Антон Орлов

Заклятые пирамиды

1. Дверь на берегу моря

Как бы наш мир

Эта грымза никому из подельников не понравилась. Сразу дала почувствовать: вы, гастарбаи обтрепанные, мне, культурной даме, не ровня. Вдобавок заказала она не кого-нибудь, а собственного внука, пацана шестнадцати лет от роду. Плохо кашу кушал, бабушку не слушал и все такое прочее.

Пожива есть пожива. Деньжата, мазуха, куш, заработок. Они из своих нищих дыр за тем самым сюда и прилетели, поэтому грех отказываться, если само в руки плывет. Только Сабен брякнул: где ж это видано, родную кровь изводить? Он с Беоры, у них там трепетное отношение к родственным узам.

– У меня еще двое внуков останется, – прошив его пронзительным взглядом, возразила госпожа Мангериани. – Милые двойняшки, Стив и Лаура – воспитанные дети, послушные… А этот – паршивая овца в семействе. Он, погань такая, еще в семилетнем возрасте угрожал, что убьет меня, когда вырастет, если я еще раз назову его мать проституткой. Она и есть проститутка рубиконская, бандитка с деньгами, только прикидывается тихоней, и старшее отродье у нее такое же бандитское!

Бугор, главный в их маленькой артели, взял на заметку: может, после пацана старая стерва еще и сноху закажет? Двойная будет пожива… Но о скидке на второй заказ не заикаться, разве только сама заведет речь.

– Он ядами интересуется, мечтает меня отравить. Ухлестывает за девчонкой, которая младше его на четыре года. Ее отец капитан Космопола, а девчонка эта больная, все над ней трясутся, что случись – будет скандал, нас же по судам затаскают, а ему хоть бы что! Никто ему не авторитет, по ночам где-то шлендает, всем дерзит, волосы выкрасил на позорище, как маргинал, и думает, что все должны с ним считаться…

У Жозефины Мангериани было по-мужски грубоватое лицо с натянутой, как на барабане, лоснящейся кожей, крупная бородавка на левом крыле породистого носа и настырные усики над верхней губой – иногда бывает, что лишнюю растительность никакой эпиляцией не выведешь, всякий раз лезет заново, посрамляя косметологов. Голос, по тембру тоже почти мужской, звучал властно и брезгливо.

Якобы графиня. Гелионская. Ага. Ни больше ни меньше, с правами на престол, поэтому ее предков отправили в изгнание – об этом она сообщила невзначай еще в начале знакомства, чтобы четверка неумытых мигров прониклась, с кем имеет дело.

Тряпки заношенные: тоже ввернула, что не хочет ронять достоинство и брать деньги у проходимки-снохи. Это при том, что в здешнем сытом раю навалом дешевых шмоток, давно могла бы справить обнову и не разориться. Блеклые и слегка истрепанные кружевные оборки на ее наглухо застегнутой аристократической кофте словно бросали презрительный вызов всем лицезреющим.

Напрашивался закономерный вопрос: при всей своей гордой бедности она все ж таки где-то нарыла мазухи на ликвидацию нелюбимого внука – или собирается обмухлячить гастарбаев-исполнителей?

– А давайте бабку ликвиднем, – предложил долговязый Рухлян – ранимый, как он сам о себе говорил, и неравнодушный к справедливости. – Химера самая натуральная, не успокоится, пока всю родню в гроб не заколотит.

– А заплатит за нее кто? – окоротил его инициативу Бугор, обрюзгший тяжеловес с бычьей шеей, могучими покатыми плечами и похожими на крупные булыжники кулаками.

– Так пацан и заплатит! Мы ему скажем, то да се, он обрадуется, что жив остался…

– И сдаст нас копам. Не глупите, парни. Берем заказ.

– Верно, – поддержал Бугра молчаливый Труш, сухощавый и пожелтевший от никотина мастер на все руки, с полными карманами подобранных где попало окурков.

Главный, как всегда, прав. По словам грымзы, пацан тот еще поганец себе на уме. Может, и обрадуется, но верняк сдаст. И мазуха на временные визы нужна поскорее, иначе выметут их из этого распрекрасного рая или обратно домой, где одно рабочее место на две-три сотни рыл, или в какой-нибудь галактический отстойник, где проще сдохнуть, чем выжить.

– Но мы же спервоначалу нанимались делать ремонт, – нерешительно возразил Сабен, и так-то по жизни бледный – у них на Беоре сплошная вечная облачность, – а теперь еще больше спавший с лица.

Разговор происходил на шаткой дощатой веранде коттеджа, окруженного садиком с клумбами и декоративным кустарником. Среди султанов зелени торчали садовые гномы – выцветшие, облезлые, похожие на маленьких покойников с землистыми лицами, да еще фигурки улиток, которые, по местным поверьям, приносят в дом благосостояние. На улитках краска тоже облупилась, словно неторопливые божки достатка подцепили паршу.

Гастарбаи подрядились наново покрасить садовую скульптуру и сделать косметический ремонт в обветшалом коттедже. Насчет убийства хозяйка завела речь только сегодня.

Вроде подфартило, но настроение повисло смутное. Прежние нелады артели с законом сводились к злостным нарушениям миграционного режима, безбилетным перелетам и мелким кражам. Было два грабежа почти без применения насилия: раз обобрали пьяного, еще раз полудохлого торчка, обе жертвы находились в невменяемом состоянии и не сопротивлялись. Но убийство – это, как ни крути, совсем другое дело.

Все вокруг было залито полуденным солнцем, расставленные среди клумб уродцы, которых предстояло ошкурить и покрасить, купались в золотом сиянии. Хленаункос, тихий городок, где жила грымза, находился в субтропиках, а здешняя столица и вовсе располагалась в тропическом поясе.

– Психи они, эти лысые местные чурки, то-то у них кожа серая, как асфальт, – высказался по этому поводу Сабен, болезненно щурясь. – Куда им столько солнца? Помереть от него можно.

У них на Беоре тоже тепло, но повсюду пасмурно: живешь, как под ватным пологом.

– Купи темные очки и шляпу, тогда не помрешь, – вынув изо рта окурок, скрипуче произнес Труш, окутанный облаком вонючего дыма.

– Так деньги нужны, где их прямо сейчас возьмешь…

– Во-во, верно сказал. Без мазухи никуда. И если хозяйке не потрафим, век будем вот таких дуриков раскрашивать, – он дернул небритым подбородком, указывая на «садовую скульптуру». – Не здесь, потому что вскорости нас отсюда турнут. Она сама же и стукнет копам, если мы от ее предложения откажемся, а нам, понятные дела, никакой веры. Надо соглашаться. До сих пор мы были кто? Мигры паршивые, гастарбаи, дешевая рабсила, а теперь вырастем до киллеров. Есть такие, кто против?

Остальным было непривычно, чтобы молчун Труш произносил такие длинные речи. Если уж он заговорил, это серьезно.

– Значит, все согласны, – подытожил Бугор. – Вечером тетка вернется, и я с ней по-деловому потолкую. Пускай задаток заплатит.

– Однозначно задаток нужен, – поддержал Рухлян, уже успевший найти компромисс между своей справедливостью и заманчивыми перспективами: Эдвин Мангериани натурально начинающий негодяй, если родная бабка на скопленные гроши нанимает убийц, чтоб от него избавиться. – Смерть пацану!

Мир Сонхи

Около Нежадного рынка Зинте встретилась процессия доброжителей, изгоняющих Шуппи-Труппи. Несколько десятков взрослых и детей в размалеванных масках и балахонах с болтающимися там и сям пестрыми лоскутьями. В руках трещотки, бубны с колокольцами и хормы – бумажные фонари на длинных палках, изображающие страшные рожи с шелестящей на ветру бахромой. Кое-кто был в обычной одежде: прохожие, приставшие к шествию по дороге.

– Доброжительница, пойдем с нами! – окликнул Зинту высокий мужчина в маске рогатого зайца с алыми полосками на картонной морде. – Хочешь избавить город от напасти?

Реветь ей хотелось. А еще бродить по улицам, снова и снова перебирая старые воспоминания, словно хрупкие вещицы, которые давно уже стали бесполезными, только душу бередят, а выбросить рука не поднимается. Но отказаться нельзя, еще зложительницей ославят… И она пристроилась в хвост процессии.

Участники церемонии колотили в бубны, гремели трещотками, пугая окрестных птиц, и выкрикивали:

– Шуппи-Труппи, уходи, у нас нет плохих детей!

Подростки и дети тоже старались вовсю:

– Пошел отсюда, Шуппи-Труппи, мы хорошие, мы послушные!

Некоторые из них под шумок вопили:

– Все вы дураки! Я хочу женщину! Какашки из нужника!

Они думали, что их голосов не разобрать в общем гвалте, а если кто-нибудь и разберет – нипочем не догадается, кто это крикнул, поэтому наказания не боялись.

Вряд ли при таком исполнении обряда удастся избавиться от Шуппи-Труппи, печально хмыкнула про себя Зинта. У них с Улгером детей не было. Два-три года назад это ее расстраивало, а теперь, наоборот, радовало. В свои двадцать пять она чувствовала себя старухой.

Шуппи-Труппи завелся в начале осени, когда у школяров началась учеба. Он был похож на косматую обезьяну с раскосыми мутно-желтыми глазами на сморщенном темном личике. Те, кто видел его вблизи и остался жив, рассказывали, что зрачки у него плавают в этой тусклой желтизне, словно горошины черного перца в масле, шерсть серо-бурая, свалявшаяся колтунами, на всех шести конечностях длинные когтистые пальцы, а во рту острые клыки.

Насчет клыков и когтей Зинта и сама знала: ей приходилось лечить оставленные ими раны. Скверные раны и заживают медленно, даже если испросить целительной силы у Тавше.

Шуппи-Труппи нападал на непослушных детей, выскакивая из темных углов. Апна была не единственным городом, пострадавшим от этой беды, и Палата Попечителей Молоны заверяла доброжителей, что в скором времени проблема будет решена, однако пока все продолжалось по-прежнему, а детей и молодежь, не достигшую совершеннолетия, призывали позабыть о шалостях, проявлять почтительность к старшим и похвально себя вести – это наилучшая защита от демона.

Процессия ползла, словно пестрая гремучая змея, мимо лавок с аккуратными вывесками и ремесленных мастерских. Весенний ветер трепал длинные бумажные бороды плывущих над головами расписных хорм.

Улица вывела на берег неширокой речки, которая тащила в подарок Бегоне плавучий мусор и творожистые облака, но, сколько ни старалась, не могла сорвать с места отражения рыжих кирпичных домов с башенками, стоявших на той стороне, и деревянного моста на мощных сваях.

На покрытом жухлой прошлогодней травой пустыре чучело Шуппи-Труппи сожгли, пепел сбросили в воду. Когда участники ритуала сняли маски, Зинта узнала среди них нескольких городских амулетчиков – это вселяло надежду, что совершенное действо все же имеет некоторую силу и на ближайшую восьмицу Апна может забыть о Шуппи-Труппи. А потом опять начнется то же самое.

Как только обряд завершился, она по тропинке вдоль берега направилась к мосту. Ее тянуло в восточную часть города, где были книжные лавки и до сих пор сохранились старинные дома, похожие на затейливые антикварные шкатулки.

Когда-то они с Улгером подолгу там гуляли. В то время Зинта чувствовала себя красивой, желанной и загадочной. Вернее, это Улгер видел ее такой, и она, глядя на себя его глазами, словно попадала в зачарованный сон, в котором ее жизнь становилась манящей и насыщенной – не сравнить с той, что наяву. Длилось это около года, потом постепенно сошло на нет. Всему под луной приходит конец, утешала себя Зинта, и она вовсе не исключение, но кто бы знал, как ей не хочется возвращаться домой… Однако деваться некуда. Мама умерла десять лет назад, отец вновь женился, у них с мачехой двое детей – только рассорившейся с мужем взрослой дочери там не хватало!

Ноги принесли ее в Имбирный переулок, где продавались книги и сладости. Желтоватый кирпич, витрины под жестяными козырьками. Прихотливо начертанные буквы на вывесках напоминали мифологических животных.

Как того требовал закон, в витрине лавки дозволенных сладостей над леденцовыми горками и замками из пастилы висел плакат, бичующий носителей порока:

«Сегодня ест он шоколад, а завтра злу он будет рад!»

Запретного шоколада Зинта ни разу в жизни не пробовала и пробовать не собиралась. Гадость, наверное.

В витрине лавки напротив были разложены разные полезные книги: «Современная коллективная магия и древние маги-одиночки: сравнительный анализ», «Популярная энциклопедия амулетов», «Как не стать поедателем шоколада», «Как противостоять исчадиям Хиалы», «Магия коллективного разума. Альманах Молонской Коллегии Магов. Выпуск 247», «Десять признаков того, что близкий вам человек стал поедателем шоколада», «Как себя вести, если вы встретили демона?», «Мои семь «нет» индивидуализму», «Карманный справочник юного амулетчика».

Зинту больше интересовали бесполезные книги, которые в витрину не выкладывали. Она любила читать или всякие странные фантазии, откровенную небывальщину, или дневники путешественников, побывавших в других мирах, куда можно попасть через Врата Перехода.

Поговаривали, что Палата Попечителей собирается запретить такого рода путевые заметки, как смущающие умы молонских доброжителей. Жаль, если так и сделают, тогда Зинта останется без любимого чтения. Вряд ли она станет покупать запретную литературу из-под полы. Она никогда не совершала ничего противозаконного, даже в детстве была примерной девочкой: Шуппи-Труппи, объявись он в те времена, за квартал бы ее обходил.

У нее было с собой немного денег, в самый раз хватит на новую книгу. Лишь бы Улгер не рассердился… Но ему ведь тоже нравится что-нибудь почитать – время от времени, на трезвую голову.

Сердился он по-тихому: не кричал, не ругался, просто молча страдал, показывая, как ему плохо из-за Зинты.

Остановившись перед дверью лавки, она в раздумье нахмурилась: что же все-таки сделать – купить книгу или отдать эти деньги Улгеру на портвейн?

Тавше Милосердная, до чего же ей не хотелось идти домой!

Как бы наш мир

– Грымза-то наша – рецидивистка. Шесть отсидок. Если все ее срока сложить, получается, что два года отмотала, – рассказывал Рухлян.

Его накануне отрядили, как самого образованного, в общественный информ-павильон, чтобы нарыл в Сети все, что попадется, о семейке Мангериани.

– За что?

– За бытовуху. Пять судимостей за жестокое обращение с сыном, который отец этого Эдвина, а в шестой раз за то, что на прежнем месте отравила соседкину кошку, которая повадилась к ней на клумбу. Она недавно вышла на волю, продала домик, потому что соседи ей бойкот объявили, и переехала сюда, купила вот эту развалюху с садовыми трупиками. Страшная баба.

– Как управимся с ее заказом, ничего у ней ни пить, ни есть, – выпустив клуб дыма, проронил Труш, который говорил редко, но веско. – А то она и нас оприходует, как ту кошку.

– Угу, дело, – поддержал его Бугор. – Чего еще накопал?

Аванс за внука они уже получили, теперь на попятную не пойдешь. Да никто и не собирался отказываться от остальной мазухи. Пацаном больше, пацаном меньше, а они выбьются в люди.

Рухлян принялся рассказывать, время от времени прерываясь и с наслаждением отхлебывая шипучей банановой санды из банки.

Хозяйка и вправду натуральная гелионская графиня. Кроме сына Рауля у нее есть взрослая дочь Софья, умотавшая подальше от грымзы на Землю-Парк. Мать Эдвина Белинда, в девичестве носившая фамилию Марваль, прилетела с Рубикона и получила здешнее гражданство, выйдя замуж за Рауля Мангериани, больше о ней ничего не известно, и родственников вроде бы нет. Зато богатая. Младшие дети – двойняшки, мальчик и девочка. Эдвин хорошо учится и занимается в клубе рукопашного боя, где так же, как и в колледже, считается одним из лучших учеников. Несколько раз полицейские патрули задерживали его, как несовершеннолетнего, в вечернее время в «цветочных кварталах» – цветочки там те еще, по-местному «цветочными домами» называются бордели – и родителей штрафовали. Другого криминала за ним не числилось: то ли не совершал ничего противозаконного, то ли не попадался.

– Надо принять в соображение, что он обучен приемам, – снова выделил самое главное Труш. – Мы же по-простому привыкли кулаками махать. Пускай она оружие нам обеспечит, хорошо бы лучевое, тогда верняк его положим без шума.

Вернувшаяся ближе к вечеру графиня Мангериани в ответ на это проворчала, что, взявши в руки пистолет, она и без помощи гастарбаев со своим внуком разберется, но потом пообещала снабдить наемников чем-нибудь подходящим. Ясное дело, обратно в тюрьму неохота, а за убийство ей светит пожизняк.

Осмотрев подготовленные для ремонта помещения и побрюзжав по поводу того, что «это не галактическое качество работы», она удалилась на второй этаж, где находилась ее спальня. Соскабливая остатки намертво приставших обоев в одной из нижних комнат, мигранты слышали ее резкий громкий голос, доносившийся сверху, – грымза беседовала по телефону с приятельницей:

– Опять отловили нашего стервеца в этих вонючих закоулках за Шал-Рапьяно. Назло делает! Я как раз была у них, когда его домой привезли. Матери квитанцию выписали, а потом, когда полицейские ушли, он говорит ей: ничего, мама, вычти из моих карманных, я сегодня заработал больше, чем уйдет на штраф. Ей бы по роже ему хрястнуть, я бы хрястнула, а она только вздохнула и спрашивает: Эдвин, зачем тебе это, разве нам денег не хватает? А он ей: мама, я не из-за денег, я хочу быть уверен, что смогу выдержать все, что угодно, – да еще улыбается, дрянь позорная. То, что для моих одноклассников смертный ужас, говорит, для меня способ развлечься и чуть-чуть заработать. Представляешь, Уилма? И никакого стыда, меня чуть не стошнило! Законы тут либеральные, поэтому планета скоро превратится в помойку. Мать он не слушается, но любит, а отец для него пустое место. Отец ему слова сказать не смеет, боится его, не говоря уж о том, чтобы ремнем отходить. Я Рауля сколько воспитывала, и все равно тюфяк тюфяком!

Хозяйка замолчала, выслушивая сочувственные рассуждения подруги, и в это время каждому из четверки подумалось, что Эдвин Мангериани и впрямь испорченный щенок, такого лучше прихлопнуть, пока не вырос.

– А сильно она сказанула насчет законов, – шепнул Рухлян, искривив в ухмылке перемазанную белесой пылью физиономию. – Если б были не либеральные, ее бы саму упекли с концом за все дела, век бы воли не увидела.

– В мать пошел, – сообщила собеседнице грымза. – Яблочко от яблони, как известно. Я теперь совершенно точно знаю, что Белинда была проституткой. Браслетик у нее есть, золотой с черными алмазами, вот она его, не помню почему, расстегнула и положила на столик, я взяла взглянуть – и что ты думаешь? С оборота надпись мелкими буковками: «Амине от Тины». Я говорю, что ж ты, Белинда, чужой браслет украла? А она в ответ: это меня раньше звали Аминой! И хвать его прямо из рук – так невежливо, ей ничего не стоит меня расстроить. Это ведь у шлюх принято называться на работе другими именами, так что мне сразу все стало ясно! Я ее раскусила. Какова мать, таков и сынок. Ох, как мне не понравилось, когда она появилась, якобы такая скромница, и с Раулем закрутила, а тот как зачарованный к ней потянулся, даже меня перестал слушать. Я, говорит, уже взрослый! Что-то не так было с его женитьбой, вспоминать жутко, словно какая-то сила принудила его жениться на этой Белинде, хотя я была против. Можешь не верить, но она не просто бандитка, она ведьма. А Эдвин еще хуже, страшно рассказывать, что он иногда вытворяет. Если я скажу, ты, Уилма, подумаешь, что я рехнулась. Это самое настоящее дьявольское отродье, и у него еще хватает совести болтать, что я хочу его убить! Год назад, помнишь, когда он чем-то отравился и его в реанимацию забирали? Как он тогда меня оклеветал… Я как раз у Рауля гостила, Эдвин должен был пойти на уроки и вдруг спускается по лестнице, весь бледный, шатается, как будто вина выпил. Мама, говорит, вызывай «Скорую», меня бабка траванула, по симптомам это кнабит, его трудно обнаружить в организме, но ты скажи им, чтобы мне ввели противоядие от кнабита, – и свалился в обморок, прямо где стоял. И Белинда, сучка такая, врачам так и сказала, а меня отпихнула, да еще в полицию написала заявление. Стервеца, всем на горе, откачали, но против меня ничего доказать не смогли. Кнабит распадается за полчаса, и диагноз был под вопросом… Это сами врачи сказали. А он столько знает о ядах, потому что с детства интересуется, чуть не с десятилетнего возраста. Мечта у него – похоронить меня! Ничего, я приму меры, еще посмотрим, кто кого похоронит…

– Дура! – прошипел Рухлян. – Она ж дает зацепку для следствия! Будет же дознание, когда мы пацана ликвиднем, и если эта дурында, с которой она калякала, вспомнит и скажет… Грымзу возьмут, и она за собой нас потащит.

– Значит, выполняем заказ, получаем мазуху и сразу сваливаем, – буркнул Труш, утерев пот со лба тыльной стороной испачканной ладони.

– Не семейка, а готовый гадючник, – поделился впечатлениями Сабен, выглядевший пришибленным. – У нас на Беоре…

– У вас на Беоре все хорошо, только жрать нечего, – оборвал его Бугор. – Хватит языками чесать, работаем! Надо закончить с ремонтом раньше, чем управимся с ее внуком, чтоб она заплатила и за то, и за это, а после без проволочек отсюда свалим.

Мир Сонхи

Предпоследней плиткой шоколада Суно Орвехт угостил хорошенькую лоточницу, торговавшую на пристани крабовыми шкварками в бумажных пакетиках, плохо вычищенными бурыми раковинами и сомнительного достоинства амулетами, якобы оберегающими своего владельца от утопления и козней водяного народца. Последнюю съел сам, пока паром неспешно полз через Конский залив. Вряд ли кто-нибудь заикнется о досмотре личного имущества мага, откомандированного Светлейшей Ложей Ларвезы в помощь молонским коллегам, но Орвехт предпочитал не нарушать законы той страны, где ему довелось оказаться.

В Молоне шоколад под запретом. Доброжителей, уличенных в его поедании, подвергают публичному порицанию и осуждают на штрафные работы. Вне всяких сомнений, заграничному экзорцисту, приглашенному для решения наболевшей проблемы, по этому поводу слова никто не скажет. Окружающие сделают вид, что не замечают, как он угощается сей пакостью. Но Суно не имел склонности к эпатажу. Нельзя – значит, нельзя, хотя за компанию со своими коллегами он, случалось, посмеивался над молонскими благоглупостями.

Сойдя с парома на чужой пристани, он извлек из висевшего на поясе футляра командировочную грамоту с болтавшейся на витом шнурке печатью белого сургуча. Таможенные чиновники с ним едва ли не раскланялись. Не подобострастие, ничуть. Страх за своих детей, изъевший людские души до дыр, и отчаянная надежда на избавление.

Экзорцизм предполагалось провести на берегу Пурпурного океана, в малонаселенной области к северу от Паяны, молонской столицы. Орвехт доехал до Паяны поездом, в вагоне первого класса.

Не старый еще маг с бледным суховатым лицом. Коротко остриженные темно-русые волосы гладко зачесаны назад, тонкие губы невесело сжаты, хотя иногда бывает, что их кривит ироническая улыбка – чаще всего грустная. Худощавый, с прямой спиной и длинными чуткими пальцами, какие подошли бы музыканту, он не выглядел человеком физически сильным. Разумеется, это впечатление было обманчивым, поскольку речь шла о волшебнике.

На нем была темно-фиолетовая мантия из дорогого сукна, с вытканным гербом Светлейшей Ложи, а в душе царила презрительная стынь: о проблеме, которую предстояло решить, он знал чуть больше, чем молонские маги удосужились сообщить своим ларвезийским коллегам. Нетрудно, знаете ли, догадаться, откуда у проблемы ноги растут. Эти догадки хорошего настроения Суно Орвехту не добавляли, а шоколада, помогающего воевать с хандрой, у него больше не осталось.

Задерживаться в столице сверх необходимого он не стал и после консультационной беседы с коллективом экзорцистов отправился в наемной коляске к месту назначения. Не напрямик, поскольку почтенные молонские волшебники собирались прибыть туда двумя-тремя днями позже, а сначала на северо-восток, мимо полей, огородов и перелесков, и уж потом, по Приречному тракту, обратно к океану. Он никогда не упускал возможности попутешествовать.

Другой берег Бегоны еле виднелся. По реке проходила граница между Молоной и Овдабой – богатой северной страной, занимающей Овдейский полуостров и небольшой кусок материковой территории. Энциклопедисты и философы единодушно называли Овдабу самым просвещенным и процветающим государством в подлунном мире: она славилась и несравненным качеством своих товаров, и дивно разумными законами – взять хотя бы Хартию Личных Прав или Закон о Детском Счастье, – и безбедной жизнью всех слоев населения, до последнего батрака или фабричного рабочего. Не сказать, чтобы Молона с Овдабой ладили, но военных конфликтов между ними давно уже не случалось.

Орвехт заночевал на постоялом дворе под вывеской «Приют добрых едоков» – в Молоне напоминания о добре лезли из каждого угла, спасения от них не было – и наутро ни свет ни заря вышел на прогулку. Что-то приснилось, зыбкое, словно молочный туман над Бегоной, сразу же ускользнувшее обратно в море наваждений. Прогуляешься – не пожалеешь. Суно не был лишен осмотрительности, но опасных ловушек на этом пути не чуял и подсказками, которые иной раз исходят от самой Госпожи Вероятностей, пренебрегать не привык, поэтому решил поддаться импульсу.

На тракте в ранний час было пустынно, как перед концом времен, когда живых людей уже не осталось. Низкий берег зарос ракитником, местами под туманными сводами виднелись сырые отмели, окаймленные колышущимися на серебристо-свинцовой воде щепками, обломками веток и грязноватой пеной.

Громкий плеск и звуки, похожие на сдавленное фырканье. Маг остановился возле песчаного языка. Остро пахло по-весеннему холодной рекой и раскисшей прошлогодней гнилью, а в тумане маячило темное пятно – там кто-то барахтался, из последних сил подгребая к берегу поперек течения.

Смытая паводком крыса борется за свою жизнь?.. Потом Суно определил, что крыса-то великовата, с человека размером будет, – и потянул к себе корягу с уцепившимся за нее пассажиром. Разметав речной мусор, разлапистый плавучий комель ткнулся в край отмели.

До синевы бледное мокрое лицо с кровавыми трещинами на губах. Волосы свисают сосульками. Исцарапанные руки покрыты «гусиной кожей», костяшки пальцев побелели, как вылепленные из гипса.

– Вылезай из воды. Сможешь выбраться самостоятельно?

Не сможет.

Пачкать мантию не хотелось, да и не дело для мага сердобольно заботиться о каждом, кто попадется на дороге, не позволил утонуть – и за то скажите «спасибо». Но Суно был заинтригован и к тому же привык доводить однажды начатое до конца.

– Разожми руки! Так и будешь держаться мертвой хваткой за свою деревяшку?

Существо подчинилось, когда он догадался повторить то же самое по-овдейски.

Орвехт вытащил его на середину отмели. Не младше тринадцати, не старше пятнадцати. Скорее мальчик, чем девочка. С неказистой рваной одежки течет в три ручья, на шее болтается на шнурке бросовый амулетик. Носки разные, с прорехами на пятках. Башмаки, впрочем, тоже имеются, привязаны за шнурки к ветвям коряги – это наводило на мысль, что почти окоченевший подросток не случайно свалился в воду, а пустился в плавание, заранее подготовившись.

Суно извлек теплый плед из своей персональной кладовой, которая находилась за сотни шабов отсюда, в резиденции Светлейшей Ложи, и расстелил на песке.

– Раздевайся и закутайся в сухое. Как тебя зовут?

– Дирвен Кориц, сын Мотвена и Сонтобии Кориц!

Мальчишка выпалил это вконец осипшим тонким голосом, с вызовом сверкнув глазами, словно кто-то здесь собирался оспаривать законность его происхождения.

– Хорошо, Дирвен Кориц, давай-ка грейся, пока не подхватил воспаление легких.

Собирать хворост для костра пришлось самому Орвехту. Путешественник тем временем дрожал и стучал зубами, завернувшись в плед.

Положение обязывает: маг Светлейшей Ложи не вправе размениваться на благотворительность, так что придется с этого любителя весенних заплывов стрясти какую-нибудь службу, не сейчас, так потом, когда подрастет.

Дружелюбно затрещал костер. Дирвен устроился так близко к огню, что рисковал опалить светлые брови и длинные пушистые ресницы. Над отмелью повис, вытеснив вкрадчивые речные запахи, едкий дух отсыревшей древесины – настоящего сушняка тут было не сыскать.

– Не лезь в огонь, прожжешь мой плед. Откуда ты взялся?

– С того берега. Из Овдабы. Я оттуда сбежал.

– А чего ж тебе там не жилось? У вас же в Овдабе Закон о Детском Счастье…

– Вот потому и сбежал! – шмыгнув носом, ответил Дирвен с непримиримым ожесточением, почти огрызнулся.

Мага больше заинтересовал другой момент.

– И как ты умудрился Бегону переплыть?

– Вы же видели, вот с этой штукой, она не тонет. Всю ночь плыл.

Гм, что-то не верится. По меньшей мере восемь часов в ледяной воде, да еще в темноте, без ориентиров – и благополучно добрался к утру до другого берега? Не потерял сознание, не разжал руки, скрученный в три погибели жестокой судорогой, не стал игрушкой водяного народца, еще и течение преодолел, что вовсе невероятно…

Заметив скептическое выражение на лице собеседника, сын Мотвена и Сонтобии нехотя буркнул:

– Меня амулет вывез.

– Какой амулет?

– Вот этот. Только не отнимайте, вы же маг, вы и так все можете…

– Не бойся, не отниму. Я только хочу взглянуть на него поближе. Разрешишь?

Поколебавшись, он снял и протянул Орвехту свое сокровище на все еще мокром шнурке.

Просверленный гладкий камешек с выцарапанной руной «Удача водоплавателей». Присутствует слабенькое эхо нехитрого волшебства, иначе изготовителя и продавца этой ерунды можно было бы притянуть за мошенничество. Заставить этакую безделушку работать, как настоящий магический артефакт немалой силы, смог бы разве что…

Суно посмотрел на Дирвена Корица с новым интересом. С задумчивым видом достал из кармана амулет в виде дымчатой бусины с алой искрой внутри.

– Возьми. И прикажи «Глазу саламандры» погасить костер. Не бойся, потом опять зажжем.

Пламя съежилось мгновенно. Остались только потрескивающие почернелые ветки, кое-где покрытые раскаленной белесовато-серой коркой, да мерцающие красные уголья. Эффектно. С первой же попытки.

– Холодно, – жалобно прохрипел мальчишка.

– Тогда вели амулету снова зажечь огонь, только и всего.

Полыхнуло так, что оба едва успели отпрянуть.

– Дай сюда!

Маг, не мешкая, выхватил у него «Глаз саламандры», от греха подальше. Добыл из зачарованного хранилища (со стороны казалось, что из воздуха) добротную теплую одежду – свою собственную, рукава придется закатать и штанины подвернуть. В придачу ботинки – а то те, что болтались на коряге, вконец раскисли, теплые шерстяные носки, фляжку красного вина, настоянного на полезных для здоровья пряностях, шмат копченой чесночной колбасы и несколько сухарей.

– Подкрепись – и доберемся до деревни, там для тебя баню истопят. Из Овдабы ты сбежал, в Молоне у тебя вряд ли кто-нибудь есть, так что пойдешь со мной.

– Это еще зачем? – Дирвен насторожился и подобрался. – С чего вы взяли, что я с вами куда-то пойду?

– Что ж, если ты не хочешь поступить в школу амулетчиков, долго уговаривать не буду.

Мальчишка ошарашенно моргал. Наконец сипло выдавил:

– А меня туда правда, что ли, возьмут?

– Возьмут, потому что ты весьма одаренный амулетчик. Иначе не доплыл бы до берега.

– И я смогу стать кем-нибудь… Хоть вагоновожатым, который поезда водит?

– Безусловно, – подтвердил Орвехт, про себя подумав: «Нет уж, вагоновожатый – это никак не твой уровень. Судя по тому, что ты сумел выжать из почти бесполезной побрякушки, тебя ждет карьера посерьезней. И я обязан что-то придумать, чтобы не отдать тебя ни овдейским, ни молонским коллегам, ты должен достаться Светлейшей Ложе. В конце концов, это я выловил тебя из реки, а привел меня сюда, очевидно, зов «Удачи водоплавателей». Что на дорогу упало, то пропало, и пусть попробуют доказать свои претензии…»

Дирвен тоже о чем-то размышлял, после чего снова шмыгнул носом и наклонил голову:

– Простите меня, учитель.

Не глуп, однако. Вот и хорошо. Вопрос улажен.

– Тогда кушай, и пойдем в деревню. Главное, чтобы ты не слег. После бани наденешь амулет от простуды и через несколько дней сможешь есть мороженое – хоть ванильное, хоть миндальное, хоть малиновое.

Дети любят мороженое, и Суно рассчитывал таким образом его подбодрить, но раскрасневшееся от огня лицо Дирвена внезапно застыло, глаза превратились в щелки, и он отчеканил:

– Я ненавижу три вещи, и одна из них – это миндальное мороженое.

Как бы наш мир

Рухлян с Сабеном помылись, побрились, натянули фасонистые шмотки из магазина подержанной одежды и прихватили с собой подобранную на помойке сломанную видеокамеру. Вылитые туристы. Даже попавшийся навстречу патруль иммиграционного контроля прошел мимо, не спросив документов.

Бугор и Труш остались в Хленаункосе. Как заметил Бугор, «у нас на рожах написано, что мы битые нелегалы, а вы парни молодые, за цивильных сойдете». Пока старшие товарищи за четверых шпатлевали рассохшийся пол на первом этаже хозяйского коттеджа, Рухлян и Сабен отправились поглядеть в натуре на пацана, которого предстояло ликвиднуть. Трехмерную видуху про него грымза уже показывала, но это по-любому не то что живое впечатление.

Эдвин Мангериани ошивался неподалеку от своего колледжа, на затененной пешеходной улочке с лестницей в несколько маршей и каменными шарами на парапетах. Похоже, кого-то поджидал. Показушно грациозный, чуть выше среднего роста, с умеренно накачанными бицепсами-трицепсами. Стройный, но не тощий. Загорелый, но не дочерна. Лицо перечеркнуто зеркальной полоской солнцезащитных очков. Длинные волосы вразнобой выкрашены, как у бесстыжей девки – все оттенки пурпурного цвета.

Сабену, который топтался у подножия лестницы под часовым табло, подумалось, что, отмочи он такой же номер со своей шевелюрой, его старая бабка, оставшаяся на Беоре, тоже захотела бы его убить. Чтоб неповадно было позорить честь рода.

Эдвин был в черной сетчатой футболке и брюках из серебристой термоотражающей ткани. На плече спортивная сумка в тон одежде. Он устроился на парапете рядом с гранитным шаром и напоминал персонажа аниме. Сабену еще пришло в голову, что он нарочно старается быть похожим на крутого мультяшного красавчика.

Рухлян то поднимался, то спускался по лестнице и вовсю притворялся, будто снимает на камеру достопримечательные старинные дома с поблекшими мозаиками на фасадах. Он выглядел увлеченным и придурковатым – нипочем не скажешь, что это не турист, а гастарбай.

Дети, хлынувшие по лестнице вопящей толпой, чуть не сбили его с ног. Уроки в школе закончились.

Когда этот калейдоскопический ураган промчался мимо, Эдвин встал и окликнул:

– Мар, привет!

Девочка лет одиннадцати-двенадцати, из тех, кто спускался позади всех, остановилась.

– Эд, это ты? У тебя же были другие волосы…

– Так и думал, что не узнаешь. Позавчера перекрасил.

– Я тебя почему-то не вижу, – ее голос прозвучал растерянно.

– Значит, получилось. Я закрылся. Вычитал об этом и решил попробовать.

И Сабен, и Рухлян поняли, что ни черта не понимают. Эдвин и Мар болтали на интерлинге, ни одного незнакомого слова, но общий смысл ставил соглядатаев в тупик. Это как же девчонка «не видит» собеседника, если она не слепая и в упор на него смотрит? Или, может, у них игра такая? У подростков иногда бывают довольно странные игры.

– Куда собираешься?

– Просто хочу погулять, а то меня скоро опять в больницу положат.

– Составлю компанию, не возражаешь? Должен же у тебя быть хоть один живой провожатый…

Это, видимо, тоже было частью какой-то непонятной игры.

– Не говори так! – сердито произнесла Мар.

– Прошу прощения, – Эдвин отвесил легкий театральный поклон в сторону, словно на самом деле их там стояло не двое, а трое.

– Вот дождешься, что он даст тебе по шее.

– Вряд ли. Он мне навешает, если я попробую сделать тебе что-нибудь плохое, а такого никогда не будет. Куда пойдем?

Тоненькая Мар едва доставала Эдвину до плеча. Ее вьющиеся темно-рыжие волосы были заплетены и уложены венком вокруг головы, открывая шею-стебелек. Сабен сразу понял, что Мар, в отличие от юного поганца Мангериани, хорошая девочка – десять против одного, что прилежно учится, не дерзит старшим и не позорит семью своим поведением. Скверно, что за ней никто не присматривает. В большом городе на кого только ни нарвешься – здесь и местные самого разного пошиба, и туристы со всех концов Галактики, и нелегалы… Наверняка у нее есть с собой автоспутник, который в случае чего просигналит, но все равно зря ее отпускают одну. Да еще этот крашеный паршивец в компанию набился.

Изобразив «случайную встречу двух приятелей», Рухлян и Сабен потянулись за ними, прислушиваясь к разговору.

– Пойдем в кафе-мороженое, которое за магазином сувениров?

– Тебе же нельзя.

– А мы сделаем вид, что можно, и ты закажешь мне мороженое, а потом мне будто бы самой расхочется его есть, и я отдам свою порцию тебе, ладно? Пусть хоть понарошку побудет так, словно я такая же, как все.

– Только ничего там не пробуй, чтобы плохо не стало.

– Да я ведь уже не маленькая, – Мар вздохнула. – Иногда хочется хотя бы поиграть в то, что мне тоже все можно, понимаешь?

– Еще как, – отозвался Эдвин. – Мне вот иногда хочется поиграть в то, что кое-кто из окружающих нормально ко мне относится. Твой отец, например. Что я ему сделал?

– Не знаю. Разве папа тебе что-то сказал?

– Не сказал. Но он никогда мне не улыбается, как другим. И смотрит так, как будто я бомба, которая каждую секунду может рвануть. Словно он на работе, а я преступник, которого надо обезвредить. Такое впечатление, что он все время ждет от меня непонятно чего. Можешь представить, каково это – жить, когда на тебя так смотрят?

– Я не знаю, в чем дело. Он не объясняет.

– А ты разве спрашивала?

– Да, – помолчав, призналась Мар.

– Ясно, от тебя же ничего не утаишь. Даже странно, что он до сих пор не запретил тебе со мной общаться.

– Он же знает, что ты мне ничего плохого не сделаешь и что в школе ты проучил тех, которые вначале меня дразнили.

– Ага, и все равно смотрит почти как на врага. На вербальный язык такой взгляд можно перевести «ты-жив-до-тех-пор-пока-ничего-не-выкинул». Что он против меня имеет?

– Я не в курсе, честно, – отозвалась девочка. – Давай о чем-нибудь другом…

Кафе окружали искусственные сугробы. Вдоль тротуара были посажены ракуны – здешние пальмы с длинными перистыми листьями, зелеными или серебристо-сизыми, их тени падали на сверкающий на солнце «снег», неотличимый от настоящего.

Гастарбаи, косящие под туристов, тоже зашли в кафе. Тут подавали мороженое в литых шоколадных вазочках, кофе глясе и фруктовые коктейли в фужерах с соломинками. А пива не было: забегаловка оказалась позорно безалкогольная.

– Ты ешь и пей, – попросила Мар своего приятеля. – А мне будто бы тоже все можно, только не хочется.

Они уселись в углу маленького зала. Сквозь льдисто-голубое окно, перетекающее со стены на потолок, на их столик падали блики фальшиво морозного сияния.

– Вот поправишься, и тогда мы с тобой настоящий набег сюда устроим.

– Эд, я никогда не поправлюсь, – в ее голосе даже грусти не было, только понимание того, что ничего не изменишь. – Мне об этом не говорили, сама догадалась. Все лечение – для того, чтобы я жила дальше, а по-настоящему вылечить не могут.

Рухлян потягивал через пластмассовую, в блестках, трубочку холодный апельсиновый напиток и поглядывал то на Эдвина и Мар, то на Сабена, который сидел с такой миной, словно или живот у него прихватило, или пять минут назад его известили о скоропостижной кончине всей любимой родни, оставшейся на Беоре.

– Не могут сейчас – это еще не значит, что никогда не смогут.

– Эта отрава, которая во мне засела, ведет себя как живое существо, как вирус. Врачи в больнице говорили, что это прямо какая-то мистика и ничего не понять, хоть к шаманам обращайся.

– Что ж, я бы обратился… Постой, зачем тебе-то с твоим отцом идти к каким-то левым шаманам?

– Вот именно. Никто не может разобраться, что происходит. Ты ешь мороженое и пей эту штуку. Наверное, она вкусная. А мне сегодня что-то не хочется… Возьми себе мою порцию, ладно?

– Мар, я рано или поздно найду противоядие – такое, чтобы подействовало раз и навсегда. Спорим, найду? И тогда ты выздоровеешь, а твой отец перестанет смотреть на меня, как на обкуренного гастарбая, который ввалился с топором в супермаркет.

Рухлян, все это расслышавший, затаил в душе обиду: почему если гастарбай – так сразу обкуренный? Сам-то, щенок позорный, выкрасил патлы, как последняя шлюха, и чем занимается по вечерам в «цветочных кварталах», даже вслух сказать стыдно, а туда же, о людях судит… Погоди, гаденыш, скоро посчитаемся.

Сникший Сабен пропустил навет мимо ушей, ему до сих пор не полегчало.

– Кто-то хочет тебя убить, – голос Мар стал тихим и тревожным.

– Не новость. Меня половина одноклассников хочет убить. А другая половина просто хочет.

– Эд, не дурачься, это серьезно. Если тебя начнут по-настоящему убивать, постарайся вернуться к себе домой… В общем, туда, где твой дом был вначале, откуда ты пришел… У тебя должно получиться. По-другому объяснить не смогу, но тогда ты от них спасешься.

Рухлян вначале насторожился до внезапных колик – неужели чертова грымза кому попало растрепала о своих планах и уже все ее окружение в курсе?! – но примерно на середине начал расслабляться. Ясно, что Эдвин и Мар играют, у них какая-то придуманная ерунда – ролевка или как оно там называется?

– Идем отсюда, – позвала девочка и после этого что-то прошептала, близко придвинувшись к своему пурпурноволосому кавалеру.

Эдвин, вновь надевший зеркальные очки, которые перед тем лежали на столике, покосился на Рухляна с Сабеном. Глаз не видно за сверкнувшей полоской – и все равно впечатление, что тебя смерили изучающим и слегка презрительным взглядом.

Вроде же ничем себя не выдали… Когда пацан вместе с рыжей девчонкой направился к выходу, Рухлян не рискнул продолжить слежку, тем более что Сабен по-прежнему сидел смурной. То ли слопал утром тухлую сардельку, то ли вчера перед сном ужастиков насмотрелся, он по этой части впечатлительный.

Народу в кафе было немного. Толстяк с голографической рыбой на футболке, заказавший «Ландшафт», фирменное блюдо из мороженого с шоколадом в виде миниатюрного горного пейзажа, и две местные девахи – серенькие, остроухие, без бровей и ресниц, но на мордашки ничего, миловидные. Даже не видно, что на самом деле лысые, потому что на обеих были блестящие, как елочная мишура, парики – у одной зеленый, у другой розовый.

– Сабен, тебя с чего развезло? – тихонько поинтересовался Рухлян.

– У нее тень за спиной. У этой Мар. Пока шли по улице, я не заметил, а здесь в глаза кинулось, как будто мерещится…

– Ну, ты даешь! У всех тени за спиной. Ты чего?..

Товарищ молчал, по его бледной, как побелка, физиономии крупными каплями катился пот. Рухляна пробило на догадку.

– Ты, что ли, чирмень опять жевал? Или чихмень… Как эта ваша беорская дурь называется? То-то они отсюда чесанули, потому что приняли тебя за торчка и испугались.

– Чирхмень не дурь, – возразил Сабен деревянным голосом. – Он дает увидеть то, чего просто так не видно.

– Ага, глюки всякие, вроде видухи с ужастиками. Ты это брось, не время сейчас.

– Не глюки, а невидимое, которое есть на самом деле. У Мар за спиной кто-то маячит. Темный, мертвый… С ним лучше не связываться.

– Так мы и не будем. Нам же не ее заказали, а грымзиного пацана. Давай-ка, дуем отсюда, а то вон люди на нас вылупились.

– Ты понял, как ее зовут? – снова завел Сабен уже на улице, утирая мокрое лицо. – Мар. Мара. Мора – днем ребенок, ночью вурдалак.

– Чего ты несешь-то, сам хоть соображаешь? Это у тебя с видухи про зомбей, от жары и от вашего чирхменя ум не туда заходит. Двигаем до подземки, а то наш аэробус пропустим. Лучше б я один сходил!

Когда добрались до Хленаункоса, Бугор обругал Сабена и велел ему браться за скребок: мол, труд – лучшее лекарство. И потребовал, чтобы тот отдал ему на хранение свою заначку – жевательные плитки из сушеной беорской травы. Не хватало еще, чтобы кто-нибудь из артели сейчас обжевался и спятил.

А Рухлян сбегал поздно вечером в круглосуточный информ-павильон и, вернувшись, обрадовал:

– Сабен, можешь плюнуть на свои тени. Ее зовут не Мар, а Марсия.

– Кого? – промычал Бугор, выгребая ложкой остатки свиной тушенки из банки.

– Мелкую рыжую девку, с которой наш клиент сегодня гулял. – Рухляну нравилось слово «клиент», звучит солидно, словно киношные киллеры разговаривают. – Марсия Лагайм. Отец у нее коп, начинал в самой падловской службе – в иммиграционном контроле, который нашего брата отсюда гонит, а теперь он офицер Космопола. Все они за наш счет выслуживаются. Не психуй, Сабен, мы к ней на выстрел не подойдем, на кой она сдалась нам? За нее же денег не платят.

– Тихо, – шикнул Бугор. – Перебудим соседей – они настучат, что грымза у себя в коттедже нелегалов держит. Никакой больше гульбы по городу, будем завтра все вместе садовую скульптуру обшоркивать.

Мир Сонхи

Дирвен Кориц ненавидел три вещи: миндальное мороженое, дурацкие законы и Госпожу Развилок. Но насчет законов лучше помалкивать, чтобы не нажить новых неприятностей, это он в свои почти пятнадцать лет уже накрепко усвоил, а Госпожа в Рогатом Венце – и вовсе не вещь, а богиня, вот и оставалось срывать злость на мороженом. Тем более что с него-то все и началось.

Каждому доводилось читать или слышать сказки о детях, которые плохо себя вели, из-за чего попадали в плен к злым колдунам, демонам Хиалы или волшебному народцу, но потом выполняли три невыполнимых задания, а то и вовсе сбегали и в конце концов возвращались домой. Это мог быть хоть мальчик, хоть девочка, хоть близнецы. У иных историй развязка была плачевная: главного героя во что-нибудь превращали насовсем либо съедали. Но начиналось все одинаково – с мелкой вины, с капризов, с незнания, чем обернется твоя выходка. С ерунды вроде миндального мороженого.

После смерти мужа Сонтобия Кориц пробавлялась тем, что вязала перчатки на продажу. Овдаба – благословенная страна, где нет нищих и никто не умирает с голоду. Вдова получала из государственной казны пенсию, которой хватало на еду, на уголь и на регулярный взнос хозяйке доходного дома, а Дирвен учился в бесплатной школе для бедных. Живи да радуйся. Изготовление нитяных перчаток для грязной работы и шерстяных для холодной погоды позволяло Сонтобии накопить денег на что-нибудь нужное сверх необходимого, а порой и на приятное излишество вроде сахарного печенья, воротничка из дешевых кружев себе или нового мячика Дирвену.

В тот день все сложилось удачно: в лавке «Огородная всячина» у нее взяли, не торгуясь, полсотни пар перчаток из толстой суровой нитки. Теперь в самый раз должно было хватить на приглянувшиеся карминовые занавески с оборками и вышитыми геранями. Сонтобии давно хотелось повесить на окно что-нибудь яркое.

Сына она взяла с собой, и на обратном пути завернули на вокзал посмотреть на поезда. Они поднялись на переброшенный через перроны узорчатый мостик, и Дирвен с восхищением глядел сверху на подползающий пассажирский состав: на тягловом вагоне красовалась выкрашенная бронзовой краской драконья морда с огромными иллюминаторами, за которыми виднелась полость кабины и вагоновожатый с помощником. Не маги, но все равно волшебники, потому что им послушны амулеты. Поезд мчится по рельсам благодаря силе специальных артефактов, с которыми могут управиться одни лишь амулетчики с их особым даром. Или маги, но тем и других забот хватает.

Когда Дирвен насмотрелся на это чудо, они с мамой вышли на площадь перед вокзалом, похожим на маленький нарядный дворец. В расписных палатках продавали мороженое, пирожки и жареные орехи.

– Мама, купи мне миндальную мороженку!

Сонтобия собиралась сегодня же завернуть в лавку за теми занавесками. На днях ей сказали, что осталась последняя пара. Если сейчас раскошелиться на лакомство, покупку придется отложить.

– Мама, я хочу миндальное мороженое! У тебя же есть деньги! Ну, пожалуйста, купи мороженку!

– Пойдем! Не капризничай.

Дирвен решил во что бы то ни стало настоять на своем. Усевшись на тротуар, он продолжал хныкать, а когда мама, рассердившись, дернула его за руку, громко разревелся – пусть ей будет стыдно, что он мучается без мороженого!

На них пристально смотрела худощавая девушка с застенчивым и в то же время несколько хищным выражением на некрасивом нервном лице. Нет, не злая колдунья из сказки. Крейса Винанглиц была внештатным осведомителем при городском Надзоре за Детским Счастьем. Она жила небогато, но за каждый выявленный случай родительского жестокосердия ей причиталось денежное вознаграждение. Это и решило дальнейшую судьбу Дирвена.

Через два дня Сонтобию вместе с сыном вызвали в суд. Упрямый и злопамятный Дирвен все еще не простил ей того, что ему не купили миндального мороженого, вместо этого занавески какие-то дурацкие повесили, и охотно соглашался с обвинителем: да, с ним плохо обращаются, да, держат впроголодь, потому что денег все время не хватает. Когда ему хочется поиграть в мяч, мама заставляет его чистить картошку, морковку и лук для супа, а сама сидит и вяжет, не отрываясь, свои перчатки, недавно он даже порезался кухонным ножом – вот след на пальце! Он думал: пусть судьи хорошенько маму наругают, тогда она будет каждый раз покупать ему мороженое или что-нибудь еще, и ему больше не придется возиться на кухне с готовкой, потому что заставлять ребенка работать – незаконно.

Суд вынес решение: поскольку достаток у Сонтобии Кориц ниже того уровня, который позволил бы обеспечить ее десятилетнему сыну Дирвену счастливое детство, забрать у жестокосердной и малообеспеченной матери мальчика и отдать на воспитание почтенной госпоже Фронгеде Хентокенц, с присвоением ему фамилии Хентокенц.

У мамы лицо стало белое, как отбеленное полотно. А Дирвену тогда подумалось: это же все не по-настоящему… Разве они не понимают, что Дирвен с мамой на самом деле любят друг друга, просто поссорились из-за мороженого? У них и раньше случались ссоры, если никто не хотел уступить, а после они мирились. Да никуда он с этой чужой теткой не пойдет! Дирвен ревел и брыкался, но двое слуг почтенной приемной матери закутали его в плед, вынесли из зала суда и запихнули в карету.

Госпожа Хентокенц была бездетной вдовой и входила в городской Совет наблюдателей при Надзоре за Детским Счастьем. В первый месяц Дирвен дважды сбегал к маме из ее богатого особняка, но его ловили и привозили обратно, и пригрозили на третий раз отправить в исправительный приют. Он сделал вид, что покорился. До него уже дошло, что все это не понарошку: словно дурачился на льду, а тонкая корка под ногами возьми да и проломись – и, уже захлебываясь, понимаешь, что обжигающе холодная вода забирает тебя в свое темное лоно по-настоящему, никакая это не игра.

Фронгеда заботилась о нем с умилением и тщанием, как будто расставляла вазочки с искусственными цветами, перед тем как пригласить в дом гостей. Дирвена наряжали не хуже чем дорогую куклу в витрине магазина игрушек, закармливали сладостями, выпускали погулять в аккуратном садике около особняка, показывали знакомым. Перевели в платную частную школу, туда и обратно его сопровождал ливрейный лакей – молодой еще отставной солдат, от такого не удерешь.

Дирвен тосковал, не хотел у нее жить, но ненавидеть госпожу Хентокенц не мог: она была не злая и на свой лад его полюбила.

Во всяком случае, то умилительно-собственническое чувство, которое Фронгеда испытывала к присвоенному чужому ребенку, она искренне считала любовью и сильно удивилась бы, начни кто-нибудь это оспаривать.

Возненавидел он миндальное мороженое – если бы не оно, ничего бы не случилось! И дурацкий закон, из-за которого его разлучили с мамой, и заодно все остальные дурацкие законы, какие есть на свете. Да еще Двуликую Госпожу, повелевающую вероятностями: ну чего ей стоило сделать так, чтобы никто не обратил внимания на их с мамой размолвку из-за пустяка?

Ему было тринадцать, когда он взбунтовался: побил вазы и фарфоровые статуэтки, которых в особняке у госпожи Хентокенц было видимо-невидимо, пообрывал гобелены, исчеркал углем натюрморты в золоченых рамах – и сбежал из этой уютной тюрьмы, прихватив с собой немного денег и несколько штук амулетов. Он был уже достаточно большой, чтобы соображать: к маме нельзя, там его будут искать в первую очередь. Лучше всего добраться до какой-нибудь дальней деревни и наняться в батраки, а потом, когда он вырастет, можно будет вернуться домой и помириться с мамой.

Спустя восьмицу Дирвена разыскали и увезли в исправительный приют. Там его поили «зельем послушания», но среди амулетов, которые ему удалось припрятать, была овальная бусина, защищающая от колдовских снадобий. «Спасай меня, амулет!» – мысленно молил и приказывал Дирвен, когда в него силком вливали очередную порцию горькой дряни.

Он долго болел, зелье выходило из него с вонючим липким потом и помутневшей мочой, но так и не оказало должного воздействия. Ему бы догадаться еще тогда, что он заправский амулетчик не хуже вагоновожатых, но он решил, что все дело в замечательной бусине. Казалось странным, что никто не интересовался, куда он подевал украденные артефакты, только стыдили, что без спросу взял деньги.

Впрочем, Фронгеда знала, что эти амулеты не представляют почти никакой ценности – завалявшиеся безделки, разве что отдать их воспитаннику вместе со старой шкатулкой, пусть играет. Она о них даже не вспоминала, переживая из-за того, что Дирвен так ужасно с ней поступил.

Сбежать из приюта ему удалось с месяц назад. Стащив на рынке сухарей, леденцов и копченую курицу – в этом ему помог бронзовый кругляш с хитрым ликом Ланки, бога воров и торговцев, – он добрался перелесками до Бегоны и двинул на заграничную сторону, понадеявшись на «Удачу водоплавателей». Так и закоченел бы возле берега в ледяной воде, если б случившийся рядом маг его не вытащил.

Больше его не вернут в приют и не будут пичкать мерзкими снадобьями, от которых другие становились похожи на дрессированных собачонок, прилежно выполняющих команды. Дирвен отправится с учителем в южную страну Ларвезу, а потом, когда ему исполнится двадцать (если появишься в Овдабе до совершеннолетия, там опять захотят позаботиться о твоем «детском счастье»), приедет за мамой, чтобы забрать ее с собой.

Засыпая поздно вечером в пахнущей старыми одеялами комнатушке на приморском постоялом дворе, он представлял себе, что сидит в кабине подходящего к перрону поезда с роскошной драконьей мордой спереди. Он теперь не кто-нибудь – амулетчик-вагоновожатый! А мама случайно там оказалась, потому что проходила мимо. И она его сначала не узнала, а потом узнала и обрадовалась, и они вместе поехали жить в Ларвезу, чтобы никогда больше не разлучаться…

Мир Сонхи

Зинта решила, что поменяет свою судьбу на что угодно другое – и дальше будь что будет.

Утром ее разбудили воодушевленные выкрики, доносившиеся с пустыря за домом:

– Я говорю «нет» индивидуализму! Я говорю «нет» индивидуализму! Я говорю «нет» индивидуализму!..

Сосед с первого этажа, чтец-просветитель из Отдела Добромыслия при городской Управе. С первыми лучами солнца он выходил на пустырь в рубахе навыпуск и тренировочных шароварах, с непокрытой седеющей головой, и делал нехитрую гимнастику, перед тем как отправиться на службу. Почтенный человек. Но все же Зинта сердито подумала, что проорать свое «нет» индивидуализму можно было бы и не у нее под окнами.

Улгер болезненно морщился и прятал голову под подушкой, но глаз так и не открыл. Его все еще привлекательное, хотя и несколько обрюзгшее лицо даже во сне выглядело страдающим. А Зинте все равно пора вставать, ей предстоял обход пациентов – беготня по всему городу.

Они с Улгером по-прежнему делили кровать с потускневшими шарами на столбиках, хотя близости между ними не было уже больше года. Табачного цвета диван во второй комнате продавлен, словно на нем демоны резвились, и вдобавок слишком короткий, а больше спать негде.

Зинта вышла на цыпочках, чтобы не потревожить Улгера. Как бы там ни было, она была ему благодарна за недолгий романтический период в своей жизни, которая иначе напоминала бы чисто выметенную дорогу, пролегающую через местность, где все одинаково сглажено и неброско.

Умывшись, наскоро съела сваренное с вечера на общей кухне яйцо и ломоть хлеба. Замужние женщины в Молоне носили юбки до колен и шаровары либо длинные юбки, а поверх надевали передник – он мог быть и затрапезным, из серой холстины, и шелковым с оборками, и сплетенным из дорогих кружев, но непременно был, как знак семейного положения. Она раньше тоже с удовольствием его носила, пока у них с Улгером не разладилось. Лекарка имела право на профессиональное одеяние без дополнений, чем Зинта теперь и пользовалась: она прежде всего служительница Милосердной, а потом уже чья-то жена.

Туника, удобные штаны, куртка с карманами. Для прохладной погоды еще и плащ с капюшоном все того же серо-зеленого цвета. Через плечо на ремне лекарская сумка, к поясу пристегнуты фляга и кинжал длиной с ладонь, в ножнах с тисненой руной Тавше.

Ритуальное оружие Зинте вручили полтора года назад, на церемонии в храме, когда богиня приняла ее под свою длань. Оно предназначалось не для боя. Вделанный в рукоятку лунно-белый кабошон, меняющий цвет, позволял отличить живого человека от неупокоенного мертвеца, от демона, от песчанницы, от вышедшей на берег русалки или другого опасного существа, способного прикинуться человеком. Также кинжал служил проводником божественной целительной силы, которую лекарь испрашивал для помощи больному. И еще он мог быть использован для освобождения, если недуг неизлечим, а мучения слишком тяжелы, но дух не может самостоятельно вырваться из телесной оболочки.

Зинта была плотная, ладная, не высокая и не маленькая, легкая на подъем. Светлые волосы немного ниже плеч она обычно стягивала тесемкой на затылке. Круглое лицо, небольшой прямой нос, ясные и серьезные серые глаза. Не красавица, но миловидная, и все же с мужчинами ей не везло, если не считать Улгера. Возможно, она выглядела слишком строгой и деловитой, это отпугивало, к тому же Зинта держалась до того просто, что кавалерам это казалось пресным. Чрезмерной застенчивости в ней не было, но не было и того, что называют «изюминкой».

Она не пыталась притворяться другой, чем на самом деле, зато очень любила читать книжки про тех, кто на нее не похож.

Лекарей в Апне хватало, но Тавше не над каждым из них простерла свою длань, и кое-кто завидовал удостоенным. Было бы чему. Прервать чужую жизнь, пусть даже человек, истерзанный затянувшейся агонией, сам об этом просит, та еще привилегия. После своего первого раза Зинта несколько дней ходила как потерянная. Хотя это совсем не то, что настоящее убийство: просто рисуешь в воздухе острием ритуального кинжала руну, которая на миг вспыхивает бледным отсветом, – и дух свободен. Того, кто полон сил и хочет жить, этим способом в серое царство Акетиса не спровадишь, и все равно двадцатитрехлетней лекарке было тогда не по себе. Теперь-то уже привыкла. А если пропускаешь через себя целительную силу богини, самочувствие после этого такое, словно весь день таскала мешки да по дороге еще и падала под их тяжестью – кости и мышцы ноют, перед глазами плывет, и вдобавок зверски хочется есть.

Сегодня ей пришлось дважды зачерпнуть божественной силы, чтобы подлечить загноившиеся раны у детей, пострадавших от когтей Шуппи-Труппи. Эти раны исчезнут сами собой, если тварь будет убита, но добрые маги до сих пор не преуспели. Поговаривали, что в скором времени мерзкую шестирукую обезьяну по крайней мере изгонят за пределы людского мира и новых жертв больше не будет.

Когда Зинта, пошатываясь от слабости, вернулась для ежевечернего отчета в лечебницу, старший лекарь, пряча в пышных пегих усах злорадную усмешку, отправил ее на лекцию. Он эту девчонку недолюбливал, поскольку его богиня особой милости не удостоила, невзирая на седины и заслуги. В придачу его задевало то, что Зинта разговаривает с ним без завлекающих ужимок, не в пример другим молоденьким лекаркам. Пренебрегает!

Она попросту не имела привычки кокетничать, но такая мысль ему в голову не приходила, хотя он считал себя человеком, не впустую пожившим на свете и изрядно проницательным.

В помещении с беленными известкой стенами и разномастными стульями, пожертвованными в городскую лечебницу в разное время разными лицами, чтец-просветитель из Отдела Добромыслия рассказывал о преимуществах коллективного мышления перед индивидуальным. Зинта изо всех сил старалась не уснуть: она все это уже слышала не единожды, работников лечебницы загоняли на такие полезные мероприятия каждую восьмицу.

– …Считается, что некоторые древние маги, жившие в мире Сонхи сотни тысяч лет назад, могли раскалывать горы, поднимали на море гигантские волны, заставляли парить в воздухе каменные глыбы величиной с дом. Наши маги, объединившись, делают силой коллективного разума то же самое!

Стул попался шаткий, с коварным норовом – задремав, Зинта чуть не опрокинулась. Вот был бы стыд.

– …Да, да, сохранились свидетельства, что они умели обращаться в демонов, в том числе в летающих… Но скажите на милость, зачем? Демонов нам и так хватает! Лезут из Хиалы, как поросята в огород, а если еще и маги начнут в них превращаться, многовато покажется!

В аудитории раздались смешки. Зинта выпрямила спину, силясь держать слипающиеся глаза открытыми.

– …Коллективный разум всегда утвердит свои преимущества перед одиночкой-индивидуалистом! Среди возвратников иногда попадаются маги, в том числе такие, кто покинул Сонхи в отдаленную пору. Возвратники, ушедшие путешествовать по другим мирам не раньше десяти тысяч лет тому назад, подвергаются просвещению и вливаются в ряды наших достойных магов-коллективистов. Те, чье отбытие датируется давними эпохами, занимаются учеными изысканиями в Накопителях, а также приносят пользу, делясь своей силой с практикующими коллегами, как тучные удобрения питают корни злаков. Еще ни один из них не показал превосходства над объединенным разумом современных волшебников! Как известно, маг-возвратник принадлежит той стране, на территории которой он появился, и если вам посчастливилось найти мага-возвратника, вам полагается денежное вознаграждение, поэтому о каждом случайно обнаруженном иномирце надо немедленно сообщить добрым властям. Однако не забывайте о том, что среди демонов Хиалы попадаются шутники, которые притворяются людьми-иномирцами, чтобы завлечь кого-нибудь себе на забаву. Заметив иномирца, бдительно наблюдайте за ним издалека и постарайтесь поскорее известить о чрезвычайном казусе магов, амулетчиков, добрую полицию, ближайшую Управу…

Хвала Милосердной, все-таки высидела до конца и не уснула! Теперь добрести до трактира – и поесть.

Лекари на городской службе получали скромное жалованье, слишком много их было в Апне, и Зинте приходилось экономить, но уж миску каши с мясом можно себе позволить.

Домой она вернулась, когда медленные весенние сумерки уже начали окутывать окрестные кварталы. Старый двухэтажный дом, опоясанный крытыми деревянными галереями, был построен квадратом, окружая со всех сторон внутренний двор. Обитатели владели им на паях – обычная для молонских доброжителей-коллективистов форма собственности. Одна из квартирок на втором этаже принадлежала Улгеру Граско, молодому человеку с печальным одухотворенным лицом, осуждаемому соседями за вопиющее ничегонеделание и периодическое пьянство. Мужу Зинты.

Она с упрямым и усталым видом проскочила мимо кучки теток в цветастых, как расписные вазы, передниках. Соседки пытались ее остановить, чтобы высказать все, что они думают об Улгере, но Зинта не поддалась.

– Ты что-нибудь принесла? – спросил муж подавленным голосом, когда она сбросила боты.

– Нет. Нам выдают деньги в конце восьмицы, перед беззаботным днем. Ты же знаешь.

Он слегка скривился, наградил ее долгим измученным взглядом и выразительно отвернулся.

На Зинту тоже нахлынуло уныние, словно оно было заразным. Собственное жилище с потертыми тряпичными ковриками и старенькой, но уютной мебелью давно уже напоминало ей пруд, в котором она безнадежно утонула с камнем на шее. В казенной лечебнице и то лучше.

Если бы все было по-прежнему, как в ту пору, когда влюбленный Улгер Граско за ней ухаживал… Но спустя год после свадьбы он к ней охладел, потом у него завелась Карилла, которая позже его бросила, потом Нальва, которая тоже его бросила. Зинту душила горечь, но желания отомстить она не испытывала – будь у нее иной нрав, Тавше вряд ли простерла бы над ней свою длань. Не желая пересудов, она даже делала вид, что Карилла и Нальва ее приятельницы и бегают в гости к ней, а не к Улгеру. После разлуки со второй подружкой тот новую не завел, но и с Зинтой налаживать отношения не стал, а начал страдать, то втихую напиваясь, то впадая в похмельную меланхолию. Он не буянил, лишь понуро переругивался на галерее или на общей кухне с соседями. Этот мир был слишком дурным местом, чтобы его тут поняли и приняли.

– Ты все потратила на свои нужды. Тебе нет дела ни до кого, кроме себя, – припечатал Улгер, когда жена, сбросив плащ и сумку, шагнула к настенному рукомойнику.

– Почему ты так считаешь? – вздохнула Зинта.

– Да я уже сколько раз говорил тебе о твоих недоброжительских недостатках! Это же бесполезно, ты ничего не слышишь. Ты громко хлопаешь дверью, когда уходишь по утрам, хотя я просил не хлопать. Придираешься к тому, что у нас в нужнике мокрый пол, хотя видишь, что мне и так плохо, а я ведь не знаю, почему он мокрый – отсыревает, наверное… Ты не смотришь, что делаешь. Вчера ты выбросила бутылку, не посмотрев, а в ней еще оставалось на четверть портвейна. Ты не разделяла моего вызова обществу, который я бросал им вместе с Кариллой и Нальвой, только делала вид… И тебе жалко денег!

Боги не обделили Зинту терпением, но в этот раз она не выдержала:

– Хватит! Я устала, между прочим.

– Я тоже устал… – измученным голосом жертвы, отвечающей своему палачу, произнес Улгер, ухватившись за косяк. От него слабо несло дешевым крепленым вином. – Вы втроем… Ты, Карилла и Нальва – вы все вместе меня сломали!

– Как это? – она изумленно распахнула глаза. – Ты чего городишь?

– Вы все втроем меня не поняли, хотя я перед вами душу настежь открывал!

– А тебе, интересно, есть дело до чьей-то чужой души? – Зинта уперла руки в бока, ее все-таки прорвало. Рано или поздно это должно было случиться.

– Ты опять повысила на меня голос, хотя знаешь, что я это плохо переношу. Когда я состарюсь и буду болеть, ты мне даже стакана воды не подашь!

– Не говоря уж о стакане портвейна, – не утерпев, пробормотала она себе под нос.

– Я давно уже чувствую, что ты меня ненавидишь!

После этого обвинения Улгер отступил в спальню и захлопнул дверь, потом всхлипнули пружины – он повалился ничком на кровать.

Зинта тяжело уселась на табурет, но, с минуту посидев, решительно встала. Забросила на плечо лекарскую сумку, без которой не выходила из дому, сорвала с крючка плащ. С нее хватит.

Говорят, иной раз человек может изменить свою судьбу – если попросишь о милости Госпожу Вероятностей, если та услышит, и снизойдет, и дарует тебе развилку… Зинта решила пойти в храм Двуликой прямо сейчас, не откладывая, пусть на ночь глядя. Пока не передумала.

Мир Сонхи

Для экзорцизма выбрали каменисто-песчаное местечко на берегу океана, в стороне от деревень и дорог. Группа магов, отвечающих за Врата, выехала туда загодя, чтобы сделать разметку и сотворить подготовительные заклятия. Небольшой круг, выложенный белой галькой, обозначал границы того участка, где сначала раскроется, а потом будет запечатан выход в междумирье – в одну из его необитаемых областей, где нет ничего, лишь смутно угадываются за безмерной пустотой далекие странные миры, невесть кем населенные.

Предполагалось вышвырнуть туда Шуппи-Труппи – так, чтобы вернуться обратно в людской мир злыдень не смог. Никакой щелки не должно остаться, это обеспечат специалисты по Вратам. А то, чтобы тварь оказалась за порогом, забота экзорцистов.

И те и другие были уверены, что выполнят свою задачу, дело оставалось за малым: каким образом заманить сюда Шуппи-Труппи? Ведь для того, чтобы кого-то изгнать, прежде всего нужно, чтобы он как минимум появился.

У молонских магов было на этот случай несколько прожектов, ни один из которых не сулил обязательного успеха, но радикальное решение предложил заграничный коллега, командированный для помощи и обмена опытом Светлейшей Ложей. Роль приманки сыграет вытребованный им из Ларвезы ученик-амулетчик.

Ловить на живца надежней, чем плести вероятностные уловляющие чары, которые сработают или нет, еще вопрос. Мастерство Светлейших, сумевших перебросить из своей резиденции в Молону живого человека, тоже внушало уважение: с такими коллегами-конкурентами следует считаться и не ссориться. Однако молчаливый парнишка с шевелюрой пшеничного цвета, одетый как сын молонских горожан (это правильно, тварь на здешних детей натаскана), выглядел слишком смирным и дисциплинированным. Ни слова не проронил, ни на шаг от учителя, никакого своеволия. Все это похвально, спору нет, но ведь Шуппи-Труппи на тех, кто слушается старших, не нападает.

– Он справится, – сухо и категорично возразил Орвехт, когда местные коллеги поделились сомнениями.

Оставалось только поверить ему на слово.

Суно в глубине души тоже беспокоился. По его расчетам, Дирвен, защищенный амулетом, не должен был пострадать, и все же чувство ответственности заставляло мага раз за разом придирчиво пересматривать мысленный план экзорцизма, выискивая слабые места.

Дирвен молчал, словно воды в рот набрал, как ему было велено. Если он заговорит по-овдейски, коллеги заподозрят, что дело нечисто. Орвехт уже связался с Ложей, и Дирвена Корица задним числом зачислили в школу амулетчиков, но с молонцев все равно станется предъявить на него права, если пронюхают, откуда он взялся. Это же самородок чистого золота! А овдейцы так увлеклись «детским счастьем», что проглядели у себя под носом амулетчика с недюжинными способностями. И они тоже могут затребовать его обратно, если поймут, какого маху дали. Что ж, Суно собирался выиграть эту партию и благополучно доставить ценную находку в Ларвезу.

Он все-таки добился того, чтобы мальчишка рассказал ему свою историю. Без легких чар не обошлось, но Орвехт должен был все выяснить. Торжество глупости, как обычно… Впрочем, не только глупости, еще и людской корысти.

Если бы у всех небогатых овдейцев отбирали детей под предлогом того, что бедность мешает детскому счастью, правительство Овдабы разорилось бы на приюты, а в стране начались бы волнения. Очевидно, это происходит, когда находится заказчик. В нашем случае – госпожа Хентокенц из городского Совета наблюдателей при Надзоре за Детским Счастьем. Дирвен, на свою беду, хорош собой, и влиятельная бездетная дама положила на него глаз, едва увидела их с матерью в зале суда. Разумеется, судьи уважили ее желание. По Хартии Личных Прав Фронгеда Хентокенц имеет право завести ребенка – не важно, каким способом, а Дирвен, в свою очередь, имеет право на счастье… Но сколько бы он ни кричал, что хочет вернуться к маме, слушать его никто не станет: только суд может решить, где и с кем ребенок будет счастлив. Его мнение в расчет не принимается, ибо он несовершеннолетний. Да, по законам Овдабы он должен жить счастливо, однако не ему решать, в чем означенное счастье заключается. А не желаешь быть счастливым – в исправительный приют.

Опять же такие ссоры, как между Сонтобией и Дирвеном, вовсе не редкость, и если цепляться к каждой, овдейские суды будут завалены делами, как осенние леса палыми листьями – век не разгребешь. Но на беду матери и сына, поблизости случилась расторопная девица Крейса Винанглиц. Вероятно, пострадавшая в детстве от дурного обращения и потому глядевшая по сторонам предвзято, не разбирая, что происходит вокруг на самом деле. Вдобавок она остро нуждалась в деньгах и рассчитывала на гарантированное властями вознаграждение. Вот и закрутился демонов волчок…

Закон о Детском Счастье придумали для того, чтобы бороться с родительским жестокосердием, и порой это необходимо, тут Суно спорить не собирался: в иных семьях с детьми обращаются хуже, чем с рабами в Суринани. Но всякий закон – палка о двух концах, и Дирвен Кориц не единственный, кого овдейские законники «осчастливили», растоптав походя его жизнь, словно попавший под ноги уличный мусор.

«Со злом я как-нибудь разберусь, главное, не причиняйте мне добра» – кому из мудрецов-насмешников былых времен принадлежали эти слова?

– Пора начинать, коллега Орвехт!

Да, простите, отвлекся. Он ведь прибыл сюда ради Шуппи-Труппи – еще одного порождения недальновидности человеческой.

Наспех сооруженный дощатый сарай напоминал плохонькую театральную декорацию. Иначе шестирукий морок не изловить: тот набрасывался на свои жертвы только в закрытых помещениях.

– Готов? – осведомился Суно шепотом.

Шумел прибой, кричали охочие до хлебных крошек и зрелищ чайки, и не было риска, что кто-нибудь из окружающих разберет овдейскую речь.

– Да!

Щенок почти не боялся. Волновался, не без того, но настоящего страха в нем не было. Другие у него страхи – а ну, как вернут в Овдабу и снова упекут в исправительный приют? Что ему в сравнении с этим какой-то зубастый морок… То, что из него сделали приманку и заставляют рисковать, Дирвену только в радость: значит, держат за мужчину, а не за живую куклу, которую можно передавать из рук в руки в согласии с Законом о Детском Счастье. Да и самонадеянность уже прорезалась: он же амулетчик круче некуда и находится под защитой повешенного на шею артефакта, что с ним может случиться?

– Держи реквизит, – Орвехт протянул ему «Добрые наставления для отроков». – Рви в клочья, бросай на землю и топчи ногами, при этом ругайся нехорошими словами, но ни в коем случае не богохульствуй. Сквернословь тихо, чтоб тебя не услышали снаружи.

Он уже припугнул мальчишку тем, что Молона может выдать беглеца овдейской стороне. Для пущей надежности, чтобы не забылся и ничего вслух не ляпнул.

Дирвен взял обреченную на растерзание нравоучительную книжку и скрылся в сарае, неплотно притворив дверь. Вид у него при этом был самый благовоспитанный, как будто отправился учить уроки.

Экзорцисты окружили хлипкое сооружение, которое скрипело и ходило ходуном, словно готовилось развалиться от очередного порыва солоноватого морского ветра. Остальные отступили подальше, чтобы им не мешать.

Круг магов, дюжина профессионалов с сосредоточенными лицами. На сарай навели манящие чары, и теперь, когда Дирвен начнет безобразничать, монстр непременно появится, никуда не денется. Суно слегка дернул углом рта: вы ведь знаете о своем Шуппи-Труппи куда больше, чем следует из ваших слов, не правда ли, почтенные молонские коллеги?

Хмурое облачное утро. Свинцовые волны в белесых кружевных лохмотьях с шумом набегают на серый пляж. Прорва чаек, одни носятся над водой, другие с хозяйским видом разгуливают по берегу. Пурпурный океан, который становится пурпурным лишь на закате, и то не во всякий день, рябит и тускло отблескивает, словно облитый жидким металлом.

Добрая сотня специалистов по Вратам заняла позиции возле каменного круга – полумесяцем, в несколько рядов. Чуть поодаль стояло полторы дюжины магов-кормильцев, готовых черпать силу из Накопителя и вливать в своих коллег, если те начнут слабеть.

Такой коллектив справится с чем угодно! Ветер шевелил стриженые волосы и трепал темные суконные мантии.

Из сарая доносились звуки рвущейся бумаги, старательный топот и невнятное злое бормотание. Орвехт надеялся, что Дирвен проявит благоразумие и не станет поносить Госпожу Вероятностей, которую винит во всех своих обидах.

Он уловил магическое возмущение за миг до того, как в шатком домике раздался вопль. Мальчишку все-таки проняло, когда очутился лицом к лицу с Шуппи-Труппи.

Суно метнул заклятие-аркан одновременно со всеми. Изнутри вырвался вой, отчаянный, булькающий и неизъяснимо мерзкий: тварь попалась.

Действуя синхронно с коллегами, он поволок упирающегося пленника к двери, которая распахнулась со звуком, напоминающим крик старой чайки. Наружу выкатился косматый серо-бурый ком, похожий на съежившегося паука. Морщинистое обезьянье личико кривилось в гримасах, мутные глаза, цветом как протухший яичный желток, свирепо горели. А руки у твари и впрямь разной длины, или ее в результате магической трепки перекосило?

Шуппи-Труппи верещал как резаный, загребая когтистыми пальцами песок и гальку. Чайки всполошились, почуяв нечисть.

В проеме появился Дирвен – такой же бледный, как после своего заплыва, но на ногах держится, и крови не видно.

Другая группа магов уже отворила Врата в междумирье. Выглядели те не слишком впечатляюще, словно одностворчатая дверь, за которой висит неподвижный темный туман.

Тверь истошно визжала, сучила всеми шестью мохнатыми конечностями, пыталась цепляться за камни, но экзорцисты объединенными усилиями вышвырнули ее в запредельную темень.

Дверь захлопнулась – и вслед за этим как будто растаяла, снова становясь воздухом, льющимся с небес утренним светом, брызгами соленой морской воды. В действительности никуда она не делась, и маги, ответственные за ее нерушимость, спешно накладывали печати и укрепляющие заклятия, а кормильцы подпитывали их силой, которую тянули из Накопителя.

– На славу поработали! – с облегчением ухмыльнулся глава молонских экзорцистов, утирая клетчатым платком взмокшую шишковатую лысину.

Спохватившись, Суно повернулся к юному амулетчику:

– Ты цел?

На Дирвене не было ни царапины.

Мир Сонхи

Зинту привели в святилище и оставили одну.

Сводчатые галереи образовывали подобие лабиринта – небольшого, поскольку храм невелик, но в первый раз можно и заблудиться. В стенных нишах неярко сияли магические лампы, словно в сосудах из помутневшего стекла были заключены плененные звезды. В центральном помещении стояла на пьедестале нефритовая статуя двуликой женщины в венке, сплетенном из серебряных веток, каждая из которых на конце раздваивалась.

Один лик Госпожи Вероятностей смотрит в прошлое, другой в будущее. Говорят, она старше всех прочих богов, ровесница самого Творца, и еще говорят, что она властна отменить предначертанное, даровав развилку.

Зинта уже начала сожалеть о своей авантюре. Единственный в Апне храм Той, Что Носит Фрактальный Венец, находился на глухой окраинной улочке и снаружи выглядел запущенным. Те, кто сюда наведывался, старались не попадаться лишний раз никому на глаза. Богов в Молоне не запрещали, но и не чтили. Таких, как Тавше Милосердная, покровительница врачевания, или Кадах Радеющий, бог процветания, изобилия и прироста, еще старались уважить, они как-никак приносят пользу, а остальные не очень-то и нужны.

Чтец-просветитель из Отдела Добромыслия однажды высказался: «Что они такое по сравнению с коллективным разумом всех людей, населяющих мир Сонхи? Букашки под колесами телеги, которая сама знает свой путь! Без поклонения и почитания они теряют силу в мире людей, так что они зависят от нас больше, чем мы от них».

Примчавшись сюда поздно вечером, Зинта поступила предосудительно. Не в такой степени, как поедатели шоколада или те, кто злостно отлынивает от обязательных для всех доброжителей общественных работ, но не лучше тех, кто тихо пьянствует, как Улгер, или не хочет ходить на лекции просветителей. Ее за это не накажут, но дружно осудят.

И незаметно сбежать не получится. Зинта уже пожертвовала храму позолоченный супружеский браслет, купленный перед свадьбой, – больше ничего ценного у нее не было, и отдала на хранение младшей жрице плащ, куртку, ботинки, тесемку для волос, сумку с лекарствами и фляжку. Кинжал Тавше ей оставили, удостоенной не полагается с ним расставаться.

Осторожно ступая босыми ногами по пыльным коврам и жестким старым циновкам, она неприкаянно бродила по святилищу. Распущенные волосы свешивались на лицо, это было непривычно.

Ей посоветовали медитировать, но отрешенно-созерцательное настроение никак не появлялось. Обхватив руками плечи – в тунике было холодно, голые руки покрылись пупырышками, – Зинта переходила из одной промозглой полутемной галереи в другую, разглядывая предметы, разложенные на бронзовых треногах, словно в музее. Здесь можно было увидеть все, что угодно: сверкающие украшения, оружие, высохшие кости, морские раковины, песочные и механические часы, знакомые и незнакомые монеты. На развешанных по стенам картинах были изображены сцены из человеческой, звериной, демонской жизни, а порой и пейзажи, среди которых встречались до того странные, что вряд ли это был мир Сонхи.

Ее то разбирало любопытство – зачем тут собрали эти вещи, что все это значит? – то одолевало желание забарабанить в дверь и сообщить жрицам, что она передумала, пусть ее отсюда выпустят.

Негромкий скрип в сердце маленького лабиринта, погруженного в зыбкий желтоватый полумрак. Резко повернувшись, Зинта заметила скользнувшую в проеме тень.

В центральной комнате, рядом с изваянием Госпожи Развилок, ее ждала старшая жрица храма – высокая, сухопарая, в ритуальном одеянии из темной, как полуночные небеса, ткани с разноцветной ветвящейся вышивкой. На голове серебряный венец вроде того, что украшает статую. Грубоватое, но на свой лад привлекательное лицо пожилой крестьянки ничуть не похоже на изящные лики богини, выточенные неведомым мастером из пепельно-молочного нефрита.

– Чего ты хочешь?

Зинта вздрогнула. Она хорошо помнила голос старшей жрицы: тоже по-крестьянски грубоватый, низкий, но довольно приятный, вполне подходящий для женщины, привыкшей распоряжаться в небольшой общине. Сейчас он звучал иначе – молодой, мелодичный, незнакомый.

Просительница вначале оцепенела, потом опомнилась и низко, в пол, поклонилась.

– Перемены, госпожа.

– Хочешь новую любовь и другого мужа? Есть для тебя суженый, в самый раз друг другу подойдете. Расплатишься за это дюжиной неудач, где и когда – не скажу, так заведено. Невелика цена за настоящую любовь.

– Кто он такой? – оторопело пробормотала лекарка.

– Нет смысла задавать мне вопросы. Хочешь такой перемены?

В душе колыхнулась осевшая на дно горечь. Нет уж, замуж Зинта больше не хотела. Говорите, настоящая любовь? У них с Улгером пять лет назад как раз такая и была. Когда он уверял, что любит ее, потому что никого лучше нет на свете, он вовсе не врал: на тот момент Улгер действительно так думал. Но потом его влюбленность начала выдыхаться, потом он встретил Кариллу, которая, очевидно, оказалась лучше Зинты… Спасибо, обойдемся без повторения пройденного. Одного раза ей за глаза хватит.

– Нет, госпожа.

– Тогда вы с ним разминетесь, и если в будущем ваши дороги снова пересекутся – как сложится, так сложится, не взыщи. Я предлагаю только один раз. Чего же тебе надо?

Ох, если б Зинта сама знала, чего ей надо… Чего-нибудь яркого, радужного, необычного. Не обязательно доброго. Не похожего на нее – вот это обязательно. Чтобы ей не клялись в любви, которая все равно потом закончится, но чтобы она была кому-то нужна, а то с тех пор, как Улгер к ней охладел, она жила словно в стеклянной банке. Чтобы вокруг происходило что-нибудь интересное, как приключения в книжках. И еще путешествовать, побывать в других странах… И чтобы у кого-нибудь рядом с ней – ну, пусть бы у подруги, которая пока еще не появилась, – были всякие любовные похождения, и та бы рассказывала об этом Зинте за чашкой чая с пирожным. И непременно убраться из Апны куда угодно.

Весь этот пестрый сумбур вертелся в голове у Зинты, которая никак не могла подыскать для него верных слов, только смущенно и растерянно моргала, глядя на собеседницу, и наконец вымолвила:

– Мне бы, госпожа, полюбовно разойтись с Улгером и куда-нибудь уехать… В столицу хотелось бы перебраться.

– Как у тебя все наворочено, а с виду – святая простота, – в негромком голосе, напоминающем перезвон стеклянных колокольчиков на сквозняке, промелькнуло едва ли не восхищение. – Есть кое-что в самый раз, как тебе желается. Отправляйся в путь немедленно, иди на закат, никуда не сворачивая. Сочтемся, как выйдешь на развилку.

– Чем я расплачусь? – настороженно уточнила Зинта.

– Тем, что умеешь делать лучше всего, ибо оно в моих интересах. Мне так будет веселее, давно ждала…

Собеседница озорно подмигнула, а потом ее лицо как будто обмякло, словно воздушный шарик, из которого выпустили часть воздуха. Уже другим голосом, вовсе не мелодичным, с хрипловатыми старческими нотками, она заметила:

– Не каждый, кто сюда приходит, удостаивается такой милости, как ты! Идем.

Зинта вслед за жрицей поднялась из подземелья на первый этаж. Вспомнились мудрые рассуждения чтецов-просветителей, и состоявшийся десять минут назад разговор уже казался не то наваждением, не то розыгрышем.

Ей вернули вещи, она снова стянула волосы тесемкой на затылке.

– Ты должна поторопиться, и вот это не забудь, понадобится.

Зинта поблагодарила и пристегнула к поясу фляжку с травяным отваром.

Старшая жрица вышла вместе с ней во двор. При свете дня стало видно, что иссиня-черная ткань ее одеяния кое-где заштопана, а цветные нити фрактальной вышивки поблекли.

– Спасибо вам за доброту, госпожа. Так я должна идти прямо на запад?

– Не идти, а бежать со всех ног, иначе можешь не успеть.

Поклонившись на прощание обветшалому каменному храму, Зинта зашагала по улице. Куда «не успеть» – к развилке? Гм… Похоже, что Улгер ее сегодня дома не дождется.

Осенило ее после второго перекрестка. Для чего может понадобиться фляжка с целебным отваром? Что Зинта Граско умеет делать лучше всего?

И в каком случае лекарь может «не успеть»? В одном-единственном…

Задумчивость с нее как ветром сорвало. Зинта ускорила шаг: нет уж, не успеть на помощь пациенту – этого она не может себе позволить.

Как бы наш мир

Это чертово городище называлось Олле’Кулаун-Пьяго. Сумасшедшее нагромождение каменных блинов занимало три квадратных гигола, если по-местному, или около двух квадратных километров, если по-человечески. Словно какой-то обкурившийся великан соорудил из расплющенных валунов не пойми что, а потом ушел, позабыв о своих игрушках.

Сабен перед дельцем нажевался заначенного чирхменя и разнылся, что ему здесь не нравится. Мол, все тут какое-то хлипкое, отсюда можно провалиться черт-те куда, и он-де чует свою смерть. Приехали, называется. Это камни-то ему «хлипкие»! По причине очевидной невменяемости пистолет Сабену решено было не давать, а то мало ли, что еще ему втемяшится.

Пистолетов грымза добыла три штуки – два лазерника и поеденный ржавчиной антикварный револьвер.

– Не забудьте про контрольный выстрел в голову, – напутствовала она генеральским тоном, оглядывая своих наемников брезгливо и придирчиво. – Он всегда делает назло, если не добьете – выползет, позовет на помощь и устроит нам неприятности. Заказ будет считаться выполненным после того, как его мозги расплещутся лужей, чтобы их можно было собрать только половой тряпкой.

Во завернула… Лютая баба, чем дальше, тем больше они в этом убеждались. Графиня Жозефина Мангериани любила фильмы о пиратах, каждый вечер крутила их перед сном у себя на втором этаже, и наверняка ей хотелось самой ходить в рейды, брать заложников, выколачивать выкуп, взрывать ограбленные корабли. Завидует небось, когда в кино про это смотрит.

– И хоть расшибитесь всмятку, но заберите письмо, – добавила она напоследок.

Насчет письма – это был ее специальный трюк, чтобы заманить внука в Олле’Кулаун-Пьяго, в ту его часть, где не разгуливают туристы и нет вездесущих леталок с видеокамерами.

Коповские зонды хуже саранчи. Чего там, прихлопнуть парня можно и в городе – если без разницы, будешь потом жить в свое удовольствие, тратя гонорар, или вскорости окажешься за решеткой. И для грымзы, и для четверки гастарбаев разница была. А приборов и знаний, которые позволили бы одурачить полицейскую систему слежения, у них не было, поэтому решили разобраться с пацаном в глухой загородной местности, где нет видеонаблюдения. Другой вопрос, что могло бы там понадобиться Эдвину Мангериани, но заказчица эту проблему решила – подбросила ему письмецо якобы от рыжей Мар.

Хитро сообразила: девчонка в больнице, и ее оттуда не выпустят, пока не закончится курс лечения, а если она позвонит Эдвину или пошлет сообщение с предложением встретиться – могут перехватить, поэтому Мар будто бы написала письмо на бумаге и передала с посыльным. Графиня наняла темнокожего остроухого пацаненка, велев ему сказать, что он племянник больничной санитарки. Бугор после проворчал, что грымза стратег, ей бы и вправду пиратскими делами ворочать. Такая не то что шалопая-внука – президента какой-нибудь планеты или галактической корпорации ликвиднет так, что секьюрити только руками разведут.

– После дельца ни шиша не пьем и не жуем у нее в коттедже, – Труш об этом уже толковал, но теперь, впечатлившись, решил на всякий случай повторить. – Станет угощать – не берите, только делайте вид. Хавать будем в городе, а кто захочет горло промочить – дуй до забегаловки или до питьевого фонтанчика. А у нее ни газировки из бутылок, ни воды из-под крана, ни-ни. Все поняли почему?

Чего уж тут не понять.

И он же, Труш, спросил у хозяйки:

– А внук ваш туда придет? Надо быть придурком, чтобы сорваться и побежать на свидание к сопливой малолетке, которая тебе письмо написала на бумажке, словно в историческом кино.

– К этой – придет! – Глаза грымзы, цветом напоминавшие тусклую рыбью чешую, победно сверкнули. – Он и есть придурок. Он помешан на их семейке. Странная семейка, все ненормальные, а он к ним так и льнет, хотя его там не сильно жалуют.

– Точно ненормальные, раз отпускают малолетку одну, еще чего-нибудь не того случится, – поддержал разговор Рухлян.

– Она под охраной, – заказчица зыркнула на него с подозрением. – Что-то засекреченное, непонятно что, ее отец служит в Космополе, вот и устроил для своей дочери. Если кто-то к ней сунется с нехорошими целями, попадет или в психушку, или в реанимацию, уже бывали случаи… Так что не лезьте к ней, а то и себе, и мне нагадите.

– Мы и не собираемся, – с укоризной покосившись на младшего товарища, заверил Бугор.

Они изнывали в засаде на краю Олле’Кулаун-Пьяго, и Рухлян думал о том, что хорошо бы все это поскорее закончилось, промелькнуло бы за секунды, как в кино. Он еще ни разу не убивал людей, и ему было порядком не по себе. Начал думать о приятном: вот получат они с грымзы деньги, и он не станет попусту шиковать, потратит честно добытую мазуху на освоение какой-нибудь нужной специальности, а остальное отложит на дальнейшее обустройство. Он же не собирается всю жизнь болтаться в миграх. Где-нибудь осядет, как представитель востребованной профессии, получит визу, женится на красивой длинноногой блондинке, но не на всякой, а чтобы с ней можно было душевно поговорить, чтобы она была хороша в постели и умела готовить не хуже кухонного автомата. Уйдя с головой в эти приятные планы, он на мгновение даже забыл о том, зачем пришел сюда вместе с подельниками. Невмоготу столько ждать… А Сабен сидит напротив с такой физиономией, словно и вправду чует свою смерть. Жалко беднягу, если он не жилец, зато Рухлян будет жить долго и небедно, сегодняшнее предприятие – его первая ступенька к достойному существованию.

Пыльные камни до того разогрелись на солнцепеке, что дотронуться – и то горячо. Явственно пахло чем-то сухим, будто сброшенная кожа, и в то же время по-звериному ярким и острым, как в террариуме. Ящерицами, наверное, хотя не было видно ни одной ящерицы.

Бугор размышлял о том, что парень, скорее всего, не появится, чего он тут потерял? Ничего, хоть тресни. Досадно, если сегодня все обломается, уж больно местечко подходящее. Вряд ли кому-то придет в голову, что убийство было заказным. Спишут на то самое, о чем грымза говорила своей приятельнице, на опасные порочные связи несовершеннолетнего поганца. Разборки на почве ревности и все в этом роде. Тьфу. Главное – забрать письмецо, чтобы ничто не порушило эту версию.

Над сияющим горизонтом неспешно ползло темное пятнышко, словно жук по стеклу, – межматериковый грузовоз. На большой высоте скользили и другие машины-мошки, но внизу было пусто, и ни одного коповского видеозонда. Платежеспособные туристы паслись на другом краю циклопического каменного городища, здесь даже их голосов не было слышно.

Сабену становилось чем дальше, тем хуже, скверное предчувствие клещом вцепилось в его душу. На всякий случай он мысленно попросил прощения за свои грехи и постарался настроиться на благостный лад. Чирхмень – не просто дурь. Шаманы коренного народа Беоры, странного, малорослого и малочисленного, жуют его, чтобы узреть невидимое. Окружающее казалось Сабену зыбким и шатким, будто стоишь на мостках из гнилых досок или растрескавшегося пластика, и все это хозяйство под ногами ходит ходуном. Один неверный шаг – и провалишься. Не под землю, а вовсе непонятно куда, уж такое тут место. Беорские туземные шаманы сказали бы, в чем дело, если бы захотели, они в этих вопросах ушлые. Когда Сабен попытался предупредить товарищей, его обругали торчком.

На источающих горьковатый аромат травянистых кустиках смирно сидели членистые насекомые длиной с мизинец. То ли грелись на солнце, то ли подстерегали добычу, которая все не шла и не шла, совсем как Эдвин Магериани.

Трушу мучительно хотелось курить, не мог он без этого, но тогда вся маскировка псу под хвост. Он для себя решил, что главная роль за ним. Ему, в отличие от подельников, уже доводилось убивать – чтобы добыть чуток денег на курево, а то и ради пачки сигарет, но в те разы все происходило вдругорядь, и пожива была невелика, а сейчас кусок предвидится жирный. Опыт – великая штука, Труш чувствовал себя почти профессионалом. Заскорузлые пальцы привычно лезли в карман – вытащить окурок, но он понимал, что нельзя, и его руки суетливо шевелились, а спекшееся смугловатое лицо оставалось неподвижным.

Слепящее солнце ползло к зениту, отнимая у четверки гастарбаев остатки тени.

Золотисто-изумрудный двухместный «Сюрикен», разрисованный под чешую, пошел на снижение. Его машинка.

Он сел не на площадку внутри исполинской короны из желтовато-серого песчаника, с источенными временем покосившимися зубьями, а в стороне, за причудливым каменным столпотворением. В письме было сказано, чтоб на площадку, но Эдвин Мангериани стремился оправдать свою репутацию стервеца и в принципиальных вопросах, и по мелочам.

– Окружаем клиента, – деловито распорядился Бугор. – Вы, если чего, стреляйте, а если его встретим я или Сабен – отвлекаем разговорами, пока не подтянутся остальные. Понял, Сабен? Пошли!

Лазерники он отдал Трушу, который обмолвился, что у него есть опыт, и Рухляну, молодому, зоркому и смышленому. Себе оставил ржавый револьвер. С умыслом: если их возьмут, суд учтет степень участия каждого, и тот, кто не убивал, получит меньший срок. Бугор всегда отличался дальновидностью. Древний револьвер годился только на то, чтобы пугнуть противника, а жать на курок этой сомнительной штуки обойдется себе дороже.

Петляя среди пышущих полуденным жаром глыб, они двинулись туда, где посадил свой пижонский «Сюрикен» Эдвин Мангериани. Лишь бы пацан не понял и не сбежал.

У Сабена живот подвело от ужаса. По-настоящему подвело, до сортира бы продержаться, но сортира тут не было, и он с отчаянным всхлипом сполз на корточки у подножия кособокой каменной орясины. Понял, что расстегнуть «молнию» и стащить джинсы попросту не успеет. Обделаться перед смертью – это позор, но хотя бы не грех. У него теперь есть веская причина, чтобы не участвовать в расправе, и он не отяготит свою душу убийством, а штаны потом застирает в зеленовато-бурой речке с тростниковыми берегами, протекающей неподалеку от Олле’Кулаун-Пьяго. Если останется жив.

Потеряв из виду товарищей, Рухлян пробирался среди пыльных мегалитов наугад. Ему-то и повезло, если это можно назвать везением. Совсем рядом он услышал негромкий голос:

– Мар, ты где?

Под ногой у Рухляна, словно в ответ, хрустнул камешек.

– Ты напрасно смылась из больницы. Ты написала, что хочешь рассказать мне что-то важное… Хватит изображать прячущегося сфинкса, выходи!

Рухлян осторожно выглянул из-за камня – и увидел его. Эдвин тоже его увидел и отскочил раньше, чем гастарбай успел нажать на спуск. Он оказался сложным клиентом.

Убить плохого парня – это хорошо. Заткнув этим доводом свою некстати встрепенувшуюся совесть, Рухлян направился в обход. Он старался войти в азарт, почувствовать себя охотником, и это почти получилось, когда что-то тяжело ударило в голову. Или голова сама собой стукнулась о камень?.. Кто-то помог Рухляну опуститься на землю, он машинально ощутил благодарность, а потом перед глазами блеснуло лезвие ножа. Впрочем, оно сразу же исчезло из поля зрения, чтобы предупреждающе впиться в горло.

– Говори тихо. Что вам от меня нужно?

– Ничего, – выдавил растерявшийся Рухлян.

– А Марсия где?

– В надежном месте. С тобой хотят поговорить, и потом ее отпустят, понял?

– Как вам удалось до нее добраться?

– Из больницы забрали. Подкупили там кое-кого, не проблема.

Рухлян блефовал, припоминая кино с похожими ситуациями. Заговорить ему зубы – и рвануться, отобрать назад свой лазерник и нож заодно… Это же всего-навсего шестнадцатилетний пацан, не какой-нибудь профи.

– Из какой больницы? – вкрадчиво поинтересовался Эдвин.

От него пахло дорогим парфюмом, стыд и срам для парня.

– Из той, куда ее положили. Ты чего, придурок?

– А в какую больницу ее положили? Напомни, сделай одолжение.

– Сам знаешь.

– Я-то, может, и знаю… Как вам удалось пройти мимо телохранителя Мар?

– Ее телохранитель уже покойник, – нашелся гастарбай.

– Что верно, то верно, только он уже шесть лет как покойник. Кто вас нанял?

Малость сбитый с толку, Рухлян все же решил, что пора, парень ждет ответа на вопрос, а не атаки. Он рванулся – и прижатое выше кадыка лезвие пропороло кожу.

– Ты бы не дергался, а то порежешься. Как мы выяснили, Марсии у вас нет, поэтому предлагаю сделку: ты мне скажешь, кто вас нанял и подделал письмо, а я тебя не зарежу, мирно разойдемся в разные стороны.

Рухлян воспрянул духом: ага, разойдемся, после снова сойдемся… Где-то рядом еще Бугор с Трушем!

– Твоя бабка. Не любит она тебя.

– И почему я не удивлен? – с надрывной мальчишеской иронией процедил Эдвин.

Вслед за этим горло Рухляна пронзила острая боль, и он попытался закричать, но вырвался лишь булькающий хрип. Не мог он больше кричать! Завалившись навзничь, он увидел над собой Эдвина Мангериани, худощавое лицо в обрамлении длинных пурпурных волос, тот смотрел на свою жертву с любопытством и легкой напряженной улыбочкой. Только что ведь сказал, что не зарежет… Соврал. И улыбается. Он из тех совсем отмороженных юнцов, которые куда опасней матерых бандитов. Сияющий тропический полдень начал неумолимо меркнуть, и Рухлян еще успел подумать, что это несправедливо, неправильно, это же Сабен с его предчувствиями должен был умереть, а вовсе не он…

Когда подоспели Бугор и Труш, он уже ничего не видел.

Обнаружив товарища в луже крови, с располосованной глоткой, Бугор угрюмо выругался, а Труш, не тратя времени на слова, шагнул вбок, за мегалит. Подельник, спохватившись, последовал его примеру. Пистолета возле трупа не нашлось – стало быть, убийца его прибрал, и теперь они на равных. Бугру подумалось, что идея вооружиться ржавой железкой, а лазерник отдать Рухляну была, пожалуй, не самая здравая. Еще и Сабен куда-то запропастился. Возможно, тоже валяется с перерезанным горлом. Все Мангериани – изверги психованные.

– К машине, – окликнул Труш. – Он сейчас попробует смотаться.

Эдвин не успел добраться до «Сюрикена», они его опередили. Когда он появился из-за мегалита, настороженный, с пистолетом в руке, Труш сразу выстрелил, переключив лазерник в режим «широкого луча» – заряд расходуется быстро, но риска промазать куда меньше, чем при точечной стрельбе.

Труш и не промазал. Парень метнулся в сторону, донесшийся из-за камней крик известил о том, что его зацепило.

Крик оборвался, и снова вступила в свои права вязкая знойная тишина.

– Скопытился, – удовлетворенно проворчал Труш, доставая из кармана окурок. – Пошли, добьем гаденыша.

– И письмо заберем, – с облегчением добавил Бугор.

За ближайшими камнями Эдвина не оказалось, только пистолет валялся на сухой, как асфальт, земле. И за следующими камнями тоже никого, но где-то же он есть! Забился, стервец, в какую-то щель, чтобы там потерять сознание. Факт, что он в отключке, иначе его было бы слышно, лазерный ожог – это тебе не ссадина.

Они долго его искали. Позже объявился Сабен, он был без штанов, в одних испачканных плавках, и от него скверно пахло. Держась втроем, они осматривали все подряд расщелины, заглядывали под каждый нависающий козырек, но Эдвина Мангериани нигде не было.

Мир Сонхи

– Учитель, а древний маг смог бы победить Шуппи-Труппи?

– О древних магах, Дирвен, рассказывают много небылиц. Возможно, смог бы, возможно, нет. Смотря какой маг, среди древних тоже попадались разные.

– А если это самый сильный древний маг?

– Гм… Не утверждай безоглядно того, что не можешь проверить на практике – хороший принцип, советую взять на вооружение.

– Учитель, а куда делись древние маги?

– Ушли из Сонхи в другие миры.

– Почему?

«Потому что настырные ученики задавали им слишком много вопросов!»

Этого Суно вслух не сказал. Обзавелся учеником – развивай его неокрепший ум, никуда теперь не денешься.

– Их беда заключалась в том, что они, в отличие от нас, не были коллективистами. Каждый за себя, каждый сам по себе. Одиночке взбредет в голову все, что угодно, и никто его не остановит. Одни ушли, чтобы сгинуть в безднах Несотворенного Хаоса, другие заблудились среди несметного множества чужих миров. Кое-кто остался в Сонхи, но их времена давным-давно закончились.

– А что будет, если вдруг какой-нибудь древний маг вернется?

– Ну что ж, придется ему отвыкать от индивидуализма и приспосабливаться к жизни в коллективе.

Он погрешил против истины. Не придется. Да и жизнь у такого мага-возвратника будет весьма незавидная – при условии, что прозябание в Накопителе можно назвать жизнью.

Суно побывал там всего однажды, после того как был принят в Большой Внутренний Круг Светлейшей Ложи.

Темноватый зал, подавляющий своими размерами. На каменном полу выложены золотой плиткой руны Отъятия и Перенаправленности. Ступенчато, в несколько ярусов, нависают круговые галереи с ячейками-кельями. Большая часть ячеек пустует: магов, чья сущность старше десяти тысяч лет (условие, при котором маг официально считается древним), не так уж и много. Меньше, чем хотелось бы. На дверях келий, где есть постояльцы, горят в водянистом полумраке все те же золотые руны, и от их сияния в желудке зарождается тошнота, а мышцы пронизывает мелкая, на пределе, дрожь. По крайней мере, такие ощущения испытывал во время той экскурсии Суно Орвехт.

У каждого государства есть Накопители, и выявленных древних магов содержат там ради всеобщего благоденствия. Обычная мера – усекновение конечностей, но обученные служки заботятся об узниках и лишних страданий им не причиняют, ведь те приносят пользу: маги-коллективисты черпают их силу, когда возникает в том нужда. Эти подробности известны лишь посвященным, а в народе насаждаются слухи, будто Накопители, снаружи похожие на огромные пирамиды, – что-то вроде монастырей, где древние занимаются некими таинственными исследованиями. Необходимый обман ради благой цели, ведь когда в Сонхи рождается новый маг или появляется очередной возвратник, не сразу можно определить, из древних он или нет и какое будущее его ждет: присоединение к коллективу либо Накопитель.

На то, чтобы выяснить, кем была та или иная сущность в своих прошлых рождениях, уходит около двух лет, и нельзя допустить, чтобы вернувшийся узнал правду раньше времени – ради его же собственного душевного равновесия и во избежание осложнений. Суно, которому перспектива превратиться в обрубок и провести всю оставшуюся жизнь в ячейке Накопителя никоим образом не угрожала, и то был потрясен и угнетен. Но иначе нельзя, древние маги – источник силы, без которой людское волшебство придет в упадок.

– Это правда, что они в одиночку открывали Врата в чужие миры, или в междумирье, или даже Врата Хаоса?

– По крайней мере, так утверждается в старинных источниках, но Врата Хаоса – это, скорее всего, легенда.

Орвехту припомнилась «Песнь о прекрасной и премудрой чародейке Венусте, отворившей Врата Хаоса во избежание великого зла, сложенная ей во славу Айваром-песнопевцем». Фрагменты древней книги, найденные при раскопках и расшифрованные языковедами. Почтенные археологи утверждали, что этому раритету по меньшей мере несколько сотен тысяч лет.

Сохранилось лишь начало текста, где Айвар-песнопевец с интимной восторженностью превозносил прелести премудрой чародейки. По какому поводу она открыла Врата Хаоса и в чем заключалось предотвращенное великое зло, оставалось только гадать. Кое-кто из исследователей придерживался мнения, что «Врата» – это вычурная фривольная метафора: опус Айвара, до последней запятой эротический, повествует о том, как влюбленный песнопевец добивался благосклонности прекрасной Венусты и наконец получил желаемое.

Суно решил, что, скорее всего, так оно и было. Он бы тоже не прочь добиться благосклонности… Ему хотелось впустить в свою душу весеннее томление, увлечься какой-нибудь хорошенькой и в то же время достойной женщиной. Не просто переспать, а именно увлечься, чтобы их отношения были окутаны романтическим флером.

Как и всякий вышколенный маг Светлейшей Ложи, он умел до определенной степени контролировать свои душевные движения, но в этой потребности не было ничего предосудительного, она заслуживала удовлетворения. Да только здесь и сейчас, на пролегающей через голые поля пустой дороге, ни одной подходящей кандидатуры. Вместо очаровательной спутницы, ласковой, чуть ироничной, по-женски мудрой, снедаемой взаимным томлением, шагает рядом ученик, на которого глаза бы не смотрели, и вопросы из него так и сыплются, как горох из порванного мешка.

– А ту дверь на берегу моря с другой стороны никто не откроет?

– Никто. Коллектив магов запечатал ее так, что никакому демону не под силу сорвать печати и разбить запоры.

– А если вдруг…

Зазевавшись, Дирвен запнулся, упал и рассадил колено, а его пестрый вязаный шарф, купленный в деревне, обмакнулся концом в лужу.

– Не считай чаек в небе, – невозмутимо посоветовал маг.

Они двинулись дальше, мальчишка морщился и прихрамывал. У Суно после экзорцизма не осталось сил, чтобы оказать ему помощь. Ничего, потерпит.

– Это все Рогатая Госпожа, везде ее каверзы, – угрюмо процедил Дирвен.

– Сделай одолжение, не поноси Госпожу Вероятностей. Развилки – не рога, и не ее вина, что ты не смотришь под ноги.

– Из-за нее все случилось, – совсем тихо, но с непримиримым ожесточением пробормотал мальчишка.

– Заблуждаешься. Она ничего не подстраивает, она всего лишь предлагает возможности, а какую из них ты выберешь, зависит от тебя самого.

Миловидное веснушчатое лицо Дирвена стало замкнутым, губы сжались, глаза сердито сощурились.

– В твоем случае проявлением развилки было то, что свидетельницей вашей с мамой ссоры стала девица-осведомитель Крейса Винанглиц, – продолжил маг, не обращая внимания на его насупленный вид. – Но когда ты отвечал на вопросы в суде, Двуликая ничего не нашептывала тебе на ухо, ты сам решал, что скажешь. Подумай об этом.

Юный амулетчик промолчал. Орвехт отметил, что выразительно молчать он умеет. Не иначе, врожденный талант.

«Нечего все валить на Госпожу Вероятностей. Когда ты на суде из-за мелочной обиды покривил душой и подтвердил, что твоя мать не позволяла тебе быть счастливым и заставляла тебя работать с утра до вечера, это, милый мой, было твое собственное предательство, богиня тут ни при чем. Да, тебе тогда едва сровнялось десять лет. Но если ты не поймешь, что сам был кузнецом своих неприятностей, ты будешь раз за разом повторять те же ошибки и в свои нынешние пятнадцать, и в двадцать, и в тридцать. От себя никуда не денешься».

Оскорбленное молчание Дирвена Корица прервалось самым незатейливым образом. Мальчишка уставился вдаль, разинул рот, а потом с опаской вымолвил:

– Учитель, это кто – древний маг или демон?

– Ни то, ни другое, – спокойно отозвался Орвехт, пряча усмешку. – Это лекарь под дланью Тавше спешит на помощь больному либо раненому.

– Жабануться, как быстро бежит!

– Нет, Дирвен, он пока еще не бежит, а всего лишь идет, как мы с тобой. Если он побежит, стороннему наблюдателю покажется, что он мчится со скоростью ветра. Так называемый летящий шаг. Тавше Милосердная даровала эту способность своим избранным служителям, чтобы они вовремя успевали к тем, кто нуждается в помощи.

Вместо того чтобы пронестись мимо, человек в серо-зеленом лекарском одеянии перешел на обычную походку, остановился и поздоровался:

– Доброго пути вам, доброжители!

– И вам доброго пути, доброжительница, – ответил Суно по-молонски, сделав Дирвену знак помалкивать.

– Не знаете ли вы, нет ли поблизости кого-нибудь больного или пострадавшего?

Приятный молодой голос. Лицо перемазано пылью, но видно, что лекарка недурна собой. Ясные серые глаза смотрят решительно и немного тревожно.

– Увы, не знаю. Если вы идете на «зов боли», вы скоро сами найдете своего пациента.

– Пока я не чувствую зова, но мне было сказано, что я должна идти в этом направлении. – В ее глазах усилилась непонятная тревога и как будто проплыла тень растерянности. – У этого юноши что-то болит, но вряд ли меня послали к нему…

– Он разбил колено. Если вы посмотрите, в чем дело, я заплачу вам, во славу Тавше.

Повинуясь жесту мага, Дирвен закатал штанину. Колено распухло, посередине багровел кровоподтек. Изрядно приложился. И ведь не жаловался… Гордый.

Лекарка обработала ушиб мазью из склянки и сделала повязку.

Глядя на ее руки с не слишком тонкими, но изящными и ловкими пальцами, на гладко зачесанные светлые волосы, собранные на затылке в небольшой хвостик, на женственные округлости, Суно ощутил не то чтобы вожделение, а скорее, готовность к нему, приятную истому в крови. Он мог бы увлечься этой девушкой, если бы им было по дороге, но лекарка, закончив с коленом Дирвена, забросила на плечо свою потрепанную сумку и отправилась дальше – напрямик через незасеянное поле, в ту сторону, откуда пришли Орвехт с учеником.

А жаль: если бы можно было сманить ее с собой в Ларвезу, это было бы дело не менее благое, чем вербовка юного амулетчика. В Молоне лекарей, над которыми Тавше простерла свою длань, пруд пруди, зато в Ларвезе такие наперечет. Нравы не располагают: сребролюбивым ларвезийским врачевателям недостает милосердия и самоотверженности. Если бы девушка не спешила по своим делам, если бы согласилась отправиться вместе с ними в чужую страну и проявила интерес к романтически настроенному магу не первой молодости… Но что толку грустить по облаку, уплывшему за горизонт?

– Учитель, а древний маг, если бы какой-нибудь вдруг вернулся, смог бы совсем убить Шуппи-Труппи? – снова принялся за свое Дирвен.

– Убить – не смог бы. Ты же сам видел, внушительный коллектив опытных экзорцистов, которым кое-что подсказала Светлейшая Ложа, сумел всего лишь выдворить Шуппи-Труппи за грань нашей реальности. Убить эту тварь никому не под силу, даже если сотня магов соберется вместе. Перестарались молонские коллеги… Одиночка тем более ничего не смог бы сделать. Легенды безмерно раздувают могущество древних, но следует помнить о том, что это сплошная гиперболизация.

– А что такое гиперболизация?

– Литературный прием. Преувеличение чьих-то качеств, чтобы произвести впечатление на читателя или слушателя. Ты ведь уже не маленький, чтобы верить сказкам.

– А в чем перестарались молонские коллеги?

– Гм… Во многом, пожалуй.

Суно засомневался, стоит ли делиться с мальчишкой своей версией, представляющей почтенных магов-доброжителей безответственными маразматиками, которые «навалили посреди двора кучу и не сноровили за собой убрать», как выражаются ларвезийские крестьяне. Вместо дальнейших пояснений он строгим тоном осведомился:

– Кстати, Дирвен, что значит «жабануться»?

– Ну, стать как жаба, когда чему-то сильно-сильно удивляешься и глаза выпучены… Так говорят. А в Ларвезе разве так не говорят?

Суно не успел ответить. Поймав отголосок беззвучного грохота, он содрогнулся от пришедшей вслед за тем ударной волны магического возмущения. С запада. С той стороны, где был совершен экзорцизм.

Дирвен ничего не почувствовал, он ведь амулетчик, а не маг, эти ощущения для него недоступны. Несколько раз моргнув, он с беспокойством в пытливых светло-зеленых глазах уставился на побледневшего учителя.

– Подожди… – с трудом выдавил Орвехт. – И помолчи!

Прибегнув к магическому зрению, он увидел, что запечатанную и заклятую дверь на берегу моря, фигурально выражаясь, вынесло – вместе со всеми печатями и заклятиями, и вдобавок на пустынном пляже сцепились в рычащий клубок, словно рассвирепевшие коты, какие-то сущности. Похоже, что одна из них – Шуппи-Труппи. С каким демоном эта окаянная тварь подралась, Суно разобрать не успел, его силы иссякли, а мага-кормильца, способного зачерпнуть из Накопителя и подпитать коллегу, рядом не было.

– Учитель, что случилось? – испуганно поинтересовался Дирвен.

– Пойдем, – утирая со лба испарину, произнес Орвехт. – Колено тебе подлечили, так что шагай побыстрее. Нам надо успеть в деревню Милаж к вечернему поезду, который идет к Конскому заливу. Давай-ка поторопимся!

Экзорцисты выполнили свою задачу безупречно, за это он мог бы поручиться. Оплошали специалисты по Вратам, Шуппи-Труппи ухитрился вернуться обратно из-за их ляпсуса. Возможно, промах был мелкий: допустили незначительную погрешность в заклинании, оставили крохотную щелку – но этого хватило, чтобы все пошло насмарку… Что ж, им теперь и держать ответ за неудачу, а Суно Орвехт сделал ту работу, ради которой его командировали в Молону, и должен вернуться в резиденцию Светлейшей Ложи для отчета. Если молонская Палата Попечителей захочет вновь воспользоваться его услугами, Ложа заключит новый контракт и возьмет за это отдельную плату.

Вдали, под затянутым белесой облачной дымкой небом, уже показались домики Милажа. Орвехт ускорил шаг и с легким раздражением поторопил Дирвена, которому было невдомек, насколько для них важно поскорее пересечь ларвезийскую границу.

Мир Сонхи

У Зинты было время, чтобы одуматься. Выпросила у богини Вероятностей невесть что. Ага, интересную жизнь! Теперь ей казалось, что она сгоряча отколола несусветную глупость и надо бы повернуть обратно, пока не поздно. Пусть все будет, как раньше – безотрадно, зато привычно и без особых треволнений. Но сначала она все-таки должна выполнить поручение Госпожи Развилок. Вернуться в Апну, отказавшись от перемен, можно будет и после этого: развилка на то и развилка, что у тебя есть выбор.

Зинта шагала с самого утра, почти не отдыхая, и вся перемазалась пылью. Весенней порой, когда снег уже растаял, а зеленые стебли из земли еще не полезли, хонкусы, пылевой народец, повсюду носятся и вьются, водят бешеные хороводы, норовя запорошить глаза прохожему. Вдобавок она разогрелась и взмокла, «летящий шаг» позволяет преодолевать с нечеловеческой скоростью большие расстояния, но не избавляет от необходимости затрачивать усилия: хочешь двигаться вперед – беги или иди, иначе никуда не попадешь.

А встреченный на дороге маг – чужестранец, судя по акценту и вытканной на мантии незнакомой эмблеме, – так на нее глядел, словно не заметил, до чего она потная и грязная. Зинта невольно улыбнулась. Когда на нее так смотрели, словно потаенный цветок у нее в душе раскрывал лепестки, обычно печально свернутые, и она чувствовала себя красивой. Жаль, что оказалось не по пути… Хотя маг с учеником все равно бы за ней не угнались.

Она миновала деревню, задержавшись лишь затем, чтобы выпить кружку воды и выяснить, нет ли здесь больных. Нет, благодарение Тавше, все здоровы, разве что чирей на неудобном месте у старостова племянника… Рассудив, что вряд ли Двуликая Госпожа отправила ее в путь ради чирья на заднице, Зинта вручила страждущему склянку с мазью и двинулась дальше.

Далекий «зов боли» она поймала посреди вересковой пустоши, еще до того, как деревня скрылась за восточным горизонтом. Вот это уж наверняка ее пациент!

Зинта сорвалась на бег, послав мыслевесть: «Я иду, держись!» Даже если он не разберет слов, пусть хотя бы почувствует прилив надежды, это поможет ему дождаться помощи.

Ожог и рваные раны, присутствует магический фон – это все, что удалось определить на расстоянии. Пострадавший находится на грани агонии, но он молод, полон сил и отчаянно цепляется за жизнь. Последнее хорошо, они будут заодно. Зинта мчалась, не чуя под собой ног, и могла бы сейчас поспорить в скорости с самим Псом Харнанвой – Господином Восточного Ветра.

Остался позади разреженный сосновый перелесок, заросший понизу вереском. Впереди, за невысокими холмами, блеснуло море с уже соткавшейся сияющей дорожкой, уводящей на запад. На берегу виднелся одинокий кособокий домик или, скорее, сарай, сооруженный горе-мастером, и под стеной ничком лежал человек.

Зинта ахнула, увидев, что его голову облепила ехниура – ядовитая морская тварь с массой длинных и тонких пурпурных щупалец, прорастающих в плоть жертвы, чтобы вытянуть жизненные соки. Чуть не запнувшись о большой ком водорослей, оказавшийся неожиданно твердым, словно кочан капусты, она присела рядом с парнем, поспешно наматывая на руку полу плаща, чтобы поскорее оторвать хищную гадину… И в следующий момент осознала свою ошибку.

Волосы. Это всего лишь волосы. Длинные, спутавшиеся, дикого пурпурного цвета – точь-в-точь щупальца ехниуры. Немыслимо, чтобы молонский доброжитель разгуливал с такой прической… Должно быть, он чужестранец. И хороша была бы Зинта, если бы вместо лекарской помощи первым делом оттаскала пострадавшего за шевелюру!

Одет слишком легко для прохладного весеннего дня и в придачу диковинно, в Молоне такой одежды не носят: штаны из плотной переливчато-синей материи, простроченные вдоль швов золотой нитью, шелковая черная рубашка с золотистым отливом. Все это изодрано, окровавлено, словно парень подвергся нападению рассвирепевшего животного, которое рвало его зубами и когтями. Или, скорее, демона – от ран так и несло магией. Угасающей магией, да и сами раны медленно, но верно затягивались – это означало, что потусторонняя тварь, едва не растерзавшая человека, уже нашла свой конец.

С ожогом дела обстояли хуже: на левом плече от ключицы до локтя кожа спеклась и побагровела, а короткий рукав рубашки склеился с опаленной плотью и тянулся вязкими нитями, как будто ткань превратилась в черный кисель, – Зинта никогда еще не видела ничего подобного. Наверняка и тут без волшебства не обошлось, но ожог казался «чистым», без остаточного магического фона.

Еще одна странность – одежда на нем была сухая, хотя напрашивалось предположение, что он, скорее всего, спасся при кораблекрушении, кое-как доплыв до берега.

Зинте было не до размышлений, откуда он взялся. Сбросив с плеча сумку, она мельком взглянула на валявшийся рядом клубок темных водорослей – и обнаружила, что клубок водорослей тоже на нее смотрит.

Грязновато-желтые глаза, один из мертвых зрачков наполовину закатился под верхнее веко, второй, словно тусклая бусина, застыл в уголке возле переносицы…

Оцепенев, лекарка уставилась на уродливое обезьянье личико с негодующе разинутым в последнем крике зубастым ртом. Голова Шуппи-Труппи. А вон и остальное лежит на гальке – поросшее неопрятной сиво-бурой шерстью туловище-бочонок о шести конечностях, с загнутыми желтоватыми когтями на скрюченных пальцах. На когтях запеклась кровь.

Бросившись к пациенту, Зинта вначале не удосужилась посмотреть по сторонам.

Шуппи-Труппи был несомненно и бесповоротно мертв, поэтому все пострадавшие от него дети должны в одночасье выздороветь, их раны закроются, рубцы бесследно исчезнут. Погибших не вернуть, но с теми, кого Зинта никак не могла окончательно вылечить, теперь все будет в порядке. Только знать бы, что за демон оторвал голову Шуппи-Труппи и где он пребывает сейчас?

Лекарка настороженно огляделась, но не увидела никого, кроме нескольких чаек. Кем бы ни был монстр, растерзавший треклятую обезьяну, он, похоже, ушел. И не тронул парня с пурпурными волосами, что чуть-чуть успокаивает. Иным чудовищам куда больше удовольствия подраться с кем-нибудь из себе подобных, чем нападать на людей – слабых и неинтересных противников. Хотя не этой ли неведомой твари парень обязан своим страшным ожогом?

Зинта вытащила из ножен кинжал Тавше. Венчавший его рукоять зашлифованный камень оставался тусклым, как заиндевелое стекло в пасмурный день: демонов, упырей, неприкаянных утопленников, злокозненных представителей волшебного народца поблизости не было. Кто бы ни одержал верх над Шуппи-Труппи, он уже далеко отсюда.

Сцепив пальцы в замок на рукоятке, лекарка подняла кинжал над головой, острием к небосводу, затянутому пеленой перистых облаков, и произнесла ритуальную фразу:

– Тавше, силы твоей прошу!

Без божественной помощи не управиться. Пациент в беспамятстве и в любой момент может безвозвратно уйти в серые пределы Акетиса. Раны закрылись, скоро от них следа не останется, но он потерял слишком много крови – достаточно оглядеться вокруг, чтобы в этом убедиться. Кровь Шуппи-Труппи, тоже щедро забрызгавшая и гальку, и дощатую стенку сарая, больше похожа на иззелена-черную слизь, с человеческой не спутаешь. Вдобавок ожог непонятной природы… Выживет ли парень – надвое, но даже в бессознательном состоянии он продолжал бороться за жизнь, словно пытался плыть против мощного течения, которое норовило утащить его туда, откуда нет пути назад.

Просьба лекарки была услышана, и по ее жилам хлынула сверкающая целительная сила. На мгновение Зинта почувствовала себя почти всемогущей, но она знала, что это ненадолго и без отката не обойдется. Не в первый раз.

Прежде всего она ускорила кроветворные процессы. Потом уничтожила заразу, проникшую внутрь, – то, что раны затянулись, не спасало от невидимой невооруженным глазом болезнетворной мелюзги, которая могла вызвать воспаление телесных тканей. После этого Зинта удалила с обожженной кожи ошметки рубашки, которая вместо того, чтобы обратиться в пепел, противоестественно уподобилась то ли расплавленному черному воску, то ли тягучему клею.

Остаток сил она потратила на лечение ожога. Довести процесс до конца не удалось, хоть она и старалась использовать дар Тавше по максимуму.

Перебинтовав пациенту плечо и руку, уложила его на расстеленный плащ, хорошенько укрыла. Он так и не очнулся и по-прежнему был смертельно бледен, но дыхание выровнялось, сердце больше не замирало, словно музыкальная шкатулка, у которой кончается завод.

Лет семнадцать-восемнадцать, не старше. Кожа не то чтобы смуглая, но загорелая – видно, что много времени проводил на солнце. Южанин. Ясно, что волосы выкрашены, у корней цвет другой. Должно быть, что-то ритуальное – о дальних странах Зинта читала всякое, каких только экзотических обычаев там не бывает.

После призыва божественной силы она чувствовала себя скверно. В глазах темнело, руки дрожали – не ровен час, лекарка свалится рядом с пациентом. Еще и есть хотелось до голодных спазмов, тем более что она сегодня даже не завтракала.

Не завалялся ли у него в кармане какой-нибудь сухарь? Вряд ли спасенный обидится… Завалящего сухаря там не было, зато нашлась небольшая продолговатая плитка в обертке из коричнево-золотой фольги, слегка испачканная кровью. Непонятные значки: вроде бы текст на чужом языке, но письменность абсолютно незнакомая, Зинта никогда не видела ничего подобного.

Манящий сладковато-горьковато-пряный аромат. Что бы это ни было, оно съедобно.

Второпях развернув фольгу, она мигом съела содержимое. До чего же вкусно! И что-то напоминает цветом и запахом…

Зинта содрогнулась, когда поняла, на что это похоже. На шоколад. Чтец-просветитель из Отдела Добромыслия однажды приносил и показывал запрещенную сласть, которую ни в коем случае нельзя пробовать, потому что это шаг к индивидуализму, а также неправильное удовольствие и потакание тем порочным наклонностям, которые надо в себе изживать.

Зинта Граско только что стала поедательницей шоколада, но свидетелей тому не было, кроме морских чаек и мертвой головы Шуппи-Труппи.

Она уже отправила мыслевесть в ближайшую лечебницу, оттуда за ними должны прислать повозку. Еще не хватало, чтобы ее застукали на недозволенном… С трудом поднявшись, Зинта добрела до пенной полосы прибоя, опустилась на колени и прополоскала рот соленой морской водой, иначе кто-нибудь может учуять запах шоколада, и тогда ничего хорошего не жди. Рукава намокли. Обертку из фольги она закопала в песок и набросала сверху гальки. Теперь никто не узнает о том, что она совершила преступление.

Покончив с уничтожением улик, Зинта обессиленно уселась на землю. После плитки шоколада она почувствовала себя лучше, но голова по-прежнему кружилась. Выстланное облачным пухом небо приобрело темно-розовый оттенок, солнце готовилось погрузиться в воды Западного океана. Пронзительно кричали чайки, остро и тоскливо пахло морем. Ей хотелось вернуться в Апну.

2. Костяной нож

– Вот чем убили Фрелдона.

Орудие выглядело несерьезно: хрупкий костяной ножик для разрезания бумаги, склеенный из нескольких кусочков. На тусклой коричневатой поверхности еле видной паутинкой проступают трещины. Отдельные части подогнаны кое-как, словно неумелый ребенок смастерил игрушку.

Орвехт поднял взгляд на старшего коллегу Шеро, и тот слегка кивнул, в его усталых глазах со скошенными веками мелькнуло поощрительное выражение: действуй, чего уж там.

Маг осторожно прикоснулся к ножу кончиками пальцев. Непонятно, чьи останки. Не человеческие, но вроде бы и не звериные. Хранят отголосок… Чего – ненависти, тоски, лютого протеста? Да, что-то в этом роде присутствует: чувства, которые существо испытывало перед тем, как умереть. Едва ощутимый магический фон.

Эта штука напоминала Суно опустевший флакон, из которого вылили содержимое. Магия выплеснулась наружу в тот момент, когда убийца нанес удар. Один-единственный удар по руке, тоже смехотворно несерьезный – но проницательный балагур Джамо Фрелдон от этого умер. И если при жизни он был толстяком, то мертвый напоминал скрюченную ссохшуюся мумию, хотя нашли его всего лишь несколько часов спустя.

Ни дать ни взять жертва скандально известного мага-мошенника Чавдо Мулмонга, чья метода «избавляет от низменной пищевой зависимости и дарует истинно аристократическое изящество». Но Мулмонг, за свои аферы приговоренный судом Светлейшей Ложи к бессрочному – разумеется, бессрочному, какому же еще! – заточению в Накопитель, сбежал из Ларвезы, да и не справиться бы ему с таким противником, как Джамо Фрелдон.

– Убийцу нашли?

– Пока нет. Ты его найдешь. Коллегам-землеведам удалось определить, что сей артефакт в недавнее время прибыл в Аленду из Мезры. Возможно, убийца – мезриец, а возможно, и нет. Ну, да здесь уже твой огород начинается, сам разберешься.

Суно медленно кивнул. Разговор происходил в кабинете Шеро, при затворенных дверях. Пахло горячим шоколадом, старой потертой кожей книжных переплетов, птичьими чучелами, тайнами, карандашами из ароматной древесины. Сквозь узкие старинные окна лился солнечный свет, превращая повисшие в застоявшемся воздухе пылинки в чистое золото. Никто из непосвященных не мог бы подслушать, о чем беседуют два не последних мага Светлейшей Ложи, и сделать ненужные выводы.

Посторонним необязательно знать о том, что Суно Орвехт в некоторой степени нравственный урод. Так называемый ущербный маг. Как и вышеупомянутый Мулмонг, как и погибший Джамо Фрелдон, он обладал способностью совершать достаточно весомые магические действия без поддержки коллектива. Но если пройдоха Мулмонг, осознав сие, с радостью пустился во все тяжкие, то Орвехт использовал свои необычные возможности исключительно в интересах Ложи. Можно послать в Мезру группу магов-дознавателей, однако те, кто расправился с Фредлоном, на то и рассчитывают. Делом займется один дознаватель, которому надлежит ускользнуть от их внимания. Группа тоже будет работать, но главным образом для отвода глаз, туда назначили вчерашних студентов, пусть попрактикуются.

Суно, хоть и был несколько удивлен, оставил вопросы при себе: старший коллега сообщил ему, что счел нужным, об остальном он сам догадается… Или – еще вариант – вовсе догадываться не должен.

– Что там стряслось у доброжителей?

– Как мы и предполагали, молонские коллеги сами себя перемудрили, – Орвехт сдержанно усмехнулся. – Состряпали морок для устрашения непослушных детей, а тот оказался кровожадней и мощнее, чем было задумано, и вышел из-под контроля. Во время экзорцизма я снял слепки, любопытные данные. Что было потом, сказать не берусь, я в это время находился далеко и уловил малую толику. Хваленая дверь не устояла, Шуппи-Труппи вернулся и подрался с другой тварью – возможно, они сцепились еще на той стороне и вышибли дверь в процессе. Хороши в Молоне специалисты по Вратам.

Шеро выслушал это, довольно щурясь, отпил из чашки густого, как патока, шоколада, утер бумажной салфеткой расплывшиеся в саркастической ухмылке губы. Оба ларвезийских мага купались в иронии, как в согретой полуденным солнцем заводи: первостатейный конфуз коллег из сопредельного государства несказанно их порадовал.

– Утром мы получили мыслевесть от нашего паянского осведомителя. Шуппи-Труппи издох, победитель оторвал ему голову. Что это была за сущность, так и не выяснили и никаких ее следов не нашли. Быть может, кто-то из богов внял молитвам, такие феномены иногда случаются. Хуже, если это нечто другое и если оно отправилось гулять по Сонхи… Впрочем, могло и убраться восвояси. Единственный очевидец пока не в состоянии ничего рассказать.

– Кто-то из молонских коллег? – заинтересовался Суно.

– Нет, посторонний парень, и явно не молонец. Никто не знает, откуда он там взялся. Лекарка под дланью Тавше нашла его умирающим и оказала помощь. Он лежит в беспамятстве, как очнется, его допросят, и наш человек постарается все вызнать. Дверь в междумирье укрепили и заново запечатали – осрамившиеся коллеги уверяют, что через месяц-другой прореха затянется, словно ее и не было. Ну-ну, посмотрим… Мы уже предложили им помощь наших специалистов по Вратам.

Допивая свой шоколад, Орвехт вспомнил встреченную на дороге сероглазую лекарку с чумазым от пыли лицом. Не о ней ли речь? Что-то в ней его зацепило, и осталось ощущение, что это была женщина для него, а он, глупец, прошел мимо. И ведь можно вернуться туда, разыскать ее… Теоретически можно, но на практике Суно Орвехт завтра же отправится в противоположную сторону – на юго-восток, в Мезру.

– У парнишки-амулетчика, что ты из Молоны привез, и впрямь выдающиеся способности?

– Еще какие. Научить его всему, что потребно знать амулетчику, и через пару лет он будет в числе сильнейших… Гм… Если сам себя не съест без соли.

– Характерец? – понимающе сощурился собеседник.

– Тоже еще какой. Злопамятен, благороден, мятежен, упрям, как сотня ослов. Считает Госпожу Вероятностей своей личной врагиней.

– Тьфу ты, что за страсти! – искренне ужаснулся Шеро. – У него есть хоть одно достоинство?

– При надлежащем руководстве из Дирвена получится амулетчик, который сможет выполнять поставленные перед ним задачи в одиночку. Таких ведь можно по пальцам перечесть.

– Это верно. – На лицо старшего мага наползло пасмурное выражение. – Уже слыхал про Кавиду?

– Нет, а что там?

– Все то же самое. Часть портовых складов и прилегающий бедняцкий квартал – вразнос. У нас была информация о планах Ктармы, и мы послали на место группу из четырех амулетчиков под руководством мага, но эти гадюки их вычислили и успели раньше. Единственный плюс: не добрались до пакгаузов с зерном. Но если б наш контрагент остался для них невидимкой, мы бы их, пожалуй, переиграли.

– Если привить Дирвену дисциплину, он сгодится для таких дел.

Орвехт уже попрощался и взялся за дверную ручку – покрытую патиной, с рельефно выступающей охранительной руной, – когда Шеро негромко и доверительно попросил:

– Суно, встретишь Мулмонга – прибей его без разговоров. Дошли сведения, что этот висельник выдает себя за эмиссара Светлейшей Ложи и тем самым навлекает на нас хулу. Я знаю, ты справишься.

– Как получится, – с сомнением качнув головой, отозвался Орвехт невозмутимым тоном.

У него и без Мулмонга хлопот было по горло. Его назначили куратором Дирвена Корица, хоть он и пытался уклониться от этого удовольствия. Ему предстояло докопаться, кто и почему убил Джамо Фрелдона и откуда взялся пресловутый костяной нож. Официально Суно Орвехт был экзорцистом, а неофициально еще и дознавателем по особым поручениям, и порой ему случалось совмещать обе свои специализации.

Да, и не забыть бы перед новой поездкой оставить денег домоправительнице – жалованье и на расходы, а то ведь однажды забыл, умственно заблудившись среди высоких материй. Потом было крайне неловко. В придачу нет-нет да и вспоминались серые глаза молонской лекарки, словно луч солнца, проникающий в жилье, несмотря на задернутые шторы. Впрочем, что касается запавших в душу глаз, Суно по опыту знал, что это впечатление скоро выветрится, уступит место другим: мало ли женщин встречалось ему на дорогах во время разъездов?

Зинта придумала, что спасенный юноша с пурпурными волосами окажется заморским принцем и его обрадованные родственники отблагодарят ее по-королевски. Даже после того, как она в согласии с молонским законом и обычаем добровольно поделится наградой с добрыми властями, у нее останется достаточно денег, чтобы месяц-другой пожить в столице в свое удовольствие. О большем Зинта и не мечтала.

Их привезли в Сумол – большую рыбацкую деревню, где была часовня Тавше и при ней домик, в случае нужды служивший лечебницей. Там и поселили лекарку вместе с пациентом, а в скрипучую деревенскую гостиницу, похожую на покосившийся старый корабль, умирающий на берегу, набилось с полтора десятка столичных магов. Те дожидались, когда бессознательный парень придет в себя, чтобы расспросить его о твари, растерзавшей Шуппи-Труппи.

Зинту начал по-отечески опекать сумолский староста – кряжистый, обветренный, темноусый с проседью мужчина, на любую тему говоривший веско и с расстановкой, как подобает бывалому человеку. Его сварливая жена посматривала на пришлую молодку косо. Ох, убраться бы отсюда поскорее… Но найденный парень очнулся лишь на третий день и по-каковски изъяснялся, никто разобрать не мог. Выглядел он хоть и не сбрендившим, но изумленным и потрясенным до крайности.

Маги в сопровождении старосты пришли на него посмотреть, Зинта устроилась с шитьем в комнате возле выхода во двор. Она перешивала для своего пациента не по размеру большую рубашку, пожертвованную кем-то из сумолских доброжителей.

Смеркалось, над морем расцвел пурпурный закат. По берегу бродили чайки, всем своим видом показывая, что в вечернее время эта территория принадлежит не людям, а птичьему народу. Зинта уже собралась зажечь лампу, когда к ней без стука ввалился староста.

– Не угадала ты, девочка, – сообщил он участливо, нависнув над ней так, что в комнатушке сразу стало вдвое темнее. – Не из заморской знати твой найденыш. Иномирец он, понятно?

– Незаконник? – упавшим голосом уточнила лекарка.

Незаконниками называли путешественников, которые шляются по чужим мирам без спросу и без соблюдения должных формальностей либо же проваливаются куда не надо случайно, из-за какого-нибудь магического сдвига. За такого гостя денег не жди.

– Нет, Зинта, – выдержав паузу, возразил староста. – Возвратник.

И пока она хлопала ресницами, усваивая услышанное, добавил, со значением подняв палец:

– Маг-возвратник! Так что подфартило тебе, вознаграждение от добрых властей получишь. Не зря, считай, с ним возилась.

Стало быть, его сущность когда-то обитала в мире Сонхи, потом отправилась странствовать, а теперь вернулась на родину. Тоже неплохо, ведь Зинте за него заплатят. Перед сном она вознесла благодарственную молитву Госпоже Развилок.

Обучение языку с помощью особых одноразовых амулетов – дорогое удовольствие, не для всякого, но в этот раз маги расщедрились. Очень важно им было узнать, что произошло возле двери в запределье, кто прикончил Шуппи-Труппи, а пока иномирец не заговорит по-молонски, ничегошеньки из него не вытянуть. Из Паяны выписали мага-языковеда, который занимался с парнем и по ходу дела спалил без остатка четыре драгоценных амулета, а потом его сморило от переутомления, так что первой с возвратником побеседовала лекарка. До тех пор они объяснялись с помощью жестов и улыбок, и, услышав его слабый голос: «Зинта, иди сюда… пожалуйста…» – она от неожиданности чуть не выронила старый растрепанный веник из высушенных водорослей, который пыталась починить, обмотав тесемкой.

Час был поздний, на подоконнике горела масляная лампа, и вокруг нее бледным роем вились весенние мошки. Языковед, молодой, но преждевременно изможденный парень, спал возле кровати на тряпичном коврике, свернувшись калачиком. Так и хотелось чем-нибудь его укрыть.

Иномирец полусидел, опираясь на подушку, немного кособоко, чтобы не травмировать обожженное плечо. Его длинные волосы свалялись и засалились. Исхудавшее лицо – удлиненно-треугольное, с высокими скулами и нездорово мерцающими в полумраке глазами – выглядело измученным и в то же время внушало Зинте опаску. Было в нем что-то непростое… Привлекательное лицо, почти красивое, но насмешливый рот казался слишком большим, а подбородок – чересчур острым. Пожалуй, для актера бы в самый раз, да только все уже определилось, и быть ему не актером, а магом.

– Ты научился разговаривать по-нашему? – спросила она шепотом. – Как себя чувствуешь?

– Болит… Здесь есть кто-нибудь, кто сможет вернуть меня домой?

Вот даже как, он уже все понял, отметила Зинта.

– Ты и так дома. Когда-то раньше, в прежних рождениях, ты жил в Сонхи, так что добро пожаловать обратно!

– Крантец… – с тоской пробормотал маг-возвратник – не иначе, выругался. – Бабка обещала, что загонит меня в ад, и сдержала слово. Хотя ты скорее похожа на ангела, чем на чертовку.

– Слишком много не наших слов, – беспомощно призналась лекарка. – Я не понимаю, что все это означает.

Если замещения не происходит – значит, точный аналог в языке отсутствует, так объяснял ей уснувший на полу молодой маг. Зинта сердобольно укрыла его своим теплым плащом и устроилась на табурете возле постели.

– Как тебя зовут?

– Эдвин. Хм… Или пусть лучше Эдмар. Возьму себе половинку ее имени, на удачу. Меня зовут Эдмар, – повторил он, улыбнувшись Зинте с оттенком затаенного вызова.

Обаятельная улыбка, однако было в ней что-то настораживающее.

– Ты ведь не просто так сюда попал? Наверное, какой-нибудь магический эксперимент, из-за которого тебя выкинуло из вашей реальности?

– Если бы. На меня напали наемные убийцы. Моя же родная бабка их подослала. Одного я прикончил, другой меня ранил. Я пытался от них сбежать, было дико больно, и вдруг я очутился уже не там, а в какой-то неимоверной клубящейся темноте перед запертой дверью. Эта чертова… м-м, понял, демонова дверь никак не открывалась, вдобавок на меня набросилась вонючая мохнатая обезьяна. По-моему, она собиралась меня сожрать. Дверь все-таки поддалась раньше, чем я успел рехнуться. И на том спасибо.

– Ты видел, кто убил Шуппи-Труппи?

– Так звали несчастную мартышку? Это, что ли, был любимый домашний питомец вашего верховного мага, и теперь безутешный хозяин грозится уделать обидчика за жестокое обращение с животным?

– Не пори ерунды, – строго оборвала Зинта. – Шуппи-Труппи был очень опасной тварью, и считалось, что убить его невозможно. От него многие пострадали, тебе неслыханно повезло. Попробуй-ка себе представить, насколько страшнее и опаснее то чудище, которое оторвало ему голову!

– Его уничтожат? – У Эдмара, и так-то бледного, последняя кровь отлила от щек.

– Постараются. Наши добрые маги даже Шуппи-Труппи уничтожить никак не могли, но экзорцисты что-нибудь придумают, чтобы защитить доброжителей. Важно, чтобы ты припомнил и завтра рассказал магам все, что видел. Кто это был, откуда он появился и куда ушел.

– Поверь, я ничего толком не помню. Мне было больно, в глазах все плыло…

Эдмар выглядел растерявшимся и напуганным. Выражение лица такое, словно ему предстоит решить непосильную задачу. Поймав взгляд Зинты, он постарался спрятать эти чувства – должно быть, самолюбие взыграло.

– Та тварь тебя обожгла? – не удержавшись, с состраданием спросила лекарка.

– Нет, – он выдавил слабую усмешку. – Это убийцы в меня стреляли. Перед тем как я… провалился к вам.

– Стреляли? Чем? – теперь уже она растерялась. – Что может вызвать такой ожог?

– Лазер. Оружие, из которого выходит поражающий луч. Ясно, в вашей деревне ничего подобного нет.

Зачахнет он здесь, с грустью подумала Зинта. От тоски по своему прежнему миру. Говорят, с возвратниками это иногда бывает.

– Ты лучше выпей моего отвара и поспи, – посоветовала она нарочито бодрым тоном. – И уж настройся на то, чтобы вспомнить все подробности. Завтра утром добрые маги придут с тобой побеседовать, специально ради этого сюда приехали.

Наконец-то Дирвен дождался своей первой экскурсии по Аленде! С ним пошел один из старших учеников, Понсойм – большой, плотный, румяный, выглядевший почти взрослым. Он был из зажиточной крестьянской семьи, родители сами привезли его на испытательный экзамен в школу амулетчиков и регулярно присылали из деревни гостинцы. Дирвен сразу начал завидовать – не гостинцам, а тому, что, хоть Понсойм и в разлуке со своей семьей, никто ему не запрещает ездить туда на каникулы.

Усваивать ларвезийский язык Дирвен только начал, но его провожатый свободно болтал по-овдейски. Будущих магов и амулетчиков Ложи обучают пристойно владеть многими наречиями.

– Погоди, не оглядывайся, отойдем подальше… А вот теперь поворачивайся и смотри, какая красотища! Это резиденция Светлейшей Ложи, Магическая Академия и наша школа. Я в первый раз так и остолбенел с разинутым ртом, пока меня отец подзатыльником в чувство не привел. Получше королевского дворца, хотя дворец тоже хорош, еще увидишь. Ложа главнее короля, об этом все знают.

Белое, кремовое, золоченое. Башни, колоннады, балконы, воздушные галереи, сверкающие шпили.

Дав новичку насмотреться на это великолепие, Понсойм повел его в город. Оба были в форме школы амулетчиков, поэтому Дирвен чувствовал себя здесь хоть и чужаком, но привилегированным чужаком, причастным к верховной власти, которому стараются угодить.

– Это Кирпичный рынок. Пока в Аленде не обвыкнешься, один сюда лучше не суйся. На другие рынки тоже не ходи, купить сладостей и в лавке можно. Почему говорю, потому что знаю, а то отправился я туда на вторую восьмицу своей столичной жизни и потом за ворота выбрался без кошелька, без амулетов да в одном ботинке. Здешнее ворье не глядит, кто ты таков, на ходу подметки срезает. Среди воров тоже есть амулетчики. Погоди, у тебя еще будет учебное задание – прогуляться по рынку, и чтоб ничего не свистнули, но это после занятий по контролю.

Битая кирпичная ограда рынка осталась позади. Дальше начались тенистые булыжные улицы с пестрыми вывесками, цветущими вьюнами на балконах и похожими на затейливые леденцы фонарями.

– Здесь можно познакомиться с модисткой. Такие крали попадаются… Нет, сейчас мы туда не пойдем, успеется еще. Мне велели тебе город показать, вот и глазей по сторонам. Это?.. Гадость, вот что это такое! Ктарма. Разве никогда о ней не слышал?

На стене дома, одетого в плющ и лепнину, чернела выведенная углем надпись:

«Ктарма знает, чего хотят боги! Все будут жить, как мы, или все умрут».

– Ктарма – это вначале было тайное общество, но теперь про них уже везде наслышаны. Они хотят, чтобы повсюду приняли их учение, а всех несогласных, считают, надо поубивать, потому что все, кроме них, – воры, пьяницы, развратники и вообще негодяи. Якобы только они одни в своих общинах и живут так, как угодно богам, а все остальные якобы прихвостни демонов. Ну, ты понял, так они твердят в своих проповедях. Они то и дело засылают к нам ужасателей, чтобы нагадить, где можно, и запугать побольше народа. Их финансируют суринаньские князьки, кто побогаче, и еще ваша Овдаба… Ладно, ладно, не твоя, ты же теперь наш, но у Ларвезы с Овдабой торговые и колониальные интересы пересекаются, вот они и устраивают нам пакости чужими руками. Не обижайся, я, честно, тебя не имел в виду.

Дирвен еще немного пообижался, он никому и ничего просто так не прощал, но все же решил, что Понсойм и правда лично его оскорбить не хотел. Тем более речь шла о власть имущих Овдабы, придумавших Закон о Детском Счастье, из-за которого Дирвена разлучили с мамой. Некоторое время гордо помолчав, он начал отвечать на реплики собеседника, вначале односложно, потом как раньше. Понсойм был парнем добродушным, так что вскоре они помирились.

– Вон там, смотри, живут крухутаки. Видишь, один летает? Их гоняют из города, но выгнать насовсем никак не могут. Нипочем не соглашайся играть с ними в загадки. Ну, да ты же не вчерашний, сам понимаешь.

Дирвен благосклонно принял эту нехитрую попытку подольститься и поддержал разговор:

– Неужели кто-то соглашается с ними играть?

– Ну, не без дураков же на белом свете! У крухутака всегда одно и то же условие: отгадаешь три загадки – он тебе на любой вопрос ответит, не отгадаешь – долбанет клювом по темени и выпьет мозги, это для них самое лакомое. Разные у людей вопросы: кто деньги украл, куда любимая запропастилась, от кого ребенок, то да се… Бывает, и маги, если припечет, у крухутаков спрашивают, но они-то знатные отгадчики. Обычно игроков находят потом с расколотой башкой, пустой, как выеденное яйцо.

Дирвен поглядел, щурясь от бьющего в глаза солнца, на высокие угловатые здания в грязных потеках – даже издали видно, что сильно обветшалые и, наверное, заброшенные, – на парящий над ними тощий крестообразный силуэт с клювастой головкой и отвернулся. Уж он-то точно проживет своим умом, не связываясь с летучими людоедами. Хорошо еще, что те ограничены нерушимым Условием: есть можно только тех, кто согласился на игру и не отгадал загадок. Если б не испокон веков положенные запреты, волшебный народец давно бы уже всех людей бы в Сонхи сожрал.

– А идем сюда, что еще покажу, – с энтузиазмом посулил Понсойм.

Они повернули за угол. Впереди над каналом выгибался аркой пешеходный мостик с проржавевшими железными перильцами. Что примечательно, на нем не было ни одного рыболова с удочкой, хотя вдоль ограды набережной тех пристроилось хоть отбавляй.

– Мост Убийцы. Не вздумай там остановиться, а лучше вообще по нему не ходи. Ветер-убийца толкнет тебя в спину, и отправишься на обед к водяному народцу. Это какой-то отбившийся ветер, никто не знает, кому из четверки великих псов он подвластен.

– Чего ж тогда мост не снесут, если это такое дурное место? – удивился Дирвен. – Все равно он старый, новый бы взамен построили…

Хотел добавить, что в Овдабе давно бы так и сделали, но решил, что не стоит лишний раз про Овдабу.

– Если его снести, неизвестно, куда переселится ветер-убийца, чтобы на новом месте приняться за то же самое. Сейчас по крайней мере все знают, где ходить не надо, а если он облюбует взамен какой-нибудь другой мост, или балкон, или башню?

– А экзорцизм провести не пробовали? – осведомился Дирвен компетентным тоном, желая показать, что он тоже кое в чем разбирается.

И его тотчас ткнули носом в лужу, беззлобно и неумолимо.

– Ветер не изгонишь, это тебе не нечисть. Тут надо самих Псов Бурь просить о помощи, а те до разговоров с людьми не снисходят. И проблема слишком мелкая, чтоб из-за нее суетиться. На этот мостик несчастные влюбленные приходят – ну, если сами не решаются…

– Их туда пускают?

В Овдабе наверняка бы не пустили. Поставили бы загородку с табличкой: «Ходить воспрещается!»

– Если полиция кого заметит – гоняют, вестимо. Но специально не сторожат, это тебе не Лилейный омут.

– А что за Лилейный омут?

– Одно странное место… – Понсойм понизил голос, добавив таинственных ноток. – Это за городом, к югу от Аленды. Есть поверье, что, если искупаешься в Лилейном омуте, исполнится твое заветное желание: разбогатеешь, или станешь писаным красавцем, или женишься на любимой, или продвинешься по службе – смотря чего тебе надо.

– И это правда? – поинтересовался Дирвен нарочито небрежным тоном. У него были кое-какие заветные желания.

– Брехня народная. Но некоторые верят, а вода там ледяная, даже если стоит жара, и прямо от берега – обрыв на бездонную глубину. Этих доверчивых раз в месяц тралом поднимают, туда специально для этого трал спущен. Для нас это учебная практика, мы должны выслеживать, если какая бестолочь к омуту подбирается, хватать за руки, отговаривать и не пускать. Даже амулеты выдают, предназначенные, чтобы человека обездвижить. Еще сам увидишь, туда всех по очереди посылают дежурить. Там вообще-то скукотища, но никак не отвертишься.

Пока Понсойм делился впечатлениями о Лилейном омуте, они обогнули еще один рынок, галдящий, грязный и пестрый, словно зоосад с экзотическими птицами, и как будто очутились в другом городе. И люди одеты иначе, и кожа у них смуглее, и речь вокруг звучит не ларвезийская. Балконы старых домов убраны цветастым тряпьем – линялые, но в то же время театрально пышные драпировки поражают взгляд мешаниной красного, лилового, зеленого, розового с вытертым золотым галуном.

– Сурийские кварталы. Сюда тоже не ходи, ни один, ни с нашими, если какая-нибудь дурная голова позовет прошвырнуться. В лучшем случае тебя найдут где-нибудь возле помойки избитого, в худшем не найдут вовсе. У тебя смазливая физиономия и светлые волосы, в этом смысле неважнецкая фактура, потому что они таких любят, это увеличивает риск – огребешь тут приключений в буквальном смысле на свою задницу, понял?

Дирвен понял, хотя и не сразу, и, зардевшись, буркнул:

– Я амулетчик не слабого десятка – так сказал учитель Орвехт. Пусть только сунутся…

– Среди сурийцев тоже есть амулетчики и маги. Пойдем, на нас уже косятся. Понаехали, сволота…

– Что они делают у вас в Аленде?

– Живут. И не только в Аленде, в других городах тоже. Их сюда пустили, как дешевых поденщиков.

– Ларвеза ведь воевала с Суринанью, – припомнил Дирвен уроки истории. – За ту территорию, где сейчас ларвезийские южные провинции. По-моему, триста или триста пятьдесят лет назад… Вы тогда победили.

– А теперь потомки побежденных берут ползучий реванш, перебираясь сюда с пожитками, семейными выводками и своими вонючими традициями, – с острой неприязнью процедил Понсойм, сейчас он нисколько не был похож на добродушного деревенского увальня. – По мне, так лучше бы северян сюда переманивали – ну, то есть просвещенных белых людей, которые как мы. Против тебя я ничего не имею, хоть ты и овдеец, а этих черномазых на дух не переношу. Вот увидишь, Овдаба еще пожалеет о своей дурной политике и объединится с Ларвезой против южной заразы.

У Дирвена сложилось впечатление, что его новый приятель повторяет сейчас чужие слова, приправленные опять же чужими эмоциями. Интонация изменилась, как будто он пересказывал, точь-в-точь подражая, слышанные от кого-то речи. Отметив это про себя, Дирвен поинтересовался:

– А чего эти сурийцы едут к вам такими дикими толпами, вместо того чтобы жить у себя в Суринани?

– У них там голод. И не только… Еще всякие магические возмущения, связанные с волшебным народцем. Это постоянно где-нибудь происходит. На лекциях все узнаешь, это идет циклами, и в нынешнем цикле север – спокойная территория, у нас тоже все в порядке, а к юго-востоку от плоскогорья Руманди творится всякая дрянь, и тамошним жителям некуда деваться. Или в пустыню Олосохар, а какой дурак туда захочет, или к нам. Овдаба их на межгосударственных советах защищает, но к себе жить не зовет!

Излагая все это, Понсойм словно бы невзначай поглаживал сквозь рубашку охранный амулет, висевшей на шее, а другую руку держал в кармане, и Дирвен готов был побиться об заклад, что его пальцы сложены в знак, отводящий внимание волшебного народца.

Решив, что он, как амулетчик, много круче этого старшеклассника, а когда немножко подучится, и вовсе любого за пояс заткнет, он на всякий случай последовал примеру Понсойма.

Состояние Эдмара оставляло желать лучшего: человеку, будь он хоть трижды возвратником, требуется время, чтобы освоиться в другом мире. Мало ли, что сущность вернулась на свою истинную родину, все равно плоть и кровь принадлежат иной реальности, а этот еще и ранен, из-за чего особенно беззащитен перед заразной зловредной мелюзгой, которую рассмотреть можно только в магический мелкоскоп. Не ровен час, посреди разговора станет плохо.

Ввиду этих соображений, лекарку позвали присутствовать при допросе. Она скромно устроилась в углу на табурете, а трое магов расположились на стульях, специально принесенных из соседнего дома. Стулья были хорошие, из добротного дерева, покрыты темным лаком, разве что скрипучие от старости.

Эдмар сидел на кровати, опираясь спиной о подушку. На его худощавом удлиненно-треугольном лице выражалась похвальная готовность к сотрудничеству. Зинта вряд ли смогла бы внятно объяснить, что ее настораживает: что-то почти неуловимое, то ли есть, то ли нет… Куда подевалось из его глаз вчерашнее насмешливое мерцание? Слишком бесхитростно смотрел он на добрых магов, словно совсем другой человек. То ли ей вчера ночью померещилось, то ли наедине с Зинтой он был в большей степени самим собой, чем сейчас.

– Итак, юноша, давай-ка рассказывай, что с тобой произошло! – властно произнес старший из магов, грузный и пухлый, с крючковатым носом и мудрым пронзительным взглядом.

Парень выложил все то же самое, что лекарка уже слышала, только другими словами – попроще и посерьезней, и в конце добавил:

– Я не видел, кто убил Шуппи-Труппи. Мне было очень больно, перед глазами по-страшному плыло и туманилось… Даже не могу сказать, откуда он взялся, из запредельной тьмы или из моря, но его вмешательство спасло мне жизнь.

– Врешь, – проницательно заметил маг.

Эдмар опустил голову, так что потускневшие пурпурные пряди скрыли его лицо, и после паузы еле слышно сознался:

– Да… Вру.

– Выкладывай, как было дело, – потребовал крючконосый, довольный тем, что вывел обманщика на чистую воду.

Его коллеги с недобрым оживлением переглянулись.

– Я… притворился мертвым… чтобы эти существа меня не заметили… Закрыл глаза, даже старался не дышать… Я и боли почти не чувствовал, так было страшно… – несчастный парень выталкивал слова с трудом и, судя по всему, сгорал со стыда. – Я не смотрел, потому что струсил…

– Так это же вполне естественно! – старый маг с досадой вздохнул – придется скрепя сердце смириться с тем, что никаких интересных сведений юнец не сообщит, поскольку во время драки демонов валялся на земле, изображая труп. – Ты был один, поэтому в твоей трусости нет ничего зазорного, ибо одиночка по определению беззащитен и слаб, мы сильны в коллективе. А вот то, что ты стыдишься своего оправданного испуга, – это нехорошо, ложная гордость, проявление индивидуализма, это надо изживать. Я написал поучительный трактат для юношества «Мои семь «нет» индивидуализму», где-то в саквояже завалялся экземплярец, подарю тебе на память, почитай внимательно. Не ведаю, что у вас за мир и как вы там живете, но теперь ты сонхиец, молонский доброжитель, и у нас тут коллектив – это все, одиночка – пустое место, на самолюбии далеко не уедешь, так что приучайся. Но сначала давай-ка напряги память, куда подевался демон, одолевший Шуппи-Труппи? По суше ускакал или в море нырнул? Нам очень важно это узнать. Ты же вовсю трусил – и чутко прислушивался, что происходит вокруг, так ведь?

– Да, – Эдмар отбросил с лица волосы, он выглядел немного приободрившимся. – Только ни то, ни другое, оно просто исчезло. Словно прямо рядом со мной вдруг растаяло в воздухе. Я понимаю, это звучит глупо…

Магам это глупостью не показалось.

– Тварь ушла через дверь, – с облегчением констатировал мрачный сутуловатый коллега, на протяжении беседы то принимавшийся теребить рукав мантии, то, спохватившись, оставлявший это занятие. – Судя по свидетельствам доброжительницы Зинты Граско и выставленной позже охраны, больше она оттуда не появлялась. Дверь мы укрепили и запечатали, так что можно не беспокоиться.

– Можно! – фыркнул крючконосый. – Благодарствуем, успокоили. Можно сказать, пронесло, но это не оправдывает вашего промаха с дверью!

Маги поднялись, вышли наружу, на ходу вдвоем упрекая третьего, и побрели к гостинице – их было видно в окошко. Посреди комнаты осталось три пустых стула, облезающий темный лак в лучах весеннего солнца отсвечивал янтарными бликами. Лицо Эдмара было мокрым от испарины, крашеные волосы прилипли ко лбу, бледные щеки еще больше ввалились, словно этот разговор съел изрядную часть его сил, и без того невеликих. Зинта помогла ему улечься поудобней, поправила одеяло.

После обеда маги всем скопом уехали, оставив для юного возвратника полезную книжку «Мои семь «нет» индивидуализму» и выдав лекарке небольшую сумму на расходы.

Известие о том, что неведомый демон, убивший Шуппи-Труппи, не околачивается поблизости, а канул в запределье, обрадовало деревню, по этому случаю напекли пирогов с рыбой и маринованными водорослями, Зинте с ее подопечным тоже кое-что перепало.

Одним словом, все сложилось хорошо, но Зинту не покидало подозрение, что Эдмар, беседуя с магами, в чем-то слукавил.

Мезра считалась беспокойной провинцией и в то же время одной из самых благонадежных. В этих краях нет-нет да и случалось что-нибудь странное, такое, о чем рассказывают неохотно, шепотом, только в светлое время суток. А бывало, что творились обыкновенные человеческие беспорядки, вроде пьяной драки на свадьбе, переросшей в побоище местечкового масштаба, или вооруженной стычки из-за спорной скотины. Зато среди здешних горожан и фермеров было много отставных солдат Светлейшего войска, участников ларвезо-китонской войны. Надежный народ, хотя и горячий.

Суно поехал вместе с группой дознавателей, официально откомандированных разбираться по поводу костяного ножа. Считалось, что он всего лишь попутчик, отправившийся поискать в Мезре старинные манускрипты по теории и практике экзорцизма: наполовину работа, наполовину отпуск. О том, что он и есть главный дознаватель, а остальные пятеро – своего рода театральная массовка для прикрытия, вчерашним школярам знать было незачем.

За окнами поезда плыли цветущие луга и подернутые маревом сизые холмы. Сосед по купе, молодой маг, ушел к своей компании, и Орвехт остался один. Он рассеянно следил за скользящими по плюшевой обивке солнечными зайчиками и выполнял ментальные упражнения, помогающие преодолеть хандру.

Было с чего хандрить, на вокзал он отправился прямо с поминок. Салойм Кревшевехт, бывший однокурсник. На сей раз не убийство: бедняга Салойм утопился в Лилейном омуте. Кто бы ждал от него такой дурости… Поговаривали, что во всем виновата его любовница, попрекавшая Кревшевехта незавидной должностью в Ложе и скромными размерами жалованья. Вот он и решил, что докажет – и ей, и всем остальным. Олух несчастный. Коллеги гадали, куда он запропастился, а потом, когда сторожа Лилейного омута в очередной раз подняли трал, все и разрешилось.

В студенческие годы Салойм одалживал у Орвехта мелкие суммы денег на пропитание и списывал контрольные. Недалекий был человек, хотя и способный к магии, до зрелых лет сохранивший щенячью доверчивость и в придачу к ней, как выяснилось, больное самолюбие.

На поминках Суно скрутила тоска. Джамо Фрелдон, Салойм Кревшевехт – не сказать, что они были ему близкими друзьями, но он приятельствовал с обоими, а теперь они ушли безвременно и безвозвратно, и вместо них осталась прозрачная пустота, словно неощутимая вода вечности заполнила образовавшиеся лунки.

Он был пьян и высказал это вслух сидевшему рядом Шеро, добавив, что охрана Лилейного омута никуда не годится, вечно там топится кто не надо.

– Это не беда, если по крупному счету, – угрюмо отозвался старший коллега. – Беда будет, если там однажды… Ладно, пес с этим омутом. Туда уже послали очередную инспекцию, растяпам не поздоровится.

Говорил он негромко, только для Суно, сотворив чары против чужих ушей, ибо речь шла о вещах запретных и секретных, а народу на поминальное застолье всякого понабежало.

Глядя на ползущие за окном мезрийские пейзажи с первой травкой, серыми прошлогодними стеблями и россыпями крокусов, Орвехт подумал, что причиной случившегося с Салоймом несчастья стало отсутствие самодостаточности. Доказать себе. Доказать вздорной бабенке. Доказать тем, кто не оценил тебя по достоинству. По возвращении в Аленду стоит побеседовать на эту тему с Дирвеном: мальчишка тоже из тех, кто всю жизнь кому-то что-то доказывает. Раз уж Суно теперь за него отвечает, придется наставлять, никуда не денешься.

Когда поезд прибыл в Аньону, Орвехту стало не до того. Ощущение, что ты очутился то ли в ловушке, то ли под незримыми сводами, которые того и гляди обрушатся на голову, накрыло его сразу, едва он вышел вместе со своими спутниками на залитую солнцем площадь перед одноэтажным зданием провинциального вокзала.

Эдмар пошел на поправку. Стараниями молодого мага-языковеда, который отбыл в Паяну вместе с остальными коллегами, он теперь довольно сносно владел молонской речью и продолжал практиковаться, разговаривая с Зинтой. Читать он учился по брошюре почтеннейшего Аломпа Сенкофеда «Мои семь «нет» идивидуализму», и надо было видеть, какое насмешливо-несчастное выражение играло на его лице, когда он корпел над этой во всех отношениях благодетельной книжкой.

Ожог заживал быстрее, чем Зинта рассчитывала. В конце концов она уловила, что ее пациент сам себя лечит.

– Я умею, – подтвердил тот, когда она об этом спросила. – Я с детства знал, что я маг. У нас маги встречаются редко, но все-таки они есть, и некоторым вещам меня научили.

Он слегка сощурился, не то с досадой, не то с вызовом, но как будто это было адресовано не сидевшей напротив лекарке, а кому-то другому, далекому.

– Тебя что-то беспокоит?

– Да нет… Видишь ли, они стали меня учить, когда поняли, что это будет безопасней для окружающих, чем оставить все на самотек. Только после этого.

– Наверное, у них были на то причины?

– Наверное, – он состроил гримасу, словно кого-то передразнивая.

Зинте захотелось его одернуть, но вместо этого она поинтересовалась:

– Как зовется твой мир?

– Нез. Люди там живут уже много столетий за компанию с местным народом, а собственный мир людей называется Земля.

– Это разные страны?

– Планеты. Разные миры в межзвездном пространстве.

Картина, которую он нарисовал, была настолько причудлива и ни на что не похожа, что верилось с трудом. Может, плетет небылицы, как последний поганец, пользуясь тем, что его слова никак не проверишь?

Зато когда Зинта принялась объяснять, что затянувшееся недомогание Эдмара происходит в том числе оттого, что она позволила невидимой без мелкоскопа болезнетворной мелюзге проникнуть в его плоть, но не в полной силе, а под контролем, благодаря чему в будущем он уже не заболеет, он неожиданно быстро ухватил суть:

– Я понял, вакцинация. У нас тоже так делают, но не с помощью магии, а вводят сыворотку. Тогда все в порядке, а то я уж боялся, что ваши бациллы и вирусы меня прикончат. Ты врачевательница-маг?

– Я не маг, просто лекарка, но надо мной простерла свою длань Тавше Милосердная, поэтому я могу то, что не каждому магу доступно. Только это не моя заслуга, а дарованная мне милость богини.

– Я тоже думал о том, чтобы стать лекарем, – с ноткой грусти сообщил Эдмар. – Была одна причина по имени Мар… Я никак не мог выбрать, на кого пойти учиться, на токсиколога или на дизайнера, и тут бабкины убийцы все мои планы перемешали.

– Ох, говори по-молонски, а то я опять тебя не понимаю.

– Я хотел стать или отравителем, или художником.

– Отравителем?! – возмутилась Зинта.

– М-м, подожди… Лекарем, который лечит отравленных.

– Тогда другое дело.

– Ты, наверное, что-нибудь знаешь о том, как можно вылечить врожденное отравление, доставшееся ребенку от отца? – Голос Эдмара зазвучал вкрадчиво и с легким оттенком охотничьей настороженности. – Он в свое время принял яд сложного состава, но его спасли. Мар родилась через девять лет после этого – больная, зараженная тем же самым ядом.

– Как насчет матери? – деловито осведомилась лекарка.

– Ее эта дрянь почти не затронула. И второй ребенок у них родился здоровый, потому что уже знали, чего ждать, и заранее приняли меры, а Марсию до сих пор не могут вылечить.

– Ты ее любишь? – угадала Зинта.

– В детстве был влюблен, – он усмехнулся. – А сейчас – не то чтобы, не моя возрастная группа. Но я к ней привязан со страшной силой. Именно что привязан, как на привязи… У меня от их семейки крышу сносит. Я собирался выучиться на лекаря и найти для Марсии противоядие. Может, у вас тут есть что-нибудь против любой отравы, на все случаи жизни?

– Для каждой группы ядов свои противоядия. Я думаю, искать надо в вашем мире.

– Уже двенадцать лет ищут, но ничего не помогает, а она живет, как под стеклянным колпаком, и может умереть, если ее не будут постоянно лечить.

– Боюсь, тут я ничего не подскажу, – Зинта с сочувствием покачала головой и тактично перевела разговор на другую тему: – Ты еще сказал, что хотел стать художником…

– Дизайнером – так у нас называют художников, которые придумывают мебель, экипажи, убранство комнат, одежду и все в этом роде. Я неплохо рисую, даже без компа.

– В Паяне ты пойдешь учиться в школу при Доброй Магической Коллегии, а потом станешь практикующим магом или отправишься в Накопитель. Это зависит от того, кто ты по происхождению, древний или нет – то есть когда твоя сущность покинула Сонхи.

– Что такое Накопитель?

– Вроде монастыря, только для магов. Там накапливают тайные знания, все изучают, ставят опыты, чтобы сделать наш мир еще более просвещенным.

Взгляд Эдмара стал заинтересованным и цепким, но вслух он ничего не сказал. Наверняка подумал: «Вот туда-то мне и нужно». Он ведь хочет вернуться домой. Зинта предполагала, что в Накопителях занимаются в том числе исследованием чужих миров, так что Эдмару туда прямая дорожка, а пока он будет учиться – глядишь, обвыкнется в Сонхи и потом уже сам не захочет никуда уходить.

– Когда ожог зарубцуется, я сварю зелье, чтоб отмыть твои волосы от этой ужасной краски.

– Зачем?

– У доброжителей не бывает пурпурных волос. Ты же не хочешь быть похожим на демона?

– Почему бы и нет? – он ухмыльнулся.

– Потому что нельзя, – Зинта постаралась, чтобы ее голос прозвучал твердо и строго. – Смотри, как бы тебя не приняли за зложителя!

На следующий день она отправилась в лавку, сверкавшую свежей побелкой на холме в конце длинной деревенской улицы, и увидела, как из остановившейся у гостиницы двухэтажной почтовой кареты выбирается пассажир с небольшим саквояжем. Вначале Зинта узнала потертый саквояж из крашенной в зеленый цвет свиной кожи и только потом – Улгера, которого никак не ожидала здесь увидеть. Бывает же, что близкий человек в первый момент покажется незнакомым!

– Зинта, пойдем, поговорим, – он кивнул на гостиницу, вздыбленную над улицей, как старинный корабль с потемневшими деревянными надстройками. – Мне сказали, там есть трактир. Ты пропала так внезапно, и я не знал, что думать, пока не получил твое письмо.

Зинта пошла следом за ним, чувствуя, что этот разговор не сулит ей ничего хорошего.

– Мне нужны деньги, – устроившись рядом с ней за столом в углу, негромко и решительно заговорил Улгер. – Я на тебя рассчитывал, а ты исчезла, ничего не сказав, и оставила меня без ничего.

– У меня нет денег.

– Ты получила награду за мага-возвратника, – в его голосе прибавилось нажима. – Ты слишком себя любишь, тебе нет дела до других. Ты скупишься и не хочешь делиться, ты решила все оставить себе. Мне надо что-то есть и пить, мне нужны средства на жизнь, достойную мужчины. Чтобы приехать сюда, мне пришлось взять в долг у двоюродного дяди, и за это я целый час должен был выслушивать его поучения, хотя ты ведь знаешь, что я этого ограниченного болтуна не люблю. Из-за тебя мне пришлось перед ним унижаться. И дальше собираешься жадничать?

От него пахло пропотевшей одеждой, давно не мытым телом и чуть-чуть перегаром, как обычно, однако сейчас этот запах стал особенно резким и едким, в нем появилось что-то угрожающее. Запах разозленного зверя, готового отстаивать свои жизненные интересы. Это Улгер – страдающий и уязвимый?! Сейчас он таким не выглядел. Зинта вцепилась в сиденье стула, словно в борта утлой лодки, которую оттолкнули от берега без весел, и теперь она качается на воде, вот-вот перевернется.

– У меня нет денег, потому что мне еще не заплатили за мага-возвратника. Староста сказал, на днях из Паяны приедет добрый маг, которого назначили его куратором, он должен привезти мою награду. Я отдам тебе половину.

На нездорово оплывшем, почти утратившем былую одухотворенность лице Улгера промелькнуло сперва замешательство, потом едва ли не готовность извиниться, но вслух он произнес только:

– Ладно, я подожду, – и с кислым видом принялся за рыбную похлебку.

Зинта молча поднялась, вышла наружу и побрела к лавке. В животе у нее как будто завязался дрожащий от напряжения узел, солнечное сплетение ныло. Кого попало она бы не испугалась, сумела бы поставить на место. Но это же Улгер, с которым ей было хорошо, с которым они любили и понимали друг друга… Или Зинте всего лишь казалось, что любили и понимали?

Что надо было купить в лавке, она напрочь забыла. Постояла возле крыльца, слушая болтовню собравшихся женщин: те обсуждали несчастье, случившееся в деревне Каштоп, которая находилась в двадцати шабах к северо-востоку от Сумола. Двое тамошних стариков пустили к себе переночевать брата с сестричкой, сироток лет пятнадцати-шестнадцати, славных таких, скромных, обходительных, путешествующих пешком по причине бедности. Дом пожилой пары стоял на отшибе, и никто не услышал, что там творилось ночью, а славные сиротки мужа прирезали, жене пробили голову молотком и ушли, забрав с собой все ценное. Приехавшие из города добрые полицейские после сказали, что это разбойники, которых давно разыскивают, и лет им далеко за двадцать. Вот так-то, не всегда отличишь по виду зложителя от доброжителя!

«Если бы у меня где-нибудь в этих краях был дом, – подумала Зинта на обратном пути, – тоже бы пустила кого-нибудь переночевать, чтобы меня убили… Хорошо бы тех самых!»

То, что человеческие отношения, вначале полные тепла и взаимной заботы, выворачиваются потом таким образом, как у них с Улгером, казалось ей настолько невыносимым, что лучше умереть, чем с этим смириться.

– Что случилось? – спросил Эдмар, оторвавшись от поучительной книги Аломпа Сенкофеда.

– Ничего такого, что тебя касается, – отозвалась Зинта хриплым от так и не пролившихся слез голосом.

Вспомнила, зачем ходила в лавку: за сахаром. Придется сегодня пить несладкий чай.

– А давай оно будет меня касаться? Ты меня спасла и вылечила, а я чуть позже, когда поправлюсь, смогу разобраться с теми, кто тебя обидел. Это он или она? Или они?

Зинта снова испугалась, но теперь уже за Улгера: каким бы он ни был и как бы теперь себя ни вел, пять лет назад он был для нее по-настоящему близким человеком – даже если эта внутренняя близость существовала только в ее воображении. А Эдмар опасен. Зинта ничем не смогла бы подкрепить это заключение, но она постоянно за ним наблюдала, и он от нее не таился, как от тех приезжих магов. Множество мелких черточек складывалось в единую картину – зыбкую, нечеткую и все же наводившую на мысль, что с ним стоит соблюдать осторожность.

– Какие-то дураки проезжие что-то мне вслед орали, – сообщила она, выйдя в соседнюю комнатушку и яростно массируя свое бледное, словно прошлогодний снег, лицо перед старым настенным зеркалом с облезающей амальгамой. – Настроение испортилось. Скоро пройдет. Я из-за них сахар купить забыла!

На другой вечер ее навестил староста Сумола. Выманил на крыльцо, чтобы задремавший Эдмар не подслушал.

– Добрый куратор приехал за твоим найденышем. Вознаграждение привез, все честь по чести. Он тебе кое-что предложить собирается: чтобы вы с мужем, как семейная пара, взяли опеку над этим Эдмаром. По закону так положено, раз он несовершеннолетний. Ежели откажетесь, других найдут. Ежели согласитесь, вам придется переселиться в Паяну, и будете получать ежемесячное пособие из казны. Все заманчиво, как яблоки в сахаре, но ты прежде хорошенько подумай. Могу тебе сказать, что стервененок он изрядный, у меня на таких глаз наметанный. Хлебнешь с ним горя.

– Что ж, спасибо, – вздохнула Зинта. – Я подумаю.

Она сразу решила, что согласится. Улгера предупредит, чтобы держался от них подальше, а сама останется с Эдмаром, и пусть он ее убьет.

Если бы не вчерашний разговор с Улгером, она бы, возможно, рассудила по-другому или приняла бы то же самое решение, но из других соображений, однако сейчас для нее все покатилось под горку, и ничего хорошего от жизни Зинта не ждала.

Аньона встретила гостей не сказать, чтобы с распростертыми объятиями, но и без особой враждебности. Уже неплохо.

Жители Мезры чужаков не привечали, будь то командированные должностные лица, праздные путешественники, бродячие актеры или крестьяне-переселенцы, желающие завести хозяйство на новом месте. Старожилы смотрели на приезжих с подозрением – сохраняя дистанцию, не раскрываясь, цепко подмечая все черточки, которые делают человека «не нашим», и словно прицеливаясь, перед тем как нажать на курок ружья или спустить тетиву самострела. Таковы местные нравы, никуда не денешься. Проявлялось это по-разному, смотря о ком шла речь, и если в отношении к столичным чиновникам сквозила скрытая настороженность, то какого-нибудь нищего бродягу могли и собаками затравить.

Посланцев Ложи принимали со всем скупо отмеренным радушием, на какое Мезра была способна: светлейшие маги – это хорошо, они защищают от тех, кого лучше вслух не называть, от тех, кто стократ опасней, чем болтливый странствующий торговец, колесящий по дорогам в крытом пыльной парусиной фургоне, или чудак-кладоискатель из далекого западного города.

Среди цвета местного общества наиболее просвещенными личностями выглядели выпускники Академии, но разговоры с приехавшими из Аленды коллегами они сводили к одному и тому же. Обычные провинциальные песни: сойгруны, гнупи, русалки, чворки, снаяны и прочие представители волшебного народца в последнее время пакостят вдвое против прежнего, и никакого с ними сладу, потому что аньонский Накопитель истощен, на все нужды не хватает, надо бы его пополнить… Орвехт с понимающим видом кивал и обещал передать это руководству Светлейшей Ложи, а на самом деле думал: перебьетесь.

Накопители повсюду нуждаются в пополнении. Древние маги, которых можно туда поместить, чтобы использовать их силу на всеобщее благо, на дороге не валяются, а от магов-преступников, которых отправляют в Накопитель взамен смертной казни, польза невелика. И это неимоверно хорошо, это просто замечательно, всем богам за это великое благодарение! Во всяком случае, такого мнения придерживался Суно Орвехт. Потому что, если бы дело обстояло иначе, туда посылали бы кого угодно по жеребьевке или по выбору вышестоящих, и многое было бы по-другому, и никто из магов не чувствовал бы себя в безопасности.

Надо ли говорить, что Мулмонга, коего надлежало прибить в интересах Ложи, он в Аньоне не встретил. Ничего удивительного, Мулмонг – бесчестный пройдоха, но не дурак, чтобы соваться со своими аферами в неприветливую к чужакам Мезру.

Ощущение гнетущей тени, которая осеняет этот край, словно необъятного размаха своды, то усиливалось, то ослабевало. Что-то есть. Что-то такое, из-за чего сияющее голубое небо кажется грязноватым и навсегда потерянным, а в весеннем воздухе едва уловимо веет могильной затхлостью. И это не наваждение, насланное снаянами, Суно был достаточно силен, чтобы никакая снаяна не смогла его заморочить. Как оно ни скверно, это что-то куда более серьезное.

Молодые коллеги из дознавательской группы тоже почувствовали неладное, хотя и не так отчетливо, как Орвехт, но местные маги, что примечательно, ничего подобного не замечали.

Костяной нож, которым убили Джамо Фрелдона, находился у дознавателей, а у Суно – отколотый от него кусочек. Эти предметы привели их на скотоводческую ферму, расположенную в сорока шабах от Аньоны, неподалеку от городка Принихум. Ферма принадлежала некому Тобу Доргехту, и хозяин, что любопытно, еще три восьмицы назад по каким-то своим делам отправился в Аленду. До сих пор не вернулся. Разводил он коров и свиней, но кости, из которых смастерили нож, были не свиные и не коровьи.

Начинающие дознаватели заподозрили, что почтенный Орвехт приехал сюда не только за старинными манускриптами, но также в качестве экзаменатора, который наблюдает за тем, как они справляются со своим первым заданием. Других подозрений, способствующих расследованию, у них не появилось. У Суно, впрочем, тоже.

В Принихуме было две гостиницы, молодежь остановилась в «Счастливом кухаре», Суно в «Золотом окороке».

Убранство заведения в первый момент поразило его своей потрепанной изысканностью. Занавески и драпировки из серебрящегося бледного шелка в перламутровых переливах – все это застиранное, засаленное, но все же сохранившее остатки былого великолепия. По стенам развешаны большие деревянные блюда, расписанные черной и желтой тушью: пейзажи, охота, сценки из городской жизни. Местами они были покрыты жирными пятнами, чем-то забрызганы, засижены мухами, однако на знатока все равно произведут впечатление. В хозяйской гостиной по обе стороны от зеркала сидели куклы с серебряными личиками и ручками, в экзотических парчовых одеяниях.

– Китонские трофеи, – заметив заинтересованный взгляд Суно, объяснила хозяйка, статью и властным выражением лица напоминающая невесту со знаменитой картины «Подруга героя». – Муженек мой покойный с войны привез. Он за мной ухаживал еще перед тем, как ушел воевать с Китоном, вернулся – подарков надарил. А на свадьбу – шкатулку для украшений, точь-в-точь как я попросила, привез для нее что надо и заказал у лучшего мастера в Аньоне. Четвертый год пошел, как он умер, добрых ему посмертных путей. Идемте, господин маг, покажу вам комнату. Если что, кличьте служанку, ее зовут Хельки. Да погромче кличьте, она, бывает, спрячется в уголке и задумается, дрянь этакая, я с ней уже замучилась. У нас тут по ночам неспокойно, черноголовый народец балует… Ну, да вы же маг, вам не страшно, другое дело мы – люди простые.

Суно вежливо кивнул, уже догадываясь, почему хозяйка удостоила его столь длинным любезным монологом. Наверняка завтра-послезавтра подкатится с просьбой разобраться с «народцем». Он же маг, ему не страшно.

В комнате его взгляд упал на изящный посеребренный светильник в виде кувшинки – облезлый, с потемневшим отражателем. Тоже китонское изделие.

Китон находился на северо-востоке от Ларвезы, за труднопроходимым болотисто-озерным краем, у подножия Унского хребта. Китони, как они себя называли, не принадлежали к человеческой расе. Щуплые малорослые создания с фарфорово-белой кожей и выпуклыми раскосыми глазами. Радужка чаще всего черная, как антрацит, так что зрачка не разглядеть. Головы китони венками окружали костяные наросты, похожие на загнутые внутрь рожки, у кого темно-коричневые, у кого желтоватые, у кого белесоватые. Волосы росли внутри этих коронок естественного происхождения.

Считалось, что китони произошли от демонов Хиалы, но это было голословное мнение, которое ни доказать, ни опровергнуть, – зато весьма полезное для пропаганды, поскольку просвещенный мир с ними враждовал.

Причины для вражды имелись веские. Китони поклонялись странным божествам. Их маги не нуждались в Накопителях. В их общественном устройстве и искусстве было много непонятного. Они производили шелковые ткани изумительной красоты и добывали у себя в горах серебро, но торговать с людьми наотрез отказывались.

Последнее и толкнуло Ларвезу на крупномасштабную военную кампанию. Несмотря на свою обманчивую хрупкость, китони – искусные и жестокие бойцы, но люди превосходили их численностью, к тому же были лучше вооружены, так что Светлейшее войско одержало над потомками демонов сокрушительную победу.

Донесли до них идеалы просвещенного мира, заставили подписать торговый договор на выгодных для Ларвезы условиях, трофеев натащили. Даже захудалую гостиницу в забытом богами мезрийском городишке теперь украшает утварь из покоев китонской знати.

За окном густели лиловато-синие сумерки, о стекло шумно билась бабочка-мертвяница – большая, мохнатая, мучнисто-серая, с похожим на череп рисунком на крыльях. Орвехт магическим способом зажег фитиль облупленной посеребренной лампы и понял, что не хочет ни спускаться в трактир на первом этаже, куда начали подтягиваться завсегдатаи, ни идти до «Счастливого кухаря», чтобы отужинать в компании своих молодых коллег.

Его преследовало ощущение, что он уже узнал кое-что крайне важное. Вот только не ясно, что именно. Это напоминало учебную игру, когда из вороха картонных кусочков требуется отобрать нужные и сложить из них картинку. Пока время не истекло. Те, кто не мог справиться с этим заданием, завершали обучение в Академии после второго курса и становились магами низшей ступени, по бытовой части.

И еще Суно одолевала насущная потребность в чашке горячего шоколада. Сомнительно, чтобы в Принихуме водился приличный шоколад, но он захватил с собой из Аленды пакет «Южной королевы» – двухслойный, из бумаги и золотой фольги, с затейливой печатью торгового дома «Терцехт и сыновья». Дело только за тем, чтобы сварить божественный напиток, добавив в нужной пропорции сахара, имбиря и корицы.

Он дернул за шнур, но звонок не работал. Тогда, припомнив наставления хозяйки, он отворил дверь в темноватый коридорчик, выводящий на антресоли трактирного зала, заполненного кухонными запахами и дымным желтым светом.

– Хельки!

Пришлось позвать еще три раза, потом послышались быстрые легкие шаги – и служанка возникла на пороге, словно скользнувший в комнату лунный луч, а Суно уставился на нее в изумлении, забыв о «Южной королеве». Встретить здесь такое он определенно не ожидал.

Перед ним стояла самая настоящая песчаная ведьма. Совсем еще юная. Невысокая, тоненькая, точеная, даже затрапезное мешковатое платье с чужого плеча не могло скрыть ее изящества. Бледная кожа слабо золотилась в свете лампы. Длинная коса песочного цвета, брови и ресницы того же оттенка, под левым глазом давний пожелтелый синяк.

– Ты здешняя прислуга? – оправившись от первого удивления, осведомился Орвехт.

– Да, господин, – приятный голос, тонкий и тихий, как будто не принадлежащий этому месту – как оно, впрочем, и было на самом деле.

– Умеешь варить шоколад?

– Да… Приходилось.

Суно велел сварить двойную порцию и принести сюда, захватив также чашку. Пока девчонка выполняла его поручение, он в задумчивости мерил шагами комнату. Все больше и больше странностей… Песчаные ведьмы обитают в изрядной дали от Мезры, в северных областях Олосохара, и путешествовать не любят. Свою волшебную силу они черпают из пустыни. Как ее сюда занесло?

Чашку она принесла китонскую, с истершимся серебряным ободком и нарисованными на фарфоровых боках дамами-китони в изысканных нарядах. Суно вытащил из саквояжа свою дорожную – квадратную, керамическую, покрытую блестящей янтарно-коричневой глазурью.

– Затвори дверь и садись. Выпьешь со мной шоколада.

Она не стала ради соблюдения приличий отнекиваться, как поступила бы на ее месте мезрийская прислуга.

– Разве тебя зовут Хельки?

– Хеледика. Это хозяйка мое имя переиначила.

– Сколько тебе лет?

– Четырнадцать недавно исполнилось.

– Хм… И что же ты здесь делаешь?

– Живу теперь.

Густой горячий шоколад, благоухающий имбирем и корицей, сделал свое дело – превратил небогатую и темноватую гостиничную комнату в зачарованный островок, и Хеледика разговорилась. Она сбежала из дома, потому что ее собирались принести в жертву. Не со зла, кого-нибудь непременно должны были отдать. В Певчих скалах проснулся куджарх, такое бывает раз в полвека, и задобрить его, как известно, можно лишь одним способом – приведя ему на съедение юную девственницу. Жеребьевку провели по-честному, среди всех девиц младше двадцати лет, чья нижняя туника хоть однажды расцвела красными цветами. С Хеледикой это накануне тоже случилось, она тянула жребий вместе со всеми, и ей выпало отправляться в Певчие скалы.

– Я сбежала. Я знала, что вместо меня пошлют кого-то… – В ее глазах мелькнуло затравленное выражение. – Все равно я не смогла…

– Раз тебя не поймали, на то была воля богов, – попытался утешить ее Орвехт.

– Так меня поймали на другой день. Но поздно поймали… Я вышла на дорогу и встретила людей, каких-то пастухов с овцами… И они… Я им сказала, сама попросила, и они сразу… Я хотела жить.

«Понял. Ты перестала быть девственницей и для куджарха уже не годилась. Неглупо. И я буду последним ханжой, если стану осуждать тебя за это».

– Пожалуй, все-таки воля богов, раз тебе вовремя подвернулись эти пастухи, – невозмутимо заметил он вслух. – А что тебе помешало после этого вернуться домой?

– Меня прогнали… Мама и бабушка сказали, чтоб я убиралась, раз их опозорила. Я пошла по дороге, и потом меня подобрали сурийские торговцы, в городе Зекта они меня продали, но я снова убежала и попросилась в услужение к торговцу из Ларвезы, потому что в Ларвезе нет рабства. Он сказал, что во славу Тавше куда-нибудь меня пристроит, и привез сюда, я уже полгода здесь живу.

– Как я понимаю, горсть олосохарского песка ты с собой захватить не догадалась?

– Нет, – Хеледика печально вздохнула.

Если песчаная ведьма хранит при себе мешочек с родным песком, она сохраняет способности к колдовству даже в чужих краях, вдали от пустыни. Можно было не спрашивать, и так все ясно.

– Скажи, Хеледика, ты не заметила в Принихуме чего-нибудь странного, нехорошего?

– Да! – она вскинула голову, и по-кошачьи круглые глаза с приподнятыми к вискам уголками пугливо блеснули в свете китонской лампы. – Здесь есть что-то притаившееся, оно не живое и не мертвое… Я не знаю, что это.

– Давно это появилось?

– Было всегда… Я просила того торговца не оставлять меня в этих местах, но он сказал, что ему надоело со мной возиться.

Стало быть, оно присутствует здесь уже с полгода, не меньше.

Хозяйка «Золотого окорока» заглянула к Суно через четверть часа после того, как Хеледика, забрав поднос с кастрюлькой и чашками, убежала на кухню.

– Не досадила вам эта девчонка?

– Ничуть, – заверил Орвехт. – Шоколад она сварила весьма недурной.

– На нее всегда жалуются. Задумывается о своем, еле шевелится, угодить не умеет. Кадаху и Тавше угодно людское милосердие, а то я бы ее пришибла.

Суно про себя усмехнулся: великое счастье, и не только для Хеледики, что в Мезре почитают светлых богов, а не кого-нибудь другого. Страшно подумать, что мог бы учинить в противном случае здешний народ.

Появилось ощущение, что ему только что подсунули – на вот, на, держи! – еще один кусочек мозаики.

Ночью магу мешала спать кусачая мошкара, на которую он не хотел тратить силы – вдруг пригодятся на что посущественнее, и доносившиеся снаружи шорохи, всхлипы вперемежку с хихиканьем, дробный топоток, словно кто-то бегал по стенам гостиницы. Гнупи балуют. Черноголовый народец. Нехитрое дело для опытного экзорциста, но он не стал срываться с кровати и изгонять из «Золотого окорока» этих мелких пакостников. Придержим козырь. Суно догадывался, что произойдет завтра утром, или вечером, или через день, но непременно произойдет – а если нет, то ничего он в этой жизни не смыслит.

После завтрака он отправился прогуляться и порасспрашивать кого придется о старинных рукописях и книгах: не завалялось ли что-нибудь на чердаке, не желаете ли продать? Большинство принихумцев смотрело на гостя города, как из амбразуры, но все же с ним разговаривали, на вопросы отвечали. Это ведь светлейший маг и не всучить какую-нибудь дорогостоящую ерундовину пытается, а, напротив, покупает. С таким можно перекинуться словечком.

В сравнении со здешними жителями, рослыми, плечистыми, мужественно суровыми, Орвехт выглядел едва ли не тщедушным и по-столичному мягкотелым. Их мнение на сей счет его не волновало. Его волновало, что за дрянь здесь творится. Словно между землей и небом воздвиглись могильным склепом незримые костяные своды (именно из такой же кости, как тот нож, которым убили Джамо Фрелдона), заживо хороня обитателей Мезры, которые покамест ничего не замечают.

Он приобрел два любопытных манускрипта, которые сразу отправил по специальному волшебному каналу прямиком в библиотеку Светлейшей Ложи. Хоть какой-то прок от этой прогулки.

Получил мыслевесть от Шеро: Тоба Доргехта задержали в Аленде, тот производит впечатление полоумного – блуждающий взгляд, разжиженная память, откуда и зачем приехал, не помнит. Причастен ли он к убийству Джамо, выяснить пока не удалось. Молодых дознавателей тоже об этом известили. Шеро был недоволен, поскольку ожидал результата и надеялся на Орвехта, но тот смог ему поведать разве что о своих ощущениях.

Дойдя до конца окраинной улицы с двухэтажными домами, которые выглядели почти новенькими благодаря контрасту темных балок и светлой штукатурки, он увидел впереди заброшенное строение, не то ферму, не то мануфактуру, в окружении раскидистых деревьев, окутанных нежнейшей зеленой дымкой. Суно с удовольствием вдохнул аромат распустившейся листвы и уловил еще один запах – птичий, слегка гнилостный, несущий намек на угрозу.

– Сыграем, волшебник? – осведомился скрипучий голос. – Отгадай три загадки!

Крухутак сидел на ветке и глядел на пришельца сверху вниз. Помесь человека и птицы: тело худого мосластого мужчины, но вместо рук длинные серовато-черные крылья, сложенные домиком, бедра и ноги густо заросли перьями, ступни напоминают когтистые курьи лапы. Тощую шею венчала маленькая лысая головка. Глаза почти человеческие, а ниже – мощный клюв длиной с локоть, слегка загнутый на конце.

– Я не играю, – сухо возразил Суно.

– Я знаю, что тебе нужно. Все как есть расскажу – знамо дело, если правильно ответишь. Без меня не разведаешь, что тут за дела, концы глубоко запрятаны…

– Может, нет, может, да, – бросил маг равнодушно. – Какая тебе разница?

Разница для крухутака была еще какая. Судя по его виду, он недавно вышел из спячки и до сих пор не подкрепился.

– Ты постой, подумай, тут же такие дела, что надо вам, волшебникам, об этом узнать, а я знаю, я все знаю… или ты боишься не угадать, а? Так и скажи, что трусишь!

Маг только усмехнулся. Он давно уже не мальчик, чтобы ловиться на такие подначки. Получить, не сходя с места, исчерпывающий ответ – оно, кто бы спорил, заманчиво. Однако Орвехт не смог бы поручиться, что отгадает все три загадки. Его знания обширны, но не безграничны, а крухутак совсем не обязательно будет спрашивать о том, в чем собеседник компетентен. Наоборот, постарается не оставить никаких шансов, жрать-то мерзавцу хочется. Загадает о какой-нибудь козявке из северного болотно-озерного края, о которой Суно никогда не слышал и не читал, – и прощай, белый свет.

Он пошел обратно, не опасаясь нападения – представитель волшебного народца не может переступить через Условие, – но, услыхав позади шорох, развернулся и впился недобрым взглядом в птицечеловека, изготовившегося сняться с ветки.

– Нагадишь мне на голову – пеняй на себя. Кучка паленых перьев останется.

Крухутак прокурлыкал что-то протестующее – мол, его неправильно поняли – и печально сложил крылья, смирившись с поражением.

По Условию он не может доблануть клювом того, кто с ним не играл, но выкинуть какую-нибудь несмертельную грязную шутку – это всегда пожалуйста.

В «Золотой окорок» Суно вернулся за полдень, пообедал в трактире на первом этаже, поднялся к себе и нисколько не удивился, когда в дверь поскреблись, а потом в комнату деликатно проскользнула Хеледика.

– Господин маг, возьмите меня с собой! Пожалуйста… Я буду все для вас делать, во всем вас слушаться и научусь варить шоколад лучше всех, только заберите меня отсюда…

Можно себя поздравить, так и думал. Сначала Дирвен, теперь песчаная ведьмочка… Этак он скоро начнет благодетельствовать направо и налево, бездомных щенков и котят по канавам собирать, выпавших птенцов в гнезда подсаживать, а то и детенышей крухутаков… С другой стороны, Дирвен – это не досужая благотворительность, а ценное приобретение для Ложи. Девчонка, впрочем, тоже: выписать для нее мешочек песка из пустыни Олосохар (или лучше сразу целый мешок, чтоб имелся запас на всякий непредвиденный случай) – и та сможет колдовать по бытовой части, не черпая из Накопителя, что весьма хорошо. Заодно можно будет узнать от нее что-нибудь новое о жизни песчаных ведьм.

– Хеледика, прекрати хлюпать носом и послушай внимательно. Я тебя заберу в Аленду, в пансион для одаренных девиц при Магической Академии. Выучишься, станешь ведьмой на службе у Светлейшей Ложи.

Орвехт опасался, что она завизжит на радостях, но Хеледика только руками всплеснула, а ее глаза вспыхнули, как олосохарский песок в лучах солнца.

– Сейчас иди и занимайся своими обычными делами. Сначала я должен побеседовать на эту тему с хозяйкой. Иди, иди. Насчет нашего разговора помалкивай. Помни, что ты обещала во всем меня слушаться.

Дело обстоит не так просто, как ей мнится. Суно должен выпросить девчонку у нынешней опекунши, не разбудив никаких скверных подозрений на свой счет. Отроковицы не вызывали у него вожделения, и ему до сих пор нет-нет да и вспоминалась прекрасная лекарка из Молоны – чумазая, но все равно прекрасная, даже если она не похожа на совершенство, – однако Мезра есть Мезра. Кого-то в чем-то обвинить, уцепившись за вроде бы доказательство, – это здесь плевое дело, а уж дальше все займется, как сухостой от случайной искры.

В Мезре любят вершить беспощадную справедливость. Тоже неотъемлемая составляющая местных нравов. Поймать убийцу, насильника, совратителя, скотокрада и спалить живьем в сарае, или четвертовать, или разорвать лошадьми – это для здешнего народа самое славное развлечение. Все сразу: и претворение в жизнь потаенных жестоких наклонностей, и возможность ощутить свою несокрушимую правоту, и массовый праздник, когда все охвачены единым порывом, и очистительное потрясение – вот какой ужас, но не со мной, ох, не со мной, боги миловали. Если потом выяснится, что прикончили невиновного, свалят на тех же богов: не иначе, прогневал он их, пусть не этим, но чем-то другим, раз такая участь его постигла – и, стало быть, все равно получил по заслугам.

Хеледика никому в Принихуме даром не нужна, и хозяйка «Золотого окорока» не прочь сбыть ее с рук, да никто не берет, но если приезжего человека заподозрят в домогательствах к девчонке, на ее защиту поднимется весь городишко. Нет, не ради самой Хеледики, а ради сладкой забавы под названием «самосуд».

Чтобы забрать ее с собой, Суно надлежало действовать расчетливо и осторожно. Вечером он вновь поручил ей сварить шоколада, но угощать в этот раз не стал, зато громко похвалил – так, чтобы его слова достигли ушей хозяйки. Та как раз собиралась подкатиться к нему с разговором о черноголовом народце, который каждую ночь спать не дает, хорошо бы господин маг изгнал пакостников. Суно отреагировал благосклонно: и то верно, он тоже из-за них не выспался. И начал жаловаться на столичную прислугу – ветреную, невоспитанную, не способную сварить порцию сносного шоколада (мысленно попросив прощения у почтенной матушки Сименды, своей домоправительницы).

– Ваша маленькая помощница недурно варит шоколад, и девицы в вашем городе, как я заметил, примечательно благонравные, таких даже Аленда не испортит. Не подскажете, нельзя ли в Принихуме нанять служанку, которая поехала бы со мной в столицу?

Неизвестно, что сказала бы на это хозяйка гостиницы при другом раскладе, но сейчас она была перво-наперво заинтересована в изгнании гнупи. И девчонка ее раздражала: шоколад варить, может, и умеет, а в остальном дрянь – рассеянная, нерадивая, странноватая. Вслух этого не брякнула, не дура. Напротив, начала ее самым приторным образом нахваливать, и Суно опомниться не успел, как ему всучили Хеледику с уверениями, что ее-де столичная жизнь не избалует, какой была трудолюбивой мышкой, такой и останется.

После наступления темноты он при свете скрипучих масляных фонарей, окутанных шлейфами мошкары, трижды обошел вокруг гостиницы и сотворил манящие чары. Темнота была необязательным условием. Это чтобы коллеги-дознаватели из «Счастливого кухаря» или принихумские престарелые маги не увидели, чем он тут занимается. Инструкция, некогда вычитанная в старинной книге, предназначалась для экзорциста-одиночки, а работать в одиночку неприлично. То есть можно, если нет выбора, но это почти наверняка окончится провалом… а если нет, тогда вдвойне неприлично. Хозяйка гостиницы, подобно массе далеких от магических кругов обывателей, сих тонкостей не знала.

Повинуясь зову мага, из укромных щелей полез наружу волшебный народец. Дюжина уродливых человечков с длинными набрякшими носами и черной щетиной вместо волос, переходящей с головы на загривок, – гнупи. Два пузатых чворка с улиточьими рожками, они глотают потерянные монеты и мелкие украшения: что им досталось, то уже не найдешь, зато сам по себе чворк – ходячий клад, если знать, как с ним справиться. Снаяна, плывущая над землей, словно белесоватый дым, напоминающая то клок тумана, то прозрачную, как стекло, женскую статуэтку. Кто-то маленький и пугливый, похожий на ежа с человеческим личиком, по возвращении в Аленду надо бы заглянуть в энциклопедию, чтобы освежить память.

Точить с ними лясы Орвехт не собирался. Произнес формулу экзорцизма, подкрепленную бессловесным заклятием из той же книги, и приказал:

– Убирайтесь прочь!

Они так и брызнули врассыпную. Улепетывали со всех ног, словно боялись, что их поймают и вернут в «Золотой окорок». Как будто их не изгнали, а освободили… Несколько озадаченный таким эффектом, Суно вернулся к себе в комнату.

Ночь прошла спокойно, и наутро хозяйка подтвердила, что не возьмет с него плату за еду и проживание – вчера договорились, что таким образом она рассчитается с гостем за экзорцизм.

Хеледика, с сияющими глазами и туго заплетенной косой, сварила ему полную кастрюльку шоколада, и после завтрака Орвехт повел ее в лавку. Мешковатое темное платье, грязное и местами залатанное, никуда не годилось, а ничего другого у нее не было. Суно по зрелом размышлении решил, что лучше купить ей мальчишескую одежду – штаны, рубашку, куртку и, само собой, ботинки по размеру взамен рваных растоптанных башмаков с хозяйской ножищи. Что здесь творится и во что они могут влипнуть дальше, неизвестно, поэтому одежда и обувь должны быть удобными, на все случаи жизни.

Они влипнут, это Суно чувствовал. Невидимая тень, нависающая над Мезрой, как будто уплотнилась и опустилась ниже. Словно медленно закрывается выход из ловушки… И в запахе булочек из пекарни, и в аромате цветущих в палисадниках примул и крокусов, и в крепком духе навозной кучи посреди улицы Орвехту мерещилась вкрадчивая вонь гниющей мертвечины.

Подумалось, что волшебный народец тут, пожалуй, ни при чем. Волшебный народец тоже чует неладное, он и рад бы отсюда сбежать, как те вчерашние, которых Суно выставил из «Золотого окорока». Тень, или костяные своды, или чем оно является на самом деле – это что-то нездешнее, пришлое… Всесторонне обдумать эту мысль Суно так и не дали.

– Коллега Орвехт!

Чевальд, обычно обстоятельный и сдержанный, даже чересчур для своих лет, стремительно шагал по улице, размахивая руками, и еще на ходу пытался что-то объяснять. Его округлое смугловатое лицо побледнело, темные глаза словно силились выпрыгнуть из орбит, чтобы вперед хозяина доскакать до Орвехта, который, уж конечно, все знает и с чем угодно разберется.

– Чевальд, что случилось?

– Клойсим!.. – отчаянно выдохнул молодой маг. – Крухутак…

Клойсим, убежденный в том, что окружающие никак не хотят оценить его по заслугам, но если он чуть-чуть поднатужится, то непременно оценят, попался на ту самую удочку, мимо которой вчера прошел, не соблазнившись, Суно Орвехт. Решил сыграть с крухутаком в три загадки и получить ответ на вопрос, что за мутные дела творятся в Мезре.

Сыграл. Его нашли на задворках «Счастливого кухаря». Голова расколота, лужей растеклась кровь, на искаженном лице застыла обиженно-недоуменная гримаса.

– Мозгов ни капли не осталось, – поглядев на подошедшего старшего коллегу, потерянно вымолвил Тимонехт, самый молодой из дознавателей.

Суно едва не обронил вслух, что у Клойсима их и при жизни было негусто.

Злополучного игрока надлежало похоронить, а крухутака он убьет, если встретит. Впрочем, насытившаяся пернатая тварь до отъезда магов, скорее всего, постарается где-нибудь отсидеться, этим плотоядным всезнайкам хитроумия не занимать.

Семья Клойсима чтила Кадаха, который заповедовал плоть усопших отдавать земле, и мальчишку из гостиницы отправили искать кладбищенского сторожа.

– А это кто? – шепотом спросил Тимонехт, покосившись на Хеледику.

Та молча стояла рядом, в новых штанах и подростковой курточке, синей со светло-голубым воротником и похожими на лазурные леденцы пуговицами. Через плечо переброшена толстая коса песочного цвета.

– Ведьма, – коротко пояснил Орвехт. – Поедет с нами в Аленду.

– Песчаная, – смерив ее внимательным взглядом, блеснул эрудицией Чевальд.

– Только песка у меня с собой нет, – нерешительно поддержала разговор девушка.

– Как же ты сюда попала, в такую даль от Олосохара?

– Ну, так сложилось… Я жила в «Золотом окороке», там было очень страшно… – она передернула хрупкими плечиками.

– Чего же там, в гостинице, страшного? – покровительственно поинтересовался Тимонехт.

– Страшно – и все, и просто ужасно было это терпеть… Особенно хозяйкина шкатулка для украшений.

Покойный муженек подарил на свадьбу: «точь-в-точь как я попросила, привез для нее что надо и заказал у лучшего мастера в Аньоне», – припомнил Суно рассказ хозяйки.

– Что представляет собой эта шкатулка? – спросил он резким тоном – не потому, что рассердился на их болтовню, а от поднявшегося предчувствия.

– Она сделана из настоящего черепа, только не человеческого…

– Из черепа китони, – заключил Орвехт.

Городскому водопроводу Эдмар обрадовался, как ребенок. Правда, тут же скис, когда узнал, что даже в столичные дома приходит самотеком только холодная вода.

– А ты хотел, чтобы тебе прямо из крана горячая водичка текла? – осведомилась Зинта.

– Это было бы неплохо.

– А может, еще и молока или киселя тебе надо из водопроводного крана?

Раньше за ней такого не водилось. Да попробуй она что-нибудь в этом роде сказануть Улгеру, тот страдал бы целую восьмицу, и она с ним за компанию, потому что ее бы совесть заела. Эдмар первый начал. Зинта вначале молча сердилась, потом спросила:

– Вот почему ты все время насмешничаешь? Такое поведение доброжителя не красит.

– Потому что иначе я здесь рехнусь. Нужен вам рехнувшийся маг? – Он скроил страдальческую гримасу, но не такую, как у Улгера в его черные моменты, а скорее уморительную. – И какого демона я очутился в этой заднице…

– Как ты смеешь так говорить! – возмутилась Зинта. – Это не задница, а твоя истинная родина!

– Вот и я о том же.

– Мне сдается, у тебя такая натура, – заметила она, помолчав. – И я постараюсь не придираться, а принимать тебя таким, как ты есть. Конечно, если не будешь переходить границы.

– Я тебя тоже, – пообещал Эдмар.

Незаметно для себя Зинта подхватила его тон, и теперь они общались в этом духе не то чтобы всегда, но довольно часто.

Улгер Граско, поглядев и послушав, сбежал от них. Эдмар ему решительно не понравился. Разумеется, это был не повод, чтобы отказаться от уже оформленной опеки, ведь за юного мага-возвратника деньги платят, поэтому глава семейства просто поселился на стороне, вроде бы у какой-то доброй булочницы. Ежемесячное пособие договорились делить по-честному: две трети Зинте с Эдмаром, одна Улгеру. Тот сказал, что в столице наверняка найдет применение своим нераскрытым способностям и тех, кто эти способности оценит. Зинта искренне пожелала ему удачи. Пусть теперь булочница об Улгере заботится.

Она сняла дешевую меблированную квартиру на улице Ранних Луковиц. Две небольшие комнаты и ванная с уборной, в конце общего коридора кухня для жильцов всего этажа.

Эдмар заявил, что застрелится, если у них не будет ванной. Зинта с торжеством объяснила, что «застрелиться» угрожают комедийные персонажи в театре, так как это способ слишком сложный и не сулящий успеха: изрядную изобретательность надо проявить, чтобы убить себя из ружья или самострела.

– Тогда не застрелюсь. Пистолета у меня с собой нет, бластера тоже. Была в кармане плитка шоколада, и та куда-то подевалась.

– Уничтожила я твой шоколад, – отрезала Зинта. – И никогда больше о нем не вспоминай.

Ее охватила неловкость. Да ну, никто ведь не знает о том, что она нарушила запрет… Изничтожила вредную сласть – и все тут, а каким способом, не важно.

– Понравилось? – ухмыльнулся Эдмар.

Вот же паршивец, догадался.

– С чего ты взял, что я его съела?

– У тебя на лице написано.

– Ну, допустим… Я призывала силу Тавше, а после этого лекарь себя чувствует, как выжатая тряпка, и должен поскорее подкрепиться. Я тебе об этом уже говорила.

– Тавше с тобой, Зинта, мне ведь не жалко. Меня другое загоняет в ступор. Ладно, ваши доброжители в своей трогательной простоте верят, что шоколад – нехорошая пакость, но ты-то лекарь, ты должна знать, что это не яд и не дурман, а полезный питательный продукт. Разве нет?

– Шоколад зло, потому что доставляет человеку незаслуженное удовольствие, – припомнив поучения из брошюры «Как не стать поедателем шоколада», возразила Зинта. – Удовольствие должно проистекать от той пользы, которую доброжитель приносит другим доброжителям и всему обществу в целом, а не от того, что частицы мерзкого шоколада вызывают телесную реакцию, заставляющую человека испытывать радость и чувство уюта. Шоколад препятствует самовоспитанию, манит в темный лес индивидуализма. Поедание шоколада – это проявление преступной любви к самому себе. Каждый доброжитель знает, что любить надо не себя, а коллектив, и ты тоже этому научишься.

– Хочу домой, – вымолвил Эдмар, несчастно зажмурившись.

– Ты и так дома.

Хвала Тавше, его шевелюру удалось отмыть от краски еще в Сумоле перед отъездом, а то мудрено представить, чем могла бы закончиться первая же прогулка Эдмара по столице. То есть представить-то как раз нетрудно: или примут за индивидуалиста-самолюбца и от души поколотят, или примут за демонское отродье и забьют насмерть, если не испугаются, потому что не бывает у доброжителей пурпурных волос. Опять же хвала Тавше, он эти доводы принял к сведению и безропотно согласился на несколько последовательных головомоек до победного результата.

Естественный цвет его волос оказался темно-коричневым, словно запретный шоколад или дорогая древесина. Эдмар рассказал, что в детстве был блондином, как все родственники по отцовской линии, но ему хотелось быть похожим на маму, она темноволосая, и четыре года назад его шевелюра сама собой поменяла цвет.

Чтобы уломать его на стрижку, пришлось объяснять, что за длинные распущенные волосы парня в городе застыдят, забросают гнилыми овощами, а то и вовсе побьют, а ей потом лечить. Эдмар согласился обрезать свою красоту до плеч, не короче, и чтобы челка в точности такая, как он скажет. Зинта уже поняла: он из тех, кому нужно во что бы то ни стало выглядеть привлекательно.

Маги-ученики в течение всего времени, кроме каникул, жили при школе, но для возвратников делалось исключение: месяц вместе с однокашниками – месяц в приемной семье, то здесь, то там, чтобы иномирец поскорее набрался житейского опыта и освоился. Близился конец учебного года, и было решено, что Эдмар начнет заниматься с осени, а пока должен ходить в библиотеку при Доброй Магической Коллегии и прилежно читать все, что велит куратор. И заодно знакомиться с молонской жизнью во всех ее проявлениях.

Он и знакомился. Медный бак для нагрева воды, установленный в ванной над печкой, Зинту сильно обрадовал – это же королевская роскошь, в Апне у них с Улгером ничего подобного не было, воду грели в кастрюлях на кухонной плите, – а на Эдмара произвел неизгладимое впечатление обратного характера.

– Жуть… Значит, нужно напихать в эту дверцу угля и потом еще ждать демоны знают сколько? Варвары вы несчастные…

– Не обзывайся, – обиделась за свой мир Зинта.

– А с помощью магии нельзя эту штуку разогреть? Я могу попробовать, немного тренировался, хотя специально этому учить меня не стали.

Его артистически живое худощавое лицо на миг омрачилось, после чего Эдмар уставился на медный бак с интересом, не сулящим баку ничего хорошего.

– И думать об этом не смей! – всполошилась Зинта. – Вспомни, что тебе говорил добрый куратор. Пока не закончишь учебу, тебе нельзя пользоваться магией иначе как под руководством наставников. А с баком и вовсе шутки плохи: если переусердствуешь, он может взорваться. Если мы разнесем полдома, нас отсюда вышвырнут на улицу.

– Если мы разнесем полдома, мы сами отсюда уйдем, – успокоил ее Эдмар, но все же пообещал, что экспериментировать с баком не будет.

Потом его мысли приняли другое направление.

– И мы должны сами всем этим заниматься – таскать уголь, греть воду, убирать грязь, готовить? Свихнуться недолго от такой жизни.

– Обычая жизнь, бывает хуже. У вас дома кто этим занимался – твоя мама? Или у вас была прислуга?

– У нас этим занимаются бытовые автоматы. Помнишь, я тебе рассказывал: механические штуковины, способные делать всякие полезные вещи. А насчет прислуги – это мысль… Мы ведь можем кого-нибудь нанять?

– Не можем, – отрезала Зинта. – У нас на это денег не хватит.

– Разве тебе мало платят?

– Сколько положено, столько и платят. В Молоне нет недостатка в лекарях, особенно в столице, а расценки на нашу помощь установлены Палатой Попечителей. Да я и не стала бы брать лишнее. Голодать не будем, но на прислугу не наскребем.

– Я тоже найду себе заработок. Раз я маг…

– Опять забыл о том, что до тех пор, пока тебя не приняли в Добрую Магическую Коллегию, ты не имеешь права на самостоятельную практику? Тебя за это сурово накажут, и думать забудь. Что ты еще умеешь?

– Управлять аэрокаром. Ломать компьютерные программы и все в этом роде. Драться без оружия и на ножах, несколько лет занимался, наставники меня хвалили. О, может, вот это? На первое время пойду в охранники…

– Не годится, – вздохнула Зинта. – У добрых охранников своя гильдия, и ученика-мага туда не возьмут, не по правилам. А то, что ты обучен драться, очень хорошо. Паяна – большой город, тут есть не только доброжители, иногда и зложители попадаются, хотя их, конечно, не очень много. Есть плохие места, где молодым женщинам и парням вроде тебя лучше не появляться. Добрые власти борются с пороками, но никак не могут истребить их до конца.

– Что это за места?

– Окрестности порта. Жженое предместье – там живут те, кого за скверное поведение выселили из Паяны. Барахольные кварталы – там всякие заведения для иностранцев, наши доброжители туда не пойдут, а заграничный народ платит за тамошние развлечения, и государственной казне с этого прибыток. Я-то могу ходить где угодно, меня не тронут, чтобы не прогневать Тавше, а тебе стоит поберечься.

– Посмотрим… – задумчиво щурясь из-под челки, протянул Эдмар и сразу же сменил тему: – Я еще рисовать умею. Это сойдет?

– Тоже нет. У добрых художников своя гильдия, и чтобы тебе разрешили зарабатывать рисованием, нужно туда вступить, после того как пройдешь обучение и сдашь экзамены. Иначе тебя осудят и заставят заплатить штраф.

– Как у вас тут все по-доброму устроено… – сумрачно процедил Эдмар.

По счастью, он был не из тех, для кого уныние – родная стихия. Зинта видела, что он находится в подавленном состоянии, но вместо жалоб он изощрялся в иронических комментариях. Больше всего доставалось медному баку в ванной. Зинта не возражала: пусть ехидничает сколько влезет, лишь бы не пробовал греть воду с помощью магии. Эдмар, видимо, и сам понимал, что может с этим напортачить, и воздерживался от рискованных опытов.

– Ты никогда раньше не жил в таких условиях?

– Не поверишь, но жил, целых две недели. Неделя – это на день меньше, чем ваша восьмица. У нас есть Земля-Парк – планета с городами-музеями для путешественников, там все устроено по старинке. Моя тетя Софья там работает. В ближайшие каникулы я опять туда собирался… Там это было развлечение, которое может закончиться в любой момент, как я пожелаю, а здесь – полный крантец. Ничего, на прислугу я все-таки заработаю, вот увидишь. Только сначала руку приведу в порядок.

С магией самоисцеления дела у него обстояли неплохо: оставшиеся после ожога рубцы начали понемногу разглаживаться, уступая место здоровой коже.

– Как ты собрался зарабатывать, если ни в охранники, ни в художники тебя не возьмут, а в мусорщики сам не пойдешь?

– Есть еще одно ремесло, которым я владею, – он загадочно подмигнул из-под челки, но вдаваться в дальнейшие объяснения не стал.

– Надеюсь, ты не воровать собираешься? – насторожилась Зинта. – Только этого не хватало!

– Не воровать, не бойся. Вполне себе приличное ремесло, востребованное определенной частью доброго населения. А мама еще говорила, что я дурака валяю…

Ничего больше Зинта от него не добилась. Ей и без прислуги было хорошо. В отличие от Эдмара, тоскующего по своему прежнему миру, она радовалась переменам, все вокруг казалось ей волшебно притягательным: и широкие многолюдные улицы с домами в несколько этажей, и крытые разноцветной черепицей башни в центре Паяны – красота неописуемая, и новая квартира с блеклыми кремово-зелеными узорами на обоях, с подержанной, но чистенькой мебелью, с таким замечательным медным баком для нагрева воды!

Их осталось четверо: Суно, Чевальд, Джефройм и Хеледика. Девчонка была до сих пор жива только потому, что хвостиком следовала за Орвехтом и беспрекословно выполняла все его команды – понимала с полуслова, а порой и жеста хватало. Они укрылись в старой часовне Кадаха Радетеля в рощице меж двух пастбищ и смахивали то ли на дезертиров из разгромленной армии, то ли на беженцев, еле сумевших спастись от пожара или наводнения. Оборванные, грязные, в запекшихся ссадинах.

Часовня пока выдерживала напор нежити, и амулеты у посланцев Ложи были мощные, иначе вряд ли удалось бы уйти из города. На магию ни у кого не осталось сил, а кормильца, чтобы зачерпнуть из Накопителя, с ними не было. Вдобавок не приходилось сомневаться, что обложившая их со всех сторон нежить уже подмяла под себя здешний Накопитель и сама оттуда тянет.

Небо заволокло мутным водянисто-коричневым туманом, солнце маячило сквозь это марево умирающим светляком, и хотя оно висело высоко, внизу царили сумерки. Впрочем, вовсе это не туман, а призрачные костяные своды. Гигантский череп китони, накрывший Принихум вместе с окрестностями… Гм, в худшем случае – всю Мезру.

Моментами Орвехту хотелось ругаться до белого каления: что же вы, жабьи дети, натворили?! Но тщетным сквернословием делу не поможешь, да и жабьих детей, виновных в этом светопреставлении, рядом не было. Они уже заплатили последнюю цену за свою дурость. Суно подозревал, что на много шабов вокруг не сыскать ни одного живого человека. Уцелели только трое магов из Аленды и песчаная ведьма.

Катавасия началась вскоре после похорон Клойсима. Если точнее, во время поминальной трапезы, устроенной в «Счастливом кухаре». Хозяина заведения, по обычаю севшего за стол вместе с опечаленными постояльцами, дернула нелегкая принести свой любимый кубок.

Хозяин оказался из ветеранов Светлейшего войска, и была у него заветная вещица, память о победе над Китоном: оправленная в трофейное серебро трофейная же костяная чаша.

Едва увидев на столе эту, с позволения сказать, посудину, Суно почуял, что дело плохо, полная отхожая яма, как говорят деревенские жители, и начал спешно плести блокирующее заклятие, не обращая внимания на озадаченные взгляды молодых коллег. Он им потом все объяснит, главное было – успеть, счет шел на мгновения…

Он не успел.

Из хозяйского кубка, наполненного поминальным белым вином «Роса скорби», как будто выпорхнуло облачко мошкары. Или костной муки, или коричневато-белесой пыли, но больше оно походило на мошкару, потому что заунывно зудело. Еле слышный безнадежно тоскливый звук ощущался где-то на грани восприятия, и при желании можно было все списать на «померещилось» или «голову напекло».

Хозяин оторопело уставился на эту дрянь, а в следующий момент «мошкара» облепила его ползучим покровом, и он сразу начал съеживаться и усыхать, словно время для него неимоверно ускорилось. Сперва он кричал отчаянно и басовито, потом ныл старческим фальцетом и, наконец, умолк, превратившись в скрюченную мумию, которая выглядела точь-в-точь как труп Джамо Фрелдона, убитого в Аленде.

«Мошкара», которая на глазах множилась, набросилась на остальных людей. Орвехт закончил с заклятием, но было поздно: миновал тот момент, когда еще можно было загнать эту напасть обратно в кубок, сделанный из черепа китони и оправленный в потемневшее серебро, добытое в западных отрогах Унского хребта.

Какофония воплей, стонов и всхлипов рвала барабанные перепонки. Остро пахло гниющей плотью, теперь это было отнюдь не наваждение.

Дознаватели, соединив усилия, установили круговую защиту.

– Коллеги, нужна подпитка! – крикнул Суно местным магам, тоже приглашенным на поминки.

Двое пожилых кормильцев даже не посмотрели в его сторону. С ними творилось что-то неладное, как будто они ничего вокруг не видели и не слышали. И они, вне всяких сомнений, вовсю тянули из Накопителя, вот только куда же все это уходило… Вскоре Суно понял – куда, и это едва не стоило ему позорной утраты самообладания. Принихумские кормильцы питали драгоценной силой нежить, которая, словно наведавшийся в гости кладбищенский туман, уже оккупировала весь зал «Счастливого кухаря».

Их отечные морщинистые лица застыли, глаза остекленели – ни разума, ни воли там и с чайную ложку не наберется. «Мошкара» обволакивала их, но не трогала: зачем же губить кормушку? Она продолжала разбухать, как на дрожжах, на полу валялись ссохшиеся трупы и опрокинутые стулья, скатерти на сдвинутых столах были заляпаны вином, пивом, соусом, а снедь на блюдах и в кастрюльках выглядела прокисшей. Такой запечаталась в памяти у Суно эта картинка, перед тем как они тесно сбитой группой вывалились из трактира наружу.

Мешочек с костяным обломком Орвехт вытащил из кармана и отшвырнул от себя подальше, сопроводив это действие отсекающим заклятием. То же самое он велел сделать Чевальду, у которого хранился нож. Пусть исследования показали, что магии в этом предмете после убийства Фрелдона не осталось, лучше поберечься.

Вначале Суно собирался кровь из носу совершить экзорцизм, лишь бы сил хватило, но скоро стало ясно, что в этом нет никакого смысла: что толку возиться со «Счастливым кухарем», если то же самое творится по всей улице? И на соседних улицах, и дальше… Бедствие охватило весь городок.

Группа столичных магов держала оборону. От прибившейся к ним девчонки пользы в этом деле не было, зато она и не мешала. Глаза испуганно распахнуты, губы побелели, но ни визга, ни лишней суеты. Вот молодчина, таких спасать не трудно, мельком подумалось Орвехту.

Первым они потеряли Тимонехта. Тот бросился к женщине, которая выскочила в палисадник с ребенком на руках и, срывая голос, звала на помощь. Перемахнув через невысокую ограду, парень заклинанием заставил отпрянуть вытекавшую из окна «мошкару» – при дневном свете эта жуть казалась дымно-коричневатой, словно сам воздух пошел грязными пятнами, – подхватил горожанку, у которой ноги от ужаса подгибались, и потащил к калитке, но тут из окон и дверей дома целыми тучами хлынула клубящаяся дрянь.

Всех троих словно облепил рой растревоженных пчел или всколыхнувшаяся масса пыли, а потом на дорожке с аккуратным бордюром из желтых и розовых кирпичей осталась куча одежды и обтянутые высохшей кожей скелеты – два побольше, один поменьше. Брошенные магами заклятия особого действия не возымели: пылевой студень, пахнущий гнилыми костями, в ответ на это едва содрогнулся – и никакой другой реакции.

– Не пытайтесь кого-то здесь выручить, – устало посоветовал Орвехт. – Ничего не получится, и сами пропадете, как Тимонехт, добрых ему посмертных путей.

– Почему? – искоса глянув на старшего мага, спросил Джефройм, изящный и неравнодушный к моде, но при этом вдумчивый юноша из аристократического семейства.

– Потому что жители Мезры сами навлекли на себя беду, это их проклятье. Нежить атакует нас не слишком рьяно лишь потому, что мы здесь чужие, так что у нас есть шанс выбраться. Но вытащить отсюда никого из местных не сможем, если попытаемся – погибнем сами. Вы уже видели, как это происходит.

– А как же она? – Чевальд кивком указал на Хеледику.

– Она тоже здесь чужая, за полгода не стала в Принихуме своей, иначе я бы ломаной полушки не дал за ее жизнь.

– Но в чем дело-то? – поинтересовался угловатый долговязый Кеванд, всегда ходивший с таким выражением лица, словно то ли зуб у него разнылся, то ли неразрешимые вечные вопросы одолевают.

– В дурости человеческой. Как обычно.

Умерших надлежит предавать погребению – в согласии с их пожеланиями, или по обычаю, или, за неимением выбора, любым пристойным способом. Либо, если ты ничего не в силах сделать, просто пройди мимо, попросив прощения у духа и пожелав ему добрых посмертных путей. Глумление над мертвецами чревато неприятностями: вдруг дух все еще находится поблизости и ему твои действия не понравятся? Это все равно что мучить собаку: возможно, она незлая, забитая и попросту убежит, а возможно, так тебя цапнет, что до конца жизни будешь маяться. Или не сразу цапнет, а подстережет через месяц-другой, когда ты уже и думать об этом забудешь. Духи умерших не хуже злопамятных псов способны ждать своего часа.

Солдаты Светлейшего войска, разгромившего армию Китона, не омрачали свой триумф такими соображениями. С чего у них пошла мода на черепа китони, можно только строить догадки, хотя хорошо бы выяснить доподлинно, это Орвехт взял на заметку. Эта мода была не то чтобы повальной, но, как можно судить по вскрывшимся последствиям, достаточно массовой. Одни отрезали головы убитых врагов и вываривали в походных котлах черепа – на добрую память о своей крутизне и победоносно завершившейся военно-просветительской миссии. Другие не порицали их и не сдавали начальству, которое наверняка тем же самым занималось. Из черепов китони делали кубки, чаши, плевательницы… Еще шкатулки женам и невестам, те сами выпрашивали такие подарки. Из других костей мастерили поделки помельче, вроде ножа, которым был убит Джамо Фрелдон.

И ведь Светлейшая Ложа об этом не знала. Прошляпили.

Оскорбленные духи китони последовали за своими останками. Этого можно было избежать, если бы над трофейными костями провели необходимые магические ритуалы. Но обряд, отсылающий духа прочь, стоит недешево, и вдобавок владелец трофея должен оплатить разрешение, которое выдадут не всякому: как говорится в народе, что дозволено генералу, то не дозволено капралу.

В столице и окрестных землях Светлейшая Ложа регулярно проводила проверки на предмет незаконного хранения вещей такого рода. В провинциях эти проверки тоже должны были проводиться в установленные законом сроки… Но поскольку в Мезре пресловутые трофеи имелись едва ли не в каждом пятом-шестом доме, местные маги предпочитали не ссориться с обществом, а брать взятки и отправлять в Аленду сфальсифицированные отчеты.

– Доигрались, – угрюмо и сухо заключил Суно. – Приезжие, быть может, сумеют унести отсюда ноги, а местное население обречено. Мезра превратится в обширное кладбище, и вновь селиться здесь можно будет не раньше чем через несколько лет – в лучшем случае.

– Вы думаете, вся Мезра? – произнес побледневший Кеванд.

– Скорее всего. В здешних поселениях одни и те же специфические нравы, Принихум – типичный мезрийский город. Поэтому, коллеги, я бы не надеялся на то, что, если мы отойдем от него на несколько шабов, над нами вновь засияет солнышко и вся нежить останется позади.

Солнце над ними и сейчас сияло, но потерянно и тускло. Орвехт и его спутники укрылись в заброшенном сарае, очертив снаружи защитный круг. Торчавшие возле порога травинки отбрасывали слабые тени, как в облачную погоду или при частичном затмении. Все стихло, и в накрытом недоброй тенью Принихуме царила мертвая тишина, словно никого там не осталось – ни людей, ни животных, ни птиц.

– Война ведь давно была, – Чевальд говорил шепотом, как будто опасаясь потревожить эту тишину. – Почему только теперь?

– Очевидно, потому, что некоторое время назад нарушилось мировое равновесие, – с легкой досадой отозвался Суно. – Колебания уже затухают, но вот же не обошлось без катастрофы…

– А что за нарушение? – Несмотря на аховую ситуацию, в глазах молодого мага мелькнул проблеск любопытства.

– Неизвестно, – Орвехт устало махнул рукой – мол, какая разница. – Гипотез несколько, мнения разделились, как обычно.

– Может быть… – встрепенулся Кеванд.

– Нет, не может, – окоротил его старший коллега, отлично знавший, какими странными идеями этот молодой человек увлекается. – Мировое равновесие не имеет ничего общего с бредовыми умствованиями о том, что все, мол, зиждется на балансе добра и зла, и если в одном конце города кто-то пригрел бездомную сиротку, в другом конце непременно нужно обобрать прохожего, да желательно еще и навалять ему, иначе мир покатится в тартарары. Это все беллетристика… Гм, в высшей степени приятная и полезная для тех, кто кормится, обирая прохожих. Истинное магическое равновесие – это просто-напросто соотношение всевозможных сил, больших и малых, имеющих имена и безымянных. Если нечто, скажем так, увесистое в магическом плане вторгнется в наш мир извне, или, напротив, безвозвратно уйдет за его пределы, или по какой-то причине рывком сменит свое местоположение, произойдет магическое возмущение, сотрясение слоев реальности. Бросьте камень в пруд – по его поверхности побегут круги, вода выплеснется на берег, но постепенно волнение сойдет на нет. Здесь то же самое, и все вы, кроме Хеледики, об этом знаете из базового курса онтологии, – Суно искривил пересохший рот в усмешке. – Я надеюсь, что знаете… Некоторое время назад где-то в Сонхи произошло что-то в этом роде, и пробуждение здешней трофейной нежити, которая до сей поры пребывала в дремотном состоянии, – одно из последствий возникшего возмущения.

Эта небольшая лекция, прочитанная академическим тоном, помогла успокоить нервы и самому Орвехту, и его слушателям. Ясно было, что в сарае не отсидишься, из Принихума надо выбираться.

Они двинулись к западной оконечности вымершего городка, и сначала вокруг было тихо, никакого шевеления на залитых печальным коричневатым светом улицах, но потом началось преследование. Из окон домов медленно, словно бы неохотно выползали облака зародившейся из костного праха неживой «мошкары», плыли попутным курсом, как будто раздумывая, атаковать или нет.

Добротные постройки сияли чистенькой светлой штукатуркой. На брусчатых тротуарах лежали мумифицированные тела. Кое-где попадались трупы лошадей, такие же ссохшиеся. Ветер колыхал в распахнутом окне громадную, как парус, тюлевую занавеску. Вещи были в полном порядке, тление их не тронуло, и растения вроде бы не собирались чахнуть, а продукты в одночасье испортились – возле распахнутых дверей лавок ощущался запах гниющей еды.

Впрочем, Суно и без него не рискнул бы запасаться здесь продовольствием.

Кеванда одолевало чувство вины: за поведение солдат Светлейшего войска, за то, что сам он вовремя не догадался, в чем дело, за то, что не удержал беднягу Клойсима, когда тот отправился играть в загадки с крухутаком, – и демоны знают за что еще. Время от времени он пытался поговорить на эту тему с остальными, но Орвехт каждый раз его обрывал.

На них напали на окраине Принихума, возле скотного двора. Из-за ограды тянуло запахами навоза и скисшего молока, но не слышно было ни мычания коров, ни жужжания мух. Суно сделал знак остановиться. Шаркающие шаги, медлительный перестук копыт. Здесь выжил кто-то еще?.. Или дело совсем плохо?

Оказалось, совсем плохо. Это были маги-кормильцы, окутанные, словно грязноватыми кисейными мантиями, колышущейся «мошкарой», – не трупы, как остальное население несчастного городка, но вряд ли по-настоящему живые. За ними тащилось несколько мумифицированных коров – шатко переступающие костяки в обвислых шкурах, с мертвыми белыми глазами. Хвосты болтались, как веревки.

Алендийцы почти одновременно ударили по нежити заклятиями, в воздухе мелькнули бледные язычки пламени. Орвехт целил в кормильцев, но то, что хозяйничало в Принихуме, берегло их как зеницу ока: «мошкара» приняла удар на себя и обратилась в пепел. Образовавшуюся пустоту мигом заполнила новая туча клубящегося праха, трем старым магам с мутными стеклянными глазами ничего не сделалось.

Добраться до людей, защищенных чарами и амулетами, этот прах не смог, а дохлые коровы были слишком медлительны, чтобы представлять серьезную угрозу. Удалось сбежать от них. Кеванд опять завел речь о том, что мы-де сами во всем виноваты. Суно предупредил, что еще одно слово – и будешь выбираться отсюда самостоятельно, после этого парень заткнулся. И ведь способный маг, хорошие оценки получал, полный курс окончил… Но ему никогда раньше не доводилось влипать в такие переделки, а кураторы из Академии на умственные завихрения Кеванда смотрели сквозь пальцы: все равно ему работать в коллективе – коллеги, если что, присмотрят и одернут.

Уже на выходе из Принихума на них набросились взбесившиеся деревья. Вернее, древесный народец, то ли подчинившийся нежити, то ли вконец ошалевший от происходящего вокруг. Исхлестанные ветками, до крови исцарапанные, в порванной одежде, они кое-как вырвались, потеряв по дороге Кеванда. Тот был слишком погружен в размышления о всеобщей вине, и когда понадобилось по-звериному, на пределе, драться за свою жизнь, это его подвело.

Суно был уверен, что дело именно в этом, потому что даже Хеледика, не способная колдовать и физической силой уступавшая любому из спутников по меньшей мере вдвое, выбралась из треклятой аллеи орешника вместе с остальными, а Кеванда длинные цепкие ветви, обагренные кровью, оплели и превратили в истерзанный кусок мяса. Он сдался. «А вдруг мой враг имеет право так со мной поступить? И в самом деле ведь имеет, если задуматься…» – соображения такого рода его погубили, и Суно решил, что непременно напишет об этом официальную докладную бумагу руководству Академии. При условии, что выберется из Мезры живым.

К тому времени, как они увидели впереди рощицу с часовней Радетеля – красная черепичная крыша торчала шатром над нежно-зелеными кронами деревьев, обещая спасение, – стало ясно, что ситуация совсем скверная. В небе соткалась пугающая тускло-коричневая пелена, и простиралась она от горизонта до горизонта, без единого просвета.

Если в последние два-три года все, что окружало Зинту в Апне: дома, повозки, соседи, мостовые, городская лечебница, их с Улгером квартирка – напоминало сплошное желе, в котором она по горло увязла, да так, что скоро совсем потеряет способность двигаться, то здесь дела обстояли иначе. Она скользила по хитросплетениям обширной пестрой Паяны, словно в непрерывном танце, почти не чувствуя собственного веса.

Ага, конечно, куда как замечательно! Молонский доброжитель не должен рваться из маленького городка в столицу, не должен наслаждаться ощущением свободы, не должен с восторгом глазеть на все интересное. Надо приносить пользу обществу на том месте, которое досталось тебе по стечению обстоятельств либо по решению мудрых вышестоящих доброжителей, а что-то самовольно в своей жизни менять – неправильно, ничуть не лучше, чем предаваться поеданию шоколада. Зинта об этом знала, но все равно радовалась, что это она первая нашла Эдмара и в результате попала в Паяну. Наверное, она сильно испорченная, зато ей теперь хорошо.

Безнадежно испорченной она все-таки не была, поскольку Тавше не лишила ее своей милости. Зинта зарегистрировалась в доброй службе быстрой помощи и с утра до вечера или же с вечера до утра бродила по улицам, по первому зову бросаясь лечить тех, кто в этом нуждался. Чтобы не заблудиться, купила карту Паяны, которую носила в футляре на поясе. Одни пациенты честно платили ей за труды, другие, да простит их Милосердная, из бережливости отделывались грошами, третьим нечем было заплатить, и таких Зинта лечила бесплатно во славу Тавше.

Служба направила ее в бедняцкий район, и ежедневный прибыток был невелик, а сегодня и вовсе не повезло. «Зов боли» привел ее к двухэтажному дому за высокой оградой, который выглядел побогаче соседних построек, да только ничего там Зинте не светило, к несчастью и для нее, и для страждущего.

Один из тех редких случаев, когда лекарь под дланью Тавше не в силах помочь. Маг с перекошенным от боли ртом еще и обругал прибежавшую на зов лекарку. Хорошо, что не проклял. Он выглядел злобной и склочной личностью, ничего удивительного, что выискались зложители, захотевшие его отравить. Впрочем, Зинта тут же себя одернула: стыдно для доброжительницы такое думать.

Разглядывая по дороге домой железные завитушки на балконах, флюгера на крутых черепичных крышах, по большей части изображающие собак – считалось, что это угодно четверке великих псов, витрины лавок, наряды встречных дам, она вскоре избавилась от досады. Подумаешь, обругали. Вокруг столько чудесного – глаза разбегаются, а она будет переживать из-за чьей-то брани и уплывшего шанса заработать несколько серебряных монет?

Эдмар уже вернулся из библиотеки и, с ногами забравшись в кресло, обитое вытертым цветастым штофом, читал истрепанный учебник истории. На объемистом подлокотнике-валике стояла кружка с молоком. Он пристрастился к молоку, Зинта это одобряла: помогает залечивать кожу после ожога, вдобавок это лучше, чем хлестать всякую дрянь, до которой бывают охочи парни его возраста. Косая темная челка падала на глаза. Он уже спрашивал, нельзя ли хотя бы челку выкрасить, чтоб были вишневые, синие или фиолетовые пряди, красиво же будет… Про себя ужаснувшись, Зинта категорически сказала нет – «если не желаешь, чтобы тебе на улице нос расквасили и крашеные патлы откромсали, доброжителям это не понравится».

Кроме как испакостить собственные волосы, у него было еще два заветных желания: во-первых, вернуться в свой мир, во-вторых, до тех пор, пока не найден способ побега, нанять домработницу. Похоже, мальчишка всерьез настроился заработать на прислугу. Однажды поинтересовался, сможет ли Зинта его вылечить, если он подхватит какую-нибудь заразу: мол, это важно – «рабочий вопрос». Неужели и впрямь решился пойти в подмастерья к мусорщикам или золотарям? По крайней мере, услышав утвердительный ответ, он непонятно ухмыльнулся. После некоторого раздумья Зинта расшифровала выражение его лица как ироничную и чуточку горькую гримасу гордого существа, решившегося переступить через свою гордость ради достойной цели. Ну-ну, посмотрим, чем это закончится.

Она тоже налила себе молока и вздохнула, пристраиваясь на стуле у окна:

– Жалко, на пирожные денег не хватило.

– Погоди, еще поедим пирожных. И шоколада. Во что бы то ни стало выясню, где его тут продают из-под полы.

– Нигде не продают, еще чего не хватало!

– Существует же контрабанда, и должны быть отлаженные каналы сбыта…

– С этим злом борется добрый управитель портовой таможни. Я слышала, это суровый и ответственный доброжитель, мимо него ни один гнупи не прошмыгнет, ни один чворк не проползет, и все боятся его прогневать.

– Так, может, он и ведает подпольной торговлей?

– Постыдись возводить хулу на почтенных доброжителей!

– Да я не возвожу, просто высказываю предположения… – Эдмар обезоруживающе улыбнулся – этот паршивец умел обезоруживающе улыбаться – и перевел разговор на другую тему: – А что там были за пирожные?

– С корицей и кремом из взбитых сливок, я всего два раза такие ела. Если б я смогла вылечить того доброго мага, сегодня состоялся бы третий раз, и ты бы тоже попробовал эту вкуснятину.

– Ты – и не смогла кого-то вылечить?

– Ну да. Какие-то зложители его отравили, а он ведь маг, поэтому обыкновенное противоядие не поможет. Бывают яды, при соединении с которыми магическая сила пострадавшего порождает нерушимую привязку, от таких отравлений человека, лишенного магии, вылечить намного легче, чем волшебника.

Зинта говорила, глядя в окно на ползущий по улице Ранних Луковиц громоздкий экипаж с резными украшениями на крыше, и обернулась, когда Эдмар закашлялся.

Он поперхнулся молоком. На его новой пестровато-бежевой рубашке – хорошая рубашка, многие доброжители такие носят, а ему, извольте видеть, расцветка не понравилась! – белели капли и темнели мокрые пятна. Длинные глаза, обычно усмешливо сощуренные, потрясенно распахнулись, словно то, что он сейчас услышал от Зинты, поколебало все его прежние представления о мире.

Она сперва решила, что у него ум за разум зашел, надо было растолковать попроще.

– Так вот в чем дело… – хрипло произнес Эдмар, после чего снова закашлялся. – Помнишь, я тебе рассказывал про Марсию? Они оба маги – и Мар, и ее отец.

– Если б ты об этом сразу сказал, я бы тоже сразу все выложила. Постой… Неужели у вас о таких вещах не знают?

– Представь себе, нет. В нашем мире маги – большая редкость.

– Чтобы вылечить девочку, нужно приготовить противоядие из магических ингредиентов. Не знаю из каких, это надо спрашивать у добрых магов. И не только, еще необходимо сплести заклинание, высвобождающее из телесного капкана пойманное и мнимо оживленное отравляющее вещество – это должно быть сделано в процессе приготовления зелья. Ты знаешь, что там была за отрава?

– Формулу этого чертова яда я выучил наизусть. Объяснишь мне, как это сделать?

– Не смогу. Я сейчас изложила то, что мне известно, остальное относится к компетенции магов, а не лекарей. Но почему ты сразу все не рассказал?

Эдмар как-то болезненно сощурился, потом процедил:

– Этот сноб меня безмерно раздражает. Даже говорить о нем лишний раз не хотелось.

– Какой сноб? – Зинта растерялась от такого поворота.

– Ее отец. Он офицер Космопола – всемирной полиции, если по-вашему. Служит в подразделении, которое занимается магическими преступлениями. Магов хоть и мало, все равно бывает, что они создают проблемы. На работе его ценят, как золотой запас планеты средних размеров.

– Так он, значит, добрый полицейский?

– В самую точку, – усмехнулся Эдмар. – Он действительно добрый. До отвратного. На боевых операциях своих подчиненных бережет, а сам рискует. Раньше он был рыжий, как Мар, но теперь волосы у него белые, после одной истории. Их группа тогда заложников спасала, и он полез в самое пекло, хотя не обязан был. Начальство приказало ему уходить, потому что для Космопола он безумно ценный кадр, а он проигнорировал и остался. Там началась натуральная мясорубка, всех вытащить не удалось, и он поседел, когда заложники стали гибнуть у него на глазах. Потом прорвался к деятелю, который все это организовал, и в буквальном смысле размазал его по стенке. Так влепил магическим ударом, что террорист превратился в оригинальный мясной коврик не толще пары сантиметров, хоть в музее под стеклом вешай. Он с тех пор так и ходит седой, хотя запросто мог бы восстановить прежний цвет, а лицо совсем молодое, как у двадцатипятилетнего, несмотря на то что ему уже за сорок. Наверное, это потому, что он маг, хотя у нас в принципе люди живут дольше, чем здесь, и стареют позже. Мама дружит с их семейством, и с ней он всегда приветливый, улыбается, с двойняшками то же самое… Это мои младшие, брат и сестра. А со мной он – сама ледяная сдержанность. За все время нашего знакомства ни разу не расщедрился на улыбку. Словно от него убудет, если он мне улыбнется.

Глаза мага-возвратника совсем ушли в прищур, губы кривились в презрительной ухмылке.

– Может быть, ты в чем-то провинился? – осторожно предположила Зинта. – Не было такого, чтобы ты мучил какое-то животное, а он увидел и рассердился?

– Животных я никогда не мучил. Других детей – да, бывало… Но я ни разу не обижал Мар. Когда мне было семь лет, я его однажды сильно напугал, только он еще до этого относился ко мне, как замороженный.

– Каким-нибудь волшебным фокусом? – понимающе хмыкнула лекарка.

– Если бы. Я всего-навсего добрался до маминой косметики, разрисовал себе мордаху и вышел к гостям при полном макияже. Мар, ей тогда было три года, начала смеяться и хлопать в ладоши, моя бабка-графиня вся на ор изошла, остальные взрослые заулыбались. А этот переменился в лице, словно ему паука в тарелку с салатом бросили. Всего на несколько секунд, но я заметил… Меня, естественно, прогнали умываться, и пока я плескался в ванной, перед глазами так и стояла его бледная застывшая физиономия. Зинта, он однозначно испугался! Взрослый мужчина, капитан Космопола с опытом боевых действий, маг умопомрачительной силы – и такая реакция на безобидную выходку семилетнего ребенка. Если б хоть намекнул, в чем дело… Но он даже Марсии ничего не объясняет, я пытался у нее выспрашивать.

– Думаю, он все же не так плохо к тебе относился, если разрешил своей дочери с тобой дружить.

– Это ни о чем не говорит, – фыркнул Эдмар. – Мар хорошо защищена, у нее телохранитель-призрак. Он и при жизни был крутым мужиком, а после смерти стал еще опасней. Его коронный прием – порвать в хлам нервные волокна и капилляры в мозгу у тех уродов, которые попробуют на нее покуситься.

– Как я слышала, заклясть призрак умершего человека на охрану – сложное колдовство.

– Его никто не заклинал, он сам так захотел. Он был телохранителем Мар и погиб, когда ей было шесть лет, – спасал ее от одной чокнутой террористки. Марсия сказала, что он попросил у своего бога разрешения оставаться рядом с ней, пока он ей нужен, и ему разрешили. Он все время около нее, но видеть его и разговаривать с ним могут только Мар и ее отец, они оба сканеры… То есть, по-вашему, видящие. Только насчет бога не знаю – насочинял он или правда. А в прошлом он, говорят, чуть ли не в какой-то банде состоял, но об этом тоже ничего точно не знаю.

– Если отец Марсии видящий, тогда мало ли, что он там еще увидел или почуял, когда на тебя смотрел.

– Не имеет значения, – процедил Эдмар сквозь зубы. – Я этого человека не выношу.

«А по-моему, ты им восхищаешься, – мысленно возразила Зинта. – Небось в ученики к нему просился, а он не взял».

– Я с детства мечтал, как отомщу ему за все хорошее… Он принципиальный, как и полагается доброму полицейскому, – в голосе парня проскользнул сарказм, смешанный с надрывной горечью, – но за лекарство для своей дочери он душу продаст. Наши врачеватели предупредили: если противоядие так и не найдется, она проживет лет до тридцати, не больше. Ей об этом не говорили, но она же видящая и без них, наверное, знает. Зинта, я иногда представляю себе, как принесу это лекарство и швырну ему в лицо. Или швырять не буду, а просто положу перед ним и уйду без единого слова, это сильнее его унизит. Ему придется выскочить следом за мной на улицу, чтобы сказать «спасибо».

– Так ты хочешь найти лекарство, чтобы вылечить девочку или чтобы утереть нос ее отцу, который смотрел на тебя неласково?

– И то и другое.

В комнате стало темновато, за окном синели сумерки и слышался скрип – это добрый фонарщик возился с фонарем напротив их дома. Зинте подумалось, что Эдмар впервые так разоткровенничался. Наверное, ему здесь по-страшному одиноко.

Допив молоко, парень усмехнулся, белки его глаз и зубы синевато белели в полумраке.

– Одна радость – бабка уже за решеткой и навредить маме теперь не сможет, хоть меня и нет рядом.

– Мама у тебя тоже знатного рода?

– Нет, в том-то и дело, из-за этого бабка на нее и взъелась. Мама в молодости работала у какого-то мафиози или в этом роде, и тот завещал ей свое состояние. Наверное, она с ним спала. Нисколько не осуждаю. С бабкой я бы сам разобрался – так, чтобы за это не сесть, но сейчас она по-любому в тюрьме и на этот раз малым сроком не отделается.

– Хорошо, если ее разоблачили.

– Тут сомневаться нечего, отец Марсии наверняка захочет выяснить, куда я делся. А это для него легче легкого, он же видящий. Он общался со мной, как замороженный, но никогда меня не игнорировал, наоборот, такое впечатление, что постоянно мониторил… то есть наблюдал за мной. Как за преступником, которому дали условный срок. И самое подлое то, что так было с тех пор, как я себя помню.

Он замолчал. Пора было зажигать масляную лампу, но Зинта сидела напротив Эдмара, задумчиво стиснув кружку с молоком на донышке, и размышляла, сказать о своей догадке или лучше не надо.

– Что я ему сделал? – прошипел Эдмар еле слышно, словно разозленная змея.

– Ты, такой умный, действительно не понимаешь или делаешь вид? – не вытерпела лекарка.

– Думаешь, он хотел жениться на моей маме, а она ему отказала, и я как будто крайний? Ничего такого. С мамой и нашими младшими он ведет себя иначе, со всей теплотой. И любит госпожу Ивену, свою жену. Она тоже относится ко мне с какой-то странной прохладцей, хотя я всегда был с ней вежлив. У меня память хорошая, если б я перед ними в чем-то провинился, я бы это запомнил.

– Ну, тогда вспоминай, что ты им сделал не так в своем прежнем воплощении! – поднявшись со стула и уперев руки в бока, посоветовала Зинта.

– Смеешься? – Бледное в сумеречной синеве лицо Эдмара протестующе скривилось.

– Объясняю тебе, в чем дело. Ясно же сразу… Я чуток погорячилась, сам ты, наверное, ничего не помнишь. Даже из опытных магов не всякий что-нибудь знает о своих прошлых рождениях, но если сходишь к гадалке или в храм Двуликой Госпожи, там тебе помогут разобраться.

– Никуда я не пойду, еще чего! – Его голос снова стал похож на змеиное шипение. – Бредни ваши дурацкие… Мне шестнадцать лет, я знать не знаю, что со мной было якобы раньше, и знать не собираюсь. Ничего не было!

Зинта мысленно хмыкнула: я угадала, рыльце у тебя в перьях.

– Пожалуй, теперь уже семнадцать, – добавил Эдмар после паузы другим тоном. – Пока я валялся больной в той деревне, у меня должен был пройти день рождения. Вот тоска… Не пойду я ни к гадалкам, ни к этой вашей Двуликой Госпоже.

– Пойдешь или нет, дело твое, но не вздумай отзываться о ней неуважительно. Она Госпожа Вероятностей и Развилок, один ее лик смотрит в будущее, другой – в прошлое, и она о каждом знает все.

О том, что Двуликая проявила личный интерес к его судьбе и это благодаря ее участию он сидит тут живой-здоровый и пьет молоко, Зинта решила Эдмару не сообщать. Перебьется. У него и так непохвального индивидуализма на десятерых хватит, а если возомнит себя избранником богини, с ним и подавно не будет никакого сладу.

– Мне не кажется, что я жил когда-то раньше, – произнес он с таким несогласным выражением, словно на самом деле эта мысль у него нет-нет да и закрадывалась.

– В Сонхи ты жил совершенно точно, у тебя аура изначально здешняя, добрые маги умеют это определять. А потом ушел через Врата Перехода посмотреть на другие миры и решил остаться там насовсем, если тебе твой Нез больше приглянулся, с магами-путешественниками это бывает.

– Земля, – возразил Эдмар. – Наверняка сначала это была Земля, у нее с Сонхи поразительно много общего. Все эти яблони, мухи, коровы, собаки, вишни, человеческие физиономии… Иногда возникает впечатление, что меня разыгрывают. На Незе все выглядит иначе – и растения, и животные, и местная человеческая раса, все планеты нашей галактики в этом смысле друг от друга сильно отличаются. А здесь какое-то ненормальное сходство, прямо жуть берет.

– Значит, Сонхи и Земля – родственные миры, которые находятся в одной грозди. Ты все это еще будешь проходить в школе, и никакой жути в этом нет.

Она зажгла переносную лампу с разболтанной ручкой. Помещение наполнилось тусклым желтым светом, клубками теней и запахом прогорклого масла. Дорогое ароматное масло было им не по карману.

В ванной потихоньку запел, нагреваясь, медный бак.

– Зинта, я передумал насчет побега, – сообщил Эдмар, когда они сели ужинать. – Раньше я собирался рвануть отсюда при первой возможности, а теперь не собираюсь. Сначала я приготовлю противоядие для Мар и только тогда вернусь домой. Я уже решил, что сделаю, для него это будет как пощечина. Приду к нему с такой же замороженной миной, с какой он сам на меня обычно смотрит, положу перед ним на стол лекарство, а потом молча, не меняя выражения лица, отвернусь и уйду.

Издали казалось, что с этой усадьбой все в порядке: чистенько побеленные сараи, блеск оконных стекол, развешанное на веревках белье – яркое, несмотря на окутавшее округу тускло-коричневое марево. Словно с хозяевами ничего не случилось, те ведь собирались жить и завтра, и послезавтра, и еще долго, об этом свидетельствовала свежая белизна стен и недавняя стирка.

Орвехту не хотелось туда идти. На свое чувство опасности Суно и раньше не жаловался, а в последние дни оно вдвое обострилось, да и простой логики хватало для вывода: будет все то же самое, и вряд ли там можно найти не испортившуюся еду. Зато простыни – в самый раз, их можно пустить на бинты. Последнее соображение и заставляло мага хмуро вглядываться в эту мнимо безобидную картинку, в то время как контролируемый страх боролся с желанием раздобыть перевязочный материал для пострадавшего коллеги.

Если бы он мог дотянуться до своей кладовой… Но с тех пор, как Мезру накрыло, это нехитрое действие требует неимоверных усилий, а силы надо беречь, в любой момент могут понадобиться.

Вчера на них набросились три бывших сойгруна. Когда случаются бедствия вроде нынешнего, люди гибнут, а представители волшебного народца превращаются в умертвия, если не смогут или не успеют убраться подальше от проклятого места.

Твари выскочили из заросшей молодой травой балки справа от дороги. Макушками по пояс взрослому человеку, с ногами кузнечиков, что позволяло им совершать головокружительные прыжки, и множеством браслетов на цепких тощих руках. Считается, что от сойгруна всегда можно откупиться браслетом – не важно, дорогим или сплетенным из цветных лоскутьев.

На первый взгляд они были такими же, как вся их проворная и нагловатая братия, – не считая того, что с какой-то дури отважились напасть втроем на трех магов. Но стоило присмотреться к их физиономиям, пыльным, ссохшимся, в мелких трещинках, словно старые маски из папье-маше, как становилось ясно – от сойгрунов тут одно название осталось.

Хвала богам, Суно быстро это понял, и вдвойне хвала, что у него хватило сил их упокоить. Умертвия рассыпались прахом, который смешался с дорожной пылью – словно ничего и не было. Джефройм пошатывался и стискивал зубы, зажимая разодранное плечо. На спине у него мантия тоже была порвана, и вышитый герб Светлейшей Ложи еле виднелся в расплывшемся кровавом пятне.

И Орвехт, и Чевальд почти всю накопленную силу израсходовали на нежить и не могли оказать коллеге необходимую помощь. У них не было даже воды, чтобы промыть раны. Туда попала какая-то трупная дрянь с когтей умертвий, начал обильно сочиться гной, такой же мутный, как нынешнее небо над Мезрой. Повязки то и дело приходилось менять, жертвуя собственными мантиями, и к исходу дня все три мага напоминали оборванцев, а Хеледика отдала свою рубашку, оставшись в мальчишеской курточке поверх исподней туники.

Джефройм шагал, не отставая от остальных, только потому, что для этого применили специальные чары. Раненому это на пользу не шло. Сколько-то еще он пройдет, а потом свалится замертво. Единственное для него спасение – раньше, чем это случится, добраться до железной дороги.

Судя по шуму, который посреди царившей вокруг мертвой тишины доносился порой из-за горизонта, поезда через эти выморочные земли все еще ходили. Ничего странного, они защищены мощнейшими амулетами, чтобы никакая напасть не угробила ценные грузы. Нужно выйти к рельсовой колее, дождаться поезда… Этот план созрел у них перед тем, как они покинули часовню Кадаха Радетеля.

Железная дорога, по которой изредка проезжали спасительные составы, по-прежнему скрывалась за холмистым горизонтом, а впереди, меньше чем в четверти шаба, виднелось фермерское хозяйство с недавно засеянными огородами, распахнутыми воротами, белыми и голубыми простынями на веревках во дворе… И с колодцем! Там наверняка есть колодец, но его заслоняют постройки, отсюда не увидишь. Если и вода в нем окажется непорченая… Жажда их мучила уже который день.

В отличие от своих молодых спутников, Суно на воду не надеялся. Другое дело вино – при условии, что его не наливали в трофейную, гм, посуду и рядом с таковой не держали. Но эта симпатичная усадьба ему решительно не нравилась, в то время как Чевальд с Хеледикой уставились на нее горящими глазами, как кошки на горшок со сметаной, и даже раненый слабо оживился.

– Если там нет и никогда не было того, что осталось от заозерных жителей, нам может повезти, – нарушил молчание Чевальд.

«Черепа», «кости», «китони» – этих слов они вслух не произносили, чтобы не накликать беду. Она и так рядом ходит, и четверо живых людей здесь как на ладони, но соблюдение кое-каких нехитрых предосторожностей помогло им до сего момента не сгинуть.

– Я схожу один, – решил Орвехт. – Ждите здесь.

Джефройм сидел на земле с полузакрытыми глазами, от его заскорузлых повязок исходил мерзкий гнилостный запах. Упитанное лицо Чевальда осунулось, прежняя уверенность вчерашнего отличника и старосты курса уступила место обреченному лихорадочному азарту, словно у начинающего игрока, смекнувшего, что связался с отпетым шулером. Хеледика держалась лучше: за последний год ей выпало столько передряг, что принихумское бедствие не смогло ее ошеломить. Возможно, беглая песчаная ведьма считала, что живет сверх отмеренного срока и уже этому должна радоваться. Маленькая и юркая, как белка, с решительным личиком, она глядела на Суно в уверенности, что тот справится с любой проблемой.

Пологие холмы и перелески, пустынная дорога, небольшая усадьба. Должно быть, под ясным небом все это выглядело отрадно, а сейчас, в мутных нескончаемых сумерках, наводило тоску.

Суно приближался к открытым настежь воротам неспешно, прислушиваясь и к своим ощущениям, и к застывшему окружающему миру. Ощущениям эта прогулка однозначно не нравилась, мир помалкивал. На веревке соблазнительно белела пересохшая простыня, наводя на мысли о крахмале, ромашках, молоке, уютной постели и продолжающейся жизни. Немного постояв, маг все же вошел во двор.

Напрасно надеялись, никто здесь не уцелел. Возле конуры – собачья мумия. На полу дощатой галереи, опоясывающей дом, виднеется кучка мужской одежды и рядом сухой почерневший труп. Дальше можно не искать: всех постигла одна и та же участь.

Колодец с воротом находился по другую сторону дома. Одного взгляда хватило, чтобы понять: эту водицу пить нельзя. Торфянисто-черная жижа в белесых с прозеленью разводах, и что-то там шевелится, вяло плещется… Вряд ли живое.

Сдернув с веревки две простыни, какие получше, Суно свернул их и повязал на манер кушака. Подобрал топор, валявшийся возле поленницы под навесом, заткнул за пояс. Когда он поднимался по лесенке, ведущей на галерею, ступеньки заскрипели, словно обрадовались: наконец-то сюда пришел человек!

Он замер на пороге, вдыхая затхлый воздух и всматриваясь в темноватый коридор. «Мошкары» не видно. В гостиной лежит еще одна мумия, прикрытая ворохом женской одежды, по полу тянутся длинные желтовато-русые волосы. Маг скорбно качнул головой: судя по покрою платья, молодая девушка. Безвинно погибла, потому что ее доблестный папаша-идиот не смог удержаться – чем он хуже других таких же идиотов? – и притащил домой с войны китонский череп. Догадка подтвердилась, едва Орвехт бросил взгляд на застекленную горку с дорогой посудой: на почетном месте стоял кубок вроде того, что был у хозяина «Счастливого кухаря».

Не заходя в гостиную – туда нельзя, иначе разбудишь то, что отомстило своим врагам и вновь погрузилось в смертную дрему, – он отправился искать кухню. Разжиться хоть одной бутылкой вина – и прочь отсюда. Давний смрад гниющих овощей и горелой стряпни подсказал верное направление.

И стол, и пол, и подоконник усыпаны дохлыми осами и мухами, под ногами хрустит. Еще одна скрюченная мумия посреди кучки женских тряпок, на этот раз волосы седые. Обойдя труп, Суно распахнул верхние дверцы буфета. Противно заскрипело, зато внутри нашлась бутылка красного вина с игривым названием «Вечерний румянец» и дешевого портвейна «Завоеватель», обе из винодельни Шаройма Глоске, как сообщали надписи на этикетках.

Убедившись, что вино не прокисло, Орвехт обернул добычу полотенцем и сунул во вместительный внутренний карман. Форменные мантии магов Светлейшей Ложи замечательно скроены: просторны, удобны, да еще с изнанки полно карманов на все случаи жизни.

Он машинально притворил дверцу буфета и тут же замер: с ее скрипом слился другой скрип, донесшийся из коридора.

Здесь некому ходить. Здесь нет живых. Здесь даже насекомые умерли.

Подхватив за ножку табурет, Суно шибанул по окну – хрустнул переплет, стекла разлетелись и рассыпались, мгновенно впитав отражения туманного коричневого неба, – отодвинул кухонный стол, приперев дверь, и выпрыгнул во двор.

Вокруг никакого движения, но из глубины дома доносится торопливое поскрипывание, словно кто-то не то идет, не то ползет, приближаясь к двери.

Орвехт попятился к воротам, одновременно плетя заклинание и не выпуская из поля зрения темный, как беззубый рот, дверной проем. За спиной не было ничего опасного, зато в усадьбе что-то запоздало просыпалось: замешкайся он хоть ненадолго, его бы перехватили внутри. Теперь лишь бы хватило сил отбиться.

Из дверей вывалился чворк, скатился по ступенькам тяжело и тряско, за ним еще один, потом третий и четвертый. Ростом они человеку по колено, с выпирающими круглыми брюшками, глотают всякую потерянную мелочь, потом не доищешься. И они избегают попадаться людям на глаза, тем более – магам. Застигнутые врасплох, мигом прикидываются табуретами, поленьями, диванными подушками, чтобы исчезнуть, едва отвернешься. Но это если речь идет о живых чворках, а сейчас перед Суно были умертвия. Их подвижные улиточьи рожки словно окостенели, и рожицы были не румяные, как обычно, а землисто-серые, с трупными кругами вокруг выпученных глаз.

Орвехт метнул заклятие. Ну сколько можно, что ж ему сил-то накопить никак не дадут…

Чворков он упокоил. Те остались валяться возле крыльца, у одного лопнуло пузо, и на утоптанную землю высыпались монеты, позеленевшие чайные ложки, огрызок карандаша, пуговица красного стекла – давно потерянные вещи, которые никому больше не понадобятся. А за домом тяжело хлюпнуло и плеснуло, и после послышался звук, словно что-то тяжелое тащат волоком – или, может, оно само собой тащится.

Из колодца, с досадой определил Суно, доставая из-за кушака топор. На новое заклятие его не хватит. По крайней мере, не раньше чем через час.

Сперва тяжелой волной накатил запах – закисшая вода, мокрая гниющая древесина, вонь издохших обитателей стоячего водоема. Потом из-за угла дома начало выползать нечто темное, в переливах слизистого блеска, напоминающее до безобразия разбухшую пиявку.

Орвехт не знал, как оно называется, и это его почему-то несказанно взбесило – вот только неизученных волшебных тварей ему сейчас не хватало! Он неподобающе утратил самообладание всего на миг, и это пришлось как нельзя кстати: благодаря накатившей ярости топор он метнул точно в цель и с изрядной силой. «Пиявка» захлюпала, забилась в судорогах, собирая на себя пыль и сор, а маг выскочил за ворота и бросился бежать.

Оглянулся через плечо: за ним никто не гнался. Подумалось, что он сейчас похож на удирающего от собак бродягу, стащившего простыни с веревки… Да, и еще пару бутылок с кухни!

Товарищи дожидались на том месте, где он их оставил. Перейдя на шаг, Суно помахал им издали. Его и впрямь никто не преследовал: выползень из колодца решил не соваться в эту пыльную сушь. Другое дело, если б лил дождь.

«Вечерним румянцем» утолили жажду, портвейном промыли раны Джефройму, перед тем как поменять повязки. Тот выглядел скверно, на бледной коже проступили, расползаясь от гноящихся ран, изжелта-коричневые узоры наподобие прихотливого китонского орнамента. Орвехт надеялся, что целители Ложи сумеют разобраться, что это за пакость и как ее лечить, только прежде надо вытащить парня из Мезры. Вновь навести на него чары – и марш вперед. Такой способ транспортировки может больного доконать, но выбора нет.

– Джефройм, еще немного осталось, – подбадривающее улыбнулась ему Хеледика. – Поезда уже близко, за теми холмами.

Одурманенный и болью, и заклятием, он все-таки выдавил ответную улыбку. Оба молодых мага успели слегка влюбиться в песчаную ведьмочку. Еще два-три года – и вырастет из нее покорительница сердец… Если, конечно, она останется жива.

На ночлег остановились посреди луга, разломав на дрова тянувшуюся неподалеку изгородь, которая разграничивала два пастбища. Орвехт и Чевальд дежурили по очереди. Звезд не было видно, а слабо светящееся пятнышко в кромешной небесной мгле – это, скорее всего, луна. Ссутулив плечи под рваной мантией, Суно глядел на костер, одновременно «прослушивая» окружающее пространство. Пламя отпугивает нежить, но он не рискнул бы утверждать, что знает все о здешней нежити, ибо то, что здесь творилось, не лезло ни в какие двери.

Черепа убитых врагов, прихваченные победителями в качестве памятных игрушек, нередко мстят за глумление, но обычно это происходит по-другому. Их воздействие тонко переплетается с прочими обстоятельствами, лишь опытный маг сможет определить, в чем дело. Они потихоньку сводят с ума, подталкивают к ссорам, дурным помыслам и пьянству, насылают хворь, и все эти напасти проявляются когда в большей степени, когда в меньшей, а в общем-то жизнь идет своим чередом. Но чтобы случилась катастрофа такого размаха, как в Мезре… Для этого нужно что-то еще, кроме китонских костей. Что-то весьма серьезное. Да, недавно имело место очередное магическое возмущение, нарушение мирового равновесия, сотрясение реальности, называйте как хотите, но почему же именно здесь проявился такой сокрушительный результат?

Если бы знать, что сейчас творится в самом Китоне… Выберемся – узнаем, привычно пообещал себе Суно.

Китон вот уже двадцать два года выплачивал Ларвезе ежегодные контрибуции и вел с ней вынужденную торговлю. Его жители хранили верность своим старым обычаям, изысканным церемониям, утонченному и запутанному этикету. Изделия их ремесленников издавна славились дивным изяществом, междоусобные стычки и казни пугали неумеренной жестокостью. Если произведения их изобразительного искусства на внешнем рынке ценились, то литература китони для большинства людей была чужда и непонятна – говоря попросту, галиматья. Принадлежи они к человеческой расе, возможно, удалось бы хоть отчасти привить им идеалы просвещенного мира, но что взять с нелюдей? Правильно – серебро и шелк. Тоже немало, ради этого и войну в свое время затеяли.

Раньше у китони были могущественные маги, но к концу войны Светлейшая Ложа их истребила. Правда, не всех. Кое-кому удалось спастись. Ответный удар?

Или не стоит искать злоумышленника среди простых смертных?

Китони считают, что почитать надо всех богов, какие ни сыщутся. Хотя бы из вежливости. Пантеон у них обширный, и помимо тех божеств, которых признают (или отрицают из воинствующего безверия) остальные обитатели Сонхи, он включает в себя некоторые высшие сущности, специфические для Китона.

Духи предков-родоначальников, которым молятся и приносят жертвы. Когда шла война, на их алтарях убивали захваченных в плен солдат Светлейшего войска, и ходят слухи, что там до сих пор время от времени совершаются человеческие жертвоприношения. Ложа посылала тайных дознавателей, но никаких подтверждений тому не нашла.

Живущий на небе Солнечный Паук, который, по их поверьям, соткал весь мир. Китони считают его воплощением Творца, хотя любой просвещенный жрец вам объяснит, что Великий Творец ушел, оставив Сонхи на попечение Стража Мира и своих детей – Кадаха Радетеля, Тавше Милосердной, Акетиса Умиротворяющего, Зерл Неотступной, Ланки Хитроумного и остальных. Утверждать, что Он обернулся пауком, что солнце ползает по небу, перебирая сияющими мохнатыми лапами, – ересь несусветная. Уж лучше согласиться с молонскими коллегами, которые полагают, что время богов истекло и теперь власть над миром всецело принадлежит людям, младшим детям Творца.

Тейсу, изображаемый в виде крылатого чудища, подозрительно похожего на демона Хиалы. То ли создатель расы китони, то ли, по другой версии, он в незапамятные времена наткнулся на их полудиких предков, проникся расположением и взял новых знакомых под свое покровительство. Нет никаких свидетельств тому, что это реальное существо. Либо китони его придумали, либо он давным-давно сгинул, исчез, впал в беспробудную спячку, но его фигурки, вырезанные из нефрита или халцедона, стоят у них на домашних алтарях рядом с серебряными куклами родоначальников.

Не Носящая Имени. Обитает в недрах Унских гор и выходит на поверхность при лунном свете, хотя безлунные ночи ее тоже вполне устраивают. Ее стараются задобрить подношениями – куриными яйцами, речным жемчугом, бумажными лентами с написанными каллиграфическим почерком хвалебными стихами, кусками сырого мяса. Все это складывают в особую деревянную чашу и оставляют подальше от жилых домов, чтобы она не заглянула в гости, так как всех, кто ее увидит, охватит смертный ужас. Не Носящую Имени просят о содействии в делах, требующих долгого ожидания или сохранения тайны. На рисунках и гравюрах ее изображают в виде неясного темного силуэта. Вывод исследователей Светлейшей Ложи: по всей видимости, она существует и может оказывать некоторое влияние на события, происходящие в неустановленном радиусе от места ее обитания.

Простирается ли ее влияние на Мезру, отделенную от Китона широкой полосой ничейных заболоченных земель? И имеет ли она какое-то отношение к текущему безобразию? Вроде бы Суно не попадалось сведений о том, что Не Носящая Имени плодит умертвия или помогает отомстить неупокоенным духам.

В Ложе наверняка хоть что-нибудь да знают, но у Суно не было сил на обмен мыслевестями с находящимися в Аленде коллегами.

На следующий день Джефройм умер. На ходу. Хеледика первая заметила, что с ним что-то не так: идет, мерно переставляя ноги под действием заклинания, а голова свесилась на грудь и мотается, как у марионетки.

Орвехт с самого начала понимал, что вряд ли удастся парня спасти, Чевальд тоже смотрел на вещи трезво, а для девчонки это стало потрясением. Тело сожгли, натаскав побольше сушняка: закапывать нельзя, после таких ран недолго нынче же на закате выбраться из могилы ходячим мертвяком.

Погода по-прежнему стояла сухая и безветренная, словно даже великие псы обходили эту землю стороной, не желая соприкасаться со здешней заразой.

Без Джефройма они пошли быстрее, но еще долго их преследовал тяжелый запах гари и паленой плоти. Из-за дальних холмов опять донесся нарастающий, а потом замирающий шум: поезда пока ходят, лишь бы этот не оказался последним. Впереди виднелась деревня, россыпь светлых домиков посреди коричневатого с прозеленью пространства – словно безнадежно потускнелая картина, написанная несколько столетий тому назад.

Хорошо бы раздобыть там еще вина. А лучше воды, но на такую роскошь рассчитывать не приходилось. Губы у всех троих потрескались, глаза ввалились, и со стороны они сами напоминали умертвий – любой встречный испугается… Однако пугаться было некому, навстречу никто не попадался.

Эта деревня понравилась Суно еще меньше, чем вчерашняя усадьба. Из той он еле ноги унес, а отсюда… Но через нее тянулась дорога, прямо по главной улице.

После Принихума гостиниц и трактиров они сторонились, как нежить огня. Вино нашлось в лавке под вывеской «Бакалея матушки Нелинсы». Некрепкое, в самый раз промочить горло.

Улица пестрела разбросанной одеждой. Издали казалось, что на пыльных узких тротуарчиках ничего нет, кроме тряпок: чтобы увидеть стыдливо съежившиеся морщинистые мумии, надо было подойти ближе.

– Там кто-то висит! – остановившись, испуганно сообщила Хеледика, осмелевшая до того, что на несколько шагов обогнала магов.

Орвехт и Чевальд мигом оказались с ней рядом. В боковом проулке, уводящем к сараям, за которыми сквозила зелень сада, меж двух беленых стен поблескивала в воздухе громадная прозрачная капля, и внутри, как насекомое в янтаре, застыл крухутак. Похоже, тот самый, с которым разговаривал Суно. Мертвые глаза птицечеловека закатились, мослы рельефно выступали под синюшной кожей, на клюве запеклась кровь. Вокруг повисли серые пушинки и растрепанные черные перья.

Не пошла ему впрок смерть Клойсима. Насытившись, он сбежал из Принихума, справедливо полагая, что от рассерженных магов стоит держаться подальше, но не смог спастись от китонской нежити, даже крылья не выручили. А если бы, вместо того чтобы упереться со своими загадками, сразу рассказал Орвехту, в чем дело, – уж он-то знал, крухутаки все знают! – глядишь, и уцелел бы… Но представителям волшебного народца не дано перешагнуть через свою суть: свободы у них куда меньше, чем у людей. Крухутак может поделиться информацией без игры в загадки, если он тебе крепко обязан – для этого надо спасти ему жизнь или что-нибудь еще в этом роде. В остальных случаях, хоть все вокруг лети в тартарары, он будет помалкивать, пока не разгадаешь треклятые головоломки: таково Условие, которому подчиняются все до единого крухутаки мира Сонхи.

Суно об этом сейчас не думал. Его озадачило и ужаснуло другое: что здесь творится, что это за «капля»? Такого он раньше не видел!

– Ой… – снова пискнула Хеледика.

В угловом домишке слева от проулка дверь была открыта, и в темном проеме начала вспухать переливающаяся пленка, словно внутри кто-то надувал огромный мыльный пузырь. Суно запоздало ощутил присутствие магии, не похожей, впрочем, на все то, с чем довелось столкнуться здесь до сих пор. Не будь он так измотан, он бы засек эту гадость раньше.

– Идем отсюда!

Он попятился, привычно увлекая за собой девчонку, а Чевальд, вместо того чтобы последовать его примеру, остался на месте.

– Эй, пошли!

Молодой маг стоял истуканом, как зачарованный. Суно уже понял, что дело тут не в исследовательском зуде, дело совсем плохо, надо было сразу обоих хватать за руки и тащить, но кто же знал…

– Чевальд!

Тот не отреагировал. Орвехт ударил слабоватым, какое уж получилось, заклятием по выплывшему из дверей гигантскому пузырю, но это не помогло. Еще мгновение – и младший маг очутился внутри этой напасти, судорожно дернулся, а потом застыл повешенной на гвоздь безжизненной куклой. Пузырь вместе с ним невесомо оторвался от земли и повис возле дома, постепенно принимая форму капли.

Чевальд уже мертв. Добрых посмертных путей… Суно зашагал по дороге, волоча за собой Хеледику – бледную, с трясущимися губами, но так и не заплакавшую. Сдавленно бросил:

– Не смотри по сторонам. Оно ловит взгляд.

Впрочем, больше им таких «капель» не попалось, да и по ощущениям это волшебство не имело ничего общего с трупным фоном «мошкары» или умертвий. Что-то совершенно другое. Не иначе, какой-то деревенский остолоп спер в Китоне магический артефакт, а армейские коллеги проморгали… Что вполне объяснимо и извинительно, если артефакт был «спящий». Ушлый воин не стал показывать свое приобретение знающим людям – не ровен час, отберут. В нарушение закона припрятал, привез домой. Небось держал на комоде среди других милых сердцу безделушек. Теперь оно проснулось – очевидно, по той же причине, которая придала сил духам обезглавленных китони, – и начало работать.

К железнодорожному полотну Суно с Хеледикой вышли на закате, когда тусклый небесный светляк, еле видный сквозь коричневатую пелену, уже почти дополз до холмов на западном горизонте и сумерки цвета гниющей кости затушевали перспективу. Холмы впереди, вопреки всему, слабо золотились, это казалось обещанием: надо еще немного потерпеть, сделать последнее усилие – и все будет в порядке.

Долго ждать не пришлось. Сначала послышался шум, потом вдали забрезжило сияние. Поезд приближался с нарастающим лязгом. Тягловый вагон украшала традиционная драконья морда, в потемках она казалась живой и гневно нахмуренной. Светились магическим светом глаза-плошки, отбрасывая на рельсы бегущие впереди блики.

Хеледика начала кричать и размахивать руками, Суно послал вагоновожатому мылевесть, но состав, не сбавляя ходу, с грохотом промчался мимо, обдав их запахом разогретого железа.

– Почему?.. – яростно всхлипнула песчаная ведьма, глядя вслед. – Сволочи, жабьи дети! Чтоб им самим…

– Замолчи! – Орвехт схватил ее за шиворот и грубо встряхнул, не позволив договорить.

– Почему? – Она повернула к магу искаженное, почти сумасшедшее лицо. – Они нас не взяли! Бросили здесь! Они жабьи дети…

– Незачем их проклинать. Они подчиняются параграфам должностной инструкции и распоряжениям Светлейшей Ложи. Мезру наверняка уже объявили закрытой территорией, но у нас нет другой железной дороги, соединяющей центральные области Ларвезы с провинцией Каслайна, где добывают полезные ископаемые. Товарные поезда по-прежнему ходят с усиленной магической защитой, и вагоновожатым приказано ни под каким предлогом не тормозить. Надеюсь, они и завтра будут ходить…

Усталый властный тон и обстоятельные объяснения сделали свое дело, девчонка начала успокаиваться.

– А что мы сделаем завтра? – сразу ухватив главное, спросила она сорванным голосом. – Завалим чем-нибудь рельсы, чтобы им всяко пришлось остановиться?

– Не поможет, их амулеты сметут завал. Тебе когда-нибудь приходилось прыгать с высоты второго этажа?

– Нет…

– А завтра придется. Тут есть место, где пути проходят в ложбине и можно спрыгнуть сверху на крышу вагона. Я тебя подстрахую. Главное, чтобы ты не струсила.

– Не струшу, – заверила Хеледика, утирая заплаканные глаза.

– Хорошо, тогда давай наберем веток, пока еще хоть что-то видно.

Костер развели неподалеку от железной дороги. Суно очертил защитный круг, уж на это остатка сил хватило, и поплотнее запахнул мантию, больше похожую на отрепье босяка, чем на официальное облачение мага Светлейшей Ложи.

Девчонка воробьем нахохлилась в своей курточке, подняв воротник и спрятав зябнущие пальцы в рукава. Она всю зиму прожила в Мезре, и в ее родной пустыне по ночам тоже бывает холодно, однако сказывалось истощение плюс все остальные мытарства последних дней.

Суно спать не собирался, при необходимости он мог несколько суток кряду обходиться без сна. Беспросветная мгла, окружавшая их со всех сторон, была тяжела и неподвижна, словно старый пыльный занавес. Орвехта это вполне устраивало: будет, знаете ли, куда хуже, если там что-нибудь начнет шевелиться.

– Постарайся выспаться, – посоветовал он Хеледике. – Завтра тебе силы понадобятся. Не бойся, мой круг никого не пропустит.

– Не хочется спать, – она мотнула головой, и длинная толстая коса, переброшенная через плечо, слегка дернулась. Ведьмовские глаза на осунувшемся личике казались громадными, как у нелюдских красоток на китонских рисунках. – Про маму с бабушкой все время думаю, как они там живут… Наверное, тоже про меня думают и беспокоятся.

– Они ведь тебя выгнали? – Суно взглянул на нее с интересом.

– Они не могли по-другому, как эти самые, которые в поезде. Идти на съеденье куджарху мне выпало по жребию, им было меня не отстоять, у нас тоже свои законы. Зато заперли кое-как, поэтому я из дома выбралась… Господин Орвехт, я вот сейчас только поняла, они ж могли так запереть и запечатать, что мне бы нипочем не уйти! А они… И когда прогнали меня, им тоже нельзя было иначе. Все равно бы мне в Мадре житья не стало. Из-за той девушки, которую отдали куджарху вместо меня… Я попала сюда в наказание, потому что нарушила волю богов, – она опять начала тихонько всхлипывать.

– Перестань кукситься, – строго сказал маг. – А то сбегутся на твой рев, сама понимаешь кто. Значит, мама с бабушкой тебя любят?

Она кивнула, несчастно хлопая мокрыми ресницами.

– Ну и хорошо, рад за тебя. Думаю, когда-нибудь ты с ними увидишься, а еще раньше сможешь им из Аленды послать весточку. А папу своего знаешь?

Для большинства людей такой вопрос равнялся бы прямому оскорблению – но не для песчаной ведьмы.

Исследователи Ложи предполагали, что те появились в результате связей между людьми и песчанницами – русалками пустыни, которые танцуют на барханах в знойном солнечном мареве или в прохладном звездном свете, словно прельстительные нагие видения, заманивая путников, чтобы потешить свою похоть, а после угоститься теплой кровью. Песчаные ведьмы, потомки людей и волшебных созданий, живут матриархальными общинами в нескольких деревнях на территории Мадры, а своих девушек, когда подходит пора, на оговоренный срок выдают замуж. В Мадре, как и во всей Суринани, процветает многоженство, и соплеменниц Хеледики чаще всего берут младшими женами или наложницами. По истечении срока ведьма возвращается в свою деревню, забрав с собой дочь. Если родится мальчик, он остается в доме отца, на него женская община не претендует. Бывает, что ведьма приживет ребенка от случайного проезжего человека, но это у них вроде бы осуждается, как проявление распущенности.

– Какой-то лавочник в городе Икам, я к нему пойти и не думала. Зачем я ему нужна?

«Не исключено, что он бы о тебе позаботился, кто знает? – усмехнулся про себя Суно со снисходительной грустинкой. – Но у тебя не то воспитание, чтобы рассчитывать на отцовскую поддержку».

– Не мучайся насчет воли богов, я ведь уже тебе говорил. Будь и правда на то их воля, тебя бы поймали до того, как ты, гм, успела избавиться от лишнего атрибута.

Хеледика озадаченно наморщила лоб, и Суно спохватился, что употребил непонятное ей книжное слово. Она выучилась бегло болтать по-ларвезийски, но словарный запас у нее невелик.

Спрашивать, что такое атрибут, девчонка не стала, вместо этого пробормотала понуро:

– Жребий-то выпал на меня – значит, их воля.

– А тебе не приходило в голову, что твоя встреча с теми пастухами тоже была предопределена волей богов? Не такие уж у вас многолюдные дороги, ты могла полдня идти и никого не встретить, а там бы и погоня подоспела. Кроме того, я сомневаюсь, чтобы Кадаху Радетелю или Тавше Милосердной было угодно, что людей отдают на съедение куджарху. Это суеверие и заблуждение. Светлейшая Ложа не одобряет человеческих жертвоприношений, и если бы Мадра была провинцией Ларвезы, мы бы положили этому конец, а с куджархом разобрались бы наши маги.

«Лицемерю, не без того, – это соображение тоже было грустным. – Не одобряет, как же… А что в таком случае можно сказать о Накопителях? Естественно, соображения безопасности превыше всего, но далеко не все из древних были могущественными монстрами, это единицы, поднявшиеся над общим уровнем, и считать их за норму – неверный посыл. Большинство тех, кого помещают в Накопители, ничем не превосходит «ущербных магов» Ложи: уровень выше среднего, но не повод для паники. Однако нам нужна их сила в чистом виде, поэтому мы приносим их в жертву, никуда от этого не денешься…»

– Господин Орвехт! – Голосок Хеледики оторвал его от скользких размышлений. – Куджарха нельзя убивать, чтобы никто не лез в Певчие скалы. Там есть Арка Воспоминаний, она особенная, и к ней нельзя никого пускать. Люди туда не ходят, потому что куджарха боятся.

– Что за арка?

– На верхушке скалы, высоко-высоко. Ее создали боги так давно, что даже реки тогда текли по другим руслам, и страны были не те, что сейчас, и еще жили на свете тролли, которые потом все превратились в камни. Говорят, кто-то из богов или даже сам Страж Мира – ну, в общем, кто-то очень важный – однажды заболел из-за того, что люди его убили, и все-все забыл. Из-за этого стало плохо, и наш мир начал увядать, как дерево в засуху. Тогда были печальные времена, но тот, который болел, все-таки выздоровел, когда ему пришлось сразиться с врагом, и все сделалось как раньше. А боги после этого между собой долго советовались и в конце концов решили: чтобы снова такого же не повторилось, пусть у нас будет Арка Воспоминаний. Кто под ней пройдет, тот разом вспомнит, кто он на самом деле, и вернет свою прежнюю силу – но это если он был в прошлом богом или великим древним магом. Скала крутая, как палец торчит, туда не всякий долезет, и спуститься оттуда без веревок ни в какую нельзя, шею сломаешь. А все равно иногда лазают, если куджарх в спячке, но еще не было такого, чтобы это кому-то впрок пошло.

Суно усмехнулся, мадрийская легенда его развеселила: вон как хорошо прижилась байка, запущенная в оборот Светлейшей Ложей почти три тысячелетия тому назад! В Сонхи и впрямь есть местечко с такими характеристиками, но это вовсе не Арка Воспоминаний – живописная одинокая возвышенность над серовато-желтым песчаным морем, не наделенная в действительности никакими чудесными свойствами. Ложа постаралась на совесть все запутать, чтобы никаких концов не найти… А то не хватало нам еще великих древних магов, вернувших свою прежнюю силу и память!

Орвехт и сам не знал наверняка, что это за место. Вот если он заслужит повышения, его посвятят в тайну, а до тех пор можно только строить догадки.

– Давай-ка спи.

– А вы как же? Дежурить будем по очереди?

– Сам подежурю, у меня стариковская бессонница как нельзя кстати разыгралась. А ты хотя бы подремать постарайся.

Скажите про него что-нибудь в этом роде в присутствии рыжей модистки Элинсы с бульвара Настурций, или несравненной Римонии Силь из Королевского Танцевального театра, или очаровательной баронессы Нарбелии данг Рахиндерум, или той ясноглазой лекарки с молонской дороги, и Суно доходчиво объяснил бы наглецу, что кое-чего позволять себе, уж поверьте, не следует. Женщин он любил не меньше, чем свой магический дар, новые знания и шоколад, но упасите его боги от этого четырнадцатилетнего чуда из пустыни Олосохар! Не хватало, чтобы девчонка в него втрескалась под влиянием романтических обстоятельств, поэтому пусть Суно Орвехт будет для нее «стариком», а то хлопот не оберешься.

Они отправились по шпалам на северо-запад, едва рассвело, если эти водянистые размывы в гнетущем коричневом небе можно считать за рассвет. Суно торопился. Перекрыть движение по железной дороге, несмотря на все вытекающие убытки, могут в любой момент, Ложа не станет играть с огнем.

Под подошвами ботинок хрустели мелкие камешки. Только это – да еще звуки дыхания посреди мертвой тишины на много шабов вокруг. Шагали быстро, у Хеледики хватало выносливости, чтобы поспевать за магом в заданном темпе. Она и по жаре будет так же шагать, не отставая, и жажду терпеть приучена. Девчонка, выросшая в Ларвезе, на ее месте давно бы сломалась.

Впереди замаячила деревня, темные домики на фоне разлитой сепии. Тратить время, обходя ее по широкому кругу, Орвехту не хотелось. Одни демоны знают, что там еще встретится на задворках и в огородах… За ночь он поднакопил сил, чтобы выставить магические щиты, поэтому – напрямик.

Деревня с полустанком оказалась такой же вымершей, как те поселения, что остались позади. Заметив движение на улочке, пересекавшей железнодорожное полотно, Суно мгновенно подобрался: тут нечему двигаться.

Посреди дороги крутился пылевой волчок. Одноэтажные дома с палисадниками, лужа разлитого молока, возле нее что-то лежит – вероятно, мумия, и рядом кружится, взметая мусор, еле слышно шуршащий вихрь. До смерча, пусть даже небольшого, он недотягивал, не та высота. Имеют ли к этому отношение хонкусы – пакостливый, но не слишком опасный пылевой народец, маг навскидку определить не смог. Если и так, это уже не хонкусы, а умертвия.

Под ногами заскрипел дощатый настил, устроенный для перехода через рельсы. Воздушный волчок, словно что-то почуяв, неуверенно поплыл к людям.

– Ты – песок, – шепнул Суно, взяв Хеледику за руку.

Девчонка поняла, отбросила все мысли и эмоции: она – всего лишь пересыпающийся песок, ее здесь нет… Песчаных ведьм обучают таким приемам. Орвехт уподобил свой разум холодному клубу дыма, плывущему над рельсами, и даже чувству облегчения не позволил просочиться сквозь эту маску, когда «волчок», чем бы он ни был, потерял к ним интерес и остался на месте.

Благополучно миновав деревню, они шли, не отдыхая, около трех с половиной часов, пока не показался поросший кустарником косогор.

– Последний рывок. Давай-ка поторопимся.

Суно скорее ощутил, чем услышал далекий, пока еще за пределом, шум поезда. А немногим позже, когда этот шум стал вполне явственным, уловил намек на шевеление посреди тусклого иззелена-коричневого простора: там сновало что-то еле заметное, но проворное, словно тараканы в потемках чулана.

Судя по характеру движений – прыгуны.

– Бегом! – скомандовал маг.

Они со всех ног помчались к возвышенности. Поезд приближался. Умертвия, которые в недавнем прошлом были сойгрунами, издалека почуяли живых людей и направились в их сторону.

Этих «песком» и «дымом» не обманешь. Твари скакали, словно кузнечики, но расстояние было изрядным. Суно понимал одно: на драку с ними его сейчас не хватит.

– Давай поживее! – бросил он Хеледике, скользя подошвами по сухому суглинку и хватаясь за толстые, трубчатые, покрытые колючим пушком стебли бурьяна, за ветви жимолости, посаженной здесь во избежание осыпей на рельсы.

Девчонка, хрипло дыша, карабкалась следом за ним.

Поезд несся сквозь мертвенный сумрак, словно угорь, рассекающий мутную воду. Драконья морда на кабине выкрашена в красный цвет.

– Готовься, – приказал маг запыхавшейся Хеледике.

Сойгруны тоже сокращали дистанцию, их длинные тощие руки при прыжках безжизненно мотались, будто плети, но нижние конечности кузнечиков-переростков сноровисто выполняли привычные движения. Производимых ими звуков не было слышно из-за грохота товарного состава.

В того, что вырвался вперед, Суно метнул кое-как слепленное заклятие. Оглушенный сойгрун покатился по траве: на то, чтобы его упокоить, силы не хватило. И вот-вот подоспеют остальные.

Под кручей, в просвете меж кустов жимолости, замелькали ребристые железные крыши. Хеледика глядела на них с ужасом: прыгнуть отсюда – туда? Можно расшибиться в лепешку.

– Выдохни! – рявкнул Орвехт, схватив ее за ворот. – И задержи дыхание!

Сгребши другой рукой за куртку в районе поясницы, он швырнул девчонку вниз, постаравшись заклятием смягчить удар и заодно «приклеить» ее к поверхности. Следом сиганул сам.

В глазах потемнело. Вслепую нашарив саднящими ладонями холодные пыльные выступы, Суно вцепился в них мертвой хваткой и только после этого судорожно втянул воздух.

С запозданием его накрыла боль, из носа капала кровь. Все это не имело значения.

Когда он приподнял голову, в лицо ударил ветер – затхлый, отдающий тленом, ненастоящий, но после воцарившегося в Мезре удушливого оцепенения даже это было в радость.

Песчаная ведьма распласталась, не подавая признаков жизни. Суно ментально потянулся к ней: жива, но находится в скверном состоянии. Тоже не имеет значения, выберемся – подлечат.

Ложбина осталась позади, поезд мчался мимо пастбищ с россыпями желтых одуванчиков. Слева среди травы валялось множество брошенных мешков… Или не мешков? Он понял, что это мумифицированные коровьи туши. Справа параллельно железной дороге вскачь неслись сойгруны. Один попытался запрыгнуть на платформу, где бугрился укрытый парусиной груз, но отлетел, словно сбитое щелчком насекомое: магическая защита пропускала беспрепятственно только людей.

Суно с облегчением усмехнулся, и трещины на спекшихся губах рвануло болью. Самое трудное позади, на ближайшие сутки главная задача – не свалиться с крыши вагона, всего-навсего.

3. Сделка с крухутаком

– Опять свою пакостливую суку под окнами выгуливаешь? Я сверху вижу, я все вижу! Щас на тебя из горшка плесну!

– Ах ты, самолюбивая жаба, давай, плесни, я тогда к тебе на третий этаж поднимусь и твоей же клюкой тебя отхожу!

– Сам ты самолюбец, и собака твоя негодящая самолюбка! Двор – коллективное достояние, вот так-то, а вы его загадили, теперь людям из дому не выйти, чтобы не вляпаться в ваши индивидуалистические кучи!

– Ты – не люди, ты хуже чворка! Спать не ложишься, лишь бы днем и ночью из окна подглядывать!

Рассерженному густому баритону и слегка дребезжащему, но пронзительному и негодующему женскому голосу вторил собачий лай.

– Ты меня не оскорбляй, зложитель бесстыжий! Я с тобой все равно буду бороться, потому что правда на моей стороне!

– Еще слово скажешь, и я к тебе поднимусь, ведьма старая!

– Иди сюда, плесну на голову!

Хлопнула оконная рама, и в диалог вмешался третий голос:

– Да что же вы, доброжители, ни свет ни заря подняли шум, как последние поедатели шоколада? Спать людям не даете! Если вы не перестанете, я добрую полицию позову!

Это возымело действие: добрая полиция, если ее с утра пораньше выдернуть из теплой караулки, накостыляет и тем, и другим. Перепалка затихла. Зинте все равно пора было вставать, она откинула стеганое одеяло в накрахмаленном пододеяльнике и спустила босые ноги на сурийский ковер с прихотливым хитросплетением вишнево-индигово-желтых узоров.

В спальне было натоплено, на комоде – слишком большом для Зинты, половина ящиков в нем пустовала – мерцал магический светильник в виде длинномордого ящера, державшего в зубах луну. Кто бы ей сказал два года назад, что она будет так жить! Временами ее одолевала ностальгия по скромной квартирке на улице Ранних Луковиц: там было тесно и бедно, зато соседи никогда не закатывали такого тарарама. Ну, и в придачу все остальное… Она теперь кто: доброжительница – или отбившаяся от коллектива зложительница? Наверное, все-таки не зложительница, раз Тавше Милосердная до сих пор от нее не отвернулась, но разве можно назвать ее доброжительницей?

С кухни доносилось звяканье посуды и клокотание кипящей воды, тянуло свежей выпечкой, луком и ароматным ларвезийским мылом.

– Доброе утро, хозяюшка Зинта! – улыбнулась, выглянув в коридор, домработница с круглым, как яблоко, морщинистым лицом.

– Доброе утро, тетушка Ринтобия. А с чем пирожки?

– С мясом, с капустой-луком и с яблоком. Покушайте, перед тем как убегать, вам надо хорошо кушать. Молодой хозяин еще не приходил, да хранят его боги. Наверное, заночевал у девочек.

«Хм, очень надеюсь, что у девочек», – про себя фыркнула Зинта.

После плотного завтрака она повесила на плечо сумку с лекарствами, набросила сверху теплый серо-зеленый плащ, легко сбежала по лестнице с изогнутыми, как лебединые шеи, прутьями перил, отперла дверь и нырнула в утреннюю хмарь. Она прежде всего лекарка под дланью Тавше. Беспутно нажитое богатство – не причина, чтобы забывать о своем предназначении.

Зима была на исходе, осевшие сугробы покрылись хрусткой грязноватой глазурью. Пошла уже вторая восьмица, как Пес Северного Ветра не наведывался в Паяну, зато его братцы резвились вовсю, а дыхание близкого океана окутывало город студеной сырой пеленой. Карнизы обрастали сосульками, напоминавшими мощные и многочисленные корни невидимых растений, которые тянутся в небеса, насквозь пронзая облачное сонмище. От сосулек никак не удавалось избавиться: сегодня горожане, мобилизованные на общественные работы, их сбивали, а назавтра они вновь лепились на тех же местах.

Пройдя через подворотню, Зинта с опаской запрокинула голову. Ледяные наплывы и клыки теснились, вырастали друг из друга, скалились в сумасшедших ухмылках, превращая аккуратные дома паянских доброжителей в декорации к колдовской драме, смысла которой человеку не понять. Уходящая зима уже налакалась крови: Зинте не раз приходилось оказывать помощь людям, раненым увесистыми кусками льда, некстати падавшими сверху.

Над крышами поднимался целый лес извилистых дымков. В серых утренних сумерках желтели окна – судя по яркости освещения, у многих тут были волшебные лампы, считавшиеся предметами роскоши. В этом квартале жил обеспеченный народ, среди солидных строений с дорогими наемными квартирами попадались особняки в два-три этажа. Самый богатый из них, с лепными песьими мордами на фасаде и помпезным крыльцом, принадлежал доброму управителю таможни, старому греховоднику. Также ему принадлежало несколько доходных домов в окрестностях, в том числе тот, где поселились Зинта с Эдмаром. Надо сказать, им это ни гроша не стоило – не потому, что они были зложителями-неплательщиками, а потому, что добрый домовладелец с них денег не брал. Когда Зинта об этом думала, ей хотелось ругаться и плеваться, но она держала свое мнение при себе. Толку-то вслух… Из таких, как Эдмар, дурь надо выбивать еще в детстве, если это вообще возможно сделать, а теперь уже поздно.

Прожив в Паяне без малого два года, Зинта изучила столицу, как свою родную Апну. Могла и дорогу подсказать приезжему человеку, и срезать путь по закоулкам, в которых иной заблудится. К своему району в северной части города, где жили рабочие мануфактур, спившиеся моряки и до дыр проторговавшиеся лавочники, она отправилась напрямик через Паленые Гнезда.

В службе быстрой помощи ей уже предлагали сменить участок на более прибыльный. Зинта отказалась. Во-первых, она догадывалась, откуда у этого предложения ноги растут и кто за нее словечко замолвил, а во-вторых, раз уж сложилось так, что она теперь ни в чем не нуждается, сама Тавше велела ей лечить тех, кому нечем заплатить. Что бы Эдмар об этом ни думал… Она тоже много чего разного думает насчет его делишек!

Палеными Гнездами называли заброшенные старые кварталы за Гусиным мостом. Там обитал волшебный народец, который все равно из города не выведешь, а если развалюхи снести и квартирантов разогнать, те расползутся по всей Паяне, и тогда неприятностей не оберешься. Уж лучше пусть все эти существа, в большинстве довольно опасные, особенно если их разозлить, остаются там, где издавна гнездились. Обычная практика, по принципу меньшего зла. В Апне тоже было такое место – Жабье Подворье.

Люди в Паленые Гнезда не совались, разве что маги, и то не в одиночку, но Зинту, защищенную дланью богини, волшебные твари не смели обидеть.

При входе на неширокий старый мост чугунные гуси на тумбах вытягивали шеи к пасмурному небу, как будто не понимая, что им нипочем не взлететь. На другом берегу громоздились облезлые покосившиеся дома, сплошь обросшие языками наледи и гирляндами толстых сосулек. Вместо окон провалы, на стенах живописные трещины, кое-где стены обвалились, и давным-давно брошенная мебель стоит внутри, словно накрытая белыми чехлами. На липком снегу, покрывавшем дощатый настил моста, не было человеческих следов, кроме тех, что вчера оставила Зинта.

Она старалась не ходить здесь два раза подряд одними и теми же тропками. Ей не станут причинять вред, но швырнуть снежком в лицо, или сбросить на голову дохлую ворону, или устроить на дороге припорошенную сколзанку-западню – на это пакостливые твари вполне способны. Они так шутят. В этот раз Зинта пошла через задворки Песьего Чертога.

Паленые Гнезда помнили те давние времена, когда молонцы были не доброжителями, а просто жителями городов и деревень, пребывающими в потемках этического невежества. Чтецы-просветители говорили, что запутанность планировки этих кварталов хорошо иллюстрирует ту путаницу, которая царила в обществе, где не было надежных нравственных ориентиров, а люди, не знающие, что такое равенство, делились на привилегированные и угнетаемые сословия. Двести тридцать с хвостиком лет тому назад в Молоне свершилась Добрая Революция, после этого все стали друг другу доброжителями, и в столице много чего перестроили, но на этом островке старины все напоминало об отринутом прошлом.

Песий Чертог был раньше дворцом какого-то безвестно сгинувшего аристократа, свое нынешнее название он получил после революции. То ли из-за того, что заброшенное строение облюбовали стаи бездомных собак, которых позже по распоряжению рачительной Городской Палаты переловили и пустили на мыло, то ли потому, что в обнажившихся балках и развороченных проемах в ненастные дни вовсю свищут ветры-псы.

Налетевший с моря ветер и сейчас завывал, и казалось, что кто-то зовет: «Помоги-и-и… Помоги-и-и…»

Зинта пересекла задний двор Чертога и через заметенный снегом зал с кучами мусора возле стен – наверное, когда-то здесь устраивали балы – направилась к сияющему хмурым светом дверному проему. Сверху посыпалась снежная труха, перед лицом закружилось грязновато-серое перо с шевелящимся пухом. Потом ей прямо на нос шлепнулась теплая капля. Зинта шарахнулась в сторону и машинально утерлась. По вязаной перчатке размазалась кровь.

– Помоги-и…

Поглядев наверх, она в первый момент не поняла, что это за громадная птица с растопыренными серовато-черными крыльями свисает вниз головой с потолочной балки.

Крухутак со спутанными ногами. Голая кожа посинела от холода, покрылась пупырышками, на груди и на спине кровоточащие царапины. Ниже пояса ему тоже досталось: там он сплошь зарос перьями, но они местами выглядели взъерошенными и слипшимися. Будь он человеком, лекарка издали уловила бы «зов боли», но дар, которым наделила ее богиня, на волшебный народец не распространялся.

– Помоги мне… – Птицечеловек дернулся, и на снег упала еще одна темно-красная капля.

– У вас свои дела, я в них влезать не собираюсь, – Зинта на шаг отступила. – Я человек, а ты людоед, с какой радости я стану тебе помогать?

– Отплачу же! – Он вновь отчаянно дернулся. – Добром отплачу!

– И потом опять будешь убивать людей?

Надо было повернуться и уйти, но профессиональный инстинкт – пострадавшего нельзя бросить без помощи – удерживал Зинту на месте, хотя перед ней болталась на веревке всего-навсего зловредная волшебная нелюдь. Пока лекарка боролась с замешательством, нелюдь плачущим голосом упрашивала:

– Я же иначе не могу! Ем мозги, да, каждый что-нибудь ест… Все по-честному: выиграл – съел. Если я умру, ничего не изменится, нас не бывает ни много, ни мало, и вместо меня новый крухутак народится, тоже будет есть мозги. Никому никакой разницы! Только для тебя разница есть, останусь я жив или околею, потому что новый крухутак, который появится взамен, ничего тебе не задолжал, а за мной будет должок! Смекаешь, да? На любой вопрос отвечу! Это хорошая цена, многие за это жизнью рискуют, а я тебе обещаю полновесный ответ! Слыхала, я только что связал себя обязательством! Ну, помоги же, сколько тебя еще уговаривать…

Крухутаки не могут лгать. И цена в самом деле хорошая. Зинта приняла решение.

– Если свалишься на сугроб, крылья не переломаешь?

Птицечеловек бессильно трепыхнул раскинутыми крыльями.

– Постараюсь их сложить, а если нет, перелом зарастет. Будет хуже, если я останусь целый, но мертвый!

– Тогда потерпи немного, я нагребу сюда побольше снега. Кстати, почему ты не в теплых краях или не в спячке? Только учти, это не тот ответ, который ты мне будешь должен.

– Не нагулял я сил, чтобы на юг улететь. Тутошний народ трусоватый, бережется с нами играть. Мы еще покойников едим, но покойник должен быть тепленький, пока мозг не остыл, а убивать без игры нам запрещено, даже с большой голодухи. Кормимся возле порта или еще где, если люди подерутся до смерти, кто первый успел, того и еда, а нас почем зря гоняют. Нет бы вы, люди, своих покойников нам отдавали! Как холода ударили, устроил я себе схрон, залег до весны, а вчера проснулся, и дернула меня нелегкая подумать: дай-ка на зиму хоть одним глазком посмотрю да чуток подкормлюсь, если повезет…

– Не повезло? – осведомилась разогревшаяся и раскрасневшаяся от работы Зинта.

Отыскав среди обледенелого хлама подходящий кусок фанеры, она сгребала рыхлый снег к тому месту, над которым висел связанный крухутак.

– Ох, какое там… Надо было закрыть глаза да спать дальше, но на всякого бывает проруха. Продрог до костей и окоченел на морозе, где тут полетаешь, – он рассказывал торопливо, вперебивку с беспокойным курлыканьем, словно болтовня взахлеб помогала ему сохранять остатки самообладания. – Увидел, в доме рядом жгут костер, попросился погреться. Там были разные личности, но больше всего черноголовых. Они на меня набросились всем скопом, связали, притащили сюда и повесили. Сказали, мол, будет нам к следующей ночи мороженая курица.

Зинта кивнула. Гнупи – ночной народец, днем отсиживаются в подполье: солнечный свет, даже при таком пасмуре, как сегодня, слепит им глаза. Можно не опасаться, что кто-нибудь из них выберется наружу только ради того, чтобы ей помешать.

– Ни с того ни с сего набросились?

– Я обозвал их длинноносыми пачкунами.

– То есть сам напросился?

– Они стали швырять в меня крысиными костями и щепками, после того как я предложил им сыграть в загадки.

– Так вы, значит, не только с людьми играете?

– С голодухи – с кем угодно.

– Перина для тебя готова. Повтори, что ты мне должен?

– Дать исчерпывающий ответ на любой вопрос по твоему выбору, как будто ты у меня выиграла.

– Без всяких загадок, верно?

– Да, без загадок. Развязывай поскорее!

Наверх по лестнице с разбитыми белокаменными ступеньками. Было неимоверно скользко, приходилось держаться за перила – изрезанные, потемневшие, с глубокими трещинами, в которые набился снег.

Пол на втором этаже был весь в прорехах, через которые виднелся нижний зал. Повсюду валялось украденное у людей тряпье, птичьи кости, чьи-то смерзшиеся потроха, но никого из волшебного народца не было видно. В одном месте на стене висело большое заиндевелое зеркало, вдоль и поперек расколотое – словно мозаика из блестящих кусков. Зинта прошла мимо, на всякий случай отвернувшись: мало ли что может случиться, если она в него посмотрит.

Вот и балка, на которую намотана веревка. Шириной в локоть, но по обе стороны зияют проломы. Сняв плащ и сумку, Зинта подобралась к нужному месту на четвереньках, стараясь вниз не глядеть, крикнула: «Приготовься!» и рассекла ножом Тавше туго затянутый узел.

Тупой удар, сиплое курлыканье, хлопанье крыльев. Убрав кинжал в ножны, лекарка осторожно поползла обратно. Ее имущество лежало на месте: если кто из здешних обитателей и подсматривал, тронуть то, что принадлежит служительнице Милосердной, он не осмелился.

Крухутак барахтался в расплывшемся под его весом сугробе. Самостоятельно развязать себе ноги он не мог, туго впившиеся мерзлые веревки пришлось резать. От него воняло загаженным курятником, свернувшейся кровью и падалью. Лекарка давно уже приучилась терпеть неприятные запахи, но одно дело – человек или животное, и совсем другое – окаянная нелюдь, не отличающийся чистоплотностью пернатый людоед. Дав волю врожденной брезгливости, она сердито морщила нос. Впрочем, негоже, взявшись вызволить кого-то из беды, бросать дело на середине, и она получит награду, ради которой иные согласны свою жизнь поставить на кон, а Эдмару приходилось делать за деньги и более мерзкие вещи… Последнее соображение еще пуще ее разозлило: у, стервец, верно тогда высказался насчет него староста деревни Сумол!

Освободив вонючую тварь, она отошла подальше и принялась чистить снегом сначала ритуальный нож – хвала Тваше, он от этого не затупится и не заржавеет – а потом руки и одежду, до тех пор, пока ладони не начали гореть от холода.

Птицечеловек неловко уселся на пол, сложив крылья и нахохлившись. Ему было зябко. Ступни, похожие на громадные куриные лапы, судорожно шевелились в попытках разогнать застоявшуюся кровь и согреться. Маленькую лысую голову он склонил набок, глаза с красными прожилками лопнувших сосудов смотрели на Зинту поверх чудовищного клюва с печальным ожиданием.

Серьезных ранений у него не было, в этом она смогла убедиться, пока возилась с веревками. Можно не тратить целебные мази, царапины сами заживут, особенно если он не станет искать дальнейших приключений на свою пернатую задницу, а вернется в зимнее убежище и снова впадет в спячку.

– Спрашивай. Только имей в виду, я не оракул и не гадалка. Не надо вопросов о будущем или о том, с кем ты найдешь свое счастье – чего знать не могу, того не могу. Только то, что есть или было наяву, со всеми подробностями и без обмана. Давай поскорее, а то я мерзну!

Зинта хмурилась, словно в школе на уроке, прикидывая, какой бы вопрос ему задать. Даже о запахе забыла. Мысли разбегались, кидаясь то к одному, то к другому, и она никак не могла решить, о чем же ей больше всего хочется узнать. Как будто перед ней рассыпали все сокровища мира, и она может выбрать любое, какое понравится – но лишь одно из несметного множества.

– Поведать тебе какую-нибудь тайну мироздания? Или подсказать, где лежит клад и как его добыть? А может, тебя интересует, кому греет постель твой воспитанник?

«Ага, спасибо, это я и без тебя знаю. Хотя лучше б не знала».

Благодарение Тавше, она не брякнула это вслух. Только фыркнула:

– Он мне не воспитанник. Так, сбоку припека… Уже почти взрослым парнем сюда попал, как же я буду его воспитывать? Пусть этим добрые маги-наставники занимаются. Вот что, давай-ка ты на мой вопрос ответишь потом, когда мне это позарез понадобится.

Крухутака отсрочка только обрадовала.

– Тогда я пошел спать до весны! Надумаешь – позови.

Он с кряхтением поднялся и вырвал клювом у себя из крыла серо-черное перо, похожее на воронье. Перо поплыло к Зинте по воздуху.

– Возьми и храни, чтобы не потерялось. Как захочешь спросить, сожги его, и я к тебе прилечу.

– Договорились.

Долговязый и нескладный, он побрел через заснеженный зал вперевалку, словно подраненная птица. Неловко, чуть не соскользнув, вспрыгнул на подоконник и исчез из виду. За выбитым окном тяжело захлопали большие крылья. Зинта прислушивалась, но звука падения не последовало. Значит, благополучно улетел.

Достав из сумки бумажную салфетку, она завернула в нее перо и положила в карман, потом выбралась наружу и поскорее пошла прочь от Песьего Чертога. Пожалуй, в ближайшее время ей не стоит ходить через Паленые Гнезда, а то вдруг разозленные гнупи захотят отомстить? Вот и каменная ограда Безмятежного кладбища, за которым вновь начинаются жилые кварталы.

Тянутся протоптанные тропинки, еле выглядывают наружу укрытые белым зимним одеялом памятники, на деревьях полно воронья. Если присмотреться, на снегу то там, то тут можно заметить странные следы: волшебный народец по ночам нередко сюда наведывается.

Возле ворот Зинта привычно поздоровалась с кладбищенским сторожем и зашагала по улице. На стене кирпичного строения с обвислой, как потрепанная шляпа, заснеженной крышей чернела выведенная углем надпись:

«Молона – не самая лучшая страна»

Учинившие сие безобразие зложители были не только бессовестны, но еще и осмотрительны. Напиши они «Молона – плохая страна», или «самая плохая», или «дрянная», им бы по решению доброго суда всыпали по сорок-пятьдесят плетей, человеку со слабым сердцем от этого и умереть недолго. А так, за малую степень крамолы, отделаются десятком, если их поймают.

Зинта отвела взгляд и заторопилась мимо. Будем считать, она этого не видела. Вскоре она услышала первый за сегодняшнее утро «зов боли» и поспешила на помощь, выкинув из головы все остальное.

Дирвен решил, что убьет их и будет кругом прав, потому что сами напросились, жабьи придурки. У него при себе «Когти дракона» и «Каменный молот», не успел сдать после тренировки. И хорошо, что не успел. Он им покажет «светловолосую очаровашку», «воспитанницу господина Орвехта», «девчонку, которую учитель Орвехт где-то подобрал два года назад»! Интересно, эти обалдуи знают, что он стоит за дверью и слушает их трепотню? Наверное, все-таки нет, иначе не посмели бы тупо острить на его счет, он ведь сильнейший амулетчик школы, с большим отрывом от других лучших учеников, и дать сдачи за ним никогда не пропадало.

Пожалуй, лучше использовать «Когти дракона». «Молотом» он попросту зашибет всю компанию, они даже не успеют понять за что. А «Когтями» можно располосовать им рожи до крови и после спросить: «Ну, и кто здесь очаровашка?» Чтоб неповадно было языки распускать.

Красный от злости Дирвен пнул дверь раздевалки и шагнул через порог, окидывая взглядом враз смолкших одноклассников. На него уставились, как на выходца из Хиалы – наверное, тот еще у него был вид. И только Пончик, который был сейчас без очков и узнал его по встрепанной золотистой шевелюре, а свирепого выражения лица не разглядел, обрадованно поинтересовался:

– Дирвен, а это правда, что воспитанница учителя Орвехта – самая настоящая песчаная ведьма? Ты-то, наверное, точно скажешь!

Хвала всем богам, он успел остановить рванувшиеся вперед незримые когти, а то бы кровищи было на полу… Не всякий смог бы остановить их, далеко не всякий, но первый ученик школы амулетчиков с этой задачей справился.

У всех, кроме Пончика, физиономии стали вытянутые и настороженные – ребята уловили, что с ним что-то сильно не так. Дирвен, в свою очередь, уловил, что никто здесь над ним не глумился и «светловолосой девчонкой» его не называл, речь и в самом деле шла о некой воспитаннице Суно Орвехта, которую тот, по странному совпадению, тоже подобрал два года назад. Говорят, из Мезры вывез, когда там началось.

О знаменитой командировке учителя в Мезру Дирвен знал – кто же об этом не знает! Но почему-то он до сих пор ничего не слышал об этой девчонке.

Свое устрашающее появление на пороге раздевалки он объяснил тем, что еще не остыл после тренировки. Мол, по дороге учился концентрироваться, а то ему скоро сдавать зачет по индивидуальной боевой подготовке. С него требуют больше, чем с остальных, поэтому каждую свободную минуту приходится совершенствовать навыки работы с амулетами. До одноклассников так и не дошло, что им угрожало. А Дирвен после этого решил, что насчет девчонки непременно все выяснит.

Теперь он понимал, что та узкая черная юбка с черной же кружевной оборкой наискось, которую он видел однажды в гостиной на спинке кресла, никак не могла принадлежать почтенной домоправительнице учителя. Матушка Сименда в нее бы никак не влезла, да и не носит она модные тряпки. И длинные светлые волосы, запутавшиеся в расческе, которая зимой лежала на трельяже в голубой комнате – не отливающие золотом, как у Дирвена, а, скорее, лунного оттенка, наверняка женские волосы – откуда-то же они взялись… Но почему ни Орвехт, ни Сименда ни разу словом не обмолвились об этой девушке? И учитель никогда не приглашал их к себе домой в одно и то же время – словно не хотел, чтобы они познакомились!

Дирвен в конце концов ее выследил. Ее звали Хеледика, и она училась в женской школе-пансионе при Магической Академии. Поступление в Академию ей не светило, потому что она не могла колдовать без песка – и впрямь оказалась песчаная ведьма из пустыни Олосохар.

Она была невысокая, тоненькая и грациозная, как танцовщица. Свои густые волосы песочного цвета или заплетала в толстую косу, или носила распущенными, и тогда они ниспадали из-под шляпки до пояса, почти скрывая прямую узкую спину. Любила одеваться в черное или, наоборот, во что-нибудь светлое, кремовых оттенков, но непременно с черными кружевами. Походка у нее была головокружительная – завораживающе плавная, словно скольжение воды или, скорее, текучего песка. Вначале Дирвен чаще всего видел ее со спины, потому что ходил за ней по улицам, как заинтересованный кот за бумажкой на веревочке, умело пользуясь амулетами, чтобы остаться незамеченным.

Однажды он набрался смелости – Орвехт как раз отбыл в очередную командировку к границам Мезры, его отсутствие поспособствовало приливу смелости – и перехватил ее возле дома учителя. Хеледика приходила навестить матушку Сименду, и Дирвен, полдня просидев в засаде, разыграл «случайную встречу». Выбрался из кустов, когда понял, что дверь вот-вот откроется, и, дико тушуясь, поздоровался с появившейся на пороге девушкой – мол, он тоже заглянул сюда проведать госпожу домоправительницу. Так они и познакомились.

Стояла весна, они бродили вдвоем по Аленде, иногда заворачивая в какую-нибудь кондитерскую или чайную. Дирвена это сильно смущало: в школе он был на полном казенном обеспечении, и своих денег у него не было – откуда им взяться, а Хеледике Орвехт давал мелочь на карманные расходы. Стыдно, когда девчонка тебя угощает, а ты ее угостить не можешь. Ну, ничего, после выпускных экзаменов Дирвен станет боевым амулетчиком на службе у Светлейшей Ложи, ему будут платить жалованье, и уж тогда он надарит ей подарков!

Хеледика рассказала, что два года назад они с господином Орвехтом вдвоем спаслись из Мезры, на крыше товарного вагона. Она тогда по-страшному разбилась, даже нос был сломан, но главное, что они оттуда выбрались, а учитель потом позвал к ней и лекаря под дланью Тавше, и мага-целителя, своего старого друга, так что все прекрасно срослось, и нос теперь, видишь, в полном порядке, словно ничего и не было. Да, она изгнанница, ее должны были принести в жертву, а она сбежала. Нет, не надо ничего спрашивать, не хочется ей об этом, все равно это уже прошлое – «то, что занесено песками времени», как говорят жители пустыни.

Дирвен смотрел на нее с нежной жалостью: как они могли, как смели так с ней поступить, уж он бы им всем показал!

Потом они впервые поцеловались в укромном уголке Королевского парка. Губы у Хеледики были шелковистые и прохладные, а Дирвену казалось, что он сейчас умрет, потому что не выдержит этого счастья и этого мучительно невыносимого желания.

Вскоре его отправили сторожить Лилейный омут, где дураки топятся. На восьмицу, как обычно. Днем и ночью он изнывал от тоски, думая о Хеледике – такой волшебно красивой, такой не похожей на других девчонок, такой недостижимой, даже когда она рядом.

В Мезре по-прежнему творилось демоны знают что. Худшие опасения подтвердились: мертвенным мороком накрыло всю провинцию. Хвала Стражу Мира и сонхийским богам, дальше эта зараза не распространялась, но Ларвеза в одночасье потеряла обширную территорию с плодородными землями и скотоводческими хозяйствами. Мясо подскочило в цене, в придачу пришлось строить новую железную дорогу в обход проклятого края, и не обошлось без повышения налогов.

Светлейшая Ложа посылала туда исследовательские отряды, границу патрулировали амулетчики и маги-наблюдатели, но накопленные сведения не могли подсказать ответа на главный вопрос: что с этим ужасом делать? В Мезре вяло копошилась своего рода псевдожизнь – представители волшебного народца, превратившиеся в умертвия. Ни люди, ни звери, ни птицы, ни насекомые там существовать не могли. Одно отрадно: случайно в Мезру не забредешь, границу видно издали – там постоянно висит белесо-коричневатый туман с запахом тлена. Вся провинция превратилась в необъятный могильник для костей китони, которые, кто бы теперь спорил, незачем было тащить из побежденной страны к себе домой.

Удалось установить, что незадолго до того, как все это началось, Китон получил мощный одноразовый вброс силы, откуда и почему – на этот счет имелись разные гипотезы. Это событие совпало по времени с неслабым сотрясением реальности, которое произошло примерно тогда же. Заозерный народ безусловно выиграл: его потрепанные войной маги наконец-то зализали раны, вдобавок проснулись и заработали кое-какие из старых артефактов, до последнего времени дремавшие. По случайности Китону привалило такое счастье или на то были скрытые причины – с этим по сию пору так и не разобрались.

Договориться с китони об обмене информацией и сотрудничестве? Хм, это сложно, не пойдут они на это, просто не захотят, тем более что на их территории не наблюдалось ничего похожего на мезрийскую катастрофу. Оставалось собирать данные по крупицам и уповать на то, что Мезра не начнет разрастаться.

Суно входил в состав Чрезвычайной Светлейшей Коллегии по мезрийской проблеме и много времени проводил на границе с пострадавшей провинцией, то укрытой тускловатым снегом, то обманчиво зеленеющей в мутном коричневом мареве. Последнее считалось хорошим признаком: растения не погибли – значит, земля не поражена, и если удастся очистить эту территорию от нежити, вскорости можно будет возродить сельское хозяйство. Впрочем, еще два-три года, и без насекомых, переносящих пыльцу, большая часть растительности постепенно зачахнет.

Возвращаясь в Аленду, Орвехт присматривал за Хеледикой и Дирвеном.

Песчаная ведьмочка его только радовала: в школе успевала неплохо, магички-наставницы отзывались о ней с похвалой, охотно помогала по хозяйству матушке Сименде, которая в ней души не чаяла, да еще научилась варить отменный шоколад – специально откапывала в библиотеке старинные рецепты, чтобы приятно удивить Суно. Кружила головы молодым людям и горстями получала любовные записки, не без того, но никто из воздыхателей не наглел, понимая, что придется иметь дело с Орвехтом. Любила принарядиться, однако ничего не выпрашивала, он сам с удовольствием заказывал для нее модные туалеты. Пусть ей живется не хуже, чем ее сверстницам из богатых семей, девчонке и так с лихвой от жизни досталось. Как он тогда на крышу вагона ее сбросил, едва не убив… И потом она целые сутки мучилась и терпела, вся переломанная. Вспоминая об этом, ко всему привыкший маг внутренне содрогался.

А Дирвен Кориц был для своего куратора воистину головной болью. Жаловаться на него шли к Орвехту, ибо к кому же еще? Гордость школы амулетчиков, звезда первой величины. Сопливый зазнайка. Миндальное мороженое он по-прежнему не любил, но это не мешало ему претендовать на все самое лучшее с тем же самым упрямством, с каким он добивался от мамы злополучной мороженки в тот роковой для себя день. И никакие нравоучительные беседы не помогали, вроде бы Дирвен все сказанное понимал, но нисколько не менялся. Суно старался быть к нему снисходительным: парню сильно не повезло, что у него рано умер отец. Мальчиков должны воспитывать мужчины, в особенности таких норовистых паршивцев, как Дирвен Кориц. Ко всему прочему, он по-прежнему имел зуб против Госпожи Вероятностей, что чревато, гм, самыми непредсказуемыми вероятностями, ведь Она может и рассердиться.

Орвехт никогда не приглашал к себе домой обоих в один день, и матушке Сименде то же самое наказал. Не хотелось ему, чтобы Дирвен и Хеледика встретились. То ли было ощущение, что эти двое не пара, то ли смутное предчувствие, что, если они сойдутся, ничем хорошим это не кончится. Интуиция мага – не шутки, поэтому знакомить друг с другом своих воспитанников Суно не собирался.

Эдмар вытащил Зинту в театр. Не то чтобы силком вытащил, но уговаривать пришлось долго, так что он даже злиться под конец начал.

– Тебе еще не надоели твои роженицы из трущоб и задавленные телегами пьяницы? Нужно хоть иногда посылать их всех к демонам и вспоминать о том, что ты красивая женщина. Собирайся, у тебя есть полтора часа.

– Какая из меня красивая женщина? – фыркнула Зинта, подумав об Улгере.

– Ты похожа на одну подругу моей мамы, в которую я с детства был по уши влюблен. Мастью и немного чертами лица. У нее тоже серые глаза, светлые волосы такого же оттенка и загорелая кожа.

– Это я-то – загорелая?

– Сейчас нет, а летом опять загоришь. У нас это круглый год не проблема, можно загорать под специальными лампами, которые светят, как маленькие домашние солнца.

– Домашнее солнце? Ну, ты придумаешь…

Вначале, когда они приехали в Паяну и поселились на улице Ранних Луковиц, Эдмар пытался завлечь Зинту в постель, но она категорически воспротивилась. Еще чего не хватало, она ведь его официальная опекунша, это будет не по-доброжительски.

Получив отпор, он не стал настаивать: не хочешь – не надо, хотя я бы не против, но ты, может, и права, потому что как близкий человек ты мне нужна больше, чем в качестве любовницы. Вот это Зинту вполне устраивало, если бы не одно небольшое «но». Скоро выяснилось, что к «близкому человеку» Эдмар относится как тот еще собственник. Словно в детстве: раз ты водишься со мной, нечего с другими так же водиться, держи их на расстоянии, чтобы друзей ближе, чем я, у тебя не было.

Во всяком случае, когда у Зинты чуть не появилась закадычная товарка, он эти отношения безжалостно пресек, объяснив: «Она стерва не лучше меня, уж я-то вижу, но со мной тебе будет интересней и безопасней». Еще и порчу навел на несчастную женщину, так что у той голова разболелась. Впрочем, последнюю беду лекарка на другой день исправила, заглянув к несостоявшейся приятельнице на «зов».

Ченодия смотрела на нее утомленно и ехидно, с затаенной расчетливой прохладцей, и называла ее, с еле сквозящим оттенком пренебрежения, «мой дорогой дружок» – раньше Зинта не придавала этому значения, а теперь, после разговора с Эдмаром, это ее покоробило, и подумалось, что, наверное, не слишком хорошая вышла бы у них дружба. Когда с мигренью разделались, Ченодия, как обычно, стала с цепкой настойчивостью зазывать ее остаться, посидеть, поболтать, но Зинта заторопилась, сославшись на работу, и с тех пор старалась с ней не встречаться.

– Правда, по характеру вы с маминой подругой совсем не похожи, – продолжил Эдмар, вернувшись к Зинте в комнату с ворохом нарядов из плательного шкафа. – Выбирай, что наденешь.

– Что-нибудь поскромнее.

– Тихий ужас. Тогда выберу я. Она довольно странно ко мне относилась, вела себя так, словно ей известно обо мне что-то сверх того, что я сам о себе знаю. В прошлые каникулы устроила мне турпоход вдвоем в горы, мы много разговаривали на разные темы, чудесная была прогулка… Правда, переспать тоже не захотела, совсем как ты. Когда я к ней полез, чуть не врезала. Она вышла замуж за существо из невероятно далекого мира, где все абсолютно не так, как у нас или у вас. В своем истинном облике ее парень похож на сложно организованный сгусток энергии, но он заблудился в нашем мире, вселился в человеческое тело и забыл, кто он такой, а потом полюбил женщину человеческой расы. Даже когда память к нему вернулась, между ними ничего не изменилось. Возможно, у его народа всегда такая любовь – ослепительная и единственная на всю жизнь. Красиво, правда?

Зинта не знала, сказок он ей наплел или с подругой его матери и впрямь произошла такая удивительная история, но Эдмар успешно заговорил ей зубы, и она обнаружила, что в раздумье перебирает вечерние наряды, хотя еще четверть часа назад не собиралась никуда с ним ехать.

Платья были контрабандные, из Ларвезы, в Молоне такой красоты не шьют. Зато носят. И шоколадом тайком угощаются, если знают, где его взять, и если деньги на это водятся, а во всеуслышание те же самые люди вовсю ругают «бесстыжих поедателей шоколада». По крайней мере, такие нравы процветали в столице. Зинта по-прежнему была уверена, что в Апне и других небольших городах ничего подобного не происходит.

В Паяне давно уже существовала разветвленная сеть сбыта контрабанды, и возглавлял ее – ага, Эдмар еще два года назад с ходу угадал – добрый управитель портовой таможни. Хотя какой же он добрый, если такими зложительскими делами ворочает? А Палата Попечителей Молоны тоже во всем этом была повязана и не оставалась внакладе. Поначалу Зинте казалось, что она очутилась в каком-то чужом мире, который будто бы похож на зеркальное отражение того мира, где она жила раньше, но в то же время все в нем устроено иначе, вверх тормашками.

Каким образом Эдмар, ныне один из доверенных помощников управителя таможни, два года назад внедрился в подпольную гильдию контрабандистов – об этом Зинта старалась лишний раз не вспоминать. Тошно ей делалось, когда она об этом вспоминала.

Началось с того, что он стал где-то пропадать по вечерам и возвращался домой за полночь, зато с деньгами. Клялся богами и великими псами, что не ворует, а честно работает, это Зинту успокоило: он ведь не дурак, чтобы солгать, призывая таких могущественных свидетелей.

Теперь они могли позволить себе мясо и чай с сахаром, на пирожные тоже хватало. Справили добротную обувь, купили хорошего масла для ламп, наняли тетушку Ринтобию с первого этажа, чтобы она стряпала и растапливала печку под пресловутым баком в ванной.

Эдмар не хотел рассказывать, чем занимается, но однажды Зинта сама узнала – когда он сообщил, что подцепил заразу, и попросил о помощи. Посмотрев на него взором служительницы Тавше Милосердной, кроме постыдной для доброжителя тропической килсеи она заметила также то, о чем он ей не говорил. Таких скандалов Зинта еще никому и никогда не закатывала. Правда, помня о том, что нехорошо тревожить добрых соседей, да и незачем им о таких жутких вещах слышать, она не кричала, а шипела, как рассерженная кошка.

– Я упустил из виду насчет твоей бесконтактной диагностики, – криво ухмыльнулся Эдмар, когда она умолкла.

– Больше в эти портовые закоулки не пойдешь, понял? Хватит, наигрался.

Он не разозлился, а снова ухмыльнулся: мол, какое значение для меня имеют твои запреты?

– Ты соображаешь, что ты свое здоровье гробишь?

– Не беспокойся, не гроблю. У меня, как у мага, повышенная способность к регенерации, все залечу, не в первый раз.

– Доброжитель не должен вести такую жизнь. Мы вполне обойдемся без твоего так называемого заработка. Завтра же скажу тетушке Ринтобии, что нам больше не нужна ее помощь.

– Могу представить, как она обрадуется. У нее на шее овдовевшая дочь с выводком детишек. Благодаря тому, что мы Ринтобии платим и отдаем кое-что из еды, они начали сводить концы с концами. Тебе их не жалко? Она вроде бы говорила, что без нас им пришлось бы через месяц-другой съехать с улицы Ранних Луковиц в трущобы.

Этот аргумент Зинту смутил. Уже не так решительно она произнесла:

– Ты унижаешь себя, позволяя вытворять с собой такие вещи. И нарушаешь закон. Если попадешься, тебе всыплют плетей за преступление против доброй молонской нравственности.

– Именно, если попадусь. Я маг, меня не поймают. И не собираюсь я вечно промышлять в порту. Еще немного – и начну делать карьеру в теневой Паяне, а пока я информацию собираю. Между прочим, с законом в вашей доброй Молоне дела обстоят совсем не так, как ты думаешь. И я не унижаюсь, напротив – пользуюсь своей властью над клиентами. В этих делах многое зависит от твоей личной точки зрения.

Зинте хотелось спорить дальше, но она не умела формулировать свои доводы так же складно, как Эдмар, к тому же надо было поскорее лечить паршивца от килсеи. Первая стадия: зуд, язвочки на коже и легкий жар. Хорошо хоть не заразно. То есть заразиться можно лишь дурным путем, домработнице с ее внуками ничего не грозит.

Карьера Эдмара пошла в рост прошлой зимой, и вскоре они перебрались с улицы Ранних Луковиц в дорогой доходный дом, принадлежавший почтенному управителю таможни, по совместительству – главе гильдии паянских контрабандистов. Тетушку Ринтобию позвали с собой. При всех своих неудобосказуемых делах Эдмар умудрялся хорошо учиться. Куратор, встречавшийся с Зинтой Граско раз в месяц, его школьными успехами был доволен. Правда, магические способности у него оказались посредственные, да оно, по словам куратора, и к лучшему: будет приносить пользу в составе коллектива, не выделяясь среди своих добрых коллег.

В театр Зинта надела аквамариновое ожерелье и платье цвета морской волны из серебрящегося китонского шелка, на шлайке и со шнуровкой на спине. Шлайка – упрощенный заменитель старинного кринолина, вроде стеганой ватной юбочки длиной до середины бедер, с вшитым в подол обручем из китового уса. Зинта думала, что в этой штуке ей будет ни сесть, ни наклониться, но оказалось, вполне себе удобно. Недаром шлайку еще называли дорожным, или походным, кринолином.

Потом Эдмар принес ей духи, несколько изысканных граненых флаконов, и она выбрала тонкий аромат, напоминающий о весеннем солнце и первой зелени.

Сам он тоже был хорош: высокий, стройный, с осанкой принца, прямые темные волосы до плеч отливают благородным блеском. Приличествующий молодому доброжителю выходной костюм из серого репса сидел на нем как влитой, хотя Эдмар по поводу этого костюма скорчил сожалеющую мину: он предпочел бы вырядиться поэффектней. Но театр – общественное место, и от приличий никуда не денешься, даже в такой шкатулке с двойным, а то и тройным дном, как Паяна.

Опера с танцами «Посрамленное зло» повествовала о том, как в давние времена аристократ-упырь, заключивший союз с нежитью, похищал девушек и пил у них кровь, но против него объединились в боевой коллектив добрые маги, которые злодея убили, пленниц освободили, а потом отправились в поход на столицу, чтобы совершить в Молоне Добрую Революцию. Больше всего Зинте понравились танцы. Иногда она жалела о том, что не умеет танцевать: ей всю жизнь было не до того, чтобы этому выучиться.

Они с Эдмаром сидели в ложе у почтенного управителя таможни – здоровенного солдафона с кустистыми бровями, под которыми прятались, как в засаде, заплывшие хитроватые глаза, и грубым командирским голосом. Его жена, стареющая грузная дама в бриллиантах и платье из лилового бархата, к служительнице Тавше отнеслась благосклонно и, когда таможенник отлучился, похвалилась, что они с супругом вот уже четверть века живут душа в душу и он на сторону не ходит, ни на каких девчонок не заглядывается! Три ее дочери на выданье, очень похожие на мать, с такими же тяжеловесно-скульптурными лицами, строили глазки галантному молодому магу, скромно сидевшему рядом с лекаркой. Зинта смотрела на бедную женщину с сочувствием: ох, знала бы та, с кем ей изменяет якобы идеальный супруг! Зато самого управителя, сунувшегося к ней с каким-то любезным вопросом насчет оперы, она смерила суровым взглядом и ответила с резковатыми нотками. Вторая его попытка завязать светскую беседу привела к тому же результату. После этого добрый управитель таможни решил, что Зинта стерва и с ней лучше не связываться.

В следующем антракте она вышла прогуляться в фойе, убранное драпировками с золотой бахромой и портретами выдающихся доброжителей, и встретила там Улгера с бойкой белобрысой девушкой в ярко-красном платье. Вопреки ожиданиям, Улгер в столице неплохо устроился, жил хоть и не так роскошно, как Зинта с Эдмаром, но в то же время не голодал. Он в конце концов получил место помощника чтеца-просветителя в Паянской Управе Добромыслия и теперь писал для своего начальника черновики лекций. Вначале Зинту поражало то, что разгильдяй, тихий пьяница и самозабвенный страдалец Улгер сочиняет нравоучительные речи – мол, чья бы собака брехала, – но потом, познакомившись получше со столичной жизнью, решила, что это, пожалуй, вполне в паянском духе.

Улгер ее не узнал. Не проигнорировал, а скользнул по ней взглядом – и как будто не увидел. Посмотрев в зеркало, Зинта сама себя едва узнала: красивая молодая дама в переливающихся, словно океанская вода, зеленовато-синих шелках, с аквамариновым ожерельем на точеной белой шее – да разве это она? Быть того не может.

– Скажи на милость, зачем ты третировала моего любовника? – поинтересовался Эдмар, когда они вернулись домой.

– Потому что совести у вас нет. Обманываете несчастную женщину, а она думает, что этот мужлан ей верен, радуется, что он на девчонок не смотрит…

– Пусть и дальше радуется. Заметь, девчонки его бы разорили, а я способствую благополучию и благосостоянию управительского семейства. Он назначил меня десятником не только за красивые глаза.

Эдмар командовал десятком других таких же предприимчивых зложителей, занимающихся сбытом контрабанды.

– У тебя получается, что ты всегда делаешь как лучше.

– А разве это не так?!

Он изобразил искреннее удивление. Зинта фыркнула и затворила дверь своей комнаты. Шнуровку на спине он ей распустил, дальше она сама из этого платья выберется.

В окно тихонько скреблись. Когда Зинта закончила выпутываться из вороха прохладного невесомого шелка, ухитрившись ничего не порвать, до нее дошло, что вовсе это не ветер. Похоже, кто-то хочет поговорить, специально ради этого залез на старую раскидистую яблоню, на которой вчера проклюнулись первые листочки.

Какой-нибудь незадачливый поклонник из театра за ней увязался? Вспомнив ту прелестную даму в морских шелках, которая отражалась в зеркале, Зинта решила, что это вполне возможно. Бедняга, наверное, решил, что она и в самом деле такая, вот же ему будет разочарование…

Личная жизнь у нее не складывалось. Время от времени Эдмар пытался знакомить ее с кавалерами, которые, по его мнению, в самый раз бы ей подошли. Спасибо, даром не надо. Зинта догадывалась, кого этот паршивец постарается ей подсунуть: кого-нибудь достаточно безвольного, кто не сможет увести у него «близкого человека», – то есть второго Улгера в улучшенном варианте. Не хотела она больше Улгера. А кого хотела, трудно сказать… Наверное, мужчину с такими же глазами, как у того мага, с которым она встретилась на сельской дороге, перед тем как найти Эдмара.

Торопливо натянув тунику и домашние фланелевые штаны, Зинта отдернула штору и распахнула окно в весеннюю темень с похожим на бледную дольку лимона молодым месяцем. И сразу поморщилась: в лицо пахнуло падалью и давно не чищенным курятником.

– Это я! – заговорщически просипела темная глыба, взгромоздившаяся на ветку напротив окна. – Вчера проснулся и уже тут как тут. За мной должок, задавай вопрос.

– Нет у меня пока вопроса. Когда понадобится, я сама тебя позову.

– Как знаешь.

Птицечеловек снялся с ветки, хлопнув крыльями, и растворился в ночи, на миг заслонив лунный серп, а на пороге, без стука распахнув дверь, появился Эдмар.

– Зинта, что случилось? И чем здесь воняет?

– Крухутак. Уже улетел.

– Не открывай кому попало. А если б это были грабители? Чего он хотел?

– По-моему, он был голодный. Предлагал что-нибудь спросить, но я в эти игры не играю. Я подумала, не отдать ли ему тот кусок вырезки, который лежит у нас в леднике…

– Тихо, – шикнул Эдмар, скользнув мимо нее к окну и затворив раму. – Хочешь, чтобы добрые соседи нас убили? Карга с третьего этажа обругала меня за то, что я бросил сардельку бродячей собаке. Можно вообразить, какой раздрай поднимется, если ты начнешь прикармливать крухутаков! И не едят они вырезку.

«Без тебя знаю», – хмыкнула про себя Зинта.

Делиться с ним своей тайной она не собиралась. Это ее крухутак и ее право на вопрос.

Чайная на площади Полосатой Совы была подходящим местом, чтобы прятаться от учителя Орвехта. Далеко и от его дома, и от резиденции Светлейшей Ложи – вовсе другой конец Аленды.

Солнце жарило по-летнему, под ногами у прохожих в золотом сиянии шныряли голуби и маленькие сурийские попрошайки. Невзрачное каменное изваяние совы на тумбе терялось в центре людской толчеи, а облезлые кирпичные здания на той стороне, с неразличимыми отсюда украшениями на фронтонах, казались величественными, как явившиеся в город хтонические чудовища.

На небольшой веранде, устланной свежими соломенно-желтыми циновками, было уютно и солнечно. И чай тут заваривали превосходный, с пряностями и кусочками сушеных фруктов по желанию гостя, а таких вкусных кексов с ягодами лимчи Дирвен нигде еще не пробовал.

Он завороженно наблюдал, как хрупкие фарфоровые пальчики Хеледики с покрытыми бледно-розовым лаком ноготками крошат над блюдцем кекс, добывая продолговатые мармеладно-лиловые ягоды.

Поймав его взгляд, песчаная ведьма смущенно улыбнулась:

– Дурная привычка – есть то и другое по отдельности. У нас с лимчи пекут лепешки. Бабушка говорила, что эта привычка меня когда-нибудь доведет до беды. Она прозорливая, но это на нее находит время от времени, не так, как у видящих. Я вот думаю, раз она предрекала мне беду из-за ягод, значит, она заранее чувствовала, что я не умру в тот год в логове куджарха.

– Конечно, – горячо согласился Дирвен.

Кто он – мальчишка или взрослый семнадцатилетний мужчина? Он должен собраться с духом и объясниться ей в любви. Сколько раз уже хотел это сделать, но все никак не смел решиться.

– Погуляем потом еще… Ты не против? – спросил он сдавленным от желания голосом.

– Хорошо. – Ее длинные загнутые ресницы песочного цвета слегка опустились и снова вспорхнули, по изящно очерченным узким губам скользнула улыбка. – Сегодня я должна вернуться в пансион к ужину, времени еще много.

Влюбленность затапливала душу Дирвена, как безудержное весеннее солнце – площадь Полосатой Совы и уходящие в пеструю даль окрестные улицы. Он почувствовал, что заодно с Хеледикой любит всех, кого видит вокруг.

И рослую цветочницу в надвинутой на глаза широкополой шляпе и пышной голубой юбке с кокетливыми воланами.

И смуглую сурийскую мелюзгу, ноющую «дай монетку».

И взрослого выходца из Суринани, который словно сошел с картинки: бородатый, в тюрбане, шаровары заправлены в грязные сапоги, поверх рубашки традиционная куфла – длинная, как халат, запашная стеганая безрукавка, замызганная, зато из дорогой узорчатой ткани. Суриец терся около цветочницы, не то прицениваясь к желтым и белым нарциссам, не то пытаясь прельстить девушку своей заросшей разбойничьей рожей.

И державшуюся за руки парочку, привлеченную вывеской чайной: он худощавый, угловатый, русоволосый, с мягким дружелюбным лицом завсегдатая библиотек, она живая, как ртутный шарик, кругленькая, смешливая, с забавными искусственными цветами на шляпке.

И двух немолодых мужчин в бутылочно-зеленых мундирах городских чиновников, один из которых как будто распекал другого, указывая неодобрительным жестом на статую совы.

И большую компанию студентов, остановившихся посреди площади и что-то самозабвенно обсуждавших.

И неброско одетую женщину в глухо намотанном темном платке, которая неспешно пробиралась мимо студентов с таким видом, словно кого-то здесь поджидала… Хотя нет, эта тетка Дирвену не понравилась. Не в смысле – показалась подозрительной, тогда он должен был бы послать мыслевесть магам-стерегущим, и какой же он дурак, что сразу этого не сделал, а просто не вызвала симпатии, несмотря на одолевающую его вселенскую влюбленность. Что-то в ней провоцировало короткое и необъяснимое отвращение. Словно посмотрел на раздолье свежей хлебной выпечки, и вдруг взгляд наткнулся на заплесневелую горбушку.

Это было единственное исключение. Все остальные прохожие вызывали у Дирвена самые теплые чувства.

И послушник из храма Кадаха, ошалело улыбавшийся, с тонкой шеей, в мешковатой коричневой рясе, спешивший через площадь с большим плетеным коробом за спиной. Он был в монашеских сандалиях на босу ногу, правая при каждом шаге хлопала – ремешок порвался.

И ухоженная элегантная дама в сопровождении скромно одетой компаньонки с немного лягушачьим, но обаятельным лицом. Последняя что-то непрерывно говорила, развлекая свою патронессу.

И пожилой господин в цивильной одежде, с придирчивым проницательным взглядом отставного полицейского. Кажется, он тоже собирался зайти в чайную. Не успел.

Не понравившаяся Дирвену женщина остановилась, ее просторные темные юбки взметнулись, словно от ветра. Вокруг нее закрутился по булыжной мостовой мелкий мусор. Одновременно с этим Дирвена словно иглой в плечо кольнуло – короткая вибрирующая боль, которую ни с чем не спутаешь, сработал амулет-оберег. Как на тренировке. Такой сигнал означал: противодействовать поздно, живо падай на землю или на пол, если рядом кто-то есть – сбей с ног, чтобы спасти.

Так он и сделал. Отпихнул столик и опрокинул Хеледику на циновки вместе со стулом.

– Ктарма!.. – зловеще прошелестело в воздухе.

Так бывает, когда ужасатели Ктармы умирают, стараясь забрать с собой в серые пределы Акетиса как можно больше народа.

Вслед за этим площадь накрыло волной агонии – крики, хруст, вой, грохот, такие звуки, словно рвут на куски что-то влажное, звон битого стекла.

Хеледика перестала барахтаться: поняла, что Дирвен неспроста повалил ее на пол.

Постепенно все затихло – или почти затихло, кто-то продолжал медленно умирать, и эти одиночные стоны, хрипы и шорохи были еще страшнее, чем общая какофония.

Им не стоило задерживаться в чайной: скоро здесь появятся дознаватели Светлейшей Ложи, и если до учителя Орвехта дойдут слухи о том, что его воспитанники тайком встречаются… Неизвестно, как он на это отреагирует, но вряд ли все останется без перемен. Дирвен отдал деньги смертельно бледному, но живому помощнику хозяина и вывел девушку наружу, предупредив:

– Не смотри на площадь.

Она, понятно, все равно смотрела, но он ведь должен был проявить заботу.

Посреди площади торчала каменная сова на постаменте. Ей одной ничего не сделалось. На мостовой вперемешку были раскиданы куски человеческих тел, растерзанные тушки голубей, вещи, обувь, обрывки одежды. Всех тех, на кого Дирвен глядел с бурной симпатией несколько минут назад, больше не было. Остро и удушливо пахло кровью. Возле фонарного столба напротив чайной рассыпались белые и желтые цветы, забрызганные фиолетово-серыми мозгами, и рядом валялся перемазанный засохшей грязью мужской сапог, из него медленно вытекала струйка крови. Кажется, это был сапог того сурийца, которому приглянулась статная цветочница.

Дирвен потянул Хеледику к ближайшему переулку. Она молча шла рядом, вцепившись в его руку. Им пришлось податься к краю тротуара, чтобы обойти круглый темный предмет, издали похожий на мяч.

Это оказался не мяч, а оторванная женская голова в туго повязанном платке. Голова ктармийской смертницы, которая всех убила, не пожалев на это собственной жизни. Дирвен смотрел на нее несколько невероятно долгих секунд. В детстве он до рева боялся бабочек-мертвяниц, которые появляются в сумерках. Они или серые, или белесые, никогда не бывают цветными. Толстые, разбухшие, покрыты противным пушком. Их крылья как будто припорошены пылью. Ему тогда представлялось, что у них на самом деле есть человеческие лица, которые они никому не показывают, – и тянуло хоть раз увидеть, и было так жутко, что можно заледенеть от страха.

Теперь он знал, как могло бы выглядеть человеческое лицо бабочки-мертвяницы: точь-в-точь как ничем не примечательное лицо этой тетки средних лет. Ее темные глаза остекленели и закатились, вряд ли в них хоть однажды отражалось сомнение в своей твердолобой правоте. Рот приоткрылся, там виднелись слегка испорченные, но крепкие зубы, которые выкусили за раз целый кусок из этого солнечного весеннего дня… Из развороченной шеи что-то сочилось.

Дирвена передернуло от накатившей гадливости. На других погибших он смотрел с потрясением и жалостью, мысленно желая им всем добрых посмертных путей, а мертвую голову убийцы так и хотелось раздавить, словно личинку омерзительного насекомого.

Орвехт говорил, что ужасатели Ктармы напоминают взбесившуюся саранчу. Главное для них – сеять смерть, панику и разруху, все их требования и оправдательные рассуждения второстепенны.

Припомнив слова учителя, Дирвен спохватился: нужно драпать. Тут и без них найдутся очевидцы, а если Суно Орвехт узнает о том, что они уже почти целый месяц встречаются, кто знает, что им за это будет?

Чтобы затереть и перебить след, он воспользовался амулетом «Круговерть», Хеледика тоже применила какие-то свои песчаные чары. Маги-дознаватели будут разыскивать и допрашивать всех, кто находился около места преступления, но их вычислить не смогут.

Они остановились, когда забрели в совершенно незнакомый район Аленды, где утопали в зарослях жасмина мрачные каменные особняки с угрожающего вида скульптурами в нишах. Вряд ли статуи изображали демонов – это давно уже запрещено указом Светлейшей Ложи, но кого тогда имели в виду ваятели? Все здесь выглядело старым и запущенным, погруженным в полуденную дрему.

– Я тебя люблю, – выпалил Дирвен, повернувшись к девушке. – Понял сегодня, что надо это сказать, а то вдруг что-то вот такое же случится, как на площади, но только со мной, а я так и не скажу…

Он сбился и замолчал, с замиранием сердца ожидая, что произойдет дальше.

– Я тебя тоже люблю, – призналась Хеледика. – Вдруг мы тоже завтра умрем…

Они долго и исступленно целовались за кустами жасмина, сцепившись так, что даже демоны Хиалы не смогли бы оторвать их друг от друга.

Дневник Эдмара лежал на видном месте: высовывался уголком из-под подушки, темно-красный на фоне голубого атласного покрывала, словно сгусток крови. Если бы он стоял на полке среди книг или валялся на столе, Зинта не обратила бы внимания, а так – словно сам позвал: «Посмотри на меня!»

Когда Эдмар жил в интернате, она ежедневно проветривала его комнату. Отвертеться от периодического проживания в дружном коллективе подрастающих добрых магов ему так и не удалось, зато он подкупил воспитателей, и те закрывали глаза на его ночные отлучки.

Зинта осторожно вытянула красную тетрадку из-под подушки. В верхнем уголке аккуратная надпись чернилами: «Дневник». Интересно же… Она долго с собой боролась. Не меньше часа – это точно. Клала на место, потом снова сюда возвращалась. В конце-то концов, сам виноват: если не хочешь, чтоб это попало в чужие руки, прячь получше.

«С минувшей осени меня преследуют… можно назвать их наваждениями. Это не сны, не волшебные видения и не бред – всего лишь образы, которые можно принять за обычные плоды воображения. Будь я литератором или художником, решил бы, что это творческие идеи.

Мне навязчиво мерещатся странные эпизоды, которых никогда не было – как будто вспоминается что-то давно забытое.

…Большая полутемная спальня в интернате. Нет, не в нашем интернате при школе магов, а в каком-то совсем другом, и я там еще маленький, и я знаю, что недавно меня чуть не убила родная мать. Вот это нелепость: всегда любил маму, и ни разу не случалось, чтоб она рассердилась на меня до потери самообладания, с чего бы такое в голову лезло? Но в этом наваждении у меня другая мама, об этом я тоже знаю наверняка: огромная, жуткая, слабоумная тварь. Будь я дома, пошел бы, пожалуй, к психоаналитику, мне все это не нравится. А может, и не пошел бы. Так или иначе, меня там душит страх перед чем-то безмерным, голодным, беспощадным, которое находится снаружи, за стенами интерната, оно похоже на океан текучей тьмы, и если оно придет, чтобы меня съесть, никакого спасения от него не будет. Я об этом знаю, все вокруг об этом знают, и никто не в силах ничего сделать. Бр-р, хорошо, что это всего лишь наваждение.

…Я стою возле окна в хорошо обставленной комнате, похожей на номер в дорогой гостинице, и смотрю вслед женщине, которая уходит по аллее. Выложенные белыми плитами дорожки, розовые кусты, залитая солнцем тропическая зелень, вдали за цветниками виднеется море, но я-то знаю, что это тюрьма, из которой меня никогда не выпустят. Меня привезла туда женщина, которую я вижу со спины: у нее короткие светлые волосы и решительная походка. Она не оглядывается. Я ее люблю, а она сказала, что даже навещать меня не будет. Абсурдная какая-то сценка, но при этом невыразимо печальная.

…Брожу по лесу, ищу потерявшегося кота. Кстати, снова абсурд: у нас всем домашним животным вживляют чипы, чтобы они не терялись. Или это не «у нас»? Громадные замшелые деревья, темновато, неба не видно. Трава местами по пояс, под ногами хлюпает. Мне там ничего не угрожает, но я зол и расстроен из-за того, что никак не могу найти подлого сбежавшего зверя, к которому сильно привязан.

…В узкой длинной лодке плыву по каналу к входной арке туннеля, оформленной в виде свирепо перекошенной морды демона с разинутой пастью. В глубине туннеля мерцает синеватое сияние. Где-то неподалеку тяжело и размеренно бьют барабаны. Я затеял какую-то авантюру, собираюсь сделать то, чего от меня не ждут. Испытываю холодный веселый азарт, и руки у меня чешуйчатые.

Но это всего лишь занятные картинки, совершенно безобидные. Странные сны меня тоже преследуют, и в них меня топят. Разные люди, при разных обстоятельствах, но всегда в одном и том же озере.

Началось это после того, как я встретил ту ведьму на празднике Доброго Урожая. Ходил я туда со своими ребятами, мы были навеселе после яблочного пива, хотя и не сказать, чтобы пьяные. Она подошла ко мне в сумерках на улице Величавой Поступи, которая ведет к Свиному мосту. Толпа, галдеж, ряженые, музыканты, столы с дармовым угощением. Доброжители водят хороводы и желают друг другу сытой зимы, зложители, упившись, валяются по канавам. Тихий ужас, я ведь за два года привык и к сточным канавам, и к запахам, которые царят на улицах этого якобы чистого, по утверждению Зинты, города.

Она соткалась из золотисто-лиловых сумерек и звуков облезлой скрипки, когда мы остановились подождать Мовгера, отлучившегося в подворотню. Такое впечатление, что секунду назад ее не было – и вдруг возникла из воздуха. Ведьма. Длинные волосы растрепались, на голове сплетенный из осенних цветов праздничный венок, но почти все лепестки с цветов облетели – надо полагать, так бурно развлекалась. А больше ничего о ней сказать не могу. Казалось, черты ее узкого лица непрерывно и неуловимо менялись. Судя по венку – незамужняя молодая девушка, а на самом деле демоны ее разберут. Мы с ней остались вдвоем посреди толпы, потому что ребята бросились на выручку товарищу: здешние доброжители не обрадовались, застукав Мовгера у себя в подворотне, и решили надавать ему тумаков. Что ж, поделом. Я всегда считал, что нечего разводить в городе антисанитарию, хотя и держу это мнение при себе, ибо не поймут.

На перекрестке играл нетрезвый скрипач и отплясывало несколько пар, мы к ним присоединились. Под ногами хрустела ореховая скорлупа, из толпы в танцоров бросали вялыми цветочными бутонами, оторванными от стеблей, и скомканными бумажками с шуточными пожеланиями.

– А ты хорош… – улыбнулась мне ведьма.

– И могу быть еще лучше, – заверил я, улыбнувшись в ответ.

Ее лицо выглядело неопределенным, словно отражение в покрытой рябью воде, но я захотел ее сразу. Мало кто вызывал у меня с ходу такое сокрушительное и томящее желание.

– Сможешь принять демонический облик, чтобы мы с тобой взлетели над этими скучными крышами поближе к золотисто-белой луне?

– Вот этого не обещаю, но если найдется укромное местечко, нам с тобой будет там не хуже, чем под боком у золотисто-белой луны.

Она отстранилась, в глазах – могу поручиться, они были в тот момент одного цвета с луной – блеснула насмешка.

– Не хочешь перекинуться – или не можешь? Ты же маг, что тебе стоит?

Я решил, что моя красотка пьяна.

– Увы, не могу. Это в сказках маги перекидываются в демонов, а мы с тобой в реальном мире. Пожелай чего-нибудь другого.

Тоскливо мне стало: и этот мир – реальный? Порой думается: всего этого не может быть наяву, и я, наверное, лежу в реанимации после покушения бабкиных наемников, вот сейчас очнусь, и окажется, что с того дурацкого дня прошло не два года, а от силы полтора месяца.

Она усмехнулась.

– Значит, никудышный ты маг, и тогда тебе одно осталось – пойти утопиться!

– Если настаиваешь, утоплюсь. Идем к каналу, ради тебя я на все согласен!

И впрямь готов был сигануть в канал, лишь бы ей это понравилось. Начало осени, вода еще не слишком холодная, а я превосходно ныряю и плаваю, вдобавок знаю заклятие, защищающее от водяного народца. Летом, когда управитель таможни устроил для нашей избранной компании прогулку на Чаячьи острова, я показал такое представление с прыжками в море со скалы, какого здесь никто не видел. И мой покровитель, и остальные зрители были в бешеном восторге, так орали и улюлюкали в мою честь, что всех чаек распугали. Вот я и решил, что смогу развлечь своим «утоплением» эту пресыщенную колдунью, не рискуя даже простуду подхватить, а потом, когда выберусь из воды, попрошу ее меня согреть… Но она только засмеялась и бросила:

– Тебе не здесь надо утопиться.

И исчезла. Вроде бы отступила в толпу гуляющих доброжителей, вроде бы скрылась за чужими спинами, а на самом деле словно в воздухе растаяла. Я так и не нашел ее, хотя искал весь остаток вечера, как одержимый. Кидался к девушкам в венках, издали на нее похожим, но каждый раз оказывалось – не та.

Потом начались эти сны. Сюжет всегда один и тот же: я куда-то иду, блуждая по улицам, по задворкам, по паркам, по пустырям, знакомое мешается с незнакомым, и я понимаю, что заблудился. Появляется кто-то, кого я знаю, зовет меня с собой, но вместо того, чтобы вывести, заманивает на обрывистый берег озера. Вода внизу похожа на черное зеркало. Провожатый толкает меня в спину, я падаю – и просыпаюсь, но за секунду до этого вижу, что на берегу вместо прежнего спутника стоит она, моя ведьма с праздника Доброго Урожая.

Однажды меня завел в эту западню отец Марсии, причем в тот раз я вовремя догадался, что меня собираются спихнуть в озеро.

«Я же говорил, что когда-нибудь убью тебя, – во сне он выглядел моим ровесником. – Разве ты забыл?»

Я понял, что это чистая правда, и сердце сжалось от невыносимой тоски. Когда он меня толкнул, я, как обычно, успел увидеть, что он превратился в смеющуюся ведьму в растрепанном венке, – и испытал несказанное облегчение: все в порядке, это же в действительности не он! Не хочу, чтобы этот человек желал моей смерти. Почему-то мне от этого горько, и дело вовсе не в том, что он могущественный маг, которому нет равных среди молонских магов.

В таком сне мне может встретиться кто угодно из тех, с кем я знаком дома или здесь, но это сплошной обман – всеми этими людьми притворяется ведьма, которая хочет утопить меня в озере с зеркально-черной водой».

– Вляпался… – пробормотала себе под нос Зинта, захлопнув тетрадку. – И как же теперь тебя спасать?

Эдмар объявился дома тем же вечером. Опять улизнул из интерната.

– Твой добрый куратор знает о том, что тебя преследует снаяна? – смерив его хмурым взглядом – молодец, ничего не скажешь! – осведомилась лекарка.

– О, да ты прочитала мой дневник? – он картинно изогнул бровь.

– Я прочитала то, что ты мне подсунул. Когда надо, ты прячешь на совесть. Скажешь, нет? И почему, интересно, ты все это изложил по-молонски? Мог же воспользоваться письменностью другого мира, тогда бы никто ничего не прочитал.

– Один-ноль в твою пользу, – ухмыльнулся Эдмар.

– Я не знаю, что значит один-ноль, но у тебя есть голова на плечах? Если к тебе прицепилась снаяна, нужно обратиться к добрым экзорцистам, а то постепенно зачахнешь. Ты говорил об этом с куратором?

– Это не снаяна. Нас учат определять такие вещи, совсем не то. И от снаяны я смог бы защититься, не беспокойся.

– Эдмар, ты не настолько сильный маг, чтобы позволять себе такую самоуверенность. С этим надо что-то делать!

– Вот я и думаю, что делать. Кучу литературы в библиотеке перерыл, но о таких, как она, ничего не нашел. Куратору об этом не рассказывай, ладно? Его это не касается.

– Может быть, ты ее… это существо, она ведь, возможно, не человек… чем-то обидел? Ты был с ней вежлив?

– Разумеется. Все произошло точь-в-точь, как я описал в дневнике.

– Если это и вправду ведьма, она нарушает устав Доброй Магической Коллегии. Среди магов тоже попадаются зложители. Видимо, она очень сильная… Я слышала, иногда такие цепляются к пригожим молодым парням и стараются отомстить, если те их отвергают.

– Да разве я отвергал? Сама убежала, я-то был не против.

– Тогда, наверное, ты приставал к ней, позволил себе лишнее?

– Всего лишь ответил игрой на ее игру. И у меня не было впечатления, чтобы ее что-то рассердило. Подошла, заморочила голову и испарилась. И с тех пор насылает сны про свое озеро. Я решил на всякий случай сообщить об этом тебе, но больше никому ни слова. У меня предчувствие, что этого делать нельзя, хуже станет. Интуиция мага.

Этот паршивец в конце концов вытянул у Зинты обещание, что она ничего не скажет ни куратору, ни кому бы то ни было еще. Хотя какая там у него интуиция, если в школе магов он, несмотря на острый ум и хорошую память, числится среди посредственных учеников? Однако настаивать на своем он умел, и лекарка сама не заметила, как уступила. С другой стороны, похоже на то, что бессовестная старая ведьма (наверняка она старая, решила Зинта, хотя на празднике прикинулась молодой) всего лишь развлекается, не причиняя ему вреда. Эдмару до сих пор ничего не сделалось: ни слабости, ни малокровия, ни черной меланхолии, ни другой хандры, и мужская сила его не покинула, хотя времени прошло изрядно – озеро ему снится с начала осени, а сейчас на дворе весна.

Он ушел по своим непохвальным делам, а Зинта уже забралась в постель, когда оконное стекло задребезжало от стука. В этот раз она не стала вдругорядь открывать, сперва окликнула:

– Кто там?

– Да я же, я! Должок за мной!

Встав на табурет, она спросила через форточку:

– Чего тебе надо? Мы же договорились, я сама тебя позову.

– Улетаю в другие края, а то у вас тут голодно. Подамся туда, где жизнь сытнее, народ смелее… Ну, ты понимаешь, о чем я. Не надумала спросить, чтобы мы были в расчете?

– Насчет снов у тебя можно спрашивать?

– Сны – это не ко мне. Мы, крухутаки, отвечаем только за явь. Не надумала?

– Пока нет.

– Тогда имей в виду, если позовешь потом, я оттуда сюда не вмиг долечу, на дорогу время потребуется. Мы, крухутаки, всегда платим долги. Лучше бы ты чего спросила, пока я здесь…

Зинте хотелось выспаться, и она захлопнула форточку, без обиняков дав понять, что разговор окончен.

Потрясение такой же сокрушительной силы Дирвен испытал один-единственный раз: семь лет назад, когда суд принял решение забрать его у матери и отдать на воспитание Фронгеде Хентокенц. Он тогда словно ухнул в яму, из которой затхло и стыло тянуло подпольем. И теперь то же самое, хотя в этой комнатушке с кроватью вроде бы тепло, сквозь истончившиеся после множества стирок хлопчатобумажные занавески сочится солнечный свет.

Пришибленный, Дирвен не ощущал больше ни весеннего солнца, ни тепла.

– Так ты не девушка?.. – смог он наконец вымолвить. – Ты говорила, до меня у тебя никого не было… Ты наврала?

– До тебя я никого не любила. – Она смотрела в сторону и наклонила голову так, чтобы гладкие волосы песочного цвета занавешивали лицо. – Это правда. Когда меня хотели принести в жертву куджарху… Ему отдают девственниц, и когда я убежала, я встретила пастухов… В общем, если б не они, я бы не спаслась, от наших просто так не сбежишь.

– Сколько их было? – с трудом выговорил Дирвен помертвевшими губами.

– Какая тебе разница?

– Я спросил, сколько было пастухов?

– Трое. Иначе меня бы отдали куджарху…

Значит, трое! Хотелось разрыдаться, но внутри у него как будто все окаменело. А он-то вначале заговорить с ней не смел, не решался признаться в любви… Он-то думал, что она лучше и чище всех на свете.

– Уходи. Я не из тех, кто подбирает объедки.

Хеледика молча встала с заскрипевшей кровати и начала одеваться. Хотелось ее ударить, но в то же время не хотелось ни смотреть на нее, ни прикасаться к ней… К такой прикоснешься – сразу испачкаешься.

Наконец стукнула дверь. Из коридора донеслись голоса: гостиничная прислуга что-то спросила, и она ответила с безразличной интонацией, словно не произошло ничего особенного. Скользкая, грязная, продажная гадина. Только обманывать умеет.

Дирвен уткнулся лицом в подушку, пропахшую чужим потом и чужими мыслями. Текли минуты, а он лежал пластом в номере маленькой дешевой гостиницы на южной окраине Аленды, и не было сил, чтобы встать, натянуть разбросанную по полу одежду и уйти из этого страшного места.

– Суно, хочешь свежий анекдотец? Тейсу проснулся, поглядел вокруг и завалился спать дальше.

Вымотанный Орвехт изобразил одобрительную улыбку. Он только сегодня утром вернулся из Мезры, прибыл сюда прямо с вокзала, а перед тем всю ночь под мерный перестук колес писал отчет о своих наблюдениях на проклятой территории. Он бы сейчас тоже не отказался завалиться спать, как мифический Тейсу, с которого никто никаких отчетов не требует.

– Устал? – с сочувствием поинтересовался Кьюронг.

Приземистый, лысоватый, с морщинками-лучиками возле глаз, давно приученных к улыбчивому прищуру. Сильный экзорцист – пусть он в одиночку не работал, для подкрепления ему вполне хватало тройки-четверки не столь одаренных коллег. Анекдоты для него были основным способом неофициального общения. Он знал их великое множество, на любые темы, и мог выдавать без перерыва – как будто опасался, что с ним вдруг заговорят о чем-нибудь несмешном.

– Не то слово.

– А насчет пробуждения Тейсу – это не белиберда. Тебя здесь не было, когда наш лазутчик из Китона вернулся. В каком виде, страшно рассказывать, его сейчас лечат, но красавцем ему никогда уже не бывать. Провел там шесть лет приказчиком при торговой фактории, выучил язык китони, потом угодил к ним в рабство. По его данным, китонские жрецы считают, что два года назад Тейсу ненадолго пробудился, чтобы поделиться с ними своей силой, однако с тех пор больше не подает признаков жизни. Они тогда сильно обрадовались, но дозваться его так и не смогли. Это было похоже на однократный всплеск, после которого он то ли помер окончательно, то ли решил, что этот мир – не то место, где стоит просыпаться. По этому поводу собирали всех экзорцистов в зале Медного Грифона, так что тебе тоже положено знать.

– Спасибо, учту.

Суно подумал, что если пресловутый Тейсу сейчас снова заявит о себе и магам Ложи придется эту тварь убаюкивать – ибо кому же еще, если не им? – то он, Орвехт, имеет все шансы осрамиться, уснув раньше, чем объект воздействия, на середине экзорцизма… К счастью, стулья в Яшмовом зале были жесткие, с прямыми спинками, что дремоте не способствовало.

Речь шла о вопросах привычных и болезненных.

Мезра, которую желательно вернуть, очистив от нежити, для чего надо собрать черепа и кости китони и предать их огненному погребению по китонскому обычаю, но этого никак нельзя сделать, пока Мезра находится во власти нежити. Заколдованный круг. Туда уже посылали сильные группы с таким заданием, Орвехт дважды принимал участие в этих вылазках. Ему повезло, оба раза он уцелел. Кое-кому повезло меньше.

Один из пожилых коллег заявил, что хочет предложить «идею, которая покажется крамольной»: привлечь к этому делу кого-нибудь из древних магов, вдруг у них получится? В зале раздались смешки – мол, каким же это образом калеки без рук, без ног будут собирать китонские останки? Суно, не столь циничный, неодобрительно нахмурился. Почтенный Тавелдон начал, сердясь, растолковывать, что он имел в виду: взять кого-нибудь из тех, кого еще не успели отправить в Накопитель. Конечно, древний древнему рознь, и для Мезры годится не всякий, а кто посильнее, из лучших учеников. Стоит обратить внимание и на соседние страны, ибо если там обнаружится кандидатура с незаурядными способностями – долго ли выкрасть? Вокруг этой нетривиальной идеи разгорелся спор, и Суно начал потихоньку задремывать, а когда, вздрогнув, очнулся, речь шла уже о Ктарме.

Очередная смертница запустила «ведьмину мясорубку» на площади Полосатой Совы. Семьдесят пять человек погибло, двадцать шесть ранено. Удалось установить, что ужасательница прибыла с территории Овдабы, но просвещенная овдейская сторона, неукоснительно блюдущая свою Хартию Личных Прав, в ответ на официальные претензии заявила, что отвергает обвинения в поддержке ужасателей, а Ктарма, как и всякое сообщество добровольно самоопределившихся личностей, имеет безусловное право на существование и самовыражение.

Проблема заключалась в том, что ктармийских ужасателей, которые действуют с упорством насекомых, следующих велениям своей природы, крайне сложно перехватывать. Они похожи на одержимых, и, что еще хуже, магия у них особая, для посторонних непонятная. Чужих магов они чуют на расстоянии и способны так затаиться, что среди окружающего народа их не вычислить. Обычно на перехват посылают группу амулетчиков, те могут подобраться к ним вплотную, но ужасатели, имея это в виду, соблюдают осторожность и присматриваются к появившимся поблизости компаниям. Самый эффективный вариант – сильный и хорошо вооруженный амулетчик-одиночка. Дирвена Корица сейчас затачивают для таких заданий.

После сожалений о том, что Ктарма в этот раз обыграла Ложу, магов Большого Внутреннего Круга ознакомили с положением дел в тех краях к юго-востоку от плоскогорья Руманди, где неуемно бесчинствует волшебный народец. С одной стороны, ничего хорошего, поскольку сурийцы, понаехавшие в Ларвезу, не смогут в ближайшее время вернуться в родные места. С другой – ничего особо плохого, ибо волшебный народец постоянно проявляет повышенную активность то там, то здесь, и пусть это лучше будет там у них, чем здесь у нас. По прогнозам, в ближайшие два-три столетия Ларвезе такая опасность не грозит.

Когда собрание закончилось, Орвехт сдал свой командировочный отчет Шеро, и тот, поглядев на измученную физиономию коллеги, без разговоров отпустил его домой отсыпаться.

Суно жил в часе ходьбы от резиденции, на улице Розовых Вьюнов. Если обстоятельства располагали, он предпочитал пешие прогулки, но в этот раз взял наемную коляску.

Полная женщина с седыми буклями, в синем домашнем платье, которая выглядела сильно встревоженной и старалась идти быстрее, чем позволяли ей силы, показалась ему знакомой. Сименда, его домоправительница. Выскочила из дому без шляпки и куда-то спешит едва ли не бегом. С тоскливой досадой Суно понял: прямо сейчас отправиться спать не получится.

– Что случилось?

– Господин Орвехт?! – она сощурилась, глядя на него против солнца. – Как вовремя вы вернулись! Хеледика ушла, а перед этим всю ночь проплакала и утром плакала, а потом обняла меня, сказала «всего вам хорошего, матушка Сименда» – и из дома, а у себя на столике письмо оставила, а я прочитала – и за ней…

– Письмо у вас? – перебил маг.

– Нет, но она там написала, что просит никого не винить…

Суно беззвучно выругался.

– Матушка Сименда, идите домой. Я найду ее и разберусь.

Легко сказать – найду. Если девчонка использовала песчаные чары и затерялась в Аленде, как песчинка в пустыне… Оказалось, что нет. Видимо, даже не подумала об этом, убежав сводить счеты с жизнью.

Вскоре он почувствовал ауру Хеледики. Если речь идет о хорошо знакомом человеке, даже до предела уставший маг справится с подобной задачей.

Она пока еще жива. Бродит по городу, печальная и сосредоточенная, словно уже превратилась в тень. Собирается с духом.

Что у нас в той стороне? Мост Убийцы. Еще несколько мостов, пусть и не овеянных дурной славой, но вполне пригодных для красивого ухода.

Суно велел гнать вовсю, посулив тройную оплату. Грохочущий по мостовым экипаж пугал и собак, и прохожих, но возница попался умелый, улицы выбирал такие, где народу немного, а маг, у которого сна уже не было ни в одном глазу, использовал отталкивающие чары, чтобы никто не попал под колеса.

Хеледика брела по Графской набережной. Тоненькая фигурка в черном платье – словно еле заметный штрих посреди солнечной городской картины, который скоро сотрут ластиком, и следа от него не останется.

Прикинув, что она, заметив погоню, может броситься наутек, хотя бы шмыгнуть в тесный проулок за цветочным магазинчиком, где коляске не проехать, да еще вспомнит о своих песчаных чарах, и тогда найти ее снова будет проблематично, Суно метнул приклеивающее заклятие. Подошвы ботинок Хеледики намертво прилипли к тротуару. Погруженная в горестное оцепенелое состояние, она не сразу вспомнила, что в таком случае следует сделать, чтобы освободиться, а экипаж тем временем подъехал и остановился возле бордюра.

– И куда это ты собралась?

– Господин Орвехт?..

Таким тусклым и потерянным ее лицо не выглядело даже в Мезре.

– Тут за цветочным магазином есть чудесная маленькая кондитерская «У Хлоиноры». Никогда еще там не бывала? Пойдем, посидим, шоколаду выпьем.

В кондитерской были отдельные кабинеты. Не расспрашивать же ее при посторонних. Хеледика сразу принялась теребить слегка дрожащими пальчиками кисти на скатерти в коричневую и кремовую клетку. Суно настойчиво и терпеливо выпытывал у нее, что случилось, отчаянно завидуя Тейсу, который, если верить китонским жрецам, спит и спит себе сотни тысяч лет напролет. Хорошо им, мифическим чудовищам.

– Дирвен дурак, это я уже понял. Извини, но я другого не понимаю: из-за чего ты решила покончить с собой?

– Я не могу жить после этого… – не поднимая мокрых ресниц, пробормотала девушка.

– После чего – после этого? После столкновения с непроходимой чужой глупостью? Если б я каждый раз, пообщавшись с очередным глупцом по тому или иному поводу, задумывался над тем, стоит ли в свете этакого разочарования жить дальше, я давно уже был бы трупом.

– Это не я, это Дирвен во мне разочаровался.

– Потому что дурак, – мягко уточнил маг. – Да, с ними бывает, что они разочаровываются, если окружающая действительность не соответствует их дурацким представлениям, почерпнутым уж не знаю откуда. Мы-то сейчас говорим о тебе и о твоем решении, которое чуть не довело до разрыва сердца матушку Сименду. Я слежу за ее здоровьем, но из-за какого-нибудь нежданного потрясения с ней может случиться удар. Впрочем, если речь идет о драме юных влюбленных, кого интересует старая толстая тетка с ее смешными привязанностями?

Бледная Хеледика начала краснеть. Хоть что-то ее пробрало.

– Нет, господин Орвехт, мне не все равно, как она себя чувствует, но я… Кому я теперь нужна, раз я такая… Ну, в общем…

«В общем, я сам напросился, – мрачно резюмировал Суно. – Понаспасал, понаподбирал на свою голову. Надо было оставить, где лежало – эту в Мезре, того в речке…»

– Кому-нибудь, кто поумнее этого безмозглого идеалиста. Если хочешь, я на досуге посмотрю, кто вокруг тебя увивается, и потом скажу, на кого стоит обратить внимание.

Что ни говори, шок она пережила тот еще. В постели, что особенно скверно. Чтобы исцелиться, ей надо либо обратиться к богам – но у Хеледики для монашества или послушничества в храме не тот склад характера, либо окунуться в светские удовольствия и закрутить легкомысленный роман с кем угодно, не похожим на балбеса Дирвена. Скорее, второе. Здесь понадобится опытный и тактичный кавалер… Или, если кавалеры ей теперь внушают страх, пусть это будет дама с экстравагантными наклонностями, Суно знал нескольких таких особ среди столичных аристократок и актрис.

– С Дирвеном ты больше не встречаешься – это и запрет, и совет. Ты ведь еще ни разу не бывала на великосветских вечеринках? На следующей восьмице я кое-куда собираюсь, возьму тебя с собой.

Ему регулярно слали приглашения, но обычно он их игнорировал – не до того. Стоит посмотреть, что найдется в свежей почте.

– Спасибо, мне пока никуда не хочется. – Она смотрела грустно, хотя и с проблеском оживления, словно выздоравливающая после затяжной болезни. – Лучше потом, в другой раз. Не беспокойтесь, больше я никакой глупости не сделаю. Может быть, поедем домой, чтобы матушка Сименда не волновалась?

– Посмотри вокруг, – предложил Суно, когда они устроились в наемной коляске с откинутым верхом. – На это сияющее небо, на карниз вон того дома, где живые голуби сидят рядом с гипсовыми, на лужу, в которой отражается витраж, на оранжевые фонари у крылечка цветочного магазина – они похожи на бутоны физалиса. Право же, Аленда стоит того, чтобы в ней жить. И какая разница, любит тебя или нет некий смазливый оболтус и что он думает о твоем прошлом, когда вокруг столько чудесного? Все это принадлежит тебе – если, конечно, ты сама не решишь иначе.

«А Дирвену я надаю оплеух, – добавил Орвехт про себя. – Только сначала высплюсь».

В этот раз добрый куратор почти не расспрашивал Зинту о высказываниях, поведении и времяпрепровождении Эдмара, словно все это, в силу какой-то скрытой причины, потеряло значение. С одной стороны, хорошо, не приходилось изворачиваться и плести что попало – бессовестно врать, если называть вещи своими именами. А с другой стороны, в душе у нее после этого разговора остался тревожный осадок.

Эдмар – древний маг, и место ему в Накопителе. Ничего, что способности не ахти какие, там для всех работенка найдется, каждый будет вносить свою посильную лепту. До конца учебного года осталось всего ничего, а потом его сразу отправят в Накопитель, вместе с двумя другими учениками, которые тоже оказались древними магами, им даже экзамены сдавать не придется. Результаты получены недавно и перепроверены, в таком важном деле нельзя допускать промашек. Трое новичков за раз – очень хорошее пополнение для Накопителя! Зинта Граско тоже внакладе не останется: получит благодарность от Доброй Магической Коллегии и денежное вознаграждение из городской казны.

– Смотрите за ним в оба, – велел куратор на прощание. – Как только вернется, пусть немедленно явится в интернат. Трудиться в стенах Накопителя – это большая честь и большая ответственность, и те, кого для этого готовят, должны прослушать специальный курс. Где он сейчас болтается?

– Он в свободное время где-то подрабатывает, чтобы нам денег на все хватало.

Эдмар со своей теплой компанией отправился на морскую прогулку. По крайней мере, это все, что он сообщил Зинте.

– Больше ему подрабатывать не придется. Проводите его в интернат лично, договорились? Чем скорее, тем лучше. Мы на вас рассчитываем.

И с чего ей после этого разговора сделалось так неспокойно и нехорошо? Радоваться за парня нужно. Накопитель – это важные исследования, большая честь, как сказал куратор, большое доверие… Только почему-то тех, кого туда забирают, больше никто никогда не видит. По крайней мере, такие ходят слухи.

Зинта выдвинула нижний правый ящик своего комода, достала картонную коробочку из-под леденцов, вытащила оттуда завернутое в бумажную салфетку серовато-черное перо, похожее на воронье. Бросила в камин. Перо сгорело в мгновение ока.

Предательство Хеледики, изменившей ему с тремя мадрийскими пастухами на иссушенной южным солнцем пыльной дороге, оставило в душе у Дирвена мучительную рану, однако в последнее время его гоняли с утра до вечера, изнуряя тренировками так, что не оставалось сил думать о разбитой вдребезги любви.

На то роковое свидание с Хеледикой он сбежал без спросу, за что ему крепко влетело: нечего прогуливать занятия и шататься по городу, когда каждый день на счету.

«Все идет к тому, что скоро тебя пошлют на первый перехват», – обронил невзначай один из преподавателей.

Работа с амулетами – прежде всего. Вдобавок рукопашный бой, решение логических задач, заговаривание зубов любопытствующим собеседникам. Полоса препятствий: перелезть через забор, взобраться по стенке, бегом по учебному полю, по доске через ручей, ползком по камням и раскисшим канавам. Амулетчик-одиночка должен все это уметь, чтобы остаться в живых, если рядом не будет группы поддержки.

Когда ему сказали, что после обеда он должен зайти в кабинет к учителю Орвехту, он туда отправился, не питая никаких опасений.

– Ты соблазнил и подтолкнул к самоубийству мою воспитанницу. Как я должен это расценивать?

– А?..

Суно Орвехт, с непривычно холодным и жестким лицом, молча смотрел на него, ожидая ответа. Вот сейчас сразу видно, что это маг выдающейся силы… Рассерженный маг.

Сперва Дирвен совсем по-детски испугался: учитель все знает… А потом до него дошло насчет самоубийства.

– Она… Она разве… Я не хотел…

– Я задал тебе вопрос.

– Ну, мы… Сначала случайно встретились около вашего дома… – промямлил Дирвен.

У него мелькнула трусливая мысль свалить все на Хеледику – мол, сама его в постель затащила, но что-то подсказывало, что лучше Орвехту не врать. Он опустил голову и выдавил, глядя в пол:

– Она… Что с ней случилось?..

– На твое великое счастье, ничего страшного. Я перехватил ее неподалеку от Моста Убийцы. Иначе я бы с тобой по-другому разговаривал.

Суно блефовал: даже если б девчонка успела, ничего из ряда вон выходящего он бы Дирвену не сделал, этот паршивец слишком ценен для Ложи. Но ему удалось парня напугать.

– Она сама виновата. Я же ее любил… А она предала нашу любовь!

– Каким образом предала? Поясни.

– Отдалась на дороге каким-то грязным пастухам… – В голосе Дирвена зазвенела обида. – Ее даже не изнасиловали, сама себя предложила! Как последняя шлюха!

– Когда это было и почему она это сделала? – Орвехт говорил сухим деловитым тоном, словно вел допрос.

– Сейчас посчитаю… – Мальчишка растерянно хлопнул по-девичьи длинными светлыми ресницами. – Три года назад или два с половиной, да? Другие песчаные ведьмы решили принести ее в жертву куджарху, и нужна была девственница, вот она и отдалась первым встречным.

– То есть это произошло за два с половиной года до того, как вы познакомились, и девочка спасала свою жизнь. Где же тут факт предательства по отношению к тебе, драгоценному?

Дирвен протестующее дернулся, уловив иронию, а потом непримиримо отчеканил:

– Все равно предала. Она должна была подумать о том, что мы с ней когда-нибудь встретимся, и она должна быть чистой… Для меня… Чтобы ничто не испачкало нашу любовь!

– Дай сюда свою экзаменационную книжку, – бесстрастно потребовал Орвехт.

– Вот, – Дирвен вытащил из кармана форменной куртки потертую зеленую книжицу с голубоватым кабошоном-амулетом на переплете.

Про себя он решил, что гроза миновала: учитель отругал его за Хеледику, а теперь хочет посмотреть, каковы его последние успехи.

И, кажется, не только посмотреть…

– Что вы делаете?! – от вырвавшегося у него вопля задребезжали стекла в подпирающем потолок старом шкафу с манускриптами и свитками.

– Аннулирую твою оценку по классической логике, – невозмутимо отозвался Суно. – И по парадоксальной логике заодно, так как на парадокс эта чушь тоже не тянет. Не представляю, как ты умудрился сдать экзамены… Пойдешь на пересдачу, и я попрошу почтенного коллегу Нильямонга погонять тебя по предметам как следует, ибо твои умозаключения ни в какую дверь не лезут. Держи, – он швырнул книжку через стол потрясенному Дирвену.

«Ты у меня надолго эту экзекуцию запомнишь».

– Но ведь это же совсем другое… – запротестовал разочарованный влюбленный, чуть-чуть опомнившись. – Ведь я же не на задании и не в школе эти умозаключения сделал, а в своей частной жизни!

– Так, давай сюда снова экзаменационную книжку.

– Но, учитель…

– Я сказал, экзаменационную книжку.

Дирвен покраснел и слегка скривился, словно собирался расплакаться, но требование выполнил.

– Ты не знаешь Устава амулетчиков Светлейшей Ложи, поэтому твой зачет по Уставу тоже аннулирован.

– Я знаю Устав!

– Непохоже. Если б ты его знал, ты бы помнил пункт о том, что амулетчик Ложи при любых обстоятельствах должен держать под контролем свои эмоции, сохранять рассудительность и здраво мыслить. Заметь, при любых, а не только в школе или на задании. Будешь сдавать Устав заново. А теперь иди на тренировку.

Мальчишка пришибленно поплелся к двери, но возле порога остановился и с вызовом спросил:

– А она, по-вашему, не виновата?

– В чем? – Орвехт устало вскинул бровь. – В том, что из толпы своих поклонников выбрала самого отъявленного остолопа и согласилась лечь с тобой в постель? Действительно, сглупила.

– В том, что не сберегла свою девственность для любимого! – огрызнулся Дирвен.

– Ты считаешь, что девственность – это главное, а все прочие человеческие качества побоку? – оставив без внимания его непочтительный тон, поинтересовался маг.

– Если девушка не сберегла свою честь, такую любить не за что. И я теперь ни с какой не свяжусь, пока не буду уверен, что она этого достойна.

– Берегись, как бы не подсунули тебе боги девственницу, которая будет стоить всех демонов Хиалы, вместе взятых, – хмыкнул Суно.

– Такая и то лучше, чем шлюха, которая подстилается под каждого пастуха, – упрямо сверкнув глазами, буркнул Дирвен.

– Свободен. И смотри, что-нибудь сболтнешь о Хеледике – уши оборву. Отнюдь не в переносном смысле.

Он вышел в коридор красный и злой, обиженный на учителя до глубины души. Нет, разбалтывать направо и налево о своем разочаровании он не собирался, он же все-таки не трепло, так что Орвехт мог бы не угрожать… Но полюбить он сможет только настоящую девственницу, которая скорее умрет, чем потеряет свою честь. Хеледика ему больше не нужна. И теперь из-за этой шлюхи пересдавать целых три предмета, не говоря об унижении: учитель аннулировал его хорошие оценки по обеим логикам, да еще зачет – как будто он дурак, неспособный мыслить логически и вдобавок Устава не знающий!

Эдмар все еще не вернулся со своей морской прогулки, и крухутак до сих пор не объявился, а Зинту чем дальше, тем больше снедала тревога. Казалось бы, с чего ей маяться? Добрый куратор из школы магов вознаграждение посулил… И Эдмар, как ни посмотри, тот еще зложитель… А все же она к нему привыкла, притерпелась, даже привязалась, да и он, надо сказать, с ней всегда вел себя по-хорошему.

Кроме того, если с ним здесь случится что-нибудь худое, рыжая Мар, живущая в чужом мире, так и не получит своего лекарства – там ведь не знают, что для того, чтобы вылечить отравленного мага, надо расплести самопроизвольно возникшие чары. Зинта никогда ее не видела, но очень хотела, чтобы она выздоровела.

Быть может, та ведьма, которая встретилась Эдмару на празднике Доброго Урожая, морочила его своими снами, чтобы предупредить: лучше тебе утопиться, пока не поздно, иначе ждет тебя жизнь хуже смерти?

Ерунда какая, подумала Зинта обессиленно. Накопитель – это ведь не каторга и не тюрьма, и попасть туда – очень почетно… Только почему же те, кого туда взяли, даже проведать своих близких никогда не выбираются?

На второй день она вернулась с работы в сумерках и бродила по комнатам, как неприкаянная, не находя себе места. Есть и то не хотелось. Когда в спальне задребезжало от стука оконное стекло, она туда бросилась, испытывая одновременно и надежду – сейчас все разъяснится, наконец-то можно будет успокоиться, – и холодок страха.

– Я тут как тут! – доложился птицечеловек, тяжело дыша. – Летел к тебе две ночи и два дня, не жалея крыльев… Надумала, чего спросишь?

– Да. Только не здесь. Возле дровяных сараев за нашим домом, где растет жимолость. Подожди там, я сейчас выйду.

Мелькнула мысль, что соседям незачем слушать их разговор.

Затворив окно, Зинта выскочила в коридор, спустилась на первый этаж по темноватой лестнице черного хода, где витали запахи прокисшего капустного супа, лежалого лука и мышей, и, отперев заднюю дверь, выбралась на задворки. Фонарей здесь не было, вокруг клубилась темень позднего весеннего вечера, но крухутака она в два счета нашла по зловонию: и захочешь – не ошибешься.

– Отдам тебе должок, все по-честному! – заверила из гущи жимолости крылатая тварь. – Задавай вопрос.

Зябко поежившись – и от вечерней прохлады, и от нехорошего предчувствия, – Зинта обхватила руками плечи и потребовала:

– Расскажи мне все, что ты знаешь о Накопителях.

Свое первое задание Дирвен получил раньше, чем предполагалось. От овдейских шпионов Ложи подоспело донесение, что из Овдабы в Ларвезу отправились еще две ктармийских ужасательницы с «ведьмиными мясорубками». Не морем, тогда их было бы несложно перехватить и пустить на дно, а через территорию Молоны. Приметы неизвестны, где собираются пересечь границу, тоже неизвестно. Как обычно.

Ктармийские проповедники и вербовщики утверждали, что весь этот мир погряз в пороках, люди живут неправильно, лишь одна Ктарма живет правильно, ибо знает, чего хотят боги.

Дожидаться, когда у богов лопнет терпение по поводу того, что какие-то смертные лучше них знают, чего они хотят? Но боги терпеливы и вдобавок любопытны. Они не станут вмешиваться без крайней нужды, лучше посмотрят, как будут развиваться события своим чередом.

Возможно, Светлейшая Ложа давно бы справилась с этой угрозой, если бы Ктарме не оказывала всяческую поддержку просвещенная Овдаба, стремившаяся любыми путями ослабить просвещенную Ларвезу. Овдейские власти укрывали и недурно финансировали ужасателей. Когда Дирвен жил в Овдабе, ему доводилось слышать пафосные рассуждения о «благороднейших ктармийских воителях за свободу и чистоту нравов, которые противостоят ларвезийскому имперскому засилью», а теперь ему предстояло сорвать игру этим «благороднейшим воителям». Вернее, воительницам: в качестве расходного мяса Ктарма чаще использовала женщин.

Порой ему мерещилось, как наяву, оборотное лицо серой бабочки-мертвяницы, страшное покойничье лицо той гадины, которая убила людей на площади Полосатой Совы. Мутные глаза, приоткрытый темный рот с запекшейся в уголках кровью, слегка попорченные, но крепкие зубы. Дирвен дал себе слово, что хоть в лепешку расшибется, хоть наизнанку вывернется, но ее товаркам сделать то же самое не позволит.

Перед отправкой на перехват с ним побеседовал учитель. Совсем не так, как в прошлый раз, и Дирвен понял, что Оврехт все же хорошо к нему относится, хотя и сильно рассердился из-за Хеледики.

– Учитель, я не подведу, – заверил он, стиснув кулаки от переполнявших его чувств. – Я все сделаю, как надо, как учили… Вот увидите, я этих двух теток поимею!

– Соображай, что говоришь, – вздохнул Суно. – Поимеет он их… Действуй по обстоятельствам, хорошенько все просчитывай, понапрасну не рискуй и не упускай своих шансов.

Магу подумалось, что Дирвен совсем мальчишка, не готов он еще для этого… Но амулетчиков его уровня в Ларвезе едва ли три десятка наберется, и руководство Ложи решило, что пора испытать его в деле.

Эдмар вернулся домой в тот час, когда черепица на крышах сверкает позолотой, а комнаты окнами на запад щедро залиты янтарным сиянием – малейшую царапинку на обоях можно разглядеть, но каждый знает, что это ненадолго, – и цвет неба такой томительный, такой многообещающий, что в душе как будто начинает звучать музыка.

По крайней мере, так оно обстояло для Зинты. До недавних пор. Сейчас она всего этого не замечала и сидела как на иголках. Тетушку Ринтобию она еще утром отослала, сказав, что в ближайшие несколько дней не будет нуждаться в ее помощи, и вручив ей деньги якобы за полгода вперед.

Зинта не хотела, чтобы кто-нибудь оказался причастен к ее преступлению.

Эдмар вернулся загорелый, с припухшими губами – то ли от морской воды, то ли от чего-то еще, не столь невинного. В хорошем настроении. Когда оно бывало плохим, на его физиономии поселялась стервозная ухмылка или, скорее, намек на такую ухмылку.

– Я сейчас приму ванну и завалюсь спать, – весело сообщил он с порога. – Горячая вода есть?

– Да, я согрела. – Собственный голос показался Зинте хрустким, словно хрупают под ногами полые стебли, побитые заморозками. – Тебе надо выкрасить волосы. Я собрала для тебя вещи в дорогу, самое необходимое.

– В какую дорогу? – он наконец-то посмотрел на нее, и увиденное ему не понравилось. – Зинта, что с тобой? Что случилось?

– Приходил твой куратор. Ты древний маг, и тебя собираются отправить в Накопитель. Мне крухутак рассказал, что такое Накопитель. Тебе надо бежать.

– Ты выиграла у крухутака?

– Я его спасла, еще зимой, и за это он должен был ответить на мой вопрос. Нельзя терять время. Куратор сказал, чтобы я проводила тебя в интернат, как только появишься, но сейчас уже поздно. Соседи видели, что ты вернулся, и за ночь ты должен оказаться как можно дальше отсюда. Я заварила травяной чай, прогоняющий сон, – на кухне, в желтом чайнике с аистами.

– Что такое Накопитель?

– Это страшное дело… – издалека начала Зинта, как будто оправдываясь перед иномирцем за свой мир. – Пойдем на кухню, я тоже выпью этой штуки.

Она не знала, как сама выглядит со стороны, но лицо Эдмара после ее рассказа вытянулось и побледнело, словно вся кровь разом отлила от слегка впалых щек.

– Как бы ни относился к тебе управитель таможни, он тебя не спасет, – заключила лекарка. – Для магов это источник силы, необходимая пища, без этого они не смогут колдовать, так что от Накопителя не откупишься. Я дам тебе каплю «жабьей слезы», на самый худой конец, это быстродействующий яд.

– Я знаю. Ты пока собирайся, а я пошел волосы красить.

– Может, тебя еще и постричь? Ежиком, чтобы совсем не узнали.

– Для того образа, в который я собираюсь перевоплотиться, понадобятся волосы подлиннее, – он нервно, но решительно усмехнулся. – Лучше убраться отсюда, когда совсем стемнеет, как раз времени хватит.

Из ванной доносился плеск воды, в дверную щель просачивался едкий запах разведенной краски, а Зинта, не находя себе места, бродила, как заведенная, по богато обставленной квартире с сурийскими коврами, резной мебелью красного дерева, плюшевыми креслами и фиалками на подоконниках. Прощалась с жильем, которое скоро перестанет быть ее домом. Ее отправят в тюрьму или сошлют куда-нибудь в глушь.

Яркий золотисто-янтарный свет, бьющий в западные окна, превратился в приглушенный коричневато-янтарный. Плеск в ванной стих, Эдмар ушел к себе в комнату. Зинта уселась, обхватив колени, на винно-красный с черными и рыжими узорами ковер и принялась размышлять: могут ли ее отправить на каторгу? И как лучше поступить: прийти с повинной или дожидаться, когда ее арестуют? Хотя тут и думать нечего – второй вариант, таким образом она выиграет еще немного времени для Эдмара.

Послышались шаги. Она вскинула голову – и поняла, что все сорвалось, никакого побега не будет, за ним уже явились, а она так и не успела отдать ему «жабью слезу»…

– Кто вы и как вы сюда вошли? – пружинисто выпрямившись, осведомилась лекарка нарочито строгим охрипшим голосом.

Может быть, удастся заговорить зубы незваным гостям, а Эдмар тем временем сумеет выбраться из дома…

– Судя по твоей реакции, маскарад удался на славу.

– Что?.. – Зинта оторопело уставилась на то, что стояло на пороге комнаты. – Это ты?.. Ох, Тавше, а я уж решила, что за тобой добрые маги кого-то прислали…

– Прекрасно. Значит, остальные тем более не узнают. Голос я тоже изменю, для этого есть специальное зелье – вычитал в одной старой книжке, сварил на пробу и ключевое заклинание оттуда же скопировал.

– Ты собираешься в таком виде выйти из дому? Ты спятил?

– Наоборот, я преисполнен здравого смысла, как никогда. Скажи, кого они, по-твоему, будут искать?

– Тебя.

– Меня – то есть кого?

Он говорил с такой интонацией, словно добивался от маленького ребенка ответа на вопрос, сколько будет один плюс один. Зинту это рассердило, и она молча скрестила руки на груди.

– Искать они будут некого Эдмара Граско, то есть юношу девятнадцати лет, темноволосого и стройного, с глазами переменчивого цвета и привлекательными чертами лица, – ничего от нее не дождавшись, продолжил Эдмар. – Значит, я должен походить на это описание как можно меньше.

– Самый умный, да? А как насчет запаха?

– Думаешь, они какую-нибудь тварь по следу пустят? Я сумею спутать след, на этот случай тоже есть чары.

– Я не об этом. Ты пахнешь как здоровый молодой парень, и если глаза видят одно, а нос чует другое, неглупый человек скорее поверит своему обонянию.

– Ты права. Подожди, есть одна мысль…

Он ушел. Зинта напряженно усмехнулась и покачала головой: истинный актер, надо же до такого додуматься!

– А теперь? – осведомился вернувшийся Эдмар.

– Теперь ты пахнешь так, как будто полчаса назад разгромил парфюмерную лавку.

– Уже лучше, правда?

– Правда. Скоро стемнеет.

– Вот именно, а ты до сих пор не переоделась. Собирайся.

– Куда? – растерялась Зинта.

– Ну, здрасьте – куда! Мы же с тобой вроде бы собрались податься в бега.

– Это ты подаешься в бега, а я остаюсь.

– Зинта, кто из нас после этого спятил? Ты у них жирный кусок из глотки вырвала – и думаешь, тебя пожалеют?

– Я служительница Тавше, ко мне, скорее всего, проявят снисхождение. Драгоценности, какие нашлись, я зашила в пояс, ты его лучше под низ надень. А если мы пойдем вместе, мы попадемся, ты ведь, если что, не сможешь прикрывать чарами сразу двоих.

– Еще как смогу. Я сильнее, чем ты думаешь. Они об этом не знают, а я мог бы быть первым учеником, но как чувствовал, что мне лучше не светиться.

– Возьми «жабью слезу». Это если другого выхода не останется…

– Взять-то возьму, но мы пойдем вместе. Зинта, ты мой единственный близкий человек в этом мире, и я не хочу тебя потерять. Или ты со мной – или извини, но я тебя убью. Ты ведь знаешь, как я теперь выгляжу. Есть магические способы очень быстро развязать человеку язык, поэтому еще раз извини, но оставить тебя здесь живую – это будет с моей стороны большая глупость. Надеюсь, ты и сама это понимаешь?

– Понимаю, – она сглотнула комок. – Мне лучше умереть, я давно уже не доброжительница, а зложительница. Я стала поедательницей шоколада, я не мешала тебе предаваться пороку, я пошла против добрых магов и закона…

– Зинта, ты и вправду зложительница, но не потому, что ела шоколад и тактично не вмешивалась в мою личную жизнь, а потому, что ты пренебрегаешь волей Тавше!

– Я пренебрегаю?.. – она растерянно вскинула голову, сморгнув выступившие слезы.

– Ты, ты, кто же еще. В других странах лекарей под дланью Тавше не так много, как в Молоне, и вообрази, сколько людей там мучается от болезней, а то и умирает, не получив необходимой помощи! Кто побогаче, приезжают сюда, но не у всех находятся на это средства. Возможно, это воля богини проявилась таким образом, что тебе теперь одна дорога – вместе со мной за границу. А ты отказываешься от того пути, на который зовет тебя долг лекарки под дланью Тавше, вместо этого ты предпочитаешь наслаждаться своими страданиями, как Улгер…

– Замолчи, – перебила Зинта, повысив голос. – Ты действительно думаешь, что такова воля Милосердной?

– Я в этом не сомневаюсь, так что собирайся поскорее.

Из дома они вышли, когда совсем стемнело, через черный ход, бесшумно притворив дверь. Прохладная весенняя ночь, белая луна на ущербе, в воздухе носятся проснувшиеся летучие мыши. Тускло светят желтые окна: уют, который остался позади.

Зинта шагала рядом с Эдмаром по пустынной булыжной улице, с увесистой котомкой за плечами, и ее одолевал страх – не столько перед тем, что их могут поймать, сколько перед кромешной неизвестностью.

4. Дирвен и девственница

Дирвен отправился в Разлучные горы, на тот глухой участок ларвезо-молонской границы, где чаще всего пробираются с одной стороны на другую всевозможные нарушители.

Западнее граница проходила через густонаселенные земли, по реке Ялахе, впадающей в Конский залив. Водную артерию маги Ложи держали под неусыпным контролем, и при попытке переправиться на ларвезийский берег посланниц Ктармы предполагалось потопить. Другое дело – хмурые горы, укутанные в хвойную шубу и оглашаемые тоскливым воем Каменного Лиса – вечного пленника угрюмой скалы.

По донесениям овдейских шпионов Ложи, «ведьмины мясорубки» в этот раз небывалой мощности, на целый городской квартал хватит. Не слабее той, что два с лишним года назад разнесла массу жилых и портовых построек в Кавиде. Услышьте, боги, пусть Дирвену повезет, и пусть Госпожа Развилок будет к нему снисходительна.

Разумеется, на тот случай, если парнишка со своим первым заданием не справится, предусмотрена пара запасных вариантов: для Дирвена Корица это скорее боевая проверка, чем такое дело, где вся надежда на него одного, но проверка эта опасней и серьезней, чем ежедневная работа иных опытных профессионалов.

Хеледика грустила, не хотела ни на балы, ни в театр, ни на светские вечеринки, но умирать передумала, и на том спасибо. Суно было некогда с ней возиться, его опять ждала Мезра.

Идея почтенного Тавелдона, высказанная на Совете, заинтересовала руководство Ложи, и из паянской школы выкрали лучшего ученика – древнего мага, предназначенного для Накопителя.

Парню едва стукнуло девятнадцать, его только-только собирались отправить на усекновение. Как известно, раньше нельзя. Вернее, можно, однако тогда выход силы будет в разы меньше, поэтому желательно дождаться, когда намеченная кандидатура войдет в наилучший для этого дела возраст. Суно такие рассуждения были противны. Порой нынешние волшебники напоминали ему паразитов, которые кормятся за счет древних бедолаг. Впрочем, ему-то хорошо смотреть на них с брезгливым неодобрением – он, «ущербный маг», и без Накопителей обладает достаточной силой, и хвала богам, что его почтенные коллеги до сих пор не приспособились тянуть из таких, как он… Орвехт старался не увлекаться подобными рассуждениями, которые могли завести Псы знают куда. Крамола Светлейшей Ложей ох как не поощрялась.

Когда он думал о том, что молонские коллеги в этот раз остались на мели, на его усталом лице появлялась сдержанная усмешка. Накопитель в Молоне должен был получить три новые жертвы, но одну из них сцапали и доставили в Аленду наемники Ложи, а вторая сама сделала ноги – правда, недалеко, до ближайшего канала.

Иномирец-возвратник с весьма скромными магическими способностями, но предприимчивый, беспутный и с непомерным самолюбием, которое воспитатели так и не смогли выкорчевать. Умник захотел стать магом круче всех своих одноклассников и, недолго думая, заключил сделку с демонами, а те обвели его вокруг пальца и собирались сожрать в следующее полнолуние. Вдобавок он умудрился проспорить им жизнь своей опекунши – доброжительницы, которая первой нашла его, когда он попал в Сонхи, и с тех пор о нем заботилась. Все это он изложил в покаянном письме, оставленном дома. Написал, что решил утопиться, чтобы не попасть на обед к демонам, и своей доброй опекунше все рассказал, в надежде, что ей удастся где-нибудь спрятаться от тварей Хиалы. Оба исчезли, а потом на набережной Белолодочного канала нашли пижонскую шляпу этого шалопая.

Вот ведь жабий сын, подумал Орвехт, еще и бедную женщину демонам продал! Хотя, надо признать, везучий жабий сын. Лучше утонуть, чем в Накопитель.

Похищенный древний маг покамест ничем не порадовал. Парнишка из молонской глуши, истинный доброжитель до мозга костей. Кто-то из тех, кто за ним присматривал, додумался принести ему чашку отменно сваренного шоколада. Из лучших побуждений, чтобы пленник поскорее освоился. Ага, вы правильно поняли, шоколада. Это молонскому-то доброжителю! Когда парень увидел, что перед ним поставили на стол, у него от такой заботы чуть желудок наружу не выскочил, следом за устремившимся на волю завтраком.

А самое грустное, что проку от него не будет. Это плохо и для Мезры, и для него, ибо все равно его ждет Накопитель, только не молонский, а ларвезийский. Как говорят в народе, чеснок лука не слаще. Способности у него оказались и впрямь неплохие: почти дотягивают до уровня Суно Орвехта. Не более того. А для Мезры нужен древний маг вроде тех, о ком сказки рассказывают – чтобы в мгновение ока рвал враждебные чары, чтоб по поднебесью летал демоном, чтобы нежить перед ним склонялась, как перед своим господином.

Философски вздохнув – на свете не так уж мало вещей, с которыми ничего не поделаешь, – Суно допил оставшийся в чашке шоколад и вновь подумал о Дирвене: хотелось надеяться, что юный амулетчик вдали от наставников будет во всем проявлять похвальное благоразумие.

Ох, мерзопакость какая, словно мыши во рту нагадили… Или кто там еще может нагадить? Голова сдавлена железным обручем, руки-ноги как студень, да еще какая-то зараза воет и воет – вроде бы далеко, но до того надрывно и тоскливо, что душу переворачивает, а на душе у Дирвена и без нее тошно. И не только на душе.

Не мог же он вчера сломаться на середине застолья! Извиняйте, мол, дяденьки, не привык я столько пить. Вот и приходилось дуть пиво наравне с этими небритыми загорелыми мужиками, пропахшими дымом, потом и лесом. Были в компании и три дамы. Вернее, одна-то суетилась по хозяйству и таскала на стол свою стряпню, просто тетка из деревни, а две другие уселись вместе с мужчинами – в кожаных штанах и егерских куртках, такие же резкие, развязные, с неженскими ухватками. Амулетчицы, мнящие себя ведьмами. Сразу видно, что не девственницы. Чернявая еще сказала: «Очумели вы, парни, не спаивайте ребенка!» – и Дирвен сразу ее возненавидел. Подлая стерва. Чтобы доказать, что он не ребенок, налил себе полную кружку, и дальше… Ага, дальше было что-то еще.

Проснулся он в общей спальной комнате, устланной для тепла циновками в несколько слоев, на соломенном тюфяке, укрытый истрепанным клетчатым одеялом. Без сапог, но сапоги никуда не ушли, стояли рядом. Убедившись, что ничего из амулетов не потерялось, Дирвен отправился наружу. Каждая стена норовила его предательски толкнуть, а каждый порожек – подставить подножку, и половик в коридоре нарочно коробился коварными складками, цепляясь за ноги.

Несмотря на все эти каверзы Рогатой Госпожи, он добрался до выхода и, отлив прямо возле крыльца, а то бы точно опозорился, нетвердо направился к стойке с позеленелыми медными рукомойниками над длинным деревянным корытцем. Прежде всего – умыться, а то тюфяк, на который его, бессознательного, вчера заботливо уложили, оказался перемазан чьей-то рвотой, и теперь у Дирвена вся рубашка этим испачкана, и лицо, и даже за ворот что-то попало.

Подумалось, что сказал бы учитель Орвехт, если б его сейчас увидел… Хорошо, что учителя здесь нет.

Дирвену было так худо, что лучше б на месте убили, а в небе клубилась влажная и мягкая серая хмарь, и горизонт заслоняли могучие горы – вблизи бурые, вдали синеватые. Сосны вокруг заставы росли такие высоченные и так плавно покачивали верхушками, что сердце замирало, если долго на них смотреть. В их ровный гул, скорее извечно-дремотный, чем тревожный, порой вплетался безысходно заунывный вой, долетавший издалека.

Он начал плескать себе пригоршнями в лицо холодную воду. Язычок рукомойника так оглушительно звякал, что голова раскалывалась. Вдобавок все вокруг тошнотворно зыбилось, словно не только ватные облака медленно плывут на восток и темные кроны сосен мерно шевелятся, а еще и земля под ногами колеблется, как будто стоишь на пароме.

Дирвен ухватился за столбик. Старое корытце местами растрескалось и зацвело изумрудной плесенью, вода из него стекала в желоб, который терялся в бурьяне. На отсыревшей стенке была тщательно вырезана древняя руна, отгоняющая незваных соседей. На заставе эти руны повсюду, потому что волшебного народца в Разлучных горах – что поганок.

Снова донесся далекий вой, преисполненный такой непомерной тоски, что вместить ее могло разве что пасмурное облачное море, опрокинутое над лесами и горами.

– Эх ты, герой! Амулетчик Ложи, а пить не умеешь! Это непорядок, надо наверстывать.

К умывальне подошел то ли егерь, то ли пограничник, рябой, заросший, веселый, на зависть твердо стоявший на кривоватых ногах, обутых в сапоги из толстой кожи. На Дирвена он смотрел с добродушным сочувствием.

– Скажи тетушке Велинфе, чтоб она тебе воды согрела, да отмойся хорошенько, а то форменное безобразие. Другой раз не пей сверх своей меры.

Дирвен обидчиво нахохлился и проворчал, чтобы перевести разговор на другую тему:

– Прибить бы эту тварь, которая так паскудно воет…

– Ха, это же Каменный Лис! Его не прибьешь. Неужели не слышал о нем?

Вроде бы слышал. Демон какой-то здешний. Считается неопасным, поэтому инструктировавший Дирвена маг в подробности не вдавался.

– Он, сказывают, допекал кого-то из могущественных, так что мочи не было, и за это его в скалу замуровали, – пояснил егерь. – Тыщу лет назад, а может, и больше. До половины засадили: передняя часть торчит наружу, а задняя в камне, и чтобы его убить, надо скалу разрушить. Иначе не помрет. А если кто-нибудь ухитрится его убить, тут же сам займет его место, смекаешь? Вот он там и воет тыщу лет напролет… По-разному бывает, то молчит, то воет, в последнее время его что-то разобрало.

Дирвен долго полоскал во рту, пока зубы не заныли от холода, а потом тетушка Велинфа нацедила ему капустного рассола да согрела воды, чтобы он смог помыться в лоханке и постирать одежду. К вечеру, когда на заставу прибыли с молонской стороны лазутчики, которые должны были сообщить наводящую информацию, он уже вполне пристойно выглядел, хотя и был чересчур бледен, а под глазами залегли тени. Тоже не слава богам: лазутчики решили, что он трусит и переживает. Уловив это, Дирвен чуть не обругал про себя Рогатую Госпожу, но вовремя спохватился – не время сейчас ее злить.

– Мы, кажись, высмотрели кого надо, – сообщил худой белобрысый парень с носом, похожим на полумесяц, словно когда-то свернутым в драке, и плутоватыми глазами рыночного вора. – Пять к одному, что это они. Две дамочки, причем одна из них вроде как ведьма средней руки, путешествуют с оглядкой. Готов запоминать приметы?

– Да, – степенно, как взрослый, кивнул Дирвен, мысленно прикоснувшись к амулету «Кладезь сведений».

Пока амулет при нем, он не забудет ни слова из того, что ему сейчас скажут. На память он ничуть не жалуется, но с амулетом круче, и вдобавок так положено, если ты на задании.

– Энга Лифрогед, около двадцати лет или чуть побольше. Девица высокая, статная, осанистая. Лицо продолговато-треугольное, нос прямой, рот немного великоват, а подбородок зауженный. Глаза серые с переходом в лиловый или болотный оттенок, напоминают переливчатый камень амитал. Волосы до плеч, блондинистые, брови и ресницы темные. Красит губы карминовой помадой, глаза подводит угольным карандашом. Одежда ларвезийского кроя: фасонистый серый жакет с пуговицами черного стекла, отделанный черным галуном, черная дорожная юбка, серая шляпка с черной кожаной розой и черной вуалью. Обута в шнурованные сапоги с металлическими нашлепками на носках и пятках. Выглядит сильной, ловкой, выносливой. Двигается то с дамской томностью, то порывисто. Держится властно и дерзко, с мужчинами кокетничает, но близко к себе никого не подпускает. Владеет приемами борьбы. Когда на постоялом дворе пьяный парень полез к ней под юбку, она его скрутила и впечатала рожей в столешницу до кровищи, а потом подняла крик, что ее хотят изнасиловать. Амулеты, выявляющие присутствие волшебников, отмечают возле нее магический фон.

– Вероятно, ведьма, – произнес Дирвен со знающим видом.

Смертники Ктармы – чаще всего амулетчики, кто же станет магами разбрасываться? Наверное, ее послали, потому что «мясорубки» в этот раз особо мощные.

– Нальва Шенко, около двадцати пяти лет, – продолжил доклад лазутчик. – Среднего роста, в меру полноватая, недурно сложена – этакий кувшинчик. Лицо круглое, нос небольшой, прямой, глаза серые. Волосы до плеч, темные с рыжиной, брови темные. Возможно, крашеная, потому что ресницы светлые. Женскими помадами лицо не пользует. Одежда: темно-зеленая вязаная фуфайка, штаны табачного цвета, коричневая дорожная куртка с капюшоном и деревянными пуговицами, все неброское, но из хорошей материи. На ногах кожаные ботинки со шнуровкой, поверх надеты резиновые боты. Выглядит выносливой, походка легкая. Держится скромно, говорит мало.

– Кто из них главная, вы не отследили? – серьезно, как и подобает амулетчику на смертельно опасном задании, поинтересовался Дирвен.

– Отследили, как же без этого, – слегка передразнив его, отозвался собеседник. – Командует Энга, но иногда они шепотом спорят, как будто одна другую в чем-то убеждает. Одеждой они различаются, словно госпожа и прислуга, а между собой держатся скорее как две кузины или подруги. Обрати внимание, Нальва одета как типичная молонская доброжительница, отправившаяся в дальнюю поездку, а Энга похожа на богатую столичную штучку, на здешний народ она производит чудное впечатление, как диковинная залетная птица. Они торопятся, а если б где-нибудь задержались, ей бы не поздоровилось – доброжители не любят, когда кто-то выделяется, завсегда найдутся охотники проучить индивидуалиста. Ужасатели Ктармы обычно стараются не привлекать к себе лишнего внимания, но так как они знают, что мы имеем это в виду, на сей раз, видимо, решили провести нас, применив нетипичную маскировку. Энга и Нальва скоро должны прибыть на постоялый двор «Три шишки», последний в предгорьях, чтобы оттуда по тропам двинуть через границу. Если только не повернут на северо-восточную дорогу – такой курбет будет означать, что это не наши дамы.

– Само собой, – солидно согласился Дирвен, стараясь не замечать легкой снисходительной насмешки, сквозящей в хитроватых глазах собеседника.

– Есть еще три подходящие женские пары, слушай дальше, а завтра спозаранку чтоб был готов – пойдем на ту сторону.

Зинта чувствовала себя так, словно катилась на санках с крутой ледяной горы, все быстрее и быстрее.

Они с Эдмаром сбежали из Паяны и почти добрались до границы. Погони не было. Если б была, их бы давно уже схватили, но Эдмар оставил письмо – будто бы он из-за своих проблем решил утопиться, и к тому же никто не догадывался, что они знают правду о Накопителях. Если б догадались, за ними ринулась бы вся Добрая Магическая Коллегия: владение такой информацией несовместимо с дальнейшей жизнедеятельностью.

Эдмар сказал, что сбил и затер след с помощью чар. Хотелось верить, что это надежно. С другой стороны, раз никто не кричит «Стойте!», едва их завидев, – значит, и вправду сбил.

Лекарка расстраивалась, что не удалось предупредить двух других учеников, тоже обреченных на этот ужас, но Эдмар смотрел на дело с философской жестокостью: так уж им не повезло, ничего не попишешь, спасибо Госпоже Вероятностей, что сами ноги унесли.

Надо следить за собой, чтобы случайно не назвать его Эдмаром. До сих пор Тавше миловала, ни разу не вырвалось.

От его рискованной игры у Зинты душа проваливалась в пятки: надо же такой невероятный театр в жизни устроить! И что будет, если этого сумасшедшего авантюриста разоблачат… Но ведь уже который день пошел – и не разоблачили.

Всю дорогу она провела как в лихорадке, ожидая каждую минуту, что какая-нибудь непредусмотренная случайность доведет их до беды. И лишь когда увидела пограничные горы, похожие на сказочно громадных бурых медведей, дремлющих под облачным пологом, и услышала тягучий шум достающих до поднебесья сосен, ее сжавшаяся в комок душа начала понемногу расслабляться и расправляться.

– Дальше двигай один. Будь молодцом, не подкачай!

После этого напутствия провожатые развернулись и канули в окутанный утренним туманом подлесок – словно их и не было.

Амулетчику для особых заданий спутники не положены. Раньше эта мысль наполняла его гордостью и позволяла посматривать на окружающих свысока, а теперь стало не по себе, вконец не по себе, до пробежавших по хребту холодных мурашек.

Один, не считая низкорослой мохноногой лошадки с заставы. Посреди дремучего леса. На переход ушло трое суток, и за это время он успел увидеть, на что здесь можно нарваться. До сего момента их был целый отряд, а теперь – Дирвен Кориц со своими амулетами и никого рядом.

По-другому нельзя. Ктармийские ужасатели чуют, когда их кто-то ищет, и на расстоянии до трех-четырех шабов могут если не убить, то причинить серьезный вред. Человек застывает истуканом, перед глазами цветными лягушками скачут пятна, в ушах оглушительно звенит, и пока знающие маги эти чары не снимут, пострадавший не вспомнит, ни кто он такой, ни что ему было поручено. У иных при этом сердце останавливается, и они падают замертво. Ложа до сих пор не разгадала это колдовство и многих потеряла, пока не решено было действовать иначе.

Информация, которую передали Дирвену лазутчики, была собрана с соблюдением всех предосторожностей. Тот, кто видел лицом к лицу возможных ужасательниц, о Ктарме не думал, его мысли уподобились расплавленному воску, из которого на некоторое время вылепилось нечто постороннее – размышления торговца, прикидывающего, как бы повыгоднее сбыть товар, или загулявшего мужа, сочиняющего оправдательную небылицу для жены. Сложная ментальная техника, доступная не всякому. Дирвен так не умел, но у него и задача была другая: получив от соглядатаев сведения, нанести по цели упреждающий удар. От упомянутых ктармийских чар его защитит «Гранитный панцирь». Загвоздка в том, что «Панцирь» эффективен не для каждого, а только для амулетчика незаурядной силы – такого, как Дирвен Кориц.

Подумав об этом, он воспрял духом. Правда же, нечего бояться. Он слишком крут, чтобы вон тот шмат тумана, который ворочается в кустарнике сам по себе – и не туман это вовсе, а серовато-белесый слизень величиной с собаку, или, скорее, неведомый представитель волшебного народца, напоминающий громадного слизня, – смог ему что-то сделать. И при нем амулеты, они спасут его от мелких уродцев в грибных шляпках, которые шмыгают с места на место и замирают, притворяясь грибами – то ли в надежде, что он их не заметит, то ли пытаясь его напугать. И Светлейшая Ложа, дорожащая своими элитными бойцами, не послала бы его через этот лес выполнять задание первостатейной важности, если б был риск, что по дороге его растерзают древоны – хищные волшебные твари, способные прикидываться засохшими деревьями. Не они ли изображают сухостой возле разросшегося малинника: покрытые лохматой корой, с цепкими лапами-корнями, черными провалами ртов и острыми сучьями в засохших кровавых пятнах? Впрочем, если это и были древоны, ни тот, ни другой не шевельнулся, толку-то тратить силы на защищенного с макушки до пят амулетчика. Два года назад Дирвен с завалящей побрякушкой «Удача водоплавателей» переплыл Бегону, и речному народцу не удалось утянуть его на дно, а мощные обереги, которые хранят его сейчас, тем более не позволят вон тому зеленовласому мороку с клочком тумана вместо лица и зыбкими удлиняющимися руками до него дотянуться. «Руки» растаяли в воздухе, а «волосы» оказались ветвистым зеленым побегом, и Дирвен так и не понял, действительно там был кто-то опасный, не сумевший преодолеть его защиту, или с ним сыграло шутку собственное воображение.

Тропинка, устланная рыжеватой хвоей, вывела к наезженной грунтовой дороге. Дирвен обрадовался, и его мышастая лошадка тоже обрадовалась: хоть она и была приучена к переходам через лес и в гриву ей вплели неприметные для чужого глаза обереги от волшебного народца, а все равно ей там не нравилось.

Сосны до облаков, лиственный подлесок, по обочинам желтеют одуванчики. Оглянешься – словно и не было никакой тропки. Дирвен мысленно обратился к «Кладезю сведений», чтобы запомнить это место во всех деталях и позже не ошибиться.

До постоялого двора «Три шишки» он добрался через час. Энга Лифрогед и Нальва Шенко туда еще не прибыли. Сам он представился Дирвеном Рувако из восточного городка Милопы, сообщив любопытствующим, что отправился погостить у родни.

Хозяин «Трех шишек», он же староста деревни, которая называлась Лульва Предгорная (где-то в западной стороне была еще и Лульва Равнинная), велел ему браться за грабли и вместе с другими доброжителями наводить порядок в общинном саду – мол, задержишься на денек-другой, а то у нас тут маловато рабочих рук. Дирвен скроил послушную мину и подчинился. По легенде, он местный. Юный доброжитель. То, что в Ларвезе расценили бы как возмутительное посягательство на чужую свободу, здесь заурядное дело: молонский коллективизм во всей красе.

А ему как раз и нужно задержаться в этой деревушке с дурацким названием, пока ужасательницы не объявятся, и чтобы те приняли его за обыкновенного молонского мальчишку, ничуть для них не опасного. Все было просчитано заранее, и Дирвен с удовлетворением убедился, что Светлейшая Ложа в своих расчетах не ошибается.

Орудуя граблями под сенью яблонь, усыпанных розовато-белыми бутонами, он мысленно сравнивал три страны – Овдабу, Ларвезу и Молону. Овдаба, его родина, считается развитым и просвещенным государством. Тамошние маги не стали бы создавать кровожадного монстра вроде Шуппи-Труппи для устрашения непослушных детей и не послали бы на смертельно опасное задание мальчишку, которому едва сравнялось семнадцать, а все же хвала богам, что он оттуда удрал. Ага, Закон о Детском Счастье, забота о подрастающем поколении… Кабинетных философов это восхищает, а Дирвена – нет, потому что сию трепетную заботу он ощутил на своей шкуре. Когда тебя разлучают с мамой, не обращая внимания на твои отчаянные возражения, – это намного хуже, чем когда тебе, не считаясь с возрастом, дают рискованное поручение. В Овдабе ты до двадцати лет ребенок, и твое мнение ломаной полушки не стоит. Да, о тебе заботятся – как садовник о вверенных ему кустиках, подравнивая их, чтобы не сильно отличались друг от друга, деловито щелкая громадными ножницами. В исправительном приюте Дирвен именно так себя и чувствовал – то ли кустиком, то ли домашним животным, предметом придирчивого наблюдения и безжалостного ухода. И если б его сейчас поставили перед выбором: вернуться туда или умереть, третьего не дано – он бы, пожалуй, выбрал смерть.

Через три года, когда ему стукнет двадцать, он поедет в Овдабу за мамой. И пусть только попробуют ее не отдать – тогда они узнают, что с первым амулетчиком Светлейшей Ложи шутки плохи.

Путешественницы объявились под вечер следующего дня. Из громоздкой, как любимый комод матушки Сименды, двухэтажной почтовой кареты высыпала целая толпа женщин. Их было около дюжины, и единственный затесавшийся среди них пассажир мужского пола, пожилой выпивоха с небритой красной физиономией и замызганным шарфиком на шее, выбрался наружу в последнюю очередь, изображая веселый ужас: мол, гляньте, люди добрые, в какую компанию я угодил!

Главных подозреваемых Дирвен узнал сразу. Энга Лифрогед с черной кожаной розой на шляпке выделялась среди остальных элегантным туалетом, словно дорогая безделушка в куче невзрачных вещиц. Вторая, Нальва Шенко, возле нее терялась, не сразу и заметишь, а лицо у Нальвы оказалось добрым и открытым, противоестественно симпатичным для ужасательницы.

На мгновение Дирвен ощутил безотчетный протест: неужели человек с таким выражением лица способен учинить что-то вроде того, что произошло на площади Полосатой Совы? Потом вспомнились наставления учителей: «В обычной жизни, до поры до времени, ужасатели могут выглядеть кем угодно, даже вполне славными людьми. Думай об этом как о наведенном на тебя мороке. У ужасателей нет ни пола, ни возраста, ни народности, ни веры, ибо главное для них – одно-единственное: нести всем остальным грязную смерть».

А эта Энга чуть выше него, попросту дылда, хотя держится, будто писаная красавица. Но не худая, а, скорее, рослая и стройная, как здешние сосны.

Когда она откинула черную сетчатую вуаль, Дирвен понял, что она и впрямь красавица. Вроде ядовитой орхидеи: глаз не отвести, и в то же время сквозит в ее завораживающей прелести что-то отталкивающее, с намеком на опасность. Черты лица неправильные и слишком резкие, но все равно хороша, словно демоница, явившаяся из Хиалы прельщать смертных.

Посмотрев в упор на вытаращившегося Дирвена, она подарила ему царственную насмешливую улыбку, и он отшатнулся, словно получив удар под дых. Нальве это не понравилось, та что-то прошептала, нахмурившись, как будто сделала подруге замечание, а на амулетчика Ложи глянула сердобольно, как на босого или голодного.

Дирвен весь вечер был на взводе: первое боевое задание, настоящие враги – вот они, на расстоянии вытянутой руки, главное – не подвести, не позволить им взять верх. Жалко, что пока нельзя подобраться к ним поближе с «Ищейкой Джалюнсой», чтобы удостовериться в наличии «ведьминых мясорубок». Поисковому амулету дали имя первой ктармийской смертницы. Пробиться сквозь маскирующие заклятия «Джалюнса» сможет только рядом с объектом, но тогда велик риск, что ее засекут, поэтому перехватчику надлежит действовать, перед тем усыпив подозреваемых.

После ужина те направились из закопченного общего зала в свою комнату в пристройке. Лучшие помещения находились на втором этаже «Трех шишек», но Энга с Нальвой даже не пытались включиться в шумную перепалку между рвущимися туда доброжительницами. Еще бы, из пристройки проще будет втихую выбраться на рассвете, чтобы смыться в лес.

Каморка, отведенная Дирвену, находилась там же. На подоконнике тускло светила масляная лампа, около нее с шуршанием кружили серокрылые мертвяницы – их пухлые мохнатые тельца были длиной с мизинец, таких крупных он еще не видел. Под полом возились и пищали мыши.

Он растянулся на кровати, не раздеваясь. Хуже всего то, что просто убить этих гадин нельзя. Чревато. В момент смерти ужасательницы «ведьмина мясорубка» сработает и разнесет все, что находится вокруг, – согласно своей мощности. Иначе говоря, и от Дирвена, и от «Трех шишек» со всеми постояльцами ничего не останется. Он должен, используя «Паучью флейту», погрузить обеих женщин в оцепенелое состояние, потом с помощью «Болотной патоки» намертво склеить и привести в негодность их «мясорубки», после чего послать мыслевесть амулетчикам из группы поддержки, которые сразу двинутся сюда, чтобы захватить обезвреженных посланниц Ктармы.

Выждав, когда все, кроме сверчков, мышей и мертвяниц, затихнет, он на цыпочках прокрался к двери (петли заранее смазал, чтобы не скрипели) и выглянул в коридор. Падавший из его каморки свет выхватил из сумрака небольшой участок некрашеного щелястого пола и ведро, которого здесь, как пить дать, не было, когда Дирвен заходил к себе в «номер». Так и запнуться недолго, если пробираться в потемках, вот было бы грохоту.

В этой пристройке располагались еще две комнатушки, и ту из них, что попросторней и подороже, заняли Энга с Нальвой, а вторую – простуженная доброжительница, похожая в своих одежках на кочан капусты, небогатая вдова из Милопы. Ей ничего не сделается, разве что спать будет крепче под «Паучью флейту».

Движение справа, на уровне колена. Проворно отступив к своей двери, Дирвен успел заметить небольшую округлую тень с улиточьими рожками на вырастающей прямо из плеч приплюснутой голове. Тень шмыгнула в темноту и исчезла, лишь половица едва слышно скрипнула. «Ведро», кто бы сомневался, тоже исчезло. Вот разиня, чворка не распознал! Хотя он ведь не маг вроде учителя Орвехта, чтобы видеть волшебный народец сквозь морок, а «Правдивое око», наделяющее его такой способностью, сейчас не задействовано: чтобы не рассредоточивать внимание, он снял контроль с тех амулетов, которые не имели отношения к выполнению задачи.

В комнате ужасательниц было тихо. «Ищейка Джалюнса» через дверь ничего не уловила, нужно подойти ближе. Повинуясь мысленному приказу, «Паучья флейта» неслышно заиграла, погружая в сон и женщин, и мышей, и сверчков, и припудренных серой пыльцой бабочек-мертвяниц. Разве что насчет чворков надвое, уснут или нет, но они в этом деле не помеха.

После этого он приложил к замочной скважине «Ключ Ланки», воровской амулет, отпирающий любые двери, и нехитрый механизм послушно лязгнул.

В комнате пахло водяными лилиями и мускусом. На столе, накрытом протертой до дыр скатертью с истрепанными кистями, стояла масляная лампа, такая же, как в каморке у Дирвена, и вокруг валялись мучнисто-серые ночные бабочки, то ли мертвые, то ли убаюканные, а рядом красовалась кокетливая шляпка с черной сеткой и розой, искусно сделанной из кусочков кожи.

Энга лежала навзничь на двуспальной кровати, накрытой серовато-синим одеялом со свалявшимся ворсом. Полностью одетая, сняла только сапоги. Густые светлые волосы рассыпались, грудь с двумя округлыми холмиками размеренно вздымалась. Нальвы нигде не было, не под кроватью же она прячется. Или, может, ей на двор по нужде понадобилось?

Сейчас он выведет из игры ту «мясорубку», которая находится у Энги Лифрогед, а со второй разберется позже.

«Болотная патока» выглядела невзрачно: небольшой брусок, как будто сделанный из темного воска, его надо положить ужасательнице на лоб, потом на ямку между ключицами, потом на грудь, потом на пупок, потом на чрево, и каждый раз медленно считать до трех. Держа его наготове, Дирвен склонился над девушкой и отдал команду «Джалюнсе», а в следующий миг едва успел отклониться в сторону, уходя от удара.

С врезавшимся в челюсть кулаком он почти разминулся. Ага, почти. Все равно досталось, а вскочившая светловолосая ведьма – сна ни в одном глазу! – набросилась на него, как вошедшая в раж кошка. «Патока» отлетела под стол. Ну и пусть там полежит, пока Дирвен управится с этой гадиной.

Он двинул Энге кулаком в грудь. Прием грязный, но эффективный, безотказно вырубает. То есть должен вырубать… От удара Энга подалась назад – и это был весь результат. Ни вопля, ни болезненной гримасы, в глазах все тот же блеск бешеного азарта. И «Паучья флейта» ее не берет – как некоторых сильных магов, вроде учителя Орвехта, и боли она не чувствует, словно неживая… Обрывком мелькнула мысль: они в этой Ктарме совсем уже, что ли, умом тронулись, если таких ценных посылают жертвовать собой? Или смертница только Нальва, а Энга ее сопровождает? Или она кому-то из главарей насолила и от нее хотят избавиться?

Дирвен и ведьма боролись яростно, но молча, не в их интересах было поднимать шум на весь постоялый двор. Аромат ее духов – водяная лилия и мускус – окутывал их сладким облаком.

Он пытался использовать амулеты, она закрывалась защитными заклятиями – боевая ничья. И врукопашную она дралась умело, не хуже парня, которого учили хорошие наставники. Кончилось тем, что Дирвен оказался распластан на полу, как пришибленная лягушка, а победительница уселась на него верхом.

В животе и под ребрами по-страшному болит, правая рука словно отнялась, левую вывернули так, что еще чуть-чуть – и кость хрустнет.

– Если ты, маленький паршивец, сломал обруч в моей шлайке, умирать будешь очень долго и очень мучительно.

Что такое шлайка, он вспомнил с трудом. Приспособа дамская, короткая нижняя юбка из плотной материи, с обручем по подолу. Никак не мог понять, зачем божественно изящная Хеледика носит под некоторыми из своих платьев эту штуку, а она объясняла – модно. У Энги под черной дорожной юбкой такая же бандура надета. И Дирвена сейчас убьют за шлайку, вряд ли уцелевшую в драке, а вовсе не потому, что он амулетчик Светлейшей Ложи. Бред какой-то, правда же?

– Для начала скажи, кто тебя послал и что ты хотел со мной сделать?

А вот это уже вопрос по существу… Дирвен молчал. На миг она усилила нажим, и он тихо взвыл от боли.

– Не ори, а то хуже будет.

Одуряющий запах водяных лилий и мускуса. Длинные глаза ведьмы, тщательно обведенные углем, смотрели на пленника насмешливо и с откровенным жестоким удовольствием. Чтобы не глядеть в эти глаза, он отвернул голову – и увидел то, что понравилось ему еще меньше.

В углу комнаты, под столом, валялся темный брусок длиной с палец. Будь у Дирвена не столь острое зрение, он вряд ли бы разглядел «Болотную патоку» в густой тени, которая медленно шевелилась, уплотнялась, еще мгновение – и из тени вылепился чворк. Возможно, тот самый, что некоторое время назад прикинулся ведром в коридоре.

Эти волшебные твари всегда готовы слопать какой-нибудь мелкий предмет, оброненный на пол и закатившийся под шкаф или за диван. Когда Дирвен был маленький, мама говорила: «Клади свои игрушки на место, иначе их чворки съедят!» Но то игрушки, а то амулет… Обычно этот народец остерегается жрать амулеты, однако в том-то и дело, что «Болотная патока», не столь давнее изобретение ученых Светлейшей Ложи, до поры до времени никак не проявляет своих магических свойств. Пузатый человечек с улиточьими рожками принял ее за безобидную вещицу, потерянную людьми.

– Чворк! – в панике выдавил Дирвен.

– Ты боишься чворков? – ухмыльнулась Энга. – Право же, лучше бы ты боялся меня. Они тебе ничего не сломают, а я сломаю, если откажешься удовлетворить мое любопытство.

Что будет, если чворк проглотит «Болотную патоку»? Вероятно, ничего хорошего – ни для чворка, ни для одноразового амулета, который стоит больше, чем золотой слиток такой же величины.

– Будем отвечать на мои вопросы? – поинтересовалась ведьма почти ласково. – Ты хорошенький, жалко тебя калечить…

– Не дождешься, жабья гадина, – прошипел Дирвен, снова вспомнив залитую солнцем площадь, усыпанную окровавленными кусками мяса, костями, внутренностями, клочьями одежды, и нахохлившуюся каменную сову, печально взирающую на это со своего постамента.

– Грубить не советую. – Левую руку снова прошила короткая боль. – Кто тебя подослал?

Ей удалось наглухо перекрыть его связь с амулетами, и он теперь не мог ни от нее защититься, ни остановить чворка, ухватившего пухлой лапкой в младенческих перетяжках брусок «Болотной патоки».

С отчаяния Дирвен снова хотел выругаться, но тут скрипнула дверь, и раздался голос Нальвы Шенко, удивленный и настороженный:

– Это еще что такое?

– Пока ты причиняла людям добро, меня чуть не изнасиловали, – сообщила Энга таким тоном, словно ей презентовали коробку конфет.

– А ну-ка, слезь с него, – нахмурившись, потребовала Нальва.

– Он сунулся ко мне с каким-то пакостным амулетом, а перед тем пытался меня усыпить и почти преуспел, – ведьма перешла на серьезный тон. – Да еще играет в героя. Надо его допросить.

– Я сказала, слезь! Ушиб печени, ушиб селезенки, совести у тебя нет… Сначала я свое дело сделаю, а после будешь допрашивать.

Ведьма скривилась – мол, все бы вам отнимать у меня игрушки, – но в этот раз послушалась.

Ее подружка опустилась возле Дирвена на колени, в тусклом свете масляной лампы блеснул нож, извлеченный из-за пазухи. Значит, сейчас начнут резать, и даже оружие не выбить, потому что Энга удерживает одну его руку, а другая по-прежнему онемелая, пальцем не шевельнуть. Он решил, что назло им глаза не закроет.

– Тавше, силы твоей прошу, – подняв короткий клинок острием к потолку, прошептала Нальва.

Что?.. Быть того не может!..

Спрятав ритуальный нож, служительница Милосердной положила ладонь ему на левое подреберье, и боль начала утихать. Дирвен зажмурился от стыда и отчаяния. Идиот! Обломался, как последний дурак… И лазутчики хороши, это они во всем виноваты: не разобрались, кто есть кто, и дали ему ложную наводку. Лекарка под дланью Тавше не может быть ужасательницей, ибо тогда богиня враз лишит ее своей милости. Как бы подозрительно ни выглядели Нальва Шенко и Энга Лифрогед, от кого бы ни скрывались, что бы ни заставило их пуститься в это путешествие, к делам Ктармы все это не имеет никакого отношения.

– Госпожа лекарка, простите меня, – глухо произнес Дирвен. – Я ошибся. Я же не знал, кто вы. Ты тоже извини, – он взглянул на Энгу, перед ней, стервой, извиняться не хотелось, но лучше бы уладить вопрос без проволочек, чтобы не упустить настоящих посланниц Ктармы. – Я теперь знаю, что вы – не они, и зря я сюда вломился…

– Лежи пока, – остановила Нальва, когда он попытался приподняться. – Я еще не закончила тебя лечить.

– Пожалуйста, забери у чворка амулет, – взмолился Дирвен, обращаясь к Энге. – Я еще хоть десять раз перед тобой извинюсь, только забери поскорее, это очень важно!

– Поздно, – невозмутимо отозвалась ведьма. – Уже оприходовали. И боюсь, чворку это впрок не пошло…

Не обращая внимания на тихий сердитый возглас лекарки, Дирвен вывернул шею. Чворк колыхался, словно слепленный из теста. Его рот – надо сказать, внушительных размеров, хотя и беззубый, – был широко разинут, как у задыхающейся рыбины, круглые темные глаза выпучились, точно вот-вот выскочат из орбит. Казалось, что-то распирает его изнутри, он все больше разбухал и едва умещался под столом, напоминая поднявшееся на дрожжах тесто, а потом его натянутая кожа лопнула, и на пол вывалилась куча мелкого хлама – медяки, ложки, шпильки, гвозди, цветные нитки. Все это потерянное добро просвечивало изнутри в прозрачном черноватом желе, будто лягушачья икра. Останки чворка смахивали на куски разломанной восковой куклы.

– Предполагалось, что со мной произойдет то же самое? – холодно осведомилась Энга. – Милый мой, да я ж тебя за это…

– Нет! Это на чворка так подействовало, а в тебе амулет должен был уничтожить магическое оружие, то есть я думал, что в тебе есть такое оружие, потому что ошибся. Вы подозрительно выглядите и словно от кого-то убегаете, поэтому вас приняли… в общем, за них. Я же извинился!

– Мы и правда убегаем, – подтвердила ведьма. – Попались на шоколаде. Это у вас в Ларвезе можно есть шоколад, сколько влезет, а в Молоне считается, что это порок хуже воровства. Хотя была еще причина… Я отказала одному магу, который пытался затащить меня в постель. Я девственница и хочу сберечь свою честь нетронутой для будущего мужа, а этот женатый старикашка сначала домогался, потом начал за мной шпионить, и его стараниями нас с Нальвой застукали, когда мы ели напополам плитку контрабандного шоколада, купленную на черном рынке. Мы от них оторвались, сейчас нам надо перейти через границу.

Дирвен виновато хлопнул ресницами – вот как, она, оказывается, девственница, не то что предательница Хеледика! – а потом до него дошло главное:

– С чего ты взяла, что я из Ларвезы? Я из Милопы!

– Ага, конечно. С каких это пор в Милопе завелись господа?

Прокололся… Назвал лекарку «госпожой», а в Молоне со времен Доброй Революции нет никаких господ, и это слово официально упразднено, все друг другу доброжители. Теперь ему в довершение всего еще и по истории новых времен оценку аннулируют!

– Не бойся, мы тебя не сдадим, – сменив тон на миролюбивый, заверила ведьма. – Ну, ошибся, с кем не бывает. Главное, что разобрались, не успев друг друга покалечить.

Лекарка, по-прежнему колдовавшая над Дирвеном, скептически хмыкнула: у нее на этот счет имелось другое мнение.

– А вместо извинений лучше возьми нас с собой на ту сторону, – добавила Энга. – Ты ведь, наверное, знаешь здешние тропки?

– Мне сначала найти их нужно. Тех, которые настоящие. Иначе они много народа в Ларвезе убьют.

– Я б тебя, такого умного, одного на такое дело не послала.

– По-другому нельзя, они почувствуют и что-нибудь выкинут. У них очень мощная и непонятная магическая защита.

– Уф, закончила, – пробормотала Нальва, неловко поднимаясь на ноги. – Вот зачем тебе понадобилось так его отделать?

Она тяжело, как старуха, уселась на кровать и позвала вымотанным голосом:

– Теперь ты иди сюда, чего ждешь!

Энга встала перед лекаркой, и Дирвен с некоторым облегчением подумал, что ей, значит, тоже в драке перепало, раз нуждается в помощи. Не такой он рохля, чтобы подчистую проиграть девице, хотя бы и ведьме.

Потом Энга вытащила из котомки стеклянную банку, развязала шнурок, сняла крышку из вощеной бумаги и принялась кормить подругу с ложки. Гречишный мед с орехами. Ага, когда лекарь под дланью Тавше призывает божественную силу, чтобы помочь больному, на него после этого нападает истощение.

Сидя на полу, он хмуро глядел на останки чворка. Как ему теперь решить эту задачу с одной «Болотной патокой»?

– Кажется, я знаю, кто тебе нужен… – задумчиво протянула Энга. – Они приехали сюда вместе с нами, и в дороге я раза два улавливала исходящий от них магический фон, довольно необычный: возникало представление как о бомбе большой силы, но буквально на миг – можно было подумать, что померещилось.

– Да! – Дирвен рывком подался вперед, со стороны могло показаться, что он стоит перед ведьмой на коленях, ну и ладно, лишь бы сказала. – Это, видимо, они… Пожалуйста, кто это?

– Женщины, которые всем говорили, что едут в Милопу, будто бы мать и дочь. Они ночуют в пристройке по другую сторону от хозяйского дома.

– Ночью оттуда кто-то вышел, – вмешалась Нальва, она уже отобрала у Энги банку с медом и ела самостоятельно, каждый раз тщательно облизывая ложку. – Я лечила доброжительницу Итосию, нашу соседку, от начавшегося воспаления легких, ее окно выходит на другую сторону. Там вроде бы открывалась дверь, и кто-то проходил через двор, еще до того, как нас обеих сморило. Не знаю, они или нет… Но я могу сходить посмотреть.

– И как ты объяснишь добрым людям свой ночной визит?

– Скажу, что тебя ищу, потому что ты где-то шлендаешь.

– Спасибо. Уж как это пойдет на пользу моей репутации…

– Подождите! – встрепенулся Дирвен, когда лекарка решительно поднялась и набросила на плечи куртку. – Возьмите, вот! Это прикроет вас…

Он вытащил из потайного кармана подвешенную на шнурке каплю из желтоватого стекла с семечком укрыв-травы внутри. Взяв амулет, Нальва деловито кивнула и отправилась на разведку.

Оставшись наедине с Энгой, Дирвен буркнул, глядя в сторону:

– Извини, ладно? И за то, что я тебя так ударил, тоже извини, я ведь думал, ты из этих… Просто я один раз видел, как такая гадина убила людей у нас в Аленде.

– Ктарма?

– Да. Ты поосторожней об этом думай, они это чувствуют.

– Я умею закрываться. А твой удар, спору нет, был не рыцарский, но я успела защититься чарами. Иначе бы не простила, не надейся. Амулет, который достался чворку, должен был разрушить «ведьмину мясорубку»? А что бы он сделал, если во мне нет никакой «мясорубки»?

– Ничего бы не сделал, эта штука для людей не опасна.

– Ладно, будем считать, что помирились.

Он согласно кивнул, но ужасающее ощущение провала не отпустило. Скоро подойдет черед второй попытки, лишь бы снова не облажаться… А пока есть время, лучше заняться делом. Устроившись на табурете, Дирвен начал выкладывать на драную блекло-розовую скатерть свои амулеты. Наверняка во время драки с ведьмой им тоже досталось, и сейчас он с каждым по очереди «разговаривал», восстанавливая нарушенную связь.

Энга тем временем расчесала волосы, оправила жакет, с недовольным выражением лица ощупала сквозь юбку пресловутую шлайку, надела и зашнуровала валявшиеся под кроватью сапоги. За Дирвеном она наблюдала с бесцеремонным интересом, его это раздражало и немного смущало. Пусть она, в отличие от Хеледики, девственница, такое впечатление, что скромности у нее на грош не наберется.

К сладкому аромату водяной лилии и мускуса, который вначале безраздельно господствовал в этой комнатушке, все сильнее примешивалась вонь затхлого заплесневелого погреба, исходившая от мертвого чворка под столом.

Хлопнула входная дверь, послышался торопливый скрип половиц, и на пороге появилась Нальва. Едва увидев ее озабоченное и расстроенное лицо, Дирвен понял, что ничего утешительного не услышит.

– Ушли они. Прямо посреди ночи, пока ты на нас охотился. Доброжительница, которая по соседству с ними остановилась, сказала, что перед тем какой-то мужчина в окошко стукнул.

– Видимо, проводник, который должен перевести их через границу, – предположила Энга. – Решили не дожидаться утра, чтоб никаких вопросов. Но вряд ли они умотали далеко. Скорее всего, дожидаются рассвета в придорожном лесу, так что отрыв у тебя небольшой. О, это что – «Победитель ядов»? – она ловко выхватила у него из-под носа голубую стекляшку с индигово-синей сердцевиной. – Нальва, глянь, что у него есть!

Лекарка кивнула.

– Отдай! – попросил Дирвен. – Это мне выдали, чтобы меня во время задания не траванули.

– Между прочим, ты мне должен за ущерб, шлайка таки сломалась. И я тебе хорошо доплачу.

– Нам такой амулет правда нужен, – добавила Нальва раньше, чем он успел возразить. – Его начинка – редкий ингредиент для противоядия, которое нам надо приготовить, это очень важно.

– Он же не мой, – растерянно произнес Дирвен, подозревая, что по-хорошему Энга «Победитель ядов» не отдаст, а каково с ней драться, он уже проверил на своей шкуре. – Мне его сдавать… туда, откуда меня послали.

– А если ты выполнишь задание, разве руководство Ложи не простит тебе потерю амулета? – вкрадчиво поинтересовалась ведьма. – Предлагаю договор: я помогу тебе разделаться с убийцами, а ты за это расплатишься «Победителем ядов» и переведешь нас с Нальвой на ларвезийскую сторону. Идет?

– Идет, – решил он после недолгих колебаний: эмиссар Ложи вправе заключать сделки с подвернувшимися союзниками, если это поспособствует выполнению задачи.

– Призываю Тавше в свидетели, – тут же прибавила лекарка, скрепив договор. – Кстати, как тебя зовут?

– Дирвен.

– Выходим на рассвете, – заявила Энга, словно само собой разумелось, что командовать будет она. – И давайте выспимся, пока можно. Особенно тебе, Нальва, стоит выспаться, чтобы восстановить силы. Лучше в комнате Дирвена, а не около этой радости, – она указала на чворка, в тени под столом похожего на кучу грязного хлама.

– Как мы объясним утром хозяину это безобразие… – сокрушенно пробормотала лекарка, словно раздумывая, внять ее совету или нет.

– Никак не объясним, потому что утром нас уже след простынет. Иди спать, ты же за вечер два раза подряд черпала силу у Милосердной.

Когда дверь за ней закрылась, ведьма доверительно шепнула Дирвену:

– Эти лекари под дланью Тавше все ненормальные. Не жалеть себя – для них обычное дело. «Мясорубки» у твоих клиенток мощные?

– Хватит, чтобы целый квартал в городе снести. То, что я однажды видел… Там была не самая мощная, людей разорвало, целую толпу, а статуя совы на площади даже с постамента не свалилась, но в этот раз они приготовили дрянь похуже. Ты защиту держишь? Они на расстоянии улавливают, когда о них думают и говорят. Для магов это тоже опасно, иначе против них послали бы мага.

– Не беспокойся, меня не уловят, а Нальву в подробности лучше не посвящать. Тебя, как я понимаю, прикрывает амулет?

Дирвен молча кивнул.

Непонятно с этой Энгой, какая-то особенная она ведьма, не такая, как другие, – или просто самонадеянная сверх меры. Хотя с ней ведь до сих пор ничего не случилось, несмотря на разговоры о Ктарме.

– Прямо так и пойдешь? – поинтересовался он, когда та расшнуровала и сбросила сапоги. – У меня есть запасная одежда, и ты могла бы переодеться, в лесу в штанах будет удобней.

– Чтоб я вырядилась как парень? – фыркнула Энга. – Еще чего хорошего предложи.

– А что в этом такого?

– Неприлично. Прими к сведению, я не из тех девушек, которые позволяют себе что угодно. – Она, как была в жакете и в юбке, с ногами забралась на кровать, завернулась в одеяло, отодвинулась к стенке. – Сам-то спать собираешься?

Дирвен поглядел на жутковатую кучу под столом, на черное стекло ветхого окна, в котором ни зги не видно, кроме отражения тусклой масляной лампы, и понял, что невыносимо устал. Тоже сбросил сапоги и, уже улегшись с краю на кровать, угнетенно прошептал:

– У меня только одна «Болотная патока» осталась, без нее «мясорубку» не уничтожить. А если ужасательницу убить, в момент ее смерти «мясорубка» сработает.

– В Разлучных горах есть глубокие ущелья, пропасти? – зевнув, сонным голосом поинтересовалась Энга.

– Есть, а что?

– М-м, это замечательно… Остальное сам додумай. И давай все-таки спать, а завтра с утра пораньше пойдем охотиться на твоего снарка.

– На кого? – переспросил Дирвен, решив, что он что-то не так расслышал.

– На кого надо. Спокойной ночи.

Пласоха, лесная плакальщица, была еще молодая, и века на свете не прожила. Чуять издали пролитую кровь и пронзительно-заунывно вопить она уже научилась, а разговаривать по-человечески – еще нет, для этого надо дожить до трехсот лет и ума набраться. Но в этот раз она успела на кровь первая, потому что увязалась из любопытства за путниками.

Люди как люди: один в штанах и в шляпе, две в платках и в юбках. Торопятся. Мужчина, которого пласоха и раньше в лесу видела, шагал впереди, показывая дорогу. На плече у него висело двуствольное охотничье ружье, к котомке был приторочен самострел – таких злых вещей нужно остерегаться, иначе не доживешь до трехсот лет. Две женщины, зрелая, как осеннее яблоко, и юная, как ранняя бабочка, поспешали за ним, стараясь не отставать. Временами от них так и разило затаившейся дурной смертью, но когда пласоха начинала испуганно принюхиваться – ничего не чувствовала, как будто ей померещилось.

Они попросились на ночлег в избушку к старухе-травнице. Та жила здесь с весны до осени, нынче с подросшим внуком, которого обучала своему ремеслу.

Пласоха через слуховое оконце пробралась на чердак. Она была величиной с крупную ворону, только вместо птичьей головки – человеческая, с маленьким бледным личиком и венчиком из перьев. Что-то ее манило, словно предчувствие, что утром можно будет угоститься теплой кровью. Избушка была славная, бревенчатая, с натопленной печкой. Хорошо пахло травами, снизу доносились голоса, но пласоха людской речи не разумела.

Едва начало светать, внук травницы – весь в оберегах, чтобы никому из лесного народца не достаться, – взял короб и отправился собирать по утренней росе что-то нужное. После этого и гости двинулись в путь. Перед тем они поговорили во дворе с хозяйкой, и пласохе, которая подсматривала сверху, показалось, что старухины слова бабе с девкой не понравились, а мужчина в это время рылся в своей котомке и на их разговор внимания не обращал.

Лесная плакальщица последовала за путниками, перепархивая с дерева на дерево, таясь среди ветвей. Женщины шептались между собой, потом окликнули провожатого, и молодая, что-то сказав, припустила обратно, а те двое остались ее ждать. Забыла, что ли, какую вещь? Рассудив, что там будет интересней, чем здесь, пласоха устремилась за ней. И не прогадала.

Ничего девка не забыла. Подскочив во дворе к старухе, ткнула ее ножом – раз, другой – и бегом обратно.

Травница осталась лежать у порога своей избенки, истекая кровью. Хоть и старая кровь, а все равно сладкая, парная… Слетев на землю, пласоха жадно лакала, далеко выбрасывая длинный черный язычок – проворный, не хуже змеиного.

Потом, откуда ни возьмись, появилась пришлая женщина. Не обращая внимания на кровопийцу, опустилась рядом на колени, подняла над головой нож, что-то прошептала, и на нее водопадом хлынуло с небес дивное сияние. Вся пронизанная и окутанная этим чудом, она склонилась над травницей, до сих пор не испустившей дух.

Пласоха, на всякий случай упорхнувшая в сторону, вернулась и опять принялась торопливо лакать. Насытилась на несколько дней вперед, но вдоволь, чтоб уже не лезло, напиться не успела. И что гораздо хуже, прозевала появление новых людей.

В нее швырнули шишкой, больно стукнувшей по голове. Заполошно хлопнув крыльями, она взлетела, забилась в пышную крону посаженной возле дома рябины.

Этих было двое, один в штанах и в шляпе, другая в платке и в юбке. Сами пешком, котомки навьючены на лошадку.

Женщина, прибежавшая первой, что-то сказала новоприбывшим. Ей дали иглу с ниткой, и тогда она, к великому удивлению пласохи, начала старухины раны зашивать, словно прорехи на одежде – разве людей шьют, будто тряпичных кукол? Одновременно с этим занятием она обволакивала раненую хозяйку своим чудным сиянием, и лесная плакальщица поняла, что та сегодня не умрет. Жаль только, что хорошая лужа крови пропадает без пользы, но пока они здесь, лучше не соваться, не то опять шишкой бросят.

Старуху занесли в комнаты, из окна доносились голоса: все трое говорили, порой присоединялся слабый дребезжащий голосок хозяйки. Пласоха с вожделением глядела на вкусную остывающую лужу: и хочется, и боязно.

Так и не решилась слететь вниз. Правильно сделала, потому что вскоре наружу вышел парень, весь опутанный волшебной паутиной послушной ему магии, следом девка с ярко-красными, словно кровью намазанными губами и белой челкой, падавшей из-под платка на глаза. Девка была волшебницей, это пласоха поняла сразу, и притом странной волшебницей: казалось, есть в ней что-то неправильное, обманчивое… Может, если бы маленькая лесная плакальщица прожила на этом свете подольше, она бы поняла, в чем тут загвоздка.

Эти двое завели свою лошадку в сарайчик, защищенный от лесного народца вырезанными на бревнах рунами и подвешенными под застрехой оберегами, надели котомки и отправились по еле приметной тропинке в ту сторону, куда ушли прежние гости. И тоже вовсю торопились.

Пласоха не знала, что делать: то ли полететь за ними – интересно же, что будет, если те и другие встретятся, то ли впрок напиться крови, пока никто не гонит. Жалко, что нельзя разделиться надвое!

Аппетит победил. Опустившись на землю около загустевшей лужи, она снова начала лакать, в этот раз кося глазами по сторонам и чутко прислушиваясь: не возвращается ли из леса внук травницы, не собирается ли выйти на крыльцо оставшаяся в избушке женщина, не пожалуют ли еще какие гости?

Дирвен отправил дежурному магу мыслевесть с наводкой на ужасательниц, чтобы в Ложе знали, кого ловить, если с ним что-нибудь случится, и сообщил, что в настоящее время преследует их в Разлучных горах неподалеку от границы. Энга не ошиблась, точно те самые. Старуха-травница, тоже почуявшая «ведьмины мясорубки», по недомыслию об этом брякнула, и ее чуть не убили. Выжила только потому, что поблизости Нальва оказалась. Лекарка осталась со своей пациенткой, а Дирвен и его союзница бросились в погоню.

Энга сменила шляпку с розой на платок, но расстаться со шлайкой ни в какую не согласилась. В повязанном на крестьянский манер платке она смахивала на рослую фермерскую дочку, даже модный жакет с черным галуном ничего не менял: разжилась обновкой на ярмарке. Шлайка, может, и не мешала ей перелезать через коряги и карабкаться на крутые склоны, но все равно смотрелась не к месту. Сказав об этом вслух, Дирвен схлопотал затрещину. Надо было ему, как и той бабке из лесной избушки, благоразумно помалкивать.

Сам напросился: учитель Орвехт как-то заметил, что критиковать дамские туалеты – занятие неблагодарное и зачастую чреватое. Надо бы почаще вспоминать наставления учителя.

По следу вел поисковой амулет, который обмакнули в старухину кровь. В некотором смысле повезло, что те ранили травницу: в ближайшие день-два «Эхо убийцы» их не упустит.

Энга оказалась барышней выносливой, не приходилось из-за нее плестись прогулочным шагом. Впечатление она производила загадочное, но у Дирвена были на ее счет кое-какие предположения, которыми он счел за лучшее вслух не делиться. Допустим, он себя выдал, что не молонец, однако с ней-то и вовсе дело темное… Интересно, у нее на родине все такие высокие или она и там выглядит девицей гвардейских статей? И как давно она в Сонхи? И кто такая – магичка-путешественница или возвратница? Энга как пить дать из другого мира, отсюда и все ее странности, и возникающее временами ощущение на уровне инстинкта, будто с ней что-то очень сильно не так.

Изредка вспоминалась Хеледика, с привычной горькой обидой: он про нее думал одно, а оказалось совсем другое… Но это мимоходом, в лесу надо смотреть в оба, не отвлекаясь на грустные мысли.

Он должен остановить ужасательниц, по-любому должен успеть. Пусть сами подыхают, ничьи жизни до срока не оборвав. Перед глазами маячила площадь Полосатой Совы, и он рвался вперед, не чувствуя ни усталости, ни страха. В этот раз обломаетесь, гадины.

Энга не отставала из куража. Самолюбие и самомнение у нее были ого-го какие, в этом они с Дирвеном друг друга стоили.

– Жабьи дочери, их прямо в Лысую Прорву несет! – выругался он с досадой, когда взобрались по крутому глинистому склону, цепляясь за выпирающие корни.

– И чем это плохо? – осведомилась Энга, сверкнув накрашенными глазами из-под длинной белесой челки.

Истинная разбойница. Погоня захватила ее, как увлекательная игра. Зря не согласилась переодеться парнем, ей бы в самый раз, пикантно бы выглядела.

– Ты там колдовать не сможешь, а у меня амулеты откажут, и вся магия будет утекать непонятно куда. Не насовсем, а пока мы из Прорвы не выйдем, тогда все станет по-прежнему.

– Вот там-то они и заночуют, если уже почувствовали, что мы их догоняем.

– Ага. Я там не смогу пустить в ход ни «Флейту», ни «Патоку».

– А дальше будут еще такие же места?

– Дальше нет, прорвы – большая редкость.

– Тогда боевые действия переносятся на следующую ночь, – отряхивая испачканную сухой рыжей глиной юбку, решила ведьма.

Вечерело, постепенно холодало, ветер то затихал, то принимался покачивать вершины сосен и шелестеть листвой подлеска. Долетел издали вой Каменного Лиса, в течение всего дня молчавшего, и Дирвен рассказал своей спутнице о вмурованном в скалу демоне – она этой истории не знала.

– Хорошо бы на него посмотреть.

– Может, и увидим, мы как раз в ту сторону идем.

Позади пронзительно и надрывно закричала то ли птица, то ли пласоха. Едва успев свериться с «Кладезем сведений», Дирвен перестал ощущать связь со своими амулетами: вот она, Лысая Прорва – открытая косогористая местность с островками кустарника, похожего в сумерках на причудливые гнезда волшебного народца. Кстати, последнего здесь можно не опасаться, даже защитный круг с наступлением темноты чертить незачем: этим существам сюда хода нет. Поэтому устроиться на ночлег лучше здесь, чем в лесу, хлопот меньше.

Развели костер в неглубокой сухой ложбине. Дирвена снабдили на всякий случай спичками, а Энга, привыкшая зажигать огонь магическим способом, ничего такого с собой не захватила, и это позволило ему тихо порадоваться, словно он ее в чем-то превзошел. Поужинали сухарями с копченой колбасой, запивая сладким чаем из фляжек. Потом Дирвен высунулся на разведку, но никаких других огоньков в окружающей темени не увидел. Впрочем, те, кого они преследуют, скорее всего, тоже разожгли свой костер в какой-нибудь укромной впадине.

Было холодно, им волей-неволей пришлось устроиться в обнимку. Энга сама предложила, хотя сразу предупредила:

– Полезешь под юбку – тебе не жить.

– Я и не собирался, – огрызнулся Дирвен. – Больно надо.

От нее по-прежнему пахло водяными лилиями и мускусом. Духи лежали в котомке, большой граненый флакон голубоватого стекла, тщательно замотанный, чтобы пробка не выскочила. Распаковала их, сбрызнула свою жакетку и спрятала обратно. Смешно. Если ради Дирвена, то оно ему совсем не надо. Имея в виду, что за Энгой не пропадет отвесить оплеуху, он не стал ей об этом сообщать.

Зато она обладала одним неоспоримым достоинством: посреди темного, холодного, безлунного по причине набежавших облаков пространства она была теплая, и уснуть, уткнувшись в нее, – это гораздо лучше, чем провести тут ночь в одиночку.

Проснулись в самую рань, оттого что продрогли. Весь мир был смутным, отсыревшим и зябким. Костер никак не хотел разгораться, спички – это тебе не «Глаз саламандры». Махнув рукой на бесперспективную затею, торопливо позавтракали, стуча зубами от холода. Перед тем как отлучиться за кустики, Энга предупредила: «Будешь подсматривать – шею сверну, медленно и больно». Да за кого она его держит?! Дирвен так и спросил, на что ведьма ответила: «Кто вас, парней, разберет, что у вас на уме».

Потом двинулись в южную сторону. На востоке, где находились владения Пса Харнанвы, разгорался вишнево-розовый рассвет, а ветер дул в спину, из полярного царства Пса Дохрау, обещая пограничному краю поздние заморозки.

Солнце уже поднялось, когда впереди показались три темные фигурки, ползущие наверх по травяному склону. Ужасательницы со своим проводником. Дирвен и Энга шли за ними, не сокращая дистанцию: у проводника ружье и самострел, а они на территории Лысой Прорвы безоружны. Не такая уж она, кстати, и лысая, травы и кустарника вдоволь, разве что деревья здесь не растут.

Из-за этого кустарника и неровностей рельефа они и влипли, когда остановились для полуденной трапезы, которая ничем не отличалась от скромного походного ужина и завтрака.

Четверо мужчин выросли как из-под земли, и Дирвен в первый момент решил, что они то ли с заставы, то ли из его группы поддержки – ага, явились на помощь, пользуясь тем, что в Лысой Прорве магия Ктармы повредить им не сможет. Чуть позже до него дошло, что это просто бандиты. В Разлучных горах всякий народ ошивается: и контрабанду туда-сюда таскают, и золото моют дальше к востоку, и охотники промышляют, и бродят любители поживиться за чужой счет.

Вероятно, те сперва следили за путниками, никак себя не обнаруживая, и в конце концов решили, что безусый парень с девушкой – добыча попроще, чем две женщины в сопровождении до зубов вооруженного бывалого мужика.

На Дирвена навели небольшой ручной арбалет, и он замер, мысленно отдав команду «Каменному молоту» – привычная реакция, как на тренировке. Через мгновение спохватился, что пускать в ход боевые амулеты здесь бессмысленно, тем временем подскочившие разбойники скрутили ему руки за спиной. Все равно бы он в такой ситуации без амулетов ничего не смог: допустим, откатился бы в сторону – даже если бы повезло уйти от болта, кроме стрелка еще трое с ножами.

– Ой, дяденьки, не трогайте нас! – запричитала Энга. – Мы же вам не враги, и ничегошеньки у нас с собой нету! Пожалуйста, отпустите нас, я вам что хотите за это сделаю!

Такого Дирвен от нее не ожидал. Ага, это с ним она была дерзкая и гордая – слова поперек не скажи, а как прижали, сразу перетрусила. Привыкла полагаться на свою магию, это понятно, и все равно могла бы не унижаться… Он не собирался следовать ее примеру и скулить. Придется отдать кошелек, нож, менее ценные из амулетов, чтобы не полезли обыскивать и не забрали все подчистую. Главное – сберечь «Паучью флейту» и «Болотную патоку». После грабежа он снова пойдет за ужасательницами и выполнит задание. Может, наплести этим рожам, что те две тетки богатые, пусть их тоже ограбят? Пока разбойники обступили Энгу, решив, что связанный парень никуда не денется, надо просчитать, как с ними разговаривать, чтоб не прирезали…

– Дяденьки, ну, будьте добренькими, не надо! Пожалейте меня, я же хочу остаться девушкой, иначе меня замуж никто не возьмет… Пожалуйста, не погубите!

Дяденьки гоготали и тискали жертву. Один сорвал у нее с головы шерстяной платок, черный с красными маками, – встряхнул добычу, оглядел, удовлетворенно крякнул и сунул за пазуху, потом снова присоединился к остальным. Другой полез под юбку, и тогда Энга, взвизгнув, упала на колени.

– Будьте добренькими, не насильничайте меня, и не рвите мне шлайку, за нее деньги плочены! – выглядела она дура дурой, смотреть было тошно, а уж слушать – еще тошнее. – Давайте, я вам лучше это самое сделаю… Ну, бывает же, когда девушки сосут, а вы за это нас пожалеете…

Разбойники заржали, и тот, который выглядел главарем, коренастый рыжебородый здоровяк, начал расстегивать штаны. Дирвен отвернулся.

– Только я сначала скажу ему, чтоб он чего плохого не подумал, а то он же ко мне свататься собирался… – торопливо прохныкала Энга. – Дирвен, слышишь, я это делаю ради нас с тобой, чтобы мы остались живы!

Гадость. И эта не лучше Хеледики. Все они одинаковые.

Не реагируя на глумливые подначки бандитов, он уставился на кустарник, который трепетал под порывами северного ветра, показывая белесоватую изнанку листвы. Ведьма наконец-то заткнулась. Не хотелось смотреть, чем занимается эта заносчивая краля, оказавшаяся на проверку плаксивой курицей. Было до омерзения противно. Не сводя глаз с непричастного к людским пакостям кустарника, Дирвен прикидывал: может, навешать им бубенцов на уши, что он ходил через границу навестить родню, которая живет на молонской стороне, а теперь возвращается обратно и сильно торопится – родственники попросили его догнать двух торговок, которые продали им китонского шелка и дорогих пуговиц, да по ошибке взяли денег лишку… Вполне себе сойдет! Если разбойники начнут трясти ужасательниц и у тех сработают «ведьмины мясорубки» – туда всей компании и дорожка. Главное, самому успеть смыться подальше. А если ктармийские гадины откупятся и уйдут живыми, он продолжит преследование и сделает свое дело, лишь бы у него не отняли «Паучью флейту» и «Болотную патоку». И то и другое выглядит невзрачно, бандиты в первую очередь позарятся на броские амулеты.

Жуткий вопль заставил его подскочить на месте. И вовсе это не Энга… Вопль перешел в вой, полный невыносимой боли, бандиты сыпали свирепой руганью.

Повернувшись, Дирвен оторопело уставился на происходящее. Ведьма с перемазанным кровью лицом перехватила и вывернула чью-то руку с ножом, толкнув противника на другого головореза, который успел отступить, чтобы подельник не напоролся на его оружие. Вывернутая рука хрустнула. Крутанувшись на месте, так что широкая черная юбка взметнулась, Энга двинула кулаком в челюсть третьему парню – удар у нее был неслабый и хорошо поставленный, тот, кого оделили, шлепнулся на задницу. Рыжебородый главарь со спущенными штанами извивался на траве, оставляя кровавый след, и душераздирающе выл.

Энга пинком отправила в заросли лежавший в стороне арбалет и рявкнула:

– Дирвен – дурак!

Ага, и сам уже все понял… Вскочив, врезал под коленную чашечку рябому чернявому бандиту, который кинулся к нему с ножом. Ведьма тем временем саданула носком сапога в висок оглушенному парню, сидевшему на земле после ее удара, – так, что он завалился на бок. Наверное, насмерть.

Тот, которому она сломала руку, левой ухватил топорик и сощурился, примериваясь. На его заросшем лице, рассеченном давним шрамом, с пострадавшим когда-то носом, словно неровно склеенным из двух половинок, ярость мешалась с выражением почти детской обиды.

– Сзади! – завопил Дирвен.

Пришлось отступать от рябого, который вновь двинулся на него, прихрамывая. В этот раз бандит был настороже, не желая опять нарваться на подсечку.

Энга успела отпрыгнуть. Брошенный топорик улетел далеко и вонзился в землю, пронизанную корневищами травы.

Дирвен ринулся к ее противнику. В отличие от рябого, он не хромал, и в школе амулетчиков его учили драться со связанными запястьями. Хвалили, как способного.

Бандита изрядно мучила боль в сломанной руке: та висела, будто перебитая ветка дерева, и под рукавом что-то угловато выпирало – вероятно, кость торчала наружу. Несмотря на это, капитулировать он не собирался. То ли хотел посчитаться за товарищей, то ли уже прикинул, что в живых его вряд ли оставят. Он почти успел достать из кармана метательный нож, когда налетевший парень сшиб его с ног и тоже, по примеру Энги, врезал сапогом в висок.

После этого Дирвен отскочил, снова спасаясь от рябого, но запнулся о кочку и потерял равновесие. Перекат, оттолкнуться от земли, выпрямиться – и сразу рывком в сторону…

Хотя, можно не торопиться. Подхватив оброненный кем-то нож, подскочившая сзади Энга сцапала рябого за волосы и располосовала ему горло от уха до уха. Хлестнувшая из рассеченной артерии кровь забрызгала Дирвену лицо, в то время как он с накатившим откуда ни возьмись ужасом глядел в дико выпученные глаза бандита, мгновение назад живые – и вот уже потускневшие.

– Это чтобы не мне одной после этого умываться! – зло прошипела ведьма. – Давай руки, болван.

Дирвен повернулся, и она разрезала ему веревки на запястьях.

– Ты не ранена?

– Это не моя кровь, бестолочь. Какого демона ты пялился на кусты и медитировал, вместо того чтобы сразу включиться в игру? Продержусь ли я в одиночку против троих уродов – это, знаешь ли, было очень даже надвое.

– Я не думал, что у тебя такой план… – Уши у него запылали, как два костра.

– Вас в школе амулетчиков совсем ничему не учат? Ты заодно с этими недоумками повелся на мой фарс и пропустил мимо ушей истинный смысл того, что я сказала? Я-то рассчитывала, что ты поймешь.

– У тебя слишком правдоподобно получилось, – процедил Дирвен, чтобы хоть как-то оправдаться.

За школу было обидно, но за себя еще обидней, поэтому он не стал объяснять, что – да, у них были занятия, на которых учили придумывать, как выпутаться из той или иной каверзной ситуации. Если об этом сказать, Энга наверняка решит, что он там только штаны просиживал. Оплошал, но это же его первое полевое задание… Повторять такие ошибки дважды он не собирается.

Да он и тут сразу бы обо всем догадался, будь на месте малознакомой девицы кто-нибудь из своих, из подготовленных, а то ведь не ожидал от нее такой рискованной и жестокой уловки! Впрочем, все равно виноват: «Недооценивать своего союзника – такое же пагубное для дела заблуждение, как недооценивать противника». Дирвен молчал, пунцовый от стыда, и глядел в землю – точнее, на залитую кровью траву. Хорошо, что рядом нет учителя Орвехта.

Ведьма подошла к воющему главарю:

– Не хочешь поблагодарить за доставленное удовольствие?

Бандит прорыдал ругательство.

Пожав плечами, Энга поставила ногу ему на горло. Хруст, словно раздавили вафлю, и вслед за этим наконец-то наступила тишина, только листва кустарника на ветру шелестела.

Внезапно Дирвена замутило, он нетвердо шагнул в сторону от лежавшего в луже крови трупа. Рвало, пока слезы на глазах не выступили.

– Ты уже все или будешь еще? – как ни в чем не бывало осведомилась Энга, когда его как будто отпустило.

Она за это время успела умыться вином из разбойничьей фляжки, подвести глаза и губы, спрыснуть духами заляпанную жакетку. Ветер растрепал ее светлые волосы, и Дирвен заметил, что у корней они темные. Точно, крашеная, хотя в Молоне это не поощряется.

– Прошло уже.

– Ты никогда раньше не дрался насмерть? – поинтересовалась она скорее с любопытством, чем с сочувствием.

– Это мое первое задание, – хмуро произнес Дирвен.

– Заметно. И покойник у тебя тоже первый?

Он кивнул, потом буркнул:

– А у тебя, что ли, не первый?

– Мне уже приходилось убивать. Четыре раза. Мне было шестнадцать, когда на меня напали наемные убийцы. Одного я прикончила. Даже понравилось. Потом еще два случая, когда в Паяне грабители нападали. И однажды мне пришлось убить своего ухажера, вот его было жалко, хотя сам напросился.

– Его-то за что?

– Он заявил, что я или буду с ним, или умру, хотя у меня имелись другие планы на ближайшее будущее. Мы дрались на ножах в темном закоулке, при свидетелях, это была вроде как честная дуэль. Он собирался сначала зарезать меня, а потом красиво заколоться у всех на глазах, о чем и сообщил любопытствующей публике. В общем, ему не повезло. Только одно вышло, как ему хотелось – он под занавес умер.

– Ничего себе нравы в вашей доброй Паяне! Чтобы парень девушку на дуэль вызвал… В Ларвезе так не бывает.

– Паяна – портовый город, там происходит всякое, смотря какой у тебя круг общения, – отозвалась Энга словно бы с досадой.

Похоже, она спохватилась, что наболтала лишнего, и была не очень-то этим довольна.

– Ты смелая. Как ты не побоялась… Ну, всего этого…

– Я не могла допустить, чтобы меня обесчестили. Я ведь уже говорила, я девственница и собираюсь остаться девушкой до свадьбы.

Это прозвучало чуть-чуть высокопарно, зато искренне. Насколько же она лучше обманщицы Хеледики!

– Знаешь, я таких девушек, как ты, очень уважаю, – признался Дирвен тихо и нерешительно – вдруг в ответ съязвит.

– Тогда собираемся – и пошли. Кто же из этих скотов мой платок прикарманил? А, кажется, вот этот…

Она вытащила из-за пазухи у мертвеца черный с крупными алыми цветами платок, брезгливо отряхнула, придирчиво осмотрела, бормоча «ваши блохи мне без надобности», обрызгала духами и повязала на голову. Циничная она все-таки. Зато настоящая девственница, за это многое можно простить. Дирвен отхлебнул из чужой фляжки отвратительного крепленого вина с малиновым привкусом, умыл физиономию.

– Из арбалета стрелять умеешь? – окликнула Энга, вытащив из-под куста бандитское оружие.

– Умею.

– Надо будет снять провожатого твоих клиенток. С какого расстояния попадешь, чтобы наверняка?

Дирвен начал прикидывать, а в душе обреченно заныло: проводник, скорее всего, не знает, что его наняли посланницы Ктармы, хорошо бы оставить его в живых, если получится.

Как амулетчик Ложи, он должен быть готов убить кого угодно, если это в интересах Светлейшей Ложи, так его учили, да он и сам это прекрасно понимал. Иногда необходимо кем-то пожертвовать, чтобы спасти остальных.

– Я смогу это сделать, если он будет стоять на месте, – словно угадав его мысли, сказала ведьма. – Меня в Паяне знакомые ребята учили стрелять из арбалета. В мишень я хорошо лепила, а по движущейся цели чаще мазала. Упражнялись на чайках, они, заразы, в полете такие красивые… В общем, так и не научилась.

– Я сам его сниму, не беспокойся. Если они от нас уйдут, много людей погибнет. Так что я его убью, пусть даже меня потом еще раз вывернет. Пойдем?

Зашагали дальше, порывы холодного северного ветра били в спину, словно подгоняя. Небо снова заволокло хмарью, порой в воздухе порхали снежинки. Дирвен и Энга то пускались бегом, то переходили на быстрый шаг, чтобы отдохнуть на ходу, то опять бежали – и согреться хотелось, и наверстать потерянное.

Впереди вздымались лесистые синеватые горы. Донесся безысходно тоскливый вой, вплетающийся в пасмурный пейзаж, словно его извечная составляющая. Если верить всплывшей в памяти карте, скала Каменного Лиса находится не так уж далеко от Лысой Прорвы.

Дирвен мысленно готовил себя к предстоящему выстрелу. Да, не хочется. В отличие от бандита, которого он убил, потому что дрался за свою жизнь, этот лесной мужик ни в чем не виноват. Он же знать не знает, что спутался с ужасательницами. Если б знал, наверное, отказался бы вести их через границу. Или все равно бы повел, потому что сам-то он от «ведьминой мясорубки» не пострадает, а денег тетки отвалят будь здоров? Неизвестно, как бы провожатый в таком случае поступил, а у Дирвена, который приговорил его к смерти и сам же должен привести приговор в исполнение, в душе ноет и ноет, в унисон с ветрами-псами из стаи Дохрау и обреченным на вечное одиночество Каменным Лисом.

А то еще вспомнилось, как он ребят в школьной раздевалке чуть не прикончил, решив, что те его высмеивают, хотя на самом деле речь шла о Хеледике и никто ни над кем не смеялся. Еще раз спасибо милостивым богам, что он тогда успел остановить «Когти дракона».

Но это все соображения второстепенные, главное – по-любому выполнить задание.

– Вон они.

Три темные фигурки посреди травяного раздолья. Дирвен вытащил из кармана бинокль – никакой магии, хитро зашлифованные стекляшки, где угодно будет работать. Точно, они.

Вот теперь по-настоящему бегом! До склона, обозначающего южную границу Лысой Прорвы, уже рукой подать, и удобней всего подстрелить злосчастного лесовика в тот момент, когда он вместе с тетками будет карабкаться наверх, представляя собой отличную мишень. Жаль, что в ужасательниц стрелять рискованно: почем знать, вдруг «ведьмины мясорубки», с которыми все непонятно, даже в Прорве могут сработать, и тогда Дирвену с Энгой тоже конец – дистанции выстрела будет недостаточно, чтобы их не накрыло.

Все-таки успели. Склон был крутой и высокий, женщины со своим провожатым ползли по нему, словно три улитки. Уже почти добрались до верха, но на выстрел времени хватит.

Дирвен опустил на землю котомку, отвязал арбалет.

– Давай, – ухмыльнулась Энга. – Они еле шевелятся, не промажу.

– Я сам, – нахмурившись, мотнул головой Дирвен. – Я перехватчик на задании, это моя работа.

Ведьма все же его поддела:

– Звучит немного напыщенно, но спорить не смею. Действуй тогда.

Он поднял арбалет с удобным взводным рычажком. Тщательно, как на учебе, прицелился. Направление ветра – в самый раз, облегчает задачу, словно сам Северный Пес решил ему помочь.

Щелкнула тетива, а потом проводник взмахнул руками и покатился вниз. Его двустволка сама собой пальнула, ветер тут же размазал в воздухе сизое облачко дыма. Ужасательницы зашевелились быстрее, одна вырвалась вперед, другая изо всех сил старалась от нее не отстать. Исчезли за гребнем, где вековечными колоннами поднимались сосны.

Дирвен и Энга укрылись в гуще разросшегося неподалеку рододендрона – иначе, если смотреть сверху, они тоже представляют собой первостатейную мишень.

– Видишь, все получилось, – бросил Дирвен, задетый тем, что она ничего не сказала.

– Ну, ладно, не такой уж ты и рохля. Это хотел от меня услышать?

Стерва. Зато девственница. Хеледика вот не стерва и будто бы во всех отношениях хорошая, но веры ей больше никакой.

Лесовик лежал ничком и не шевелился. Наверное, уже мертвый. Дирвен мысленно попросил у него прощения и пожелал ему добрых посмертных путей.

Наверху никакого движения не было. Ведьма выбралась из кустов первая, подошла к склону и позвала:

– Иди сюда, тебя ждет приятный сюрприз.

Так и есть, амулеты проснулись! Все уцелели, все отзываются, но «Эхо убийцы» потеряло след.

Торопливо сообщив Энге, как обстоят дела, он бросился на штурм склона. Позади раздался возмущенный возглас:

– Эй, куда? А труп я, по-твоему, одна потащу?

– Зачем нам труп? – опешил Дирвен. – Некогда его хоронить, уйдут же тетки!

– По-любому уйдут, пока мы будем подниматься, – она прищурилась из-под челки. – Они сейчас удирают со всех ног. Ты как их в лесу искать собираешься?

– Как-нибудь… – Дирвен и сам понимал, что ситуация сложилась аховая.

– Хм, потрясающе. Как-нибудь – чем не способ? У меня есть другая идея, попросить кое-кого о помощи, но за это надо будет заплатить. Я свою кровь отдавать не собираюсь, а как насчет тебя?

– Почему – кровь?

– Потому что пласохи работают за еду.

– Пласохи – это лесные твари вроде той драной вороны с человеческой рожицей, в которую я бросил шишкой? Думаешь, они станут нам помогать?

– Если у нас найдется, что им предложить. Среди них попадаются говорящие. Так что берем его с двух сторон – и полезли.

– Не по-человечески это будет, – он беспомощно мотнул головой, чувствуя, что ничего другого придумать взамен не сможет, просто нет у них других вариантов, и придется сделать так, как сказала ведьма.

– Ему кровь больше не понадобится, а мы зато по-быстрому его похороним, пока пласохи будут выслеживать твоих террористок.

– Кого-кого?

– Ругательство такое. Идем.

Волоча в гору тяжеленного покойника, он снова и снова просил у него прощения за то, что они собираются сделать, и добавлял с ожесточением: «Пусть вина за это ляжет на Ктарму!»

Вымотались неимоверно, пока добрались до сосен. Он обессиленно растянулся на холодной и мягкой хвойной подстилке, а Энга, пошатываясь, выпрямилась и, сотворив заклинание призыва – Дирвена предупредил об этом амулет, реагирующий на магию, – громко спросила охрипшим голосом:

– Сестрицы пласохи, крови хотите?

Долго ждать не пришлось. Лесных плакальщиц с кукольными человеческими головками на пернатых шеях слетелось полторы дюжины, не меньше. Личики у них были некрасивые и бледные, словно вылепленные из воска, на макушках топорщились венчики из перьев, а лапы оказались куда крупнее, чем у ворон, – толстые, шпористые, мощные, с устрашающими желтоватыми когтями. Ничего удивительного, подумалось Дирвену, если у них нет клювов, это должно чем-то компенсироваться… В таком количестве пласохи внушали страх. Хотя бояться нечего, его же амулеты защищают.

– Мне нужна ваша помощь: надо выследить в лесу тех, кого мы преследуем. За это я дважды угощу вас кровью – сейчас и потом, когда их поймаем. Вы согласны помочь, сестрицы?

Большинство ответило на предложение ведьмы невнятными птичьими возгласами и алчными стонами, но прозвучало в этом хоре и несколько скрипучих человеческих голосов:

– Согласны-согласны!..

Энга располосовала труп вдоль и поперек, чтобы выпустить наружу всю кровь. Пласохи набросились на угощение, толкаясь, словно куры, которым сыпанули пшена.

Дирвен тем временем отошел в сторону и принялся рыть могилу, ожесточенно орудуя трофейным разбойничьим ножом. Союзница присоединилась к нему. Копали молча, ведьма использовала какое-то заклинание, чтобы сделать почву мягкой и рыхлой, оставалось только выгребать ее пригоршнями из ямы.

Над прогалиной висел страшный и вязкий запах крови, смешанный с крепким духом птичника. Порой со стороны Лысой Прорвы налетали порывы ветра, уносившие зловоние, и тогда Дирвен с облегчением вдыхал полной грудью холодный сосновый аромат, но этого хватало ненадолго.

Энга надела перчатки из толстой облезлой кожи – не иначе, тоже разбойничьи. Повествуя о своих прежних подвигах, она, не теряя времени, повытряхивала барахло из котомок убитых бандитов и кое-что прихватила с собой. Признавая, что это был рациональный поступок, Дирвен ощущал смутное недовольство. Что ж, зато она девственница, за это девушке можно простить многое, даже неблагородные замашки.

Сам он работал голыми руками, хотя перчатки у него были. Земля набилась под ногти, кисти покраснели от холода. Энга не спрашивала почему и ничего едкого на этот счет не сказала. Возможно, поняла, что ему так нужно.

Пласохи вылакали все, что смогли, после этого одна из них, большая, как раскормленный старый индюк, обратилась к Энге:

– Кого надо найти и как ты расплатишься во второй раз?

Ее негромкий голос напоминал скрип сухого дерева, и в то же время сквозила в нем хищная ненасытность. Даже если бы Дирвен не видел, кто это говорит, сразу бы заподозрил, что не человек.

– Нам нужно догнать двух женщин, которые прошли здесь незадолго до нас. Вы их видели, вы же, сестрицы, все в лесу видите. Когда мы обеих поймаем, одна из них достанется вам – так же, как этот мужчина.

– Люди могут соврать, – заметила пласоха. – Чем поклянешься?

– Пес Дохрау свидетель, я не собираюсь вас обманывать. Сделаю, как сказала.

Пласохи возбужденно загомонили:

– Если так говорит – не обманет!

– Уже нас угостили, угостят еще раз…

– Сегодня хороший день…

– И сестрица хорошая, только разве это сестрица?

– Сейчас полетим и сразу их найдем, от нас не уйдут, не уйдут!

– Она такая же сестрица, как та лиса, которая повалялась сначала в меду, потом в перьях, да и полезла, хитрая, на крестьянский двор за курочкой…

– Не нас морочит, какая нам разница…

– Нас угостили…

– Полетели искать, сестрицы!

Пласохи снялись шумной вороньей стаей. На земле осталось несколько перьев и сплошь изрезанный обескровленный труп.

Дирвен посмотрел на Энгу. Та ответила задумчивым испытующим взглядом, потом улыбнулась:

– От волшебного народца ничего не скроешь. Да, я из другого мира, поэтому никому тут не сестрица, и они сразу это поняли.

– Я уже догадался. Давай похороним его.

Когда неглубокую могилу забросали землей, ведьма после приличествующей паузы сказала:

– Предваряя вопрос, который вертится у тебя на языке: в своем мире я не считалась высокой, я там была среднего роста, как здесь Нальва. Просто в Сонхи народ по сравнению с нами малорослый. Дома я не смогла бы запросто отволтузить мужика, а здесь – пожалуйста. Хоть смейся, хоть плачь…

– Плакать не надо, ты же все равно красивая, – с легкой неловкостью возразил Дирвен. – И ты не чрезмерно высокая, бывает же, что муж и жена одного роста. Главное, здоровенные каблуки не носи. Ты путешествуешь по мирам или возвратница?

– Решила попутешествовать, с первого раза угодила в Сонхи и теперь не знаю, как вернуться домой. Я здесь уже три года. Освоилась, подучилась… Занесло меня в Молону, хотя лучше бы к вам в Ларвезу. Давно собиралась сбежать через границу.

– В Ларвезе лучше, вот увидишь. Тем более ты мне помогаешь, Светлейшая Ложа это оценит. Думаю, ты сможешь рассчитывать на хорошее отношение, и тебе у нас понравится.

На лице у Энги мелькнуло странное выражение – знающее и безрадостное, словно перед ней ребенок, который по неведению лепечет утешительную ерунду, но ей-то известно, что дела обстоят намного хуже, чем ему кажется.

– Ты чего?

– Молона сделала меня пессимисткой. Мне и там поначалу понравилось, а потом оказалось, то еще жабье болото. Одно название, что доброжители. Хотя Нальва и в самом деле добрая, но похожих на нее не особенно много.

– Нальва под дланью богини, такой чести Тавше кого попало не удостоит, – согласился Дирвен. – Как называется твой мир?

– Артамирида.

– Никогда не слышал.

– А у нас про Сонхи ничего не слышали.

Разговор получился неожиданно доверительный, без обычных для Энги подначек, а потом вернулись пласохи, и вновь началось преследование.

Судя по всему, у ужасательниц был амулет, позволяющий определять стороны света, и они двигались прямиком на юго-запад. Догнать их до наступления темноты не удалось. Когда сгустились холодные серые сумерки, Дирвен с Энгой остановились на ночевку, набрав сушняка и очертив защитный круг. Пласохи исчезли. Без них было хорошо, а то они всю дорогу шумно хлопали крыльями, перепархивая с ветки на ветку, бормотали без умолку, порой издавали пронзительные плакучие вопли, и вдобавок одна из этих мерзавок посадила Дирвену на куртку зловонное белесое пятно, якобы нечаянно. В то же время стало боязно: вдруг они завтра утром не вернутся, как тогда искать в этой глухомани посланниц Ктармы?

– Никуда не денутся, – заверила Энга. – Они же хотят крови, но без нас будет им облом: террористок наверняка защищают от волшебного народца амулеты. Явятся, как миленькие.

Крики лесных плакальщиц доносились издали, к ним уже притерпелись, но потом во тьме раздался такой душераздирающий вой, что Дирвен невольно поежился. Пусть Энга думает, что от холода… Впрочем, видно было, что ее тоже пробрало.

– Он совсем рядом, – заметила ведьма.

– Это не он, это мы рядом. Он же вмурован в скалу, не может сдвинуться с места.

– Почему на перехват послали тебя, а не какого-нибудь старого опытного мага? – поинтересовалась она, когда вой затих.

– Магу к ним не подобраться. Их снабжают чем-то таким, что поворачивает магию против ее же обладателя. Мне объясняли. Я имею в виду наших магов, а ты, наверное, исключение, потому что пришла из другого мира. В Ложе тебя точно будут ценить, и ты хорошо устроишься. Нальва тоже, в Ларвезе лекарей под дланью Тавше меньше, чем в Молоне.

– Давай-ка спать, а то пласохи завтра утром как налетят – и последний сон досмотреть не дадут.

Последний сон Энга не досмотрела вовсе не из-за пласох. Или, может, наоборот, досмотрела – до такого конца, что лучше б вовремя разбудили. Она дернулась со сдавленным вскриком, и Дирвен тоже встрепенулся, решив спросонок, что на них опять напали.

Вокруг никого. Тлеют угли кострища, меж сосновых стволов все заволокло туманом. Ни птиц, ни Каменного Лиса не слышно.

– Ты чего?

– Мне приснилось, что ты меня утопил, – она криво усмехнулась. – На этот раз ты. В озере, вода которого похожа на зеркально гладкий черный мрамор.

– Быть того не может, – ошеломленно моргая, запротестовал Дирвен.

– Этот кошмар давно меня мучает. Не то чтобы каждую ночь, но часто. Кто-нибудь да утопит.

– Может быть, к тебе снаяна привязалась?

– Снаяна – к ведьме? Я бы давно ее отшила. А у тебя есть какой-нибудь личный кошмар?

– Ну да… Бабочки-мертвяницы. Знаешь, которые летают в сумерках – толстенные, мохнатые, как будто посыпаны серой мукой, а на крыльях пятнышки вроде черепа. В детстве я представлял себе, что они могут становиться громадными, и тогда у них появляются человеческие лица – словно такое лицо выглядывает из серого пыльного кокона, и это очень страшно. Ну, я же был маленький…

На середине Дирвен спохватился и засомневался, стоит ли сообщать о своем страхе ведьме, с которой знаком без году восьмица, однако договорил до конца. Может, и зря, но сказанного, как известно, не воротишь.

Перевязав сбившийся платок, Энга достала из котомки зеркальце и склянку, смазала себе лицо чем-то белым, похожим на кондитерский крем, особенно тщательно втирая это зелье в щеки, в подбородок и над верхней губой.

– А это что?

– Для красоты, чтобы кожа не обветрилась. Сама приготовила, по старинному рецепту, который откопала в библиотеке. Не хочешь попробовать?

– Мне-то зачем?

– Быстрее пройдет синяк, которым я тебя в «Трех шишках» оделила.

Он все же решился на эксперимент. Ведьма предупредила:

– Главное, веки не задевай, и брови тоже.

– А что тогда будет?

– Для бровей – ничего хорошего.

Это его насторожило. Но сама-то она этим снадобьем мажется… Вдобавок у него есть «Победитель ядов», защищающий от отравы во всяком виде.

Только успели позавтракать, появились пласохи. Без них блуждали бы наугад среди могучих сосен, лиственных зарослей и медленно тающего тумана. У посланниц Ктармы таких провожатых не было, и отрыв постепенно сокращался. Вдобавок Энга выяснила у «сестриц», что можно срезать путь – напрямик мимо Каменного Лиса, тогда будут шансы выйти ужасательницам наперерез. Глаза у нее так и вспыхнули: услышав вчера о Лисе, она вбила себе в голову, что должна на него посмотреть.

Другая новость не обрадовала: если верить пернатым плакальщицам, ущелья, который находятся к востоку от Мышиной горы, не такие уж и глубокие. «Ведьмина мясорубка» разнесет ближайшие скалы в каменную щебенку, и успеют ли Дирвен с Энгой отбежать достаточно далеко, после того как спихнут ужасательницу вниз, – это под большим вопросом.

«Сделаю это один, – решил Дирвен. – Я перехватчик, а она просто мне помогает. Перед этим отдам ей «Победитель ядов», как договорились. Неправильно же будет, если я заставлю ее наравне со мной рисковать… Да меня амулеты более-менее защитят, особенно если в нужный момент выставить «Каменный молот» – удар погасит удар, и меня эта дрянь не достанет. А ей скажу, чтобы смотрела издали».

Ощущение собственного благородства наполнило душу приятным теплом, Дирвен грустно и горделиво улыбался на бегу, пока его не хлестнуло по физиономии веткой. Он и вправду собирался так поступить, сознавая, что придется рискнуть, но в то же время не мог не думать о том, какое впечатление это произведет на Энгу, на учителя Орвехта, на Хеледику (ей потом обязательно кто-нибудь об этом расскажет), на одноклассников, которым в ближайшее время настоящие боевые задания не светят… В особенности на Энгу.

Перешли по камням ручей, и дальше началось царство скал, облепленных понизу кустарником. Кое-где наверху одиноко торчали сосны – низкорослые, с потрепанными жидковатыми кронами, непохожие на своих величавых лесных сородичей.

Полный невыносимой тоски вой, оглушительный, словно воют за ближайшим поворотом. Тебя словно пронизывает насквозь, и каждая жилка в твоем теле отзывается такой же тоскливой дрожью.

– Он здесь!.. Он вон там!.. – наперебой затараторили пласохи, когда эта жуть затихла. – Идите мимо него, и встретимся дальше! Мы там не полетим, мы не хотим!..

– Идем! – блеснула глазами Энга, слегка побледневшая, но заинтересованная.

Теснина выглядела мрачно: скальные стены, россыпь камней, нигде ни кустика, ни травинки – возможно, растительность здесь попросту увядала, не выдерживая завываний плененного демона.

Существо величиной с лошадь высовывалось из скалы до половины: часть туловища, узкая лисья морда, передние лапы. Грифельно-серая шерсть свалялась, как у больного животного, в глазах тлели безнадежные багровые огоньки.

На каменистой земле перед пленником валялись обглоданные кости. В теснине стоял густой смрад: пахло хворающим зверем, остатками гнилого мяса, тюрьмой, из которой нет выхода.

– Один испугался, другой сочувствует, – проворчал Каменный Лис, поглядев на остановившихся в нерешительности людей.

– Чтобы тебя убить, надо разрушить эту скалу? – осведомилась Энга таким тоном, словно ей все нипочем.

– Ту ее часть, где я нахожусь. Тогда я получу свободу, а тот, кто меня убьет, займет мое место. Смолчать об этом я не могу, таково Условие.

– Допустим, некто подошлет к тебе убийцу – кто займет твое место, наниматель или исполнитель?

– Тот, кто разобьет скалу. На это уйдет не один месяц, и за это время ему кто-нибудь да расскажет, хотя бы я сам, – понуро произнес демон.

– Ты недооцениваешь человеческую изобретательность. Твоя, прошу прощения, задняя часть такого же размера, как передняя, или побольше?

– Такого же.

– До свидания. Может, еще свидимся.

Когда выбрались туда, где их поджидали рассевшиеся по уступам пласохи, Энга как ни в чем не бывало спросила:

– Сестрицы, откуда у него там куча костей?

– Лесной народ его кормит, чтобы он замолчал… Да, да, кто чем может, подкармливает, а взамен просим: сделай милость, помолчи хоть немного, тогда еще принесем. Никакой мочи нет его слушать!

– А куда ж оно потом девается, если его задняя часть замурована? – брякнул Дирвен.

Энга пренебрежительно фыркнула, словно он отпустил неподобающее замечание в приличном обществе, а пернатые плакальщицы принялись возбужденно и заинтересованно обсуждать этот вопрос и в конце концов сошлись на мнении, что съеденное исчезает магическим путем прямо из желудка.

– Пока мы еще не нагнали их, поделись планом, как собираешься действовать, – потребовала ведьма, когда остановились для коротенькой полуденной трапезы.

– Думаю подобраться к ним завтра перед рассветом, еще в потемках, и сыграть на «Паучьей флейте». Обе уснут, тогда у одной можно будет уничтожить «мясорубку» с помощью «Болотной патоки», а вторую понесем до скальных впадин за Мышиной горой, начнет просыпаться – снова придется играть на флейте.

Его союзница хмыкнула:

– Умопомрачительная нас ждет прогулка. Не забыл еще, что первую, с разряженной «мясорубкой», мы должны отдать пласохам?

– Я помню.

Дирвену было немного не по себе, негоже так делать, но раз уж они с убитым проводником так обошлись, ктармийская гадина тем более ничего лучшего не заслуживает.

– Напомни, насколько мощные у них бомбы, то есть «мясорубки»?

– Мне сказали, каждая разнесет в городе целый квартал. Когда дотащим и сбросим, надо будет со всех ног оттуда бежать, но ты подождешь на расстоянии, чтобы тебя не задело, я один ее сброшу.

– Ладно, там посмотрим.

Весь остаток дня его не отпускало напряжение: до развязки осталось всего ничего, главное, чтобы ужасательницы опять не ушли. Он и ночью глаз не сомкнул. Костер жечь не стали – вдруг заметят. Грелись, устроившись в обнимку, не произнося ни слова. Энга дремала, время от времени просыпаясь, а Дирвен, замерзший и настороженный, прислушивался к ночным звукам, снова и снова прокручивая в уме последовательность тех действий, которые ему предстоит совершить завтра.

Едва небо чуть посветлело, он растормошил союзницу – пора, и они крадучись подобрались к чужой стоянке, находившейся за кущами рододендрона, усыпанного чешуйчатыми цветочными почками.

Женщины уже проснулись и шевелились в тумане, словно две медведицы. Одна что-то негромко сказала другой. Сделав спутнице знак остановиться, Дирвен отдал приказ «Флейте».

На Энгу неслышная мелодия тоже подействовала. Она уселась на землю, силясь держать открытыми слипающиеся глаза. Сильна все-таки, большинство магов от этого засыпает. Но как же они пойдут к ущелью, она в таком состоянии не сможет идти быстро… Впрочем, Дирвену с ношей на плече тоже придется нелегко.

«Значит, еле потащимся, и хорошо, если к завтрашнему вечеру доберемся!»

Ужасательницы замерли на земле двумя темными пятнами. Дирвен бросился к ним, на ходу вытаскивая из потайного кармана за пазухой «Болотную патоку». Просигналила «Джалюнса»: в этот раз никакой ошибки.

Присев возле той, что была ближе, он положил темный брусок ей на лоб, медленным шепотом сосчитал до трех, потом на то место, где должна находиться ямка меж ключиц, снова сосчитал, на грудь, на пупок, на низ живота. Мандраж напал хуже, чем в школе на экзамене: вдруг не сработает? Вопреки опасениям, брусок постепенно менял цвет и после пятого раза стал похож на кусок прозрачного стекла, снаружи гладкий, внутри сплошь растрескавшийся. Получилось! Полдела сделано: одна из «ведьминых мясорубок» уничтожена.

– Нужно дождаться пласох, – напомнила Энга, с любопытством наблюдавшая за его действиями. – Я возьму ее и отойду подальше, чтоб меня твоя музыка не убаюкала, а ты держи эту кралю в бессознательном состоянии. Если что, зови.

Тетке было за сорок. Лицо из тех, что называют «незапоминающимися»: округлое, с мягким пористым носом, лучиками морщин возле глаз и пухловатыми щеками – такие лица бывают у крестьянок, у молочниц, у нянь, у рыночных торговок, да у кого угодно. Дирвен невольно задался вопросом, что заставило ее стать убийцей? Другое дело, если б она задумала прикончить кого-то из мести, или из-за наследства, или ради грабежа, как давешние разбойники, – это все понятные преступления, но погубить массу людей, которые в роковой момент окажутся рядом, ни за что ни про что, просто так… Это у него в голове не укладывалось. Когда ведьма взвалила спящую на плечо и пошла прочь, огибая рододендрон, он не ощутил никакого протеста касательно предстоящего жертвоприношения. Да, это не по-человечески – но то, что творит Ктарма, тоже не по-человечески, одно другого стоит.

Вторая выглядела ровесницей Энги. Лицо довольно красивое, темные брови, гладкая смугловатая кожа. Похожа на сурийку, но, скорее, полукровка. Через некоторое время ее ресницы дрогнули, приоткрывшиеся глаза оказались не карими, а темно-серыми – и впрямь девица смешанных кровей. Дирвен вновь отдал команду «Паучьей флейте», и ужасательница смежила веки.

Когда рассвело, явились за обещанной платой пласохи. Из-за кустов доносился их довольный гомон и хлопанье птичьих крыльев, потом вернулась Энга.

– Пошли. Понесешь ее сам, я от твоей музыки буду никакая.

– Так и собирался, – огрызнулся Дирвен.

Тащить на плече девушку – это оказалось вовсе не так запросто, как пишут в книжках. Ужасательница была тяжелее хрупкой Хеледики, которую он порой носил на руках, и стоило возблагодарить богов за то, что она не столь рослая, как Энга. Дирвену приходилось на тренировках таскать таким же манером одноклассников, но не по нескольку часов кряду. В придачу надо было смотреть под ноги, чтобы не запнуться о выпирающий из земли древесный корень, и следить за состоянием пленницы, чтобы та не успела запустить свою «мясорубку». Хорошо еще, что «Дорожный помощник» запомнил пройденный путь и не было риска заблудиться.

Они возвращались обратно по своим следам, а потом, возле скал, нужно будет повернуть к Мышиной горе – ее видно издали, вздымается на востоке синеватым горбом. Девица тяжелая, как куль со свеклой, плечо под ее весом протестующее ноет, и пот заливает глаза – зато не холодно, в то время как у сердитой и сонной Энги зуб на зуб не попадает.

Время близилось к полудню, когда у Дирвена начались настоящие проблемы: «Паучья флейта» постепенно теряла силу. Ужасательница всю дорогу пребывала в беспамятстве, но Ктарма снабдила ее чем-то таким, что вступило в борьбу с вражеским амулетом и исподволь одерживало верх. Возможно, это было нечто вроде «Болотной патоки», действующее по тому же принципу – маги Ложи потом разберутся, при условии, что Дирвен сможет им об этом рассказать.

– Энга, дело дрянь, – произнес он убитым хриплым голосом, свалив девицу на землю. – Она у меня «Флейту» высасывает. Когда очнется, шарахнет своей «мясорубкой». Давай свяжем ее покрепче, а потом поскорее смоемся. Привяжем к дереву, надеюсь, никакой дурак ее здесь не найдет… Я не знаю, что еще можно сделать!

– А я знаю. – Ведьма уселась, где стояла, она тоже вконец измоталась. – Чары сцепки. Тогда ты сможешь контролировать ее без амулета. Но я это сделаю, только если ты уверен, что справишься. Видишь ли, сцепка – это не безусловное подчинение, а противоборство: побеждает тот, чья воля окажется сильнее. Подумай, пока есть немного времени. Насчет себя я бы не сомневалась, но это не те чары, которые можно навести на себя.

– А ты когда-нибудь уже наводила такие чары? Ментальная магия – это ведь из самых сложных!

Он тоже опустился на траву, и, хотя ситуация была хуже некуда, его тело наслаждалось отдыхом, в то время как мысли метались в поисках выхода, словно крысы в клетке. Согласиться на то, чтобы над тобой экспериментировала начинающая ведьма? Энга, спору нет, сильная и способная, но ведь она ненамного старше Дирвена и настоящей магичкой еще не стала: так заколдует, что потом всей Ложе в полном составе не расхлебать.

– Не бойся, чары временные, даже снимать не понадобится – через три-четыре часа рассеются сами собой, поэтому время от времени нам придется их подновлять. Я уже практиковалась, в Паяне мы с приятелями так развлекались.

– В школе магов?

– Нет, в нашей компании, я там была единственной волшебницей. Если б об этом узнали в школе, поднялась бы беспримерная буча… Но плохо с этих чар никому не стало, и ребята потом делились впечатлениями – это похоже на противоборство, только не физическое, а воля против воли. Если уверен в своих силах, давай поторопимся.

– Давай, – решил Дирвен. – Наводи.

– Тогда ложись рядом с этой ктармийской куклой и обними ее.

Он подчинился. Через некоторое время его начало неодолимо клонить в сон.

– Готово! – Энга встряхнула его за плечо. – Теперь вставай и пошли.

– Я с твоего колдовства сейчас усну…

– Молодец, хорошее начало, – в голосе ведьмы появились саркастические нотки. – Сразу капитулировал. Ты засыпаешь, потому что она спит – ты уже ей подчинился.

– И вовсе нет!

Всей душой протестуя, Дирвен неуклюже поднялся сначала на четвереньки, потом на ноги. Отпустило.

Энга тем временем связала ужасательнице руки.

– Когда очнется, пусть идет сама. Я заставлю. А ты сосредоточься на том, чтобы не позволить ей пустить в ход «ведьмину мясорубку», твоя воля должна пересилить.

Вначале нужно было всего-навсего не поддаваться сонному оцепенению, по-прежнему изнывая под тяжестью ноши. К этому он притерпелся. Хуже стало потом, когда пленница пришла в себя.

Ее звали Флаварья. Красивое старинное имя, довольно редкое. Сразу всплывает в памяти балет «Русалочий лес» и нашумевший авантюрно-философский роман «В поисках прекрасной Флаварьи», учитель Орвехт настоятельно советовал Дирвену прочитать его – «может, умных мыслей наберешься».

Существо, которое Дирвен, стиснув зубы, тащил к восточным ущельям Разлучных гор, не имело ничего общего с романтическими девушками из балета и книги. Душа ужасательницы напоминала ему кухонную тряпку, которой смахивают со стола крошки: для нее такие крошки – все люди, кроме адептов Ктармы, они не нужны, и место им в помойном ведре. Она к ним даже ненависти не испытывала, была только праведная брезгливость, непоколебимое, почти восторженное ощущение своей правоты и желание совершить хороший поступок, уничтожив тех, кто не нужен. Пусть всех за раз не получится, но хотя бы какую-то часть: ей сказали, что от ее «мясорубки» умрет несколько сот человек, таким образом Флаварья выполнит свой долг перед Ктармой и богами. Она хорошая и чистая, а те, кого она должна убить, плохие и грязные, поэтому боги ее похвалят, вознаградят по заслугам… После смерти она будет жить в дивном небесном дворце, и все ее желания будут тотчас исполняться.

Она теперь шла сама – вернее, Энга волокла ее силком, ухватив за капюшон крестьянской куртейки, – и Дирвену оставалось только мысленно с ней бороться, не давая запустить «ведьмину мясорубку». Флаварья понимала, что попалась, и убить несколько сотен человек ей больше не светит, но хотя бы вот этих двоих грязных, вставших поперек дороги! А Дирвен снова и снова вспоминал тех, кого видел на площади Полосатой Совы за мгновение до того, как они по воле такой же малахольной убийцы превратились в кровавое месиво. Цветочницу с нарциссами и ухлестывающего за ней сурийца в залихватском, хотя и грязноватом, тюрбане, тощего монашка, у которого порвался ремешок на сандалии, маленьких смуглых попрошаек, парочку влюбленных, компанию веселых студентов… Или начинал думать о людях, которых знал: учитель Орвехт, матушка Сименда, Хеледика, хоть она и обманщица, школьные наставники и одноклассники – пусть они живут дальше, пусть с ними никогда не случится такого, как с теми прохожими на площади с изваянием совы на каменной тумбе. И сам он тоже хочет жить, и еще ему хочется, чтобы Энга осталась жива.

Ради того чтобы жизнь продолжалась, он выдержит этот беспощадный тупой напор, идущий со стороны Флаварьи. Несмотря на свою девичью привлекательность, она похожа на заскорузлую старую тряпку, сметающую со стола сор, и каждая соринка – чье-то существование в этом мире. Дирвен ей не уступит, кровь из носу, не уступит… У него и впрямь пошла носом кровь, но он лишь утерся рукавом, не отвлекаясь от поединка.

– Держись, – подбодрила союзница. – Недалеко осталось.

– Так вон же сколько топать, – сдавленно прохрипел Дирвен, махнув рукой туда, где куталась в синеватую дымку верхушка Мышиной.

– Все не так плохо, как тебе кажется. Мы сейчас идем не к Мышиной горе, а лисичку из беды выручать.

– Какую лисичку?! – оторопев, он едва не споткнулся.

– Здрасьте – какую… Ты, главное, от своего дела не отрывайся.

У Энги что – ум за разум зашел?.. Но отвлекаться и правда нельзя: чудовищных размеров тряпка, благоухающая закисшими кухонными помоями, только и ждет, чтобы он дал слабину, – тогда она начнет свое неумолимое движение, сметая все, что попадется на пути. Сама она грязь и гадость, он ей не позволит! Это тяжелее чего угодно, что ему приходилось делать раньше, но он все равно выдержит. И не уступит… И не свалится…

Если бы Флаварья раздумала убивать людей, он бы не стал убивать ее. Отправил бы с помощью амулета мыслевесть магам Ложи, что ужасательница раскаялась и согласна сотрудничать. Уловив это, она попыталась заморочить ему голову, но чары сцепки не оставляли места для обмана: обе стороны друг перед другом как на ладони. Жаль, что девчонка не хочет взглянуть на вещи иначе… Она и за это попыталась ухватиться, но Дирвен опять не поддался. Его готовили к тому, что ужасатели не только запугивают, но еще и стараются вызвать сочувствие: два мощных орудия, применяемых ради одной и той же цели. Благодаря наведенным Энгой чарам он видел ее внутреннюю суть – и не мог сочувствовать бессмысленной тупой силе, якобы «знающей, чего хотят боги». Никогда в жизни Дирвен не сталкивался ни с чем, настолько же угнетающим и отвратительным: это было хуже и овдейского суда, разлучившего его с мамой, и недоброй памяти исправительного приюта.

Близкий вой Каменного Лиса показался ему почти музыкой: хоть что-то из другой оперы.

Энга остановилась и, когда стенания демона смолкли, потребовала:

– Сыграй на «Флейте».

– Так рано же возобновлять твои чары…

– Делай, что я сказала. Так надо.

Силы в «Паучьей флейте» почти не осталось, но еще на раз ее хватило. Как хорошо-то без Флаварьи… Дирвен тоже зевнул, однако вовремя спохватился.

– Я схожу, поговорю с ним, – ведьма, тоже выглядевшая изрядно выжатой, мотнула головой в сторону теснины. – Надо обсудить кое-какие детали.

– Зачем? – заморгал Дирвен.

– Затем, что сейчас мы лисичку освободим. Хватит бедное животное мучить.

– Это не животное, это демон!

– Значит, хватит мучить демона. А ты пока сиди и радуйся, дальше пойдем налегке.

Она скрылась за поворотом, а Дирвен уселся на камень рядом с уснувшей ужасательницей. Энга же знает: тот, кто убьет Каменного Лиса, займет его место… Но она и не будет его убивать, это сделает «ведьмина мясорубка» – точнее, носительница «ведьминой мясорубки», в тот самый момент, когда плененный демон ее загрызет. Дирвен собирался сбросить Флаварью в ущелье, а поменяться местами с Лисом он бы и врагу не пожелал. Провел ладонью по лицу, размазывая испарину и засохшую под носом кровь. После растянувшегося на несколько часов ментального поединка сил у него почти не осталось. Не хватит его на то, чтобы дойти до Мышиной горы. И пусть замысел Энги ему совсем не нравится, другого выхода нет.

Вскоре та вернулась.

– Я сейчас отнесу ее к Лису. Ты жди здесь и готовься – рванем отсюда бегом. Когда я досчитаю до семисот, падаем на землю. Лис тоже будет считать, чтобы дать нам время убежать, так мы с ним договорились. В общем, падай одновременно со мной, а потом прикрой руками голову и разинь рот пошире, иначе можешь оглохнуть. Не знаю, нужно это или нет в случае с «ведьминой мясорубкой», но лучше подстраховаться. Все понял?

– Да. Когда падать, меня предупредит амулет, который реагирует на «мясорубки» и другую дрянь такого рода. Энга, может, все-таки не надо? Обрекать человека на такое существование…

– А что ты предлагаешь? Плестись до Мышиной горы, рискуя, что ты обессилеешь раньше, чем мы дойдем, или что нам встретится какой-нибудь герой, который, не зная подробностей, решит заступиться за несчастную девушку? Да ты ведь в душе уже согласился со мной, просто хочешь выглядеть благородным, правда?

Одарив его презрительной ухмылкой, ведьма подхватила спящую Флаварью и направилась к повороту.

Дирвен поник и ссутулился, но, заслышав опять ее быстрые шаги, встрепенулся. Сейчас придется мчаться сломя голову. Как бы там ни было, ему хотелось остаться в живых.

Энга выскочила из-за скалы, на бегу махнула рукой. Он тоже сорвался с места, главное – не отставать от нее. Ее черная юбка длиной до щиколоток развевалась, как пиратский парус. Под ногами хрустели мелкие камешки, потом пошла трава с блекло-рыжими хвоинками. Ведьма ничком бросилась на землю. Дирвен, на миг замешкавшись, упал рядом с ней, сцепил руки на затылке, открыл рот, как было велено. Пахло холодной землей, травой, лежалой сосновой хвоей, и ничего не менялось, было тихо, потому что ничего не получилось, сколько же им еще так валяться…

Плечо пронзила короткая вибрирующая боль – амулет просигналил об опасности, а потом мир содрогнулся. Их подбросило, после чего Дирвен больно ткнулся носом в землю. Позади загрохотало, заскрипело, застучало, на спину ему что-то посыпалось. Когда все затихло, Энга первая рывком перевернулась и завороженно уставилась на небо. Дирвен выплюнул хвоинку, которую чуть не проглотил, и тоже сел.

– Смотри, какая красота… – прошептала его спутница, не сводя глаз с пасмурных облаков.

Он запрокинул голову. Наверху были не только облака: там ошалело кружила, словно в сумасшедшем танце, призрачная серебристая лисица.

– Разве он каменный? – улыбнулась ведьма. – Он же серебряный!

Призрак Лиса, наконец-то убитого, то ли ушел в Хиалу, то ли унесся заново знакомиться с миром, вильнув на прощание туманным хвостом. Дирвен огляделся: скалы определенно выглядели не так, как полчаса назад, рельеф разительно изменился. Вместо нескольких сосен остались огрызки, по всей округе разлетелись хвойные ветки и сверкающие желтизной куски древесины. Откуда-то взялись россыпи битого камня, которых раньше не было.

Энга встала, отряхивая с жакетки и юбки налипшую прошлогоднюю хвою.

– Я схожу посмотрю, что там теперь.

Ага, хорошо. Он пока отдохнет и проверит амулеты. «Паучья флейта» больше ни на что не годится, зато «Ментальному почтальону» ничего не сделалось. Надо отправить дежурному магу донесение, что обе «мясорубки» уничтожены.

Когда ведьма вернулась, ее глаза блестели из-под растрепанной ветром челки загадочно, с нехорошим затаенным обещанием.

– Дирвен, идем! Ты обязательно должен это увидеть.

Если она об осмотре места происшествия, так он и впрямь должен, чтобы потом написать отчет для архивов Ложи. Пошел за ней, глядя под ноги, чтобы не запнуться о камень или о смолистый кусок развороченного соснового ствола. Проход меж скал стал заметно шире – почтовая карета проедет. Ага, если убрать с дороги все эти валуны и обломки… Теснина больше не заслуживала такого названия: довольно-таки обширный участок пространства, окруженный иззубренными щербатыми стенами, а в дальнем конце как будто стоит изваяние… У Дирвена чуть ноги не подкосились, когда он понял, что это. Или, вернее, кто.

Флаварья напоминала каменный барельеф. Ее кожа стала такой же грифельно-серой, как шерсть Лиса, когда тот был вмурован в скалу. Это было все, что Дирвену удалось разглядеть на расстоянии, никакая сила не заставила бы его подойти к ней поближе.

– Помнишь, ты рассказывал про бабочек-мертвяниц из своего кошмара? – вкрадчиво напомнила Энга. – Про человеческие лица, выглядывающие из пыльно-серых коконов… Точь-в-точь как она, правда же?

Отвернувшись, амулетчик Ложи молча направился в ту сторону, где раньше находился второй выход из бывшей теснины. Похоже, он и сейчас там есть – частично заваленный, однако выбраться можно.

Без Энги он бы или упустил ужасательниц, или погиб, надо сказать ей спасибо, но какая же она все-таки мерзавка… Зато честная девушка, не то что Хеледика, это извиняет ее недостатки.

Из вылазки на проклятую землю вернулись без потерь. Уже хорошо. И удалось упокоить трех превратившихся в нежить сойгрунов. Тоже недурно. Скажи кто-нибудь Суно Орвехту пару лет назад, что он будет гордиться такими достижениями… Но сейчас не до иронии, это и впрямь достижение – если иметь в виду, что такое Мезра.

Лагерь магов Светлейшей Ложи смахивал в потемках на развеселый табор: озаренные разноцветными волшебными фонарями шатры, крытые парусиной фургоны, лошади, собаки, костры, еще и звуки скрипки. Кутаясь в подбитый беличьим мехом плащ, Суно прохаживался в ожидании ужина, который готовили повара-амулетчики – единственное, что скрашивает здешние ужасы и проблемы, это отменная кухня, – когда пришла мыслевесть из Аленды от коллеги Шеро.

Добрые новости. Дирвен успешно выполнил свое первое задание и прислал донесение: обе «ведьмины мясорубки» уничтожены, сам жив-здоров. Одна из ужасательниц убита, вторая «не сможет покинуть то место, где сейчас находится, подробности будут изложены позже в докладе». Гляди-ка, научился канцеляриту, паршивец… Его возвращение в Аленду на непродолжительное время откладывается: он-де сначала должен сопроводить некую порядочную девицу, поскольку связал себя обещанием в интересах дела. Бывает, что магам и амулетчикам Ложи приходится пользоваться помощью случайных союзников и после так или иначе с ними расплачиваться, обычная практика. Дирвен вдвойне молодец, что сумел столковаться с кем надо, несмотря на свой ершистый характер. Честно говоря, Орвехт опасался, что он со своей задачей не справится, а то и сам не уцелеет. Лишь теперь от сердца отлегло.

Интересно, что у него там за «порядочная девица»?

Хеледика в последние дни перед отъездом мага в Мезру ходила замкнутая и задумчивая. Готовилась к экзаменам, много читала, помогала матушке Сименде, но видно было, что ее мысли витают где-то в стороне.

– О Дирвене думаешь? Послушай совета мудрого старого дядюшки, выкинь безмозглого паршивца из головы.

– Уже выкинула, – девушка невесело улыбнулась. – Я думаю о другом: что мне делать дальше?

– Жить, как ни банально это звучит.

– Вот-вот, я и пытаюсь понять, как мне дальше жить, чем заниматься, – она опустила длинные загнутые ресницы золотисто-пепельного оттенка, но потом опять прямо посмотрела на Орвехта. – Я пока не знаю, какой должна быть моя жизнь и что мне нужно.

– Встретишь кого-нибудь, я надеюсь, – вздохнул маг, подумав, что Дирвен заслуживает хорошей порки.

– Этого мне сейчас не надо, и замуж я не собираюсь. Вы же не будете выдавать меня замуж?

– Нет, конечно, если только ты сама этого не захочешь.

Это заверение как будто успокоило Хеледику, но, судя по ее виду, она не оставила своих размышлений о смысле жизни.

«Госпожа Развилок, пошли ей кого-нибудь, кто сумеет развеять ее хандру, не оделив ее новыми печалями!» – взмолился Суно, направляясь на звук колокола к полевой кухне.

Обратно пошли в обход Лысой Прорвы: спешить сломя голову больше некуда, а в лесу, хоть там и водится волшебный народец, они будут в большей безопасности, чем посреди этой аномалии, как выразилась Энга, использовав словечко из своего родного языка.

Дирвен по дороге расспрашивал ее об Артамириде. Оказывается, магия там редкость, зато повсюду паровые машины вроде тех, что стоят на некоторых фабриках. Эти чудовищные штуковины приводят в движение поезда, корабли и кареты, причем иногда взрываются, если котел вдруг перегреется. Дома из-за этого сплошь покрыты копотью, они там высоченные – по двадцать-тридцать этажей. Люди красят волосы во все мыслимые цвета, по улицам летают крылатые собаки и кошки, а плоды, похожие на картофель, растут на деревьях, как яблоки. И еще у них капуста величиной с кресло, поэтому в Артамириде не голодают. Он с жадностью слушал правдивые рассказы о чужом мире, задавая кучу вопросов – когда-то еще так повезет!

Хотелось выяснить, есть ли у нее кто-нибудь, но заговорить на эту тему Дирвен не решался. И вдобавок не мог разобраться, нравится ему Энга или нет. Вроде бы и то и другое сразу, однако притяжение было сильнее отталкивания.

«Победитель ядов» он ей по-честному отдал, предупредив, что амулет, возможно, долго не протянет, поскольку мог пострадать от ктармийской магии.

– Не имеет значения, – отозвалась ведьма, с удовлетворенной усмешкой разглядывая стеклянную подвеску с темно-синим шариком внутри. – Мне понадобится только его начинка, чтобы приготовить лекарство, она потерять свои свойства не могла.

– А лекарство для кого?

– Для моей подружки, которая осталась в Артамириде. Я ему покажу…

– Кому покажешь?

– Да так, одному человеку. Ладно, забудь.

Судя по хищному прищуру Энги, человек этот немало крови ей попортил.

Сердце у Дирвена екнуло от ревности: а ну, как между ними что-то было? Не в постели, ведь она девственница, а просто в смысле романтических отношений?

Ее шлайка после всех передряг пришла в негодность: судя по всему, обруч сломался в нескольких местах, и теперь многострадальный подъюбник сидел на своей хозяйке криво, словно у той одно бедро больше другого. Рациональное предложение снять этот несуразный предмет туалета и выкинуть в кусты Энгу возмутило: значит, Дирвену хочется, чтобы она ходила без шлайки, словно какая-нибудь уличная девка? Это же верх неприличия, в Артамириде все носят шлайки. Он, кажется, непонятно за кого ее принимает!

Обидевшись, она с полчаса молчала, а Дирвен время от времени косился на нее, не смея заговорить, и про себя недоумевал: чего здесь такого, другое дело, если б ей предложили разгуливать без юбки… Но у всех народов свои обычаи и представления о пристойном, с этим надо считаться. Чудной, должно быть, мир эта Артамирида.

Когда она сменила гнев на милость, он задал вопрос, давно вертевшийся на языке: зачем ей понадобилось ему помогать, только ради «Победителя ядов» и перехода через границу – или было что-то еще?

– Я работала за плату, почему нет? Плюс азарт… Мне нравятся рискованные игры, это как бокал хорошего вина или плитка шоколада. Люблю выигрывать. Ты ведь тоже любишь выигрывать? Вдобавок мы отпустили на свободу Каменного Лиса, приятно иногда сделать доброе дело.

Дирвен не понял, иронизирует она или говорит всерьез, а подумав о Лисе, вслед за тем подумал еще и о Флаварье, занявшей его место.

– Знаешь, мне все-таки жаль ее, – признался он хмуро. – Ну, эту девушку из Ктармы. Ей всего девятнадцать лет.

– А мне не жаль, – с вызовом усмехнулась Энга. – Мне тоже девятнадцать, и если б она преуспела со своей чертовой «мясорубкой», мне бы никогда не исполнилось двадцать.

«Ага, теперь я знаю, сколько тебе, – переключился на другое Дирвен. – На два года старше меня, вовсе не такая великая разница».

Когда начало смеркаться, они принялись собирать сухие ветки для костра. Дирвен дважды натыкался на уродцев в мясистых бледных шляпках, которые притворялись грибами. Он вздрагивал от неожиданности, а те проворно отбегали, бормоча что-то невнятное и противно хихикая. Можно их не бояться, у него по-прежнему есть защитные амулеты в рабочем состоянии, и рядом ведьма-союзница, но все равно становилось не по себе. Как же эта мелкая погань называется? Кажется, грикурцы или что-то в этом роде. Они стараются загнать путника в чащобу, где недолго сгинуть, потому что питаются телесными соками и частицами плоти, попавшими в почву, для этого у них вырастают из ступней корешки, похожие на нити грибницы, которые они могут выпускать либо втягивать обратно. Пока Дирвен с Энгой преследовали ужасательниц, грикурцы на глаза не попадались: если кто-то целеустремленно идет своей дорогой, они то ли не надеются на поживу, то ли что-то еще их от такого человека отваживает. Он припомнил посвященный им параграф из учебника по волшебным существам и пересказал Энге, но оказалось, она в паянской школе магов тоже все это проходила.

По-прежнему было холодно, северный ветер покачивал верхушки сосен. Еды на переход в обрез хватит, а потом можно будет или купить что-нибудь съестное у старой травницы, или сходить за провиантом в «Три шишки». Отправиться вместе с Дирвеном на заставу Энга наотрез отказалась, хотя он пытался ее убедить, что ничего плохого со стороны Светлейшей Ложи ей не грозит – наоборот, поблагодарят за помощь, а может, еще и предложат продолжить учебу в Аленде, в Магической Академии. Так и не уломал. Ладно, с помощью «Дорожного помощника» он переведет их с Нальвой через границу, а на ларвезийской земле они разойдутся в разные стороны.

И с чего она так уперлась? Можно подумать, Ложа выдаст молонской стороне лекарку под дланью Тавше и способную ведьму – ага, разбежались! Самим такие нужны. Наверное, будь на его месте учитель Орвехт, он сумел бы Энгу уговорить, но все доводы Дирвена отскакивали, как мячик от стенки.

Умаявшись с ней спорить, он замолчал, уставился в темень, окружавшую со всех сторон небольшую поляну, озаренную оранжевым светом костра. Полезли в голову другие мысли: о лесном мужике, получившем арбалетный болт под лопатку, о разбойнике с перебитым носом и лиловатым шрамом наискосок, которому Дирвен пинком проломил висок, о Флаварье, превратившейся в живой барельеф. На душе было тягостно, хотя ругать его за них никто не станет: он должен был любой ценой выполнить задание – и выполнил, еще и похвалят, молодцом назовут…

– Ну, ты и молодец! – с изумлением и злостью протянула Энга. – Я-то рассчитывала выспаться…

– А что? – растерянно спросил Дирвен.

Перед этим он уткнулся лбом в колени, целиком погрузившись в свою печаль, и теперь заморгал, щурясь на пламя.

– Да ты сам посмотри, кто к нам пожаловал, – ведьма выглядела донельзя недовольной. – Твой же гость! Заметь, из моих ни один не явился – понимают, что ловить им здесь нечего.

Повернув голову, Дирвен подавился собственным воплем. Он не шарахнулся назад, прямиком в костер, лишь потому, что в первое мгновение обмер. А потом вспомнил о том, что у него же есть амулеты, спасающие от нежити, так что это к нему не подойдет, нипочем не подойдет…

Убитый им разбойник стоял на границе защитного круга. Распухшее лицо исклевано птицами, в глазницах какая-то мутная слизь. Руки свисают, как плети, потемневшие кисти раздулись и местами потрескались. Дирвен смотрел на этот ужас, не в силах отвести глаз, пока ему не влепили тяжелый подзатыльник, от которого лязгнули зубы.

– Думаешь, такие визитеры ко всем приходят? – зло прошипела ведьма. – Нет, мой милый, только к таким, как ты. Ведь ты же сам его позвал, и фонарик зажег, чтоб он не заплутал, и ковровую дорожку постелил, чтобы встретить упыря со всем респектом! Имей в виду, экзорцизмом я никогда не занималась, случая не было попрактиковаться.

– Он пришел, потому что я его убил.

– Нет, потому что ты о нем думал и вовсю его звал. Если б имела место закономерность, что покойники являются к своим убийцам, у вас в Сонхи давно бы уже наступил золотой век, и не было бы никакого разбоя. Упыри вроде него тащатся к тем, кто их ждет. Давай спросим?

Дирвен через свои амулеты уловил, что поднявшаяся на ноги Энга плетет какое-то заклинание – с ученической неспешностью, чтобы не сбиться и не допустить ошибки, – а потом она повелительным тоном потребовала:

– Назови свое имя!

– Варвесойм Куглет, – невнятно, с нутряными хрипами, отозвался разбойник.

Душной волной накатила вонь разложения.

– Сколько человек ты убил, пока занимался грабежами, Варвесойм Куглет?

– Двадцать четыре.

– Кто-нибудь из них приходил к тебе после смерти?

– Нет.

– Дирвен, слышал? Этому уроду было на них наплевать, угрызениями совести он не мучился, поэтому для его жертв дорожки к нему не было. А ты, Варвесойм Куглет, принципиальная личность… Когда сам убивал ради кучки монет, это были дела житейские, но когда несчастный мальчишка, спасая свою жизнь, убил тебя – это уже форменная несправедливость, надо качать права и донимать его претензиями с того света, верно?

– Да, – подтвердил разбойник, и впрямь придерживавшийся такого мнения: мертвецы врать неспособны.

– Прелесть, правда же? – обратилась ведьма к Дирвену, который встал рядом, несмотря на мелкую дрожь в коленях, и ответил ей угрюмым взглядом: вовсе он не «несчастный мальчишка»! – Я настолько восхищена, Варвесойм Куглет, что не стану тебя изгонять. Наоборот, позабочусь о том, чтобы ты нас не покинул, пока за тобой кое-кто не придет. – Она вновь плела непонятное заклятие, ее глаза под белесой челкой мстительно горели. – Дирвен, не пугайся, я сейчас призову демона.

– Какого демона? – он на шаг отступил.

– Кого-нибудь из младших помощников тех демонов загробного царства, которые состоят на службе у Акетиса и разбираются с грешниками, наворотившими злодеяний сверх меры. Я об этом читала в старинных книгах, и там же был описан ритуал призыва. Отдадим его им, заслужил.

– Не надо… Не приду больше… Отпустите…

Варвесойм Куглет задергался, но ему не удалось ни растаять в воздухе, ни сдвинуться с места. Распухшая мертвая плоть тряслась, как студень, из трещин на коже сочилась слизь, запах падали усилился.

– Энга, пусть он лучше убирается, – ослабевшим голосом попросил Дирвен. – Разве ты справишься с демоном? Я тоже кое-что читал, такие вещи делают коллективы магов по двадцать-тридцать человек, и обязательно с кормильцами, чтобы черпать силу из Накопителя…

Девушка прищурилась, на миг ее лицо так исказилось, словно сама она была разъяренной демоницей.

– Эти так называемые маги с их Накопителями… – начала она свирепым свистящим шепотом, заставив Дирвена попятиться, но тут же осеклась и глубоко вздохнула. – Я из Артамириды, и я посильнее ваших местных, так что управлюсь одна. И демон будет не какой попало, а при исполнении служебных обязанностей, это все равно что позвать полицейского, чтобы сдать ему пойманного преступника. Если трусишь, укройся с головой плащом и притворись спящим.

Дирвен не стал следовать ее совету. И он, и покойник с дрожью наблюдали, как самоуверенная ведьма чиркнула себе ножом по запястью, обмакнула палец в кровь, вывела на земле какой-то знак, одновременно что-то произнося напевным речитативом.

Сначала показалось, что ничего у нее не вышло. Вот и слава богам. Пусть этот Варвесойм Куглет убирается на все четыре стороны, в ближайшие несколько ночей он вряд ли снова объявится, потому что не захочет связываться с Энгой, а потом Дирвен встретится с магами Ложи, и те, если понадобится, проведут экзорцизм по всем правилам.

– Пусти… Уйду… – утробно прогудел мертвец, тоже понадеявшийся на лучшее.

Сверкнула, словно взблеск молнии, холодная вспышка. На том месте, где Энга нарисовала кровавый знак, появилось некое существо. Дирвен затруднился бы описать его в деталях, но оно было белое, как молоко, с вытянутой по-волчьи зубастой мордой и большими раскосыми глазами без зрачка и радужки – там клубилась сплошная тьма, и в ней плясали сумасшедшие снежинки. От шеи до пят его покрывали белоснежные ветвистые отростки, все они извивались, словно щупальца подводных тварей, которых Дирвен видел в аквариумах в резиденции Светлейшей Ложи. И похожего демона он тоже, кстати, видел! На картинке. В Большой Энциклопедии. Никакой это не «младший помощник», а один из десяти доверенных приближенных бога смерти Акетиса. Ой-ей, кого же Энга умудрилась вызвать…

Ведьма, должно быть, тоже видела тот рисунок в Энциклопедии и уже поняла, что дала маху. Низко поклонившись, она промолвила тоном благовоспитанной девицы:

– Прошу простить меня, господин, что дерзнула вас потревожить. Взываю к справедливости. Этот умерший – Варвесойм Куглет, бандит и душегуб, был убит при разбойном нападении и после смерти своих прежних замашек не оставил, явился досаждать живым. Будьте милостивы, заберите упыря в загробное царство.

– Забрать-то заберу, красотка. – Голос демона напоминал свист ветра в ветвях деревьев. – Но зачем же разводить столько церемоний между старыми приятелями? А то не помнишь, как мы с тобой гуляли?

– Не помню, господин, – тихо вымолвила Энга, и непонятно было, испугалась она или смутилась – во всяком случае, это заявление определенно выбило ее из равновесия.

– Жа-а-аль… – протянул подручный бога смерти, подмигнув и оскалив в ухмылке волчью пасть. – Славно мы с тобой, красотка, покуролесили… Как видишь, я с тех пор недурную карьеру сделал. Сколько за это время воды утекло, сколько цивилизаций появилось и исчезло, сколько случилось перемен… Никто из людей тебя не помнит, а то бы всполошились. Как тебе нравится нынешний бардак?

– Мне не с чем сравнивать, господин, так как я не помню бардака прежнего, – ответила она все тем же учтивым тоном.

– Не беда, – собеседник снова подмигнул ей с жутковатым оскалом. – Пойди да утопись, дело нехитрое.

Вот это Энгу проняло, но она все же сумела криво улыбнуться:

– Неужели вам хочется, господин, чтобы я стала русалкой?

– Да уж, русалка из тебя получится такая же обольстительная, как девица! – демон зашелся лающим смехом, словно это была невесть какая удачная острота, и исчез вместе с Варвесоймом Куглетом.

Ведьма как подкошенная уселась на землю, Дирвен плюхнулся рядом с ней – из солидарности и потому что ноги его больше не держали.

– И он тоже про утопление… – обреченно пробормотала девушка. – Мало того что мне снится по нескольку раз в месяц озеро с неподвижной черной водой, в котором меня топят, так еще и демон из свиты Акетиса откуда-то об этом знает! Бр-р, спасибо, поднял настроение.

– Демоны в наших снах чувствуют себя как дома, если только человек не ведет праведную жизнь, – поделился школьной премудростью Дирвен. – Энга, судя по тому, что он говорил, ты возвратница. Жила когда-то в Сонхи, потом ушла путешествовать по мирам, а теперь тебя притянуло обратно.

– Ну и что? – прищурилась ведьма. – А ты, к примеру, овдеец. Не хочешь вернуться на свою историческую родину?

Исподволь выспрашивать она умела, и Дирвен уже успел кое-что выложить ей о своей жизни.

– Да я же ничего… Просто ты не говорила раньше, что ты возвратница.

– Потому что я не собираюсь здесь оставаться. По-любому вернусь в Артамириду.

– Тебе там нравится больше?

– Никакого сравнения: на каждом шагу паровые машины и летающие собаки, в дома поступает самотеком горячая вода, и ни одна приличная девушка не выйдет из дому без шлайки. Цивилизация! Этот демон кое в чем однозначно прав.

– В чем?

– Насчет бардака.

Они молча сидели рядом и слушали, как трещат в костре смолистые сучья, потом Дирвен заметил:

– Судя по тому, что он говорил, вы с ним раньше были знакомы.

– Я об этом ничего не знаю и знать не желаю. Какие-то двусмысленные намеки, якобы мы с ним гуляли… Я девственница, а он со мной разговаривал так, словно я девица с богатым прошлым. Ты, может, и получил удовольствие, а мне было очень неприятно все это выслушивать.

– Нет, что ты, я никакого удовольствия не получил! – запротестовал Дирвен. – И он же сам сказал, что это было давно – в смысле, много рождений назад, и сколько воды с тех пор утекло. Ты, наверное, была древней волшебницей, вот интересно!

– Нет, – Энга оборвала его таким неприязненным тоном, что он на всякий случай от нее отодвинулся. – Я не из древних. Я ушла из Сонхи десять тысяч лет назад, не раньше.

– Погоди, но ведь он говорил, что за это время сделал карьеру, а в Энциклопедии написано, что эта сущность уже несколько сотен тысяч лет входит в число ближайших помощников Акетиса.

– Демоны, в отличие от волшебного народца, не обязаны всегда говорить правду. Давай все-таки выспимся? Больше гостей не предвидится, я надеюсь.

– А если… – он вспомнил о застреленном проводнике и перевел взгляд на темный лес с еле прорисованными в тумане сосновыми стволами.

– Твой второй не придет. Если б собирался, уже был бы здесь. В Хиале умершим открывается больше, чем при жизни. Наверное, он там узнал, кого повел через границу и чем это грозило, и решил не держать на тебя зла. В отличие от Варвесойма с его претензиями, – фыркнув, ведьма подбросила веток в костер и поплотнее закуталась в плащ. – Спокойной ночи. Можешь помолиться за них перед сном.

Дирвен так и сделал. Если за Варвесойма Куглета он мысленно прочитал молитву из чистого формализма, к большему душа не лежала, то за лесовика молился и Кадаху, и Акетису, и Тавше, и к нему самому обращался, горячо благодаря за прощение и желая добрых посмертных путей.

Проснулись они рано, погрелись у костра и зашагали дальше. Вначале Дирвен не мог уловить, что в окружающем мире переменилось – вокруг все те же вековые сосны, и рыхлое облачное небо, и ветер с севера, и в отдалении надрывно вопят пласохи, и синеют в тумане пограничные горы… Потом понял: Энга ведет себя иначе. Если раньше она командовала, язвила, злилась, то теперь искоса бросала на Дирвена из-под длинных темных ресниц чарующие взгляды, а от ее русалочьей улыбки ему становилось жарко и сладко. Аромат водяных лилий и мускуса окутывал ведьму, словно незримая вуаль: закрой глаза – и мерещится, что находишься в каком-то опасном запретном саду среди экзотических цветов.

Означает ли это, что Дирвен ей нравится?

– У тебя уже был кто-нибудь… ну, к кому ты серьезно относилась? – рискнул он задать вопрос.

Она задумалась, потом усмехнулась:

– Можно и так сказать. Один маг в нашем мире. Красивый. Он на меня странно реагировал, как будто все время ждал, что я в любую секунду могу превратиться невесть во что и сожрать кого-нибудь из окружающих. Не думай, между нами ничего не было, – она вздохнула так, словно сожалела о последнем обстоятельстве. – Он меня вдвое старше и много лет подряд нежно любит свою жену. Не удивлюсь, если окажется, что он ей ни разу не изменял.

– А у меня девушка была, – неожиданно для себя признался Дирвен. – Но она такая предательница оказалась, что я не хочу больше иметь с ней ничего общего.

– Расскажи.

И он рассказал о Хеледике. Энга внимательно слушала, тактично поддакивала и сочувствовала, наконец-то он смог отвести душу! Правда, ему показалось, что она выпытывает подробности о песчаной ведьме с каким-то не совсем понятным интересом: словно она из тех неприличных девиц, которые спят с другими девушками. Учитель Орвехт таких не осуждал и даже говорил, что в этом есть свое очарование, но учитель с его баронессами-волшебницами-цветочницами-актрисами-модистками знать не знает, что такое настоящая любовь, когда возлюбленная должна всецело принадлежать тебе и никому больше. Дирвен напрямую спросил, почему она задает такие вопросы, и Энга, смутившись, пробормотала:

– Я только хотела узнать: эта Хеледика намного красивей меня? Ты ведь, наверное, сейчас смотришь и сравниваешь…

Уф, ничего плохого нет в ее любопытстве. Песчаной ведьме она и впрямь уступает: если та хороша, как греза, само совершенство с кошачьими глазами и ниспадающими до пояса волосами лунного цвета, то Энгу, чересчур рослую, хотя и безупречно стройную, с резковатыми чертами лица, большим ртом и треугольным подбородком скорее можно назвать «своеобразно красивой».

– Ты мне нравишься больше, – заверил он покровительственным тоном. – Чего стоит красота, которая предлагает себя каждому встречному? Она отдалась кому попало, лишь бы не умереть, а ты не такая. Самые лучшие на свете девушки – это те, которые берегут свою честь. Ты тоже красивая, только иначе.

На следующий день они впервые поцеловались, и Дирвена снова начали мучить сомнения, потому что после этого он понял, что совсем не умеет целоваться. И Хеледика тоже не умеет. В отличие от Энги. Если она невинна, каким образом могла выучиться таким вещам?

– У нас в Артамириде об этом в книжках пишут, чтобы девушки были готовы к супружеской жизни, – объяснила она, скромно опустив ресницы. – Тебе правда понравилось?

Еще как! Но ревность не отступила. Вдруг и эта обманывает?

– А с тем магом, в которого была влюблена, ты не целовалась?

– Боги свидетели, ни разу. Где с ним целоваться, ему в глаза посмотришь – как будто на нож напорешься. Когда я вернусь в Артамириду, я с ним посчитаюсь. Швырну в эту прекрасную замороженную физиономию противоядие для его дочери и послушаю, что он тогда скажет. Или, может, и слушать не стану. Я этого человека смешаю с грязью.

– Так тебе для этого понадобился «Победитель ядов»? А кто отравил его дочь?

– Никто. Это у нее врожденное. У нас не умеют лечить отравленных магов.

Хоть чего-то в этой Артамириде не умеют, а то у них и экипажи с паровыми машинами летают по воздуху, и горячая вода идет в дома по трубам, и капусту выращивают величиной с кресло – послушать Энгу, так жизнь там по всем статьям лучше, чем в Сонхи.

Несмотря на закравшиеся в душу сомнения насчет ее целомудрия, Дирвена невыносимо к ней тянуло, а она не соглашалась ни на что, кроме сводящих с ума поцелуев, извращенно искусных и томительных.

– Ты сам сказал, что уважаешь только честных девушек, но ведь после того, как я тебе уступлю, я перестану быть девственницей и, значит, потеряю твое уважение, – рассудительно говорила Энга, в то время как ее подведенные угольным карандашом глаза мерцали из-под светлой челки дразняще и насмешливо. – Получается дилемма, которую нам никак не разрешить.

– Но ты же будешь не с кем-то, а со мной! – возражал Дирвен. – Есть же разница…

– Подскажи, в чем тут разница?

– Ну, большая разница… Я же тебе не кто-то другой…

На задворках рассудка мелькнула мысль, что учитель Орвехт, пожалуй, не похвалил бы его за такой невнятный контраргумент, но он был до того распален, что сразу об этом забыл.

Им оставалось всего ничего до лесной избушки, когда Энга сдалась:

– Хорошо… Ты мне нравишься, не буду больше мучить тебя и себя, но сначала ты должен кое-что пообещать.

– Все, что хочешь, пообещаю, – заверил Дирвен, ошалевший от желания.

– Тогда поклянись богами сонхийскими и великими псами, что никогда никому не расскажешь обо мне ничего лишнего, если только я сама не разрешу – что бы ты ни знал обо мне сейчас, что бы ни узнал обо мне в будущем. Маги Ложи потребуют с тебя отчета, от этого никуда не денешься. Можешь им сказать, что Энга Лифрогед – ведьма-путешественница из Артамириды – помогла тебе догнать и обезвредить посланниц Ктармы в обмен на амулет «Победитель ядов» и переход через границу. Насчет демона и всего того, что он обо мне наговорил, ты должен держать язык за зубами. Ни слова о том, что якобы я возвратница и древняя волшебница. То же самое касается чего угодно, что ты можешь узнать обо мне в дальнейшем. Если начнут настаивать на подробностях, объясни, что ты дал зарок помалкивать, так как это было третьим необходимым условием моей помощи.

Недолго думая, он произнес клятву – точь-в-точь как Энга потребовала. Подумаешь, хочет сохранить инкогнито, ничего страшного… Глаза ведьмы блеснули, словно у кошки, поймавшей мышь. Дирвена ее реакция немного насторожила: может, она только этого и добивалась?

– Что ж, теперь нет никаких препятствий для того, чтобы я тебе отдалась, – Энга озорно улыбнулась. – Но давай не здесь, а в тепле под крышей, а то ведь замерзнем.

До избушки дошли засветло. Нальве удалось выходить травницу, та понемногу поправлялась, а ее внук уже накупил по поручению лекарки провизии в дорогу. Все было хорошо, но желание Дирвена той ночью так и не осуществилось: в маленьком бревенчатом домике негде было уединиться, и в придачу Энга заявила, что хочет наконец-то выспаться в человеческих условиях.

– Мы с тобой оттянемся, когда перейдем границу, – подмигнула она Дирвену. – В первой же ларвезийской гостинице.

– Это вы о чем? – строго поинтересовалась Нальва, услышав их разговор.

Он смутился и покраснел, ведьма невинно улыбнулась. Лекарка нахмурилась. В течение некоторого времени две подруги играли в гляделки, потом Нальва сердито сказала:

– Не морочь ему голову, это бессовестно!

– Я и не морочу. Дирвен, не волнуйся, в гостинице получишь то самое, на что так долго и упорно напрашивался.

После этого обе ушли в уголок и начали перешептываться: как будто лекарка отчитывала и стыдила Энгу, а та в ответ ухмылялась.

Такие сцены и во время их путешествия через Разлучные горы не раз повторялись, и еще Нальва почему-то хмыкала, когда ее подруга рассказывала Дирвену об Артамириде. Зато в остальном все было тихо и мирно, лекарка под дланью Тавше, ведьма и амулетчик – не та компания, которую будет донимать волшебный народец.

Поздние заморозки все-таки ударили, на лесных прогалинах и на камнях белели островки снега. По-прежнему дул северный ветер, зуб на зуб не попадал, и в дороге было не до нежностей. Порой Дирвен начинал беспокоиться: он поклялся богами и великими псами, а Энга никакими клятвами себя не связывала, поэтому запросто может обмануть… Вдруг она передумает?

Выйдя на ларвезийской стороне на Предгорный тракт, они в сумерках добрались до постоялого двора «Яблочная дама». Нынешней осенью в этих краях не будет урожая яблок, неурочные холода все сгубили.

Сняли две комнаты на первом этаже, попросили хозяйку согреть воды в купальне. Энга говорила по-ларвезийски весьма неплохо, а Нальва едва могла связать два слова, но, почуяв, что в комнатах наверху есть кто-то больной, сразу же отправилась лечить.

Ведьма искупалась в бадье первая и велела Дирвену, как только он смоет дорожную грязь, не мешкая идти к себе в номер, она будет ждать его там. Хорошо бы им успеть, пока Нальва, которая против их счастья, возится с пациентом.

Не успели. Только начали целоваться, как в дверь постучали, и лекарка потребовала:

– А ну, открывайте! Дирвен, с тобой там все в порядке?!

– Да… – испуганно отозвался Дирвен.

– Иногда моя милая подружка бывает похожа на стерву, – с досадой прошептала ведьма.

Лампу она погасила, объяснив это своим девическим смущением, но на частом оконном переплете белел иней, и белки ее глаз синевато мерцали в темноте, добавляя свиданию таинственности.

– Открывайте, кому сказано! Иначе я дверь сломаю, она из фанеры, еле держится!

Хозяйка «Яблочной дамы» прибежала посмотреть, что за дебош, но, увидев, что шум подняла служительница Милосердной, решила не вмешиваться.

– Увы, лучше не доводить до скандала, – разочарованно вздохнула ведьма, поворачивая ключ.

– Дирвен, ты цел? – встревоженно осведомилась лекарка, с подозрением оглядывая встрепанную после объятий, но еще не успевшую избавиться от одежды парочку. Цела ли Энга, ее, по-видимому, не интересовало.

– И не стыдно тебе, святой женщине, отнимать у детей конфеты? – упрекнула ведьма.

– Кто здесь дети и что ты понимаешь под конфетами?!

– Конфеты были бы для каждого свои…

– Мы уже не дети, честное слово, – поддержал девушку сконфуженный Дирвен. – Пожалуйста, оставьте нас вдвоем.

– Да ты сам не понимаешь, с кем связался! Энга – совсем не то, чем она тебе кажется.

– Нальва… – прошипела ведьма предостерегающе.

– Почем ты знаешь, может, у нее ноги заросли козьей шерстью и хвост под юбкой? У них в Артамириде все такие.

– Нальва, и как же у тебя язык повернулся плести такие несусветные гадости! Можешь призвать в свидетели Тавше, что у меня есть хвост и шерсть на ногах?

Лекарка что-то невнятно пробормотала себе под нос, но клясться не стала, и Дирвен вздохнул с облегчением: значит, все же нет у его возлюбленной никакого хвоста.

– Надо было оставить тебя там, где я тебя нашла, когда ты валялась на берегу моря еле живая, как выброшенная штормом русалка. Я так бы и поступила, если б знала, что ты начнешь вытворять! Ты подумала о том, каково ему будет потом, после тебя?

– Нальва, пойдем, поговорим, – взяв ее за локоть, Энга обернулась через плечо и с сожалением улыбнулась из-за занавеси прямых белесых волос: – Подожди, я вернусь позже.

Дирвен сперва ждал в потемках, потом зажег лампу. Его терзало нетерпение напополам с беспокойством: вдруг у нее и вправду есть какой-то изъян, под одеждой незаметный, о котором она постеснялась ему сказать? Если это уродливое родимое пятно – ничего страшного, можно простить, но, не ровен час, что-нибудь похуже?..

Времени прошло изрядно, а ведьма все не возвращалась. Неужели она не может усыпить Нальву каким-нибудь заклинанием? Он-то думал, что она так и сделает… Наконец стало совсем невтерпеж, и Дирвен отправился на разведку.

В тускло освещенном коридоре чуть поскрипывали чистые половицы. И хозяева, и постояльцы давно легли спать.

Вот их комната. В щелках темно, голосов не слышно – неужели тоже обе уснули?

Из-под двери тянуло холодным сквозняком, как с улицы, это его насторожило, но амулеты молчали, не находя в окружающей обстановке ничего опасного.

Не заперто. Он распахнул дверь да так и примерз к порогу, обескураженно оглядывая пустую комнату.

Ни котомок, ни Энги с Нальвой. Оконная рама приоткрыта, на подоконник намело снега.

Уже понимая, что, если подойти к окну и выглянуть наружу, на белом покрове можно будет увидеть две цепочки следов, Дирвен, сглотнув застрявший в горле комок, прошептал:

– Энга, так тебя, что ли, здесь нет?

5. Лилейный омут

– Это ты виновата!

– Нет, ты виноват!

– Зинта, ты же настояла на том, чтобы мы на ночь глядя сбежали через окно, словно зложители-неплательщики! Я всего лишь уступил тебе, а теперь раскаиваюсь и по-собачьи мерзну.

– Вовсе мы не неплательщики, ты сказал, что продал хозяйке золотое колечко с гранатом, с вычетом разницы за прожитье. Мы оттуда ушли, заплатив по счету, как почтенные люди. Или ты этого не сделал?

– Сделал, не беспокойся, но почтенные люди в окно не лазают. Они по ночам спят и уходят из гостиницы через дверь. Дирвен, паршивец, уже третий сон, наверное, смотрит – вот кому сейчас хорошо, аж зависть разбирает.

Кутаясь в намокшие от сырого снега шерстяные плащи, они шагали по Предгорному тракту в сторону Чарсы, деревни с железнодорожной станцией – там можно будет сесть на поезд, а перед тем купить в лавке пристойную одежду для Эдмара.

Ночь вокруг превратилась в черно-белую круговерть. Если б не плывущий впереди магический шарик, озарявший небольшой кусочек дороги, давно бы уже убрели демоны знают куда и заплутали в потемках.

Вначале белые хлопья падали и таяли, как будто ныряя в блестящую аспидную слякоть. Потом перестали таять. Снег все валил и валил из брюха низко нависшей тучи, холмясь сугробами, налипая на плащи, развешивая в воздухе колышущиеся белесые занавеси. Ветер, примчавшийся с севера, из-за Разлучных гор, налетал порывами.

– На тебя сами боги прогневались – за то, что ты против Дирвена такую злую шутку задумал.

– Нет, Зинта, они прогневались на тебя, потому что ты пренебрегла их милостями и не захотела переночевать в тепле. Еще и некрасиво шантажировала меня тем, что в противном случае мы разойдемся в разные стороны. Поделом тебе. А Дирвен сам на это нарывался, ты же видела.

– Так ведь он принимал тебя за Энгу! Притворялся ты знатно, меня бы тоже обманул, если б я не знала, что ты не девица. И характер так изображал, что она казалась во всех отношениях всамделишной.

– С характером все просто: я постарался представить, какой личностью я мог бы стать, если б родился женщиной – это и есть Энга.

– Не помнишь, до Чарсы далеко?

– С десяток километров.

– А если по-нашему? – Зинта начала сердиться.

– Около восьми шабов. Два с половиной часа ходьбы. При хорошей погоде.

– Вот интересно, кому ты насчет своего мира бубенцы на уши вешал – Дирвену или мне?

– Тавше с тобой, конечно же, Дирвену. Энга Лифрогед прибыла из Артамириды, туда же и вернулась, к общей радости.

– Уж точно, что к радости. Бедный Дирвен…

– И правда бедный, так и не получил своего удовольствия. Видишь, тебе самой теперь его жалко. Может, вернемся?

– Стыда у тебя нет.

– Зинта, знаешь, почему ты помешала нашему счастью? Потому что ты одинокая и злая. От Улгера ушла, с тех пор ни с кем не спишь и другим не даешь, у тебя гормональное бешенство…

– Ах ты, стервец!

Зинта в сердцах пихнула его в сугроб – снега уже намело по колено. Эдмар потерял равновесие, но тут же вскочил и тоже ее толкнул.

– Вот тебе, зложительница!

– Сам зложитель! Найди себе девушку.

– Непременно найду. Я уже знаю, как ее зовут и как называется улица, на которой она живет.

– Кто?

– Девушка, которую я найду. И тебе тоже кого-нибудь найдем.

– А мне не надо, я и так не опасна для окружающих.

– Иди тогда в сугроб!

– Сам иди в сугроб!

Лучше уж азартно пихать друг друга в снег, чем трястись и ежиться от холода. Не сразу они заметили, что вой ветра усилился, и как будто в него вплелось протяжное рычание, а потом Зинта, оглянувшись, ахнула. Снегопад пошел на убыль, но в северной стороне посреди облачной темени мерцало, постепенно увеличиваясь в размерах, светлое пятно.

– Эдмар, смотри!

– Вроде бы на собаку похоже… Ага, летающая собака, совсем как в Артамириде, только без крыльев. Вот так наши бредни становятся явью…

– Ты что несешь?! Это же знаешь кто…

Огромный белоснежный пес опустился на дорогу в нескольких шагах от лекарки и Эдмара. В свете магического шарика его шерсть переливалась алмазными искрами, а в глазах как будто плыли сполохи северного сияния, о котором Зинта читала в книжках.

– Ты!.. – Из его пасти вырвался морозный пар, сверкнули клыки. – Когда свое барахло из моих владений заберешь?

– Добрых вам небесных путей, господин Дохрау, Повелитель Северного Ветра! – поклонившись, чинно промолвила Зинта. – Не бывали мы никогда в ваших краях, ни я, ни мой… моя… – она запнулась, не зная, как отрекомендовать Эдмара – спутником или спутницей, он же все еще в юбке и женском жакете, как «Энга Лифрогед».

– Этот бывал! – свирепо гавкнув, разрешил ее сомнения Великий Пес. – В прошлом рождении, перед тем как ушел из Сонхи. Натащил своего хлама, наворотил несусветного безобразия моржам на смех… Чего уставился? Северный полюс тебе не помойка!

– Я не возражаю, господин Дохрау, но я, к сожалению, ничего об этом не помню, – покладисто произнес Эдмар. – Как вы сами заметили, это было в каком-то там прошлом рождении. Если вы любезно подскажете, что за хлам я натащил в ваши владения, буду признателен.

– Дребедень ваша человеческая – золотая, серебряная, с драгоценными камнями, посудины, монеты, украшения разные. Оно мне нужно?! И еще пятеро злыдней, ни живых, ни мертвых, которых ты заколдовал и тоже всучил мне на хранение. Говорю же, развел помойку на Северном полюсе! Я бы давно уже все это скопом в океан выкинул, моржам на радость, да оно твоими заклятиями запечатано – с места не сдвинешь. А ты уже два года тут болтаешься и до сих пор не сподобился за своим добром явиться. Я тебе кто – сторожевая собака?! Забирай свое барахло по-хорошему! Завтра сможешь?

– Боюсь, что завтра не смогу. Как только появится возможность, так обязательно заберу, при условии, что вы меня ни с кем не перепутали.

– Как же, такого, как ты, с кем-то перепутаешь, морж тебя подери!

Северный Пес махнул громадным белым хвостом, и снежная волна сшибла с ног Зинту с Эдмаром, а когда они избавились от залепившего лица снега, на дороге перед ними уже никого не было. Эдмар был до того потрясен явлением Дохрау и состоявшимся разговором, что подал лекарке руку и помог выбраться из сугроба, забыв о недавней потасовке.

Ветер стих, с темного неба ничего больше не сыпалось. Кое-как отряхнувшись, они побрели дальше. Зинта с тревогой подумала о том, что, если железную дорогу завалило, завтра они из Чарсы не уедут, и не настиг бы их, на свою беду, влюбленный Дирвен… Но если Дохрау умчался обратно в полярные края, снег долго не пролежит, сейчас ведь не зима.

– Зинта, я, оказывается, богатый человек, – таким тоном, словно речь шла о найденном на дне кармана медяке, произнес Эдмар. – Но для того чтобы воспользоваться своим состоянием, мне сначала придется снарядить экспедицию на Северный полюс. Примешь участие?

– Ага, можешь занести меня в список под номером один. Должен же будет кто-нибудь лечить твою экспедицию от простуды.

Ноги по колено проваливались в рыхлый липкий снег, одежда отсырела. Вглядываясь в темень – не видно ли впереди огоньков Чарсы, – Зинта некстати вспомнила о том, как она позапрошлой весной мечтала о приключениях.

Орвехт получил приглашение на беседу с доглядчиками Светлейшей Инквизиции. Ничего из ряда вон выходящего. Общаться с ними ему приходилось не реже чем раз в полгода – как и любому из «ущербных магов», которые способны совершать непростые магические действия в одиночку, без поддержки коллег.

Как обычно, он постарался перевести беспокойство в досаду. Волноваться незачем. Его заслуги перед Ложей велики, он во всех отношениях лоялен… Хотя во всех ли? Когда похищенного из паянской школы юношу признали бесполезным и отправили в Накопитель, сей факт вызвал у него всплеск горькой злости: ни дать ни взять упыри, если называть вещи своими именами.

Но о том, что подавляющее большинство нынешних магов – упыри, ведают лишь посвященные. Нет, Суно не собирался никому об этом рассказывать, он пока из ума не выжил. Если все узнают о том, что представляют собой Накопители, положение дел к лучшему не изменится, а крамолы и разброда в обществе станет больше, что приведет, в свою очередь, к умножению запретов, притеснений и произвола. Это было личное мнение Суно Орвехта, на котором зиждилась его лояльность… Но можно ли в таком случае называть его умонастроение лояльностью?

Он напомнил себе о том, что доглядчики не всеведущи. Проморгали ведь они в свое время Чавдо Мулмонга, мага-мошенника, так до сих пор и не пойманного. Ходили слухи, что Чавдо удрал в южные страны и поживает там припеваючи, выдавая себя то за эмиссара Ложи, то за пророка, то за полномочного представителя Королевского банка. В Ларвезе королевское семейство, давно уже оттертое Светлейшей Ложей от власти, занялось банковским делом, весьма преуспело и лишь благодаря сему обстоятельству до сих пор не утратило своего влияния.

Для Мулмонга не было ничего святого, тем не менее через тенета доглядчиков он каждый раз проскальзывал, как вода сквозь решето. Впрочем… Его интересовали аферы да собственная выгода, на засекреченные ужасы, связанные с Накопителями, ему было наплевать – его дражайшей персоны все это не касалось, поскольку древним магом он не был. Правда, после того, как его заочно приговорили к заточению в Накопитель, его настроение должно было перемениться. Но то теперь, а раньше хоть бы один инквизитор почуял неладное, глядя на лоснящуюся, поперек себя шире, плутовскую рожу Чавдо!

Все правильно, грустно усмехнулся про себя Суно: Мулмонг – жулик, но он всегда был воистину лоялен, ибо ничего не имел против существующего порядка вещей. Он при любом порядке будет как рыба в воде, шныряющая в поисках поживы. Другое дело те, кому хочется что-то изменить, – какими бы они ни были распрекрасными и порядочными, на снисхождение со стороны Светлейшей Инквизиции им рассчитывать нечего.

Орвехт своими крамольными мыслями ни с кем не делился и на самообладание не жаловался, но если что-нибудь мелькнет в глазах в неподходящий момент, наведет на подозрения?

Отправляясь на беседу с доглядчиками, он, как обычно, оставил матушке Сименде крупную сумму денег. Для нее и для Хеледики. На всякий случай.

Залитая ласковым алендийским солнцем комнатенка с пожелтелыми обоями, вытертым ковром травяного цвета, скатанным тюфяком и большими подушками с узорчатой вышивкой по темно-синему и розовому фону. На стене зеркало в медной оправе, с рельефным орнаментом-оберегом, который, по сурийским поверьям, не позволяет душе кануть в таинственную зеркальную бездну. В углу облезлая этажерка, на полках расставлена кое-какая утварь, рядом помятый таз и котомка с одеждой. Нынешнее жилище Зинты.

Из-за двери тянуло запахами вареного риса, лука, специй, цветочных масел, кислого молока, доносились женские и детские голоса. Зинта не знала ни сурийского, ни ларвезийского, и с соседками приходилось объясняться на пальцах. Обычно ее с горем пополам понимали. Правда, ей стоило немалого труда растолковать добрым женщинам, что свои неприлично короткие, с их точки зрения, волосы она предпочитает мыть с мылом, а не умащивать раз в восьмицу простоквашей и ароматическими маслами. С другой стороны, если поглядеть, какие у них у всех толстые и длинные косы – может, не так уж они и не правы… Хотя к запаху этих роскошных черных грив не сразу притерпишься.

Добравшись до Аленды, Эдмар и Зинта прибились к сурийской общине. Случилось это по воле богов: сойдя с поезда, бродили по улицам, выбирая, где остановиться, потом лекарка поймала «зов боли» – и устремилась туда, а спутнику ничего не оставалось, кроме как броситься за ней. Кварталы с неказистыми старыми домами, заселенные беженцами с юга. Появление двух чужаков насторожило здешних обитателей, Зинту попытались не пустить, но она оттолкнула того, кто заступил ей дорогу, ворвалась в комнату с больными и, вытащив из-за пазухи ритуальный нож, призвала силу Тавше. После этого сурийцы поняли, кого к ним прислала Милосердная, и больше ее служительнице не препятствовали.

Несколько человек с брюшной заразой, двое детей с горловой кисельницей, старик с подагрой, еще один с грыжей, женщина, потерявшая при родах много крови. Зинта сама не помнила, сколько раз черпала силу у богини, она хотела поскорее помочь всем, чтобы никому не пришлось ждать и мучиться. В какой момент она потеряла сознание, тоже не помнила. Очнувшись, обнаружила, что лежит на тюфяке под одеялом, и возле нее сидит смуглая девочка с глазами, похожими на черносливины. Та, увидев, что Зинта смотрит, вскочила и принялась кого-то звать тонким пронзительным голоском. Лекарке принесли куриный бульон с сухарями, овощное крошево, чашку горячего шоколада, и она с жадностью накинулась на еду.

Окончательно придя в себя, забеспокоилась: как там Эдмар, не попал ли в неприятности? Но такой, как он, нигде не пропадет. Когда вошел, она его в первый момент не узнала: в щегольском тюрбане из синего атласа, в крытой узорчатым набивным ситцем куфле – стеганой безрукавке длиной до колен, подпоясанной кушаком, он был похож на смазливого молодого сурийца. Разве что глаза переливчато-серые, как у полукровки.

Старейшины предложили им поселиться в общине, лекарка под дланью Тавше и маг – желанные гости. Таким образом, вопрос о том, куда податься, разрешился сам собой.

Среди сурийцев удобно было прятаться: по их обычаям и женщины, и безусые парни, выходя на улицу, должны закрывать лица матхавами – повязками вроде шарфов, хлопчатобумажными или шелковыми, чтобы только глаза наружу. Может, и мракобесие, но для Зинты с Эдмаром в самый раз. Почем знать, вдруг добрые молонские маги поняли, что Эдмар не покончил с собой и не достался демонам, а благополучно сбежал, и его теперь вовсю разыскивают? Столкнуться с кем-нибудь из тех, кто по ошибке выслеживал «Энгу Лифрогед» и «Нальву Шенко», а то и с Дирвеном – тоже хорошего мало.

Обычно они выходили из дома в сурийской одежде и в матхавах, но бывало, что Эдмар смывался в город, переодевшись в алендийский костюм. «Моя девушка матхавы не оценит», – объяснил он Зинте. Оставалось надеяться, что он не угодит в беду, а если и угодит, то сумеет выпутаться. Ларвезийский он выучил еще в Паяне и освоился в Аленде куда быстрее, чем лекарка.

Сурийским магам с вышитыми на линялых тюрбанах звездочками Эдмар не стал признаваться, что он из древних. Впрочем, даже узнай они об этом, ему с их стороны вряд ли что-нибудь угрожало: у тех, кто живет на чужбине, нет Накопителей. Хотя раньше были – в Юго-Восточной Суринани, до того, как там непомерно распоясался волшебный народец.

Беженцы мечтали о возвращении в родные княжества, но в ближайшее время об этом и думать не стоило. Те из людей, кто там остался, не захотев или не успев вовремя уйти, оказались на положении то ли рабов, то ли дичи. Изредка оттуда кому-нибудь удавалось выбраться, и беглецы рассказывали настолько жуткие и странные вещи, что закрадывались сомнения – в своем ли уме рассказчик?

О Ктарме в общине отзывались с опаской и осуждением. Впрочем, Зинта с самого начала была убеждена: напраслина это, что все поголовно сурийцы якобы сочувствуют ужасателям. Жабьи дочери вроде тех, за которыми гонялись в Разлучных горах Эдмар с Дирвеном, южан убивают так же, как всех остальных, – без разбору. И на свете полно сурийцев, которые хотят мирной жизни, зачем же обвинять их в чужих преступлениях? Самим-то обвинителям не захочется, чтобы на них чужие грехи понавешали.

Беженцев из Суринани в Аленде было много, и больных среди них хватало, так что сидеть сложа руки лекарке не приходилось. Иногда у нее выкраивалось свободное время, и неожиданно Зинта получила от жизни подарок, на какой вовсе не рассчитывала: Джеманха, вторая жена третьего старейшины общины, предложила научить ее сурийским танцам. Зинта всегда, сколько себя помнила, была подвижная, ловкая, проворная, но при этом немного неуклюжая в движениях, а здесь такая сказочная возможность… Как у нее ныли все мышцы после первого же урока – это было что-то неописуемое.

Реабилитироваться в собственных глазах – это иной раз не менее важно, чем оправдаться перед другими. После успешно выполненного обезвреживания двух посланниц Ктармы у Дирвена вместо законного удовлетворения остался в душе осадок. Чуть не облажался. Ему потом сказали, что Ложа предусмотрела запасной вариант на случай его неудачи, и если б он не справился с ужасательницами по ту сторону границы, на ларвезийской земле для них было приготовлено несколько ловушек, реагирующих на «ведьмины мясорубки». Утешили.

Иначе говоря, Дирвен Кориц был лишь первым препятствием, которое убийцам предстояло преодолеть, честь и хвала ему, что оправдал ожидания. По словам школьных трепачей, когда от него пришло донесение, наставники на радостях закатили пирушку с дамами полусвета, ректор школы амулетчиков с великого облегчения напился в стельку, а маги Ложи только и делали, что возносили благодарственные молитвы, ибо на самом деле никто не чаял, что он справится. Понятное дело, зубоскалы хотели добавить каплю дегтя в его горшок с медом, потому что Дирвен слыл зазнайкой, да и зависть их разбирала – он же теперь в героях. Но если честно, он был на волосок от провала.

Зудящее недовольство собой, старательно скрываемое от окружающих, покинуло его после двух следующих заданий.

Сначала пришлось обезвреживать артефакт, схожий по принципу действия с «ведьминой мясорубкой», но попроще, с понятной целью спрятанный злоумышленником в канализационном туннеле под подвалом Королевского банка. Рядом с этой штуковиной находился «Бездонный сачок», напоминающий с виду обыкновенный неказистый сачок вроде тех, какими пользуются рыболовы: последний должен был притянуть и поглотить ценности, которые, как предполагалось, посыплются сверху вместе с обломками каменных плит, кирпичами и кусками развороченных сейфов. Мага-грабителя позже поймали. Вначале думали, что это сам знаменитый Чавдо Мулмонг, обнаглевший до потери всякого чувства меры, но оказалось, всего лишь его зарвавшийся подражатель.

Во второй раз Дирвена послали в штаб-квартиру Ордена Путаников – подпольной организации, которая стремилась к свержению всякой власти ради воцарения Великой Путаницы, чтобы каждый мог свободно делать все, что ему вздумается. Путаники с помощью своих тайных сторонников выкрали у Ложи «Звезду Ниато» и собирались привести ее в действие, что грозило повальной неразберихой на достаточно большой окрестной территории. Ниато – Госпожа Бури, вторая из дочерей Хозяина Океана, ее «Звезда» похожа на морского ежа, которого Дирвен видел в аквариуме, только не черного, а как будто сделанного искусным мастером из прозрачных стеклянных нитей. Усыпить этот древний артефакт можно либо мощными заклинаниями, для чего потребуется участие не менее сотни магов, либо с помощью «Чаши Таннут», которая выглядит как перламутровая раковина в форме правильной полусферы. Поскольку Госпожа Пучины Таннут – старшая сестра неистовой Ниато, ее «Чаша» сильнее «Звезды».

Путаники гнездились в подземельях и все подходы к своей штаб-квартире перекрыли, так что коллектив магов никаким образом не мог к ним подобраться. Остался один-единственный отнорок, где пролезет не всякий, только кто-нибудь худой и ловкий, как балаганный акробат. Дирвену пришлось ползти ужом и по дороге обезвреживать амулеты-ловушки, а в зубах он держал узелок с «Чашей Таннут». Успел. После этого пережитые в Разлучных горах приключения перестали казаться ему позорищем, о котором и вспоминать-то неохота, и перешли в категорию «в тот раз я был не на высоте».

Устав амулетчиков и классическую логику он успешно пересдал, осталось разделаться с парадоксальной логикой. Вопреки пожеланиям учителя Орвехта, учитель Нильямонг не особенно его мучил. После экзамена зашла речь о первом задании Дирвена, и он узнал несколько любопытных вещей.

Останки чворка, сожравшего «Болотную патоку», Ложа, к великому своему сожалению, упустила. Хозяин «Трех шишек», обнаружив поутру в опустевшем номере экую невиданную дрянь, сразу послал верхового мальчишку в ближайший городок, и прибывшие оттуда добрые маги заграбастали ценный экземпляр. Теперь вся надежда на то, что удастся тем или иным окольным путем ознакомиться с результатами их исследований.

Флаварья пребывает там, где ее оставили, а Ктарма, судя по всему, пока еще не в курсе, какая участь ее постигла.

И, кстати, известно ли Дирвену, почему Разлучные горы так называются? Есть поверье, что те, кто свел знакомство на их лесистых склонах, непременно расстанутся – или разъедутся в разные стороны, или поссорятся и разбегутся, или как-нибудь иначе потеряют друг друга, в особенности это касается влюбленных парочек.

Значит, не судьба ему найти Энгу… Хотя встретились-то они вовсе не в горах, а в придорожной деревне, горы были уже потом – следовательно, эта закономерность действовать не должна. Но, с другой стороны, побег Энги и Нальвы из ларвезийской гостиницы выглядел до оторопи странно: как будто те вылезли в окно и бросились куда глаза глядят, находясь во власти наваждения.

Если б Энга не связала его клятвой, он бы с кем-нибудь на этот счет посоветовался, но он не мог рассказывать о ней сверх того, что она сама разрешила.

Припомнив все подробности, Дирвен пришел к выводу, что она все-таки не ведьма, а магичка. Еще один мелкий просчет, надо быть внимательнее.

Мысли о ней лезли в голову с настойчивостью крыс, которые норовят добраться до оставленной на кухне еды. И о предательнице Хеледике время от времени думалось. Однажды Дирвену приснился сон, в котором обе девушки были вместе: стояли в обнимку, глядели на него и смеялись.

Приближались выпускные экзамены, и он вовсю готовился, чувствуя себя среди одноклассников бывалым ветераном – шутка ли, у него за спиной три успешно выполненных боевых задания! Но до чего же хотелось выяснить, куда подевалась Энга, и хотя бы издали повидать Хеледику… От школьных сплетников Дирвен узнал, что эта обманщица уже с кем-то утешилась. Он и не сомневался. Все равно хоть бы разок на нее посмотреть.

Последнее желание не относилось к разряду неосуществимых. Он знал все ее любимые местечки еще с той поры, когда следил за ней в начале весны. Если обойти их одно за другим, рано или поздно где-нибудь на нее наткнешься.

Он обнаружил Хеледику в чайной «Столичная белка». Вот она, сидит с кем-то за столиком в углу.

С кем-то?.. Да с Энгой же!

Дирвен истуканом застыл на пороге «Столичной белки». Разве это не Энга?.. Точно, она… Только почему она так одета? В Разлучных горах никак не соглашалась со шлайкой расстаться, а сейчас… И они вместе, как в его недавнем сне, разве что не обнимаются!

Те его заметили. Энга что-то шепнула Хеледике. Бывшая союзница смотрела на Дирвена насмешливо, песчаная ведьма – растерянно и настороженно.

Он направился к ним и, уже начиная сознавать страшную правду, отстраненно подумал: «Быть такого не может…»

Из Дома Инквизиции Суно вышел на шестой день. Никогда еще его не задерживали там на столь долгий срок. Это могло быть как предвестьем грядущего повышения – новые тайны, бремя новой ответственности, – так и признаком того, что тебе перестали доверять. Будущее покажет.

Он отправился домой пешком по солнечным вечерним улицам, наслаждаясь городским шумом и достойными кисти живописца розоватыми отсветами на брусчатке тротуаров, на блестящей черепице высоких крыш, на штукатурке с выцветшими орнаментами-оберегами, где простенькими и небрежно нанесенными, а где прихотливо вычурными, в зависимости от достатка и вкуса хозяев. Теперь бы еще выпить чашку не вызывающего нареканий шоколада… «Столичная белка» – за углом. Окна прятали жалюзи с красно-синими узорами, изнутри доносилось шорканье веника и звяканье. Похоже, заведение было закрыто, но такого завсегдатая, как Суно Орвехт, старый Шайму обслужит, даже если тот заглянул в неурочный час.

Отворив дверь, Суно оторопело уставился на открывшуюся его взору картину. Да, он повидал в жизни всякое… Он побывал в Мезре и в других окаянных местах, которым уже счет потерял. Но обнаружить, что твоя любимая чайная, такая славная, разгромлена в хлам, – это, знаете ли, даже бывалого мага в первый момент выбьет из колеи.

Какие же демоны Хиалы побили здесь окна, посуду, горшки с цветами и вдобавок стулья поломали? Да еще расколотили стеклянные витринки с выставленными для красоты расписными чашками и вазочками из тончайшего, как лепесток розы, сиянского фарфора. А посаженную на полке над стойкой бронзовую белку, трогательно похожую на настоящего лесного зверька, заляпали, мерзавцы, не то кремом, не то взбитыми сливками. Потрясенный зрелищем, Суно решил, что он этого так не спустит, если только сие в его власти.

Пожилой сиянец в желто-зеленом халате с птичьим орнаментом по подолу сметал в совок черепки, две его тонкие седые косицы покорно покачивались в такт движениям. Услышав, что кто-то вошел, он с кряхтением распрямился, и на его лице, похожем на сухой пожелтелый лист, расцвела угодливая улыбка.

– Почтеннейший господин Орвехт, как же вы беспримерно добры, что пришли возместить старику ущерб!

«Значит, я пришел сюда возмещать ущерб за это безобразие? Гм… Боги великие, уж не снится ли мне сон, в котором одно не вытекает из другого, а происходит по случайному произволу вне причинно-следственных связей?»

– Что здесь было? – спросил он вслух.

– Так воспитанники ваши здесь были, молодой господин Дирвен и барышня Хеледика!

«Спасибо вам, боги. Кажется, я пока еще в здравом уме, но кое-кому сильно не поздоровится… Ну, держись, Дирвен, в этот раз получишь взбучку!»

– Почтенный Шайму, у вас найдется для меня, невзирая на весь этот погром, чашка шоколада?

– Для вас, господин Орвехт, все, что пожелаете, в любое время найдется!

За чашкой шоколада, которую сменила чашка золотисто-коричневого сиянского чая, Суно узнал следующее. Хеледика все же послушалась его совета и завела себе нового кавалера. Или, скорее, кавалер сам завелся: с восьмицу назад подсел к ней за столик в этой самой чайной, и через полчаса она уже улыбалась в ответ на его галантную болтовню. Наблюдательный Шайму охарактеризовал парня как неглупого и небедного повесу с хорошо подвешенным языком. Обходительный, глаза насмешливые, судя по акценту – иностранец. Они с барышней Хеледикой несколько раз в «Столичную белку» захаживали, а сегодня их застал молодой господин Дирвен. С порога вытаращился, как на невидаль, после чего двинулся к их столику с воплем: «Я-то думал, что ты девственница!» Барышня обмерла и побледнела, а ее кавалер вскочил навстречу рассвирепевшему молодому господину, и что здесь творилось дальше… Ну, примерно то же самое, что было бы, если бы в чайную ввалилась компания разбушевавшихся демонов.

Остальные посетители успели ретироваться, и никто из них не пострадал, это обстоятельство владельца «Белки» чрезвычайно радовало. Зато двое сцепившихся в его заведении молодых господ друг от друга пострадали изрядно, и случилось бы еще хуже, если бы барышня Хеледика не исхитрилась навести на обоих сонные чары. Неподалеку отсюда, на улице Буковой Ветки, есть храм Тавше, и при нем лечебница, туда их и увезла «карета милосердия», а барышня вместе с ними отправилась.

Как Суно понял, новоявленный ухажер Хеледики оказался магом или амулетчиком, только потому и уцелел. Иначе потерявший голову Дирвен порвал бы его в клочья.

«Ущерб возмещать будешь сам, жабий поросенок! Королевский банк вознаградил тебя недурной суммой за спасение своих капиталов, вот и раскошеливайся, а я прослежу, чтобы ты выплатил бедняге Шайму все до последнего гроша».

Распорядившись, чтобы хозяин прислал к нему домой счет, Орвехт отправился в лечебницу на улице Буковой Ветки.

Служитель сообщил, что доставленных из чайной драчунов поместили в разных палатах, которые находятся в противоположных концах здания. Похвальная предусмотрительность.

Сначала Суно отправился к Ормье Нечди Сомайди, судя по имени – гостю из восточного княжества Нангер по ту сторону Унского хребта. По словам дежурной милосердницы, Хеледика находилась возле него, с ней-то маг и хотел поговорить в первую очередь.

Левый глаз у Ормье полиловел и заплыл, лоб был разбит, светлые волосы (возле корней на фалангу пальца темные) испачканы засохшей кровью. Маг, никаких сомнений. Говорил он хоть и с акцентом, но без характерных для нангерцев пришептываний. Произвел на Суно впечатление благовоспитанного молодого человека себе на уме. Этакая шкатулка с секретом.

Вызвав воспитанницу в коридор, Суно услышал от нее примерно то же самое, что рассказывал хозяин «Столичной белки». Девчонка была напугана и не понимала, в чем дело. Стало быть, объяснений надо требовать с Дирвена.

– Что за отношения у тебя с этим Ормье?

Хеледика опустила загнутые золотисто-пепельные ресницы.

– Вы сами сказали, что мне стоит с кем-нибудь отвлечься… Он совсем не такой, как Дирвен. С ним легко. Рассказывает что-нибудь забавное, я ему показываю Аленду.

«Вот и умница, что не влюбилась, а то твой приятный кавалер темнит насчет того, откуда прибыл. Та еще штучка. Такой же нангерец, как я трубочист».

– В каком состоянии эти герои?

– Все в порядке, завтра утром их выпишут. Отделали друг друга по-страшному, но сюда пришла лекарка под дланью Тавше и обоих вылечила.

«Повезло дебоширам», – хмыкнул про себя Орвехт.

– Я сейчас побеседую с Дирвеном, потом вместе поедем домой.

Девушка шмыгнула в палату, а он неспешно побрел по длинному коридору, озаренному через множество окон с частым переплетом розовым закатным светом. Лечебница состояла из нескольких построек, и отволтузивших друг друга юнцов поместили в отделение для благородной публики. Хотя за учиненный в «Белке» разгром стоило бы определить их вместе с нищими забулдыгами, в воспитательных целях – по крайней мере, Дирвена Корица.

Коридор загибался коленом, из-за угла доносились, приближаясь, шлепки и шорохи, словно кто-то ползет на четвереньках. Повернув, Суно остановился, заложив руки за спину.

– Куда направляешься?

– А? – Дирвен вскинул взъерошенную светловолосую голову. – Учитель?..

Глаза подбиты. Скулы опухли. Держаться на ногах не способен, ибо сил не осталось – ничего удивительного, после драки с магом… Который, впрочем, тоже лежит пластом. Потрепали они друг друга изрядно.

– Куда ползем?

Дирвен не ответил. И так ясно куда – разбираться с недобитым противником.

– За «Белку» заплатишь из своих денег, понял?

– Заплачу, – угрюмо пробурчал мальчишка.

– И перед хозяином извинишься. Мы с ним, знаешь ли, уже больше пятнадцати лет знакомы.

Невнятный возглас мог выражать как согласие, так и протест.

– Что ты сказал?

– Извинюсь.

– И зачем было кричать на всю чайную насчет девственности? Забыл, о чем я тебя предупреждал?

– Так я же не ее… – пробормотал Дирвен. – То есть я не хотел ей этого говорить! Само вырвалось…

– Можешь объяснить, что на тебя нашло, с какой стати ты на них набросился?

Ничего он объяснить не мог. Или не хотел. Был зачарован, находился под магическим воздействием? Но ни малейших следов такого вмешательства Суно не улавливал, к тому же парня защищают надежные обереги, сила которых помножена на силу Дирвена-амулетчика.

Осталось впечатление, что он что-то скрывает и при том на ухажера Хеледики зол куда больше, чем на саму Хеледику. Убить готов.

– Перед тем как убивать кого-то ни за что ни про что, хорошенько подумай, действительно ли ты хочешь его смерти, – сухим менторским тоном посоветовал Суно. – Очень рекомендую. А теперь отправляйся к себе в палату.

Мрачно зыркнув, мальчишка потащился в обратную сторону. Двое милосердников в зеленых балахонах, во время беседы учителя с учеником ожидавшие на расстоянии в дюжину шагов, подняли его, подхватили под руки и повели, поддерживая с двух сторон.

Вот поросенок, никаких угрызений, огорченно резюмировал Орвехт.

Отвезти Хеледику домой, сдать ее на попечение матушки Сименды, а потом отправиться за утешением на бульвар Настурций к Элинсе? Или к другой модистке с того же бульвара, маленькой, смешливой, с копной золотисто-каштановых кудряшек, как же ее зовут – не то Долия, ни то Динелия? Он бы так и поступил, если бы внезапно не поймал отзвук чего-то дивного, животворящего… Да, Хеледика ведь обмолвилась, что в лечебнице сейчас работает лекарка под дланью Тавше.

Почему Суно захотелось на нее посмотреть? Почему бы и нет, ведь это все равно что выйти из лесного сумрака на залитую солнцем цветущую лужайку. В самый раз после содержательного разговора с паршивцем Дирвеном, душевному успокоению поспособствует.

Он направился через двор лечебницы в отделение для бедных, где и народу было побольше, и вонь стояла, как в ночлежке, и милосердники выглядели не столь благостными и заботливыми, как в соседнем здании, напоминая скорее полицейских, сменивших мундиры на зеленые балахоны. Вся эта обстановка потеряла значение, когда он увидел служительницу Тавше.

Она? Та самая лекарка с молонской дороги? Беда в том, что лицо у нее было тогда совершенно чумазое от пыли, немудрено ошибиться. И волосы у той были светлые, а у этой темные… Или нет, крашеные. Профиль похож. И ясные серые глаза – именно те, что ему запомнились.

Поглядев на Суно, лекарка вздрогнула. Тоже его узнала. Определенно, она.

– Простите, сударыня, как вас зовут? – обратился к ней маг, когда она отошла от старика с распухшими ногами.

Женщина промолчала, сосредоточенно сдвинув светлые брови. Он повторил то же самое по-молонски.

– Зи… Итосия, сударь. Извините, у меня здесь еще много пациентов.

На ней были мешковатые сурийские шаровары из коричневого бархата, вытертые на коленях, и дешевая бежевая жакетка с карманами. Взгляд настороженный, словно ее поймали на чем-то предосудительном. Чего она боится?

Суно не стал ей мешать, отправился расспрашивать милосердников. Выяснил, что появилась она через некоторое время после того, как в лечебницу привезли молодых дебоширов из «Столичной белки» – первым делом направилась к ним, а потом принялась лечить всех остальных, черпая силу у Тавше. И все молчком, по-ларвезийски не говорит, объясняется жестами. Здесь ее никто не знает, как снег на голову свалилась.

Его ждала Хеледика, чтобы поехать вместе домой, а он решил дождаться у ворот, когда освободится Итосия, и тянул время, пока ему не сказали, что она ушла. Каким образом? Весьма эксцентрическим: выбралась на улицу через дырку в заборе за кухонными задворками – и была такова. Святая женщина, иностранка к тому же, что с нее взять.

«Это чтобы избежать встречи со мной, – невесело усмехнулся про себя Суно. – Опять я ее упустил».

«Перед тем как убивать кого-то, хорошенько подумай, действительно ли ты хочешь его смерти».

Учитель обычно бывает прав (кроме тех случаев, когда он Хеледику защищает), вот Дирвен и размышлял над его словами, натянув до самого носа одеяло в чистеньком пододеяльнике с не то чтобы неприятным, но неистребимо казенным запахом.

Хочет ли он убить этого… Тьфу, даже как звать-то его – неизвестно, не называть же его теперь Энгой! В общем, этого гада?

Гада, который заморочил ему голову и связал его такой клятвой, что Дирвен по-любому никому ничего рассказать о нем не сможет. Из-за этого и учителю не объяснишь, что та фраза была адресована вовсе не Хеледике.

Гада, который выспрашивал подробности о его девушке, после чего предательски с ней познакомился и водит ее по чайным. Может, у них уже и дальше дело зашло!

Гада, с которым он, стыдно и жутко вспоминать, целовался взасос, поскольку считал его Энгой.

Гада, которому он проболтался о бабочках-мертвяницах, и потом тот позвал его смотреть на вмурованную в скалу Флаварью, похожую на детские страшилки Дирвена.

Гада, который вместе с ним рисковал жизнью, чтобы не пустить посланниц Ктармы с их «мясорубками» в Ларвезу.

На последнем пункте кровожадное желание Дирвена споткнулось. И в самом деле ведь рисковал. Да, он ввязался в это дело, потому что хотел заполучить «Победитель ядов» и без осложнений перейти границу и еще потому что «любит выигрывать». Но имевшего место смертельного риска все это не отменяет. Они оба могли погибнуть.

Пожалуй, убивать все-таки не хотелось. Другое дело – победить, унизить, поставить на место. Вот бы узнать, чего он боится?

Знание об этом пришло к Дирвену на рубеже полусна-полуяви, когда он ненадолго задремал, а потом очнулся. Всплыло воспоминание о том, как противник пару раз проговорился.

«Погоди, Энга, я с тобой поквитаюсь… Ты мне Флаварью в скале показал, а я тебе тоже кое-что покажу и посмотрю тогда на твою бледную рожу!»

Ради осуществления мести с «Энгой» следовало помириться, и Дирвен ни свет ни заря тишком выбрался из палаты в коридор. Он по-прежнему ощущал слабость, но уже держался на ногах, и голова не кружилась.

Боевые амулеты в ходе вчерашней драки разрядились дочиста, но они сейчас и не нужны. Главное, что отводящий глаза «Мимогляд» в полном порядке, и до палаты своего недруга Дирвен добрался беспрепятственно. Распахнул дверь.

Тот уже проснулся и встретил гостя насмешливой улыбочкой.

– Доброе утро, – враждебно буркнул Дирвен.

– Хм, может, и доброе… Ты драться или мириться?

– Решить кое-что надо. Нам же теперь с хозяином чайной расплачиваться. Говорят, он недоволен.

Чем не предлог для разговора? Уважающие себя мужчины после дебоша в приличном заведении или сами платят за ущерб, или заставляют платить других. Хорошо бы этот мерзавец взял на себя часть расходов, а то Дирвен вовсе без карманных денег останется.

– Еще б он был доволен, – фыркнул собеседник. – Ты не стой на пороге, присаживайся. Хочешь, на стул, хочешь, ко мне на кровать.

Дирвен, само собой, выбрал стул.

– Я вчера погорячился. Я не сильно тебя отделал?

– Не надейся. А я тебя?

Захотелось вмазать по этой удлиненно-треугольной физиономии с выразительным ртом и бесстыже-ироничными глазами, переливчатыми, словно камень амитал. Пришлось напомнить себе, что он пришел сюда налаживать отношения, чтобы позже с блеском отомстить.

Голос у этого жабьего выкормыша был ниже, чем у Энги. Видимо, раньше пользовался заклинанием или зельем, чтобы изменить тембр, для мага дело нехитрое. И щеки гладкие, словно у девушки – благодаря тому снадобью из его склянки, оно, как выяснилось, любую растительность без остатка сводит. Дирвен тогда послушался и тоже сдуру попробовал: в результате едва наметившихся усов – нескольких драгоценных волосинок над верхней губой – как не бывало, однако эту потерю он заметил только по возвращении в Аленду.

Лицо то же самое, но теперь, когда глаза и губы не накрашены, нипочем бы не принял его за девичье.

– Зачем тебе понадобился такой маскарад?

– Ты уверен, что узнать об этом – в твоих интересах?

Дирвен разглядывал негодяя, продолжая сравнивать с Энгой. Похоже, секрет успеха его игры заключался в том, что он не пародировал женщин, как балаганный клоун, и в то же время не подражал расхожему обобщенно-жеманному эталону, как поступил бы на его месте конспиратор из недалеких. Он слепил образ Энги, словно хороший актер, избегая избитых приемов, которые неминуемо привели бы к провалу. Мелькнула мысль, что все это стоит запомнить как пример правильного подхода к маскировке, вдруг когда-нибудь пригодится.

– Как тебя зовут на самом деле?

– Ормье Нечди Сомайди, путешествующий аристократ из Нангера, к вашим услугам.

– Врешь ведь.

– А кто ты такой, чтобы знать обо мне правду? – сощурил длинные зеленовато-лиловато-серые глаза так называемый Ормье. – И так ли уж сильно она тебе нужна?

Заглянувшая в палату милосердница переполошилась, увидев их вместе, но когда все поняли, что Дирвен и Ормье драться больше не будут, волнение улеглось.

Покинув лечебницу, они вместе позавтракали в трактире. Ормье согласился возместить владельцу «Столичной белки» некоторую часть убытков, но драконья доля все равно легла на плечи Дирвена.

– Ты же зачинщик, – безмятежно улыбнулся этот мерзавец. – Вот и плати по своим счетам.

«Ничего, ты мне тоже по счету заплатишь! Посмотрим, как тогда будешь улыбаться».

Несколько раз Дирвен переводил разговор на красоты природы в окрестностях Аленды. Сейчас у него экзамены, а после хорошо бы выбраться за город и устроить пикник: если Ормье и Нальва захотят, он им такие чудесные места покажет… Нальву специально упомянул, чтобы недруг не заподозрил нехорошего умысла. Впрочем, сторонний наблюдатель не усмотрел бы в его плане ничего зловещего: отправиться с компанией в сельскую местность, полюбоваться пейзажами… Но если Дирвен все оценил правильно, один из этих пейзажей произведет на Ормье сокрушительное впечатление.

Вскоре выяснилось, что в Дом Инквизиции Орвехта вызывали в преддверии повышения. Дабы удостовериться.

Поднявшись на очередную ступеньку, он узнал некоторые весьма любопытные вещи. Кое о чем и раньше догадывался, кое-что его удивило, так что новые знания своей цены стоили – если считать ценой моральные мытарства и общение с прилипчиво-въедливыми доглядчиками.

Дирвен возместил ущерб почтенному Шайму, оставил в покое Хеледику и успешно сдавал экзамены. Песчаная ведьма тоже сдавала экзамены. Благодарение богам, ее отношение к мнимому нангерцу не выходило за рамки легкого увлечения, и печалиться девочка перестала, хотя временами на нее нападала задумчивость. О смысле жизни, видите ли, и о своем месте в этой жизни.

Воспитанники взялись за ум, Светлейшей Инквизиции можно не опасаться, дел на службе невпроворот, но Орвехту бередила душу, словно привязавшаяся на улице скрипичная мелодия, мысль об Итосии. Он пытался что-нибудь разузнать о ней, однако ясноглазая лекарка из Молоны как сквозь землю провалилась.

Ну уж нет, с угрюмым азартом решил Суно, от меня не уйдешь. Будем считать, что это неофициальное расследование.

После встречи в лечебнице Зинта ходила сама не своя. Тот маг понял, что она из Молоны. И она чуть не назвала ему свое настоящее имя. И в придачу ко всему он ей нравился.

– Тебе не стоило там задерживаться, – заметил Эдмар.

– Там было много тех, кто нуждался в моей помощи, – отрезала она, сознавая, что и впрямь чуть не попалась.

Зинта бросилась туда, поймав его «зов боли», и еще по дороге уловила, что Дирвен, которого после путешествия через границу она знала, как облупленного, находится где-то рядом, тоже в неважном состоянии. Сразу стало ясно, что эти двое столкнулись и наваляли друг дружке, пустив в ход и кулаки, и магию.

В отличие от Дирвена, так и не признавшего в ней перемазанную пылью лекарку, встреченную на приморской дороге, его учитель, похоже, определил, что это была она.

Эдмар выяснил, что зовут его Суно Орвехт. Один из тех немногих, кто силен по-настоящему и не нуждается в подкормке из Накопителя. На свое великое счастье, он не из древних и наверняка не устает возносить за это богам благодарственные молитвы, добавил Эдмар с кривой улыбочкой.

Он усилил, насколько смог, прячущие чары, которые не позволяли разыскать Зинту с помощью ворожбы, и посоветовал ей не выходить за пределы сурийских кварталов. При этом сам по-прежнему чуть не каждый день исчезал, сменив тюрбан с матхавой и куфлу на ларвезийскую одежду.

– Ты там поосторожнее гуляй, – попросила Зинта. – А то Дирвена встретишь, и опять друг друга побьете.

– Да мы не раз уже встречались, – усмехнулся Эдмар. – Мы помирились, так что не беспокойся.

Несмотря на это заверение, она забеспокоилась пуще прежнего:

– Совести у тебя нет! Не вздумай на него дурно влиять.

– На него повлияешь… – собеседник скроил презрительную мину. – Абсолютное отторжение. Да он мне и не нужен, в Разлучных горах я его обрабатывал, чтобы заставить дать клятву. Зато он забавный, мы вместе к модисткам ходили.

– А что у тебя с той девушкой, Хеледикой?

– Время от времени видимся, но она как будто находится за стеклом. Или, точнее, в стеклянном флаконе, словно драгоценные духи. Она песчаная ведьма, а стекло получается из песка, ты об этом знаешь? Мы с ней как два сорванных ветром листа, плывущие рядом по воде, и я не могу исправить тот вред, который причинил ей Дирвен. Тебя интересовало это?

– Ты выразился чересчур поэтично, но я все поняла. Бедная девочка.

– Дирвена за одно это стоило проучить. О, вот бы загнать его в ситуацию, чтобы он был вынужден выкупить свою жизнь такой же ценой, как Хеледика в тот раз, это было бы интересно.

– Да что ты несешь? – рассердилась Зинта. – Не слушайте его, боги! Как ты можешь о таких подлых вещах думать?

– Думать можно о чем угодно. Я же не говорю, что я что-нибудь в этом роде сделаю. Больно надо. Я всего лишь заблудившийся маг, который не может найти дорогу домой, тут бы самому уцелеть, чтобы не сожрали те или другие.

– Целее будешь, если выкинешь из головы недоброжительские мысли.

Зинте по горло хватало хлопот с пациентами, и сурийского языка она не знала, но все же заметила, что в кварталах, занятых переселенцами с юга, что-то назревает – и вряд ли хорошее. Голоса звучали резче, чем раньше, молодежь собиралась кучками. Ощущение было, как перед грозой, когда ветер хлопает оконными рамами и гоняет по улицам пыль.

– Зинта, завтра, как рассветет, уходим отсюда, – сообщил вечером Эдмар, выглядевший крайне раздосадованным. – Все, что у нас есть ценного, берем с собой, на случай, если больше не вернемся. Наденешь ларвезийское платье, а сверху покрывало и матхаву – это снимешь, как только отойдем от их кварталов.

– Почему? У меня же здесь пациенты, и Джеманха учит меня танцевать!

– Завтра здесь такие танцы начнутся… Дурачье собирается поднять мятеж и наказать ларвезийские власти. У старейшин не хватает влияния, чтобы эту глупость предотвратить. Сурийцев и так в Аленде недолюбливают, и я не удивлюсь, если у Ложи после этого окончательно терпение лопнет.

– Из-за чего мятеж?

– О, повод просто шикарный! На днях один предприимчивый юноша из тех, кто носит матхаву, завернул в галантерейную лавку, вырвал кошелек у зазевавшейся покупательницы и пустился наутек. Мимо проходил полицейский патруль, началась игра в догонялки. Парень, потеряв голову, полез прятаться в подвал заброшенного дома с дурной репутацией на улице Глиняных Мисок. Облезлое архитектурное чудище из кирпича цвета несвежего мяса, выглядит так, словно притащилось в город с кладбища старых кирпичных домов. Местечко вроде паянских Паленых Гнезд, а что там водится – никто вразумительно рассказать не может. Нечто крайне опасное. Стражи порядка следом за воришкой не полезли и вскоре услышали жуткий крик. Потом вызвали магов – те тоже не знают, что за напасть в этом подвале обитает, и рады любому гостинцу, который можно поизучать. Вытащили труп. Голова была целая, а все остальное напоминало кровавую перекрученную тряпку, и на лице – соответствующая гримаса. Жаль, я не видел. Вроде бы инцидент исчерпан, но его приятели решили отомстить за товарища и преподать урок злой алендийской полиции, загнавшей невинную жертву в логово демона. Скорбящих приятелей набралось, как собак нерезаных, и предполагается, что беспорядки начнутся завтра. Так что придется нам с тобой уносить ноги, а ведь так хорошо устроились…

– Может, их как-нибудь отговорить? Мальчишку жалко, но ведь, если начнется мятеж, пострадавших будет больше.

Зинта растерялась, она при таких известиях всегда в первый момент терялась, если только от нее не требовалось немедленных профессиональных действий.

– Да их даже старейшины унять не могут. Мое мнение, дураку дурацкая смерть, однако гордые сыны Суринани одержимы отмщением, – Эдмар говорил с издевкой, но еле слышным шепотом, хотя их соседи не знали молонского. – Собираются перевернуть Аленду вверх тормашками, дабы защитить свое право хватать чужие кошельки, и чтобы после этого никто не кидался за ними в погоню. Если Ложа не подавит эти беспорядки с максимальной жестокостью, она совершит большую глупость.

– Тем, кто нас приютил, придется плохо. Разве совсем никак нельзя этому помешать? Ты же маг, и среди старейшин есть маги…

– Среди мятежников тоже. Ясно, что горячих сурийских парней подзуживают Овдаба и Ктарма, наверняка без засланцев не обошлось. Они давно к этому готовились, эпизод с воришкой послужил поводом. Со старейшин общины это вины не снимает, нечего было выпускать ситуацию из-под контроля.

– Хорошо тебе со стороны рассуждать! – упрекнула Зинта. – Ты же не знаешь, каково это – за другими присматривать.

– Представь себе, знаю. В паянской гильдии контрабандистов я как раз этим и занимался, и недоумков вроде того быстроногого вора, и его опечаленных дружков я бы сам скормил какому-нибудь демону, пока они всех остальных не довели до беды. Но у нас таких не было, добрый управитель таможни никчемную дрянь в дело не брал.

– То подпольная зложительская гильдия, а то община, – вздохнула лекарка. – Не все же родятся и вырастают разумными.

– Значит, неразумные должны быть тише воды, ниже травы, не открывать рта лишний раз и во всем подчиняться разумным, – безапелляционно парировал Эдмар. – И если старейшины не смогли соблюсти этот принцип, им придется заплатить за свой просчет. Зинта, мы с тобой не сможем предотвратить мятеж, так что готовься к побегу.

– Но если я останусь, я хотя бы смогу помочь пострадавшим, особенно тем, кто из мирного населения.

– Как бы тебе самой не пострадать. Смотри, если тебя арестуют и маги Ложи выяснят, что ты знаешь правду о Накопителях, – тебе конец.

– Вряд ли они рискнут убить лекарку под дланью Тавше.

– Зато рискнут держать тебя взаперти под охраной и вовсю эксплуатировать на благо Ложи. Останешься жива, и будут хорошо кормить, но свободы никогда не увидишь.

Последний довод ее убедил. Весь остаток дня Зинта носилась по сурийским кварталам, лечила, раздавала лекарства, хмуро поглядывая на попадавшихся навстречу парней – экие недоумки, правильно Эдмар высказался, нет бы о своих близких подумали! С вечера собралась в дорогу. На душе было грустно и тяжело, но уснула, как убитая, а в самую рань маг поскребся в дверь, она повязала матхаву, набросила покрывало, взяла свою котомку, и вдвоем выбрались на улицу.

Аленда была окутана дымкой снов и утренним молочным туманом, но все же в окрестностях попадались прохожие – или, скорее, дозорные? Шепнув: «Идем, я отведу им глаза», – спутник взял ее за руку. И вправду отвел, на них не обратили внимания.

В закоулке с дощатым мусорным домиком, в котором кто-то копошился, то ли крыса, то ли гнупи, Эдмар велел Зинте снять накидку и матхаву. Свернув ее тряпки, швырнул в окошко мусорницы. Внутри забормотали, оттуда выглянул, подслеповато щуря глаза, сердитый коротышка с длинным сизым носом и черной щетиной вместо волос, переходящей с затылка на хребет, – и впрямь гнупи, застигнутый рассветом вдали от своего логова. Этот волшебный народец, бывает, роется по ночам в помойках. Опознав мага, он тотчас юркнул обратно в вонючую темноту.

– Зачем выбросил, хорошие же вещи! – возмутилась Зинта. – Накидку можно было оставить, пригодилась бы…

– На всякий случай, чтобы нас не приняли за подстрекателей из Овдабы. Идем.

На ней было темно-зеленое платье с золотисто-коричневыми вышитыми вставками на пышных рукавах и на лифе, с янтарными пуговками, какое не стыдно надеть хозяйке галантерейной мастерской или жене должностного человека средней руки. Эдмар в белой рубашке, в голубом камзоле и такого же цвета штанах, заправленных в летние сапоги, напоминал студента из богатой семьи. Котомки новенькие, украшены галуном. Двое зажиточных жителей столицы отправились на пикник, и никто не примет их за бездомных бродяг, каковыми они на самом деле являются.

Остановив наемную коляску, Эдмар велел вознице ехать на вокзал.

– И куда мы собрались? – поинтересовалась Зинта, недовольная тем, что он до сих пор не посвятил ее в свои планы.

– Понятия не имею. В какое-то красивейшее место, где полно белых лилий. Ты любишь лилии?

– Наверное, да. Но как мы туда доберемся, если ты понятия не имеешь?

– Нас туда Дирвен пригласил.

– Ох…

Больше Зинта ничего не сказала, пока не выбрались из экипажа – возница небось слушает, о чем они между собой толкуют. Уже на привокзальной площади, перед длинным зданием в два этажа, похожим на разглаженную полоску кружев, обеспокоенно прошептала:

– А он не устроит нам неприятностей? Он, должно быть, не на шутку на тебя зол.

– Зол-то зол, но ты же знаешь, какую клятву я с него взял. Могу побиться об заклад, какую-то каверзу он задумал, это на его миловидной конопатой физиономии прописными буквами написано, однако с Ложей это никак не связано. Что-то по-мальчишески дурацкое и наивное, вроде классического трюка с прислоненной к двери шваброй, на которую надето ведро. Он думает, что приготовил мне сюрприз, но я собираюсь его переиграть. На эту загородную вылазку он давно уже меня подбивал, а теперь в самый раз принять его приглашение: вдруг нам с тобой после этого сурийского безобразия алиби понадобится. К тому же, если по случаю беспорядков выезд из Аленды перекроют, лучше находиться снаружи, а не внутри.

– Мне-то как раз внутри надо бы находиться, – вздохнула лекарка, с печалью подумав и об общине, и о жителях окрестных кварталов, которые тоже могут пострадать.

– Что ж, когда все закончится, сможешь вернуться в город и лечить раненых, – судя по его тону, Эдмар нисколько по этому поводу не переживал.

– А Дирвена разве не пошлют усмирять мятежников, раз он амулетчик на службе у Ложи?

– Вряд ли. Амулетчиков и без него хватает, а Дирвен с его даром – штучное изделие для особых случаев, и было бы неразумно рисковать, что он в общей катавасии схлопочет булыжник или арбалетный болт. Я бы его туда не послал. Вчера он сказал, что экзамены сдал, новых заданий пока нет и у него сейчас каникулы. Да вот он и сам идет.

Выпрыгнув из подъехавшей коляски, Дирвен издали помахал им рукой. На нем был такой же костюм, как на Эдмаре, только камзол и штаны цвета бронзы, с искрой. Зинта порадовалась, что надела нарядное платье, а то рядом с ними, такими красивыми, выглядела бы совсем невзрачно – и тут же помрачнела: до нарядов ли, когда в городе назревает беда? А они, вместо того чтобы попытаться ее предотвратить, бегут туда, где тишь да гладь и полным-полно белых лилий.

Поздоровавшись, Дирвен назвал ее «госпожой Нальвой». Ага, не следует забывать о том, что она для него Нальва Шенко. Насчет Эдмара он ничего не сможет выболтать, однако на нее это не распространяется.

Купили в вокзальном буфете две бутылки вина, копченую курицу, дюжину капустных пирожков и три плитки шоколада, сложили все это в котомку к Дирвену.

Тот, как выяснилось, тоже знал о грядущих беспорядках.

– «Столичная белка» до сих пор закрыта, хозяина предупредили не начинать ремонт, пока с сурийцами не разберутся.

– С какими еще сурийцами? – изобразил искреннюю неосведомленность Эдмар.

Зинта смотрела на проплывающие за окном фруктовые сады, луга и виноградники. Мало ли, отчего она грустная. Может, о своей нескладной личной жизни задумалась. Да никто и не интересовался, в чем дело.

Ехали несколько часов. Стюард в застиранном переднике принес в купе обед в кастрюльках с хитроумными защелками на крышках. Зинте кусок в горло не лез, а ее спутники поели с аппетитом.

Станция, на которой они сошли вскоре после полудня, называлась «Храм Кувшинок». Неподалеку от деревни в несколько домишек стоял небольшой храм Госпожи Развилок, потемневший и замшелый от старости, возле него зеленел затянутый ряской лягушачий пруд с белыми кувшинками.

– Хм, это и есть обещанные лилии? – поддел провожатого Эдмар. – Что-то негусто.

– Цветочки тебе дальше будут, – с нехорошим блеском в глазах пообещал Дирвен.

Сухопарый пожилой жрец в темной рясе с фрактально ветвящейся вышивкой, когда-то многоцветной, а теперь невыразительно блеклой, наблюдал за ними с крыльца с добродушной укоризной.

Приотстав, Зинта поклонилась храму и положила в прибитую к столбу деревянную чашу мелкую монету: нехорошо скупиться, когда имеешь дело с богами, но деньги следовало экономить. После этого она быстрым шагом догнала своих спутников. Дирвен как раз объяснял Эдмару заговорщическим шепотом, что к тому самому, на что здесь стоит посмотреть, надо идти не по дороге и даже не по тропкам, а напрямик через лес, где кустарника побольше, иначе их застукают и не пустят, потому что посторонним проход воспрещен. Вернее, ему туда можно, поскольку он амулетчик Ложи и уже там бывал, а Ормье и Нальву завернут обратно, и тогда получится, что зря сюда ехали.

– Так, может, лучше сами повернем обратно? – рассудительно предложила законопослушная Зинта.

– Вы же тогда не увидите, как там красиво! Да на самом деле туда много народу ходит, за всей территорией не уследишь, и если кто-то пользуется хорошими амулетами, он запросто проскочит. У меня амулеты, а ты, Ормье, заклинанием прикройся. Знаешь ведь, наверное, как это делается?

– Представь себе, знаю, – промурлыкал Эдмар, глядя на охваченного энтузиазмом Дирвена с задумчивым изучающим прищуром.

В душе у Зинты шевельнулось недоброе предчувствие, но когда она снова завела речь о том, чтобы вернуться на станцию, ни тот ни другой не внял голосу разума. Вдруг опять подерутся… И тогда они будут нуждаться в неотложной помощи, так что надо тащиться за ними, пригибаясь под нависающими ветвями и подбирая подол, чтобы не цеплялся за что попало. Два жабьих паршивца… Стоило ли надевать такое платье ради прогулки с кавалерами такого пошиба? Вдобавок припекало, то и дело приходилось утирать мокрое от пота лицо.

– Эй, вы, подождите! – сердито окликнула Зинта. – Я переоденусь.

Хвала богам, юбка не порвалась, плотный китонский шелк с честью выдержал знакомство с сучьями и репьями. Натянув за кустом барбариса, увешанного кистями желтых соцветий, свои старые штаны и тунику, Зинта свернула платье и запихнула в котомку поверх лекарской сумки.

Теперь она не так сильно изнывала от жары, и никакой возни с подолом, можно смотреть по сторонам – на цветы, возле которых вьются шмели и пчелы, на ярких бабочек, на лиственные и хвойные деревья, каких она в Молоне не видела. Все пронизано солнцем, воздух напоен ароматами. Здесь, наверное, никакой лесной жути не водится, не то что в Разлучных горах. Эдмар с Дирвеном тоже принялись вспоминать Разлучные горы, вовсю поддевая друг друга.

До места добрались к вечеру. Дирвен наконец-то остановился и объявил: «Все, пришли». Сбросив котомку, Зинта уселась на траву. Укромная прогалина посреди зарослей бузины с кремово-белыми цветами. Знатная вышла прогулка, и все тревожные мысли по дороге рассеялись, попросту сил на них не осталось. Если б еще комарье не липло… А лилий им попалось по дороге не так уж много.

Дирвен вытащил снедь и расстелил плед, занимавший большую часть его котомки. Эдмар эффектно, словно фокусник в балагане, «распаковал» еще два пледа, прежде свернутых заклинанием до размеров носового платка.

– Если ты это умеешь, какого демона мы с тобой в тот раз мерзли?

– Чтоб тебе жизнь шоколадом не казалась.

Зинта осуждающе вздохнула: ну, почему бы Эдмару не сознаться, что тогда он ничего подобного еще не умел? Недавно научился, подсмотрел у кого-то из магов сурийской общины. Благодаря этому они смогли захватить с собой теплую одежду, спальные принадлежности и даже палатку – все было уменьшено до кукольных размеров, замечательный способ, а Дирвена дразнить совершенно незачем. Тот на миг насупился, взгляд стал колючим, но потом конопатое лицо разгладилось. На удивление быстро разгладилось: словно он вовремя вспомнил о том, что в рукаве у него еще какой козырь припрятан.

– Надо сходить посмотреть на лилии, пока солнце не село. Это недалеко, только придется ползти под кустами, а поужинаем лучше потом, когда вернемся. Наши вещи тут никто не тронет. Пойдемте?

Под кустами Зинта за сегодняшний день наползалась на полжизни вперед, но Эдмар согласился, а у Дирвена глаза сияли, как у мальчишки, задумавшего недобрую шалость. Сейчас начнется выяснение, кто кого, и без присмотра этих двоих лучше не оставлять.

Пробираться внаклон под нависающими ветвями все же куда легче без котомки на спине, но толку-то лезть за какими-то сомнительными удовольствиями на запретную территорию, если за вычитанием перенесенных мытарств удовольствия останется с воробьиный нос? Дважды пришлось пережидать в зарослях: Дирвен шепотом предупреждал, что «идет дозор». Один раз издали донеслись умноженные эхом голоса – здешнему дозору, в отличие от незваных гостей, таиться не приходилось.

На полянах и впрямь росли роскошные лилии, но провожатый говорил, что главная достопримечательность впереди. Почти пришли, оно вот здесь, за деревьями. Ага, по этой круговой тропинке ходят сторожа, но они уже далеко. Давайте сюда, подойдем поближе, тут можно пролезть между кустами.

Впереди росли ивы. Потянуло сыростью и холодом.

– Смотри, Ормье! – с плохо скрытым торжеством произнес Дирвен.

Лицо Эдмара, секунду назад невозмутимое, с улыбочкой «и чем же ты можешь меня удивить?», побледнело и застыло. Он был готов к чему угодно, только не к встрече со своим наваждением.

Перед ними лежало озеро с непроглядной водой, неподвижной и блестящей, словно черное стекло. Берег обрывистый, хотя и не слишком высокий, отраженные в темной глади ветки ив до поверхности не дотягиваются, но правее видна сырая низина, заросшая высокой изумрудной травой.

– Ну, как тебе это? – Дирвен смотрел победителем.

– Ничего себе картинка, – своим обычным чуть насмешливым тоном отозвался Эдмар, уже совладавший с шоком.

– Это Лилейный омут. Слышали о нем когда-нибудь?

– Какая-то сказка насчет исполнения желаний, – припомнила Зинта.

– Ага, есть поверье, что, если загадать желание и туда окунуться, оно исполнится, только это неправда, на самом деле все желающие тонут. Там вода холоднющая, как лед, и не водится ни рыб, ни улиток, ни лягушек – вообще ничего, зато оно никогда не замерзает, так и глядит всю зиму черным глазом. Его наши амулетчики охраняют.

– Хорошо охраняют, раз мы здесь, – фыркнула лекарка. – Идемте отсюда.

Ее опять охватило беспокойство, предчувствие чего-то непоправимого.

– А здесь не устережешь, потому что Лилейный омут волшебный и подыгрывает тем, кто сюда идет. Может, он питается людьми. Хотя утопленники, которых потом достают тралом, нисколько не объеденные. Тут повсюду прямо от берега страшная глубина, только в воду шагнешь – и провалишься с головой. И везде спущены тралы, их раз в месяц поднимают с помощью амулетов, там обязательно кто-нибудь есть, хотя дозоры следят, чтобы никто не топился. Я тоже здесь дежурил. Ну как, Ормье, этот водоемчик похож на то, что тебе снилось? А то бледный ты стал, как барышня, которая мышь увидела!

– Мышь я вижу, – согласился Эдмар. – Точнее, мышонка – зеленоглазого, хвастливого и нахального, уверенного в том, будто он круче всех. А что касается барышни… В Разлучных горах юбку носил я, но барышней был ты, чуть что – сразу спасите-помогите, пусть это сделает вместо меня кто-нибудь другой!

– Не ври! – Голос Дирвена, все еще по-мальчишески ломкий, обиженно зазвенел. – Когда было нужно, я сам выстрелил!

– Один-единственный раз. И целоваться ты так и не научился, сколько я ни старался…

– Ах ты, сволочь!

Он двинул оскорбителю кулаком в челюсть, и все бы ничего, но стояли-то они на краю. Уклонившись от удара, маг не удержал равновесия, пошатнулся – и исчез. Раздался тяжелый всплеск.

Зинта рванулась вперед, распласталась на кромке берега и, ухватившись одной рукой за плакучие лапы ветлы, другую опустила вниз. Давай же, Эдмар, хватайся… Рядом с ней тот же маневр проделал Дирвен, глаза распахнуты ошеломленно и жалобно – топить недруга в его планы не входило.

Эдмар медленно погружался, даже не пытаясь выплыть. Длинные высветленные волосы тянулись вверх, словно белесые водоросли. Рискуя свалиться, Зинта свесилась еще ниже, пытаясь поймать тихо колышущиеся пряди. Едва коснувшись студеной, как лед, воды, пальцы заныли и начали неметь. Видимо, Эдмара сразу сковало непреодолимым холодом: судорога, паралич дыхания, остановка сердца. Он уже мертв. Несколько мгновений спустя его неподвижный труп канул в темную глубь. Лилейный омут проглотил очередную жертву.

Кто-то тянул ее прочь от края.

– Нальва, я не хотел! Честное слово, не хотел! Сами не упадите, его теперь не достать, тралом потом поднимут…

Она отползла в сторону и выпрямилась. Кончики пальцев до сих пор ныли. Вот и сбылся сон Эдмара.

– Я же не думал, что он свалится… – потерянно произнес Дирвен.

– Ладно, от судьбы не уйдешь, – лекарка вздохнула. – И ничего теперь не поделаешь. Добрых посмертных путей тебе, Эдмар, Эдвин Мангериани.

– Так его звали на самом деле?

Она кивнула. Не сказать, чтобы она его любила, однако привыкла к нему и привязалась, и столько вместе пережили за эти два года… Но если разобраться, участь ему выпала не настолько страшная, как могло быть, если б его забрали в Накопитель.

Еще раз вздохнув, Зинта поглядела на мальчишку, победившего противника и совершенно этой победой раздавленного.

– Я никому не скажу, что ты его толкнул. Это был несчастный случай. Тем более ему снилось, что это должно произойти. Но ты все-таки подумай над тем, что сделал, чтобы не повторить то же самое в будущем с кем-нибудь еще.

Дирвен покаянно опустил голову.

– Пошли, – позвала лекарка.

Они вернулись к стоянке – вдвоем, хотя уходили отсюда втроем. Зинта уселась на плед, на нее только сейчас навалилась усталость после сегодняшней беготни, а ее спутник открыл бутылку, налил доверху вина в походную жестяную кружку и взахлеб выпил.

– Нальва… – Язык у него начал заплетаться. – Вы мне верите или нет – я не хотел!

– Верю.

Удовлетворившись ответом, он снова налил и припал к посудине.

– Послушай, не стоит тебе столько пить.

– Н-нет, подождите… – с надрывом возразил Дирвен. – Почему он меня обманул? Я полюбил девушку, а она оказалась не девственницей, потом я снова полюбил девушку, и она оказалась переодетым парнем! Вы можете сказать, почему вокруг столько предательства?

– Может, потому, что ты, когда влюбляешься, не видишь самого главного – человека, с которым имеешь дело? Смотришь вместо этого на морок, который сам же и создал, а после расстраиваешься из-за несовпадений своего морока с действительностью.

Уж кому, как не Зинте, об этом знать, если у нее с Улгером так получилось. Собеседник бурно запротестовал:

– Какой еще человек, я же говорю о девственности! П-почему они… Ну, не это самое… Не девстве…

После первой бутылки он забыл о том, что утопил Эдмара, и принялся слезно обвинять покойного во всех своих неприятностях, даже в тех, которые произошли задолго до их знакомства, а после второй растянулся на пледе и погрузился в пьяный сон, время от времени издавая стоны, напоминающие поскуливания побитого животного.

Укрыв мальчишку, Зинта устроилась от него подальше, тоже завернулась в плед. Сгущались сумерки, а они и круг не очертили, и сухих веток для костра не приготовили. Но костер тут, наверное, жечь не стоит, чтобы охрана Лилейного омута не заметила нарушителей.

Ей больше незачем скрываться. Пожалуй, она останется в Аленде и для начала будет помогать тем, кто пострадал во время беспорядков, а потом как-нибудь да устроится, в Ларвезе не слишком много лекарей под дланью Тавше. Если начнут расспрашивать, скажет, что из Паяны сорвались, потому что так решил Эдмар – будто бы у него случились неприятности, а какие, он с ней не делился. Не пропадет она без него. Хотя все равно грустно, и рыжая Мар останется без лекарства, которое могло бы ее спасти. Эдмар успел найти половину ингредиентов для противоядия. Пусть он мечтал вылечить Мар, чтобы посрамить ее отца и продемонстрировать свое превосходство над окружающими, для больной девочки это по-всякому было бы хорошо, несмотря на ничуть не доброжительские побуждения Эдмара.

Вдобавок, желая ему добрых посмертных путей, Зинта ощущала тягостное беспокойство: если его душа останется в Сонхи и в будущем, когда он в другой раз родится, в нем опять признают древнего мага, его по-всякому ждет Накопитель. А потом то же самое повторится снова, и еще раз, и еще… Нет, не будут его пути добрыми. Подумав об этом, лекарка съежилась от ужаса, протеста и сострадания, кутаясь в плед.

Сумерки сгустились до иззелена-синей летней темени, в небе появился жемчужный месяц. Вокруг переливисто стрекотали невидимые цикады, шуршали ночные бабочки и мерцали крупные светляки. В той стороне, где находилось озеро, плеснула вода, потом послышались шорохи, словно кто-то неуклюже ломился через заросли, тревожа траву и кустарник. Лесное животное – или утопленник?

Зинта замерла, прислушиваясь. Что бы это ни было, оно направляется сюда. Дать отпор нежити может маг либо амулетчик, но мага больше нет, а амулетчик вдрызг пьян, его сейчас не растолкаешь.

Отбросив плед, она схватила свою котомку. Спички лежали в боковом кармашке, который застегивался на пуговицу. Хотя бы ветку поджечь… Пальцы дрожали, спички вспыхивали и гасли. Шорох приближался, из-за кустарника донесся слабый голос:

– Зинта… Зинта, помоги мне…

Ноги враз стали ватными, непослушными. И впрямь мертвец! Не тот у Эдмара характер, чтобы дожидаться, когда его тралом поднимут: сам из омута вылез – и прямиком отправился живых донимать.

– Зинта…

В панике она пихнула ногой Дирвена. Тот издал скулящий стон, но не очнулся. Придется без его помощи от нежити защищаться.

Зинта достала кинжал Тавше. Мелькнула мысль, что с ним вроде бы что-то не так – хотя разве подобное возможно? Утопленник уже продирался через заросли бузины, еще немного – и будет здесь.

Боги милосердные, вот он: облепленный мокрой одеждой, из последних сил ползет на четвереньках, белеют рукава рубашки, длинные слипшиеся волосы свисают озерными водорослями. В звездном свете ничего больше не разглядишь, но Зинте не хотелось бы увидеть его посиневшее мертвое лицо.

– Отправляйся в Хиалу, беспокойный дух, тебе не место среди живых! Добрых тебе посмертных путей! Живые и мертвые ходят разными дорогами, не нарушай сей закон!

Зубы у нее стучали. У покойника тоже.

– Зинта, я живой!

– Ты утонул! Я сама видела! Смирись со своей участью, не тревожь добрых людей!

– У тебя нож Тавше, ты же говорила, он отличает живых от нежити, вот и посмотри. Я пока жив, но если ты не дашь мне плед, скоро околею!

Ох, и в самом деле: кабошон, венчающий рукоять, не светится. Значит, нет рядом ни беспокойных мертвецов, ни волшебных существ, способных принимать людской облик, а она до того перепугалась, что упустила это из виду. Убрав оружие, Зинта бросилась к Эдмару. Мокрый, кожа ледяная, но жилка пульса на запястье бьется – последнее окончательно убедило лекарку в том, что перед ней живой человек.

– Тебе надо немедленно все снять и завернуться в сухое. Давай, шевелись, я помогу. Как тебе удалось выплыть?

– Я загадал правильное желание… – выдавил маг, сдирая с себя до нитки промокшую одежду. – Успел, когда падал. Единственно правильное желание – остаться в живых, и омут меня отпустил. А если загадать что-нибудь другое, утонешь. Хороша ловушка, правда?

Он то ли засмеялся, то ли закашлялся.

Лекарка набросила ему на плечи плед, потом сдернула другой с Дирвена и укутала Эдмару ноги. Он не болен, и сейчас нет смысла черпать силу у Тавше, его просто надо поскорее согреть.

– Костра не нужно, – остановил он, когда Зинта кинулась ломать ветки. – Не хватало, чтобы нас тут изловили. Лучше дай вина.

– Ничего не осталось, Дирвен выпил.

– Было же две бутылки!

– Вот он все и выхлестал. Тебя поминал.

– Восхитительно…

– У меня есть немного согревающей мази.

Перцовой мази было на донышке, потому Зинта и не оставила эту склянку своим пациентам из сурийского квартала.

– Погоди, есть еще способ.

Сбросив тунику и штаны, она расстелила на траве плед, улеглась вместе с Эдмаром, обняла его и прижалась всем телом, грея собственным теплом. Вторым пледом они с головой накрылись. Холодный, как ледышка. Хорошо еще, что в этих краях в начале лета ночи достаточно теплые.

Сначала он лежал молча, только хрипло дышал и дрожал. Потом пробормотал:

– Зинта, ты угадала. Мар болеет из-за меня. Это был я. Спасибо, что не удавили в колыбели… Хотя я ведь родился на четыре года раньше, они еще не знали… Ничего, теперь я ее вылечу. Лекарство для своей дочери Хальнор должен получить от меня.

– Ее отца зовут Хальнор?

– Раньше звали. Давно. Мерзавец об этом не помнит.

– Почему – мерзавец?

– Потому что он превратился в дикого кота и убежал. И никто не мог его поймать, даже сам Дохрау. Попробуй отыскать в популяции болотных кошек того, кто сам от себя отрекся, с такой задачей ни маги, ни боги не справятся. Если б он тогда нашелся, я бы его домой к себе взял… Надел бы ему ошейник с колокольчиком, чтобы снова не потерялся… Но ему бы колокольчик не понравился, при его-то свободолюбии… Он чуть что выпускал когти и шипел, даже когда снова стал человеком.

Ясно. Уже бредим. Немудрено после такого купания.

Мало-помалу согревшись, он погрузился в забытье. Зинта тоже прикорнула, прижавшись к теперь уже теплому Эдмару.

Проснулась она первая. Выбралась из-под пледа, торопливо натянула штаны и тунику. Развешала на кустах мокрую одежду Эдмара. Взяв бутылки, сбегала к ручью, через который вчера пришлось перепрыгивать. До Лилейного омута было ближе, но черпать оттуда воду не хотелось. Когда вернулась назад, похмельный амулетчик все еще дрых без задних ног, а Эдмар сидел одетый, на нем была бутылочно-зеленая фланелевая рубашка, замшевая жилетка с бахромой и зеленовато-коричневые походные штаны. Значит, он уже в состоянии «распаковать» вещи, свернутые магическим способом.

– Достань мою жакетку, – попросила Зинта, усаживаясь рядом.

Лес окутывала утренняя прохлада. Солнце едва поднялось, все было исчерчено длинными тенями, которые перемежались с освещенными участками, сверкающими мириадами росинок.

– Я вчера проговорилась, как тебя зовут. Ну, когда мы желали тебе добрых путей…

– Тронут! – хмыкнул Эдмар. – Впрочем, не страшно, он же поклялся богами и псами, что ничего обо мне не выболтает. Все равно хочешь – не хочешь придется тащить его с собой.

– Куда – с собой?

– Мы едем на юг. До пустыни Олосохар – поездом, а дальше как получится. Нам нужны деньги, паянские сбережения скоро закончатся.

– Думаешь, в пустыне деньги прямо на песке валяются?

– Под песком. Будем искать клад, о котором мне рассказал один старый суриец. Стоит зарисовать то, о чем он говорил, а то еще одно такое приключение – и все из головы вылетит.

Достав из своей котомки цилиндрический футляр с картами, лист плотной бумаги, чернильницу и пенал с перьями, Эдмар принялся набрасывать какую-то схему, время от времени сверяясь с картой южных земель. Длинная светлая челка падала ему на глаза, выражения не разберешь, но у Зинты зародилось подозрение, что он мухлюет.

Зато жара у него определенно нет, ни о каких котах с колокольчиками больше не вспоминает.

– Готово. Карта, где зарыт клад, как новенькая. Сейчас мы ее состарим, исключительно из эстетических соображений…

Маг провел ладонью над своим творением, и оно приобрело вид потрепанный и почтенный, словно несколько веков пролежало то ли в разбойничьем сундуке, то ли в лавке древностей. Зинта наблюдала за этими манипуляциями с критическим прищуром.

– И зачем все это?

– Крючок для Дирвена. Он поклялся, что никому обо мне не расскажет, но если маги Ложи начнут его допрашивать – сама понимаешь, чем это закончится.

– Так никакого клада, что ли, нет?

– Есть, чем хочешь могу поручиться, но клад без старинной карты – это все равно что вечеринка без вина. Пресно и неубедительно. Кстати, о вине, он сейчас проснется.

Зинта оглянулась: Дирвен принял сидячее положение и с болезненным мычанием растирал опухшую физиономию.

Того, что их снова трое, он пока еще не заметил.

Вскочив раньше, чем маг успел поймать ее за руку, она подошла к мальчишке и остановилась над ним, уперев руки в бока.

– Хорош! Мало того что вчера Эдмара чуть не утопил и выжрал один все наше вино, так теперь еще от тебя перегаром несет, как от трактирного выпивохи! Не стыдно?

К его чести, амулетчик Ложи сумел сразу вычленить из сказанного главное, на что Зинта и рассчитывала:

– А почему – чуть?

– Потому что вам обоим невероятно повезло.

Эдмар адресовал ей укоризненно-разочарованную гримасу: наверняка собирался напугать своего несостоявшегося убийцу, чтоб у того сердце в пятки провалилось, а теперь никакого эффекта неожиданности.

Повернувшись, Дирвен несколько раз растерянно моргнул, хлопая пушистыми соломенными ресницами, и кинулся к нему с радостным воплем. Повалил на траву – не нарочно, просто потому, что с похмелья руки-ноги плохо слушались. Чернильницу Эдмар перед этим закрыл и спрятал в котомку, а то бы уляпались.

– Разлучные горы вспомнил? – ухмыльнулся маг.

– Чего?.. Да я тебе…

– Ты меня уже вчера убил. Собираешься повторить?

– Как ты выплыл-то? – пробормотал Дирвен обескураженно.

Ему объяснили насчет правильного желания – одного-единственного, которое Лилейный омут способен выполнить.

Позавтракали копченой курицей и пирожками, запивая согревшейся на солнце родниковой водой, потом Эдмар рассказал о кладе, продемонстрировав состряпанную час назад карту, якобы полученную в подарок от старого сурийца. В незапамятные времена в оазисе, затерянном в глубине пустыни Олосохар, находился город, принадлежавший могущественному древнему магу. Однажды пришли враги, убили правителя и все там дотла сожгли, однако на них пало проклятие, поэтому добраться до тайника, устроенного под дворцом, они так и не смогли. Прошли века, пепелище города занесло песками, но на карте, которая передавалась из поколения в поколение в знатной сурийской семье, все нарисовано в подробностях, не ошибешься. В тайнике хранятся сокровища и, самое главное, амулеты, которые наделяют своего хозяина небывалой властью, так что хорошо бы этот подвал откопать… У Дирвена все сильнее разгорались глаза, но вначале он держался и, пока пробирались через лес, стоически помалкивал, а когда вышли на дорогу, хрипловатым голосом спросил:

– Вдвоем туда поедете? Там же пустыня, кочевники, разбойники… Еще и всякий опасный народец – песчанницы, например, или амуши.

– Ты прав, затевать такую экспедицию лучше в надежной компании, но я в Аленде никого из надежных ребят не знаю, кроме тебя, а ты ведь на службе.

– Я сейчас на каникулах. Сказали, если ничего не наметится, две восьмицы могу отдыхать после экзаменов, так что я бы с вами поехал.

– Тебе не влетит? – снисходительно прищурился маг.

– Не влетит, – огрызнулся Дирвен.

К тому времени, как дошли до Храма Кувшинок, Эдмар «позволил» себя уломать. То, что на юг они отправляются прямо сейчас, не заворачивая в Аленду, первым же попутным поездом, Дирвена не смутило: все его амулеты при нем, кроме тех, которые полагается сдавать на хранение, и денег он с собой взял, так что поехали!

Зинта молча шагала позади, хмурилась и не могла понять, что его подвигло на авантюру. Сам хвастался, что Светлейшая Ложа своим элитным амулетчикам очень даже нехило платит, так зачем ему древнее золото, которое то ли есть, то ли нет где-то там среди раскаленных барханов пустыни Олосохар? И вряд ли Эдмар мог зачаровать его, от таких атак Дирвена защищают амулеты. Или этому мальчишке, так же как ей, в глубине души хочется сказочных приключений? Все равно непонятно: уж амулетчику Ложи грех жаловаться на неинтересную жизнь – тем более ему, тем более после Разлучных гор!

Когда поравнялись с распахнутыми воротами старого храма, ей вновь пришлось удивиться, но теперь уже Эдмару. Сбросив котомку, тот вошел во двор, что-то вытащил из кармана и высыпал в чашу для пожертвований – судя по звяканью, не то целую горсть монет, не то драгоценности из тех, которыми он разжился в Паяне, пока подвизался в гильдии контрабандистов.

После этого он опустился на колени и простерся ниц, коснувшись лбом пыльной каменной плиты. Светлые волосы эффектно рассыпались. Его поведение изрядно ошеломило и Зинту с Дирвеном, и двух жрецов в поношенных мантиях – мужчину и женщину, появившихся в дверях храма.

– Благодарю тебя, Госпожа Вероятностей, – не поднимая головы, произнес Эдмар. – Прости, что не понял сразу. Я безмерно благодарен тебе за свое спасение и за свое возрождение. Я люблю тебя, моя Госпожа.

– Набожный Эдмар – это нечто! – фыркнул Дирвен – впрочем, тихонько, чтобы никто, кроме лекарки, не услышал.

– Нет бы тоже сказал «спасибо», что не стал убийцей, – одернула его Зинта и, спохватившись, низко поклонилась храму.

Вместо того чтобы внять доброму совету, мальчишка независимо вскинул голову и хмыкнул. Зинта уже была наслышана о его неприязни к богине вероятностей, он и вчера всяко ее честил, обвиняя в своей оплошности и называя «Рогатой Госпожой».

Спустившийся с крыльца жрец заглянул в чашу и заметил, приятно удивленный:

– Ваша щедрость похвальна, молодой человек. Да пребудет с вами милость нашей Госпожи!

– Мое приношение ничтожно, – с улыбкой возразил Эдмар, поднимаясь на ноги. – Надеюсь, в будущем я смогу пожертвовать Госпоже дары, которые будут ее достойны.

На прощание жрец благословил их. Дирвен ухмылялся с нагловатым вызовом и даже начал насвистывать сквозь зубы разнузданный модный мотивчик, но почитающий Госпожу Развилок маг заставил его замолчать, отвесив подзатыльник. Юный амулетчик развернулся, готовый к потасовке, – и неожиданно стушевался, встретив предупреждающий взгляд Эдмара.

Зинта чувствовала, что у нее скоро голова начнет пухнуть от размышлений. С Эдмаром после возвращения из Лилейного омута что-то не так. Неладно?.. Нет, не то слово. Он изменился, и определения для этой перемены не подобрать. Как будто в одночасье повзрослел. С другой стороны, переживши такое, в самый раз взяться за ум, ничего тут нет удивительного.

Дирвену порой мечталось, что была б у него власть, какую никому не пересилить, – он бы тогда всех заставил жить по справедливости, и отменил бы в Овдабе Закон о Детском Счастье, и Ктарму бы уничтожил… Но то были сказки, которые он рассказывал самому себе, а реальная возможность – вот она, сейчас замаячила. Протягивай руку и хватай. Впору подумать, что Лилейный омут заодно и его желание выполнил, хотя он туда не нырял.

Древние амулеты, о которых говорил Эдмар, должны достаться ему. Заполучив их, он сможет сделать все, что захочет.

Две восьмицы каникул. Вряд ли они успеют обернуться за такой срок, но Эдмар явно что-то замышляет и темнит, а поскольку Дирвен из-за своей клятвы должен держать язык за зубами, единственный выход – напроситься к нему в спутники, следить за ним и, если понадобится, остановить его.

Лишь бы не прислали мыслевесть с приказом вернуться в Аленду. Обмен мысленными сообщениями доступен немногим. Маги это умеют, потому что они маги. Тех, кто служит богам, как Нальва, или Зинта, или как ее взаправду зовут, одарили этой способностью их небесные покровители. Амулетчик может передавать и принимать мыслевести, если при нем «Ментальный почтальон», настроенный на связь с магом либо другим амулетчиком. Выкинуть, будто бы потерял?.. На это Дирвен решиться не мог – должностное преступление. Он ведь не дезертир и не злостный нарушитель дисциплины, его задача – разведать, что затеял Эдмар, потому что больше некому.

Уйдя с головой в эти размышления, он даже в окно не глядел. По растрескавшемуся рыжеватому лаку на деревянных панелях купе скакали солнечные зайчики, подмигивая троим авантюристам, которых поезд с облупленной драконьей мордой на тягловом вагоне уносил все дальше на юг.

Коллегиальность обязывает: секреты Светлейшей Ложи, в том числе касательно Накопителей и прочих скелетов в шкафу, Суно Орвехт хранил, как свои собственные. Помогал по мере сил придерживать дверцу шкафа, чтобы оные скелеты не вываливались на всеобщее обозрение. Но тащить в упомянутый шкаф новые экземпляры – от этого увольте. Так что не стал он сдавать своим вечно голодным коллегам Зинту и Эдмара Граско из Молоны, проявив непростительную нелояльность. Все-таки неспроста его шесть дней кряду в Доме Инквизиции продержали: возможно, кого-то из доглядчиков одолевали смутные, но настойчивые сомнения.

Вычислить молонских беглецов Орвехту не составило труда. Для начала он невзначай поинтересовался у Дирвена, знает ли тот лекарку под дланью Тавше, которая оказала помощь ему и юноше из Нангера. Не рискнув соврать учителю, мальчишка промямлил, что это Нальва Шенко, он ее встретил возле границы, лазутчики ее вначале за ужасательницу приняли. Суно не стал продолжать расспросы, вместо этого пошел в архив и еще раз внимательно изучил его отчет. Соответствующий допуск у него имелся, а интерес куратора к тому, как ученик справился с первым полевым заданием, никого удивить не мог, тем более что Суно Орвехт слыл образцово добросовестным куратором.

В числе прочего к отчету прилагались словесные портреты Нальвы Шенко и Энги Лифрогед, со слов лазутчиков. Однако… Вот тебе, Дирвен, и «порядочная девица»! Посмеялись над тобой боги. Что ж, теперь понятна истинная причина драки в «Столичной белке». Честно говоря, за такое Суно и сам бы притворщика вздрючил… Но уж он-то, в отличие от Дирвена, живо раскусил бы фальшивую девицу.

А Эдмар Граско, получивший по молонской традиции фамилию своей опекунши, – тот самый маг-возвратник, который якобы заключил сделку с демонами и сгинул, так и не попав в Накопитель. Не было никакой сделки. Судя по всему, этот Эдмар – редкостная шельма, самого Мулмонга переиграет. Парень то ли каким-то образом узнал правду о Накопителе, то ли что-то заподозрил – и подался в бега, прихватив с собой Зинту.

Хм, за последнее ему спасибо. За Хеледику, впрочем, тоже, девчонка заметно ожила. Наверняка Дирвен рассказывал о ней своей новой «зазнобе». Жаловался, поганец. Но благодарность благодарностью, а с такими, как Эдмар Граско, надо быть настороже. Молонские коллеги его недооценили: маг он довольно-таки сильный и прекрасно обходится без подкормки. Предложить его кандидатуру для решения мезрийской проблемы? Не потянет, а после неудачи практичные коллеги упекут его в Накопитель.

Делиться своими умозаключениями Орвехт ни с кем не стал. Попытался найти лекарку, но не преуспел: та затерялась в Аленде, словно прозрачный, как слеза, стеклянный шарик, который уронили в мутный водоем. Несомненно, прячущие чары. Он сумел бы их преодолеть, если бы больше общался с Зинтой, а сейчас остается признать свое поражение и надеяться на новую встречу.

Суно привлекли к подавлению беспорядков, учиненных сурийскими смутьянами, и стало не до того. Зато он смог дать выход накопившемуся раздражению, направив его на погромщиков, поджигателей, мародеров и насильников. Поскольку он действовал в одиночку, ему удавалось заставать их врасплох: негодяи полагали, что маги всегда работают группами. Орвехт не щадил их, но в то же время следил за тем, чтобы от его заклятий не пострадали мирные жители.

Он не разделял мнения, что люди, которых околдовали, и агрессивно настроенная толпа лишены свободы выбора в равной степени. С зачарованного, если тот не способен сопротивляться магии, и впрямь никакого спросу, однако те, кто пошел бить, насиловать и грабить, наслушавшись подстрекателей, сами сделали выбор: могли пойти, а могли и не пойти.

Хеледика в очередной раз его удивила. Сначала она просилась с ним в город, словно речь шла об увеселительной прогулке, но Суно велел ей оставаться дома и защищать матушку Сименду. Что ж, она и защитила – не только дом Орвехта, но и с десяток окрестных особняков. Когда на улице Розовых Вьюнов появилась компания распаленных юнцов, вооруженных ножами и палками, девушка вышла им навстречу – в черном платье, длинные волосы лунного цвета распущены, в кулаках зажато по горсти олосохарского песка.

Погромщики, на свою беду, родились уже после того, как их семьи покинули Суринань: откуда им было знать, кто такие песчаные ведьмы и каково с ними связываться? Разве что сказки об этом опасном племени слышали, но то сказки, а то богатый район Аленды и какая-то ларвезийская барышня. Им бы бежать оттуда со всех ног, а они повели себя иначе. Вполне предсказуемо. Суно, заглянувший домой на следующее утро, успел осмотреть их тела до того, как приехала повозка, собирающая трупы. Никаких внешних повреждений, но у каждого носоглотка забита песком.

На четвертый день волнения были окончательно подавлены, однако выловить эмиссаров из Овдабы так и не удалось: те сделали свое дело и затаились либо убрались домой. Столица зализывала раны. Суно и заглянувший к нему в гости Шеро пили в библиотеке сваренный песчаной ведьмой шоколад. Хеледика в дальнем углу рылась в книгах: библиотека была одним из ее любимых местечек в доме Орвехта, и она частенько здесь сидела – в отличие от Дирвена, которого Суно так и не смог приохотить к чтению.

– Мыслевесть от коллеги Бегройма Кангехта, – с тревожным удивлением проворчал Шеро. – Он направляется сюда, чтобы передать нам устное сообщение. Что такого могло стрястись, чтобы маг не решился послать мыслевесть?

– Что-нибудь из ряда вон выходящее, – нахмурился Суно. – Совсем из ряда вон, такое, что дальше некуда… Хеледика! – он повысил голос. – Будь добра, свари нам еще порцию!

За старыми книжными шкафами, украшенными резным орнаментом и наборными стеклянными вставками, прозвучали легкие шаги, скрипнула дверь. Ушла.

– Надеюсь, не с мятежом оно связано, – устало поморщился Шеро.

– Думаю, что-то другое. Если бы с мятежом, нас бы отсюда мигом выдернули по тревоге. Мало ли на свете проблем, кроме сурийцев? Я вот надеюсь, упасите боги, что это не Мезра новый сюрприз преподнесла.

Старший маг угрюмо кивнул. За те трое суток, что Аленда была охвачена беспорядками, оба почти не спали. Предполагалось, что, выпив шоколада и обсудив ситуацию, они смогут позволить себе заслуженный отдых. Если бы.

Коллега Бегройм Кангехт, которого впустила в дом матушка Сименда, запыхавшийся до одышки, с блестящей от пота лысиной, плотно притворил за собой дверь и потерянно выдохнул:

– Лилейный омут… Искупался там кто-то…

– Но там же регулярно кто-нибудь… – Суно, с недавних пор тоже знавший, что представляет собой Лилейный омут, на полуслове осекся. – Не утонул? Искупался?

– Именно, коллеги, – угнетенно подтвердил вестник. – Пришел, окунулся и ушел… Что теперь делать будем?

Маги переглянулись.

– Кто это был, установили? – осведомился Шеро.

– Нет, – Бегройм развел руками. – Обнаружили только сегодня, а случилось это, по всей видимости, три-четыре дня тому назад. Омут мешает наблюдениям, и след теперь никак не возьмешь, все размыто и перепутано. Хорошо, что вообще удалось отследить возмущение, могли прошляпить.

– Кто бы это ни был, я бы сказал, что это тот самый маг, с которым есть смысл договариваться насчет Мезры, – сощурился Орвехт. – Раз уж он в Лилейном омуте искупался…

– Вот и я о том же, – с тяжелым вздохом согласился Шеро. – Надо найти его и побеседовать. Откуда он нырял, известно?

– Между пятым и шестым часом. – Поймав взгляд Орвехта, не посвященного в эти тонкости, Кангехт добавил: – Лилейный омут представляет собой идеальный круг, мы его для удобства поделили, как часовой циферблат. На этом отрезке бережок только в одном месте пологий, там он и вылез из воды, это кое-как определили, но со следом все безнадежно. Окаянное божественное озеро так влияет на окрестности, что нашими методами ничего не выявить.

– Поехали на Совет, – распорядился Шеро, поднимаясь.

Они втроем направились к выходу, и Суно с философской покорностью подумал, что сегодня ему опять не суждено выспаться.

Совет, больше напоминавший растревоженный улей, затянулся почти до полуночи. Мага, искупавшегося в Лилейном омуте, во что бы то ни стало надо найти. Этот маг может быть крайне опасен. Этот маг может быть крайне полезен. Сначала следует выяснить, кто это, а потом уже решать, что с ним делать. Сначала нужно привлечь его к решению мезрийской проблемы, а потом уже что-то против него предпринимать. И так далее.

Домой Суно ехал с гудящей головой. По мостовым цокали копыта конных патрулей, в переулках шныряли тени. Пахло гарью, хотя пожары в городе уже потушили.

Матушка Сименда обеспокоенно сообщила, что вскоре после того, как он вместе с другими господами ушел, Хеледика собралась и куда-то умчалась, не слушая никаких увещеваний. Сказала, что завтра или послезавтра вернется. Она, мол, хочет в чем-то помочь господину Орвехту, но не уверена, что у нее получится, поэтому говорить ему об этом пока не надо.

Несмотря на просьбу, домоправительница ее выдала. И правильно сделала, решил Суно. Что там еще девчонка задумала, куда ее понесло в такое время? Впрочем, судя по исходу ее схватки с погромщиками, постоять за себя она сможет. Послав ей мыслевесть и получив ответ – не беспокойтесь, учитель, все в порядке, – он наконец-то отправился спать.

6. Песчаные чертоги

Цивилизация заканчивалась по ту сторону забора. Побеленный известкой вокзал, кирпичная крепость ларвезийского гарнизона с двумя флагами на донжоне, королевским и Светлейшей Ложи, расходящиеся от нее лучами провинциальные улицы, привычные вывески магазинов и трактиров – все это осталось за спиной, словно ты шагнул из одного мира в другой через Врата Перехода. А впереди скопище приземистых построек одного цвета с пустынной серовато-желтой далью, масса пестро одетого иноязычного народа, верблюды, похожие на неуклюжих шерстистых демонов, – все это живет по неведомым законам и таит в себе множество ловушек и подвохов.

Вчера Дирвен загляделся на верблюда, а подлая скотина занервничала и плюнула ему в лицо. Не скупясь плюнула, хватило бы на целую пивную кружку. После этого он про себя порадовался, что внял совету Эдмара и согласился надеть матхаву: тряпку постирать проще, чем отмывать всю физиономию от вонючей слюны. Хотя глаза все равно по-сволочному залепило.

Как приехали, Эдмар отправился на базар и вернулся оттуда с ворохом сурийской одежды для всех троих. По его словам, переодеться стоило из соображений безопасности. Еще в поезде он невесть каким волшебным способом свел со своих волос белую краску, чтобы меньше выделяться среди местных. Тем лучше: темноволосый, он не так сильно напоминал Энгу.

Когда Дирвен сказал, что не собирается закрывать лицо, потому что он не гаремная красотка, а ларвезийский подданный, маг пожал плечами:

– Как знаешь. Если тебя украдут, спасать не буду.

– Какой придурок станет меня красть?

– Придурком скорее будет тот, кто этакое сокровище купит, а украдут тебя какие-нибудь предприимчивые работорговцы. Пока я гулял по Гуртханде, меня дважды чуть не похитили. Интересно, они там очухались или им фатально не повезло? Третий попытался зажать меня в укромном закоулке не корысти ради, этому я по-хорошему объяснил, что я маг, и нанял его телохранителем на остаток дня, – Эдмар рассказывал об этом с такой ухмылкой, словно гордился своим успехом у местного населения. – Стоило хотя бы шарфом лицо замотать, перед тем как туда идти.

– И как ты расплатился с телохранителем? – сощурился Дирвен.

– По-честному.

– Оригинальная у тебя честь, чье-нибудь бесчестье и рядом с ней не лежало…

– Да хватит вам, – вмешалась Зинта. – Матхавы нужны, пока мы здесь, а как поедем, можно будет их снять и потом повязывать, только если в пустыне поднимется ветер.

Глинобитный сурийский городишко назывался Гуртхандой, а ларвезийское поселение, отгороженное от него забором из желтоватого необожженного кирпича, – Генрой. Проломов в заборе хватало, и все же он обозначал границу между двумя несхожими укладами жизни. Обе стороны по большей части с этим считались. Официально Гуртханда находилась под протекторатом и юрисдикцией Ларвезы, но в действительности жила по своим южным законам, темным и непонятным для человека с просвещенного севера. Что с того, что Ларвеза не признает рабства? В Гуртханде тебя сцапают, а продадут в каком-нибудь княжестве или вольном торговом городе за много шабов отсюда: ушел человек погулять и пропал – мало ли что случилось. Всегда можно свалить на волшебный народец.

В генрийской лавке амулетов Дирвен приобрел пару подвесок. Жаль, разыграть простачка не удалось: продавец понял, что он выбрал самое стоящее, ибо знает толк в товаре, и ни гроша не уступил. После разгрома «Столичной белки» Дирвена Корица обязали сдавать боевые амулеты на хранение, поэтому ничего вроде «Каменного молота» или «Когтей дракона» у него с собой не было. Сказали, «Молот» не для того, чтобы стулья в чайной в щепки разбивать. Ему оставили «Незримый щит», но он хорош для самообороны, а не для настоящей заварушки.

Зайдя в оружейный магазин, Дирвен долго разглядывал шпаги, жалея о том, что не слишком хорошо фехтует, и удивительные «малые ружья» из Бартоги, далекой северо-восточной страны за Унским хребтом. Такая штуковина стреляет пулями, как большое ружье, а длиной примерно в локоть, ее даже можно держать одной рукой. Затейливо придумано, но амулеты надежней. Правда, если ты со своими амулетами один, а против тебя целый отряд с пороховым оружием, все равно можешь проиграть. Дирвен купил кинжал, повесил на пояс.

Ему следовало бы вернуться в Аленду первым же поездом. Отомстил Эдмару, прокатился до южного аванпоста Ларвезы, посмотрел издали на пустыню, а теперь пора домой. Насчет древних чудо-амулетов еще надвое, есть они там или нет, энтузиазм Дирвена пошел на убыль.

Беда в том, что он не мог повернуть назад. Оставить Эдмара без присмотра? После Лилейного омута мага словно подменили. Это одновременно и он прежний – и кто-то другой, более опытный, сильный, опасный. Неспроста ведь ледяное черное озеро так охраняется! Наверняка с ним связана тайна, в которую посвящают не каждого, но Дирвен только сейчас до этого додумался, иначе не потащил бы туда своего недруга. Выходит, искупав Эдмара в омуте, он навредил интересам Ложи… И никого не предупредишь, даже учителя: если богами и великими псами поклялся молчать – придется молчать. Да он и без клятвы вряд ли рискнул бы сознаться в проступке, но об этом размышлять и подавно не хотелось. Все, что в такой ситуации можно сделать, это постараться самому исправить оплошность, а насчет пресловутых древних амулетов – как повезет.

В Эдмара вселилось нечто из омута. Оно-то и погнало его на край света, в пустыню Олосохар. Вероятно, там действительно есть тайник, в котором… Заперт кто-то еще, кого одержимый Эдмар собирается выпустить? Или там хранится артефакт, с которым он проделает некие вещи, не сулящие ничего хорошего для всех окружающих? Известные Дирвену легенды и литературные сюжеты наводили именно на такие мысли.

Придется отправиться с ним, чтобы в роковой момент помешать ему, наплевав ради этого и на дисциплину, и на весь остальной риск.

Мыслевесть от Хеледики настигла Суно в резиденции Ложи. Девчонка вернулась в Аленду (хм, так ее носило за город?) и должна немедленно сообщить учителю кое-что важное (если «важное» касается того, куда запропастился паршивец Дирвен, это будет очень кстати). Прислать сообщение отказалась – мол, она лучше все расскажет при встрече.

Появилась она спустя час с четвертью. Юбка испачкана, ботинки пыльные – даже не завернула домой переодеться, зато желтовато-дымчатые глаза, по-кошачьи круглые, с приподнятыми уголками, сияют, как два фонарика. Словно она уже нашла если не смысл жизни, по поводу которого было столько печали, то хотя бы равноценную ему замену.

– Нам надо поговорить так, чтобы нас не услышали. Я узнала, кто это был. Идемте, я все объясню.

Орвехт увел ее из сводчатого гранитного коридора, освещенного магическими лампами в виде хрустальных звезд, к себе в кабинет, и тогда Хеледика его огорошила. Во-первых, она присутствовала при его разговоре с Шеро и Бегроймом. Сделала вид, что ушла, а сама спряталась под столом и все подслушала, применив песчаные чары, чтобы ее не заметили. Во-вторых, решив помочь Суно, отправилась к Лилейному омуту и своим ведьмовским способом выяснила, кто там искупался. Кое в чем песчаные ведьмы заткнут за пояс любого мага, жаль только, что ничему у них не научишься – сама природа волшебства разная.

– Это Ормье Нечди Сомайди из Нангера. Если вам нужно, я могу его найти.

Что ж, побеседовать с ним надо как можно скорее, пока никто не опередил. Желающих найдется немало – хоть Овдаба, хоть сурийские князья, хоть восточные государи из-за Унских гор.

– Где он сейчас?

– Поехал на юг. Он уже далеко, по-моему, в пустыне. Дирвен тоже с ним, хотя в омуте не купался.

«Дирвен там бесповоротно утонул бы», – заметил Суно. Не вслух. Незачем девчонке знать лишнее.

– Ты сумеешь найти кого угодно?

– Нет, – Хеледика опустила ресницы, обычный ее прием, когда что-то вызывает смущение или замешательство. – Только Ормье и Дирвена. Песчаная ведьма всегда найдет того, кто… С кем она… В общем, кого она допускала к себе на ложе.

– Понятно. Посиди здесь, ничего не трогай, вот тебе книжка интересная, – он вытащил из шкафа толстенную Энциклопедию Волшебных Существ с иллюстрациями, изданную пятьсот лет назад. – Я скоро вернусь.

Кабинет Шеро находился по соседству. Девчонку Суно с собой не взял, чтобы не конфузилась, объясняя едва знакомому магу, благодаря какому обстоятельству она способна определить местонахождение обоих кавалеров.

Дирвен-то за каким демоном вместе с ним потащился? На приключения потянуло – а дисциплина, стало быть, побоку – или очутился в заложниках?

Было решено, что разыскивать древнего мага и разводить с ним дипломатию отправится Орвехт. Он ничего не имел против. Наконец-то подвернулась командировка не в окутанную мертвенным маревом Мезру, а в другие края. Без помощи Хеледики не обойтись, и лучше он сам за ней присмотрит. Вдобавок следовало вернуть блудного амулетчика, за которого он отвечает как куратор. И чем не шутит Госпожа Вероятностей, вдруг в этой компании заодно и Зинта окажется?

Ему предлагали взять с собой кого-нибудь еще, но Суно отказался: если древний маг обнаружит, что его преследует целая делегация, он может расценить это как попытку помериться силами. Помощники только помешают, Орвехта с песчаной ведьмой для успеха предприятия за глаза хватит.

– Хорошая у тебя девочка, – заметил Шеро, вручая ему официальное послание к объекту погони от руководства Светлейшей Ложи. – Истинный золотой самородок…

И непонятно было, девичьи прелести Хеледики произвели на него впечатление или то, как лихо она справилась с проблемой, которая без ее участия выглядела неразрешимой.

Они выехали под вечер того же дня, специально снаряженным поездом, который помчался на юг по резервной ветке без остановок. Насколько же это путешествие, по-королевски комфортное, отличалось от их побега из Мезры на крыше товарного вагона два года назад!

За пепельно-желтыми барханами открылась зеленая лужайка: растения с мясистыми зубчатыми листьями, яркие глянцевые цветы, усыпанный изумрудными почками колючий кустарник, а посередине каменный колодец, защищенный двускатным навесом и накрытый крышкой, его каймой окружала жесткая олосохарская трава с глубоко залегающими корневищами.

Нанятые для раскопок сурийцы загомонили, передние верблюды ускорили шаг, стремясь поскорее дорваться до лакомого пейзажа.

– Стоять! – срывая ослабевший голос, крикнул Эдмар. – Все назад!

Он уже который день испытывал непонятное недомогание и ехал в пассажирской корзине молча, с закрытым лицом, завернувшись в потрепанный плащ из белого шелка. Началось это еще в поезде: маг почти всю дорогу дремал под перестук колес, а если его тянуло на разговоры, то только с Зинтой – оно и хорошо, с Дирвеном они бы разругались в пух и прах. По прибытии в Генру его отпустило: опять начал язвить, закупил все необходимое, набрал работников, а в пустыне тот же странный недуг вновь дал о себе знать.

И что примечательно, лекарка под дланью Тавше ничем не может ему помочь. Значит, хворь магическая. Раньше за ним такого не водилось, эта напасть одолела его после Лилейного омута. При этом он рвется к руинам засыпанного песком города, как одержимый, словно там его спасение. Несложно додуматься: его гонит вперед то, что вселилось в него в бездонной глубине черного озера.

У Дирвена от этих размышлений пробегали по спине мурашки. Эдмара надо убить, пока ничего не успело случиться. Но вдруг убьешь его – а то, что в нем засело, не погибнет, вырвется на волю? В таком деле не стоит пороть горячку. И рядом с ним все время ошивается Махур-нуба – страховидный головорез, который играючи управляется с ножом и в придачу вооружен неплохими амулетами. Телохранитель. Тот самый, напавший на Эдмара во время его первой прогулки по Гуртханде. Дирвен от такого охранничка бежал бы со всех ног, не говоря о том, чтобы взять его на службу.

Услышав приказ господина, Махур-нуба во всю глотку завопил по-сурийски и спрыгнул на песок. Зинта тоже пыталась что-то кричать и добилась того, что ее верблюд встал как вкопанный, заставив остановиться шагавших следом. Она вылечила его от какой-то верблюжьей хвори и научилась с ним ладить, а Дирвена его подлая ездовая скотина так и норовила игнорировать.

На лекарке был светло-зеленый балахон с вышитыми символами Тавше и такое же покрывало. Эдмар все лавки на гуртхандийском базаре перерыл, чтобы раздобыть для нее это одеяние, зато местным сразу было понятно, что перед ними не «вамута» – женщина, а «тирна памана» – служительница богини и обращаться с ней нужно с соответствующим почтением.

Нохиш-нуба, надсмотрщик над работниками, присоединился к общему гвалту, пытаясь образумить передних, но те то ли не послушались, то ли не смогли остановиться. Дирвена выручил Махур-нуба, шуганувший его целеустремленного верблюда, иначе быть бы ему третьей жертвой.

«Лужайка» внезапно вздыбилась и начала пузыриться, словно омлет на сковороде, в ней раскрылись провалы, в два счета поглотившие людей и животных. Встопорщенные растения и неестественно перекосившийся колодец не исчезли, но на глазах поблекли и стали похожи на выцветшие театральные декорации. Они вовсе не были тем, чем казались на первый взгляд: наросты на плоской спине громадного существа, зарывшегося в песок. Донеслось хлюпанье и урчание, тошнотворной теплой волной накатил гнилостный смрад, и вскоре все закончилось. Мнимый оазис выглядел теперь засохшим и безжизненным.

– Это осужарх, – сообщил Эдмару Нохиш-нуба. – Когда он проголодается, травка снова зазеленеет. Я этих ишаков предупреждал, но они как дети.

– Месяц мой серебряный, не печалься, – оттерев его в сторону, утешил Махур-нуба, с обожанием глядя на своего нанимателя. – Доедем до Зеата, купим на рынке взамен двух рабов. Недорого купим.

Нохиш объяснялся по-ларвезийски не хуже, чем коренной житель Аленды. Махур говорил на чужом языке довольно правильно, но с сильным южным акцентом и порой коверкал слова.

– Поехали дальше, – безразлично произнес маг.

– Подожди! – Выкрик у Дирвена получился по-мальчишески звонкий. – Разве ты не убьешь осужарха?

– Зачем?

– Он слопал людей, за которых ты отвечаешь.

– Я не отвечаю за тех, кто с головой не дружит. Им было сказано стоять.

– Он же потом еще кого-нибудь слопает!

– Я не подряжался истреблять в пустыне Олосохар редких животных.

– Это волшебное животное.

– Тем более пусть живет.

– А еще магом называешься… Лучше прямо скажи, что не можешь!

– Могу, но не хочу, – судя по выражению глаз над верхним краем серо-голубой матхавы, Эдмар усмехнулся, нисколько не задетый и не раззадоренный.

– А если он, отдохнув, за нами потащится и нападет, когда мы остановимся на ночевку?

– Вот тогда и буду с ним разбираться.

– Он наелся, Дирвен-нуба, долго будет отдыхать. Два-три дня.

Махур-нуба высказался вежливо, прибавив к имени уважительное обращение, но при этом нагло играл глазами и скалил зубы. Когда он отправился наводить порядок, покрикивая на работников, Дирвен процедил:

– На ночевках-то мы в безопасности, кто бы сомневался… Вы с твоим телохранителем по ночам так орете, что на десять шабов вокруг вся живность и нечисть кто куда разбегается!

– Вот видишь, как хорошо я обеспечиваю безопасность людей, за которых отвечаю, – промурлыкал Эдмар таким довольным тоном, точно его похвалили.

Дирвен демонстративно плюнул, попав на шерсть своему верблюду, перед тем улегшемуся на песок, и полез в корзину.

Караван двинулся дальше на юго-восток. Уже третья восьмица пошла, как они в пути. Впереди плоскогорье Руманди, там находится город Зеат и несколько деревушек в маленьких зеленых долинах, а дальше рукой подать до территории, где хозяйничает волшебный народец, выживший оттуда людей. Цель путешествия находится там. Похороненный под песками подвал дворца, в котором жил безвестный правитель безымянного города, разрушенного в незапамятные времена. Эдмар туда рвется, словно у него нет ни малейших сомнений в существовании тайника с ценным содержимым.

Охраны с ними не было. Маг сказал, что сам управится, а денег у него хватило только на снаряжение и на работников, которым предстояло откапывать пресловутый подвал, находящийся, по его предположениям, на значительной глубине.

Вынырнув из базарной толчеи, словно шут на пружинке из коробочки, Нохиш-нуба предложил ему свои услуги в качестве переводчика и управителя, отлично знакомого с местными нравами.

Этот смуглый мужчина с обращенной ко всему миру доброжелательной улыбкой, с аккуратно подстриженной черной бородкой, умащенной южными благовониями, и выпирающим из-под куфлы объемистым брюхом, сразу показался Дирвену смутно знакомым. Лицом кого-то напоминает. К тому же маг. Встречались в Аленде?

За обедом в харчевне он охотно и обстоятельно поведал о своей жизни. Полукровка, сын ларвезийского чиновника, служившего в Генре, и женщины из местных, которую тот взял вести хозяйство. По здешним обычаям она считалась законной наложницей своего господина, так что их сын отнюдь не бастард. По-настоящему его зовут Йесто Тибелдон, но мать дала ему сурийское имя – Нохиш. Отец увез его с собой в Аленду, и Йесто получил неплохое образование, окончил два курса Магической Академии – бытовая магия, увы, что-то большее для него недоступно. Однако он человек простой, без затей и претензий, привык радоваться тому, что есть. Пожив в столице, ощутил зов южной крови и решил вернуться на свою истинную родину. Много путешествовал, завел великое множество друзей, но всегда рад знакомству с новыми хорошими людьми, особенно если они приехали сюда из просвещенных стран и их сердца открыты для здешних чудес. Это же такое счастье – помогать хорошим людям! Особенно молодым, любознательным, увлеченным. Он тоже интересуется забытой стариной, даже, готов признаться, потихоньку пишет трактат об архитектуре древних городов – дилетантский, но с душой – и готов оказать своим новым друзьям-археологам всяческую помощь за умеренную плату…

На этом месте ему пришлось умолкнуть, потому что в харчевню ворвался Махур-нуба. Черные глаза сверкают из-под кустистых бровей, на роже четыре кривых шрама, за поясом пара ножей. Дирвен решил, что их сейчас будут грабить, и приготовился пустить в ход боевой амулет, но громила вместо угроз радостно осклабился:

– Эдмар-нуба, свет очей моих, ты, я слышал, в путешествие собираешься? Возьми с собой! Денег не надо, деньги что песок, станут нужны – сам добуду. Кого скажешь зарезать – я зарежу. Возьми, буду тебя охранять!

Зинта смотрела на него ошарашенно и испуганно. Нохиш, который, пользуясь возникшей паузой, приступил к еде, тоже косился с опаской.

Дирвен надеялся, что ему удалось сохранить на лице невозмутимое выражение, как у Суно Орвехта в похожие моменты, хотя, если честно, не был в этом уверен. Усевшись за стол, все сняли матхавы, а между тем он уже успел оценить удобство этой тряпки: можно не беспокоиться о том, что у тебя на физиономии написано.

– Присаживайся, Махур-нуба, пообедай с нами, – благосклонно улыбнулся Эдмар.

Когда с трапезой было покончено, суриец опять завел свое:

– Не гони, Эдмар-нуба. Все что хочешь для тебя сделаю. Мочой Забагды клянусь, на сердце у меня нет предательства. Возьми с собой, не пожалеешь!

Дирвен фыркнул.

– Вы идите пока к верблюжьим загонам, как мы собирались, – взглянув на него, бросил маг. – Я скоро присоединюсь. Лица закройте.

– Чокнутый. – Они вышли на горячую глинобитную улочку, благоухающую верблюжьим навозом и острыми южными кушаньями, которые готовили в харчевне, здесь можно было высказаться, не таясь. – Мочой какой-то поклялся… Наш Эдмар большой оригинал, если такие знакомства заводит!

– Перестань, – одернула Зинта.

А Нохиш-нуба с наставительными нотками осведомился:

– Неужели вы, юноша, не знаете, что такое моча Забагды? Моча Пса Южного Ветра – то, что льется с неба и дарует жизнь! Северному человеку здешние сравнения могут показаться странными, но о святом следует отзываться поосторожней, народ здесь горячий.

Его поучающий тон напомнил Дирвену школу и… Ага, вот же где он видел это лицо! Полное, бритое, не столь загорелое, темные волосы зализаны. На магическом портрете Нохиш был без тюрбана и бороды, поэтому Дирвен узнал его не сразу.

Если в глазах что-то мелькнуло, собеседник должен был отнести это на счет Южного Пса и здешних метафор.

Эдмар и Махур-нуба догнали их на улице, пахнущей перезрелыми фруктами и краской, которую варили в большом чане в одном из дворов. Судя по счастливой ухмылке сурийца, в телохранители его таки взяли. Дирвен хотел отпустить по этому поводу какую-нибудь остроту, но передумал: один маг, другой вылитый разбойник с большой дороги – чего доброго, так огребешь с обеих сторон… И не до того было, он прикидывал, каким образом действовать дальше.

Неспроста к ним этот якобы Нохиш в «хорошие люди» набился. Намерения у него однозначно темные, по-дурному корыстные. Предупредить Эдмара? А вот ни в коем случае. Нужно дождаться, когда дело дойдет до кульминации, и сначала использовать проходимца как союзника против одержимого мага, а потом сдать Ложе. Если Дирвен их обоих обезвредит, ему простят и то, что уехал без спросу, и то, что он игнорирует уже которую по счету мыслевесть с требованием отозваться. Победителей не судят.

Прежде всего неплохо бы избавиться от Махур-нубы. Опасный мерзавец. Когда он рядом, надо хорошенько следить за голосом и за выражением глаз, чтобы не дать повода для подозрений. Нохиша вроде бы пока ни в чем не заподозрили, но этому старому фокуснику опыта не занимать – если припомнить, какие байки про него ходят.

Происшествий до сих пор случилось немного. Вначале больше всего неприятностей Дирвену доставлял сволочной характер верблюда и непривычный способ путешествия: качаешься, как дурак, в плетеной корзине, согнутые колени затекают, а скамеечка, хоть и застлана войлочным ковриком, все равно оделяет синяками. Хочешь размяться – выбирайся наружу и шагай по песку. На пятый-шестой день он приспособился к болтанке и натер мозоли на ягодицах. Все подушки захапал Эдмар, соорудив у себя в корзине мягкое гнездо. Поделился он только с Зинтой – против этого никаких возражений, единственная дама в караване, но мог бы и об остальных позаботиться… Дирвен подумывал потихоньку стащить у него хоть одну подушку, однако маг предвидел такие поползновения и защитил свое имущество чарами, чуть что поднимавшими трезвон.

На исходе первой восьмицы напали бандиты, и тут Эдмар показал себя во всей красе, прикончив полтора десятка атакующих. Он и пальцем не шевельнул, а те слетали с седел и катились по песку, словно сдернутые невидимыми арканами, их хребты сами собой с хрустом ломались, из разинутых в крике ртов хлестала кровь. Дирвен даже не успел опробовать в деле свои новые боевые амулеты, на его долю попросту никого не осталось, а Зинте едва не сделалось дурно. Калечить животных Эдмар не стал. Трофейных лошадей потом продали в прожаренном на солнце глинобитном городишке, чтобы закупить дополнительно воды и провизии.

Хвала богам, что отбились и остались в выигрыше, но Дирвену было до холодного пота не по себе: в Разлучных горах Эдмар вытворять такое не мог. Тогда еще не мог. Это у него с Лилейного омута… Нохиш-нуба тоже посмурнел лицом и долго выглядел угрюмым, почти подавленным: уж он-то, как маг, тем более оценил по достоинству устроенное молодым коллегой представление. Невежественные работники радовались своему спасению, поглядывая на господина с благоговейным ужасом.

Однажды вечером видели песчанниц, которые танцевали на барханах, нагие, золотистые, изумительно гибкие. Их волосы лунного цвета ниспадали струящимся шелком у кого до колен, а у иной и до пят, развевались и колыхались, словно в воде, – неспроста этих волшебных дев называют русалками пустыни.

У всех были обереги, и все равно каждый смотрел, как завороженный, с ноющей под сердцем сладкой тоской. Эдмар достал бинокль, который у него то и дело выпрашивала Зинта – она как-то раз призналась, что любит танцы, хотя сама танцевать не умеет. Один Махур-нуба уставился с ревнивым выражением не на песчанниц, а на своего нанимателя, вцепившегося в бинокль, в то время как лекарка дергала за полу плаща, уговаривая: «Дай посмотреть, так нечестно!»

Вот кому хорошо, с сарказмом ухмыльнулся Дирвен. Ухмыльнулся, впрочем, в сторону, чтобы влюбленный бандит не заметил.

Сам он, глядя на олосохарских дев, с обидой и горечью вспоминал Хеледику, такую же тонкую, изящную, длинноволосую, наделенную той же нечеловеческой плавностью движений. Она состоит с ними в отдаленном родстве: в жилах ее племени течет толика волшебной крови песчанниц.

«Почему у нас с ней так вышло? – с привычным тягостным недоумением подумалось Дирвену. – Почему не получилось как-нибудь по-другому? Она, конечно, последняя дрянь и жабья дочь… Даже не стала делать вид, что ничего такого с ней не было, хотя могла же, раз ведьма!»

Опасные танцовщицы исчезли без поживы, так никого и не выманив за пределы лагеря, и он выбросил из головы мысли о Хеледике. Его занимала другая задача: как бы переиграть и Эдмара, от которого непонятно чего ждать, и затесавшегося в экспедицию матерого проходимца и при этом не получить от Махур-нубы нож под ребра.

Зловещие территории простирались на восток от Собачьих скал, до которых караван должен был добраться через два-три дня. Этот старый гористый участок был невелик, можно пройти севернее или южнее, но Эдмару позарез хотелось посмотреть на каменные скульптуры, изваянные, по преданию, самими Великими Псами.

Вечером, когда разбили лагерь, он устроился в сторонке от остальных, лицом к лимонно-терракотовому закату, куда убегали цепочки следов. Его неподвижная вытянутая тень одиноко лежала на поблекшем в преддверии сумерек волнистом песке.

Зинта издали уловила: с ним творится неладное. Острая пронизывающая боль в обеих руках. Судороги? Или неосторожно схватил какую-нибудь ядовитую тварь вроде того длиннющего червяка, покрытого колючей розоватой щетиной, который несколько дней назад чуть не отправил к Акетису одного из работников?

Направившись к Эдмару, она по дороге едва не наступила на шоншагу, похожую на бледно-серую устрицу. Та успела проворно закопаться в песок – ножек у этих «устриц», что корешков у посаженной в плошку с водой луковицы. Маг не обернулся, а Зинта в нескольких шагах от него остановилась, сдержав удивленный возглас.

Не видела у него раньше этих перчаток, роскошных и в то же время жутковатых… Длиной до локтя, из гладкой зеленой кожи, они были усыпаны мелкими кабошонами – синими, черными, венозно-красными, все это великолепие искрилось и переливалось в лучах вечернего солнца. Не сразу лекарка заметила, что пальцев на перчатках не пять, а почему-то шесть и каждый украшен декоративным когтем, покрытым черным лаком с алмазными блестками.

Эдмару причиняли боль перчатки, но это было какое-то диковинное колдовство, а не телесный недуг, и она тут ничем не могла помочь, даже если бы зачерпнула силы у Тавше.

– Что случилось?!

Он вздрогнул, и странные перчатки исчезли. Через мгновение и боль угасла.

– Как ты вовремя, – с облегчением пробормотал Эдмар.

– Что это было? – настороженно поинтересовалась Зинта, присев рядом с ним на песок.

Предплечья и кисти в порядке, на коже не видно никаких повреждений. Он пошевелил пальцами, одернул рукава и только после этого ответил:

– Мои руки всего-навсего. Согласись, дикое зрелище?

– А магические перчатки куда пропали?

– Зинта, это были не перчатки. Мои собственные руки. Я чересчур задумался, чего в моем положении делать не стоило. Есть вещи, которые сильнее окружающей реальности, и для меня это с недавних пор стало актуальным до безумия, хоть головой о стенку бейся. Хотя откуда в пустыне возьмется стенка?

– То есть ты, говоришь, задумался, и поэтому у тебя руки выглядели как у демона? Может, ты случайно какое-нибудь заклинание мысленно произнес?

– Да ни при чем тут демоны. – На его осунувшемся лице появилась привычная насмешливая улыбка. – Это руки такого же, как люди, существа из плоти и крови, только другой расы, из другого мира. В прошлой жизни я был тем существом. Я слишком многими был и слишком много всякого помню. Из-за этого меня порой буквально тянет в разные стороны, и я становлюсь похож на мозаику, собранную из разнородных кусочков, – ты сама только что наблюдала, как это бывает. Гибрид из двух организмов с разной физиологией, адски больно. Если вдруг увидишь, что я превратился в нечто, с твоей точки зрения похожее на демона, не спеши хватать предмет потяжелее, чтобы меня прибить, а просто поговори со мной. Тогда я, скорее всего, смогу вернуться в свой нынешний облик. Махур-нубу я уже предупредил, ты тоже это запомни.

– И часто с тобой такое происходит?

– Время от времени. Когда-то я был человеком в Сонхи, потом ушел в чужой мир и стал существом иной расы, это тянулось много тысячелетий подряд, пока раса не вымерла. После этого, опять-таки на протяжении множества инкарнаций, я принадлежал к другой расе, которая пришла ей на смену. В моей предыдущей жизни обстоятельства сложились таким образом, что я снова стал человеком.

– Превратился?

– Дело было иначе, но можно сказать и так, – уклончиво протянул Эдмар.

Ага, а вначале никак не хотел соглашаться с тем, что когда-то он был жителем Сонхи! Наконец-то дошло… И Зинта готова была побиться об заклад, что случилось это с ним после купания.

– Значит, ты теперь как будто заколдованный? Наверное, в этом виновата мерзавка ведьма, которая насылала на тебя сны о Лилейном омуте, и не может быть, чтобы с этим ничего нельзя было поделать…

– Зинта, больше так не говори, она не мерзавка и не ведьма, – мягко, но непререкаемо возразил маг.

Лекарка призадумалась, потом хмыкнула: вот, значит, какие дела.

– Омут неплохо прополоскал мне мозги, – продолжил Эдмар после паузы, – но теперь я должен кое-что сам для себя сделать, тогда все будет в порядке. Можно считать, я пока болею, но это не помешает мне при необходимости защитить караван. Когда нужно действовать, это привязывает меня к настоящему моменту, и я чувствую себя лучше. Махур-нуба меня буквально спасает, как бы это ни шокировало вас с Дирвеном. А если рядом никого нет, я начинаю проваливаться в глубь самого себя и уплываю, куда понесет течением.

– Тогда тебе лучше не сидеть тут в одиночестве.

– Иногда хочется побыть одному, – непоследовательно возразил Эдмар.

Бледный, щеки ввалились, под глазами круги. Радужка длинных, чуть прищуренных глаз еще сильнее, чем раньше, отливает болотным и лиловым, словно сияющие грани искусно обработанного амитала.

– Что нужно сделать, чтобы ты поправился?

– Есть кое-какие магические средства… Больше не скажу, даже тебе. Это временное состояние, но пока оно меня мучает, я близок к умопомешательству. Не бойся, буйным не стану. Надеюсь на это, по крайней мере.

– Успокоил, – хмыкнула Зинта.

– Держись подальше от Йесто Тибелдона, – сменил тему Эдмар. – Или от Нохиш-нубы, или как его там на самом деле. Я заметил, что он тебя обхаживает.

– Он хороший человек. Приятный, чистосердечный, улыбчивый – настоящий доброжитель. Не говори о нем дурно.

– Демоны Хаоса… – Маг мученически закатил глаза к небу, окрашенному терракотовыми и лимонными отсветами заката. – Эта женщина меня доконает! Зинта, неужели ты нисколько не чувствуешь, с кем имеешь дело? Впрочем, это, наверное, как отсутствие музыкального слуха. Тогда хотя бы мне поверь и не связывайся с Нохишем.

– Сам-то с кем связался! С извращенцем-зложителем, а хорошего человека оговариваешь.

– Я-то знаю, с кем можно связываться, а с кем не стоит. В Махур-нубе нет фальши. Если вспомнить молонские диспуты на моральные темы, я бы сказал, что влюбленный извращенец в меньшей степени зложитель, чем какой-нибудь предприимчивый лживый субъект с повадками брачного афериста, в глубине души холодный, как давно остывший суп, который в придачу еще и протухать начал.

– А по-моему, оба они зложители, – не сдалась Зинта.

Диспуты, о которых вспомнил Эдмар, в Молоне регулярно проводились Отделами Добромыслия при местных Управах. Тот, кто получал приглашение, обязан был явиться туда и поучаствовать в общем разговоре, а воспитатели-доглядчики внимательно слушали, кто что скажет. Иной раз после диспута кого-нибудь брали под наблюдение, как не вызывающего доверия зложителя.

– Вот удивительно, как ты, при твоих-то помыслах, ни разу не нарвался, – добавила лекарка.

– Так я же имел в виду, что там можно болтать, а что нельзя, – ухмыльнулся маг.

– И это не фальшь, по-твоему?

– Она самая, но не такая приторная и масляная, как у любезного тебе Нохиш-нубы.

– Зачем же ты его нанял, если в чем-то подозреваешь?

– А что он может мне сделать? – Эдмар пренебрежительно фыркнул. – Как маг он для меня мелкая сошка. Рассчитывает поживиться на раскопках – если стащит какую-нибудь мелочовку, я даже отбирать не стану. Он недурной организатор и умеет управляться с работниками, тем и хорош. Главное, к себе его не подпускай, а то будет у тебя еще одно разочарование после Улгера. Если хочешь любовника, выбери кого-нибудь из сурийцев, а я потом попрошу Махур-нубу язык ему отрезать, чтобы не болтал во вред твоей репутации.

– Да что ты городишь?! – лекарка задохнулась от негодования. – Чтоб тебе самому типун на язык… Тьфу, прости меня, Тавше, не хотела я такое брякнуть, а то самой же лечить… Видишь, ты меня до греха довел. А Нохиш-нуба – обходительный кавалер, но ничего между нами нет, не думай лишнего.

Зинта не кривила душой. Ей порой вспоминался Суно Орвехт, и такие мысли в голову лезли, что становилось жарко и одновременно тоскливо – это же всего-навсего мысли, пустые фантазии, в жизни этого никогда не будет… А маг-полукровка развлекал ее разговорами, с видом дамского угодника оказывал мелкие услуги, и дальше дело не заходило, но ей показалось несправедливым, что Эдмар на его счет злословит почем зря.

– Из всей нашей банды я могу доверять только Махур-нубе и тебе, – обронил тот после новой паузы. – Потому что знаю, чего вы хотите.

– Ты знаешь, чего я хочу? Тогда поздравляю, потому что насчет этого я и сама понятия не имею, кто бы мне растолковал – спасибо скажу.

– Вот-вот, – усмехнулся маг. – Махур-нубе нужно известно что, не будем об этом вслух, а ты хочешь сама не знаешь чего – например, тащиться на край света через пустыню без особой цели или сидеть тут рядом со мной и смотреть на закат. Ваши желания чисты. Все остальные вынашивают корыстные планы, без конца прикидывая, как бы меня обвести вокруг пальца и урвать кусок пожирнее, когда откопаем клад. Грустно, зато не позволяет расслабиться. Пойдем ужинать?

Проторенных караванных путей, помеченных на всем протяжении следами верблюжьей мочи, в этом направлении не было. Вереница животных, оставшись без привычных путеводных запахов, пробивающихся сквозь песок, тянулась за наколдованным Эдмаром фантомным верблюдом – таким же большим и горбатым, как настоящие, с такой же порыжелой на солнце бурой шерстью.

На третий день впереди замаячили Собачьи скалы – темное пятнышко у горизонта, где светло-желтое песчаное море граничит с небесной голубизной.

Вблизи они оказались морщинистыми, растрескавшимися, выветренными – выпирающие на поверхность старые мослы земли, один их вид наводил на раздумья о седой древности. Тусклые пыльные махины горбились под знойным солнцем, в трещины и расселины намело песка. Звуки блуждали и постепенно замирали, отражаясь от раскаленных стен, складчатых, словно шкуры огромных окаменевших животных.

Оставив караван под присмотром Нохиш-нубы, Эдмар с телохранителем, Зинта и молчком прибившийся к ним Дирвен пошли посмотреть на нерукотворные скульптуры. Маг определял дорогу каким-то своим способом и шагал уверенно, словно уже бывал здесь.

Очередной поворот, и впереди площадка с изваянием посередине: под крутой аркой выгибает спину кот с кисточками на ушах. Каменный, но как живой. Вокруг, по сторонам света, еще четыре статуи – горделиво сидящие псы, не похожие друг на друга, зато одинаково величественные.

Пепельно-серые, под стать окружающим скалам, они выглядели так, словно были созданы вчера: нигде ни щербины, ни трещинки.

– Старые люди говорят, эти каменные звери были здесь всегда, с начала времен, – вполголоса сообщил Махур-нуба.

– Не с начала, – с задумчивым видом возразил Эдмар. – Они появились после одной истории, которая случилась страшно сказать сколько веков назад. Великие псы пылинке не дают упасть на свое творение. Не удивлюсь, если во время песчаных бурь это безопасный островок посреди всеобщей круговерти.

– Так и есть, алмаз моего сердца.

– Я это место на картинках видел, – поделился Дирвен. – Наши маги определили, что арка изображает Врата Хаоса.

А Зинта смотрела молча, стараясь проникнуться настроением скульптурной группы. Ей показалось, что оно довольно-таки невеселое: псы, несмотря на свой царственный вид, выглядели печальными, особенно каменный Дохрау, занимавший место на северной стороне площадки.

– Ты почувствовала? – взглянув на нее, приподнял бровь Эдмар.

Она кивнула.

– Считается, что кот под аркой символизирует силы Несотворенного Хаоса, которые хотят прорваться в Сонхи, а великие псы не пускают его и стерегут наш мир, – тоном гида произнес Дирвен.

– А по-моему, наоборот, – лекарка покачала головой. – Мне кажется, они его провожают, из-за этого им грустно.

– Зинта, ты меня иногда поражаешь, – заметил маг. – Навскидку в яблочко попала. Не знаю, какой там узор вышел из-под иглы Безглазого Вышивальщика, но все так и было, как ты говоришь. Это прощание. Северный Пес больше всех его любил, поэтому вид у него самый понурый.

– Вы насочиняли, как после шестой кружки пива, – не сдался Дирвен. – Кошки с собаками друг друга не любят. И чего он тогда спину выгнул, если его по-хорошему провожают? Маги-исследователи пришли к выводу, что здесь изображен лазутчик тьмы в кошачьем облике…

– Твои маги-исследователи ни чворка не знают, – фыркнул Эдмар. – В богадельню их нужно всем скопом. Ну, может, за редкими исключениями.

– А ты будто знаешь?

Мальчишка с вызовом сощурил глаза, светло-зеленые, как вода в лягушачьем пруду, опушенные длинными соломенными ресницами. Матхаву он во время переходов нередко снимал, поэтому успел загореть до оттенка золотистой бронзы, при этом нос у него облупился и вовсю облазил. Эдмар его раздражал хуже некуда, он и не пытался это скрывать. Только присутствие телохранителя удерживало его от какой-нибудь задиристой выходки. Зинта понимала, что ее присутствия для этого определенно не хватило бы.

– Знаю, – игнорируя его тон и глядя мимо, на лекарку и Махур-нубу, произнес Эдмар. – Хотите, расскажу одну очень старую легенду? Она имеет отношение к нашему путешествию. Но честно предупреждаю, мне известны только начало и конец. Представьте себе книгу, из которой выдрали страницы, находившиеся в середине.

– Опять бубенцов на уши навешаешь? – презрительно хмыкнул Дирвен.

– Как хочешь, так и понимай. Давным-давно в пустыне Олосохар, которая называлась тогда иначе – Подлунная пустыня, был большой оазис, и в нем стоял город Марнейя. Правитель Марнейи был красив, как полубог, мудр, справедлив и отважен. При этом ему повезло нажить великое множество врагов, якобы он им всем мешал хуже иголки под седалищем. Некий маг, завистливый, злобный и в придачу возомнивший себя величайшим из величайших, собрал армию, которая пришла под стены Марнейи и начала осаду. Надо сказать, правитель города сам был могущественным магом, с которым никто не смог бы тягаться, но воинство амбициозного старикашки тоже состояло сплошь из волшебников – у него было много вымуштрованных учеников, и союзников он навербовал целую толпу. Среди его учеников оказался тогдашний Страж Мира в смертном воплощении, но он перешел на сторону правителя Марнейи и вместе с ним защищал обреченный город. Двое против армии. Их задавили числом. Правитель, со всех сторон окруженный врагами, успел убить себя, чтобы не попасть в плен, а его друга взяли живым. Марнейю спалили магическим огнем, на ее месте осталось пепелище. По приказу старого мерзавца Стража Мира подвергли чудовищным пыткам, но убивать не стали, вместо этого внушили ему, что это он сжег город вместе со всеми жителями. Не выдержав гнета своего преступления, которого на самом деле не было, он сам себя проклял и совершил самоубийство. После этого его палачу, вместо того чтобы пожинать плоды победы, пришлось спрятаться в подземной цитадели от разъяренных великих псов, он жил там затворником и носа не смел высунуть наружу. Дохрау спал и видел, как бы вцепиться ему в глотку, Забагда, Харнанва и Анвахо тоже не могли простить ему расправы над своим хозяином. А Страж Мира, считавший себя предателем и убийцей, вдобавок находившийся под действием своего же собственного проклятья, отказался от человеческого воплощения и родился в следующий раз болотным котом. Для Сонхи настали не лучшие времена, поскольку Страж превратился в животное и вконец одичал. Никто не мог отыскать его в заболоченном лесу – ни боги, ни великие псы, ни волшебники, ни бывший правитель Марнейи, который в новом рождении опять стал могущественным магом. Дальше, увы, страницы вырваны, и что там случилось после, я поведать вам не могу. Зато мне известен конец этой истории. Или, может быть, еще не конец? Думаю, этого не знает даже Госпожа Вероятностей. Так или иначе, а правитель Марнейи, прежний Страж Сонхийский и старый жестокий маг-властолюбец, торжественно спаливший безобидный город в Подлунной пустыне, встретились снова, но уже в другом мире. У первого из них были свои частные причины, чтобы покинуть Сонхи. Что произошло со вторым, мне неведомо. По крайней мере, он вновь стал человеком. Чересчур добрым и самоотверженным, нередко себе во вред – бывший Страж Мира, это у них профессиональное, накладывает отпечаток. В то же время в юности он был парнем до жути неуравновешенным, чуть что, кидался в драку – бывшая дикая кошка, тоже накладывает отпечаток. То и другое вместе представляло собой этакую гремучую смесь… Зато и обаяния через край, никак невозможно пройти мимо. Третий, очевидно, удрал из Сонхи, едва подвернулась такая возможность, спасаясь от великих псов – как вор, на которого спустили собак. Надеюсь, они хотя бы штаны ему напоследок порвали… Он докатился до того, что стал террористом, то есть ужасателем, сколотил организацию, где его почитали как царя и бога, и принялся за старое. Двое защитников Марнейи опять столкнулись с ним, как с врагом, и состоялся поединок между марнейским магом и этим мерзавцем. Первый победил – за секунду до того, как на то место, где они находились, обрушилось нечто вроде гигантской «ведьминой мясорубки», все перемоловшей в пыль на сотню шабов вокруг. Зато бывший Страж Сонхийский остался жив. Он даже сумел незадолго до развязки проникнуть в потаенную глубину наглухо запечатанной прошлой памяти своего палача, узнал, кто на самом деле сжег город, и благодаря этому избавился от своего же собственного проклятия, которое терзало и угнетало его демоны знают сколько тысячелетий подряд. Итак, если вернуться к настоящему, цель нашей экспедиции – откопать подвал дворца правителя Марнейи и вскрыть тайник. То, что находилось под землей, от огня не пострадало.

Всю обратную дорогу Зинта размышляла, рассказал им Эдмар чистую быль, или насочинял, или смешал правду и вымысел неизвестно в какой пропорции… И почему он так уверен, что до его подвала за столько-то лет никто не добрался?

Для путешествия по Олосохару Хеледика оказалась идеальной спутницей. Неприхотливая и выносливая, не трусливая, не безрассудная, не капризная. Она была такой два года назад, когда выбирались вместе из Мезры, и жизнь в Аленде не сильно ее изменила.

Оделись на сурийский манер, юная ведьма вместо женского покрывала намотала на голову тюрбан, выпустив наружу длинный хвост волос песочного цвета: сведущий человек сразу поймет, кто перед ним, а невежда пусть пеняет на себя.

Купленные в Гуртханде верблюды – один с седоками в корзинах, два с припасами – бодро шагали на юго-восток по нахоженному караванному пути. Орвехта разбирало любопытство: что могло понадобиться древнему магу, вышедшему живым из Лилейного омута, в тех необитаемых краях? Если повезет, он об этом через некоторое время узнает.

В глинобитных городах, обнесенных старыми толстыми стенами с не единожды замазанными трещинами, Суно исподволь расспрашивал прислугу в харчевнях и на постоялых дворах. Результаты утешали. Дирвен вроде бы не пленник – во всяком случае, путешествует он не связанный, не с мешком на голове, а так же, как все остальные. И на околдованного не похож: Эдмару дерзит, ведет себя вызывающе. Те общались между собой на ларвезийском, но для того, чтобы оценить выражение лица, интонацию или усмешку, знать язык не обязательно.

Догнать бы их поскорее, пока этот балбес не нарвался. Он ведь принимает Эдмара за своего ровесника с разницей в два-три года, хотя это уже не тот Эдмар, вместе с которым он гонялся за ужасательницами в Разлучных горах, а потом сгоряча сцепился в «Столичной белке». Великие боги, и какого демона его понесло в такой компании сначала к Лилейному омуту, а потом еще и в пустыню?

«В этот раз Дирвен у меня получит, – решил Орвехт. – Еще хуже, чем в прошлый раз…»

Незачем гадать впустую, что перед этим произошло. Зная Дирвена, можно сказать одно: произойти могло все, что угодно. Очередная порция миндального мороженого.

Зинта Граско тоже с ними. Почему Суно запала в душу эта женщина, он по-прежнему не мог объяснить, но предстоящая встреча с ней его радовала и тревожила.

А Хеледика, после достопамятной истории с Дирвеном напоминавшая изящную бледную тень, которая присутствует отчасти здесь, отчасти в Хиале, теперь выглядела так, как будто наконец-то начала жить в полную силу. Глаза светятся над матхавой, словно сияющий на солнце песок. Не нужна ей больше любовь, с оттенком грусти отметил Суно, перегорело без остатка, другое дело – преследование и прочие азартные игры. А ведь если бы не Дирвен, оскорбленный в своих возвышенных ожиданиях, все могло сложиться иначе.

До Сатиба добрались под вечер. Провести ночь в длинном темноватом сарае, разгороженном на клетушки с жесткими тюфяками, в духоте, вдыхая вонь прогорклого масла, немытых тел, сушеного верблюжьего навоза и отдаленного скотомогильника, под аккомпанемент храпа нескольких десятков постояльцев – удовольствие из разряда «лучше не надо». Право же, лучше б заночевали в пустыне, среди медленно остывающих барханов, облитых белым лунным светом. Зато ужин и завтрак в здешней харчевне компенсировали перенесенные мучения.

Верблюды нуждались в передышке. Оставив их в загоне, Суно и Хеледика отправились на базар. Сатиб кишел народом. Сюда тянутся торговцы со всех концов Суринани, постоялые дворы битком набиты, на отдельную комнату с удобствами не рассчитывай – хозяева и так внакладе не останутся: грязная ночлежка по цене лучшей алендийской гостиницы!

Свободного пространства тут маловато, улочки узкие, словно трещины в сплошном глинобитном массиве города, постройки лепятся друг к дружке вплотную. Дома крыты внахлест большими кусками изжелта-серой кожи, похожей на рыбью. Такими же обрезками, высушенными до твердокаменного состояния, латают обвалившиеся заборы, а кое-где из них и двери сделаны. Самый дешевый материал, выйди через восточные ворота на дурно пахнущую свалку – сколько угодно этого добра наберешь. Отходы основного промысла.

В окрестностях Сатиба водятся жемчужные бородавочники – крупные, величиной с медведя, ящеры с широкими жабьими мордами. Внутри бугорков, которыми усыпаны их шкуры, созревают «олосохарские перлы», схожие с жемчугом. Мелочь идет на бисер, из тех, что покрупнее, делают украшения, попадаются среди них и такие, что годятся для амулетов. Ни один охотник не знает заранее, разбогатеет он, завалив бородавочника, или жемчужин окажется – раз, два и обчелся. Как повезет.

Мясо у этих животных жесткое, горьковатое и вонючее, даже голодные собаки едят его неохотно, поэтому ободранные туши гниют за восточной стеной, облепленные мухами и причудливыми, как кошмарный сон, насекомыми пустыни, которые прячутся от полуденного зноя, зарывшись в песок, и вылезают пугать народ ближе к вечеру.

В восточной части города селится беднота, но запах разложения доползает со свалки и до других кварталов, особенно в те дни, когда резвится Харнанва. Назло проискам окружающей реальности, в Сатибе в ходу поговорка, что деньги всегда хорошо пахнут.

Базар занимал самую большую из городских площадей перед южными воротами. Впрочем, большой она считалась только по сатибским меркам. Толчея тут царила такая же, как в Аленде перед королевским дворцом на Новый год, когда его величество с супругой по давнему обычаю бросают с балкона в толпу пригоршни серебряных монет. В Ложе давно уже велись разговоры о том, что хорошо бы сие безобразие отменить, но коллеги консервативного толка возражали, что нельзя попирать традиции и отнимать у народа праздник, да и почтенные лекари обидятся, для них предновогодняя восьмица – хлебное время, в особенности назавтра после дня Королевских Щедрот.

Здесь творилось то же самое, хотя толпа была другая. Бороды и матхавы, общий гомон, прилавки, сооруженные из хлипких дощечек и высушенных пластов колкой на ощупь кожи несчастных жемчужных ящеров. Сотни острых и пряных южных запахов, среди которых едва ощущается неистребимое вкрадчивое зловоние гниющих на солнцепеке ободранных туш. Или это всего лишь кажется? Суно держал Хеледику за руку. Песчаная ведьма не даст себя в обиду, но потеряться в этаком столпотворении с нее станется.

Они зашли в строение со сквозистыми, словно в клетке, стенами – главным его достоинством была крыша, дававшая тень. Внутри в несколько рядов тянулись прилавки, и Хеледика устремилась туда, где на фоне черной бархатной тряпки манили нежной белизной ожерелья, подвески, серьги, браслеты из «олосохарских перлов», а маг остановился возле пожилого сурийца, торговавшего материалом для амулетов. Слева нахваливал свой товар продавец благовоний, которые по известным причинам пользовались в Сатибе ураганным спросом. Справа купец в красной куфле, напоминавшей линялое стеганое одеяло, соблазнял всех желающих привозными орехами и жареными тыквенными семечками.

Выбор оказался удачным: торговец, к которому подошел Орвехт, видел Эдмара, Дирвена и лекарку под дланью Тавше, те ходили по базару в сопровождении двух сурийцев, которых звали Нохиш-нуба и Махур-нуба. Старику запомнилась эта компания, во-первых, потому что Дирвен, кто бы сомневался, разгуливал без матхавы, бросая вызов местным обычаям и дразня своим видом работорговцев, во-вторых, потому что не каждый день увидишь вблизи святую служительницу Милосердной, и, в-третьих, потому что молодой маг-северянин купил у него «арлебу» – редкую жемчужину с волшебными свойствами, вытягивающую силу из магических ядов.

Орвехт поддерживал учтивый разговор, в то же время изучая разложенный для обозрения товар. Наверняка это не все, должны быть еще и редкости вроде «арлебу», припасенные для понимающих покупателей. Краем глаза он уловил справа движение, заставившее его насторожиться. Все вокруг непрерывно двигалось: ожившая мозаика из миллиона кусочков, обычная картина для такого места, но рядом появилось нечто, выходящее за рамки. Вдобавок возникло ощущение волшебства. Суно медленно повернул голову и окинул рассеянным взглядом соседние прилавки.

Вот оно. К орехам приценивается носатый суриец в дорогой, но рваной куфле, а за спиной у него маячит, кривляясь, худой как жердь субъект с копной торчащих во все стороны волос, похожих на пожелтелую колосящуюся траву. Да это и есть самая настоящая трава! По одному из стеблей ползет черное насекомое, из зарослей торчат заостренные кончики ушей. Длинные мочки, тоже заостренные, проколоты и свисают до плеч грозди олосохарских жемчужин. Впрочем, не только – жемчуг нанизан вперемежку с маленькими глазными яблоками не крупнее бусины, студенистыми и помутневшими, вроде бы птичьими. Одет доходяга в какую-то несусветную рвань, его босые бледные ступни вдвое больше человеческих, костлявые руки свисают ниже колен.

Лицо существа, худое, словно обтянутый кожей череп, кривилось в непрерывных гримасах, то пародируя носатого покупателя орехов, то вываливая наружу длинный подвижный язык, подернутый прозеленью, как у трупа. Серьги покачивались, глаза щурились так, что Суно не смог бы сказать, какого они цвета. Амуши, обитатель пустынь и солончаковых степей. Его сородичи любят жестоко подшутить над людьми, а при случае и закусить человечиной не откажутся. Вопрос: куда смотрят здешние маги и амулетчики? Скверно обстоят дела в вольном торговом Сатибе, если такая дрянь просочилась за городские стены.

– Ты меня видишь? – тонким дурашливым голосом произнесло существо с травяной шевелюрой, опять скорчив невозможную для человека гримасу, как будто его худая физиономия была вылеплена из теста и обладала невероятной пластичностью.

– Вижу, – сухо подтвердил Орвехт. – Зачем ты сюда явился?

Окружающие начали коситься с недоумением: с кем этот странный северянин разговаривает, почему так уставился на пустое место? Один лишь старый продавец, с которым Суно перед тем беседовал, встревоженно сощурился и что-то забормотал – возможно, у него был амулет, уловивший присутствие нечисти, или он решил, что, если маг так себя ведет, это неспроста.

– А ты зачем явился? – передразнил амуши, вихляясь тощим телом, словно все его кости были сплошь переломаны. – Вынюхиваешь, маг? Ой, зря, зря, зря… Каким глазом ты меня видишь – левым или правым?

– И тем, и другим, – презрительно бросил Суно.

Знал он эту мерзкую шутку.

– Тогда с обоими попрощайся!

Продолжая кривляться, существо выбросило к его лицу тонкую суставчатую руку. Растопыренные пальцы оканчивались длинными и острыми белесыми когтями, изрытыми, словно они были поражены грибком. Суно смог спокойно рассмотреть их в подробностях, ибо эта страшная рука, не дотянувшись до цели, как будто влипла в невидимое клейкое желе, которое не пускало ее ни туда, ни сюда.

Обнаружив, что его переиграли, амуши изумленно выпучил глаза. Они были похожи на птичьи, точь-в-точь как те, что болтались в его жемчужных сережках, только побольше.

– Отпусти меня, маг!

– Сначала скажи, кто тебя подослал?

Тот молча пытался освободить увязшую руку, гримасничая так, что его остроскулой физиономии полагалось бы порваться, как измочаленной маске. Жесткая трава на голове колыхалась, как будто ее шевелил ветер. Окружающие попятились, напирая на тех, кто находился позади, и начали встревоженно переглядываться. Краем глаза Орвехт отследил, что к нему пробирается Хеледика: песчаная ведьма тоже обладала способностью видеть представителей волшебного народца. Заметив ее, пленник задергался еще сильнее.

– Отпусти меня, или всех тут прокляну! Не преследуй человека, с которым у нас уговор, убирайся с нашей земли! Зря ты сюда явился, зря, зря! Чтоб тебе…

Не позволив договорить, Суно швырнул его спиной о столб, подпиравший навес, одновременно сорвав с него морок невидимости. Народ засуетился, стараясь оказаться подальше от нечисти, люди сталкивались в панике и налетали на прилавки. Поднялся крик. Амуши начал приподниматься, скаля острые зубы и выставив перед собой скрюченные когтистые пальцы. Скорее всего, он уже понял, что кидаться на мага бессмысленно, слишком тот силен, и изготовился к обороне, но Орвехт не собирался проверять, что у него на уме. Надо убрать его отсюда, пока никто не пострадал. Ударив заклятием, Суно одновременно произнес формулу экзорцизма, отправляющую объект воздействия прямиком в Хиалу, и незваный гость исчез. На покрытой засохшей грязью каменной плите у подножия столба остался лежать желтоватый колосок из его шевелюры.

– Что случилось? – спросила девушка, наконец-то протиснувшись к Орвехту.

– Амуши передал привет от тех, кого мы догоняем.

С сомнением поглядев на безобидный с виду колосок, он бросил еще одно заклятие, и волшебный гостинец обратился в пепел.

На Суно и Хеледику смотрели с неодобрением: по всему выходит, что это они возмутители спокойствия на базаре, ибо, если бы не северянин, никто бы никакого амуши здесь не увидел. Впрочем, задержать мага с ведьмой желающих не было. Они отправились на постоялый двор за своими верблюдами и покинули Сатиб, не мешкая: Суно чувствовал, что для них так будет лучше, и у Хеледики, как она призналась, возникло похожее ощущение. Неизвестно, что их ожидало, если бы они рискнули задержаться в городе.

Амуши подослал Эдмар. Зачем? Решил отделаться от эмиссара Светлейшей Ложи, даже не выслушав, что ему собираются предложить? Хм, хотя бы из любопытства… Боги великие, он ведь должен понимать, что, если в погоню за ним отправили одного Орвехта, а не сотню-другую боевых магов с кормильцами, это означает переговоры, а не драку. Право же, странноватая реакция. Это ведь не Дирвен Кориц, а древний маг, знающий о том, кем он был раньше. Или он после омута не в себе? Или хотел испытать преследователя, посмотреть, на что тот способен?

– Это вполне в его духе, – согласилась песчаная ведьма, когда Орвехт изложил свои соображения вслух. – Создать какую-нибудь непростую ситуацию и посмотреть, что человек станет делать. Ему и в «Столичной белке» было интересно, как Дирвен себя поведет, когда нас увидит, хотя я говорила – не надо.

– Что ж, вот и нарвался он в «Белке», – заметил Суно. – Наваляли и в лечебницу увезли. Доигрался. Мог бы сделать полезные выводы.

Эта мысль худо-бедно подняла ему настроение.

Впереди все заросло перистыми темно-зелеными метелками, в просветах светлыми пятнами сквозил песок – сплошная двуцветная мозаика до горизонта. Вдалеке виднелись желтые громады, которые вначале можно было принять за горы, но по мере приближения они все больше напоминали диковинные сказочные чертоги.

Нанятых в Гуртханде работников охватило опасливое недовольство. Не зная сурийского языка, Зинта догадывалась об их умонастроении: эти маги совсем сдурели, прут на рожон, прямиком в те земли, где бесчинствует волшебный народец, – сами-то, может, и уцелеют, а для простого человека там верная погибель.

Большинство было смертельно перепугано, таращило помутневшие со страху глаза и чуть что хваталось за обереги. Четверо зачинщиков попытались поднять бунт и повернуть верблюдов на запад. Эдмар остановил их. Никто не понял, что он сделал – вроде бы применил какие-то чары, причиняющие боль, и в результате сурийцы были окончательно деморализованы: сбежать больше не порывались, потому что боялись господина, но идти вперед тоже не хотели, потому что боялись олосохарской нечисти.

Положение спас Нохиш-нуба. Хоть Эдмар на него и наговаривал, он был человеком услужливым и во многих вещах сведущим. Заварил подслащенный чай, угостил работников, и те быстро успокоились, потому что он подмешал туда какое-то снадобье. Лекарка наблюдала за его манипуляциями: не отрава, даже не волшебное зелье – скорее, лошадиная доза травяного отвара, каким буйных сумасшедших усмиряют.

– Они теперь похожи на сонных мух, – скептически заметил Эдмар. – Если они будут копать так же, как сейчас шевелятся…

– Это пройдет, – заверил его с доброй улыбкой Нохиш-нуба. – Назавтра к вечеру начнут приходить в себя, не раз уже опробовано, не беспокойтесь.

– О, так вы уже сопровождали кого-то в эти края?

– В эти – нет, но мне случалось путешествовать с караванами работорговцев, там иногда поднимались истерические волнения, и я помогал, как умею… – Перехватив острый осуждающий взгляд лекарки, он добавил: – Я человек просвещенный, рабства не одобряю, но лучше напоить людей чаем с безобидными травками, чем смотреть, как надсмотрщики орудуют плетками, не правда ли?

Одурманенные сурийцы, подчиняясь приказу, вяло карабкались в свои корзины. У некоторых это с первого раза не получалось, они скатывались на песок, поднимались и возобновляли попытки. Неудачи их нисколько не расстраивали.

Эдмар смотрел на эту картинку, недовольно сощурив длинные глаза, подведенные в придачу угольным карандашом, словно ему опять предстояло перевоплотиться в Энгу Лифрогед. Не обращая внимания на палящее солнце, он снял и матхаву, и тюрбан, по плечам рассыпались отмытые от краски темные волосы. Казалось, зной ему нипочем. Зинта хмуро поглядывала на это безобразие и в конце концов не выдержала:

– Не гневи богов, голову напечет, и солнечный удар тебя хватит!

– Не хватит, – улыбнулся маг.

Дирвен, последовавший его примеру – чтобы соперник не мнил, будто он здесь круче всех, – не выдержал и начал наматывать тюрбан обратно. Его загоревшее светлобровое лицо блестело от пота, а взгляд украдкой метался от Эдмара к Нохиш-нубе и назад, будто те были бойцовыми баранами и он гадал, на которого поставить.

– Что это такое? – спросила Зинта, кивнув на причудливые желтые громады у горизонта.

– Если я правильно понял, здешние дворцы, – отозвался Эдмар. – Их сооружает из песка волшебный народец.

– И мы туда поедем? Мы после этого в своем уме?

– Насчет тебя не знаю, а я пока еще в своем, – он не упустил случая поддеть ее, кто бы сомневался.

Нохиш-нуба выглядел спокойным: лицо бывалого человека, знающего об опасности, но не склонного ее преувеличивать и готового рискнуть. Напрасно Эдмар говорит про него гадости, сам стервец, каких не каждый день встретишь. Махур-нуба, судя по его виду, готов был отправиться за своим юным приятелем хоть на край света. Зинта уже к этому привыкла и перестала возмущаться, скорее это вызывало у нее грустную беззлобную зависть: если бы кто-нибудь к ней так же относился… Дирвен до того побледнел, что отчетливо проступили темные пятнышки веснушек на облупленном носу и на скулах, но страха старался не выказывать.

– Марнейя стояла там, на юго-востоке, – пояснил маг после паузы. – До места не особенно далеко. Если мы хотим откопать клад, придется туда поехать.

– Местность выглядит необитаемой, как будто никакого народца здесь нет, – степенно кивнув, поддержал его Нохиш-нуба.

– А если они объявятся, что мы, такие умные, будем делать? – опять не вытерпела лекарка. – Это ж вам не люди-разбойники!

– Зинта, поверь, я справлюсь, – кротко улыбнулся Эдмар. – Не знаю, догадалась ты или нет… Наверное, нет, раз до сих пор ни о чем не спрашивала. Это я убил Шуппи-Труппи.

Дирвен с детским изумлением распахнул светло-зеленые глаза и приоткрыл рот. Полное благообразное лицо Нохиш-нубы приобрело такое выражение, словно тот проглотил невзначай горошину жгучего перца. Суриец об истории с Шуппи-Труппи ничего не знал, но, похоже, и раньше не сомневался в способности своего кумира убить кого угодно.

– То есть как – ты?! – от растерянности уперев руки в бока, выпалила Зинта. – Ты ведь говорил, что не знаешь, кто это сделал!

– А у меня был выбор? Вначале я чуть не проболтался, но вовремя прикусил язык. Ты сказала, что Шуппи-Труппи, по общему мнению, прикончил опасный демон, с которым надо поскорее разобраться, и я решил не распространяться о своем подвиге, а то, чего доброго, и в самом деле примут за демона… И разберутся. Позже я убедился, что поступил благоразумно.

– То-то мне показалось, что ты в чем-то темнил, когда тебя добрые маги допрашивали. Как тебе удалось одолеть эту тварь?

– Когда меня швырнуло в Сонхи, я оказался перед дверью, около которой сидела эта образина, как будто вылезшая из самой вонючей помойки на свете. Она сразу на меня набросилась, и мы, сцепившись, вынесли дверь – не берусь судить, с посторонней помощью или благодаря собственному везению. У меня по-страшному болел ожог, но новая порция адреналина сделала свое дело, и я боролся, как бешеный, пока не свернул шею этой пакости. Магию тоже использовал – видимо, это сыграло решающую роль, поскольку Шуппи-Труппи был волшебным существом. Сначала казалось, что он невероятно силен, того и гляди раздавит меня своими мохнатыми лапами. Вдобавок он рвал меня когтями, кровь хлестала… Но после того, как я несколько раз ударил магией, он обмяк, стал похож на чучело, набитое соломой, и его шея порвалась, словно гнилая тряпка. Так что здешнюю нечисть я беру на себя. Нохиш-нуба, вы израсходовали все снадобье или осталось еще на несколько чаепитий?

– Запас есть, Эдмар-нуба.

Он выглядел озабоченным, и Зинта решила, что сага о кончине Шуппи-Труппи не очень-то его приободрила. Скорее даже наоборот. Может, он решил, что Эдмар привирает и хвастает, а раз так, веры его россказням никакой?

Сама она поверила безоговорочно, но ведь это она тогда нашла раненого Эдмара возле двери в междумирье, рядом с останками Шуппи-Труппи. То, что она сейчас услышала, увязывалось с ее прежними впечатлениями в непротиворечивую картину.

Когда снова тронулись в путь, Дирвен пристроился следом за лекаркой. И опять надел матхаву, чтобы спрятать выражение лица. Зинта догадалась, что он напуган и наверняка не может определиться, кого стоит бояться в первую очередь: олосохарской нечисти или Эдмара.

Она тоже боялась, но не до такой степени, чтобы это мешало ей во все глаза разглядывать колоссальные песчаные чертоги, которые как будто медленно плыли навстречу, сияя золотистой желтизной на фоне голубого неба.

Эти сооружения напоминали замки, которые Дирвен в детстве лепил из песка в аккуратном городском парке на берегу реки, куда его водила гулять сначала мама, а потом прислуга госпожи Хентокенц. Те же сглаженные очертания и отсутствие всякого намека на угловатость, те же похожие на норы проемы вместо окон и дверей, те же округлые балконы… Только в его песочных замках не было ни тщательно сделанных лестниц с маршами ступенек, ни рельефных узоров наподобие лепнины на стенах, ни шаров по обе стороны от широких входных арок, ни висячих галерей, соединяющих соседние здания и бросающих вниз темные дорожки тени.

– Если все это обвалится, нас с головой засыплет, – озираясь, пробормотала Зинта. – Здесь, неверное, нельзя громко разговаривать?

Дирвен почувствовал благодарность: сам хотел об этом сказать, но колебался, стоит ли.

– Ничего не обвалится, – возразил Эдмар, ехавший впереди Зинты. – Оно держится благодаря чарам и не рассыпается даже во время песчаных бурь, которые в Суринани называют Яростью Забагды.

– А где же обитатели этих хором? – Лекарка еще больше понизила голос, Дирвен едва расслышал.

– Не желают показываться нам на глаза, я полагаю.

Он мысленно поблагодарил Кадаха Радетеля, когда караван благополучно миновал этот фантасмагорический архитектурный ансамбль. Дальше опять простирались барханы. Местами картину оживляли заросли жесткой травы, «метелки» с длинными и узкими, как будто навощенными листьями-стрелками, усыпанный зелеными чешуйками стелющийся кустарник. Впереди маячило несколько пальм – по олосохарским меркам, почти роща. Ветра не было, но в одном месте, в ложбине меж двух барханов, пучок травы колыхался, если только не мерещилось от напряжения в глазах… Нет, не мерещилось.

– Эй, смотрите! – окликнул Дирвен. – Там трава шевелится!

– Это не трава, – возразил Эдмар. – Это прическа здешнего жителя, который любезно не хочет нам докучать. У тебя амулеты перестали работать?

– Для них расстояние слишком большое, – отозвался он нарочито грубоватым тоном. – Если б он был поближе…

– Поверь, он не из тех, с кем стоит сводить близкое знакомство.

– Беспокоиться не о чем, – с деланой жизнерадостностью подхватил Нохиш-нуба. – Все до последнего работника защищены оберегами, которые…

– Защитят разве что от издыхающего чворка, хотя, если верить вашим бухгалтерским записям, покупали вы их на вес золота, – неучтиво оборвал Эдмар. – Но с вами я, поэтому беспокоиться и в самом деле не о чем.

Дирвену показалось, что маг из Гуртханды после этого затаил обиду. «Погоди у меня, выскочка», – мелькнуло в его взгляде, в то время как глава экспедиции, Махур-нуба и Зинта смотрели в другую сторону. Он и раньше однозначно собирался что-то предпринять для того, чтобы завладеть кладом в одиночку, а теперь ему еще и за оскорбление расквитаться захочется. Что ж, тем проще будет с ним договориться… В предчувствии рискованной игры, которая вот-вот начнется, Дирвена охватило такое возбуждение, что во рту пересохло, и он потянулся за флягой.

Ночью кто-то шнырял вокруг стоянки, шурша песком, хихикая, издавая в темноте другие еле слышные звуки. Иногда можно было заметить мелькнувшую в лунном сиянии тень: мгновение – и ничего нет, очертаний не рассмотришь. Впрочем, Орвехту незачем было видеть незваных гостей, чтобы сказать: это не люди и не животные.

Верблюды беспокоились, да и путешественникам не спалось, хотя двойной защитный круг ни одну волшебную тварь не пропустит.

Хеледика сняла тюрбан, распущенные волосы ее окутывали, словно светлое шелковое покрывало, а бледный овал лица мерцал, напоминая отражение луны в неподвижном водоеме. От ее прелести дыхание перехватывало, хотя Суно, войдя в амплуа заботливого старого опекуна, привык смотреть на нее без вожделения. «Дурак Дирвен…» – подумалось ему в тысяча который раз.

У песчаных ведьм волосы играют не последнюю роль при совершении некоторых магических действий. В старинных трактатах утверждалось, что древние маги тоже пользовались подобными приемами, но это было в ту пору, когда никто еще не додумался до Накопителей и каждый работал в одиночку. Суно читал описания волшбы такого рода, однако для него эти рецепты не годились: чтобы вышел толк, нужно отрастить шевелюру по меньшей мере до плеч, а он, следуя неписаным правилам Светлейшей Ложи, стригся коротко. Будь на его месте женщина-магичка, другое дело… Впрочем, вдвоем с Хеледикой они и так от кого угодно отобьются, да их пока и не атакуют.

Нервы мотают. Проверяют, удастся напугать или нет. Жабий сын этот Эдмар с его провокациями.

– Я ложусь спать, – сообщил Орвехт, укладываясь на войлочную подстилку и заворачиваясь в шерстяной плащ. – Ты будешь отдыхать вторую половину ночи. Если что, сразу буди.

Место, где Эдмар велел копать, ничем не выделялось на фоне окружающего ландшафта. Барханы. Островки зеленой поросли посреди необъятной волнистой желтизны. Нелюдские песчаные чертоги – один поближе, еще три подальше, – застывшие в зачарованном мгновении, словно древние насекомые в кусочках янтаря: если время придет в движение, они неминуемо начнут осыпаться и расползаться, пока не превратятся в обыкновенные кучи песка.

Перед тем как заявить: «Дворец стоял здесь», Эдмар даже со своей картой свериться не удосужился.

– Откуда ты знаешь? – недоверчиво поинтересовался Дирвен.

Тот в ответ ухмыльнулся:

– Некое туманное предчувствие.

Нохиш-нуба глядел на организатора экспедиции со здравым скепсисом и печальной обескураженностью. Наскочило колесо на булыжник: бывалый ловкач привык обводить вокруг пальца и умников, и невежд, и безрассудных, и осторожных, но в этот раз жизнь над ним злодейски подшутила, сведя его с сумасшедшим. Между тем Махур-нуба уже начал командовать, властно покрикивая на работников, – то ли он не питал сомнений насчет предчувствий Эдмара, то ли просто хотел сделать ему приятное.

Сумасшедший наблюдал за развернувшейся суетой с удовлетворенным выражением в густо подведенных глазах. Голову парню напекло, мозги давным-давно закипели, как похлебка на плите, а ему подчиняются, как вменяемому.

Работники жизнерадостными не выглядели: действие одурманивающего чая закончилось, но они сознавали, что поднимать бунт или пытаться бежать бессмысленно, без магической защиты им из этих краев не выбраться. К тому же Эдмар посулил золота за усердие, это их чуть-чуть взбодрило.

Людей разбили на две группы: одни копают, другие отдыхают в тени под сооруженными навесами. Дирвен изрядно возмутился, когда Махур-нуба, скалясь в белозубой ухмылке, ему тоже сунул в руки лопату:

– Работай.

– С какой это стати?

– Кто не работает, тех буду наказывать, – негодяй скосил глаза на плетку, висевшую на поясе.

– Я должен поговорить с Эдмаром.

– Эдмар-нуба сказал, чтобы ты работал.

Тут Дирвен увидел, что Зинта, намотав свое покрывало на голову наподобие тюрбана и подпоясав светло-зеленый лекарский балахон, тоже взялась за лопату, и перестал спорить с этим ублюдком. Запомним и посчитаемся, а пока лучше не нарываться.

Эдмар и сам присоединился к ним, после того как очертил защитным кругом лагерь и территорию раскопок. Работали все без исключения, это смягчало обиду. Один Нохиш-нуба временами отлынивал, оправдывая это тем, что кто-то ведь должен готовить чай, восстанавливающий силы. Дирвен заметил, что ни Эдмар, ни его телохранитель к этому чудо-напитку не притрагиваются, и решил последовать их примеру. Почем знать, вдруг Нохиш и на него смотрит как на помеху? Он ведь выпускник Магической Академии и вряд ли забыл о том, что всем, кто состоит на службе, показывают портреты беглых преступников. Скорее всего, он догадывается, что амулетчик Ложи его опознал. Хорошо бы подкатился с разговором, – Дирвен не хотел делать первый ход.

Ямина постепенно росла вширь и вглубь. Пот заливал глаза, на зубах скрипел песок, мышцы ныли от непривычных усилий, на ладонях вспухали кровавые мозоли – впрочем, Зинта их тут же залечивала, подходя к тем, кто нуждался в помощи. Если она чуяла, что кто-то близок к тепловому удару, тоже успевала раньше, чем работнику становилось дурно. А Дирвен еще удивлялся, зачем Эдмар потащил ее с собой. Он хоть и умалишенный, но все наперед просчитывает.

Ночью тоже копали, при свете луны, похожей на сурийское серебряное блюдо, и плавающих над головами волшебных шаров – у каждого из них был свой оттенок: розоватый, зеленоватый, голубоватый, оранжевый. Работать в ночную смену понравилось Дирвену больше, чем днем. Песок не такой горячий, нет палящего зноя, и устроенная Эдмаром феерическая иллюминация не режет глаза, в отличие от ярящегося над пустыней солнца.

Еду выдавали строго отмеренными порциями, исключение делалось только для Зинты, если ей приходилось призывать силу Тавше. Однажды Эдмар застукал Нохиш-нубу за поеданием лишнего куска, и отношения между двумя магами еще больше обострились.

– Почему вы работаете вместе со всеми? – криво усмехнулся Дирвен, когда лекарка в очередной раз заставила его мозоли подсохнуть и зарубцеваться. – Вас ведь не принуждают.

Он заметил на ее небольших огрубевших ладошках такие же следы.

– Не по-доброжительски получится, если все копают, а я буду прохлаждаться. И чем быстрее мы отроем Эдмаров подвал, тем лучше.

– Для кого лучше? – Дирвен хмыкнул, копируя Суно Орвехта.

– Для всех. Эдмар должен добраться до того, что он называет своей аптечкой первой помощи, раньше, чем сойдет с ума.

– Так он уже сошел!

– Пока еще нет. Но чтоб этого не случилось, мы должны работать на совесть.

– Совершенно верно, – подтвердил неслышно подкравшийся к ним маг. – Дирвен, ты напряги воображение и представь меня свихнувшимся. Боюсь, что для Сонхи это будет равнозначно пробуждению сотни вулканов, череде землетрясений и нашествию армии демонов в придачу. Мне-то будет уже все равно, ибо ум за разум зайдет, а вам останется только посочувствовать друг другу.

Говорил он об этом с таким удовольствием, словно расписывал заманчивые для собеседника перспективы. Дирвену и впрямь стало не по себе, особенно когда он увидел, что радужка у Эдмара теперь золотисто-желтая, как янтарь.

– Что у тебя с глазами? Зинта, видите?..

– Это не заболевание, – успокоила лекарка. – Просто цвет изменился.

– Такие глаза у меня были в прошлой жизни, – мечтательным тоном пояснил маг. – А здесь, в Сонхи, меня когда-то называли Золотоглазым. Собираюсь вернуть себе это прозвище, оно мне нравится, но сначала надо разгрести текущие проблемы.

Он покосился на яму, которая за минувшие дни приобрела такие размеры, что там впору было устроить пруд и запустить рыбу для разведения. Внизу копошились сурийцы: одни копали, другие тащили вверх по склонам полные песка носилки.

– А ты уверен, что не напрасно роем? Вон какая глубина, и до сих пор ничего не нашли.

– Если я не ошибся в расчетах, прошло несколько сотен тысяч лет, так что до нужного пласта мы еще не добрались.

– Да откуда ты знаешь, что там вообще что-то есть? Такое барахло, как твоя карта, в каждой лавке древностей продается, с комплектом бубенцов на уши.

– Знаю, – Эдмар улыбнулся, щуря подведенные углем глаза, и Дирвен скрипнул зубами, потому что это нестерпимо напомнило ему Энгу. – Сам когда-то спрятал.

– Ты?!

– Что тебя удивляет? Я же маг-возвратник.

– Настолько древний, чтобы через столько лет… И ты это помнишь?

– Твоими стараниями. О, я ведь тебя до сих пор так и не поблагодарил…

– Это почему еще – моими?

Дирвену стало очень неуютно. Он понял, что услышит сейчас нечто такое, что его ошеломит хуже некуда, и лучше бы, пока не поздно, прекратить разговор, но глядел в недобрые желтые глаза Эдмара, как завороженный, а тот, в свою очередь, тоже не собирался щадить его и сворачивать на другую тему.

– Как ты думаешь, что такое Лилейный омут?

Так и есть, вот оно… Как же все плохо…

– Он желания исполняет, – собственный голос показался Дирвену чужим. – Вернее, только одно желание, если загадаешь выплыть оттуда живым, ты сам так говорил… Да?

– Нет.

– Тогда… Что он делает?

– Возвращает память и силу.

– Всем древним магам?

– Не всем. Только таким, как я. Тем, чье могущество превышает некий ценз. Остальных омут убивает.

«И я сам его туда привел, сам столкнул в воду! Боги, что же мне за это будет, если узнают…»

– Раз ты такой древний маг, тебе место в Накопителе, – произнес он непослушными губами, лишь бы что-то сказать.

– Нет уж! – Взгляд мага стал жестким. – Сам туда… – Он умолк одновременно с негромким протестующим возгласом Зинты. – Ладно, не буду тебе такого желать, ты ведь не знаешь, о чем говоришь, и я тебе, не могу не признать, серьезно обязан.

По крайней мере, общаться ему после этого расхотелось. Он подобрал лежавшую на песке лопату и начал спускаться в яму, которую теперь, ввиду ее размеров, больше пристало называть карьером. Даже с облезлой лопатой наперевес Эдмар ухитрялся выглядеть элегантно, словно с пижонской тростью на бульваре в Аленде.

Обитатели песчаных чертогов людям не досаждали, защитный круг был для них непреодолимым препятствием. Маг-возвратник отхватил изрядную территорию: внутри находился и лагерь, и раздолье зелени для верблюдов, и раскопки, и развалы поднятого из ямы песка. Границу, за которую нельзя выходить, обозначала цепочка следов. В школе амулетчиков учили, что размеры круга зависят от силы его создателя, так что сотворенные Эдмаром охранные чары говорили о многом, и это весьма не утешало – ни Дирвена, ни Нохиш-нубу.

Иногда по ту сторону черты обнаруживалась какая-нибудь дрянь – обломки костей, засохший помет, дохлые зверьки, выглядевшие так, словно их безжалостно изжевали, высосав всю кровь. В оконных проемах ближайшего шафранно-желтого строения порой что-то мелькало, то пестрое, то почти сливающееся с сумраком, как будто кто-то выглядывал и сразу прятался, пока его самого не рассмотрели. Изредка можно было заметить движение среди барханов. Возможно, маги видели больше, чем Дирвен, но с остальными они своими наблюдениями не делились.

Вызывало тревогу то, что запас воды через некоторое время иссякнет, но Эдмар утверждал, что вода будет, как только они докопаются до дворцовых подвалов. Якобы под марнейским оазисом был подземный источник, который за минувшие века никуда не делся, он его чувствует сквозь толщу песка и земли. Оставалось поверить на слово.

Дело спорилось, и не было никаких происшествий, так миновало несколько дней, а потом из лагеря пропало двое работников.

Обозленный Эдмар снова стал похож на нормального девятнадцатилетнего парня, каким он был до Лилейного омута, а не на жутковато-чарующего желтоглазого демона из бездны веков, рядом с которым любому делалось не по себе. Даже выругался в духе портовых грузчиков, хотя и невнятно, чтобы не расслышали.

– Я же предупреждал – за черту не соваться, ближе чем на пять шагов к ней не подходить! Кто последний видел этих двух придурков?

Очевидцев не нашлось, и они с Махур-нубой начали допрашивать всех по очереди. Отвлек их от этого занятия пронзительный возглас Зинты:

– Я их чувствую! Им больно, их ранят… Я сейчас…

Оттолкнув с дороги Нохиш-нубу, Эдмар метнулся к ней и сшиб с ног. Первая мысль была – ага, он наконец-то полновесно рехнулся, как было обещано. Уже на людей кидается! Или просто возжелал женщину, а поскольку она в лагере только одна…

– Махур, сюда! Свяжи ее!

Маг и лекарка остервенело боролись. Потом он что-то сделал, и Зинта обмякла, словно потеряла способность владеть своим телом, а подоспевший суриец скрутил ей запястья и лодыжки. Лицо у Эдмара было исцарапано в кровь.

– Пустите меня! – крикнула Зинта, обессиленно мотнув встрепанной головой (тюрбан с нее свалился, пока они, сцепившись, катались по песку). – Я должна… Им же больно… Я помочь им должна!

– Тебя там тоже убьют, – возразил маг. – Не посмотрят, что ты под дланью Тавше. Здешние жители даже по меркам олосохарской нечисти считаются чокнутыми, им наплевать на гнев твоей покровительницы. Я схожу сам, притащу обратно этих недоумков, и тогда будешь лечить. С какой стороны пришел «зов боли»?

– Оттуда, – она попыталась указать подбородком на ближайшее из песчаных зданий.

– Махур-нуба, присмотри за ней. Чья сейчас очередь – работать! И чтоб ни один остолоп не смел выходить из круга.

Отдав эти распоряжения, он сдернул шнурок, стягивающий волосы на затылке, и направился к жилищу волшебного народца.

– Эдмар, пожалуйста, будь осторожнее! – крикнула вслед Зинта, словно не она ему только что физиономию расцарапала.

Отсутствовал он долго – или всем показалось, что минуты еле ползут? Связанная лекарка сидела на подстилке, которую для нее принесли, и временами мучительно морщилась, как будто ей самой было больно. «Нельзя тебе туда, госпожа, не надо», – твердил почтительным тоном Махур-нуба, придерживая ее на всякий случай волосатыми ручищами. Пользуясь тем, что он на них не смотрит, Дирвен и Нохиш-нуба несколько раз обменялись взглядами. Это получилось само собой: оба созрели, чтобы кое-что обговорить. Те из работников, кто сейчас отдыхал, расселись вокруг, снедаемые тревожным ожиданием. Остальные вернулись к раскопкам, рассудив, что, если господин вернется живой, лучше, чтобы у него не было лишнего повода для недовольства.

Лицо Зинты опустошенно разгладилось, и она потерянным голосом попросила:

– Махур-нуба, развяжи меня. Уже все. Они уже умерли.

– А Эдмар-нуба?

– С ним все в порядке, иначе я бы уловила его боль.

– Подожди, госпожа, пока нельзя, потом тебя развяжем, – с сомнением отозвался суриец.

Правая оконечность возведенного из песка чертога неожиданно содрогнулась и начала осыпаться. Это была одноэтажная пристройка с террасой на крыше и темной норой входа, верхнюю площадку соединяли с центральной частью здания две арки. Крупный узорчатый барельеф на желтой стене утратил четкость, как будто на глазах состарился. Сверху, с ограждения террасы, потекли сухие песчаные струйки.

Зрители дружно ахнули. Зинта воззвала к Тавше, полное лицо Нохиш-нубы побледнело. Судя по мельтешению в оконных проемах, внутри зачарованного дома, который вовсе не был необитаемым, тоже поднялась суета.

Неумолимое разрушение прекратилось так же внезапно, как началось. Слепленный из песка трехэтажный дворец обрел былую неподвижность, но его правая пристройка теперь казалась то ли обветшалой по сравнению со всем остальным, то ли незавершенной. Потом из пещерно-сумрачного входного проема вынырнула человеческая фигурка, ее никто не преследовал и не провожал.

Эдмар вернулся один. Невредимый, хотя в волосах полно песка. Злой пуще прежнего. Он ведь не любит проигрывать, припомнил Дирвен разговор в Разлучных горах.

– Мне их не отдали, – процедил он, опережая вопросы. – У здешних жителей заправляет царица, древняя, как олосохарская пустыня, и совершенно отмороженная – в свое время чем-то не угодила богам, и те ее прокляли. Видимо, это случилось уже после того, как я ушел из Сонхи, поэтому я не в курсе, что она отмочила, но вполне понимаю богов.

– Как же тебя оттуда выпустили? – с сомнением поинтересовался Дирвен.

– Я их убедил, что дешевле обойдется выпустить меня по-хорошему, чем остаться без крыши над головой.

– Да для них налепить таких хором из песка – раз плюнуть!

– Заблуждаешься, склеивать чарами песчинку с песчинкой – работа медленная и кропотливая, так что все это возводилось не за одно десятилетие.

– Чего ж ты тогда не разнес их логово, если можешь?

– Мне сейчас не нужна война с царицей, мы здесь не для этого.

– И поэтому ты отдал им на растерзание двух человек, вроде как в жертву принес?

– Уймись, у меня каждая пара рабочих рук на счету, не стал бы я никого отдавать. Придурки ушли сами, несмотря на мой запрет, почему они так поступили – самому интересно. Махур-нуба, развяжи Зинту.

– А ты уверен, что с тебя там не взяли обещания кого-нибудь еще принести в жертву?

– О, в этом я уверен так же, как в том, что ты сейчас получишь пощечину, ибо моему безмерному терпению тоже есть предел.

Дирвен принял стойку для рукопашной драки, одновременно отдав приказ боевым амулетам, но тут же ощутил удар чужой силы, которая смяла и отшвырнула импульсы амулетов, словно штормовая волна бумажный кораблик. Это уже не тот Эдмар, с которым он схватился на равных в «Столичной белке»… Обещанная оплеуха сбила Дирвена с ног. Он откатился и вскочил, выплевывая песок, но на него уже налетел Нохиш-нуба, сокрушенно бормоча:

– Что вы делаете, с ума сошли? Перестаньте, молодой человек, одумайтесь…

От него разило дешевыми благовониями, которыми он умащивал бородку, а слегка заплывшие глаза, темные, как жучиные надкрылья, многозначительно щурились и подмигивали: мол, потом это обсудим, а пока угомонись, не осложняй ситуацию.

На Эдмаре на всякий случай повисла Зинта, которую уже успели освободить от веревок, и дальнейшего развития драка не получила.

Разговор Дирвена и Нохиш-нубы состоялся на следующее утро перед рассветом, за кучей извлеченного из карьера песка, достаточно обширной для того, чтобы скрыть двух человек от чужих глаз.

– Вы ведь уже догадались, что он в сговоре со здешними жителями и их царицей? – печально и многозначительно сощурив один глаз, поинтересовался маг.

– Да, – Дирвен кивнул.

В это уединенное местечко они удалились якобы по нужде, и в целях конспирации пришлось сидеть на корточках со спущенными штанами, чтобы все выглядело правдоподобно, а то вдруг еще кого-нибудь демоны принесут. От страха и напряжения у него и впрямь сводило живот. Зато собеседник, как выяснилось, неплохо знал его родной язык, и они перешептывались по-овдейски – дополнительная защита от подслушивания. Нохиш-нуба заверил, что почувствует, если кто-нибудь подойдет к песчаному холму с другой стороны, даже если это будет Эдмар.

– Скорее всего, он обещал отдать им на съедение всех, кроме Зинты и своего мерзавца-охранника. Несчастные работники обречены, да и мы с вами тоже… Тех двоих он сам же и вывел за черту – или приказал, так что они не смогли ослушаться, или применил чары, чтобы не сопротивлялись. Сурийцы до тошноты боятся местного народца, никуда бы они сами не делись. А он еще обругал их придурками, какой жестокий цинизм… – маг сокрушенно покачал головой.

– Но почему он отдал их сейчас, если рабочие руки нужны?

– Наверное, царица потребовала немедленной дани. Эти существа нетерпеливы. Представление с песочным строением, которое он якобы чуть не разрушил, было устроено, чтобы задурить нам головы. Пока подвал не откопали, паника среди работников ему не нужна.

– Мы должны что-то сделать… – корчась от нервной боли в животе, выдавил Дирвен.

– Пока действовать рано. Вы же сами понимаете, даже если мы справимся и с ним, и с Махур-нубой, здешний народец нас отсюда не выпустит.

– Вы считаете, шансов нет никаких? – он попытался сглотнуть, но в горле было сухо.

– Вот этого я не сказал. Шансы появятся, когда мы откопаем подвал. Вооружившись древними амулетами, мы сумеем прорваться с боем. Но… Соображаете, при каком условии?

Он кивнул. От запаха телесных газов, чужого пота и сладковатых сурийских благовоний его слегка мутило. А может, от страха мутило. Не важно.

– Как только тайники будут вскрыты, Эдмара надо будет убить, – доверительно прошипел Нохиш-нуба. – Но ни в коем случае не раньше, потому что неизвестно, сможем ли мы без него все открыть в этом демоновом подвале. А от Махура надо избавиться заблаговременно, чтобы не помешал… Возьмете на себя? Вы, насколько я понял, весьма сильный амулетчик, с простым смертным справитесь шутя.

– Да, – хрипло согласился Дирвен, вперив остановившийся взгляд в предрассветно-мутную пустынную даль.

– Молодец, – одобрил его решение маг. – Главное, во всем слушайся меня, и мы уйдем отсюда живыми и богатыми.

Двое путников и один верблюд. Пару других животных до смерти заела нечисть, напавшая на Орвехта и Хеледику четыре дня тому назад.

Эта дрянь притаилась на территории, густо заросшей олосохарским кустарником, с торчащими там и сям пальмами и колодцем под навесом, похожим на старый гриб с расслоенной шляпкой. В оазисе расположился на отдых купеческий караван. Степенные бородатые сурийцы в богатых куфлах устроили чаепитие на заляпанной стеганой подстилке, а прислуга держала над ними зонтики, буйством красочных узоров превосходившие все, что Суно до сих пор видел в этих краях. Ощущение волшебного присутствия было слабым, как звук, приглушенный подушкой.

Немногим позже выяснилось, что нечисть закопалась в песок меж островков растительности – и повыскакивала оттуда наружу, перепугав народ, как только маг и его спутница отпустили своих верблюдов пастись и вняли приглашению почтенных торговцев разделить трапезу.

С улюлюканьем, визгом и дурашливым лопотаньем из-под песчаных холмиков выпрыгивали тощие амуши с длинными мотающимися руками-граблями и травяными патлами, перекати-поле с извивающимися среди спутанных бурых стеблей розоватыми хоботками, верткие скелеты ящериц-многоножек.

Поднялся переполох, облитые чаем купцы призывали богов и ругались, топча расписные чашки, рассыпанные сладости и брошенные зонтики, похожие на громадные экзотические цветы. Верблюды ревели и носились по лугу, удирая от шаров-кровососов – те катались туда-сюда, сбивая их с ног, или скакали вприпрыжку, словно мячи, а догнав кого-нибудь, тут же прилипали так, что не оторвешь, и впивались в жертву жадными хоботками. Сопровождавшие караван амулетчики пребывали в замешательстве: с массовым нападением олосохарского народца на людей они столкнулись впервые.

– Спина к спине! – бросил Суно Хеледике.

Хорошо, что их двое, с тыла не зайдешь. Девчонка и в этот раз не подвела. Они лупили заклятиями по любой нечисти, которая пыталась подобраться. Желающих нашлось много, их взяли в кольцо. Неразбериха и паника на периферии, среди злосчастных торговцев, слуг и охранников, была всего лишь довеском к основной задаче атакующих – задать трепку магу Светлейшей Ложи.

Гм, речь шла о трепке – или все-таки об убийстве? Неужели этому жабьему сыну Эдмару совсем не интересно будет выслушать Орвехта? Похоже на то… Скверно. Суно припомнил, что костяные ящерицы о двенадцати лапах называются стиги, а охочие до крови волосатые шары – скумоны. Посылая боевые заклинания и в тех, и в других, и в третьих, он неожиданно осознал, что силы у него больше, чем сам до сих пор полагал. Это сейчас ее прибыло – или она была при нем всегда, но для того, чтобы это почувствовать, он должен был очутиться демоны знают где, вдали от цивилизации и от Накопителей, в глубине пустыни Олосохар, без какой бы то ни было поддержки со стороны коллег, за компанию с одной-единственной песчаной ведьмой, прикрывающей спину?

Амуши, скумоны и стиги, словив поражающие заклятия, или исчезали с глаз долой, или бросались прочь, прихрамывая, повизгивая, вихляясь из стороны в сторону, или рассыпались прахом, или съеживались до размеров яблочного огрызка и старались уползти, словно копошащиеся в песке насекомые. Наконец круг распался и все волшебное воинство бросилось врассыпную – то ли они сочли свою миссию выполненной, то ли им попросту надоело сражаться.

Суно стоял, тяжело дыша, липкий от пота, с дрожью в ногах, но готовый опять плести и швырять боевые заклинания, если противники надумают вернуться. Хеледика привалилась к нему сзади, словно к стене, и маг позавидовал: хорошо ей, тоже бы сейчас прислонился к чему-нибудь устойчивому!

После учиненного волшебным народцем погрома купеческая стоянка представляла собой ужасающую картину, как будто здесь пронесся ураган. Поклажа разбросана, люди в синяках и ссадинах, в изодранной одежде, причем не все так легко отделались: двух рабов и стражника походя убили, один из купцов умер сам от апоплексического удара. Слуги с горестными причитаниями ловили разбежавшихся верблюдов. Несколько животных погибло, бурые холмики на зеленом или желтом фоне – скумоны высосали у них всю кровь заодно с жизненной энергией. Один, пока еще живой, шевелился в агонии, вяло мотая шеей.

С магом и ведьмой, которые во время нападения наглядно продемонстрировали свою силу, никто не захотел связываться, только поэтому они смогли невозбранно уйти, забрав своего уцелевшего верблюда и наполнив бурдюки водой из колодца. Всем было понятно, что это они чем-то рассердили волшебный народец, стало быть, остальным досталось из-за них. Пожалуй, в следующий раз не стоит останавливаться на отдых в людных местах: и обороняться проще, когда вокруг никто не суетится, и репутацию себе портить незачем.

«Почему все-таки Эдмар меня боится? – глядя на неспешно плывущие навстречу барханы, которые на закате приобрели насыщенный шафранный оттенок, размышлял Суно, шагавший рядом с верблюдом, в то время как Хеледика отдыхала в корзине. – Опасается, как бы я не схватил его за шкирку и не поволок в Накопитель? Смешно… Или, если это не страх, что им движет: ненависть, склочное раздражение, категорическое нежелание иметь дело с современными магами? Добраться до него, невзирая на происки волшебного народца, с которым он, очевидно, неплохо поладил, – это полбеды, а мне ведь еще предстоит каким-то образом уломать его помочь нам с Мезрой…»

Зинта долго набиралась духу и наконец спросила:

– Что же ты не поклялся богами и великими псами, что не знаешься с местным народцем?

– Не могу, – он усмехнулся, сощурившись из-под длинной челки с таким видом, словно его донимают ерундой.

– Почему не можешь?

– Маги моего уровня не клянутся богами и псами, никогда, ни по какому поводу. Так было заведено еще миллион лет назад. Хочешь – верь, хочешь – не верь.

– Если б я знала наверняка, что ты не можешь соврать… – она в раздумье вздохнула.

– Я могу соврать, не отрицаю, но сейчас говорю правду. Разве ты не помнишь, когда мы жили в Паяне, я избегал тебя обманывать.

– Хочешь сказать, ты вовсе не мог бы меня обмануть?

– Мог бы.

– Ну вот, видишь…

Она снова расстроенно вздохнула и отхлебнула из широкой сурийской чашки с двумя ручками. На западе догорала оранжевая полоска заката, в сиреневом небе появился рогатый месяц, наводящий романтическую, словно куда-то заманивающую тоску, и начали зажигаться звезды. Самое лучшее для пустыни время: дневная жара уже спала, но еще не похолодало.

Зинта пила чай с золотоглазым демоном, которого когда-то нашла полуживым на берегу моря – непонятно, на радость себе или на беду. Если он и впрямь сговорился с олосохарской нечистью и отдал на растерзание тех двух несчастных, пусть даже в качестве выкупа за всех остальных, то его, пожалуй, не стоило подбирать и выхаживать… Но разве она знала наперед, что он станет делать такие вещи?

Впрочем, у нее ведь нет пока доказательств, что он и вправду так поступил… Это верно, в Паяне он воздерживался от вранья, но теперь… Если Зинта убедится, что Эдмар повинен в этих делах, он безвозвратно потеряет ее как «близкого человека» – чем не причина морочить ей голову?

Глядя на нее поверх своей чашки, он грустно улыбнулся, словно прочитал эти помыслы у нее на лице. Улыбка подкупала и просила о доверии, но кто сказал, что такая улыбка не может быть всего лишь орудием воздействия?

– Не веришь, – огорченно констатировал Эдмар. – Ладно… Хотя бы погоди меня клеймить, пока не получишь неопровержимого компромата. Самой же потом будет неловко, если я ни при чем.

Нохиш-нуба и Дирвен не сомневались в его лицемерии и двурушничестве, хотя напрямую об этом не заявляли. Махур-нубе было наплевать, ведет светоч его очей двойную игру или нет. Работники пребывали в страхе. Зинта с переменным успехом цеплялась за надежду, что Эдмар не виноват, хотя по всему выходило, что у него рыльце в перьях.

– Зачем ты Дирвену при всех плюху отвесил? Мальчишка до сих пор обижается.

– Он напросился. Мне надо было разрядить обстановку, к тому же он меня временами до скрежета зубовного раздражает. Я потерял двух своих людей, пообщался с кровожадной каргой и ее галлюцинаторным двором – я ведь тебе говорил, они и меня хотели сожрать! Ладно бы изнасиловать, это я бы еще понял, но подвергнуть вивисекции и слопать – это уже последняя гадость. Возвращаюсь после этого в растрепанных чувствах, и тут Дирвен начинает свою боевую пляску, утверждая, что местный народец со своей малахольной госпожой может диктовать мне условия, которые якобы я выполняю! Зинта, кому после этого впору обижаться?

Она дипломатично кивнула, только потому, что устала.

– Кроме того, он по-свински обошелся с моей родственницей, – мстительно добавил Эдмар.

– С какой еще родственницей? – лекарка недоуменно распахнула глаза. – Откуда?.. Ты же по крови иномирец!

– Как выяснилось, в своем прежнем сонхийском воплощении я состоял в родстве с песчаными ведьмами, так что Хеледика приходится мне… Не берусь сказать кем, но приходится. Хочешь еще чаю? Тут по полчашки на каждого.

– А насчет лекарства для Мар ты не передумал? – с легким беспокойством поинтересовалась Зинта, когда он с изысканно невозмутимым видом разлил остатки из чайника, расписанного сине-золотыми узорами.

– Еще чего не хватало… Будет лекарство. После омута я вспомнил рецепт получше того, который нашел в паянской библиотеке. Пресловутый токсикоз как рукой снимет, и этот мерзавец будет мне премного обязан.

– Ты, кажется, говорил, он тоже был древним магом в нашем мире?

– Даже не магом, бери выше. Разве забыла, что я рассказывал? Это бывший Страж Мира, в настоящее время – командир особого полицейского подразделения в другой реальности, знать не знающий о том, что когда-то он был одним из сонхийских богов. Вот кого бы притащить сюда и тоже искупать в Лилейном омуте!

– Так ведь у нас в Сонхи теперь другой Страж. Они из-за этого не поссорятся?

– Зинта, Стражи не станут драться между собой за мир, как помойные коты за рыбий хвост или престолонаследники за корону. Кто угодно, только не они. Для них главное – интересы мира, личные амбиции побоку, так что конфликт между нынешним Стражем и бывшим исключен. Это существа столь же самоотверженные, как лекари под дланью Тавше. Я-то все удивлялся, с чего он такой на голову загадочный, а оказалось, вот какое у него прошлое…

– Тогда почему ты называешь хорошего человека мерзавцем?

– Потому что он меня обманул, бессовестно и цинично. Незадолго до того, как я в прошлый раз умер. Его счастье, что богами и псами не поклялся… – Эдмар фыркнул. – Впрочем, в том мире подобные клятвы не в ходу.

– А в чем обманул?

– Ну, как тебе сказать… Хотелось бы мне выяснить, что здесь произошло после того, как я ушел. Это было так давно, что вряд ли кто-нибудь помнит. Та госпожа, с которой мы танцевали на празднике Доброго Урожая, могла бы, наверное, рассказать, но если б я тогда знал, о чем надо у нее спрашивать…

– Может, еще встретитесь, тогда и спросишь.

Зинта снова подумала, что он, по всей видимости, беспринципно морочит головы всем, кто потянулся с ним на эти раскопки, и ей в том числе, однако при этом разговаривает и улыбается, как ни в чем не бывало. Прирожденный лицедей. Сникнув, она скорбно поставила пустую чашку на подстилку.

– Выкинь эту муть из головы, – вкрадчиво попросил собеседник. – Как закончим, я постараюсь разобраться, почему они ушли, нарушив мое распоряжение, а пока не до того, не хочу отвлекать людей от полезного труда. Лучше подумай о том, как ты побываешь в моем мире… Тебе там понравится. Я ведь теперь могу открыть и Врата Хиалы, и Врата Перехода, и даже Врата Хаоса, если понадобится. Дома меня уже похоронили, и за прошлый раз, и за нынешний, то-то обрадуются, когда я вернусь… Или, скорее, не обрадуются.

– А ты веди себя по-доброжительски, тогда люди тебе от чистого сердца радоваться будут.

– Нечестно. Ты не скупишься на советы, а сама моим советам не следуешь. Мы тебе еще кавалера подыщем, чтобы у тебя наконец-то началась личная жизнь, а то красивая женщина без любовника – это просто-напросто неприлично.

– Ага, только этого мне нельзя. Я ведь замужем за Улгером Граско. Не стану же я, как легкомысленная зложительница, при живом муже любовника заводить.

– О, ты сама сформулировала суть проблемы: при живом муже. Избавлю я тебя от этого страдальца, дело недолгое.

– Да ты что! – ахнула Зинта, испугавшись, что брякнула то, чего совсем не хотела, честное слово, не хотела, даже в мыслях не держала. – Не трогай Улгера! Он живет неправильно, но в глубине души он хороший, просто у него так сложилось…

– Неужели ты до сих пор его любишь?

– Теперь уже нет. Но когда-то нам было вместе по-доброжительски хорошо, об этом забывать нельзя. Улгер был моим первым мужчиной…

– И единственным, – ядовито дополнил Эдмар.

– Да, единственным! И не такому, как ты, рассуждать об этом…

Она бы много чего ему наговорила, но тут до них долетели крики из карьера, и маг одним движением поднялся на ноги, отставив чашку. Лекарка тоже настороженно прислушалась: кое-какие ходовые фразы из сурийского и ларвезийского она уже усвоила и обычно с грехом пополам понимала сказанное.

Из-за кучи песка выскочил работник.

– Эдмар-нуба! – он возбужденно размахивал жилистыми смуглыми руками. – Идите сюда, камень нашли!

Они бросились к яме. Остальные, кто отдыхал, устремились туда же: какое ни на есть событие после череды однообразных дней, наполненных душной жарой, подгоняющими окриками и изнурительным страхом перед обитателями песчаных хором, караулящими добычу по ту сторону защитной черты.

Откопанный камень напоминал кусок колонны округлого сечения. Его покрывала черная корка, растрескавшаяся, как будто он побывал в огне. Кое-где сохранились фрагменты резьбы – прихотливый лиственный орнамент. На неровных срезах проступали грязновато-белесые пятна, и Зинта догадалась, что внутри он белый: мрамор, наверное, хотя снаружи выглядит как горелая головешка.

– Разве камни горят?

Она спросила шепотом, но стоявший рядом Эдмар услышал, несмотря на гомон столпившихся вокруг сурийцев.

– Когда уничтожали Марнейю, здесь горели даже камни. Это колонна из зала на первом этаже. Продолжайте работу!

Назавтра копать вглубь уже не пришлось, вместо этого расчищали от песка и обломков каменную площадку – или, скорее, пол, где мозаичный, а где вымощенный геометрической или фигурной плиткой. Мозаика тоже была почернелая, но местами проступали цветные пятнышки. Зинта, увлекшись, отскоблила диковинный лиловый цветок с золотой каймой и коричневую зубастую рыбу на синем фоне. Попадались бесформенные куски металла, в которых с трудом угадывалась расплавленная утварь.

Потом Эдмар объявил, что вот эта закопченная плита, ничем не отличающаяся от соседних, – крышка люка, под которой находится подвальная лестница. Здесь когда-то был рычаг в стенной нише, надо было на него нажать, чтобы вход открылся. Перед тем как работники принялись раскурочивать плиту, маг нейтрализовал охранные заклятия, благодаря которым, по его словам, те, кто захватил Марнейю, так и не смогли добраться до тайника.

С люком справились на следующий день, он как будто намертво прирос к месту. Наконец древний механизм, только благодаря чарам не рассыпавшийся в пыль за прорву минувших веков, со скрежетом сломался, и квадратную каменную плиту оттащили в сторону. После этого наниматель объявил, что работа закончена и пока все могут отдыхать.

Вниз он взял с собой Махур-нубу и Зинту, а Нохиш-нубе и Дирвену, которые тоже туда рвались, велел присматривать за сурийцами, чтобы никто больше не вздумал прогуляться за пределы круга.

– Вы обещали воду, Эдмар-нуба, – учтиво, но решительно, как и подобает почтенному человеку, пекущемуся о благе своих подчиненных, напомнил маг-полукровка. – Люди беспокоятся…

– Пусть готовят бурдюки, – бросил Эдмар, не оглянувшись. – Будет им вода.

По лестнице спустились при свете магических шаров, бросающих на стены праздничные отсветы. Внизу был широкий сводчатый коридор или, скорее, анфилада из нескольких помещений, соединенных арочными проемами. Ни следа копоти, стены облицованы восьмигранной полированной плиткой из сиреневого камня в синюю и черную крапинку. И ни одного светильника, да в них и нужды нет, если хозяин – маг. В одной из комнат у стен стояли две резные мраморные скамьи, покрытые обрывками чего-то истлевшего, готового рассыпаться в прах, в другой – глиняные сосуды с золотыми и серебряными монетами.

Боковое ответвление коридора уводило к двери, за которой находилось помещение с каменным колодцем. От троса и ведра давным-давно ничего не осталось, окислившийся позеленелый ворот потерял подвижность, но вода в колодце была.

Анфилада заканчивалась двустворчатой дверью, разрисованной мрачноватыми черно-фиолетовыми узорами, закрученными в спирали и выбрасывающими побеги с зубчатыми листьями. Будешь на них долго смотреть, и взгляд начнет блуждать, словно в лабиринте. Как объяснил Эдмар, в эту роспись, выполненную собственноручно, он вплел охранные чары, поэтому разглядывать ее не рекомендуется.

– Сейчас наберем воды и раздадим премию, чтобы народ порадовался, а потом я пойду туда, – он кивнул на узорчатую дверь. – Один. Проведу там примерно сутки.

Двое путников без верблюда посреди пустыни. Море желтых барханов под сверкающим голубым небом, кое-где заплатки скудной зелени. Палящее сурийское солнце. У восточного горизонта выткался из марева дворец прохладной сливочной белизны. Наваждение, мираж. Заманивают.

Не будь Суно магом, а Хеледика песчаной ведьмой, они бы сейчас не шагали в ту сторону, где находится город Зеат, а ползли все равно куда, путая действительность и бред. Или нет, даже не ползли бы. Их бы уже сожрали.

Стиги атаковали их на вторые сутки после того, как они сошли со старого торгового пути и повернули на опасный юго-восток, двигаясь по следу, оставленному караваном Эдмара.

Корзина для седока была теперь только одна, во второй лежали одеяла и плащи, провизия, баклаги с водой. Когда возникло тревожное ощущение волшебного присутствия, а потом из-за гребней, которые на фоне меркнущего неба окрасились в темно-рыжий оттенок верблюжьей шерсти, начали выпрыгивать костяные ящерицы, пешком брел Суно.

Один из стигов, угодив под брошенное Хеледикой заклятие, съежился в белесое насекомое, издающее сердитые сухие щелчки. Зубы другого, сиганувшего вперед, клацнули возле рукава Орвехта. Маг испепелил обнаглевшую тварь. Вслед за этим на него попытались наброситься сзади, и он крутанулся, словно в пируэте, взметнув песок и едва успев уклониться от противника, в которого тут же швырнул следующее заклятие.

Стиги были со всех сторон: белый хоровод безмолвно беснующихся скелетоподобных созданий размером с крупную собаку, у каждого по шесть пар лап, и когда они двигались, от мельтешения когтистых костяных конечностей рябило в глазах. Компания амуши держалась на почтительном расстоянии, подбадривая их улюлюканьем. Издали те напоминали старые огородные пугала, а их долговязые тени, растянутые по песку, гротескно ломались и кривлялись. Был с ними также скумон, похожий издали не то на большой темный куст, подстриженный в форме шара, не то на украшение для парадного подъезда или террасы. Если не знать, и не подумаешь, что это упырь, при близком контакте выпускающий розоватые хоботки с острыми, как иглы, зубами в маленьких жадных зевах. Те же самые это твари, что получили отпор в оазисе, или уже другие – не имело значения. Главное то, что их было слишком много.

В ноги и в бок верблюду вцепилось несколько стигов, он заревел и взбрыкнул. Хеледика, выпрыгнув из корзины, по-кошачьи приземлилась на четвереньки и перекатилась. Метнув веерное заклятие, маг сбил ринувшихся к ней стигов. Девушка стремглав бросилась к нему, ее длинные распущенные волосы лунно-песочного цвета напоминали отброшенное назад покрывало.

Спина к спине, как в прошлый раз. Готовясь нанести новый удар, Суно послал мыслевесть дежурному коллеге, который сейчас нес вахту в кабинете, в удобном кресле, с чашкой чая, за полторы тысячи шабов отсюда. «Нас снова атаковали». Следуя инструкциям, он добросовестно держал Ложу в курсе происходящего.

Почуяв кровь, скумон задрожал от возбуждения, сорвался с места и покатился вперед, набирая скорость. Орвехт поразил бы его очередным ударом, но пришлось перенаправить испепеляющую силу на стигов, которые кинулись в атаку все вместе, подбадривая друг друга клацаньем зубов.

Кровосос, в последний раз подскочив, словно громадный волосатый мяч, прилип к боку верблюда, который заревел еще тоскливей, чуя скорый конец, а потом неуклюже и шатко пустился бежать. Цепочка его следов пестрела кровавыми пятнами. Кроме похожего на бурое перекати-поле шара, на нем повисло с дюжину стигов, их длинные подвижные хвосты, состоящие из позвонков, напоминали нанизанные на шнурки костяные четки.

Суно и Хеледика держали оборону. Они были сильнее толпы олосохарского народца и уже приспособились действовать сообща. За волшебными существами водится обыкновение кичливо называть людей «смертными», однако сами они тоже умирают. Еще как умирают, если у тебя за плечами недурной опыт работы с боевыми заклинаниями и силы в достатке.

Поле боя осталось за людьми, но к тому времени, как их противники брызнули врассыпную, верблюд уже завалился на бок и затих: скумон вытягивает из своей жертвы кровь и прочие жизненные соки за две-три минуты. Отвалившийся сытый шар неспешно покатился за барханы, почти черный в предзакатном свете. Стиги рвали в клочья корзины, одеяла, мешок с продовольствием. Разлитая вода впитывалась в песок.

– Эй, маг! – заверещал высоким бесполым голосом один из амуши, так и не принявших участие в сражении. – Помнишь меня? Мы с тобой встретились на рынке в Сатибе, и ты скверно со мной обошелся, очень скверно! Поделом тебе, теперь подохнешь в пустыне! Я тебе сказал, не преследуй смертного, с которым двор царицы Лормы заключил договор! Поделом тебе, поделом, поделом!

Они растворились среди барханов, словно их тут и вовсе не было. Волшебный народец Олосохара даже следов на песке не оставляет. Верблюд лежал, вытянув шею, неподвижной обескровленной тушей. Впрочем, если бы он подавал признаки жизни, его оставалось бы разве что добить из соображений милосердия.

Вещи и припасы погибли, но по этому поводу Суно только усмехнулся: разве это потеря для мага его уровня? Все, что понадобится, он сможет извлечь из своей кладовой в резиденции Светлейшей Ложи, а коллеги, которым он пошлет мыслевесть, при необходимости кладовую пополнят. Хуже другое: сейчас придется повернуть назад и отправиться в ближайший город, чтобы купить там новых верховых животных, ибо не пешком же тащиться через пустыню на свидание с древним магом, чтоб его демоны Хиалы побрали! Гм, а если и вторая попытка добраться до Эдмара закончится аналогичным образом?

Суно удавить его хотелось. Теперь он вполне понимал Дирвена, вознамерившегося отметелить мерзавца в чайной. За такие игры надо бить смертным боем. Быть может, Эдмар мстит за Накопители, за пережитый страх, за то, что с ним могло бы произойти, – и потому чувствует себя правым? Или он после Лилейного омута повредился в уме? Разверзшаяся бездна прошлой памяти, ураганный вихрь образов, лиц, воспоминаний – все это, наверное, может свести человека с ума, даже будь он магом из магов.

Орвехт добыл себе из кладовки широкополую шляпу, а песчаная ведьма шла с непокрытой головой – ее защищали от солнечного удара длинные русалочьи волосы, в которых жила толика олосохарского волшебства. Жару и жажду она переносила куда лучше, чем обыкновенные девушки или даже обыкновенные ведьмы. Впрочем, от жажды страдать не приходилось: коллеги, получив донесение Суно о последнем происшествии, своевременно пополняли его магическую кладовку флягами с водой и чаем.

Ему настоятельно порекомендовали «поскорее решить текущие проблемы и приступить к выполнению своей миссии» – в лучших традициях светлейшей канцелярщины, но в то же время сообщили, что решение послать на переговоры одиночку было, очевидно, не самым правильным, и сейчас обсуждается вопрос о том, чтобы отправить для диалога с Эдмаром делегацию магов. Суно Орвехта покамест не отзывают, так что он должен продолжать попытки. Что ж, спасибо вам, коллеги.

– Забагда ярится, – озабоченно заметила Хеледика, глядя с прищуром на безмятежно-голубое небо на юге.

– То есть? – уточнил Суно.

– Я чувствую… Мне кажется… Боюсь, на днях будет буря. Наше племя всегда это чувствует.

«Я-то думал, что дела у нас нынче плохи… Да они у нас в настоящий момент обстоят великолепно – ровно до тех пор, пока Пес Южного Ветра не начнет носиться над пустыней с бешеным воем, вздымая волны песка и закручивая смерчи до небес. Когда на нас обрушится Ярость Забагды, тогда мы узнаем, что такое «плохо» по-настоящему!»

– И что ваше племя делает во время песчаных бурь?

– Прячется по домам.

– А если кого-то непогода застигнет в пустыне?

– Тогда остается только просить Забагду о милости, но когда на Великого Южного Пса нападает ярость, он ничего не слышит. Еще можно молиться о помощи богам и нашему предку-прародителю.

Хеледика смотрела на спутника испуганно и серьезно, совсем как когда-то в Мезре.

– Давай-ка прибавим ходу. Буря еще не началась, ты сама сказала – на днях. Не сегодня, верно? Незачем сдаваться раньше времени. Может, и успеем куда-нибудь добраться. Скажи-ка, что у песчаных ведьм за предок-прародитель?

Об этом у Светлейшей Ложи никаких сведений не было.

– У нас говорят, жил когда-то в далеком прошлом маг, который любил песчанниц. И они его тоже любили, поэтому не пили у него кровь, как у других мужчин, которых к себе заманивали. Это был могущественный маг, песчанницам он оказался не по зубам, и у них от него рождались дочери, которые стали первыми песчаными ведьмами – они по отцовской линии принадлежали к человеческому роду, но унаследовали от матерей волшебство. Предка-прародителя у нас почитают и зовут на помощь, если какая-нибудь беда.

– И он помогает? – заинтересовался Суно.

– Я не слышала о том, чтобы он хоть раз кому-то помог. Но его все равно зовут, так принято.

«Ясно… Значит, на предка рассчитывать не приходится. Да он, скорее всего, уже которую жизнь подряд прозябает в Накопителе: песчанницы не могли с ним справиться, а объединившиеся в рой маги-упыри – это сила не в пример серьезней…»

Он привычно себя оборвал: не увлекаться этакими мыслями, сие до добра не доводит. С другой стороны, размышления, пусть даже крамольные, помогали отвлечься от жары и заливающего желто-голубую даль полуденного блеска, в то время как Суно и Хеледика так быстро, как только могли, шагали на северо-запад, по направлению к плоскогорью Руманди, где у них будут шансы укрыться от песчаной бури.

В подвале Дирвен побывал за компанию с работниками, которые отправились туда всей гурьбой, захватив ведра и веревки. Чтобы верблюды вдоволь напились в расчете на обратное путешествие, воды нужно много, и никто из тех, кто таскает ее наверх, не будет лишним. Во всяком случае, Эдмар, который молча и терпеливо созерцал это нашествие, не стал придираться к тому, что амулетчик Светлейшей Ложи деловито снует с потертым кожаным ведром туда-сюда по его схрону.

Внизу все было пронизано магией, и амулет, реагирующий на ее присутствие, не переставая жужжал, словно впавшая в осеннюю истерику муха. Слышно это было только Дирвену. Впрочем, Эдмару, наверное, тоже. Непонятная магия, не классифицированная исследователями Ложи, – об этом свидетельствовал звук, не похожий ни на один из тех сигналов, которые Дирвен, как положено хорошему амулетчику, знал назубок.

За ужином работники оживленно болтали по-сурийски, страхи были на время забыты, порой раздавался веселый смех: они вернутся из этого путешествия богачами, каждого в награду за труды оделили пригоршней золотых и серебряных монет! Эдмар к еде и воде не притронулся – постился, а потом отправился в подвал, напоследок еще раз предупредив, чтобы никто из тех, кому не расхотелось жить, не выходил за охранную черту.

– Какое отвратительное двуличие, – сокрушенно произнес Нохиш-нуба, когда они с Дирвеном в потемках отошли в сторону от остальных. – Он ведь скормит их всех местному народцу, когда вернется. И в его щедрости нет ничего удивительного: этих несчастных съедят, а вознаграждение останется у него. Вероятно, одного-двух самых безропотных он пощадит, чтобы кто-то прислуживал ему на обратном пути. Нам с тобой тоже подписан смертный приговор, вменяемые свидетели этому отродью Хиалы не нужны. Но ты слушай меня, и мы уйдем отсюда с полными карманами золота, еще и всех остальных выручим.

«Не такой уж он пропащий человек, хоть и мошенник, – отметил про себя Дирвен. – Не только о себе думает, хочет спасти рабочих».

– Ты ведь знаешь, кто я такой? – приблизив лицо к его лицу, так что собеседника обдало запахом засаленных волос, сладковатых благовоний и съеденной на ужин копченой колбасы, прошептал Нохиш-нуба.

– Знаю.

– Вот и я так понял, что от тебя ничего не утаишь, ты парень смекалистый. Поверь, я еще не из таких передряг выбирался. Осилишь убрать его верного головореза?

Дирвен кивнул. Махур-нуба – серьезный противник, однако не амулетчик, хотя амулеты у него есть, по меньшей мере защитные.

– Лучше сделать это до утра, – продолжил Нохиш-нуба, рассеянно, как перед фокусом, разминая заплывшие жирком, но весьма ловкие пальцы. – А потом, когда наша головная боль выйдет из подвала, с ней тоже разберешься. Ты парень смышленый и отчаянный, не оплошаешь.

– А как же вы? – он смерил союзника выразительным испытующим взглядом. – Разве не собираетесь участвовать?

– Не пойми меня превратно, я сейчас не в силах драться, – признался маг покаянным доверительным тоном. – Незадолго до этой авантюры попал в одну скверную историю, последствия до сих пор дают о себе знать. А ведь на обратном пути понадобится тот, кто обеспечит защиту каравана от пустынного народца, поэтому мне лучше поберечь силы, это в наших общих интересах. Тебе предстоит управиться одному, но я тебе дам мощные амулеты, с которыми ты победишь, – он таинственно понизил голос. – Невероятной силы артефакты, достались мне по счастливому случаю… Лежат в моем дорожном бауле, за ночь я их разбужу и подготовлю, чтобы ты смог без затруднений воспользоваться, а пока займись первым пунктом нашего плана. Ты парень надежный, мы с тобой можем друг на друга рассчитывать.

Перед тем как удалиться от общества, Эдмар зажег несколько волшебных ламп, купленных в лавке старья в Зеате. Они давно уже выдохлись и превратились в бесполезные безделушки, но древний маг зарядил их заново, лишний раз небрежно продемонстрировав свои возможности.

В ларвезийских мастерских энергию в такие изделия вливает группа чародеев, в одиночку ничего не получится. Когда Дирвен учился в школе амулетчиков, их водили туда на экскурсию: в каждой группе пять-шесть мастеров и кормилец, работа выполняется за несколько часов, поэтому волшебные лампы – предметы роскоши. Захоти Эдмар на этом зарабатывать, он враз обвалит рынок магических светильников. У него то же самое вышло мигом, и в восстановлении сил он после этого не нуждался.

Махур-нуба сидел, скрестив ноги, на войлочном коврике возле подвального люка, перед ним на позеленелом бронзовом блюдце сиял стеклянный лимон. В круге неяркого света охранник выглядел классическим злодеем из сурийских сказок: кустистые сросшиеся брови, крючковатый нос, могучие волосатые руки, в ушах разбойничьи серьги в виде колец.

– Мне надо поговорить с Эдмаром, – произнес Дирвен заранее приготовленную фразу. – Важный вопрос, насчет безопасности лагеря.

Белки глаз и зубы охранника по-звериному поблескивали в полумраке.

– Эдмар-нуба занят. Не надо ему мешать, Дирвен-нуба. Насчет безопасности уже сказано: не ходи за черту – не помрешь.

Заговорщик покладисто ответил, что он тогда, что же делать, подождет, и полез наверх по склону ямы. Главное он узнал: Эдмар уже за дверью, и если с ним сейчас происходят какие-то магические процессы, которые нельзя прерывать, выскочить на помощь своему телохранителю он не сможет.

После этого он посидел вместе с сурийцами, которые сначала неслаженно пели на своем языке, потом начали разбирать одеяла и укладываться спать, радуясь, что теперь можно отдыхать сколько угодно, на работу их в ближайшее время никто не погонит. Перехватив мимолетный взгляд Нохиш-нубы, Дирвен снова поднялся и направился в темноту. Мерзавца Махура он в глубине души боялся, но показывать это союзнику незачем. Расклад простой: каждый выполняет свою часть плана, в результате они выберутся отсюда живыми.

В яме было темно, в лунном свете еле выделялся черный квадрат проема. Охранник куда-то ушел или перебрался в подвал?

Дирвен медленно, с черепашьей скоростью, спустился по склону, стараясь, чтобы песок не сыпался и не шуршал. Вблизи можно было заметить, что люк слегка подсвечен изнутри – не полная темень, скорее густой полумрак. Значит, он там.

Отдав боевым амулетам команду на готовность, Дирвен двинулся вниз. В последний момент его осенило, и вместо того, чтобы подкрадываться потихоньку, он сбежал по лестнице с топотом, не таясь.

– Махур-нуба!

– Чего тебе еще, Дирвен-нуба?

Привычно скаля зубы, суриец поднялся с коврика: надо понимать, не столько из вежливости, сколько для того, чтобы не смотреть на ворвавшегося в помещение парня снизу вверх.

– Зинте показалось, что кто-то нуждается в ее помощи, и она хочет выйти из круга. Эдмару не понравится, если она уйдет, а мы никак не можем ее уговорить. Не знаем, что делать…

Он излагал все это шепотом, а то вдруг Эдмар за дверью услышит и сам пойдет разбираться.

– Зачем молоть языками, связать ее, и никакого переполоха, – Махур-нуба тоже ответил шепотом.

– Так она не дается!

– Мужчины вы или ящерицы на солнцепеке? Пошли! Если она уже не убежала…

Подхватив свою лампу в виде лимона на позеленевшем блюдце, он решительно направился к лестнице. Дирвен бросился следом и уже наверху, под звездным небом, отдал команду «Медному кулаку».

Не будь он амулетчиком, ему бы не пробить весьма неслабую защиту Махур-нубы, но при раскладе «амулет против амулета» преимущество на стороне того, кто наделен даром. Сила Дирвена, многократно увеличив силу «Медного кулака», свела на нет действие отражающего артефакта, который имелся у его противника.

Хрустнули ребра, сурийца швырнуло вперед. Светящийся лимон упал на песок, но так и не погас. Чего Дирвен не ожидал, так это того, что охранник после этого сумеет встать, зверски осклабившись и вытягивая кинжал из ножен.

Сломанные ребра, вмятые сзади в грудную клетку, должны были повредить легкое, и боль не позволяла ему двигаться быстро, так что Дирвен без труда увернулся и отскочил.

Пока «Медный кулак» накапливал заряд для следующего удара, он пустил в ход «Пчелиный горох» – эффект такой, словно человеку швырнули в лицо горсть горошин и каждая снабжена жалом.

Защита сурийца снова сработала, однако часть «пчел» прорвалась. Головорез зажмурился, но все-таки метнул нож. Свистнуло возле плеча. Если б не «Незримый щит», оберегающий амулетчика Ложи, ему бы несдобровать. «Медный кулак» снова был готов к бою, в этот раз Дирвен врезал противнику в живот. Махур-нуба опрокинулся навзничь, разбив затылок о присыпанную песком каменную плиту. Если он все еще жив, с него станется еще раз подняться… Стиснув зубы, чтоб не стучали, Дирвен вытащил кинжал.

Драться, используя амулеты – это он умел, а перерезать человеку горло никак не мог решиться, хотя человек этот заодно с Эдмаром, который собирается всех погубить, извращенец, бандит с большой дороги, вдобавок чуть его не убил – на плече порез, по руке течет струйка крови. А самое ужасное то, что он и впрямь до сих пор жив: с утробным рычанием пытается приподняться, скребя пальцами по древним каменным плитам, и смотрит ненавидящими глазами – невозможно отвести взгляд…

Из этого наваждения, длившегося не дольше нескольких секунд, Дирвена вырвала затрещина. Удар по уху оглушил его, а около Махур-нубы опустилась на колени Зинта c ритуальным кинжалом Милосердной.

– Тавше, силы твоей прошу!

Сейчас она его исцелит – и окажется, что все было напрасно… Пока лекарка принимала силу Тавше, Дирвен ринулся вперед и одним верным ударом, словно не в первый раз, раскроил Махур-нубе горло. Хлынула кровь, суриец забулькал, дернулся напоследок и наконец-то затих.

– Ты что сделал? – свирепым голосом спросила Зинта.

– Так надо! – огрызнулся Дирвен. – Они с вашим Эдмаром планировали всех волшебному народцу отдать, как тех двух парней!

– У тебя есть доказательства, что они действительно это планировали?

– Само собой ясно!

– Боги великие, что здесь случилось?

Спустившийся в яму Нохиш-нуба умело разыграл недоумение. Над головой у него плавал светящийся шарик, тусклый и мелкий по сравнению с эффектными шарами Эдмара.

– Поссорились до поножовщины? – он говорил, не позволяя никому вставить ни единой реплики, и Дирвен мысленно поблагодарил его за это. – Ай-ай-ай, как нехорошо, нам ведь ссоры не нужны, нам еще выбираться отсюда всем вместе… Госпожа Зинта, мне очень жаль, но этому человеку вы уже ничем не поможете, такие раны, сколько я могу судить, несовместимы с жизнедеятельностью. И молодой человек тоже ранен, видите, у него рукав в крови, вот незадача! Поднимайтесь, госпожа Зинта, позвольте, я вас под руку…

Он потянул ее вверх, но лекарка обмякла и, словно тряпичный куль, повалилась на песок рядом с мертвым Махур-нубой.

– Зачем вы? – испугался Дирвен. – За нее же Тавше прогневается!

– Тихо, тихо, я ее просто усыпил, чтоб не мешала. Не враг я себе, гневить Милосердную. Погляди сюда!

На запястье у Зинты что-то блестело – то ли прилипшая стеклянная бусина, то ли рыбья икринка.

– Заговоренная булавка, – пояснил Нохиш-нуба. – Незаменимая в хозяйстве вещь. Три часа будет спать без просыпу. Давай-ка наведем здесь порядок.

Тело Махур-нубы они оттащили за пределы каменной площадки и закопали в песок. На полу бывшего дворца осталась поблескивающая в лунном свете лужа крови. Потом союзник наскоро перебинтовал Дирвену порезанное предплечье, сочувственно цокая языком на сурийский манер.

Зинту связали по рукам и ногам, заткнули ей рот и отнесли ее вниз. Маг послал Дирвена за одеялами. Лекарку устроили на мраморной скамье в подземном помещении: одно одеяло подстелили, другим укрыли, пусть Тавше не сердится, что с ее служительницей обошлись неподобающим образом. Зинта проснется раньше, чем будет покончено с Эдмаром, и нельзя, чтобы она помешала.

– Посиди около нее, – велел Нохиш-нуба. – Тут должен кто-нибудь подежурить. Если этот, – понизив голос до сипоты, он указал глазами на дальний конец анфилады, где виднелась зловещая узорчатая дверь, – оттуда выйдет, постарайся заговорить ему зубы. Я скоро вернусь с амулетами, которые тебе понадобятся.

Это «скоро», как показалось Дирвену, растянулось на несколько часов. Угрызений по поводу расправы с телохранителем он не испытывал: это не убийство, а устранение опасного противника, все было сделано правильно, и мертвому Махур-нубе нет к нему дороги из Хиалы, он его не зовет, как своего первого покойника в приграничном хвойном краю… Но вспоминать ненавидящий взгляд, обреченное упорство сурийского головореза, лужу крови, черную посреди пронизанной иглами звездного света ночной темени, – все это было страшновато, и маленькое «страшновато» постепенно разрасталось в большой ужас, заполнивший и подземную галерею с подернутыми мглой сводами, и бескрайнее пустынное пространство наверху. Еще и Эдмар за дверью, покрытой безумным растительным орнаментом в черно-фиолетовых тонах. Знание о том, что враг находится рядом, спокойствия не добавляло. Нохиш-нуба поступил нечестно, оставив Дирвена здесь одного, связанная Зинта не в счет… Впрочем, обвинять его в нечестности – это все равно что сетовать на то, что вода мокрая, а масло масляное.

Тот наконец-то вернулся и поманил с лестницы:

– Эй, иди сюда! Гостинцы для тебя есть!

Его шепот показался Дирвену похожим на шорох скользящей по полу бумажки, с которой играется пес-ветер.

Еще не дойдя до выхода, он ощутил нечто необычайное. Амулеты редкой мощи, с какими никогда еще не имел дела, даже рядом не находился. Как же он раньше-то их не почуял, если они всю дорогу пролежали в видавшем виды бауле Нохиш-нубы?

– Они спали, – прояснил маг, заметив вопрос в глазах у Дирвена. – Спящие амулеты никак себя не проявляют.

Он деловито кивнул: сам знаю, не школьник.

– Смотри сюда, внимательно смотри. Вот этот – прячущий, он сделает тебя невидимкой, даже для волшебника. Надень на шею, но не сейчас, а когда закончим разговор.

Дирвен взял цепочку, на которой болталось что-то, смахивающее на обломок стеклянистой сероватой скорлупы. Подвеска с виду невзрачная, но чувствуется, что непростая.

– Номер два – усыпляющий артефакт. Голыми руками не трогай. Я тебе перчатки принес, сквозь перчатки оно не кусается. Лучше всего будет, если сумеешь кинуть эту штуку ему за шиворот. Амулет вцепится в кожу колючками-крючочками, и он начнет засыпать. Поскольку он сильный маг, может уснуть не сразу, имей в виду. Зато, когда он сломается, его уже никакая сила не разбудит. Есть одно исключение, но это не про наш случай.

– Какое исключение? – поинтересовался Дирвен, уважительно разглядывая вторую вещицу, похожую на головку репья песочного цвета.

– Говорят, усыпленный проснется, если его позовет на помощь прямой потомок, которому угрожает смертельная опасность. То есть, «мама, спаси меня!» или «дедушка, выручай!» – и репей сам собой отвалится, а иначе наш клиент так и будет спать вечным сном. Если этот мерзавец успел наделать детей, и если кто-то из них, когда вырастет, доберется сюда, окажется на волосок от смерти и громко закричит, так что Эдмар услышит, у него будут шансы очнуться.

– Сказка такая есть, – припомнил Дирвен. – И даже вроде бы пьеса… Вы предлагаете усыпить его и оставить здесь?

– Нет, конечно, боги с тобой, я всего лишь растолковал тебе, как действует амулет. У нас еще в запасе номер три. Не будет у него шанса дождаться здесь подросшего чада, которое отправится на поиски папы и в нескольких шагах от цели наступит на ядовитую змею или словит нож под ребра от жадных сурийцев. Смотри!

Золотой паучок на цепочке. Выглядит как ювелирное украшение. Страшная вещь. Почему – непонятно, определять возможности амулетов за считаные минуты он пока еще не научился, но изящная безделушка вызывала у него оторопь и отвращение.

– Правильно боишься, – подтвердил маг. – Он досуха выпивает из своей жертвы жизненную энергию заодно с магией и при этом раздувается до размеров человеческой головы. Когда он заполнен – это великое благо, когда он пуст – это страшное оружие. Усыпив клиента, ты посадишь на него паучка, и дальше все произойдет без твоего участия. Главное, не развязывай Зинту, пока все не будет закончено. Ланки тебе в помощь, а я пойду, за нашими работниками присмотрю. Безалаберный народ южане, или всякую осторожность на радостях потеряют, или из-за денег начнут ссориться, как дети, глаз за ними нужен…

Продолжая озабоченно бормотать, он начал бочком подниматься по лестнице. Дирвен надел на шею цепочку с тусклой прозрачной скорлупкой и вернулся к двери. Деревянную коробочку с золотым пауком он спрятал в карман, репей держал наготове. Руки в кожаных перчатках быстро вспотели, хотя в пустыне ночью холодно, а в подземелье – тем более.

В оставшееся время он почти не думал ни о чем постороннем, только ждал, сидя на корточках у стены, когда Эдмар выйдет из своего логова. Зинта очнулась и начала издавать мычащие звуки, потом на лестнице в другом конце сводчатого коридора стали видны ступеньки, на полу появилось солнечное пятно – наступило утро.

В подвал никто не заглядывал, даже голосов поблизости не было слышно. Дирвен сбегал наверх, чтобы опорожнить мочевой пузырь, и никого там не встретил: должно быть, маг принял меры, чтобы держать работников подальше от ямы. Напугал их древним волшебством или что-нибудь еще в этом роде. Обзор заслоняли песчаные холмы, стояла тишина. На почернелых плитах выделялись подсохшие кровавые пятна. Когда Дирвен, спустившись обратно, прокрался мимо лежавшей на скамье Зинты, она, судя по выражению широко раскрытых глаз, его не увидела.

Заняв свой пост возле двери, он мысленно воззвал к Ланки, богу продувных хитрецов и авантюристов. Богу Нохиш-нубы. Он еще не решил, как поступит с сообщником, когда все закончится: постарается его задержать, чтобы сдать магам Ложи, или позволит ему уйти, поскольку они вместе одолели главного врага. Надо иметь в виду, после того как с Эдмаром будет покончено, Нохиш-нуба и Дирвен друг для друга станут противниками. Пожалуй, правильнее будет с ним договориться и расстаться по-хорошему: в отличие от Эдмара и Махур-нубы, он не законченный негодяй.

Что-то звякнуло, испещренные черно-фиолетовым орнаментом створки начали раскрываться. Дирвен бесшумно выпрямился. Его не видно – но вдруг маг услышит, как тяжело колотится у него сердце?

Глаза у Эдмара были желтые и мерцали, а волосы за сутки одиночного бдения отросли до нижнего края лопаток. Насторожился он сразу, но Дирвена не увидел. Амулетчик задержал дыхание, чтобы ни звуком себя не выдать, и швырнул ему в лицо «Пчелиный горох», одновременно кинув репей в распахнутый ворот рубашки: смысл приема в том, чтобы Эдмар, атакованный незримым жалящим роем, сонного артефакта не заметил.

Репей, не зацепившись, скользнул внутрь. Получилось или нет?

От «Пчелиного гороха» маг в два счета избавился, и Дирвен двинул «Медным кулаком», однако эффекта не последовало – удар как будто увяз в желе, которое тяжело колыхнулось, гася его энергию, а вслед за этим нахлынуло на амулетчика и облепило с головы до ног: словно тебя облили синевато мерцающим липким сиропом.

Эдмар сорвал у него с шеи цепочку с туманно-прозрачной скорлупкой.

– Что ты со мной сделал?

Все-таки он засыпает, пусть и пытается бороться. Движения стали замедленными, глаза недоумевающие и злые. Когда Дирвен вмазал ему кулаком под дых, уклониться он не успел. Отступил, сгибаясь от боли.

Изготовившись врезать еще раз, амулетчик вздрогнул от грохота за спиной: створки двери захлопнулись, засов сам собой задвинулся.

Зря он обернулся. Противник, хоть и сонный, сбил его с ног, повалил на пол и не то чтобы ударил, но нажал на какие-то болезненные точки, после чего Дирвен понял, что управлять своим телом больше не способен.

Длинные волосы мага мазнули ему по лицу, когда тот, склонившись, обшарил карманы и вытащил коробочку с золотым пауком.

– Откуда у тебя эта гадость?

Амулетчик промолчал. Надо всего лишь дождаться, когда враг заснет. Судя по его виду, он вот-вот будет готов. Если то, что он применил, не колдовство, а хитрый прием рукопашного боя, оцепенение рано или поздно пройдет. Тогда можно будет встать и довести дело до конца.

Маг закрыл коробочку и отшвырнул в темный захламленный угол. Запомнить, куда она упала… Потом Дирвена вздернуло в воздух и притиснуло спиной к стене – какие-то чары, потому что хозяин помещения одновременно с этим рылся на полках резной этажерки, заваленной загадочными предметами, которые человеку непосвященному однозначно трогать не стоит.

Эдмара пошатывало. Он нетвердо шагнул к пленнику, держа на ладони овальное серебристое зеркальце, поднес эту штуку к его лицу, и она выпустила множество длинных гибких иголок. Те насквозь прошили грудную клетку Дирвена, пригвоздив его к стене.

Зыбкая поблескивающая полусфера с зеркалом посередине. Все, что за ее пределами, теперь виделось размытым, даже комнату как следует не рассмотришь. Он ощутил мерзостную тошноту.

Одно утешало: Эдмар, собиравшийся приступить к допросу, передумал и растянулся на полу, ни на что другое у него сил не осталось.

Боевая ничья. Дирвен обездвижен и не сможет освободиться без посторонней помощи, но его противник тоже выведен из игры, вот-вот провалится в беспробудный сон. А дверь заложена массивным засовом, и Нохиш-нубе сюда не попасть… Впрочем, Дирвена не покидало подозрение, что тот не стал бы вытаскивать из беды амулетчика Ложи, больше не нужного в качестве союзника.

– Лучше скажи, что сделал, – слабым голосом предложил Эдмар, так и не заметивший на себе волшебного репья. – Эту дверь могу открыть только я.

– Не дождешься. Ты сговорился с царицей здешнего народца, чтобы всех отдать на съедение, а теперь не выйдет, все останутся живы.

– Ты так думаешь? – маг засмеялся. – Ну и дурак же ты…

Смех постепенно затих. Он уснул ничком на тусклом мозаичном полу, разметавшиеся волосы почти совсем скрывали его побледневшее лицо.

Собственное лицо, которое Дирвен видел в окаянном зеркале, было ничуть не краше. Пронизывающие плоть иглы причиняли боль, его все сильнее тошнило. В мыслях роились самые тягостные и отвратные из его воспоминаний, словно только и дожидались этого часа, а комната казалась мутной и нереальной. Эдмар распластался у его ног, как наглядное доказательство одержанной победы, но Дирвен, глядя на свою несчастную физиономию в серебристом овале напротив, не чувствовал себя победителем.

Пустынный пейзаж не менялся, за барханами открывались барханы, а они все шагали и шагали, сведя передышки к минимуму.

Амуши, битый Орвехтом на сатибском рынке, при последней встрече упомянул царицу Лорму: вот, значит, который из олосохарских дворов досаждает им с Хеледикой! Эдмар нашел с кем связаться. Про госпожу Лорму, древнейшую из древних среди волшебного народца, рассказывали, что она когда-то была смертной женщиной, но беспримерно прогневала богов и после этого превратилась в волшебное существо. В чем заключалась ее вина, никто уже не помнил, и никаких письменных свидетельств не сохранилось, кроме фразы в одной старой книге, такой старой, что половина страниц истлела в пыль: мол-де Лорма собиралась «убить кота и поменять богов в Сонхи». Второй пункт – это серьезно, это небожителям не должно было понравиться. Интересно, чем они ее не устраивали? Сонхийские боги не вмешиваются в людские дела, никого не притесняют, живи да радуйся.

При чем здесь кот, нигде пояснений не нашлось. Не у крухутаков же об этом спрашивать. Спросить-то у них можно о чем угодно, если согласишься сыграть в загадки, но никаких гарантий, что выиграешь ответ и собственную жизнь в придачу.

Амуши, скумоны и стиги больше не появлялись. Можно не удивляться: начатое ими довершит Ярость Забагды. С юга все сильнее задувал ветер, взметая песчаные вихри, потом послышался отдаленный глухой шум.

– Смерч, – оглянувшись, произнес Орвехт ровным голосом.

Нет смысла паниковать. Это не спасет.

Порыв теплого сухого ветра взметнул распущенные волосы Хеледики, и она стала похожа на тоненькое деревце с колышущейся кроной песочного цвета.

На изрядном расстоянии смерч выглядел маленьким и неопасным. Забагда гнал его на север, а следом клубилась, застя горизонт, сплошная мутно-желтая пелена.

«Я не настолько силен, чтобы защитить нас от этого», – подумал Суно почти отстраненно, с оттенком безнадежной печали.

Девушка молитвенно сложила руки перед грудью и напевно заговорила на своем родном мадрийском диалекте. Взывает к предку-прародителю, который, по ее же словам, еще ни разу не приходил на помощь ни к одной песчаной ведьме, угодившей в неприятности.

Смерч, издали похожий на мотающуюся верблюжью шею, увеличивался в размерах. В воздух взвивалось все больше песчинок, шуршание нарастало, а Суно Орвехт так и не выполнил последнее задание Ложи, и не разыскал своего ученика, и не встретился с Зинтой, и еще много чего не сделал…

Хеледика принялась кричать во весь голос, одновременно посылая магический зов. Такую силу вложила, что смогла бы мертвеца из могилы поднять. Суно представилось, как в одном из Накопителей беспокойно ворочается несчастный человеческий обрубок, уловивший, что кто-то отчаянно зовет его, надрывая голосовые связки. Картинка была угнетающая, бередила чувство вины, и он перестал об этом думать.

Их начали хлестать песочные бичи. С головы у мага сорвало широкополую соломенную шляпу, и она запрыгала по барханам, торопясь удрать от надвигающейся бури. Смерч вихлялся из стороны в сторону, словно шутовски раскланиваясь, а тени уже исчезли: солнце в зените заволокла тусклая желтоватая пелена. Ветер толкал в спину, но ни падать, ни садиться нельзя – накроет песчаной волной.

В небе беззвучно раскрылась трещина и тут же схлопнулась за крылатым темным силуэтом, который оттуда выскользнул. Врата Хиалы, какого демона… Впрочем, это как раз демон и был. Приличных размеров чудовище. Заложив вираж, оно ринулось к Орвехту и Хеледике.

Подавив естественное желание встретить его боевым заклятием, маг схватил девчонку в охапку. Та осеклась на полуслове и взвизгнула, увидев пикирующий с пожелтелого неба кошмар.

– Спокойно! – перекрывая завывания ветра, предупредил Суно.

Если они останутся здесь, это верная смерть. Если их отсюда заберут куда угодно, пусть даже в Хиалу, это шанс уцелеть.

Демон был черный с сине-зелеными и золотыми переливами. Шипы, наросты, когти, броневые пластины – Орвехт видел таких тварей только на картинках в старинных энциклопедиях. Меж когтей, похожих на кривые ножи, пульсировала магическая сеть, готовая к броску. Вот и хорошо: их намереваются не убить на месте, а захватить в плен. В данной ситуации самое правильное – не оказывать сопротивления. Помериться силами с этим порождением Хиалы можно будет потом, в таком месте, где нет взбесившегося песка.

Людей захлестнуло магической сетью, вздернуло в воздух и как будто окутало ватой: демон решил позаботиться о сохранности добычи.

Дневной свет исчез, и ветер тоже. Вокруг простиралось мглистое нечто, не предназначенное для обитания живых людей. Суно крепче прижал к себе съежившуюся Хеледику. Они в Хиале. Говорят, древние маги запросто гуляли по изнаночному миру, но с тех пор много воды утекло, так много, что хватит на безбрежный океан. Никто из коллег Суно не посещал Хиалу, и сам он тоже не был исключением… До сего момента.

Он ощутил ни с чем не сравнимое облечение, когда снова увидел солнце и голубое небо. Внизу стояли странного вида здания одного цвета с барханами, но демон направился не туда, а к впадине с каменной площадкой, со всех сторон окруженной неровными песчаными валами.

Сеть исчезла. Обретя свободу, Орвехт с ведьмой растянулись на плитах, покрытых растрескавшейся черной коркой, словно дно горелой сковороды. Маг сразу вскочил, готовый к бою или к переговорам с похитителем, по обстоятельствам, но никакого чудовища рядом не было. Зато в нескольких шагах от них стоял желтоглазый и темноволосый молодой человек в свободной рубашке из китонского шелка и сурийских шароварах. Черты лица не сурийские, и вообще это вылитый Эдмар Граско, искупавшийся в Лилейном омуте древний маг, которого Орвехту вменили в обязанность найти. Разве что цвет глаз не совпадает, но для древних магов это сущие мелочи.

– Надо полагать, это вас мы должны поблагодарить за свое спасение? – учтиво осведомился эмиссар Ложи.

– Право же, не стоит благодарности, – столь же учтиво отозвался молодой человек.

«Обменялись любезностями, как два светских шельмеца в салоне, – констатировал про себя Суно. – После всех тех пакостей, которые он нам подстроил!»

Его охватил холодноватый азарт: дистанционный этап игры закончился, начинается второй – лицом к лицу.

– Эдмар, спасибо, – с милой улыбкой произнесла Хеледика, оправляя выпущенную поверх шаровар тунику с широкими рукавами и вытряхивая из спутанных волос песок.

– Это скорее я тебе должен сказать спасибо. Радость моя, ты меня разбудила!

– О чем ты? – она растерянно взмахнула длинными ресницами.

– Со мной приключилась небольшая неприятность, из-за этого я спал и видел не самые желанные сны, но потом услышал, как наяву, твои вопли о помощи, которые вполне могли порвать в клочья барабанные перепонки, и проснулся. Я решил, что раз уж я тебе в некотором роде обязан, нехорошо будет проигнорировать. Перекинулся, как мы это когда-то называли, и полетел за вами.

Суно невозмутимо кивнул. Перекинулся в демоническую тварь, о чем разговор, самый естественный способ перемещения из одной точки пространства в другую… Несмотря на свою древность, Эдмар не из тех, кто равнодушен к драматическим эффектам.

– Я звала не тебя, а своего предка-прародителя, – осторожно пояснила Хеледика.

– Боюсь, что твое послание дошло по адресу, – со скорбной торжественностью подтвердил маг, пряча ухмылку в глазах с отливающей расплавленным золотом радужкой.

– Так ты Эдмар или прародитель песчаных ведьм? – спросила девушка жалобно.

– Можно сказать, что я твой прародитель, который в современном воплощении стал Эдмаром, или что я Эдмар, который когда-то был прародителем твоего племени, – выбирай вариант, который больше понравится.

Хеледика закусила губу и уставилась на него потрясенно, но потом, видимо, выбрала, потому что опустилась на колени и чинно поклонилась, рассыпав волосы по черноватым каменным плитам.

– Простите меня, господин, – произнесла она покаянно. – Я не знала, кто вы, поэтому вызвалась повести по вашему следу господина Орвехта, моего опекуна, мага Светлейшей Ложи.

– Хвала Госпоже Вероятностей, что ты это сделала, так что вставай и расчеши волосы. Только не вздумай называть меня дедушкой – этого не прощу. Я ведь тоже не знал, что я твой непосредственный пращур, когда завлекал тебя в постель в Аленде. Однако вы с господином Орвехтом оригиналы, если отправились по моему следу пешком через пустыню. Смело. Можно было хотя бы пару верблюдов купить…

Каков мерзавец, отметил Суно, а вслух произнес:

– Резонный совет, господин Эдмар. Мы так и собирались поступить, после того как нашего последнего верблюда съели. Позвольте полюбопытствовать, вы там присутствовали?

– Я?.. – худощавое удлиненно-треугольное лицо мага весьма натурально изобразило крайнюю степень изумления. – Вы полагаете, я сожрал вашего последнего верблюда?.. Польщен… Но я этого не делал.

– Светлейшая Ложа уполномочила меня предложить вам обоюдовыгодное сотрудничество, мы не стали бы докучать вам без серьезной на то причины. Возможно, пустынный народец перестарался, выполняя ваше поручение, эти твари дисциплиной не отличаются…

– Какой еще пустынный народец? Это верно, он здесь кишмя кишит, но я-то при чем?

– С которым у вас уговор, – все тем же безукоризненно вежливым тоном напомнил Орвехт, словно не расслышав вторую половину вопроса.

– Помилуйте, я с ними не договаривался, ибо зачем мне это?

– Вам виднее зачем, но насчет уговора ваш амуши проболтался.

– Мой амуши, какая прелесть… Эти огородные пугала, знаете ли, не в моем вкусе. Положительно, что-то невероятное, от них ведь не только дисциплины не дождешься, они еще и врать не способны. Вас не затруднит процитировать дословно, что этот амуши сказал на мой счет?

Суно почувствовал неладное. Не любил он попадать впросак, но кто же застрахован от ошибок? А вопрос задан, и стервец-собеседник ожидает ответа.

– Амуши потребовал, чтобы мы не преследовали некого человека, заключившего договор со здешним народцем. Я предположил, что речь идет о вас, но, похоже, ошибся. Кого еще могла иметь в виду эта тварь?

Уж лучше признать просчет самому, чем доставить оппоненту удовольствие ткнуть тебя носом в допущенный конфуз.

– Все это еще интересней, чем вы полагаете, – задумчиво протянул Эдмар. – Очевидно, того, кто был в составе моей экспедиции, едва не преуспел в попытке меня прикончить и, пока у меня были проблемы, увел моих людей и верблюдов за пределы защитного круга, скотина этакая.

Говорил он спокойно, но Суно в душе содрогнулся: всех? Неужели всех?..

– Зинта и Дирвен тоже ушли? – вымолвил маг Ложи ровным голосом.

У Эдмара хватило сволочизма на то, чтобы выдержать изрядную паузу.

– Эти двое в подвале. Ваш ученик зарезал моего телохранителя и напал на меня, но я его зафиксировал. Зинту они с подельником связали. Я освободил ее, когда очнулся, и тоже запер внизу, чтобы никуда не делась, пока слетаю за вами.

Живы. У Орвехта отлегло от сердца, а собеседник продолжил:

– Остальные ушли. С нами был некто Нохиш-нуба, маг смешанных кровей, наполовину суриец, окончивший Академию в Аленде. Его ларвезийское имя – Йесто Тибелдон. Возможно, в действительности его зовут иначе. Скользкий субъект. Я подозревал, что он собирается утянуть на раскопках что-нибудь из моего имущества, но насчет его уговора с народцем, увы, не догадывался. Они с Дирвеном пафосно обвиняли меня в том, что якобы я собираюсь всех отдать местному волшебному двору. Он манипулировал вашим учеником, и он же снабдил эту предприимчивую юную бестолочь амулетами, которые должны были загнать меня в Хиалу. То-то я удивился, откуда у Дирвена такие артефакты, однако допросить его не успел. Посмотрите сами на эту физиономию.

В воздухе появился белесый овал, то ли зеркало, то ли холст без рамы, а в следующее мгновение там возник человек – словно живой, хотя это было неподвижное изображение. Мужчина одних лет с Орвехтом, одетый как зажиточный сурийский купец. Плотный, с выступающим брюшком и округлым полным лицом, темная подстриженная бородка, глаза смотрят радушно, но в то же время с толикой расчета – словно оценивая, что с тебя можно взять и на что тебя лучше всего ловить.

Суно едва не застонал сквозь зубы. Чавдо Мулмонг собственной персоной! Тот самый, которого надлежит без разговоров прибить, если где-нибудь его встретишь. Он теперь еще и с царицей Лормой столковался… Скорее всего, заманивает людей на прокорм ее окаянному двору, и за это его прячут от людского правосудия. Но какого демона, Дирвен же видел его портрет и должен был мигом опознать мерзавца!

– О, так вы его знаете? – сочувственно улыбнулся древний маг.

– Его вся Ложа знает. Чавдо Мулмонг, беглый преступник, заочно приговорен к смертной казни. У вас есть предположения, где он сейчас?

– Скорее всего, там, – Эдмар указал на громадное округлое здание песочного цвета в некотором отдалении от раскопок. – Следы уводят в ту сторону. Придется нанести им визит, чтобы забрать верблюдов и уцелевших работников.

– Я пойду с вами. Здешним двором заправляет царица Лорма, чрезвычайно древнее существо, проклятое богами. Вам о ней что-нибудь известно?

– Никогда не слышал. Вероятно, она прославилась уже после того, как я ушел из Сонхи. А за что ее боги?..

– Сохранилось упоминание в древней книге: Лорма хотела убить кота и свергнуть небожителей.

– Какого кота? – Золотисто-желтые глаза древнего мага заинтересованно вспыхнули. – Если моего, я с ней еще и за это расквитаюсь…

– У вас был кот? – У Суно вызвал удивление не столько сей факт, в котором не было ничего из ряда вон выходящего, сколько реакция Эдмара.

– Был… То есть нельзя сказать, что он был у меня, он где-то бегал сам по себе, но это все равно был мой кот, кто бы там что ни утверждал. Когда я уходил из Сонхи, я договорился, чтобы о нем позаботились. За животным должны были присматривать. Тем не менее он каким-то образом смылся и сейчас обитает в другом мире в человеческом воплощении. В том самом мире, откуда меня сюда забросило.

– Ваш кот стал человеком? – уточнил Орвехт, всерьез подозревая, что собеседник издевается.

– Снова стал человеком. В болотного кота он в свое время превратился под влиянием сильного душевного потрясения. Если вы видели волшебное изваяние в Собачьих скалах, это, по всей вероятности, он. Мне сдается, его-то и хотела убить Лорма, и я собираюсь вытрясти из нее все подробности этого безобразия.

Суно уже оценил, как ему повезло с древним магом: того хлебом не корми, дай поговорить. Наверное, он и Зинту с собой таскает ради того, чтобы всегда был под рукой безопасный слушатель. Это вовсе не значит, что он готов выболтать что-нибудь такое, о чем надо помалкивать, трепачи вроде Эдмара умеют хранить свои секреты получше иных молчунов. Зато можно рассчитывать, что на обратном пути он выложит уйму интересного и о давних временах, и об иных мирах. Чем же еще заниматься посреди песчаных просторов, если не рассказывать истории?

– Коллега Эдмар, за вашими людьми и животными лучше сходить, не откладывая в долгий ящик. Пока там есть кого спасать.

– Ваша правда, коллега Суно. Хеледика, пойдем, посидишь в подземелье вместе с Зинтой. До вас никто не доберется, вход защищен моими чарами.

– Дирвен тоже там? – девушка свела тонкие золотисто-пепельные брови.

Общаться с Дирвеном ей не хотелось.

– Он за дверью, ты его не увидишь. Тебя ведь собирались принести в жертву куджарху?

– Да… – Выражение ее лица стало жалобным.

– Как давно он обитает около вашей деревни?

– Очень давно. Говорят, он появился лет четыреста назад или даже раньше.

– О, прекрасно, мне как раз нужен куджарх, которому не меньше четырехсот лет. Точнее, его селезенка.

– Зачем? – полюбопытствовал Суно.

– В качестве ингредиента для противоядия сложного состава. Лапонька моя, ты опять страдаешь из-за той истории?

– Я понимаю, что нехорошо поступила, но я хотела жить…

– Как твой предок-прародитель могу сказать, что я на твоем месте сделал бы то же самое. Идем, скрасишь одиночество Зинте, она там уже, наверное, извелась.

Когда подошли к темному квадратному люку, Эдмар взял девушку за руку. Вход в подземелье был запечатан мощным заклятием, без провожатого Хеледика не смогла бы туда спуститься. Тем лучше: если посланцы Лормы в отсутствие магов попытаются захватить заложников, их ждет неудача.

Оставшись в одиночестве, Орвехт огляделся: на площадке валялись лопаты, носилки, каменные обломки, спекшиеся куски оплавленного металла. Плиты покрывала копоть, в редких просветах виднелась светлая однотонная поверхность или фрагменты цветной мозаики. Засохшая лужа крови – очевидно, работа Дирвена, который кого-то здесь зарезал почем зря? В нескольких шагах от нее валялся сурийский кинжал с оскаленной мордой леопарда, вытравленной на рукояти.

Вернулся древний маг.

– Идемте, коллега Суно? Несколько работников уже погибло. Зинта поймала их «зов боли», но благодаря моим чарам не смогла выйти из подвала. Не буду скрывать, меня больше верблюды беспокоят.

Прозвучало это цинично, и Орвехту подумалось, что все верно, существо вроде Эдмара должно быть или просветленным, или чудовищным циником… Или, как вариант, сумасшедшим.

Двое магов выбрались из ямы. Над западным горизонтом, где бушевала Ярость Забагды, размазалось мутное желтоватое марево, но здесь небо по-прежнему оставалось ярко-голубым.

Общипанная зелень. Шаткие навесы из жердей и кусков грязновато-серого полотна бросают тень на войлочные подстилки. Вокруг валяются корзины, кожаные ведра и бурдюки, скомканные одеяла, глиняные кружки. Нигде ни души. Опустевший лагерь людей, похищенных олосохарским народцем, производил тягостное впечатление.

Широкая полоса довольно свежих следов – здесь прошли работники всей гурьбой, ведя за собой верблюдов, – тянулась к трехэтажному строению зализанных очертаний. Округлые проемы окон, причудливые барельефы на стенах. По обе стороны от самой большой входной арки застыли слепленные из песка шары в человеческий рост. Правое крыло здания выглядело осевшим и осыпавшимся, как после землетрясения.

Из темноватого входного зева песочного дворца несло свежей кровью и экзотическим букетом сурийских пряностей, эта крепкая смесь запахов вызывала содрогание и манила внутрь.

Нападения не последовало, никто не заступил дорогу незваным гостям. Приходилось смотреть под ноги, чтобы не вляпаться в полумраке сводчатого коридора в верблюжью лепешку. Плавный изгиб, и впереди большая арка, за которой виднеется огромный светлый зал. Тоже, впрочем, пустой.

Ни людей, ни представителей волшебного народца. Мертвая тишина. Через множество округлых окон льется солнечный свет. У южной стены установлен на возвышении золотой трон, его спинка и подлокотники украшены человеческими черепами в драгоценных диадемах. И пол, и ступеньки, и колонны, и стены, и потолочный купол – все сделано из песка разных оттенков желтизны, сохраняющего форму благодаря чарам. Вблизи видна его зернистая структура.

Пол был густо заляпан кровью и калом, повсюду валялись не до конца обглоданные кости, внутренние органы, намокшие обрывки одежды. Словно здесь только что проходило людоедское пиршество, но его участники спешно попрятались. И вонь такая, что впору зажать нос. Кое-где среди останков лежали на боку или стояли, с кровью на донышке, золотые и серебряные кубки, украшенные сверкающими самоцветами.

На стенах мозаика. Приглядевшись, Суно понял, что она выложена из костяных обломков, зубов и темных лоскутков, смахивающих на обрезки засушенных внутренностей. Причудливые волшебные создания танцуют, трапезничают, терзают пленников, несутся по барханам, кого-то преследуя.

Одна из картин выделялась среди остальных: здесь была изображена громадная кошка с кисточками на ушах и свирепым оскалом, нависающая над двумя хрупкими фигурками в правом нижнем углу. Девушка в белом платье, с длинными волосами медового цвета (волосы настоящие, не иначе позаимствованы у кого-то, замученного в этом чертоге), как будто пыталась прикрыть от ужасного существа мужчину в аристократической одежде.

Эдмар уставился на картину, как завороженный.

– Какая прелесть! В прошлый раз я этого не видел, картину заслоняла ширма с художественными кровавыми кляксами. Никаких сомнений, это моя драгоценная кисонька! Умопомрачительно, слов нет… Готов побиться об заклад, таким его еще не изображали! Как хотите, но он во что бы то ни стало должен это увидеть, и он это увидит, – Суно уловил, что его спутник плетет копирующие чары, более сложные, чем те, которые в ходу у магов Светлейшей Ложи. – Вставлю в рамку и преподнесу ему в подарок: командир особого подразделения Космопола на боевой операции во всей красе. Пусть у себя в кабинете повесит, начальство пугать. Догадываюсь, что ему не понравится, но все равно подарю…

В золотистых глазах Эдмара светился мстительный восторг и некий пакостный азарт. Орвехт решил, что потом спросит у него, что такое Космопол.

Живые люди и верблюды находились где-то рядом, за стенами. Тех, кому не повезло, растерзали, прочих оставили про запас. Но куда же подевалась вся нечисть? Впрочем, если хозяева не хотят поздороваться с гостями по доброй воле, их можно позвать.

Маги одновременно сотворили заклинания призыва, однако улова оказалось негусто: одно-единственное костлявое существо с травяной копной на голове, в запачканном кровью платье, расшитом олосохарским жемчугом. Амуши женского пола.

– Где все остальные? – спросил Эдмар.

– Ушли через Хиалу, господа маги.

Голос у нее был тонкий и ломкий, как прерывистая скрипичная мелодия.

– А ты почему осталась?

– Царица Лорма на меня рассердилась.

– Тебе приказано дождаться нас?

– Да.

– Где наши люди и животные?

– В другом зале. Вы можете их забрать.

Амуши облизнула подбородок длинным зеленоватым языком.

– Царица рассчитывает, что мы тебя убьем?

– Да.

– Тогда не будет ей такого одолжения. Ты не умрешь, если ответишь на несколько вопросов.

На сухом остроскулом личике не отразилось никаких эмоций, безгубый рот и глаза-щелки остались неподвижны. Суно заметил, что тяжелые серьги, оттягивающие мочки ушей этой особы, сделаны не из жемчуга, как показалось ему вначале, а из человеческих зубов, нанизанных гроздьями.

– Я отвечу, – согласилась амуши.

– Кто вывел из защитного круга моих людей?

– Человек по имени Чавдо Мулмонг.

– Где он сейчас находится?

– Царица взяла его с собой.

– Что у нее с ним за договор?

– Он может укрываться в наших владениях, и никто из нашего двора его не тронет, за это он служит царице Лорме и приводит к нам пищу, а если его будут преследовать другие люди, мы убьем или отвадим преследователей.

– Когда я приходил сюда в прошлый раз, царица Лорма была в костяной маске с кружевными прорезями. Как она выглядит без маски?

– Сытая царица выглядит как прекрасная девушка людской расы, какой она была в незапамятные времена. Волосы цвета сладчайшего меда волочатся за ней по полу, словно шлейф. Она недолго бывает сыта, и как только ее вновь начинает терзать голод, становится похожа на иссушенный солнцем труп, одни лишь волосы остаются прежними. Никто не сравнится с ней в жестокости.

– Это правда, что боги ее прокляли?

– Да.

– Почему они это сделали?

– Лорма хотела их свергнуть, а перед тем покушалась убить Стража Мира, чтобы он ей не помешал.

– Почему она хотела свергнуть богов?

– Госпожа нашего двора хотела поменять их на других.

– Другие, о которых ты сказала, – это кто?

– Этого я не ведаю.

Орвехт оценил, как умело Эдмар ведет допрос: простые четкие формулировки, ни одного лишнего слова. Так и надо разговаривать с волшебным народцем, если хочешь получить верные сведения. Эти существа не лгут, зато они мастера умалчивать, выдавать двусмысленные ответы и напускать тумана.

– Кто изображен на этой картине?

– Царица Лорма и тот, кого она любила. И чудовищный кот, который унес за Врата Хаоса то, что для Лормы было дороже всего на свете.

– Что для нее было дороже всего на свете?

– Душа ее возлюбленного, которая бесследно рассеялась и перестала существовать в бушующей бездне Несотворенного Хаоса.

– Что еще тебе известно об этом коте?

– Наша царица до сих пор его ненавидит.

– Что кроме этого ты о нем знаешь?

– Больше ничего не ведаю.

– Расскажи эту историю в подробностях.

– Я не ведаю других подробностей. Ничего другого царица об этом не говорила.

– Почему Лорма и весь двор сбежали отсюда, не дождавшись нас?

– Все испугались, когда увидели, в каком облике вы взмыли в небеса и ушли в Хиалу. Весь двор понял, что с вами не надо было ссориться, но раньше мы не знали, насколько велика ваша сила.

– Это царица дала Чавдо Мулмонгу три амулета, чтобы меня убить?

– Да.

– Где она их взяла?

– Это вещи из ее личной сокровищницы.

– Ты знаешь, где сейчас находится Лорма со своим двором?

– Не ведаю.

«В любом из песочных чертогов на территории, которая принадлежит двору, – про себя добавил Суно. – И каждый раз при нашем приближении они будут удирать через Хиалу. Играть с ними в догонялки можно сколько душе угодно. Мезра важнее, чем поимка Чавдо Мулмонга, так что нам бы лучше без промедления отправиться в обратный путь».

– Чем ты рассердила царицу?

– Ее нынешний любовник улыбнулся мне и подал кусочек мяса на кончике своего языка. Он думал, что Лорма в нашу сторону не смотрит, а она все видела. Может быть, он сделал это нарочно, за то, что я его высмеяла. Он ходил вместе с теми, кто должен был убить или завернуть назад преследователя Чавдо Мулмонга, – амуши бросила быстрый взгляд на Суно, ее сухое костлявое личико сморщилось, как отражение в кривом зеркале, – и когда после этого вернулся ко двору, был величиной с кулачок, а волосы торчали, словно пучок травы. Это было так забавно, что я забыла о том, как он опасен, и повела себя неосторожно. Лишь на другой день после возвращения он смог вернуть себе обычные размеры и, наверное, затаил на меня обиду.

– Восхитительные нравы, – заметил Эдмар, и Орвехт понял, что допрос окончен. – Теперь проводи нас к людям.

Два десятка сурийцев томились вместе с верблюдами в зале таком же просторном, только без трона, и окон здесь было поменьше. Полумрак хлева, запах тоже соответствующий. Атмосфера сводящего с ума страха и обреченности. Под потолком располагался длинный балкон, с которого подданные царицы Лормы могли наблюдать за своими пленниками. Люди уже успели попрощаться с жизнью, и при этом они понимали, что их смерть не будет легкой, так что появление магов стало для них таким же счастливым чудом, как если бы сам Кадах Радетель спустился с небес, чтобы вывести их отсюда.

– Пошли с нами, – приказал древний маг, взглядом остановив девушку-амуши, собравшуюся юркнуть в боковой проем.

– Господин, вы сказали, что не убьете меня.

– Вот именно. Я не собираюсь оказывать никаких услуг царице Лорме, а если тебя здесь завалит песком, ты вполне можешь умереть.

Им пришлось пройти через зал с остатками кровавого пиршества. Животные нервничали, работники с ужасом озирались и бормотали молитвы. Несмотря на размеры помещения, здесь не было никакого эха: песок моментально съедал все блуждающие звуки.

Снаружи верблюды сразу припустили в сторону лагеря. Измученные сурийцы, пошатываясь, потрусили за ними.

– Эй! – крикнул им вслед Эдмар. – Кто хочет посмотреть, что сейчас будет?!

Амуши стояла в нескольких шагах от магов, ее безгубый рот беспокойно кривился, тонкие, как веточки, длинные пальцы теребили пришитые к платью жемчужины, но она не смела броситься наутек, пока ее не отпустили.

Суно ощутил вибрацию неизвестного заклинания, и вслед за этим дворец начал на глазах оплывать с сухим шорохом, осыпаться, оседать, пока не превратился в громадную бесформенную кучу песка. Те из сурийцев, чей дух не был окончательно сломлен, разразились возгласами.

– Расскажи царице о том, что ты видела, – бросил Эдмар девушке. – Можешь идти.

Несмотря на обманчиво нескладный облик, амуши нельзя назвать нерасторопными созданиями, и опальная служанка Лормы исчезла с быстротой молнии.

– Не поймите меня превратно, коллега, обычно я терпелив, гуманен и политкорректен, – доверительно обратился древний маг к Орвехту. – Но попытка убить моего кота наказуема, несмотря на срок давности.

Суно вместе с ним направился к лагерю, мысленно отметив еще два незнакомых слова, значение которых потом нужно будет выяснить.

– Просветите, коллега Эдмар, это все-таки был кот или Страж Мира?

– И то и другое сразу. Страж, с великого горя обернувшийся котом. Эта история доставила мне бездну головной боли, а теперь еще собирай по крупицам сведения о том, какое продолжение она получила после моего ухода из Сонхи.

Освобожденные работники все еще находились в шоке и напоминали не то обкурившихся дурманной травой, не то пациентов лечебницы, впервые выпущенных на прогулку после затяжной болезни. Расхлябанные неуверенные движения, измученные лица, в глазах потерянность и остатки страха.

Чавдо Мулмонг вовсе не жесток в расхожем понимании этого слова, просто те, кого он так или иначе использовал в своих интересах, для него после этого перестают существовать. За спиной трупы, а он по-прежнему милейший человек: он ведь их собственноручно не истязал и не убивал, пальцем никого не тронул, с него взятки гладки.

«Вот за это я и не люблю мошенников, – подытожил Орвехт. – Боги свидетели, если встречу – прибью, без никаких душевных колебаний».

Дирвену никогда еще не было так плохо. Он не мог ни размышлять, ни выполнять ментальные упражнения, помогающие противиться вредоносным чарам, ни даже потерять сознание. Связь с амулетами как отрубило, и мыслевесть никому не пошлешь.

Комната, захламленная магическими предметами, тонула во мгле, и он видел отчетливо только жалкое бледное лицо напротив, заключенное в серебристый овал. Плевать, что он так выглядит. Зато он всех спас, в этот раз не оплошал, как в Разлучных горах, жаль, что об этом никто не узнает. И пощады просить он не собирается. Да и не у кого, потому что враг уснул беспробудным сном.

Ему предстоит провести здесь целую вечность. Если только маги Ложи не вычислят, куда пропал амулетчик Дирвен Кориц, и не пришлют сюда спасательную экспедицию, чтобы заодно вскрыть подвал и забрать для исследований древние артефакты. Откуда узнают? