Анна Малышева

Алмазы Цирцеи

Глава 1

Елена второй месяц работала в этом большом отеле на Садовом кольце, но до сих пор каждый вечер являлась на работу с замирающим сердцем, спрашивая себя – не сон ли эта новая жизнь, не мерещится ли ей недавно выстроенное шестиэтажное здание из голубого стекла, стали и бетона? Она поступила сюда на должность помощника ночного администратора, поступила очертя голову, наудачу, только бы порвать с прошлым, резко переменить судьбу.

Первое время женщина пребывала в состоянии непроходящей паники. С девяти вечера до девяти утра она решала десятки вопросов, которыми прежде ей не приходилось задаваться. Как, например, успокоить недовольного постояльца, получившего номер окнами на шумный проспект, а не в тихий двор, при условии, что номера окнами во двор все заняты, а он бронировал именно такой? Свалить ли вину на клерка, неправильно оформившего бронь? Извиниться и предложить скидку? Послать в номер шампанское и коробку пирожных, уверяя, что это прискорбное недоразумение никогда впредь не повторится? Требовалась фантазия, такт, умение выслушивать обидные вещи с самым внимательным видом, не теряя при этом достоинства.

– Тебе помогает то, что ты симпатичная, – просветила ее Вера, старшая горничная, также работавшая в ночную смену.

Женщины успели сдружиться и уже пару раз выручали друг друга в сложных ситуациях. Вера, далеко не новичок в своем деле, давала неопытной приятельнице множество ценных советов. Она держалась так, будто была намного старше, хотя женщины оказались ровесницами. Елена в свои тридцать два года чувствовала себя почти девчонкой перед наставницей.

– Мужчины быстро успокаиваются, если перед ними начинает извиняться хорошенькая женщина, – авторитетно продолжала старшая горничная. – Ну а недовольным дамам бывает достаточно прислать симпатичного официанта с шампанским и пирожными за счет отеля.

– Если бы всегда хватало пирожных! – вздохнула Елена.

На днях, в период майских праздников, когда отель был забит до отказа, произошел инцидент, после которого она перестала думать, что ей так уж повезло с должностью.

В одноместный двухкомнатный люкс на шестом этаже заселилась дама лет пятидесяти, прибывшая из Петербурга. Коридорный, отвозивший в номер тележку с четырьмя большими кожаными чемоданами, на обратном пути подмигнул проходившей мимо Вере и сообщил, что дама дала ему большие чаевые, чемоданы у нее – от Луи Виттона, настоящие, и вообще она «озверенски шикарная сучка»! Случившаяся тут же рядом Елена одернула парня, предупредив его, что он должен оставить при себе свое мнение о постояльцах и не высказывать его так громко, да еще в стенах отеля. Парень, подрабатывавший по ночам студент престижного вуза, будущий маркетолог, ответил ей дерзостью. Елена, вспыхнув, пригрозила донести начальству, что Сергей, как ей точно известно, вступал в интимные отношения с клиенткой, месяц назад проживавшей в люксе на пятом этаже.

– Здесь, Сережа, не бордель! – зловещим шепотом заключила она отповедь. – Еще одна попытка подработать таким образом – и ты вылетаешь на улицу!

Парень замолчал и покатил к грузовому лифту опустевшую сверкающую тележку. После этой стычки он игнорировал Елену и откликался на все ее обращения и просьбы крайне неохотно. Но это было пустяком по сравнению с тем, что случилось на вторую ночь после приезда дамы из Петербурга.

До часу ночи все происходило в обычном режиме. Схлынула одна волна постояльцев, прибыла другая. Клиенты поднимались в номера, переодевались, спускались в ресторан, выходили в город, возвращались… Большой отель никогда не спал, в коридорах постоянно слышались шаги, голоса, мелькали лица, которые память Елены уже моментально делила на знакомые – то был персонал, и незнакомые – гостям она дежурно улыбалась. Но вот во втором часу ночи в этом хаотичном и все же упорядоченном течении жизни произошел сбой.

Она как раз находилась на шестом этаже и краем уха уловила необычно громкие голоса в одном из люксов. Прислушавшись, Елена поняла, что это работает телевизор. Он был включен на немыслимую громкость, и женщина в панике бросилась на звук. Ей без труда удалось вычислить номер – 617, тот самый люкс, куда заселилась «озверенски шикарная» дама из Петербурга. Елена решительно постучала, не получив ответа, повторила попытку. В коридор вышел мужчина из соседнего номера. Вид у него был ошалевший, он кутался в купальный халат и приглаживал взъерошенные после сна волосы.

– Что это? – спросил он, увидев форменный пиджак Елены с эмблемой отеля.

Она умоляюще улыбнулась, продолжая стучать.

– Одну минуту… Сейчас я все выясню. Откройте! – Не выдержав, женщина повысила голос и с силой подергала ручку.

Ей казалось, что за дверью происходит некое движение, хотя оглушительные голоса, раздающиеся из телевизора, перекрывали все. Она метнулась к стойке портье, но там, как на грех, никого не оказалось. В ночное время дисциплина в отеле заметно падала, служащие частенько отлучались со своих постов, и в этом была одна из трудностей ее новой работы.

– Что за безобразие! – Постоялец с перекошенным лицом наблюдал за ее бесплодными попытками достучаться в номер 617. – Я еду в аэропорт в шесть утра, собирался выспаться, а тут…

– Откройте, или я позову охрану! – крикнула Елена.

На этот раз она действительно различила нечто, кроме воплей спортивного комментатора. Как будто прямо за дверью кто-то тонко и жалобно подвывал – не то человек, не то испуганное животное. В этом звуке было что-то запредельно несчастное, и Елена содрогнулась, еще не понимая отчего. На ее счастье, на шум прибежала Вера.

– Чего ты ждешь? – бросила она подруге, разом уяснив ситуацию. – Зови Никиту! Или лучше я сама! – И выхватила из кармана передника телефон.

Спустя минуту прибежал запыхавшийся охранник. Для порядка постучав в дверь, он достал универсальный ключ и отпер ее. Елена первой переступила порог и, ни на что не оглядываясь, бросилась к телевизору и выдернула вилку из розетки. Наступившая тишина показалась всем оглушительной.

Комната была пуста, но все в ней говорило о недавнем присутствии человека. В пепельнице на столе дымилась тонкая сигара, наполовину превратившаяся в столбик пепла. Рядом стоял хрустальный бокал, на треть наполненный янтарной жидкостью. Тут же красовалась початая бутылка дорогого французского коньяка. Везде – на креслах, на диване, на ковре – валялись скомканные, измятые вещи. Казалось, кто-то вытряхнул все содержимое чемоданов, загромождавших проход в спальню, и долго рылся в тряпках.

– Извините! – довольно агрессивно обратилась Елена в сторону спальни, темной и безмолвной. – Я должна вам кое-что сказать!

– Она в ванной! – прервал ее испуганный шепот Веры. Старшая горничная указывала на закрытую дверь, сквозь матовое стекло которой лился смягченный золотистый свет. – Я уже стучала, не открывает!

Тут ничем не помог бы и Никита. Дверь ванной нельзя было открыть универсальным ключом, она запиралась только изнутри. Елена, предчувствуя что-то совсем уж недоброе, подошла и нажала ручку. Та не поддалась.

– Придется дверь ломать, – тихо сказала она.

В ответ раздался ужасающий пронзительный вой, и на этот раз Елена не сомневалась – это человек. Но что могло до такой степени напугать состоятельную бизнес-леди в тщательно охраняемом отеле? Елена видела ее лишь раз, и тогда лицо гостьи, беспощадно заколотое ботоксом, не выражало ровно никаких эмоций. В ее ушах сверкали крупные бриллианты, она раздавала большие чаевые, ее чемоданы внушили уважение даже циничному мальчишке-коридорному. Она заказала себе в номер вегетарианский ужин три часа назад, поздно вернувшись из города. Вот и все, что знала о ней Елена. По ее мнению, дама являлась самим воплощением материального успеха. Неужели это она так истошно вопила, забившись в ванную комнату, прячась там неизвестно от кого?

Ночного администратора, которому формально подчинялась Елена, на месте не было. Собственно, его не было по ночам в отеле вообще никогда. Эта должность являлась неким мифом, но некто получал за нее совсем не мифические деньги. Елена же, являясь подчиненной, самостоятельно должна была решать все. Сейчас на нее выжидающе смотрели Вера, Никита и окончательно проснувшийся постоялец из соседнего номера.

– Никита, ломай! – приказала она охраннику.

Тот налег плечом на дверь, покраснел, поднатужился… Хрустнул замок, ахнула Вера, первой заглянувшая в образовавшуюся щель. Елена, опомнившись, обернулась к постояльцу:

– Прошу вас, вернитесь в свой номер! У нас тут небольшое недоразумение…

Но тот не собирался уходить и вряд ли вообще что-то услышал. Мужчина не сводил глаз с жалкого, затравленного существа, жавшегося в углу ванной, под раковиной, среди кучи сорванных полотенец. Существо корчилось и вопило, словно терзаемое сотней бесов, его неестественно огромные глаза были пугающе яркими и мало походили на человеческие. Такие глаза-блюдца рисуют принцессам маленькие девочки, еще незнакомые с законами анатомии. Увидев толпившихся в дверях людей, существо под раковиной окончательно потеряло рассудок от ужаса и попыталось покончить с собой, намотав на жилистую худую шею поясок от халата и крепко затянув его концы трясущимися руками.

Елена, совладав с первым испугом, с помощью Веры и Никиты предотвратила несчастье. Они перетащили упиравшуюся женщину, которой бог знает что мерещилось, в комнату, силком уложили ее на диван, и пока Вера прикладывала ей ко лбу холодный компресс, а Никита выдворял из номера сбежавшихся на шум зрителей, Елена вызвала «скорую». Врач навскидку определил приступ белой горячки и поздравил персонал с тем, что они успели предотвратить попытку самоубийства.

– Им в этом состоянии мерещатся всякие черти, и они на все готовы, только бы «спастись», – пояснил он. – Она из этой бутылки пила? Немного приняла, грамм сто… Потому, видно, все и случилось. Выпила бы больше, легла бы себе спать.

– Она не похожа на алкоголичку, – растерянно проговорила Елена. Больную уже несли на носилках, предварительно вколов ей несколько ампул лекарства. Она стонала, обводя стены померкшим взглядом и с ненавистью косясь на санитаров.

– А я каждый день таких красавиц откачиваю, – махнул рукой врач, продолжая быстро писать на бланке. – Денег у них полно, так что не живется-то, спрашивается?

Дама вернулась через трое суток, поздно вечером, когда Елена уже заступила на смену. Она выглядела все такой же замкнутой, холодной и благополучной. О случившемся не было сказано ни слова. Дама оплатила счет, оставила чаевые и отбыла со своими чемоданами как ни в чем не бывало. Но Елену уже не обманывал ее корректный вид. Теперь она замечала то, что ускользнуло от ее внимания раньше, – отсутствующий взгляд гостьи, ее неестественно прямую спину, вялую речь. Она будто спала наяву, и ее глубокое равнодушие к окружающему миру можно было объяснить неврологическим расстройством.

– Часто такое тут бывает? – спросила Елена у Веры, когда клиентка, доставившая всем так много хлопот, уехала.

– А ты не жалуйся, – прищурилась та, радуясь случаю дать очередной совет. – Дамочка ничего особенного не натворила. Пошумела немножко, и ау! Я на своем веку видала таких, которые поджигали номер, били стекла, да и с ножом на персонал кидались, бывало… Нет, не здесь, тут еще ничего не случалось, это же совсем новый отель, чистенький, без прошлого! А я десять лет проработала в «России», вот там навидалась… И ты еще насмотришься, привыкнешь. Главное – не теряйся, помни, что они тебя не съедят!

Новая приятельница любила давать советы, но Елена впервые в жизни была за это благодарна собеседнице. Она в самом деле нуждалась в поддержке. Даже если ночь проходила спокойно и ничего не случалось, она все равно ощущала стресс. У нее пропал аппетит, зато все время хотелось спать. Возвращаясь домой часам к одиннадцати утра, Елена зарывалась в постель, накрыв голову подушкой, чтобы не слышать дневного шума многоквартирного дома, и засыпала как мертвая. Ей ничего не снилось – за полтора месяца ни разу. И она была уже за это благодарна новой работе. Хотя бы семь-восемь часов в сутки Елена не думала о том, что ее прежняя жизнь разбита вдребезги, что она в одночасье потеряла мужа, лучшую подругу и мужчину, в которого была влюблена[1].

Смирился ли Руслан с тем, что она собиралась ему изменить, Елена не знала. Она редко созванивалась с мужем, после того как он ушел из дома. Руслан безостановочно разъезжал по области, жил на строительных объектах, где его фирма монтировала антенны, или у холостых друзей. Иногда приезжал в спортивный интернат к сыну, привозил подарки, интересовался успехами и неизменно передавал «привет маме». Артем переадресовывал матери этот привет с саркастической улыбкой, давая понять, что в грош его не ставит. Елена чувствовала себя виноватой и в свою очередь тоже привозила мальчику подарки, сладости – чаще, чем прежде, когда в их семье царил мир.

«Что я делаю, а еще педагог по образованию! – ругала она себя после очередного такого визита. – Забрасываю парня подачками, вместо того чтобы правдиво с ним поговорить о том, почему мы с папой расстались! Ведь он все понимает и скоро начнет пользоваться нашей трусостью!» Однако как трудно было удержаться от покупки очередного подарка, когда мальчик говорил: «Папа привез мне бутсы, знаешь, фирменные, какие я давно хотел…

Папа обещал мне ноутбук, если я закончу год без троек… Папа…» Вступая в безмолвное и почти бессознательное соперничество с мужем, Елена пыталась отстоять свои права на сына, делала ошибку за ошибкой и ненавидела себя за это…

Старая подруга, с которой она порвала после того, как узнала об ее двойном предательстве, больше не пыталась до нее дозвониться. Как ни удивительно, Елена почти простила Лере то, что та когда-то завлекла ее мужа и умудрилась на краткое время стать его любовницей. Это было почти смешно, ведь впоследствии эти двое просто ненавидели друг друга, будто стыдясь того, что натворили. Но вот то, что Лера выдала ее Руслану, когда Елена рассказала ей о своем тайном романе, набиравшем обороты…

«Она донесла на меня, хотя я даже не решилась изменить мужу. С этого момента все пошло прахом… Руслан превратился в тупое ревнивое чудовище, я оправдывалась до тех пор, пока не начала злиться, – настоящей-то вины на мне не было… А с Мишей у нас так ничего и не получилось».

Михаил, кстати, звонил ей куда чаще, чем муж, хотя она никак его не поощряла. Их роман рухнул, дойдя до критической точки, когда, собственно, должна была начаться фаза серьезных отношений. В события вмешалось нечто роковое, то, чего никто не мог предвидеть. Внебрачная дочь Михаила была заподозрена в жестоком убийстве своего отчима. Частично подозрения пали и на самого Михаила. Потом ему пришлось дать объяснения по поводу исчезновения драгоценностей, принадлежавших дочери… И полностью доказать свою невиновность он так и не смог. Михаил был задержан, ему предъявили обвинение в краже, и если бы Елена не уговорила его дочь забрать заявление, дело обернулось бы несколькими годами тюрьмы.

Сейчас, пару месяцев спустя после всех этих событий, слушая его оживленный голос в телефонной трубке, она поражалась тому, как быстро этот человек умеет забывать. «Как с гуся вода! А ведь был абсолютно раздавлен! Если бы я не вмешалась, не упросила Киру простить его, он бы сейчас сидел… Обокрасть собственную дочь, для которой за всю ее жизнь не сделал ровным счетом ничего, разрушить мою семью, так что я не представляю, о чем говорить с мужем и как смотреть в глаза своему ребенку… И после этого отпускать шуточки, рассказывать анекдоты, вычитанные из Интернета, спрашивать, когда мы увидимся!»

– У меня нет настроения развлекаться, я слишком устаю, – ответила Елена как-то на очередную просьбу о свидании. – И потом… Мне казалось, я достаточно ясно выразилась, когда попрощалась с тобой в марте.

– Так то в марте, а сейчас май! – легко откликнулся Михаил. – И ты тогда была слишком зла.

– Неудивительно! Имелись на то причины!

– Послушай, – в его голосе зазвучали виноватые нотки, – я дал маху с побрякушками, не спорю… Но у меня были серьезные долги, а девочке драгоценности все равно ни к чему. Она же равнодушна к своему виду.

– Замечательное оправдание! – съязвила Елена. – Только вот в суде оно бы не сработало!

– Да она простила меня, простила! – повысил голос Михаил. – Даже она простила, а ты не можешь, хотя перед тобой я виноват самую малость! Ну, солгал пару раз, хотелось лучше выглядеть в твоих глазах! Сколько можно дуться! Или ты уже с кем-то другим встречаешься?

Елена могла бы соврать, что так и есть. После этого Михаил, скорее всего, прекратил бы звонить и отступил. Она не верила, что он так серьезно увлечен, чтобы посвятить жизнь ее завоеванию. Но женщина сказала правду.

– У меня никого нет, и все, чего я хочу, – освоиться на новом месте. Вот оно мне дорого, это правда.

– Сколько тебе платят?

– Не в этом смысле дорого, – смутилась Елена. – Платят пока немного. Я ведь учусь… Для меня важно то, что я сумела начать жизнь заново.

– Ты играешь работой, как ребенок новой куклой, – презрительно бросил он, внезапно переменив тон. – Ничего ты не сумела. Ты просто прячешься от меня, от себя, оттого, что между нами должно произойти. Но даже если ты уедешь на Северный полюс, все останется по-прежнему. Однажды мы снова начнем встречаться. Признайся, ты думаешь обо мне каждый день!

– Днем я сплю! – парировала она. – А ночью у меня нет на это времени! Прости, все. Меня зовут, я должна идти.

Она ругала себя за то, что вступает в эти споры, но не могла просто сбросить звонок, если видела на дисплее телефона имя Михаила. Возможно, он был в чем-то прав, между ними осталась неповрежденной некая связь, мешавшая расстаться окончательно. «Это потому, что мы так и не стали любовниками, – говорила себе Елена. – Иначе я бы сумела его забыть. Мне было бы слишком тягостно слышать его голос…»

Вера, в одиночку воспитывавшая двоих детей, осуждала новую подругу за ненужную жестокость. Она в общих чертах знала обо всем, что случилось с Еленой два месяца назад, и считала, что та делает глупость за глупостью.

– Зачем ты мужа прогнала? – допытывалась она. – Думаешь, сумеешь в одиночку поднять сына? Между прочим, мужчинам спустя какое-то время надоедает платить алименты. Твой еще платит? Дает на ребенка? Хорошо, что так. Мой первый хоть бы рублем сыну помог, ни гроша не дал с того дня, как расстались. Второй муженек раз в год привозит дочке куклу, и привет! Считает, что я бешеные деньги зарабатываю. Еще бы, мне же чаевые оставляют!

– Я никого не прогоняла, – вздыхала Елена. – Мы временно расстались. Руслан и раньше вечно пропадал в командировках, так что разница даже незаметна.

– Знакомо мне это «временно»! – отмахивалась приятельница. – Ну а если муж осточертел, почему ты этого своего Мишу отталкиваешь? Только при мне он четыре раза звонил. Это же чего-то стоит! Или совсем негодный мужик?

– Он очень мне нравился когда-то, – созналась Елена. – Но… Много врет и… играет.

– Игрок?! – ахнула Вера и сочувственно кивнула: – Тогда правильно, пошли его к черту! Лучше бы пил, с этими как-то проще. У меня первый пил так, что страшно вспоминать! Штуки откалывал почище, чем эта психованная дамочка из 617-го номера! Вечно ему мерещилось…

Елена предпочитала в сотый раз выслушать историю о том, как приятельница была несчастлива в обоих браках, чем вспоминать о собственной неудаче. Возможно, потому они с Верой так быстро сдружились – та нашла в новой помощнице ночного администратора благодарную слушательницу. Вообще, старшая горничная отличалась властным, даже деспотичным характером, и других подруг у нее не было. Молоденькие горничные трепетали перед своей начальницей, а та нагоняла на них страху, расписывая несчастья, которые им грозят.

– Вас могут обвинить в воровстве, в порче вещей, в неисполнении обязанностей, в хамстве… И пусть вы будете чисты, как ангелы, с вас вычтут ущерб и выкинут на улицу. Это в самом лучшем случае! У вас есть только один шанс не сесть в тюрьму – слушаться меня и все-все-все мне рассказывать!

Девушки слушались с завидной готовностью, и Вера хвасталась тем, что уже не одну из них спасла от неприятностей.

– Ты не представляешь, Леночка, на что способны некоторые клиенты! – делилась с подругой старшая горничная. – Бывают такие уроды, устраивают скандал просто ради удовольствия, чтобы погубить беззащитного человека… А девочке восемнадцать лет, она из небогатой семьи, богатая ведь убирать чужую грязь не пойдет… Она всего боится, всему верит. Вычтут с нее неправедно раз, другой, от зарплаты ничего не останется, чаевые ничтожные… Ну она с отчаяния и украдет, в самом деле. Как говорил Ницше, падающего толкни!

– Ты… читала Ницше? – с уважением поинтересовалась Елена.

– Да я ведь когда-то училась на философском… – Вера сбила несуществующую пылинку со своего жестко накрахмаленного белого передника. – Миллион лет назад, когда по Земле ходили динозавры. Ладно, что об этом вспоминать? Ты-то ведь тоже, когда поступала в свой педагогический, не думала, что угодишь в гостиницу!

Елена не видела особой беды в том, что «угодила в гостиницу», но мечтала обзавестись хотя бы толикой того авторитета, которым обладала Вера. Елену слушались, но не всегда с первого раза. Она сама понимала, что доводы не всегда действенны там, где нужен просто приказ или даже угроза, но приказывать и угрожать еще не научилась. Ей отравляла жизнь вражда с коридорным Сергеем, и женщина ругала себя за излишнюю откровенность, проявленную в задушевных беседах с Верой. Она подозревала, что та поделилась подробностями ее личной жизни с половиной персонала. Во всяком случае, Елена иногда ловила на себе излишне внимательные взгляды, которым не находила объяснения.

Люкс 617 уже давно пустовал. Прошла неделя, как из него выехала беспокойная гостья, а за это время так никто и не заселился. Более дешевые номера шли нарасхват, а в двухкомнатный пока заглядывали только горничные – смахнуть пыль и отрегулировать кондиционер. Новый постоялец появился, когда Елена еще не успела приехать на работу. Зато его видела Вера, лично помогавшая устроиться жильцу, который произвел на нее большое впечатление.

– Иностранец, из Бельгии, – ответила она на вопрос Елены. – Оч-чень любезный мужчина. Немножко говорит по-русски. Ну, я с ним на английском общалась. Знаешь, кто он? Думаешь, бизнесмен или турист? Нет, антиквар! Багаж у него был негабаритный, вот я с нашими ребятами и возилась, устраивала. В камеру хранения он его сдать не пожелал. Здоровый такой, страшно тяжелый ящик. Его пока на тележку втащили, замучились! А потом антиквар попросил принести ужин в номер, в ресторан спуститься не захотел. Я думаю, боится расставаться со своим ящиком. Как будто его легко украсть! Вещь килограммов на сто с лишним!

– Да мне все равно, – отмахнулась Елена. – Лишь бы он не напился и не устроил среди ночи концерт!

– Он заказал только пиво, – успокоила ее Вера. – И вот насчет него у меня нет никаких сомнений! Мужик абсолютно нормальный. Кстати, та дама из Питера мне сразу не понравилась, только я уж не стала ничего тебе говорить.

И впервые Елена подумала, что приятельница могла бы пореже разглагольствовать о своей необыкновенной интуиции. «Может, я начинаю наконец осваиваться?»

Оставшись на шестом этаже, где находился ее пост, одна, женщина занялась делами, перешедшими к ней по наследству от дневной смены. Позвонила в службу ремонта, выясняя, когда приедет мастер чинить лифт, отказавший несколько часов назад? К счастью, сломан был не грузовой, иначе антиквар из 617-го люкса не смог бы уединиться в номере со своим ящиком. Второй пассажирский лифт работал исправно, так что особой проблемы не возникло. В ночное время движение в отеле вообще становилось меньше. Но завтра предполагался большой заезд постояльцев, несколько экскурсионных групп, так что починить лифт было необходимо.

Она порядком истрепала себе нервы, выясняя по телефону, выехал ли уже мастер, напоминая диспетчеру компании, что лифт находится на гарантии, и грозя штрафными санкциями. Добившись только неопределенных обещаний, она осталась очень недовольна собой. Положив трубку, Елена перевела дух, щурясь в пространство, соображая, что еще можно придумать и кому пожаловаться. В этот миг она боковым зрением отметила некое движение в коридоре.

Елена взглянула туда, где ей померещился мелькнувший темный силуэт, но коридор был пуст. На стенах, выкрашенных в персиковый цвет, мягко сияли хрустальные плафоны, бросавшие блики на лепнину потолка и толстый серый ковер, застилавший пол. Все двери в номера были закрыты. В конце коридора темнело окно, наполовину прикрытое белой шелковой «маркизой».

«Показалось», – решила Елена, снова углубляясь в размышления, в надежде найти какой-нибудь рычаг воздействия на службу сервиса. Она по инерции продолжала смотреть в сторону коридора, и ее внимание вдруг привлекла красная табличка на цепочке, висевшая на ручке люкса 617. Табличка слабо раскачивалась. Раз, другой, остановилась. «Ее только что вывесили», – машинально отметила про себя Елена.

Красная табличка несла на себе требование «Не беспокоить!» на русском и английском языках. Зеленая означала бы просьбу убрать в номере. Значит, постоялец люкса лег отдыхать и позаботился о своей неприкосновенности. Ничего удивительного. Но Елена, раз обжегшись на номере 617, уже не могла относиться к нему спокойно.

На этаже остановился лифт, двери мягко, бесшумно открылись, в холл вышли мужчина и женщина – громко смеющиеся, явно навеселе. Они подошли к Елене, назвали номер, и та, поискав в столе за стойкой портье, выдала им ключ – магнитную пластиковую карточку, отпиравшую электронный замок. Дверь напротив люкса 617 хлопнула и тут же поглотила возбужденные голоса постояльцев. Елена поймала себя на том, что все еще улыбается дежурной, радушной улыбкой и, согнав ее с лица, принялась названивать по служебному номеру, надеясь найти портье, который вновь беззастенчиво отсутствовал.

Тот обнаружился на третьем этаже. Горничные позвали его из кафе, где он пил кофе с сослуживцем. Елена, сама не понимая толком, отчего она так злится, приказала ему вернуться на рабочее место.

– Да я только что отошел, – попытался сопротивляться мужчина.

– Вас нет уже полчаса, Андрей Николаевич! Что вы себе позволяете?!

– Допью кофе и приду, – пообещал тот.

– Вы бросили пост в такое горячее время, в половине одиннадцатого! Я уже ловила вас в три, в четыре часа ночи, и это еще можно было извинить, но сейчас!

– Да ведь на минутку…

– Немедленно возвращайтесь, я не могу найти справочник, мне нужно дозвониться дежурному инженеру, сломан второй лифт!

Послышалось невнятное ворчание, и портье положил трубку. Елена от нетерпения постукивала каблуком по мягкому ковру, придумывая, что еще скажет этому ленивому, зажравшемуся типу, похожему на откормленного кота, который вечно норовил улизнуть с поста в кафе. «Не говоря уже о том, что персоналу неприлично сидеть в том же заведении, что и постояльцы! Не-при-лич-но! Так я ему и скажу!» – накручивала себя она.

Прежде Елена избегала читать кому-то нравоучения, боясь, что ее одернут, напомнив, что она сама в гостиничном бизнесе без году неделя и даже не оканчивала соответствующего учебного заведения, института сервиса, к примеру. Но на этот раз она молчать не собиралась. Когда на этаже остановился лифт и оттуда выплыл мрачный, облизывающий жирные губы портье, она открыла рот, чтобы начать его отчитывать, но тут же остановилась. Следом за портье из лифта вышла женщина и, быстро оглядевшись, обратилась к Елене:

– Мне нужен номер 617!

– Сюда, пожалуйста, – Елена указала в сторону люкса. – Но… Видите, там вывесили табличку «Не беспокоить!».

– Ко мне это не относится! – резко ответила женщина и почти бегом направилась к люксу.

Портье тем временем расположился за стойкой, включил лампу, разложил перед собой ручки и карандаши, всем своим видом демонстрируя крайнюю занятость и утомление. Елена злым, еле слышным шепотом обратилась к нему:

– Если вы еще раз позволите себе шляться в рабочее время, никого не оставив на посту взамен, я напишу докладную!

Женщина была настолько взбешена, что не делала скидок на возраст подчиненного. Прежде она робела его отчитывать.

– Пишите, – проворчал Андрей Николаевич, продолжая выравнивать карандаши. – Вам за это деньги платят.

– Что?! Да я еще ни на кого не доносила, хотя меня уже десять раз спрашивали, почему я этого не делаю!

– Мне все равно. – Портье шумно засопел, еще больше напоминая в этот миг кота, застигнутого за кражей котлет. Елене даже померещилось, что его уши плотнее прижались к лысеющему черепу. – Я свои права знаю.

– А обязанности помните?!

Неизвестно, чем бы закончилась их пикировка, но к стойке подошла женщина, собиравшаяся навестить постояльца люкса. Свет лампы упал на ее бледное, худое лицо, и Елена, увидев гостью так близко, вдруг поняла, что та сильно нервничает. Эта нервность мгновенно передалась ей самой. Она почувствовала ватную слабость в коленях, может, потому, что подсознательно ждала от номера 617 новых неприятностей.

– Он не открывает, – сказала гостья.

– Наверное, спит, – развела руками Елена.

Женщина сощурилась, ее ресницы часто-часто задрожали. Она прикусила нижнюю губу и обернулась в сторону коридора:

– Не может быть. Он меня ждет.

– А вы попробуйте еще постучать, – вмешался портье. – Вдруг телевизор громко работает, или он в ванной…

– Черт знает что… – сквозь зубы проговорила женщина. Она вернулась к двери и снова принялась стучать и нажимать ручку.

Елена следила за ней, попутно отмечая интересную внешность визитерши. Кроме ее худобы и бледного лица, в глаза бросалась художественно-небрежная стрижка. Короткие темные волосы торчали перьями, придавая облику женщины нечто мальчишеское. На вид ей казалось около сорока, но одета она была, как подросток. Супермодные брюки-карго, с оттянутыми карманами на бедрах, расцветки «милитари», свитер с глубоким вырезом, обнажавшим острые ключицы, туфли на каблуках, не вяжущиеся с общим ансамблем, дешевая парусиновая сумка, испачканная красками… Женщина явно оделась впопыхах, нацепив первое, что попалось на глаза, или же была равнодушна к таким тонкостям.

– Вот телефон дежурного инженера, – отвлек ее портье, придвинув справочник. – А тут на полях записан его мобильный.

Он явно пытался подольститься. Елена вынула из кармана пиджака мобильный телефон и набрала номер. Услышав неутешительное сообщение о том, что аппарат выключен, собралась позвонить по городскому, но в этот миг женщина принялась колотить в дверь люкса кулаком.

– Что вы, что вы! – поспешила к ней Елена. – Уже ночь, вы всех перебудите!

– Он там или нет?! – яростно обернулась к ней визитерша.

– Там, видите табличку?

– Плевала я на табличку! Откройте дверь, я должна туда попасть!

– Простите, этого нельзя. – Елена очень боялась, что та снова начнет стучать, и вместо приветливой улыбки у нее на лице появился нервный оскал. – А вы можете позвонить своему знакомому?

Женщина выхватила из сумки телефон, несколько раз нажала на клавиши, приложила его к уху и через десяток секунд поморщилась:

– Не отвечает!

– Я наберу номер люкса от портье. – Елена сделала шаг и остановилась: – А вероятнее всего, там никого и нет! Табличку могли повесить по ошибке! Наверное, ваш знакомый спустился в ресторан.

Она лукавила, желая успокоить излишне нетерпеливую гостью, которая могла поднять нежелательный шум в засыпающем отеле. Елена не собиралась упоминать ни об ужине, заказанном в номер бельгийским антикваром, ни о том, что табличка с просьбой не беспокоить появилась на двери люкса всего пятнадцать минут назад. Она набрала номер у стойки портье и убедилась, что никто не собирается снимать трубку.

– Увы. – Елена вернулась к женщине, все еще стоявшей у двери с поднятым сжатым кулаком, будто готовясь постучать. – Ваш знакомый ушел.

– Этого не может быть! – выдохнула та. – Он ждал меня!

– Быть может, зайдете еще раз утром, а пока оставите записку?

– Утром, утром… – пробормотала женщина. – Нет, исключено! Я должна забрать ящик сейчас.

– Ящик?

– Он привез для меня посылку, из Брюсселя. – Гостья впервые прямо взглянула на Елену, будто осознав, что та стоит перед ней. – Пожалуйста, помогите мне ее забрать! У меня есть на нее документы, вот!

Выхватив из сумки файл с бумагами, она взмахнула им перед самым лицом Елены.

– Я заберу ящик, в вашем присутствии. – Женщина говорила лихорадочно быстро, продолжая усиленно жестикулировать. – Я не могу, не собираюсь ждать! У меня тут рядом в переулке стоит «газель», и в ней ждут двое грузчиков. Оплата почасовая, а за ночное время дополнительная.

– Погодите… – Елена тяжело вздохнула, с тоской взглянув на номер, который уже сделался ей ненавистен. – Вы требуете невозможного. Как я могу выдать вам вещи из чужого номера?!

– Но это мои вещи!

– Чьи бы то ни было!

Она сама постучала в дверь и нажала ручку, просто по инерции. Таким образом дверь можно было открыть только изнутри. Чтобы проделать это снаружи, требовалось сперва вставить в прорезь замка карту.

– Давайте поступим так, – предложила Елена. – Я провожу вас в кафе, и вы там подождете вашего знакомого минут пятнадцать. Я, со своей стороны, постараюсь сделать все возможное, чтобы найти его. Он может быть в ресторане, в массажном кабинете, в сувенирном магазине… Если не найду, предпримем еще какие-нибудь меры.

Какие это могли быть меры, Елена не знала и желала лишь одного – успокоить излишне нервную гостью. Частично ей это удалось. Глубоко вздохнув, та спрятала в сумку бумаги и пожала плечами.

– Ладно, пятнадцать минут подожду. Не надо меня провожать. Где ваше кафе?

– На третьем этаже.

Когда за ней закрылись створки лифта, Елена вопросительно посмотрела на портье. Тот понял ее взгляд:

– Да я его вообще не видел. Он заселился до девяти.

– Надо бы к нему заглянуть. – Елена услышала свой голос как будто очень издалека. Она сама не могла поверить, что изрекает подобную ересь. Беспокоить постояльца, который вывесил требование оставить его в покое!

Однако Андрей Николаевич ничуть не удивился и даже поддержал ее:

– Конечно, надо. Вдруг ему плохо? Эта дамочка так туда колотилась, а он не услышал. Или его совсем там нет?

– Ключ взять у Никиты?

– У меня есть запасной. – Портье услужливо протянул ей заготовленную заранее карточку. Видя, что Елена колеблется, не решаясь взять ее, он подмигнул: – Никита – это лишний шум и лишние глаза. Если бы вы в ту ночь, когда напилась дамочка, обратились ко мне, скандала бы не было. Я умею таких приводить в чувство! До девяностого года пятнадцать лет отработал санитаром на «скорой»!

– Но вас той ночью не было на посту. – Женщина произнесла это без тени упрека.

Подойдя к двери люкса, она вложила карточку в замок и, увидев, как красный огонек сменился зеленым, нажала ручку. Елена вошла в номер, готовя про себя несложную английскую фразу, чтобы объяснить свое появление и извиниться. «Хотя, Вера сказала, антиквар говорит по-русски». В гостиной она сразу обратила внимание на массивный ящик, сколоченный из тщательно отшлифованных досок. Вид у него был внушительный, особенно благодаря большим сургучным печатям, наложенным по всем швам. На печатях значилось одно и то же, крупно выдавленное слово, вероятнее всего, фамилия: «Van Klaas». В гостиной горел верхний свет, а также торшер и оба бра над диваном. Было так светло, что Елена, привыкшая к неяркому освещению гостиничных коридоров, невольно щурилась, оглядываясь по сторонам.

«Он спит, а я буду выглядеть дурой и хамкой вдобавок, если сунусь к нему в спальню!»

И все же она заглянула туда, осторожно приоткрыв дверь. В комнате было темно и прохладно. Сквозь отворенную створку окна свободно лился ночной воздух и ровный гул вечернего города. Спустя полминуты Елена разглядела на двуспальной кровати большое темное пятно и скомканную кучу тряпья. Спящего человека там не оказалось.

– Извините, к вам пришла гостья, – все же сказала она по-русски, негромко, проверяя, в комнате ли постоялец.

«Тут никого нет. Бельгиец поужинал, переоделся и ушел гулять в город. Сегодня так тепло! С чего я взяла, что табличку на двери повесили прямо перед тем, как я на нее взглянула? Она могла качаться от сквозняка!»

Елена нащупала на стене выключатель и нажала клавишу. Вспыхнула люстра, и одновременно раздался короткий, придушенный крик. Женщина не сразу поняла, что кричала она сама.

Пятно оказалось размазанной, уже впитавшейся в желтый шелк скомканного покрывала лужей крови. Рядом с постелью, на ковре, ничком лежало тело мужчины. Колени были полусогнуты, одна рука подвернута под себя. Он как будто пытался встать, но в последний момент не смог этого сделать.

Она крикнула еще раз, уже оттого, что кто-то внезапно схватил ее за руку выше локтя. Обернувшись, Елена увидела портье. Тот неслышно подкрался сзади и теперь оглядывал спальню со смешанным выражением отвращения и любопытства.

– Во всех отелях бывают несчастливые номера, – наконец авторитетно изрек он. – Значит, здесь теперь тоже есть такой.

Глава 2

Портье действовал уверенно и деловито, словно ему было не в новинку находить в номерах трупы. Перейдя в гостиную, он набрал номер охраны отеля и коротко попросил подняться в люкс 617. Затем вызвал «скорую», причем Елена, все еще стоявшая на пороге спальни, слышала, как он сказал, что человек тяжело ранен и без сознания.

– Что вы говорите, Андрей Николаевич, – опомнившись, прошептала она. – Он мертв!

– Пусть это удостоверит врач. – Портье принялся набирать очередной номер. – Придется вызвать милицию.

– Боже мой! – Елена наконец оторвала взгляд от неподвижно лежащего тела. – А ведь та женщина, должно быть, ждет меня в кафе!

– Так бегите за ней! – Андрей Николаевич округлил глаза, показывая, что ему ответили.

Елена бросилась прочь из номера.

Женщина, так стремившаяся попасть в люкс 617, сидела в кафе на третьем этаже, уставившись в опустевшую чашку из-под кофе, будто пытаясь что-то прочитать в разводах застывшей гущи. Елена, стараясь не выдать душивших ее эмоций, подошла и негромко произнесла:

– Я за вами. Идемте наверх.

– Проснулся? – проворчала та, отодвигая чашку и поднимаясь из-за стола.

– Идемте, – уклончиво повторила Елена.

К счастью, женщина не стала ни о чем расспрашивать и торопливо направилась к лифту. Елена едва за ней успевала. Дверь номера была закрыта. Портье немедленно отпер на стук:

– Я пока один. Даже из охраны не подошли. Можно подумать, таракан сдох, а не человека убили!

– Что?! – Гостья, устремившаяся было к ящику, замерла и обернулась. – Кого убили?!

– Да вашего знакомого, – мрачно ответил Андрей Николаевич, явно не желая утруждать себя дипломатическими недомолвками. – Вон, в спальне лежит. Э, нет, туда нельзя! Я потом за это перед милицией буду отвечать!

Но женщина и не собиралась переступать порога спальни. Она замерла в дверях, прижав руки к груди, глядя на труп расширенными блестящими глазами. Елене послышалось, будто она что-то шепчет, но приоткрытые губы женщины оставались неподвижными.

– Ничего не трогайте! – предупредил ее портье. – И вы, Елена Дмитриевна, тоже! Кстати, как к вам обращаться?

Гостья, которой адресовался вопрос, не услышала его. На этот раз Елена точно различила, как та шепчет что-то невнятное. Она осторожно коснулась растянутого рукава ее свитера:

– Как вас зовут?

– Александра, – тихо, не глядя на нее, ответила та.

– Он ваш родственник?

– Нет… – Женщина закрыла ладонями лицо и с силой растерла его, будто пытаясь проснуться. Вид у нее был странный. Казалось, Александра мысленно общается с незримым никому, кроме нее одной, привидением. – Нет, – уже громче проговорила она, на шаг отступая от порога спальни и переводя взгляд на ящик с печатями. – Он мне никто. Я его даже никогда раньше не видела. Он просто курьер, доставил мне груз. Я должна была расписаться в получении, а оплатила эту услугу вперед, еще в Бельгии.

Александра внезапно заговорила быстро, будто торопясь покончить с неприятными вопросами разом. Портье слушал с интересом, Елена же поймала себя на том, что не очень доверяет этой женщине. «Она тараторит потому, что пытается что-то скрыть. И все время прислушивается, словно ждет подвоха! В одном она не солгала – на этого мужчину ей плевать. А вот напугана ужасно!»

– Сейчас приедет милиция, – сказала Елена, чтобы посмотреть на реакцию гостьи.

Та лишь пожала плечами. В номер постучали, и Андрей Николаевич впустил начальника охраны. Этот подтянутый отставной военный, вечно одетый в черный костюм и черную рубашку, как гробовщик, славился тем, что везде искал виноватых, даже если их быть не могло. Узнав, что в номере труп, Глеб Иванович изменился в лице и уставился на Елену с такой ненавистью, словно все случившееся было на ее совести.

– Почему посторонние в номере? – прошипел он.

– Я пришла за своей посылкой. – Подойдя к ящику, Александра демонстративно положила на него руку. – Заберу и уйду. Меня больше ничего не касается.

– Кто вас впустил?

– Я. – Елена с вызовом посмотрела на начальника охраны. – И я нашла труп.

– Кто к этому бельгийцу приходил?

Вопрос адресовался Андрею Николаевичу. Тот невозмутимо ответил:

– При мне – никто. Да и до меня никто. Мне сменщик сказал.

– Когда он заехал?

– Часов в восемь вечера.

– Это что получается, – начальник охраны взглянул на часы, – он и трех часов у нас не прожил?

– А мы здесь при чем? – резонно возразил портье. – К нам никаких претензий быть не может. У нас весь сервис на уровне. Я знаю только, что он ужин в номер заказывал. Да вон, пожалуйста!

И Андрей Николаевич указал на посуду, стоявшую на сервировочном столике. Елене бросились в глаза разбросанные по стеклянной столешнице ломтики жареной картошки, тарелка, испачканная белым соусом, пустая литровая кружка из-под пива.

– Ужин ему тоже привезли, когда работал сменщик. – Вероятно, чувствуя свою полную непричастность к случившемуся, портье держался почти развязно. – Так что если какие вопросы, то это к нему. Или официантов спрашивайте!

– Кто же его убил, если к нему никто, кроме официанта, не входил?

– Почему вы думаете, что его убили? – вмешалась внимательно слушавшая Елена. – Может, это самоубийство?

Она высказалась только из чувства противоречия, уж очень ее раздражал надутый вид начальника охраны. Глеб Иванович даже не находил нужным с ней здороваться, не считая новенькую важной фигурой. Неожиданно подала голос Александра:

– Это не может быть самоубийство.

– Вы-то откуда знаете? – мгновенно вцепился в нее портье. – Сказали же, что незнакомы с ним!

– Он прежде всего должен был передать мне груз, – отрезала та. – А уж потом, если захочется, покончить с собой.

– А может…

– Никаких «может»! – В ее голосе зазвучали металлические нотки. Эта женщина явно умела стоять на своем. – Видите печати на ящике? «Ван Клаас» – старинная европейская курьерская фирма, ей чуть не триста лет! Можно доверить все – от наличных денег до собственного ребенка, и они доставят в полной сохранности в любую точку мира! Неужели вы думаете, что они стали бы держать психически неуравновешенного работника?! И потом, – добавила она, будто про себя, – он ведь даже не успел получить от меня чаевые. Я обещала за срочность.

В дверь номера снова постучали. На этот раз явился милицейский наряд.

Один милиционер остался у входа, другой прошел в спальню, взглянул на тело и принялся переговариваться по рации. Александра настороженно наблюдала за ними, то и дело приоткрывая рот, готовясь что-то сказать, но тут же брала себя в руки. Елена видела, что ей не терпится вмешаться в происходящее, но она не решается.

– Кто его нашел? – тем временем поинтересовался милиционер, осматривавший тело.

– Я, – неохотно призналась Елена.

– Значит, останьтесь. Остальные пока могут разойтись.

Однако расходиться никто не пожелал. Начальник охраны высказался категорично – он останется здесь, пока не увезут тело. Это его прямой долг. Портье заметил, что он тоже нашел труп и потому желает давать показания. «Большая радость, нечего сказать!» – подумала Елена, которая с удовольствием уступила бы ему эту привилегию. Александра же не двинулась с места, охраняя свой ящик. У нее был вид собаки, стерегущей кость.

– Как хотите, а я пришла за своей посылкой и уйду отсюда вместе с ней, – заявила она. – Столько ее ждала, могу подождать еще немного!

Ждать в самом деле долго не пришлось. Вскоре явилась следственная группа. В спальне включилась камера, началась процедура осмотра. Приехал врач «скорой», но, мгновенно уяснив, что его присутствие не требуется, лишь мельком взглянул на тело, попросил кого-то из группы расписаться на бланке и исчез. Елена даже не успела его спросить, от чего умер бельгийский гость.

– Кто там открыл окно? – обратился к присутствующим выглянувший из спальни молодой мужчина в штатском.

– Оно было открыто, когда я нашла тело, – с готовностью откликнулась Елена.

– А почему вы вообще вошли в номер? Услышали какой-то шум?

– Нет, все было тихо. Просто к нему пришла гостья и не могла достучаться. – Женщина указала на Александру. – Я забеспокоилась, не случилось ли чего.

Она рассказала то немногое, что знала о постояльце номера 617 – когда он заехал в отель, заказал ужин, как вывесил на двери табличку с просьбой не беспокоить. Рассказала и то, что по ее мнению, табличку вывесили совсем недавно.

– Когда я взглянула на нее, она еще раскачивалась, а прямо перед этим мне померещилось какое-то движение в коридоре. Что-то мелькнуло, понимаете? Значит, дверь открылась, кто-то высунулся, и…

– Дверь открывается вовнутрь, – перебил ее портье.

– Что? – на миг растерялась женщина.

– Все двери номеров открываются вовнутрь. Говорите, что-то двигалось в коридоре, а ему даже высовываться было незачем. Потянул дверь на себя, повесил табличку на ручку и снова ее закрыл. Такое с поста скорее не увидеть, а услышать можно. Как замок щелкнул, например.

– А я ничего не слышала!

– Значит, и не было ничего. – Андрей Николаевич едва заметно подмигнул Елене, чем окончательно привел ее в замешательство. – Мне вот по ночам чего только не мерещится! Даром что здание новое. В таких тоже привидения водятся, еще как!

– Давайте о привидениях потом, – раздраженно перебил их следователь, совсем молодой, похожий на студента. Он как будто сознавал, что его вид не внушает почтения, и поэтому нервничал. – Значит, вы никого не видели возле этого номера?

Елена была вынуждена признать, что никого. Портье продолжал щуриться, словно намекая на связывающую их общую тайну. «Неужели этот идиот думает, что мне есть, чего бояться?!» Она с негодованием отвернулась. Следователь тем временем взялся за Александру. Ей пришлось отпустить свой ящик, достать из сумки паспорт и представиться по всей форме. Выяснилось, что Александра Петровна Корзухина является официальной представительницей нескольких крупных московских художественных салонов и галерей, членом Российского союза художников, а также дипломированным реставратором. Встреча, которая должна была состояться этим вечером в отеле, имела прямое отношение к ее работе.

– Я отыскала в Бельгии, на одном из небольших аукционов, деревянное резное панно, которое меня заинтересовало. Его неправильно назвали в каталоге, неверно датировали, оно находится в посредственном состоянии – за четыреста лет ни единой реставрации. Правда, это голландский черный дуб, от времени он не портится, его даже жучки не едят. Но перенести ему пришлось немало. В эпоху наполеоновских войн стоявшие в доме пьяные солдаты швыряли в него яйцами, например… Это только то, что мне удалось узнать.

Александра говорила крайне взволнованно, бессознательно ломая красивые белые руки. На ее лице попеременно отражались то радость, то страдание. Следователь тоже увлекся:

– Значит, в ящике то самое панно? Ему четыреста лет?

– Вот именно! Его настоящий создатель – знаменитый резчик по дереву Гаспар Ван Гуизий, современник Рубенса и Ван Дейка, а вовсе не безымянный ремесленник из Брюгге конца восемнадцатого века, как считают авторы каталога! Это целиком мое открытие, я даже думаю написать по этому поводу диссертацию!

– Предлагаю вскрыть ящик. – Следователь обернулся в сторону спальни, куда в это время как раз вносили свернутые носилки. – Вы там когда закончите? Как отснимите, увозите его сразу. Белье с постели, наматрасник, вещи, коврик – все забирайте. Опять куча барахла! – Он как будто жаловался кому-то невидимому.

Александра встревожилась:

– Вскрыть здесь? Сейчас? Это мне будет очень неудобно. Как я потом его опять упакую?! Панно ведь очень тяжелое…

– Ну, сейчас вам все равно никуда его увозить не придется, – возразил следователь. – Ящик будет приобщен к делу. Не трогайте его, кстати! На нем могли остаться отпечатки пальцев!

Александра отдернула руки и спрятала их за спину, как провинившаяся девочка. Ее лицо и впрямь приобрело детски несчастное выражение:

– Вы хотите сказать, что не отдадите мне панно?!

– Не беспокойтесь, если вы владелица – его передадут вам. Но не сегодня.

– Посмотрите на бумаги, оно мною куплено три недели назад! – Когда Александра доставала файл с бумагами из сумки, ее руки дрожали. – Вот свидетельство аукциона, вот квитанции – за оплату, за доставку, вот договор с курьерской фирмой, которая сотрудничает с аукционом… Упаковали панно и наложили на ящик печати при мне – вот справка об этом. Вот чек об уплате налога на покупку в странах Бенилюкса. Таможенная декларация, ее мне прислали по факсу, когда курьер пересекал границу… Кое-где копии с печатями, а подлинники – у курьера. Посмотрите в его вещах, он должен был их привезти!

– Мы самым внимательным образом осмотрим его вещи. Но давайте сперва удостоверимся, что ваше панно доехало в целости!

– Неужели вы думаете… – Александра задохнулась, не договорив.

– С виду ящик цел, но курьера застрелили. Уже поэтому неплохо бы убедиться, что он не был ограблен.

Откуда-то из-под локтя следователя вынырнул Андрей Николаевич, с почтительным видом протягивая гвоздодер. Когда он успел отлучиться из номера, где в считанные секунды раздобыл инструмент – для Елены осталось загадкой. Ей казалось, портье все время стоял рядом с ней. Она уже успела понять, что, хотя Андрей Николаевич был не самым большим ревнителем дисциплины и нередко заменял нудное ночное сидение на посту приятной беседой с сослуживцем в кафе, в шустрости и смекалке ему нельзя отказать. Несмотря на свои годы (портье было под шестьдесят), он порой проявлял мальчишескую прыть.

– Я сама! – Александра выхватила у портье гвоздодер. – Вы не понимаете, с чем имеете дело!

Закусив губу, женщина осторожно просунула плоский конец гвоздодера в зазор между тщательно пригнанными досками и нажала. Раздался треск сухого дерева. Эту операцию она повторила не менее десятка раз, обращаясь с крышкой ящика так осторожно, будто та сама по себе представляла большую ценность. Под конец Елене стало казаться, что художница вовсе не спешит открыть посылку. «Будто боится чего-то… Или не желает нам ничего показывать!»

Наконец ящик был открыт. Александра сбросила на ковер несколько слоев пузырчатого целлофана, оказавшегося под крышкой, сняла хрустящую вощеную бумагу и, слегка задыхаясь, представила зрителям свою покупку:

– Вот он, Ван Гуизий! Ах, если бы вы знали, как трудно было его найти, понять, что именно продается в качестве рядового, посредственного лота…

Елена молча разглядывала большое панно, размером примерно полтора метра на метр. С первого же взгляда она поняла, что перед ней значительное произведение искусства, хотя и не была опытным ценителем старинной фламандской резьбы по дереву. Ее восхитила тонкость работы. Все фигуры барельефа, вырезанного из темного дуба, поражали живостью и необыкновенным реализмом деталей. Сюжет остался для нее загадкой. В центре барельефа была изображена обнаженная молодая женщина – пышная, мощно сложенная и, как показалось Елене, не вполне трезвая. По ее круглым плечам рассыпались волны кудрявых волос, падавших до колен. Женщина задиристо и призывно улыбалась, ее хмельные глаза щурились от смеха. Красавицу окружало несколько неожиданное общество, а именно – стадо откормленных, под стать ей самой, свиней. Свиньи теснились к женщине, задирая пятачки. Резчик выполнил их так живо, что почти слышалось хрюканье. На заднем плане виднелся скалистый берег, покрытый лесом. За ним – море, и корабль, направлявшийся, судя по положению наполненных ветром парусов, прочь от земли.

– Н-да, сильная вещь, – неожиданно высказался начальник гостиничной охраны.

– Здоровенная какая! – с уважением присовокупил Андрей Николаевич. – Солидная! Такую не во всяком люксе повесишь… Разве что в ресторане или в главном холле, например…

Прослужив двадцать лет подряд в гостиницах, он привык все вещи оценивать по особой шкале. Так, про красивую чашку портье говорил: «Как из банкетного сервиза», а про привлекательную девушку: «Хорошая вышла бы горничная для люкса». Следователь откашлялся и спросил, сколько же стоит это панно? Он был почему-то подавлен видом творения Ван Гуизия и, казалось, безуспешно решал про себя некий трудный вопрос.

– Это можно видеть из бумаг. – Александра созерцала барельеф, скрестив руки на груди, ее щеки разрумянились от волнения и удовольствия. Она выглядела такой гордой, будто сама создала эту вещь. – Я заплатила на аукционе сто восемьдесят тысяч евро. Плюс налог на покупку, плюс курьерские расходы, итого мне оно обошлось около двухсот пятнадцати тысяч.

– Вы говорите, на аукционе произошла какая-то ошибка? Сколько оно на самом деле должно было стоить?

Александра кивнула, с симпатией взглянув на следователя:

– Вы все поняли, не так ли? Да, это мечта любого охотника за стариной, такого, как я. Найти уникальную вещь по цене рядовой. То, что я заплатила, – это обычная стоимость старинной резьбы по дубу, ничтожная сумма в сравнении с тем, во сколько сейчас ценится Ван Гуизий, да не какой-то обломок или фрагмент, а целое панно зрелого периода! – И, переведя дыхание, неожиданно погрустнев, женщина добавила: – Вот только жаль, покупала я его не для себя, а по поручению. У меня, увы, нет таких денег, какие потребовались. И в долг никто не дал, все знакомые сами сидят на бобах… Смешно и грустно! Я могла бы разбогатеть и всю жизнь бездельничать, а получу только комиссионные да плату за реставрацию.

– То есть вы не являетесь владелицей панно? – насторожился следователь.

– Увы, – повторила та. – Можете убедиться, в передаточном акте аукционного лота указано, что я приобретаю его по поручению третьего лица.

– Что это за лицо?

– Мой клиент.

– А подробнее?

– Подробнее не могу, – спокойно ответила художница. – Это коммерческая тайна.

Следователь рассердился и снова сделался похож на студента-практиканта.

Елена смотрела на него с тайным сочувствием, понимая, что ему приходится очень непросто. «Он тоже в своем деле новичок, – подумала женщина. – Но если сравнивать его ответственность и мою…»

– Меня-то лично ваши тайны не интересуют, век бы их не знать, – грубо заявил он, растирая щеку, на которой появилось красное пятно. – Но тут убили человека, который привез этому вашему таинственному клиенту панно за двести пятнадцать тысяч евро, а может, во много раз дороже. Так что придется вам все же отвечать на мои вопросы!

– Что ж, – поморщилась Александра, – значит, придется. Только, если можно, допрашивайте меня без свидетелей. А то тут раз, два… три посторонних человека.

В этот момент из спальни показались люди с носилками, на которых лежало тело, упакованное в плотный пластиковый чехол. Александра бросила на носилки беглый взгляд и отвернулась. Глеб Иванович засуетился:

– Только, прошу вас, потише, не шумите в коридоре! Это будет пятно на нашей репутации! Елена Дмитриевна, проводите их к грузовому лифту! А в номер – немедленно горничных, пусть все убирают, чтобы духу крови не было! Этот ящик, надеюсь, сегодня заберут? А вещи постояльца?

– Номер оплачен вперед на три дня, – вмешался портье. – Как быть?

– Мы не имеем права кого-то сюда вселять, пока не истечет этот срок, – решительно заявила Елена. – Убраться необходимо, но и только.

– У него вещей немного, всего один чемодан, – взглянул в свой блокнот следователь. – Мы его прихватим, конечно. Также заберем на экспертизу кое-какой текстиль из номера.

– Вернете? – поинтересовалась Елена.

– Обязательно. Только на химчистку не рассчитывайте. Меня вообще удивляет, что нам иногда выдвигают такие условия! – Он уязвленно пожал плечами. – Как будто у нас по совместительству можно вещички постирать!

– У меня этого и в мыслях не было, – заверила женщина обидчивого представителя закона и устремилась вслед за носилками, которые уже вынесли в коридор. Пока ожидали грузовой лифт, задержавшийся где-то внизу, подошли и остановились рядом постояльцы, которых она хорошо запомнила, потому что три дня назад помогала им оформить автобусную экскурсию по Золотому кольцу. Это была чета престарелых немцев. Мужу казалось на вид лет восемьдесят с лишним, жена, будучи заметно моложе, водила его под руку. Муж, как Елена успела выяснить в процессе общения, прилично говорил по-русски и, когда она сделала ему комплимент на этот счет, заулыбался и сообщил, что после войны четыре года провел в лагере для военнопленных в Армении, где строил цементный завод.

– Кто-то умер? – спросил старик, осмотрев носилки.

– Да, – неохотно ответила Елена. – Такая неприятность.

– А мы с женой слышали какой-то шум за стеной. Это не наш сосед?

Двери подошедшего лифта бесшумно открылись, мужчины с носилками вошли в него и, не дожидаясь Елены, нажали кнопку. Да она и не собиралась ехать вниз, сопровождая труп, рассудив про себя, что вынесут его все равно к тому выходу, где остановилась приехавшая за ним машина. Немцы также остались на этаже, с любопытством глядя на «фрау администратор», как они ее называли.

– Ваши номера правда граничат, – согласилась Елена. – А когда вы слышали шум?

– В десять часов. – Старик высвободил руку, продетую под локоть спутницы, и сдвинул вверх рукав пиджака, обнажив жилистое запястье, покрытое вздувшимися синими венами, и массивный золотой браслет на нем. – Да, в десять. Я еще тогда взглянул на часы и подумал, что у нас появился сосед. До этого там ничего не было слышно.

– А что за шум? – все больше заинтересовывалась Елена. Она припомнила, что в десять сама была неподалеку от номера 617 и не слышала ровным счетом ничего! Правда, ей пришлось все время говорить по телефону…

– У нас была открыта дверь на балкон. Поэтому я услышал, как у соседа за перегородкой что-то происходит. Как будто дергали или чинили заевшую ручку на балконной двери или на окне. Потом что-то лязгнуло, хлопнуло, и сразу же в комнате упало что-то тяжелое – мебель опрокинули или чемодан.

– Окно… – пробормотала Елена. – Да, окно в спальне было открыто. Послушайте, вам нужно пообщаться со следователем. Понимаете? Там сейчас находится следователь. Вашего соседа, туриста из Бельгии, убили.

Немец быстро заговорил, обращаясь к жене, не понимавшей по-русски ни слова, а только с благожелательной улыбкой кивавшей в такт их беседе. Та встревожилась, а он снова повернулся к Елене:

– Многоуважаемая фрау, мы уезжаем. Нас внизу ждет такси, наши вещи уже там. Мы опоздаем на самолет.

– Что ж, я все равно передам следователю ваши слова, – развела руками Елена. – Думаю, он мне поверит.

– Конечно, ведь вы лицо, имеющее власть, – убежденно ответил немец. – И позвольте пожелать вам всего лучшего на прощание. Я уже больше никогда не приеду в Россию, я знаю это.

Его жена, переставшая улыбаться с того момента, как испугалась, что их задержат, тянула мужа к вновь открывшимся дверям лифта. Пара вошла туда, немец одарил Елену белозубой фарфоровой улыбкой, и они уехали. Женщина вернулась в номер.

Там тем временем разгорался скандал. Александра с перекошенным лицом громко говорила по телефону, то оправдываясь, то начиная ругаться, то протягивая трубку следователю, который каждый раз делал отрицательное движение рукой. На его щеках и даже на шее, видневшейся из-под расстегнутого ворота рубашки, горел уже целый выводок красных пятен. Казалось, он внезапно заболел какой-то детской болезнью, вроде краснухи или скарлатины. Начальник охраны топтался в спальне, давая ненужные советы членам следственной группы, упаковывавшим испачканные кровью вещи. Портье исчез, как всегда, бесшумно и бесследно. Елена дала бы руку на отсечение, что он уже обосновался в своем любимом кафе на третьем этаже и вовсю сплетничает о свежем происшествии.

– А вы им это объясните сами! – зло шипела Александра в трубку. – Они не желают отдавать мне панно! Я ни за что тогда не отвечаю, ни за что! Может, они засунут его в сырой подвал, и когда отдадут, оно уже будет заражено грибком! Не знаю на сколько! Не знаю! – Она снова протянула трубку следователю: – Да послушайте, что вам говорят! Это не последний человек, известный деятель культуры, между прочим! Вам не зазорно бы пойти ему навстречу!

Тот внезапно сдался и, взяв трубку, сквозь зубы представился. После он в течение двух минут молча слушал чей-то голос, такой громкий, что Елена, стоя в нескольких шагах, иногда различала отдельные слова. Выражение лица у парня было кислое, и когда он наконец заговорил, его голос звучал сдавленно:

– Я все, что смогу, сделаю… Понятно, раз посылку даже не вскрывали, можно и… Только я не могу решить это сам.

– Почему не можете? – прошипела ему в затылок Александра.

– Максимум, на что я могу пойти, это оставить панно в номере. – Парень снова принялся растирать щеку свободной рукой. – Он оплачен вперед на три дня, да и перевозить ящик затруднительно. Номер мы опечатаем. Когда я решу вопрос с начальством, передадим вам вашу посылку.

Художница фыркнула, готовясь что-то возразить, но следователь обернулся и протянул ей телефон:

– Значит, договорились.

– Договорились?! – Она прижала к уху трубку но, обнаружив, что соединение завершено, раздраженно сунула телефон в сумку. – О чем это?!

– Вы все сами слышали. Панно останется в опечатанном номере до тех пор, пока вам не разрешат его забрать. Учитывая обстоятельства, бумажную волокиту, прочие формальности, могу сказать, что произойдет это радостное событие примерно послезавтра. Мы идем на такие уступки из уважения… – Он покосился на панно и, тяжело вздохнув, закончил: – …к искусству.

– Просто бред. – Александра взглянула на часы и высоко подняла брови. – Это что же, первый час?! А я-то с вами разглагольствую… Меня ведь «газель» с грузчиками ждет!

– Ну так идите себе к ним! Номер опечатаем без вас, в присутствии свидетелей. Сотрудники гостиницы вас устроят?

– Да я с ними даже незнакома, – буркнула женщина, явно сдаваясь. – Почему я должна им доверять?

Елена молча достала из кармана пиджака свою новенькую визитную карточку и протянула ей. Художница, хмыкнув, взяла визитку и, развернувшись на каблуках, не прощаясь, покинула номер. Когда за ней закрылась дверь, следователь перевел дух.

– Все крутые, все с кем-то там знакомы, – язвительно проговорил он. – И зачем только милицию вызывают, если сами могут со всем разобраться?

Елена передала ему то, что узнала от съехавших постояльцев, и парень немедленно сделал ей внушение, почему она не задержала немецкую чету. Ее заверения, что те бы не остались, так как очень торопились в аэропорт, не подействовали. Парню явно хотелось на ком-то выместить унижение, которому его подвергла (или ему казалось, что подвергла) Александра. В общем, как показалось Елене, он не слишком заинтересовался услышанным, хотя сделал какие-то пометки в своем блокноте.

Наконец долгая процедура осмотра номера, сбора вещественных доказательств и снятия отпечатков была завершена. Набрался огромный пакет с вещами, к нему прилагался чемодан бельгийца. Елена предложила вызвать коридорного с тележкой.

– Сами управимся, – к ее удовольствию ответил следователь, кивнув своим подручным, которые разочарованно подхватили вещи. – Уносите. И снимите напоследок, как я накладываю печати.

Начальник охраны нахохлился, с неприязнью глядя то на Елену, то на панно, будто те сообща сговорились испортить ему жизнь. Попробовал было заикнуться о том, кто будет оплачивать номер, если панно не заберут через трое суток, но ему не ответили, и он окончательно погрузился во мрак. Номер заперли, на стык двери и косяка наклеили несколько бумажных лент с печатями, и следователь расписался на каждой, явно наслаждаясь процессом. Затем с важным видом заявил, что все могут быть свободны, и удалился со своей нагруженной свитой.

– Я уже позвонил управляющему, – сообщил Елене ее недоброжелатель, когда они остались в коридоре одни. – Вам придется дать ему отчет в десять утра, когда он приедет в отель.

– Я немногое смогу рассказать.

– За одну неделю у вас два скандала, и оба в этом номере! – Глеб Иванович словно не слышал ее негромкого ответа. – «Скорая», милиция, крики, шум… Какую репутацию мы себе зарабатываем, едва открывшись?! Все потому, что в главном офисе экономят на приличных зарплатах хорошим специалистам, а берут на службу либо мальчишек-студентов, либо пенсионеров, либо таких вот дамочек, как вы!

– Я давно окончила институт и до пенсии как будто далеко, – сдерживая возмущение, возразила Елена. – Что вас во мне конкретно не устраивает?

– Да то, что вы стараетесь всем угодить, а при этом хлопаете ушами! И почему лифт до сих пор не начали чинить?!

Буквально выкрикнув последнюю претензию, он прошел в конец коридора и свернул на лестницу запасного выхода. Ею пользовался только персонал, и то редко. В большинстве своем служащие предпочитали ездить на лифте наравне с постояльцами. Исключение составляли начальник охраны и Вера, которая вообще бравировала тем, что очень вынослива и не делает себе поблажек.

Она-то и появилась спустя несколько мгновений из дверей запасного выхода, неся прижатую к груди стопку белья, покрытого салфеткой. Увидев приятельницу у дверей люкса, Вера заговорщицки подмигнула и шепнула:

– Познакомились уже?

– Можешь не шептать, там никого нет. – Елена указала на бумажные ленты, наклеенные на косяк. – Вот, полюбуйся.

– Что за ерунда? – Вера резко остановилась, покачнувшись на высоких каблуках, и едва не выронила белье. – Что случилось?!

– Даже говорить не хочется. Его убили.

Прижав стопку белья подбородком и высвободив правую руку, старшая горничная потрясенно перекрестилась.

– Кошмар… Как же это?! – прошептала она. – Я видела его три часа назад живым, такой интересный мужчина… Антиквар…

– Курьер, – мрачно уточнила Елена.

– Какой еще курьер? Он сказал, что сотрудничает со знаменитым аукционом, продающим предметы искусства! – возмутилась Вера.

– Значит, ты его не так поняла. Он всего-навсего привез в Москву посылку, отправленную с этого аукциона.

– Все мужики вруны, – печально вздохнула старшая горничная. – Сколько живу на свете, столько в этом убеждаюсь. А как он умер?

– Застрелили.

– Страсти-мордасти. – Вера медленно двинулась к стойке портье. Елена пошла за ней. – Кто же его? За что? Неизвестно?

– Больше я ничего не знаю.

У Елены вдруг разболелась голова. При взгляде на пустующее кресло портье она поймала себя на мысли, что ей тоже нестерпимо хочется сбежать от своих обязанностей. «А мне тут торчать до десяти утра, а потом еще сочинять какой-то отчет о случившемся… Будто я что-то могу рассказать!»

Оставшаяся часть ночи тянулась тускло и вяло. Елена выполняла рутинные дела, решая множество мелких вопросов, как по волшебству, стекавшихся именно к ней, хотя многие из них, на ее взгляд, могли бы обойтись и без ее вмешательства. Но она уже поняла, что в этом отеле никто ни за что отвечать не желает, и ей при малейшей заминке приходилось вмешиваться, что-то изобретать на ходу и улыбаться, бесконечно улыбаться постояльцам… Иногда она забывала убрать с лица эту улыбку и продолжала сиять, отчитывая прибывшего наконец мастера по ремонту лифтов, или коридорного, бросившего тележку, нагруженную чемоданами, в холле без присмотра, или того же Андрея Николаевича, в очередной раз застуканного за сплетнями в кафе на третьем этаже.

«Хорошо хоть ресторан и горничные не в моей компетенции, есть, кому за ними следить, иначе я бы с ума сошла!» – говорила она себе, нажив очередного врага среди подчиненных. Во всяком случае, Елене казалось, что количество ее недоброжелателей стремительно множится, вместе с количеством прочитанных ею нотаций и сделанных выговоров. А как еще они могли к ней относиться? Ничего не понимающая в деле дамочка, дурочка, которой попросту заткнули дыру, не желая брать на это место опытного специалиста и платить ему соответствующую зарплату…

К слову, она не много выиграла в деньгах, променяв свое прежнее место продавца-консультанта в салоне для рукоделия на эту должность. Учитывая то, что рабочая смена теперь увеличилась до двенадцати часов, да еще приходилась на ночь, она даже прогадала. И все же Елена ни о чем не жалела, если только не выдавались такие ночи, как эта, например, или та, когда впала в буйство бизнес-леди все из того же номера 617…

В десять часов утра она спустилась на починенном лифте на первый этаж и вошла в кабинет управляющего отелем. С этим человеком Елена общалась только раз, когда устраивалась на работу. Игорь Львович, полнеющий мужчина лет пятидесяти с небольшим, показался ей тогда очень заурядным и некрасивым. Его серое востроносое лицо, покрытое мелкими бородавками, вызвало у женщины ассоциации с миром рептилий. «Похож на ящерицу или варана. Да еще этот отвисший второй подбородок, почти зоб!»

Сегодня Игорь Львович был еще больше похож на ящерицу, готовую напасть на добычу. Он так судорожно двигался, расхаживая по кабинету, так резко поворачивал голову, следя за Еленой, рассказывающей о ночных событиях, у него был такой застывший взгляд, что ей стало жутко по-настоящему. Наконец она замолчала и с тоской уставилась на большие настенные часы, показывавшие половину одиннадцатого. «Когда же я сегодня лягу спать?!»

– Сколько вы у нас работаете? – спросил Игорь Львович, что-то обдумав.

– Второй месяц, – дрогнувшим голосом ответила женщина.

– Второй… А я вот в гостиничном бизнесе третий десяток. Конечно, опыт у вас мизерный, но нельзя же так, сами подумайте!

Елена не знала, о чем он говорит, но сделала умоляющее лицо, будто заранее прося прощения. Управляющий продолжал отчитывать ее, шагая по кабинету и нервно мотая головой, а она думала, что теперь, несомненно, будет уволена.

– Сколько шума, сколько лишних людей! – твердил он, как казалось Елене, с ненавистью и отвращением. – Созвали целую конференцию вокруг этого бельгийца!

– Я никого не звала. Это портье.

– Андрей Николаевич? Нечего на него наговаривать, это опытнейший работник, и ему не даром доверен шестой этаж, с лучшими номерами. Он ни за что не стал бы поднимать шум из-за трупа в номере.

Елена промолчала, стиснув руки в замок, будто пытаясь раздавить между ладонями свое негодование. Ей давно хотелось пожаловаться начальству на нерадивого портье, но теперь она поняла, что ее слова не будут услышаны. «Он потому так себя и ведет, гуляет, где хочет, что сознает мое бессилие! Опытнейший работник!»

– Потом, почему в номер кроме милиции и врача были допущены посторонние? – продолжал Игорь Львович.

– Посторонних не было. Эта женщина приехала на деловую встречу с бельгийцем.

– Ночью?!

– Еще не было одиннадцати, когда она появилась. Что же тут такого?

– Вы еще имеете наглость задавать мне вопросы! – Управляющий резко воздел к потолку обе руки, так что серый пиджак на его спине собрался в складки, придав ему уже окончательное сходство с ящерицей или вараном. – В нашем отеле существует прекрасный конференц-зал для встреч. Вы даже не предложили ей туда пройти, я убежден!

– Ситуация того не требовала. – Елена из последних сил пыталась сохранять спокойствие. – Она художница, реставратор, а он привез ей посылку со старинным деревянным резным панно. Оно было куплено на аукционе в Бельгии для крупного чиновника из Министерства культуры.

Про чиновника и про Министерство культуры Елена сочинила на ходу, просто чтобы как-то осадить управляющего. Ей казалось, он должен быть неравнодушен к таким вещам. В самом деле, тот остановился, откашлялся и спустя полминуты продолжил уже более мирным тоном:

– Все равно. Как бы то ни было! Нельзя устраивать панику в отеле среди ночи и после этого требовать, чтобы постояльцы оставались довольны сервисом. На вас сегодня утром поступили жалобы.

– От кого? – с замиранием сердца спросила она.

– Неважно от кого. Как от гостей, так и от служащих.

– А чем служащие-то недовольны? – поморщилась Елена. – Это начальник охраны, конечно?

– Не ваше дело, – грубо ответил управляющий. – Я вызвал вас не для того, чтобы разбирать ваши дрязги с сослуживцами, а чтобы сделать внушение. Вы должны запомнить, что впредь при возникновении подобных ситуаций сперва должны известить начальника охраны, а уж он примет решение, вызывать ли «скорую», милицию или другие службы.

– А если пожар? Если нет времени ждать, пока он соизволит явиться?

– Не доводите мои слова до абсурда! – сердито ответил Игорь Львович. – Это легче всего!

– А думать, звать ли милицию, когда в номере лежит застреленный человек, – не абсурд? Неужели имелась какая-то альтернатива? Может, в ковер его надо было закатать и отправить курьерской службой обратно в Бельгию, чтобы не поднимать лишнего шума?!

– Выпейте-ка коньячку! – неожиданно предложил управляющий.

Елена так оторопела от этого радушия, что опомнилась, только залпом осушив наполовину налитую хрустальную стопку, как по волшебству появившуюся из стенного шкафа. Она слегка задохнулась, и хозяин кабинета протянул ей открытую коробку шоколадных конфет:

– Закусите. Понимаете, какая штука, Елена Дмитриевна… Мне вас совсем увольнять не хочется. Вы вроде бы приживаетесь тут понемногу. Но должны понимать, что внутри отеля действуют не то чтобы другие законы… Законы в нашем государстве везде одни. Другие виды отношений, так скажем. И на первом месте среди наших целей и ценностей – спокойствие и удовольствие клиентов. Это-то ясно, полагаю?

– Ясно, – кивнула она, судорожно проглотив растаявшую конфету. – Я буду стараться.

– На это вся надежда. Ну, идите.

Елена уже нажала дверную ручку, но остановилась на пороге, ужаленная неприятной мыслью.

– А скажите, на меня прежде писали доносы?

– Каждый Божий день, – немедленно ответил управляющий, с хитрой и загадочной улыбкой. – Целую «Войну и мир» сочинили. Как видите, я только сегодня об этом упомянул. А прежде прочитывал и оставлял без движения. В нашем деле без доносов тоже нельзя, порядку не будет. Впрочем, ничего ужасного вы, даже в глазах своих недругов, не совершили. А я вот все жду, когда вы тоже мне что-нибудь напишете… Что медлите? Всеми довольны? Все хорошо работают?

– Мне литературного таланта не хватает, – глубоко выдохнув, ответила Елена. – Да и опыта, как вы правильно изволили заметить, мало.

