза. Большая седая борода, в которой застряли сухие листья и лепестки каких-то цветов, была взъерошена.

Внезапно я узнал его. Это был тот старичок, который стоял рядом с Чаком-гимназистом и Стороженко на галёрке в цирке «Гиппо-Палас», когда упала Тереза. Это он что-то крикнул тогда зверям, и они, вместо того чтобы наброситься на Терезу, убежали с арены.

Впервые в жизни я собственными глазами видел живого сказочного лесовика.

По площади туда-сюда ездили троллейбусы, автобусы, автомобили, сновали тысячи людей, а на скамейке возле цирка, рядом с нами, забросив ногу на ногу, сидел лесовик. Средь бела дня в центре Киева. И никто не обращал на него абсолютно никакого внимания.

Но вдруг я увидел милиционера, который направлялся прямо к нам, к нашей скамейке. Рыжего, высокого, усатого милиционера.

Не успел я и рта раскрыть, как милиционер был уже возле нас. Козырнул и, обращаясь к лесовику, вежливо произнес:

– Здравия желаю! Извините, случилось что-то?

– Нет-нет, товарищ старшина, всё в порядке, – успокоил его лесовик.

– А я уже подумал… Вы же, Елисей Петрович, никогда днём с дерева не спускаетесь.

– Да есть у нас одно дело…

– A-а, в таком случае извините. Извините, что вмешался. До свидания! – милиционер опять козырнул и ушёл.

– Старшина Лепешко, – объяснил Елисей Петрович, – часто ночью дежурит. Мы с ним беседуем. Он очень любит сказки. Сам пробует писать для детей… рассказы о природе. Хороший человек.

И я почему-то даже не удивился, что никто Елисея Петровича не видит, а старшина Лепешко, который любит сказки и сам пишет для детей, видит его и дружит с ним. И подошёл проверить, не обижает ли кто лесовика-инспектора.

Всё было так, как и должно быть.

– Елисей Петрович, – сказал Чак, – так вы нам поможете?

– Обязательно. Если, конечно, вы не навредили живой природе, не обидели никого из моих подопечных. Сейчас… Посмотрим в мою жалобную книгу.

Лесовик достал из кармана пиджака толстую записную книжку в красном переплёте и начал листать её.

– Да нет, нет, – улыбнулся Чак. – Нет нас там.

– Сейчас проверим… Извините, такой порядок.

Пока он листал записную книжку, я взглянул на книгу, которую он читал на дереве, а теперь держал под мышкой. «Остап Вишня. Улыбки», – прочитал я на корешке.

«Вот это да! Надо же!» – подумал я.

Это был любимый писатель – и мой, и особенно моего деда Грицька. Дед Грицько вообще считал Остапа Вишню одним из лучших в мире писателей. После Шевченко и Гоголя, конечно.

– Нет, – сказал лесовик, закрывая записную книжку. – Всё в порядке.

В это время на плечо ему сел воробей и зачирикал на ухо.

– Ну вот! Видите! – сказал лесовик, вынул авторучку, раскрыл записную книжку и что-то записал. – Третьеклассник Вася Лисичко опять стрелял из рогатки по воробьям. Не нравится мне это!

Воробей вспорхнул и улетел.

Елисей Петрович, сдвинув на лоб очки, озабоченно посмотрел сначала на Чака, потом на меня:

– Так, значит, во времена Богдана Хмельницкого хотите? В тысяча шестьсот сорок восьмой год?

– Да-да, – кивнул Чак.

И тут неожиданно для самого себя я сказал:

– А может, сначала…

– Что? – наклонив голову к плечу, внимательно взглянул на меня Елисей Петрович.

– Ну, может… – я посмотрел на Чака, – может, сначала выполним желание старого Хихини? А?

– А-а… – Чак улыбнулся. – Ну что ж… Молодец, что не забыл – и, обращаясь к лесовику, сказал:

– Если можно, сначала в тысяча восемьсот пятьдесят девятый. На Приорку, примерно в средине августа. К дому Пашковской.

– Ну, ясно, – понимающе кивнул лесовик. – Только, думаю, надо вам сначала туда подъехать, а тогда уже… Потому что ни трамваев, ни троллейбусов не будет и добираться вам до Приорки придётся долго. Да и найти дом Пашковской будет нелегко.

– Верно, – сказал Чак.

И мы поехали на Вышгородскую, 5 (это адрес на Приорке). Сели возле цирка на трамвай, доехали до Лукьяновки, а там пересели на восемнадцатый троллейбус. Проехали под мостом, где улица Фрунзе переходит в Вышгородскую, и вышли возле кинотеатра «Кадр».

Елисей Петрович мог, конечно, просто перенестись, но он ехал вместе с нами.

В транспорте он скорчившись лежал на перилах под потолком и читал Остапа Вишню. И хохотал, просто заливался. Но никто из пассажиров не видел его и не слышал этого хохота. А я смотрел на него и тоже улыбался. Некоторые пассажиры удивлённо поглядывали на меня и пожимали плечами: что это, мол, за глупый парень – смотрит на потолок и улыбается.

Выйдя из троллейбуса, мы перешли на другую сторону улицы.

– Вот! – сказал Чак, остановившись у небольшого домика с тремя выходящими на улицу окнами и деревянным крылечком, к которому с тротуара вели несколько ступенек.

Торец домика занимала мемориальная доска в виде каменной глыбы с барельефом Шевченко и надписью, в которой сказано, что в этом доме в августе 1859 года жил великий сын украинского народа, поэт, художник, пророк Тарас Григорьевич Шевченко.

От того, что я вдруг осознал, что через какое-то мгновенье перенесусь более чем на столетие назад и, может, даже увижу живого Тараса Шевченко, у меня перехватило дыхание.

– Ну, а теперь скажите, какова цель вашего путешествия? – спросил Елисей Петрович.

Чак кивнул мне: говори, мол, ты. И я рассказал о старом Хихине и его желании – рассказать дядьку Миколе, что исполнились слова Тараса Шевченко, что народ стал свободным.

– Ясно! – качнул головой Елисей Петрович. – Опишите вашего Хихиню, дайте мне его словесный портрет, как говорит мой друг старшина Лепешко.

Я описал как мог.

– Годится! Внешность выразительная. А ну-ка, поищем его, а вместе с ним и дядька Миколу.

Елисей Петрович достал из кармана какую-то штуковину с окуляром, похожую на детский калейдоскоп.

– Времявизор! – сказал он, перехватив мой вопрошающий взгляд. – Воображаемый. Наверное, хочешь посмотреть? Но я не дам. Потому что все равно ничего не увидишь. Только мы, воображаемые, можем им пользоваться.

– Пожалуйста, я ничего, – покраснел я. (Мне действительно очень захотелось посмотреть. И как он догадался?)

– Тысяча, значит, восемьсот пятьдесят девятый… август… – Елисей Петрович покрутил окуляр и приложил его к глазу. – Та-ак! Хихиня, значит. Губастый, носатый, значит… лет тринадцати… Та-ак! О! Есть! Такой, как вы говорили… Он!

– А… Шевченко там есть? – с надеждой спросил я.

– Нет… Почему-то пока не вижу…

– Эх! – вздохнул я.

Елисей Петрович развел руками – что ж, мол, поделаешь, я не виноват.

– Ну а теперь давайте! – он кивнул Чаку. – Вы меня придумали, сфантазировали, теперь слушайтесь! Напрягите всё своё воображение! И ты, Стёпа, тоже… Пять, четыре, три, два, один! Поехали!

Бомм!

…Когда я пришёл в себя, то увидел, что железнодорожный мост, под которым мы только что проезжали, исчез, и троллейбусы исчезли, и большой дом с кинотеатром «Кадр» тоже исчез, и исчезла каменная мемориальная глыба с барельефом Шевченко. Но сам домик остался. Только уже с двумя крылечками – не только справа, но и слева. И за этим домиком в глубине двора стоял ещё один дом, с мезонином. Вокруг рос большой сад, а за ним вверх, на самую гору тянулась дубово-липовая роща.

– Ну, идём. Здесь недалеко, – сказал Елисей Петрович. И мы пошли, а точнее, полетели по старинной Приорке, которая называлась так потому, что здесь находилась когда-то дача доминиканского приора, настоятеля Николаевского католического монастыря на Подоле. Во времена Шевченко этой дачи уже не было, а были только хаты известных всему Киеву садоводов и огородников.

Мы пролетели несколько хат и вдруг услышали крики и ругань.

На крыльце добротной хаты стоял мордастый толстяк с маленькими свиными глазками в отороченном меховой опушкой кафтане.

А у ворот бедно одетый худой мужичок в латанной-перелатанной свите держал за плечо такого же оборванного губастого мальчика лет тринадцати. Я сразу понял, что это дядько Микола и маленький Хихиня.

– Что же вы сироту обижаете, креста на вас нет! – выкрикивал дядько Микола. – Парнишка три дня с утра до ночи яблоки вам собирал, а вы ему и гроша не заплатили. А?

– Иди, иди! Голь перекатная! Выговаривать он мне ещё будет! Твой сирота больше яблок съел, чем собрал. Отец в Сибири гниёт, и сынок туда же дорожку протаптывает. А ну, прочь отсюда!

– Да сколько же этих яблок натощак без хлеба съешь! Да вы же ни кусочка не дали, а обещали кормить ребёнка.

– Ещё и хлеба вам, арестанты! Думаешь, если не крепостной, то уже и казак? Ишь расхрабрился! А ну вон, нищета, не то сейчас пса спущу!

– Эх! Не умею я сказать! Эх! – дядько Микола махнул рукой с досады. – Жаль, уехал вчера Тарас Григорьевич. Он бы тебе сказал! Он бы…

– Что? Угрожаешь? Тоже на каторгу захотел? А ну, Бровко, ату их! Ату! – свистнул толстяк.

«Значит, нет уже Шевченко… Не увижу я его…» – мелькнуло у меня в голове.

Спущенный с цепи огромный пёс, захлёбываясь лаем, бросился к воротам.

Ещё мгновение, и…

Но тут Елисей Петрович что-то тихо сказал.

И разъярённый пёс, как будто натолкнувшись на невидимую преграду, мгновенно ударил с разгона всеми лапами о землю и стал как вкопанный.

Потом наклонил голову, оскалившись, как будто улыбнулся, и завилял хвостом.

– Вот видишь, твой пёс добрее тебя! – сказал дядько Микола.

Толстяка аж перекосило от удивления.

– Идёмте, дядько, идёмте! – потянул Хихиня за рукав дядьку Миколу. – Ну его!

Дядько Микола беспомощно махнул рукой, и они ушли.

Я с благодарностью посмотрел на Елисея Петровича.

Дядько Микола шёл молча и только кряхтел с досады.

– Да не расстраивайтесь, дядько, – сказал Хихиня. – Чёрт с ним, с этим негодяем! Идёмте лучше картошку есть!

– Какую картошку? – удивлённо поднял брови дядько Микола.

– Вот увидите! Идёмте! – и Хихиня повёл его мимо хат, мимо садов и огородов в поросший кустами и деревьями овраг.

Мы полетели следом.

Среди кустов в овраге была выкопана уютная пещерка. В ней дымился угасающий костёр, над которым на рогатой ветке висел щербатый котелок.

– Ишь ты! Да здесь у тебя целое хозяйство! – всплеснул руками дядько Микола. – А откуда же картошка?

– Да у этого же толстяка в счёт заработка одолжил, – улыбнулся Хихиня.

– Ой, будь осторожен! Поймает тебя этот изувер – прибьёт. За одну картофелину он и душу живую не пожалеет.

– Я прыткий. Не поймает, – беззаботно отмахнулся Хихиня.

– Эх, бедолага ты, бедолага! – покачал головой дядько Микола. – И я же помочь тебе по-настоящему не могу. Сам же знаешь, что случайными заработками перебиваюсь, чтобы мои от голода не опухли.

– Ешьте, дядько, она давно сварилась, уже и остыла, – Хихиня наколол на остриё ветки картофелину и протянул дядьку.

– А ты?

– Ия, – улыбнулся Хихиня и себе начал чистить картофелину. – Вот хорошо, что Бог создал картошку. Хоть есть нам с кого шкуру драть. А то всё с нас да с нас.

Дядько Микола горько улыбнулся, обнял мальчика, прижал к себе:

– Молодец! Не поддавайся горю. Не склоняйся перед судьбой! Не унывай! Печалью судьбу не одолеешь.

– А я и не унываю. Во мне смех живёт. Здесь, вокруг пупа. Хи-хи! – Хихиня поднял рубашку и хлопнул себя по животу.

Дядько Микола засмеялся:

– Только не потеряй смех. Подпоясывайся хорошо!

И глаза его вдруг засверкали:

– Ничего! Ничего! Придёт время, и всех этих вымогателей, всех угнетателей наших сметёт народ, как ветер мякину. Будет у Украины воля, только разбудить её надо. «I треба миром, громадою обух сталить. Та добре вигострить сокиру – та й заходиться вже будить». Не мои слова. Я так сказать не способен. Тараса Шевченко слова…

– Того, который у Пашковской жил?

– Того самого, сынок. Великого Кобзаря нашего.

– Хороший человек. Всю детвору приорскую угощал. Целый воз подарков раздал вчера перед отъездом. И мне сопилка калиновая досталась. Подождите, я вам покажу. Она у меня недалеко здесь, в тайнике, в дупле. Я мигом! – Хихиня подхватился и исчез за кустами.

«Ну! Надо сейчас! Потому что, может, больше подходящего момента не будет», – мелькнуло у меня в голове, и я почувствовал, как сразу налилось моё тело земным весом.

– Дядько! – почему-то шёпотом сказал я.

Дядько Микола обернулся, и глаза его от удивления округлились:

– Ой! А ты откуда? Кто такой?

– Об этом потом. Извините, некогда… А сейчас слушайте, что я вам скажу. Исполнились слова Тараса Шевченко: всё-таки смёл народ своих угнетателей, как ветер мякину, стала Украина свободной, и… – я говорил быстро, спешил, чтобы успеть всё сказать, пока не прибежал Хихиня.

Глаза дядька Миколы округлились ещё больше:

– Откуда ты это знаешь? И когда это случилось?..

– Потом. Через много лет…

– А кто ты такой? – спросил он, прищурившись. – Цыган? Гадальщик? Что будущее предсказываешь?

– Нет. Просто меня попросили… Я из будущего…

В это мгновение зашуршали кусты – прибежал Хихиня.

Я не хотел встречаться с ним сейчас с глазу на глаз. Хотел исчезнуть. И я исчез… У-у-ух!

В груди у меня ухнуло, перехватило дыхание, как будто я прыгнул в бездну.

…Я стоял рядом с Чаком возле домика с мемориальной глыбой, напротив кинотеатра «Кадр».

– Ну вот… Одно дело сделано, – кивнул Чак.

– А где Елисей Петрович? – оглянулся я.

– Наверное, по своим лесным делам полетел. Да он нам сегодня уже и не нужен. Сегодня мы уже никуда не отправимся. Не те у меня, Стёпа, силы, чтобы два раза в день… Прости, едем домой.

Мы сели в восемнадцатый троллейбус и поехали в сторону центра.

Я сидел у окна, смотрел на улицу и думал, вспоминал всё, что только что произошло.

Какое все-таки чудо эти мои воображаемые странствия с таинственным Чаком!

Только что я чуть не встретился с Тарасом Шевченко. Ещё б немножко, всего один день – и встретился бы…

Мог бы вместе с приорской детворой поиграть с ним в прятки, в жмурки, в салки. Шевченко очень любил играть с детьми. И живя здесь, на Куренёвке, на Приорке, тогда, в августе 1859 года, он часто играл с ними, и угощал их, и подарки дарил. Об этом во многих книгах пишется.

И мне он мог что-нибудь подарить – сопилку, свистульку или что-то ещё.

Так вот на какой сопилке играл тогда дед Хихиня!

А может, она к кому-то попала, когда деда не стало? И сохранилась до наших дней? И кто-то, может, играет на ней, не зная, что это Шевченковская сопилка. И ещё, может, какие-то подарки Тараса Григорьевича где-то сохранились. А что? Не может разве храниться глиняная свистулька больше ста лет? Вон археологи откапывают разные глиняные изделия, которые тысячу лет в земле пролежали. А за каких-то сто двадцать лет что ей, свистульке, сделается?! Вот бы найти где-то!

…В тот вечер я долго не мог уснуть.

Я лежал на своей раскладушке у окна, смотрел на усеянное звёздами небо и думал. Думал о том воображаемом Елисее Петровиче, добром симпатичном лесовике-инспекторе по Киеву и Киевской области, который помогает нам с Чаком путешествовать в далёкое прошлое. Какая странная, какая непостижимая вещь – человеческое воображение! В нём одинаково ярко живёт и то, что в жизни есть, что происходило, и то, чего нет, что не происходило, чего в действительности быть не могло.

Прошлым летом, ну когда я перечитал всего Дюма, который был в нашей сельской библиотеке… Как разыгралось тогда моё воображение! Ужас!.. Это был прямо какой-то поток фантазии, какое-то стихийное бедствие.

Сколько благородных подвигов я совершил!

Сколько коварных, подлых врагов проткнул я своей шпагой!

От скольких несчастий спас рыжую графиню Гафийку Остапчук из седьмого класса!

Загадочный и всемогущий, как граф Монте-Кристо, я совершал подвиги тайно и бескорыстно, оставаясь для графини Остапчук таинственным инкогнито.

Мне даже в голову не приходило тогда, что граф Монте-Кристо, можно сказать, из Киева…

Гафийка Остапчук стояла, освещенная солнцем, и, прикрыв ладонью глаза, смотрела на меня.

Я чувствовал себя виноватым перед ней.

Неожиданно в моё воображение ворвалась Туся Мороз.

В длинном белом королевском платье, она сидела на трапеции под куполом цирка и загадочно улыбалась мне…

«Глупый бросит топор в воду – десять умных не найдут», – ни с того ни с сего вспомнилось почему-то дедово.

И ещё: «Упал в сон, как топор в воду».

Дальше я уже ничего не помнил. Я заснул.

Уже на первом уроке я почувствовал: опять что-то в классе случилось. К тому же что-то, связанное со мной. Девочки перешёптывались, поглядывали в мою сторону и потихоньку хмыкали, прикрывая рты ладонями. Ребята тоже смотрели как-то странно. А Игорь Дмитруха сидел хмурый и исподлобья сердито поглядывал на меня, как будто я был в чём-то виноват перед ним.

Глава XIIІ

Неожиданная радость. Игорь переживает. Мы отправляемся в путешествие к куренёвским запорожцам Братья-доминикане

Сегодня Сурена в школе нет. Сегодня у него с самого утра съёмочный день.

Надо же! Сам меня обижает на каждом шагу, ещё и надулся, как жаба на лопухе.

Я не знал, что и думать.

«А может, – вдруг мелькнуло у меня в голове, – может, они о чём-то узнали?..»

Но как они могли узнать? Как? Видели меня вместе с Чаком? Ну и что? А Елисея Петровича не могли они видеть. Не могли! Потому что он воображаемый.

Весь первый урок я ломал себе голову. А на перемене всё выяснилось.

Когда мы, впопыхах схватив свои вещи, перебегали из одного кабинета в другой, Туся Мороз не выдержала и зашептала, оглядываясь:

– Ой! Слу-у-уша-ай! Такое случилось! Такое случилось! Вчера после уроков Сурен по секрету сказал Лёне Монькину, знаешь, что? Ужас! Оказывается, Сурен по-армянски… знаешь, что? Муха! Представляешь? Муха! «По-вашему, – говорит, – муха делает «дж-ж-ж», а по-нашему – «с-с-с-с». Поэтому и произносится: с-сурен». Представляешь? А Игорь тебя при нём… всё время… Представляешь? Так неудобно! Игорь теперь тоже переживает. Ужас!

«Хи-хи!» – как-то само собой засмеялось у меня внутри. Так вот почему тогда Сурен странно посмотрел на меня и ничего не сказал!

Сурен – муха! Хо-хо!

Меня как будто окутала тёплая волна и подняла вверх.

Игорь переживает. Ну и пусть! Пусть переживает, карабас!

А я не переживал разве, когда он меня всё время Мухой дразнил?

Не переживал? Дж-ж-ж… Пусть ему теперь пожужжит! Пусть узнает, каково мне было! Пусть!

«Каков привет, таков и ответ», – говорит мой дед Грицько.

Конечно, неудобно! Конечно!

Сурен!

Такой парень! Из Армении приехал, в кино снимается. И вообще…

А тут ему какой-то, извините, Дмитруха в самое ухо мухой жужжит, дразнится.

Конечно, неудобно! Есть из-за чего переживать. Есть!

Как мало надо человеку, чтобы быть в хорошем, весёлом настроении.

Я смотрел по сторонам, и все вокруг казались мне такими симпатичными. И добрыми. И хорошими. Даже эти Спасокукоцкий с Кукуевицким, которые ещё вчера обидно дразнили меня, выслуживаясь перед Игорем Дмитрухой. Я уже простил их. А насупившегося Игоря Дмитруху мне уже было жалко. Как же он старался подружиться с Суреном, как обнимал его за плечи… Ну откуда, откуда же ему было знать, что Сурен по-армянски значит «муха»… Бедный Игорь!

Туся Мороз смотрела на меня и улыбалась. Глаза её светились сквозь очки. Она радовалась вместе со мной. И мне это было очень приятно. И я ещё раз подумал, что она похожа на Терезу.

Мне очень захотелось рассказать ей о Чаке и о моих с ним невероятных путешествиях, ей одной. Но я сдержался. Я не имел права. Это была не только моя тайна. Это была и тайна старого Чака.

Мы договорились с Чаком встретиться в четыре на площади Богдана Хмельницкого, в том же сквере, возле медного льва. Чак опять почему-то работал в литературном музее.

Я немного опоздал, минут на десять. «Засиделся на старте», как говорят спортсмены. Просидел над уроками дольше, чем рассчитывал. Не решалась у меня задача. А я человек упрямый, не люблю, когда у меня что-то не выходит. И пока эту проклятую задачку не одолел, из-за стола не вышел.

Рядом с Чаком на скамейке сидел Елисей Петрович, у которого под мышкой была книга, но уже другая – «Вечера на хуторе близ Диканьки» Николая Васильевича Гоголя.

– Извините, здравствуйте, я… – подбежав и едва переведя дыхание, начал я, но Елисей Петрович перебил меня:

– Знаю! Не решалась задача, но ты её одолел. Молодец! Поздравляю!

– А… откуда вы знаете? – растерянно спросил я.

– Ну-у, – обиженно наклонив голову к плечу, Елисей Петрович взглянул на Чака, как будто приглашая его в свидетели.

И я почувствовал неловкость, вспомнив, с кем имею дело.

– Извините, я просто не подумал.

– То-то же! – примирительно сказал лесовик. – Ну идём быстрее. А то у меня не так уж много времени.

Мы сели на восемнадцатый троллейбус и поехали на Куренёвку.

Елисей Петрович опять примостился наверху на перилах и раскрыл Гоголя. Взглянув на меня сверху, он погладил страницу рукой и сказал:

– Замечательный писатель! Здорово о нашем брате пишет. Всегда с увлечением перечитываю.

Всю дорогу он хохотал, даже стонал от удовольствия. Мы вышли из троллейбуса возле парка.

– Ну, давайте точные данные, – сказал Елисей Петрович. – Потому что я историю не очень хорошо знаю, могу напутать.

– Нам нужен предок того Хихини, казак-запорожец Тимоха Смеян, который жил во времена Богдана Хмельницкого здесь на Куренёвке, – сказал Чак. – Раз он был запорожцем, то жил здесь, определённо, только зимой. Принадлежал, вероятно, к так называемым казакам-зимовникам, которые летом жили на Запорожье, а осенью разъезжались на зимовники по разным городам и сёлам. Были такие зимовники и в Киеве на Куренёвке. А время, наверное, надо брать… осень 1647 года, потому что весной следующего началась уже освободительная война украинского народа 1648–1654 годов под руководством Богдана Хмельницкого. Казаки были всё время в походах, и отыскать в этом водовороте Тимоху Смея на будет просто невозможно.

– Ясно! – сказал Елисей Петрович, приставил свой времявизор к глазу и забормотал: – Так… так… Смеян, говорите, Тимоха… Если Смеян, значит, должен смеяться, я так понимаю. А раз предок Хихини, значит, должен быть похож на него. Такой же губастый и такой же носатый. Так… так… вот! Кажется, есть. Правильно! Тимохой его называют. И губастый, и носатый. Он!

Елисей Петрович отвёл времявизор от глаза.

– Приготовились…

И опять я потерял сознание…

А когда очнулся, увидел, что стоим мы напротив какого-то двора.

Во дворе за ужином возле костра сидели кружком казаки. В большом казане, снятом с огня, дымился кулеш. Казаки, держа в одной руке деревянную ложку, а в другой – ломоть хлеба, загребали ложками кулеш и, подставляя хлеб, чтобы не капало, несли ко рту.

Они, вероятно, только что приехали, потому что были усталыми, с обветренными запылёнными лицами.

Были среди них, как объяснил мне Чак, и «знатные казаки» – «лучшее общество», в дорогих жупанах, в красных сапогах, при богатом оружии, и «худые казачки» в простых шароварах, при обычном оружии, и голь сирая, у которых нет ни самопала, ни муки, и одежды не спрашивай.

Это был традиционный общий ужин после возвращения из Запорожья. А завтра «лучшее общество» разойдётся по своим богатым хатам, которые, как крашенки, красуются среди пышных садов и обширных огородов. «Худые казачки» – по куреням. А голь сирая – в наймы к «лучшему обществу» за мизерную плату, за кусок хлеба.

Но это будет завтра.

А сегодня они ещё сидят кружком, все без разбора, около одного казана. И Иван Пушкаренко, красавец-великан чернобровый, и Лукьян Хурдыга, со шрамом от турецкой сабли на лбу, и Павел Бородавченко, и Богдан Тетеря (оба пышноусые, белобровые, дочерна загоревшие) – это голь сирая, в латаных-перелатанных сорочках, в драных шароварах.

А рядом «худые казачки» – Терентий Бухало и Лаврентий Нетудычихайло, с воловьими затылками, с закрученными на ухо оселедцами.

А дальше уже «лучшее общество» – Василий Свербигуз, Николай Криворотенко, Павел Брыдак, предок, наверное, того самого богатого на Куренёвке господинчика, у которого Хихиня «одалживал» картошку. Все откормленные, чисто одетые.

В центре внимания – Тимоха Смеян. Ошибиться было трудно – такой же, как Хихиня, губастый, носатый, сильный, с длинными, как грабли, руками. Бывают же такие похожие люди, что и в праправнуке можно узнать прапрадеда так же легко, как в сыне – отца.

Тимоха Смеян, наверное, только что сказал что-то весёлое, и всё общество взорвалось дружным смехом, да так, что огонь прижался к земле от казацкого хохота.

И тут во дворе внезапно появились две фигуры в чёрных рясах, подпоясанных бечёвками: одна – высокая, худая; вторая – пониже, коренастая. У обоих на головах выбриты круглые лысины – так называемые тонзуры.

– Монахи-доминиканцы, или, как тогда говорили, доминикане, – объяснил мне Чак. – Из католического доминиканского монастыря, который находится на Подоле. Доминиканцам принадлежала тогда территория, которая в длину тянулась от Днепра и Вышгорода, через Оболонь, Куренёвку, мимо Белогородки, до самого Гостомеля, а в ширину – от речки Сырец на Куренёвке до речки Горенки. И всё время они с магистратом и казаками спорили из-за этих земель, из-за границ.

– А ещё этим доминиканцам принадлежала местность недалеко от Старокиевской горы, где каким-то господином Кучинским был посажен сад, – добавил Елисей Петрович. – Весь Киев знал, что туда слетаются ведьмы.

– О! Братья-доминикане пожаловали, – обернулся к Смеяну Иван Пушкаренко. – Видно, опять к тебе, Тимоха, за веселящим зельем.

– Ха-ха! – хохотнули казаки.

– Слава Иисусу! – в один голос сказали монахи, приближаясь к честной компании. – С приездом! С приездом, господа-казаки.

– A-а!.. Братья-доминикане! Приветствуем! Здравствуйте, здравствуйте! – иронично, но миролюбиво зазвучало в ответ. – Добрый день, брат Игнаций! Добрый день, брат Бонифаций! Просим к ужину, садитесь!

Брат Игнаций и брат Бонифаций не заставили себя просить. Вытащив из карманов ложки и серебряные пузатенькие рюмочки, подсели к казану.

– Налейте же им оковитой, коли так!

И уже откуда-то взялась кварта, и полилась сизо-мутная жидкость в мигом подставленные пузатенькие рюмочки. Зачмокали аппетитно губами братья-доминикане.

Брат Бонифаций Пантофля, уже немолодой, грузный, с отвислыми щеками и широким мягким носом, был действительно похож на пантофлю[19]. Его лицо лоснилось от жира и слащавой улыбки.

У брата Игнация Гусаковского было худое, обтянутое кожей лицо. Его близко и глубоко посаженные глаза смотрели хищно. Это хищное выражение ещё усиливалось оттого, что его зубы были всё время оскалены: короткая верхняя губа не прикрывала их. Точь-в-точь как у Павла Голозубенецкого. Я сразу подумал: не предок ли он страшного любителя смертельных номеров? Между тем братья-доминикане выпили по третьей и, раскрасневшись, завели душеспасительный разговор.

– Во гресех погрязаете, господа казачество, во гресех! – жуя, говорил брат Игнаций. – Не успели мы приехать, как опять увидели, что вы своих коней и волов пустили пастись возле речки Горенки, на земле нашего святого монастыря.

– Не гоже сие, господа, не гоже! – зачмокал жирными губами брат Бонифаций. – Карает Господь неразумных десницей своею.

– Да вы в своём ли уме, братья-доминикане? – всплеснул от удивления руками Терентий Бухало. – С каких это пор она ваша? Пастбище на берегу Горенки испокон веку было нашим, казацким.

– Совершенно верно! – подхватил Лаврентий Нетудычихайло. Зашумели и остальные.

– Тэстэмониум паупертатис! – обратился на латыни брат Игнаций к брату Бонифацию, презрительно скривив губы (как объяснил мне потом Чак, на латыни это буквально означает «свидетельство о бедности», а в переносном смысле – показатель чьего-то скудоумия), а уже затем обратился к казакам: – Не гневите Господа, рабы Божии! Тягчайший грех – посягать на добро чужое, чужую землю.

– Да это кто же посягает? – подхватился Иван Пушкаренко. – Не вы ли с королём своим, со шляхтой пришли сюда, на землю нашу… ещё и…

– Дух бунтарский затмевает ум ваш! – перебил его брат Игнаций, повысив голос. – Мало вам уроков коронного войска. Или вы хотите повторить судьбу Кизима и Кизименко, недавно посаженных на кол в Киеве?

– Истинно так! – кивнул брат Бонифаций.

– Да что же это такое?! – сорвался с места Лукьян Хурдыга. – Неужели терпеть будем?! Как быдло, молчать будем, слушая эти дерзкие слова?

– Гу-у-у! – как будто одно могучее дыхание вырвалось из казацких грудей. Единым движением рванулись казаки к братьям-доминиканам. Ещё мгновение – и затрещали бы, ломаясь, кости брата Игнация и брата Бонифация…

– Стойте! – вдруг зазвучал громкий голос Тимохи Смеяна. – Стойте! Казацкое ли это дело – биться с сынами Божьими в подрясниках?.. Поговорить же можно. Тихо. Мирно. Они же гости наши. Разве казаки гостей так встречают?

И застыли вмиг тяжеленные казацкие кулаки, занесённые уже над головами братьев-доминикан.

– А налейте же им ещё оковитой, и выпьем с ними за доброе человеческое сердце, которое дарит милость и любовь ближнему своему. Не так ли говорил святой Доминик? – наклонился Тимоха Смеян к скорчившимся на земле братьям-доминиканам.

– Истинно так, – качнул головой брат Бонифаций Пантофля. Брат Игнаций Гусаковский, бледный как сметана, только молча дёрнулся, не в состоянии от испуга рта раскрыть.

Лукаво переглянулся Тимоха Смеян с казаками, подмигнул им, и полилась сизая муть в пузатенькие рюмочки братьев-доминикан. Наполнили и казаки свои рюмки.

– Ну же, будем здоровы! – произнёс, поднимая рюмку, Тимоха Смеян.

Дрожащими руками братья-доминикане едва донесли водку до ртов. И сразу же потянулись ложками к кулешу.

– Э, нет! – воскликнул Тимоха Смеян. – После первой только батраки закусывают. Наливаем опять!

– Истинно так! – опять качнул головой брат Пантофля. И опять молча дернулся брат Гусаковский, всё ещё не придя в себя.

– Ну, будем!

Глаза у братьев осоловели. И прошёл уже этот смертельный испуг. Опять вернулся к ним дар речи, и, хотя языки у них заплетались так, что едва ворочались во рту, они уже были в состоянии говорить.

– Ба-ба-блажен муж смирный и тихий, – подняв палец вверх, пробормотал брат Игнаций. – Не бунтуйте, и блаженны будете.

– И-ик-истинно та-ак! – икнув, подтвердил брат Бонифаций.

– Тэстэмониум паупертатис, как вы говорите, – улыбнулся Тимоха Смеян. Видно было, что и он латынь хорошо знал.

– А? – смешно таращился совсем уже косыми глазами брат Игнаций.

– Хи-хи-хи! – мелко засмеялся брат Бонифаций, тряся своими отвисшими щеками. – Брат Игнаций натэстэмонился до… чёртиков. Хи-хи-хи-хи-хи-хи!..

К брату Бонифацию вдруг неожиданно вернулась ловкость, он запустил руку в карман брату Игнацию и выхватил оттуда кошелёк.

– А это что такое, брат? Чьи это денежки, я вас спрашиваю?

– Как вы смеете, брат, лазить по чужим карманам?! – вытянул, как гусь, шею брат Игнаций. – Вы, брат, свинья!

– Это не я, а вы, брат, свинья! – вытаращил глаза брат Бонифаций. – Свинья и вор. Потому что это кошелёк брата Амброзия, пропавший у него сегодня утром.

– Это мой кошелёк! У меня всегда был точно такой же, как у брата Амброзия! Это могут подтвердить все братья.

– Правильно! Вот он! – торжествующе воскликнул брат Бонифаций, выхватывая из другого кармана брата Игнация точно такой же кошелёк.

– У-у! Пантофля! – прохрипел брат Игнаций и толкнул брата Бонифация.

– Гусь! – и брат Бонифаций в свою очередь толкнул брата Игнация.

– Жаба старая!

– Череп голозубый!

– Чтоб тебе удавиться!

– Чтоб ты лопнул!

Выкрикивая проклятия и ругательства, братья-домини-кане толкали друг друга в грудь.

Казаки прямо покатывались от хохота.

– Ну, хватит уже, хватит, – смеясь, сказал Тимоха Смеян. – Эх вы, братья Божьи! А ещё и орден свой нищенствующим называете. Чураетесь якобы благ земных и богатств мирских, а оно, видишь, как выходит. Ну, погуляли и хватит. И вам, дорогие гости, в монастырь пора. И нам с дороги отдохнуть надо. Устали. Идите себе с Богом!

Переругиваясь и спотыкаясь, братья-доминикане исчезли в темноте.

В последний раз хохотнули им вслед казаки и сразу свалились, кто где сидел, и, сонно что-то бормоча, сомкнули веки. Не успел я и глазом моргнуть, как уже спали богатырским сном казаки, живописно раскинувшись в разных позах вокруг догорающего костра.

И мощнее всех храпел, положив на плечо Ивану Пушкаренко чубатую, губастую и носатую голову, Тимоха

Смеян, шутник и характерник[20], каких немало было среди запорожцев и каким, как об этом любят пересказывать народные легенды, помогал не кто-нибудь, а нечистая сила, – и вправду, от кого же этот искромётный, зажигательный, чудотворный казацкий юмор, как ни от самого чёрта, лукавого и смешливого сатира?!

Об этом не раз говорил и мой дед Грицько, особенно после рюмки. Потому что и рюмку выдумал не кто иной, как Люцифер. То же самое повторяла и моя баба Галя, когда дед Грицько начинал слишком уж размахивать руками.

– Ну, теперь их и пушкой не разбудишь, – сказал Елисей Петрович.

– Точно, – улыбнулся Чак, явно любуясь картиной богатырского сна запорожцев.

– А что же делать? – спросил я. – Мы ж с Тимохой Смеяном так о смех-траве и не поговорили.

– А мы бы и не смогли сегодня поговорить, – сказал Елисей Петрович. – Главное, что мы Тимоху Смеяна увидели и теперь сможем его узнать. А время для разговора ещё наступит. Но это уже в другой раз. Потому что сейчас меня ждут неотложные дела. Поступила жалоба из Голосеевского леса на компанию школьников-старшеклассников, которая вчера гульбу в лесу устроила и не очень по-человечески себя вела. Надо выяснить. Поэтому, извините…

Глава XIV

Нам поставили телефон. Лофофора. Что такое юмор? Отправляемся во времена Богдана Хмельницкого

Сурена опять сегодня в школе не было. Опять – съёмки. А мне очень хотелось с ним увидеться. Ещё бы! Он же тоже Муха. Как и я. Я чувствовал к Сурену нежность. Я невольно улыбался без всякой причины. Хотя нет, причина все-таки была. Кроме того, что Сурен оказался Мухой. И кроме того, что меня ожидало новое путешествие в прошлое с Чаком и Елисеем Петровичем (мы договорились встретиться сегодня).

Была ещё одна причина.

Когда вчера я пришёл домой, оказалось, что нам поставили телефон. Красный блестящий аппарат стоял на

подоконнике и как будто улыбался мне. И наша полупустая, ещё без мебели, квартира сразу стала другой – более уютной.

У меня от радости перехватило дух, когда я поднёс к уху трубку и услышал ровное непрерывное гудение (так называемый зуммер). Я должен был куда-то позвонить. Не мог не позвонить. Я набрал номер, не задумываясь, просто так. В трубке щёлкнуло, и послышался голос:

– Слушаю!

– Здравствуйте! – дрожащим голосом сказал я.

– Здравствуйте! – услышал я вежливый ответ. – Вам кого?

– Простите… До свидания… – я быстро положил трубку и нервно загоготал: «Го-го-го!» Как гоготал, убегая с ребятами из чужого сада при появлении хозяина.

Это было так волнующе-прекрасно, что я должен был ещё куда-то позвонить.

Около телефона лежала памятка, на ней было несколько телефонов: пожарная охрана – 01, милиция – 02, скорая медицинская помощь – 03…

Я набрал 01.

– Пожарная охрана, – услышал я приятный женский голос.

– Здравствуйте… Не волнуйтесь, пожалуйста… У нас всё в порядке… Выполняем все правила пожарной безопасности… До свидания… – и, опять чувствуя в груди нервный холодок правонарушителя, повесил трубку.

Потом я позвонил в скорую помощь и сказал, что чувствую себя хорошо, что все у нас здоровы, что беспокоиться и присылать врача не нужно.

Звонить в милицию было страшновато, но я все-таки позвонил.

– Дежурный лейтенант Варфоломеев слушает! – послышался густой бас.

Я втянул голову в плечи и, не сказав ни слова, тихонько положил трубку.

Больше звонить было некуда. А так хотелось с кем-то побеседовать по телефону!

Конечно, я понимаю, вы презрительно улыбаетесь. Конечно!

Тем, кто прожил всю жизнь в городе, кто родился с телефоном, кого бабушки подносили визжать к телефонной трубке, а потом говорили родителям первые слова по телефону, для кого телефон с первых мгновений жизни был таким же обычным, как погремушка, соска и манная каша, – тем этого не понять.

– Чего ты смеёшься? – спросила Туся и сама улыбнулась.

– Ничего. Просто так, – сказал я.

– Я тоже иногда просто так улыбаюсь. Вот бывают почему-то такое настроение, что хочется улыбаться, – солнце отразилось от ее очков и блеснуло мне в глаза.

– Скажи, а у вас телефон есть? – спросил я.

– Есть. А что?

– А какой номер?

– А что – вам телефон поставили?

– Ага.

– Ой, тогда я тебе позвоню.

– Давай лучше я тебе.

– Давай.

Мы обменялись номерами телефонов.

И меня сразу охватило нетерпение. Я уже подгонял время, чтобы быстрее кончились уроки и я мог позвонить ей по телефону.

Она сидела рядом со мной, я слышал её дыхание, я мог говорить с ней, сколько захочется, но мне не терпелось поговорить с ней по телефону. Удивительно! Я даже пытался как можно меньше разговаривать с ней сейчас. Мне казалось, что тогда я больше смогу поговорить с ней по телефону.

После уроков я бежал домой так, как будто за мной гнались волки. Запыхавшийся, вскочил я в комнату и бросился к телефону. Кое-как попадая пальцем на кнопки от волнения, набрал номер.

В трубке щёлкнуло.

– Алло!

– Туся! – закричал я изо всех сил.

– Ой! Что случилось? Кто это? – послышался беспокойный голос в трубке.

– Это я… Стёпа. Ты что – не узнаёшь меня? Туся!

– Это не Туся, а её бабушка. Туси нет. Она ещё в школе. Скоро должна прийти.

Как похожи их голоса!

– Ой, извините! Извините! – и я быстро положил трубку, хотя бабушка, кажется, хотела что-то спросить.

Конечно, я понял, что Туся просто ещё не успела прийти домой. Я слишком быстро бежал, и живёт она чуть дальше от школы, чем я. Но всё равно тревожные мысли зашевелились в голове. А что, если она посмеялась надо мной и не позвонит. И не захочет говорить со мной. И вообще…

Я чувствовал себя почти несчастным.

Смотрел на телефон, а он стоял на подоконнике молчаливый и неприветливый…

Он зазвонил так внезапно и резко, что я даже подскочил.

– А… алло! – прохрипел я, потеряв от волнения голос.

– Стёпа! Это ты? Алло! Стёпа!

– Я! Я! Привет! – овладел я собой.

– Ой! Ты так мою бабушку напугал. Она уже думала, что-то случилось. Позвонил и повесил трубку. Разве так можно? Хорошо, что я сразу же пришла. Ну, как ты поживаешь? Что делаешь?

– Ничего… По телефону с тобой разговариваю.

– И я по телефону разговариваю. С тобой, – она засмеялась. – Сейчас буду обедать.

– Ия буду обедать.

– Ну, приятного аппетита! Пообедаешь – звони.

– Ладно. И тебе приятного аппетита.

– До свидания!

– До свидания!

Пошли короткие гудки – она положила трубку. Разогревая обед, я пел. Я пел весёлую песню:

Ой у лузi калина,

Ой у лузi калина,

Калина, калина,

Чубарики, чубчики, калина…

Мы с папой всегда пели эту песню, когда были в хорошем настроении.

Я пообедал, вымыл после себя посуду, походил по комнате, три раза подходил к телефону и три раза себя сдерживал. («Ещё рано! Она ещё не пообедала. Наверное, только второе ест»). Наконец выдохнул, как перед прыжком в воду, и набрал номер.

– Алло! – послышался в трубке такой знакомый голос.

– Туся?

– Я.

– Привет!

– Привет!

– Ну, как пообедала? Вкусно?

– Вкусно. А ты?

– Тоже вкусно. А что ты делаешь?

– Ничего. А ты?

– Тоже ничего.

Я замолчал. Больше говорить было нечего.

Она тоже молчала.

– Ты почему молчишь? – наконец спросил я.

– А ты почему?

– Просто так.

– И я просто так.

И вдруг мне стало смешно. Я засмеялся. И она засмеялась.

Мы ничего не говорили, а просто смеялись в трубку. И это было почему-то так весело, что я прямо захлёбывался. Наконец она спросила:

– А почему мы смеёмся?

– Не знаю.

– И я не знаю.

И мы засмеялись еще сильнее.

– Ой!.. Ха-ха-ха!.. Мы как будто смех-травы наелись, – я не знаю, как это у меня вырвалось. Сболтнул и только потом понял, что я сказал.

– Ты знаешь, – говорила она, – а моя бабушка где-то давно читала, что в Аравии растет «весёлое» дерево. Если человек съест с него ягоду величиной с горошину, у него начнётся приступ смеха, который будет продолжаться несколько часов. За плодами в основном охотятся подростки. Но родители строго следят за тем, чтобы они не подходили к этому дереву.

– Серьёзно? Есть такое дерево? – у меня почему-то похолодело внутри. – А как оно называется?

– Не знаю. И бабушка не помнит. Она об этом где-то читала, но не помнит даже где.

– Интересно.

– Конечно. Ты представляешь, если плохое настроение, съел – и хохочешь себе.

– Ага.

– А папа сказал, что в Мексике растет кактус без колючек – лофофора, священное растение ацтеков. Если пожевать его, тоже будет весёлое настроение. Ещё и всякие галлюцинации – цветовые, зрительные и слуховые.

– Ага…

– Ну, ладно… Я тебя уже заговорила. Надо уже за уроки садиться. До свидания.

– До свидания.

Я положил трубку. Она, вероятно, почувствовала, что я почему-то скис, и, ничего не спрашивая, поспешила закончить разговор. Я был ей благодарен за это. Я бы ничего не смог ей сказать. Мне почему-то сразу стало как-то жутко – когда я услышал об этом «весёлом» дереве и о лофофоре. Значит, действительно есть такие растения. До сих пор я всё-таки чаще думал о смех-траве как о чём-то нереальном, сказочном, как о плоде творческой фантазии народа (сказал бы Чак). И лесовик Елисей Петрович, и моё бесплотное парение в прошлом – всё это было, но было в том гипнотическом состоянии полусна-полубреда, в которое неизвестно каким образом окунал меня Чак.

А здесь вполне живая, реальная действительность. И в ней, оказывается, существуют «весёлое» дерево и священный кактус лофофора.

Я был взволнован.

И вообще, что это такое – юмор? Откуда он берётся у человека? Чем питается он, как появляется и почему исчезает?

Почему то, что говорит один, смешно, а то, что говорит другой, – ни капельки (хотя видно же, что хочет рассмешить)?

Почему один и тот же человек говорит один раз очень смешные вещи, а другой раз, как ни старается, не может сказать ничего смешного?

И какое же горе у клоуна, который теряет способность веселить людей! А это, я читал, пережили чуть ли не все клоуны мира. И публика здесь безжалостна. Ещё вчера она смеялась над выходками своего любимца, а сегодня уже возмущается его неловким паясничанием. Ведь смех – это радость. Это неотъемлемая составляющая человеческого счастья… Людям так хочется радости!

Мы с Чаком договорились встретиться в четыре на площади Богдана Хмельницкого. Уже была четверть второго, мне ещё надо успеть сделать уроки, а я ничем не могу заняться. Нет сил, чтобы сосредоточиться, мысли скачут, путаются, перепрыгивают друг через друга…

Впервые за всё время знакомства я вынужден буду, наверное, солгать Чаку. Письменное задание я ещё кое-как выполнил, а устное не смог. Оставил на вечер.

Чак сидел на скамейке, а Елисея Петровича не было.

– Надо немножко подождать, – поздоровавшись, сказал Чак. – Елисей Петрович в зоопарке. Привезли новый экспонат – бурого медведя, и он с непривычки очень грустит в неволе.

Я был даже рад, что его нет. Я хотел рассказать Чаку о «весёлом» дереве и о лофофоре.

Выслушав меня, Чак улыбнулся.

– А ты думал, что это выдумка? Что никакой смех-травы, веселящего зелья быть не может? Нет, Стёпа. Даже в каждой выдумке есть частица правды.

– А знаете… нам телефон поставили, – выпалил я.

– Ну-у! Поздравляю! Значит, теперь тебе можно звонить?

– Ага.

– Давай номер, – Чак вытащил из кармана записную книжку и авторучку, записал номер нашего телефона. – Значит, так… Мы с Елисеем Петровичем предварительно уже виделись. Он с помощью своего времявизора заглянул в ту эпоху и всё разведал. Ситуация такая… Пока его нет, я тебе расскажу. Весной 1648 года Богдан Хмельницкий поднял казаков в Запорожье. Началась освободительная война украинского народа против польского короля. В мае в битве под Жёлтыми Водами, а затем и в битве под Корсунем казаки Богдана Хмельницкого разгромили полки шляхты. Росло войско Богданово. Отовсюду, всё бросив, потянулись к Хмельницкому и казаки, и крестьяне. Только женщины и дети оставались в городах и сёлах. По приказу Богдана трёхтысячный отряд казаков направился в Киев. И Тимоха Смеян среди них. Бежал из города киевский воевода Адам Кисель. Бежали шляхтичи, осталось только «поспильство» – мещане, казаки и крестьяне, которые присоединились к повстанцам. Но недолго пробыли казаки Хмельницкого в Киеве. Уже в июле они выступили в поход на Брацлавщину. И шляхта с помощью митрополита Сильвестра Косова восстановила в Киеве власть польского короля. В это самое время братья-доминикане Игнаций Гусаковский и Бонифаций Пантофля (каких ты уже знаешь) коварно захватили раненого Тимоху Смеяна, который был без сознания, и закрыли его в тёмной келье своего монастыря. Несколько месяцев держали они его там, пытаясь узнать секрет веселящего зелья. Но он лишь смеялся над ними. И вот пришел декабрь…

Послышались быстрые шаги.

К нам подбежал запыхавшийся Елисей Петрович.

– Прошу прощения… Здравствуйте… что задержался, – Елисей Петрович был взволнован, очки съехали на кончик носа. – Так, знаете, Мишка (новенький наш) переживает – больно смотреть. Как маятник, по клетке – туда-сюда, туда-сюда. Первый день в зоопарке. Трудно. Давайте я вас быстренько перенесу – и опять к нему, – он достал из кармана времявизор, покрутил окуляр, настраивая «экспозицию». – Та-ак! Тысяча, значит, шестьсот сорок восьмой… декабрь… Пять… четыре… три… два… один!.. Поехали!

У меня уже привычно щёлкнуло в голове, и всё поплыло перед глазами.

И вот…

Глава XV

В монастыре. Шайтан-ага. Хмельницкий вступает в Киев. Слава!.. Слава!.. Коварный удар. «…Скоморох Терёшка Губа… один из тех семидесяти…»

Стояли мы на том же месте, напротив Софии. Только не было ни памятника Богдану Хмельницкому, ни Присутственных мест, ни домов вокруг. И колокольни Софийской не было, и сам собор имел другой вид: купола были круглые (византийские, как сказал Чак). И площадь незамощённая – просто заснеженный пустырь, по которому холодный декабрьский ветер гнал позёмку.

– Нам туда, на Подол, – Елисей Петрович кивком указал вправо, в сторону Михайловского монастыря,

подскочил и взлетел в воздух. Мы с Чаком тоже подскочили и взлетели.

Я летел и удивлялся: неужели это Киев? Отдельными островками стояли церкви и монастыри. Улиц как-то не было видно, окружённые садами одноэтажные домики были разбросаны на значительном расстоянии друг от друга.

На берегу Почайны развернулся большой базар – знаменитый, самый старый в Киеве Житний Торг. Десятки, а может, и сотни саней, гружённых разным товаром, в беспорядке скучились на нём. Над базаром клубилась белая туча, надышанная множеством людей и коней.

– Киево-Могилянский коллегиум, – сказал Чак, показывая на одноэтажное каменное здание с церковью возле базара.

Я кивнул.

Оно и сейчас стоит на Красной площади[21] с надстроенным вторым этажом. Мемориальные доски сообщают о том, что здесь учились и работали Михаил Ломоносов и Григорий Сковорода.

Мы пролетели мимо коллегиума, Житнего Торга и приблизились к мрачного вида монастырю, огороженному высокой каменной стеной.

– Вот! – сказал Елисей Петрович, опускаясь на землю. – Дальше вы уже сами. Вон там, в глубине двора, в маленькой тёмной келье. Видите то узенькое не застеклённое окошко?.. Ну, бывайте! Я назад в зоопарк.

И Елисей Петрович исчез.

Мы с Чаком поднялись в воздух, преодолели стену и полетели по безлюдному заснеженному монастырскому двору.

Ещё не долетев до окошка, мы услышали из кельи весёлую песню:

Гой-да! Гой-да! Гой-да! Тру-лю-лю!

Я печалиться не люблю.

Гой-да! Гой-да! Гой-да! Ги-ги-ги!

Пусть печалятся враги.

Окошко в толстой, почти двухметровой кирпичной стене было узкое, как бойница. Оно сразу напомнило мне окошки в камерах-одиночках Косого капонира, самой страшной киевской тюрьмы. Это полуподземное сооружение было построено в середине девятнадцатого века как часть Госпитального укрепления в системе Новой Печерской крепости. Теперь там музей. Я три дня не мог опомниться после посещения этого музея.

И теперь, когда я вместе с Чаком проскальзывал сквозь узкое окошко в келью, меня всего прямо передергивало от воспоминания о Косом капонире.

В келье не было ничего, кроме подстилки из гнилого сена на каменном полу. На этой подстилке, обхватив руками колени, сидел Тимоха Смеян и пел. На нем была рваная свита, босые ноги посинели от холода. Но в глазах бегали чёртики веселья и неповиновения.

Ржаво заскрипел и металлически щёлкнул замок на кованной железом тяжёлой дубовой двери. Она со скрежетом отворилась, и вошли двое. Одного я сразу узнал – это был брат Игнаций Гусаковский. Второй был закутан с головы до ног в какое-то тряпьё, так что лица его нельзя было разглядеть.

– Не хотел с нами по-хорошему, – сказал брат Игнаций, – придётся по-плохому. Этот-то тебя заставит, – и, обратившись к таинственной фигуре, сказал: – Давайте, Шайтан-ага! Только помните об условии. И быстрее. Все наши уже убежали. Только мы с братом Бонифацием задержались. Быстрее!

Тот не ответил. Наклонился кТимохе.

Лохмотья раздвинулись, и хищно блеснули маленькие раскосые глазёнки на жёлтом скуластом лице.

– Слушай, ты, пёс! Я посланец великого хана крымского Ислам-Гирея. Хан прослышал о веселящем зелье, смех-траве, и хочет иметь её у себя. Воля хана – закон. И я сейчас вытяну из тебя все жилы, но ты скажешь мне…

– Нет! – отрубил Тимоха и засмеялся. – Дурак ты, и хан твой дурак. Надо совсем уже ничего в котелке не иметь, чтобы пугать запорожца. Вовек не видать вам никакой смех-травы! Ишь, ляхи проклятые, басурмане поганые! Со всех сторон к нашему веселящему зелью руки тянут. А вот вам! – и он свернул огромный кукиш.

Шайтан-ага что-то дико выкрикнул и выхватил кривой нож.

Но вдруг дверь отворилась, и вбежал запыхавшийся брат Бонифаций. Отвисшие щёки его тряслись.

– Богдан Хмельницкий с войском в Киев вступает!

– Пся крев! – ругнулся брат Игнаций. – Бежим скорее! Заканчивайте, Шайтан-ага!

Мы с Чаком переглянулись.

– Надо вмешаться! – бросил Чак.

– Надо! – подхватил я. И вмиг морозный холод окутал меня всего. И ноги почувствовали твердость каменного пола.

Брат Игнаций, брат Бонифаций, Шайтан-ага, да и Тимоха Смеян, увидев нас, замерли от удивления. И в самом деле, наше неожиданное появление в углу маленькой тесной кельи прямо у них на глазах было, вероятно, ошеломляющим.

– А-а-а-а! – как в ужасном сне, сдавленно закричали братья-доминиканцы и первыми бросились прочь из кельи. Через миг вслед за ними с диким рыком прыгнул в дверь и Шайтан-ага.

– Свят-свят-свят! – перекрестившись, улыбнулся Тимоха Смеян. – Неужто с того света?

– Нет, – сказал Чак и кратко объяснил, кто мы и откуда.

– Ишь ты! Из будущего, значит? Интересно! Ну что же! Кем бы вы ни были, низкий вам поклон! – Тимоха поклонился, десницей касаясь земли. – Жизнь вы мне спасли. Благодарю. А если вы уже к нам попали, надо вам на Хмеля посмотреть. Только… – он окинул нас взглядом. – Одеться вам надо. Чтобы не замерзнуть и внимания людей не привлекать одеждой своей нездешней. А ну, айда по кельям, может, найдём что-нибудь.

Всё в монастыре говорило о быстром и поспешном бегстве. Перед образами кое-где ещё горели свечи, а в кухне на плите кипел забытый чайник. В кельях полный кавардак: на полу валялись одеяла и подушки; вытащенные из-под кроватей сундуки с открытыми крышками чернели пустотой. В углах валялись битые бутылки.

Для меня сразу нашлась тёплая сутана с капюшоном, в которую я, закатав рукава и подобрав полы, завернулся.

– Мальчонку никто за монаха не примет, – сказал Тимоха. – А вот вам опасно. Придётся, наверное, просто завернуться в одеяло. Будете похожи на человека Божьего, блаженного. Таких под лаврой сколько угодно.

Что поделаешь – Чак завернулся в шерстяное одеяло. И мы пошли вверх, к Золотым воротам.

Нигде ни души. Все отправились встречать войско Богдана Хмельницкого.

Скрип-скрип, скрип-скрип… Поскрипывал снег под нашими быстрыми шагами. Мы едва успевали за Тимохой Смеяном. Сильный, длинноногий, он шёл широкими шагами, смешно взмахивая левой рукой, как будто хлестал, подгонял невидимого коня.

Вот уже и Михайловский Златоверхий. Торжественно звонят на Михайловской колокольне колокола, перекликаясь с малиновым перезвоном Софии и отдалённым благовестом Киево-Печерской лавры.

Перед Софией толпился народ.

– Идём! Идём! Быстрее! – подгонял нас Тимоха, пробираясь в толпе. Нас толкали со всех сторон, и только благодаря богатырским усилиям Тимохи Смеяна мы продвигались вперед.

За Софией уже виднелись руины Золотых ворот, посеребрённые инеем, заснеженные, сказочно красивые.

И вдруг толпа взорвалась возгласами:

– Слава! Слава! Слава Хмелю! Гетману Богдану – слава! Слава! Слава!

У Золотых ворот на белом коне появился Богдан Хмельницкий. За ним, немного позади, ехали ещё несколько всадников, державших бунчуки с конскими хвостами и тяжёлые бархатные малиновые флаги. А уже дальше, насколько хватал глаз, ехали запорожцы.

Богдан Хмельницкий был в меховой шапке с пушистыми белыми перьями надо лбом с обеих сторон, в просторной отороченной мехом накидке, с булавой, сверкающей драгоценными камнями.

Ему поднесли хлеб-соль на рушнике.

Он спешился, поцеловал хлеб, отломил корочку, передал каравай джурам[22].

Из толпы вышли вперёд несколько парней в длиннополых чёрных свитках, поверх которых были накинуты плащи, завязывающиеся на груди под шеей тесёмками.

– Спудеи – студенты Киево-Могилянского коллегиума, – шепнул мне Чак.

Один из спудеев принял величественную позу и, подняв в сторону правую руку, начал декламировать:

Праздник нынче долгожданный:

Полководец наш преславный,

Ты вошел в наш Киев славный.

Мы тебя у врат встречаем

И покорно преклоняем

Пред тобою мы главу.

Ты же власти булаву

Из руки не выпускай,

Край родной наш вызволяй!..

Стихи были длинными и довольно корявыми, но спудей читал их очень вдохновенно, с воодушевлением. Потом выступил ещё один спудей, который тоже читал стихи, но уже по-латыни. Я ничего не понял, отметил только, что большинство слов заканчивались на «ус».

Толпа была настроена празднично. Все радостно шумели, время от времени выкрикивая: «Слава!»

Тимоха Смеян, который стоял рядом со мной, вдруг, тихо охнув, схватился рукою за бок. Я обернулся и успел заметить хищные раскосые глазёнки Шайтан-аги, который, метнувшись, исчез в толпе.

– Ой!

Сквозь пальцы Смеяновой руки, прижатой к боку, сочилась кровь.

– Ой, Чак! Смотрите! Ой! – отчаянно вскрикнул я.

– Тихо! Молчите! Не портите праздник киевлянам. Его уже не поймаешь. Помогите мне лучше выбраться отсюда. Чтобы я не доставил хлопот людям, – Тимоха улыбнулся побелевшими губами.

Мы подхватили его с двух сторон.

Не знаю, удалось ли бы нам выбраться из толпы, если бы казак Тимоха не напряг свои последние силы. По-моему, не мы его, а он ещё нас поддерживал.

Оставляя на снегу кровавый след, мы с трудом тянули его к софийской стене.

Прислонившись спиной к стене, Тимоха опустился на землю.

– Ну вот… Всё… Добрался-таки до меня басурман Шайтан… Но смех-траву он всё равно не получит… – Тимоха тяжело вздохнул.

– Давайте мы вас перевяжем, давайте, – склонился над ним Чак.

– Нет… это уже ни к чему… Поздно… Умирать надо тоже достойно… по-казацки, без паники… Пришла безносая, надо встретить её спокойно, с улыбкой… «Здравствуйте, сваха!..» – Тимоха через силу улыбнулся, обвел нас долгим взглядом. И вдруг в глазах его мелькнуло удивление. – По… Постойте, а вы из будущего… зачем? Не за смех-травой ли?

Мыс Чаком отвели глаза.

– Эх, как же это я… Послушайте… Есть старая семейная легенда… Жил когда-то скоморох Терёшка Губа. Здесь… в Киеве… давно… один из тех семидесяти… – Тимоха вдруг сделал резкий вдох и медленно-медленно выдохнул, опустив голову на грудь. Это был его последний вздох. Глаза его сомкнулись. Навсегда.

Потрясённый, я растерянно посмотрел на Чака. Он отвернулся, закусив губу.

Неожиданно бухнуло, раз, другой… Потом заухало часто и беспорядочно. Это киевляне салютовали Хмельницкому из пушек, из пистолей, из ружей…

И эти выстрелы, и колокола слились для меня в один какой-то непостижимый звук. Этот звук как-то незаметно превратился в рокот мотора.

…Над площадью Богдана Хмельницкого низко летел вертолёт. Чак смотрел на меня усталыми печальными глазами.

– Такой казак был… – прошептал я.

Я не мог опомниться от только что пережитого.

– Ну, пойдём… – Чак поднялся. – Я позвоню тебе. Не знаю когда… завтра, послезавтра… Как буду чувствовать себя…

– Хорошо, – сказал я.

Глава XVI

Степанян!.. Экскурсия в Софию. Зря я отказался… Путешествие к Григорию Саввичу. Тайна ещё не разгадана

Сурен сегодня так сиял, что в классе, кажется, стало светлее. Вчера и позавчера съёмки прошли успешно, и, хотя каждый маленький эпизод снимали по пять-шесть раз, то есть делали пять-шесть дублей, как это называется в кино, режиссёр похвалил Сурена.

Все опять столпились возле парты Сурена, а он рассказывал, взмахивая правой рукой, и показывал, как всё происходило во время съёмок. Это получалось у него очень здорово и комично. Он и вправду был настоящим артистом. Не случайно его взяли сниматься в кино. Не случайно! Я смотрел на него с нежностью. И он, значит, Муха!

Мушка! Суренчик мой дорогой!

Неожиданно он обернулся ко мне, хлопнул меня по плечу и сказал:

– О! Степанян! Слушай! Там на съёмках был один актер, ну очень на тебя похожий. Ну вылитый ты! Только усики приклеить – и всё. Вот молоток! Играл – потрясающе… Слушай, ты не обиделся, что я тебя Степаняном назвал? Понимаешь, дома у меня есть друг Степанян. А ты – Степан. Почти, понимаешь, тёзки. Можно, пока я в Киеве, я тебя Степаняном буду называть? Мне будет приятно, понимаешь. И там у меня друг Степанян – и здесь друг Степанян. Можно?

Кровь бросилась мне в лицо. И щёки вспыхнули огнём. От неожиданной радости. Степанян!

Конечно, конечно, называй меня Степаняном! Это же здорово!.. Это же не Муха. Это же – Степанян! Пожалуйста! Называй! И ещё – он назвал меня другом. При всех!

Я ничего не сказал. Я не мог ничего сказать. Я только молча кивнул.

– А в соседнем павильоне снимают фильм о древнем Киеве, о Ярославе Мудром. Ух, здорово! Такие воины, с мечами…

Сурен хотел изобразить древнерусского воина, – вытянул руку вперед, нахмурил брови, – но, маленький, длинноносый, он, конечно, вовсе не походил на древнерусского воина. Он был такой смешной, что все засмеялись.

– А у нас сегодня как раз экскурсия в Софийский заповедник! – послышался торжественный голос Лины Митрофановны.

Мы так увлеклись Суреном, что и не заметили, как она вошла в класс.

– Последнего урока не будет. Тина Гавриловна заболела. Вместо урока истории поедем на экскурсию в Софию. Шефы дают автобус. Поэтому будет удобно и быстро.

– Ура-а! – воскликнул Игорь Дмитруха.

– Ура-а! – подхватил весь класс. Ну конечно, экскурсия интереснее урока.

А на большой перемене Игорь Дмитруха, выбегая из класса, вдруг на миг задержался, повернулся ко мне и позвал:

– Степанян! Что ты там возишься, как… Как не знаю кто! А ну, айда с нами! Звать его ещё надо.

Туся посмотрела на меня и улыбнулась. Я покраснел. Впервые Игорь меня назвал не Мухой…

Как описать вам Софию Киевскую? Во-первых, описать её словами невозможно. Это всемирно известный памятник архитектуры, построенный Ярославом Мудрым в начале одиннадцатого века. (Ну, не самим, конечно, Ярославом, а тысячами талантливых древнерусских мастеров-умельцев, но так уже принято говорить: «Петербург построен Петром Первым!», «Москву основал Юрий Долгорукий» – который, кстати, похоронен в Киеве, в церкви Спаса на Берестове возле Киево-Печерской лавры, – «София построена Ярославом Мудрым»…)

И первое место в Киеве, в которое везут туристов со всего мира, – это, конечно, София. Во-вторых, нет, наверное, человека, который, приехав хотя бы на два дня в Киев, не побывал в Софии. Поэтому вы или уже были там, или скоро побываете. И сами увидите. Ведь лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Потому что, как говорит мой дед Грицько, «то, что ты видел, ты действительно видел, а чего ты не видел – действительно не видел».

Когда заходишь в Софийский собор, не можешь рта не раскрыть. И так с раскрытым ртом и ходишь всё время. Единственное, что ты можешь произнести, – это «О!..» Высоко-высоко над головой в центре купола – огромное мозаичное изображение Христа Вседержителя.

– О! Богоматерь Оранта.

– О! Архангелы.

– О! Апостол Павел.

– О! Саркофаг Ярослава Мудрого.

– О!

Мы слушаем рассказ экскурсовода о строительстве собора; о библиотеке Ярослава Мудрого, которая, может, где-то здесь близко закопана в землю, но до сих пор не найдена; о разграблении Софии воинами Батыя; о реставрации собора митрополитом Петром Могилой и о многом-многом другом и уже не «окаем», а только, разглядывая всё, молча вертим головами. Даже Игорь Дмитруха, отпускающий обычно реплики во время экскурсий, молчит, как будто воды в рот набрал.

Поднимаемся по скользким, истёртым миллионами ног чугунным ступеням южной башни.

– Известная фреска одиннадцатого века «Музыканты и скоморохи», – говорит экскурсовод. У меня сжимается сердце.

Я смотрю на облупленную бледную фреску, на которой нарисованы какие-то музыканты с дудками, танцоры и акробаты (это, наверное, и есть скоморохи), а у меня в ушах звучит голос умирающего Тимохи Смеяна: «Послушайте… Был когда-то скоморох Терёшка Губа… здесь… в Киеве… давно… один из тех семидесяти…»

Мы ещё долго ходили по собору, но я уже всё время думал об этих скоморохах, о Тимохе Смея не, о веселящем зелье и не мог успокоиться. Что хотел сказать запорожец Тимоха перед смертью? Знал ли он секрет веселящего зелья? Хотел ли передать его нам и не успел? Или, наоборот, не хотел? Почему он вспомнил о скоморохе Терёшке Губе, давно жившем здесь, в Киеве? И когда это – давно? В каком хотя бы веке? И что означает «один из тех семидесяти…»?

Сколько вопросов – и все без ответов. Я и вчера вечером об этом думал, и сегодня утром. Только Сурен успокоил меня немного, переключив моё внимание, и экскурсия.

И вот – опять… Надо же! Фреска одиннадцатого века… Скоморохи… Как специально! А, между прочим, в Киеве даже речушка была – Скоморох. Левый приток Лыбеди. Мне о ней Чак рассказывал. Она текла откуда-то с Лукьяновки, пересекала улицы Речную, Павловскую и около Златоустовской впадала в Лыбедь. Теперь она течет под землей. Скоморох Терёшка Губа… Когда же он жил?

Дома я продолжал думать об этом. И ничего мне в голову не лезло, никакие уроки. Хотя сегодня и суббота, и уроки можно не делать. Но я хотел их все-таки сделать. А вдруг позвонит Чак? Я уже привык встречаться с ним только после того, как сделаю уроки. Тогда у меня на душе спокойно и я могу путешествовать сколько угодно и куда угодно, хоть в каменный век.

Я сидел и, проявляя всю силу воли, на которую только был способен, учился.

Я ещё не привык к телефону, и каждый звонок заставлял меня вздрагивать. И когда зазвонил телефон, у меня прямо дух перехватило.

– Алло!

– Степанян? – голос Туси звенел весело и задорно. – Привет! А что ты делаешь?

– Уроки… привет… делаю, – буркнул я (хотя я ожидал не её звонка, мне было приятно, что она позвонила).

– Тю! Так завтра же воскресенье! Не успеешь, что ли? Давай лучше приходи в парк Примакова. Там все наши собираются. И Тося, и Надя, и Нина… И Лёня Монькин… Поболтаем, поиграем во что-нибудь. Приходи. К центральной клумбе. Чего ты молчишь? А?

Сердце моё разрывалось. Я так давно не играл ни во что в компании. А я же так люблю весёлую компанию. Я ведь коллективный человек. Правда, коллектив там в основном девчачий. Один Лёня Монькин каким-то образом затесался.

Пропала Мальвина, невеста моя.

Она убежала в чужие края…

У-у! Дразнил меня, а сам… Нуда ладно. Я и с девочками с удовольствием поиграл бы. У меня и дома с ними всегда были неплохие отношения…

Но…

А вдруг Чак позвонит?.. Подавляя вздох, я сказал:

– К сожалению, не могу… занят…

– Не можешь – не надо. Как знаешь, – обиженно ответила Туся и повесила трубку.

Чак не позвонил ни в субботу, ни в воскресенье… И только в понедельник, когда я уже перестал ждать, часа в три неожиданно зазвонил телефон.

– Стёпа! Добрый день! – Я сначала не узнал его голос по телефону. – Ну, как дела?

– Ничего… Добрый день! А у вас? А вы? Как вы себя чувствуете?

– Сейчас нормально. А было так себе. Поэтому и не звонил. Ты сегодня не очень занят? Уроки сделал?

– Сделал, сделал. Свободен!

– Тогда, может, встретимся? Через час. На Подоле. Возле памятника Сковороде. Тебе как раз без пересадки ехать, на шестьдесят втором автобусе.

– Хорошо. Хорошо. Договорились.

Сердце моё сразу забилось в два раза быстрее.

Но почему в этот раз на Подоле, возле памятника Сковороде? Ему же от площади Победы добираться неудобно. Хотя нет, оттуда трамвай идёт, кажется… Что же сегодня произойдёт? Куда я сегодня перенесусь, в какое время, в какой век? С кем встречусь? Какие приключения меня ждут?..

Я не узнал Чака.

На нём была плохонькая, латаная, какая-то древняя свитка до пят, подпоясанная верёвкой, полотняные, обтрёпанные внизу штаны, на ногах постолы[23]. Рядом на скамейке лежал узелок и длинная берёзовая палка. Прохожие, увидев его, оборачивались и улыбались.

Заметив удивление на моём лице, Чак успокоительно кивнул:

– Так надо. Сейчас объясню. Садись.

Я сел, немного смущаясь от любопытных взглядов прохожих.

– Мы с тобой, друг мой, посетим сегодня Григория Саввича Сковороду… Не удивляйся. Я долго раздумывал над словами Тимохи Смеяна. Разыскать самим скомороха Терёшку Губу – дело безнадёжное. Скоморохи – странствующие актеры-весельчаки, пращуры современных циркачей; появились они в одиннадцатом-двенадцатом веках, если не раньше, и просуществовали до восемнадцатого века. Где этого Губу искать, в каком столетии – неизвестно. И вот надумал я посоветоваться с Григорием Саввичем Сковородой, одним из самых мудрых и самых интересных людей, которых рождала наша земля и видело киевское небо. Ты хотя бы знаешь, кто такой Григорий Сковорода?

– Ну как же – покраснел я. – «Всякому городу нрав и права…» Мой дед Грицько очень любит петь эту песню. И кино старое я когда-то видел, по телевизору, как он в хоре пел у царицы. А потом в Киево-Могилянской академии учился. Потом у какого-то помещика репетитором был. А после всё бросил и стал странствующим философом и поэтом.

– Правильно. Этот фильм снял Иван Петрович Кавалеридзе, о котором я тебе уже рассказывал. Кинорежиссер, скульптор и писатель. Этот вот памятник – тоже его работы. И в Лохвице его памятник Сковороде. И пьесы о Сковороде он писал. Выдающимся, великим человеком был Григорий Саввич… Такие, может, рождаются раз в тысячелетие. И поскольку мы с тобой путешествуем во времени, не воспользоваться этим и не увидеться с Григорием Сковородой было бы непростительно. Если уже и он нам не поможет, то никто не поможет. Только не могу я позволить себе появиться перед Сковородой так неожиданно, из будущего, как мы до сих пор появлялись. Не могу я позволить себе смущать чистую душу мудреца и философа чем-то непостижимым и удивительным. Поэтому и отважился на это лицедейство, на этот маскарад. У знакомого костюмера с киностудии попросил эту одежду восемнадцатого века. Выберу подходящий момент, материализуюсь незаметно и… А тебе уже, Стёпа, придётся оставаться невидимкой…

– Ну что ж, – пожал я плечами. – Если надо… А где Елисей Петрович?

– На дереве. Читает.

Я поднял голову.

В густой кроне дерева над скамейкой сидел на ветке Елисей Петрович, легкомысленно болтал ногами и тихонько, как шелест листвы, хихикал, читая какую-то детскую книжку с яркой обложкой.

– Что читаете, Елисей Петрович? – спросил я. – Здравствуйте.

Елисей Петрович сдвинул очки на кончик носа и посмотрел на меня сверху:

– A-а… Добрый день! Да вот, украинские народные сказки, как мужик чёрта обманывал. Люблю иногда фольклор почитать. Интересно! Хи-хи-хи… Ну что? Будем трогаться? – он спустился с дерева. – Куда сегодня?

Мы с Чаком переглянулись.

– Надо нам в 1764 год, к Григорию Саввичу Сковороде. Он именно тогда в Киев приехал со своим юным другом, воспитанником харьковского коллегиума Михаилом Ковалинским.

– Ну что ж… Поехали!

Миг – и всё изменилось вокруг.

Мы стоим в базарной толпе, возле сбитой из досок сцены в три этажа, где студенты академии дают прощальное представление перед каникулами. На среднем этаже – дела земные, на верхнем – дела небесные, на нижнем – адские. Толпа хохочет, смотря представление.

– Прощайте! – сказал нам Елисей Петрович и исчез.

– Не будем зря тратить время, пойдём в академию, – сказал Чак. – Уж там наверняка знают, где сейчас Сковорода.

Полутёмные сводчатые коридоры академии пусты.

– Ну, я материализуюсь, – предупредил Чак. – Теперь смогу говорить с тобой только наедине.

– Понимаю.

Дверь одной из аудиторий отворилась, и вышел какой-то горбун с метлой – наверно, служитель. Чак поспешил ему навстречу.

– Добрый день вам!

– День добрый!

– Не скажете ли, любезный, где сейчас может быть Григорий Саввич Сковорода? Он сейчас в Киеве.

Глаза горбуна приветливо засветились.

– Григорий Саввич? Знаю. Конечно. Был у нас. И благополучно отбыл давеча с юным другом своим в Печерскую лавру.

– Благодарю покорно, – Чак с достоинством наклонил голову и пошёл по коридору.

Горбун часто закивал:

– Пожалуйста! Пожалуйста!

Чак вышел за ворота академии и направился налево, к горе, на верхушке которой возвышалась недавно построенная, ещё кое-где в лесах, хрупкая, лёгкая, как будто невесомая, Андреевская церковь.

Я мог, конечно, легко пролететь к горе над домами, но мне не хотелось оставлять Чака одного и я вместе с ним долго петлял кривыми, узкими, пыльными улочками, по обеим сторонам которых громоздились одна над другой деревянные хибарки и на которых даже двум подводам трудно было разминуться.

С горы по пыльному ухабистому спуску тащились подводы, шли богомольцы.

Чак молча ковылял, опираясь на берёзовую палку, и ничем не отличался от сотен таких же попрошаек в латаных свитках, постолах, с палочками и котомками. Долго поднимались мы на гору.

Но вот прошли и Андреевскую церковь, и знакомый уже мне Михайловский монастырь.

За монастырём дорога пошла вниз, в дикий поросший кустами овраг. Прохожих стало меньше.

Выбрав время, когда рядом никого не было, Чак сказал, показывая направо:

– Крещатый яр. Наш будущий Крещатик. А вот Козье болото, здесь сейчас главная площадь нашего города.

Я смотрел на глухой, поросший кустарником и деревьями овраг, по дну которого извивался ручей, на поросший камышом заболоченный пруд – и не мог поверить, что это те места, где сейчас находятся красавец Крещатик и площадь, на которой проходят все праздники.

– Впрочем, Киев в то время, – сказал Чак. – состоял из трёх отдельных частей: Подол, Гора (или Верхний город) и Печерск.

От Крещатого яра дорога опять пошла вверх.

Мы шли мимо Царского сада (сейчас Первомайский парк[24]), в глубине которого над обрывом вырисовывались изящные контуры Мариинского дворца, недавно возведённого по проекту того самого Растрелли, который строил Андреевскую церковь.

– Это ещё деревянный дворец, – заметил Чак. – В девятнадцатом веке он сгорит, и его отстроят заново уже из камня по проекту архитектора Маевского. А вон Арсенал.

– Где? – я с удивлением закрутил головой.

– Видишь, там рабочие землю роют, – улыбнулся Чак. – Это же закладка «Арсенала». Старого. Того, что напротив лавры.

– A-а, правильно! – вспомнил я. – Сейчас ведь как раз 1764 год, когда был заложен «Арсенал». Экскурсовод говорила. Вот не знал я, что увижу, как закладывают славный киевский «Арсенал».

Заблестела на солнце златоглавая совсем недавно построенная лаврская колокольня, как будто озаряя с почти стометровой высоты своей всё вокруг. Богомольцев по пути стало встречаться всё больше и больше. А у святых ворот с Троицкой надвратной церковью уже толпилось их без счёта. Со всей России сходились сюда паломники. Кого здесь только не было: и старики разного возраста, и бабы с малыми детьми, и калеки перехожие с клюками, на костылях, на тележках… Всё больше люд убогий, измождённый, ободранный. Но вот у ворот остановилась лакированная карета с вензелями, запряжённая четырьмя резвыми гривастыми лошадьми. Соскочив с запяток, лакей в белом парике ловко распахнул дверцы и чуть ли не на руках вынес из кареты дородную, всю в кружевах и оборках госпожу. Осеняя себя крестом, госпожа проследовала в ворота за лакеем, который расталкивал перед нею простой люд.

– Вот что, Стёпа, – тихо сказал мне Чак. – Здесь ты мне немного должен помочь. Я и сам, конечно, буду искать, но и ты, пользуясь своим преимуществом, поищи Сковороду хорошенько. Портрет его видел, и памятник видел – должен узнать.

– Конечно! Узнаю! – бодро сказал я.

– Тут у Сковороды много старых знакомых, и родственник его здесь Иустин. Значит, не среди паломников они с Ковалинским, а в какой-то келье, наверное, или в пещерах.

– Найду, – сказал я, поднялся и полетел над территорией монастыря, заглядывая во все окна.

Но не в кельях я нашел их и не в пещерах, а на кладбище, возле церкви Рождества Богородицы, на самом краю лавры, над Дальними пещерами. Окружённый несколькими дородными почтенными монахами в чёрных ризах и чёрных клобуках с крестами, он стоял, стройный, высокий, постриженный по спудейскому обычаю «в кружок» (хотя ему уже было за сорок), длиннолицый, с тонким носом и легкой улыбкой на сомкнутых губах. Стоял и задумчиво смотрел в синие днепровские дали. Стоявший рядом с ним светлоглазый кудрявый юноша не сводил с него зачарованного взгляда.

Видно, монахи только что показывали Сковороде и его спутнику новостройку– колокольню на Дальних пещерах.

Один из монахов, пышнобородый, благообразный, обнял Сковороду за плечи и, придав своему голосу как можно больше задушевности, произнёс:

– Довольно блуждать мирами! Время уже и к гавани пристать, нам известны таланты твои. Святая лавра примет тебя, как мать своё чадо, ты будешь столпом церкви и украшением обители.

Глаза Сковороды вдруг вспыхнули.

– Ах, преподобные! – пылко возразил он. – Я столпотворение приумножать собой не хочу. Достаточно и вас, столпов, в храме Божьем.

Монахи обиженно переглянулись, а Сковорода вёл дальше:

– Риза, риза! Как немногих ты опреподобила! Как многих очаровала! Мир ловит людей в разные сети, привлекая их богатством, славой, знакомством, покровительством, выгодой, развлечениями и святостью, но всех несчастливее сети последние…

Монахи, изменившись в лице после таких слов, растерянно топтались, но тут ударил колокол, созывая на молитву; воспользовавшись этим, они молча стали креститься и, не сказав ни слова, друг за другом направились в церковь. Сковорода и Ковалинский остались вдвоём.

– Пойдём, друг, вниз, к Днепру, – предложил Григорий Саввич. – Там свободнее дышится.

Я что было духу полетел искать Чака.

Мне повезло. Он был недалеко, около священного колодца.

Я подлетел к нему и, захлёбываясь, быстро рассказал обо всём, что случилось, и о том, куда направились Сковорода с Ковалинским. Мы поспешили вниз, к Днепру.

Недалеко от берега стояло несколько сдвоенных барж, между которыми крутились мельничные колёса. Это были, как объяснил мне Чак, мельницы-сукновальни киевских купцов. Из-за этих мельниц у монахов была ссора с купцами. Монахи утверждали, что мельницы создают течение, которое подмывает лаврский берег. И богомольная русская императрица Елизавета издала даже указ о переводе сукновален на другой берег, но указ так и не был выполнен.

Сковорода и Ковалинский, о чём-то разговаривая, шли берегом в сторону Выдубицкого монастыря.

Чаку, хотя он и торопился, догнать их не удавалось. Не мог же он бегом бежать.

Но вот они подошли к воде, сели на берегу. И умолкли, погрузившись каждый в свои мысли.

Спокойный в это время года Днепр катил мимо них свои воды, а Сковорода, замечтавшись, смотрел на волны и улыбался. О чём он думал?

О том, что время так же проходит, как эти волны… И что, зная это, каждый должен успеть сделать то, ради чего он живёт на свете. А делать каждый должен лишь то, что может и на что способен. И не браться за дела, природой ему не предназначенные.

Или, может, он думал о том, что такое счастье?.. Каждый желает счастья, но мало кто по-настоящему бывает счастлив. Потому что стремится, наверное, не к тому, что может дать ему счастье…

Чак уже подошёл и стоял, не решаясь заговорить. Вдруг Чак повернулся и быстро пошёл прочь.

Я был так удивлён, что застыл в воздухе, поглядывая то на удаляющегося Чака, то на Сковороду и Ковалинского, которые даже не заметили ни приближения Чака, ни его внезапного побега…

Вмиг у меня перед глазами всё поплыло и закружилось-завертелось в безумном вихре…

Солнце на мгновение погасло.

…Большой бронзовый Григорий Сковорода, стоя в скверике на Красной площади, задумчиво смотрел на бывший Киевский коллегиум, а в настоящее время филиал библиотеки Украинской академии наук[25].

– А… что такое? Что случилось? – в растерянности обернулся я к Чаку, сидевшему рядом со мной на скамейке.

– Прости… – смущённо улыбнулся Чак. – Прости, Стёпа… Понимаешь, когда я подошёл к ним, у меня вдруг мелькнула мысль: о чём же я буду спрашивать? Скоморох… один из тех семидесяти? Кто такие скоморохи?

Это странствующие актёры, лицедеи, которые высмеивали любого, невзирая ни на силу, ни на власть. Не только вельможи, но и цари боялись их слова: не раз запрещали скоморошество своими указами. Бродили скоморохи большими ватагами – по семьдесят человек и больше. Один из тех семидесяти… И вдруг я понял: «тех семидесяти» означает, что судьба семидесяти решалась, по-видимому, чьей-то властью, волей чьей-то. Значит, те семьдесят были, вероятно, наказаны или что-то в этом роде. Следовательно, надо искать в истории, когда семьдесят скоморохов… Мне вдруг всё стало ясно… И я… извини… – он опять смущённо улыбнулся и виновато наклонил голову.

Странно было видеть этого почтенного человека таким виновато-беспомощным. И я вдруг понял его. Конечно, это было так заманчиво – поговорить с самим Григорием Сковородой. Но, наверное, и я не осмелился бы обратиться к нему с вопросом, на который уже сам знаю ответ.

– Он был так внимателен к людям, – вздохнул Чак. – С каждым встречным, с каждым путником беседовал всегда, расспрашивал. Разве смог бы я его обманывать, что-то выдумывать… А правду же не скажешь…

– Конечно, – согласился я.

– Ну, Стёпа, беги домой, а я переоденусь – ив библиотеку. Искать, в каком заговоре или восстании мог участвовать наш скоморох Терёшка Губа…

Глава XVII

Приключение на троллейбусной остановке. Молодец!.. Мебель. Я говорю по телефону с дедом Грицьком Две двойки, но я радуюсь

Зря ты не пришёл в парк. Мы так хорошо погуляли. Весело так было! Не только Монькин, Дмитруха был, и Сурен. Зря! – в голосе Туси звучало искреннее сожаление.

Я думал, что она обиделась, а она… У неё был очень хороший характер. Она никогда не держала ни на кого зла. Была очень доброй и благожелательной.

Мой дед Грицько любил повторять, что самая ценная человеческая черта – это доброта. Человек может иметь все лучшие человеческие качества, но если он недобрый,

то все его достоинства – ник чему. Только доброта делает человека человеком.

Дмитруха, значит, был.

Мне почему-то стало обидно. Что-то больно кольнуло меня. Сегодня утром произошло приключение.

Игорь Дмитруха тоже живёт где-то у Печерского моста. Мы с ним часто утром встречаемся на остановке и едем иногда даже одним троллейбусом. Но делаем вид, будто не замечаем друг друга.

Вот и сегодня…

Утром в часы «пик» людей всегда едет много: набиваются в троллейбус, как селёдки в бочку. И заходят все торопливо, толкаются, чтобы не остаться, все же спешат.

Детям, инвалидам и пенсионерам разрешается заходить с передней площадки. Подошёл троллейбус.

Толкаясь, полезли сначала пенсионеры, потом мы – Игорь, я и какая-то девочка из пятого класса нашей школы (даже не знаю, как её зовут).

– Ой! Туфля!.. Ой!.. – вдруг, чуть ли не плача, тихо пропищала девочка. Она стояла на второй ступеньке, мы с Игорем ниже, на первой.

Я обернулся, высунул голову и увидел: на асфальте, под передним колесом троллейбуса, лежала её туфля – новая, голубая с белым. В толкотне, спеша, девочка потеряла её.

– Поднимайтесь, поднимайтесь! Закрываю двери! – объявил уже водитель. Ещё мгновение – троллейбус тронется, и от туфли останется только воспоминание. И тут Игорь Дмитруха вдруг наклонился, перегнулся вниз, держась одной рукой за край двери, ловко выхватил туфлю из-под колеса и, распрямившись, подал её девочке. И в тот же момент дверь закрылась.

– С-спасибо! – дрожащими губами еле слышно прошептала девочка.

Всё произошло молниеносно, взрослые стояли, отвернувшись, никто, кроме меня и девочки, ничего не видел.

Игорь был бледный, прямо прозрачный. Только сейчас он, вероятно, понял, что рисковал жизнью.

А я… я завидовал ему. Безумно, дико, неистово завидовал. Я же стоял рядом с ним. Я, я же мог это сделать. Я, а не он. Но было уже поздно. Это сделал он. Честно говоря, мне даже в голову не пришло, что это можно сделать. А он сделал.

Эх! Я же так мечтал всю жизнь совершить что-нибудь героическое! А тут была возможность, и я её проворонил. Как мне было досадно!

Когда мы вышли возле школы, пятиклассница убежала от нас, как будто испугалась, что мы её будем бить. Но Игорь не сказал ей ни слова. А я… Не мог же никак не отреагировать. Дед Грицько всегда учил меня, что надо быть благородным. Даже с врагом.

– Молодец! – сказал я Игорю – Игорю, который доводил меня до слёз, которому я в бессильной злобе (что там греха таить) не всегда желал счастья и здоровья.

– Да! – махнул он рукой, но видно было, что ему приятно.

Я думал, что он сразу начнёт рассказывать, хвастаться, призывая меня в свидетели. Но нет – он никому не сказал ни слова. И это ещё больше возвысило его в моих глазах.

А тут ещё оказывается, что он и в парке Примакова был. С Суреном. И весело было…

Какое же это нехорошее, плохое чувство – зависть! Гнетущее, кислое, хуже самого зелёного яблока. Сам себе противным становишься. И свет тебе не мил, раз ты в нём такой несчастный.

Вот если бы мне веселящего зелья! Вот когда бы я эту смех-траву охапками ел!

И опять в моём воображении вдруг возникла рыжая Гафийка Остапчук из седьмого класса.

Освещённая солнцем, она стояла возле погреба и, приложив козырьком ладонь к глазам, смотрела на меня. И опять я почувствовал себя виноватым в чём-то…

И, может, именно Гафийка вывела меня из этого «несчастного» состояния. Я вспомнил родное село, родителей и начал думать о другом. Другое – это мебель.

Сегодня у нас дома большое событие. Мы наконец купили мебель, и сегодня нам её привезут! Папа отпросился с работы. Мама взяла отгул.

Сегодня привезут. Может, уже и привезли. Сказали… в первой половине дня… Ещё издалека я увидел – привезли!

У подъезда стояла большая грузовая машина-фургон с надписью «Мебель», и вокруг неё валялись разбитые ящики и белые, как снег, куски пенопласта. А грузчики со скрежетом «расшивали» (так это у них называется) всё новые ящики, и из них, как свежие каштаны из колючей оболочки, появлялись на свет блестящие тёмно-коричневые шкафы. На меня никто даже внимания не обратил.

Только когда я забежал в квартиру (поднявшись по лестнице, потому что лифты были заняты грузчиками), папа на ходу крикнул:

– Не вертись под ногами!

А мама (тоже на ходу) бросила:

– Возьми себе хлеба с салом, я обед не варила! Некогда!

Но какое там сало! В голове разве сало, когда такое происходит?!

Квартира напоминала мебельный магазин. Мебель в беспорядке стояла посреди комнат, образуя какой-то таинственный лабиринт, по которому я носился с безудержным клекочущим гиком:

– Ги-ги!.. Ги-ги!.. Ги-ги!..

Догикался я до того, что пребольно ударился коленом об острый угол шкафа. Даже искры из глаз посыпались. Несколько минут ойкал и стонал, сидя на полу.

Но никто этого не заметил. Грузчики хекали и кряхтели. Папа суетился.

Мама растерянно ойкала:

– Ой! Осторожно! Ой! Осторожно! Ой!

Потом грузчики уехали. А мы начали расставлять мебель.

Мебель была очень хорошая, деревянная, на изогнутых ножках, кресла с зеленой обивкой. Но самое потрясающее – письменный стол.

Ну такой же хороший, такой хороший, сроду таких не видел. И лакированный, и узорчатый, и с фигурными ключами, и на восьми изогнутых ножках.

– Это тебе, Стёпа! – торжественно сказал папа. – Уроки на нём будешь делать.

– Ну да! – воскликнула мама. – Чтобы поцарапал?

– Не поцарапает, не поцарапает! Что же он, глупый – царапать такой стол.

– Не поцарапаю, – неуверенно сказал я.

– И на кухне уроки можно сделать, – не сдавалась мама.

– Что значит – на кухне?! Почему это – на кухне?! Это я купил такой стол, чтобы мой сын делал уроки на кухне?! Нет! Нет! Он будет делать уроки за этим столом! Слышишь, сынок?

– Слышу.

– Да тише, тише, не кричи. Посмотрим.

– Не посмотрим, а будет, как я сказал. Не будет по-твоему! Только через мой труп!

– Ну ладно, ладно…

Бедные мужчины! Сколько этих трупов оживили, подняли с дороги женщины. А то нельзя было бы пройти.

Уроки я делал на кухне. И не жаловался: зачем мне эта красота!

Вечером к нам зашёл сосед Аркадий Семёнович, с которым папа курит на лестнице (мама не позволяет папе курить в квартире из-за меня: «чтобы не портил ребенку здоровье»). Аркадий Семёнович работает на фабрике, которая выпускает фурнитуру для мебельной промышленности, то есть разные замочки, навесы, ножки, загогулины, накладки и тому подобное.

Аркадий Семёнович походил, покрутил носом, скривился. Пощупал фигурные ключи, втулки и сказал:

– Это скоро отпадёт… А это отклеится. И вообще наша мебель и лучше, и дешевле.

И пошел курить на лестницу.

– Чтобы у тебя самого отпало и отклеилось! – сказала вслед ему обиженная мама.

Минут через пятнадцать, покурив, он опять пришёл.

– А вообще, открутили бы вы мне одну ножку от шкафа. Я бы вам через два дня принес. Я хочу снять копию.

Мама покраснела:

– А я что – эти два дня шкаф руками буду держать?

– Подложите что-нибудь.

– Нет! Извините – нет!.. Знаете, извините, сломаете ещё, потеряете. Мне тогда хромой шкаф хоть выбрасывай. Если хотите, перерисуйте себе.

– Зачем мне перерисовывать, я и так запомнил, – безразлично сказал Аркадий Семенович и опять пошёл курить на лестницу.

Мама даже стала выше ростом от возмущения.

– Ну! Вы слышали? Ножку ему открути! Ну! Чтобы ты с ним больше не курил! И вообще – довольно уже! Бросай курить! И сам себя, и нас со Стёпой травишь только…

Мама ещё хотела что-то сказать, возмущённая соседом, который не оценил как положено нашу мебель, но… Зазвонил телефон.

– Алльо-у! – закричал я, первым схватив трубку.

– Алло!.. Стёпа! Это ты? – услышал я как будто бы далекий и такой близкий родной голос деда Грицька.

– Я! Деда! Здравствуйте! Здравствуйте! Как вы там?

– Здоров. Мы ничего, а вы как?

– Мы – здорово! Мебель купили!

– Что? Что?

– А ну дай! – сказал папа и выхватил у меня трубку.

Только теперь, услышав голос деда Грицька по телефону,

я понял, как соскучился по нему.

Всю свою сознательную жизнь я виделся с дедом ежедневно, ежедневно беседовал с ним, слушал его шутки, его мудрое слово. А вот уже почти два месяца его нет рядом со мной.

Папа долго разговаривал с дедом, потом с бабушкой, затем мама – с бабушкой и с дедом. Всё подробно рассказали, обо всех делах. И уже собирались заканчивать, но я в последний момент выхватил у мамы трубку и стал умолять:

– Деда! Приезжайте! Слышите? Я соскучился по вас! Слышите? – мне что-то сдавило горло, я не мог глотнуть.

Деду, вероятно, передалось моё волнение, и голос его дрогнул, когда он сказал:

– Приеду, Стёпа! Приеду! Я тоже по тебе соскучился… Эх!..

Ночью мне снилось родное село. И дед Грицько верхом на белой цирковой лошади с султанчиком на голове (не у деда, а у лошади, конечно). И друзья мои – Василь и Андрюша. И Туся Мороз (откуда она только в селе взялась?). И ещё что-то, чего я уже утром не мог вспомнить.

Конечно, уроки я как следует сделать не смог. Какие там уроки!

И когда меня вызывала Тина Гавриловна, я бекал и мекал, отвечая так, как, наверное, никогда не отвечал.

И неожиданно я услышал, что мне подсказывает – кто бы вы думали? – Игорь Дмитруха! Это было так неожиданно и так странно, что я и вовсе умолк. И хотя Тина Гавриловна поставила мне двойку, сердце моё пело. Игорь Дмитруха, который только и знал, что дразнил меня и издевался надо мной, подсказывал мне, как лучшему своему другу! После того события на троллейбусной остановке и после того как я сказал ему одно только слово «молодец», он вдруг изменил отношение ко мне. И поглядывал не враждебно и не насмешливо, как раньше. А это вдруг начал подсказывать.

Туся, глядя на меня, лукаво улыбнулась, но ничего не сказала.

Сурена в школе не было.

У него были последние съёмочные дни. Приблизительно через неделю он уже уезжает. Вернётся в свой Ереван. Жаль! Такой хороший, такой компанейский парень! Муха!

Лина Митрофановна тоже, как назло, вызвала меня и тоже поставила двойку. Вот уже эти учителя! И как они чувствуют, что человек не подготовился к уроку? Когда всё знаешь, никто на тебя и не смотрит, никто тебя не замечает, как будто тебя и на свете нет. А стоит только не подготовиться, как сразу «Наливайко! К доске»! Вот же ж!

Настроение у меня слегка испортилось. Не то чтобы я очень волновался из-за этих двоек. Я их, естественно, исправлю. Учусь я хорошо. Хотя и не круглый отличник, но и в отстающих не числюсь.

Просто не люблю я получать двойки. Самолюбивый я. Двойка эта – как пощёчина мне.

Придя домой, я сразу же сел за уроки на кухне. И не поднялся, пока всё не сделал. Даже спина заболела. Наконец встал, потянулся. И тут внезапно зазвонил телефон. Этот телефон почему-то всегда звонит внезапно. Др-р-р! – прямо сердце останавливается.

– Алло!

– Стёпа! День добрый!.. Как жизнь молодая? – голос Чака звенел весело, бодро.

– Добрый день! Здравствуйте! Нормально… Только что уроки закончил.

– А как насчёт того, чтобы встретиться? Надо бы довести всё-таки это дело до конца. Да?

– А что? Вы что-то узнали?

– Да, кажется…

– Тогда я – пожалуйста… Хоть сейчас!

– Ну, в таком случае на Подоле, возле Сковороды.

– Хорошо.

Глава XVIIІ

Путешествие в 1068 год. Терёшка Губа. Восстание. «Люди, опомнитесь!». Чак чувствует себя виноватым

Мне показалось, что Чак то ли похудел, то ли осунулся. Морщины чётче вырисовывались на его лице, под глазами темнели круги. Но улыбался он бодро.

– Вот, два дня сидел в библиотеке, летописи перечитывал. «Повесть временных лет» главным образом. Искал.

– Ну и как? – нетерпеливо спросил я.

– Погоди. Сейчас. Сначала давай историю немного вспомним. Ну, легенду о том, как был основан Киев, ты знаешь.

– Знаю. Братья Кий, Щек, Хорив и сестра их Лыбедь! – выпалил я.

– Так. Пропустим Аскольда и Дира, Олега, Игоря, жену его Ольгу, Святослава, сына его Владимира, Ярослава Мудрого, период расцвета Киевской Руси… Посмотрим, что делалось в Киеве после смерти Ярослава Мудрого. Власть перешла к его сыновьям. Великокняжеский престол получил старший сын Изяслав. Братья его получили так называемые удельные земли – княжества Черниговское, Переяславское и другие.

И вот в 1068 году на юго-восточные рубежи Руси напали половцы. Киевский князь Изяслав и его братья Всеволод Переяславский и Святослав Черниговский выступили против них. На реке Альте половцы разбили их вдребезги. Святослав с остатками своей дружины бежал назад в Чернигов, а Изяслав и Всеволод – в Киев. Киевляне были обеспокоены поражением: половцы угрожали их городу. И киевляне обратились к князю с требованием дать им оружие, чтобы защитить Киев.

Но князь, побоявшись, что киевляне могут направить это оружие против него, отказался.

Тогда вспыхнуло восстание – первое в истории Киева восстание народа против правителей.

Восставшие разгромили Гору, княжий двор, дворы бояр и воевод, и в первую очередь – ненавистного тысяцкого Коснячка. Изяслав и Всеволод бежали. Киевляне освободили из тюрьмы полоцкого князя Всеслава Брячиславича и провозгласили его великим князем киевским…

– Зачем? – удивился я. – А откуда он вообще взялся там, в тюрьме, этот Всеслав Брячиславич?

– Зачем, я и сам не знаю. А взялся он очень просто. В 1067 году дружина его, то есть армия, была разбита Изяславом, Святославом и Всеволодом в битве на реке Немиге, а его самого захватили в плен во время переговоров.

– Он что – такой был хороший?

– Нет. Он ограбил Софийский собор в Новгороде и сжёг город. Через семь месяцев он изменил восставшим киевлянам и сбежал к себе в Полоцк. А Изяслав захватил Киев и жестоко наказал восставших. Семьдесят вожаков были казнены, и очень многие ослеплены по приказу сына Изяслава Мстислава, дружина которого первой вступила в город.

– Семьдесят вожаков! – воскликнул я.

– Семьдесят. В летописи так и записано. И есть все основания полагать, что в первом киевском восстании участвовали и скоморохи. Потому что во всех упоминаниях о скоморохах говорится об их мятежном, вольнолюбивом характере. Следовательно…

– Следовательно, всё точно. Один из тех семидесяти, которых казнили за руководство восстанием в Киеве в 1068 году!

– Похоже на то. Послушаем, что скажет Елисей Петрович, – Чак посмотрел вверх. Я тоже поднял голову.

Елисей Петрович, как всегда, сидел на ветке, но в этот раз не читал, а, сдвинув на кончик носа очки, смотрел на нас и внимательно слушал.

– Елисей Петрович, что скажете? – спросил Чак.

Елисей Петрович слез с дерева, примостился на скамейке рядом с нами.

– Слушал внимательно и с интересом. От себя могу добавить, что скоморохи впервые упоминаются в историческом документе «Поучение о карах Божиих», который был написан именно как отклик на события, потрясшие Русь в 1068 году, то есть на знаменитое киевское восстание, о котором шла речь.

– О, а говорили, что историю не очень знаете, – улыбнулся Чак.

– Ну, эта история мне очень близка, – заметил лесовик. – Я же и сам родом из тех времён. И документ этот исторический, «Поучение о карах Божиих», нашего брата касался непосредственно. Не раз читал, почти наизусть знаю. Вот что там пишется (цитирую по памяти): «Дьявол обманывает разными способами, всякими хитростями отвращая нас от Бога, трубами и скоморохами, гуслями и русалиями… Когда же бывает время молитвы, молящихся мало оказывается в храме. Стоит только танцорам, гудцам или другим игрецам позвать на игрище бесовское, и все бегут радостно и весь день там торчат, участвуя в позорище, а когда в церковь позовут, то люди зевают, чешутся, потягиваются и говорят, что дождь, или холодно, или ещё что-нибудь. А на позорищах ни крыши, ни уюта, а дождь и ветер, однако всё принимают, радуясь, дозоры устраивая на погибель душам. А в церкви и крыша, и убежище чудное, но не хотят прийти на проповедь». О!..

– Хорошая у вас память, – с завистью сказал я.

– Вы заметили, – не отреагировал на мою похвалу лесовик, – что скоморохи здесь названы слугами дьявола, а игрища их – бесовскими? Следовательно, как видите…

– Ой! – неожиданная мысль вдруг мелькнула в моей голове. – Вы же говорили, что родом из тех времён и… Значит, может, и вы участвовали в тех событиях?

– Нет! – вздохнул Елисей Петрович. – Я же всё-таки лесовик. Жил я тогда не в самом Киеве, как теперь, а в лесу. Правда, неподалёку, за Перевесищем. Так тогда назывался поросший лесом Крещатый яр, где в настоящее время пролегает Крещатик. Да и очень молодым был я тогда, молодым и зелёным. В буквальном смысле. Нет, не участвовал я тогда в тех событиях. К сожалению. Но сейчас охотно поучаствую. Вместе с вами… Так, значит, 1068 год. А какой месяц, знаете?

– Не только месяц, но и день в летописи отмечен, – сказал Чак. – Пятнадцатое сентября. И начиналось всё здесь, на этом месте, на Подоле, на торжище.

– Ясно! Пятнадцатое, значит, сентября 1068 года. А, ну-ну! – Елисей Петрович установил на времявизоре «экспозицию», прищурился. – Та-ак! Скомороха как звали? Напомните.

– Терёшка Губа.

– Та-ак. Губа, значит… Если Губа, то должен быть, понятное дело, губастый. Как Смеян, как Хихиня… Может, он даже пращур их.

– Наверное! – воскликнул я.

– Та-ак… Ого-го!.. Ну и скопище на торжище. А вон и скоморохи. Там где-то наш Терёшка Губа. Но узнать никак не возможно. Маски на них. «Хари бесовские», как тогда говорили. Ну что ж, поехали!

– Поехали! – подхватил я.

– Поехали! – кивнул Чак.

И мгновенно померк свету меня перед глазами, полетел я, проваливаясь в глубь веков.

…Первое, что я услышал, – это была песня. Какой-то скоморох в вывернутом мехом наружу кожухе, в рогатой оскаленной маске, пританцовывая, громко пел:

Ой, хвалился князь,

На рать идучи,

Ещё и братьев своих

Беря на рать:

– Эх, единым махом

Всех я побивахом! —

Но по правде то брехня,

То есть ложь.

Князь от половцев,

Как заяц бежал.

А за ним собачка

С мордою Коснячка.

Вот такая слава

У князя Изяслава!..

Как только скоморох допел, из серой, бородатой, в полотняных рубищах толпы зазвучали гневные возгласы:

– Истинно Губа-скоморох глаголет!

– Позор!

– Срам!

– Сколько будем терпеть?

– Созывайте вече, людие!

И сразу загудел, зазвенел, созывая на вече, колокол. И отовсюду – с Подола, из передградья – заспешил на торжище народ: ремесленники, кузнецы, гончары, седельники, сапожники, портные, кожемяки, а также купцы, торговцы и смерды (то есть хлебопашцы, огородники).

И пока они собирались, я оглядывался вокруг. Это как будто то же самое место на Подоле, но как оно не похоже не только на современный Подол, но и на тот – времен Богдана Хмельницкого, а потом Сковороды!

Мы стоим на просторной площади, на утоптанном тысячами ног торжище.

С севера Подол защищал глубокий ров с высоким валом, деревянной рубленой стеной и башнями – так называемым столпием.

В этом валу были ворота, которые ведут на Притыку – устье реки Почайны, где располагались клети, к которым причаливали баржи. Кто бы мог подумать, что это была когда-то большая судоходная река! (Теперь от неё и следа нет.)

Среди рубленых подольских домов и разбросанных в беспорядке мазанок возвышается церковь Святого Ильи – первый христианский храм в Киеве, возведённый еще при княгине Ольге.

На склонах горы лепились кое-где усадьбы бояр, которым не посчастливилось обосноваться в Верхнем городе, но в основном – хаты, хижины и лачуги ремесленников. Это было так называемое передградье.

Дальше начиналась Гора – Верхний город. Там жили князь, бояре, воеводы, тысяцкие, а также гридни – княжья дружина. (Всё это рассказал мне Чак.)

Вершину горы окружал высокий вал. А над Боричевым спуском торчала рубленая трёхъярусная островерхая башня с тяжеленными дубовыми воротами – въезд с Подола и передградья в Верхний город. Ворота охраняли закованные в кольчуги воины в железных шлемах, с мечами, щитами и копьями. А торжище роилось и гудело. Люди всё прибывали. Но вот…

– Людие! – закричал кто-то громким голосом. – Половцы рассеялись по всей земле, движутся сюда! Неужели допустим, чтобы они пришли и стали топтать киевскую землю нашу, убивать детей, жён и родителей наших?!

– Не допустим!

– Не бывать этому!

– На битву пойдём с врагом лютым!

– Не может князь со дружиной – сами Киев защищать будем!

– Оружно пойдём на поганых!

– Не отдадим Киев на поруганье!

Забурлило вече на торжище.

– Слать к Изяславу слов!

– Пусть даёт князь нам оружие и коней! Пойдём биться!

И вот уже выделило вече по-нашему делегацию, а по-тогдашнему слов (то есть послов), и пошли они по Боричеву спуску на Гору.

Стража у ворот даже не попробовала задержать их, сразу пропустила. Чак, я и Елисей Петрович полетели следом. Вот и Верхний город.

Сразу за воротами справа знаменитая Десятинная церковь (фундамент которой можно увидеть сейчас возле Исторического музея), а за ней обнесённый деревянным частоколом каменный двухэтажный великокняжеский дворец-терем.

Уверенно и смело идут туда слы. И отступает стража.

Вышел на крыльцо князь Изяслав.

– Что нужно? – брови нахмурил.

Поклонились ему слы:

– Половцы рассеялись по всей земле. Вече постановило просить тебя, князь, дать нам оружие и коней, мы ещё будем биться с ними.

Прислушался князь к тревожному гулу, который доносился снизу, с Подола, – в глазах мелькнул испуг.

– Нет! – как будто камень во слов бросил, повернулся и исчез в тереме.

Как туча нахмурились слы – отказал, видишь, князь народу. А с Подола уже поднимаются на Гору люди. Уже запрудили Бабий Торжок, который сразу за воротами. С нетерпением ждут решения. И как услышали, что отказал князь, как будто плотину прорвало.

– Это всё из-за Коснячка-воеводы, пса лютого!

– Он виноват!

– До каких пор издеваться над людьми будет!

– Бей Коснячка ненавистного!

И бросились к подворью Коснячка, которое находилось недалеко от Софии.

Взглянул я на знаменитую Софию Киевскую. Совсем не такая, как сейчас. Как будто большая каменная гора, с округлыми куполами, похожими на купола Владимирского собора.

Коснячка люди не застали. Убежал он куда-то.

Кто-то крикнул:

– Пойдём освободим людей наших из темницы!

И разделился народ на две группы: одна пошла к порубу-темнице, другая – к княжескому дворцу.

Поскольку скоморохи, среди них и Терёшка Губа, направились к княжескому дворцу, мы полетели за ними.

Толпа во дворе клокочет, бурлит. Бросилась наконец к двери.

Поддалась дверь под безудержным натиском людей – соскочила с петель, упала.

Ворвались восставшие в княжеский дворец. А в нем пусто, хоть собак гоняй, – никого. Все разбежались: и князь, и дружинники, и охрана.

Рассыпались люди по терему, по просторным княжеским палатам, ищут князя и прислужников его, да напрасно.

А Терёшка Губа (он ещё на Подоле, когда вече началось, «бесовскую харю» снял и стал так похож на Смеяна и Хихиню, что сомнения не было – предок) посреди главной, золотой, княжеской палаты стал и громко произнёс:

– Людие! Да это же впервые в Киеве такое! Простые смертные князя прогнаша! Ха-ха-ха! Лепота! Радость какая! Ха-ха-ха!..

И ну вприсядку танцевать, через голову переворачиваться, чуть ли не к потолку подпрыгивать. А за ним другие скоморохи и люд простой.

Вижу: один бородач, немолодой уже, с седыми волосами, перевязанными вокруг лба бечёвкой, стоит у стены, хмуро на эти танцы поглядывает. Терёшка Губа тоже увидел его.

– Аты, Микула Гончар, почто невесёлый?

– Сына моего на Альте убили.

– Правда, горе великое, – качнул головой Терёшка. – Но его уже не воскресишь. Горе твоё особное, а радость сейчас у нас на всех одна, общая. Не можешь ты не разделить её. Преодолей себя, улыбнись, чтобы людей в этот день не огорчать.

– И рад бы, да горе уста замкнуло.

Посмотрел на него пристально Терёшка Губа и как махнёт рукой:

– Эх!.. Не стоит, может, своего скоморошьего покона (то есть обычая) нарушать, да день же сегодня такой…

Полез он за пазуху, достал кожаную котомку, развязал, подал Микуле.

– Что это? – поднял на него глаза Микула Гончар.

– Не бойся. Не яд. Веселящее зелье это, смех-трава. Пожуй только, и увидишь. Одну травинку бери, больше не надо.

Взял Микула из котомки сухую травинку, поднёс ко рту, пожевал. И на глазах вдруг изменился – как будто засветился весь изнутри.

Откинул назад голову и захохотал – весело, раскатисто, в полную грудь:

– Ха-ха-ха-ха-ха!

И уже другие руки тянут:

– А ну дай!

– Дай попробовать!

– И мне, Терёшка!

– И мне!

– Мне тоже!

Растерялся Терёшка. Но разве хватит сил отказать людям, когда так просят? Ещё и в такой день! А через минуту уже хохотала, заливалась вся толпа вокруг Терёшки.

Первые минуты ещё было ничего. Ну, смеются люди – и хорошо. Князя прогнали. Весело.

Я и сам невольно улыбался. Когда видишь, как люди смеются, всегда почему-то самому улыбаться хочется, даже если не знаешь, из-за чего они смеются.

И вдруг кто-то воскликнул:

– Веселье Руси есть питие! А давайте же сюда хмель-зелье, мёд наливайте!

И откуда-то появились бочки с мёдом хмельным. И заплескалось в чашах вокруг. И тут уже что-то страшное началось.

Когда люди смеются над чем-то – это нормально. Но когда смеются без всякой видимой причины, только от хмеля дурного – это ужасно.

Вон смеётся худой, измождённый, наверное, чем-то больной мужчина. Почему?

А вон старый немощный дед смеётся. До смеха ли ему сейчас? Или тому мальчику горбатенькому, который смеётся, прямо захлёбывается, и слёзы текут по его чумазым щекам.

А Микула Гончар… У него же сына убили. Только что говорил он. А сам прямо покатывается от смеха… Это было страшно!

Я посмотрел на Чака. Лицо у него было страдальческое. Взглянул на Елисея Петровича – тот отвернулся.

И в это время в княжеский дворец вбежал растерянный парень в латаной рубахе.

– Ой! Там Всеслава Полоцкого из поруба освободили, хотят его киевским князем провозгласить. А зачем он нам?

Парень ещё что-то кричал, но его никто не слушал. Все, хохоча, бросились к княжескому двору, где какие-то мужи выкрикивали:

– Князю Всеславу слава! Слава! Слава!

– Иди княжить и править нами!

– Киевский стол свободен! Ждёт тебя!

– Иди, Всеслав, княжить!

– Слава Всеславу! Слава!

И начали распевать, хохоча и пританцовывая:

Слава, слава, слава, слава!

Хотим иметь Всеслава!..

И только отдельные люди – тот парень в латаной рубахе и ещё кое-кто – выкрикивали:

– Людие! Опомнитесь! Зачем нам этот Всеслав?! Разве затем Изяслава прогнали, чтобы на шею себе Всеслава посадить?! Опомнитесь! Людие!

Но на них никто не обращал внимания.

В этой толпе я увидел вдруг скомороха Терёшку Губу. Он стоял и оглядывался по сторонам. Его всегда улыбающееся лицо было каким-то странным и неестественным – он смотрел кругом растерянно и виновато.

Какие-то находчивые люди быстренько растаскивали добро из дворца: меха, сундуки, золотую и серебряную утварь, драгоценности…

Вон кто-то тащит пробошки – мягкую обувь из целого куска кожи, вышитую, разноцветную. Охапку этих пробошек несёт перед собой. Он роняет их на землю, но даже не замечает. Света белого за этой охапкой не видит.

Другой согнулся в три погибели, огромное седло на себе тащит. Наверное, у него и коня-то нет – а седло ухватил.

А дальше двое раздирают на куски, вырывая друг у друга, шитую золотом женскую одежду.

Какой-то громила, ухватив под обе руки два бочонка с благовониями (они ему нужны!), через толпу пробирается. И изо всей силы наступил кованым сапогом на босую ногу тому маленькому горбатенькому мальчику. Мальчик скорчился от боли на земле, обеими руками ухватился за окровавленную ногу, кровь брызжет, слёзы из глаз текут, а громила хохочет… И вот уже другой громила с хохотом к нему приближается, вот-вот совсем раздавит.

Не выдержал я: бросился к мальчику, прямо из-под ног его выхватил.

А неистовствующая толпа стала двигаться передо мной всё быстрее, быстрее, быстрее, закрутилось всё в чёрный смерч, и…

Последнее, о чём я подумал: «Так вот почему не выдавали людям секрет смех-травы те, кто его знал!..»

…Хлопнула дверца такси на остановке. Я заметил зелёную бороду Елисея Петровича в открытом окне машины. Он улыбнулся невесело и помахал нам рукой – такси тронулось. Впервые он покидал нас обычным способом, так буднично.

Мы с Чаком сидели на скамейке возле памятника Григорию Сковороде на Подоле. Чак вздохнул.

Я посмотрел на него. Он сидел сгорбившись, с хмурым видом. Потом поднял на меня глаза. И их выражение было растерянно-виноватым, похожим на выражение глаз Терёшки Губы, когда тот смотрел на неистовствующую толпу.

– Неужели действительно восстание закончилось так неудачно из-за этой смех-травы? – спросил я.

Чак опять вздохнул:

– Кто знает, была эта смех-трава или её не было вообще… Ведь наше с тобой путешествие всё-таки воображаемое… Но то, что народ ещё тёмным был тогда, – это точно. И что веселящее зелье задурило им головы, глупели они от него и часто делали не то, что следует, – тоже точно. Об этом и летописи свидетельствуют.

И вдруг я подумал: «А ведь на самом деле за смех-травой охотились в основном почему-то плохие люди. Наверное, это неслучайно».

– Ну вот! Закончились наши с тобой путешествия… – с горьким сожалением сказал Чак. – Спасибо тебе, Стёпа… Ты был для меня хорошим спутником. Прощай! Пусть тебе повезёт в жизни! Пусть она будет интересной и счастливо-приключенческой, то есть пусть все твои приключения счастливо заканчиваются!.. И – люби цирк. Это прекрасное вечно юное искусство, которое без всякого веселящего зелья несёт людям радость и смех. Прощай! – Чак обнял меня и поцеловал в щёку.

У меня сдавило горло и слёзы навернулись на глаза.

Я хотел что-то сказать, но не смог.

Чак поднялся и пошёл не оборачиваясь. И, как всегда, сразу пропал из виду…

Глава XIX

Таинственное поведение Сурена. Куда мы идём? «Айда с нами!» Творческая встреча. «Ну, Монькин! Ну, молоток!..»

Вчера у Сурена был последний съёмочный день. Завтра вечером он улетает домой, в свой Ереван. А сегодня…

Сегодня на большой перемене он неожиданно подошёл ко мне, заговорчески оглянулся и таинственно прошептал:

– Степанян! Слушай! После уроков не убегай. Слышишь? Есть дело.

– Какое? – шепотом спросил я.

– Тс-с-с! – он опять оглянулся. – Тайна! Потом узнаешь. Сделаешь вид, будто идешь домой, а сам – на спортплощадку. Только, чтобы никто не видел. Особенно девочки. Ясно?

– Ясно.

Толком я, конечно, ничего не понял. Разве только что Сурен собирает для чего-то ребят, да и то, видно, не всех, и что в число избранных попал и я. Сердце радостно затрепетало в моей груди. И сразу же сжалось. Завтра он уезжает. Как жаль, что он уезжает. Я уже так привык к нему. Благодаря ему меня перестали дразнить…

Два последних урока я был невнимателен. Сидел и время от времени искоса поглядывал на Сурена. Иногда он перехватывал мой взгляд и слегка улыбался мне. И я чуть заметно улыбался ему. Что он задумал? Что? А впрочем, неважно.

Что бы он ни задумал, я рад, что буду сегодня с ним, в этот его последний день перед отъездом. Завтра, может, я его уже и не увижу. Он, наверное, будет собираться. Я знаю, что это за день перед отъездом. Я хорошо помню: «Ой, не забудь то!», «Ой, а куда делось это?», «Куда ты положил его?», «Да не вертись под ногами, а делай то, что я тебе велела!» С Василем и Андрюшей я в последний день даже поговорить не смог.

«Эх, Сурен, Сурен, дорогой Сурен Григорян! И ничего же ты, ничего не знаешь о моих удивительных путешествиях с таинственным старичком Чаком! Если бы знал, ты б ещё с большим интересом, я уверен, отнёсся ко мне. Ты же любишь всё необычное. Да и сам же ты такой необычный! Но вряд ли, вряд ли ты когда-нибудь узнаешь о моей тайне. Да и никто, наверное, не узнает никогда». И так мне стало тоскливо от этой мысли! И так захотелось хоть на одну минутку увидеть Чака…

Когда прозвенел звонок с последнего урока, я начал рыться в портфеле, что-то в нём перекладывая, доставая и засовывая назад. Я хотел, чтобы все разошлись и, главное, чтобы ушла Туся. Чтобы я мог спокойно, не привлекая ничьего внимания, отправиться на спортплощадку. Но Туся, как назло, тоже возилась с портфелем и не уходила. Наконец класс опустел, остались только мы вдвоём.

Тогда Туся вдруг повернулась ко мне и, глядя мне прямо в глаза, спросила:

– Вы что – куда-то собираетесь?

И так она это спросила…

– Кто? Что? Куда? – совсем растерялся я.

– Эх, ты!.. Конспиратор! А я думала, что ты… мне… – она мгновенно покраснела, резко поднялась и выбежала из класса. Кровь ударила мне в голову. Что она хотела сказать? «Ты… мне…». О чём это она? Сладкий стыд охватил меня. Несколько секунд я не мог сдвинуться с места. Я почувствовал себя изменником.

Но что я мог сделать?.. Сурен же сказал: «Чтобы никто не видел, особенно девочки…» Разве я виноват?

На спортплощадке под одним из баскетбольных щитов стояли Сурен, Игорь Дмитруха, Лёня Монькин и Спасокукоцкий с Кукуевицким.

– Ты где застрял? Вот ещё! Ждать его надо! – буркнул Монькин.

– Ну ладно, идём! – сказал Сурен и решительно двинулся вперёд.

Мы вышли из школьного двора и направились в сторону Печерского моста.

– А куда мы идём? – спросил Монькин.

– Ага! – сказал Спасокукоцкий.

– Да-да! – подхватил Кукуевицкий.

Сурен не ответил.

– Меньше знаешь – лучше спишь! – отрезал Игорь Дмитруха, но видно было, что и он не знает, куда мы идём. Сурен, загадочно улыбаясь, молчал. Конечно, если бы это был не Сурен, который завтра возвращается в Армению, никто бы, наверное, не шёл вот так наобум, вслепую неизвестно куда послушно, как отара овец. Но это был Сурен.

И мы шли, ничего больше не спрашивая, только изредка переглядываясь и пожимая плечами.

Так мы пешком добрались до Печерского моста (хотя можно было на троллейбусе доехать), но Сурен шёл, и мы следовали за ним. Возле Печерского моста мы сели в трамвай.

– У меня талоны, всех везу! – поднял руку Сурен и, не дав нам опомниться, закомпостировал талоны.

И тут Монькин вдруг зашипел:

– Ой! Смотрите, смотрите!

Мы посмотрели – на передней площадке возле двери вагоновожатого стояла Туся Мороз.

Заходя в трамвай с задней площадки, мы даже не заметили, что она зашла с передней.

– Это вот он, он… – Монькин показал на меня глазами, видно, не осмеливаясь назвать меня Мухой, но и не желая называть Степаняном, – «хвост» за собой привёл! Даму сердца! Точно!

Я почувствовал, что покраснел.

– Спокуха! – цыкнул на него Игорь (видно было, что насмешки Монькина его раздражают). Сурен и Спасокукоцкий с Кукуевицким промолчали.

«Неужели она шла следом за нами? – с волнением думал я. – Как я не заметил её? Почему она шла? Зачем?»

Когда трамвай остановился возле станции метро «Арсенальная», Сурен сказал:

– Выходим!

И мы высыпали из трамвая. Высыпали – и все как по команде остановились, обернувшись к передней двери. Туся вышла из трамвая и тоже остановилась.

Она стояла, обеими руками держа перед собой портфель, и растерянно улыбалась нам. Мне так было её жалко, что даже в горле щипало.

Сурен блеснул на меня глазами и решительно направился к Тусе.

– Туся-джян! Айда с нами!

– А…а куда? – тихо спросила она и зарделась.

– Вах-вах! – Сурен поднял руку вверх. – Какие все нетерпеливые! Все хотят сразу знать куда! Подожди немного и будешь знать. Ладно!..

Когда мы зашли в метро, Сурен резко остановился и сказал.

– Я плачу за всех.

– Ой! Что ты? Не надо. У нас есть деньги, – сказала Туся.

– Послушайте! Кто вас ведёт? Я веду! Без разговоров мне! – категорически сказал Сурен. Видно, он всё продумал заранее. Он был артистом. Он снимался в кино, зарабатывал деньги. Ему хотелось, как говорят, быть широкой натурой.

«А-а! – вдруг догадался я. – Он ведёт нас на киностудию».

Мы спускались на длинном эскалаторе.

Туся стояла передо мной, на одну ступеньку ниже.

Я смотрел на её тоненькую шейку с двумя смешными завитками (стрижка у неё была короткая, почти мальчишеская) и ужасно боялся, что кто-то из ребят что-то ей скажет.

Но никто ничего не сказал.

В таинственно-торжественном молчании мы съехали вниз и сели в поезд. Раз наш Сурен решил молчать, мы тоже молчали. Ну что ж, он завтра уезжает, ему та к хочется, ничего не поделаешь.

Но зачем он держит всё в секрете? Ну сказал бы сразу – хочет повезти нас на киностудию, показать… Разве было бы уже не так интересно?..

– Внимание! – Сурен поднял руку вверх. – Приготовиться! На «Крещатике» выходим!

– Как?! А ты не ошибаешься? – удивлённо спросил Игорь Дмитруха. – Разве нам не до «Большевика»[26]? Киностудия же, по-моему…

«О! Значит, Дмитруха тоже догадался…»

– Нет! – отрезал Сурен. На киностудию завтра. А сейчас – на Оболонь.

– Тю-у! – разочарованно протянул Монькин. Сурен будто бы не слышал его.

Дмитруха молча пожал плечами. Мы переглянулись и тоже пожали плечами.

Мы вышли на «Крещатике», прошли по переходу, спустились на эскалаторе и снова сели в поезд. «Почтовая площадь». «Красная площадь». «Тараса Шевченко». «Петровка». «Проспект Корнейчука»[27]. Оболонь…

Какое всё-таки чудо это киевское метро!.. Я не говорю уже о красоте подземных станций-дворцов, о волшебной лестнице – эскалаторе… Скорость! Главное – скорость!

Всего десять-пятнадцать минут – и с Печерска мы уже добрались до Оболони, за десятки километров…

Когда-то какому-нибудь казаку Ивану Пушкаренко или Лукьяну Хурдыге даже на самом резвом коне скакать сюда пришлось бы часа полтора, если не два, а на волах тянуться – и все четыре. А мы на метро – за десять минут. Сказка!

Мы вышли из метро. И сразу задрали головы вверх.

Прямо возле входа устремился в небо высокий двадцатиэтажный удивительный дом – круглый, как башня, сверху донизу облеплен маленькими круглыми балкончиками. Отдельно окон, как в других домах, просто нет, только балкончики с дверями стеклянными. Ин-те-рес-ный дом!

Не только я – никто из нас на Оболони, кажется, ещё не был. Потому что все как один, запрокинув головы, как зачарованные смотрели на дом.

А за круглым домом, далеко на горизонте, слева блестят на солнце золотые купола Софии, справа пронзает небо телевышка. Это там старый Киев спрятался.

– Ну вот что, ребята, – Сурен на мгновение запнулся, взглянул на Туею и добавил: – И девочки!.. Можете меня ругать. Можете меня бить. Можете проклинать. Но я веду вас на стройку, где работают мои родители…

Мы переглянулись.

Я посмотрел на Монькина. У него уже вертелось на языке «тю», но он не осмелился его произнести.

– Ой! Это же очень интересно! Я ещё никогда не была на стройке близко… – сказала Туся и покраснела.

– Ия! – сказал я и почувствовал, что тоже покраснел.

– Правильно! – как-то не очень уверенно кивнул Дмитруха.

Спасокукоцкий с Кукуевицким ещё раз переглянулись и молча кивнули.

Всех нас охватило чувство неловкости, когда и правду говорить не хочется, и обманывать трудно.

– Понимаете, – Сурен опустил глаза и начал ковырять носком ботинка землю. – Понимаете, мы завтра уже уезжаем. А бригады родителей давно просили, чтобы я пришёл. А… то съёмки были, то школа, то вообще… – он вдруг в отчаянии поднял руку вверх. – Вах!.. Они хотят, – говорит папа, – чтобы я… чтобы я им рассказал о своём творчестве… Представляете? Что я – Джигарханян, что ли? Они меня Джигарханяном называют. Ну как я пойду? Как? – он скривился, чуть не плача. И хоть это выглядело очень смешно, никто из нас даже не улыбнулся.

Мы вдруг все поняли его. Мы поняли, что он просто стесняется идти к незнакомым взрослым людям один на смотрины в качестве «кинозвезды», и потому пригласил нас. Что, невзирая на всю свою, казалось бы, бойкость и непоседливость, он стыдлив, как все нормальные порядочные люди.

– А дальше откладывать уже никуда, сегодня последний день… Но я сказал папе, что сам я не пойду. Только с… с друзьями. «Только же не вздумай привести весь класс, – предупредил папа. – Это всё-таки стройка. Техника безопасности требует, чтобы вообще…» Потому я и… особенно девочек… Техника безопасности… – он виновато посмотрел на Туею, потом обвёл взглядом всех нас. – Вы меня презираете, да?

– Ну ты что! – преодолев наконец оцепенение, воскликнул Игорь Дмитруха.

– Давай, веди нас скорее! Почему мы стоим? – закричал я, размахивая руками. – Давай! Ты чего! Ну! Давай!

Может, я суетился больше, чем надо, но мне так хотелось поскорее что-то сделать для него, поддержать его… Я был так благодарен ему за то, что он меня пригласил. И ещё потом пригласил Туею.

– Идём! – решительно сказал Игорь. И мы пошли.

Сурен впереди почти бежал вприпрыжку, всё время оглядываясь и улыбаясь нам.

– Это где-то здесь, совсем близко. Мне вот папа план нарисовал, – Сурен вертел головой по сторонам, заглядывая в бумажку. – О! Вон он! Точно!

Впереди, окружённый деревянным забором, возвышался огромный, почти на весь квартал дом с множеством подъездов. Одна его часть была уже закончена, даже окна застеклены. Другая часть ещё строилась. Два подъёмных крана гигантскими железными аистами заботливо склонились над этой недостроенной частью.

Мы прошли мимо детской площадки с деревянными, под старинные срубы, башнями, на которых резвилась детвора. Вокруг площадки росли маленькие, видно, совсем недавно посаженные топольки. «Тополиные дошкольники – подумал я. – Как эта детвора на площадке. Сколько же времени пройдёт, пока они станут взрослыми тополями?! Я уже и женат тогда, может, буду». Взглянул невольно на Туею и улыбнулся: вот если бы она услышала мои мысли!..

Мы подошли к стройке.

Наверное, можно было идти и через ворота (если уже, так сказать, официально приглашали), но Сурен нашёл дыру в заборе, и мы по очереди пролезли в неё на строительную площадку. Как и на всех стройплощадках, здесь было множество разных строительных материалов. Там доски, там бочки с известью, с мелом, банки с краской, там трубы, там кучи песка, гравия, там бумажные мешки со смолой, там какие-то железяки… Недалеко от подъёмных кранов лежали огромные бетонные панели – с двумя оконными проёмами, с проёмами для окна и балконной двери и совсем глухие, без ничего.

Дом был панельный. Даже та, уже построенная его часть выглядела ещё не очень привлекательно – панели грязно-серые, разных оттенков, между ними чернеют неровные швы. И только подъезды законченной части были облицованы красивой разноцветной плиткой.

– Значит, так! Внимание! – Сурен поднял руку вверх. – Держаться вместе. Не разбегаться. Я за вас головой отвечаю. Туда, где краны, и близко не подходить. Техника безопасности. Нам… – он опять заглянул в бумажку – сюда, в пятый подъезд. Девятый этаж.

Спотыкаясь, мы направились к пятому подъезду.

Так получилось, что по дороге мы не встретили никого из строителей, и никому ничего не пришлось объяснять. Без приключений зашли мы в подъезд. Лестница была грязная, заляпанная, но уже с перилами. Вверху кто-то пел.

– И что я им буду говорить? – Сурен поморщился, как будто у него заболел зуб. – Вот! Он всё-таки переживал.

– Мальчишки! Ну придумайте что-нибудь! Надо его как-то выручить. Придумайте! Ну! – Туся обвела нас умоляющим взглядом. – Думайте! Ну! Думайте! Быстро!

Она говорила «думайте», а у меня в голове всё время вертелось совсем другое: «Эх! Слетела бы у неё сейчас с ноги туфля и полетела вниз, а я бы бросился и, рискуя жизнью, на лету… Или споткнулась бы она, а я бросился бы и… Ну почему, почему Игорь мог, а я… Эх!»

Но туфля с ноги у неё не слетела, и сама она не споткнулась. Не толкать же её специально…

– Нужно их чем-нибудь отвлечь, понимаете, – сказал Игорь Дмитруха.

– Зачем отвлечь? – спросил Монькин.

– Ну… чтобы они не очень его расспрашивали.

– Правильно! – воскликнула Туся.

– Правильно! – подхватил я.

Спасокукоцкий с Кукуевицким отмалчивались.

Мы поднимались всё выше, и песня звучала всё громче. Голоса были звонкие, женские. Я уже и слова разбирал. Я хорошо знал эту песню. У нас её любили петь. «Ой, д1вчино, шумить гай». Известная украинская шутливая народная песня. Очень подходящая для строителей. В ней как раз затрагивается, как говорил дед Грицько, квартирный вопрос.

Помните:

Не пiду я за тебе:

Нема хати у тебе, у тебе.

А он ей:

Пiдем, серце, в чужую,

Поки свою збудую, збудую.

А она ему категорически:

Постав хату з лободи,

А в чужую не веди, не веди.

Когда мы поднялись на девятый этаж, услышали именно эти слова.

«Ничего себе хату из лебеды строят», – подумал я, глядя из окна девятого этажа на подъёмный кран, который медленно поднимал с земли огромную бетонную панель с двумя оконными проёмами.

Дверей в квартире, откуда доносилась песня, ещё не было, одни проёмы.

Мы зашли вслед за Суреном в коридор, а потом в большую комнату.

Несколько молодых женщин в спецовках пели, штукатуря стены. Ловко набрасывая кельмой раствор на стену, они ровняли его длинными досками в такт песни так ритмично, плавно, что мы засмотрелись.

Но вот нас увидели, и песня оборвалась.

– Ой! Суренчик! – радостно воскликнула черноволосая быстроглазая женщина и бросилась к Сурену. – Пришёл всё-таки, милый мой! А я уже боялась… Это твои одноклассники? Здравствуйте, здравствуйте, дорогие!

Женщины обступили нас, приветливо смеясь.

– Ой, какой симпатяга!

– Герой!

– Цибулька моя!

– Артистик!

– Рыбка!..

Конечно, всё это адресовалось Сурену. Нам лишь мимоходом вежливо улыбались. Сурен покраснел, нахмурился и надул губы. Мы беспомощно переглядывались. Ну что, что мы могли тут поделать?

– Ну, хватит, девчата, хватит! – властно сказала красивая стройная молодица с бровями, как птичьи крылья. – Совсем мальчика задёргали.

– Тогда, бригадир, быстрее зови своего Бондаренко! – обратилась к ней бойкая веснушчатая девушка. – Ведь есть же хочется! – она взлохматила Сурену чуб. – Из-за тебя, Джигарханянчик, даже обеденный перерыв перенесли.

– Ну, давайте готовьтесь, а я… – бригадир вышла на балкон, а женщины принялись распаковывать свои сумки, стоявшие в коридоре и накрытые брезентом. Мы следом за бригадиром вышли на балкон.

– Придётся немного подождать, – обратилась она к нам. – Сейчас их нельзя отвлекать.

Подъёмный кран уже поднял панель над домом и теперь медленно опускал её на стену ещё не собранной секции. Там, куда опускалась панель, стояли двое монтажников в брезентовых робах и в касках. Один – высокий, сильный, другой – пониже, с держателем электродов для электросварки в руке.

Высокий монтажник, подняв вверх руку в большой брезентовой рукавице, подавал крановщику сигналы: «Майна!», «Вира!», «Лево!», «Право!» И кран медленно-медленно опускал панель на стену.

Вот он обеими руками схватил панель, качнул её изо всех сил, направляя, и панель плотно легла на место.

Тот, который был пониже, наклонился сразу, и, как новогодние бенгальские огни, посыпались из-за панели искры…

Только что на том месте была пустота, проём, сквозь который виднелось синее небо с белым облачком и далекими птицами, парящими в вышине, – и вдруг этого проёма не стало, вместо него появилась стена. Буквально на моих глазах дом вырос на два окна.

И вдруг я подумал, что точно так же, хотя не так быстро, конечно, строился весь Киев. Веками. Сначала деревянные срубы древних славян, потом первые каменные терема, потом София, Киево-Печерская лавра, Золотые ворота,

Подол, Печерск, Верхний город… Уничтожался врагами-захватчиками, разрушался непогодой, ветрами и временем. И снова поднимался, возрождался, развивался. Чтобы стоять вечно и удивлять мир своей красотой. И всё это делали обычные человеческие руки. Руки простых киевских строителей с самых давних времён до сегодняшнего дня, до этих двух монтажников и крановщика, которые только что установили на стену панель. Как быстро он растет сейчас, Киев!

Ещё совсем недавно, несколько лет назад, здесь была оболонь, заливные луга с озёрами, пастбищами и сенокосами. А сейчас… Новый город – современный, с белыми небоскрёбами, широкими проспектами (до противоположной стороны и не докричишься!), площадями и бульварами.

– Василий! Гурген! – громко позвала женщина-бригадир. – Давайте сюда! Пришёл!

В оконных проёмах только что установленной панели появились монтажники (высокий и тот, что пониже), замахали нам приветливо руками.

– Хо-хо! – это высокий.

– Вах-вах! – это тот, что пониже.

Бригадир зашла в комнату и присоединилась к женщинам, которые раскладывали на подоконниках бутерброды, огурцы, помидоры, яблоки, доставали пакеты с кефиром, термосы с чаем и кофе. Мы остались на балконе.

Сурен морщился так, будто ел зелёное яблоко. Он молчал, только время от времени взмахивал рукой.

Мы с сочувствием поглядывали на него – всё ещё ничего не могли придумать.

– Хо-хо! – басовито звучало из комнаты, которая наполнилась шумом, смехом, голосами и сразу стала тесной. Монтажники в касках, в брезентовых робах с широкими поясами, на которых звенели предохранительные цепи, хватали бутерброды, пили, запрокинув голову, кефир, хрустели яблоками.

– А где же наш Джигарханян?

– А ну показывайте!

– Где кинозвезда?

– Давайте его сюда!

Сурен втянул голову в плечи и замер.

В балконной двери появились те два монтажника, которые только что монтировали панель (я уже понял: тот, что пониже, – это отец Сурена, а повыше – его друг, бригадир Бондаренко). Несколько секунд – и Сурен, и все мы уже в комнате.

– Внимание! Внимание! – забасил Бондаренко. – Творческая встреча юного киноактера Сурена Григоряна с бригадами штукатуров и монтажников, в которых работают его родители, объявляется открытой.

Все весело зааплодировали. И тогда наступила тишина. Сурен стоял посреди комнаты, красный и растерянный. Мы, не вызывая ни у кого интереса, толпились у двери.

– Ну, Суренчик, ну не стесняйся, ну расскажи о съёмках, – мягко упрашивала мама.

– Ну! Сурен-джян! – папа умоляюще наклонил голову.

– Ну ты же так интересно нам дома рассказывал, – наклонился к нему Бондаренко. – Не стесняйся, чего ты! Здесь же все свои. Ну!

Но Сурен молчал. Только всё ниже наклонял голову.

Как я его понимал! Как мне это было знакомо!

У меня тоже такое было. На уроке. В пятом классе. Когда неожиданно, как раз когда мне надо было отвечать, на урок пришёл инспектор районо… Я всё знал. Но я не мог вымолвить ни слова. Я стоял, как пень, и молчал, и ничего не мог с собой поделать…

Даже папа с мамой иногда не понимают самых простых вещей.

Туся посмотрела на меня с такой мольбой, что у меня вдруг заныло сердце. «Ну сделай, сделай что-нибудь!» – умолял её взгляд.

Почему-то она смотрела только на меня. Не на Игоря, не на кого-то другого, только на меня.

«Что же сделать? Что придумать? Что»? – мысли лихорадочно прыгали у меня в голове.

И тут в моём воображении неожиданно всплыла Гафийка Остапчук.

И меня осенило…

– О-о-о! – изо всех сил закричал я, ухватившись за ухо.

Все сразу обернулись ко мне.

– Что? Что такое?

– О-о-о-о!.. – вопил я, держась за ухо и мотая головой.

– Ну ты что? Что с тобой? – первая бросилась ко мне мама Сурена.

– О-о-о!.. – не отвечая, голосил я.

Все обступили меня.

– Да что ты? Что с тобой, мальчик? Что у тебя болит? Ухо? Что та кое?

Но я не отвечал. Держал паузу, как говорят артисты.

Надо было тянуть время.

Я только мотал головой, ухватившись за ухо. И то вопил во весь голос, то переходил на тихое хныканье и подавал сигналы, как спутник:

– Пи-пи-пи-пи-пи!..

Наконец, когда держать паузу было бы уже неразумно, я выпалил:

– О-о-о!.. Что-то в ухо залетело! О-о-о!.. Пи-пи-пи-пи!.. О-о-о!..

И вдруг, повернувшись к Монькину, указал на него пальцем:

– Это он! Он что-то в меня бросил! О-о-о!..

Мстительное всё-таки существо – человек!

Монькин, оторопев, разинул рот…

И тут молниеносно среагировал Игорь Дмитруха.

Чтобы Монькин не успел ничего сказать, Игорь размахнулся, будто хотел ударить его портфелем по голове.

– Ой! – вскрикнул Монькин.

– Да что же ты сделал? Видишь, как человек страдает! – с благородным гневом воскликнул Дмитруха. Вышло всё очень натурально.

И тут ко мне бросился Сурен.

– Его надо к врачу! Немедленно! Немедленно! Идём! Быстрее! – и стал тянуть меня к лестнице. И этим испортил всю натуральность.

Почувствовав фальшь, я растерянно смолк.

Воцарилась тишина. Взрослые, переглядываясь, едва заметно улыбались.

– Ну как?.. – вдруг наклонилась ко мне жена Бондаренко. – Может, вылетело?

Деваться было некуда.

– О!.. Вылетело!.. – улыбнулся я с радостным удивлением, как будто действительно почувствовал облегчение. Все засмеялись.

Но дело было сделано.

– Ну ладно, бегите, – махнула нам рукой жена Бондаренко.

А сам Бондаренко пробасил:

– Творческую встречу юного киноактера со строителями на этом объявляю закрытой!

Все опять засмеялись.

Когда мы ушли со строительной площадки, Сурен воскликнул:

– Ну Степанян!.. Ну!..

Я скромно опустил глаза:

– Да при чём здесь я? Это же он мне в самом деле… – я кивнул на Монькина.

– Да ну?! – Сурен недоверчиво обвёл всех взглядом.

– Точно! – сказал я.

Дмитруха молча отвернулся.

Надо же было как-то компенсировать Монькину это замахивание портфелем. Чуть не пострадал парень ни за что, ни про что.

– Ну, Монькин!.. Ну, молоток! – хлопнул его по плечу Сурен.

Монькин только улыбнулся – он не стал отрицать.

А моей наградой был долгий благодарный взгляд Туси Мороз.

В метро к Сурену пришло позднее раскаяние:

– У-у-у!.. Болван я, болван! – бил он себя кулаком по голове. – Ну почему, почему я им не рассказал о съёмках? Почему? Они так просили, а я… у-у-у, слабак!

Мы понимающе улыбались.

И опять в моем воображении всплыла рыжая Гафийка Остапчук. Честно говоря, это не я – это она выручила Сурена.

Это она как-то устроила то же самое с ухом на уроке, когда не выполнила домашнее задание. И именно этим пленила моё сердце выдумщика и шутника.

…Гафийка стояла, прикрывая ладонью глаза от солнца.

Потом помахала мне, прощаясь, и начала отдаляться, отдаляться, отдаляться… И вдруг я почувствовал, что у меня исчезло чувство вины перед ней. Как будто она простила меня.

Глава XX

Прощание с Суреном. Экскурсия на киностудию. Почему я не стал певцом «Что он тебе сказал?»

Сегодня мы прощаемся с Суреном.

Сразу после уроков к школе подъехал автобус киностудии имени Довженко, который прислал за нами режиссёр Виктор Михайлович. Он пригласил нас всех – наш класс и учителей – на экскурсию на киностудию и прощальный обед.

С нами поехали и классный руководитель Лина Митрофановна, и Тина Гавриловна, и Ольга Степановна, и Ирина Владимировна, и Александр Иванович, и даже завуч Вера Яковлевна. Конечно, на киностудию всем было интересно поехать.

Режиссёр Виктор Михайлович, весёлый жизнерадостный мужчина с седыми волосами и загоревшим, почти чёрным лицом, долго водил нас по киностудии. Сначала показывал территорию, потом павильоны. Территория была очень красивая, вся засаженная деревьями, как будто парк. Большую её часть занимал прекрасный яблоневый сад, собственноручно посаженный знаменитым кинорежиссёром Александром Довженко, чье имя носит киностудия. Был даже настоящий пруд с плакучими ивами и камышом. А за прудом большой искусственный бассейн с водой, за которым возвышалась огромная стена, а на ней… нарисованное небо – голубое небо с белыми облаками. Это специальный бассейн для комбинированных съемок, как объяснил нам Виктор Михайлович. До того как появились компьютеры, на нём пускали макеты кораблей, устраивали морские бои, бури, шторма и другие морские неприятности, которые в натуре снять невозможно. Потом он повел нас к павильонам.

Павильоны были огромные. Потолки с переплетениями железных рельсов терялись в темноте где-то высоко-высоко вверху. А внизу стояли декорации каких-то частей квартир, разрезанных то вдоль, то поперек сельских хат, улиц и дворов…

В одном павильоне мы даже издали видели съёмку. Декорация изображала часть какого-то заводского цеха. У станка, ярко освещённый огромными прожекторами (их называют «дигами»), стоял молоденький паренёк, а к нему шла девушка. Но дойти никак не могла, потому что лысый режиссёр в тёмных очках всё время её останавливал, кричал «Стоп!» и отправлял назад. И опять она начинала идти, и опять он кричал «Стоп!» и, размахивая руками, что-то объяснял ей. А платформу с оператором, который «наезжал» на неё камерой, два дяденьки в спецовках терпеливо оттягивали по рельсам назад.

Как только мы зашли в этот павильон, наш учитель труда Александр Иванович, увидев станок, тихонько воскликнул:

– О! 16К-20! Универсальный токарно-винторезный станок! Я работал на нём!

И столько было радостной нежности в его голосе, будто он встретился с другом детства.

А потом Виктор Михайлович завёл нас в большую комнату, в которой был накрыт длинный стол; возле него хозяйничали дедушка Сурена Акоп – такой же длинноносый и симпатичный, только лысоватый и с маленькими усиками – и два молодых человека в джинсах и ярких куртках– наверно, ассистенты Виктора Михайловича.

На столе стояли блюда с разными бутербродами, конфетами, пирожными, яблоками, бутылки с пепси-колой, лимонадом и минеральной водой.

Все сели за стол, налили себе в бокалы кто что хотел. И тогда поднялся Виктор Михайлович и сказал:

– Друзья! Мне очень приятно принимать приятелей и одноклассников, а также учителей нашего дорогого Сурена, Суренчика, как мы его называем. Мы все, вся съёмочная группа: и я, и главный оператор, и директор картины, и весь творческий состав, рабочие, электрики, осветители, – все за этот месяц очень полюбили его. Он очень искренний, я бы сказал, органичный мальчик. И настойчивый, трудолюбивый. Работать с ним было радостно. И работа его в нашей картине, я бы сказал, чрезвычайно интересная. Фильм ещё не готов. Не знаю, каким он выйдет. Но всё равно работа Суренчика на сегодняшний день – я бы сказал, украшение отснятого материала. И я надеюсь… Тьфу! Тьфу! Тьфу! – режиссёр повернул голову налево и быстро трижды плюнул через левое плечо, – что всё будет в порядке. Дорогой Суренчик, конечно, далеко-далеко не все, кто снимается в детстве в кино, становятся потом киноактёрами. Большинство не становится. Поэтому не думай, что твой жизненный путь уже определился, что ты уже актёр. Нет! Но если случится так, что ты все-таки станешь актёром, то я очень хотел бы иметь возможность ещё раз снять тебя, уже взрослого, в своём фильме. Желаю тебе удачи, дорогой мой!.. – Виктор Михайлович обнял и поцеловал Сурена.

Все зааплодировали.

Потом выступила наш завуч Вера Яковлевна. Она с воодушевлением говорила о дружбе народов, о современном кино и важнейших задачах, стоящих перед ним.

После неё выступила Лина Митрофановна, которая тоже говорила о дружбе народов и о кино, являющемся одним из самых важных видов искусства.

– Только почему-то фильмов для детей у нас создают очень мало, – под конец сказала она, опустив глаза.

Тина Гавриловна отдельно не выступала, она ограничилась звонкой репликой с места о том, что было бы хорошо, если бы учителей почаще приглашали на киностудию.

От класса выступила Надя Травянко, староста. Она рассказала, как в классе все хорошо встретили Сурена, пожалела, что быстро пролетел этот месяц и что он уже уезжает…

– Он очень хороший и вежливый мальчик. Просто очень.

– Не то, что некоторые! – воскликнула Тося Рябошапка.

– Вот именно! – подхватила Надя и села.

И тут вдруг выступил дедушка Сурена Акоп.

– Дорогие мои! Прекрасные вы мои! Огромное вам, как гора Арарат, спасибо! За добрые слова и искренние чувства! За внимание и уважение к моему внуку Сурен-джяну. От всей семьи Григорян спасибо! Я всех вас приглашаю к нам в Ереван. А пока что я хочу, чтобы вы попробовали наше национальное блюдо. Долма называется, – и дедушка Акоп достал из-под стола завёрнутую в кошму огромную кастрюлю, развернул, снял крышку и начал накладывать на тарелки маленькие дымящиеся голубцы. Голубцы были необычные: вместо капусты – виноградные листья. Ничего подобного я никогда в жизни не ел. Они просто таяли во рту. И, несмотря на то что кое-кто уже ел пирожные и конфеты, все набросились на эту долму. Даже тосты о дружбе народов на какое-то время прекратились. Слышалось только причмокивание и возгласы: «Ах!», «Ох!», «Ух!», «Ну-у!..»

Наконец все насытились, и Виктор Михайлович, обращаясь к нам, сказал:

– Мальчишки и девчонки! А теперь, может, художественную часть устроим? А? Может, кто-то споёт, стихотворение прочтёт, станцует? А? Да не стесняйтесь. Не стесняйтесь! Ну!

Лина Митрофановна подхватила:

– Ой! Правильно! Тося, Надя, Нина! Ну! Ну давайте!.. Таня! Ты же у нас артистка! Виталик! Ты же так хорошо читаешь стихи! Ну!

Однако все только переглядывались, хмыкали и наклоняли головы. Никто не осмеливался начать первым. И тогда какая-то сила вдруг подбросила мою руку вверх.

– О! Стёпа! Давай! – радостно воскликнула Лина Митрофановна.

Я поднялся с мыслью: «Да будь что будет!»

– Я тоже хотел быть артистом! – мрачно сказал я. – Только не в кино, а на эстраде. Певцом хотел стать. Как Гнатюк.

Все дружно засмеялись. Потому что я специально это сказал, чтобы всех рассмешить. Как Тарапунька. Ещё и губы трубочкой вытянул вперёд так же, как он, когда «тюк» произносил.

– А что – разве плохо? Певцом, по-моему, лучше всего. И популярность у певцов самая большая, и… всё остальное… Так вот я и решил певцом стать. Голос у меня, слышите, какой? О-о-о! – заревел я. Все опять засмеялись. – Хороший? Правда? А вот слуха, честно говоря, меньше, чем певцам нужно. Это немного меня огорчало. Но мой дедушка Грицько сказал, что слух – это такая вещь, которую можно развивать. Главное для певца – все-таки голос. Так вот я и начал развивать свой слух. Дома мне его развивать мама не разрешала, поэтому я его на выгоне развивал, когда корову пас. Корове это очень понравилось, она даже не паслась, всё время слушала. Только почему-то доиться перестала… Начать свою карьеру я решил с художественной самодеятельности, а чтобы не так страшно было, дружков своих, Василя и Андрюшу, подбил на ансамбль «Школярики-дударики». Я тяну, они подхватывают.

Однажды в соседнем селе был концерт художественной самодеятельности. Местного ансамбля «Доремифасоль». Конечно, мы поехали послушать конкурентов. Запрягли в телегу кобылу Муську, спокойная она такая, и пение моё любит. Других лошадей почему-то моё пение пугало, они брыкались, прядали ушами, а Муська ничего. Поехали. Побывали на концерте. Раскритиковали «доремифасольцев» вдребезги. «Разве это самодеятельность? В нашем селе петухи лучше поют, чем их солисты!..» Ехали назад – всю дорогу пели. Я запевал, ребята подхватывали. Много песен спели. И почти все почему-то начинались на «Ой»: «Ой, в поле ветер веет…», «Ой, верба-верба…», «Ой, я несчастный…», «Ой, говорила мне мать…», «Ой, чёрная туча…» и тому подобное. Это «ой», запевая, я выкрикивал так, как будто с меня шкуру сдирали. Выходило очень здорово. Охрипли мы наконец и решили немного отдохнуть.

Ехали мы, свесив ноги с телеги, как все на телегах ездят. Я с одной стороны сидел, ребята – с другой, спинами ко мне. Еду я, ногами болтаю. И вдруг – раз! – нога моя между спиц попала.

«Ой, нога!» – заорал я. А ребята думали, что это я опять песню запел, и как подхватят: «Ой, нога-а, нога-а!..»

Я кричу, а они поют. Я кричу, а они поют. Хорошо, что кобыла Муська была всё-таки музыкальная, не зря вторым голосом подыгогокивала, – услышала, что я что-то не то, что-то фальшивлю, остановилась, голову назад повернула. Это и спасло мою ногу. А то бы остался я хромым на всю жизнь.

После этого случая петь я бросил и артистом уже больше быть не хочу, – махнул я рукой и сел.

То ли действительно всем понравилось, то ли сегодня они были такими добрыми, но все так весело смеялись и так дружно аплодировали, что я даже покраснел.

– Молодец!

– Молодец!

– Молодец! – слышалось отовсюду.

Но одно «молодец» было для меня особенно дорого. Его сказал Игорь Дмитруха. И по глазам я видел, что он не лукавил. И так был он мне симпатичен в эту минуту, так симпатичен! Ну, дразнил он меня когда-то Мухой, ну, подшучивал надо мной, ну, смеялся! Ну и что? Я уже об этом забыл. А как он туфлю той девочки из-под колеса выхватил! Вот этого я не забуду никогда. Тогда я ему искренне сказал «молодец», а теперь он мне… Рассчитались как будто.

И ещё одно «молодец» было для меня очень приятным. Его сказала Туся Мороз. Правда, я не слышал и сквозь шум услышать не мог – она сидела далеко от меня. Я прочитал по её губам и по глазам…

И Валера Галушкинский, и Лёня Монькин, и Спасокукоцкий с Кукуевицким, и Люба Присяжнюк, и Надя Травянко – и все-все смотрели на меня и смеялись. Но это был совсем не такой смех, как тогда, когда я был Мухой! Это же совсем не такой смех!

Если самая большая на свете радость, которая переполняет тебя, переливаясь через край, называется счастьем, значит, я был счастлив в эти минуты. Как я им всем был благодарен!

Что мне говорили, как хвалили меня, пересказывать не буду. А то ещё скажете, что я самый обыкновенный хвастун. Просто так получилось, что я первый выступил со своим номером, отважился, поэтому меня и хвалили.

То, что я им рассказал, я не сам выдумал, и такого со мной на самом деле не было. Это я в одной книжке когда-то вычитал, но, пересказывая, немного изменил, к себе примерил.

После меня выступала Таня Верба. Пела. Очень хорошо пела. И хлопали ей не меньше, чем мне. Потом Виталик Дьяченко читал стихи. И ему тоже аплодировали.

А потом Спасокукоцкий с Кукуевицким показали акробатический этюд. Правда, не совсем удачно. Спасокукоцкий взобрался Кукуевицкому на плечи, а тот не выдержал и упал. И Спасокукоцкий шлёпнулся на пол. Однако они не растерялись, а сделали вид, будто так и надо, вроде бы это был шуточный этюд.

А потом начали говорить, кто кем будет.

Ну, Сурен, Таня Верба и Виталик Дьяченко, понятное дело, артистами. Меня как-то по инерции тоже в артисты записали. Я не стал слишком сопротивляться, пусть записывают: клоуны же – артисты.

Игорь Дмитруха сказал, что он, наверное, будет пограничником, начальником заставы.

Валера Галушкинский ещё с детского сада мечтает стать капитаном дальнего плавания.

Спасокукоцкий с Кукуевицким собрались в космос, они не сомневались, что станут космонавтами. Невысокие, крепкие, спортом занимаются – как раз то, что нужно.

Лёня Монькин увлекался филателией, то есть коллекционированием марок, и потому решил связать свою жизнь с магазином «Филателия» – хотел быть директором этого магазина.

Тут Александр Иванович, наш учитель труда, не выдержал:

– Ты смотри! Одни артисты и космонавты! Ещё и директор! И ни одного тебе рабочего. А кто же вас, артисты, будет кормить и одевать? Да и в космос вас же ещё запустить надо. Кто же это будет делать? А? Ну, артисты!..

Все опустили глаза. Действительно, вышло как-то не очень.

Время так быстро пролетело, что мы и опомниться не успели, как надо уже было ехать к Бондаренко за родителями Сурена и за вещами, а потом в аэропорт «Борисполь». Ехали тем же студийным автобусом. Все решили провожать Сурена в аэропорт. Только несколько учеников, у которых были уважительные причины, а также Ольга Степановна и Ирина Владимировна, которые куда-то спешили, по дороге вышли.

Когда в автобус подсели семья Бондаренко и родители Сурена, стало ещё веселее и прибавилось шума. Всю дорогу папа Сурена и Бондаренко обнимались друг с другом и с режиссёром Виктором Михайловичем и несколько раз пытались петь. Но ни одной песни так и не спели.

Таких шумных проводов «Борисполь», вероятно, давно не видел и не слышал.

– Тише! Тише! Мы не услышим, как объявят посадку на наш самолёт! – время от времени вскрикивала Лина Митрофановна. Она почему-то считала себя ответственной за проводы.

И вот, когда наконец объявили посадку на самолёт Киев-Ереван и все бросились поспешно обниматься, Сурен вдруг подошёл ко мне, обнял за шею и горячо зашептал прямо в ухо:

– Степанян! Чтобы ты знал! Муха по-армянски – чанч! Понимаешь? Чанч! Только пока что – тс-с-с!.. Никому!

Я раскрыл рот, но… не смог и не успел ничего сказать. Сурен уже бежал к родителям, которые махали ему из очереди, которая двигалась сквозь узкую дверь на лётное поле.

– Что? Что он тебе сказал? – бросились ко мне Спасокукоцкий с Кукуевицким и Галушкинский.

– Ничего… особенного… Сказал, что я хороший парень и вы должны хорошо ко мне относиться. Вот!

– Хи-хи! – засмеялся Галушкинский.

Спасокукоцкий с Кукуевицким засмеялись тоже. Но добродушно, незлобно.

Времена насмешек надо мной закончились.

Глава XXI

«Тайна скомороха Кияна». Чак исчезает… «Деда! Вы приехали?!» Я рассказываю ему всё. Опять – Туся. До свидания!.

В душе моей беспорядок, хаос.

Разные, противоречивые мысли и чувства громоздятся, перебивают друг друга и путаются.

Я не могу ещё опомниться от радостного потрясения на киностудии, когда мой шестой «Б» наконец признал меня, принял в свою дружную семью и из затравленного Мухи я превратился чуть ли не в героя, которому все аплодируют и кричат «молодец!».

Но всё-таки – нет! Герой не я. Герой – всё-таки Сурен! Сурен! Суренчик! Надо же! Такое придумать: вроде бы Сурен по-армянски – муха. И только для того придумать, чтобы мальчишки перестали меня дразнить. Смог бы я так сделать? Наверное, просто не сообразил бы. А почему? Потому что много думаю о себе, думаю только о себе, о своих переживаниях. Ведь всё это время, все эти почти два месяца я мечтал лишь о том, чтобы утвердиться в новом классе, победить ребят, которые насмехались надо мной, утереть им нос. А временами, чего греха таить, разве не подумывал я даже о том, чтобы отомстить им? Подумывал. Ой, подумывал! Чего только я им мысленно не желал, даже вспомнить стыдно.

И, честно признаюсь, мне так хотелось раскрыть секрет этого веселящего зелья, смех-травы – для себя. Только для себя! Чтобы смеяться им всем в лицо, чтобы никакие их насмешки не могли выбить меня из колеи, чтобы, наоборот, я над всеми ими мог сколько угодно подшучивать и смеяться.

И опять передо мной возникает образ Чака, удивительного старичка Чака, старого клоуна. И сердце моё щемит и сжимается.

Он так попрощался со мной три дня назад, как прощаются навсегда. Выходит, я его уже больше не увижу? Не услышу его хрипловатого голоса, не загляну в его голубые глаза, чтобы прочитать в них тайну (без которой, как он говорит, человек не может жить)? Никогда не отправлюсь с ним в прошлое в поисках смех-травы? Мне почему-то неприятно даже думать теперь об этой смех-траве, но…

И опять телефон зазвонил так внезапно, что я вздрогнул.

– Стёпа?

– Ой! Это вы?! А я только что думал о вас! Серьёзно! Честное слово!.

– А я о тебе. Вот видишь, как у нас синхронно вышло, видишь… – голос Чака был такой мягкий и приветливый, как будто мы расстались с ним не три дня, а по крайней мере три месяца назад.

– А как ваше здоровье?

– Да ничего… Скриплю ещё, как старая телега. Вот звоню тебе из автомата. Я здесь в парке Примакова гуляю, над Днепром. От тебя недалеко. Если ты не очень занят и имеешь желание, приходи – вместе погуляем немного.

– Сейчас! Сейчас приду! Вы где там будете?

– Возле центральной клумбы, на скамейке. Ну, до встречи!

– Ага!

Это было что-то совершенно фантастическое. Я думал о нём, грустил, что больше его не увижу, и вдруг – он позвонил.

Можно было проехать две остановки на троллейбусе, но мне показалось, что троллейбусом будет дольше – пока его дождешься, а потом он ещё на остановке остановится, да и едет на этом отрезке медленно.

Я побежал бегом. Я вообще люблю бегать. Я быстрый. «Как будто наскипидаренный», – говорит дед Грицько.

Старый Чак сидел на скамейке, положив подбородок на руки, опиравшиеся на палочку. Это было что-то новое. Он никогда раньше не ходил с палочкой.

Я подбежал к нему такой запыхавшийся, что не мог сразу даже поздороваться.

– Ну зачем же ты так бежал? Не пожар же! – но видно было: он доволен, что я так спешил. Глаза его светились нежностью. – Ну садись, отдохни, отдышись немного, – он посадил меня, обнял за плечи. – Хороший день сегодня. Может, один из последних солнечных дней золотой киевской осени… А потом начнутся дожди, непогода, не захочется и носа на улицу показывать. Будешь сидеть в комнате и слушать только, как шумит бесконечный дождь за окном… А сейчас смотри, как красиво! Всеми красками осени переливаются деревья. И здесь, в парке, и там, на склонах, где Выдубицкий монастырь. Красиво!

Я чувствовал: он ждёт, пока я отдышусь, прежде чем начать какой-то разговор. Наконец он посмотрел на меня внимательно и, вероятно, решил: теперь можно.

– Стёпа, скажи – ты же мечтаешь о будущем? О том времени, когда ты вырастешь, повзрослеешь, станешь тем, кем ты хочешь быть? Мечтаешь? Правда?

– Мечтаю! Конечно. Все, по-моему, мечтают.

– Да, конечно. Мечтают все. Но не все представляют свою мечту образно, ярко, в живых картинах. Ты, я думаю, представляешь. То есть не думаю, а уверен. Иначе мы бы не могли путешествовать с тобой в прошлое. М-да… – Чак на минуту умолк, посмотрел на меня с улыбкой и как будто смущаясь. – Хочу я тебя, Стёпа, попросить… – он опять умолк.

– Что? Просите, пожалуйста.

– Пригласи меня на несколько минут в будущее. Хоть бы одним глазом взглянуть… А?

– Как? – растерялся я. – Как же я это могу сделать?

– Очень просто. Так, как делал я. Только я путешествовал с тобой в прошлое. А ты попутешествуй со мной в будущее.

– Ну, так это же вы, а это – я. У вас, наверное, какие-то особенные способности. Вы сами говорили, с помощью гипноза, внушения, или как оно там…

– Нет, Стёпа. Я – это я, но главное – в тебе, главное – это ты. Твоя фантазия, образное картинное воображение. И если бы я не распознал, не почувствовал в тебе это, наши путешествия в прошлое были бы невозможны. Поэтому, если ты очень захочешь и напряжёшь своё воображение, то всё получится. А я со своей стороны тоже, конечно, буду делать усилие.

– Ну… хорошо, – не очень уверенно сказал я, всё ещё не веря, что смогу осуществить путешествие в будущее.

– Нет, Стёпа, если ты будешь таким неуверенным, то ничего не выйдет. Надо преодолеть себя. Надо поверить и захотеть. Слышишь? – в голосе Чака было столько уверенности, что она передалась и мне.

– Ну хорошо! Давайте! – сказал я и, подобно тому, как это делал Чак, взял его за руку. – В какой год отправимся?

– Наверное, в двухтысячный. Интересный же год. Третье тысячелетие начнётся. Это же тебе в двухтысячном тридцать лет будет. Самый лучший возраст для взрослого человека. Возраст исполнения желаний, расцвета, торжества молодости и творческого подъёма. Прекрасный возраст. Давай!

– Давайте! – я сжал его руку, закрыл глаза, напрягая своё воображение, и…

Сначала послышалась музыка. Бодрая, весёлая, радостная и в то же время какая-то необычная – объёмная, стереофоническая и будто неземная: звуки доносились как будто с неба, из далеких миров и отзывались в самом сердце, в каждой клеточке тела.

Потом я увидел, что сижу рядом с Чаком в цирковой ложе. Причем в каком-то незнакомом цирке, в котором я ещё никогда не был.

Гаснет в зале свет, прожектора освещают форганг. И появляется шпрехшталмейстер.

– Дорогие друзья! Дорогие киевляне! – звонким цирковым голосом выкрикивает он. – Поздравляю вас с новым, двухтысячным, годом! Сегодня мы открываем новый экспериментальный цирк «Левобережный». И открываем его премьерой праздничного циркового представления «Тайна скомороха Кияна». Впервые в мире в цирковом представлении используются голографические трюки. Итак, начинаем!

Музыка заиграла марш.

На какое-то мгновение у меня мелькает мысль: «А почему я сижу в ложе? Почему я не на арене или не за кулисами, за форгангом?» Но развить эту мысль я не успеваю, потому что начинается представление – и я забываю обо всём на свете.

Купол цирка вдруг раздвигается, открывая тёмное звездное небо. Звёзды мерцают, перемигиваются, и вдруг одна звезда срывается и летит, прочерчивая небо, увеличивается, увеличивается, падает на арену и превращается в клоуна в одежде скомороха (это, по-видимому, и есть Киян). Потом так же появляются на арене другие скоморохи, их много. Они начинают танцевать, выполнять разные акробатические трюки. Появляется скоморох с медведем, который тоже выполняет смешные трюки. Весело на арене.

Но вот на арену вылетают на конях половцы, гонятся за скоморохом Кияном, падают с коней, опять на ходу прыгают на них, Киян выворачивается, но половцы всё же хватают его, требуют от него что-то. Но друзья-скоморохи выручают Кияна, и он убегает…

На минуту гаснет свет.

И опять срывается с неба звезда, и летит, и падает на арену. И превращается в веселого вихрастого запорожца. Появляются другие запорожцы, танцуют, соревнуются в силе. Выезжает на арену телега, запряжённая волами. Выпрягают запорожцы волов, ставят их на телеги, и один запорожец-богатырь поднимает на плечах телегу вместе с волами.

А вихрастый Смеян-запорожец шутит, всех веселит (это тот самый клоун, который был скоморохом).

Появляются два монаха, они хотят что-то выманить у вихрастого весёлого запорожца, играют на разных инструментах (музыкальная эксцентрика), но он только смеётся над ними. Монахи с угрозами исчезают. И тут на арену вылетают на конях татары с кривыми саблями. Начинается грандиозная пантомима-побоище. Запорожцы побеждают, прогоняют татар…

И опять на минуту гаснет свет.

Срывается с неба звезда и летит, падает на арену. И превращается в клоуна, хромого клоуна Пьера. В руках у него кастрюля… Пьер показывает очень весёлый номер.

И вдруг прямо в небе появляется трапеция. На ней воздушная гимнастка Тереза. Музыка играет старинное меланхолическое танго.

А на арене уже артисты старого цирка в смешных полосатых трико. Начинается, как теперь говорят, спектакль-ретро, то есть пародия на представление старых времен.

Хмурый клоун Рыжий Август сначала просит, потом, угрожая, требует что-то у клоуна Пьера. Пьер пожимает плечами – нет, мол, у меня того, что ты просишь. Рыжий Август, недовольный, отходит.

Долговязый богач-меценат требует у управляющего цирком показать смертельный номер. Тот соглашается. Зовет Рыжего Августа. Что-то говорит ему, показывая вверх на воздушную гимнастку. Рыжий Август исчезает.

На арене – дикие звери. А над ними вверху воздушная гимнастка. Тереза выполняет сногсшибательные упражнения на трапеции. И вдруг трапеция обрывается, и Тереза летит вниз, на арену. Звери не трогают её, убегают с арены.

Клоун Пьер, другие артисты, Рыжий Август, управляющий цирком бросаются к Терезе.

Пьер всё понимает, наносит удар Рыжему Августу, хватает за грудь управляющего. Появляется полиция, Пьера уводят…

И опять гаснет свет. И опять срываются с неба звёзды, много звёзд… И становятся они золотыми зорями и, падая на арену, превращаются во всадников с флагами.

Весело гарцуют на арене бойцы-красноармейцы. И среди них – Пьер и Тереза. Пьер исполняет каскад весёлых номеров, символизирующих победу добра над злом, свободы над рабством, победу народа над угнетателями.

И в этой победе – секрет оптимизма, секрет вездесущности юмора народного, вечного смеха и радости…

Загорается свет. И зал взрывается аплодисментами.

– Хорошо! Спасибо тебе, Стёпа! – шепчет мне Чак.

И я поднимаюсь в своей ложе и кланяюсь. И только теперь вдруг вспоминаю, что это всё значит. Я вспоминаю, что я работаю инженером на заводе «Арсенал» и в то же время увлекаюсь цирком (хотя клоуна из меня не получилось). И вот я написал либретто циркового представления. Следовательно, я – автор. Это моё первое произведение.

Но вот дверь в коридор открывается, и в ложу врываются какие-то люди. Обнимают меня, целуют, вручают цветы.

– Ну молодец! НуСтепанян! Вот чёрт!

Я приглядываюсь и вдруг узнаю – да это же мои одноклассники: Игорь Дмитруха, Валера Галушкинский, Макаронина, Тося Рябошапка, Таня Верба, Туся Мороз… Но как они до неузнаваемости повзрослели! У Игоря Дмитрухи – усы. Лёня Монькин – с бородой. А Валера Галушкинский – лысый. Только Спасокукоцкий с Кукуевицким мало изменились, такие же невысокие, крепенькие, аккуратненькие. А девочки – просто красавицы. С такими причёсками, в таких платьях – можно упасть.

И даже ни о чём не спрашивая их, я уже знаю, что Игорь Дмитруха работает экономистом на заводе, которым руководит Лёня Монькин. А Валера Галушкинский – инженер. А Спасокукоцкий с Кукуевицким – оба врачи, только Спасокукоцкий – стоматолог, а Кукуевицкий – физиотерапевт, к тому же мастер спорта. Таня Верба – певица, солистка Киевского театра оперетты (единственная, кстати, стала тем, кем мечтала быть в шестом классе). Тося Рябошапка – директор ресторана, Макаронина – учительница (кто бы мог подумать!), а Туся Мороз… Я смотрю на Туею Мороз и вдруг не могу вспомнить, кем же она работает. Я только вижу её смеющиеся глаза из-под очков, и сердце моё трепещет: в этих тёмных, глубоких, как бездна, глазах светится что-то далёкое и близкое, как будто огонёк родной хаты на горизонте в ночи…

– Ну Степанян! Молоток! – треплет меня по плечу Игорь Дмитруха. – Поздравляю!

– Поздравляем! Поздравляем! – подхватывают все.

Я оборачиваюсь и смотрю на Чака. Он улыбается и одобрительно кивает мне.

– Друзья мои! – говорю я. – Если представление вам понравилось, то в этом не столько моя заслуга, сколько этого человека. Я хочу познакомить вас. Это один из самых интересных…

И вдруг Чак перебивает:

«Стёпа! Милый! Что ты делаешь? Они же не видят меня. Я же невидимый для них. Меня ведь уже давно нет на свете».

Я оглянулся. Все как-то странно смотрели на меня.

– Ох, эти мне писатели! – воскликнул Лёня Монькин. – Всегда жди от них какой-то неожиданности, розыгрыша какого-то.

– А ну тебя! – махнула рукой Макаронина.

– Вот выдумщик! – подхватила Тося Рябошапка.

– А он и в школе таким был! Не помните, что ли? – сказал Валера Галушкинский.

Я опять посмотрел на Чака, и только теперь до меня дошло, что он сказал… «Меня ведь уже давно нет на свете…»

Друзья что-то говорили, смеялись, но я не слушал. Мне вдруг ужасно захотелось назад, назад в детство. Я сосредоточился.

Что-то зазвенело струной, как будто оборвалось у меня внутри. Опять погас свет в цирке и засветились высокие звёзды.

Я ещё слышал голоса, но уже оторвался от земли и летел в чёрную бездну, только не вниз, а вверх…

Наверное, из будущего назад возвращаться тяжелее, чем из прошлого.

Что-то гудело и дрожало у меня в груди. Я как будто просыпался после тяжёлого сна.

Наконец открыл глаза.

…Я сидел на скамейке в парке имени Примакова. Один. Чака не было.

Возле меня лежал листок бумаги, придавленный камнем. Это была записка. Я взял её.

«Прощай, Стёпа! Ты заснул, и я не хотел тебя будить. А мне уже пора… Спасибо тебе за путешествие! Счастья тебе! И тайн! Обнимаю. Чак».

Я медленно брёл домой.

Почему же он ушёл? Почему не разбудил меня? Неужели это последняя наша встреча? Он такой старенький и так плохо себя чувствует… И я даже не знаю, где его искать, не знаю его адреса. Улица Чкалова[28], а какой номер? Да и имею ли я право его искать?

Он этого не хотел. Он хотел, чтобы осталась тайна, загадка.

Ну что ж! Значит, будет так. Никогда в жизни я всего до конца не узнаю о таинственном Чаке: где он жил, кто его родственники, дети, внуки, может, даже правнуки… А может, он жил одиноко и у него никого не было? Бывают же в жизни и такие одинокие старички.

Чак! Какая странная фамилия! И вдруг я подумал, что это может быть сокращением от «чаклун», то есть чародей, волшебник. А впрочем, вполне нормальная фамилия. Даже писательница есть такая – Чак. Я её книжку видел в библиотеке – «Из биографии слова». Обычная фамилия. Атакой необычный человек.

Я вспомнил взрослого Дмитруху с усами. Взрослого бородатого Монькина. Лысого Валеру Галушкинского… Странно! Игорь Дмитруха – экономист на заводе, которым руководит Монькин. А как он, Дмитруха, подшучивает сейчас над Монькиным! Интересно, если бы Игорь раньше знал, что Монькин станет такой «шишкой» и будет его начальником, как бы он относился к нему? Да и остальные. Если бы они знали своё будущее, как бы они вели себя?

А я?.. Разве я мечтал когда-нибудь стать писателем? А впрочем… Кто его знает. Может, немножко и мечтал.

Я поднялся лифтом на свой двенадцатый этаж, вышел и… остановился как вкопанный.

Под дверью нашей квартиры на чемодане сидел… мой дед Грицько.

– Деда! – бросился я к нему.

– Здорово, разбойник! – дед обнял меня. – Я уже думал, что и ночевать под дверью придётся.

– Вы приехали?! – воскликнул я радостно-бессмысленно.

– Нет. Дома остался. Чемодан мой только приехал, – хмыкнул дед.

– А почему же не позвонили? Мы бы встретили!

– Лучше на день раньше, чем на минуту позже. Вот как поговорил с тобой по телефону, так у меня в пятках и закрутило – кажется, пешком побежал бы в этот Киев. Терпел несколько дней, терпел (баба говорила: «Давай уже на праздники»), а потом не выдержал, сорвался и – вот видишь.

– Ой! Это же так здорово! Это же так здорово, что вы приехали! Это же… – я прямо захлёбывался от радости, и ключ прыгал у меня в руке, не попадая в замок. Наконец…

– Вот это да! – дед так и замер на пороге, увидев нашу мебель. – Ну, господа-а! Мне, селюку, здесь и сесть нельзя. Идём на кухню.

– Да вы что! Вы что!.. А спать вместе будем! Как на печи когда-то. Смотрите, какая широченная, смотрите!

– Эге! Красивая мебель! Ничего не скажешь. Обставляется рабочий класс. Может уже и крестьянство в гости звать. Не стыдно.

– Ну рассказывайте, рассказывайте! Как там? Как у вас? Как баба Галя чувствует себя? Как все остальные? Ребята как – Василь и Андрюша?

– Да ничего. Ребята привет тебе передавали. Может, на зимние каникулы и в гости приедут. Баба Галя просила поцеловать, что я и делаю, – дед неумело чмокнул меня возле уха. – А так всё по-старому. Не очень-то и много времени прошло, неполных два месяца. Никто не умер. Все живы-здоровы. А у тебя как?

– Да ничего. Нормально.

– Ничего? – дед лукаво прищурил глаз. – Ничего? А зачем ты обманываешь? Зачем обманываешь деда? А? По носу же вижу, что у тебя на душе что-то.

От моего деда Грицька не спрячешься. Он просвечивает лучше любого рентгена.

– Да что – на душе? Ничего на душе, – пытался выкрутиться я.

– Ну говори уже, говори. Давай!

Я вздохнул. И начал деду всё рассказывать. Абсолютно всё. От первой моей встречи с Чаком в цирке и до последней встречи сегодня. Обо всех своих путешествиях в прошлое и сегодняшнем путешествии в будущее.

Дед не перебивал меня, слушал очень внимательно, только изредка качал головой, причмокивал, иногда хмурил брови, иногда улыбался… Я рассказывал долго, почти два часа, пытался ничего не пропустить, рассказать так, чтобы дед как можно лучше представил себе всё.

Когда я закончил, дед какое-то время молчал. Потом покачал головой:

– М-да-а-а… Интересно!.. Ин-те-рес-но… Выходит, ты чуть ли не через всю историю Киева, бродяга, пространствовал. М-да-а-а… Феномен человеческого воображения, говоришь? Гм… Кто его знает… Гипноз? Не знаю. Не пробовал. Но, действительно, иногда так размечтаешься, так расфантазируешься, лёжа на сене лицом кверху, что как будто кино видишь… Видать, у тебя, Стёпка, фантазия неплохо работает. Может, и действительно писателем когда-нибудь станешь. А что? Главное же для писателя – это воображение, фантазия. Представлять себе так, как будто ты это глазами видишь. Ну, правда, ещё и работать надо. Потому что то, что ты представляешь, надо ещё и описать так, чтобы читатель твой представил. А это, брат, наверное, непросто. Поэтому не думай, что ты уже Бога за бороду ухватил.

– А я и не думаю.

– Вот… Ну, а что касается веселящего зелья твоего, смех-травы, то, по-моему, оно ни к чему. Если бы я, например, даже и знал секрет этого зелья, я бы его людям не давал. Честно! Радость должна быть не от зелья, не от травы. Это только коровам от травы радость. А человек же – не корова. Человек должен радоваться по-человечески, человеческим радостям, которые даёт жизнь… И ещё скажу: юмор, смех – это дело совместное, коллективное. Вот грустит, скорбит человек, как правило, в одиночестве. Это дело, так сказать, сугубо личное, индивидуальное. И как это не горько признавать, но при самом искреннем желании даже самого родного человека ощутить грусть с такой же силой, с какой её ощущаешь ты сам, почти невозможно. Хотя надо, конечно, помогать друг другу преодолевать грусть. А вот смеётся человек, как правило, в обществе. В одиночку, даже что-то очень весёлое услышав или вспомнив, долго не посмеёшься. Все вместе – вот это смех! Вот это радость! Так вот что я тебе скажу: держись людей, Стёпа! Будь всегда с людьми. Старайся, чтобы они тебя любили. А для этого надо их любить. Будь достоин внимания и уважения людей. И не нужна будет тебе никакая смех-трава, никакое веселящее зелье. Вот! И ещё скажу: со смехом, Стёпа, надо быть осторожным. Над собой смейся, сколько хочешь, а вот над другими – смотри… Тебе смешно, а кому-то из-за твоего смеха, может, плакать хочется.

Я хотел деду сказать, что я никогда, что я…

Но не успел ничего сказать. Внезапно зазвонил телефон. Я схватил трубку.

– Степанян? Привет! А что ты делаешь? – и, не дав мне ответить, Туся затараторила:

– Слушай! Мы в парке имени Примакова. Собираемся там же, возле центральной клумбы. Слушай, если ты и сегодня скажешь, что ты не можешь, я… я…

– Я… – я растерянно посмотрел на деда.

– Кто это? – спросил дед.

– Да… – я заслонил трубку рукой. – Приглашают. Гулять… Одноклассники.

– О! Так беги быстрее!

– А вы?

– А я чаю выпью и отдохну хоть немного. А то до прихода твоих родителей не дотяну. Беги!

– Степанян! Ты что – оглох? Степанян! – кричит в трубку Туся. – Алло! Алло!

Я открыл трубку:

– Алло! Ну чего ты кричишь? Сейчас приду. Приду! Сейчас…

Какой у меня хороший дед! Мой дед Грицько! Как я его люблю! Всё-всё на свете он понимает. Всё-всё…

И вот я бегу в парк Примакова.

Там ждут меня. Там ждёт меня мой шестой «Б».

Я уже всё рассказал. До свидания!

Я бегу.

Я спешу.

До свидания!

Примечания

1

Тарапунька и Штепсель – псевдонимы эстрадных артистов Тимошенко и Березина. Дуэт Тарапунька и Штепсель появился в 1946 году, пользовался большой популярностью у зрителя и существовал на протяжении сорока лет. – Примеч. ред. (здесь и далее).

2

Сейчас Контрактовая площадь.

3

Сейчас Новодницкий парк.

4

В настоящее время улица Банковая.

5

Олег Попов – клоун; один из самых знаменитых цирковых артистов СССР.

6

Олег Попов выступал в клетчатой кепке.

7

Юрий Владимирович Никулин (1921–1997) – актёр театра и кино, участник Великой Отечественной войны; с 1982 главный режиссёр и директор Цирка на Цветном бульваре (Москва).

8

Сейчас улица Олеся Гончара.

9

Сиряк – халатообразная одежда, которая шилась из грубого сукна преимущественно серого цвета.

10

Чемерка – верхняя, отрезная по талии одежда; сборки в ней делались не только на спине, но и спереди.

11

Сейчас гостиница «Премьер Палас».

12

Сейчас улица Архитектора Городецкого.

13

Сейчас улица Лютеранская.

14

В настоящее время гостиница «Украина».

15

Сейчас улица Жилянская.

16

Так во время немецкой оккупации называлась улица Дмитриевская.

17

Так во время немецкой оккупации называлась улица Богдана Хмельницкого.

18

Сейчас Софийская площадь.

19

Пантофли – мягкие комнатные туфли, обычно без каблуков.

20

О казаках-характерниках ходили разнообразные легенды. Их сверхчеловеческие способности удивляли даже бывалых казаков. Простые люди называли их чародеями, а попы утверждали, что в них вселился бес.

21

Сейчас Контрактовая площадь.

22

Джура – оруженосец у казацкой старшины.

23

Постолы – грубая обувь из целого куска кожи, стянутого сверху ремешком.

24

В настоящее время Городской сад.

25

С 1992 года в этом здании Киево-Могилянская академия.

26

Сейчас станция метро «Шулявская».

27

Сейчас станция метро «Оболонь».

28

Сейчас улица Олеся Гончара.

Content

Всеволод Нестайко
Загадка старого клоуна

Глава І Здравствуйте!.. Я, мама, папа, дед Грицько и баба Галя

Глава IІ Шестой «Б». И зачем мы переехали в этот Киев?!

Глава IIІ Цирк. Неожиданная встреча. Таинственный старичок Чак в антракте рассказывает мне о прошлом

Глава IV Первое путешествие в прошлое. 1912 год. Базар. Бывший клоун Пьер Стороженко выручает гимназиста Чака

Глава V «У каждого в жизни должна быть своя тайна»! Что мне ваши переживания!

Глава VІ Самая длинная. Потому что много событий в ней происходит… Пиротехник Фёдор Иванович Смирнов. Мы идём в «Гиппо-Палас». Мадемуазель Тереза Смертельный номер. «Не убивай меня, я открою тебе секрет…»

Глава VII Неужели я больше не увижу его? Открытие: у Туси глаза, как у Терезы! «Ха-ха-ха! Муха влюбился в Туську Мороз!» А может, она всё-таки есть, смех-трава?! Встреча возле лавры

Глава VIII Опять базар. Свидание через тридцать лет. «Помоги мне, Стёпа»! Я иду в гестапо

Глава IX Так вот она, таинственная новость Спасокукоцкого! Сурен Григорян. «Не слушай его! Это же Муха!» – «Здравствуй, Стёпа!..»

Глава X Подол. Куренёвка. Приключение в хате деда Хихини. «Как там у вас, в будущем?» Я получаю цепом по голове

Глава XІ Мы едем в музей. Неожиданная встреча. «Завтра в четыре!»

Глава XIІ «Ты веришь, когда читаешь сказки?» Елисей Петрович. Приорка. Разговор с дядьколл Миколой

Глава XIIІ Неожиданная радость. Игорь переживает. Мы отправляемся в путешествие к куренёвским запорожцам Братья-доминикане

Глава XIV Нам поставили телефон. Лофофора. Что такое юмор? Отправляемся во времена Богдана Хмельницкого

Глава XV В монастыре. Шайтан-ага. Хмельницкий вступает в Киев. Слава!.. Слава!.. Коварный удар. «…Скоморох Терёшка Губа… один из тех семидесяти…»

Глава XVI Степанян!.. Экскурсия в Софию. Зря я отказался… Путешествие к Григорию Саввичу. Тайна ещё не разгадана

Глава XVII Приключение на троллейбусной остановке. Молодец!.. Мебель. Я говорю по телефону с дедом Грицьком Две двойки, но я радуюсь

Глава XVIIІ Путешествие в 1068 год. Терёшка Губа. Восстание. «Люди, опомнитесь!». Чак чувствует себя виноватым

Глава XIX Таинственное поведение Сурена. Куда мы идём? «Айда с нами!» Творческая встреча. «Ну, Монькин! Ну, молоток!..»

Глава XX Прощание с Суреном. Экскурсия на киностудию. Почему я не стал певцом «Что он тебе сказал?»

Глава XXI «Тайна скомороха Кияна». Чак исчезает… «Деда! Вы приехали?!» Я рассказываю ему всё. Опять – Туся. До свидания!.

Примечания