Глава 3

Уже оказавшись на улице, бредя на заплетающихся от усталости ногах к своей машине, она горько усмехалась, обдумывая только что сделанное открытие. «Стало быть, я права, и меня все ненавидят, подсиживают. Вера предупреждала, что это – осиное гнездо, а уж таких маленьких начальников, как я, везде терпеть не могут! Больших, таких, как Игорь Львович, хотя бы боятся».

Елена достала из сумки брелок с ключами от машины и вдруг поморщилась, вспомнив, что опрометчиво выпила рюмку коньяка, вкус которого до сих пор ощущала во рту. «Сяду за руль – потеряю права. Вот же невезение! Денег в обрез, такси обойдется слишком дорого… Тащиться в метро после тринадцатичасовой смены… ТАКОЙ смены!»

– Лена?

Услышав за спиной знакомый мужской голос, она содрогнулась и едва не потеряла равновесия, оступившись на ровном месте. Обернувшись, Елена молча смотрела, как он подходит – улыбающийся, свежевыбритый, как всегда, одетый с иголочки… Встретить рядом с отелем Михаила она никак не ожидала, так как тщательно скрывала, где именно работает. Он будто прочитал ее мысли и, заулыбавшись еще ослепительнее, пояснил свое появление:

– А я понял с твоих слов, что ты устроилась где-то на Садовом кольце, не поленился, взял справочник с номерами гостиниц, сделал с десяток звонков… И на одиннадцатый раз мне, представь, ответили, что у них таки работает Елена Дмитриевна Мамлеева. Помощник ночного администратора.

Последние слова он проговорил с нескрываемой иронией и широко открыл объятья:

– Ну как же я рад тебя видеть!

– Зачем ты меня искал? – Елена ловко уклонилась от объятий. – Что за срочность?

– Соскучился. По телефону ты такая злая, надутая, и я решил, что лучше увидеться. Ну что с тобой? На тебе лица нет!

– Устала, – сквозь зубы ответила женщина. – Всю ночь общалась с идиотами.

– А утром еще один навязался! – подхватил Михаил. – Давай подвезу, куда собиралась? Домой?

Елена хотела отказаться, но тут же вспомнила про выпитый коньяк и с досадой бросила в карман плаща ключи от машины. «И зачем только выпила?! Хоть бы удовольствие от этого получила, так нет, одна изжога… Пошла на поводу, растерялась… Почему я не умею вовремя говорить „нет“? И Мишку надо бы послать куда подальше после всего, что я по его милости пережила… А я уже вспоминаю о том, какая хорошая у него машина, этот красный спортивный „Ниссан“, как удобно в ней сидеть, низконизко, вытянув ноги, и думаю, что это куда заманчивей, чем болтаться в метро!»

– Так едем? – настаивал мужчина.

– Хорошо, – сдалась она. – Подвези меня до супермаркета рядом с домом. Ну ты его должен помнить, на углу переулка. Я там выйду.

Елена предельно ясно давала понять, что приглашение на чашку кофе исключается, но Михаил, по-видимому, не расстроился. Он явно не ожидал даже такого согласия и радостно схватил ее за руку:

– Отлично, поехали! Я-то думал, придется тебя уговаривать!

Уже сев к нему в машину, Елена сочла нужным признаться:

– Я согласилась потому, что сама не могу сесть за руль. Управляющий отелем только что угостил меня коньяком. Так что слишком уж не обольщайся.

– Тебе надо было все испортить? – покосился он в ее сторону, выруливая с парковки на проспект. – Обязательно?

– Да. Мне не нравится твое довольное лицо. Я хочу, чтобы ты страдал.

– А если я за эти два месяца выстрадал больше, чем за всю жизнь?

– Ну еще бы! – фыркнула Елена. – Едва не посадили за кражу! Есть от чего расстроиться!

– Меня бы не посадили за кражу, потому что на самом деле я ничего по-настоящему не воровал, – начал Михаил, но женщина его остановила:

– Если ты опять начнешь свое бесконечное вранье, я выскочу из машины и дальше пойду пешком. Хоть на другой конец Москвы!

Наступило короткое неприятное молчание. Елена кусала губы и упорно смотрела в окно, щурясь, чтобы не расплакаться. «Он не изменился! Никакого раскаяния! Все по-прежнему!»

– Хорошо, – наконец хрипло проговорил Михаил. – Хочешь считать меня негодяем – считай. Я уже давно заметил, что тебе это доставляет удовольствие. По сравнению со мной ты кажешься святой невинностью!

– Останови машину!

– Что ж ты сразу прыгнула ко мне в тачку, стоило поманить? – Его голос начал пронзительно вибрировать. – Соскучилась по негодяю, вору, игроку? Что тебе еще обо мне наговорили? Чему ты еще поверила вот так, сразу, плюнув на все хорошее, что я для тебя делал полгода?!

– Я не желаю ничего обсуждать! – Она тоже повысила голос, чтобы быть услышанной. – Я страшно устала и надеялась просто поскорее добраться до дома!

– Взяла бы такси!

– Денег нет.

Этот краткий ответ разом сбил агрессивное настроение собеседника. Он помолчал, затем откашлялся и спросил, правильно ли он понял, что Елена занимает некую руководящую должность?

– Так-то оно так, – ответила она, радуясь возможности сменить тему. – Но получаю пока очень немного.

– Сколько немного?

– Не хочу говорить. Начнешь издеваться. А ты что же, хотел у меня денег занять?

– Вот как ты обо мне думаешь. – В голосе мужчины прозвучала почти детская обида. – Как будто я когда-нибудь просил у тебя взаймы!

– О, нет! – с иронией протянула Елена. – Со мной ты всегда вел себя исключительно по-джентльменски. Но если вспомнить, как обошелся с родной дочерью, становится ясно, что у тебя двойные стандарты морали!

Внезапно Михаил свернул машину к обочине и, перегнувшись через колени спутницы, открыл дверцу с ее стороны настежь:

– До чего ты въедливая! Прямо серная кислота! Иди пешком, если у тебя такой дурацкий характер!

Елена молча схватила сумку и выскочила на тротуар. Она прошла уже метров пятьдесят, когда догнавший ее Михаил, запыхавшись, крикнул ей в спину:

– Черт меня дернул в тебя влюбиться! С прошлого октября ухаживаю, и хоть бы что! Иногда хочется тебя задушить!

– Не ори, ты не в лесу, – бросила через плечо Елена, однако невольно замедлила шаг. Это признание, уже не раз слышанное, и даже приблизительно с теми же оговорками, подействовало на нее, как и прежде, магически. Оно щекотало нервы, и было очень приятно сознавать, что тебе объясняется в любви привлекательный, ухоженный, знающий себе цену мужчина, на котором останавливают взгляды встречные женщины и девушки, даже если он просто идет по тротуару, а не сидит за рулем дорогой машины. «Наверное, ему удается задеть и разбередить худшую сторону меня самой. Я не влюблена в него теперь, когда знаю ему цену. Так что же заставляет меня выслушивать его комплименты?»

– Я только теряю с тобой время, – продолжал Михаил, шагая рука об руку с женщиной, стараясь подстроиться под ее торопливую походку. – Как я себя ругал, когда искал твой отель, а потом ждал на улице! Знал же, что ничего путного не выйдет, ты меня оскорбишь. Припомнишь старые грехи… И все равно приехал.

– Ну так и не жалуйся, – с деланым равнодушием сказала она, отворачиваясь, чтобы мужчина не заметил ее разгоревшихся щек.

– Поехали дальше, а? Прости, я вспылил, но ты уж очень меня достала…

Елена сделала вид, что не слышит. Она упрямо продолжала идти, спустилась в метро, отстояла очередь в кассу за билетом и, только оказавшись на платформе, оглянулась, чтобы проверить, последовал ли за ней навязчивый поклонник. Она была уверена, что он отстал еще в подземном переходе, потому что именно там Михаил перестал сыпать уговорами, но он оказался тут как тут. Стоял у нее за спиной и даже улыбался с таким выражением лица, будто все происходящее очень его забавляло.

– Последний раз я так бегал за одной девчонкой в школе, – сообщил он. – Жутко меня мучила, водила за нос, строила из себя Снежную королеву. Я из-за нее даже пытался вены себе перерезать. Или это было из-за какой-то другой девчонки? Сейчас уже точно не вспомню. Короче, когда я ее добился и она стала со мной встречаться, понял, что любовь ушла. Такие вот дела.

– Я гляжу, ошибки прошлого тебя ничему не учат. – Елена презрительно скривила губы. История ее почему-то задела. – Что ж ты в таком случае за мной бегаешь?

– Инстинкт самца, – ответил мужчина с той ироничной прямотой, которая прежде ей в нем так нравилась. – Недоступная добыча кажется самой вкусной.

Подошел поезд, и Елена поторопилась войти в открывшиеся двери. Ей даже удалось найти свободное местечко в конце вагона. Она уселась и, оглядевшись, с некоторым удивлением обнаружила, что Михаила нигде нет. «Остался на платформе? Оно бы и к лучшему, мы слова не можем друг другу сказать, чтобы не поссориться. И зачем заводить пластинку сначала, у нас столько взаимных счетов! У него ко мне инстинкт… А у меня что? Какое-то нехорошее тщеславие – вот, мол, как влюбила в себя мужчину, никак забыть не может! Что я могу чувствовать к человеку, который тайком продавал драгоценности своей дочери, чтобы расплатиться с карточными долгами? И чего он ко мне пристал? Мог бы найти и помоложе, и покрасивее…»

Она машинально взглянула на свое отражение в оконном стекле и вдруг увидела Михаила в соседнем вагоне. Тот стоял в каких-то полутора метрах от нее, взявшись за поручень, и пристально смотрел на женщину. Елена тут же отвернулась. Она почувствовала себя застигнутой врасплох, хотя прочесть ее мысли он не мог. «Увязался! Придется еще отделываться от него во дворе, а не то и в подъезде!»

О том, чтобы пригласить бывшего воздыхателя в квартиру, она даже в шутку не думала. После того как пару месяцев назад Елена опрометчиво открыла ему дверь, а он, подвыпивший и злой на весь свет, попытался насильно ею овладеть, ни о каких свиданиях наедине речь больше не шла.

Женщина закрыла глаза и притворилась, что дремлет. Спать в самом деле хотелось ужасно, но вскоре нужно пересаживаться на другую ветку. Считая про себя станции, чувствуя, как на диванчике сменяются попутчики, она всякий раз думала о том, не перешел ли Михаил в ее вагон, не сел ли рядом? Когда Елена наконец открыла глаза и встала, вагон оказался почти пустым. Михаила рядом не было. Выйдя на платформу, она проводила взглядом поезд, пытаясь разглядеть пассажиров в соседнем вагоне, но его не заметила.

«Конечно, он давно сошел. Наверное, уже едет в своей машине и ругает себя за то, что свалял дурака. Ничего, вперед будет умнее!»

И все же ей было досадно, будто она потеряла что-то не очень ценное, но привычное и необходимое – зонт, например. Поднявшись наверх, Елена зашла в супермаркет рядом с домом, почти не глядя, сделала покупки.

С тех пор как сын жил в спортивном интернате, а муж сутками пропадал в командировках, она стала готовить реже и неохотнее, а уж теперь, когда Руслан вовсе не показывался в доме, совсем перестала. Утром, возвращаясь с работы, Елена съедала бутерброд, вечером, собираясь на работу, – тарелку супа, сваренного наскоро из мороженых овощей. Она не собиралась изменять своим «холостяцким» привычкам и сегодня. Попав наконец домой, вскипятила чайник, намазала ломоть хлеба маслом, положила сверху кусочек сыра и уже собиралась налить себе чаю, когда в сумке, брошенной на пол в прихожей, зазвонил мобильный телефон. Елена с досадой поставила на стол пустую кружку и вышла из кухни.

На дисплее отображался незнакомый городской номер. Уже это ей не понравилось, она любила заранее знать, с кем предстоит говорить. «Если с работы, то лучше пусть думают, что я сплю. Если Михаил – пошел к черту! Еще пытался под конец намекать, что я его любви не стою! А вдруг Руслан?»

Елена чувствовала вину перед мужем, который, будучи виноват только тем, что перестал обращать на нее внимание, целиком отдавая силы работе, пострадал больше всех. Она взяла трубку и ответила.

Женский голос, который услышала Елена, тут же вызвал в памяти номер 617, кровавое пятно на постели, распакованный ящик, содержавший удивительное по красоте старинное панно. В следующий миг она поняла, что ей звонит Александра.

– Вы Елена Дмитриевна Мамлеева, помощник администратора? – напористо проговорила та. – Это я с вами ночью общалась?

– Можете называть меня просто Елена, – ответила женщина. – Что-нибудь еще случилось?

– Мне необходимо срочно попасть в номер!

– Он опечатан, вы же знаете. – Елена с тоской взглянула на часы. «Не успею выспаться! Вот жизнь каторжная! И зачем я дала ей визитку! Дернула нелегкая…»

– Знаю, но вы все равно должны мне помочь! – хрипло сказала Александра. В ее голосе слышалась решимость отчаяния. – Обстоятельства очень резко изменились, я не могу ждать.

– Простите, но это будет прямым нарушением закона, – твердо ответила Елена. – И потом, вы же слышали, следователь обещал отдать вам панно уже завтра. Неужели не можете потерпеть?

– Завтра! – Александра издала звук, очень похожий на рычание. – Нет, я должна попасть туда сегодня же! Помогите мне, и я вас отблагодарю!

– Я сейчас просто отключу телефон, – пригрозила Елена. Ей разом расхотелось и спать, и есть. Тревога, вибрирующая в голосе собеседницы, включила в женщине чувство опасности. – Вы мне предлагаете уголовщину!

– Да я не собираюсь забирать панно, поймите вы! – Художница то ли начала плакать, то ли загнанно дышала в трубку. – Оно останется в номере, обещаю! Я вам хорошо заплачу, не сомневайтесь!

– Да зачем вам туда? – Елена все больше недоумевала. – Просто посмотреть на панно?

– Да, посмотреть! Всего несколько минут! У меня появилась одна мысль насчет датировки, и я должна ее проверить!

– Боже мой, да неужели это так срочно, что нужно ссориться с законом?!

– Вам не понять… – с тоской протянула Александра. – Вы не творческая натура, вам неизвестно, что бывают ситуации, когда невозможно ждать…

Елена была задета. «Эта мадам как будто задалась целью говорить мне гадости! То не уверена в моей порядочности, теперь вот я не творческая натура, человек третьего сорта!» Она не хотела спорить, но вдруг услышала собственный голос, с претензией отвечающий:

– Почему же мне вас не понять? Некогда я писала стихи, они даже публиковались в альманахах, получали хорошие отзывы. Если я это забросила, то лишь потому, что не считаю себя настоящим поэтом и не желаю быть посмешищем.

– Так представьте, что вы вдруг сочинили лучшие стихи в своей жизни, прямо на ходу, и нужно срочно их записать, а вам говорят: «Ручку и бумагу не дадим, ждите дватри дня!» Сможете вы спокойно спать, есть, дышать?! Неужели непонятно, что я должна проверить свою догадку сейчас?!

– А вы обратитесь к следователю, – посоветовала Елена, теряясь от такого напора. – Привлеките своего влиятельного клиента… Я-то что могу сделать?

– Проведите меня в номер на несколько минут, так, чтобы никто не знал и не видел!

– Больше не говорите об этом. Я этого не сделаю.

– Вы… – задохнулась та. – Вы бессердечная, бездушная женщина! Вы ничего не поняли! Вы…

Не дослушав, Елена нажала кнопку отбоя и отключила телефон.

Вернувшись на кухню, она без удовольствия выпила чашку чая и с отвращением отодвинула бутерброд. «На мне и так уже все вещи висят, если дальше пойдет в том же роде, я заболею. Что за работа мне досталась! Только теперь начинаю понимать, почему меня так резво на нее взяли! А я-то радовалась, дурочка, что попаду в гостиничный бизнес, начну встречаться с интересными людьми! Эти самые интересные люди оставляют на мою долю оскорбления и истерики, а общаюсь я в основном с обслуживающим персоналом. И нельзя сказать, чтобы мне это просто давалось… Сколько доносов! Сколько врагов я нажила за пару месяцев, просто стараясь честно выполнять свои обязанности! Ведь я ни к кому не придираюсь, ни на кого не стучу, не заставляю за себя работать, напротив, сама затыкаю все дыры! Ну почему, почему они меня возненавидели?!»

Женщина даже всплакнула, но тут же приказала себе успокоиться. Тягостно плакать, когда некому тебя утешить, еще тяжелее сознавать, что виноват в этой изоляции ты сам. Елена поспешила раздеться и забраться в постель. Привычно накрыв голову подушкой, чтобы приглушить раскаты электрогитары и визг дрели, доносившиеся с верхних этажей, она попыталась заснуть. Но сон, желанный сон, о котором столько мечталось в течение ночи, к ней не шел. Промучившись около часа, она села и, запустив пальцы в растрепанные волосы, с ужасом осознала, что уснуть не сможет.

«Надо же было позвонить этой безумной художнице! Идея ей в голову пришла, скажите на милость! Подождать она не может пару дней! Что за срочность? Не развалится же это проклятое панно на части! Прождало четыреста лет и еще столько же спокойно продержится! Да оно вообще вечное, это же дуб! Он от времени только крепче становится!»

Елена включила телевизор, надеясь отвлечься, но тут же снова нажала кнопку на пульте. Экран потемнел. Вместо него она вдруг увидела панно – таким, каким оно показалось из распакованного ящика. Увидела пышнотелую смеющуюся молодую женщину, волны ее кудрявых длинных волос, ямочки на круглых щеках, прищуренные глаза, в которых читалась задорная хмельная усмешка. Она пасла стадо свиней, веселилась на лугу обнаженной, свободная и красивая, как не знающая стыда богиня. Что означает этот сюжет? Какая-то аллегория или просто сельская сценка?

«Как бы то ни было, эта вещь достойна того, чтобы украшать какой-нибудь музей, и я никогда не пожалею, что увидела ее! А ведь потом она пропадет в частной коллекции, и Александра знает это. Она купила панно по поручению и скоро должна будет с ним попрощаться. Конечно, ей горько это сознавать… Настоящее открытие! Такая находка бывает раз в жизни!»

Елена снова попробовала заснуть, и на этот раз ей удалось отключиться. Надолго ли, женщина не поняла. Казалось, что ее сразу же вырвал из сна телефонный звонок. На этот раз трезвонил аппарат, стоявший на тумбочке рядом с кроватью. Его Елена выключить забыла.

– Мам?

Услышав в трубке голос сына, она окончательно стряхнула с себя остатки дремоты. Артем редко звонил сам, предпочитая слать короткие sms-послания, причем писал их явно во время уроков. Начав профессиональные футбольные тренировки, мальчик стал относиться к школьным занятиям еще более прохладно, чем прежде. Учиться без троек ему пока удавалось лишь благодаря отличной памяти.

– Что случилось? – Она села, нашаривая ногами тапочки. – Разве ты еще не на занятиях?

– Сейчас перемена, – слегка обиженно ответил сын. – И почему ты думаешь, будто что-то случилось? Я просто соскучился.

– Ох, прости… – Елена тряхнула головой, отбрасывая падающие на глаза волосы. – Я со сна плохо соображаю. Мне что-то почудилось… Ты ведь редко звонишь сам!

– Ты спала? – протянул Артем. – Я забыл… Никак не могу запомнить, что ты работаешь ночью. Тогда я быстро, ладно? Мам, тут вот какое дело, мы собираем деньги на новую форму. Нужно внести по десять тысяч до конца недели. Привезешь деньги?

– Сынок, сейчас не могу, – встревожилась она. – Правда у меня рубля лишнего нет! У меня ведь пока ставка стажера, понимаешь? В следующем месяце, если все пойдет хорошо, мне должны повысить зарплату. Но сейчас…

– Ма-ам…

– И потом, Артем, – Елена нахмурилась, кое-что припомнив, – я ведь всего неделю назад привозила тебе деньги, когда вы собирали на подарок к юбилею тренера. Сумма была не так велика, согласна, но все-таки…

– Ма-ам… Что получается, у всех будет новая форма, а я один, как дурак, буду бегать в старой? – В голосе сына появились ноющие нотки. – Нам скоро на сборы ехать. Мам, ты даже не шути так!

– А все остальные уже сдали деньги?

– Один я остался!

– Милый, попроси папу, – скрепя сердце, произнесла Елена.

После того как они с мужем расстались, бюджет у них сам собой разделился, но обучение сына по-прежнему оплачивал Руслан. К матери же Артем обращался, когда предстояли дополнительные траты, и прежде она ему не отказывала… Но теперь просьбы о деньгах участились. Елена очень мало тратила на себя, и все же ей с трудом удавалось выполнять требования Артема. Сейчас он окончательно выбил ее из колеи.

– Я не хочу просить отца, – мрачно ответил мальчик.

– Почему? – испугалась она. – Вы что, поссорились?

– М-м-м… Понимаешь, когда он приезжал в последний раз, мы говорили о тебе, и я сказал, что ты имеешь право жить так, как тебе нравится. А он обиделся. После этого, если я вдруг начну просить у него деньги, получится, что у меня совсем нет гордости.

– Ты правда сказал ему такое? – Елена не верила своим ушам. Сын, так болезненно переживший временный разлад родителей (во всяком случае ему они твердили, что временный), внезапно принялся защищать ее позицию! – Не надо было! Он ведь подумал, что я тебя настраиваю!

– Не знаю, что он подумал, но сказал, что я могу не рассчитывать на карманные деньги.

Елена с трудом перевела дух. Она не знала, как реагировать. Отчитать сына и запретить ему впредь лезть не в свое дело? Похвалить Артема за то, что тот заступился за мать? Ведь Руслан явно ее осуждал, раз мальчик не выдержал и высказался! «И вообще, почему я должна зажимать ему рот? Это сделает из него лицемера. Пусть говорит то, что думает, без оглядки на авторитеты!»

– В другой раз не спорь с отцом, – сдержанно произнесла она, наконец собравшись с мыслями. – Есть вещи, которые ты еще не можешь понять.

– Да все я понимаю! Мам, так как насчет денег? Мне нужно внести их на этой неделе.

– Сегодня уже четверг… Ты не мог сказать раньше?

– Мам, я забыл…

Голос сына показался ей таким несчастным, что Елена просто не могла дольше сердиться. Она сдалась.

– Ладно, сынок, привезу деньги в воскресенье. Где-нибудь перехвачу.

– Это поздно! Хотя бы в субботу утром!

– Ох, ну хорошо! Ты умеешь взять за горло!

Разом повеселев, Артем торопливо попрощался, заявив, что урок уже начался. Положив трубку, Елена задумалась. Раздобыть десять тысяч рублей взаймы за пару дней было не такой уж сложной задачей. Но лишь на первый взгляд. Занимать у кого-то на новой работе она считала невозможным. Дать новый повод для сплетен, вызвать насмешки? Попросить у Веры? Она вечно без денег, одна растит детей, бывшие мужья ей не помогают. Старшая горничная не раз признавалась, что, если бы не чаевые, ей бы никогда не удавалось сводить концы с концами. Родители живут на пенсию, и потом, после расставания с мужем Елена старалась поменьше с ними откровенничать. Попросить денег – значит вызвать новую волну упреков в том, что она из-за чепухи развалила прекрасную семью. Начнутся злорадные вопросы: «Ага, уже в одиночку не справляешься? Денег стало не хватать? Прежде этого не было… Теперь сама видишь – каково это, тянуть ребенка в одиночку!» Кого же просить? Кого?!

Она знала, кто одолжил бы ей эту сумму моментально и без рассуждений. Но просить Михаила было для нее так же немыслимо и унизительно, как Артему – отца. «Обращаться с просьбой к человеку, которого только что смешала с грязью, значит, быть еще хуже его! А Михаил бы дал. У него всегда были деньги. Сколько он на меня тратил, как ухаживал! Никогда в жизни у меня ничего подобного не было и никогда уже не будет, наверное. Я превращусь в невротичку, замученную ночной работой, интригами и семейными дрязгами. Скоро никто на меня и не взглянет!»

Ей удалось поспать еще пару часов, не больше. Прежде даже сон урывками ее освежал, теперь же, собираясь вечером на работу, Елена чувствовала себя разбитой. Приняв душ, набросив халат и подсушивая волосы феном, она неохотно разглядывала свое отражение в зеркале. Иногда на нее находила жажда самобичевания, и тогда женщина находила свое лицо чересчур обыкновенным, глаза – слишком круглыми, из-за чего они имели удивленное выражение, даже если Елена ничему не удивлялась. «А мой рост? Метр семьдесят восемь, всех выше, как дылда-переросток в школе… С таким ростом надо обладать другим характером, сильным, лидерским. А мне постоянно хочется забиться в щель, никого не раздражать, никому не мешать… Вот сейчас опять поеду в отель командовать, читать нотации, наживать врагов… Сделали из меня козла отпущения, отдуваюсь за чужие грехи, да еще доносы на меня пишут! Вера будет утешать, скажет, что без этого нельзя, все гостиницы одинаковы… А мне-то не легче! Знать, что за каждым твоим движением следят и всякую минуту готовы подставить подножку!»

То, что до отеля пришлось добираться на общественном транспорте, окончательно испортило Елене настроение. Она приехала на работу с опозданием и вошла в вестибюль с таким перекошенным лицом, что встретившийся ей Сергей, кативший тележку с чемоданами отбывающих постояльцев, пытливо сощурился и бесшумно присвистнул. Елена ответила ему яростным взглядом. Она была убеждена, что этот наглый мальчишка и есть главный автор доносов, поступающих к управляющему.

Об убийстве в люксе к этому часу знали все поголовно. Причем, как с ужасом убедилась Елена, не только персонал, но и гости. Оказалось, днем приезжал следователь в сопровождении съемочной группы. Его выступление на фоне панно записывалось для криминальных новостей. Впервые сюжет прошел на одном из центральных каналов три часа назад, и был уже два раза повторен.

– Мы прославились, – криво улыбалась Вера, затащившая приятельницу в бельевую, чтобы поболтать без лишних глаз и ушей. Их дружба уже стала заметна, а как пояснила старшая горничная, любые личные отношения между персоналом не приветствовались. – У меня тоже интервью взяли, я сегодня и днем работала, подменяла. Только вот все вырезали, одну фразу оставили. Я так глупо выгляжу по телевизору!

– Скажи, номер опять опечатали?

– А то! Все приклеили обратно. А тебе не все равно?

– Мне-то разницы нет. – Елена прикусила нижнюю губу, вспомнив, как умоляла ее о помощи художница. – А панно там осталось?

– Наверное, – пожала плечами Вера. – С собой они ничего не увезли. Да, лифт опять сломался! Тот самый, который ты чинила. Значит, бракованный поставили. Его чини не чини, толку не будет.

– Вер, одолжи до зарплаты десять тысяч, – набравшись духу, попросила Елена, угадывая, какой будет ответ.

Та замахала руками еще прежде, чем подруга замолчала. На лице старшей горничной отразился преувеличенный ужас.

– Что ты, шутишь?! Да я еле тяну с детьми от и до, сама вечно занимаю. А что у тебя случилось?

– Ничего, – вздохнула Елена. – Обычные расходы… Сыну в школу деньги нужны.

– О, это бесконечная история, на школу никакой зарплаты не хватит! – согласно закивала Вера. – Да тебе хоть платят у нас, нет? Как в воду опущенная ходишь, похудела… Они такие, норовят с человека три шкуры снять, и чтобы все даром, даром… Это политика. Работай на них, теряй здоровье, да еще считай за великую честь и радость, что тебе разрешают здесь горб наживать!

– Мне платят ставку стажера, – призналась Елена. – Я рассчитывала не на такие деньги, конечно, но они обещали, что это продлится не дольше двух месяцев.

Вера всплеснула руками, глядя на подругу с материнской жалостью:

– Ты все еще стажер! Нечего сказать, выгодное дельце провернули… Иди сейчас же к Игорю Львовичу, он еще на месте. Требуй, чтобы тебя оформили как полагается! Этому стажерству конца не будет! Поверь, не ты первая, не ты последняя! Видишь, как они борются с кризисом? За наш счет! Меня-то не трогают, я опытный волк, а вот ты для них легкая добыча. И работу тебе теперь жалко бросить, столько сил вложила, столько надежд… Значит, будешь тянуть эту лямку за гроши столько, сколько им будет нужно. Чем раньше взбунтуешься, тем быстрее получишь нормальную зарплату!

– А если меня совсем уволят, когда заикнусь о деньгах? – с сомнением произнесла Елена, вспомнив утренний разнос у начальства. – Нет, лучше немножко подожду.

– Немножко! – Вера усмехнулась и, достав с полки стеллажа косметичку, вынула зеркальце, помаду и принялась подкрашивать губы. – Кого ты обманываешь? Еще год будешь трястись за свое место, работать чуть не даром, портить нервы и желудок, перекусывать ночью, на ходу… Днем-то у тебя больше аппетита не бывает. Не правда, что ли? Не отвечай, по себе знаю. Мы, ночные служащие, как летучие мыши. Днем висим вниз головой в каком-нибудь темном углу и пытаемся уснуть. Да только мы и спать уже путем не можем!

– Год я не выдержу, – искренне ответила Елена. – Ну, что делать… Попробую еще у кого-нибудь занять.

– Ты не занимай, а требуй! – Старшая горничная сложила накрашенные губы бантиком, словно собиралась поцеловать свое отражение в зеркальце. – Сама не понимаешь выгоды… Поэтому наши тебя и не боятся, не уважают. Вот если бы ты…

Елена присела на табурет, ютившийся в углу комнатки, среди огромных кип свежего белья, пахнущего цветочной отдушкой, и задумалась, перестав слушать приятельницу, ударившуюся в поучения. Вера не в первый раз разъясняла ей способы дополнительных заработков, существовавших в отеле. Для нее и для подчиненных ей горничных таковыми являлись в основном чаевые. Можно было также немного поддержать семейный бюджет, принося с работы пакетики с шампунем, мыльца и гели для душа, которые полагалось раскладывать по ванным комнатам «в том количестве, которое потребует клиент». Клиенты мужского пола, как правило, больше одного комплекта в день не требовали, а дамы и подавно обходились теми средствами гигиены, которые привозили с собой. Излишки шли в пользу горничных и практически не поддавались учету. Судя по всему, постояльцы отеля изводили за сутки десятки литров шампуня и килограммы мыла.

Был еще один, крайне непостоянный источник дохода, который мог возникнуть у горничной. Забытые вещи и деньги клиентов. Их полагалось сдавать администрации отеля, но так поступали не все, отлично понимая, что доказать вину в этой ситуации невозможно. Клиенты часто и сами не были уверены, где забыли свои вещи. Крупные суммы, как правило, горничные все же относили по назначению, боясь крупного же скандала. За это они получали небольшое вознаграждение. Возвращать же случайную купюру, завалившуюся за кресло, притаившуюся в углу шкафа или ящика стола, было как-то нелепо. Это воспринималось как негласные чаевые.

Сама Вера с упоением вспоминала счастливый случай из своей юности, когда она только начинала карьеру горничной. Иностранец, американский бизнесмен, уезжая, забыл в номере папку с документами. Прежде чем отнести их администратору, молоденькая Вера пролистала бумаги, просто из любопытства. Между двумя средними страницами она обнаружила пачку денег – пять тысяч долларов сотенными купюрами. В тот момент она страшно нуждалась, ее мать тяжело болела, годовалого сына Вера содержала одна. Гражданский муж, которому наскучила нищета и жизнь вчетвером, с женой, тещей и новорожденным пискуном, в одной комнате в коммунальной квартире, пропал. Девушка забрала деньги себе, папку отдала администратору и стала ждать расправы. Ей казалось, что грядет как минимум увольнение, боялась она и тюрьмы. Но американец, которого нагнали уже в аэропорту, страшно обрадовался, получив свою папку. Он пролистал страницы, убедившись в их комплектности, про деньги не заикнулся и передал для Веры банкноту в пятьдесят долларов, сообщив, что та спасла для него очень значимый договор с русскими партнерами, подписанный буквально за час до выезда из отеля. Девушка поняла, что деньги были вложены в папку в последний момент без его ведома и скорее всего являлись поощрительным «призом», о котором американец даже не догадывался.

– Но такое счастье бывает раз в жизни! – вздыхала она, заканчивая свой рассказ. – Наверное, увидал Бог мои слезы, послал спасение… Я тогда со всеми долгами расплатилась, мать прооперировала и сынишке кое-что осталось. Больше мне уже так не везло! Все какие-то мелочи, пустяки… Однажды вернула бриллиантовую брошку любовнице банкира из провинции, так тот даже наградных мне не выдал. Решил, наверное, что незачем тратиться, если я все равно до его жены не доберусь, ничего не расскажу. В общем, если ждать у моря погоды, здесь можно и ножки протянуть с голода… Тебе давно пора собирать с подчиненных дань. А как же?!

– Вер, как ты себе это представляешь? – опомнилась от своих невеселых раздумий Елена. – Вот сейчас я пойду и всем объявлю, чтобы сдавали мне по сто рублей в сутки? Или по двести? Сколько тут принято брать?

– Да хоть бы и по двести, – пожала плечами Вера. – С каждого ночного портье получишь, по этажам наберется тысяча двести в ночь. Горничных не имеешь права трогать, они мне сдают. Ресторан, спа-салон, солярий и магазины – опять же не твоя стихия. Но портье – это уж как водится. Должны тебе платить. Ты их босс.

– Вера, ты мне предлагаешь заняться рэкетом. – Женщину передернуло. Больше всего ее коробил спокойный тон, которым приятельница излагала этот план. – Подходить к людям и требовать с них дань… Я не смогу. Просто не смогу, понимаешь! Я со стыда умру!

– Значит, бери через посредников. Поручи собирать хотя бы Андрею Николаевичу, с шестого, его уважают, он тут старший.

– Да на меня и так кто-то доносы катает!

– Тогда пусть хоть не зря пишут! – парировала старшая горничная. Сунув косметичку обратно на полку, она придирчиво осмотрела свой накрахмаленный передник и с треском сбила с него несуществующую соринку. – А ты плюй и делай свое дело. Хочешь, я сама договорюсь с Андреем Николаевичем? Куда это годится: взрослый человек пашет по ночам, по двенадцать часов, без выходных и праздников за какие-то жалкие пятнадцать тысяч! Мне даже стыдно об этом говорить!

Елена с трудом убедила разгорячившуюся подругу ни во что не вмешиваться. Как ни заманчива была перспектива разом утроить свой доход, причем, не унижаясь перед начальством, женщина понимала, что никогда не решится на практику поборов.

– Ты просто овца! – сердито бросила ей Вера на прощание уже в коридоре, запирая бельевую. – Никто не будет тебя слушаться, пока ты не выкрутишь всем руки! Да, это жестоко, но ведь ты ни от кого не получаешь чаевых непосредственно! И что же, мириться с тем, что мальчишка коридорный зарабатывает в несколько раз больше тебя? Или портье получает вознаграждение за то, что вызывает в номер проституток? Да ты можешь в выходные брать с них и по пятьсот рублей в ночь, не лопнули бы, сдали! Не приживешься ты у нас!

– Сама вижу, – уныло ответила Елена.

Она сознавала, что предлагаемый выход единственный и ничего такого уж несправедливого в себе не заключает. На ее глазах служащие получали деньги от постояльцев за самые мелкие, ничтожные услуги или просто за красивые глаза и любезную улыбку. Русские гости могли оставить даже чрезмерно щедрые чаевые, иностранцы платили фиксированные суммы. Бывало, что очень богатые или знаменитые постояльцы не оставляли ничего. Историй о чаевых Елена наслушалась от Веры предостаточно. Та утверждала, что, едва клиент переступает порог номера, она уже может угадать, какой от него последует доход. Но помощнику ночного администратора чаевых никто не оставляет. Вера утверждала, что его доля входит в доход, получаемый портье и коридорными. То, что Елена до сих пор ничего не требовала, всех удивляло – по крайней мере в этом пыталась убедить ее старшая горничная.

Снова потянулась рутинная ночная смена. Занимаясь обычными делами, женщина спрашивала себя, что увлекательного она могла в них находить два месяца назад. Сделать выговор парням-коридорным, курившим и громко болтавшим в холле второго этажа. Перевести в другой номер постояльца, недовольного шумным соседом. Деликатно поговорить с шумным соседом, улыбаясь в ответ на хамские замечания и откровенную ложь. Поругаться по телефону со службой ремонта лифтов и потребовать составить акт о гарантийной замене оборудования. Для этого пришлось около полуночи звонить инженеру по техническому оборудованию гостиницы и получать его согласие. Трубку взяла супруга инженера, которая, прежде чем позвать мужа, устроила Елене пристрастный допрос. Женщина даже не возмутилась. Она отвечала так равнодушно, таким замороженным голосом, что даже ревнивая жена сдалась.

Елена как будто наблюдала за собой со стороны, следила за всеми действиями высокой, коротко остриженной голубоглазой женщины тридцати двух лет, одетой в черную юбку, белую блузку и лиловый форменный пиджак с вышитой эмблемой отеля на нагрудном кармане. Эта женщина больше всего напоминала ей автомат, внешне обреченный на вечное движение, пустой и инертный внутри. Она думала о том, что ей никогда не стать своей в этом мирке, где принято строчить доносы и собирать дань с подчиненных. О том, что нужно завтра же утром напроситься на прием к управляющему и поставить вопрос о зарплате ребром. О том, что уже полтора часа, как наступила пятница, в субботу утром Артем ждет ее с деньгами, а взять их по-прежнему негде. У нее все сильнее начинала болеть голова и время от времени накатывала странная, отупляющая слабость. Женщина знала, что виной тому череда бессонных ночей и нервных срывов, но ее не покидало ощущение, что она серьезно заболевает.

В два часа ночи Елена спустилась в кафе на третьем этаже и заказала большую чашку кофе-латте. Она устроилась в самом углу, под протяжно шумевшим кондиционером, за столиком для курящих, хотя сама не курила. Расположившись на плюшевом круглом диванчике, она потягивала кофе, пустым взглядом уставившись в чисто вымытую фарфоровую пепельницу с эмблемой отеля. На донышке, в крохотной лужице непросохшей воды отражалась висевшая над столиком лампа. За стойкой бара неслышно двигался бармен, красивый мужчина лет тридцати, похожий на испанского тореадора. Впрочем, он был родом из Ростова-на-Дону, как точно знала Елена, носил фамилию Козаченко и имел в родном городе жену и двух маленьких детей. Последнее обстоятельство не мешало ему любезничать с Верой, которая презирала мужской пол только в задушевных беседах с подругой.

«Скучно все про всех знать, – думала Елена, наблюдая за тающей в чашке молочной пеной. – Теряешь интерес к жизни. Если разобраться, притягательность имеет только то, что таинственно. Пока Михаил был для меня незнакомцем, способным на широкие благородные жесты, он меня очень занимал. Сейчас, узнав ему цену, я не влюблена ни капли. Вот эта ночная работа в большом отеле – сколько тайны она в себе заключала, как была похожа на мечту, на авантюру! И вот я увидела ее изнанку и думаю только о том, что жестоко просчиталась. Какое уж тут общение с интересными людьми со всех концов света! Какой там воздух дальних странствий! Я похожа на маленькую девочку, которая тайком от родителей села в автобус, надеясь, что он привезет ее в волшебную страну, а конечная остановка оказалась свалкой промышленных отходов, над которой даже чайки брезгуют летать…»

Кто-то подошел к столику вплотную, и Елена подняла взгляд. Рядом стояла худенькая женщина небольшого роста, в джинсах и растянутой черной футболке. Ее голова была повязана цветастым шелковым платком, глаза прикрывали большие дымчатые очки, и все же Елена сразу узнала Александру. А узнав, не удивилась, будто ожидала встретить ее здесь.

– Вот вы где, – отрывисто произнесла художница, без приглашения присаживаясь рядом на диванчик. – А я вас везде ищу. Пришлось заказать ужин в ресторане, чтобы был повод остаться в отеле после полуночи. Здесь недешево! Я вам звонила-звонила, но вы трубку не берете.

– Вы мне звонили? – озадаченно переспросила Елена, с начала смены ни разу не слышавшая звонка своего мобильного телефона. Похлопав по карманам пиджака, она убедилась, что телефона там и вправду нет. – Наверное, я забыла вытащить мобильник из сумки, а она осталась в раздевалке. Зачем вы меня искали? Только не повторяйте того, что я уже от вас слышала прошлым утром!

– Я не собираюсь ничего повторять, – сквозь зубы проговорила Александра, тиская в руках парусиновую сумку, испачканную красками. – Просто хочу вас убедить.

– Значит, я не ошиблась!

Елена попыталась встать, но художница с неожиданной силой усадила ее на место, стиснув руку выше запястья. Женщина была так ошеломлена, что даже не вскрикнула, глядя на свою соседку по столику расширенными от боли и изумления глазами.

– Не прыгайте вы и не шумите! – прошипела Александра, порывисто открывая карман сумки и выбрасывая на плюшевый диванчик бумажный конверт, туго перетянутый резинкой. Он лег как раз между женщинами, заметить его со стороны было невозможно. – Здесь двадцать тысяч рублей. Больше у меня просто нет! Вы мой последний шанс попасть в этот чертов номер, и я использую этот шанс, поняли? Использую или не знаю, что сделаю! Придушу вас, наверное!

Елена молча смотрела на нее, отмечая взглядом то, чего не заметила сперва.

Александра мелко дрожала, словно от холода, хотя в кафе было тепло, да и ночь для середины мая выдалась удивительно мягкой. У нее был больной, затравленный вид, и ее бледность, которая бросилась Елене в глаза при первом знакомстве, казалось, еще усугубилась.

– Для вас это так важно? – медленно, как во сне, проговорила Елена.

– Для меня больше ничего не важно в этой жизни, – мгновенно ответила та. – Если я туда не попаду, все кончено.

– Вы даете слово, что идете туда не затем, чтобы уничтожить какие-то улики? Даете гарантию, что не повредите панно и никто ничего не заметит? Вы ведь собираетесь только его осмотреть?

Александра молитвенно прижала руки к груди, будто произнося неслышную клятву. Елена в два глотка допила остывший кофе и поднялась:

– Идемте. Посмотрим, что удастся сделать.

Конверт она сунула в карман пиджака, и ей казалось в этот миг, что все немногочисленные посетители на нее глазеют. На самом деле никто не обратил внимания на двух женщин, покидавших кафе. Даже бармен, перетиравший полотенцем бокалы, был поглощен трансляцией повтора футбольного матча и не отводил взгляда от экрана телевизора, висевшего под потолком в углу. Елена видела этот матч два дня назад и знала счет. Муж приучил ее смотреть футбол, а с тех пор, как этим видом спорта всерьез занялся сын, она смотрела важные матчи, подстегиваемая личным интересом, мысленно ставя на место знаменитых футболистов Артема.

Сейчас, уже на пороге кафе, у нее возникло искушение окликнуть самодовольного красавца-бармена и сообщить ему счет, испортив удовольствие. Она не сделала этого только потому, что не желала привлекать внимания. Елена понимала, что идет на преступление, причем из корыстных соображений, но эта мысль перестала ее пугать. Она вдруг поняла, как можно обойти закон в буквальном смысле.

Глава 4

Номер 616, который до вчерашнего вечера занимала немецкая супружеская пара, все еще пустовал. Елена помнила, что ей мимоходом сообщил об этом Андрей Николаевич, с которым она сегодня уже виделась. Сейчас портье, по своему обыкновению, блистательно отсутствовал. В кафе его не было, и Елена предположила, что он с приятелями уединился в каком-нибудь пустующем номере и играет в покер. Она слышала от Веры, что служащие частенько развлекаются таким образом в глухие ночные часы, и от души надеялась, что игроки выбрали не этот люкс.

Зайдя на пост портье, она своим ключом отперла ящик стола и сразу увидела в соответствующей ячейке пластиковую карту с номером 616. Подойдя к двери люкса, вложила карту в замок и, дождавшись зеленого огонька, нажала на ручку. В номере было темно и тихо.

– Заходите, – шепнула она Александре, с тревогой прислушиваясь к тишине, царившей в коридоре. Из шахты лифта донесся шум – кабина поднималась наверх. Стараясь не думать о том, что предпримет портье, случайно заметив отсутствие карточки, она буквально втолкнула в номер замешкавшуюся художницу.

Войдя следом и закрыв за собой дверь, она включила свет и указала в сторону балкона:

– В 617-й номер можно попасть оттуда. Балконы граничат. Перила невысокие, перегородка без острых деталей. Балконную дверь можно открыть снаружи, там есть кнопка. Нажмите и входите. Если не боитесь – полезайте.

Александра бросилась на балкон, но спустя полминуты вернулась с искаженным лицом:

– Слишком высоко. Неужели нельзя было впустить меня через дверь?

– Как вы могли заметить, там печати. Я не настолько в себе уверена, чтобы снять их, а потом незаметно заново приклеить. Кроме того, оба ключа, основной и запасной, унес следователь. Есть универсальный ключ у охранника, но вы ведь не хотите привлекать третье лицо?

Александра стянула с головы платок и медленно потерла им висок, морщась, как от сильного приступа боли. Она присела на край постели, дыша тяжело, неровно, ей как будто не хватало воздуха. Елена встревожилась:

– Вам плохо? У вас нездоровый вид!

– Мне многое пришлось пережить сегодня, – глухо ответила та, уставившись на пастельные цветы, вытканные по краям ковра, устилавшего пол. – Я как в кошмаре оказалась, и у меня такое чувство, что ничего не удастся сделать. Я боюсь высоты, но даже не в этом дело… Я бы справилась с этим. Мне просто страшно. Дошла до самого конца и вдруг испугалась. Почему убили этого курьера? Вы не знаете?

– Нет, а вы? – Елена подошла и села с ней рядом. Ее тоже внезапно пробрала дрожь, будто откуда-то подуло стылым и застоявшимся воздухом подвала. – Вы хотя бы догадываетесь?

– Я боюсь догадываться. Боюсь предполагать.

– Вы боитесь… Значит, это может быть как-то связано с вами?

Художница сделала резкий жест, словно отталкивая неприятный вопрос:

– Не знаю, слышите, не знаю! Но почему-то же его убили? Он пробыл в Москве всего пару часов… Что за это время случилось такого, что его решили застрелить? – Александра бросала в пространство один короткий вопрос за другим, не ожидая ответов, продолжая бессознательно терзать скомканный платок. – Значит, он привез проблему с собой, как сказали бы американцы. Ведь его не ограбили, нет? Деньги целы? А личные вещи?

– Я правда никаких подробностей не знаю, – вздохнула Елена. – Говорят, сегодня шел сюжет в новостях об этом убийстве. Следователь давал интервью на фоне панно. Дело получило огласку.

– Из-за этого проклятого тщеславного мальчишки я потеряла доверие клиента! – Александра так рванула за концы платок, что шелк заскрипел у нее между пальцев. – Ему, конечно, лестно сняться на фоне вещи музейного значения, порассуждать об убийстве иностранного курьера! Небось надеется прославиться, звездочку получить! А я, как только сюжет прокатился в новостях, лишилась права реставрировать это панно! Хозяин прислал мне на карточку комиссионные, а на телефон – эсэмэску с вежливым разрешением проваливать! Конечно, он не был заинтересован в огласке! Так дела не делают! Теперь панно увезут, и никто никогда его не увидит! Кому его доверят реставрировать? Что это будет за человек? Может, просто какой-нибудь ремесленник, не имевший дела со старинным дубом… Покроет все химическим лаком, чтобы красивенько блестело, зальет все мелкие детали… Все, все пропало! И главное – Цирцею могут увезти уже завтра!

Елена искренне сочувствовала женщине, видя ее страдания, из разряда моральных переходившие уже в физические. Ей были понятны обида и отчаяние, переполнявшие художницу, так безжалостно оторванную от объекта своей гордости, от удивительной находки, сделанной на аукционе. «А она еще собиралась писать диссертацию!»

– Как вы назвали панно? – переспросила Елена. – Цирцея? Я правильно поняла?

– Да, Цирцея и свиньи, – уныло подтвердила Александра. – Если помните «Одиссею» Гомера, так звали богиню, у которой на острове гостил главный герой. Эта богиня превращала мужчин в свиней… Что, в общем, и простые смертные женщины исполняют с успехом, даже без всякого волшебства.

– Так вот что это за сюжет! – обрадовалась Елена. – А я-то гадала, при чем тут свиньи, какая странная голая пастушка!

– А в каталоге панно значилось под названием «Семь смертных грехов». – Видя интерес собеседницы, художница оживилась, на миг отвлекшись от своих мрачных мыслей. – Впрочем, там все переврали. Свиней-то семь, ну, антиквар, продававший панно, и решил, что это аллегория. Якобы эти свиньи олицетворяют тщеславие, зависть, гнев, уныние, скупость, чревоугодие и расточительность. А пасет их голая девка, символизирующая весь женский пол, который, как известно, средоточие всех мыслимых грехов и соблазнов. В общем, аллегория вполне в духе Позднего Возрождения или Эпохи Просвещения, да только вымышленная от начала до конца. У меня, когда я прочитала это описание, прямо в глазах потемнело. «Семь смертных грехов» неизвестного мастера из Брюгге конца восемнадцатого века, как же! Панно из резного черного дуба, обнаженная женщина с семью свиньями – это Ван Гуизий и его знаменитая Цирцея, которую никто не мог найти после смерти мастера! Я сразу поняла, о чем идет речь. А когда на последние деньги рванула в Бельгию, осмотрела перед аукционом панно, сомнений не осталось. И понимаете, ни единая душа не подозревала, что на самом деле представляет из себя этот лот!

– Я хочу вернуть вам деньги. – Опомнившись, Елена достала из кармана перетянутый резинкой конверт и протянула его художнице. – Сама не понимаю, что на меня нашло, когда я его схватила. Затмение какое-то… Мне в данный момент очень нужны деньги, вот я и…

– Оставьте себе, – угрюмо бросила Александра. – Договорились же.

– Тогда я возьму только десять тысяч взаймы и обязательно верну!

Елена открыла конверт, торопливо достала оттуда десять купюр и сунула их в карман, а вторую половину взятки почти насильно вручила Александре. Та отправила конверт обратно в сумку с таким равнодушным видом, словно эти, по ее словам, последние деньги не имели для нее никакого значения.

– Решено, – заявила художница, сбрасывая на ковер туфли и поднимаясь. – Я полезу через балкон. Сорвусь, ну что ж? Так тому и быть.

– Вы шутите? – забеспокоилась Елена, также вскакивая. – Я же вас подстрахую, туда и обратно! Не смотрите вниз, и все получится.

– А вы удержите меня? – с надеждой спросила Александра, оглядывая собеседницу, которая была на голову ее выше.

– Будьте спокойны. Да это детская забава, мы с подружками лет в двенадцать обожали лазать по балконам! Пока нам задницы не надрали, идиоткам!

На губах Александры мелькнуло подобие бледной улыбки. Художнице было очень страшно, и она так вцепилась Елене в запястье, перекидывая ногу через перила балкона, что та с трудом удержалась, чтобы не взвизгнуть. Александра, хотя и была очень худой и невысокой, оказалась страшно неуклюжей. Она будто одеревенела, ее пришлось буквально переталкивать на соседний балкон. При этом Елена сама так сильно перегнулась через перила, что рисковала вывалиться. Наконец художница оказалась на балконе соседнего люкса. Теперь она возилась, пытаясь открыть балконную дверь. Елена, показавшая ей на примере двери номера 616, как это делается, раздраженно хмурилась, прислушиваясь к шорохам и вздохам за тонкой пластиковой перегородкой.

– Кнопка под ручкой, – прошептала она, потеряв терпение. – Нажмите и поверните ручку.

Из-за перегородки показалась Александра.

– Я жму, жму… Не открывается. Заперто с той стороны.

– Кнопка затем и существует, чтобы отпереть дверь, если ее случайно заперли изнутри, из комнаты. Все предусмотрено.

– Значит, сломалась. Что делать?

– Тогда лезьте в окно! Отожмите створку и лезьте! Вы хотите туда попасть или нет?!

– Да чем отжать? – В голосе художницы слышалась паника. – Как?!

Елена вернулась в номер, огляделась и схватила с калошницы, стоявшей у входной двери, длинную латунную ложку для обуви. Вернувшись со своим трофеем на балкон, она протянула его Александре:

– Всовывайте в щель, на уровне ручки, и жмите потихоньку. Должно получиться.

– Я взломщица, по-вашему?!

– Я тоже нет, но надо же что-то делать.

Елена смолчала в ответ на язвительное предложение Александры перелезть вслед за ней и попробовать открыть окно самой, и та снова исчезла за перегородкой. Елена предвидела долгую и безуспешную возню, но художница справилась неожиданно быстро, почти мгновенно. Слабо скрипнула открываемая створка, и Александра уронила ложку, громко зазвеневшую на полу, облицованном плиткой. Потом все стихло.

Убедившись, что художница проникла в номер, Елена присела на пластиковый стульчик, стоявший на балконе, и приготовилась ждать. Ее беспокоило и странно возбуждало ощущение опасности, своей причастности к нарушению закона. Она ощущала себя как во сне, где все ценности и условности перемешались, утратив привычное значение. Можно было помочь кому-то проникнуть в опечатанный милицией номер, потому что этот «кто-то» имел больше всего прав прикоснуться к найденному им старинному сокровищу. Можно было открывать двери, которые должны оставаться запертыми, и влезать в окна. Это все тоже было из сна, и работало по его законам.

Сощурившись, женщина смотрела на широкий освещенный проспект, видневшийся в конце переулка. Она, если выдавалась свободная минутка, любила наблюдать за ночной жизнью улицы, так непохожей на дневную. Ночью, казалось ей, все приобретало другой, особенный смысл. Вот по оранжевому от света фонарей асфальту пролетела машина с немыслимой для дня скоростью. Миг – и она скрылась за углом. Кто в ней сидит, куда торопится? Навстречу кому или чему? Счастлив этот человек или несчастен? Машина появилась в поле зрения Елены лишь на секунду, и ее странно забавляла мысль, что водитель не догадывается, что кто-то в эту секунду наблюдает за ним, думает о нем. «Ведь так всегда – мы даже понятия не имеем, что кто-то на нас смотрит, пытается угадать наши мысли. Нам кажется, что никому мы не интересны в огромном городе, но нет, кто-то всегда смотрит на нас…»

Это тоже были особенные, ночные мысли, которые никогда не посещали Елену днем. Придвинувшись к перилам, она засмотрелась на тоненькую девушку в белом блестящем платье. Та появилась из-под козырька отеля и, громко цокая каблуками по сухому асфальту, направилась в сторону проспекта. Это была проститутка-одиночка, закончившая смену рано, в третьем часу утра. Елена успела привыкнуть к таким девушкам, мелькающим то в ресторане, то на этажах, и давно уже не испытывала стеснения, если ехала в лифте вместе с какой-нибудь из них. Ночные бабочки – часть жизни отеля, огромного здания, начиненного человеческими капризами и желаниями, которые имеют тенденцию обостряться, когда человек находится вдали от дома. И эта девушка, которая не привлекла бы ее внимания, встреться она Елене в коридоре, теперь заняла ее мысли. Белая тонкая фигурка, неторопливо идущая по пустынной улице, была похожа на привидение, плывущее мимо спящих стеклянных витрин. «Ночью все кажется красивее, лучше, чем есть. Кажется, во всем заключена тайна. А на самом деле, это обычная усталая проститутка. Никаких тайн».

На соседнем балконе послышался шорох. Елена вскочила и перегнулась через перила, протягивая руку:

– Ну, все? Окно прикройте, не забудьте.

Однако Александра не сделала ответного движения. Остановившись прямо за пластиковой перегородкой, она шумно и порывисто вдыхала воздух и, казалось, никак не могла набрать полную грудь. Услышав эти звуки, Елена испугалась. Она уже чувствовала – что-то пошло не так, как задумано.

– Панно там нет, – глухим шепотом проговорила наконец художница. – Что же это? Вы говорили, оно в номере!

– Я так считала… – Елена почувствовала, как кровь отхлынула от щек. – Вы хорошо смотрели?

Она сама понимала, что едва ли возможно проморгать такую громоздкую вещь, и произнесла это от растерянности, а не всерьез. Вероятно, Александра сумела передать ей свой трепет перед творением Ван Гуизия, потому что Еленой овладело ощущение свершившейся катастрофы. Также (она не могла себе объяснить почему) ее мучило сознание собственной вины.

– Пожалуйста, дайте руку и перелезайте сюда, – тихо попросила Елена, едва опомнившись. – Прошу вас, не волнуйтесь заранее. Еще ничего страшного не случилось.

На соседнем балконе раздался резкий гортанный звук, похожий на хрип, который издает ворона, прочищая горло в оттепель. Затем скрипнула створка окна. Александра явно вернулась в номер, потому что больше не отвечала на отчаянный шепот своей сообщницы. И вдруг Елена, перегнувшаяся через перила, услышала грохот захлопнувшейся двери. Она бросилась вон из номера, едва успев закрыть балкон и на бегу схватить туфли Александры.

Ее догадка оказалась верна. Художница не стала второй раз утруждать себя лазанием через балконные перила, а вышла из 617-го номера попросту, через дверь. Для этого требовалось всего-навсего нажать дверную ручку. Изнутри замок открывался автоматически, без карточки.

Александра босиком шла к посту портье, скручивая платок в жгут на уровне груди, словно собираясь кого-то задушить. Андрей Николаевич, как назло, вернулся. Увидев женщину, вышедшую из опечатанного номера, он вскочил с кресла и поедал ее вытаращенными глазами, прижимая к уху телефонную трубку. Заметив Елену, портье округлил глаза еще больше. Он вопросительно ткнул пальцем в Александру, которая подошла к нему уже вплотную.

– Я все объясню, никуда не звоните! – Елена подбежала и, задыхаясь, вцепилась в локоть художницы свободной рукой. Другой она прижимала к груди туфли. – Сейчас что-нибудь придумаем! Обуйтесь для начала!

Александра развернулась и, сжав губы, толкнула женщину в плечо, да с такой неожиданной силой, что та покачнулась. Устоять на ногах Елене позволила только существенная разница в росте и весе с нападавшей стороной. Портье издал удивленное кряканье и осторожно положил трубку на рычаг аппарата. Этот телефон обслуживал внутреннюю сеть отеля.

– Где… мое… панно? – низким угрожающим голосом обратилась к нему Александра. – Куда вы его увезли?!

– М-м-м… – Портье заглянул в регистрационный журнал, но явно для вида.

Елена понимала, что он тянет время. «Уже вызвал службу безопасности! Успел набрать по быстрой связи!» Она поспешила вмешаться:

– Андрей Николаевич, если вы уже кому-то позвонили, немедленно отмените вызов!

– А вы уверены? – Портье перегнулся через стойку, с подозрением разглядывая босые ноги художницы.

Елена раздраженно бросила на пол туфли:

– Да обуйтесь же, тут не Вудсток! Что за вид!

– Где мое панно?! – зло повторила женщина, не обращая на нее внимания. Ее лицо искажала гримаса ненависти и отчаяния. Она слегка постукивала зубами, ее колотила нервная дрожь. – Вы обязаны мне ответить, понятно?!

– Андрей Николаевич, где это несчастное панно? – через голову художницы спросила портье Елена, видя, что тот не собирается отвечать Александре. – Правда, когда его успели увезти и куда?

– Да примерно в половине одиннадцатого. – Пожав плечами с видом крайнего неодобрения, портье снова заглянул в журнал. – Приехали двое, показали бумагу из милиции, с печатью, все, как полагается. У них и ключ был. Открыли при мне номер, я убедился, что забирают только эту вещь, ну и все. Отбыли на грузовом лифте. Ключ, кстати, не вернули. Сказали, должны отдать обратно следователю, под расписку. До конца следствия.

– Кто? Кто это был?! – прохрипела художница.

– Да я откуда знаю?! – возмутился портье. – И вовсе я не обязан вам отчитываться. Вы, Елена Дмитриевна, хотя и мое начальство… Как бы… Но должен вам сказать, что сегодня вы опять не блеснули. Как эта женщина попала в опечатанный номер?!

Елена оглянулась на дверь 617-го люкса. Бумажные разорванные печати теперь бросались в глаза за несколько шагов. Ведя Александру в соседний номер, она не заметила, что печати вскрыты.

– Разве номер еще считается опечатанным? – спросила она, только чтобы не молчать.

– Мало ли что? – Андрей Николаевич фыркнул и облизнулся, как кот, понюхавший горячее молоко. – Нужно иметь разрешение туда войти, а его у вас нет. Я видел, как она вышла из 617-го, а вы из 616-го номера. Что все это значит?

– Чаще играйте с дружками в покер, вместо того чтобы сидеть на посту, вопросов появится еще больше! – парировала Елена.

– Какой покер… – начал портье, но осекся, взглянув за спину Елене.

Порывисто обернувшись, женщина обнаружила неслышно подошедшего начальника охраны. По своему обыкновению, тот прибыл не на лифте, а воспользовался служебной лестницей.

– Вот, Глеб Иванович, – с необыкновенным чувством собственного достоинства произнес портье. – У нас опять ЧП, да еще и с уголовщиной. Посторонние в опечатанном номере.

Начальник охраны бросил косой взгляд на Александру. Та, убитая последними новостями, даже не взглянула в его сторону. В данный момент женщина была занята тем, что вяло нащупывала босой ногой туфлю, ускользающую от нее. Елена подобралась и приказала себе успокоиться.

– Во-первых, номер вскрыт, – холодно заметила она. – Во-вторых, панно оттуда вывезли. Не вижу уголовщины в том, что мы зашли на минуту…

– Так, все ясно. – У Глеба Ивановича был вид человека, скорбящего над свежей могилой лучшего друга. – Иду писать докладную. А вы… Как вас?

Таким невежливым образом он обращался к Александре, которая наконец обулась и теперь рылась в сумке. Художница достала пачку сигарет. Чиркнула зажигалкой и пустила струйку дыма в грудь начальнику охраны. Она еле доставала ему до плеча.

– Чего вам? – также неприветливо бросила художница в его сторону.

– Вы за это ответите! Что вы делаете ночью в отеле? Вы здесь не проживаете!

– Я здесь ужинала. – Александра пренебрежительно скривила губы. – Кухня у вас так себе, а цены жуткие. Не люблю Москву за это. За такие деньги я могла бы устроить банкет в лучшем кафе Мюнхена.

– Зачем вы заходили в 617-й номер?

– Даже не думала, – фыркнула та. Удивительно – Елена видела, что художница наслаждается острым моментом. Сама она с трудом унимала мелкую противную дрожь в коленях. – Еще чего!

– Я видел, как она вышла оттуда! – вмешался услужливый Андрей Николаевич.

– Мало ли, что вы видели, – с недоброй улыбкой повернулась к нему женщина. – А я отрицаю.

– Это как? – Портье, обезоруженный ее наглостью, взглянул на замершую Елену. – Что вы тут мудрите? А вы, Елена Дмитриевна, тоже будете отпираться? Я же видел вас выходящей из 616-го люкса! Как хотите, а я перед следователем за ваши делишки отвечать не собираюсь! Еще надо узнать, кто убил этого несчастного бельгийца!

Елена молчала. Отвечать правдиво она не могла и не видела в этом смысла.

Признаться в том, что взяла деньги, сознательно нарушила закон, помогла художнице проникнуть в опечатанный номер, да еще совершив при этом взлом? Глеб Иванович сделает все, чтобы ее уволить. Собственно, она уже может считать себя уволенной. Ей было так плохо, что женщина попросту не могла защищаться. Зато Александра держалась вызывающе. Оглядев мужчин, она снова выпустила дым и язвительно произнесла:

– Кто убил бельгийца? Да ведь вам, господа, лучше знать. Убили его у вас в отеле, под носом у портье… У меня-то алиби. Двое грузчиков и шофер «газели» могут назвать точное время, когда я вышла из машины и вошла в холл отеля. Уж они не ошибутся. Оплата-то им шла почасовая! Здесь, в отеле, я объяснялась с портье на первом этаже, он при мне пытался дозвониться до номера 617, не смог и разрешил мне подняться. Ну а здесь меня все время кто-то видел! Хотя бы вы!

Александра ткнула пальцем в сторону портье. Тот с кислым видом пожал плечами:

– Я не говорю, что это вы убили. Я имел в виду, что дело темное, и тут нужна осторожность.

– Кто спорит? – с видом превосходства ответила Александра. – Но я не хочу выслушивать в свой адрес глупые обвинения. Это убийство касается всех вас, но никак не меня.

– Как вы попали в номер 617? – Долго молчавший Глеб Иванович откашлялся, прочистив горло. – Кто вас туда провел? Елена Дмитриевна?

– Еще чего! – Александра ловко швырнула окурок в урну, стоявшую у дверей лифта, попав с нескольких шагов. – Мы с ней были в 616-м номере, не отрицаю. Мне срочно понадобилось в туалет после вашего замечательного ресторана, и она меня туда впустила. В 617-м мы не были. Это ему, – она кивнула на Андрея Николаевича, – померещилось. Не видите, он пьян! Нализался и ловит чертей.

– Что-о?! – взвизгнул портье.

Елена никогда не слышала у него такого высокого голоса. В тот же миг она поняла, что художница права. Теперь женщина и сама ощущала запах алкоголя, исходивший от Андрея Николаевича. Начальник охраны сделал стойку, сверля портье убийственным взглядом. Он тоже заметил состояние своего прихлебателя. Александра, издевательски усмехаясь, продолжала:

– Пьян, пьян, мне ли не знать! Пять лет была замужем за горьким алкоголиком. Лечила, не вылечила, да и похоронила. Я этот проклятый запах чую за версту! Не были мы в 617-м номере. Сейчас он еще скажет, что пломбы тоже мы порвали.

– Андрей Николаевич, – страшным голосом произнес начальник охраны, уже явно не слушая женщину, – что же вы, на рабочем месте…

– Да чтобы мне провалиться! – Тот прижал трясущиеся руки к груди. – Никогда!

– Немедленно отправляйтесь ко мне в кабинет!

– Глеб Иванович, да она же все врет! – взмолился портье. – Вышла, вышла из 617-го люкса, чтоб я помер на месте, если не так! Да вон Мамлеева сама призналась, что они туда заходили на минуту!

Елена опомнилась наконец и заявила, что, разумеется, имела в виду номер 616. Она полностью подтвердила все, сказанное Александрой, и добавила, что, если бы Андрей Николаевич более ответственно относился к своим прямым обязанностям, уровень безопасности на шестом этаже был бы выше.

– Разве это случайность, что все неприятности происходят именно на шестом? – спросила Елена, уже чувствуя свою силу. Она была безумно благодарна художнице, так находчиво и даже агрессивно отразившей все обвинения в их адрес. – Здесь нет должного присмотра. Пост постоянно брошен, портье не найти. Если уж на то пошло, я тоже сегодня напишу по этому поводу докладную. Управляющий и так интересуется, почему я до сих пор этого не делаю. Думаю, пора начинать.

Упоминание об Игоре Львовиче, перед которым все трепетали, поставило точку в конфликте. Начальник охраны удалился, уводя с собой поникшего и разом утратившего апломб портье, пообещав прислать на пост кого-нибудь из свободных коридорных. Елена, дождавшись, когда они скроются, свернув на лестницу, с благодарностью взглянула на художницу, которая поджигала вторую сигарету.

– Спасибо. Они бы меня разорвали, если бы вы не вмешались.

– Почему вы позволяете так с собой обращаться? Не понимаю, – пожала она плечами. Одержав победу, Александра не выглядела довольной, – разом осунулась и помрачнела, вспомнив об исчезнувшем панно.

– Я держусь за это место… Многого от него ждала, надеялась переменить жизнь…

– Большие надежды чреваты крупными поражениями, – печально заметила Александра. – Я вот тоже надеялась, что моя жизнь изменится… Будь проклят тот, кто убил бельгийца! Если бы не он, я бы спокойно забрала панно, и клиент не отфутболил бы меня в последний момент… Но я еще не сдалась! Нет, не сдалась! Такую партию нельзя пожертвовать!

Она говорила будто сама с собой или с кем-то невидимым, остановившимся перед ней в мягких сумерках гостиничного холла. Елена вздохнула, нащупывая в кармане пиджака скомканные купюры.

– Мне эти деньги покоя не дают. Обещала вам помочь и ничего не сделала. Я правда могу их взять взаймы? Верну все до копейки, можете быть уверены.

– Хорошо-хорошо, – отмахнулась художница, явно думая о другом. – Я вот что тут сообразила… Увезти панно в загородный дом он не мог, там идет стройка. Кто будет охранять Ван Гуизия? Отправил на свою квартиру? Я его жену знаю, она психопатка, у нее сдвиг на чистоте. Она не впустит ящик на свой паркет из оливы с вставками из розового мрамора. Нет, нет и нет! Значит, панно повезли к Кате…

Александра вновь пыталась убедить кого-то невидимого, забыв о стоявшей рядом женщине. На Елену эта манера речи производила жутковатое впечатление, и вместе с тем ее любопытство было раздражено. Она решилась задать вопрос:

– Вы имеете в виду своего клиента?

– Его. – Женщина будто очнулась, с удивлением посмотрев на Елену. – А я что, говорила вслух?! – Она взглянула на часы и тихо охнула: – Бог ты мой, без пятнадцати четыре! Скоро рассветет!

– Торопитесь? – с сожалением спросила Елена.

Ей не хотелось терять новую знакомую, которая так резко отличалась от всех ее прежних приятельниц. Александра вызывала у нее невольное уважение и горячий интерес. Она явилась из мира, где возможно было совершать открытия, находить необыкновенные произведения искусства под личиной обыкновенных, где совсем неважно было, напишет ли на тебя докладную начальник охраны и огрызнется ли в очередной раз наглый мальчишка-коридорный, избалованный чаевыми и одинокими скучающими клиентками.

– Я вторую ночь не сплю, – проворчала художница, вытаскивая из сумки скомканный свитер и натягивая его поверх футболки. Теперь она еще больше походила на девочку-подростка. Впечатление усиливала яркая помада на губах. Александра, как ни удивительно, неудачно подобрала оттенок, этот цвет делал ее, белокожую, болезненно-бледной. – И второй раз ухожу из вашего замечательного заведения несолоно хлебавши. Прямо проклятие какое-то!

– Что же вы теперь предпримете?

Александра взглянула недоуменно, словно решая для себя вопрос, стоит ли вообще отвечать. Видя ее колебания, Елена поспешила объяснить:

– На меня это панно произвело огромное впечатление, понимаете? Я сто лет не бывала в музеях, муж и сын этим не интересуются, а я сама зашиваюсь на работе… И не мне судить, конечно, но это же музейная вещь! Я бы сразу предположила, что тут работал не простой безвестный ремесленник, даже если бы ничего об этом панно не знала.

– Да, верно, – медленно проговорила Александра. Она, видимо, все еще колебалась. – Исключительная работа. И с нею связана еще более исключительная история… История жизни, смерти и страсти…

– Любви? – с готовностью подхватила Елена.

– Любви, но не к женщине, а к деньгам, – с загадочной улыбкой ответила художница. В ее голосе звучала ирония. – А вы думали, тут какая-то романтическая подоплека? О, ничего подобного. Жесткая проза.

– А я решила, что эта самая Цирцея – портрет какой-то женщины, а не просто плод воображения, – разочарованно протянула Елена. – Она, как бы это сказать… Очень индивидуальна…

– Насчет модели мне ничего не удалось узнать. – Александра с треском застегнула заевшую «молнию» на сумке и, подойдя к сомкнутым дверям лифта, нажала кнопку вызова. Елена, как завороженная, по пятам шла за ней. – Что и говорить, бывают очень интересные истории, взять хотя бы тех же Тициана, Веласкеса или Ватто, которые оставили немало загадок исследователям… Но Ван Гуизий в этом плане – бесплодная земля. Во-первых, он был резчиком по дереву. Это особая каста, не соприкасавшаяся ни с придворной жизнью, как Веласкес, ни с театром, как Ватто, ни с дипломатическими интригами, как Тициан или Микеланджело… Стало быть, о нем сохранилось очень немного письменных свидетельств, а без них ни одно расследование не начнешь. Во-вторых, он был сугубо семейным человеком, много работавшим и мало развлекавшимся, как и большинство его современников во Фландрии и Голландии начала семнадцатого века. Кроме того, Ван Гуизий был чертовски скуп и одержим страстью к наживе… Так что вряд ли эта Цирцея – какая-то роковая женщина, его любовница или знаменитая куртизанка… Скорее всего, моделью выступила служанка или торговка с рынка. Типаж совершенно простонародный. Да это меньше всего меня интересовало! Где же долбаный лифт?!

Устав ждать, женщина стукнула кулаком в дверь шахты. Елена поспешила перейти к другой дверце и нажать кнопку.

– Простите, тот лифт сломан. Я вас заслушалась и не заметила… Мне неловко просить о таком одолжении, но вы не могли бы позвонить, когда все же найдете панно и проверите свою догадку? А то у меня осталось какое-то чувство вины перед вами…

– Почему же нет… Ладно, – пробормотала Александра, хмурясь и прислушиваясь к звукам в шахте.

Ей явно не терпелось уехать, и она отвечала только из вежливости. Когда дверцы бесшумно открылись, художница торопливо вошла в лифт и нажала кнопку первого этажа так быстро, словно за ней гнались. Елена едва успела произнести «до свидания!». Ответного прощания она не услышала.

Вернувшись на пост портье, она присела в кресло, сердито потерла ноющий висок и спросила себя, как можно быть такой идиоткой? «Навязчивой идиоткой, ничего не смыслящей в искусстве, которая отнимает время у занятого человека, вымогая у него целую лекцию! Ведь я же видела, что ей не терпится от меня отвязаться! Конечно, она не позвонит. Я бы на ее месте не позвонила, очень надо!» Вспомнив о тайно изъятом ключе от номера 616, женщина поспешила вернуть его на место, и вовремя.

Через десять минут явился ее недруг Сергей, Елена молча уступила ему место и пошла было к лифту, но парень ее окликнул. Она неохотно обернулась, не ожидая от него ничего, кроме очередной дерзости. Но к ее удивлению, Сергей смотрел почтительно, даже заискивающе. Это было впервые, и Елена так растерялась, что ответила на этот взгляд вопросительной улыбкой.

– Тебе все объяснили? Посидишь до восьми, пока не придет дневной портье. Сейчас все номера на шестом, кроме двух, заняты, заезда не ждем. Справишься.

– Я не об этом, Елена Дмитриевна! – Парень встал, вытянувшись в струнку, так что даже показался выше ростом. – Справлюсь, конечно. А правда, что дядя Андрей уходит?

– Андрей Николаевич? – изумилась женщина, так и не нажав кнопку вызова лифта. – С чего ты взял?

– Говорят… – загадочно протянул тот. – Елена Дмитриевна, я хотел вас попросить… Если он уволится, я буду претендовать на это место. Я справлюсь, опыт работы уже есть… Только нужно, чтобы вы дали обо мне хороший отзыв начальству…

– А как же твоя учеба? – только и сумела спросить Елена. Она была ошеломлена такой кадровой перспективой. – Ты же учишься где-то на маркетолога?

– Эх, Елена Дмитриевна… – Сергей сощурился и покачал головой с таким умудренным видом, словно собирался поделиться вековым жизненным опытом. – Мне бы попасть на это место, так к чертям бы и учебу… Ну, переведусь на заочное отделение, получу кое-как диплом! Для солидности только, чтобы в личном деле бумажка лежала.

Опомнившись, она нажала кнопку, и лифт, стоявший на этаже, немедленно открыл двери. Уже собираясь войти, Елена бросила через плечо:

– Хорошо, будет тебе отзыв.

Фраза прозвучала неожиданно зловеще, но еще более неожиданным был торопливый ответ, проскользнувший вслед Елене через медленно закрывающиеся створки дверей лифта:

– А я знаю, куда повезли ящик из 617-го номера! Лично помогал его в фургончик грузить и слышал, как те двое адрес уточняли!

Елена кляла себя за то, что поторопилась нажать кнопку, но останавливать лифт и возвращаться значило признаться ушлому коридорному в том, что информация ей интересна. Уж Сергей, мечтающий о лестной рекомендации, не упустил бы ни малейшей возможности получить ее, пусть путем мелкого шантажа или подхалимства. Вера учила ее быть с подчиненными жестче, мотивируя совет тем, что «всякая собака должна знать свою палку». На этот раз Елена решила ее послушаться. Она была уверена в том, что коридорный сам ей все расскажет. «Если Андрея Николаевича уволят, я за него заступаться не стану! А Сергей, если я его поддержу, будет у меня на коротком поводке. Мне нужны свои люди в отеле, и мало-помалу они появятся!»

На первом этаже она застала отъезд американской рок-группы, жившей в отеле трое суток. Все это время вход охраняли преданные фанаты, преимущественно подростки, так что Елена поражалась, куда смотрят их родители, отпуская детей гулять по ночной Москве. Когда музыканты, потрепанные жизнью пожилые дядьки, устремились к выходу, девчонки на улице издали такой дружный визг, что Елена, зловеще сдвинув брови, сделала красноречивый жест дежурившему у входа швейцару. Тот поспешил наружу увещевать молодежь, а девушка за регистрационной стойкой, доверительно понизив голос, обратилась к Елене:

– Слава богу, уехали! От этих малолеток покоя не было! Один парень, представляете, вскарабкался на днях на пятый этаж по балконам… К счастью, горничная как раз в номере убирала, увидела его на балконе! А то обязательно пропало бы что-то из вещей, это же фанат! Музыканты были в городе, гуляли, так ничего и не узнали. Мы решили шума не поднимать.

– Да и я ничего не знаю, – машинально ответила Елена. – Когда это было?

– В тот самый вечер, когда бельгийца на шестом убили… Я же и дежурила.

– Скажите, Наташа… Что же получается, даже подросток без специального снаряжения может забраться на любой этаж снаружи, по балконам?

Та с улыбкой развела руками, будто предлагая оценить комизм этого предположения.

– Ничего смешного не вижу. – Елена никогда не конфликтовала с этой приветливой по долгу службы девушкой, но сейчас говорила резко, непримиримым тоном. – Той ночью, кроме фаната, кто-то еще вскарабкался тем же путем, только на шестой этаж, и убил бельгийца. Может, это совпадение, а может, фанат подал ему идею. В любом случае, наши постояльцы не могут чувствовать себя в безопасности, хотя мы и обещаем им это.

Она подошла к вращающимся стеклянным дверям, наблюдая за тем, как музыканты раздают последние автографы и снимаются на память с фанатами. «А меня отец с матерью ни за что не отпустили бы среди ночи проводить в аэропорт любимую рок-группу!» Эта мысль вызвала у нее странную горечь, близкую к обиде. Елена спросила себя, неужели она завидует этим беззаботным подросткам, отдающимся своей страсти так беззастенчиво и свободно, как она никогда не могла себе позволить?

Музыканты сели наконец в приехавший за ними микроавтобус, тонированная дверь на шарнирах села на место, и машина тронулась под свист парней и истеричные выкрики девчонок, бросившихся следом. У Елены мелькнула какая-то смутная мысль, когда она следила за таявшей в сумерках стайкой ребят, тут же потерявших интерес к отелю и устремившихся в сторону проспекта. Это было связано с балконом, с сегодняшней попыткой Александры проникнуть в 617-й номер. «Кнопка была сломана, балконная дверь снаружи не отпиралась… Однажды мне пришлось разбираться с такой поломкой. Там внутри, в замке, может соскочить пружина, если… Если… Мастер, который чинил замок, говорил что-то об этом, но я не помню…»

Ее окликнул как всегда неслышно подошедший начальник охраны, приглашая Елену к себе в кабинет для важного разговора, и она нехотя обернулась, предчувствуя неприятное объяснение.

Глава 5

Александра заставила себя лечь в постель, едва вернувшись в мастерскую, но сон не пришел. Женщина закрывала горящие от бессонницы глаза, пытаясь забыться хоть ненадолго, но тут же поднимала тяжелые веки, будто боясь пропустить нечто, притаившееся в тающих молочных сумерках огромной мансарды, уже седьмой год служившей ей домом. Наконец она со стоном села на узкой жесткой кушетке, застеленной покрывалом из свалявшегося акрилового меха.

– Всего половина шестого! – в отчаянии прошептала Александра, найдя взглядом часы на стене. Стрелки на огромном циферблате были уже отчетливо различимы. – Рано ехать, разбужу… Тут надо осторожно, очень осторожно… Ах, какого я сваляла дурака, что сама не привезла это панно! Почему я решила, что все пойдет так, как я задумала, ничто мне не помешает? Надо было самой всем заниматься, а не разыгрывать из себя барыню, на чужой-то счет! Услуги лучшей курьерской фирмы, абсолютные гарантии, триста лет безупречной репутации… И что же, кого это спасло? Случилось то, чего я так боялась… Кто-то тоже догадался и теперь идет за мной по пятам, дышит в затылок… Иначе почему погиб бельгиец?!

Она встала и, набросив на плечи покрывало, босиком прошла в угол, где была оборудована кухня. Включила электрическую плитку. Налила воды в медную потускневшую джезву, насыпала молотого кофе, поставила вариться – все это медленными, запинающимися движениями лунатика, который действует по инерции, не отдавая себя отчета.

Пока кофе закипал, Александра умылась, склонившись над допотопной раковиной с отбитой тут и там эмалью. Короткий латунный кран, торчавший из заплесневевшей стены, был установлен еще в шестидесятые годы первыми обитателями мастерской. Он извергал воду слабой прерывистой струйкой, не толще вязальной спицы. Чтобы набрать полные пригоршни и ополоснуть лицо, приходилось ждать добрую минуту. Женщина не замечала этого, как не замечала рассевшегося дощатого пола, с которого адски дуло в холодные дни, грязи, наросшей по углам, пыльной изломанной мебели, попадавшей сюда случайно, как на свалку. Вода шла только холодная и то еле-еле, унитаз, стыдливо прятавшийся за деревянной перегородкой, часами набирал спущенный бачок, при этом астматически сопя и вздыхая, будто требуя почтения к своему возрасту. Других удобств, за исключением электричества, в мастерской не было, во всяком случае, не полагалось. Сосед снизу разрешил женщине установить телефон, спаренный со своим аппаратом, также не вполне легальным. Электрическая плитка жила здесь на правах контрабанды, как и две батареи. Пользоваться такими приборами в сплошь деревянной мансарде запрещалось, и Александра прятала их, накрывая старыми эскизами, когда к ней раз в год являлся инспектор пожарной охраны. Впрочем, тот не придирался. В этом наполовину расселенном доме вблизи Покровского бульвара не первое десятилетие обитали художники, и эта каста пользовалась особыми правами, на которые никто не покушался.

Женщина налила полную кружку кофе, обжигаясь, сделала глоток и помотала головой. На глаза навернулись слезы усталости и нервного возбуждения. Она с трудом удерживала себя от того, чтобы немедленно броситься к подруге, у которой, как предполагала Александра, должно было сейчас храниться панно. Ворваться к ней в такой ранний час значило напроситься на скандал и еще больше разозлить ее сожителя, владельца панно.

Она закрыла глаза, свернувшись клубком в старом, продавленном, но на удивление удобном кресле. По телу бегали колючие сонные мурашки, знакомые всем, кому случалось не спать пару ночей подряд. Действительность не расплывалась, как бывает на грани засыпания, но как будто отделилась от ее сознания и теперь находилась гдето рядом, как снятое платье, повешенное на спинку стула.

Александра понимала, что сидит в мастерской, в мансарде старинного особняка, в районе Китай-города, в шестом часу утра, в середине удивительно погожего мая… И вместе с тем она каким-то непостижимым образом присутствовала в аукционном зале на окраине Брюсселя за час до начала торгов.

Тот апрельский день выдался необыкновенно темным, небо, сплошь покрытое тяжелыми тучами, напоминало больше о ноябре. То и дело начинался дождь, но, не успев разойтись по-настоящему, останавливался, будто устыдившись. Она бродила по залу, для вида осматривая все выставленные лоты подряд, дула на кончики озябших пальцев, выглядывающие из вязаных митенок, куталась в куцее суконное пальто и прислушивалась к смеси языков, звучавших вокруг. В зале становилось все более людно, аукцион обещал быть успешным. На Александру то и дело накатывали приступы паники, но тем храбрее она держалась, стараясь обмануть саму себя. Страшно ей было до того, что дыхание временами останавливалось. Губы пересохли, она время от времени быстро облизывала их, стреляя по сторонам глазами, опасаясь встретить знакомых. Когда в поле ее зрения попадало панно, выставленное на самом видном месте как гвоздь программы, женщина тут же отводила взгляд, чтобы не выдать своего возбуждения.

Александра вот уже десять лет посещала европейские антикварные торги, и хотя не считала себя записным аукционным волком, бывали у нее и удачи. «Дело случая, не больше!» – с притворной скромностью говорила она московским знакомым, рассказывая о том, как ей удалось купить серию японских гравюр шестнадцатого века за полцены, мраморную статую ученика Кановы – всего за треть, побитые молью французские гобелены эпохи Екатерины Медичи – почти даром. Но что это были за гобелены – обрывки, клочья, полинявшие до полной потери цвета, источающие удушливый трупный запах! А статуя – слащавая, бездарная, вряд ли подлинная… С японскими гравюрами она также жестоко просчиталась. То оказались подделки девятнадцатого века, тоже имеющие ценность для коллекционера, но уже далеко не ту, не ту…

«Нельзя знать всего и все предусмотреть!» – утешала себя Александра, когда прибыль от покупки оказывалась совсем небольшой или вовсе терялась в море непредвиденных платежей, налогов и наценок на сделку… Все же ей удавалось оставаться на плаву. Собственных картин она продавала не больше одной в год, да и то случайно, остальные доходы получала от реставрации или комиссионных по аукционным сделкам. Часто она реставрировала то, что сама и покупала – получалось довольно выгодно, это позволяло жить, не ограничивая себя в мелочах. Откладывать, правда, ничего не умела, хотя, по мнению родителей, могла бы. «Но папа и мама никогда не бывали мною довольны!»

По мнению родителей, Александра вообще была неудачницей. Ей исполнилось сорок. Цифра прошла незамеченной для самой женщины, но произвела роковое впечатление на родню. Мать вздыхала: «Теперь Саше уже не устроиться с семьей! И детей не будет, зря мы ждали внуков!» Отца больше тревожило то, что у дочери не было своего угла, сбережений, перспектив на будущее. Впрочем, каковы должны быть эти перспективы – он не смог бы объяснить. С того момента, как Александра, двадцатитрехлетняя девушка, ничем, кроме живописи, не интересовавшаяся, уехала в Питер учиться в Институте имени Репина при Академии художеств, дочь, по его мнению, была потеряна для нормальной жизни. Окончив учебу, она вернулась в Москву с дипломом и с мужем, парнем моложе себя, уроженцем Архангельска, да еще разведенным и платившим алименты на ребенка. Брак, ужасавший родителей, долго не просуществовал, они развелись. Но когда Александра познакомила родных со своим вторым женихом, те просто оцепенели. Теперь скульптор-неудачник из Архангельска уже не казался им таким провальным вариантом.

Второй муж, Иван Корзухин, был его противоположностью. Старше жены на двадцать два года, коренной москвич, художник не только талантливый, но и довольно известный, даже ценимый коллекционерами… И неисправимо, запойно пьющий.

Александра сошлась с ним не по горячей любви, а из интереса – Корзухин оказался главным героем давней уголовной истории[2], которую ей пришлось расследовать, когда она «зажарила» взятую на реставрацию картину его кисти семьдесят шестого года. Отыскивая по всей Москве без вести пропавшего автора погибшего пейзажа, она наткнулась в его окружении на следы преступления, совершенного более двадцати лет назад. Когда Корзухин отыскался-таки, Александра знала о нем так много, что ему почти не пришлось за ней ухаживать. В сущности, она женила его на себе. Тот, будучи личностью абсолютно безвольной, не сопротивлялся. Она же…

«Черт знает, о чем я тогда думала, где была моя голова?! Разве я была в него влюблена? Я ведь знала, что он пропащий, пьет давно и безнадежно, и хотя не пропил таланта, зато скоро погибнет сам… Но меня будто притянула эта бездна. Прожили вместе пять лет, да еще семь прошло с его смерти, а я так и не знаю, любил ли он кого-то, кроме той девушки, которая не дождалась его из армии, из-за которой он начал пить, завел первую семью назло и с горя и всю свою жизнь разрушил? Как ее звали? Уже не помню, а ведь она когда-то произвела на меня сильное впечатление, когда принесла на реставрацию его пейзаж. Ей было примерно столько, сколько мне сейчас. Сорок лет, с ума сойти! А кажется, вчера все случилось…»

Кофе остыл. Она сделала несколько глотков подряд, зажгла сигарету и, сонно моргая, взглянула на часы. Стрелки почти не сдвинулись – во всяком случае, так ей почудилось. «Когда сходишь с ума от нетерпения, время совсем не идет. Лучше не думать, не терзаться. В сущности, разве я что-то ставила на карту, ввязываясь в эту историю? Ни копейки своей не потратила. Комиссионные мне перечислили. Репутации не потеряла. Когда уляжется шумиха, возможно, я получу от этого же клиента еще несколько заказов, дом-то он планирует декорировать по высшему разряду. Если не выгорит, я сумею забыть об этой очередной неудаче. Сумею?»

Но Александра понимала, что лицемерит перед самой собой. Никогда ей не забыть того аукциона, не избавиться от лихорадочной дрожи, с того дня прочно поселившейся в ее руках. Они порой тряслись так, что женщине становилось стыдно, и она прятала пальцы в рукава свитера, натянуто смеясь, рассказывая знакомым о своей хронической усталости. Тот холодный дождливый день разрезал ее жизнь на две половины. Все теперь было или до, или после аукциона. Забыть бы ничего не удалось.

Она, как сейчас, слышала монотонные выкрики аукциониста, негромкое «шу-шу-шу», наполнявшее зал, когда совершалась очередная сделка. Сперва продавалась мелочь. Поддельный китайский фарфор и настоящий саксонский, шахматы, выточенные из эбенового дерева, украшенные перламутром и жемчугом, дуэльное оружие семнадцатого века, с десяток незначащих картин, одна их которых вызвала у Александры сильные сомнения и тем не менее была куплена солидным версальским антикваром. Она узнала его представителя, с которым виделась на аукционах. «Значит, стоящая вещь, – сказала себе женщина, теребя рукава свитера так, что из них вылезли нитки. – Они зря ни гроша не потратят. Какой-нибудь исключительный случай, ранний Никола Ланкре, например. Но это чепуха и ерунда в сравнении с тем, что сейчас начнется…»

Наконец аукционист зачитал очередное описание. Панно, как вещь очень тяжелую, не стали выносить на всеобщее обозрение, и мужчина лишь адресовался в его сторону, кивая лысеющей головой и время от времени протягивая к нему молоточек:

– Неизвестный мастер, предположительно конец восемнадцатого столетия, из Брюгге. Панно, выполненное из массива голландского черного дуба, размером сто пятьдесят на сто сантиметров, на сюжет «Семь смертных грехов». Находилось в частном владении, продается впервые. Начальная цена – пятьдесят тысяч евро. Пятьдесят пять, спасибо, вижу. Шестьдесят? Спасибо, мадам. Шестьдесят пять… И семьдесят пять в последнем ряду. Раз!

Опомнившись, и Александра начала набавлять – осторожно, с непроницаемым лицом, не выдавая волнения. В сущности, особо волноваться не стоило. Заказчик не называл ей крайней цены для приобретения украшения в свою столовую, так что она могла торговаться до последнего. Первые предложения на панно следовали непрерывно, их выдвигали посредники, автоматически уторговывавшие любую вещь, только бы купить дешево, по случаю. То не были любители, а только такие и представляли опасность. Когда цена дошла до ста тысяч евро, вся эта публика мигом отстала. Эта цифра стала последней чертой, за которой начинались серьезные сделки.

– Сто десять! Спасибо, мадам, сто двадцать! – Розовое лицо аукциониста начинало лосниться. Нынешние торги относились к разряду средних, таких сумм еще не называлось. – Сто двадцать пять… И сто тридцать, благодарю вас!

С Александрой торговался тот самый представитель версальского антиквара, и она, леденея от ужаса и ненависти, набавляла цену, уже не вполне понимая, сколько стоит сделка. Представитель, тощий рыжий тип в золотых очках, иногда косился на экран ноутбука, пристроив его на сдвинутых коленях, явно обсуждая сделку с хозяином он-лайн. Александра спрашивала себя, что им удалось пронюхать, и удалось ли? У них мог просто лежать заказ на подобную вещь для чьей-нибудь резиденции… Цена дошла до ста шестидесяти. Она твердо решила бороться до конца, как бы чрезмерна не оказалась стоимость «неизвестного мастера из Брюгге». «Оплачу, а там – будь что будет!» Аукционист поднял молоточек:

– Сто шестьдесят, раз! Сто шестьдесят пять, мадам, спасибо! Итак, сто шестьдесят пять, раз! Месье, благодарю, сто семьдесят!

Они надбавили еще по пять тысяч. Александра ждала продолжения, но его не последовало. Рыжий посредник щелкнул крышкой ноутбука и улыбнулся женщине, показав кривые желтые зубы, растущие от центра десны в разные стороны, будто расчесанные на пробор. Он прекратил борьбу, получив соответствующий приказ от хозяина. Александра стала владелицей панно, купленного ею за сто восемьдесят тысяч евро.

Голова у нее горела и кружилась, глаза резало. В тот миг она больше всего хотела выпить стакан холодной воды и вслед за ним сразу другой, чтобы унять невыносимую жажду, больше нервную, чем физическую. Сделка была оформлена документально, Александра подписала договор, расплатилась с помощью банковской карточки, приняла поздравления аукциониста и женщины-клерка, готовившей бумаги.

– В этом году голландский дуб вообще продается очень хорошо, – заметил аукционист, с уважением глядя, как Александра прячет карточку в бумажник. – Но эти торги – прямо что-то особенное. Если вы остались нами довольны, заходите на наш сайт, там выкладываются последние предложения. Для мадам, как для нашего хорошего клиента, мы иногда сможем резервировать заинтересовавшие вас лоты, не доводя до торгов. Бывает, что люди обращаются к нам, желая получить за свои вещи определенную сумму, а аукцион обманывает их ожидания…

Он говорил еще что-то, но Александра уже не слушала. Она даже перестала кивать ему в ответ и не заметила, как он отошел к другим крупным покупателям, задержавшимся в зале после окончания торгов. Сотрудница аукциона тем временем рассказывала ей о преимуществах доставки такой крупной вещи через курьерскую фирму.

– Есть дешевле, но лучше нет, – говорила женщина, просматривая электронную записную книжку. – «Ван Клаас» – это имя известно уже три века. Собственно, они сами – антиквариат, в лучшем смысле слова. – И вежливо засмеялась собственной шутке.

Александра, только сейчас задумавшаяся о том, как доставить панно в Москву, вцепилась в предложение и тут же дала свой адрес, назвав второразрядную гостиницу в пригороде Брюсселя. Заказывая номер по Интернету, она руководствовалась только тем, чтобы оказаться поближе к аукциону. Ни престиж, ни достопримечательности старого города ее не волновали.

– Они сегодня же пришлют вам агента, вы заключите контракт, и можете ни о чем не беспокоиться. Остальное – их забота. Мы поможем им должным образом упаковать вашу покупку, наложим печати и…

– Нет, я желаю при всем присутствовать, – прервала ее Александра. – Так мне будет спокойнее.

– Тогда придется подождать агента здесь.

– Я подожду. – Художница беззаботно взмахнула рукой. – Это совершенно неважно!

Купив в буфете бутылку минеральной воды, Александра опорожнила ее залпом, прямо из горлышка, улыбаясь при этом блаженно и бессмысленно. Наверное, у нее был странный вид, на нее посматривали, но ей было все равно. Окружающие казались ей такими милыми, женщина готова была всех перецеловать, каждому признаться в том, что безумно счастлива. Да что там – даже рыжий посредник парижского антиквара, который пил кофе за соседним столиком и громко болтал по телефону, больше не выглядел противным. Он был так любезен, что сдался, уступил ей эту сделку, и уже за это Александра его любила. Она любила всех!

Агент курьерской фирмы, прибывший через полтора часа, также очень ей понравился. Вероятно, с женщиной что-то случилось, она все начинала видеть сквозь розовые очки. Молодой полный мужчина в хорошем костюме, оформлявший бумаги, был таким серьезным, вдумчивым, так трепетно придвигал ей на подпись бесчисленные бумаги, что Александра зауважала его. Как надо любить свое бумажное скучное дело, как надо гордиться своей фирмой, чтобы доставать из папки документы с таким молитвенным выражением лица! Наконец формальности были завершены. Она произвела последние платежи по карте, уяснив при этом окончательную сумму расходов. Двести пятнадцать тысяч евро – не считая расходов на ее поездку и проживание в гостинице. «Но если бы все они знали, какова на самом деле цена вопроса! Если бы они только знали!»

Панно упаковали как драгоценную реликвию, переложив напоследок несколькими слоями вощеной бумаги. Ящик осторожно заколотили. Агент лично наложил множество печатей, приготовляя их старинным, дедовским способом – с помощью сургучной палочки, свечки и вырезанной из камня печатки с названием фирмы. Последнюю печать, в знак особого доверия, он позволил оттиснуть Александре. И та, проникшись его благоговейным трепетом, прижала печатку к горячему вязкому сургучу, похожему на сгусток чернеющей крови.

Теперь она могла с чистой совестью покинуть панно, с этого момента за все отвечал «Ван Клаас». Так Александра и поступила. Вернувшись в гостиницу, торопливо приняла душ (ванны в номере не было), спустилась вниз, взяла такси и поехала в центр Брюсселя. Там выбрала дорогой ресторан, где было не так много туристов, и заказала ужин, который после пережитых волнений даже не сумела целиком съесть. Последние недели ей приходилось питаться на ходу какими-то сухими кусками и консервами. У нее и аппетита толком не было, так она мучилась и нервничала. Сидя за столиком, ковыряя вилкой отбивную, Александра свободной рукой набрала на мобильном телефоне сообщение и послала его подруге в Москву. Всего два слова: «Дело сделано!»

Катя перезвонила через минуту. Она тоже волновалась и трещала так, что официант, круживший вокруг столика, желая показать принесенное на суд клиентки шампанское, не сразу решился подойти. Та, заметив его колебания, с улыбкой подозвала молодого человека и, почти не глядя на бутылку, кивнула. Официант откупорил шампанское, наполнил бокал и бесшумно исчез. Александра почему-то не решалась говорить при нем, хотя мала была вероятность, что он понимал по-русски.

– Что ты молчишь?! Алло, алло?! – тем временем кричала в трубке Катя. – Купила?! Купила, говоришь?

– Купила только что. Уже упаковала, отправила с курьерской фирмой. Сейчас сижу, пытаюсь выпить по этому поводу шампанского, – откликнулась наконец Александра.

– Ну как я рада… – протянула та. – То самое панно, да? Ван Гуизик?

– Ван Гуизий, – снисходительно поправила ее художница. – Ну ничего, я тебе напишу памятку, чтобы ты смогла потом рассказывать гостям, что и где у тебя висит. Это придаст тебе вес в обществе.

– Перестань, – обиделась Катя. – У меня не настолько убогий внутренний мир, чтобы прикрывать его коллекционированием антиквариата. Ты на это намекала?

– Нет, дорогая, но в твоем окружении принято собирать коллекции. Если уж ты за это берешься, то собирай лучшую, не мелочись. Я тебе помогу, все обойдется в четверть рыночной цены.

– Лучшую коллекцию? Легко сказать! Ты же понимаешь, все упрется в деньги. Костя, конечно, согласен платить, но стройка и так обходится ему в бешеные деньги. Кто бы мог подумать, что небольшой двухэтажный дом – это бесконечное предприятие… Нужно было купить готовый, я сразу советовала, но он не послушал. Ты же знаешь, он любит все контролировать сам! Он…

Начав говорить о мужчине, которого Катя считала своим гражданским мужем, хотя у того имелась вполне законная жена, она отвлеклась от панно. Да и что оно могло для нее значить? Всего лишь элемент декора. Предмет старины с интересной историей, повод похвастаться перед гостями-снобами и чрезвычайно дорогостоящее место для скопления пыли. Закончив сплетничать о любовнике, Катя вновь вспомнила о панно, поинтересовалась ценой и, узнав окончательную цифру, простонала:

– Что же тут особо праздновать, Сашка?! Двести пятнадцать тысяч… Оно хоть стоит этих денег?

– Я же тебе втолковывала – это не безвестный мастер, а настоящий Ван Гуизий, и стоит панно во много раз дороже! Не понравится, продашь!

– Ну ладно, не злись, уже и сказать ничего нельзя, – протянула Катя. – Когда его привезут в Москву?

– Через три недели. Клятвенно обещали.

– М-м-м… Куда же мы его поставим после твоей реставрации? Стройка, глядишь, еще и через два месяца не закончится, там куча постороннего народа шатается… Разве что ко мне отвезти?

Когда Александра сунула в сумку замолчавший телефон, настроение было уже не столь радужным. Колокольчики, звеневшие у нее в голове, мало-помалу заглушались голосом рассудка, твердившим, что игра еще не выиграна и пить шампанское, пожалуй, рановато. Все же она выпила три бокала – один за другим, надеясь быстро опьянеть и прогнать вновь проснувшуюся тревогу. Шампанское оказалось не только баснословно дорогим, но и страшно сухим, почти горьким. Она пила его, морщась, как лекарство, и уговаривала себя не переживать. «Три недели, во всяком случае, ты можешь спать совершенно спокойно. Все равно от тебя ничего не зависит. Вот в Москве, когда увезешь панно к себе в мастерскую для реставрации, можешь начинать психовать заново. И даже раньше – в тот миг, когда курьер впустит тебя в гостиничный номер и ты снова увидишь ящик с печатями. Тогда сходи с ума сколько угодно!»

– Если бы я знала, если бы знала! – громко проговорила вслух Александра и вдруг очнулась от дремоты, смешанной с воспоминаниями.

Она обнаружила себя в кресле, за столом, перед полупустой кружкой кофе и пепельницей с дотлевшей до фильтра сигаретой. Удивилась, отчего не спала в постели, но тут же вспомнила все и быстро взглянула на часы. Десятый час! Значит, ей все же удалось уснуть ненадолго. «Скорее, пока Катька никуда не убежала с утра! В такое время она уже на ногах!»

Наскоро одевшись и накрасив губы перед тусклым зеркалом, висевшим над раковиной, женщина поспешила на улицу. На лестнице ей встретилась уборщица, поднимавшаяся к скульптору, занимавшему студию на третьем этаже. Старуха всю жизнь прислуживала то одному гению, то другому, хорошо помнила Ивана Корзухина, студия которого после его смерти перешла по наследству к жене. Александру она высокомерно не считала художницей, полагала, что та незаслуженно занимает мансарду, и женщина не сомневалась, что, если бы тетя Маня имела хоть какой-то вес в Союзе художников, мастерской бы ей не видать. Она поздоровалась, получив в ответ отрывистое:

– Здрст.

Тетя Маня говорила с ней сквозь плотно стиснутые железные зубы на каком-то странном языке, почти начисто лишенном гласных. При этом Александре случалось слышать и ее настоящий голос, довольно приятный, певучий. Она не обижалась на старуху, понимая, что этот вымирающий тип достоин того, чтобы его охраняли. К сожалению, ей не удавалось добиться, чтобы та хоть раз убралась у нее в мансарде, и потому там годами копилась неимоверная пыль и грязь. Сама Александра никогда хорошей хозяйкой не была.

– Марья Семеновна, уберитесь у меня, если найдется время, – привычно попросила она, предвидя отрицательный ответ.

Александра повторяла просьбу примерно раз в полгода, больше для очистки совести. Ее забавляло возмущение старухи, с которым та регулярно отклоняла это коммерческое предложение. «Можно подумать, я предлагаю ей что-то непристойное!» Женщина продолжила спускаться по лестнице и едва не споткнулась, когда в спину ей прилетел ответ:

– Лдно.

– Вы согласны?! – не веря ушам, повернулась Александра. – Ох, как хорошо, а то у меня такая грязь, что противно заходить. Ключ оставить? Я могу вперед заплатить.

– Н-ндо. – Старуха отрицательно мотнула головой, покрытой полинявшим бархатным беретом. Одевалась она причудливо, вводя в гардероб предметы реквизита своих хозяев, списанные теми за ветхость. На ней можно было увидеть и старинный плащ с осыпавшимся золотым шитьем, и обвисший камзол с позументами, и шляпу с ощипанным пером. Давние обитатели района к ней привыкли, но свежие люди принимали тетю Маню за городскую сумасшедшую. – Птом.

– Тогда возьмите ключ. – Александра поднялась на пролет и протянула его старухе. – Я бы осталась, помогла вам, но страшно спешу.

И побежала вниз, не переставая спрашивать себя, что случилось с непреклонной прежде уборщицей, почему та вдруг сменила гнев на милость?

На улице ей снова повезло, она сразу поймала такси, хотя сделать это в центре в такое время было непросто. Ехали минут пятнадцать, из них пять минут стояли в пробке у светофора, так что Александра проклинала себя за лень и за то, что отвыкла ходишь пешком. Наконец машина остановилась. Она торопливо сунула водителю заранее приготовленные деньги и, подбежав к подъезду, набрала номер квартиры на табло домофона. Прослушав долгие гудки, сменившиеся вдруг тишиной, женщина издала сдавленный хриплый стон. «Катька либо еще дрыхнет, либо умотала куда-то спозаранку! Да куда ей идти в такое время?! Не работает, стерва, и с учебой давно покончила! Спит!»

Она заглянула в записную книжку и набрала на табло код. Пискнул электронный замок, и, потянув на себя тяжелую дверь, Александра вошла в подъезд. Она решила, если подруги не окажется дома, дождаться ее, сколько бы ни пришлось проторчать в подъезде.

Лифт мягко вознес ее на седьмой, последний этаж. Этот новый дом, втиснутый между старыми застройками в переулке, выходящем на Сретенку, был предметом восхищения Александры и даже некоторой зависти с ее стороны. Комфортабельный, современный, он вместе с тем вполне вписывался в свое окружение, в отличие от большинства «шедевров» новой московской застройки, обязательно включающих в себя эркеры, стеклянный купол и облицованный гранитом подъезд. Здешний архитектор остановился на простом классическом варианте, включая внутреннюю отделку. При этом, конечно, пришлось кое-чем пожертвовать. Пентхаус – самый дорогой и престижный элемент застройки – отсутствовал. Балконы выходили во внутренний двор, оказавшийся крохотным и темным. Туда никогда не заглядывало солнце, заслонявшееся стенами соседних домов, стоявших друг к другу вплотную. Зато на фасаде красовались классические полуколонны и античный портик. Катя, когда-то окончившая искусствоведческий факультет, умела жертвовать удобствами ради впечатления и тем более ради репутации. Это было ее любимое слово, и она часто повторяла его по слогам, выводя буквы в воздухе тонким пальцем: «РЕ-ПУ-ТА-ЦИ-Я… Это все, понимаешь ли! Это дороже денег!»

Именно для того чтобы иметь репутацию ценительницы московской старины, она несколько лет назад выбрала именно этот вариант, хотя за ту же цену могла купить пентхаус в том же районе, да еще и с садиком на крыше. Кроме того, Катя входила в общественный комитет охраны памятников архитектуры, активно занималась пропагандой сохранения наследия, то и дело мелькала по телевидению, давая интервью по поводу скандальных «сносных» дел… И все это не из-за какой-то особенной любви к архитектуре, а ради той же РЕПУТАЦИИ. Ее сожитель, стареющий заслуженный артист, давно уже больше занимающийся бизнесом, чем искусством, считал любовницу кристально бескорыстной личностью. Самое удивительное, что Катя, десятый год живущая за его счет, и сама так считала.

Александра несколько раз нажала кнопку звонка, теряя остатки терпения и окончательно убеждаясь, что дома никого нет. Она попыталась дозвониться Кате на мобильный, но тот был отключен. Художница кляла себя за то, что не зашла во двор и не проверила, там ли машина подруги. «Куда она делась, черт бы ее взял?! Может, в магазин вышла?»

Она спустилась на лифте и, выйдя из дома, обогнула его с торца. Там женщина попыталась проникнуть через арку во внутренний двор. Ее остановил охранник, выглянувший из стеклянной будки:

– Пропуск?

– Я хочу проверить, уехала ли моя подруга. Она живет здесь, на седьмом этаже. Екатерина Куликова.

– Во двор без пропуска пустить не могу, – упорствовал молодой парень. – Вход только для жильцов.

– Но это глупо, – нервно ответила женщина. – Господи, как изменилась Москва за какие-то несколько лет! Невозможно войти во двор простого жилого дома! Можно подумать, тут ведомственное учреждение!

– Вы должны бы знать, какая сейчас обстановка с терроризмом, – насупился охранник. – Люди не зря защищаются.

– Что же мне делать прикажете? Посмотрите хотя бы, тут ее машина?

Александра назвала марку и даже номер, но парень был непреклонен. Он смотрел на нее уже с настоящей ненавистью, и та сдалась. Какой смысл что-то выяснять, если попасть в квартиру невозможно? Женщина решила окопаться в кафе, расположенном наискосок от дома, на другой стороне переулка, благо там по случаю теплых дней выставили наружу пару столиков, прикрытых тентами и огороженных со стороны тротуара полотняными экранами. Оттуда она видела подъезд и не могла пропустить возвращение подруги.

Александра взяла только минеральную воду, сильно разочаровав официантку. Вода стоила баснословно дорого, и женщина, автоматически привыкшая сравнивать европейские и московские цены, в который раз сделала невыгодный для российской столицы вывод. «Как трудно здесь жить, как мы еще не умеем все делать друг для друга, для людей из плоти и крови, а не для каких-то мифически богатых существ, которых, в сущности, не так много. Часто их просто изображают люди с куда более ограниченными средствами… И все мы пытаемся казаться богаче, чем есть. И я, и Катька, и ее артист, и эта надутая официантка. И даже эта паршивая минеральная вода строит из себя не то, что есть… И все глупо, и все ни к чему. Зачем я порчу себе кровь, надеюсь сорвать баснословный куш, который идет в руки раз в жизни? Зачем Катька строит этот загородный дом, закупает антиквариат, в котором не смыслит ни уха ни рыла, несмотря на свой диплом? Зачем ее артист лезет вон из кожи, втирая очки жене, которая давно знает о Кате, и обманывает Катю, притворяясь, что все еще любит ее, хотя она ему до чертиков надоела? Ведь он уже кругом в долгах, признался мне как-то по пьяной лавочке, а я сделала вид, что пропустила мимо ушей. Иначе как бы я могла втянуть его в эту авантюру с Ван Гуизием, брать его деньги и честно смотреть ему в глаза? А как тяжело было уговорить на сделку этих несчастных ценителей искусства, для которых, пожалуй, все равно – Ван Гуизий или Ван Гуизик, как выразилась Катька… И если бы меня не вела моя звезда, я бы никогда не решилась на них нажимать, добиваясь своего, пока они не сказали: “Езжай и покупай!”»

Она поднесла к губам стакан с ледяной водой и поставила его, не сделав ни глотка. У нее сжималось горло, пить не хотелось. Мимо по тротуару спешили прохожие, совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, но люди казались ей тенями. То и дело накатывала паника, острая и мучительная, рождающая ощущение физической боли. «А почему я так уверена, что панно привезли сюда? – спросила себя Александра. – Почему не на стройку? Или еще куда-то?»

Женщина сорвалась с места, едва не забыв положить под пепельницу деньги. Пересекла улицу, снова набрала код на двери подъезда и, войдя, сразу устремилась к консьержке, занимавшей маленькую комнатку справа от входа. Дверь в нее никогда не запиралась. Преградой служил откидной столик, перекрывавший дверной проем. Александра облокотилась на него:

– Здравствуйте, можно узнать, в четырнадцатую квартиру этой ночью доставляли крупногабаритный груз? К Екатерине Куликовой? Дело в том, что он доставлен для меня. А никого нет дома.

Консьержка, которую она видела уже не раз, также ее припомнила и приветливо кивнула в ответ:

– Ах, здравствуйте. Вы сегодня так быстро туда и обратно пролетели, что я ничего сказать не успела. В сущности, и не мое дело. Катерины дома нет.

– Когда она ушла? – выдохнула Александра.

– Рано утром уехала. На пять дней, в Италию. – Пожилую даму явно душила какая-то пикантная подробность, и она, не выдержав, прибавила: – Не одна! С молодым человеком.

– С молодым? – вырвалось у Александры, и она тут же прикусила язык.

Меньше всего женщина собиралась судачить о личной жизни подруги с такой разносчицей сплетен, какой неизбежно является консьержка. Конечно, та знала, с кем официально живет Катя, и в этом свете появление некоего молодого человека было сенсацией.

– А посылку-то ей ночью привозили, Любовь Егоровна? – опомнившись, повторила Александра. Она припомнила наконец имя консьержки. – Должны были!

– Не заметила, – пожала та плечами, явно разочарованная тем, что новость произвела такой вялый эффект. – Я и саму Катерину не видела, она проскочила както мимо меня. А вот парень попрощался за двоих, передал записку от нее, что пять дней в квартире никого не будет. Такой приветливый молодой человек, интересный. Только уж очень молодой для нее.

– Что значит «очень»?

– Да ему двадцать с небольшим, а Катерине за тридцать. Или я ошибаюсь?

Александра предпочла промолчать. Ее все больше тянуло уйти, но женщина, радуясь, что подцепила слушательницу, продолжала:

– Разумеется, я Константину Юрьевичу про это – ни слова. Только вам, как ее близкой подруге. У каждого есть право на счастье, верно?

– Еще бы, – пробормотала Александра. Весть, что Катя завела молодого воздыхателя, произвела на нее куда меньшее впечатление, чем то, что консьержка не заметила прибытие такого крупногабаритного предмета, как панно. Да еще среди ночи! «Значит, его вовсе сюда не привозили!»

– Получается, Катя уже летит в самолете, – взглянув на часы, прикинула женщина. – Вот почему телефон не отвечает. А мне она на прощание ничего не написала?

– Да хотите – почитайте. – Консьержка достала записку из кармана передника, который как раз повязывала, собираясь заняться уборкой холла. – Там всего пара строк.

Александра взяла клочок бумаги, сорванный с большого настенного календаря, висевшего у Кати в прихожей. Вверху красовался цветной вид старинной усадьбы, внизу значилось сегодняшнее число, и оставалось место для заметок. Записка в самом деле оказалась предельно скупой.

– «Меня не будет пять дней, еду в Италию на отдых». – Александра прочла ее вслух и нахмурилась, разглядывая неровные строчки, узкие буквы с сильным наклоном влево. – Да это не она писала. Почерк не ее.

– Правда? – Любовь Егоровна откинула столик, вышла в холл и заглянула ей через плечо, продолжая возиться с тесемками передника. – Ну, значит, он написал.

– И подписи нет! – все больше нервничая, обратила ее внимание художница. – Нет, тут что-то не так. Она бы с вами попрощалась. Это раз. А два – у нее же там аквариум с черепахой. Кто будет ее кормить?

– Ничего про это не знаю. – Консьержка испуганно рассматривала измятую записку. – В самом деле, Катерина попрощалась бы. Вы думаете, тут какая-то афера?! Может, квартиру ограбили?!

– У вас ключ есть?

– Только для экстренных случаев, вроде пожара, – попятилась Любовь Егоровна. Она окончательно изменилась в лице. – Я не имею права войти просто так, без разрешения хозяйки… А давайте позвоним Константину Юрьевичу!

Александра замялась. Она и сама с удовольствием выяснила бы отношения напрямую с законным владельцем панно, но после той оскорбительно сухой эсэмэски художница ни разу с ним не контактировала и боялась, что любое ее вмешательство будет воспринято в штыки. «Я нашла для него потрясающую вещь, достойную Эрмитажа, по цене в несколько раз ниже той, которую нужно было за нее уплатить… А он всего-то написал: “Наше сотрудничество окончено, деньги перечислены, не трудитесь мне звонить!” Просто хамство! Ну, да он этим славится!»

– Ни к чему его беспокоить, лучше заглянем в квартиру сами. – Женщина сложила записку и сунула ее в сумку. – Всего на минуту.

– Я почему-то боюсь, – плаксиво протянула консьержка. – Я вдруг подумала, а если с Катериной что-то случилось? Может, милицию вызвать? Отделение рядом, они в момент приедут.

– А если ничего не случилось? – бесцеремонно оборвала ее нытье Александра. – Не устраивайте паники. Идемте. Возьмите ключ.

И Любовь Егоровна послушалась, покоренная авторитетным тоном художницы. Они поднялись на седьмой этаж, для очистки совести еще пару раз позвонили в дверь. И Александра, отняв ключи у серой от волнения консьержки, сама отперла квартиру подруги.

Глава 6

– Катя! – громко крикнула она с порога, не решаясь двигаться дальше. Теперь и ей было страшно, хотя женщина всеми силами давила в себе разрастающуюся панику.

Она не верила в молодого любовника, которому Катя поручила писать от своего имени записку, не верила в скоропостижную поездку за границу – у подруги на ближайшие выходные были совсем другие планы. Кроме того, Александру мучило ощущение дежавю.

Нечто подобное ей уже случилось пережить – семь лет назад, когда она вернулась из заграничной командировки. Тогда Александра была еще новичком на европейских аукционах, но упорно осваивала новую профессию, осознав, что ее собственные занятия живописью не способны прокормить даже котенка, обитавшего в мастерской. Поглощенная делами, она несколько дней не звонила мужу в Москву, рассудив, что, если ему вздумается снова напиться, никакие увещевания, тем более по телефону, не помогут. Он в последнее время вовсе перестал к ней прислушиваться. Иногда Александре казалось, что Иван смотрит на нее, а видит кого-то другого – такой у него был странный, не узнающий взгляд. Тогда женщина умолкала, забывая все аргументы. Ей хотелось бежать из мастерской, и она бежала – или к подруге, или в командировку, берясь за самые мелкие, невыгодные и рискованные поручения, только бы не видеть мужа, не ночевать с ним под одной крышей и не ловить на себе этот взгляд…

Тогда, приехав из аэропорта, она тоже напрасно звонила в дверь. Иван не отпер, хотя в такой ранний час обычно спал. Он выходил из дома ближе к вечеру, основательно выпив, и в основном отправлялся в магазин за новой порцией спиртного. Без водки он давно уже не мог ни встать, ни сесть, ни рисовать. «Напился мертвецки, звонка не слышит!» – поняла Александра, доставая ключ. Отперев дверь, она сердито окликнула Ивана. В ответ – тишина. На дощатом, затоптанном, ни разу не мытом полу дрожали врывающиеся в окна мансарды лучи весеннего солнца. И они были так ярки, молоды и радостны, так бриллиантово сверкала в них мелкая, взвешенная в воздухе пыль, что у Александры вдруг сжалось сердце. Она давно перестала замечать весну, это время ничего больше ей не говорило, а тут вдруг вспомнилась юность, такое же светлое майское утро и надежды, волновавшие ее тогда… Ах, сколько было надежд! Не на что-то конкретное, не на славу, деньги, успех, а просто надежд, смутных, безымянных и оттого еще сильнее волнующих кровь. Она замерла, стоя посреди мастерской, обводя ее новым, изумленным взглядом, словно видя впервые. Как тут грязно, сколько хлама накопилось, как все это не идет к чудесному яркому дню, расцветающему над весенней Москвой! Смести бы все и выбросить, вымыть полы, открыть окна, впуская солнце и ветер…

И тут она увидела Ивана. Он лежал в самом углу, полускрытый кучей сломанных подрамников, и потому женщина не сразу его заметила. Она сделала шаг, другой, позвала его низким, изменившимся голосом. И еще прежде чем Александра встала на колени и коснулась кончиками пальцев его щеки, казавшейся грязной от проступившей седой щетины, она поняла, что муж мертв.

Здесь, в квартире подруги, тоже было оглушительно тихо, и такое же яркое майское солнце било в высоко прорезанные мансардные окна, освещающие сверху просторный холл. Правда, здесь царила идеальная чистота. Сама Катя едва ли была лучшей хозяйкой, чем ее закадычная подруга, но у нее имелась приходящая домработница, которая два раза в неделю появлялась и наводила порядок.

– Катя? – Александра удивилась тому, как подавленно, негромко прозвучал ее голос.

Консьержка, неожиданно набравшись смелости, прошла вперед, заглянула во все двери, выходящие в холл, и радостно сообщила:

– Никого нет! Тьфу, а мы-то панику подняли.

– Никого?

Стряхнув с себя оцепенение, Александра последовала ее примеру и бегло осмотрела все комнаты. Ящика с панно нигде не было, спрятать его, учитывая внушительные габариты, не представлялось возможным. «Значит, правда. Константин отправил его по другому адресу».

Эта мысль мгновенно обессилила ее. Теперь женщина поражалась тому, как еще держится на ногах после двух бессонных суток. Непрерывное нервное напряжение, в котором она пребывала не первую неделю, вымотало ее окончательно. Александра уже не верила, что сможет когда-нибудь лечь в постель, закрыть глаза и спокойно уснуть, не терзаясь сомнениями, страхами и вопросами. «Я превращаюсь в психопатку. Так ведь и с ума сойти недолго. Катя уехала в Италию с молодым любовником, и что тут такого? Порадоваться надо за подругу, наконец бросила своего зануду. Они за десять лет надоели друг другу хуже горькой редьки, как самые настоящие законные супруги. Он ее не бросает по тем же причинам, что и жену, – боится скандала, дрожит за свой покой, за нормальное пищеварение после семейного ужина. А она? Ну, тут все еще проще…»

Александра обвела взглядом обстановку гостиной, на пороге которой стояла, и усмехнулась. «Сколько денег он уже в нее вложил и сколько еще всадит… Один этот загородный дом, который предполагается напичкать антиквариатом! Катька умудряется потрошить его подчистую, как проститутка пьяного клиента, при этом сохраняя ангельский вид и рассуждая о нравственном долге. Держу пари, он ее боится! Можно бросить обычную женщину, которая вешается тебе на шею, ревнует и говорит глупости… И очень трудно бросить такую, которой ты будто бы и не очень нужен, которая спасает гибнущие памятники старой Москвы и берет деньги как бы между прочим, словно не зная им цены. И почему я вообразила, будто с Катькой несчастье случилось? Разве что-то непременно должно было случиться?»

– Уехала, – вздохнула она, и словно ей в ответ над приоткрытой створкой окна, выходящего во внутренний двор, надулась тонкая белая занавеска. Александра только сейчас заметила, что окно не затворено.

– Надо закрыть, – сказала она консьержке, подошедшей сзади и заглядывавшей ей через плечо. – Не то залетит какая-нибудь птица, не найдет выхода и околеет. А насчет черепахи я погорячилась. Она спокойно пять суток без еды выдержит. Ест, кажется, раз в неделю.

Александра подошла к окну, прижала створку и повернула ручку. Та подалась слишком легко, провернувшись без сопротивления, и выпала из круглого паза. Женщина ахнула и едва не уронила ручку, оставшуюся у нее в ладони:

– Сломана!

Консьержка подошла посмотреть. Она что-то говорила, но Александра вдруг перестала ее слышать. Ее снова накрыло тошнотворное ощущение, что все это уже происходило недавно, кончилось очень скверно и было связано с чем-то страшным. Она будто вновь попала в темный номер, где застрелили бельгийца, где на постели лежал голый матрац с бурыми пятнами, на которые она старалась не смотреть и все-таки смотрела, когда зажгла свет… Окно, через которое забралась Александра, открылось неожиданно легко, стоило лишь толкнуть створку. Оно не было заперто изнутри, а ручка, которую она, попав в номер, попыталась повернуть, чтобы закрыть створку, выпала из паза. Тогда не было времени пристраивать ручку на место, женщина просто положила ее на подоконник.

Она сделала это и сейчас – машинально, будто пытаясь в точности повторить прежнюю ситуацию. Александра двигалась медленно, заторможенно, зато консьержка, рассмотрев поломку, вскрикнула:

– Окно взломали!

– Вы думаете? – как во сне, откликнулась художница.

– Мне ли не знать! Ручку высверлили с той стороны! Видите – на раме дырка!

Женщина тут же нашла и показала крошечное, не больше спичечной головки отверстие с наружной стороны пластиковой рамы. Александра, нахмурившись, рассматривала его, пытаясь решить, видела ли она что-нибудь подобное в гостиничном номере. Если на тамошней раме и была такая дырочка, она осталась незамеченной в полумраке. Даже теперь, на ярком солнечном свету, отверстие смотрелось безобидно – маленький дефект, в котором трудно заподозрить следы взлома.

– Значит, спустились с крыши, – шептала Любовь Егоровна, рассматривая раму. – Понимаю теперь, кто такой был этот парень! Вот наглый, сам со мной заговорил! Он вор!

– Очевидно. – Александра тряхнула головой, собираясь с мыслями. – Вы хорошо его рассмотрели?

– А толку? Беда в том, что у него с собой была большая сумка, – выдохнула консьержка. – Вещи вынес! Записку еще сочинил, гад, чтобы не сразу хватились! Говорите, почерк не Катеринин?

– Да где же она сама?!

От этого вопроса обеим женщинам стало жутко. Замолчав, они, словно сговорившись, пустились осматривать квартиру заново. Теперь заглянули и в шкафы, и (Александра замирала от нехороших предчувствий) под огромную двуспальную кровать. Душевая кабина, гардеробная, чулан – никаких результатов. У Александры чуть отлегло от сердца. Она боялась найти труп подруги, мертвый бельгиец так и стоял у нее перед глазами. Там, в гостинице, она увидела его только мельком, заглянув в спальню, но скорченная фигура, замершая на окровавленном ковре, врезалась ей в память навеки.

– Там ведь тоже было открыто окно, – подумала она вслух и обернулась. Ей послышалось, будто спутница ее переспросила, но той даже не было в комнате. Александра пустилась осматривать квартиру по третьему кругу.

«Чего мы ждем? Нужно вызывать милицию. У Кати было, что красть, она за долгие годы насобирала целый тазик побрякушек… Правда, хранились они в сейфе, но кто знает, может, он его тоже вскрыл? Вор, судя по всему, не с пустыми руками явился!»

В квартире стояла такая звенящая тишина, что женщина сразу услышала сдавленный хрип, прилетевший со стороны спальни. Ее дверь находилась как раз напротив двери гостиной, где стояла Александра. Она немедленно бросилась туда и все поняла, едва взглянув на постель, рядом с которой замерла консьержка. Женщина не выпускала из рук края стеганого атласного покрывала, наполовину сползшего с постели. «А я не догадалась заглянуть под него!»

Когда Александра в предыдущие разы бегло осматривала постель, у нее создалось впечатление, что тут прибрались наскоро, набросив покрывало на скомканные одеяла и разбросанные подушки. Это было вполне в духе Кати, та никогда не наводила порядок сама, полагаясь на домработницу. Однако под покрывалом оказалось тело миниатюрной, далеко не молодой женщины.

Александра одновременно поняла две вещи: эта женщина мертва, и она никогда прежде ее не видела.

– Звоните в милицию! – тонким, панически вибрирующим голосом взмолилась Любовь Егоровна, прижимая к груди покрывало. – Звоните в милицию, звони…

– Перестаньте визжать! – прикрикнула Александра, не в силах при этом отвести взгляд от покойницы.

Она машинально запечатлевала в памяти ее тонкий профиль, зачесанные и собранные на затылке русые волосы, которые почти не растрепались, равнодушное, скучающее выражение маленького рта с опущенными уголками. Нет, она не знала, никогда не встречала эту даму, одетую корректно и недешево – в шелковую полосатую блузку и узкие модные брюки со стрелками. Одна туфля-лодочка была у нее на ноге, вторая валялась на ковре рядом с постелью. Александра едва не наступила на нее и теперь споткнулась, отскочив, как будто соприкосновение с этой маленькой туфелькой могло ей повредить. «А я думала, туфля Катина, она же вечно все разбрасывает. И в голову не пришло, что размер не ее, почти детский. Кто эта женщина?!»

– Что… Что вы тут делаете? – почти беззвучно произнес кто-то у нее за спиной.

Судорожно обернувшись, художница увидела в дверях подругу. Катя стояла на пороге, прижав к груди ворох нарциссов, своих любимых цветов. Нарциссы, похожие на утренние звезды, сыпались на пол один за другим, по мере того, как у нее слабели руки. Упала желтая звезда, за ней белая с розовой сердцевиной… И, вдруг отпрянув назад, Катя выронила их все:

– Как это понимать?! Сашка, слышишь, я тебя спрашиваю!

– Я сама хотела бы знать, – опомнилась от потрясения Александра. – Ты в курсе, что в твою квартиру забрался вор? И случилось еще кое-что, того хуже… Подойди, взгляни.

Она указала на постель. Но Катя уже и сама увидела тело неподвижно лежащей маленькой женщины. Она всплеснула руками и бросилась к кровати, топча рассыпанные цветы:

– Что это?! Почему она тут?!

На ее лице отразилась смесь страха с негодованием.

– Твоя квартира, тебе лучше знать! – отрезала Александра. – Где ты шлялась?

– Я была на презентации нового альбома… – Катя назвала музыкантов, с которыми давно дружила. – Да я же и тебя звала, но ты со своим Ван Гуизиком совсем с ума сошла, больше ни о чем говорить не можешь!

– С Ван Гуизием! – раздраженно напомнила художница. – Ты что же, только вернулась?

– Ну да, мы засиделись в клубе, потом решили проехаться за город, к Мите на дачу… да ты его помнишь, саксофонист, такой смешной, лысый… – Катя говорила торопливо, косясь на женщину в своей постели, и вдруг, не выдержав, вскрикнула: – Да что с ней?!

– Она мертвая, неужели не видишь?!

Та склонилась над телом, будто ушедшим еще глубже в подушки, и с минуту молчала, скользя по маленькому застывшему лицу горящим испытующим взглядом. Александра молча наблюдала за ней. Катя была глубоко потрясена, вне всяких сомнений, потрясена и напугана. Но в то же время на ее лице мгновениями появлялось странное выражение: будто она выиграла в рулетку крупный куш и боялась в это поверить.

Наконец Катя выпрямилась, испустив глубокий вздох. Она явно успела собраться и теперь держалась более уверенно. Первым делом хозяйка квартиры обратилась к консьержке, все так же стоявшей рядом с постелью, прижимая к груди атласное покрывало:

– Это вы ее сюда привели, Любовь Егоровна?

– Ни-ни, что вы! – испугалась та. – Я эту даму и не видела даже!

– А как она сюда попала? – сощурилась Катя. – Через чердак, что ли? Вы вообще знаете, кого впустили?!

– Я никого не впускала! – ощетинилась консьержка. – Вот вам крест – ни ее, ни того парня!

– Тут еще и парень какой-то? – Катя обернулась к подруге. – Что ж ты молчишь? А сама почему приехала?!

– По делу, – сухо ответила Александра. – Так ты знакома с этой женщиной или нет?

– К сожалению, да. Это жена Кости.

Консьержка громко ахнула, Александра тоже испустила возглас, похожий на стон. Катя со злой улыбкой кивнула, глядя на их реакцию:

– Да уж, ничего не скажешь! Ей все-таки удалось изгадить мне жизнь. Забралась в квартиру и умерла в моей постели! Да я теперь сроду в этой комнате спать не лягу!

– Я не думаю, что она сама умерла, Катюша. – Художница приблизилась к подруге и взяла ее под руку. Она почувствовала, что та дрожит. Бравада была напускной, под ней Катя прятала растущую панику. – Похоже, ее убили.

– Да с чего ты взяла? – выкрикнула Катя. – Крови же нигде нет!

– Я не собираюсь к ней прикасаться и выяснять, как она умерла. Предлагаю немедленно вызвать милицию.

– Давно пора, – прошептала Любовь Егоровна. – Меня ноги не держат, ох… Катенька, у вас корвалолу не найдется?

Хозяйка что-то неприветливо прорычала в ответ, берясь за телефонную трубку.

Вызвав милицию, Катя присела на край постели, ничуть не смущаясь соседством покойницы, и задумалась. Консьержка, отчего-то державшаяся очень виновато, направилась было собрать рассыпанные по полу цветы, но Катя и тут на нее прикрикнула:

– Что вы там роетесь?! Просили вас?!

Женщина, выронив пучок измятых нарциссов, молча вышла из комнаты.

– Не ори на несчастную женщину. Она и так сама не своя. – Александра осторожно присела на край постели рядом с подругой. – Скажи-ка лучше, ты не знаешь, куда вчера вечером увезли панно из отеля? Я думала, к тебе… Оно отправилось в неизвестном направлении, я знаю только, что это твой Константин Юрьевич похлопотал.

– Должны были везти его ко мне, – вяло, без интереса ответила Катя. – Но я-то уехала в клуб в восьмом часу вечера, а Костя позвонил в десять. Поставил перед фактом – надо, мол, срочно ко мне ящик переправить. В последний момент известил. Как всегда, делай, что его левая нога захочет… Ну, я вспылила, наговорила ему разного… В самом деле, это мне, значит, срываться с места, бросать людей, которые меня пригласили, весь вечер перечеркнуть, чтобы возиться с грузчиками и любоваться на этот громадный ящик, который тут даже ставить некуда! Короче, я сказала, чтобы искал другой склад.

– Ой, какая же ты дура… – протянула Александра, вцепившись пальцами в растрепанные волосы, покачиваясь взад-вперед, как от внезапного приступа головной боли. – Что же ты натворила?! Такую подножку мне подставила!

– Да ладно. – С отвращением оглянувшись на лежавшую у нее за спиной покойницу, Катя встала и одернула измятую блузку. – Вот о ней сейчас думать надо, а не о твоем панно. Представляешь, какие мне сейчас вопросы будут задавать?! Формально я – любовница Кости, она – законная жена. Может, я ее заманила к себе и убила, потому что Костя никак не мог решиться на развод?! Боже мой, а сам-то он… Он же еще ничего не знает?!

В кармане сумочки, болтавшейся у нее на локте, зазвонил телефон. Катя вытащила его и, взглянув на дисплей, страдальчески застонала. Ее прозрачные серо-голубые глаза округлились, словно от страха:

– Он! Отвечать, как считаешь?

– Ответь и сразу спроси, куда он отослал панно!

– Совсем с ума сошла?! – Катя раздраженно повернулась к подруге спиной и направилась к окну, прижимая трубку к уху. – Алло, да. Да. Нет, я вообще не спала. Ни с кем… Костя, дай сказать… Сейчас тебе будет не до ревности… Твою жену убили. Она здесь у меня, в спальне, на моей кровати лежит. Я вызвала милицию, и хорошо бы, чтобы ты тоже приехал. Мне очень страшно!

Даже до Александры долетел громкий возглас, раздавшийся в трубке.

Константин Юрьевич, опомнившись, все так же на повышенных тонах принялся сыпать вопросами, но Катя отвечала стереотипно: «Приезжай и сам увидишь!» Наконец она положила замолчавший телефон на подоконник.

– Явится через полчаса. Представляешь, он мне не поверил. Решил, что я его мистифицирую. – И сквозь зубы, как бы про себя выругалась: – Дурень!

Милиция приехала раньше Константина Юрьевича. Когда тот после недолгих переговоров с дежурившим в дверях милиционером все же попал в квартиру, вокруг тела, распростертого на кровати, кипела работа. Его первым привлекли для опознания и дачи показаний, и потому в гостиную, где сидели Катя, Александра и консьержка, ожидавшие своей очереди, он вошел необычайно молчаливым, пришибленным. Любовница бросилась ему навстречу:

– Она?! Костя, я ведь не ошиблась, это она?!

– Как это возможно? – Он заговорил медленно, обводя комнату отсутствующим взглядом и явно никого не замечая. – Утром, чуть свет, Варе кто-то позвонил по мобильному. Она сразу занервничала, заторопилась. Мне сказала, что едет в парикмахерскую, мастер перенес запись на девять. Еще восьми не было, когда Варя оделась, взяла сумочку и ушла. Я еще подумал – что-то тут не так, какая парикмахерская в такую рань? Как она оказалась у тебя?

– Да я сама не знаю! – Катя вдруг залилась слезами, прижимаясь к груди мужчины и напрасно пытаясь поймать его взгляд. – Я ее не приглашала! Ты мне веришь? Веришь? Как она умерла?

– Я забыл спросить…

Лицо этого стареющего красавца с мужественной внешностью, всю жизнь игравшего роли военных и разведчиков, некрасиво исказилось и стало похожим на расползшееся серое тесто. Александра смотрела на него с затаенным состраданием. Она не подозревала, что у этого «коммерции советника», как в шутку называла любовника Катя, еще остались какие-то чувства к жене. «Если это так, он должен ужасно страдать. На тот момент, когда я нашла тело Ивана, я уже совсем его не любила, только терпела… и все же мне было очень больно и жутко, как будто он мог меня в чем-то упрекнуть. А я ведь ему не изменяла, ни-ни, ни разу. Что же должно делаться с этим несчастным Костей, который даже заплакать не решается на глазах у любовницы, посторонних свидетелей и милиционеров?»

Катин вопрос, повисший было в воздухе, быстро выяснился, как только с ней побеседовали представители закона. Хозяйка квартиры отсутствовала недолго. Вернувшись минут через пятнадцать в гостиную, она громким шепотом заявила:

– Ее ударили по голове чем-то тяжелым, потому и крови мы не увидели. Ужас! Сашка, иди, тебя желают видеть.

После того как следователь задал ей стандартный набор вопросов, а она на них добросовестно ответила, Александра услышала то, что заставило ее насторожиться.

– Вы ведь давно знаете Екатерину Куликову? Что можете о ней рассказать?

– Мы вместе учились в Питере, в Институте живописи, скульптуры и архитектуры имени Репина. – Собравшись, женщина заговорила подчеркнуто деловито и сдержанно, понимая, что может подвести подругу. – Я окончила отделение живописи в девяносто восьмом. Катя тогда только год, как поступила на отделение искусствоведения. Вот в течение этого года мы с ней и общались.

– А в Москве?

– Мы обе москвички, нас это и сблизило. Я вернулась в Москву после института, Катя тоже, мы возобновили знакомство. Много общих интересов, пересекались и по работе иногда…

– А Боброва давно знаете?

– Константина Юрьевича? – Александра чувствовала, что ступила на тонкий лед, и обдумывала каждое слово. – М-м-м… Десятый год, кажется.

– Кем он приходится Куликовой?

– Другом.

– Иначе говоря, он ее содержит десять лет?

– Я не…

– Куликова сама это признает! Не надо никого выгораживать.

Следователь рассматривал обстановку столовой, где происходил разговор, с таким интересом, что для Александры оставалось тайной, как он умудрялся не терять нить допроса. Особенно он впечатлился буфетом с коллекцией фарфоровых тарелок на полках. Эти тарелки Александра привезла подруге с версальского аукциона год назад, и при взгляде на них у нее сжалось сердце. Только сейчас она поняла, какую мысль пыталась прогнать с того момента, как в ладони у нее осталась выпавшая оконная ручка. Эта догадка только укрепилась, когда она увидела мертвую жену актера. «Окно взломано так же, как в гостинице. И здесь тоже труп. Все не случайно. Панно должны были привезти сюда. Оно в последний момент отправилось по другому адресу!»

– Я никого и не выгораживаю. – Язык ворочался во рту, как ватный. Александра ощутила нехорошую слабость и, придвинув к себе стул, присела. – Какой смысл? Они были любовниками, и очень давно. Константин Юрьевич правда помогал Кате материально.

– Квартира эта от его щедрот куплена?

– А я в такие подробности не вникала, – отрезала женщина, борясь с накатывающей дурнотой. В этот момент она бы многое отдала за стакан воды. – Катя сама неплохо зарабатывает.

– Она признала, что практически полностью была на содержании любовника.

– Если Катя сама так говорит, разве я могу что-то к этому добавить? – ловко выкрутилась Александра.

Следователь наконец оторвал взгляд от тарелок и перевел его на собеседницу. Его глаза художнице не понравились. Они были тусклые, цвета слежавшейся пыли. Глаза очень усталого человека, давно разуверившегося в людях. «Как такого в чем-то убедить?»

– Почему Бобров не развелся и не женился на вашей подруге, если они уже десять лет были в таких близких отношениях?

– Наверное, именно потому и не развелся, что они встречались столько лет. Он привык к этой ситуации и не хотел ничего менять. Катя тоже не собиралась за него замуж.

– Откуда вы знаете? – отрывисто спросил следователь.

– Она не раз говорила мне это.

– Замуж не собиралась, стало быть… Все всех устраивало. А жену Боброва тоже?

– Об этом я не знаю вообще ничего! – В знак подтверждения своей искренности Александра даже приложила ладонь к области сердца. – Мы с Катей никогда не говорили об этой женщине. Никогда!

– Неужели?

Глаза цвета пыли снова остановились на ее лице, и женщина почувствовала, как кровь приливает к щекам. Она лгала, и этот малоприятный человек в помятом костюме каким-то образом понял это. Катя то и дело упоминала жену любовника, рассказывая об ее очередной выходке. «Она как будто нарочно пытается убить в нем последние остатки чувства, – сказала Катя совсем недавно. – Выживает его из дома своей манией чистоты, оскорбляет как мужчину, устраивает ему истерики, когда он уезжает ко мне… А удержать-то его ей нечем! На криках и упреках другая не продержалась бы и месяца, а эта умудряется тянуть резину уже десятый год. И грустно, и смешно!»

– А ваша подруга встречалась когда-нибудь с женой Боброва?

– Я ничего не знаю. Спросите ее саму.

– Я уже спросил. – Теперь следователь сосредоточил внимание на фруктах в вазе, украшавшей середину овального стола. Он как будто пытался определить, настоящие ли они или сделаны из воска. – Значит, вы не знаете. А здесь жена Боброва раньше бывала?

– Мне это неизвестно.

Теперь Александра говорила чистую правду, но ей самой казалось, что она врет. Уж очень неубедительно звучали ее неизменно отрицательные ответы.

– Вы нашли труп?

– Консьержка. – Женщина слегка перевела дух. Ей показалось, что разговор понемногу сворачивает в безопасную сторону. – Это она догадалась заглянуть под покрывало.

– А почему вы с ней вдруг стали осматривать квартиру? Да еще без ведома хозяйки? Ведь Куликова на тот момент, насколько я понял, еще не вернулась домой?

– Видите ли, я должна была встретиться сегодня с Катей, но в квартиру не попала. Никого не было дома. Любовь Егоровна сказала мне, что какой-то незнакомый молодой человек вынес из подъезда большую сумку с вещами и передал ей записку, якобы от Кати. Там говорилось, что Катя спешно уехала отдыхать на пять дней в Италию. Записка была написана не ее рукой. Я сразу это поняла. Мне история показалась странной, и я забеспокоилась. Уговорила Любовь Егоровну отпереть квартиру запасным ключом, и мы осмотрели все комнаты. С первого раза ничего не нашли, но заметили взломанное окно в гостиной… Стали обыскивать квартиру внимательнее. Честно говоря, я боялась, что тот парень мог убить Катю…

– Но ему попалась другая женщина, никогда прежде в этой квартире не бывавшая, – перебил ее следователь. – Удивительное стечение обстоятельств. Хозяйка всю ночь веселится в клубе, на глазах у пятидесяти свидетелей. В квартиру тем временем проникает вор. Через окно в гостиной, как я понял. И в тот же самый момент в квартире оказывается женщина, которой вроде бы здесь не место. Как она сюда попала, непонятно. Надеюсь, консьержка мне что-нибудь расскажет. Вор убивает эту случайно зашедшую женщину, чтобы та не поднимала шума, и нагло выходит с краденым добром через парадное, да еще записку оставляет. Финита ля комедия. Очень удачно получилось.

– Вы из Питера? – вырвалось у Александры.

– Почему вы решили?

– Вы сказали «через парадное». Так только там говорят.

– Я родом из Смоленской области, если на то пошло, – с явной неприязнью бросил тот. – А в этом подъезде, да будет вам известно, есть и второй вход, он ведет во двор, где жильцы оставляют машины. Потому я так и выразился. Но вернемся к удивительной удаче, которая привалила вашей подруге.

– Что вы называете удачей? – опомнилась Александра, сконфуженная было отповедью. – Катя вовсе не радуется тому, что случилось, нет! Она на такое не способна. Вот увидите, они все равно не поженятся. Катя не желает этого.

– А я, по-вашему, буду стоять у районного ЗАГСа и караулить, поженятся они или нет? – фыркнул мужчина, внезапно заулыбавшись. Для собеседницы осталось тайной, что его, собственно, рассмешило. – И в зависимости от этого составлю мнение об их виновности или невиновности? Мне совершенно по барабану, выйдет ваша подруга замуж или останется в девицах. Вопросы другие. Первое: случайно или нет у Екатерины Куликовой, любовницы Боброва, оказалось железное алиби на момент убийства его жены? Алиби прямо железобетонное! Обычно людям не настолько везет. Второе: как и почему Варвара Боброва проникла в эту квартиру? Явилась без приглашения или все же ее позвали в гости? И наконец, что за странный вор-домушник, который прибыл на место с точностью до минуты, как экспресс, чтобы убить гостью, пока хозяйки нет дома… Не говоря уж о том, что эта публика крайне редко идет на мокрое дело. Я говорю об уважающих себя ворах-профессионалах, а окно вскрыл не новичок.

Александра слушала, ошарашенно моргая. Сама она не верила в возможную виновность подруги до такой степени, что плохо понимала даже такие явные намеки. Когда мужчина замолчал, она нерешительно улыбнулась:

– Ну да, это все странно… Но может, как-то объяснится?

– Будем надеяться. – Следователь взглянул на часы и придвинул к Александре размашисто исписанные листы бумаги. – Вот ваши показания, прочитайте. Мы с вами еще встретимся, конечно.

– Я сейчас не способна читать. – Женщина провела ладонью по горевшим от недосыпания глазам. – Где-то подписать надо?

– Вот тут, внизу. И дайте-ка паспорт…

Спустя минуту, переписав паспортные данные Александры, следователь отпустил ее, попросив пригласить для разговора консьержку. Александра ушла с ощущением, что наговорила лишнего, хотя не знала, как можно было ухитриться сказать меньше.

В гостиной она застала сцену глубокого, но несколько театрального отчаяния. Константин Юрьевич сидел в кресле, картинно откинув голову на спинку, закрыв глаза и зачем-то придерживая ворот распахнутой рубашки. Александра мельком отметила, что волосы на его груди совершенно седые, тогда как шевелюра артиста, все еще густая, была насыщенного темно-русого цвета. «Красит голову», – запоздало поняла она, и эта деталь отчего-то неприятно ее покоробила.

Катя хлопотала рядом с любовником, с грациозной заботливостью поднося к его губам рюмку с золотистой жидкостью. Тот морщился, хотя видеть рюмку с закрытыми глазами вроде бы не мог. «Подсматривает сквозь ресницы. – Уличая актера в новой лжи, Александра все больше проникалась к нему недоверием. – Он постоянно играет на публику и вечно врет. Такая уж натура. Ох, если он что-то скрывает насчет своей женушки, Кате придется несладко. Следователь уже роет под нее, это очевидно!»

– Идите, с вами тоже хотят поговорить, – обратилась она к консьержке, в руках у которой тоже была рюмка, только уже пустая.

Любовь Егоровна встрепенулась и с тревогой повернулась к хозяйке квартиры:

– Катенька, что же мне говорить?! Я уже не знаю!

– Говорите правду. – Катя даже не взглянула в ее сторону, продолжая хлопотать возле мужчины.

Актер вдруг открыл глаза и со страдальческим видом простонал:

– Боже мой, боже мой! Я предчувствовал, что добром это не кончится! Варя, бедная, так страдала все эти годы, и вот…

Консьержка оторопело взглянула на него, вдруг всхлипнула и торопливо вышла. Катя поставила рюмку на журнальный столик и выпрямилась с уязвленным видом.

– Успокойся, прошу тебя. – Она пыталась говорить ласково, но в ее голосе невольно прорывались металлические нотки. – Я понимаю, как тебе тяжело, но и мне сейчас не легко, поверь.

– Ты понимаешь?! – ахнул тот, садясь прямее и начиная застегивать рубашку. – Что ты можешь понимать? Это пустые слова. Мы с Варей прожили целую жизнь, она родила мне двоих детей, была рядом, когда я не то что денег и славы – целых носков не имел! Да-да, сударыня, носков! Не извольте морщить свой прелестный носик! Вам повезло, не пришлось мыкаться по коммуналкам и общагам, годами питаться одними макаронами, самой шить одежду себе и детям, да что там шить – перешивать из старья, собранного по знакомым! Вам я встретился уже совершенно в ином качестве, и вы получили от меня все, что по праву должна была иметь она!

Увлекшись своей пафосной речью, актер автоматически перешел на «вы», начал делать картинные жесты, профессионально играть голосом. Он и не заметил, что Катино тонкое, фарфорово-бледное лицо вдруг некрасиво исказилось и покрылось красными пятнами. Женщина шумно задышала, сжимая и разжимая кулаки. Александра отошла в угол и, достав сигареты, чиркнула зажигалкой. Она старалась не привлекать к себе внимания, потому что вовсе не хотела стать третьим лицом в этой ссоре.

– Значит, мы вот как смотрим на дело? – угрожающе тихо начала Катя. В отличие от любовника, она перешла не на оскорбительное «вы», а на местоимение первого лица. – Значит, я свела в могилу святую женщину, которая штопала тебе носки и ела с тобой макароны, и за весь свой титанический подвиг ничего от тебя не получила?! Вот как мы все перевернули! Это лицемерие и подлость, да, подлость! Нападать на меня в тот момент, когда мне грозит обвинение в убийстве! Отступиться, когда мне так трудно! Слышал бы ты, что говорил следователь!

– Не смей в таком тоне упоминать о Варе. – Актер будто не услышал ничего, кроме пренебрежительных слов о своей покойной жене. – Она была мне верным другом, несмотря на горе, которое я ей причинил! Она ничего не требовала, страдала молча, и только иногда, в минуты самого горького отчаяния, я видел ее слезы… Никогда себе этого не прощу! Десять лет мучить женщину, которая отдала мне всю жизнь, все свои силы, свою любовь…

Катя всплеснула руками. Она задыхалась от негодования и в то же время казалась ошеломленной. Александра видела, что подруга никак не ожидала такой реакции любовника на случившееся. А Константин Юрьевич продолжал упиваться своим несчастьем. По его лицу текли слезы, они копились в глубоких складках возле крыльев носа и капали с подбородка. Он по-детски засопел и, взяв со столика рюмку, залпом ее опустошил.

– Почему она пошла к тебе, почему? – неожиданно громко воскликнул он, обращаясь, судя по всему, к лепнине на потолке.

– Мне самой хотелось бы знать, – сквозь зубы проговорила Катя. – Откуда у нее ключ? Как она сюда попала? Не в окно же влезла, в самом деле?

– Не смей…

– А, да ладно тебе! – Отмахнувшись, женщина заходила по комнате, пиная завернувшийся угол ковра, истоптанного представителями закона, уже успевшими снять в гостиной отпечатки пальцев. – Твоя несравненная Варвара устраивала по три сцены в день – на завтрак, обед и ужин, тряслась над своей музейной мебелью, фарфором, паркетом, так что ты в собственной квартире уже не мог и чашку чая выпить, пиджак в шкаф повесить, чтобы на тебя не наорали. Скажешь, не так было? Ах, да молчи, молчи уж лучше! – крикнула она, увидев, что любовник собирается разразиться новой тирадой. – Я не спорю, ей туго пришлось, когда ты был еще молодым и не таким известным, когда и с деньгами-то купить ничего было нельзя, а уж без денег, известно, всегда плохо. Детей она тебе родила и вырастила – честь и слава! Да разве я покушаюсь на это? Разве преуменьшаю ее заслуги? Разве я вообще когда-нибудь пыталась отравить ей жизнь? Звонила, рассказывала о нашей связи, оскорбляла, требовала, чтобы она подала на развод? Ты не знаешь, как действуют другие любовницы. Меня для нее как будто не было, я пыталась никому не мешать жить. А если она предпочитала страдать, да во весь голос, публично, жалуясь на тебя всем знакомым, то это ее личный выбор. И если она мучила тебя бесконечными сценами, то только потому, что это доставляло ей удовольствие. Да-да, удовольствие!

– Не могу этого слышать! – Актер будто впервые заметил Александру и обращался теперь исключительно к ней. – Прошу вас, внушите своей подруге, что нужно хотя бы уважать память мертвых! Ведь это недопустимо, немыслимо то, что она сейчас говорит!

– Катя, в самом деле хватит. – Раздавив сигарету в пепельнице, Александра подошла к подруге и коснулась ее локтя. Та раздраженно дернула рукой. – Потом вы пожалеете о своих словах. Сейчас не тот момент, чтобы упрекать друг друга. Давайте обсудим кое-что более существенное.

– Ах, да ты все о своем! – зло бросила Катя. – Костя, скажи ей, куда ты отправил это здоровенное бельгийское панно? Она переживает.

– А почему, собственно? – Актер вдруг перестал плакать, и даже слезы, от которых его лицо было мокро секунду назад, казалось, разом подсохли. – Вы к нему больше отношения не имеете. Неужели я неясно выразился в своем послании?

– Оставляю это послание на вашей совести, – охрипнув от волнения, ответила художница. – Человека, который нашел для вас по сравнительно скромной цене исключительную вещь, благодарят в других выражениях… Ну да ладно. Я интересуюсь условиями, в которых теперь оказалось панно. Интересуюсь как художник, реставратор. Как человек, причастный к искусству, наконец. Вам это хоть немного должно быть понятно! Если врач больше не лечит сложного пациента, передал его другому доктору, он все же продолжает вспоминать о нем, думать о его здоровье. Если он настоящий врач, конечно.

– Все это очень трогательно, но бесполезно. – Константин Юрьевич выбрался из кресла и, подойдя к зеркалу, принялся приводить в порядок свой туалет. Вообще, он одевался всегда так тщательно, словно ему предстояла важная встреча. Без галстука, в расстегнутой рубашке Александра видела его впервые.

– Почему ты не хочешь ей сказать? – раздраженно бросила Катя, следя за движениями любовника с такой острой ненавистью, какую женщина может испытывать лишь к очень близкому человеку. – Брось прихорашиваться, ради кого?! Ответь ей по-человечески, хотя бы из вежливости! Не ломайся!

– Я вижу, ты сегодня упорно нацелилась меня оскорблять, несмотря на то что у меня такое кошмарное состояние, – ответил тот, старательно завязывая галстук. – Я не ломаюсь, как ты любезно выразилась. А просто оберегаю свою частную жизнь. И свою собственность. Помилуйте, что же это такое?! Я не люблю, когда мое имя становится достоянием гласности в связи с такими крупными приобретениями… И никто этого не любит. Мы с вами, Александра Петровна, договорились, что все ваши покупки для строящегося дома будут сделаны со всеми возможными предосторожностями. И что же? Не успевает панно прибыть в Москву, как об этом сообщают по всем центральным каналам в криминальных новостях, и везде упомянуто мое имя! Я должен был даже давать какие-то дурацкие комментарии по этому поводу! Все благодаря вашей замечательной организации дела! Конечно, Варя это увидела, конечно, стала выяснять, с какой целью куплено панно… И мы неизбежно поссорились.

– Ты признался, что купил его для моего дома? – поморщилась Катя. – Ну конечно, признался!

Артист повернулся к ней так величаво и смерил ее таким царственным взглядом, что Александра предположила – он в этот миг воображал себя не меньше чем римским цезарем.

– Какое это имеет значение? – сухо спросил Бобров.

– Да такое, что твоя жена, уж конечно, явилась сюда выяснять отношения со мной, – отрезала женщина. – Не вынесла душа поэта двухсот тысяч евро. Теперь я понимаю, что за нелегкая ее принесла. Только вот где она ключ раздобыла? Твой на месте?

– Не проверял. – Константин Юрьевич похлопал себя по карманам замшевого пиджака и махнул рукой: – Ах, да какая разница? Она давно наверняка нашла его и сделала себе дубликат.

– Как… дубликат?!

Катя так изменилась в лице, что любовник поспешил уверить – ему-де точно ничего неизвестно. Он только предполагает, что покойница, будучи женщиной очень наблюдательной и, надо сказать, ревнивой, могла обзавестись и Катиным адресом, и дубликатом ключа, причем без особых усилий.

– Ну, я же там жил. – Теперь актер говорил мягким, мурлыкающим голосом. – Я же не мог постоянно прятать ключи, записные книжки, счета за строительство… Будь ты моей женой, ты бы тоже поинтересовалась…

– Значит, все это время она могла спокойно войти в мою квартиру и разобраться со мной или натравить на меня наемного убийцу?! Я так и знала! – У Кати на глазах показались слезы. – Ты совершенно не думал о моей безопасности!

– Но, Катенька, я заботился о тебе как мог…

– Простите, что вмешиваюсь, – подала голос Александра. Женщина собралась с последними силами и решила проглотить все услышанные в свой адрес обвинения, чтобы достичь цели. – Но я не виновата в том, что дело получило огласку. Кто знает, почему убили этого несчастного курьера? Как я могла это предугадать? Я никогда не подводила своих клиентов, и ваше имя не афишировала… Но что можно было сделать, когда завели уголовное дело… Конечно, пришлось вас назвать…

– Довольно! – величественно бросил Константин Юрьевич. К тому моменту он уже прижимал к груди плачущую Катю. – Наше сотрудничество закончено, панно находится в безопасном месте, и вы можете больше за него не переживать. Конец! Я все сказал! Реставрировать вы его не будете, это даже не обсуждается.

– Но почему?!

– Не собираюсь комментировать.

– Я сделаю это бесплатно! – воскликнула художница, осененная внезапной идеей. – Да, сделаю это просто в качестве извинения! Никто лучше меня не приведет в порядок такую вещь! Неужели вы готовы пожертвовать жизнью редкого произведения искусства из-за своей обиды?

С ее губ рвались обвинения в самодурстве, но Александра сдерживалась и даже пыталась умоляюще улыбаться. Однако артист не смягчился. Продолжая поглаживать вьющиеся, коротко остриженные волосы Кати, он сделал надменный жест, указывая в сторону двери:

– Да уйдите же, оставьте нас в покое!

– Правда, Сашка, иди. – Катя послала подруге заговорщицкий взгляд, в котором та прочла обещание посодействовать. – Потом разберемся.

Александра коротко простилась и вышла из гостиной. Дверь в спальню была наполовину прикрыта, оттуда слышались мужские голоса, твердившие что-то непонятное. «Слева два сорок. Справа пятьдесят. Поверни, темно. От окна – два пятнадцать». Она видела только чью-то очень широкую спину, обтянутую черной хлопковой курткой.

Когда она поравнялась со столовой, оттуда как раз появилась Любовь Егоровна. Дрожащая, растерянная, консьержка была сама на себя не похожа. Александра лишь пристально на нее взглянула, не собираясь ни о чем спрашивать, но та схватила ее за руку:

– Уходите? Я с вами!

– А что случилось? – поинтересовалась художница, когда они покинули квартиру и вызвали лифт. – На вас лица нет.

– Ох, не спрашивайте.

– Да я и не собиралась. – Александра пожала плечами и высвободила руку.

– Можете себе представить? – Любовь Егоровна вдруг придвинулась почти вплотную, обдавая собеседницу запахом сердечного лекарства. – Жена Константина Юрьевича каким-то образом проскочила мимо вахты утром, следователь все меня пытал, как я ее не заметила! Ну, не видела, и все тут! Зато я вспомнила, что раньше ее встречала! Один раз, в нашем подъезде!

– Вы уверены? – удивилась художница. – Она что же, к Кате приходила?

– Не знаю, ничего не знаю. – Консьержка первой шагнула в раздвинувшиеся двери лифта, спутница последовала за ней. – Приехала, поднялась наверх и вскоре спустилась. Тут же ушла. Ни словом со мной не обмолвилась. Важная дама.

– Следователь знает об этом?

– Уж конечно. – Любовь Егоровна шумно вздохнула. – Ему я сказала, а вот им, голубкам, не стала… И так готовы друг дружке глаза выцарапать. Теперь-то мне ясно, что жена давно стащила у Константина Юрьевича ключ. Ее можно понять, а? Квартира-то там, наверху, на чьи денежки обставлена? Да и куплена небось не на Катеринину зарплату… Конечно, этой несчастной женщине было обидно… А кому бы не было… Может, она давно с ней по душам поговорить хотела…

Лифт уже остановился, они вышли, а консьержка все продолжала щебетать, явно отходя от пережитого шока. Она затащила Александру в свою каморку и накапала ей корвалолу в стаканчик, мотивируя это тем, что у нее «вид – краше в гроб кладут!». Художница покорно выпила лекарство, потому что в самом деле чувствовала себя скверно. Накопившаяся многодневная усталость и недосыпание смешались с отчаянием. Она понимала, что, сколько ни унижайся, какие доводы ни приводи, артист уже не подпустит ее к панно, и Катя вряд ли что-то здесь изменит. «Все пропало, все кончено… – Эта мысль осой жалила ее мозг, вызывая резкие вспышки боли, от которой женщина временами слепла. – Так проколоться… Единственный шанс, одна ставка… И я ее проиграла. Глупо, безумно глупо!»

До нее, будто издалека, доносилось возбужденное щебетание консьержки. Любовь Егоровна поставила чайник и теперь щедро сыпала в кружки растворимый кофе, сахар и подливала молоко, готовясь угостить гостью. Александра опомнилась:

– Извините, я не могу задерживаться. Надо идти.

– Куда же вы? – огорчилась та.

«В самом деле, куда? – с горечью спросила себя женщина. – После того, что случилось, не имеет смысла спешить. Не сегодня, так завтра этот идиот отдаст панно на реставрацию какому-нибудь бракоделу, и тогда…» Она громко застонала, и консьержка с сочувствием на нее посмотрела:

– У вас зубы болят? Могу таблеточку дать… Я хотела рассказать кое-что, да вам, я вижу, неинтересно… А следователь сказал мне, что это самые ценные показания, какие он сегодня получил.

– Правда? – пробормотала Александра, не очень прислушиваясь.

– Да! Я даже спросила сперва у Кати, можно ли об этом говорить следователю. Она не возражала, хотя я бы на ее месте попробовала сохранить такое в тайне! Ведь это значит, что парень не был случайным вором!

– И вы туда же! – очнулась художница. – Неужели думаете, что Катя с кем-то сговорилась, чтобы убрать эту бедняжку…

– Нет, нет, но все же… – залепетала консьержка, испугавшись сердитого взгляда Александры. – Раз он спросил о вас, значит, много знал и о ней. Вот я к чему…

Александра встала, толкнув бедром столик. Кофе, налитый в чашки, заплескался, переливаясь через края. Женщина ощутила прикосновение льда на своем затылке. Кожа под волосами съежилась.

– Что? – тихо проговорила она. – Он спрашивал обо мне?

– Ну да… – Любовь Егоровна прятала глаза. – Но вы не переживайте, ничего особенного он не спросил. Только сунул мне эту записку, улыбнулся и как бы между прочим поинтересовался: где, мол, живет Катина подруга, та художница Саша? Я сразу поняла, что он о вас.

– Но вы… вы ведь не знаете, где я живу. – Александра едва шевельнула непослушными губами.

– Нет, знаю, – виновато ответила Любовь Егоровна. – Катя как-то отсылала кресло на реставрацию, вы за ним приехали на фургончике. А реставрировать должен был ваш знакомый. Вы еще тогда сказали, что живете с ним в одном доме, тут рядом, возле Покровки. В том доме, мол, сплошные мастерские. Я заинтересовалась и запомнила адрес.

– У вас хорошая память… – безнадежно вымолвила женщина. – И вы ему назвали адрес?

– Но я же не подозревала, кто он и что натворил… Такой приличный молодой человек… Вы простите меня? Я просто должна была вас об этом предупредить!

– Спасибо и на этом. – Александра вышла из комнатки консьержки с таким ощущением, будто у нее вместо сердца образовалась сосущая ноющая пустота. И вместе с тем она даже не была удивлена, словно ожидала услышать что-то в этом роде.

«Если ты еще не поняла, моя милая, – обратилась она к самой себе, выходя на улицу и закуривая, – на тебя началась охота. Бельгиец был первым, жена актера погибла по нелепой случайности, попалась под руку. Но нужна им ты. И панно, конечно!»

Щурясь от яркого солнца, почти прижавшись к стене, чтобы не мешать прохожим, снующим по узкому тротуару, женщина боролась со страхом и желанием вернуться, подняться в квартиру подруги и рассказать всю правду следователю. Тот, конечно, примет ее признания к сведению и, может, сумеет помочь, защитить… Александра уговаривала себя, что сделать это необходимо. Что сейчас, когда погибли уже двое, она просто не вправе молчать и надеяться на благополучный исход. И в то же время понимала, что никогда не доверится представителю власти. Ни этому и никакому другому.

Женщина отшвырнула докуренную до фильтра сигарету и торопливо пошла к метро, то и дело оглядываясь, не идет ли кто по пятам. Затылок у нее все еще холодел от недобрых предчувствий. «Моя тайна могла осчастливить только одного человека. Как только о ней узнал кто-то еще, она начала убивать…»

Глава 7

Все началось зимой, вскоре после новогодних праздников, когда Александра лежала на кушетке в мастерской, до подбородка укрывшись акриловым покрывалом, которое из-за мороза прямо-таки стреляло голубыми искрами статического напряжения. Морщась от этих надоедливых уколов, художница прихлебывала из кружки остывающий кофе, мысленно прикидывала, что сегодня все-таки придется сходить в магазин за продуктами, и пыталась решить, не разумнее ли будет вообще обойтись без обеда и ужина. Она третий день была нездорова, ее лихорадило, поднялась температура. Мастерская выстыла, единственная проржавевшая батарея центрального отопления, приткнувшаяся в углу, под скатом крыши, оставалась ледяной. Две электрические батареи, расставленные в стратегических местах – возле кушетки и умывальника – сутки работали на полную мощность, существовать можно было только рядом с ними. Александра, почти никогда не болевшая, все же простудилась и, как все по природе своей здоровые люди, тяжело переносила это состояние.

Она пребывала в какой-то тяжелой полудремоте, где мешались обрывки мыслей и сновидений. Иногда ни с того ни с сего начинала вспоминать покойного мужа, иногда думала о том, что надо бы хоть до конца морозов переехать к родителям. Или к подруге – Катя будет рада, она боится одиночества. «Когда я одна, я почему-то часто думаю о смерти!» – призналась ей как-то подруга. «А что о ней думать? – засмеялась тогда Александра, не любившая разговоров на отвлеченные темы. – Когда мы есть – смерти нет, смерть придет – нас не будет».

Рядом с кушеткой на полу запел заряжающийся мобильник. Александра, увидев номер знакомой маклерши, также занимающейся антиквариатом, ответила. Они были знакомы лет двенадцать, и за это время Альбина подкинула ей не одно выгодное дело. А с тех пор, как та стала инвалидом, перенесла несколько операций на ногах и перестала выходить из квартиры, Александра и вовсе стала ее правой рукой. Она совершала сделки по указанию этой опытной, во всех щелоках вареной маклерши, получала свой процент и давала заработать Альбине, которая, лишившись подвижности, очень быстро спустила все сбережения и продала все, что могла, оплачивая бесконечные операции. Ее магазинчика в переулке, выходящем на Старый Арбат, давно уже не стало. Вместо гипсовой Венеры Милосской, подсвеченной фиолетовыми неоновыми трубками, в его витрине теперь красовалась вывеска ломбарда. «Мне-то казалось, что заработкам конца не будет, да волка ноги кормят, а я безногий волк! – горько шутила Альбина, деля со своей подручной заработки. – Ни связи не помогли, ни опыт. Если бы не ты – на лекарства бы не хватало».

– Привет, – сипло сказала Александра в трубку, услышав голос старой знакомой. – А я тут валяюсь. Грипп, что ли, прицепился? Холод в мансарде собачий.

– Я тоже плохо себя чувствую!

Как многие серьезно больные люди, Альбина не любила, когда кто-то при ней говорил о своих болезнях. Художница, снисходившая к ее слабостям, поспешила сменить тему:

– Что нового? Может, есть дельце для меня?

– Ты же болеешь, – все еще с обидой проговорила та.

– Ничего, ради дела встану. Чем так лежать, душу вымораживать, лучше наглотаюсь таблеток и буду бегать.

– Что ж… Мне прислали два черновых каталога – из Франции и Бельгии. Французский аукцион будет в середине февраля, бельгийский не раньше апреля. Но бельгийский, я посмотрела, сплошное дерьмо. А вот в Версаль стоит поехать. Эх, были бы у меня ноги здоровы!

– Что ж, поеду. – Александра протянула руку и включила старую железную лампу, ютившуюся на табуретке рядом с постелью. В мастерской стремительно темнело, маленькие, насквозь промерзшие окошки уже почти не давали света. Иней на стеклах стал серо-розовым от закатного солнца.

– Тогда отправляйся завтра же к потенциальным заказчикам, промывай им мозги. Адреса с утра продиктую, приезжай ко мне часов в десять. Хорошо бы раскрутить кого-нибудь на оплату ознакомительной поездки. Есть исключительные штучки – туалетный столик Марии-Антуанетты, например.

– Альбина! – с укоризной произнесла художница.

– Ну хорошо, времен Марии-Антуанетты, – с усмешкой поправилась та. – Но что тебе стоит продать людям немножко вранья и немножко счастья? Это одно и то же. И только за это платят деньги.

– Кроме столика что-нибудь есть? Не люблю я мебель.

– Бесконечные сервизы, парочка охотничьих ружей семнадцатого века в отличном состоянии… Это для одного коллекционера из Екатеринбурга, мужик точно возьмет. Есть баварское стекло и неплохие вышивки. Да сама увидишь. Все с описаниями и фотографиями, само собой. Это Версаль, а вот Брюссель – товар пожиже. Однако и там стоит покопаться. Обрати внимание на одно панно. По снимку трудно судить, но, кажется, вещь в очень хорошем фламандском вкусе. Конец восемнадцатого века, резьба по дубу.

– Чем оно примечательно?

– Тем, голубка, что двести с лишним лет провисело на одном и том же месте. – В голосе Альбины послышалась улыбка. – Вкратце приведена история его хозяев. Распродают родовое гнездо, понимаешь ли. Предки копили, а этим нужны деньги. Не наше дело осуждать, благодаря таким мы и существуем. Но ты понимаешь, когда вещь продается от хозяев впервые, это чего-то стоит.

Закончив разговор, Александра заставила себя выбраться из постели, натянула еще один свитер, набросила на плечи пальто и принялась готовить грог. В шкафчике над умывальником нашлась последняя таблетка аспирина. Женщина твердо решила к завтрашнему утру встать на ноги. В постели тем временем заворочалась и принялась потягиваться недавно приблудившаяся кошка, жалостно тощая, черная, как сажа. Зверек был явно недоволен тем, что хозяйка, возле которой он грелся, встала.

– Мы живем с тобой, как нищие, голубушка, – вздохнула женщина. – И я даже не могу тебе обещать, что это изменится. Если нас выставят из мастерской, придется снимать квартиру, а на это у меня нет денег. Или идти к родителям, но это значит – все время выслушивать нотации насчет того, как я бездарно погубила свою жизнь и стала никем. Или никем не стала. К тому же тебе они не будут рады, о, нет. Так что мы остаемся здесь.

Поняла кошка что-нибудь или нет, но она задрала свою острую мордочку и выразительно мяукнула, глядя прямо в глаза Александре своими яркими зелеными очами.

– Надо бы тебе имя какое-то дать, что ли, – заметила женщина, снимая вскипевший чайник с раскаленной докрасна плитки. – Но стоит ли? Ты же все равно удерешь, как только запахнет весной. Удерешь ведь?

Кошка мяукнула еще раз, протяжно и будто обиженно. Спрыгнув с кушетки, она подошла к кухонному столу и, брезгливо тряся головой, поужинала холодными вареными макаронами с остатками подливки. Слушая недовольное пофыркивание, с которым зверек расправлялся с очередным куском теста, Александра грустно улыбалась. Иной раз у нее возникали мысли, могла бы она стать хорошей матерью? Если бы могла иметь детей, если бы врачи еще десять лет назад не вынесли приговор, заставивший ее уйти с головой в работу? «Конечно, я не решилась бы держать ребенка здесь, в холодной мастерской, без горячей воды, ванны и прочих удобств. Пришлось бы каждый день готовить, стирать. И… Многое еще, чего я даже не умею. Пришлось бы стать совсем другим человеком, а я не представляю себя другой. Так что, может, к лучшему, что я одна…» Она делала такой вывод всякий раз, задумываясь на эту тему, но горечь все-таки оставалась.

Александра так и не дала имени приблудному зверьку, да и кошка, будто торопясь оправдать ее прогноз, удрала – и не весной, а намного раньше, в первых числах февраля. А восьмого числа художница повесила на дверь мансарды замок, который использовала только во время длительных отлучек, и уехала в Париж.

Версальский аукцион оправдал надежды, ей удалось совершить несколько выгодных сделок, в том числе незапланированных. Одну их них она увела из-под носа у местного антиквара из квартала Ла Жеоль, схлестнувшись с его тощим рыжим представителем, безпрестанно набавлявшим цену. Битва шла за очаровательный комодик рококо, на который Альбина обеспечила заказ, и московское предложение победило. Были успешно куплены и охотничьи ружья для екатеринбургского коллекционера. А вот туалетный столик, который оборотистая Альбина предлагала выдать за личную мебель Марии-Антуанетты, при ближайшем ознакомлении оказался вопиющей подделкой, неспособной обмануть даже простака. Его единогласно признали неверно датированным и тут же сняли с торгов.

Когда были проданы картины, сервизы и мебель, стали расходиться мелочи – эмалевые миниатюры, письма, фотографии, карты и архивы. Александра радовалась удачному дню и решила, что вполне может себя побаловать, что-нибудь купив для собственного удовольствия. Денег у нее почти никогда не водилось, она и сама не знала почему, зарабатывать порой случалось недурно. Александра твердо решила потратить не более четырехсот евро. Под конец аукциона, когда торги за каждый лот продолжались не больше минуты, эта цена была вполне реалистична.

Она прислушивалась к выкрикам аукциониста, попутно набирая эсэмэс для Альбины о совершившихся сделках, но никак не могла ни на чем остановиться. Продавался всякий хлам – альбомы с поздравительными открытками, значки, пачки старых пожелтевших писем, перевязанные лентами с конфетных коробок. Все уходило за бесценок или вовсе не находило покупателя. Наконец объявили нечто интересное, задержавшее внимание художницы. Она сунула в карман мобильный телефон и вслушалась в то, что рассказывал охрипший аукционист.

– Предлагается полный архив фламандского купеческого семейства с 1631 по 1637 год. Учет расходов, переписка, непогашенные и погашенные векселя, выкупленные долговые обязательства. Огромный интерес для коллекционера и историка. Семья неких Ван Хейсов из Брюгге. Начальная цена – двести евро.

Вероятно, среди людей, присутствовавших на аукционе, не оказалось ни коллекционеров документов такого рода, ни любителей истории Бельгии. Многие начали вставать, шумно двигая стулья, кто-то бесцеремонно говорил во весь голос по телефону. Но Александра сидела неподвижно, пытаясь уловить нечто, ускользающее в самый дальний угол ее цепкой памяти искусствоведа. Брошенное аукционистом имя всколыхнуло некую смутную тень, и женщина упорно преследовала этот призрак, пытаясь его определить, назвать. «Ван Хейсы из Брюгге. Кто такие? Купцы? Почему я это имя знаю? Ван Хейс не художник, но тут что-то связано с художником…»

Она кусала губы, ерзала на стуле и почти машинально подняла руку, показывая свое желание участвовать в торгах. Аукционист, собиравшийся уже снять объявленный лот, радостно указал в ее сторону молоточком:

– Четыреста евро, мадам?

– Черт бы тебя с ними взял, – сквозь зубы проговорила женщина, уяснив себе, что в мгновение ока приобрела совершенно бесполезный и наверняка ужасающе нудный архив. «Лучше бы я себе дубленку на распродаже купила. Хожу в линялой куртке на рыбьем меху, в Европе это терпимо, но в Москве прямо стыдно, да и холодно! У самой вечно долги, и вот вам, пожалуйста, покупаю долговые обязательства, которым чуть не четыреста лет!»

На этом торги закончились. Александра, помаявшись в очереди, оформила все свои приобретения, произвела оплату доставки, проследила за упаковкой. То была обычная рутина, уже не будившая в ней охотничьих инстинктов. Приходилось к тому же торопиться, обратный билет у нее был на вечер того же дня.

С собой в аэропорт она взяла только охотничьи ружья и архив Ван Хейсов, умещавшийся в небольшой картонной коробке из-под шоколадных батончиков. Ружья запрещалось пересылать, как огнестрельное оружие, их можно было только сдать в багаж, соответствующим образом упаковав и оплатив. Архив купеческого семейства, по ее мнению, не стоил денег, которые пришлось бы потратить на его пересылку. Александра уже всерьез ругала себя за эту покупку. «Любительница истории! Оборванка! Вечно без гроша! Едва чуть-чуть заработала и тут же купила кучу бумажного хлама!»

С ружьями в аэропорту пришлось повозиться, несмотря на все прилагавшиеся к ним справки и разрешения на вывоз. В результате Александра прошла паспортный контроль в последний момент и последней поднялась по трапу самолета. Коробка все время ужасно ей мешала, женщина то совала ее под мышку, то несла, прижав к груди, все больше проникаясь ненавистью к этим бесполезным документам.

Наконец она устроилась в кресле, поставив коробку на колени. У Александры не было с собой ни книги, ни журнала, и она решила покопаться в бумагах во время полета. Когда самолет взлетел и можно было расстегнуть ремень, женщина уселась поудобнее, сняла крышку с коробки и, достав пачку туго связанных, желто-коричневых от старости бумаг, принялась осторожно их разбирать.

Ей сразу попалась серия долговых расписок. Александра догадалась, с чем имеет дело, лишь по цифрам, значившимся тут и там, и нескольким подписям в конце – явно заемщика и поручителей. Фамилии были сплошь фламандские, язык, как она решила, также фламандский, впрочем, художница не взялась бы отличить его от голландского. «Все равно не смогу прочесть и понять, в чем тут дело. И не очень интересно, если честно!» Фамилия Ван Хейса значилась тут и там, но Александра не смогла догадаться, занимал ли он деньги или сам давал кому-то в долг.

Потом ей попалась пухлая, растрепанная тетрадь, сшитая суровыми нитками. Пролистав ее, женщина убедилась, что перед ней полный отчет о расходах семьи Ван Хейсов с 1631 по 1635 год. Записи делались четким бисерным почерком, по-фламандски и по-французски. Последний язык Александра знала в совершенстве и уже могла кое-что прочитать, но ничего интересного в своем приобретении по-прежнему не находила. «Конечно, любопытно узнать, сколько стоил пучок редиски или пара селедок в тридцатых годах семнадцатого века. Но все же это не причина портить себе глаза… Можно было найти более увлекательное чтение!»

Стюардесса катила по проходу тележку, вкрадчивым тихим голосом предлагая напитки. Александра взяла апельсиновый сок и снова уткнулась в коробку. Опять векселя и долговые расписки, пухлая пачка, везде имя Ван Хейса. «Наверное, он был ростовщиком. От скуки можно сдохнуть! Вот купила так купила! И что мне почудилось там, на аукционе…» Но снова по краю ее памяти скользнуло смутное воспоминание, тут же утонувшее в тени.

Александра досадливо поморщилась, сделала глоток и, поставив стаканчик рядом с коробкой на откидной столик, вынула большую связку исписанных слежавшихся листков. Ей с трудом удалось отделить верхний, так они приросли друг к другу за столетия. У женщины возникло ощущение, что к этим архивам никто до нее не прикасался, по меньшей мере лет триста.

В центре листки были светлее, чем по краям. Их покрывали ровные строчки, выписанные тем же бисерным почерком, буковка к буковке. Казалось, писала машина, а не человеческая рука – ни помарки, ни соскользнувшего росчерка. «Ну, это бы заинтересовало графолога, наверное. Кому же мне удастся это спихнуть? За четыреста евро – никому!»

Александра бегло пересмотрела и пересчитала письма. Их оказалось более двадцати, они охватывали краткий период – 1635 и 1636 годы. Автор писал по-французски. Его личность, как и личность адресата, художница установила без труда. В переписке состояли две женщины, очевидно, сестры. Начинались письма стереотипно: «Моя дорогая Доротея!», а заканчивались так же, как под копирку: «Вечно любящая тебя Каролина». Александра прочитала половину одного письма, заглянула в другое, третье и окончательно убедилась, что это замужняя старшая сестра, уехавшая из родного города Брюгге, писала младшей. Младшая, Доротея Ван Хейс, судя по всему, была очень молода, так как Каролина то и дело пускала в ход оборот: «Написала бы больше, но ты ведь еще совсем дитя!» Александра почувствовала, что эта переписка начинает ее увлекать, и уже не жалела о напрасно потраченных деньгах. Напротив, сейчас ее томил и тревожил азарт, знакомый лишь коллекционеру, внезапно приоткрывшему дверь в прошлое. «Даю голову на отсечение, этих писем никто до меня не читал! Может, скука смертная, а может, целый роман!»

Письма в основном содержали приветы родным, жалобы на разлуку и хозяйственные советы. По некоторым признакам Александра предположила, что матери сестер давно не было в живых. Каролина, выйдя замуж, передала младшей сестре бразды ведения хозяйства, как и свою тетрадку учета расходов. Советы она давала самые детальные – у какого торговца лучше покупать мясо, как выбрать свежую рыбу, нанять здоровую служанку, стирать тонкое белье с кружевами так, чтобы они не пожелтели. Александра читала все с большим интересом, хотя ее словарного запаса хватало уже не всегда. В конце каждого письма неизбежно тянулись жалобы.

Каролина, в частности, писала: «Мы все, молодые девушки, мечтаем скорее выйти замуж. Нам кажется, что мужчины какие-то удивительные существа, чувствительные, добрые, сильные, рядом с которыми мы будем счастливы и спокойны… Дорогая сестра, как обманчивы мечты! Я ведь тоже надеялась, что не буду знать забот с таким человеком, как Гаспар. Помню, когда он сделал мне предложение, я даже возгордилась… Ведь он, вдовея столько лет, будучи уважаемым и состоятельным человеком, мог жениться на любой юной красивой девушке из почтенного семейства. А выбрал меня, ничем не замечательную, далеко не красивую, да уже и не молодую – ведь в канун свадьбы мне исполнилось двадцать шесть лет… Значит, говорила я себе в греховном ослеплении, во мне есть что-то притягательное, неотразимое, перед чем не смог устоять мой Гаспар… Ах, не за мою ли тогдашнюю гордыню меня и наказывает сейчас Господь?! Не проходит дня, чтобы я не забралась в какой-нибудь угол этого большого неуютного дома на углу Рыночной площади и Еврейской улицы и не оплакала плоды своего тщеславия! Как далеко от Амстердама мой милый Брюгге, отец, братья и ты, моя дорогая, драгоценная сестра! А ведь мне хотелось уехать сюда вместе с Гаспаром, я мечтала увидеть свет, новый мир, новые лица… О, как я просчиталась!»

Стюардесса несколько раз подряд обратилась к Александре, предлагая обед, но та не сразу ее услышала. Услышав все же, удивилась. Ей казалось, они только что взлетели. Взглянув на часы, женщина обнаружила, что полет длится уже час.

– Я не буду есть, не хочу, – отрывисто произнесла она, беря следующее письмо.

Теперь Александра сразу пропустила нудные приветы и советы и с места в карьер принялась читать жалобы, интересовавшие ее больше всего. И то сказать, Каролина была очень в них изобретательна. Она писала так: «Милая сестра, моя замужняя жизнь невыносимо тяжела и скучна. Ты помнишь, я всегда говорила тебе, что хотела бы выйти за человека неординарного, талантливого, не такого, как наш отец и старшие братья… Словом, не за купца и не за ростовщика. Казалось бы, Гаспар как раз таков. Но что вышло на поверку? Он омерзительно скуп, относится ко мне как к последней служанке, выдает на расходы какие-то гроши, в которых потом требует отчета. Мне стыдно, попросту стыдно перед прислугой за наши скудные обеды, и я потихоньку докладываю свои собственные деньги из тех пятисот золотых флоринов, которые мне подарил на прощание отец. Я держу их в маминой шкатулке, запирая ее на ключ, который ношу на шее. Муж, мне кажется, догадывается, что без этих скромных добавлений на наш стол никогда не попало бы ни мясо, ни масло, ни свежая рыба, но ни о чем меня не спрашивает. Мне страшно с ним, Доротея! Есть еще кое-что, о чем я пока даже говорить не хочу, но, может, после решусь… Ах, будь он со мной чуть-чуть ласковее, я простила бы ему и скупость, и ужасные манеры, я подарила бы его самой горячей любовью, ведь, Господь свидетель, выходила я за него по любви! Но он все молчит. Мы вместе садимся за стол, ложимся в одну постель, но муж остается для меня чужим. Как одиноко, как холодно мне в этом доме, где все хранит память о его первой жене и о долгих годах вдовства! Наступит ли день, когда эти стены признают меня своей хозяйкой? Я так малодушна, что почти не верю в это…»

Последующие несколько писем (бумаги были сложены в пачку строго по датам) жалоб не содержали, но Александра догадывалась по их натянутому, страдальческому тону, что писавшая женщина крепится из последних сил, пытаясь сохранить какую-то ужасную тайну. И она оказалась права. Письмо, отосланное Каролиной в Брюгге после шести месяцев замужества, летом 1635 года, содержало настоящий крик отчаяния.

«Доротея, ах, Доротея! Я пыталась выносить свое положение с мужеством, призвала на помощь все христианское смирение, доступное мне, но душа болит от нанесенных ей ран, и некому поведать горе, кроме как тебе, сестра… Увы, я признаюсь тебе в своем страшном открытии, которое хотела скрыть… Гаспар – игрок! Он так бесчувственен ко мне, своей жене, и к своему искусству, которое некогда принесло ему состояние и славу, потому что вся его душа целиком поглощена демоном наживы! Нет, он играет не в карты, не в кости, он играет на бирже! Это туда он уходит каждый день чуть свет и возвращается под вечер сам не свой, с пустым, обезумевшим взглядом. Карманы его камзола вечно набиты расписками, векселями, какими-то измятыми бумажками, которые он перебирает, сидя у камина и торопливо поглощая остывший обед. Так изо дня в день. В мастерскую он не заходит и заказов больше не берет, даже самых выгодных. Его могут исключить из гильдии, но он глух ко всему, что не является биржевой игрой.

Служанка, которая живет в его доме уже сорок лет и помнит Гаспара еще юношей, говорит, что этой страстью он заболел два года назад. Тогда в Амстердам пришла чума, вспышки которой случаются и по сей день. На бирже стали играть все кому не лень, чтобы вложить и приумножить свои сбережения. Людей умирало все больше, а те, кто остался жив и продолжал работать, ломили несусветные цены, забыв стыд, совесть и страх Божий. Свободные деньги появились даже у последних ремесленников, а мелкие торговцы нажились на чуме и быстро разбогатели. Биржевые маклеры воспользовались всеобщим безумием, и вскоре весь город был охвачен страстью к легкой наживе. Марта говорит, что хозяин давно потерял голову, и с его бесконечными комбинациями на бирже у него теперь может не оказаться и половины былого состояния.

Вечером, когда муж вернулся, я бросилась перед ним на колени, умоляя сказать мне, в каком положении наши дела, взглянуть на меня как на жену и советчицу, а не как на служанку и любовницу… Ведь я после смерти дорогой мамы вела наш дом в Брюгге более пяти лет, и весь город дивился тому, как разумно и расчетливо я это делала… Его ответ был ужасен. Он посмотрел на меня покрасневшими глазами и хрипло, грубо выдохнул прямо мне в лицо, обдав винными парами: “Я богат и стану, с Божьей помощью, еще богаче в ближайшее время. Не тебе давать мне советы. Я-то ведь не спрашиваю, сколько моих денег ты за полгода припрятала в шкатулку, ключ от которой носишь на шее!” Доротея, я не смогла встать с колен. Он сердито удалился в спальню, прихватив с собой тарелку, на ходу глотая куски жаркого, покрытые застывшим салом, беря их прямо пальцами. До меня доносилось отвратительное чавканье и сопенье, он глотал еду, как животное. Потом громко заскрипела кровать, и Гаспар раздраженно крикнул, чтобы ему принесли подогретого вина с корицей, потому что он-де простудился на бирже. Марта, которая подслушивала наш разговор за дверью в коридоре, метнулась к нему с загодя припасенной кружкой. Тогда я поднялась наконец, опираясь на спинку стула…

Ах, если бы отчаяние могло убивать, ты бы уже не прочитала этого письма… Какой толк в том, что мы еще богаты? Муж оскорбил меня, обвинил в воровстве, и я даже не смогла поднять голос в свою защиту. Ведь он не может думать, будто я ворую из денег на хозяйство! Он наверняка знает, что я добавляю свои деньги, и все же осмелился меня попрекнуть… На душе так черно… Я виновата перед тобой, сестра, ведь, прочитав мое письмо, ты можешь воспылать отвращением к замужеству и к мужчинам. Не все они таковы, милая Доротея, наверное, не все… Помнишь ли, когда о моем замужестве еще только говорили в Брюгге, жена окружного судьи предостерегала меня от возможной ошибки? Эта достойнейшая женщина с истинно материнской мягкостью изрекла слова, которые сейчас горят передо мной в сумраке столовой, как огненная надпись, появившаяся на стене перед Валтасаром и его нечестивыми сотрапезниками. Она сказала: “Итак, Каролина, поскольку вы лишились матери, я должна предостеречь вас вместо нее. Вы приняли предложение от человека, которого едва знаете, который хотя и родился у нас в Брюгге, но давно уехал и до сего дня жил на чужбине. Ни о его привычках, ни о вкусах и склонностях вы не знаете ничего. Кроме того, он годится вам в отцы, ему уже пятьдесят два года, он ровно вдвое вас старше. Не надеетесь ли вы с ослеплением, свойственным всем девушкам, изменить вашего мужа к лучшему, если вас вдруг что-то в нем не устроит? Увы, должна предупредить – даже молодые люди меняются с трудом, люди же в возрасте Ван Гуизия – никогда! Вы будете жить с ним, томясь невозможностью чтолибо изменить и кляня себя за ошибку. Тем более он увозит вас в Амстердам, где ваша семья будет лишена возможности подать вам помощь и совет. Подумайте еще раз, Каролина, если идете замуж по расчету. Но если в вашем сердце поселилась любовь, которую умудрился вызвать этот мрачный, странный, уже не молодой человек, то не думайте вовсе! Выходите за него и молите Господа, чтобы он благословил ваш союз!” Ах, она читала в моем сердце яснее, чем я сама! Тогда я не сомневалась в том, что люблю Гаспара и не перенесу, если свадьба отложится или сорвется!

Доротея, я гибну, задыхаюсь от горя… Я бы велела нанять дорожную карету и отправилась к вам, в Брюгге, бросив здесь все вещи из приданого, только бы не видеть больше этого жестокого, черствого человека, одержимого одной любовью – к деньгам… Но мое здоровье последнее время требует заботы и покоя. Я ношу под сердцем дитя, дорогая сестра, и ты узнаешь это первая… Ты, а не он – это яснее всего скажет тебе о том, на что похоже мое замужество! Мой христианский долг призывает терпеть, долг жены и матери – заботиться и смиряться. Быть может, моя жертва не будет напрасной, и я сумею разбудить в этом человеке хоть искру любви и сострадания к тому малютке, которому суждено появиться на свет… Мне страшно думать, что причиной внезапного сватовства Гаспара являлось лишь мое приданое, деньгами из которого он теперь всецело распоряжается… Марта говорит, он выгнал из дома обоих сыновей от первого брака, едва те подросли, придумав какой-то повод, обвинив их в непочтительности. Цель – не выделять им денег из наследства покойной жены, как он обязан по закону. Не ждет ли и моего ребенка та же страшная участь? Вот какими тревогами я терзаюсь, милая сестра, вместо того чтобы радоваться. Сон не идет ко мне, и я пишу, пишу, боясь остаться наедине со своими ужасными мыслями…»

Александра давно дочитала письмо, но еще некоторое время держала его, остановив пристальный взгляд на имени Ван Гуизия. Как только она прочла его впервые, по ее щекам забегали горячие мурашки, кровь прилила к лицу. Отчаянно захотелось пить. Она схватила со столика забытый сок и залпом опустошила стаканчик.

«Вот почему имя Ван Хейсов показалось мне знакомым на аукционе! Теперь я все вспомнила. У Ван Гуизия была жена из рода Ван Хейсов, эта несчастная Каролина! Барельеф на ее надгробии, изготовленный в мастерской Ван Гуизия, предположительно им самим, экспонируется теперь в Южной церкви, в Амстердаме. Туда же перенесен и ее прах. Там написано: “Здесь лежит Каролина Ван Гуизий, урожденная Ван Хейс, да покоится ее душа с миром!” Изображена крылатая фигура, уносящая в небо молодую женщину, завернутую в плащ, как в саван, с распущенными волосами, с закрытыми глазами. Я очень хорошо помню этот барельеф, он довольно необычен. Вот удача так удача!»

У нее мелькнула мысль о возможном написании статьи. Как минимум стоит перевести письма, хотя бы выборочно, сопроводив их необходимыми комментариями. Александра знала несколько некоммерческих изданий, которые ухватятся за такую сенсацию. Манила и возможность сделать себе имя за рубежом. Она не видела в этом ничего невозможного. Такой шанс выпадает раз в жизни, редко повторяясь дважды. «Мне все-таки удивительно повезло! Ван Гуизий – ведь это фигура, великий мастер с мировой известностью! Конечно, его слава не так широка, как у его соотечественников и современников Рубенса и Ван Дейка, но это и понятно. Резчики по дереву никогда не были так же популярны и имениты, как живописцы! Какое открытие! Удивительные письма! Даже жутковато становится, будто следишь в щелочку за жизнью давно умершего гения, находясь в его доме, в его спальне, буквально за плечом у его жены, а он об этом не подозревает!»

Художница жадно схватила следующее письмо.

«Милая Доротея, я все ему сказала. Гаспар несколько минут смотрел на меня таким странным, застывшим взглядом, будто не понял или не слышал. Потом разомкнул губы и с одышкой проговорил: “Что ж, я сумею обеспечить тебя и ребенка. Тебе не придется на меня жаловаться. Мои старшие сыновья оказались неблагодарными и дерзкими, но тем больше получит младший. Он будет богат, этот мальчишка!” И муж потрепал меня по щеке своей жесткой, покрытой шрамами от порезов ладонью. Вчера он был со мной почти ласков. Приказал подать лучшего вина и заставил меня тоже выпить, шутил и смеялся, так что даже старая Марта развеселилась. Когда старуха смеется, ее коричневое лицо становится похоже на пустой кожаный кошелек, покрытый глубокими складками. Похихикав и выпив с нами стакан вина, старуха пожаловалась, что наша Адельгейде, молодая девушка-поденщица, ежедневно приходившая прибираться и помогать на кухне, заболела и попала в больницу. Гаспар выругался и сплюнул в камин, на шипящие уголья. “Будет ли конец этой чуме, – крикнул он, – в городе совсем не осталось народу! Ты вот ругаешься, Каролина, что я перестал работать, а на кого мне работать, скажи на милость? Кто не помер еще, тот уехал, а те, кто остался, не думают больше об украшении своих жилищ моей знаменитой резьбой. Прошло то время, драгоценная женушка! Сейчас можно заработать лишь на бирже, вот так-то, и клянусь Господом, завтра я сделаю кое-что для тебя и для твоего мальчишки!” Муж выпил еще два стакана, один за другим, язык у него развязался, глаза заблестели, и он начал так поглядывать на меня, что Марта поспешила уйти на кухню. Увы, Доротея, Гаспар бывает со мной ласков только пьяный. Когда он трезв, то все ворчит из-за непомерных расходов. А в моей шкатулке осталось уже меньше четырехсот флоринов… Как я ни изворачиваюсь, то и дело приходится отпирать ее и выдавать Марте монету-другую. Цены ужасно выросли, а мой муж ничего знать не хочет. Будь его воля, мы бы питались одним водянистым супом с прогорклым маслом и селедкой. По его мнению, этого вполне достаточно».

Следующее письмо уже сразу начиналось с горестных признаний. Несчастная женщина не в силах была соблюдать формальности и спешила излить душу.

«Доротея, мой единственный верный друг, я едва удерживаю в руке перо и почти ничего не вижу из-за слез, застилающих мне глаза. Какой ужасный день! Утром, по обыкновению, Гаспар оделся и ушел на биржу искать счастья. Я уже начала привыкать к этому. Устроившись у камина – у нас наступили сильные холода, – я занялась шитьем. Ближе к полудню вошла Марта и попросила выдать ей денег для рынка. Я хотела снять с шеи ключ, но там его не оказалось. На ночь я снимаю ключ, а утром снова надеваю его и весь день ношу рядом с распятием. Но теперь я стала такой забывчивой… Пошарив в кармане платья, я все же нашла ключ и, вынув из шкафа шкатулку, отперла ее. В следующий миг мои колени подкосились, я бы расшиблась о каменные ледяные плиты пола, если бы подоспевшая служанка не подхватила меня сильными жилистыми руками. Шкатулка была пуста! Марта взглянула на нее и тоже все сразу поняла. Она усадила меня в кресло и, скорбно поджав губы, подкинула в очаг несколько поленьев. И вовремя, меня начинал бить озноб, но не от холода, а от волнения. “Что ж поделать, хозяйка, – сказала старуха, перемешав угли и дав дровам разгореться. – Такова ваша доля. Хозяин не так плох, как кажется, намерения-то у него добрые. Только вот беда, не переспоришь его. Задумал разбогатеть на бирже, и все тут! Такой человек вроде горького пьяницы – и рад бы остановиться, да уж не может, сама кровь в нем отравлена. Давно он подбирался к вашим деньгам. Видно, ему невтерпеж стало…” Старуха говорила и говорила, а я думала только об одном – что он скажет мне, когда вернется? Что я ему скажу? Но конечно, я никак не ожидала того, что произошло дальше…

Гаспар вернулся раньше обычного, страшно возбужденный, будто пьяный, но я тут же уловила, что вином от него не пахнет. Он пошатывался, хохотал и, увидев меня в кресле, где я просидела весь день, готовя приданое малютке, громогласно заявил: “Ну, теперь-то ты не скажешь, что я плохой муж! Кто еще дарит женам такие подарки!” Я, пытаясь говорить спокойно, спросила, о каких подарках речь? Гаспар вынул из кармана свернутую бумагу и потряс ею в воздухе: “Полюбуйся, что я купил для тебя и мальчишки! Это предложение только что появилось на бирже, а я, не будь дурак, и ухватил его за полцены, пока другие озирались по сторонам и считали дохлых ворон! Это алмазы Голконды, деточка, алмазы из Индии! Восемь крупных розово-лиловых алмазов, от шестидесяти до семидесяти карат, целое ожерелье, достойное французской королевы, и все это твое!” Признаюсь, сестра, на миг у меня закружилась голова. Что было тому виной – мое положение или страшные волнения, испытанные мною за день, или болтовня моего супруга об алмазах – не смогу сказать. Придя в себя, я попросила дать мне взглянуть на эти удивительные сокровища. Эта просьба вызвала волну гневных насмешек. Он кричал, что я ничего не смыслю в делах, понятия не имею о том, что такое письменное обязательство покупки, сунул мне в лицо бумагу, которой все время размахивал, и велел взглянуть на подпись. “Вот подпись человека, который обязуется продать мне камни по этой цене, как только прибудет вместе с ними в Европу! Видишь – Жан-Батист Тавернье, черным по белому! Я купил это обязательство за каких-то четыреста флоринов, причем частично они покрыли сумму сделки! Тут алмазов больше, чем на сотню тысяч флоринов, а я заплачу за них всего пятьдесят тысяч, благодаря тому что вовремя заключил договор!” Содрогаясь всем телом, я ответила, что, происходя из старинной купеческой семьи, уж конечно, имею понятие о том, как совершаются сделки по письменным обязательствам. Но если для него не составляет труда заплатить пятьдесят тысяч флоринов, отчего он взял из моей шкатулки какие-то жалкие четыреста? Взрыв его негодования был ужасен и в то же время жалок. Сперва Гаспар кричал, что я сошла с ума, решаясь его обвинять в воровстве, потом велел позвать Марту, чтобы уличить старуху в хищении денег, но тут же переменил свое решение и заявил, что я, верно, сама как-то их потеряла и забыла об этом. Чем больше муж неистовствовал, тем яснее для меня становилась истина. Наконец он умолк, и я, воспользовавшись затишьем, спросила: “Дорогой мой, скажи правду, что осталось от моего приданого?” Ты помнишь, Доротея, за мной дали тридцать тысяч флоринов в Брюгге и двадцать тысяч переводом на банкира в Амстердаме. Муж, поперхнувшись, заявил, что у меня нет права требовать от него отчета. Тогда я пригрозила, что напишу отцу, и он приедет сам, чтобы навести порядок в моих имущественных делах или пошлет представителя. Деньги, которые пошли в приданое, наживались нашей семьей не вдруг и были даны не на пустяки, а для обеспечения будущего наших детей. Об этом сказано и в брачном контракте. Если этот капитал затронут или, еще хуже, полностью растрачен, я имею право взыскать его с супруга через суд.

Тогда Гаспар, уяснив твердость моих намерений, вдруг смягчился и заговорил совсем иным тоном. Он принялся убеждать меня, что деньги, доверенные ему после свадьбы, он поместил самым наилучшим образом, так что они вскоре принесут не то тридцать пять, не то все сорок процентов прибыли – и это всего за год! Алмазы он собрался покупать не на них, а на собственные средства – ведь это подарок мне и нашему первенцу… Я слушала, и мое сердце сжималось от тоски и черных предчувствий. “Так этих денег больше нет?” – спросила я, когда он умолк. “Вот, вот они! – вскричал Гаспар, как безумный, вытряхивая на пол у моих ног вороха смятых бумаг, которые он вечно таскает в карманах. – Будет ли конец твоим приставаниям! Вот не думал, что существо с таким кротким взглядом может оказаться дьявольски упрямым!” В другое время я сдалась бы, но во мне вдруг взыграла кровь Ван Хейсов, кровь людей, не привыкших бросать деньги на ветер и никогда не отступавших перед трудностями. Собрав все свое мужество и напоминая себе, что я сражаюсь за будущее моего ребенка, я заявила: “Если я в течение недели не получу материального обеспечения под эти бумаги, или же самих денег наличными, или векселей, выданных на крупные банкирские дома, я немедленно возвращаюсь к отцу и не посмотрю ни на чуму, ни на скверную дорогу, ни на свое положение! Вы будете иметь дело с мужчинами нашей семьи, и я очень сомневаюсь, что они позволят вам отделаться от них криками и оскорблениями!” Произнеся все это, я встала и ушла в спальню. Там, запершись изнутри на засов, я дала волю слезам. В ту ночь Гаспар ко мне не пришел. Утром Марта сказала, что он и не ночевал дома, убежав после нашей ссоры в крайнем возбуждении, будто в припадке помешательства.

Я бы, пожалуй, не решилась написать тебе обо всем этом, понимая, что ты не сможешь утаить такое несчастье от отца… Вмешать его – значит, разрушить мою семью, которая и без того висит на волоске, и это в тот миг, когда ожидание ребенка должно было нас объединить. Но на другой день после ссоры наступила неожиданная развязка.

Гаспар вернулся поздно вечером, когда я и ждать его перестала. Войдя в спальню и отдернув полог нашей кровати, он остановился передо мной с таким величественным видом, что я испугалась, не сошел ли он с ума. Его бледные губы кривила странная улыбка, глаза сверкали, дыхание было прерывистым и тяжелым. Он протянул мне черный бархатный футляр, в каких обычно продаются драгоценности. Я машинально взяла его, тут же отметив, какой он увесистый. “Открой же его, Каролина, – торжественно проговорил Гаспар, – открой и убедись, вор ли я, лгал ли я тебе, обещая богатство большее, чем все твое приданое? Открой и скажи, видела ли ты нечто подобное, мечтала ли о таком великолепии?” Я, как зачарованная, откинула крышку и не сдержала вздоха восхищения. Внутри на черном бархате играли, лучисто переливаясь, восемь прекрасных крупных камней розовато-лилового цвета. Они сияли, как утренняя заря, как первые отсветы солнечных лучей в каплях ночной луговой росы… Странно, Доротея, – взглянув на эти камни, я вдруг прониклась чувством глубокого счастья и покоя, никогда еще не изведанного мною. Их переливчатые грани, ловившие и преломлявшие свет свечи у моего изголовья, испускали целительные лучи, которые как будто излечили мою душу, истерзанную тревогами и страхами. Гаспар, следивший за моим лицом, казалось, понял меня. “Таково свойство воистину драгоценных камней, – сказал он необычайно мягким голосом, присаживаясь на постель. – Они имеют силу врачевать души. Недаром древние медики приписывали им целительные способности. Один взгляд на такой розовый алмаз очищает сердце от скверны и приносит мир мятущейся душе. Они только сегодня прибыли из Франции с курьером и час назад были переданы мне на бирже. Я нанял охрану, чтобы добраться с ними до дома. Скажи теперь, Каролина, разве я тебя обманул?”

Клянусь, я все простила ему в этот миг, как будто он не только купил эти камни, но сам создал их силой какого-то волшебства. Я обняла его, прося прощения за свои страхи, и обещала впредь верить ему, никого не вмешивая в наши дела. При этом (я же дочь купца!) в моей голове как будто щелкали костяшки счетов, подсчитывая возможную стоимость камней. Больше ста тысяч флоринов? Очень, очень может быть. При случае за них можно выручить и еще больше, ведь тут на целое ожерелье, камни одного цвета и почти одного размера, что большая редкость. Если Гаспар купил их за пятьдесят тысяч, он совершил выгоднейшую сделку.

Вот так окончилась наша размолвка, совершенно неожиданно примирив меня с образом жизни супруга. Это будет мне уроком, Доротея. Не зря ведь нас, девочек, с детства учат во всем покоряться будущим мужьям, которых пошлет нам Господь. Как мы ни умны, а мужчины все-таки нас умнее. Мне хочется молиться и просить прощения у мужа, и это первый день со дня моего отъезда из Брюгге, который я могу назвать счастливым».

Александра сложила письмо, отправила его в коробку и, прежде чем взять другое, минуту сидела неподвижно, глядя прямо перед собой и ничего не различая. Глаза устали от напряжения, с которым приходилось разбирать мелко написанные строчки. Художница пыталась представить себе женщину, о чьей семейной жизни вдруг узнала так много. Каролина невольно вызывала у нее уважение – она все же сумела настоять на своем, вовремя пригрозив супругу расправой. «Ведь он мог ее ограбить, ничего не дав взамен, если бы она промолчала!» Оттянув рукав свитера, Александра взглянула на часы и убедилась, что самолет вскоре приземлится в Москве. Впервые в жизни она жалела о том, что перелет не занял многих часов, и впервые он промелькнул незаметно. «А в Москве придется снова бегать по поручениям Альбины, доставлять покупки, встречать покупки на таможне, вновь мотаться по потенциальным клиентам, только уже с брюссельским каталогом… Читать я смогу только по ночам!» Не желая терять ни минуты, она вновь обратилась к содержимому коробки.

Следующее послание от сестры юная Доротея Ван Хейс получила только в начале зимы 1635 года, или же существовал некий пробел в подборке писем. Каролина, впрочем, начала с извинений за долгое молчание.

«Прости, дорогая сестра, что я не давала о себе знать так давно. Прошлое письмо вышло таким сумбурным, мне не стоило писать тебе и половины того, о чем я не сумела умолчать. Но что сказано, то сказано. И ты единственная знаешь все, что происходит в моей жизни. Собственно, с тех пор, как я отправила тебе то письмо, ничего особенного и не случалось. Между мной и мужем наступил относительный мир, он больше мне не грубит, а я больше не требую откровенности. Пришла зима. Когда я была девочкой, я так любила это время! Утром встанешь, выглянешь в окошко, увидишь снег, выпавший за ночь, выбежишь во двор и бегаешь, бегаешь по снегу, пока не замерзнешь и служанка не выбежит за тобой и не отругает. Мне в такие снежные дни все казалось, будто откуда-то доносятся музыка и поющие голоса, только я никак не могла понять откуда? “Это ветер шумит над равнинами, – сказала как-то матушка в ответ на мой вопрос. – Ангелы носятся вместе со снеговыми тучами и взбивают их своими белыми крыльями. Лишь чистые духом могут слышать их пение!” Больше я уж не слышу этой музыки… Как долго тянутся одинокие томительные дни! А за ними приходят такие же тягостные темные ночи, наполненные завываниями ветра, который проносится над замерзшими каналами, стучась во все ставни и запертые двери, словно бродяга, умоляющий о ночлеге…

Я все одна и одна, даже Марта редко выбирается из кухни, где греется у очага и мотает пряжу, так что мне часто некому подать воды. Беременность моя протекает тяжело. Приглашали доктора, по словам Гаспара, лучшего в Амстердаме. Он пощупал мне пульс, посмотрел язык и авторитетно поставил диагноз – разлитие желчи. Я и в самом деле выгляжу нездоровой. Похудела, осунулась, лицо землисто-желтое, и время от времени под сердце подкатывает такая страшная слабость, что я падаю там, где стою… Однажды сильно ушиблась, так что теперь все больше лежу в постели, читая молитвенник, пытаясь шить приданое ребенку. Или просто отдаюсь неглубокой дреме, где картины моей жизни проходят перед моим внутренним взором, смутные и неясные, как тени в замерзших окнах…

Не упрекай меня в корыстолюбии, дорогая сестра, когда я признаюсь, что составляет мое главное удовольствие в эти томительные темные дни. Прекрасные камни, которые подарил мне Гаспар, всегда со мной, и когда я открываю коробочку и смотрю на них, мое сердце наполняется умиротворенным покоем и чистой, светлой радостью. Они стоят целого состояния, но я в этот миг не думаю об их цене. Эти камни… Как тебе объяснить? Они как будто живые, мыслящие существа, глядят на меня прозрачными лиловатыми глазами, излучая прелестный дрожащий свет. Ну и конечно, мне отрадно думать, что Гаспар приобрел их, заботясь о будущем нашего малютки, который все явственнее шевелится у меня под сердцем. Муж говорит только о мальчике. А я почему-то думаю, что будет девочка. Если так, милая Доротея, то я обязательно позову тебя в крестные матери малютки. Обращаясь к ребенку, который трепещет у меня в утробе, я мысленно уже зову его твоим именем. Может быть, я обманываюсь насчет пола младенца, но мне хочется думать, что будет дочка. Ты можешь судить поэтому, как я стосковалась по тебе, любимая сестричка!

Скоро Рождество, и я надеюсь, Гаспар не уйдет в этот день из дома. Биржа будет закрыта, так что у него не найдется причин покидать меня в праздник. Придут ли к нам гости? Сумею ли я их достойно принять? К моему стыду и огорчению, у меня еще не было ни единого случая показать друзьям и знакомым Гаспара, какая я хозяйка. Не было даже приема в честь моего прибытия в Амстердам. Тогда это вызвало у меня слезы, но теперь я уже ничему бы не удивилась. Мой муж так нелюдим… Марта говорит, он всегда таким был, но если прежде его страстью, которой он предавался день и ночь, была работа, теперь он увлечен игрой. С тех пор как он подарил мне алмазы, я уже не спрашиваю, каково наше состояние, успешны ли его сделки. Упаси меня Бог давать ему советы! Его это страшно злит. Он убежден, что всегда поступает правильно и ему нет равных в коммерческих делах. Вдруг вообразить себя купцом, не будучи даже членом гильдии… Но сейчас в Амстердаме много таких безумцев. Много денег и мало людей… Город на две трети вымер от чумы. Она постучалась в каждый дом, обескровила кварталы ремесленников и взвинтила цены. Биржевая игра процветает, спекуляция ценными бумагами растет… А Марта не может принести с рынка порядочного куска мяса. Впрочем, и денег я уже не могу ей давать. Теперь, после того как моя шкатулка разорена, приходится изворачиваться с теми грошами, которые выдает раз в неделю Гаспар, а на них не прокормишь и воробья. Уголь и дрова мы теперь бережем, так что дом окончательно промерз. Топим только в спальне, и еще тлеет очаг в кухне. Едим лишь капустный суп и вареную репу, зато под подушкой у меня хранится огромное богатство. Может быть, безумие заразительно и я становлюсь такой же помешанной, как мой муж, но странно – вид алмазов насыщает меня, когда я голодна, и согревает, если в спальне холодно. Иногда я даже разговариваю с ними, так велико мое одиночество…

Спросила у Гаспара, будут ли у нас гости на Рождество. Ответ был краток и груб: “Зачем это? К чему? Притащатся сюда, чтобы пить и объедаться за мой счет, а за спиной будут болтать всякие гадости! У меня слишком много врагов, женушка, чтобы я мог позволить себе верить людям!” Итак, гостей не будет. Когда ты, милая сестра, будешь праздновать Рождество в кругу семьи и друзей, когда вы поднимете серебряные кубки с подогретым вином, приправленным пряностями, разрежете жареного гуся и обменяетесь пожеланиями, не вспоминай обо мне, иначе тебе кусок не пойдет в горло. Мое Рождество будет черным, черным, как ночь за окном. Но помолись обо мне, когда будешь ложиться спать, ибо, видит Бог, твои молитвы нужны бедной, вечно любящей тебя Каролине!»

Из динамиков раздался голос стюардессы, призывающей пристегнуть ремни и приготовиться к посадке. Александра выполнила это машинально и, сложив письмо, отправила его в коробку. Закрыв крышку и примотав ее для верности бумажным скотчем, всегда болтавшимся у нее в сумке, женщина поклялась себе обязательно обнародовать эти письма, сколько бы усилий ни пришлось для этого приложить. «Ван Гуизия считают своим и в Нидерландах, и в Бельгии. Там ухватятся за это открытие. Проморгали, упустили! Придется им есть из моих рук! За этот архив любой крупный музей в Амстердаме или в Брюсселе не пожалеет выложить… Сколько же можно попросить? Спрошу Альбину, она все знает!»

Но Альбина попала в больницу на другой день после ее приезда. Пришлось бегать по всей Москве, собирая справки и назначения для очередной операции, покупать лекарства, попутно рассовывать по клиентам приобретенные в Версале вещи и собирать новые заказы, уже по бельгийскому каталогу, на который Альбина не возлагала никаких надежд. Чутье редко ее подводило. Она вынесла свой вердикт, просмотрев, уже перед самой операцией, в начале марта, только что присланный ей уточненный каталог, с детальными описаниями лотов, и вручив его своей преемнице:

– Собирай заказы, если сумеешь. Может, мебель попадется дешевая. Остальное – барахло.

– Я все-таки хочу поехать, – призналась Александра.

– Зря потратишь время. – Альбина взмахнула отекшей, синеватой рукой, показывая, что у нее нет сил спорить. Ее лицо напоминало маску, врачи запретили женщине ходить, боясь, что оторвется тромб. На этот раз операция предстояла на сердце. – Слушай… Возьми ключ от моей квартиры, зайди и забери из шкафчика, который в спальне, мои блокноты. Там все контакты. Все клиенты за тридцать лет. Я тебе их дарю. Ключ потом отдашь моей племяннице. Она о тебе знает. Квартира ей завещана.

– Перестань, – содрогнулась Александра. Старая приятельница впервые выглядела так беспомощно и говорила так безнадежно. – Ты что, умирать собралась? Вот погоди, тебя починят, и запрыгаешь, как новенькая!

– Брось, – поморщилась Альбина, со свистом втягивая воздух. Ее огромная грудь, растекшаяся под безразмерной ситцевой рубашкой, даже не всколыхнулась при этом. – Мне конец. Да я ничего не боюсь, сама себе надоела. Но конечно, странно, как это мир будет существовать дальше без меня. У тебя бывает такое чувство, будто все, что есть вокруг, создано только для одного зрителя, и зритель этот – ты сама? А тут вдруг подходит к тебе кто-то, трогает за локоток и так ласково говорит: «Шоу заканчивается, собирайтесь потихоньку на выход!» И выясняется, что в зале сидела не ты одна, и без тебя прекрасно обойдутся. Ну, не смотри на меня такими круглыми глазами. Иди.

Альбина не ошиблась и в этом своем прогнозе. Она умерла спустя сутки после операции, не приходя в сознание, в реанимации. Александра выполнила ее указания и забрала к себе весь архив. Племянница, с которой она столкнулась в квартире покойной и которую никогда прежде не видела, внимательно пересмотрела каждый блокнот, прежде чем отдать его, а у художницы вертелся на языке вопрос: где эта девушка, далеко не бедная, судя по золотым украшениям в ушах, на шее и на пальцах, пропадала все последние годы, когда тетка, завещавшая ей квартиру в центре, так тяжело болела? Но конечно, Александра ни о чем не спросила.

К тому времени все письма Каролины Ван Гуизий к Доротее Ван Хейс были прочитаны от строчки до строчки, и женщина окончательно убедилась в том, что к ней попали воистину уникальные документы. Она бродила, как во сне, часто переставая осознавать окружающую действительность и уносясь мыслями в 1636 год, где произошла развязка драматической истории, свидетелем которой она так внезапно оказалась.

После мрачного Рождества Каролина написала сестре только в феврале.

«Милая моя, я все время была больна, так что даже не могла держать перо в руке. Марта тоже хворает и редко-редко появляется в спальне, чтобы растопить камин остатками угля или принести мне миску капустного супа, который я все равно есть не могу, так как меня мутит от этого запаха. Гаспар мрачен, как сама смерть. В последнее время он перестал ходить на биржу, и, поверишь ли, меня это удручает. Что-то случилось, я чувствую это своим измученным, чутким к любой мелочи сердцем. Он мне ничего не говорит, но иногда бросает в сторону кровати, где я лежу, такие затравленные взгляды, что я как будто слышу слова признаний, готовые сорваться с его губ. А я ни о чем не спрашиваю его, как в былые времена. Я отупела от постоянных болей, терзающих меня день и ночь, от голода и промозглого воздуха спальни. Сырые простыни облипают мое тело, как пелены савана. Иной раз, когда грошовая свечка, догорев, тонет в лужице расплавленного сала, и бешеный ветер, прилетевший с залива, колотится в ставни окна, мне кажется, что я уже умерла и лежу на дне ледяной могилы, и это стучит колотушкой кладбищенский сторож, обходящий вокруг церкви. Мне кажется, весна не вернется. А если и наступят теплые ясные дни, я их уже не увижу…

Вчера не дописала письмо из-за внезапно накатившей дурноты, а сегодня вечером даже нашла в себе силы встать с постели и с помощью Марты подойти к камину погреться. Меня сжигает страшное возбуждение, может быть, оно меня и убьет. Случилось то, чего я давно ждала, о чем знала, догадывалась! Мы разорены, и это окончательный, бесповоротный крах. Сегодня в нашем доме побывали судебные приставы. У них были векселя, выданные моим мужем биржевым маклерам в течение последних двух лет и оказавшиеся, в конце концов, в руках Сэмюэла Ловисса и Абрахама Бирке, крупнейших банкиров Амстердама. Теперь векселя все разом поданы к взысканию. Переписывать их отказываются, никаких отсрочек не дают. Это удар топором по голове, так делают неспроста, когда хотят погубить, разорить человека дотла. Муж был дома, будто ждал гостей. Были открыты все шкафы, все сундуки и поставцы. Мои драгоценности, старинная серебряная посуда, привезенная из Брюгге, платья и меха, картины из коллекции мужа, его собственные работы – все перешло в жадные, мерзкие руки приставов. Гаспар следил за ними с перекошенным, бледным, но совершенно неподвижным лицом. Когда они вошли ко мне в спальню, он поторопился подойти к постели и почти ласково проговорил: “Каролина, лежи спокойно, эти люди ничего тебе не сделают”. В самом деле, никто ко мне не прикоснулся. По закону нельзя тревожить беременную женщину и нельзя описывать ничего, что лежит на ее кровати. Я сразу вспомнила о футляре с драгоценностями. Он по-прежнему был спрятан под моей подушкой. Не было такой силы, которая заставила бы меня расстаться с этими камнями. К счастью, никто о них не заговорил, а ведь оба банкира наверняка в курсе, какую покупку совершил недавно мой муж. Гаспар молча наблюдал за тем, как опустошают шкафы и сундуки с приданым. Заговорил он, только когда двое приставов подошли к стене, где висело ценнейшее панно его собственной работы, которое мне всегда очень нравилось, и захотели его снять. Тогда он гневно крикнул: “Эй, вы там, остановитесь! Это имущество сестры моей жены, Доротеи Ван Хейс, дочери достопочтенного Августа Ван Хейса из Брюгге, если это имя вам что-то говорит!” – “Тогда вы должны предъявить нам соответствующие бумаги, из которых это может быть установлено!” – ответил ему тощий, одетый во все черное пристав с бельмом на глазу. “Вот они!” – и Гаспар, к моему удивлению, протянул ему сложенный лист, который вытащил из кармана. Пристав взял его и прочел вслух: “Я, Гаспар Ван Гуизий, дарю своей родственнице, Доротее Ван Хейс, панно, вырезанное мною из цельного черного дуба, изображающее греческую богиню Цирцею со стадом пасомых ею свиней. Подарок этот я делаю в знак своего глубокого уважения и расположения, в чем и подписываюсь”.

Гаспар с торжествующим видом ждал ответа, а я в этот миг гордилась им. Но только почему он так поздно проявил свой недюжинный ум! Увы, никакие уловки не смогут спасти нас от разорения. Панно было оставлено, никто не захотел ссориться с моей влиятельной родней, камни уцелели… Но больше у нас ничего нет. Мы в полном смысле слова нищие. Чувствую страшный упадок сил, больше не могу писать. Этот день может стоить мне жизни».

В начале марта 1636 года, по печальному совпадению, примерно в тех же числах, когда попала в больницу и скончалась Альбина, в Брюгге было отправлено последнее письмо, которое Александра извлекла из пачки. Она поняла, какое известие в нем заключено еще прежде, чем прочитала первые строчки, написанные уже другим почерком – крупным и неровным, тут и там украшенным залихватскими росчерками, похожими на страусиные перья.

«Любезная сестра, – писал Доротее сам Гаспар Ван Гуизий, как убедилась трепещущая художница, тут же взглянув на подпись, – сообщаю вам печальную весть, которую вы должны перенести с христианским смирением. Сего числа, четвертого марта, незадолго до полуночи, скончалась от родов моя драгоценная супруга, Каролина, оставив меня вдовцом с малюткой на руках. Она разродилась девочкой, хрупкой и слабенькой, так как дитя появилось на свет месяцем раньше срока. Умирающая успела высказать пожелание, чтобы дитя назвали в вашу честь, сестрица. Обстоятельства мои таковы, что я сам не могу растить этого ребенка. Дом на углу Еврейской улицы, хозяином которого я еще являюсь, на будущей неделе идет с молотка, так что я остаюсь на улице с тем жалким скарбом, который господа банкиры не сумели у меня отобрать. Если вы, сестрица, будете так добры, что сами приедете и заберете названную вашим именем малютку или же пришлете за ней кого-нибудь, я буду вам навеки признателен, потому что у меня на руках это дитя не проживет и месяца. Надеюсь, что вы и ваше уважаемое семейство сможете вырастить девочку в лучших правилах благочестия, которым отличалась моя покойная супруга Каролина, урожденная Ван Хейс. Я же, несчастный отец несчастной малютки, не могу дать ей ничего, кроме своего запятнанного имени и отцовского благословения – а имеет ли оно хоть какую-то цену, исходя от человека, погубившего свое имя и состояние, истерзавшего чистую, невинную душу своей утраченной супруги? Впрочем, маленькая Доротея Ван Гуизий не нищая. Вместе с девочкой я отошлю в Брюгге свое панно, которое у меня много раз пытались купить за высочайшую цену и которое я никому не желал продавать, так как оно некогда удостоилось одобрения самого Хендрика де Кейсера и послужило мне пропуском в цеховую корпорацию… Также я даю в приданое дочери восемь розовато-лиловых крупных алмазов, недавно приобретенных мною, редких и имеющих высочайшую цену. Ожидаю скорейшего ответа и да пребудет с вами милость Божия, любезная сестра».

Это последнее письмо само по себе представляло величайшую ценность для любого музея в Бельгии или Нидерландах, так как обе эти страны по праву считали мастера своим достоянием. В Брюгге он родился и сделал первые шаги на поприще резьбы по дереву, после переехал в Антверпен, бывший Меккой всех искусств в начале семнадцатого века. Оттуда его выгодным предложением переманили цеховые старшины Амстердама. То была первая уступка жажде наживы, совершенная гениальным художником, разуверившимся под конец жизни в своем искусстве и погрязшим в сомнительных биржевых сделках. Закончив разборку писем, Александра убедилась, что совершила лучшую в жизни покупку. Никогда прежде ей не случалось приобретать ничего столь же ценного – как в коммерческом, так и в нематериальном плане.

Просматривая оставшиеся на дне коробки бумаги, она отыскала еще один автограф мастера. Это была сугубо деловая записка, нацарапанная наспех, без подписи, но женщина узнала автора по почерку. «Любезная сестрица, – писал тот, – в целях безопасности пересылаю то, о чем я вам уже сообщал, в тайниках, которые находятся с оборота моей греческой волшебницы. Сама Цирцея с ее немалым животом, да семь свиней – вот восемь тайников, достаточных по размеру. Задняя панель сдвигается, стоит только вынуть деревянные втулки, прилаженные вдоль всей рамы. Эти тайники, как и сам сюжет, придумал для меня мой учитель Ян Ван Мильдерт, большой любитель таких штук. Я никогда ими не пользовался, забыл и думать, да вот, подвернулся случай. Надеюсь, вашему семейству не придется попрекать меня тем, что я оставил дочь нищей. Настоятельно прошу вас, сестрица, хранить в тайне переданные вам ценности, так как господа банкиры способны вырвать последний кусок мяса из вашего покорного слуги и не пощадят также мою бедную дочурку, если узнают, что я, будучи банкротом, сумел все же ее обеспечить. Итак, храните тайну, дорогая сестра, и храните мою бедную дочь, вашу крестницу. Остаюсь ваш друг и брат, не теряющий надежды на поправку дел».

Итак, сделала вывод художница, из Амстердама в Брюгге отправились диковинные дары. То была новорожденная слабенькая девочка, для которой путешествие в весеннюю распутицу могло стать роковым, а также громоздкое панно, изображающее Цирцею со свиньями и скрывающее в себе третий, тайный дар. Восемь крупных индийских алмазов редкой красоты и высочайшей стоимости.

Как ни рылась Александра в оставшихся бумагах, как ни ломала голову над тем, выжила ли девочка и какова была ее дальнейшая судьба, об этом не удалось составить даже догадок. Доротея, судя по всему, принявшая на себя материнские обязанности, дневниковых записей не вела, а из ее хозяйственных заметок, крайне непоследовательных, нельзя было сделать выводов, появился в доме ребенок или нет. Архив заканчивался 1637 годом и вновь представлял собой набор деловых писем, поручений и векселей – все больше по-фламандски. Дверь, так внезапно открывшаяся в прошлое, захлопнулась, волшебный свет, лившийся из нее, погас. Голос Каролины, хрупкой и упорной молодой женщины, жестоко обманутой поманившим ее счастьем, навсегда умолк.

И это было бы концом истории, заворожившей Александру, ставшей на короткое время смыслом и центром ее существования, если бы не одна удивительная случайность – счастливая или роковая. Позже, неоднократно вспоминая момент, когда ей открылась правда, женщина пыталась восстановить свои ощущения, но почему-то в памяти возникал только тошнотворный страх, наполнивший душу, как будто она прикоснулась к чему-то смертоносному, таящему угрозу. Конечно, то была немыслимая удача, но почему тогда Александра так испугалась, будто ощутила некую черную тень у себя за спиной, в сумерках мансарды?

Это случилось в середине марта, поздно вечером. Давно наступила оттепель, с крыши капало, в мастерской трудно было дышать от сырости. Женщина сварила себе кофе, открыла для недавно вернувшейся из длительного загула кошки банку консервов и пристроилась с сигаретой на краю рабочего стола. Она рассматривала бельгийский каталог. Ехать в Брюссель Александра уже не собиралась, заказов набрать не удалось. Покойная приятельница как в воду глядела. Перелистывая страницы, испещренные фотографиями, художница с ленивым любопытством разглядывала предложенные лоты, играя про себя в любимую игру: «Что бы я купила, если бы имела кучу денег?»

Получалось, что немногое. Выбор оказался в самом деле удручающе стандартным. В середине каталога, на развороте, была помещена большая черно-белая фотография резного деревянного панно, датированного концом восемнадцатого века. Автор, как у большинства произведений декоративно-прикладного искусства, неизвестен, место нахождения – Брюгге, в частном собрании. «Семь смертных грехов» – Александра прочитала название и принялась рассматривать фотографию. Ее прежде всего привлекло высокое качество исполнения. От женщины, изображенной в центре композиции, невозможно было оторвать взгляд. Ее улыбка, лукавая и задорная, ямочки на круглых от смеха щеках, пышные плечи, массивные бедра и весьма округлый живот – все это было очень по-фламандски, совершенно в духе Рубенса. Свиньи, теснившиеся вокруг красавицы и, судя по названию панно, олицетворявшие собой грехи, также вышли необычайно живо и прямо-таки излучали довольство и жизнелюбие. Аллегория, впрочем, показалась художнице притянутой за уши.

«Семь смертных грехов в картинах такого жанра обычно узнаваемы, а эти свинки безличны. Стадо и стадо. Кто из них зависть, кто чревоугодие, а кто скупость – не разобрать. По идее, чревоугодие должно быть самой толстой свиньей. А скупость – тощей, а они все примерно одинаковой упитанности. Смысл аллегории теряется, до зрителей не доходит. Получается какая-то отвлеченная картина, на свободную тему. Женщина и семь свиней. Это может быть просто сельская сценка. Это может быть…»

И вдруг ее обдало жаром, в ушах тонко зазвенела натянутая до предела, вибрирующая струна. Перед глазами, застилая фотографию, проплыли бисерные строчки из последнего письма Каролины Ван Гуизий. «Дарю своей родственнице Доротее Ван Хейс панно, изображающее греческую богиню Цирцею со стадом пасомых ею свиней…» И тут же к ним подлетели размашистые строки из письма мастера: «Сама Цирцея, с ее немалым животом, да семь свиней – вот восемь тайников, достаточных по размеру…»

Александра вскочила, едва не потеряв равновесие, принесла коробку с архивом и принялась снова перечитывать последние письма. Сомнений не оставалось – описание панно совпадало со снимком, который она видела в каталоге. Но могло ли это быть?! Удивительное совпадение, близкое к чуду! Могло ли на аукционе выставляться панно великого мастера, никем не опознанное, потерянное уже в середине семнадцатого века – ведь упоминаний о нем нигде не осталось! «Если это так… – начинала думать женщина и тут же останавливалась, чего-то испугавшись. – Если это так, то… Да, если это так…»

Кошка, давно уже тершаяся о ножки стула, пронзительно мяукнула и мягко вскочила к ней на плечо, подкравшись сзади. Художница вскрикнула и стряхнула животное на пол, содрогаясь всем телом. Потом, уяснив, что именно напугало ее чуть не до обморока, женщина тихо, истерично рассмеялась.

– Глупая… Глупая… – бормотала она, все еще ежась и невольно оглядываясь. В первый миг ей показалось, что кто-то ворвался в мансарду и напал на нее сзади. – Ты меня чуть заикой не сделала! Если это Ван Гуизий, то мы с тобой будем богаты, маленькая моя оборваночка. Я куплю тебе кошачий домик, ящик консервов, золотой ошейник и новую батарею, чтобы ты возле нее грелась. А если тайник так никем и не был вскрыт, если это так…

Додумывать женщина боялась, понимая, что такой исход совсем маловероятен. Ясно было одно – нужно немедленно спешить в Бельгию и знакомиться с панно на месте прежде, чем начнутся торги. Ее трясло, как в лихорадке, от одного предположения, что вещь может уйти на сторону, не достаться ей. «Самой мне никогда его не купить. Значит, Катя. На это она должна клюнуть».

Александра еще несколько минут расхаживала по мастерской, бормоча вслух отрывистые фразы, которые кошка принимала на свой счет и беспокойно мяукала, следя за передвижениями хозяйки. А та старалась почему-то не выходить из слабого светового круга, бросаемого лампой. Черные тени в углах, казалось, следили за каждым ее движением. И тогда Александра вдруг впервые пожалела о том, что входная дверь, пусть и обитая проржавевшим железом, запирается на один жиденький замок. С того самого момента, когда художнице открылась истина, в ее душе поселился смутный страх. Она не могла бы сказать толком, чего боится. Того, что это окажется вовсе не Ван Гуизий, или того, что это и есть творение великого мастера? Того, что тайник давно вскрыт и опустошен, или того, что он каким-то чудом остался неприкосновенен?

Александра не могла ответить на эти вопросы тогда, как не знала ответа на них и сейчас. Она понимала одно: в лесу появился еще один охотник.

Глава 8

Явившись на работу вечером в пятницу, Елена чувствовала себя еще более разбитой, чем обычно. После скандальной смены, когда провалилась ее попытка помочь художнице и родилось сразу несколько новых конфликтов и интриг, она чувствовала себя так, будто ее втянула в себя огромная вращающаяся воронка, нечто вроде торнадо, но невидимого, не несущего внешних разрушений. Любая попытка противостоять этой силе казалась бесполезной: не она вызвала эту нечисть и не ей ее изгонять.

Неприятности начались сразу, когда она вошла в отель со служебного входа. Елена нос к носу столкнулась с Глебом Ивановичем. Сегодня у начальника охраны, и всегда-то выглядевшего так, будто он только что вернулся с похорон, был такой вид, будто умер кто-то очень значительный.

– У Игоря Львовича уже были? – осведомился он.

– А должна была? – приостановилась Елена. Ей вовсе не хотелось без крайней необходимости объясняться с управляющим. – Мы же с вами решили не доводить дело до начальства.

Прошлой ночью они и в самом деле приняли такое гуманное решение. На нем настоял начальник охраны, предложивший Елене на этот раз закрыть глаза на неподобающее поведение портье. Женщина понимала, что он попросту выгораживает старого знакомого. Попадись ему кто другой, вопрос об увольнении был бы уже решен. Но она и сама не желала кому-либо вредить, потому согласилась.

– Конечно, если портье еще раз позволит себе выпить на рабочем месте или отлучиться надолго, мы его уволим, – заявил тогда Глеб Иванович. – Но пока дадим ему шанс. Он опытный работник, не стоит такими разбрасываться.

Сейчас начальник охраны держался так холодно и отстраненно, словно между ними и не было заключено никакого соглашения. Он только пожал плечами:

– Вас искали. Советую поторопиться.

Подойдя к двери кабинета управляющего отелем, Елена расслышала за нею гудение нескольких голосов. Она постучала и, переступив порог, обнаружила внутри кроме Игоря Львовича еще провинившегося портье с шестого этажа, а также своего недруга, коридорного Сергея. Портье был красен, как томат, Сергей держался с независимым видом, но женщина сразу заметила, что он волнуется.

– А, вот и вы, – отрывисто бросил хозяин кабинета, едва взглянув на вошедшую. – Ну, как же это понять? Я узнаю, что Андрей Николаевич в прошлую смену выпивал на рабочем месте, и узнаю это не от вас.

– Я… Мы… – Елена запнулась.

Портье повернул голову и косо взглянул на нее, ожидая продолжения.

– Я решила не доводить до вас это происшествие. Потому что… Андрей Николаевич один из старейших работников, и…

– А что еще вы не доводите до моего сведения, хотелось бы узнать? – Управляющий кипел от сдерживаемой ярости, его серое востроносое лицо раскраснелось. Бородавки остались при этом бледными, что придало ему еще большее сходство с громадной, одетой в дорогой костюм ящерицей. – Почему вы принимаете такие решения на свой страх и риск, ни с кем не советуясь? Вы работаете у нас без году неделя, все еще на ставке стажера, и должны спрашивать у начальства все, вплоть до мелочей! Сергей еще совсем молодой человек, студент, но у него оказалось больше ответственности, чем у вас, Елена Дмитриевна! Он взял и написал докладную, хотя совсем не уполномочен это делать.

– Этот крысеныш все наврал, – мрачно выдавил Андрей Николаевич, бросая на Сергея такой ненавидящий взгляд, что Елене стало дурно, хотя обращена эта ненависть была не на нее. – Он метит на мое место, вот и все. Из молодых да ранних. Сутенер! Альфонс!

– Вы помолчите там! – грубо оборвал его управляющий. – Елена Дмитриевна, я так ничего от вас и не услышал толком. Пост на шестом этаже оказался брошен больше, чем на час, или нет? Андрей Николаевич явился выпивши или было иначе? Вы обязаны мне это сообщить!

Она наконец решилась. Было ясно, что начальник охраны, испугавшись ответственности, больше не собирался защищать своего приятеля, а Сергей, напротив, рвался в бой, не желая упускать возможность заполучить новую должность. «И почему я должна кого-то покрывать?» – с тоской подумала женщина.

– Так все и было, – твердо сказала она. – Я только не хотела поднимать шум в надежде, что больше такое не повторится. Хотя должна была.

– По идее, я должен уволить и вас тоже, – оттопырив нижнюю губу, брезгливо произнес управляющий. – Развели тут детский сад! Отель только открылся, а у нас скандал за скандалом! Извольте видеть – убили бельгийского туриста, пытались залезть в номер к американцам… Теперь вот пьяный портье, о котором администратор даже не докладывает. Что дальше?!

Елена молчала. В сущности, она уже смирилась с мыслью, что ее на днях уволят. Вера была права – она не создана для этой работы. «Днем раньше, днем позже, все равно, – думала женщина, перестав прислушиваться к тому, что говорил разгневанный управляющий. – Такую зарплату я везде найду. И что за нужда тут надрываться? Ничего, кроме интриг и хамства, все равно не светит!»

Внезапно ей послышалось имя старшей горничной. Елена вновь сосредоточилась и поняла, что в самом деле зашла речь о Вере.

– Вот идеальная служащая, вам бы взять с нее пример! – Игорь Львович зачем-то вынул из шкафа папку с личным делом, заглянул в нее и снова сунул в архив. – Работа для нее – главное! Жалоб – никаких никогда. От клиентов одни благодарности. Все успевает, девочки у нее как шелковые. Вы же с ней подружились, так могли бы и поучиться чему-нибудь!

– Я… – Андрей Николаевич хрипло откашлялся, решившись снова подать голос. – Хочу сказать, что ничего же не доказано. Что у меня, кровь на анализ брали, в трубочку дыхнуть заставляли? Все это клевета. Я был в полном порядке и на своем месте. Они сговорились меня уволить. Тогда уж и я скажу, что Елена Дмитриевна с посторонним человеком проникла в опечатанный номер, и неизвестно, что там делала! Что я буду ее выгораживать, если она меня топит!

– Помолчите, говорят вам! – уже в голос прикрикнул на него Игорь Львович. – С вами еще будет разговор! Хотите уволиться добром, лучше меня не злите! Хотите проблем, я вам их организую! После этого в Москве вас не возьмут работать даже в приют для бомжей!

Портье затих, Елена тоже стояла ни жива ни мертва. Она очень боялась, что у нее потребуют объяснений насчет вчерашнего ночного происшествия, но управляющий то ли отнес эту информацию к разряду клеветы, то ли решил разобраться позже. Во всяком случае, когда он вновь обратился к Елене, его голос звучал куда спокойней, а на бородавчатом лице даже появилась улыбка.

– Что ж, вы, как администратор ночной смены, должны также написать мне докладную о вчерашнем поведении Андрея Николаевича. Это раз. Два – пишите мне сразу и характеристику на Сергея. Вот прямо сейчас садитесь и здесь пишите. А вы оба, – он сделал широкий отстраняющий жест в сторону мужчин, – идите пока работайте. Чтобы при клиентах никаких склок, поняли?! Когда я научу вас улыбаться, мать вашу…

– А я всегда улыбаюсь! – воскликнул обрадованный коридорный.

Портье ответил сдавленным рычанием.

Когда управляющий остался с Еленой наедине, он совсем уже приветливо заметил:

– Со служащими строгость нужна, неужели не приучились еще? Ну, не робейте. Вы сразу с улицы да на такую должность прыгнули! Значит, произвели хорошее впечатление в головном офисе. В вас поверили. И должен сказать, пока у меня нет серьезных нареканий. Вы вроде бы стараетесь… Но как-то себя не проявляете. Что ж вы смотрите на меня? Пишите, пишите.

Пристроившись с краю стола, Елена быстро справилась с докладной насчет поведения портье. Она осторожно выразилась, что он производил впечатление не вполне трезвого человека. Игорь Львович, ознакомившись с ее кратким творением, недовольно поморщился:

– Да что вы, голубушка, если я его уволю на основании такой докладной, он в суд на меня подаст и выиграет! Что значит «производил впечатление»? Что за импрессионизм? «Явился на работу пьяным» – вот как надо! Перепишите.

Второй вариант устроил его больше. Молниеносно спрятав докладную в ящик стола, управляющий придвинул женщине чистый лист бумаги:

– Давайте теперь характеристику на парня.

– Я обязательно должна рекомендовать его на должность портье?

– Ну а как же? Старое старится, молодое растет.

– Игорь Львович, он водит в номера проституток, – решилась наконец Елена. Это был ее первый донос, и ей стало так жарко, будто она вдруг вошла в раскаленную парную. – Свои сексуальные услуги тоже предлагает, за деньги. Он такой бордель устроит, что мы потом не отмоемся. И так уже противно. Вечно какая-нибудь размалеванная девица в парике по этажам бродит, а остановишь ее пьяную, пытается деньги сунуть и поет, что ее привел Сережа.

Она проговорила все это на одном дыхании и остановилась, ожидая бурной реакции, но, к ее изумлению, управляющий добродушно расхохотался:

– Ну а как же?! Как же, драгоценная Елена Дмитриевна? В отеле люди не только чемоданы хранят, кушают, моются и спят. Многим вдалеке от дома требуется релаксация. Даже очень многим. Большинство одиноких постояльцев рассчитывают приятно провести вечер. И если мы перекроем доступ в отель этим, так скажем, традиционным удовольствиям, то и клиентов очень быстро лишимся. Секс даже в совковые времена был, а что уж теперь-то в невинность играть! Относитесь к этому моменту с пониманием.

– То есть вы считаете этого типа достойным следить за порядком на этаже?

– Милая Елена Дмитриевна! – Ей показалось, что управляющий смотрит на нее с жалостью. – Что я считаю и что считаете вы – в нашем случае неважно. Сергей подходит на эту должность, я успел к нему приглядеться, и мне нужно положить в его личное дело такую характеристику от его непосредственного начальства, чтобы она дала основание для повышения. Чисто бюрократический момент. Что вам стоит? Он же не в космос летит, в конце концов! Напишите и забудьте.

– Я подумаю.

Игорь Львович хотел как будто что-то сказать, но сдержался и молча махнул в сторону двери, показывая, что она может уйти.

Через полчаса на пятом этаже ее поймал неизвестно откуда вынырнувший Сергей. У женщины сложилось впечатление, что коридорный ее подстерегал, спрятавшись за углом.

– Елена Дмитриевна, мы с вами в прошлый раз не договорили… Помните, что я сказал?

– Смутно. – Она остановилась, снимая несуществующую ниточку с лацкана форменного пиджака. Ей надо было чем-то заняться, чтобы не показать своего интереса к предмету разговора.

– Вы же помогали той антикварше залезть в 617-й номер, я знаю! – Сергей улыбался, показывая отбеленные зубы, блеск которых еще больше подчеркивал полученный в солярии легкий загар. Елене пришло в голову, что парень выглядит как профессиональный альфонс, и она с омерзением отвела взгляд. – Только ни с чем остались. Я думал, вам нужно узнать, где теперь ящик.

– Мне не нужно, – бросила женщина, все еще глядя в сторону. – Какое мне дело?

– Так, может, антикварше не все равно? Может, она готова платить за информацию?

– Слушай, – не выдержала Елена, поворачиваясь к парню, топтавшемуся рядом. – Почему ты всюду лезешь? Я что, спрашивала тебя о чем? Просила узнать адрес, куда увезли панно?

– Мне показалось, что адрес вам пригодится… Но если не нужно, я не навязываюсь.

– Иди и работай, – сквозь зубы проговорила она, направляясь к лифту.

– Елена Дмитриевна, вы написали мне характеристику?

– Напишу, не беспокойся, – ответила женщина через плечо, нажимая кнопку.

В сущности, у нее были дела на этаже, но чтобы отвязаться от Сергея, пришлось уехать. Настроение испортилось еще больше, когда она поговорила с Верой. Ей удалось поймать приятельницу только после двух часов ночи, и они зашли в кафе на третьем этаже. Вера немедленно сделала глазки бармену, варившему для них кофе, и многозначительно ему улыбнулась, будто о чем-то сговариваясь. Ее игривое расположение духа разом улетучилось, когда Елена усадила ее за самый дальний угловой столик и рассказала о своих затруднениях.

– Ты должна написать характеристику этому мальчишке, чтобы его произвели в портье? – Вера вытащила из кармана передника сигареты, к которым обращалась в самых крайних случаях, когда расстраивалась. Уже это было плохим знаком. – Значит, гаденыша все-таки повысят. Такие быстро лезут наверх. Что ж, пиши.

– Советуешь?

– А что ты можешь сделать? Все уже решено. В таких случаях бумажка – это формальность. Наверняка мальчишка подмазался как следует. Он им подходит – вот что главное.

– А если я не напишу?

– Тогда тебя уволят. Сто процентов. – Вера закурила, щуря глаза, щедро подчеркнутые подводкой. – Лучше не нарывайся. А о зарплате поговорила?

– Какое там! Управляющий все время намекает на то, что я еще не освоилась, от меня мало толку… Я устала!

Елене внезапно захотелось плакать, хотя в сущности ничего особенного не случилось. Сказывалась хроническая усталость, нервное напряжение, в котором ей приходилось жить. Вера деликатно выпустила дым в сторону и сочувственно кивнула:

– Еще бы не устать. Только вот что, пока тут работаешь, отдохнуть не надейся. Когда усталость станет привычкой, тогда и сможешь сказать, что сделалась настоящей ночной гостиничной крысой. Пока ты еще страдаешь от этого… А мне вот уже все равно. Я как железная и на все плюю. Конечно, мальчишка противный, да что с того? Напиши ему приличную характеристику, он будет тебе обязан. Потом это аукнется, он что-то сделает взамен.

– Еще как сделает, – будто про себя ответила Елена.

– А что это в отеле шепчутся, будто ты вчера ночью лазала по балконам? – вдруг спросила старшая горничная, сменив задушевный тон на любопытный.

Елена смахнула выступившие на глаза слезы и сдавленно засмеялась:

– Да врут. Зачем мне это?

– Дыма без огня не бывает. Все же что-то было.

– Ну… Я помогла одной женщине немножко, та хотела заглянуть в пустой номер… Да по сути вовсе и не помогла, – уклончиво ответила Елена. Ей не хотелось подробно рассказывать о своем ночном приключении. – Слушай, ты же всю здешнюю механику насквозь знаешь! Напомни, отчего может сломаться кнопка на балконе? Ну та, что под ручкой…

– Которая замок разблокирует? – сразу догадалась горничная. – А где она сломалась?

– Неважно. Есть тут одна такая. Нажимаешь ее, а дверь не открывается.

– Значит, ты все-таки лазала по балконам, – с удовлетворением произнесла Вера. – От меня могла бы не шифроваться, чего там! А кнопка ломается, когда внутри замка соскакивает такая пружинка, без мастера не починишь. Это вызывать надо. А пружинка соскакивает, когда дверь снаружи пытаются этой кнопкой открыть, а изнутри за ручку держат и не пускают. Помнишь, в апреле молодожены с третьего этажа так развлекались, придурки? И ручку сломали, и зеркало в ванной разбили… Как козлы на лужайке, честное слово! Лен? Лен, ты что?

Испуганный голос приятельницы заставил женщину опомниться. Она перевела дух, отгоняя видение, возникшее перед ее внутренним взором: темная фигура тихо возится на балконе 617-го номера, пытаясь отпереть дверь, а человек, замерший с обратной стороны двери, так же безмолвно пытается ему помешать…

– У бельгийца в номере такая поломка, – проговорила она так тихо, что сама с трудом себя услышала. – Почему он не кричал, если вовремя заметил кого-то на балконе? Почему не набрал номер портье, службы охраны? Не выбежал в коридор, наконец?

– Ты о… Бр-р-р! – Вера резко передернула худыми плечами, обтянутыми форменным черным платьем. – Как вспомню об этом бедняге, мороз по коже! Убили так нагло, ведь полный отель народу!

– При этом никто ничего особенного не слышал, – напомнила Елена. – Даже немцы из соседнего номера, а ведь у них была открыта балконная дверь. Я теперь окончательно убедилась в том, что к бельгийцу залезли именно с балкона. В спальне было открыто окно, а теперь еще и сломанная дверь… Но немцы не слышали шума борьбы! Только тихую возню с дверью или с окном и какой-то хлопок или стук в номере, как от падения чего-то тяжелого. Ни криков, ни выстрела!

– Почему же он в самом деле не позвал на помощь? – озадачилась Вера, делая последнюю затяжку и давя шипящий окурок в мокрой пепельнице. – Может, перепугался насмерть?

– У него было время прийти в себя, заорать и выскочить из номера! – отрезала Елена. – Вместо этого он держал дверь изнутри, как растерявшийся ребенок… А потом молча позволил себя убить.

– Пистолет был с глушителем, явно, – авторитетно заявила горничная.

– А бельгиец тоже с глушителем? Голос подать не смог?

– Может, он и крикнул, да немцы не услышали. Древний старик со старушкой…

– Этот старик сперва выжил в окопах под Москвой, потом в котле под Сталинградом, – возразила Елена. – Он бы услышал крик, не сомневайся, у него все реакции в норме.

– Тогда уж не знаю, что думать. – Вера была явно не в восторге от затронутой темы, она даже в лице переменилась. – Пусть следователь разбирается, ему за это зарплату платят. А тебе советую написать характеристику на Сергея. И не пожалей пары добрых слов, парень будет перед тобой в долгу. Не поняла еще – тут можно выжить только на круговой поруке!

И, залпом допив остывший кофе, горничная встала и отправилась к барной стойке. Оперевшись на нее локтем, картинно изогнувшись, она вполголоса принялась ворковать с оживившимся барменом. Елена украдкой наблюдала за парочкой. Эти двое выглядели как киношные персонажи – жгучий красавец бармен и модница Вера, чьи ярко-голубые глаза из-за густой подводки казались волнующе порочными. Высокая прическа-башня придавала ей сходство с поп-звездой, зазывный журчащий смех действовал на кавалера неотразимо – он не мог оторвать от Веры напряженного, ставшего вдруг тяжелым взгляда. И Елена вдруг позавидовала этим людям, сумевшим урвать у серых, тяжелых будней клочок счастья. Они были поглощены друг другом, сейчас для них не существовало интриг, неприятностей на работе, домашних проблем. «Вот бы мне так!» – подумала Елена, и перед ней вдруг мелькнуло лицо Михаила. Словно чего-то испугавшись, женщина быстро достала из кармана пиджака сложенный лист бумаги, ручку и принялась сочинять характеристику.

Она покончила с этим в пять минут и, перечитав свое творение, осталась довольна. У нее появилось ощущение, что она перешла шаткий мост над пропастью и сожгла его за собой. «Или я, или он. Если прогнусь и напишу, что считаю его годным к должности, мое мнение тут больше никогда ничего не будет значить. Если он им нужнее, чем я – пусть меня увольняют. Плевать!»

Елена поднялась на шестой этаж. Выйдя из лифта, женщина сразу направилась к стойке портье, который на сей раз оказался на месте. Андрей Николаевич сидел, уткнувшись в спортивную газету, и пил чай. На нее он даже не взглянул, так что пришлось постучать костяшками пальцев о стойку, чтобы привлечь его внимание:

– Я к вам.

– Чем обязан? – мрачно, но подчеркнуто вежливо спросил мужчина.

– Я написала характеристику для Сергея, насчет вашей должности. Хотите – почитайте.

– Спасибо. Мне есть что почитать.

– А вы не пожалейте пары минут. – Она развернула листок и подсунула его под нос портье. Тот принялся читать, и Елена с удовольствием наблюдала за тем, как морщины на его лбу расправляются, а на губах проявляется изумленная, радостная улыбка. Закончив, тот коротко хохотнул:

– Вот так-так! Отделали голубчика! Неужели вы это Игорю Львовичу понесете?

– Обязательно. – Елена спрятала характеристику в карман пиджака и оглянулась на дверь 617-го номера. – А что, печати окончательно сорвали?

– Сегодня вечером позвонили из следственного управления и дали добро использовать номер по назначению. Ну, и совет директоров ходатайствовал о скорейшем решении, конечно. Невозможно привлекать клиентов, если один из номеров с такими метками на двери. Как же вы все-таки решились такое сочинить?

– А вы думаете, меня после этого уволят?

Портье пожал плечами, но его взгляд был красноречив. Елена ответила беззаботной улыбкой и поразилась тому, как легко она ей далась:

– Ну и пусть! Я уйду.

– Зря вы на рожон лезете. – Мужчина вдруг заметно сник. Уголки его рта повисли, под глазами сильнее обозначились припухшие мешки, он будто состарился лет на десять. Теперь было очень заметно, что он выпивает. – Они все равно меня уберут. Коготок увяз, всей птичке пропасть… А вы молодая, способная, поработали бы еще, вошли во вкус. Тут привычка нужна, привычка и упорство. Ну и способности, конечно.

– Да вот способностей-то я в себе не чувствую, – призналась она.

– А я в вас это вижу. Вы можете быть хорошим администратором. Все данные на месте.

– Значит, вы мне советуете порвать характеристику и написать другую, хвалебную?

Андрей Николаевич мотнул головой:

– Ничего я никому не советую. Только предупреждаю, что меня вы таким путем не спасете. А мальчишка дрянь. Вы еще не все знаете. Мало что сутенер и альфонс, он еще и шантажист. Навязался тут одной женщине, узнал ее адрес из паспорта и пригрозил, что напишет ее мужу. А у нее трое детей! Так она ему не только за секс заплатила, а еще и за молчание. Придушить щенка мало, но он угоден начальству. Видно, переспал с кем-то! – И, взглянув на вытянувшееся лицо собеседницы, портье вдруг рассмеялся: – Ладно, не пугайтесь! Сергей, в сущности, ничем не хуже других мальчишек, которые катают здесь тележки!

– Вот утешили, – проворчала женщина. – Большое удовольствие работать с негодяями!

Приехал лифт, оттуда вышел очень полный мужчина в дорогом костюме, с портфелем из крокодиловой кожи. Оглушительно сопя, раздраженно потряхивая многочисленными подбородками, он взял у портье ключ от 617-го номера и скрылся за дверью. Елена подняла брови, и Андрей Николаевич, поняв немой вопрос, кивнул и шепотом пояснил:

– Только что заселили, пять минут назад звонили из регистратуры. А что? Номер чистый, матрац и ковер новые.

– Балконную ручку починили? – вырвалось у Елены.

– Не знаю, но посмотрю. – Мужчина порылся в журнале и удовлетворенно подтвердил: – И балконную, и оконную.

– Было взломано окно?

– Про взлом ничего не знаю. – Андрей Николаевич сунул журнал в ящик стола и пристально взглянул на Елену, все еще нерешительно мнущуюся у стойки. – Это к следователю. А вы заметили, он больше тут не появлялся? И не вызывает никого. Неужели уже все кончено? А ведь вы меня спросить о чем-то хотите?

Она вымученно улыбнулась:

– От вас ничего не скроешь. Да, есть вопрос. Вы ведь все всегда знаете, не то что я. Скажите, вам известна история про фаната рок-группы, который в среду вечером взобрался по балконам на пятый этаж?

– А как же! – радостно воскликнул портье. – Я даже видел, как этого типа из номера американцев выковыривали. Молодой парень, примерно лет двадцати.

– Во сколько его поймали?

– А вам зачем? – вопросом на вопрос ответил Андрей Николаевич, видимо, заинтригованный.

– Вы ведь помните, бельгийца убили в тот же вечер. И я думаю, что убийца проник в номер тоже через балкон. Фанаты могли его видеть! И тот, кто взбирался по балконам, в первую очередь!

– Правильно мыслите, – удивленно признал портье. – А может, следователь уже всех их нашел и допросил?

– Здесь позаботились о том, чтобы о происшествии с фанатом никто не узнал! – бросила Елена. – Чего ради следователь будет отлавливать и допрашивать этих ребят?

Андрей Николаевич вдруг забеспокоился. Он взглянул на часы, потом полез в ящик, вынул тетрадь с записью дежурств и, найдя страницу от пятнадцатого мая, внимательно ее изучил. Елена следила за ним сперва с удивлением, потом с тревогой.

– Что вы ищете? – не выдержала она наконец.

– Я смотрю, на пятом этаже сегодня дежурит тот же портье, что и в среду, – пробормотал Андрей Николаевич. – Вам бы лучше к нему спуститься, поговорить. Он и ловил фаната.

– Но ведь вы тоже при этом были!

– А я ничего толком и не видел! Так, мельком взглянул, когда лифт на пятом этаже остановился, и сразу кнопку шестого нажал. Я как раз к вам ехал, вы меня из кафе вытащили. И еще эта антикварша со мной вместе поднималась. Мне, знаете, некогда было выходить и разглядывать этого парня!

Андрей Николаевич говорил быстро, с ненужной горячностью.

Елена слушала его, нахмурившись, не понимая внезапной перемены настроения собеседника. И вдруг, взглянув в его бегающие глаза, она догадалась, что портье боится. «Причем испугался только что. Пытается юлить, уйти от разговора, а минуту назад был готов душу вывернуть. В чем дело?» Так прямо она и спросила, надеясь все же на расположение собеседника:

– Что случилось, Андрей Николаевич? Вы же рассмотрели того парня, а теперь говорите, что ничего не видели. А может, наша служба безопасности и данные его записала? Неужели нет?

– Я ничего не знаю! – свистящим шепотом ответил портье. – Что можно увидеть и услышать за пару секунд, пока лифт стоит на этаже? Смешная вы… Обратитесь в службу безопасности, сходите к портье с пятого… А я ничего сказать не могу!

Она молча смотрела на него, а мужчине как будто был невыносим ее пристальный взгляд. Он занялся мелкими ненужными делами: порылся в ящике с ключами, поболтал чаинки на дне опустевшего стакана, снял и вновь положил телефонную трубку. На его лбу проступили мелкие капельки пота, хотя в холле было вовсе не жарко. В приоткрытое окно вливался свежий ночной воздух и приглушенные звуки никогда не спящего города. Елена вспомнила прошлую ночь, Александру. Она как будто наяву услышала ее глухой голос, в котором звучало отчаяние: «Почему убили курьера? Я боюсь догадываться. Боюсь предполагать!» «И она тоже страшно напугана, но все же преследует свою цель. Но она-то знает, чего боится, только мне не пожелала сказать. А вот чего испугался Андрей Николаевич?»

– Я отлично помню тот вечер, – проговорила Елена негромко, не сводя взгляда с портье. – Я поднялась сюда в десять часов и принялась звонить с этого телефона в службу ремонта лифтов. Потом искала справочник, потом вас – по телефону. В десять тридцать я вас нашла по служебному номеру на третьем этаже, в кафе. В десять сорок вы с той женщиной, Александрой, уже стояли здесь, на этом самом месте. Значит, примерно минутой раньше вы и видели, как выгоняли фаната из номера американцев.

– Ну и что из этого следует? – Найдя в ящике бумажную салфетку, мужчина вытер обильно вспотевшее лицо.

– Из этого следует, что фанат и убийца могли быть в отеле в одно и то же время, – жестко проговорила Елена. – Немцы слышали шум в 617-м номере в десять. Я вошла туда в одиннадцать. Убийство случилось в этом промежутке. Появление фаната тоже. Он может быть бесценным свидетелем, если только он не…

Она замолчала, поймав остекленевший взгляд портье. «Мы с ним думаем об одном и том же. Он даже раньше меня догадался!» Ей вдруг стало холодно, возникло желание резко оглянуться. Елена сдержалась, по опыту зная, что никто не может напугать человека так сильно, как он сам.

– Значит, молодой парень лет двадцати. – Она старалась держаться как можно спокойнее. – Волосы темные, светлые? Короткие или длинные? Уж это вы, конечно, заметили!

– Короткие, темные, – отрывисто произнес портье. – Слушайте, я не собираюсь в это впутываться! Уволюсь отсюда, и черт с ними со всеми!

– Да вас никто и не впутывает. Его видела горничная, видел портье, запомнила Наташа, регистраторша с первого этажа, которая дежурила вечером в среду. Вы не единственный свидетель, чего же бояться?

– Вот и спрашивайте у них. А меня оставьте в покое!

– Вы тоже подумали, что он может быть убийцей? – прямо спросила женщина и отшатнулась, испугавшись реакции на свой вопрос.

Андрей Николаевич, вскочив, опрокинул стул и выбежал из-за стойки, будто укушенный:

– Отстаньте от меня, слышите?! Отстаньте!

– Потише!

– Вот зачем вы подсунули мне эту характеристику на Сергея! – Мужчина тяжело дышал и никак не решался вернуться на место, будто это замкнутое пространство могло быть для него опасно. – С три короба насочиняли, чтобы втереться в доверие, и потом вытянули из меня, что захотели! А я, старый болван, уши развесил!

– Да не собиралась я вас обманывать! Успокойтесь ради бога! Мне не давала покоя история с этим фанатом, потому что я хотела найти хоть одного свидетеля убийства, а то, что он сам может быть убийцей, мне только что в голову пришло! В самом деле, что может быть хитрее? Втерся в толпу своих ровесников, на которую наш персонал уже и внимания не обращал, забрался на шестой этаж, убил бельгийца, а когда спускался, его на пятом заметила горничная. Ну, он и дал себя поймать, чтобы совершенно легально выйти из отеля. Ему только этого и надо было. Ручаюсь, он охране паспорта не показывал, а они поторопились скорее его выкинуть.

Елена была в восторге оттого, что у нее вдруг сложилась стройная версия случившегося, но мужчина вовсе не разделял ее радости. Он только мотал головой и повторял, как заклинание:

– Не мое дело, ничего не желаю слышать!

Женщина отмахнулась и, пройдя по коридору, по лестнице спустилась на пятый этаж. Портье, сидевший за стойкой и читавший детектив карманного формата, с готовностью и без колебаний ответил на все ее вопросы. Он сообщил, что вечером в среду, примерно в половине одиннадцатого, из 517-го люкса, где проживали барабанщик и бас-гитарист американской рок-группы, выскочила горничная, которая собиралась там убраться. Она кричала, что на балконе стоит посторонний парень, и портье немедленно бросился ей на помощь. Вдвоем они быстро скрутили нарушителя, который не очень-то сопротивлялся, и вызвали охрану. Глеб Иванович явился через минуту, быстро оценил ситуацию и предоставил парню на выбор два варианта – либо тот позволяет себя обыскать и катится вон из отеля, либо дожидается милиции и разбирается уже с нею. Самому начальнику охраны, воспитанному, как все отельные служащие, по принципу «не выносить сор из избы», больше улыбался первый вариант.

– И парень особо не упирался, – охотно рассказывал портье. – Сам все карманы вывернул, майку на животе задрал, дал себя ощупать. Ничего при нем не оказалось. Да он и не успел бы ничего украсть, мы для очистки совести его обыскали.

– А паспорт вы у него не посмотрели?

– Документов при нем не было.

– И что же, вы единодушно решили все спустить на тормозах и никого не вызывать?

– Так решил Глеб Иванович.

– Оружия у парня, конечно, тоже не нашлось?

– Боже упаси, – переменился в лице портье. – А что случилось, Елена Дмитриевна? Ведь все замяли благополучно, главное – американцы ничего не узнали…

«Замяли так замяли! Если моя догадка верна, они отпустили убийцу. Хитрого, хладнокровного, изворотливого профессионала. Любитель не мог бы разыграть такой спектакль, обмануть кучу народу! Но может быть, я еще ошибаюсь…» Однако сама Елена не верила в такое совпадение: двое незнакомых людей с разными целями лезут на верхние этажи отеля в одно и то же время. «В десять немцы слышали шум, а через полчаса балконом ниже вдруг появляется парень без документов…»

– Опишите фаната, – попросила она. – Что-то примечательное в нем было?

– Да ничего особенного, – пожал плечами портье. – Среднего роста, спортивного сложения. Волосы темные. Разлохмаченные, довольно короткие. Глаза… Серые, кажется. И все время улыбался, будто все его смешило. Мы его отвели в кабинет начальника охраны, чтобы там обыскать, а потом Глебу Ивановичу позвонили. Как раз эта заварушка с бельгийцем случилась на шестом, и он заторопился. Велел мне лично этого парня вниз спустить и выставить из отеля.

Елена коротко простонала:

– Идиоты!

– Что?! – Портье метнул в ее сторону обиженный взгляд. – Что это вы ругаетесь?! Мы такой скандал своими силами погасили, какие могут быть претензии?

– К вам лично никаких, – опомнилась женщина. – Вы только выполняли приказ начальника охраны. А если увидите того парня, фаната – узнаете его?

Портье, все еще недовольный, кивнул. Затем Елена пожелала увидеться с горничной, обнаружившей парня на балконе. Позвонили Вере и выяснили, что эта девушка поменялась с подружкой и дежурит только в следующую смену. Но и того, что Елена успела узнать, ей было достаточно. Она твердо решила, как только настанет утро, связаться со следователем. «Вот будет ему подарок!» О том, что ее открытие может серьезно навредить начальнику охраны, женщина подумала не сразу. Только ближе к утру, случайно осознав это, Елена испытала нечто, похожее на приступ злорадства. Она чувствовала себя так, будто в ее руках внезапно оказалось оружие, которым до сих пор угрожали ей самой. «Послушаем, как он запоет, когда выяснится, что у него в кабинете полчаса сидел убийца, которого затем благополучно отпустили!»

Остаток ночи прошел без происшествий. Она даже вздремнула полчаса в бельевой у Веры, воспользовавшись великодушным предложением подруги. Та, встретив Елену перед рассветом в коридоре четвертого этажа, ужаснулась ее измотанному виду и пообещала прикрыть на время краткого отдыха:

– Я тебя запру, а ключ от бельевой только у меня!

– Разве ни у кого нет копии? – сонно спросила женщина, растягиваясь на раскладушке, хитро спрятанной за стеллажом со стопками свежего белья.

– Я не так глупа, чтобы отвечать за имущество, которое не могу надежно запереть, – шепотом ответила Вера, остановившись в дверях и осторожно выглядывая в коридор. – Попадалась уже, платила за чужое воровство. Так что копию этого ключа по моей личной просьбе в охране потеряли…

– Знаешь, я вот подумала… – Елена подняла голову, едва успев опустить ее на подушку. – Того парня обыскали и ничего при нем не нашли. Ничего ровным счетом. Если это в самом деле был убийца, как я считаю, куда он спрятал пистолет?

– О господи… – со свистом выдохнула Вера, на которую рассказ подруги о проведенном вкратце расследовании произвел тягостное впечатление. – Что же ты такая упертая! Охота о таком кошмаре думать!

– Само думается. – Елена закрыла горящие от усталости глаза. – Если меня будут спрашивать…

– Я не знаю, где ты. Спи!

Дверь бельевой закрылась, еле слышно щелкнул электронный замок. Елена лежала неподвижно, пытаясь понять, сможет ли она уснуть, не погасив яркого верхнего света, выключить который Вера забыла. Встать и сделать шаг к выключателю не было сил. Потом женщина вспомнила о том, что с утра, вместо того чтобы отправиться домой и отсыпаться, придется ехать за город, в спортивный интернат, где жил Артем, отвозить обещанные деньги. Ей захотелось плакать. В такие моменты она чувствовала себя особенно загнанной, ее одолевало искушение позвонить мужу, попросить, нет – потребовать! – чтобы он вернулся, и они вместе впряглись бы в привычную лямку. Прежде она считала, что они с Русланом почти не общаются, ничего не обсуждают, их отношения обидно остыли… Потому и появился Михаил, потому она и приняла его ухаживания, вызвав у мужа дикий всплеск ревности. Теперь, оставшись в одиночестве, Елена поняла, что на самом деле делила с мужем все свои проблемы.

– Какая же я дура, – проговорила она себе под нос, переворачиваясь на другой бок, отчего пружины раскладушки протестующе взвизгнули. – Вот позвоню Руслану завтра и скажу, чтобы заканчивал валять дурака. Обиделся, видите ли. Если бы я ему изменила, тогда понятно, а так за что?!

Остаток фразы она произносила уже во сне, внезапно увидев перед собой Руслана, с которым только что заочно дискутировала. Когда Вера вернулась спустя полчаса и принялась ее расталкивать, женщина не сразу пришла в себя и какое-то время смотрела на приятельницу мутным, пустым взглядом, будто не узнавая.

– Ты совсем очумела, дорогая, – сочувственно заметила Вера. – Я бы не стала тебя будить, но надо спуститься на второй этаж, клиент уезжает, хочет предъявить какие-то претензии по обслуживанию.

– Да-да. – Елена вскочила, пошатнулась и торопливо пригладила волосы перед зеркалом. – Бегу. Какой номер?

– Портье скажет. Да, ты написала характеристику Сергею?

– А то как же. – Женщина тряхнула головой и окончательно проснулась. – Останется доволен.

– Ну и хорошо. – Вера не расслышала иронии, прозвучавшей в ее голосе. – Потому что этот парень, знаешь ли, такой фрукт, с ним лучше не ссориться. Далеко пойдет. Не успеешь опомниться, как твоим начальством станет. – И вздохнула, с жалостью глядя на Елену, набрасывающую на плечи форменный пиджак: – К твоему бы старанию да его хватку… И ты бы многого достигла.

Елена, по обыкновению, не стала спорить. Этим утром ей хотелось бросить работу, как никогда раньше. «Может, я потому и написала такую ужасную характеристику Сергею, чтобы меня поскорее вышибли. Подсознательно готовлю свое увольнение. И уже вечером меня могут отсюда попросить!»

Глава 9

В половине десятого она проскользнула в кабинет к Игорю Львовичу, подкараулив момент, когда тот копался в стенном шкафу, пристраивая на плечики сползающий с них плащ. Управляющий высунулся, увидел женщину и пожелав ей доброго утра, сразу спросил о характеристике.

– Я ее как раз принесла. – Елена положила сложенный вчетверо листок на письменный стол.

– Ну и отлично, – проговорил он и тут же чертыхнулся, ловя соскользнувший на дно шкафа плащ. – Сейчас будет минутка, ознакомлюсь.

Она предпочла не дожидаться этой минутки и поспешила выйти. Когда женщина миновала крутящиеся стеклянные двери и оказалась на стоянке рядом с отелем, утренний воздух показался ей удивительно чистым и легким. Наступила суббота, и десятки тысяч машин, обычно устремлявшихся в этот час со всех сторон в центр города, теперь, напротив, рассасывались по окраинам, пропадая в области. Елена села за руль своей «девятки», повернула ключ в замке зажигания, включила радио, нашла станцию с легкой музыкой. «Как давно я не видела Артема? Больше недели. Прежде моталась к нему через день, беспокоилась, надоедала своими заботами. А теперь по телефону-то его как следует расспросить сил не хватает. Запущу парня окончательно. Нет, работу надо к чертям бросать!»

Женщина приехала в интернат к одиннадцати.

– Мама. К Артему Мамлееву, – сообщила она знакомому охраннику у шлагбаума, высунувшись из окошка машины.

– А к нему только что отец приехал, – сообщил тот. – Проезжайте.

Елена, не ожидавшая отчего-то столкнуться здесь с мужем, вдруг струсила.

Она часто дискутировала с Русланом мысленно, доказывая свою невиновность, всю глупость их размолвки, но теперь не нашла бы слов, чтобы за себя постоять. Проснулось чувство вины, которое она старалась подавить. «Если он устроит мне сцену при ребенке, это будет кошмарно. С него станется. Не стану унижаться и оправдываться. Сразу уйду!»

Она еще издали увидела мужа и сына. Те бродили по краю зеленеющего футбольного поля, лениво перекатывая друг другу мяч и что-то обсуждая. Артем горячился и делал резкие жесты. Руслан отрицательно мотал головой. Женщина подошла незаметно и внезапно окликнула сына. Тот вздрогнул, повернувшись в ее сторону.

– Мам? Почему ты не позвонила?

Ей показалось, что мальчик смущен. Подойдя к сыну, Елена обняла его и поцеловала, но он строптиво вывернулся из-под руки.

– Ма-ам…

– Поедем завтра домой? – спросила она предательски севшим голосом. Елена очень волновалась, ей отчего-то стало страшно. – У вас все равно занятий нет.

– А тренировка? Нет, мам, не поеду. Да что там делать? Тоска.

– Ты бы радовалась, что парень своим делом увлечен. – Руслан, до сих пор молча наблюдавший за ними, тоже подошел и поздоровался. – Давно мы с тобой не виделись.

– Давно, – подтвердила она, отводя взгляд.

Елена успела заметить, как изменился муж за два месяца, прошедшие с момента разрыва. Теперь он жил то на строящихся объектах, где монтировал антенны, то у друзей, то в иных, случайных местах. Измятая, явно уже не раз надеванная рубашка, затасканные джинсы, кроссовки, на которых засохла старая грязь… Прежде такой вид для него был немыслим. Она почувствовала себя виноватой еще больше и окончательно смутилась.

– Сынок, я привезла деньги. – Елена открыла сумку и достала конверт. – Вот, как обещала.

– Что за деньги? – вмешался Руслан.

Артем втянул стриженую голову в плечи и, схватив конверт, зачастил:

– Ну, пап, ну, ты все равно не знаешь! Ты же сказал, что больше ничего мне не дашь!

– Что за деньги ты берешь у матери? Сколько тут? – властно повторил Руслан, отнимая у него конверт.

Заглянув вовнутрь и сосчитав купюры, он покраснел. Такой резкий прилив крови к лицу случался у него в моменты сильного волнения и негодования. Елена замерла.

– Десять тысяч? – медленно, нехорошим голосом проговорил мужчина. – Это зачем тебе столько?

– Руслан, они собирают на новую форму…

– Я не тебя сейчас спрашиваю, – отрезал он, даже не взглянув на жену. – Артем, отвечай.

– Мама же сказала, – еле слышно откликнулся мальчик. Рослый для своих девяти лет, сейчас он казался совсем маленьким, весь собрался в комок, уменьшился. – Мы на форму собираем.

– Ты врешь! – перебил его отец. – Что за форма, какая?! Я только что говорил с воспитателем, с тренером, они бы мне сказали! Лена, он ведь у тебя, конечно, не первый раз просит? Сколько ты ему денег уже передала?

– Не помню… Но в последнее время то и дело привожу. – Она вдруг ощутила странную слабость. Ног как будто совсем не стало, тело повисло в воздухе, на секунду потеряв вес. – Артем… ты что же, меня обманываешь?!

– Я-то давно перекрыл ему краник, так он за тебя взялся! – рявкнул Руслан. – А ты, вместо того чтобы приехать сюда и разобраться, суешь ему подачки! Конечно, так легче! Денег у тебя на новой работе, наверное, куры не клюют, что для тебя значит сунуть мальчишке десять тысяч! А то, что он на них купит выпивку и сигареты для своих новых дружков, которые, как и он сам, уже на грани отчисления, тебя не волнует!

– Я ничего про это не знаю! – ахнула Елена. – Артем, тебя собираются отчислять?!

– Вот-вот, расскажи матери про свои замечательные успехи! Я еле упросил, чтобы его оставили на испытательный срок после того, как их накрыли с пивом в подсобке спортзала после отбоя. Двоих отчислили, еще за пятерых родители похлопотали. А ты, мать, ничего не знаешь!

– Почему ты мне не позвонил?! Мог бы перешагнуть через обиду ради такого случая!

– А когда звонить? Днем ты спишь, у тебя телефоны отключены, а ночью я сам спать пытаюсь. Да ты же теперь большая начальница, с тобой так запросто и не поговоришь!

– Вот глупости. – Елена вцепилась пальцами в волосы, пытаясь найти ноющую точку над ухом, которая вдруг дала о себе знать острой вспышкой боли. – Дозвониться можно было. Так что делать? Мне тоже сходить к директору?

– Мам, не надо, пожалуйста. – Артем повис у нее на локте, подняв к матери лицо, мокрое от слез. – Я ни в чем не виноват!

– А зачем тебе опять понадобились деньги? – Отец, склонившись над ним, потряс конвертом. – Кого угощать?

– Не ори на ребенка! Может, у него старшие вымогают! – вступилась Елена. Она прижала к себе сына, радуясь уже тому, что он вдруг к ней потянулся. – Артемка, родной, тебе кто-нибудь угрожает в этой школе? Требует деньги? Ты скажи. Обязательно скажи. Мы что-нибудь придумаем вместе.

Мальчик мотнул головой, упрямо глядя в сторону. Он был очень похож в этот миг на молодого бычка своим широким низким лбом и сердитым взглядом темных глаз.

– Может, ты хочешь отсюда уйти? – пробовала почву женщина.

– Нет, мам, нет! – испугался сын. – Ни за что, мне тут нравится!

– Но ведь что-то нехорошее происходит? Раньше ты не просил денег так часто и никто на тебя не жаловался.

Артем продолжал невнятно отнекиваться. Он прятал взгляд, и уже по этому признаку Елена понимала, что он многое скрывает. Когда мальчик уходил в себя, достучаться до него было трудно. Иногда его упорство даже радовало мать, но порой начисто лишало ее инструментов воспитания. Она бы и сейчас беспомощно отступила, но снова вмешался Руслан.

– А знаешь что? – неожиданно весело воскликнул он. – Мама-то права, тебя надо отсюда забирать. Учиться путем не хочешь, начал курить, выпивать, деньги тянуть. Какой уж тут спорт! Может, завтра и наркотики попробуешь? А может, уже попробовал?

– Нет! – вскрикнул Артем. В его глазах появился агрессивный блеск, в этот миг он удивительно напоминал отца – эмоционального, резкого, нервного. – Я и не пил почти! И не курил! И никаких наркотиков не было, нас бы сразу всех выгнали!

– Тут ты прав, – снисходительно заметил Руслан. – Но тогда зачем тебе деньги? Если не скажешь, дня здесь не останешься.

– Правда, Артем! – подхватила Елена. – Ты должен признаться. Мы никому не передадим.

– Что ты ему условия ставишь, взять его да выпороть! – Руслан внезапно, как всегда, утратил остатки терпения и сорвался на крик. – Носятся с ними, паршивцами, как с тухлыми яйцами, психолог с ними тут работает, а они с жиру бесятся! А я пополам рвусь на работе, пашу, как никто из наших не пашет, мать по ночам в гостинице нервы мотает, вон – половина от нее осталась! А тебе хоть бы что, мерзавец, никакой благодарности!

Этот выпад все испортил. Только что Елена видела – сын готов сдаться, у него на языке вертится признание. Но истеричный крик отца, на который обернулись даже мальчишки, сновавшие на другом конце поля, мигом захлопнул все двери. Лицо мальчика стало жестким, непроницаемым. Он сощурился и прошипел:

– А за что мне вас благодарить-то? Что вы для меня такого сделали? Между собой сперва разберитесь, а потом уже ко мне с моралями лезьте!

– Я тебя прямо тут выпорю! – Лицо мужчины вновь угрожающе покраснело, он трясущейся рукой нащупывал пряжку на ремне. Елена, не выдержав, дернула его за рукав:

– Прошу тебя, уйди! Я сама с ним поговорю!

– Если ты меня тронешь, папа, – в глазах мальчика засверкали злые слезы, – если ты меня еще раз тронешь, я…

– Да иди ты! – прикрикнула Елена на мужа. – Чего добиваешься? Чтобы он нас обоих возненавидел?

Последние слова, по всей видимости, проняли мужчину. Он вздрогнул, сунул измятый конверт с деньгами жене, молча повернулся и пошел к выходу. Не дожидаясь, пока он удалится, женщина снова склонилась к сыну:

– Ну, успокойся. Мне ты все можешь сказать.

– Нечего там говорить, – процедил сквозь зубы Артем. – Через полчаса тренировка. Я пойду.

Он было развернулся, но Елена поймала его за руку:

– Что ты вообразил? Неужели я тебе зла желаю? Слушай, я никому на свете тебя не выдам, даже отцу! Особенно отцу! – поправилась она, тут же уловив мелькнувшее в глазах сына загнанное выражение. – Но ты мне должен все сказать. Бог с ним, с пивом в подсобке, но что за история с деньгами?

Повисло тяжелое молчание. Артем смотрел на мать волчонком, но, по крайней мере, больше не пытался убежать. И вдруг еле слышно, так что она не сразу разобрала слова, проговорил:

– Отдай мне деньги, если можешь.

– Скажи, зачем?!

– Просто отдай… Мне очень нужно.

Ее душило отчаяние, она видела, что ничего не сможет вытянуть из сына.

«Не делай этого, не делай!» – твердила про себя женщина, но уже видела собственную руку, которая тянулась с деньгами к сжатому, подрагивающему кулаку сына.

– Возьми и не говори отцу.

– Я тебя об этом же хотел попросить. – Получив деньги, мальчик воспрянул духом. У него все еще был несчастный, затравленный вид, но взгляд утратил каменное, пугающее выражение. – Мам, даю тебе слово, что больше не попрошу!

– Лучше дай слово, что не причинишь себе вреда!

– Я… – Он запнулся, махнул рукой и, повернувшись на одной ноге, побежал в ту сторону, где играли мальчишки.

Елена смотрела ему вслед и обещала себе вернуться в интернат не позже, чем через два-три дня. «Завтра воскресенье, отель будет битком набит, а вот в понедельник многие выезжают. Приеду утром во вторник. Главное – не столкнуться опять с Русланом. Принесла же его нелегкая именно сейчас! Артем бы мне во всем признался!»

Руслан бродил за постом охраны, дымя сигаретой и мрачно посматривая по сторонам, будто ища, с кем бы затеять ссору. Елена не любила и почти боялась его в такие нехорошие минуты. Был только один способ избежать конфликта – делать вид, что ничего особенного не происходит. Приблизившись, женщина делано улыбнулась:

– Ну и денек, правда? Совсем лето.

– О погоде будем говорить или о мальчишке? – через плечо бросил муж. – Обнаглел, от рук отбился. Пользуется тем, что мы разбежались, решил под шумок повзрослеть. Тебя что, это не волнует?

– Напротив, кроме этого, меня мало что волнует. – Елена покривила душой, но Руслан удовлетворенно кивнул:

– Ну да, я знаю, ты сумасшедшая мамаша, готова ради него вывернуться наизнанку. Только он уже вырос. Прежде это было к месту, а теперь ты его портишь.

– Так что же мне делать? – Елена остановилась возле своей машины, сжав в кулаке брелок сигнализации. – Купить ремень и приезжать его драть по воскресеньям? Я уверена, он ни в чем плохом не замешан. Неужели ты забыл, как сам был мальчишкой? Неужели не курил с друзьями в закоулках, не пробовал пива? Артем растет, верно… Но он понимает, что хорошо, что плохо. Он переживает…

– Ничего он не переживает! – Руслан отшвырнул окурок и тут же зажег следующую сигарету. Раньше он не курил так жадно. Женщина с тревогой смотрела на его осунувшееся, будто усохшее лицо. «Я выжила его из дома, он живет бог знает где… И в конце концов серьезно заболеет, если только уже не заболел!»

– Послушай, – медленно заговорила она. Каждое слово давалось с трудом. – Мы слишком затянули эту комедию. Где ты живешь, что ешь? На тебя смотреть тяжело. Давай-ка возвращайся домой.

С минуту он молчал, глядя в сторону. У нее даже возникло подозрение, что Руслан вовсе ее не слушал. Наконец мужчина хрипло произнес:

– Хорошо подумала?

– Я совсем не думала. Но посмотри, что с нами со всеми происходит! Ты на человека не похож. Артем сам не свой. Я… Да что там… Зачем рушить то, что хорошо работало?

– Вот ты как на это смотришь! – Руслан, казалось, обращается к доске объявлений, висящей рядом с ним на ограде. – Значит, решила все вернуть, потому что так удобнее? Других причин нет?

– Нет, и они не нужны. – Елена все больше волновалась, но старалась говорить спокойно. – Мы с тобой женаты десять лет. Какая уж тут романтика!

– А за романтикой ты, значит, будешь обращаться к своему Мише? – вновь поинтересовался мужчина у доски объявлений. – Как вы, кстати? Видитесь еще?

Ее передернуло. Сдержав первый порыв – надерзить, наговорить грубостей, осыпать мужа взаимными попреками, Елена сухо ответила:

– Не начинай сначала. Уже неинтересно. В общем, приезжай домой, я буду ждать. В конце концов, у нас две комнаты, а я работаю по ночам. Видеться будем нечасто!

Боясь сказать лишнее и все испортить, она торопливо попрощалась, сославшись на срочные дела в городе, и села в машину. Руслан махнул ей вслед, и Елена, наблюдая за его удаляющейся фигурой в зеркале заднего обзора, вспомнила, что в конце марта его, в довершение всех бед, лишили прав. «Как он добрался сюда и откуда ехал? Неужели с объекта, из области? Автобусом или попутками? Может, надо было подвезти его?»

Но Елена понимала, что, если бы он снова начал допытываться, как у нее обстоят сердечные дела с Михаилом, она бы попросту взорвалась.

Домой она попала только во втором часу пополудни. К этому моменту женщина спала на ходу и даже не смогла заставить себя толком умыться. Присев на край разобранной постели, Елена рывками сняла пиджак, сбросила на ковер туфли, расстегнула блузку. Глаза закрывались, но она машинально продолжала раздеваться. Забравшись наконец под одеяло, вытянулась, прислушиваясь к болезненному зуду, растекавшемуся по всему телу, измученному ночной сменой и утренними мотаниями за рулем в область и обратно. Боль была сродни зубной, только более вялая, размытая. Мелькнула мысль, что неплохо бы завести дома обезболивающие и успокоительные таблетки. К тридцати двум годам Елена почти ничем не успела переболеть, и оттого ее аптечка, как у всякого здорового человека, содержала в себе лишь бинт, флакончик йода и давно просроченный аспирин. Ей тут же вспомнилось предостережение, сделанное как-то Верой.

«Ты будешь приползать домой на брюхе, как раздавленная ящерица, не сможешь спать из-за ноющих ног и больной спины – мы же все время на ногах, в беготне, как официанты, без этого колесо не крутится… Но Боже тебя упаси начать выпивать перед сном или глотать таблетки! К этому быстро привыкают. Вскоре это перестает помогать. Тогда ты превращаешься в развалину, в алкоголичку или наркоманку – ночная работа многих здоровых женщин вывернула наизнанку. Терпи!»

Елена застонала и заползла еще глубже под одеяло, чтобы спрятаться от яркого солнечного света, пробивающегося сквозь задернутые шторы. «Май, чудесные дни, а я, вместо того чтобы радоваться жизни, расхлебываю интриги на работе и отдуваюсь за чужие промахи. Ну, посмотрим, уволят меня или нет? Если нет… буду просить прибавки немедленно! Уж если ТАКАЯ характеристика сойдет мне с рук, значит, я им в самом деле нужна!»

В квартире наверху заработал пылесос, потом, двумя этажами выше, подросток принялся терзать электрогитару. Он уже третий месяц разучивал все одну и ту же песню – «Дым над водой» «Deep Purple». Раньше это сводило женщину с ума, теперь она начала воспринимать эту мелодию, как фон. Мало-помалу перед глазами повисла мерцающая, искрящаяся тьма, пронизанная световыми бликами. «Как вода в лесном озере, когда нырнешь в нее, разогнав ряску, и откроешь глаза на глубине… А там тени – будто вспугнутые русалки мечутся в зеленой светящейся мути… Это было, когда мы втроем ездили во Владимир, три года назад. Нет, четыре. Три или четыре…»

Она успела глубоко уснуть, потому что телефонный звонок, раздавшийся над самым ухом, заставил ее подскочить на кровати. Сердце бешено колотилось где-то в горле. Спросонья она не сразу поняла, что зазвонил мобильный телефон в кармане пиджака, лежащего рядом на стуле. Поэтому, выпутавшись из одеяла, Елена сперва побежала в прихожую, чтобы взять трубку, но, увидев там молчащий стационарный аппарат, окончательно пришла в себя.

Вернувшись в комнату, женщина достала мобильник из кармана и убедилась, что кто-то звонит ей с незнакомого мобильного номера. «Игорь Львович! – решила она. – Прочитал характеристику наконец!»

Но голос в трубке, ответивший на ее осторожное «алло!», оказался женским. Елена тут же узнала его и обрадовалась:

– Александра, вы? А я думала, вы уже никогда не позвоните! Как дела?

– Ужасно, – лаконично ответила та.

– Что-то еще случилось?

Художница помедлила, обдумывая ответ. Когда она заговорила, собеседница насторожилась. Слух Елены, ставший очень искушенным за время службы в отеле, мигом уловил лживые нотки, проскользнувшие в невинной, казалось бы, фразе.

– Нет, все нормально. Только адрес, по которому отправили панно, мне все еще неизвестен.

– А ведь у вас была какая-то версия? – припомнила женщина.

– Она провалилась. Более того, хозяин панно не желает со мной общаться.

Александра резко замолчала, будто собиралась сказать что-то еще, но передумала. Подождав немного, Елена осторожно спросила:

– Это правда очень… Очень важно для вас – найти панно? Простите, что задаю такой глупый вопрос…

– Еще важнее, чем прежде, – довольно загадочно ответила художница. – Вы не представляете, как все серьезно! Я уже обзвонила пол-Москвы, никто ничего не знает. И вот подумала, ведь панно увозили из вашего отеля… Вдруг случайно кто-то из персонала что-то видел, слышал… Хотя я ни на что уже не рассчитываю. Звонок вам – это жест отчаяния.

– Я, может быть, сумею узнать адрес у одного коридорного.

Елене пришлось сделать над собой усилие, чтобы выговорить эти слова.

Собеседница ахнула и зачастила:

– Правда, нет, правда?! Скорее узнайте, умоляю! Сейчас у меня денег нет, но в самые ближайшие дни я вам заплачу! Вы останетесь довольны! Не хочу обсуждать это по телефону!

– Мне денег не нужно, и так уже у вас заняла. А вот Сергей, так зовут этого проходимца, наверняка задаром ничего не скажет. Мне, например, он предлагал этот адрес в обмен на хорошую характеристику. Метит на место ночного портье.

– И вы…

– Я отказала, конечно. Терпеть не могу этого хлыща!

Александра издала короткий страдальческий стон, и женщина поспешила ее успокоить:

– Не сомневайтесь, уже этим вечером адрес будет у вас. Я постараюсь на него нажать.

– Вечером?! – воскликнула художница. – Это слишком поздно!

– А что может случиться?

– Могут еще кого-нибудь убить!

Александра почти выкрикнула эти слова и вновь резко замолчала, будто кто-то зажал ей рот. Но страх, мучивший ее, передавался собеседнице незримо и беззвучно, будто телефон излучал некие токи. Елена тоже не торопилась прервать паузу. Ей становилось все яснее, что художница о многом умалчивает. «Она знает, почему убили бельгийца. Определенно, знает. Но не желает об этом говорить».

– Вы считаете… Может такое произойти? – наконец проговорила Елена. – Это опасная история?

– Она вдруг стала очень опасной, – упавшим голосом подтвердила Александра. – Давайте увидимся скорее.

– Возникает вопрос, стоит ли мне в это ввязываться? У меня девятилетний сын.

– Вас не тронут! Пока убивают только тех, кто имеет непосредственное отношение к панно!

Когда Елена осознала услышанное, у нее перед глазами все на миг угрожающе расплылось.

– Вы хотите сказать, что еще кого-то…

– Жену моего клиента, – вынужденно призналась Александра. – Хотя она просто подвернулась убийце под руку, о панно узнала за несколько часов до смерти.

– Когда это случилось?

– Вчера утром. С тех пор я не появляюсь в своей мастерской. Я боюсь, понимаете? Парень, который это сделал, узнал у одной слишком болтливой дамы, где я живу!

– Парень? Что за парень?

Елена сделала над собой усилие и собралась. Нехорошая муть, наполнившая голову, исчезла, мысли приобрели необыкновенную остроту, словно она проспала целые сутки, а не какие-то жалкие полтора часа.

– Молодой парень, лет двадцати. – Александра отвечала охотно, было ясно, что ей не перед кем излить душу и поделиться своими страхами. – Хитрый, ловкий, как дьявол! Он взломал окно в квартире моей подруги Кати, любовницы клиента. Окно взломано точно так, как в отеле, я сразу это заметила. А в квартире не было ни панно, ни подруги – к счастью для нее. Зато туда занесло жену клиента, она накануне видела сюжет в новостях с комментариями своего супруга и устроила ему по этому поводу разнос. Наверное, решила выяснить наконец отношения с Катей… А нарвалась на убийцу.

– Вам его описали? – взволнованно перебила Елена.

– Не слишком детально. Приветливый, интересный – это со слов консьержки. И видно, такой, что к черту в душу влезет. Очень изворотливый. Прикинулся любовником Кати, еще и записку от ее имени нацарапал, что ее не будет несколько дней, и сумку с вещами из квартиры как бы между прочим вынес. А там безделушек на несколько миллионов рублей. Катя, дура, плачет, а что смерти избежала, до нее никак не доходит.

– Я убеждена, что бельгийца убил тот же самый парень, – твердо сказала Елена. – В отеле он прикинулся фанатом американской рок-группы, которая у нас жила в те дни. С этих поклонников спрос невелик, а порядка от них не жди – ну, он под таким соусом и проскочил безнаказанно. Забрался по балконам, только не на пятый этаж, где жили американцы, а на шестой, к вашему курьеру. Пытался открыть балконную дверь, но бельгиец явно оказал сопротивление изнутри. Тогда он взломал окно, влез и убил его. Потом попытался бежать тем же путем, но на балконе пятого этажа его заметила горничная, убиравшая номер. Она подняла тревогу, парня схватили, а он как ни в чем не бывало выдал себя за фаната, решившего разжиться бесплатными сувенирами в номере кумиров. Его и вышвырнули пинком под зад, даже милицию не стали вызывать. Тут нужна огромная наглость и даже актерский талант – разыгрывать комедию, когда этажом выше лежит только что убитый тобой человек.

– Это он, точно он! – выдохнула Александра. – Тоже совсем молодой?

– Лет двадцати. Средний рост, спортивное сложение, короткие темные волосы. Все время улыбался. Да ведь вы его должны были видеть!

– Как, когда?! – испуганно выдохнула художница.

– Вечером в среду, когда поднимались в лифте на шестой этаж. На третьем к вам подсел портье. На пятом лифт снова остановился, двери открылись, и вы наверняка увидели, как из номера 517 служащие под локотки выводят молодого парня…

– Я была так поглощена предстоящей встречей, что не обратила бы внимания, даже если бы они слона на веревочке выводили!

– Жаль… Вы бы хоть знали, кого вам бояться. А я вот чего не понимаю – почему бельгиец не поднял шума, когда убийца лез к нему в номер? Он ведь молча держал дверную ручку изнутри, пока та не сломалась, значит, увидел парня на балконе вовремя! Ведь можно было позвонить, закричать, выбежать в коридор!

Она вдруг осеклась, живо увидев коридор шестого этажа, пустой, мягко освещенный хрустальными плафонами, бросающими радужные блики на стены и потолок. Вечер среды, приблизительно пятнадцать минут одиннадцатого. В коридоре ни души, но Елене, только что закончившей телефонный разговор за стойкой портье, вдруг померещилось некое движение. Она ошиблась – все двери были закрыты, в коридоре никто не появился. Но на ручке двери 617-го номера слабо раскачивалась красная пластиковая табличка на цепочке. «Ее только что повесили. Теперь понимаю, это сделал убийца. Открыл дверь, может, собираясь сбежать, высунулся – я ведь заметила кого-то боковым зрением – увидел меня и не решился. Тогда повесил табличку, чтобы иметь запас времени… Бельгиец к этому моменту был уже мертв! Значит, его убили между десятью и десятью пятнадцатью вечера». Елена вспомнила, что так и не позвонила следователю, решив, что в субботу с ним трудно будет связаться. «Хотя я ведь даже не попыталась!» Молодой, похожий на студента следователь, приезжавший в отель в среду вечером, не внушил ей доверия. У нее почему-то возникло ощущение, что он не только не обрадуется результатам ее собственного расследования, но и оборвет ее, возможно, очень грубо.

Александра, также на минуту замолчавшая, откашлялась и проговорила:

– Да, очень странно, что курьер не кричал. Вы уверены, что он видел, как убийца пытается влезть к нему с балкона?

– Я не могу иначе объяснить сломанную ручку. Они боролись через дверь.

– А если ее сломали раньше? Если курьер в тот момент спал или закусывал перед телевизором в соседней комнате, ничего не видел и не слышал?

– Я бы знала о поломке. Мне докладывают даже о таких мелочах, как треснувшая пепельница или прожженный сигаретой диван. Вообще-то это дело старшей горничной, но все идут ко мне. Потому что та просто посылает на три буквы и заставляет платить из своего кармана, а я пытаюсь всем помочь. Дура я! – с неожиданной злостью подытожила Елена.

– Тогда у меня есть догадка, почему он не кричал… – еле слышно, будто про себя, пробормотала художница. И уже громче спросила: – Вас вызывал следователь, ну, тот мальчишка, с которым я сцепилась тогда?

– Нет. Похоже, ему и так все ясно. Или же он совсем нелюбопытен. Я уже сама собираюсь с ним связаться…

– Не надо! Не высовывайтесь!

Резкий приказной тон собеседницы покоробил Елену. Впрочем, Александра тут же поняла свою оплошность и извинилась:

– Простите, я сама не своя. Голова кругом. Сегодня утром общалась с другим следователем, который занимается убийством жены моего клиента. Убийство жены моего клиента – звучит, как название какого-то французского фильма восьмидесятых годов.

Она отрывисто рассмеялась, и Елена услышала в этом смехе дребезжащие истеричные нотки.

– Я вам вот что скажу, – все так же неестественно весело продолжала Александра, – никто из этих господ на самом деле не понимает, с чем столкнулся. Тот мальчишка-следователь, который приезжал в отель, наверняка думает, что интуриста хотели ограбить. Второй – постарше и посерьезней, у него и версия сложнее. Он, кажется, считает, что тут имеет место заказное убийство, и заказчица – Катя. Алиби у нее железное – это ему подозрительно, обчистили ее – еще подозрительней, наверняка унесли драгоценности для вида. И я не завидую сейчас Кате… Хотя по сравнению со мной она просто счастливица.

– Тогда тем более нужно немедленно с ними связаться, ведь убивал в обоих случаях один и тот же человек!

– Молчите, говорю вам! Придет время, и вы все расскажете, но сейчас просто молчите! И я буду молчать! Иначе они скрутят мне руки, и тогда все кончено! Что нужно сделать немедленно – так это добраться до панно! Времени нет!

– Если вы мне ничего не расскажете, я не буду вам помогать, – решительно заявила Елена, которой надоели недомолвки. – У вас имеется свой интерес найти панно, ну так ищите. У меня стимул нулевой. Мне проблемы не нужны.

– Что, что?! – заволновалась художница. – Вы же обещали!

– Приезжайте в девять часов в отель, позвоните мне, я вас проведу внутрь и познакомлю с Сергеем, – перебила ее Елена, окончательно решившая не вмешиваться в это темное дело, которое пугало ее все больше. – С ним и договаривайтесь. И возьмите хоть какие-то деньги, на тот случай, если я его не уломаю даром.

Александра попыталась передвинуть встречу на более раннее время, выиграть хоть пару часов, но собеседница стояла на своем. Когда Елена выключила телефон и взглянула на часы, стрелки приближались к четырем. Женщина вновь забралась в постель, укрылась с головой и попыталась уснуть. Она так вымоталась, что это неожиданно получилось, несмотря на вихрь обуревавших ее мыслей, вызванный звонком Александры.

Им не пришлось созваниваться в девять вечера. Елена еще издали, со стоянки, увидела сухощавую мальчишескую фигурку, судорожно шагавшую взад-вперед перед входом в отель. Александра сильно сутулилась и смотрела только себе под ноги, будто что-то потеряла. Женщина негромко окликнула ее, не доходя шагов десяти, и когда та подняла голову, поманила ее к себе. Елене не хотелось, чтобы ее видели с художницей служащие отеля, которых в этот час в холле первого этажа бывало всегда очень много.

– Что? – отрывисто спросила Александра, подойдя вплотную.

– Давайте зайдем через служебку. Там глаз меньше.

– Как скажете, – бросила та, покорно устремляясь вслед за ней.

Елена показала пропуск охраннику на служебном входе, и хотя видела, что Никита собирается с ней заговорить, отмахнулась, указывая на свою спутницу:

– Мне сейчас некогда! Все вопросы после!

Они прошли по длинному коридору, вызвали лифт. Пока он спускался, Елена оглянулась на пост охраны. Никита покинул свою стеклянную клетку и стоял у турникета, глядя вслед женщинам.

– Им бы только жаловаться на всякую ерунду, – в сердцах проговорила она. – Вы себе не представляете, какой чепухой приходится заниматься! Даже стыдно бывает. Никита, правда, никогда еще ко мне не приставал, но, видно, сегодня решил начать.

Александра пробормотала в ответ что-то неразборчивое. Вряд ли она вообще слушала. У нее был отрешенный и вместе с тем целеустремленный вид, какой бывает у спортсмена перед ответственным прыжком или забегом. Елена взглянула на нее и поняла, что разговаривать на отвлеченные темы бесполезно. Она, собственно, не собиралась жаловаться, но нервность спутницы передалась ей, и хотелось говорить хоть о чем-нибудь, чтобы не было страшно. «А почему меня так трясет? Что мне может угрожать? И куда я так спешу? Можно было задержаться на секунду у поста, ведь Никита хотел сказать что-то. Может, сообщить, что меня уволили и мой пропуск аннулирован. Вполне возможно».

– Знаете, нам повезло, что мы проскочили вахту, – сообщила она Александре, снова нажимая кнопку вызова. Лифт безнадежно застрял где-то наверху. – Меня могут уволить не сегодня, так завтра. Или уже уволили, я не знаю.

– Что? – переспросила художница до того равнодушно, что Елена отвернулась.

Лифт наконец пришел. В нем прибыла молоденькая горничная, выкатившая тележку с грязным бельем, связанным в огромные узлы. Елене показалось, что глаза девушки заплаканы, но тут мог сыграть шутку неяркий подвальный свет. «А может, Вера ее отчитала, она любит терзать новеньких!» Женщины вошли в лифт, и Елена нажала кнопку шестого этажа.

– Спросим у тамошнего портье, где может быть Сергей. Они враги, и всегда все друг про друга знают, – сообщила она Александре.

Но ее расчет не оправдался. В холле шестого этажа было пусто, даже лампа за стойкой поста не горела. Елена уже не сомневалась, что произошло нечто серьезное. В такое время – в девять вечера, самое начало смены – Андрей Николаевич никогда не позволял себе прогуливать. «Значит, он внизу, у начальства, и Сергей явно там же. Сцепились не на жизнь, а на смерть. И наверняка управляющий захочет увидеть меня тоже!»

– Тогда поступим вот как. – Елена старалась сохранять бодрый уверенный вид, хотя на душе у нее кошки скребли. – Вы подождите здесь, вон в уголке стоят кресла, а я поищу старшую горничную. Она доставит мне этого коридорного в две минуты. Он с ней все-таки считается.

– Нет, – пробормотала Александра, затравленно озираясь. – Я пойду с вами.

– Как хотите, – вынужденно согласилась женщина.

В ней все больше крепла уверенность, что по отелю недавно пронеслась некая буря. В коридоре было абсолютно пусто – ни горничных, обычно сновавших в это время туда-сюда, ни коридорных, ни официантов, которые привозили ужин в номера. «Если бы мы вошли через главный вход, я бы все уже знала!»

Они спустились на четвертый этаж, где в конце коридора располагалась бельевая Веры. И здесь служащих как помелом вымело, до портье включительно. Встречались только постояльцы, и хотя вели они себя совершенно обычно, Елене уже казалось, что и у них какой-то странный вид.

Она постучала в дверь бельевой и негромко произнесла:

– Вер, это я.

Ответа не последовало, но Елена отчетливо расслышала резкий скрип пружин раскладушки.

– Вера? – вопросительно произнесла она. – Срочное дело… На две минуты… Открой, пожалуйста.

Теперь за дверью стояла нерушимая тишина.

– Там кто-то есть, – шепнула ей на ухо Александра.

Елена мотнула головой в знак согласия и вдруг смутилась до того, что покраснела. Ей пришло в голову, что Вера наверняка использует бельевую в качестве места свиданий с красавцем-барменом.

– Я зайду через десять минут, или позвони мне, когда сможешь, – сказала она, обращаясь к двери, остро чувствуя неловкость. – На этажах все как передохли.

– В замке ключ! – снова выдохнула ей в ухо спутница.

В замочной скважине действительно торчал ключ с брелоком, на котором большими синими буквами было написано «бельевая». Тот самый ключ, копии которого, по словам старшей горничной, ни у кого в отеле не было. «Это неосторожно с ее стороны! – мелькнула первая мысль. Вторая пришла незамедлительно. – Вряд ли там сама Вера. Она бы так не просчиталась!»

Еще раз постучав, уже для проформы, Елена нажала ручку и отворила дверь. В глаза брызнул яркий свет. Александра, стоявшая у нее за спиной, вскрикнула. Сама Елена не сумела выдавить ни звука.

Вера стояла за стеллажом, вытянув вперед обе руки так, что локти опирались на полку, чистое белье с которой было без церемонии сброшено на пол. Ее смертельно-бледное лицо, видневшееся между двумя пустыми полками выше, походило на маску. В судорожно сцепленных руках она держала пистолет, направленный в сторону двери. Самым ужасным было то, что Вера явно не узнавала приятельницу. Ее голубые глаза казались темными оттого, что расширились зрачки, губы дрожали.

Елена обрела дар речи, сообразив, что старшая горничная находится в таком состоянии, когда может выстрелить из непонятно откуда взявшегося оружия.

– Верка, что ты?! – вскрикнула она, умоляюще прижимая руки к груди. – Да это я!

– Не подходи, – прорычала та, не меняя позы.

– Ты с ума сошла? Что случилось? Откуда у тебя пистолет?

– Закрой дверь с той стороны!

– Ну, хорошо. – Елена попятилась, тесня спиной Александру, не догадавшуюся отступить назад. – Мне, в общем, ты и не нужна.

Она пыталась говорить шутливым тоном, чтобы хоть как-то разомкнуть страшное напряжение, повисшее между ними. У Веры по-прежнему тряслись губы, будто она безмолвно и очень быстро что-то бормотала.

– Я искала Сергея. У меня к нему дело.

– Сергея? – Вера вдруг содрогнулась всем телом и едва не выронила пистолет. – Ты искала Сергея? Так ты ничего не знаешь?

– Я только что пришла. Что тут стряслось, наконец?

– Сергея убили. – Выговорив эти слова, старшая горничная поморщилась, как от сильной боли. Она судорожным движением освободилась от пистолета, со стуком положив его на полку, и расплакалась, растирая тыльной стороной ладони подводку, которой, как всегда, были щедро обведены ее глаза.

Елена бросилась к ней:

– Убили?! Как убили?! Здесь, у нас?!

– Нет, на улице, в его машине. Ну, ты знаешь, у него была старая «пятерка», ему ее не разрешали парковать у отеля, так он ставил свою развалюху в переулках. Должен был сегодня прийти на работу в семь, но не пришел. Кто-то из наших тоже поставил машину в переулке, вышел, видит – «трахома» Сергея впереди. Подошел, а передняя дверца, с пассажирской стороны, приоткрыта. Заглянул, а Сергей лежит внутри мертвый. Игорь Львович милицию сам вызвал, когда ему доложили. И тебя требовал, как только ты появишься.

– Я тут при чем? – Елене вдруг стало жарко от прихлынувшей к голове крови.

– Игорь Львович утром дал почитать твою характеристику Сергею. Так тот потом целый час ходил по отелю, всем твердил, что он тебя убьет вечером. А убили его!

– Ну не я же! – Женщина сорвалась на крик. Обернувшись к Александре, ища у нее поддержки, она обнаружила, что та стоит, глядя в одну точку, сощурившись, что-то напряженно обдумывая. Испуганной она не выглядела, но вид у нее был чрезвычайно мрачный.

– Я понимаю, что не ты, – всхлипнула Вера, тоже начавшая поглядывать на незнакомку. – Но Игорь Львович был в такой ярости! Он даже сказал… С ума можно сойти!

Она понизила голос, продолжая бросать на Александру опасливые взгляды.

– Он сказал, что того бельгийца тоже могла убить ты! «Тоже», представляешь?! Что человек ты новый, мы ничего о тебе не знаем. Пришла с улицы! Ты ведь обнаружила бельгийца, а перед тем долгое время одна находилась в холле на шестом. Могла сто раз его застрелить и пистолет спрятать. А окно открыла для видимости, будто убийца тем путем убежал.

Елена задохнулась, не находя слов для возражения. Но тут за нее неожиданно вступились.

– Бред сивой кобылы! – вдруг очень громко произнесла доселе молчавшая художница.

– Вот именно! – выдавила Елена. – Кстати, о спрятанном пистолете… Откуда у тебя оружие, Вера?

– В том-то и дело! – снова зашептала та, округляя глаза. – Пистолет мне только что принесла горничная, она убирала 517-й люкс. Девчонка его нашла на балконе, под матрацем шезлонга – заткнули снизу за резинку чехла. Я сразу вспомнила о фанате, которого поймали на том балконе. Помнишь, ты говорила, он может оказаться убийцей? Похоже, ведь так и есть!

Елена подошла к стеллажу и, осмотрев пистолет, прикрыла его наволочкой.

Отчего-то ей сразу стало намного спокойнее. Повернувшись к Александре, она с сожалением развела руками:

– Видите, что тут происходит! Теперь мне все-таки придется поделиться своей версией с милицией.

– Милиция у Игоря Львовича, – поддакнула Вера.

– Что ж, – Елена одернула пиджак и взглянула в зеркало, – придется идти. Простите, что не смогла помочь. Вера, возьми пистолет и иди со мной. И горничную, которая нашла оружие, зови.

– Ой, как я такие разбирательства ненавижу! – протянула та и опасливо взглянула на наволочку, которой было прикрыто оружие. Поняв этот взгляд, Елена сама осторожно взяла с полки сверток.

Александра последовала за женщинами к лестнице запасного выхода.

Казалось, она двигается бездумно, по инерции. Художница уже собралась спускаться вслед за ними по лестнице, но Елена вовремя ее остановила:

– Вы тоже хотите пообщаться с милицией?

– Нет! – Александра сразу отступила, расширив глаза, будто вдруг проснувшись. – Я просто выбита из колеи. Окончательно.

– Если хотите, подождите меня в кафе на третьем этаже, – предложила Елена, сжалившись. Она видела, что Александра находится в полуобморочном состоянии. «Неудивительно – все планы рухнули, адрес ей теперь не узнать. Пропало панно. Да еще одно убийство. Еще… Одно…» – Послушайте, что вы об этом думаете? – спросила она, понизив голос до шепота. Вера, уже спустившаяся на пролет, едва ли могла ее слышать. – Об убийстве коридорного? Ведь он знал адрес… Вдруг это связано…

– Я же вас предупреждала, что могут еще кого-нибудь убить, – так же шепотом ответила Александра. – Убеждена, что связано. Он третий. Но самое страшное, что никто из этих троих не имел ни малейшего касательства к тайне, которая их убила. Не имел даже слабого представления о ней!

– А вы имеете? – решилась спросить Елена.

– Это я все открыла, – с нескрываемой гордостью заявила художница. – Я одна. И это на меня убийца на самом деле ведет охоту. Только я ему и опасна. Ему или тому, кто его нанял.

Вера, спустившаяся уже на третий этаж, окликнула приятельницу, и Елена заторопилась. Она была даже рада тому, что их прервали. Ее так и тянуло заглянуть в омут, попросить рассказать все. Но узнать что-то значило тоже встать под удар вездесущего убийцы, так легко преодолевающего преграды, втирающегося в доверие к кому угодно. «Лучше находиться в полном неведении… Хотя все трое погибших, по словам Александры, как раз ничего не знали…»

Глава 10

Вера осторожно постучалась в кабинет Игоря Львовича. Елена стояла чуть позади, держа перед собой на вытянутых руках белоснежный сверток. «Будто хлебсоль подношу, – мелькнуло у нее в голове комическое сравнение. – Вот глупость… Пришла оправдываться, что не я убила этого мальчишку!» Женщина пыталась настроиться на иронический лад, но ей было страшно. Прежде всего потому, что Елена сознавала свою уязвимость. «Характеристика!» Она вспоминала отдельные выражения оттуда, и вдоль позвоночника пробегал колючий холодок.

Игорь Львович отворил дверь сам и, оглядев женщин, кивнул:

– Елена Дмитриевна, зайдите. Верочка, подожди. Я тебя вообще не вызывал.

– Она хочет кое-что рассказать, об убийстве, – возразила Елена, которой очень не хотелось отдуваться в одиночку.

– Я ничего не знаю! Ничего! – затараторила Вера, отступая от двери. – Мне принесли пистолет, и я его сдаю! Но я ничего не знаю! Люда нашла, Люда пусть и рассказывает!

– Пистолет?! – Управляющий покрутил шеей, словно воротничок рубашки вдруг сделался ему тесен. – Так, зайдите обе.

В кабинете, кроме него, сидели двое мужчин. Одного Елена сразу узнала.

Это был тот самый молодой следователь, который приезжал, когда убили курьера. Он, увидев Елену, также узнал ее и поздоровался. Второй мужчина, лет пятидесяти, с резкими чертами лица и зачесанными назад седеющими черными волосами, даже не кивнул женщинам, разглядывая обеих с неприятной пристальностью.

– Садитесь, дамы, – с глубоким горестным вздохом предложил Игорь Львович, явно чувствовавший себя очень скверно. Его лицо, и всегда-то нездорового цвета, сейчас было землисто-серым. – Какой там еще пистолет вы нашли?

– Вот. – Елена со стуком положила сверток на стол.

Молодой следователь отогнул угол наволочки и, осмотрев оружие, вопросительно поднял брови:

– И где вы это взяли?

– Я думаю, это тот самый пистолет, из которого в среду вечером застрелили бельгийца. – Елена старалась говорить как можно короче и суше. – Горничная только что его нашла на балконе пятого этажа, номером ниже. Убийца, очевидно, спрятал там оружие, когда бежал через балконы, тем же путем, каким пришел.

– Что за история? – подал голос незнакомый мужчина. – О чем вы рассказываете?!

– А это мое дело, Аслан Ибрагимович, – услужливо сообщил следователь. – Убийство гражданина Бельгии, представителя курьерской фирмы. Об этом еще сюжет по всем каналам прошел.

– Очень интересно, – произнес его коллега, впрочем, без тени интереса. – Но давайте-ка сперва с сегодняшним убийством разберемся. Оружие прибери.

Парень бросился заворачивать пистолет обратно в наволочку, а затем в прозрачный полиэтиленовый пакет, извлеченный из кейса, прислоненного к ножке стула. Елена отметила, что он сильно нервничает. Спрятав сверток, парень с неудовольствием бросил в ее сторону:

– Я, между прочим, вас для дачи показаний только на понедельник вызываю. Вам завтра должны были позвонить.

– Ну, извините, что пытаюсь помочь! – не выдержала Елена. – Я столько раскопала! Сомневаюсь, что вы, ни разу со среды тут не появившись, узнали хоть что-нибудь!

– Думаете, вы одни у меня? – фыркнул тот.

– Спокойно, Максим, не пугай свидетельницу, – остановил его Аслан Ибрагимович. Перепалка молодого коллеги с Еленой неожиданно привела его в веселое расположение духа. Он заулыбался, что, впрочем, ничуть не смягчило выражения его лица. – Радоваться надо, когда кто-то хочет с нами сотрудничать. Обычно бывает наоборот. Вы, как я понимаю, Елена Дмитриевна Мамлеева, – повернулся он к Елене, – помощник администратора? Я уже о вас наслышан в связи с характеристикой покойного. Прочитал… Признаться, вы сильные выражения использовали…

Женщина перевела дух и приказала себе успокоиться. Ей даже удалось улыбнуться в ответ:

– Да, мне пришлось сочинять эту бумажку… Волей-неволей. Это моя обязанность. Я всячески пыталась убедить руководство, что Сергей не годится для должности ночного портье.

– У вас с ним была личная вражда?

– Нет. – Елена даже на полсекунды не замешкалась, понимая, что любое промедление сработает против нее. – Но я часто делала ему внушения. Он был груб, развязен, часто позволял себе лишнее… И многое другое. В характеристике все сказано.

– Я был просто потрясен, когда это прочитал, – не выдержал Игорь Львович, беря со стола исписанный лист бумаги, который Елена сразу узнала. – Я же вас предупредил, что это чистая формальность, достаточно нескольких слов… Если начальство его кандидатура вполне устраивала, вам-то какое дело?! Нет, вы все сделали по-своему. Это просто хулиганство!

– Но я не могла врать, – возразила Елена. – Может, в некоторых выражениях действительно перегнула палку… Прошу прощения, если так.

Игорь Львович с досадой отмахнулся и заходил взад-вперед, от окна к двери. Вера, стоявшая в углу навытяжку, в профессионально-заученной позе, поедала его глазами.

– Я ему дал прочитать ваше сочинение, и парень страшно расстроился. Даже слезы выступили. Конечно, вы многое преувеличили… Ну а если где и был грех, то по молодости это простительно. Наш бизнес такой – много искушений. С ангельскими крыльями тут, понимаете ли, нечего делать. – Управляющий вдруг опомнился, бросив осторожный взгляд на внимательно слушавших представителей закона, и торопливо закончил: – А Сергей на свою зарплату, между прочим, мать и сестру-инвалида содержал. Теперь остались без кормильца! Довольны?

– Вы так говорите, будто я его убила! – возмутилась женщина. – Я даже не знаю, как это произошло, когда! У меня, может, есть алиби!

– Да что вы, – вмешался Аслан Ибрагимович, – никто вас не обвиняет. Просто факты странно так сошлись. Сперва эта ваша убойная характеристика, а через несколько часов его насильственная смерть. Характеристика получилась вроде эпитафии. Да только такие слова на могилах не пишут. А у вас есть соображения, почему его могли убить?

Елена тут же припомнила предостережения Александры. «Не высовывайтесь! Никто из этих господ следователей не понимает, с чем столкнулся! Мне скрутят руки, и тогда все будет кончено! Придет время, и вы все расскажете, но сейчас просто молчите!»

– Он занимался сводничеством, оказывал сексуальные услуги богатым клиенткам и попутно пытался их шантажировать, – выговорила она, чувствуя на себе перекрестный огонь четырех взглядов. – Полагаю, кто-то мог иметь к нему встречный счет.

– Ну что ж, – бодро откликнулся Аслан Ибрагимович, – ваша позиция ясна. Давайте-ка вернемся к теме, которую вы сами хотели обсудить. Что там с пистолетом, балконом и бельгийцем?

Максим сделал резкое движение, но достаточно было одного взгляда старшего следователя, чтобы он замер на стуле. Елена, подбадриваемая наводящими вопросами, рассказала все, что ей удалось узнать, выстроив полную картину трагедии, случившейся в среду вечером. Она изложила даже свою версию насчет качавшейся на дверной ручке таблички и связи этого факта с моментом убийства.

– Подумайте, как все у вас толково сложилось, – одобрил ее Аслан Ибрагимович. – Хронология просто безупречная. Ловко вы насчет фаната догадались! Главное, что подтверждается ваша версия, пистолет-то нашли как раз на балконе 517-го номера!

Он несколько преувеличенно восхищался, Максим заметно нервничал, зато Игорь Львович был шокирован услышанным. Осознав, что начальник охраны арестовал было убийцу, но тут же отпустил его, даже не вызвав милицию, он переменился в лице так, что подскочившая к нему Вера забеспокоилась:

– Игорь Львович, воды? Может, корвалолу накапать?

– Давай, – пробормотал тот, шевеля серыми губами. – И знаешь что, сбегай-ка за Глебом Ивановичем. Я его еще не видел сегодня. А хотелось бы!

– Да ведь у него отгул!

– Очень кстати! Он ведь мне даже не доложил толком про этого фаната! – Управляющий обращался к Аслану Ибрагимовичу, в то время как Вера суетилась у него за спиной, звеня графином и стаканами, с преувеличенно серьезным видом отсчитывая пахучие капли из флакончика с лекарством. – Просто сказал, что к американским музыкантам пытался проникнуть поклонник, его вовремя схватили и выбросили из отеля вон! Я думал, у парня хоть документы проверили!

Старшая горничная метнула Елене быстрый многозначительный взгляд, который та сразу поняла. «Врет, он все знал в деталях. Просто не захотел поднимать шума. Это же его девиз!»

– Начальник охраны будет обязательно наказан, – так же взволнованно продолжал Игорь Львович. – Думаю, без выговора уже не обойдемся. А биография у него безупречная, ни одного взыскания! Но что же делать?! Отпустил убийцу! Елена Дмитриевна, мне остается поблагодарить вас за бдительность.

– Рада стараться! – Против ее воли слова прозвучали саркастично.

Оба следователя синхронно повернули к ней головы, как подсолнухи к солнцу. Аслан Ибрагимович с жутковатой приветливостью произнес:

– Смотрите, в среду у вас убили бельгийского туриста. В субботу – коридорного. Два трупа за четыре дня. Многовато даже для Ярославского вокзала. А уж для отеля вашего класса подавно… Вы между этими событиями никакой связи не усматриваете? Я полагаюсь на вашу наблюдательность…

В этот миг у женщины появилось отчетливое ощущение, что этот человек с пронзительным взглядом каким-то образом проник в ее тайные мысли и сумел заметить, что она о многом молчит. «Не выдумывай, он ничего не может знать!» – оборвала она себя и отрицательно покачала головой:

– Вряд ли убитые общались. Разве что когда Сергей багаж в номер привозил…

– Он в этом не участвовал, – вмешалась Вера, протянув управляющему стакан с лекарством. – Багаж грузили другие ребята, а я руководила. Там был негабаритный ящик.

– Значит, они вообще не контактировали?

– После того как бельгиец заселился, он никуда не выходил, – с готовностью ответила Вера, довольная тем, что может быть полезной. – Через полчаса после заселения заказал ужин в номер. Больше никак себя не проявил.

– Что ж, если так, у меня больше вопросов не будет. – Аслан Ибрагимович жестом отпустил обеих женщин.

Только когда Елена оказалась в коридоре, она поняла, как сильно волновалась. У нее мелко, противно дрожали пальцы. Вера, куда больше опасавшаяся этого разбирательства, напротив, выглядела спокойной.

– Куда ты теперь? В кафе на третий? – спросила она у приятельницы, поправляя высокую прическу-башню, закрученную на макушке по последней моде.

– А ты все слышала? – вопросом ответила неприятно удивленная Елена. Ей-то казалось, что она почти шептала, назначая встречу Александре, причем Вера совсем не прислушивалась.

– Кто эта дамочка? – парировала Вера.

Женщины поглядели друг на друга и одновременно рассмеялись. Впрочем, смех старшей горничной прозвучал как-то натянуто.

– Если мы так и будем сыпать вопросами без ответов, сможем попробоваться в юмористическое шоу, – сказала Елена. – Там так же все не смешно. Женщина, которую ты видела, должна была встретиться с бельгийцем в тот вечер, в среду. Это для нее он привез панно.

– Вот как… – протянула Вера. – А что ей от тебя нужно? Вы о чем-то страшном шептались… Смотри, влипнешь в историю, потом костей не соберешь! Видишь, что творится! И все началось в тот самый вечер. Сергея вот убили… Почему? Ты не знаешь?

Елена отвела глаза, чтобы не встречаться с пытливым взглядом старшей горничной, и двинулась к лестнице. Та, как приклеенная, следовала за ней.

– Зачем она сюда явилась? – спросила Вера, вслед за приятельницей поднимаясь по ступенькам. В ее голосе звучала настоящая тревога, и когда Елена обернулась, лицо Веры поразило ее непривычной серьезностью.

– Понимаешь, ей надо было узнать, куда увезли панно. – Женщина больше не видела смысла что-то скрывать от своего единственного друга в этом отеле. – Сергей похвалялся, что знал адрес. Даже предлагал мне его в обмен на хорошую характеристику, да я отмахнулась. А для нее это важно. Она надеялась его расспросить… Для нее это страшный удар.

Елена поднялась еще на несколько ступеней, но вдруг почувствовала, что ее схватили сзади за полу пиджака. Удивленная, женщина резко обернулась:

– Что за номера?

– Его могли убить потому, что он знал адрес? – прошептала Вера.

«И она догадалась! – молнией пронеслось в голове у Елены, пока она глядела на бледное, будто сведенное судорогой лицо собеседницы. – Даже для нее это очевидно. Если следователь узнает об этом злосчастном адресе, водить его за нос уже не получится!»

– Ну что ты, – с натянутой улыбкой сказала Елена. – Какая глупость. Бельгийца убили по одной причине, а Сергея – по другой. Следователь прав: то, что убийства произошли друг за другом, наводит на мысли. Но связи тут никакой нет.

– Что-то не так с этим панно? – Вера будто ее не услышала.

«У нее дьявольское чутье, второй десяток лет мотается по гостиницам, каждый день невольно решает психологические шарады. Ее трудно обмануть. На уровне инстинкта она понимает все!»

– Не выдумывай, – отмахнулась женщина. – Все очень просто. В последний момент панно передали реставрировать другому мастеру, и эта художница ужасно расстроена. Хотела поехать, поговорить с коллегой… Теперь уж не получится. Только в Москве и области сотни частных мастерских, не будет же она проверять все!

Вера слушала с самым недоверчивым видом, хмурясь и разглядывая лак на ногтях. Наконец она подняла голову:

– Предположим… Хотелось бы верить, что эти две смерти не связаны. Но, Лена, смотри… Если ты что-то сейчас от меня скрываешь, лучше признайся! Я одна двоих детей воспитываю, между прочим!

– Да ты тут при чем? – воскликнула Елена.

– При том, что я знаю адрес. Сергей мне все рассказал утром.

Им навстречу сверху спускались горничные. Наперебой щебеча, девушки миновали площадку третьего этажа и, внезапно увидев свою начальницу, разом замолчали, как будто кто-то перерубил ножом их звонкие голоса. Дав девушкам время спуститься, Елена взяла подругу под руку:

– Ты ведь поможешь этой художнице? Правда, она того заслуживает.

– Я боюсь, – еле слышно ответила та.

– Опасности никакой нет… Кто-нибудь еще знает, что Сергей сообщил тебе адрес? – Она поздно поняла, что сболтнула совсем не то, что следует.

Вера отшатнулась, выдернув руку, ее раскосые глаза вмиг сделались округлыми.

– Значит, все-таки его убили из-за адреса?!

– Скажи мне адрес и забудь его! – упрашивала Елена, уже без надежды на успех. Вера впервые казалась такой напуганной. – Тебе ничто не угрожает. А если адрес узнаю еще и я – тем безопаснее! Ты же понимаешь, выданная тайна уже не имеет цены…

Аргумент, даже ей самой казавшийся слишком слабым, неожиданно подействовал. Вера, обдумав что-то, со вздохом покорилась:

– Может, и так. Но только ты не говори ей, что это я сообщила.

На этих условиях они и договорились. Старшая горничная, явно собиравшаяся сперва тоже заглянуть в кафе, чтобы поболтать со своим поклонником, исчезла, сославшись на неотложные дела. Войдя в зал, Елена увидела Александру за тем самым столиком в углу, где они встретились прошлый раз. Перед ней стояла большая чашка капуччино, до краев полная сливочной пеной. Художница не притрагивалась к кофе, дымя сигаретой и разглядывая потолок. В кафе было не протолкнуться, в этот час многие постояльцы назначали здесь встречи. Бармен сновал за стойкой, поднимая и опуская рычаги кофе-машины, разливая по рюмкам коньяк и ликеры. Елена подошла к диванчику, на краю которого примостилась Александра, и окликнула ее. Та находилась в такой прострации, что звать пришлось трижды.

– Идемте, я вас провожу, – сказала Елена, участливо касаясь ее плеча. Она в этот миг чувствовала себя кем-то вроде доброй волшебницы, явившейся помочь героине, попавшей в затруднение. Было очень приятно сознавать, что пара произнесенных тобой слов могут сделать кого-то счастливым.

– Да, мне тут нечего делать. – Александра выбралась из-за стола и покорно пошла к выходу вслед за ней. Когда они оказались в коридоре, Елена отвела художницу в самый его конец, к окну, осмотрелась и решила, что они находятся в недосягаемости для любопытных ушей.

– Хочу вас порадовать, – негромко сказала она. – Я все же узнала адрес. Записывайте или запоминайте, он очень простой – Сретенка, двадцать пять дробь два.

Александра смотрела на нее, слегка нахмурившись, будто ожидая продолжения. У нее было такое странное выражение лица, что Елена забеспокоилась, почуяв неладное.

– В чем дело? Адрес вам знаком?

– Бог ты мой, – низким голосом выговорила Александра, обретая наконец дар речи. – И бедного парня убили из-за ерунды… По этому адресу нет панно. Это тот самый дом, куда его, как я предполагала, должны были отвезти. Но в последний момент все изменилось, и оно отправилось в другом направлении.

Художница даже не выглядела сильно расстроенной, так глубоко было ее отчаяние.

Зато Елена разволновалась до того, что места себе не находила. Женщина терпеть не могла Сергея, ее мутило от наглого и беспринципного коридорного. Он, как была убеждена Елена, при случае пошел бы и на преступление, если бы об этом никто не узнал. Но его смерть выглядела трагической и нелепой – тем более трагической, чем более нелепой.

– Ужасно, – вымолвила она, прикладывая тыльную сторону ладони к горящему лбу. Елена ощущала легкий блуждающий жар во всем теле. Не то в нем была виновата хроническая бессонница, не то волнения последних дней. – Если его в самом деле убили из-за адреса, ничего ужаснее и не представишь. Выяснилось вот, что он содержал на свои заработки мать и больную сестру… И они его потеряли из-за такой чепухи, из-за пустышки…

– А если бы он знал настоящий адрес, его смерть вас бы не так огорчила? – искоса взглянула на нее Александра.

– Не хочу лукавить… Я вообще сперва не огорчилась, когда узнала об этом. Но… Погибнуть в двадцать с небольшим лет зря, из-за пары слов, от которых вы просто отмахнулись… Такого я бы и врагу не пожелала. Он, как выяснилось, не мне одной сообщил, что знает адрес. И концов теперь не найдешь – кому он признавался, кроме…

Она вовремя прикусила язык, вспомнив обещание, данное Вере, но Александра не заметила этой заминки. Она о чем-то напряженно размышляла, перестав слушать собеседницу. Рядом с ними внезапно открылась дверь номера, оттуда высунулась рассерженная пожилая дама в купальном халате.

– Нельзя ли потише? – брюзгливо бросила она. – Неужели нет другого места для совещаний?

– Простите. – Елена немедленно изобразила профессиональную улыбку. – Мы сию минуту уходим.

Она двинулась к лифту, намереваясь проводить Александру до самого выхода из отеля, как и обещала. Та следовала за ней по-прежнему молча. Они спустились на первый этаж, Елена отметила в холле небывало плотное скопление служащих. Все – горничные, коридорные, официанты – старательно делали вид, что заняты, но, очевидно, о чем-то совещались и чего-то ждали. Увидев Елену, многие повернулись к ней, но присутствие незнакомой женщины их сдержало. Уже оказавшись на улице, Елена перевела дух:

– Видите, что творится? Растревоженный муравейник. Хотя Сергея убили не в отеле, все сходят с ума. А я даже не спросила следователя, как это случилось! Ну все, давайте здесь простимся. Меня, как я заметила, многие ждут…

Они успели отойти от главного входа шагов на двадцать. Елена остановилась, повернувшись к своей спутнице, лицо которой в сгущающихся майских сумерках казалось более мягким и молодым. Александра кивнула в ответ:

– Не буду вас задерживать. Спасибо, что хотели помочь.

– Дважды, и оба раза напрасно, – напомнила Елена с печальной улыбкой. – Так же напрасно, как погиб этот парень…

– Он знал настоящий адрес.

Эти слова, произнесенные без всякого пафоса, очень просто, заставили женщину вздрогнуть. В этот миг Елена поняла, как жаждет окончания этого дела, до чего не хочет больше вникать в историю, которая становится все более опасной, убивая одного человека за другим. Казалось, след панно утерян, оно исчезло… И вот снова мелькнула пагубная надежда.

– Почему вы так считаете? – слегка охрипнув, спросила Елена.

– Убийца явился в квартиру на Сретенке вчера рано утром. Коридорного убили этим вечером. Зачем, спрашивается, приканчивать его из-за неверной информации, которой к тому же больше суток? Ваш Сергей явно знал настоящий адрес. Может, он что-то заподозрил, общаясь с тем парнем, и потому тот решил не оставлять свидетеля…

– Скорее, Сергей слишком упорно торговался, – предположила Елена. – И знаете, вы, скорее всего, правы, он знал что-то еще… Сергей собирался продать мне адрес за хороший отзыв, вам бы продал за деньги… А вот Сретенку упомянул даром, в присутствии одной моей сослуживицы. Может, у него оставалась карта в рукаве? Он еще собирался ее разыграть, и на его беду нашелся человек, который захотел его слушать. Но тогда остается вопрос, рассказал он что-то убийце или не успел?

– А у меня есть и еще вопросы. – Александра, щурясь, смотрела в сторону. Елена уже начала привыкать к ее манере говорить, не глядя на собеседника. Вначале это ее пугало. – Убийца мог следить за отелем до и после гибели курьера, мог видеть, как в четверг вечером увезли ящик с панно. Шофер или грузчик сказали бы ему настоящий адрес, если бы только сказали… Но он его не узнал. Зато каким-то образом заполучил адрес Кати и явился на Сретенку. Что ж, возможно, он немного осведомлен о личной жизни моего клиента, мог предположить, что из отеля панно отправится не к жене, а к любовнице. Но откуда он узнал, что существует некий коридорный, который готов продать настоящий адрес? Получается, он постоянно крутится около отеля, раз узнает такие детали.

– Может быть, – нехотя признала Елена.

– Будьте осторожны. – Собеседница взглянула наконец прямо ей в глаза. – Мне пора ехать… В мастерскую теперь боюсь соваться, живу у друзей в Подмосковье, а туда добираться два часа электричкой. Но я не собираюсь бросать поиски!

– Удачи вам, – искренне пожелала Елена.

– Спасибо… Это должна быть очень большая удача…

Глаза Александры в сумерках приобрели странное выражение и как будто начали слегка светиться, как у кошки. Она махнула рукой на прощание, повернулась и, устало стуча каблуками, направилась к проспекту. Елена смотрела вслед маленькой хрупкой фигурке, пока та не исчезла за углом. Женщине очень не хотелось возвращаться в отель на растерзание служащим.

Но в холле уже не оказалось и половины той возбужденной толпы, которую она застала несколько минут назад. Тому сразу нашлось объяснение – появился сам Игорь Львович. Завидев Елену, он жестом подозвал ее к себе:

– Где вы разгуливаете? Я вас искал! Почему ходите без телефона?

– Простите. Я забыла его в сумке, – спохватилась женщина. – А сумку оставила в машине!

– Черт знает что, – сквозь зубы выговорил Игорь Львович, нервно озираясь. – Вы в курсе, что бельгийца ограбили? Мне этот молодой сообщил напоследок. Украли золотые часы фирмы «роллекс», авторучку «паркер», тоже золотую, булавку из галстука с тремя рубинами и рубиновые запонки. В бумажнике тоже чисто – там, кроме кредиток, было до пятисот евро наличными. Следователю сегодня пришел по факсу отчет из Брюсселя, он делал запрос через тамошнюю полицию семье погибшего. Короче, пятно международного масштаба на нашей репутации.

Елена, нахмурившись, молчала.

– Правда, – продолжал тот, – согласно уставу, мы несем ответственность только за те вещи, которые сдаются нам на хранение, но факт остается фактом, мы теряем имя. По нарастающей! К нам милиция как на работу приезжает.

– Я-то что могу сделать? – не выдержала женщина.

– Подтяните служащих! – Игорь Львович встряхнулся, расправляя свои неширокие плечи, будто на личном примере показывая, как следует подтянуться. – Наведите порядок, займитесь дисциплиной. Никаких хаханек по углам с подружками, никаких кофе в рабочее время. Вообще никаких посиделок в отеле! Кому хочется пить, пусть напьется воды в служебке, там баллон стоит!

– Как скажете. – Она инстинктивно чувствовала, что это еще не все и не ошиблась.

Управляющий смерил ее подозрительным взглядом – ему явно не понравилась ее покорность – и присовокупил:

– И никаких романов на работе! Передайте своей подруге!

– Кому это?

– Вере! А то вы не знаете, что у нее шуры-муры с барменом из кафе на третьем?! За дурака-то меня не держите! Я все про них знал еще тогда, когда он ей под юбку не лазил!

И, переведя дух, сменив грозное выражение маленьких, будто вдавленных глаз на отечески маслянистое, Игорь Львович уже вполне мирно добавил:

– А к вам лично у меня претензий нет. И следователи вами остались довольны, особенно старший. Он сказал: «Больше бы таких свидетелей, тогда бы раскрываемость повысилась процентов на двадцать!» Теперь осталось только выловить этого проклятого мальчишку, который ограбил и пристрелил бельгийца, и можно дышать спокойно. Они просят сделать список видевших его служащих, чтобы завтра всех вызвать для составления фоторобота. Займитесь, ведь Глеба Ивановича нет. А что касается Сергея…

Елена, уже приготовившаяся идти, замерла.

– Жаль, конечно, парня, но негодяй он был порядочный. Где-то вы в своей характеристике, конечно, правы. Так что, Елена Дмитриевна, попутно подготовьте мне свои соображения по поводу того, кто может в срочном порядке занять пост портье на шестом этаже. Если нет своих кандидатов, придется запрашивать центральный отдел кадров, они переведут кого-нибудь из другого отеля. Но лучше бы посадить своего человека. Всегда лучше!

– А может, оставим Андрея Николаевича? – рискнула предложить она.

– Это я вообще обсуждать не собираюсь. Ну, идите, работайте. Задайте всем жару!

После его ухода Елена, не собиравшаяся никому устраивать разносы, начала с того, что составила список служащих, видевших «фаната» вечером в среду. Туда, помимо Глеба Ивановича, ночного портье пятого этажа и Андрея Николаевича, вошли горничная, застукавшая парня на балконе, регистраторша, видевшая его бесславное выдворение, швейцар той смены и все дежурившие под дверями отеля фанаты группы. Их, как предполагала Елена, нетрудно будет найти на фанатском сайте, повесив там соответствующее объявление. Всего получилось человек тридцать, включая тех, кто мог случайно заметить убийцу. Список она немедленно понесла Игорю Львовичу, а так как он уже уехал, подсунула под дверь его кабинета – все пользовались этим методом, когда управляющий отсутствовал.

Затем женщина поднялась на третий этаж и, войдя в кафе, сразу заметила там с десяток служащих, жужжащих над чашками чая и кофе. Она знаком подозвала одну молоденькую горничную, шепнула ей пару слов на ухо, и спустя пять минут зал на треть опустел. Елена подошла к стойке и поманила пальцем заинтригованного бармена:

– Дмитрий, передаю распоряжение начальства – своих больше не обслуживать.

– С чего это? – озадачился тот.

– С перепугу. Вы же знаете, убили коридорного, и по этому поводу управляющий решил повысить дисциплину. По его мнению, некрасиво, если служащие ходят на один водопой с клиентами.

Елена и сама так считала, полагая, что это производит примерно такое же странное впечатление, как если бы стюардесса, раздав обед в салоне самолета, сама бы присела в свободное кресло и принялась есть вместе с пассажирами. Сокращая дистанцию между собой и клиентом, служащий терял авторитет, а отель – классность. Сама она нарушила эту границу лишь однажды – тем вечером, когда чувствовала такую нехорошую слабость, что решила посидеть в кафе. Здесь ее тогда и застала Александра, стремившаяся попасть в опечатанный люкс.

Красавец-бармен пожал плечами, кривя тонко очерченные губы:

– Они нам скоро дышать одним воздухом с клиентами запретят. Чего добиваются-то? Кому это мешало?

– Я вам передала, что велено. А вы передайте каждому, кто забудется и зайдет сюда. – Елена говорила сухо и отстраненно, не поощряя доверительного тона, каким разговаривал с нею бармен. Он, вероятно, считал, что имеет право на некоторую фамильярность, раз Елена – подруга Веры. О Вере она и собиралась поговорить, но смущалась, не зная, как затронуть такую деликатную тему. – И еще, Дмитрий, – решилась она наконец. – Мне сейчас дали понять, что ваш роман колет начальству глаза. Вам с Верой нельзя встречаться в отеле. В свободное от работы время – сколько угодно, только чтобы тут об этом не знали.

Ей показалось, что мужчина совершенно не расстроился. Осознав, что Елена не шутит, он запрокинул голову и рассмеялся, показывая сахарно-белые ровные зубы. Именно они, в сочетании со смуглой кожей, темными глазами и волосами, и придавали ему вид латинского любовника, который неотразимо действовал на всех горничных, включая даже знающую себе цену Веру.

– Ох ты, господи! – фыркнул он, слегка успокоившись. – Да я сам сто раз говорил Верке, чтобы она не лезла ко мне так явно. Тут же со всех сторон глазеют, хуже, чем в деревне!

– Передайте ей…

– Скажу, конечно!

Теперь она готова была поклясться, что бармен очень доволен. У Елены мелькнула запоздалая догадка, что этот красавец, избалованный женским вниманием, мог уже устать от связи с женщиной старше себя, пусть и ненамного, к тому же обремененной двумя детьми. «Вдруг я дала ему оружие против Верки, и он теперь ее бросит под предлогом, что боится увольнения?! Какая подлость! Как все, вообще, подло и грязно!»

– Понимаете, вас просят не разрывать отношения, а только не афишировать их, – добавила она охрипшим голосом в надежде услышать что-то обнадеживающее, но мужчина беспечно воскликнул:

– Да не о чем говорить! Не беспокойтесь, все будет в порядке!

Елена уже повернулась, собираясь уйти, когда ее остановил будто вскользь брошенный в спину вопрос:

– А правду мне только что шепнула Вера, будто мальчишку-коридорного могли зарезать из-за какого-то адреса, который он узнал и хотел продать?

Женщина медленно развернулась, внимательно глядя на него:

– Значит, Сергея зарезали?

– Да, а вы не знали? На полу в его машине была лужа крови. Нарвался на нож. Верка очень переживает… Прямо сама не своя прибегала, про этот адрес говорила, про вас… Может, вы мне что-то объясните?

– А что? – пожала плечами Елена. – Я ничего не знаю.

Дмитрий замялся, нерешительно на нее поглядывая, и вдруг зашептал, навалившись грудью на стойку:

– Вы понимаете, какие дела, Лена… Этот бедолага утром прочитал характеристику, которую вы на него накатали начальству. Бегал по отелю как ненормальный, искал вас и обещал разобраться. Верка пыталась его образумить, даже сводила сюда ко мне и попросила налить ему водки грамм пятьдесят, для расслабления. Что ж, я налил, он выпил. Они тут немножко в углу посидели, она его утешала, а он чуть не ревел, как теленок, жаловался на вас, наверное. Я-то не слышал, о чем они говорили. После уже, когда Сергей ушел, Вера подошла ко мне и говорит: «Вот Ленка твердокаменная! Смешала парня с грязью, а он ей еще помочь хотел, какой-то адрес за нормальный отзыв предлагал. Туда панно увезли из того номера, где бельгийца убили! Ей зачем-то надо было знать…» Я даже не прислушивался к ней особо, она же вечно трещит… А ближе к полудню, когда мой сменщик уже пришел, а я домой собирался, в бар заглянул один тип…

Елена слушала не перебивая, внутренне холодея. Она уже понимала, что рассказчик вот-вот коснется опасной темы. «Убийца должен был сюда вернуться… – неслись в ее голове обрывки мыслей, спутанных и тревожных. – Связать оборвавшуюся нитку… Снова взять след… Ведь только здесь можно было найти кого-то, кто слышал, видел, знал… И он нашел!»

– Понимаете, Лена. – Бармен не сводил с нее взгляда, но его мягкие карие глаза перестали быть томными, какими становились обычно, если рядом находилась женщина. Ей показалось, что Дмитрий тоже испуган. – У меня ведь даже никаких подозрений не возникло, когда он стал вопросы задавать. Прилично одетый парень, в костюме, в очках. На галстуке зажим золотой с рубинами, из нагрудного кармана «паркер» торчит. В общем, на бизнесмена похож. Все время улыбался, шутил. Я даже не вспомню сейчас, о чем он меня спрашивал, о всякой ерунде. И вдруг бросил – жаль, что это редкое произведение искусства от вас увезли, наверное, сразу в музей? Он, мол, коллекционер, очень интересуется. Видел это панно по телевизору. Да не известно ли тут кому-нибудь, куда его отправили?

Дмитрий вздохнул, глядя на женщину, явно ожидая ее реакции. Елена слушала его с застывшим лицом, на котором не шевельнулся ни единый мускул. Помявшись, бармен неохотно закончил исповедь:

– Ну, я ему и скажи, что тут как раз один парень знает, куда увезли панно. Дал мобильный телефон Сергея… Сам дал – он меня за язык не тянул! Он поблагодарил, чаевые оставил… Лена, что ж получается, это я парня угробил, что ли? Почему вы молчите? Что делать-то теперь?

Она же в этот миг пыталась вычислить, каким образом возможно включить бармена в список кандидатов для составления фоторобота – причем под номером один! – и при этом не погубить слабую надежду, которая еще оставалась у Александры, вновь отправившейся на поиски панно. «Как только этот доморощенный тореадор заговорит, следователю станет ясно, что здесь на самом деле происходит и где корень зла. А уж когда Дмитрий составит фоторобот, выяснится, что убийца курьера и коридорного – одно лицо. Мой жалкий лепет насчет того, что Сергея убили по личным мотивам, будет выглядеть хуже, чем неубедительно… Но и скрыть я такое признание не могу! Тот тип продолжит убивать, пока не доберется до панно. Александра будто загипнотизирована, она ведь понимает, что находится в смертельной опасности, но гнет свою линию… Зачем? Что она хочет доказать и кому? Неужели все ради чести открытия… Ради какой-то догадки… Но доказывать ее такой ценой! Она или сумасшедшая, или не все мне говорит!»

– Так что мне делать? – повторил Дмитрий, опасливо косясь на приближающуюся к стойке парочку, желающую сделать заказ. – Идти признаваться? И куда?

– С признаниями лучше погодите, – решилась наконец Елена. – Неизвестно ведь, почему Сергея убили. Вполне вероятно, тот молодой бизнесмен, который с вами говорил, ни при чем. Почему обязательно он – убийца?

– Не знаю… – с сомнением в голосе проговорил бармен, хотя было заметно, что совет принес ему некоторое облегчение. – Уж очень подозрительно. Утром я дал телефон Сергея, а уже вечером его убили.

– Не думайте об этом. – Женщина окончательно собралась с мыслями. Она решила потянуть время хотя бы сутки. Втайне Елена все-таки рассчитывала на то, что ее новой знакомой повезет в процессе поисков. – И никому пока ничего не рассказывайте. Лучше припомните вот что – в среду вечером в отель забрался молодой человек, фанат американской рок-группы, которая у нас жила. Пытался влезть к ним в номер, и… В общем, натворил кое-чего. Милиция хочет составить его фоторобот. Вы его видели?

– Да я эту шваль к себе в бар и не пустил бы, – мотнул головой бармен.

– Ну, тогда все. И помните, что я вам сказала о Вере.

Дмитрий, скорее, растерялся, чем успокоился, но Елена считала, что достигла цели. «В конце концов, меня просили найти лишь тех, кто видел фаната. Я всех нашла!» Этот лицемерный трюк не мог работать долго и, скорее всего, должен был обернуться против нее. Елена понимала это, понимала также и то, что, невольно покрывая убийцу, вряд ли помогает Александре. «Она надеется, что, пока тот остается в тени, никто не догадается, что вся эта кровь льется вокруг панно. Но пока тот на свободе, ей самой грозит смерть. Этого она будто и в расчет не берет. Что же это за тайна, ради которой можно пойти на такие жертвы?»

Идя к лифту, она невольно сторонилась каждого встречавшегося ей молодого человека, независимо от того, как тот был одет. «Убийца может явиться сюда снова, если так ничего и не узнал от коридорного. С него станется вернуться еще раз! И тогда его целью, возможно, окажусь я… Он может сообразить, что мне, как начальству, доступна более обширная информация!»

Елена решила созвониться с художницей наутро и обо всем рассказать. «Пусть поторопится со своими поисками, ведь я не смогу бесконечно прятать Дмитрия от следствия! Так и за решетку угодить недолго в качестве соучастницы преступлений! А я ведь даже не знаю, из-за чего они совершались!»

Глава 11

Среди ночи в спа-салоне, расположенном на втором этаже отеля, случилось неприятное происшествие. Клиентка потеряла сознание во время сеанса массажа, и ее никак не удавалось привести в чувство. Массажистка в панике даже не смогла нащупать пульс и решила, что женщина умерла у нее на столе. Вместо «скорой» вызвали Елену, та, примчавшись, выругала трясущихся работников салона и позвонила по «03» сама.

– Вечно страхуетесь, сволочи! А человек у вас под носом хоть умри! – шипела она, попутно пытаясь делать довольно-таки пышной даме, неподвижно распростершейся на столе, искусственное дыхание. – Ведь счет идет на секунды! Может, у нее тромб оторвался от ваших стараний!

Массажистка разрыдалась и убежала. Не объявилась она даже тогда, когда прибывшие врачи «скорой» привели в чувство отключившуюся даму, и та, к всеобщему изумлению, потребовала продолжения сеанса массажа. Впрочем, врачи запретили ей эту процедуру, и тогда дама, осознав наконец случившееся, обвинила персонал салона в халатности, грозя судом. Елена едва успела догнать врача и выпросить у него письменное заключение.

– Вы хотите сказать, у вас нет диабета? – спрашивала она разбушевавшуюся даму, которая тщетно пыталась соединить на груди расходящиеся полы махрового белого халата, выданного ей в салоне. – Вы не следите за сахаром крови? Вот врач убежден, что у вас был типичный случай диабетической комы. Если вам и можно делать массаж, то не антицеллюлитный, а лечебный.

– Что за хамство! – возмутилась та и снова пригрозила судом.

Когда страсти поостыли, Елена принялась успокаивать жертву пирожных.

Дама все-таки призналась в своем заболевании, как и в том, что перед сеансом посетила ресторан, где попила чаю с изделиями местного кондитера. Наконец ей был вручен купон на бесплатный сеанс у косметолога, и она удалилась уже совсем умиротворенная. Сколько было съедено пирожных, Елена на всякий случай тоже узнала, – оказалось, шесть.

Все это было бы смешно, если бы происходило с кем-то другим, не с ней. Она бы от души позабавилась, наблюдая такую ситуацию в комедийном сериале… «Но когда об тебя в тысячу первый раз вытирают ноги и выливают всю грязь, потому что больше не на кого, ты крайняя, уже не хочется смеяться. А вот улыбаться приходится!» У нее отчаянно болела голова, но согласно новому распоряжению начальства пить кофе можно было исключительно в служебке, а там доступен только растворимый, который мук не облегчал. Дисциплину Елена не подтягивала и репрессий не проводила, рассудив про себя, что все это бред, недостойный передачи третьим лицам. Предупреждала она только тех, за кем числились служебные романы или хотя бы легкий флирт.

В половине десятого утра, сдав смену, она вышла на улицу через служебный вход и направилась к стоянке, где оставила машину. Елена так устала, что двигалась на автомате, ничего не замечая и не слыша. Потому, когда ее схватили сзади за руку, женщина закричала так отчаянно, что из дверей подъезда выбежал Никита, также только что сдавший смену и собиравшийся домой.

– Елена Дмитриевна! – заорал он, бросаясь на помощь. – Я иду!

– Нет, не надо! – махнула она ему, успев прийти в себя. Рядом стоял Михаил, сам страшно испуганный и сконфуженный. В руках у него был букет бледно-лиловых роз, ее любимых, которые он так часто дарил ей прежде.

– Точно, все в порядке? – недоверчиво спросил Никита, подходя на всякий случай поближе.

– Все хорошо, Никит, иди домой. И ты, Миша, извини меня. Я задумалась и от неожиданности раскричалась.

– Ух… – выдохнул охранник и простодушно признался: – А я уж думал, грешным делом, что и на вас напали. Подумаешь тут, ну?

Когда он удалился, Михаил все-таки вручил женщине цветы, попутно поинтересовавшись, на кого это напали и отчего служащие в отеле сегодня такие нервные?

– Я тут пробовал зайти с главного входа, спрашивал тебя, так мне целый допрос устроили. Какая-то барышня с косой так пристала, что я удрал. Прямо как на режимном предприятии!

– Это была Наташа, – машинально ответила Елена, прижимая к груди букет и вдыхая нежный, горьковатый аромат, поднимающийся от цветов. – У нас вчера вечером одного парня зарезали, так что все на взводе.

– И ты как будто чего-то боишься? – проницательно заметил Михаил.

– Боюсь, – призналась женщина. Она не ожидала, что эта встреча доставит ей хоть какое-то удовольствие, но почему-то обрадовалась. Это ее саму насторожило. «Я устала быть одна, и может случиться так, что Миша добьется своего, просто потому, что на меня накатит приступ отчаяния. О, с его-то опытом это нетрудно высчитать… Он знает, что делает, продолжая возвращаться после каждой ссоры. Руслан на его месте давно бы сдался и ушел в никуда!»

– Чего-то конкретного боишься, или просто что-то в воздухе носится? – Его взгляд стал серьезным. Мужчина перестал улыбаться, внимательно изучив измученное лицо собеседницы.

– Что-то в воздухе, – повторила она и вдруг решилась: – Знаешь, я с мужем помирилась. Пригласила его вернуться. Он ведь ушел после того скандала, ты помнишь…

– Рад за вас. – Михаил как будто говорил искренне, ей не удалось увидеть в его глазах и тени сожаления. – Я не какой-нибудь злодей, чтобы желать тебе одиночества. Но мне кажется, мы можем оставаться друзьями, а? Мы ведь и не были никем другим! Давай по-дружески позавтракаем вместе? Я, понимаешь ли, сильно проспал, не успел даже кофе выпить, а вскоре должен быть на встрече как раз в ваших краях. Сразу подумал о тебе, решил заехать, помириться.

Елена согласилась, тем более что он сразу дал ей понять, что ограничен во времени и не рассчитывает на продолжение свидания. «Может быть, мы и сумеем остаться друзьями, раз и навсегда бросив эти романтические глупости, из-за которых было столько проблем… Но Руслан, конечно, этого не поймет. Если мы с Мишей будем встречаться тайно от него, это придаст дружбе нежелательный интимный характер… В общем, замкнутый круг. Но как трудно послать к черту человека, который ничего плохого тебе не сделал и всегда был так внимателен!» Она снова вдохнула запах роз, мешавшийся с выхлопными газами медленно едущих по переулку машин, и у нее сжалось сердце, как будто кто-то шепнул ей на ухо, что этот май наступил не для нее и счастье больше невозможно.

Вскоре они сидели в кафе и болтали обо всем, что в голову придет, – совсем как в первые дни после знакомства. Ей было приятно хоть ненадолго забыться и поговорить о чем-то, не связанном со служебными интригами, смертями или загадками, к которым у нее не было ключа. Между прочим, Михаил рассказал о том, что ему удалось совершить удачную сделку, из-за которой он испортил себе много крови, зато и заработал немало.

– Сейчас такие дела встречаются все реже, одно на тысячу, так что грызня была нешуточная, – бодро рассказывал он – свежий, подтянутый, пахнущий дорогим одеколоном, как всегда, неотразимый.

Елена, замученная и уставшая, чувствовала себя рядом с ним Золушкой.

– Я так и не разобралась, представь, чем конкретно ты занимаешься, что продаешь?

– Дружочек, я ничего не продаю, я устраиваю и сопровождаю международные сделки, – со снисходительной улыбкой ответил он. – Мне все равно, что это – лиственница, красная рыба, лекарства или мороженая клубника. У тебя в сумке телефон звонит.

Елена нехотя расстегнула сумку и, достав телефон, нахмурилась.

Высветился тот самый номер, с которого ей в последний раз звонила Александра. У женщины сжалось сердце. «Десять утра, мы виделись всего двенадцать часов назад! Что-то случилось!»

– Я должна ответить, – отрывисто сказала она и поднесла телефон к уху.

Голос Александры, раздавшийся в трубке, слегка ее успокоил. Та говорила вовсе не испуганно, а скорее, виновато.

– Я не слишком рано звоню? То есть не слишком поздно? Вы еще не спите?

– Я в кафе, завтракаю, – перевела дух Елена. – У вас все в порядке?

– Ну, относительно.

– Я кое-что узнала, хотелось бы вам передать… Но не по телефону.

– Насчет панно? – Голос Александры зазвенел, но Елена поспешила ее разочаровать:

– Нет-нет, увы. Просто я узнала, как тот парень нашел коридорного. Пока никому не говорила…

– Нам надо увидеться, – встревоженно откликнулась Александра. – Я, собственно, к вам с просьбой… Неудобно снова беспокоить, но… Так получилось, что сейчас во всей Москве мне не на кого больше положиться. У меня много знакомых, но вы лучше именно тем, что не знаете меня. Просьба пустяковая…

– Извините, я больше не могу помогать вслепую, – твердо ответила женщина. – Это давно перешло все границы.

– Но чего же вы хотите? – умоляюще протянула художница.

– Расскажите мне правду. Из-за чего идет эта охота? Ведь не из-за научного открытия, которое вы собираетесь сделать в связи с панно? Может, скажете, тот парень какой-нибудь кандидат искусствоведческих наук, который тоже мечтает о славе и хочет украсть ваше открытие? – И так как собеседница ошеломленно молчала, Елена добавила: – Если рисковать, надо хотя бы знать, из-за чего. Неужели вы не понимаете, что ставите меня под удар, раз за разом?

– Хорошо. – Елена едва узнала голос художницы – таким слабым, далеким он вдруг показался. – В конце концов, что уж теперь скрывать, когда почти не осталось надежды… Боюсь, все кончено, он меня обогнал, и теперь я охочусь за пустым местом… Я все вам расскажу. Посмеетесь над тем, куда может завести вполне нормального человека один лишь призрак богатства… И вряд ли вы поверите, что для меня не в одних деньгах было дело. Мы можем сейчас встретиться?

– Говорите где?

Александра назвала адрес, в переулке рядом с Покровским бульваром, и попросила приехать как можно скорее.

– Дело несложное, но я не могу его провернуть сама. Нужно кое-что забрать из мастерской, а я боюсь там появляться. Он может меня ждать, он узнал адрес. Правда, если ваш коридорный сообщил ему, где находится панно и он достиг своего, больше мы никогда о нем не услышим. Думаю, он не то что из Москвы, вообще из России уехал. Но если нет…

– Вы что же, хотите отправить меня прямо на свидание с ним?! – воскликнула шокированная собеседница.

– Вам ничто не грозит, – не смутилась художница. – Я все придумала, вы сойдете за мою заказчицу, он ничего не заподозрит. Я не стала бы посылать вас на смерть, уж поверьте!

Они договорились встретиться через час. Учитывая пробки в центре, попасть в назначенное место раньше было невозможно. Сунув телефон в сумку, Елена взглянула на сидевшего напротив мужчину и отметила настороженное выражение его лица.

– Во что ты впуталась? – спросил он, едва она встретилась с ним взглядом.

– С чего ты взял, что я куда-то впуталась…

– Много ума не надо, чтобы догадаться, – отрезал Михаил. – На тебе лица нет, сразу видно, ввязалась в какую-то передрягу. Куда собралась?

– Хочу оказать услугу одной хорошей женщине.

– Я поеду с тобой.

– С ума сошел? – воскликнула она, однако испытывая при этом огромное облегчение. Ей совсем не улыбалось выполнять это якобы безопасное поручение, и если бы Александра не обещала раскрыть тайну, Елена ни за что бы не согласилась. – Ты же вроде спешил на важную встречу?

– Подождут. Я так понял, вы встречаетесь где-то рядом, в центре? Поехали, отвезу тебя.

И Елена не стала больше упираться. Ей грело душу сознание того, что она не будет одинока перед лицом вероятной опасности.

Они приехали вовремя, успешно миновав все пробки. Михаилу даже удалось втиснуть машину в тесный ряд других автомобилей, припаркованных вдоль бортика тротуара сплошной чередой, как везде в центре, превращающемся днем в огромную стоянку. Стоило им выйти, из крохотного магазинчика канцтоваров, расположенного на другой стороне переулка, выбежала Александра. Правда, она сбавила шаг, увидев незнакомого мужчину рядом с Еленой, и даже когда та представила его как своего друга, казалась неприятно удивленной. Напрасно Михаил улыбался и расточал чудеса своего обаяния. Александра оказалась совершенно невосприимчивой к этим чарам. Под каким-то предлогом она отозвала Елену в сторону.

– Я не буду ничего рассказывать при нем, это исключено, – прошептала она, бросая косые взгляды на мужчину, заметно прислушивавшегося.

– И не надо. Он просто вызвался меня проводить.

– Ладно, – отрывисто бросила Александра. – Только сперва дело, потом исповедь.

В плане, который она немедленно изложила, в самом деле не было ничего сложного. Елена должна была свернуть за угол, отыскать старинный особняк, в котором располагались художественные мастерские, войти в единственный не заколоченный подъезд, подняться в последний мансардный этаж и зайти в мастерскую.

– Ключ я, к сожалению, отдала уборщице, но вы ее обязательно найдете на третьем этаже, в мастерской скульптора. Она у него вроде постоянной прислуги, к другим лишь изредка заходит. Зовут ее Марья Семеновна, довольно странная особа, но вы не пугайтесь. Скажите, что принесли мне картину на реставрацию и что я просила оставить ее наверху, в мастерской. Обо мне скажите, что я спешно уехала во Францию, на аукцион. Еще спросите, не заходил ли ко мне кто-нибудь? Вы понимаете, о ком речь…

– А если этот «кто-нибудь» и сейчас у вас в мастерской? – Елена содрогнулась, вообразив такую возможность. – Если я на него нарвусь?

– Тогда кладете картину на стол, мило улыбаетесь и уходите.

– Замечательно! – фыркнула женщина. – Чего уж проще! А вдруг он видел меня в отеле, я ведь за ночь мелькаю в тысяче разных мест? Вдруг узнает? Он сразу поймет, что никакая я не заказчица. Ведь вы еще не знаете, он возвращался в отель вчера утром и расспрашивал бармена, не знает ли кто, куда увезли панно. Тот дал ему мобильный телефон Сергея. Вот как они встретились.

Александра коротко выругалась, между ее тонкими бровями пролегла глубокая морщинка.

– Значит, правда он… Глупо было бы сомневаться! Но какой наглый! Снова явился на место преступления, где его ищут!

– На тот момент еще не очень-то искали. К тому же он выглядел во время последнего визита очень респектабельно, а ведь мы не можем подозревать каждого своего постояльца, согласитесь. Отель – это проходной двор, для убийцы просто находка. Он может спокойно входить и выходить, когда ему вздумается, и никто ничего не заподозрит.

– Да, ему повезло, – с горечью проговорила Александра. – Ну что ж, вы отказываетесь? Дела-то на минуту… Положите на рабочий стол эту дурацкую картину, – она протянула Елене небольшой сверток в оберточной бумаге, который до этого держала под мышкой, – полное барахло, ей цена сто рублей, и то за подрамник. Откроете ящик письменного стола, достанете коробку из-под шоколадных батончиков. Загляните туда одним глазом, проверьте, там должны быть старинные бумаги, письма, счета, на фламандском и на французском… Заберете коробку и принесете мне.

– Только-то?

Александра, видимо, не захотела слышать иронии, прозвучавшей в этом коротком вопросе, и серьезно подтвердила:

– Да, только.

– А вдруг, едва я войду в мастерскую, мне влепят пулю промеж глаз – только и всего?! Не ожидала, что вы считаете меня такой дурой!

– Что ж… – смутилась художница, опуская руку со свертком. – Тогда я пойду сама.

– Погодите, вам туда нельзя! Вас он точно убьет, сами говорили!

– Но что же делать? Мне нужны эти документы. Я не догадалась их забрать, когда уходила оттуда в пятницу утром, но я ведь не думала, что мне придется скрываться!

– А знаете что? – вдруг осенило Елену. – Давайте я пойду туда с Михаилом! На двоих он еще ни разу не нападал, так ведь?

Александра обрадовалась. Она явно думала, что ей попросту откажут в помощи, и так горячо благодарила Елену, что той даже стало неловко.

– Ну что вы… Я уверена, там нет никакой засады, – смущенно проговорила она. – Но помните, вы должны мне все рассказать!

Художница вручила ей картину и снова скрылась в магазине. Она предпочитала не находиться на виду, очевидно, боясь слежки. Елена вернулась к своему спутнику и вкратце изложила просьбу. Тот выглядел заинтригованным, но восторга не проявил.

– Скажи, тут нет никакой уголовщины? – спросил он, уже отправляясь вслед за Еленой вниз по переулку.

– А с каких пор тебя это пугает? – иронично ответила женщина, оглядываясь через плечо. – Ну, не обижайся, не буду ворошить прошлое. На этот раз все абсолютно безупречно.

– Твоя подружка какая-то странная… – Михаил догнал ее и взял под руку, стараясь не отставать. – Взгляд безумный, дикий. Кто она такая?

– Известная художница.

Елена приврала, но ложь, как всегда, произвела лучшее впечатление, чем правда. Михаил тихонько присвистнул и удовлетворенно кивнул:

– А я сразу так и решил! Человек искусства, не от мира сего. А это что у тебя, ее картина?

На самом деле спутник очень ей мешал, в первую очередь из-за своей словоохотливости. Она даже пожалела, что не решилась на это рискованное приключение в одиночку. Впрочем, стоило им отыскать нужный дом и войти в обшарпанный подъезд, как Елена тут же порадовалась, что взяла компаньона. Навстречу им тут же попался нетрезвый мужчина устрашающей внешности – опухший, заросший нечесаной бородой до самых глаз, с багровым рубцом поперек лба. Елена молча посторонилась, стараясь прижаться к стене. А Михаил, напротив, расправил плечи, будто намекая страшилищу на возможную драку. Впрочем, тот вообще не обратил внимания на парочку. Прогрохотав вниз по облупленным мраморным ступеням, мужчина хлопнул входной дверью, оставив после себя удушливый шлейф из запахов перегара и растворителя.

– Наверное, еще какой-нибудь гений, – предположил Михаил. – Они часто так выглядят. Усиленная жизнь духа пожирает плоть – я об этом что-то читал. А лифта, между прочим, нет. Куда нам?

– На самый верх.

Не успели они взобраться на третий этаж, где, по словам Александры, располагалась мастерская скульптора, как им навстречу попалось еще одно колоритное существо. То была странно одетая старуха, вооруженная лысой щеткой для подметания пола и пустым ведром. На плечах у этого привидения болтался камзол из протертого до дыр малинового бархата, из-под него высовывалась обдерганная юбка с кружевной оборкой. На тощих ногах, обтянутых бумажными чулками, красовались мужские ботинки с выдернутыми шнурками. Старуха метнула на парочку такой зловещий взгляд, что те разом остановились.

– Простите, вы не Марья Семеновна? – обратилась к ней Елена, сопоставив кое-какие приметы и решив, что именно об этой «странной особе» говорила Александра.

– Пусть так. А вам зачем? – неожиданно молодым, грудным голосом ответила та.

– Мне сказали, у вас должен быть ключ от мансарды. Александра Корзухина просила меня подняться к ней и оставить вот эту картину для реставрации!

Елена отбарабанила текст, как выученный урок, но еще прежде, чем она договорила, старуха замахала руками:

– Нет, нет и нет! Больше никого туда не пущу! И зачем только ключ у нее взяла?! Где она сама?!

– Александра срочно уехала во Францию, на аукцион. – Елена, не смущенная отпором, продолжала профессионально улыбаться.

Дежурная улыбка, которую женщина на работе была обязана демонстрировать в любых обстоятельствах, так прочно прилипла к ее лицу, что давалась ей теперь без малейших усилий. Диковинно одетая старуха внимательно рассматривала ее и Михаила, которого все происходящее явно забавляло. Наконец Марья Семеновна заявила:

– Давайте картину, я сама ее наверх отнесу. А в мастерскую больше никого не пущу, ни-ни!

– А разве туда кто-то заходил без Александры? – с сильно бьющимся сердцем спросила женщина.

– Вот-вот, кто-то… – проворчала старуха, ставя в угол ведро и засовывая в него щетку. – Непонятно кто.

– Она просила узнать, не спрашивал ли ее кто-нибудь. – Елена старалась не выдать своего волнения. – К ней должны были зайти. Молодой парень, лет двадцати с небольшим, темные волосы… Такой приветливый, улыбается все время… Он?

– А вы откуда знаете? – По реакции старухи она поняла, что верно описала визитера. Марья Семеновна испугалась. Она заметно вздрогнула, взгляд панически заметался, перебегая с Елены на ее спутника. – Заодно с ним, что ли? Так я милицию вызову.

– Не надо никакой милиции. – Елена сделала шаг вперед, старуха попятилась и уперлась спиной в стену. – Я этого типа не знаю, но мне о нем рассказывали. Да и Александра не знает его. Просто он разузнал ее адрес через третьих лиц, вот почему она думала, что он тут появится.

– Я ничего и слышать о нем не хочу. – Марья Семеновна вытащила из кармана камзола пачку папирос и, ввинтив одну в почерневший от смолы янтарный мундштук, закурила. – К нам тут такая публика не ходит, чтоб вы знали. Да и вы что-то темните – картину принесли на реставрацию… Какой уж она там реставратор? Так, спекулянтка. Возле искусства кормится, а сама ничего еще не создала. Вот и с уголовниками связалась… Странно только, что так поздно.

– А почему вы решили, что парень уголовник? – вкрадчиво спросила Елена, сообразив, что если старуха курит и не порывается убежать, значит, ей все-таки хочется поделиться пережитым.

– На морде написано, – выпустив клуб дыма, ответила та авторитетным тоном. – Явился как путный, тихо-скромно. Я как раз у нее в мансарде прибирала, грязищу вывозила, и тут дверь скрипнула. А я-то не заперлась! Оборачиваюсь – стоит, молоденький, симпатичный, улыбается – все точь-в-точь, как вы сказали! «Можно Сашу?» Я говорю: «Ее нет, подождите!» Сел, ждет, все улыбается, а у меня по спине холодом потянуло. Я на такие вещи чуткая, хуже собаки! Убираюсь дальше, а к нему стараюсь держаться все время лицом, чтобы из виду не упускать. Он поулыбался, огляделся, спрашивает: «А вы кто Саше? Вы не ее мама?» Я ответила, что нет, что я здешняя уборщица, во всех мастерских прибираюсь, кому-то даже еще и позирую.

Марья Семеновна не без гордости повела плечами. Елена воспользовалась паузой, чтобы задать вопрос:

– Когда это было? Когда он приходил?

– Да позавчера, ближе к вечеру.

– В пятницу?

Елена прикусила губу, глядя в сторону, чтобы старуха не заметила страха в ее глазах. «Он явился вечером того же дня, когда убил жену клиента Александры, владельца панно. Наверное, весь день следил за этим домом, надеясь встретить Александру, а вечером решил подняться в мастерскую. Можно было бы сказать, что старуха не понимает, какой опасности избежала… Но она, кажется, что-то понимает!»

– Сашка что-нибудь натворила? – спросила Марья Семеновна, в одну долгую затяжку расправляясь с папиросой. Михаил, стоявший несколькими ступеньками ниже, отворачивался, стараясь не дышать тошнотворно крепким дымом. – Скажите честно!

– Она – ничего, – после небольшой заминки ответила Елена. – А вот этот парень много чего натворил. Если он снова сюда явится, передайте ему, что Александра уехала очень надолго, и главное – старайтесь не оставаться с ним наедине.

– Да больше ни за какие деньги! – Женщина широко перекрестилась, вытряхнула куцый окурок в ведро и тут же ввинтила в мундштук новую папиросу. – Он мне по ночам снится! Вроде ничего страшного в нем не было и вел себя прилично – «здравствуйте», «извините», «до свидания»… Посидел, подождал, ни с чем ушел. Но вот глаза… Глаза его мне не понравились, ох, до чего не понравились!

– В них что-то особенное было? – почти против своей воли спросила Елена. Она не хотела этого знать, но тайна затягивала ее, как омут, над которым так и манило склониться.

– Было, – почему-то шепотом ответила старуха и вдруг прислушалась, склонив голову набок.

Замерла и Елена, насторожился Михаил. Внизу со скрипом открылась подъездная дверь, и послышались торопливые поднимающиеся шаги. Вскоре показался тот самый, нечесаный, заросший бородой тип с рубцом на лбу, так напугавший Елену. Он прижимал к груди бумажный пакет с названием дорогого продуктового магазина. Из зеленоватой оберточной бумаги торчали длинные французские багеты, колбаса и горлышки нескольких винных бутылок, судя по всему, недешевых. Проходя мимо Марьи Семеновны, мужчина что-то неразборчиво прорычал, но старуха великолепно его поняла, ласково ответив:

– Сейчас приду, картошечки отварю. Ты пока чайник поставь.

Тип хлопнул дверью на площадке третьего этажа, на прощание окинув Елену неожиданно трезвым взглядом, который вдруг привел ее в смущение. В этом взгляде не было мужского интереса, но читалась заинтересованность знатока – так любитель скачек мог бы осматривать незнакомую лошадь на конюшне.

– Мой скульптор, – гордо представила его Марья Семеновна после того, как дверь мастерской закрылась. – Ну, пойду я, к нему сейчас друзья придут, надо что-то сготовить.

– Вы не договорили… – задержала ее Елена. – О глазах того парня. Что в них было особенного? Понимаете, это важно знать, его ищут.

– Не хотелось бы вспоминать… – поежилась та. – Да так просто и не скажешь… Вроде глаза как глаза, то ли серые, то ли голубые – там лампочка тусклая, такой свет слабый, что не разберешь. Но взгляд… Будто на тебя гадюка из травы смотрит – вот как это было. Улыбка отдельно, взгляд отдельно. До того этот парень меня напугал, что я даже отказать ему не смогла, когда собралась уходить, а он попросился еще Сашку подождать.

– Он оставался в мастерской один?

– То-то и есть… – скорбно протянула Марья Семеновна. – Вот хоть режьте меня, не смогла я его выставить. Он только и сказал: «Вы идите, а я ее подожду!» – спокойно так, с улыбкой. И я ушла… Простить себе не могу! Через полчаса снова туда поднялась, смотрю, он в ее письменном столе роется. Тут меня зло разобрало, я крикнула ему: «Хватит, мне надо дверь запереть!» Он, впрочем, не возражал, попрощался и ушел. Так что, милая дамочка, я вас туда не пущу, как хотите. Я потом с Сашкой не рассчитаюсь!

– Тот парень что-то унес?

– В руках ничего не было. А насчет карманов не знаю! – мотнула головой женщина.

– Хорошо, но мне все же надо подняться в мастерскую, – спокойно, с прежней приветливой улыбкой повторила Елена. Возможно, пару месяцев назад она бы и отступила, наткнувшись на несговорчивую старуху, но служба в отеле научила ее многому, и в числе прочего – бить в одну точку, пока не будет достигнут результат. – Пойдемте с нами, вы сами все увидите. Мне надо оставить картину и взять из стола коробку с бумагами.

– Я ни на какие комбинации не пойду! – вдруг выкрикнула старуха и, метнувшись на площадку, исчезла за дверью квартиры, куда вошел скульптор. Щелкнул запираемый на три оборота замок. Михаил и Елена переглянулись. Мужчина покрутил пальцем у виска:

– Вот ведьма!

Елену разбирала злость. Она не ожидала, что Марья Семеновна, уже, казалось, проявившая к ней некое доверие, вдруг оставит ее с носом. Придется возвращаться ни с чем.

– Давай все-таки поднимемся, – вздохнув, предложила она своему спутнику.

– С тобой – хоть на край света, – любезно ответил тот. – А любопытные тут вещи происходят, я смотрю. Ты ничего не хочешь мне рассказать?

– Это строжайшим образом запрещено.

– Кто это смог тебе что-то запретить?

Она оставила его ироничный вопрос без ответа. Поднявшись на последний, мансардный этаж, где была всего одна дверь, обитая ржавым железом, они убедились, что мастерская заперта. Елена для очистки совести постучала, но не получила ответа. Тогда она достала из сумки мобильник и набрала номер Александры.

– Марья Семеновна отказалась впустить меня в мастерскую, – сказала она, услышав взволнованное «алло!». – Мы поднялись и ждем вас у дверей. Похоже, внутри никого нет.

– Бегу! – кратко откликнулась та.

Спустя пять минут далеко внизу хлопнула подъездная дверь. По лестнице взлетели легкие торопливые шаги, затем на площадке третьего этажа послышался шум, рокот нескольких возмущенных голосов, и вскоре перед Еленой и Михаилом появилась сама хозяйка мастерской, раскрасневшаяся не то от смеха, не то от негодования. Она одновременно хмурилась и улыбалась.

– Сейчас была сцена из «Двенадцати стульев», – сообщила она Елене, вставляя ключ в скважину замка. – «Барин! Из Парижа!» – «Что ты, Тихон, вовсе я не из Парижа!» Представьте, тетя Маня даже мне ключ еле-еле отдала. Сказала, сюда повадились какие-то бандиты – это вы, что ли?

Елена не торопилась пугать художницу и молча вошла вслед за ней в открывшуюся дверь, сделав знак Михаилу не отставать.

Ее поразила нищета обстановки – старая, полуразвалившаяся мебель, которой место на помойке, хаос сваленных по углам подрамников и эскизов, на которых из-за слоя бурой пыли невозможно было ничего различить. Хотя Марья Семеновна, по собственному признанию, делала уборку только позавчера, в это трудно было поверить, взглянув на затоптанный пол, клочья паутины, свисающие с низкого растрескавшегося потолка, и мутные стекла в небольших полукруглых окнах. Однако Александра тут же отметила перемены.

– О, как у меня чисто! – восхитилась она, беря со стола пепельницу и закуривая. – И мусор весь вынесла, вот молодец, и окурки вытряхнула! И даже подмела!

– Колоритное местечко, – вступил в светскую беседу Михаил, по-видимому, считавший своим долгом быть любезным. – Сразу видно, что здесь живет творческий человек. Можно посмотреть ваши картины?

– Их здесь нет, – резко ответила Александра, разом перестав улыбаться. Она послала Елене выразительный взгляд и сделала отрицательное движение головой. Та все поняла и потянула кавалера к выходу:

– Подожди меня внизу, а если спешишь, можешь ехать.

– Ты уверена? – шепотом спросил он, еще раз окидывая мастерскую взглядом, в котором не было и тени восхищения, проявленного им на словах. – По-моему, тут что-то неладно.

– Ты на какую-то встречу опаздывал? – Елена продолжала теснить его к двери. – Так езжай, не задерживайся. Я тебе позвоню.

Ей с трудом удалось выпроводить Михаила, и то лишь потому, что тот, взглянув на часы, ахнул и подтвердил, что в самом деле безбожно опоздал на важное совещание с партнерами. Когда за ним закрылась дверь, Александра, нетерпеливо стучавшая каблуком в скрипучую доску пола, подбежала и повернула ключ в замке.

– Правильно, – одобрила ее действия Елена. Она немедленно рассказала то, что узнала от старухи-уборщицы, но удивилась тому, какое слабое впечатление произвела эта новость.

Александра выслушала ее, загадочно сощурившись, и лишь кивнула:

– Он и должен был тут появиться. Я этого ожидала.

– Напомню, вы обещали мне кое-что рассказать.

– Правда. – Подойдя к письменному столу, художница выдвинула ящик. – Смотрите, вот с чего все началось!

Она достала полуразвалившуюся коробку из-под шоколадных батончиков, извлекла оттуда пухлую пачку пожелтевших, на вид очень старых бумаг, связанных бечевкой, и помахала ею в воздухе.

– Я случайно купила эти письма на аукционе, просто из прихоти, от нечего делать. Я даже не коллекционирую подобные вещи. Чистой воды случай… И случайностью оказалось то, что я знаю французский в таком объеме, что смогла прочитать кое-какие из этих бумаг. Не будь этого, я попросту перепродала бы архив какому-нибудь любителю, и на этом история закончилась бы. Навсегда!

Елена подошла взглянуть на письма, заинтригованная до крайности. Ей бросилась в глаза дата, проставленная внизу листка, и она воскликнула:

– Как, это 1635 год?!

– Да, представьте. Именно с того момента загадка и ждала того, кто ее расшифрует.

– Марья Семеновна сказала, что тот парень оставался здесь один полчаса и рылся в письменном столе. Удивительно, что он не выкрал эти бумаги, если, как вы говорите, они так важны!

Александра негромко рассмеялась и выдвинула ящик до конца. Елена смогла убедиться, что он до отказа забит бумагами, связанными в стопки и разрозненными, старыми и свежими на вид, вырезками, фотографиями, пухлыми растрепанными блокнотами, вскрытыми письмами.

– Даже если он примерно знал, что искать, вряд ли разобрался бы с первого взгляда. Кроме того, думаю, он не полиглот. Иначе я сильно удивлюсь. И наконец… Ему нужны вовсе не бумаги. Он охотится за панно, не останавливаясь перед жертвами, значит, и без того знает тайну, и стоимость этого архива для него равна нулю.

– Зачем же вы послали меня за этими бумагами?

– Я собираюсь уехать из Москвы, а этот архив имеет для меня, скажем так, сентиментальное значение. С ним теперь слишком многое связано…

– Вы решили прекратить поиски?

– Я зашла в тупик… Надеюсь, как и он. – На лице женщины появилось выражение мстительной злобы, неузнаваемо его преобразившее. – Я перебрала всех, кто мог бы взять на сохранение или реставрацию это панно, и ни на ком не остановилась. Правду знает только мой клиент, но вчера он вместе с любовницей уехал в подмосковный санаторий. Собственно, это я настояла на том, чтобы Катя его увезла из Москвы. У него даже есть уважительная причина – этот заслуженный деятель искусств, потеряв супругу, неважно себя чувствует, забарахлило сердце. Сейчас под ударом стоят в основном эти двое… Я так считаю.

– Вы их предупредили?

– Предостерегла, скажем так, – пожала плечами Александра. – Да они сами насмерть перепуганы. К счастью, время играет против убийцы. Его ищут уже три следователя, и хоть один да найдет. Слишком сильно он засветился!

– Будем надеяться, – сдержанно ответила Елена. – Особенно на то, что больше он никого не успеет убить. И все же, вы мне так и не сказали…

– В самом деле. – Александра расстегнула сумку и затолкала туда коробку с письмами. Обвела мастерскую беспокойным взглядом, словно прикидывая, что еще взять с собой. У нее был одновременно возбужденный и отсутствующий вид. – Трудно выговорить при свидетеле то, что несколько месяцев было самой большой твоей тайной. В панно имеется несколько тайников. Туда прежний владелец запрятал восемь крупных индийских алмазов. Камни исключительной красоты и цены даже по тем благословенным временам, не говоря о нынешнем рынке. При этом их стоимость многократно повысится, ведь камни старинной огранки, имеющие историю. Колье из таких алмазов будет по карману только жене какого-нибудь нефтяного шейха.

– Вы узнали все это из писем? И никто до вас об этом не догадался?

– Алмазы заложили в тайник в 1636 году и отослали из Амстердама в Брюгге вместе с маленькой новорожденной девочкой, которая, по моему мнению, вряд ли пережила путешествие, да еще весной, в пору лихорадок. Камни вместе с панно шли в возмещение растраченного состояния матери малютки и поступали в распоряжение крестной матери девочки. Но Доротея Ван Хейс умерла вскоре после этого события, в 1637 году. Представьте, на мой запрос касательно ее судьбы мне письменно ответили из магистрата Брюгге, пришлось лишь заплатить восемьдесят евро за обращение в архив. О судьбе малышки ни в каких архивах ничего узнать не удалось, так что, думаю, она прожила совсем недолго. Можно было бы предположить, что семья Ван Хейсов тогда же извлекла алмазы и распорядилась ими на свое усмотрение, но тут есть одна загвоздка. В записке, отосланной Ван Гуизием свояченице, он просит строжайшим образом сохранить от всех тайну панно, чтобы на алмазы не был наложен арест судебными приставами, которые охотились за мастером в последние годы его жизни. Полагаю, Доротея держала слово, пока была жива. Все, что простирается за пределами 1637 года вплоть до 1810, относится к области догадок. Умерла ли Доротея, завещав хранить сокровище и тайну кому-то из родных? Или заболев и будучи очень юной, она не верила в близкую смерть и никому не сообщила о сокровище? Хранилось ли панно далее в семье Ван Хейсов или сразу начало свое путешествие по частным коллекциям? В 1810 году оно попало в почтенное купеческое семейство в качестве части приданого, уже утратив имя Ван Гуизия, и находилось там вплоть до самого последнего времени, пока не было выставлено на аукцион. Видите ли, фламандцы – люди чрезвычайно консервативные и не любители перемен, отсюда я заключаю, что хозяев у панно было немного. И полагаю, если бы с ним связывалась история о спрятанных и найденных вдруг алмазах, я бы ее уже где-то слышала. Но никакой истории нет.

Елена так заслушалась, что когда Александра остановилась, чтобы чиркнуть зажигалкой, женщина вздрогнула, будто очнувшись.

– То есть у меня вполне приличные шансы найти алмазы в тайнике, – скрываясь за облаком дыма, закончила художница. – Учитывая, до чего крупный куш выставлен в качестве приза, игра стоит свеч.

– А если их там нет?

Последовала долгая пауза, нарушить которую Елена не решилась.

Она уже корила свой длинный язык, когда Александра совершенно спокойно произнесла:

– Они там. То, что некто ведет охоту на них одновременно со мной, уже говорит о многом. Архива никто, кроме меня, не касался, значит, у него был другой источник сведений, который выплыл наружу одновременно с моим. Он ищет алмазы, и ничто другое – об этом говорит число жертв, разве не так?

Елену поразило то, что женщина произнесла последние слова с явным торжеством, будто находя удовлетворение в этом факте.

– Ну и потом, чутье, – значительно закончила художница, давя сигарету в пепельнице. – Я чувствую, что мои труды не напрасны.

– Сколько они могут стоить?

– Я не думаю об этом! – Александра помахала рукой, разгоняя дым, и насмешливо улыбнулась, видя растерянность слушательницы. – Бешеные деньги! Но вы, наверное, не поверите, что не они для меня главное. Конечно, хочется вырваться из вечного безденежья, пожить в свое удовольствие, собирать коллекции не для толстосумов, ни уха ни рыла не смыслящих в искусстве, а для себя… Но ничто не сравнится с тем моментом, когда я вскрою тайники и увижу, как первый луч света падает на эти камни… Вы не представляете… Это будет как свидание с прошлым, как путешествие в машине времени… Как признание в любви…

И, внезапно осекшись, словно устыдившись своей искренности, Александра уже совсем другим тоном добавила:

– Кстати, хотите узнать, почему не кричал бельгийский курьер, в то время как к нему в номер лез убийца? Вас, помнится, интересовал этот вопрос. А я вот сразу догадалась.

– Почему же? – пробормотала Елена. У нее голова шла кругом, не то от обилия свалившейся на нее информации, не то от спертого воздуха мастерской, где в этот яркий майский полдень уже было невыносимо душно от нагретой солнцем крыши.

– Он был с убийцей заодно. Он ждал его, у них была договоренность вскрыть панно еще в номере, а мне подсунуть пустышку. Но в последний момент бельгиец, видно, передумал и не захотел рисковать. Полагаю, была назначена встреча, которая не состоялась, были звонки, на которые курьер не ответил. Тогда обманутый партнер пошел на крайние меры. Ну а бельгиец побоялся шуметь, рыльце-то в пушку! Вероятно, рассчитывал, что они сумеют договориться.

– А на что рассчитываете вы? Прятаться, пока убийцу не поймают? А если он так и не попадется?

Александра не успела ответить. Обе женщины одновременно содрогнулись от резкого скрежещущего звука, раздавшегося со стороны двери. У Елены перехватило дыхание, она услышала, как сердце забилось где-то в ушах, художница сильно переменилась в лице. И вдруг, издав короткий возглас, Александра бросилась к двери и, повернув ключ в замке, открыла ее. В мастерскую с пронзительным отрывистым мяуканьем вбежала тощая черная кошка.

– Ах ты, бродяга! – Александра схватила кошку на руки, и та немедленно вскарабкалась ей на плечо. Устроившись на этом наблюдательном посту, животное недоверчиво наблюдало за Еленой. Ее острая черная мордочка выглядела неописуемо голодной и чрезвычайно смышленой.

– Представьте, последний раз она удрала еще в середине марта и с тех пор даже близко не показывалась. Я оставляла для нее мисочку с молоком в подъезде, но все выпивали крысы, их тут уйма! – Художница, чрезвычайно довольная, гладила свою любимицу, которая тыкалась носом ей в ухо, будто что-то нашептывая, и внезапно, ахнув, воскликнула: – Да она в положении! Вот негодяйка, решила сделать меня бабкой! Да куда тут с котятами! Тем более я уезжаю! Не могу же я остаться здесь, на этом чердаке, где даже замков в двери приличных нет! Он явится среди ночи и зарежет меня, как курицу.

Женщина наклонилась, спустив кошку на пол, прошла в угол комнаты, где была оборудована жалкая кухня. В допотопном холодильнике отыскались какие-то объедки. Кошка все время энергично терлась о ноги хозяйки, мяукая так пронзительно, что под потолком перекатывалось звонкое эхо.

– Ешь! – Александра поставила на пол миску, и оголодавшее животное с утробным урчанием набросилось на еду. – Горе ты мое!

– Как ее зовут? – спросила Елена.

– Никак не соберусь дать ей имя. Все думала, что она у меня не задержится, но вот каждый раз возвращается. А теперь еще с приплодом. Что же делать? Поручить ее кормить тете Мане?

Внезапно зверек перестал есть и, повернув мордочку в сторону приоткрытой двери, насторожился. Елена и сама различила на лестнице приближающийся звук шагов – легких, почти неслышных. Она прижала палец к губам и указала Александре на дверь. Та молниеносно метнулась и заперла ее, успев это сделать до того, как шаги достигли площадки. Обе женщины молча ждали – одна у самой двери, другая поодаль, онемев от ужаса. В голове у Елены проносились обрывки спутанных паникой мыслей. «Так глупо… Среди бела дня… Зачем я отпустила Мишу? Неужели со мной может что-то случиться? А во вторник я собиралась ехать к Артему…»

Шаги остановились за дверью, раздался отрывистый стук по ржавому железу, которым та была обита как изнутри, так и снаружи. Женщины не шелохнулись, зато кошка, выгнув спину дугой, открыла рот и издала беззвучное сипение, прижав уши к затылку. Ее зеленые глаза горели недобрым огнем, Елене показалось, что та вот-вот бросится на дверь с когтями. Стук повторился, затем раздалось негромкое скрипение – будто с той стороны скребли чем-то по железу. И наконец тот, кто стоял снаружи, предпринял попытку протолкнуть что-то в замочную скважину.

«Сейчас он откроет дверь… Почему она не кричит?! Ведь внизу люди, скульптор с друзьями, уборщица… Они могли бы нас услышать…» Но Елена и сама не могла издать ни звука, ее сковало какое-то смертное оцепенение, она едва держалась на ногах, губы стали словно чужие. Можно было схватить телефон, позвонить в милицию или набрать номер Михаила, который, быть может, не уехал еще слишком далеко… Но она понимала, что любая помощь придет слишком поздно, а тот, кто пытается проникнуть в мастерскую, будет здесь через минуту.

Но дверь не открылась. В замочной скважине показался тонкий белый штырек, в котором, когда он почти бесшумно упал на пол, Елена запоздало узнала туго свернутый листок бумаги. Снова послышались шаги, на этот раз удаляющиеся. Как только они стихли, женщины бросились в разные стороны, словно по сигналу. Елена метнулась к окну. Вскарабкавшись на ящик, стоявший перед ним, она открыла створку и, высунув голову, попыталась увидеть, кто выйдет из подъезда. Но тщетно – с этой точки просматривалась только противоположная сторона переулка. Прохожих в этот час было немало, и кто из людей, попавших в поле ее зрения, только что покинул дом, а кто просто шел мимо, понять было невозможно.

Александра, в свою очередь, бросилась подбирать и разворачивать записку. Когда Елена, потерпев неудачу, обернулась, женщина стояла, держа обеими руками развернутый помятый листок, вырванный из блокнота, и шевелила губами, словно стремясь заучить его содержимое наизусть. Хозяйка мансарды подняла глаза, и Елена с изумлением увидела светившуюся в них улыбку.

– Кто это был? – хрипло спросила она.

– Он не подписался, как вы понимаете. Но нетрудно догадаться. Или сам наш герой, или тот, кто ему платит. И вернее даже, второй, если учесть то, что мы с вами остались живы. Смотрите, что он написал!

Александра протянула ей записку, и гостья, все еще нетвердо ступая, подошла и прочитала две короткие строчки. «Есть тема для крупного разговора. Договоримся. Не прячьтесь, нужно увидеться». Ни подписи, ни номера телефона. Она вернула записку художнице, все еще торжествующе улыбающейся.

– Чему вы радуетесь?

– Они ничего не нашли, разве непонятно? И думают, что нашла я. О, теперь они побоятся тронуть меня даже пальцем! Если я погибну, у них не останется шансов, а их и так все меньше. Потому что время и пролитая кровь играют против них.

– Сегодня вызывают для составления фоторобота всех служащих отеля, видевших парня, выдававшего себя за фаната, – припомнила Елена.

– А завтра или послезавтра он не сможет нигде показаться, его сразу сцапают. И они это понимают.

– Кто – они? Кого вы подозреваете?

Александра сунула записку в карман куртки и загадочно покачала головой:

– Никого конкретно и всех, кто имел отношение к двум аукционам, версальскому и брюссельскому. Кто-то что-то пронюхал и тоже пошел по следу, который взяла я.

Кошка, словно подтверждая слова хозяйки, протяжно мяукнула и вернулась к миске.

Глава 12

Они расстались в переулке, договорившись созваниваться, как только будет появляться новая информация о деле. Александра передала новообретенной приятельнице ключ от мастерской, поскольку та сама вызвалась заходить через день и оставлять под дверью еду для кошки. Взять бродячего и явно полудикого зверька к себе Елена не решилась, да Александра и не предлагала ей этого. Запереть животное в мансарде обе женщины единогласно сочли слишком жестокой мерой. Кошке предоставили разгуливать на свободе в расчете, что она будет время от времени наведываться к миске.

– Внутрь можете не входить, но ключ на всякий случай возьмите, – на прощание сказала художница. – А знаете, нам с вами пора бы уже перейти на «ты». Как считаешь?

– Давно пора, – согласилась Елена, опуская увесистый ключ в карман пиджака. – Надолго ты уезжаешь? Даже не спрашиваю куда. Лучше уж знать поменьше…

– Почему? – улыбнулась Александра. – Тоже мне, тайна. Еду в Питер. Поживу несколько дней у знакомых, чтобы тут не мелькать. В общем, кошку можно бы и не кормить, не пропадет, сколько времени без меня обходилась… Но у меня сердце будет не на месте, она же беременная. А если вдруг родит под дверью, то…

– Найду в мастерской какой-нибудь ящик и устрою им на площадке дом, – пообещала Елена.

– Точно, не побоишься туда зайти?

– Скоро, кажется, я вообще перестану чего-либо бояться.

Женщины разошлись в разные стороны. Елена поспешила в сторону станции метро, Александра же, выйдя на бульвар, села в подошедший трамвай, идущий в сторону Сретенки. Едва оказавшись в одиночестве, она разом перестала улыбаться. Трамвай, по случаю воскресенья, шел полупустой, легонько позванивая на спусках. Мимо проносились немногочисленные машины, будто окрыленные тем, что бульвары свободны от будничных пробок… Но женщину не радовал ясный солнечный день, блеск пруда, тянущегося за окном, фигурки играющих на лужайках детей… Она сидела у окна, прижав к груди сумку, сдвинув брови, обдумывая все произошедшее. И ее мысли были совсем невеселы.

Записка, полученная сегодня, свидетельствовала не только о неудаче других охотников за панно. Главный ее смысл заключался в том, что они не собирались сдаваться и точно знали, за кем им нужно следить, чтобы достичь цели. Александра не раз оглядывалась. Ее мучило ощущение, что сзади кто-то упорно смотрит ей в затылок. Но в вагоне трамвая кроме нее было всего несколько пассажиров, и никто не обращал внимания на небрежно одетую, усталую женщину, прижимающую к груди испачканную красками брезентовую сумку.

У метро «Чистые Пруды» она вышла и дальше отправилась пешком, продолжая время от времени оглядываться, проверяя, не идет ли кто следом. Окончательно убедившись, что слежки нет, Александра даже почувствовала нечто вроде беспокойства. «На их месте логично было бы установить постоянную слежку за мастерской, и как только я появлюсь, хватать за горло… Неужели они в самом деле рассчитывают со мной договориться? Даже телефона не оставили, ни малейшего намека, кто такие и как с ними связаться! Боятся? Неужели думают, что я вернусь в мастерскую? Какая самонадеянность! Договориться… С курьером не получилось – убили. Панно не было вскрыто, я хорошо осмотрела его в номере. Они даже не понимали, где и как искать, а не зная тайны, можно потратить на это часы. Разве что с помощью рентгена… Несчастная жена актера явно явилась разбираться с Катькой и, на свою беду, попалась убийце под руку… Нелепая смерть. Коридорный погиб только вчера вечером. Значит, он все же не знал настоящего адреса, раз они выходят на меня с предложением. Может, он им продал пустышку. А может, и вообще ничего. Что же им остается? Артист с Катькой отбыли в неизвестном направлении. Катя молодец, сумела уломать этого труса, он-то боялся, что следователь будет в претензии, они же все давали подписки о невыезде из столицы. Ничего, предъявит справку от кардиолога. Пока она сумеет удерживать его за городом, их можно искать сколько угодно. Я хорошо вкрутила ей мозги. Итак, остаюсь только я. Альфа и омега этого дела. Со мной они не расправятся, пока не найдут панно и не узнают его тайну. У них меньше информации, чем у меня, или панно было бы уже вскрыто в номере. Лена считает, что убийца провел там минимум полчаса. Я бы справилась!»

Подойдя к дому на Сретенке, где жила Катя, Александра вошла в подъезд и с удовлетворением убедилась, что сегодня снова дежурит ее знакомая консьержка. Любовь Егоровна, увидев визитершу, явно испугалась. Она вскочила и, делая ненужные жесты, срывающимся голосом сообщила, что Катя уехала, на этот раз на самом деле.

– А я знаю, – ответила Александра, с любопытством следя за ее реакцией. – Я и не к ней, а к вам. Скажите, сюда этим утром никто не заходил, не спрашивал о ней? Например, куда Катя поехала?

Любовь Егоровна мгновение молча кривила губы, будто пробуя что-то горькое, а затем заявила, что не желает ничего обсуждать.

– Значит, кто-то приходил? – удовлетворенно кивнула Александра. – Попробую догадаться. Вероятно, не тот парень, который тут уже был в пятницу. Он сюда больше не сунется. Но тоже мужчина.

– А вот и нет, женщина! – не выдержала консьержка и тут же отвернулась, делая вид, будто ищет что-то в ящиках стола.

Александра насторожилась:

– Когда она здесь была? Как выглядела? О чем спрашивала?

– Нет-нет. – Любовь Егоровна еще ниже склонила голову, предоставляя собеседнице любоваться жидким пучком седеющих волос, скрепленных на затылке заколкой. – И не спрашивайте. Я себе не враг. И так страшно тут сидеть, после того что случилось. Выговор получила, зачем парня постороннего пустила в дом! А я разве его пускала? Говорю старшему по подъезду, что он сам залез, с крыши спустился, а тот будто не слышит… Вот что с сумкой я его выпустила, это признаю, тут моя вина есть. Но он же так нагло себя вел – будто бы вместе с Катей уезжает, и еще записку мне сунул… Записка-то меня и сбила с толку!

– Любовь Егоровна, то, что какая-то женщина спрашивала Катю, очень важно, – настаивала Александра. – Вы ведь не желаете ей зла, нет? Ответьте мне на пару вопросов, и забудем об этом.

– А я уже сегодня все рассказала следователю, – заявила та. – Он мне велел сразу звонить и сообщать, если что-то такое случится.

– Тем более, – с сильно забившимся сердцем отвечала Александра, стараясь любезно улыбаться и не показывать волнения. – Ему вы уже рассказали, почему же мнето нельзя?

– Это разные вещи, – сурово бросила консьержка и вдруг, устав от собственной неприступности, сдалась и зачастила: – Да и рассказывать нечего! Молодая девушка, совсем молоденькая! Явилась вчера поздно вечером, я как раз смену приняла. Они с Катей разминулись на какой-то час. Не больше. Та сразу было к лифту, я ее остановила. Спросила куда? Она ответила, что в четырнадцатую квартиру. Я сказала, что там никого нет, хозяйка уехала. Та спросила куда, я ответила, что не знаю. А я и правда не знаю. Катя мне только сказала, что следователь уже в курсе и не возражает. И тут она мне стала деньги совать. Сует тысячу рублей, а сама бормочет: «Скажите, скажите…» Я, конечно, ничего не взяла и велела ей убираться, а то милицию вызову. Девица разозлилась, но ушла.

– Какая она из себя? – спросила напряженно слушавшая художница.

– Никакая, – вынесла приговор Любовь Егоровна. – Увижу еще раз – не узнаю. Лицо бледное, волосы русые, жидкие, висят, как палки. Глаза серые или голубые. Некрасивая. Зато одета по моде, много украшений золотых. Даже многовато, сказала бы я. Сразу видно, что деньги водятся. А кстати, в какой санаторий Катя поехала?

Александра, лучезарно улыбаясь, ответила, что не имеет об этом понятия.

Консьержка, решив, что ей не доверяют, обиделась:

– Вот вы как! Я вам все выкладываю, а вы…

– Я правда не знаю. Катя сказала мне то же, что и вам, – следователь в курсе и не против, а остальных это не касается.

– А мне следователь как раз сказал, что ничего не знает о ее отъезде! – с вызовом заявила женщина. – Все она врет, получается… Я уж думаю, не она ли в самом деле заманила в гости жену Константина Юрьевича и наняла бандита, чтобы он с ней расправился, а для виду квартиру обчистил? Может, уже получила обратно свои побрякушки, сидит и радуется, что мужика заполучила!

– Как вам не стыдно, – возмутилась Александра, – это какие-то несусветные басни! Катя за десять лет и пальцем не пошевелила, чтобы привязать его к себе, тем более развести, а теперь вдруг пошла на убийство?!

– Ну и что? – не смутилась Любовь Егоровна. – Значит, ей надоело ждать. В общем, разбирайтесь сами, а я вам больше ничего докладывать не буду. Не ждите!

Александра не настаивала. Сухо попрощавшись, она вышла на улицу. На метро доехала до станции, откуда отправлялись автобусы за город. Консьержке она, конечно, солгала. Ей был известен адрес санатория, в котором вчера по ее совету спешно укрылась подруга вместе с любовником.

Автобус отошел от остановки тоже полупустым. Дачники уехали за город еще в пятницу вечером, и обратный их поток должен был хлынуть только через несколько часов. «Вот тогда мне, возможно, придется и постоять часик!» – подумала Александра, доставая из сумки темные очки и сдвигаясь чуть в сторону от окна, в которое немилосердно било уже совсем летнее солнце.

Она так вымоталась за последние дни, что продремала всю дорогу и открыла глаза, только когда по бокам сузившегося шоссе замелькали стройные ряды розоватых сосен. Автобус шел очень быстро, над открытой форточкой в начале салона отчаянно трепыхалась выгоревшая желтая занавеска. Наконец Александра увидела за окном длинную ограду санатория, знакомую ей по воспоминаниям. Она сама пару раз отдыхала здесь, выбрав это место за близость к Москве и умеренные цены. Сойдя на остановке, женщина беспрепятственно миновала проходную и пошла по длинной аллее, обсаженной голубыми елями, к центральному корпусу. На боковых дорожках тут и там мелькали гуляющие парочки, опьяненные весенним воздухом, прилетавшим с полей.

Войдя в вестибюль главного здания, Александра направилась к администратору и спросила, где остановилась Екатерина Куликова. Та, просмотрев книгу записей, назвала ей номер.

– А господин Бобров, наверное, занимает номер рядом? – осведомилась Александра, прежде чем двинуться к лифту.

Она знала, как щепетилен актер в отношении своей репутации, и не сомневалась – он ни за что не поселился бы в одном номере с любовницей, еще не похоронив жену. Даже за границей, где его никто в лицо не знал, он всегда шел на лишние траты и заказывал для себя и Кати два отдельных номера.

– Бобров выехал сегодня утром, – ответила администраторша, почему-то заговорщицки улыбаясь.

Александра на миг замерла, но решила все узнать у подруги. Она сгорала от нетерпения, в то время как грузный лифт медленно тащился на восьмой, последний этаж, то и дело останавливаясь, чтобы забрать или высадить пассажиров. Наконец женщина вышла и поспешно зашагала по длинному, затейливо петляющему коридору, рассматривая цифры на дверях. Номер, который занимала Катя, находился на отшибе, в полутемном закутке. Постучав, художница услышала в ответ раздраженный крик: «Я сплю!»

Она нажала ручку, и дверь приоткрылась. Рассеянная подруга часто забывала о таких мелочах, как ключи и замки. Александра беспрепятственно прошла в комнату и остановилась перед диваном, на котором ничком лежала Катя. Ее плечи сотрясались, растрепанная голова, уткнутая в подушку, крутилась из стороны в сторону, словно женщина пыталась проделать в наволочке дыру.

– Почему ты не заперлась? – спросила Александра.

Катя подскочила, уронив подушку на пол, и уставилась на подругу покрасневшими, опухшими глазами. Спустя мгновение, сообразив, кто находится перед ней, Катя вновь разрыдалась, на этот раз схватив гостью за обе руки и притягивая к себе:

– Он бросил меня! Этот негодяй меня бросил!

– Ну что ты. – Потрясенная, Александра присела на диван, сжимая дрожащие пальцы подруги. – Как такое возможно? Вы опять поссорились, только и всего?

– На этот раз все кончено! – хрипло выкрикнула Катя, тряся упавшими на глаза волосами. – После того, что было сказано, я его не прощу! Никогда! Никогда!

– Что же он тебе наговорил, этот молодящийся идиот? – Александра, никогда не скрывавшая своей неприязни к признанному любимцу женщин, десять лет морочившему голову ее подруге, больше не сдерживалась. – Наверное, опять устроил истерику, ни на что другое он не способен!

Ответом были судорожные рыдания, уже без слез. Катя тряслась, захлебываясь икотой, ее искаженное багровое лицо стало почти неузнаваемо, так изменилась за считанные часы эта холеная, красивая женщина. Александра сбегала в ванную, смочила под краном полотенце. Почти насильно влила в рот подруге полстакана воды. Та поперхнулась, и вода струйками потекла на ночную рубашку, которая до сих пор оставалась единственным предметом одежды на обитательнице номера. Александра сделала из этого вывод, что ссора произошла рано утром, а то и ночью.

Катя подтвердила ее догадку. Подняв с пола и прижав к груди мокрую от слез подушку, она торопливо заговорила, будто боясь, что собеседница покинет ее, не дослушав:

– Мы приехали поздно вечером, вчера, ну ты знаешь. Я еле его уломала, он стал такой невозможный. Всего боится, только и твердит о том, что люди подумают. Десять лет, да что там – всю жизнь он изменял своей ненаглядной Дездемоне, или Офелии, или кого еще она там из себя изображала! И никаких угрызений совести! Но стоило ей помереть, как он будто с цепи сорвался. Глаза на мокром месте, бесконечное нытье, то себя во всем обвиняет, то ко мне цепляется. Я терпела… Думала, пусть сдуется этот пузырь, не очень-то мне верилось в его неутешное горе! – Женщина убрала волосы со лба, всхлипывая и глотая последние слезы. – Я все взяла на себя, чтобы его не беспокоить в такую минуту. Сама звонила в санаторий, сама заказала два отдельных номера, сама со следователем по телефону объяснялась, чтобы он не подумал, будто мы сбежали. Он, кстати, был не против. Я сказала, что у Кости с сердцем плохо, а он ответил, что они не звери, пусть лечится, только за пределы области не уезжает…

«Да звонила ли ты следователю? – усомнилась Александра, внимательно разглядывая лицо подруги. – Насколько я тебя знаю, ты не затрудняешься формальностями. Может, и контрабандой уехала!»

– Сюда явились – новая комедия! – продолжала изливать душу Катя. – Стоим внизу у стойки администратора, и он делает вид, что приехал совершенно отдельно от меня. Я к нему повернулась, ручку попросила, а он прикинулся, что впервые меня видит, клянусь! «Прошу вас!» – ответил и галантно этак ручку протянул… Я чуть не упала! Поднялись наверх, я попыталась сразу расставить точки над «и», потому что терпеть не могу таких представлений, а он в номере у себя заперся…

– Вот сволочь! – не выдержала Александра. – Скажи, ну что ты с ним до сих пор хороводишься, неужели не понимаешь, что он за птица? Ему нужно, чтобы на коленях перед ним ползали, восхищались его талантом и слюни с пола подтирали! Он сделал из жены полное ничтожество, щетку для пыли, рабу паркета и мебели, сделал бы и из тебя то же самое, окажись ты его супругой, а не подругой!

– А ты думаешь, я этого не понимала? – Катя косо взглянула на приятельницу и глубоко вздохнула. Она явно начала успокаиваться. – Отлично все видела, потому мне этот чертов развод и был до лампочки. И нервы я себе никогда на этот счет не портила. Правда, иногда хотелось, чтобы было меньше вранья и больше уважения, но что уж поделаешь… Чем-то приходится жертвовать. Но этой ночью он перегнул палку! Такого и ангел не вынес бы!

Из ее дальнейшего рассказа следовало, что актер сам позвонил ей в два часа ночи по внутреннему телефону и умирающим голосом попросил прийти, поухаживать за ним. Катя по опыту знала, что за предсмертным кротким лепетом не скрывается ничего серьезного – разве что учащенное сердцебиение, но поторопилась выполнить просьбу.

– Ведь я, несмотря ни на что, любила его и жалела! – Она заломила руки, будто пытаясь вывернуть свои тонкие белые пальцы, унизанные кольцами. – Я с ним оставалась, потому что у меня к нему чувство, а вовсе не из-за денег или престижа, или его связей, как все считают. Уж если на то пошло, я могла и другого кого-нибудь найти!

«И стоило бы, да никто на горизонте не появлялся», – иронизировала про себя Александра, хорошо осведомленная обо всех подробностях личной жизни подруги. Она понимала, что та давно уже пала жертвой самообмана, убедив саму себя, что деньги любовника ей не нужны и она принимает их из одолжения. На самом деле деньги и были цементом, так прочно связавшим этих двух людей.

– Представь теперь мои чувства. – Спрыгнув с дивана, Катя нервно заходила по номеру, пиная попадавшиеся ей под ноги разбросанные вещи. – Я прибегаю к нему среди ночи с нитроглицерином, валокордином и с какой-то еще подобной гадостью – из-за него всегда вожу с собой запас, вся косметичка пропахла. Накапываю лекарство в стаканчик, вожусь с ним, утешаю, чуть за ухом не чешу, как кота… И вдруг вижу – на тумбочке, в изголовье кровати, огромный портрет почившей супруги! Художественное фото, да еще в черной рамочке!

Александра отвернулась, скрывая невольную улыбку. Она вообразила, как отреагировала эмоциональная Катя на портрет, и посочувствовала соседям, оказавшимся волей случая за стеной.

– Конечно, я устроила скандал. – Катя распахнула балконную дверь и потянулась, вдыхая свежий сосновый воздух, ворвавшийся вместе с солнцем в душный прокуренный номер. – Высказала все, что накипело, – и про его великую любовь, и про житие этой горькой страдалицы, и про носки с макаронами, которыми он меня все попрекает, как будто я носки штопать не умею и макароны не ем! Дал бы мне свои дырявые носки – и я бы штопала! Да только нужды в этом нет, так что ж комедию-то ломать?! Кажется, давно уже состоятельный человек, а все ему эти дырки покоя не дают!

– Портрет, держу пари, ты расколотила? – предположила Александра.

Ее радовало уже то, что подруга заметно ожила. Катя даже начала понемногу одеваться, отыскивая предметы одежды среди неизбежно сопровождавшего ее в поездках беспорядка. Натянула джинсы, сорвала ночную рубашку и влезла в свободную шелковую блузку. Подойдя к трюмо, женщина поморщилась, осмотрев свое распухшее лицо и принялась массировать его с кремом.

– Ну что ты, – обращаясь к своему отражению, бросила Катя. – В былые времена, может быть, я бы так и сделала, но Варвара все-таки умерла… Портрет я не тронула… Но стаканом в Костю запустила. Попала ему в лицо… – И, прищурившись, добавила: – В общем, я и метила в лицо. Уж очень он меня достал своей святой женушкой, которая всю печень ему проела.

Александре не удалось выяснить, сильно ли пострадал артист в результате этого неожиданного нападения. В любом случае, рассудила она, это было неважно, так как даже самый легкий синяк или царапина имели бы огромный резонанс. Бобров относился к своей постепенно увядающей внешности трепетно, как заядлая кокетка, его приводил в ужас каждый новый знак подступающей старости – морщинка, складка, отвисшая кожа… Катя признавалась подруге, что покупает для него самые дорогие и эффективные кремы, которыми он втайне мажется, не желая прибегать к такому радикальному средству, как пластическая операция. Это было несколько странно, потому что актер давно уже стал коммерсантом в большей степени, чем служителем искусства. Внешность не играла роли в его карьере… Но видимо, причина психоза крылась глубже, чем просто в страхе остаться не у дел. Стакан, пущенный в лицо, должен был перечеркнуть все многолетние старания Кати полностью завоевать сердце любовника.

– Ну а дальше и рассказывать противно, – вздохнула Катя, припудриваясь и начиная красить ресницы. – Ненавижу смотреть на плачущих мужчин… Это гнусное зрелище – сидит здоровенный мужик с таким волевым лицом, как у Кости, ну прямо Цезарь или Александр Македонский! И льет слезы в три ручья, как ребенок, которому по заднице надавали! Поревел, заявил мне, что я продажная тварь, и вот как благодарю его за все благодеяния… И что я не стою мизинца этой удивительной женщины, которая погибла из-за меня – так и заявил, из-за меня! Ну а я ответила, что он может больше не тыкать мне в глаза этими святыми мизинцами. Я не любитель мощей!

– Вы сто раз ссорились, – напомнила ей художница. – Стоит ли раздувать из этого историю?

– Нет-нет, всему конец! Он тут же собрал вещи, позвонил администратору и приказал вызвать такси в Москву. Это уже было где-то в пять утра, начинало светать… Сказал, что едет прямо к детям, то ли падать ниц и просить прощения за свою непутевость, то ли готовиться к похоронам – я уж не прислушивалась. Похороны, кстати, завтра.

Приведя в порядок лицо, Катя удовлетворенно кивнула своему преобразившемуся отражению и закончила:

– В общем, ему в самом деле нечего тут сидеть накануне похорон. Я ведь слепо тебя послушалась, утащила его сюда, не подумала ни о чем… Кстати, почему ты так вдруг перепугалась за нас? Думаешь, нам с Костей может грозить опасность?

– Иди сюда. – Александра протянула руку и, когда подруга подошла, усадила ее рядом с собой на диван. – Отнесись к этому серьезно. Я не имею права больше ничего от тебя скрывать, не хочу приходить на твои похороны. А у тебя есть шансы посетить мои, к слову.

– Что за бред? – Даже через слой пудры было видно, как Катя побледнела. – Я общалась вчера со следователем, и если отбросить его глупые намеки, что я была заинтересована в смерти мадам Бобровой, дело достаточно простое. Теперь все выяснилось. Она в самом деле завела дубликат ключей от моей квартиры, он нашелся у нее в сумке. В то утро консьержка ее не видела, потому что она прошла через другой вход, со двора. А во двор попала очень легко – приехала на машине Кости, показала охраннику его пропуск, а он-то и машину и пропуск этот знает как облупленные, так что не остановил ее. Поднялась ко мне и столкнулась там с вором. Непонятно только, сразу на него нарвалась, когда в квартиру вошла, или сидела там, ждала меня, а тут он залез и убрал ее… В общем, жестоко она поплатилась за свое любопытство! Ехала бы себе в парикмахерскую, как собиралась. Звонили ей, кстати, именно оттуда, уже все проверено. Она небось думала успеть и со мной разобраться с утра пораньше, пока я дома, и красоту навести. Ее смерть – это чистая случайность, на что бы ни намекал этот тип, который ведет дело!

– Допустим, она погибла случайно, – сухо ответила Александра. – Но тебя убьют совершенно осознанно.

– Да почему меня должны убить? – содрогнулась подруга. – Что ты тень на плетень наводишь?! Я никому не сделала зла, никому! А Костя? Это же смешно! Он самовлюбленный павлин, и именно поэтому добр! Он даже бесхарактерный, если хочешь знать! Кто и зачем должен его убить?

– Катя, ты так и не узнала, куда он отправил панно? – Художница пристально смотрела ей в глаза. Александре показалось на миг, что глубоко на дне этих светлых озер, обычно обманчиво безмятежных, промелькнул затаившийся страх. – Значит, нет? – продолжала она, нарушив затянувшуюся паузу. – Но это была не просто просьба с моей стороны. Это очень важно. В том числе для тебя!

– Скажи… – Катя не выдержала ее сверлящего взгляда и отвернулась, делая вид, что рассматривает вид в окне, действительно очень красивый. – Тот парень залез ко мне именно из-за этого панно? Так ты считаешь?

– Догадалась?

– Костя догадался.

– А он-то каким образом? – Александра даже приподнялась с дивана.

– Он нарцисс, но не дурак, – с обидой ответила Катя. – Костя сказал: «Зря я связался с твоей подругой, решился на эту покупку. С тех пор, как это проклятое панно приехало в Москву, уже двое людей погибли». Я спросила, неужели он считает, что это как-то связано с панно? Курьера-то убили, но панно ведь не украли, а его жена вообще ни при чем! А Костя ответил: «Чует мое сердце, не к добру я его купил! А подруга твоя темнит!»

– Какая проницательность, – сквозь зубы проговорила Александра. – Однако мое предупреждение он пропустил мимо ушей, вернулся в Москву. Или ты ему передала не все мои слова?

Катя встала и сделала раздраженный жест, будто что-то отталкивая:

– Как ты себе представляешь, что я могла ему сказать? Что нам с ним опасно оставаться в Москве, нас могут убить? Так же, как курьера и Варвару? И, по-твоему, он бы в это поверил? Да я сама не верю! Если знаешь что-то конкретное, скажи! Я с таким трудом его сюда вытащила, а уж удержать было подавно нечем!

– С этим панно связана история, которую я хотела от вас скрыть. – Художнице пришлось сделать над собой усилие, чтобы произнести эти слова. – Я не думала, что это станет так опасно… Вы бы ничего не узнали и получили прекрасную вещь. А я… Получила бы то, за чем охотилась. Но у меня появился конкурент и тоже захотел урвать кусок. Думаю, это произошло еще за границей. Курьер явно ждал кого-то в своем номере тем вечером, когда его убили. Потому и не стал поднимать шума, когда убийца полез к нему в окно. Он боялся его, наверное… Но огласки боялся еще больше. Ведь фирма, которую он представлял, очень старая, с давними традициями. И если бы выяснилось, что ее представитель пошел на мошенничество, думаю, они бы от этого курьера мокрого места не оставили, чтобы обелить свою репутацию. Не говоря уже о материальной стороне дела.

Катя выслушала это уклончивое признание, сосредоточенно щурясь, и упрямо мотнула головой:

– Курьер во что-то впутался, я поняла. Но в чем там было дело? Почему ты не хочешь мне сказать?

– Я боюсь, ты проболтаешься.

– Хочешь, поклянусь? – горячо предложила та.

– Не хочу. Ты не умеешь держать язык за зубами.

– Черт знает что. – Катя уязвленно пожала плечами. – Панно все равно не твое, а ты что-то скрываешь. Манипулируешь людьми, правды не говоришь. И после этого мы должны тебя слушаться, прятаться непонятно от кого, непонятно чего бояться?

– Если бы ты могла поверить мне на слово и пока не соваться в Москву… – Александра взглянула на часы. – Мне пора на вокзал. Еду на несколько дней в Питер. Хорошо бы ты поехала со мной.

– В Питер? – Приятельница обернулась, в ее взгляде, помимо обиды и неудовлетворенного любопытства, мелькнуло оживление. – Хорошая идея, кстати. Давно я там не была. А тебе туда зачем?

– Я прячусь.

– Но до каких пор ты будешь прятаться?

– Пока убийцу не поймают.

– Этот следователь поймает, как же! – фыркнула Катя. – Он нацелился меня трепать, как собака палку, подозревает заказное убийство. Никого он искать не будет. Честно говоря, я не звонила ему и не предупреждала, что мы с Костей едем в санаторий. Не хотелось лишнего шума.

– И зря. Он, между прочим, уже знает, что тебя нет в Москве. И думаю, очень недоволен.

Катя выругалась, испуганно взглянув на подругу:

– Вот же… Откуда ты знаешь?

– Только что была на Сретенке, проверяла свою догадку. И она подтвердилась, тебя ищут. Не следователь, увы, нет. Какая-то молодая девушка с непримечательной внешностью, но хорошо одетая. Она спрашивала тебя почти сразу после твоего отъезда. Консьержка у вас теперь бдительная, так что сразу перезвонила следователю и выложила ему все. И тебя заодно сдала.

– Голова кругом! – Катя в отчаянии стиснула виски ладонями. – Одни неприятности. И все разом свалилось, как назло! Следователя я не очень боюсь, он ничего не докажет, у меня железное алиби, и я, в конце концов, этого не делала! А вот кто эта девушка? Может, кто-нибудь из моего комитета приходил? Может, срочное дело?

– Она совала консьержке тысячу рублей, чтобы та сказала, куда ты уехала.

– Тогда точно не из комитета, – сдалась Катя. Она остановилась у открытой балконной двери, щурясь на солнце и разглядывая гуляющих по главной аллее парка, которая из ее номера была видна как на ладони. – Что же мне делать? Думаешь, девица из этой же шайки?

– В любом случае, сейчас ты должна быть настороже. Поехали в Питер вместе?

Катя вновь, как лист, сорванный ветром, закружилась по номеру, без нужды трогая разбросанные вещи, беря их в руки и тут же снова роняя. Ее лицо носило следы мучительной внутренней борьбы. Наконец женщина остановилась.

– А если следователь вызовет? Знаешь, он очень против меня настроен. Любовь Егоровна тоже хороша, выдала меня ни за грош! Надо было ее подкупить, чтобы молчала как рыба! Но я боялась, что она меня не так поймет… После того как убили Варвару, я все время должна в чем-то оправдываться… Это ужасно! Ведь я не хотела ей смерти! Нет, я не поеду!

– Хочешь остаться здесь и подождать, чтобы тебя застрелили или зарезали?

– Замолчи!

– Пойми, эти люди, кем бы они ни были, тоже ищут панно, и чем дольше твой ненаглядный Костя будет его прятать, тем больше народу погибнет! Могу назвать тебе следующие жертвы – это ты, я и он!

– А что будет, если я узнаю, где это проклятое панно? Убийцы остановятся?

– Тогда я распотрошу тайник, да-да, не делай такие глаза! Прежде хотела провернуть все в тайне, чтобы не делиться ни с вами, ни с государством, но теперь придется пойти на огласку. Мне нужно, чтобы эта банда от меня отвязалась. Даже лучше, чтобы поднялось побольше шума. Пресса за это ухватится! Ну и как только это произойдет, панно будет иметь для моих конкурентов такую же ценность, как скорлупа от ореха.

– А что в тайнике? – У Кати засверкали глаза.

– А, черт с тобой… Иначе ведь ты не пошевелишься! – с досадой бросила Александра. – Алмазы.

– Шутишь?!

– Увы, нет. Я помню описание наизусть. Восемь розовато-лиловых алмазов, от шестидесяти до семидесяти карат, огранки «роза», привезенных из Индии в 1635 году предположительно самим Жаном-Батистом Тавернье, знаменитым путешественником и авантюристом.

Глаза подруги заблестели так же ярко, как драгоценные камни, только голубые. Она поверила сразу, Александра видела это по ее фанатично остановившемуся взгляду.

– И ты молчала… – выдавила Катя после долгой паузы. – Молчала столько времени?! Да понимаешь ли ты, что я никогда бы не позволила оформить эту покупку на Костино имя!

Последняя фраза сорвалась с ее губ уже со стоном. Катя страдала физически, она стиснула руки так, что пальцы угрожающе хрустнули:

– Да если бы ты не водила меня за нос, я бы давно все узнала! Боже мой, я же сама отказалась впустить ящик в свою квартиру! Боже мой! Что же теперь делать?! Костя уехал в таком состоянии… Он ничего мне теперь не скажет! Я так оскорбила его напоследок!

– Он, я думаю, привык, – иронично заметила Александра, с любопытством наблюдавшая за терзаниями корыстолюбивой подруги.

– Нет, такого он от меня еще не слышал. – Катя вцепилась скрюченными пальцами в волосы. – Я сказала ему, что мне опостылело терпеть его жалкие попытки казаться сексуальным…

– Да, это ты зря! – согласилась художница. Теперь она еле сдерживала смех.

– Если бы ты мне сказала раньше! Да я бы его вывернула наизнанку! А теперь все, все, он разыгрывает роль безутешного вдовца, и меня на дух не переносит!

– Попробуй позвонить, – предложила Александра.

– Я уже два раза пробовала, – призналась Катя. – Он не отвечает. Телефон включен, но он пропускает мои вызовы. Говорю тебе, это катастрофа!

Она раскраснелась и судорожно хватала искривленными губами воздух.

– Семьдесят карат… – бормотала женщина в каком-то исступлении, будто воочию созерцая эти камни. – Очень крупные алмазы! Сколько? Восемь? Да им место в музее. И еще такие старинные! Что ты там говорила о шумихе в прессе? Забудь, не смей даже заикаться об этих камнях!

– Только что ты требовала, чтобы я говорила, теперь затыкаешь мне рот!

– А ты понимаешь, какую глупость сотворила, что играла со мной в прятки?

– Теперь начинаю понимать. – Художница откинулась на спинку дивана, прикрыв уставшие глаза. Под веками заплясал рой светящихся огней – спутников бессонницы, терзавшей ее уже много ночей подряд. – Да не дергайся ты и особенно ни на что не надейся. Если ты не расколешь Костю в ближайшие сутки, его убьют, перед этим вытряхнув из него всю правду. Есть и другой вариант – он уцелеет, потому что убийцу арестуют. А мои конкуренты, попав под удар, нового не станут нанимать. Но если Костя не простит тебя, к панно все равно не подступиться.

– Главное – никому не проговорись! – Катя бормотала себе под нос как одержимая, сжимая и разжимая кулаки. – Покупка оформлена на него, значит, и камни тоже принадлежат ему. Знаю я эти истории с кладами. И государство, наверное, тоже что-то себе потребует. Только наши или бельгийцы? Как ты считаешь?

– А я ни с кем из них делиться не собиралась, – не открывая глаз, бросила Александра.

– Правильно, – подхватила подруга, – и не надо! Мы сами все потихонечку раскопаем. Я узнаю адрес, ты достанешь камни. Поделим все пополам, идет?

– Если только нас до этого не поделят на значительно меньшие части, – усмехнулась художница. – Какая же ты смелая! Я пытаюсь вывести тебя из-под удара, а ты сама лезешь в пекло!

– Завтра похороны, – Катя будто не слышала. – Поеду туда, обязательно, я знаю, на каком кладбище ее хоронят. Наверное, получится небольшой скандальчик… Но Костя оценит, что я приехала. Завтра он будет замученный, размякший – я без труда его переломлю. Я же знаю, он не может без меня обходиться, пусть не пробует играть в гордость. Все ерунда, сам приползет на коленях, только нужно сделать первый шаг! Завтра к вечеру я все буду знать!

– Как хочешь, – бессильно откликнулась Александра. – Моя совесть чиста. Я тебя предупредила.

– Ты что, выбываешь из игры? – Остановившись перед диваном, Катя склонилась над подругой, и бесцеремонно тряхнула ее за плечо. – Погоди, ты спишь?

– Пожалуйста, – прошептала та, ложась и поджимая под себя ноги. – Полчаса…

– Ну и спи. – В голосе Кати звучали радостные ноты, она не говорила, а почти пела. – Отдыхай, пока мне твоя помощь не нужна. Жалко, что Костю сегодня нельзя достать. Но я буду звонить ему каждый час, авось откликнется!

– Удачи…

Это было последнее, что смогла произнести Александра. В следующий миг ее будто окутал плотный, серый, слегка звенящий туман. В этот усыпляющий нежный звон неприятным диссонансом врезался шум наливающейся в ванну воды, птичье посвистывание Кати, носящейся по номеру, и долетавшая из парка музыка – меланхолический вальс военных лет. Александра сперва пыталась вытолкнуть из сна эту мелодию, мешающую ей раствориться в сером монотонном звоне, но не заметила момента, когда вальсирующие звуки подхватили и унесли ее с собой, прочь из комнаты, туда, где в майском лазурном небе носились ошалевшие от солнца первые шмели. У нее закружилась голова, и она уснула – крепко, глубоко, без страхов и сновидений.

Глава 13

Елена даже не пыталась выспаться днем после всего, что ей пришлось пережить и узнать в мастерской у Александры. Она попросту не смогла бы лежать спокойно, сомкнув веки и притворяясь перед самой собой, что не слышит шума весенней улицы за окном. Кое-как продремав пару часов, женщина поднялась с постели и занялась домашними делами, надеясь утомиться до такой степени, что сон свалит ее с ног. Вместо этого она взбодрилась и окончательно проснулась.

Елена со страхом думала о том, как проведет очередную ночь на ногах и какие сюрпризы готовит ей это дежурство. Новая работа ей опостылела. Хуже всего было то, что она так и не научилась спать днем, а без полноценного сна становилась кандидатом на больничную койку. «Мне никогда не сделаться железной, как Вера, или таким биороботом, как начальник охраны, или пресмыкающимся, вроде нашего управляющего. Нечего себя обманывать. Я на пределе, и ни радости от этой якобы престижной должности, ни денег еще не видела. Сегодня же попрошу прибавки. Не прибавят – все, конец, ухожу».

Настроившись таким образом, она отправилась вечером на работу и, не мешкая, сразу постучалась в кабинет к Игорю Львовичу. Елена действовала решительно, не давая себе ни секунды на сомнения, но все же в глубине души надеялась, что никто ей не ответит.

Однако из кабинета послышался знакомый голос:

– Кто там еще? Войдите.

Завидев посетительницу, Игорь Львович заулыбался и уже более приветливо сообщил:

– Видел ваш список, отослал его куда следует. Наших уже возили в следственное управление. Обещали завтра прислать фотороботы, нужно раздать всем служащим. Не дай бог, этот тип снова сюда сунется. Но этим займется Глеб Иванович. Вам же большое спасибо.

– Я по другому вопросу. – Елена судорожно проглотила комок, застрявший в горле, и излишне громко произнесла: – Я ведь до сих пор получаю ставку стажера. Уже третий месяц пошел. Мне кажется, пора пересмотреть мою зарплату.

– М-м-м? – откликнулся управляющий, утыкаясь в какие-то бумаги. – А что же вы до сих пор молчали? Я думал, вам давно уже прибавку начислили.

– Значит, теперь я буду получать полную ставку? – Елене стало жарко от смущения и радости, она ругала себя за робость, которая помешала ей прийти и задать эти простые вопросы раньше. – Отлично! Потому что я не могу существовать на половинную зарплату, да еще ребенка содержать.

– Это понятно, – задумчиво произнес хозяин кабинета, глядя на нее поверх бумаг. – В общем, сейчас у нашей группы отелей финансовые сложности. Мы сокращаем штаты, урезаем расходы… В мае лучшие администраторы должны были поехать на учебу в Таиланд – и не поехали.

– То есть… – пробормотала сбитая с толку женщина.

– Мы рассмотрим вашу просьбу, вне всяких сомнений. Но и вы должны понимать момент. Сами знаете, сейчас деньги очень дороги, а люди дешевы. Без работы осталось столько опытных специалистов…

– Мне повысят зарплату или нет? – не выдержала она.

– Вне всяких сомнений, – повторил Игорь Львович. – Но не могу сказать, завтра или в следующем месяце.

Елена молча покинула кабинет и поднялась на шестой этаж без всякой цели.

Она двигалась, чтобы не стоять на месте, притягивая к себе взгляды, вопросы, проблемы. Иногда, несмотря на то, что она падала с ног от усталости, женщина всю ночь прочесывала этаж за этажом, меряя шагами самые отдаленные коридоры и закоулки, будто остановка грозила распадом и гибелью всего сложного механизма, частью которого она теперь являлась. Постоянно двигаться ее научила та же Вера. «Если начнешь отдыхать, садиться на минутку здесь, на полчасика там – сломаешься. Лучше двигайся все время. И решай вопросы на ходу. Это каторжная жизнь, но теперь это твоя жизнь. И потом, в глазах начальства тот, кто двигается, – работает, а тот, кто сидит, – бездельничает. Если тебе нечего делать – ходи!»

Андрей Николаевич решал какой-то вопрос с заселяющимся постояльцем и едва взглянул на Елену, вышедшую из лифта. Она также не была настроена с ним общаться. Пройдя мимо номера 617, женщина инстинктивно прислушалась. Там было тихо, на двери висела табличка «Не беспокоить». Она пересекла коридор и подошла к лестнице, собираясь спуститься на пятый этаж. Елена успела сделать лишь один шаг – на ступеньку вниз, как ее остановил звук доносящихся откуда-то рыданий. Плакала женщина, горько, но приглушенно, будто зажимая чем-то рот. Елена оглянулась, ей показалось, что звук исходит откуда-то из-за ее спины. Она увидела полуприкрытую дверь номера, из которого, как ей было известно, час назад выехали постояльцы. Поперек прохода стояла тележка горничной.

Не колеблясь, женщина вернулась и вошла в номер. Рыдания сделались громче. Свет не был включен, но сумерки только начинали сгущаться, и Елена сразу заметила маленькую скрюченную фигурку, забившуюся в угол кресла.

– Что случилось?

Девушка испуганно подняла голову и, часто моргая, уставилась на Елену.

Опомнившись, вскочила, оправляя передник, но тут же, будто что-то вспомнив, махнула рукой и снова залилась слезами.

– Ну, хватит плакать, – уже строго одернула ее женщина. – Я вам задала вопрос. Что произошло?

– Меня уволили! Последнюю неделю с завтрашнего дня работаю, а потом – пинком под зад! – сердито бросила в ответ горничная.

– За что уволили? Причина-то есть?

– Вера, подлая змея, настучала начальству, что я встречаюсь с парнем из нашего ресторана. Со вчерашнего дня тут ничего этого нельзя, сразу выгоняют. Да вам лучше знать!

И девушка сверкнула на нее глазами, в которых читались такая обида и невысказанное презрение, что Елене стало жутко.

– Действительно, меня предупредили, чтобы служащие больше не заводили романов, – развела руками она. – Я со всеми побеседовала, о ком что-то знала. Просила и других предупредить. Но при чем тут Вера?

– Ее хахаль бросил, вот она на людей и кидается, зло срывает!

– Неужели бросил? – У Елены чуть не подогнулись колени. Внезапно почувствовав нехорошую слабость, она была вынуждена присесть в другое кресло. – Вы точно знаете?

– Все знают! – Горничная злорадно сжала кулак, грозя своей невидимой обидчице. – Теперь она бесится, на стенку лезет! Увидела два часа назад, как я с Валеркой парой слов перекинулась, тут же, ведьма косоглазая, к начальству поскакала и донос написала.

– Донос?! – Елена чувствовала себя так, будто ей надавали пощечин. – Не может быть!

– Да она на всех пишет! И на вас сколько раз писала! А вы и не знали?

– Да вы-то откуда знаете? – Елена окончательно растерялась.

– Тут все про всех всё знают. – Девушка вытерла слезы и сипло вздохнула. – Но вы с ней так сдружились, что к вам и подойти было как-то неловко. Предупредишь, а вы не поверите.

– Я и сейчас не верю…

– А мне все равно, – бросила горничная. – Меня уже все равно что нет здесь. И небольшая потеря! Устроюсь в другой отель. На такую-то зарплату?! В пять минут!

Елена вышла из номера как во сне. Ей хотелось спорить с кем-то, доказывать, что ее подруга не могла день за днем совершать подлости и в то же время сочувствовать, давать добрые советы, поддерживать в трудную минуту… А этих минут было много, очень много!

Она спустилась на четвертый этаж и постучалась в бельевую, где часто можно было найти Веру. Не услышав ответа, подергала ручку и убедилась, что дверь заперта. Тогда Елена отправилась на третий этаж и заглянула в кафе.

Красавец-бармен уже был на месте, варил кофе и одним глазом посматривал в телевизор, следя за очередным футбольным матчем. Елена подошла к стойке, и он тут же направился к ней:

– Какие новости?

Дмитрий явно намекал на их общую тайну, но Елена сделала вид, что не понимает. Пожав плечами, женщина ответила:

– Пока никаких. Кроме одной, только что узнала. Тут говорят, вы с Верой расстались?

– Нет, правда хуже, чем в деревне… – протянул мужчина, щуря миндалевидные карие глаза, на редкость щедро опушенные загнутыми густыми ресницами. – Все уже разнесли.

– Так это правда?

– Ну а если и так?

Бармен отвернулся, взял чашку и отнес ее на столик в углу, где сидела полная пожилая дама. Дмитрий так вкрадчиво ей улыбнулся, что та заметно смутилась. Вера рассказывала подруге, что такими фокусами Дмитрий зарабатывает за ночь больше чаевых, чем официант в хорошем ресторане. Елена следила за его ловкой фигурой с ненавистью и возмущением. Этот тип вызывал у нее желание затопать ногами, что-нибудь разбить.

Когда бармен вернулся, она уже кипела и еле заставила себя говорить на пониженных тонах, чтобы не слышали посетители кафе:

– Значит, вы по-настоящему бросили ее, как только начальство запретило служащим встречаться? Это низко! Я ведь вас предупредила, чтобы вы были осторожнее в отеле. Только и всего!

– Знаете, я взрослый человек и сам решаю, как и с кем мне заводить отношения, – хладнокровно ответил Дмитрий. – Вы тут вообще ни при чем. Просто совпало. Да и зачем нам неприятности?

– Совпало, значит. – Елена начала задыхаться от злости. – А почему об этом уже знает весь отель?

– Потому что Вера разревелась как корова и тут же всем раззвонила, какой я негодяй, – бросил бармен, скаля зубы уже совсем неприветливо. В его улыбке появилось что-то волчье, верхняя губа задралась и заметно задрожала. – А как она мне осточертела, эта фальшивая кукла, если бы вы знали! Я давно мечтал с ней развязаться! Что за баба – чистый яд! И что вы, Лена, ее защищаете, не понимаю? Слышали бы, как она о вас отзывалась! Подруга, тоже мне! Топить таких подруг надо!

– И вы туда же? – На этот раз удар упал на подготовленную почву. – Чем вы можете доказать свои слова?

– Да не собираюсь я ничего доказывать, что вы пристали, как милиционер! – раздраженно ответил Дмитрий, демонстративно отворачиваясь к телевизору. – Стерва она, вот и все доказательства. А то вы этого не знали?

Елена молча повернулась и ушла. Она снова пустилась в бесконечное путешествие по этажам, останавливая служащих, спрашивая у каждого, не видел ли кто старшую горничную. Веры нигде не было, и она никому за последний час не попалась на глаза.

Лишь ближе к полуночи, в десятый раз стучась в запертую бельевую, Елена разобрала слабый звук, послышавшийся за дверью. Она принялась стучать сильнее, окликая приятельницу по имени. Ей в голову приходили самые ужасные мысли. «А если она в самом деле любила этого жиголо, этого альфонса? Вдруг что-то сделала с собой сдуру? У нее двое детей… И виновата в этом буду я! Не надо было ничего говорить этому красавцу, пусть бы его выкинули из отеля, Верку бы все равно не тронули!»

– Пожалуйста, открой, – умоляюще сказала она в скважину замка. – Я слышу, что ты там. Ну ты же не хочешь, чтобы я позвала ребят, и они сломали дверь?

Послышался негромкий стук, затем шаги. Щелкнул замок, и дверь распахнулась. Вера, против ожиданий, даже не была заплакана. Напудренная, с тщательно подведенными глазами, причесанная волосок к волоску – она бы выглядела абсолютно безупречно, если бы не отсутствующий и вместе с тем яростный взгляд, устремленный куда-то поверх головы оторопевшей Елены.

– Что тебе? – отрывисто спросила старшая горничная.

– Хотела с тобой поговорить.

– На тему? – Та упорно не смотрела ей в глаза.

– Вера, меня вынудили сообщить всем служащим без исключения, что отныне романы на работе будут преследоваться. Я ведь не по своей инициативе ходила к твоему Диме… Ну как я могла смолчать? Вам же было бы хуже.

– Хуже? – В голосе Веры послышалась плохо скрытая, злая ирония. – Ну, наверное. Ты имеешь в виду, хуже, чем сейчас?

– Вера… Я сказала ему то же, что всем. А то, что он решил этим воспользоваться, говорит о том, что он тебя не стоит.

Старшая горничная наконец перевела взгляд на собеседницу и фыркнула прямо ей в лицо:

– А, ну да, конечно. Это же твоя любимая тема. Любовник тебя недостоин! Муж тебя не стоит! Всех выгнала, живешь одна, свободная и счастливая! Такая счастливая, что на тебя скоро можно будет зонтики вешать вместо вешалки. Посмотри, на что ты стала похожа!

– При чем тут моя жизнь? – Елена почувствовала себя уязвленной. – У меня были причины так поступать. Но сойтись с таким ничтожеством, как этот бармен, можно было только в шутку! Я и думала, что ты завела с ним шашни от нечего делать. Кто же знал, что ты так расстроишься!

– Ну конечно. – Вера продолжала говорить каким-то странным, приподнято театральным тоном, будто играя для невидимой публики. – Я и не расстроилась. Всегда мечтала жить одна. Мне тридцать два, двое ребят на шее, замужем ни разу толком не была. Пашу как лошадь, нет, хуже – как крот, который и солнца-то никогда не видит! Меня собственные дети в лицо уже не узнают, я же появляюсь дома, когда они на учебе! Конечно, я всегда мечтала так жить! А выйти замуж, вести хозяйство, жить на зарплату мужа – это не для таких, как я. К этому нужно привычку иметь, а я всегда сама этот воз тащила!

– Ты что же, надеялась выйти за Дмитрия?! – изумленно воскликнула Елена. – Да у него же семья в Ростове-на-Дону! Жена, двое детей.

– А ты мне на совесть не дави, – прошипела Вера. – И вообще, отстань! Я тебе больше душу изливать не собираюсь! Думала, ты одна тут человек, не потащишь на хвосте начальству, так нет! Долго молчала, да звонко заговорила!

– Между прочим, – Елену душила обида, которую она уже не могла сдерживать, – я сегодня о тебе тоже немало интересного узнала. Тебя эти слухи не очень красят. Уже два человека рассказали, что ты писала на меня доносы.

– Хочешь верить всяким свиньям – твое дело. – У старшей горничной даже бровь не дрогнула.

– Так это неправда?

– Плевать я хотела на сплетни, – так же молниеносно ответила та.

– Ты прямо скажи – писала или нет?

– Да что прицепилась? Катись, вынюхивай дальше! Может, еще на кого донесешь? Сергея уже сжила со свету, Андрея Николаевича увольняют, а преемника ему ты подбираешь. Думаешь, никто ничего не знает? О, ты та еще стерва!

У Елены перехватило дыхание. Когда она снова смогла заговорить, ее голос заметно дрожал:

– Ты ведь знаешь, я ни при чем… Уж Сергея-то на меня не вешай…

– Ничего я не знаю. – Потеснив ее назад, Вера вышла из бельевой, щелкнув выключателем и заперев за собой дверь. – С тех пор как ты тут появилась, у нас одни неприятности. Вот что бывает, когда берут на такую должность черт знает кого!

– Раньше ты говорила, что я справляюсь…

– Мало ли что было раньше. Теперь я тебе цену узнала.

– Ну хорошо. – Елена ощущала в груди сосущий мятный холодок, смесь растущего гнева и нестерпимой обиды. – Узнала так узнала. Я в друзья никому не набиваюсь. А вот скажи, зачем ты донесла на горничную, на ту молоденькую, Оксану? Ее ведь выгнали. Завидно стало, что девочка встречается с парнем, и он ее, несмотря ни на что, не бросил? Так, что ли?

Но Вера, казалось, не слышала. Она уже шла прочь по коридору, чеканя шаг, откинув назад голову, увенчанную на затылке башней из крашеных черных волос. Стук ее высоких каблуков поглощали толстые ковры, но когда ей случалось ступить на паркет, шаги звучали, как сухие щелчки выстрелов в тире. Елене вдруг вспомнилось, как старшая горничная направляла на нее пистолет, найденный в 517-м номере. Женщина содрогнулась. «Какое счастье, что она получила его до того, как бармен ее бросил! Иначе она запросто могла бы меня пристрелить!»

Они еще несколько раз пересеклись за ночную смену, но ни разу не взглянули друг на друга, не обменялись ни словом. В отеле мгновенно узнали об их ссоре, Елена ловила на себе любопытные взгляды, слышала шепоток по углам. Она делала вид, что не происходит ничего особенного, и кружила по коридорам, то решая вопросы, то впустую, и хотя уже не чувствовала под собой ног, ни разу не остановилась.

Только утром, когда плафоны на стенах погасли и все коридоры были залиты яркими солнечными лучами, женщина задержалась у открытого окна на пятом этаже. Свежий воздух, вливающийся широкой волной из переулка, опьянил ее. На миг она забылась, перестав думать о своих неприятностях. Обиды на Веру она больше не чувствовала, не чувствовала ничего, кроме страшной, изнурительной усталости, терзающей каждый сустав ее тела. Сзади кто-то подошел и осторожно кашлянул. Обернувшись, Елена увидела начальника охраны.

– Мне поручено всем раздать эти листовки, – он вынул лист бумаги из пачки и протянул Елене, – и если кто-то узнает парня, сразу отправлять к следователю.

– Сделали фоторобот? – Она взяла листовку и с минуту разглядывала серое, плоское лицо со странными, будто слегка стертыми чертами. Примечательного во внешности этого парня ничего не было. Разве что глаза, довольно близко посаженные к переносице, судя по всему, очень светлые.

– Видели вы его? – спросил Глеб Иванович.

– Нет, никогда. – Женщина сложила листовку и сунула ее в карман пиджака.

– А с портье на шестом этаже что-нибудь решили?

– Я никого не могу рекомендовать на эту должность. Лучше бы остался Андрей Николаевич.

– Вот как… – Начальник охраны топтался рядом, явно желая сказать еще что-то, но не решаясь.

Елена с удивлением следила за его колебаниями.

– А тут многие думали, – после заминки произнес мужчина, – что у вас кто-то свой есть на примете. И потому вы нашего старика за пьянство и карты выжили и Сергею такую характеристику накатали… Говорят даже, что и убили-то парня не случайно.

– Что?!

– Я в это не верю, но дуракам ведь только палец покажи – они целую историю придумают.

– Я не только никого не собираюсь тащить на вакантные места, но и сама хочу уволиться, – отрезала Елена, снова отворачиваясь к окну. Но вместо свежести в утреннем воздухе она чувствовала теперь только привкус смога.

– Зря… – протянул Глеб Иванович. – Если на всякую сплетню обижаться…

– Я не обижаюсь, но только, уж не примите на свой счет, очень тут люди тяжелые. Я не привыкла в каждом человеке подозревать врага. А тут приходится. А если доверяешься кому-нибудь, тебя предают.

Начальник охраны постоял еще немного и молча ушел. Женщина взглянула на часы и тоже направилась к лестнице. Она собиралась спуститься в холл первого этажа и узнать, не явилась ли ее дневная сменщица. Та часто запаздывала, и обычно Елена спускала ей это. Но сегодня у нее не было настроения делать кому-то поблажки. Она постепенно отвыкала от этого, так же как отучалась пользоваться лифтом.

Эту ночь Александра спала на диване, на котором никак не получалось вытянуться во весь рост. Впрочем, по сравнению с жесткой кушеткой, обитавшей в ее мастерской, это было роскошное ложе. В конце концов, она так выспалась, что даже чувствовала себя разбитой.

Заснув вчера днем на полчаса, как ей казалось, она проспала до самых сумерек, и так крепко, что ни разу не перевернулась с боку на бок. Когда Александра впервые очнулась, Катя поставила перед ней стакан остывшего чая и заявила, что время обеда и ужина давно прошло и ни на какую еду можно больше не рассчитывать, разве что на сухой паек в круглосуточном баре.

– Но там продают только печенье и фисташки. Вообще, скажу тебе, этот санаторий – препорядочная дыра. Сервиса никакого и вода еле теплая. Ночью ее вообще нет. Отдыхать здесь невозможно, разве что прятаться. У тебя билет-то на поезд был?

Ошарашенная долгим сном и болтовней подруги, Александра пробормотала, что билета не было. Она рассчитывала купить его в последний момент на вокзале. Катя обрадовалась:

– Ну так ты ничего и не потеряла. Слушай, зачем тебе вообще ехать в Питер, отлично можно скрываться здесь. Я уже договорилась насчет тебя, доплатила за два дня вперед, правда, будешь жить в моем номере. А завтра с утра сразу отправимся на кладбище. Вот увидишь, я вытрясу из Кости все! Чтобы он меня да не простил!

– Ты ему дозвонилась?

Заметно помрачнев, Катя призналась, что, несмотря на ее упорные попытки, тот так и не взял трубку.

– Но это неудивительно, – наигранно бодрым тоном заметила она. – Сейчас Костя с родственниками, ему неудобно со мной говорить.

– А завтра на кладбище, по-твоему, родственники не приедут?

– Завтра будет завтра.

Александра выпила полстакана чаю, умылась и снова улеглась. В самом деле, здесь, в часе езды от Москвы, она чувствовала себя в относительной безопасности. Вряд ли в Питере ей было бы комфортнее. К тому же вновь появилась слабая надежда достичь цели. Она лежала, закутавшись пледом, посматривая из-под прищуренных ресниц на Катю, которая продолжала возбужденно расхаживать по номеру, бормоча под нос, явно строя какие-то воздушные замки. Постепенно художница снова провалилась в тяжелую, глубокую дремоту и проспала на этот раз до утра.

Она проснулась, когда небо над парком только начинало розоветь, но Катя уже была на ногах. Полностью одетая, подруга красилась, стоя перед зеркалом, оглядывая свое лицо с преувеличенной озабоченностью.

– Мне надо выглядеть хорошо, понимаешь? – обернулась она, увидев в зеркале севшую на диване гостью. – Там будет все его семейство, дети, коллеги из театра… А ты знаешь, как они ко мне относятся. Явлюсь туда с заплаканными глазами, будут потом судачить, что я пьяница.

– Слушай, мне обязательно ехать с тобой? – Художница встала и подняла с пола скомканные джинсы. После необыкновенно продолжительного сна ее даже шатало. – Я на твоего Костика действую, как красная тряпка на быка. Увидит – сразу упрется. По его мнению, я перед ним виновата дальше некуда…

– Нет, ты поедешь!

В голосе Кати прозвучал такой испуг, что Александра поняла, чего ей стоит показаться на глаза оскорбленному любовнику, тем более обретшему мощную поддержку со стороны семьи и друзей. Что Катю в этом кругу не жаловали, ей было давно известно. Члены семьи ненавидели ее по вполне понятным причинам – как моральным, так и материальным. Друзья, с которыми артист прежде весело проводил время, считали, что любовница прибрала его к рукам и сделала подкаблучником. Наконец коллеги в театре притворно вздыхали, что с тех пор, как Бобров сошелся с Катей, он не создал на сцене ни единого, сколько-нибудь выдающегося образа.

Подруги выехали из санатория рано, но все равно попали в пару крупных пробок уже на кольцевой дороге. На кладбище они оказались, когда туда уже давно прибыли машины и автобусы с провожавшими Варвару Боброву людьми. Могилу к тому моменту успели зарыть, она была сплошь покрыта венками и букетами. Приблизившись к участку, где все еще толпился народ, Катя внезапно крепко сжала руку Александры. Та поняла, что подруга увидела своего любовника.

Теперь и она заметила его. Бобров стоял в нескольких шагах от холмика, покрытого цветами, с застывшим лицом, безвольно повисшими руками, похожими на плети. Обычно он умел принять выгодную позу, автоматически продолжая играть на публику, даже если зрителей не было. Сейчас этот ухоженный, все еще привлекательный и даже кокетливый мужчина выглядел опустившимся стариком. У него некрасиво отвисла нижняя губа, набухли покрасневшие веки, особенно нижние – так, будто скопились не пролившиеся слезы. Александре хватило одного взгляда, чтобы понять – артист скорбит искренне и глубоко и, возможно, впервые за долгие годы никого не изображает.

Но Катя думала иначе. Она горячо выдохнула в ухо подруге:

– Гляди, как ломается! Прямо позирует для статуи скорби!

– Перестань, ему правда плохо! – одернула ее Александра.

– Ты его плохо знаешь, – беспощадно прошипела Катя. – У него ничего нет настоящего – ни радости, ни грусти. Весь проврался и проигрался. Он фальшивка!

– А вон те двое, рядом с ним, это не его сыновья? – поспешила переменить тему Александра, указывая на молодых людей, стоявших за плечом актера.

– Один – да, это старший, второго парня не знаю. А младший сын, наверное, и не приехал еще, он в Америке учится. А вот та тетенька с испитым лицом – Костина сестра. Правда, как не похожи?

Катя продолжала громко шептать подруге на ухо, называя родственников и друзей любовника, но Александра уже не прислушивалась. Внезапно подруга снова больно сжала ей руку:

– Посмотрел на меня! Заметил! Видишь, его прямо перекосило?

Актер действительно заметно поежился, завидев в нескольких шагах от себя любовницу. Вид у него был испуганный и нерешительный одновременно. Внезапно он повернулся к женщинам спиной и зашагал по дорожке, прочь от могилы. Сын с приятелем направились за ним, сестра артиста, бросив на Катю убийственный взгляд, последовала их примеру. Толпа вокруг оградки заметно поредела, растекаясь по дорожкам, ведущим к выходу с кладбища.

Катя была обескуражена таким приемом. Дрожащим от волнения голосом она произнесла:

– Понятно, Костя не хочет разбираться со мной при свидетелях. Но погоди, я улучу минутку.

– Где? На поминках, что ли? Кто тебя туда звал?

– Сама приду. Он не захочет скандала и все мне скажет. Потом пусть катится к чертям!

– А я думала, у тебя к нему настоящие чувства, – не удержавшись, съязвила подруга. – Помнится, вчера ты что-то на эту тему говорила.

– Ах, да иди ты…! – Катя выругалась, глядя вслед удалявшимся людям. – Слушай, я побегу к нему сейчас, перехвачу у машины. На поминки можно и не попасть.

– Отложи до завтра…

– Это ты мне советуешь?! Ты?! Когда проклятое панно, в которое всажено алмазов на несколько миллионов долларов, находится непонятно где?!

У Кати лихорадочно блестели глаза. Она облизнулась, очень напоминая в этот момент змею, готовящуюся к броску. Инстинктивным, кокетливым жестом поправила волосы, заложив вьющуюся прядь за ухо:

– Не надейся, я его так просто не отпущу!

И побежала туда, где за оградой кладбища виднелись ожидающие машины.

Александра медленно двинулась следом. Она не торопилась вступить в перепалку, которой, как предполагала женщина, не удалось бы избежать. Однако когда она вновь увидела артиста и Катю, те стояли рядом и, судя по лицам и жестам, вполне мирно беседовали. Катя нежно и сочувственно улыбалась, беспрестанно дотрагиваясь до «бесценного Костика», как она называла любовника в хорошие минуты. То снимала пылинку с рукава, то поправляла криво сидевший галстук, а то хозяйским жестом залезала к нему в карман, доставала носовой платок и, за что-то ласково пожурив мужчину, промокала уголок его глаза.

– Змея, – низким голосом проговорила какая-то женщина, остановившаяся рядом с Александрой.

Художница обернулась и увидела сестру Боброва.

– Вот подлая-то! – продолжала та, уже куда громче. – Явилась прямо на могилу к бедной Варе! А Костя разнюнился, ушами хлопает, как всегда! Постыдился бы людей!

– Может, он теперь на ней женится? – предположила другая женщина. Александра побоялась вторично оглядываться и рассматривать заговорившую.

– Тогда она его в два счета рядом с Варей в могилу уложит, помяните мое слово! Очень ей надо со стариком возиться! Обчистит и угробит!

– И так уже обобрала, не дай бог, – сочувствовал третий женский голос. – Он ведь ей квартиру купил?

– Да еще в самом центре! А старшего сына выселил в область, так что я в гости к племяннику раз в месяц приезжаю, не чаще. А какой он Катьке дом строит?!

– Это сколько же денег туда идет? – ужасалась слушательница. – А эта тварь уж конечно молодого любовника давным-давно завела!

Александра не выдержала и отошла от женщин. Теперь она приблизилась к актеру и Кате настолько, что уже различала фразы, которыми те обменивались. Говорила, впрочем, больше Катя, мужчина отвечал ей короткими бессвязными звуками, вроде «Э?» или «М-м-м?».

– Прошу тебя, котик, – ласкалась подруга. – Не убивайся так, на тебя смотреть жалко. Ей твои слезы уже не нужны. Да ты перед ней не очень и виноват… Она терпела, но и ты терпел… Кто страдал больше, разве подсчитаешь?

Бобров судорожно вздохнул, глядя в сторону. Его взгляд был устремлен прямо на Александру, но, к счастью, актер находился в такой прострации, что не узнавал ее.

– Я не пойду на поминки, хотя мне страшно тебя оставлять в таком состоянии… Но дай слово, что вечером вернешься в санаторий! – Катя тонко уловила настроение любовника и, очевидно, сообразила, что сейчас он не способен заключать какие-либо сделки. Она пыталась лишь отыграть свои позиции, утраченные во время ссоры. – Я ужасно раскаиваюсь в том, что наговорила тебе всякой ерунды… Но ведь и ты мне нанес удар прямо в сердце.

– М-м-м… – Константин Юрьевич издал такой стон, будто у него заболели все зубы разом.

– Мы с тобой вечером все обсудим и простим друг другу… Или нет, – в ее голосе послышались мурлыкающие нотки, – мы ни о чем грустном говорить не будем. Просто погуляем, там ведь чудесный парк! Я не успела толком ничего рассмотреть, но мы завтра же…

– Катя, оставь меня в покое, – вдруг прервал ее артист. – Уезжай! Между нами все кончено.

Его надтреснутый голос был почти неузнаваем. Женщина от неожиданности отступила на шаг:

– Что?! Почему кончено?! Из-за какой-то глупой ссоры? Я же извинилась!

– Катя, на самом деле мы должны были расстаться уже давно… – Актер говорил все так же хрипло, упорно глядя на носки своих ботинок. – Но привычка – страшная сила. Ну а теперь, после того, что нами было сказано, возврата к прежнему быть не может.

– Ты капризничаешь, как мальчишка, которому подарили не ту машинку. – Женщина скривила подрагивающие губы. – Давай не будем сейчас ничего решать!

– Нет, именно сейчас!

Бобров наконец взглянул на нее, и в его глазах так ясно читалась неприязнь, что Александра, наблюдавшая эту сцену на очень близком расстоянии, почувствовала дурноту. «Если он давно мечтал освободиться, то очень умело скрывал это! Что ж, на то он и актер! А я предсказывала Катьке, что она доиграется и однажды он бросит ее, как старый башмак!»

Но Катя явно не понимала, насколько серьезно ее поражение. Мечта о сокровище, которое находилось так близко – рукой подать, явно несколько помутила ее рассудок. Ничем иным Александра не могла объяснить того, что произошло в следующий момент. Катя, откинув назад голову, издевательски и вызывающе рассмеялась:

– Вот так-так! Откуда такая решимость? Репетируем новую роль? Когда это ты хотел со мной расстаться?! Вечно висел на хвосте, проверял, с кем я, где я, что делаю и о чем думаю! Все это, оказывается, должно было означать, что я тебе опротивела?! Как я не догадалась?!

– Уходи немедленно, твое присутствие здесь неприлично!

– Да почему бы это?

– Убирайся!

Этот выкрик, болезненный и надорванный, прозвучал так громко, что его услышали все собравшиеся возле машин у ограды. Теперь обернулись даже те немногие, кто до сих пор не следил за сценой между любовниками. На Катю устремились десятки любопытных, неприязненных и насмешливых взглядов. Та чуть не плакала, безжалостно кусая тщательно накрашенные губы.

– Это мерзко… – выдавила она. – Жестоко… Воспользоваться моментом и бросить меня… У тебя этот номер не пройдет!

– Что тебе нужно? – все тем же пронзительным фальцетом выкрикнул артист. – Денег? ЕЩЕ денег?!

– Ах, да ничего я от тебя не возьму. – Катя бледная, как полотно, дрожала всем телом. – Сама дострою дом, справлюсь и без твоих подачек. Я ведь никогда тебя ни о чем не просила. Только вот что… Отдай мне панно, которое Саша купила для моего дома.

– Что значит – отдай? Разве оно твое?

Они поменялись ролями. Актер, обычно занимавший в конфликтах пассивную позицию, вдруг принялся иронизировать, наслаждаясь своим превосходством. Катя, напротив, еле мямлила, утратив свой всегдашний апломб.

– А чье же? – съежившись, проговорила женщина.

– Мое, разумеется! Я купил его за бешеные деньги, сам не знаю – почему! Меня просто загипнотизировала твоя сумасшедшая подружка! Но теперь я собираюсь продать это бессмертное творение со свиньями, благо, нашелся покупатель, который возместит все расходы!

– Нет!

Катя и Александра вскрикнули одновременно. Актер обернулся и впервые заметил художницу. Он сделал резкий величественный жест, бросив в ее сторону:

– Вы оказались правы, за панно дают вдвое больше, чем заплатил я сам! Хоть тут ничего не потеряю! А дом и квартиру Катя пусть уж оставляет себе. Тут никаким судом ничего не докажешь, и потом, она ведь потратила на меня лучшие годы жизни! Так вы это называете, выпив всю кровь из человека?

– Я сама куплю у вас панно! – бросилась к нему Александра. Она схватила Боброва за одну руку, Катя в тот же миг крепко вцепилась в другую. – Мы сами выкупим! Кто это на вас вышел?! Назовите мне его! Покажите!

– Милый, я заплачу тебе, сколько скажешь! – обмирая от ужаса, лепетала Катя, виснувшая у него на локте. – Оно должно достаться мне! Я продам квартиру и отдам тебе все деньги!

Мгновение актер казался ошарашенным. Он крутил головой, переводя изумленный взгляд с одной атаковавшей его женщины на другую, и вдруг, опомнившись, резко стряхнул обеих, освободив руки:

– Да что вы в меня вцепились?! Я сам знаю, что мне делать, и в вас не нуждаюсь! Истерички! Идиотки!

И бросился без оглядки к близстоящей машине. Хлопнув дверцей, он надежно укрылся в салоне. Катя рванула было следом, но подруга остановила ее:

– Нет смысла. Перестань.

– Ты с ума сошла? – задыхалась та. – Хочешь все бросить сейчас, когда осталось только дожать его?

– Он сам тебя дожал, глупая ты курица! Сколько можно воображать, что этот нарцисс в тебя влюблен? Ты слишком мало им восхищалась и теперь получила по заслугам. Не трогай его, он принял решение и сейчас очень собой гордится.

– Что же делать?!

– Я пока думаю…

Между тем похоронный кортеж разъезжался, машины одна за другой отбывали в обратный путь. Последним уехал заказанный театром автобус. Его двери с шипением закрылись, и он неторопливо двинулся вдоль ограды кладбища. В его открытые окна с шелестом врывались цветущие ветки разросшейся сирени, буйным каскадом перевешивающиеся через решетку. Наконец женщины остались одни.

– Боюсь, он тебя не простит, – пробормотала Александра. – Остается одна надежда – что удастся договориться с этим загадочным покупателем панно. Если только он захочет с нами разговаривать… Тебе придется вытерпеть еще немало унижений, Катя, чтобы узнать его имя и телефон от Костика. Иначе на него не выйти…

– Да я готова песок есть! – с фанатичным жаром ответила та. – Так ехать на поминки?

– Нет, не стоит. Не думаю, чтобы вдовец в день похорон жены совершал какие-то сделки. Но будь готова взяться за него уже завтра!

– Почему, почему ты мне раньше ничего не сказала? – Катя обессиленно присела на бетонное основание решетки и сжала виски руками. – Не хотела делиться, и вот к чему это привело! А вдруг мы не получим ни черта?! Я никогда не видела его таким злым, холодным! Мне страшно!

– Мне тоже…

В этот момент на дне сумки, висевшей на плече художницы, зазвонил телефон. Она с трудом выудила его из-под коробки с письмами и, посмотрев на экран, удивленно подняла брови:

– Елена…

– Кто это такая? – угрюмо буркнула Катя.

– Администраторша из отеля, где убили этого злосчастного курьера. Она все время пыталась мне помочь, но у нее ни разу ничего не вышло.

– Ты… ты рассказала ей все?! – Ахнув, Катя вскочила и угрожающе надвинулась на подругу. – Мне ни слова, а постороннему человеку…

– Не устраивай сцен, я тебе не Костик, – отрезала та, поднося телефон к уху. – Значит, она у меня вызвала большее доверие, чем ты. – И, отвернувшись от возмущенной приятельницы, произнесла в трубку: – Да? Слушаю?

Елена, стоявшая перед дверью мастерской, издала радостный возглас, услышав наконец ответ:

– Я боялась, с тобой уже что-то случилось! Где ты? В Питере?

– Я не смогла уехать, – вяло ответила Александра. – Но спасибо за заботу.

– Послушай… – Елена переступала с ноги на ногу, мягко отгоняя черную кошку, упорно трущуюся об ее колени. В шерсти зверька потрескивало электричество. – Я сейчас после работы заехала к тебе, благо близко, решила покормить кошечку, если удастся. Все-таки она беременная. Кошка здесь, встретила меня на лестнице и, представь, узнала! До самой мастерской проводила!

– Очень трогательно, – проворчала Александра.

– Погоди, это не все… Я не стала бы звонить по пустякам… – Елена разжала кулак и снова взглянула на плоскую круглую медальку кроваво-бурого цвета, почти невесомую. – Напомни, как называлась курьерская фирма, которая взялась доставить панно?

– «Ван Клаас», – разом насторожившись, ответила та. – А что?

– Значит, я правильно запомнила имя, – тихо проговорила Елена, поворачивая медаль к свету, проникавшему сквозь пыльное окошко, прорезанное под самым сводом потолка. – Печати с этим именем были на ящике, который стоял в номере бельгийца. Сто лет не видела сургучных печатей. С детства, когда мы отправляли посылки маминым родственникам в деревню. Тогда мне казалось, что сургуч – это такой особый шоколад. Я даже пыталась его грызть, если случалось подобрать на почте кусочек отколовшейся печати.

– Что ты болтаешь? – севшим голосом одернула ее художница.

– Я нашла печать фирмы «Ван Клаас» на лестнице твоего дома. На втором этаже, в углу, среди сора, который замела туда твоя подруга уборщица. Заметила этот сургуч, ну и не смогла пройти мимо, подняла. Вспомнила детство.

– Ты ничего не путаешь? – взволнованно воскликнула Александра.

– Приезжай и сама убедись, путаю я или нет. Буду ждать в мастерской. Запрусь изнутри, а ты уж поторопись. Сдается мне, твой ящик где-то не так далеко…

– Еду!

Александра сунула телефон в сумку и бросилась к автобусной остановке, возле которой виднелось несколько такси. Катя недоуменно окликнула ее:

– Куда ты? Что случилось?

– Ничего. – Художница остановилась, натянуто улыбаясь. – Оказывается, я ей кое-что пообещала и забыла.

– Ты вечно все забываешь, – проворчала Катя. – В центр едешь? Я с тобой.

За все время, пока такси пробиралось с окраины к Сухаревской площади, подруги не перемолвились ни словом. Катя упорно писала и отправляла сообщения, уткнувшись в мобильник. Александре не надо было задавать вопросов, чтобы догадаться, кого та бомбардирует посланиями. Сама она сидела, вжавшись в угол салона, отвернувшись и глядя в окно. Ее щеки горели, сердце колотилось часто и неровно. Но женщину мучило не сознание, что она собирается обмануть подругу, а страх, что новая надежда, едва поманив, снова обернется горьким поражением.

Глава 14

Александра с трудом избавилась от подруги – Катя, впавшая в депрессию, упорно цеплялась за нее и изъявила желание всюду ее сопровождать. Пришлось нагрубить. Бросив резкое «не до тебя!», Александра первой выскочила из такси, хлопнув дверцей так сильно, что водитель, высунувшись в открытое окошко, выругался ей вслед.

Но она его не слышала. Перебежав перекресток на мигающий красный свет, едва не угодив под колеса поторопившейся машины, женщина свернула в путаницу переулков, знакомых ей уже много лет, как линии на собственной ладони. Она бежала, чуть не сворачивая каблуки, сокращая дорогу, где на минуту, где на две, и когда прибыла к собственному дому, едва дышала от возбуждения и усталости. Взлетев на последний этаж, она толкнула запертую дверь мастерской и быстро, дробно постучала. Елена открыла немедленно. Ни слова не говоря, художница выхватила у нее сургучную печать и бросилась к окну, подставляя ее к свету.

– Та? – взволнованно спросила подошедшая сзади Елена.

– Та самая! Где ты ее подобрала, говоришь? На втором? Там сейчас всего одна мастерская… – Александра, сжав печать в кулаке, говорила быстро, как в лихорадочном бреду. – Но Рустам неделю назад уехал на Волгу, на этюды. На третьем этаже тетя Маня со своим гением, а напротив них Сергей Петрович, только не в больнице ли он? Собирался лечь, у него почки опять забарахлили, в его возрасте уже нельзя столько пить… А ведь был замечательный мастер! К нему вся Москва фамильную мебель на реставрацию свозила…

Александра осеклась. Она так переменилась в лице, что Елена испугалась:

– Что такое?

– Да ведь я сама, – хрипло проговорила художница, опомнившись, – сама дала этому ничтожеству, этому изолгавшемуся актеришке телефон Сергея Петровича, когда ему понадобилось спасти дедушкино кресло, к слову, рыночной работы! И он, стало быть, не мудрствуя лукаво, решил, что может передать тому же мастеру уникальное панно одного из крупнейших фламандских мастеров семнадцатого века?! Сергей Петрович хорош в мебели, но деревянная скульптура – не его профиль!

– Так побежали к нему! – Елена схватила ее за руку. – Может, он ничего еще не успел тронуть!

Женщины бегом спустились на третий этаж. Александра в кровь разбила костяшки пальцев, пытаясь достучаться до реставратора мебели (звонок возле его обшарпанной двери отсутствовал). Наконец отворилась дверь напротив и оттуда высунулась Марья Семеновна. Стоило старухе увидеть Александру, ее лицо приняло непередаваемо кислое выражение.

– Где Сергей Петрович? – с ходу обратилась к ней художница.

– Он-то? – Та перевела взгляд на Елену и снова скорчила гримасу. – Да как бы уже не умер.

– Умер?! – Александра почти прокричала это слово, так что вверху на лестнице отозвалось эхо. – Когда?!

– Ничего не знаю, – сжав железные зубы, бросила старуха, отступая вглубь квартиры. – Его в больницу два дня назад отвезли. Температура сорок. Весь черный. Допился!

Теперь она говорила с такой неохотой, что даже проглатывала некоторые гласные. Елена понимала ее с большим трудом, но Александра, видимо, привыкла к подобной манере общения. Она бросилась к старухе и не дала ей закрыть дверь, поставив ногу на порог:

– Мне надо зайти к нему в мастерскую. Он ведь наверняка оставил вам ключ!

– Ключ есть, – пробурчала та. – Да не про вашу честь. Что тебе там нужно?

– Он у меня альбомы брал на время!

– Ничего не знаю!

Неизвестно, чем могла закончиться эта перепалка. Елена видела, что обе женщины заведены и сдаваться не собираются. Она опасалась, что художница не совладает с собой и набросится на старуху с кулаками. Однако в спор внезапно вмешалось третье лицо. За спиной тети Мани появился хозяин мастерской. Сегодня на нем красовался невероятно засаленный шелковый халат, задрапированный в виде римской тоги. Голая волосатая грудь и растянутые кальсоны оставались на виду, но скульптор этим не смущался и пребывал в хорошем настроении. Он обрадовался, увидев соседку, и приветствовал ее густым басом:

– Прелестной Сашеньке – наше почтение! Что вы опять не поделили?

– Стас, прошу тебя, прикажи ей дать мне ключ от Сергеевой мастерской! Всего на полчаса! Ничего не трону, клянусь! Что за глупые подозрения! Мне срочно мои книги нужны!

– О, нимфа и сильфида, – проворковал скульптор, ловко ныряя рукой в оттопыренный карман старухиного бархатного камзола и доставая горсть разрозненных ключей. Та безропотно позволила себя обыскать. – Выдай Саше искомое и не оскорбляй эту замечательную женщину своими фантастическими домыслами. Что можно украсть у Сереги, в самом деле?

– Кроме грязи – ничего, – покорно согласилась Марья Семеновна, выуживая нужный ключ и протягивая его художнице: – Только верни.

Дверь за ними захлопнулась.

Александре пришлось повозиться с проржавевшим замком на двери мастерской. Наконец ключ повернулся и женщины оказались внутри.

Груды ломаной мебели, покрытой толстым слоем пыли, мутные пустые бутылки, рядами выстроившиеся на мраморных подоконниках, раскрытые джутовые мешки с мусором по всем углам и неистребимый ядовитый запах лака и клея – все это Елена отмечала как во сне, краем сознания. Она спешила за художницей, а та прокладывала себе путь через анфиладу захламленных комнат уверенно, не глядя по сторонам, будто знала, где искать.

В третьей по счету комнате мусора было меньше, на окне болталась тряпка, заменявшая занавеску, в углу стояла железная кровать со свернутым матрасом. Александра, выбежав на середину комнаты, вдруг застыла, будто наткнувшись на невидимую преграду. Секундой позже и Елена вновь увидела шедевр Ван Гуизия.

Цирцея, смеющаяся и вечно юная, вся – воплощенное здоровье и соблазн – шла по лугу, окруженная теснившимися к ее коленям свиньями. На темном полированном дереве матово блестели солнечные лучи, с трудом пробивавшиеся сквозь немытые оконные стекла. Панно стояло на двух стульях, развернутое так, что между ним и стеной оставалось еще немного места.

– Помоги мне, – почти без голоса произнесла Александра, озираясь и беря с тумбочки в углу потрепанный кожаный чемоданчик. В нем что-то звякнуло. – Инструменты, к счастью, здесь. Мы должны справиться быстро. Придерживай переднюю стенку, не дай бог, она отвалится и упадет.

– Давай постелим на пол матрас! – предложила Елена, испуганная как возможным повреждением шедевра, так и перспективой ловить падающий массив дуба весом больше ее самой.

Они расстелили матрас на полу, Елена заняла позицию, позволяющую страховать панно от падения. Впрочем, оно прочно стояло на железных стульях. Вытягивая шею, женщина имела возможность сверху наблюдать за тем, что делала Александра с задней стенкой.

Достав из чемоданчика инструмент, похожий на тонкий заточенный шпатель, художница сосредоточенно принялась обследовать боковую поверхность деревянной рамы. Та была покрыта несколькими слоями темного лака, и на взгляд Елены, различить что-либо под ними не представлялось возможным. Вероятно, Александра тоже испытывала затруднения, так как достала из чемоданчика окуляр с увеличительным стеклом, как у часовщика. Она почти обнюхивала раму, рассматривая ее в упор, и наконец остановилась. Ковырнула лак шпателем раз, другой и вдруг с беличьей быстротой и ловкостью зачистила крохотный участок.

– Первая, – прошептала она, снова роясь в чемоданчике. Достав щипчики, женщина аккуратно подцепила и вытащила из рамы конусообразный кусочек дерева, похожий на зуб с длинным корнем. – Одна втулка есть.

– Сколько их всего?

Елена взмокла, хотя ей ничего не приходилось делать. Солнце било прямо в глаза, в комнате было невыносимо душно, от запаха лака кружилась голова. Вероятно, где-то стояла забытая открытая банка.

– Не знаю, – художница продолжала рассматривать втулку, – сколько их потребовалось, чтобы держать заднюю панель. Быть может, всего несколько штук. А может, тридцать или сорок.

Она снова взялась за поиски. Вторая втулка была извлечена спустя десять минут, через такой же промежуток времени появилась третья. Измерив расстояние между ними, оказавшееся равным, Александра предположила, что мастер устанавливал втулки через одинаковые промежутки, и следовательно, общее их число не должно превысить двадцати. Теперь дело пошло быстрее. Она не искала вслепую, а отмеряла рукояткой ножа нужное расстояние и, зачистив участок, извлекала очередную втулку. Спустя час все было кончено.

Александра достала из чемоданчика другой шпатель – плоский и широкий, с длинной рукояткой. Ее лицо стало желтовато-бледным, взгляд приобрел пугающее выражение.

– Держи лучше, – хрипло проговорила она, всовывая край шпателя в едва заметную щель между рамой и задней стенкой.

Послышался сухой треск. Сросшиеся за века деревянные части панно сопротивлялись попытке их разъединить. Александра вставляла и расшатывала шпатель в нескольких местах, и Елена, напряженно наблюдавшая за ее действиями сверху, увидела, что задняя панель начала понемногу выходить из своего деревянного ложа. Освободился один верхний угол, затем второй. Взявшись за них кончиками пальцев, Александра осторожно шевелила панель, потягивая ее на себя. И вдруг все кончилось в один миг: панель осталась у нее в руках, причем само панно даже не пошатнулось, настолько оно было массивным.

Елене не было видно, на что устремлен горящий взгляд художницы. Зато она увидела другое: к оборотной стороне задней панели прилип слежавшийся желтый лист бумаги.

– Смотри, – шепнула она, указывая на него. – Какое-то письмо.

Александра двигалась как загипнотизированная – четко, неторопливо и немного комично. На ее губах, в довершение сходства, появилась отсутствующая улыбка. Она осторожно поставила панель к стене, отделила от нее лист, развернула и, мельком взглянув, шепнула:

– Еще один автограф.

– Чей?

– Ван Гуизия. У меня уже есть два. Могу осчастливить какой-нибудь музей. Даже, наверное, сделаю искусствоведам такой подарок. Совершенно безвозмездно. Уж письма его жены они точно получат.

– Так там есть что-нибудь или…

Александра сунула письмо в карман куртки и жестом пригласила Елену обогнуть панно. Та поспешила воспользоваться этим предложением. Теперь, оказавшись сзади, она сама увидела пресловутые тайники, о которых ей рассказала художница. Выемок в массиве дерева было восемь. Расположенные довольно кучно в центральной части панно, они соответствовали, как тут же убедилась Елена, перегнувшись и взглянув на лицевую сторону, животу Цирцеи и тучным туловищам семи окружавших ее свиней. В тайниках, каждый из которых был размером с небольшой мандарин, виднелись одинаковые круглые сверточки, обернутые чем-то бурым, вроде ткани или тонкой выделанной кожи.

Александра внезапно засмеялась, прижимая ладони к лицу.

– Боже мой, ведь я не верила! До последней минуты не верила! Я и сейчас не верю!

– Открой же их, – дрожащим голосом попросила Елена.

– Тебе этого не понять. – Художница будто не услышала. – Не понять этого. Мне всю жизнь не везло! Не повезло ни разу! И вдруг эта Каролина Ван Хейс со своими несчастьями, которые свели ее в могилу в двадцать семь лет. Каролина Ван Хейс и ее алмазы. Понимаешь? Она как будто мне их завещала. Передала из рук в руки!

Александра словно слегка помешалась, говоря и смеясь, будто сама с собой.

Протянув руку, женщина извлекла один сверток из выдолбленной в дереве круглой ниши. И вдруг выражение ее лица изменилось. Она разом замолчала и дрожащими пальцами достала еще один. Уложив свертки рядом на ладони, покачала рукой вверх-вниз, будто взвешивая добычу.

– Почему они такие легкие? – спросила она, недоуменно глядя на Елену.

Та уже не могла говорить. Она лишь следила за тонкими белыми пальцами художницы, которые, мелькая, судорожно разворачивали хрупкие обертки из ссохшегося пергамента. То, что, в конце концов, оказалось в руках Александры, совсем не походило на алмазы. Это были черные комочки, съежившиеся, покрытые чем-то вроде шелухи, облетавшей при каждом прикосновении.

Художница издала звук, похожий на рычание. Она принялась потрошить другие тайники, уже не заботясь о предосторожностях. Улов был все тот же. В ее сложенных ладонях покоилось теперь восемь комочков одинакового цвета и формы.

– Это не алмазы, – проговорила Александра, не сводя с них полубезумного взгляда.

– Погоди. – Елена едва справилась с непослушным голосом. – Прочти письмо, может, там есть объяснение!

Она хотела хоть каким-то образом нарушить тяжелое оцепенение, сковавшее женщину, созерцавшую свою странную добычу. На глаза Елене попалась тарелка, стоявшая на полу в углу. Стряхнув с нее пару окурков и горелые спички, она поднесла ее Александре:

– Сыпь сюда!

Та послушалась, по-прежнему как под гипнозом. Комочки легко ударялись о дно тарелки, раскатываясь в разные стороны. В них совсем не было веса.

Александра тем временем достала и вновь развернула найденное письмо и теперь торопливо читала его, беззвучно шевеля губами. Елена следила за ее лицом со страхом. Ей уже было ясно, что художница где-то просчиталась в своей погоне за сокровищем. «Она так в это верила, столько сил вложила, что может рехнуться!»

– Бог ты мой, – вдруг произнесла Александра сорванным, тусклым голосом. – Вот оно что! Ну конечно! Ведь это начало 1636 года!

– Что ты имеешь в виду? – тревожно переспросила Елена.

– Сейчас поймешь. Слушай, что Ван Гуизий пишет свояченице. «Дорогая сестра, в последний момент у меня появилась возможность самым выгодным образом перепродать восемь алмазов, которые я собирался отослать в качестве возмещения приданого моей драгоценной Каролины. Эту сделку никак нельзя было упустить, но я держу свое слово и полностью возмещаю ущерб, причиненный мною вашему уважаемому семейству. Мною куплено восемь луковиц редчайшего нового сорта „адмирал Лиефкин“, пестрого иссиня-лилового, только что появившегося на бирже. Их стоимость полностью возмещает стоимость камней и, более того, будет лишь расти. Цены на алмазы сейчас поднимаются гораздо медленнее, чем на тюльпаны, так что ваша семья не сочтет эту замену невыгодной. До времени сохраняйте наш уговор втайне, любезная сестра, так как долги мои еще не выплачены и проклятые банкиры могут наложить арест на любое мое имущество, едва разнюхают его след. Засим остаюсь, ваш безутешный брат и покорный слуга, Гаспар Ван Гуизий».

Она зачитала это письмо громко, с выражением, кривя губы в саркастической улыбке, все шире расползавшейся по лицу. Закончив чтение, художница сложила письмо, вытащила из сумки коробку с бумагами, присоединила его к ним и, уже в голос смеясь, заключила:

– Вот и все, чем я поживилась! Для такой неудачницы, как я, даже этого многовато!

– Это тюльпаны?! – Елена вновь взяла в руки тарелку, опасливо рассматривая съежившиеся невесомые комки. – Они могли столько стоить?!

– В середине тридцатых годов семнадцатого века они могли стоить и намного больше, – фыркнула Александра, заталкивая коробку обратно в сумку. – Это время знаменитой тюльпановой лихорадки. Вся Голландия свихнулась на этих милых цветочках. Страна только что пережила очередной виток чумы, вымерло много народу, рабочие руки стали дороги, любой ремесленник считался богачом и с жиру начинал играть на бирже. А уж там его брали в оборот тюльпановые спекулянты, заставляя покупать эти якобы «вечные ценности». На удочку попалось столько народу, что когда в тридцать седьмом году этот мыльный пузырь лопнул, страна оказалась разорена. Правительство даже выплачивало несчастным банкротам компенсацию – пять флоринов за каждые сто по сделке. Но правда, сами-то луковицы редко попадали в оборот, иначе столько людей не пошло бы по миру. Акции часто ничем не были обеспечены, спекулянты торговали так называемыми «бумажными тюльпанами», несуществующими сортами, мифами!

Женщина звонко ударила ладонью о ладонь, будто убивая невидимого комара, и воскликнула:

– И я ведь все это прекрасно знала! Знала, но мне в голову не пришло, что этот горе-делец в последний момент заменит камни на луковицы! Всю дорогу речь шла об алмазах, так кто же знал! Кто же знал!

Она достала сигареты, и Елена, завидев пачку, взмолилась:

– Пожалуйста, не кури, тут и так нечем дышать! Давай уйдем скорее. Я уже отравилась этим проклятым лаком!

– А? – будто очнулась художница, непонимающе посмотрев на нее. – Пойдем, что уж теперь… Хотя надо бы прибраться, вставить панель… Но у меня сейчас руки как ватные. Завтра зайду и все приведу в порядок.

– А луковицы куда?

Вместо ответа Александра взяла у нее из рук тарелку, подошла к окну, распахнула форточку и вытряхнула луковицы на улицу.

– Видеть их не могу, – проворчала она, плотно прикрывая форточку. – И если мне кто-нибудь теперь подарит тюльпаны, я не знаю, что сделаю! Идем ко мне, сварим кофе. Тут правда можно угореть. Зачем Сергей Петрович, круглые сутки дыша клеем, еще и пил – для меня загадка.

Выйдя из квартиры, Александра не сделала попытки вернуть ключ от мастерской тете Мане, а сразу пошла вверх по лестнице. Походка у нее была усталая, развинченная, Елена тоже брела еле-еле. Она чувствовала себя измотанной и разочарованной.

У двери мастерской умывалась кошка. Завидев женщин, она пронзительно замяукала. Александра склонилась к ней, и та сразу вспрыгнула хозяйке на плечо, удовлетворенно сверкая диковатыми зелеными глазами.

– И все-таки мы остались нищими, – прокомментировала художница, вставляя ключ в замок. – Видно уж, что кому на роду написано.

– А меня ужасает другое, – тихо заметила Елена, вслед за ней переступая порог мастерской. – Столько смертей вокруг кучки хлама, из которого даже цветов уже невозможно вырастить! А ведь убийца до сих пор, наверное, убежден, что охотится за алмазами! Твоя подруга и ее любовник надежно спрятались, или им все-таки грозит опасность?

– Они оба уже не прячутся. – Александра возилась в уголке, заменявшем ей кухню. Отыскав турку, она включила плитку и теперь вытряхивала из смятой пачки остатки молотого кофе. – Вышли из тени. Артист жену сегодня похоронил, а Катя получила отставку. Кстати, я ей тоже рассказала об алмазах, и бедняжка готова пройти через все унижения на свете, только бы выяснить, где находится это проклятое панно. Я сейчас ей позвоню, отменю тревогу.

И, налив в турку воды из пластиковой бутылки, женщина задумчиво добавила, глядя в пространство:

– Только поверит ли она?

Когда кофе был готов и они устроились за столом, Александра объяснила причину своего спокойствия за судьбы знакомых:

– Актер продает панно. Мне даже все равно кому! Я, конечно, сегодня же все расскажу актеру – и о том, что искала, и о том, что ни черта не нашла. Пусть просветит покупателя, какое интересное панно тот приобретает. Вещь с историей, можно сказать. Ну а как только тайна получит огласку – жертвам конец.

– И все же их было слишком много…

– Что и говорить. – Художница склонилась над дымящейся кружкой. – Все эти языческие полубожества, вроде Цирцеи, обожали кровавые жертвы. Как видишь, они способны убивать даже сегодня. К слову, не исключено, что панно пытается приобрести сам заказчик убийств. В таком случае он идиот и подставляется милиции!

– Кстати, об убийце! – спохватилась Елена, доставая из кармана пиджака смятый сложенный листок. – В отеле этим утром раздали его фоторобот. Наши ребята составляли. Наверное, получилось похоже, ведь его видело столько народу! Но я его не знаю.

Она протянула листок Александре. Та, брезгливо поморщившись, придвинула его к себе, взглянула на портрет и вдруг замерла. Ее зрачки заметно сузились, мышцы вытянутой шеи напряглись. Кошка, до сих пор мирно дремавшая у нее на плече, выгнулась дугой и мягко спрыгнула на пол.

– Что за черт? – спросила Александра, не сводя глаз с портрета. – Этого парня я видела сегодня на похоронах. Ну да, он терся рядом с сыном артиста. Так это не его приятель?

– Он что же, явился на похороны женщины, которую убил?!

Обе фразы прозвучали почти одновременно. Александра схватила телефон и торопливо набрала номер подруги. Катя не отвечала.

– Чертова кукла, чем она занята?!

– У тебя есть телефон самого артиста?

– Есть, но вряд ли он будет со мной разговаривать… Все равно попробую!

Эта попытка также оказалась неудачной. Телефон Боброва попросту был отключен. В наступившей тишине женщины молча смотрели друг на друга. Внезапно Александра пошевелилась и высказала мысль, очевидно, только что ее осенившую:

– А ведь не только Катя может посчитать меня обманщицей. Остальные тоже могут решить, что я спрятала алмазы, а всем вру, будто там оказалась какая-то гниль! И зачем я выбросила эти проклятые луковицы?!

– Но у тебя осталось письмо! – напомнила Елена.

– И ты. Ты – свидетель того, что я ничего не придумываю.

– А убийца согласится выслушивать свидетелей?

Александра не успела ответить. Дверь мастерской, которую она по привычке оставила незапертой, со скрипом приотворилась. Женщины вскочили одновременно, Елена перевернула чашку с кофе, и обжигающий напиток частично пролился на ее форменную юбку. Она даже не вскрикнула, до такой степени была испугана.

Но в дверь заглянул вовсе не парень, изображенный на фотороботе – а именно его она так боялась увидеть. На пороге стоял тощий рыжий мужчина лет сорока, довольно отталкивающей внешности. Правда, дорогие очки в золотой оправе придавали его веснушчатому лицу нечто интеллигентное, зато кривые желтые зубы, уродливо приподнимающие верхнюю губу, портили все впечатление.

Завидев его, Александра издала громкое восклицание и тут же быстро заговорила по-французски. Рыжий гость отвечал на том же языке, взбудораженно брызгая слюной и неуверенно осматриваясь. Когда он замолчал, художница повернулась к Елене:

– Вот, полюбуйтесь! Это тот самый человек, который стал очередным владельцем панно! Актер даром, что убит горем, а времени не теряет. Я только что поздравила месье Антуана. Он представитель известного антиквара из Версаля.

Француз снова быстро заговорил, подкрепляя свои слова бурной жестикуляцией. Александра отвечала коротко и насмешливо. Пожав плечами, она бросила на стол ключ от мастерской, которую они только что посетили. Мужчина подскочил и взял его, не забыв любезно улыбнуться Елене. Та неуверенно кивнула в ответ.

– Желает забрать свою собственность, – пояснила Александра, ядовито улыбаясь. – Бобров направил его к Сергею Петровичу, там заперто, он стучался, вышли пьяный Стасик и сердитая тетя Маня… Представь, месье Антуан не ожидал увидеть здесь именно меня! Говорит, искал меня весь май, но безуспешно… Сейчас его ждет сюрприз!

В этот миг входная дверь отворилась еще шире и в мастерскую вошла молодая девушка. Широко улыбаясь, обращаясь исключительно к французу, будто не замечая находящихся тут же женщин, она спросила по-русски:

– Ну как? Нашли?

– А вы что тут делаете? – воскликнула Александра, едва завидев ее.

– Я работаю, – независимо ответила та. – Помогаю моему клиенту забрать свою собственность. Он только что купил панно. Между прочим, сделка совершена в присутствии нотариуса. Так что, пожалуйста, не препятствуйте нам.

– И в мыслях не было. – Художница, казалось, с трудом приходила в себя. – Вы что же, решили заняться Альбининым ремеслом? С каких пор?

– Вам что за дело? – дерзко ответила девушка, упорно не встречаясь с ней взглядом. – На меня, как на наследницу тети, вышла эта французская фирма с просьбой помочь им отыскать и перекупить панно, приобретенное вами в апреле. Я успешно завершила это дело.

– Пока еще нет, – издевательски бросила Александра.

– Что вы имеете в виду? – забеспокоилась та.

– Это зависит от того, что имели в виду вы. Может, ничего. А может, слишком многое.

– Я ваши загадки разгадывать не намерена. – Девушка приняла оскорбленный вид. – Кстати, верните тетины архивы. Они мне пригодятся.

– Только через суд, – отрезала Александра. – Они мне завещаны.

– У вас есть какие-то бумаги на этот счет?

– У вас их тоже нет. Зато у меня имеются свидетельства соседок по палате, где умирала ваша тетя, что вы ни разу не навестили ее в больнице. Если бы не я, ей в последние годы жизни не на что было бы покупать лекарства и оплачивать операции!

– Нечего меня попрекать. – Девушка упрямо мотнула головой. – Скажите лучше Антуану, что нам нужно спешить. Он по-английски не понимает.

– А вы, как я заключаю, не дружите с французским? – иронично улыбаясь, ответила Александра. – А английский, держу пари, в пределах школьной программы? Собираетесь штурмовать европейские аукционы?

Она обратилась к французу, терпеливо пережидавшему пикировку женщин, и бросила короткую фразу. Тот учтиво поклонился и двинулся к двери. На пороге он снова задержался. Его веснушчатое лицо морщилось от плохо скрываемой улыбки, видно было, что месье Антуана распирают эмоции. И вдруг, словно вылетела пробка из бутылки шампанского, мужчина бурно и торопливо заговорил, обращаясь к хозяйке мастерской.

Елена, не понимавшая ни слова, следила больше за Александрой, чем за гостем. Она наблюдала целую гамму чувств, возникавших на ее лице и быстро сменявших друг друга. Недоумение, растущее изумление, в конце концов, что-то очень похожее на ужас. Елена и сама испугалась, еще не зная чего. Впрочем, она была уже ко всему готова после потрясения, перенесенного в мастерской реставратора мебели.

Александра не произнесла в ответ ни слова. Наконец дверь за французом и сопровождавшей его девушкой закрылась. Женщины остались одни.

– Что он тебе наговорил?

Елена с беспокойством следила за тем, как лицо ее приятельницы покрывается угрожающей бледностью. Александра выглядела так скверно, будто собиралась вот-вот лишиться чувств.

– Что он сказал?!

Та, словно впервые услышав вопрос, медленно повернула к ней голову. Ее лицо было по-прежнему искажено.

– Он сказал, что еще на версальском аукционе, где я купила архив Ван Хейсов, это имя показалось ему смутно знакомым. Но даже на брюссельских торгах, где я приобрела панно неизвестного мастера, он еще ни о чем не догадался. И только когда панно уже готовили к отправке в Москву, он вдруг вспомнил, как звучала девичья фамилия супруги Гаспара Ван Гуизия, одного из крупнейших фламандских резчиков по дереву. Тогда он понял, что я купила. Хотел перехватить меня, сговориться о переуступке панно за любые деньги, но было поздно, я уехала. Ему удалось узнать только имя антикварши, которую я представляла. Адрес и телефон Альбины значились в международном справочнике торговцев антиквариатом, но к тому моменту она давно была мертва. К счастью, месье Антуану согласилась помочь племянница покойной.

– Ну… и… – Елена все еще не понимала, что вызвало такой шок у художницы.

– И они стали искать панно, искать меня… Панно нашлось быстрее, как мы видим. Он спросил напоследок, как это я, зная, что на аукционе выставлен подлинный редчайший Ван Гуизий, не продала душу дьяволу, чтобы самой его купить?! – Обведя мутным взглядом захламленную мастерскую, Александра бессильно закончила: – И я не смогла ему ответить. Дара речи лишилась. Лен, ты понимаешь, что все это значит? Он ничего, совершенно ничего не знал об алмазах! Он охотился только за Ван Гуизием!

– А… убийца?

– Сейчас я начинаю думать, что убийце тоже ничего не могло быть известно… Уж если этот рыжий не пронюхал!

– Как думаешь, они связаны? Ты же сама говорила, что заказчик убийств может попытаться приобрести панно…

– Я никогда не поверю, что эта аукционная крыса могла убивать или заказывать убийства. Он представляет слишком старинное дело, этот месье Антуан. Его хозяин – один из крупнейших авторитетов Европы в области торговли редкостями. Такие люди обычно договариваются без оружия. Любое пятно на репутации для них – смерть.

– Но кто же тогда убивал? И почему?

Художница покачала головой:

– Не спрашивай. Спасибо уже за то, что актера спасать не придется. Он избавился от проклятия, которое несла с собой эта вещь. Ну а у версальского антиквара панно долго не задержится. Думаю, уже есть покупатель. И больше никто никогда его не увидит, оно исчезнет в частной коллекции.

Кошка, тщетно пытавшаяся обратить на себя внимание хозяйки, издала утробный стон, толкая носом кончик ее туфли. Александра с грустной улыбкой взяла зверька на руки:

– А мы будем жить, как жили, – рассеянно проговорила она, поглаживая черную шерстку. – Алмазы не про нас. Впрочем, ведь остается архив… Его у меня никто пока не отнял.

Елена допила остывший кофе, который, против ожидания, не взбодрил ее, а окончательно лишил сил. Она чувствовала себя такой уставшей, что готова была растянуться прямо на затоптанном полу мастерской и проспать этак часиков десять.

– Поеду домой, – поднялась она из-за стола. – Странно, история закончилась, а мне еще многое неясно.

– Быть может, никто никогда и не узнает всей правды, – кивнула художница. – Если что-то станет известно, я тебе сразу позвоню. – А когда Елена двинулась к двери, хозяйка мастерской окликнула ее еще раз: – В любом случае заглядывай где-то через месяц. Может, уже будут котята! Возьмешь одного?

И Елена обещала.

Эпилог

Молодого человека, внешность которого сильно походила на составленный служащими отеля фоторобот, задержали на следующий день после похорон Варвары Бобровой. Задержание было произведено на квартире, принадлежавшей его сожительнице, Галине Маркеловой, причем обошлось без применения оружия. Парень, застигнутый врасплох, не только не пытался оказать сопротивление представителям закона, появившимся на пороге, но даже развеселился, увидев их, и отпустил несколько шуток. Впрочем, улыбался он почти все время, даже тогда, когда ему предъявили предварительное обвинение в совершении трех убийств. Улыбка с его лица исчезла, едва он узнал, по чьей инициативе арестован. Парень выругался и сквозь зубы заметил, что всегда ждал подвоха от «этой твари».

Девушка, которую он так нелестно аттестовал, племянница и наследница известной в Москве, ныне покойной антикварши, сама пошла на сотрудничество с милицией, пожелав дать показания по поводу трех убийств, совершенных на одной неделе в центре столицы. Ее мотивировка быстро выяснилась. Девушка опасалась, что сожитель расправится напоследок с нею самой. Кроме того, заговорив первой, она рассчитывала значительно улучшить свое положение в глазах закона.

По ее словам, все началось в первых числах мая, когда в квартире тетки, которую она унаследовала и где теперь проживала, раздался телефонный звонок. Звонили из Франции. Галина могла объясняться лишь по-английски, и то не слишком уверенно, собеседник владел этим языком примерно в тех же объемах. И все же они поняли друг друга. Речь шла о том, чтобы отыскать некую Александру Корзухину, представительницу покойной тетки Галины. Девушка уяснила себе, что та приобрела на аукционе в Бельгии некое деревянное скульптурное изделие, которое звонивший, во что бы то ни стало, желал перекупить. За посредничество он предлагал Галине вознаграждение в размере тысячи евро.

Она воодушевилась и пообещала быстро найти Александру, которую видела лишь однажды. Но это оказалось не так просто. После смерти тетки Галина избавилась от всех ее архивов и записей, передав их той самой Александре. Девушка не была представлена ровным счетом никому из числа знакомых покойной. Родственницы вообще очень мало общались и последний раз виделись пять лет назад, когда составлялось завещание.

И все же Галина предприняла кое-какие шаги. Ей даже удалось через Союз художников получить адрес, по которому была прописана Александра Корзухина, но тут же выяснилось, что по нему она проживала давным-давно вместе с покойным мужем, и много лет там не появлялась. Искать адрес мастерской, закрепленной за Александрой, девушке даже не пришло в голову, к тому же она потерпела бы неудачу. Во-первых, мастерская до сих пор числилась за покойным мужем женщины, Иваном Корзухиным, во-вторых, она семь лет назад исчезла из всех ведомостей, вследствие небрежности ведения учета таких площадей, разбросанных тут и там в нежилом фонде Центрального округа. Галина быстро убедилась, что вторглась в мир загадочный и хаотичный, первая неудача ее обескуражила. Возможно, она отказалась бы от дальнейших поисков, но тут к делу подключился ее сожитель, Лобов Илья, неожиданно проявивший интерес к делу.

Илья заявил, что сам найдет эту женщину, более того, возьмет дело на контроль и не позволит надуть наивную Галину. Он заявил ей, что с французского антиквара можно получить намного большую сумму, чем тот предложил. Когда Антуан, представляющий интересы своего патрона, снова позвонил, Галина произносила уже тщательно отрепетированную речь. Она сказала, что ей многое удалось узнать, но она не собирается действовать с завязанными глазами и требует ввести ее в курс дела. Она предупредила, что сам Антуан никогда не достигнет цели, если не доверится ей. Галина солгала, что тетка сделала ее своей преемницей и что у нее за плечами уже множество собственных крупных сделок.

Поверил Антуан или нет, ему не из чего было выбирать. Он поделился с Галиной своими затруднениями. Сообщил, что проявил на бельгийском аукционе непростительную близорукость, не распознав шедевра под вывеской рядовой вещи. Впрочем, он предполагал, что Александра также не знала об этом, покупая панно. Главное, что требовалось выяснить: для кого оно приобретено?

Панно все еще находилось в Брюсселе, курьерская фирма, взявшая на себя хлопоты по доставке, оформляла последние бумаги. Антуан признался, что пошел на некоторые разногласия с законом и уже попытался вызнать информацию о получателе панно и у сотрудников аукционной фирмы, и у курьерской службы. Аукционисты держались намертво, понимая, что рискуют репутацией и страховкой сделки. Но курьер, который должен был лично сопровождать посылку в Москву, дрогнул перед обещанной крупной суммой. Впрочем, он страшно опасался разоблачения и тех мер, которые могла принять против него компания.

Антуан сообщил, что курьер принял от него аванс – половину обещанной суммы, назвал отель, в котором должен был проживать в Москве, и обещал устроить личную встречу с Александрой, которая должна была приехать за панно. Уже идя на это, он рисковал нарваться на грандиозный скандал и попасть в черный список у работодателей. Антуана беспокоило то, что на его последние два звонка курьер не ответил, хотя его телефон был включен. Он сам собирался приехать в Москву, но на тот момент у него возникли затруднения с визой. Антуан попросил Галину выступить представительницей его интересов, навестив курьера в отеле и добившись встречи с Александрой.

Когда девушка, подстегиваемая сожителем, потребовала удвоить сумму за услуги, Антуан заартачился. По его мнению, он и так был слишком щедр. Галина боялась, что они не договорятся, но Илья неожиданно перестал ее понукать. Он сказал, что они свое получат, главное – начать. Парень, в свои неполные двадцать пять лет уже отсидевший два срока за мошенничество, о которых девушка знала, и один срок – за ограбление, о котором Галина, согласно ее уверениям, не имела понятия, нюхом чувствовал крупный барыш.

Адрес отеля, номер люкса, заказанного для курьера, его мобильный телефон – все это оказалось на руках у Галины. Пятнадцатого мая, в среду, в день приезда курьера, она сделала множество попыток ему дозвониться, но тот отключил телефон. Она решила идти прямо в отель, Илья отправился вместе с ней.

Там их ждало разочарование. Галина показала паспорт у стойки регистратора, сообщила, куда направляется, но ей ответили, что этот постоялец строго-настрого запретил пускать к нему кого бы то ни было, за исключением одного человека, которым Галина, согласно документам, не являлась. Курьер явно ждал Александру, но когда та должна была приехать? Бельгиец собирался провести в Москве три дня, только это и удалось узнать девушке.

Она была на грани истерики. Галина остро нуждалась в деньгах и очень рассчитывала на сумму, которую ей обещал Антуан. Сожитель, наблюдавший за ее неудачной попыткой, вывел девушку из отеля и назвал идиоткой. Илья сказал, что они должны просто отправиться в ресторан, для виду посидеть там, потом подняться на шестой этаж, а там добиться, чтобы курьер отпер дверь.

– Мы ужасно поссорились, – в слезах признавалась Галина, сидя в кабинете следователя. – Я возразила, что ж он сам ушами хлопал, почему меня не остановил? Тогда Илья сказал, чтобы я катилась к такой-то матери, он сам все сделает. Я разозлилась и ушла.

Она уверяла, что понятия не имела о том, каким образом парень собирается проникнуть в номер курьера и получить у него обещанную и уже оплаченную информацию. По ее словам, Галина вообще перестала верить в смысл этого предприятия.

– Ведь нельзя заставить человека говорить, если он решил молчать! – мудро заявила она.

Правда, со слов ее сожителя, ситуация выглядела иначе. После неудачи Галина вовсе не ушла домой, как уверяла следователя, а стала бродить с Ильей вокруг отеля, ища другие способы проникнуть внутрь. Служебные входы охранялись. Снова соваться через главный вход – значило наткнуться на подозрения и новые расспросы, к тому же в ресторан они не могли пойти еще и по той причине, что у них не было денег. Галина не училась и не работала, Илья, о роде занятий которого она ничего не знала, изредка приносил какие-то деньги, о происхождении которых девушка не спрашивала. В данный момент он был на мели. Вдруг Галина обратила внимание на стайку ребят, одетых в майки с портретами какой-то группы. Те клубились у главного входа, но их никто не прогонял. Парень с девушкой приблизились, смешались с ними и, послушав разговоры, узнали, что группа живет на пятом этаже, а охрана отеля фанатов и тех, кто похож на них, внутрь не пускает. Кто-то, запрокинув голову, мечтательно протянул:

– Туда можно было бы по балконам залезть, главное – до второго этажа забраться, а дальше легче!

Галина, как уверял следователя ее сожитель, тут же взяла эти слова на вооружение. Илья некогда занимался спортом, да и сейчас преодолеть несколько этажей без снаряжения не представляло для него проблемы. Девушка принялась требовать, чтобы он рассмотрел эту возможность. Парень, по его словам, отказывался, не желая ломать шею ради какой-то тысячи евро, но потом она сумела нажать на его самолюбие, и азарт взял верх. Одет Илья был вполне подходяще для лазания – джинсы, мокасины, темная ветровка с капюшоном. Уже начинало понемногу смеркаться, и он надеялся, что его путешествие вверх по торцевой стороне здания, выходящей в слабо освещенный переулок, пройдет незамеченным. На тот случай, если его вдруг поймают, парень решил назваться фанатом группы, справедливо предполагая, что тогда к нему отнесутся мягче.

Дальше снова начинались расхождения в показаниях. Илья уверял, что Галина прекрасно была осведомлена о наличии у него пистолета и подстегивала его к решительным мерам. Галина, продолжавшая стоять на своей версии, что сразу уехала домой и о дальнейших событиях ничего не знает, утверждала, что пистолета никогда у сожителя не видела, и для нее было ужасным шоком, когда ближе к утру парень вернулся и заявил, что в пылу ссоры убил несговорчивого курьера, при этом так ничего и не узнав.

Сам Илья уверял, что не пытался открыть балконную дверь номера 617, не взламывал окна и не имел никаких приспособлений для этого. Якобы, когда он взобрался на балкон и постучался, бельгиец открыл дверь сам. Объясняться между тем курьер не пожелал и сразу повел себя агрессивно, нанеся парню удар по лицу и попытавшись сбросить его вниз. Выстрел из пистолета Илья произвел в целях самообороны, и смерти курьера ни в коем случае не желал.

– Что бы мы тогда получили? – резонно оправдывался он. – Ни черта!

По его словам, он был страшно подавлен всем случившимся и решил бежать. Но, высунувшись из номера, парень увидел совсем рядом, у стойки портье, женщину в форменном пиджаке. Тогда он повесил на ручку двери табличку «Не беспокоить!», опасаясь, что в номер может зайти горничная, и стал выжидать, когда путь освободится. Однако женщина не уходила, он слышал, как она разговаривала по телефону и ругала кого-то. Тогда Илья, все больше нервничавший, решил бежать тем же путем, каким явился, и вновь полез через балконы. Но на пятом этаже в этот миг находилась горничная, она увидела его на балконе и подняла шум. Пистолет парень успел спрятать под чехлом на шезлонге.

Илья упорно отрицал, что в тот раз имел с собой какие-то приспособления для вскрытия замков, и никак не мог объяснить то, что окно носило следы взлома. По его словам, он к нему даже не прикасался. Галина на сей раз ему не противоречила, она уверяла, что ничего не знала о воровских навыках сожителя и никогда не видела у него подобных инструментов. Вместе с тем Илья не отрицал, что украл в номере курьера кредитки, деньги, а также часы, запонки и булавку для галстука. Часть этих вещей нашли при обыске в квартире Галины.

По словам девушки, она окончательно отказалась от дальнейших попыток разыскать Александру или самого хозяина панно, когда парень признался в убийстве курьера. Она выгнала его из дома, запретив приходить, звонить, и заявила, что не желает иметь с ним ничего общего. Илья утверждал обратное. По его словам, Галина вовсе не пыталась с ним порвать и, более того, вновь погнала его в отель на другой же день, хотя он боялся там появляться. Галина велела ему следить за всеми выходами, стараясь замаскироваться под одного из фанатов, благо, те все еще дежурили возле отеля. Девушка велела ему караулить панно, и если его вдруг увезут, узнать куда.

За несколько часов слежки Илья успел изучить все ходы и выходы из отеля. Он справедливо полагал, что панно вряд ли вывезут с центрального входа, так как успел осмотреть громоздкий ящик, не поместившийся бы ни в одно такси. Он караулил в основном боковой выезд и не прогадал. Вечером, в половине одиннадцатого туда подъехал грузовичок с рекламой транспортной фирмы на кузове. Шофер открыл дверцу и принялся курить, ожидая двоих грузчиков в форме, которые отправились в отель. Илья попытался завязать разговор с этим немногословным и как будто раздраженным человеком, но тот кратко послал его подальше. Вскоре грузчики вернулись в сопровождении двоих коридорных, которые катили тележку с установленным на ней уже знакомым Илье ящиком. Илья услышал, как шофер, бросив окурок, сказал:

– Сейчас один черт, что на Сретенку ехать, что в Китай-город пробираться, все равно час в пробках простоим. Пешком быстрее.

Когда грузовичок уехал, Илья обратился к коридорным, которые, пользуясь краткой передышкой, курили, наслаждаясь теплым вечером. Он спросил, не знают ли они, куда отправился груз? Один из парней молча бросил окурок и ушел в подъезд, зато другой – это оказался Сергей – дал ему понять, что информацию он не дарит, а продает. Последние пятьсот рублей, которыми пожертвовал Илья, вполне его устроили. Не задавая вопросов, коридорный назвал не только адрес – Сретенка, дом двадцать пять дробь два, квартира четырнадцать, но и имя адресата – Куликова Екатерина. Все это, по его словам, значилось в ведомости, которую предъявили портье грузчики. Когда портье расписывался, Сергей смотрел ему через плечо.

Казалось, дело выиграно, появилась информация, за которую Антуан был готов платить. Но тут Илью, согласно его собственному признанию, одолела жадность. Если Антуан был готов платить тысячу евро за организацию встречи с Александрой Корзухиной или новым владельцем панно, то сколько же он заплатит за само панно? Парень решил, что стоит рискнуть и заполучить эту вещь, чтобы перепродать ее. С этими мыслями, уже полностью экипированный, он и отправился в ту же ночь по добытому адресу.

Илья легко проник в подъезд под видом доставщика пиццы. Большая коробка с фирменной надписью, приобретенная им в ближайшей траттории у метро, усыпила бдительность консьержки, та даже не пыталась его остановить. Но тут же ему перестало везти – хозяйки четырнадцатой квартиры дома не было, на звонки никто не ответил, хотя уже наступила полночь. Оставаться на площадке было опасно, парня могли увидеть. Взламывать дверь квартиры он не собирался, опасаясь сигнализации. Илья поднялся выше, на технический этаж, без всяких сложностей справившись с простым замком ведущей туда двери. Там он терпеливо просидел до утра, карауля хозяйку и поедая пиццу.

Наконец на седьмой этаж поднялся лифт, из которого вышла элегантно одетая, немолодая женщина. Она принялась возиться с ключами, отпирая дверь четырнадцатой квартиры. Как только дверь была открыта, Илья мигом слетел вниз по ступенькам и, не дав женщине опомниться, впихнул ее внутрь.

С первых же слов выяснилось, что она не Екатерина Куликова, более того, это имя вызвало у нее приступ ненависти. По словам парня, женщина бросилась ему в лицо с ногтями, он еле спас глаза. Илья оттолкнул ее, и та, маленькая и легкая, отлетела дальше, чем он рассчитывал. Женщина упала так неудачно, что ударилась виском об угол комода. Убивать он ее не хотел. Илья рассказывал эту историю как будто даже с раскаянием. Жертва оказалась тем более бессмысленной, что в квартире панно не было. Илья признался, что собрал и унес все ценности, найденные в квартире. Записку насчет отъезда хозяйки квартиры в Италию он сочинил для того, чтобы вынести сумку без лишних вопросов со стороны консьержки. Страну он придумал, вдохновившись съеденной пиццей. Илья надеялся, что хозяйка квартиры в самом деле куда-то уехала, и в таком случае труп не сразу найдут. Он понимал, что произошел какой-то сбой, панно отправилось по другому адресу, вместо хозяйки в квартире очутилась другая женщина. И даже богатый улов ценностей, собранный в ящиках туалетного столика и в шкафах, не радовал его. Напоследок Илья сымитировал взлом окна с помощью прихваченной мини-дрели, чтобы утреннее проникновение в квартиру вора не соотносили с разносчиком пиццы, который явился в дом вечером.

Уходя, парень всячески изображал беззаботность человека, отправляющегося в отпуск. Консьержка к тому времени сменилась. Это оказалась общительная приветливая женщина, которая с любопытством его рассмотрела и чуть не подмигнула, когда он заявил, что уезжает с «Катей» в Италию. Возраста «Кати» Илья при этом не знал даже приблизительно, она вполне могла оказаться ровесницей погибшей дамы. В свою очередь, консьержка охотно ответила на его вопрос, брошенный им напоследок как будто вскользь: не знает ли она адреса художницы, подруги Кати? Кажется, Александры Корзухиной? Та тут же назвала переулок и дом в районе Китай-города, рукой подать от Сретенки. Тогда Илья понял, что имел в виду шофер. Теперь он был убежден, что панно в последний момент отправилось к самой Александре.

В тот же день, ближе к вечеру, сбыв драгоценности Куликовой перекупщикам, он отправился к дому, где располагались мастерские. В подъезд вошел беспрепятственно, дверь была открыта настежь. Номера квартиры Илья не знал, но его тут же просветил спускавшийся по лестнице местный обитатель – сильно нетрезвый. Поднявшись на последний этаж, в мансарду, Илья застал в мастерской уборщицу, которая, уходя, позволила ему дождаться хозяйку. Он тщательно пересмотрел все углы, заваленные хламом, испачкался в пыли, но не нашел ни ящика, ни чего-либо, хоть отдаленно напоминавшего резное деревянное панно. Вновь явилась уборщица и выставила его. На этот раз Илья ушел с пустыми руками. «Эта художница живет так шикарно, что у нее небось и тараканов не водится, все с голоду передохли!» – критически заметил парень.

Утром следующего дня Илья принял решение снова отправиться в отель, чтобы выяснить наконец адрес, по которому в действительности увезли панно. Он приоделся, теперь у него появились средства. Деловой костюм и дорогие очки в золотой оправе с простыми стеклами совершенно изменили его внешность, так что Илья спокойно вошел в отель и направился прямо в бар, по опыту зная, что бармены самые осведомленные люди на свете. После непринужденной беседы на общие темы Илья поинтересовался тем, куда было увезено удивительное произведение искусства, выдавая себя за любителя. Бармен охотно дал ему мобильный телефон парня, якобы знающего адрес. Илья вознаградил бармена щедрыми чаевыми.

Позвонив по этому номеру, он понял, что имеет дело с прожженным дельцом, который даром слова не скажет. Сергей – так представился тот – темнил, вилял, намекал на то, что ему многое известно, но нужна материальная стимуляция. Илья обещал заплатить внушительную сумму – по иронии судьбы, сговорились как раз на рублевом эквиваленте тысячи евро, обещанных Антуаном. Каково же было разочарование Ильи, когда в семь часов вечера он подошел на условленное место, в переулок неподалеку от отеля, и, заглянув в машину, где ждал его осведомитель, узнал того самого коридорного, который уже продал ему однажды неверный адрес! В машину Илья все же сел, но в процессе разговора убедился, что парень ничего не знает. Тот мялся, пытался врать, а когда Илья пригрозил, что они поедут по новому адресу вместе, чтобы убедиться, правильный ли он, принялся угрожать сам. Сергей потребовал отдать ему деньги без всяких проверок, заявив, что иначе обратится в милицию и сдаст Илью как причастного к убийству бельгийца. Тот пырнул его ножом в бок и ушел, хлопнув дверцей.

Парень кипел от злости. Очередная попытка провалилась, не принеся никаких результатов и еще более отяготив его послужной список, и так уже изрядно пополнившийся. Однако тем труднее ему становилось отступить. Он был одержим идеей дойти до конца и сорвать большой куш. Илья твердо решил заполучить панно.

Но тут снова вмешалась Галина. Девушка пришла в ужас, узнав, что еще натворил ее сожитель всего за пару суток, и заявила, что отныне будет действовать сама и только в рамках закона. Тем же вечером она поехала на Сретенку, где узнала, что Катя уехала. Галина пыталась подкупить консьержку, чтобы узнать, где ее можно найти, но попытка оказалась неудачной. Потерпев поражение, девушка всю ночь рылась в Интернете, обращаясь к самым разным базам данных, и уже утром следующего дня знала многое о Екатерине Куликовой, активной участнице общественного движения по спасению памятников московской старины. В отличие от Александры Корзухиной, которая явно близко не подходила к компьютеру, Куликова вела в Интернете дневник, посвященный охране московских памятников, активно переписывалась с одноклассниками и одногруппниками на соответствующих сайтах… Теперь Галина знала внешность этой женщины, ее возраст, род занятий, а главное, для нее уже не составлял тайны именитый сожитель Куликовой, заслуженный артист и деятель культуры Константин Юрьевич Бобров, у которого на днях убили законную супругу. Позвонив в театр, где числился и до сих пор иногда играл Бобров, Галина, представившись журналисткой, узнала у дежурного администратора место и время похорон его жены.

Девушка действовала очень активно и в то же время действительно старалась не нарушать закона. Она оставила на страничке в Интернете анонимное послание для Екатерины Куликовой с предложением помочь выгодно распорядиться панно. Александре она завезла записку соответствующего содержания и просунула ее в замочную скважину на двери мастерской. Правда, опасаясь, что та заявит в милицию, телефона не оставила, ограничившись предложением вступить в переговоры. Галину терзала жадность вкупе с растущей трусостью. Она не могла не понимать, что действия сожителя навлекут кару и на нее, и в то же время девушка мечтала получить комиссионные от Антуана. Илья утаил от нее сумму, вырученную от продажи вещей Куликовой, и выдал лишь немного денег на продукты.

Антуан приехал в Москву накануне похорон Варвары Бобровой, вечером в воскресенье. Для того чтобы встретиться ним без сопровождения Ильи, Галине пришлось схитрить. Она соврала, что идет в магазин, а сама поехала в отель, где остановился представитель версальского антиквара. Разговор получился кратким по причине слабого знания английского языка обеими сторонами и не слишком приятным для Галины. Узнав, что ничего толком не узнано и не сделано, Антуан очень занервничал. Об убийстве курьера он не знал, иначе, как предполагала Галина, вообще бы не стал с нею разговаривать. Она клятвенно обещала завтра же устроить ему встречу с законным владельцем панно. Девушка полагала, что это либо Александра Корзухина, либо Екатерина Куликова, либо Константин Бобров, с которым ей предстояло встретиться завтра на кладбище. Ни сама Галина, ни ее сожитель не видели выпуска криминальных новостей по телевизору, где Бобров давал комментарии по поводу убийства курьера, доставившего ему старинное панно из Бельгии, иначе…

– Иначе этот псих убил бы актера первым, а найти такую знаменитость легче легкого! – Галина напоказ перекрестилась, косясь на следователя, чтобы проверить произведенное впечатление. – Поймите, я никогда не могла его контролировать, он делал только то, что хотел. Я не хотела никакой крови, не посылала его на убийства, не знала о грабежах. Я совершенно тут ни при чем!

Утром в понедельник она снова собиралась придумать какой-нибудь повод, чтобы отправиться на кладбище в одиночку, но Илья, сообразивший, что сожительница его обманула, следил за ней и не позволил уйти одной. Пришлось ехать вместе с ним. Галина дрожала от страха, что Илью кто-нибудь опознает, и даже держалась на расстоянии от него, затираясь в толпу. Ей удалось еще до начала церемонии похорон подойти к Боброву, чтобы выяснить ситуацию и изложить свою просьбу. Она боялась, что актер устроит скандал из-за того, что его отвлекают в такой трагический момент, и не захочет ничего слышать о перепродаже панно. Но тот неожиданно обрадовался и заявил, что согласен избавиться от этого произведения искусства – за хорошие деньги, разумеется. Бобров сказал, что знает, какого автора на самом деле приобрел, и покупатель должен приготовиться к большим расходам, или они не сговорятся. Счастливая Галина взяла с него обещание встретиться у нотариуса для совершения сделки сразу после поминок. По ее словам, она так спешила, потому что боялась за актера.

– Когда Илья понял, что больших денег ему не видать, он рвал и метал, называл меня дурой, говорил, что мы можем и должны сами завладеть этой вещью и сами ее продать французу… Он говорил, что зашел слишком далеко, и все из-за чего? Из-за тысячи евро комиссионных? Он даже не собирался со мной делиться ими!

Актер, очень впечатленный перспективой сделки, назвал адрес знакомого нотариуса, который мог его принять в любое время. Галина немедленно поехала в отель к Антуану предупредить, что сделка совершится сегодня же. Илья остался. Девушка видела, что он находится в заведенном состоянии, которое исключает нормальный разговор. Скандала она не хотела.

– Я решила, что могу уехать. Не станет же он убивать актера при стольких свидетелях? Да и какой в этом смысл, если тот уже все равно что продал панно?

Антуан был на седьмом небе от счастья. Бобров сдержал слово, прибыв к нотариусу в назначенный час. Горе утраты не мешало ему торговаться, а знание того, какой именно автор скрывался под маской неизвестного ремесленника, позволило требовать очень солидную сумму у француза. Тот был слегка шокирован, но не осмелился возражать. Галина заключила из этого, что актер мог продать панно намного дороже. После того как сделка была совершена, они отправились в банк, и Антуан в присутствии Боброва перевел на его счет оговоренную сумму. Наконец актер назвал адрес, по которому можно было забрать панно. Галина изумилась, услышав знакомый адрес мастерской, впрочем, тут же стало ясно, что речь идет о другой квартире. Но для нее это было уже неважно. Она получила комиссионные наличными и была бы счастлива… Если бы ее не терзало сознание того, что придется отвечать за преступления, совершенные Ильей.

– И тогда я решила его сдать. Не могла же я дальше жить с этим чудовищем? Я не знала, что он такой, понятия не имела, что для него человеческая жизнь ничего не стоит. Ведь он и меня мог убить!

Галина не ночевала дома, попросив временного убежища у подруги, но понимала, что Илья легко найдет ее, зная адреса и телефоны всех ее знакомых. На следующее утро девушка отправилась в милицию и дала самые подробные показания. Молодой человек был арестован. После недолгих препирательств и очной ставки со свидетелями, опознавшими в нем фаната рок-группы, молодого бизнесмена в золотых очках и разносчика пиццы, он во всем сознался.

* * *

В последних числах июня на Москву опустилась жгучая, засушливая жара. Дождей не было весь последний месяц, молодая трава в скверах поблекла, листва на деревьях заметно пожухла и запылилась. В городе оставались лишь те, кто был обречен работать в сезон отпусков, прочие горожане рванули на дачи, спасаясь от зноя, которым дышали асфальтовые джунгли.

Елена изнемогала от жары днем, когда спала, распростершись на полу, на тонком матрасе – так ей казалось прохладнее. Она настолько притерпелась к шуму за окном, что оставляла его открытым настежь, чтобы было хоть какое-то движение воздуха. Впрочем, это ни от чего не спасало. Вечером она вставала с головной болью, разбитая, утомленная еще больше, наскоро принимала душ и ехала в отель. Теперь ей казалось, что она жила так всегда – и год назад, и десять лет. Руслан последовал было ее приглашению вернуться, но быстро осознав, что жена уезжает в семь вечера и является ближе к полудню такая вымотанная, что ни приготовить, ни постирать, ни пообщаться уже не может, вскоре снова уехал к товарищу. Там, по его словам, были более человеческие условия.

– Днем я все равно на работе, так что тебя не вижу, а ночью на работе ты, – жаловался он. – Или бросай свою шарашкину контору, где из тебя только что мыло еще не варят, или я снова уйду!

Елена устало отвечала, что он волен уйти или остаться, – другой работы у нее пока нет и она держится за эту. Ей повысили зарплату после памятного разговора с управляющим, служащие как будто начинали видеть в ней некий авторитет, общение со старшей горничной она постаралась свести к минимуму. Кандидата на должность нового ночного портье она не предоставила, и после серии нудных разговоров Андрея Николаевича все же оставили на месте. Теперь он стал большим сторонником Елены и завербовал в ее лагерь всех своих приятелей, которых в отеле оказалось множество. Даже начальник охраны относился к Елене несколько иначе. Она то и дело ловила на себе его внимательный, но уже не враждебный взгляд, в котором читался хорошо спрятанный интерес.

Михаил появился за истекший месяц два раза, но, осознав вскоре, что на продолжение романа женщина не нацелена, исчез, резко перестав звонить. Она была этому только рада. Ее слишком заботило то, что происходило с сыном.

Артем не сумел долго хранить от нее тайну и в следующий ее приезд после того достопамятного визита, когда она передала ему деньги, признался, что должен был выплатить карточный долг. Елена узнала, что сын поддался мании, которой была охвачена школа, и начал играть на деньги в упрощенный вариант покера. Мальчик поклялся матери, что больше не поддастся ни на какие уговоры и карт в руки не возьмет. И в самом деле, денег он больше не просил, учителя на него не жаловались. Испытательный срок Артем отбыл успешно и даже неплохо закончил учебный год. Но у Елены, приезжавшей к нему каждую неделю, все равно оставалось впечатление, что сына что-то терзает. Артем и тут долго не таился. В последний ее приезд он буркнул:

– Вы с отцом совсем расстались или как?

Она хотела солгать, но не решилась и ответила честно:

– Не знаю.

Ей удалось уговорить Артема провести несколько дней дома, перед тем как ехать на летние сборы. Мальчик выглядел таким одичавшим, неприкаянным, в его глазах поселилась тоска – неизбежный спутник детей, лишенных семьи. К его приезду Елена сделала большую уборку, набила холодильник всеми любимыми продуктами сына и, созвонившись с мужем, взяла с него слово провести эти несколько дней у семейного очага всем вместе.

– А у нас еще есть семейный очаг? – явно обрадовавшись, поинтересовался тот.

– Вот сейчас как раз хлопочу, выбрасываю из гнезда старые прутья, латаю дыры, – усмехнулась женщина. – Приезжай. Я взяла отгул на четыре дня. Меня чуть не придушили, ведь сейчас сезон отпусков, но я поставила им ультиматум.

И повеселевший Руслан обещал приехать, причем самостоятельно привезти из интерната сына.

Накануне этого знаменательного дня Елена, возвращаясь с работы, решила завернуть в знакомый переулок, где располагалась мастерская Александры. Все это время женщины созванивались, и художница передавала ей новости, появлявшиеся у нее по ходу расследования громкого уголовного дела, о котором судачила вся художественно-театральная Москва. Она сообщила, в частности, что арестован и заключен под стражу на время следствия не только убийца, но и его сожительница, племянница покойной антикварши, ее закадычной подруги. Ее роль, как считал следователь, была вовсе не так невинна, как пыталась представить сама девушка, давая показания.

– А я не перестаю себя спрашивать, – спустя час после встречи говорила Александра, наливая гостье вторую чашку крепкого кофе и ставя рядом стакан холодной воды. В мансарде было нечем дышать, в открытые окна из раскаленного переулка вплывал только струящийся, почти видимый жар. – Если эти двое пролили столько крови, толком не понимая, из-за чего, имела я право наломать дров, зная, каковы ставки?

– А что же французский антиквар, тот, рыжий, с жуткими зубами? – Елена залпом выпила воду, тут же выступившую на лбу испариной. – Он тоже ничего не знал о тайниках? Ему-то ты что-нибудь рассказала?

Обе, не сговариваясь, не упоминали вслух алмазы.

– Он и так был на грани помешательства, увидев, что я сотворила с панно! – засмеялась художница. – Правда, я быстренько все привела в порядок, наврала ему что-то про жучка-точильщика, которого якобы услышала внутри и от которого решила зачистить панно. Он поверил.

– Значит, он так ничего и не знает?

– Ровным счетом ничего. Знаем только мы с тобой и Катя. Но она не в счет. Они с артистом уехали в Испанию, отдыхать от переживаний.

– Неужели он ее простил? – Елена уже знала все детали этой истории.

– Кто знает, простил ли? Во всяком случае, она крепко вонзила в него когти. Катя не из тех, кто упускает добычу. К слову, мне кажется, она не совсем поверила насчет луковиц тюльпанов. Я клялась и божилась, предлагала тебя позвать в свидетели, но она тянула: «Да я верю!» – а в глазах читалось: «Небось обчистила меня!» Мы с ней больше не созваниваемся. К слову…

Встав и порывшись на книжных полках, Александра принесла и положила на стол раскрытый альбом Рембрандта:

– Можешь полюбоваться этим бесценным тюльпаном, «адмиралом Лиефкином». Он украшает прическу Саскии, изображенной Рембрандтом в виде Флоры.

– Примерно такие тюльпаны сейчас продаются по пятьдесят рублей штука, – вздохнула Елена, разглядев иллюстрацию, знакомую со школьных времен.

– Луковицы уже спустя пару лет после тюльпановой лихорадки стоили не так уж дорого, – улыбнулась Александра, закрывая альбом. – В этом и заключается шутка, которую сыграла со мной история. Но знаешь, оглядываясь назад, на все безумие, в котором я жила несколько месяцев, я ни о чем не жалею. Для некоторых сумасшедших охотников важна не добыча, а сама охота. Я как раз из этой породы. Мне на роду написано оставаться нищей.

И будто в ответ, из картонной коробки, установленной в углу под окном, раздалось протяжное мяуканье. Оттуда поднялась острая мордочка кошки, утомленная и в то же время довольная. Елена услышала писк котят.

– Ты обещала взять одного, – напомнила Александра, направляясь к коробке и жестом приглашая с собой гостью. – Вот, смотри и выбирай. Три кота и одна кошечка.

– Я бы взяла кошечку. – Елена разглядывала копошащиеся в коробке пушистые комки.

– Бери, она вся в мать. Если у тебя заведутся мыши – им конец. Смотри, какая острая морда! Цирцея даже крыс не боится, а уж мышей давно у меня извела.

– Как ты ее назвала? – засмеялась женщина, принимая из рук подруги теплый пищащий клубок, почти невесомый.

– Я решила, раз уж она у меня так прочно обосновалась, неприлично оставлять ее без имени, – ответила улыбкой Александра. – И назвала ее Цирцеей. Полагаю, что имею на это право.

И кошка, подняв из коробки мордочку, снова протяжно мяукнула, будто ставя точку.

Примечания

1

Читайте роман Анны Малышевой «Саломея».

2

Читайте роман А. Малышевой «Отравленная жизнь».

Content

Анна Малышева
Алмазы Цирцеи

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Эпилог

Примечания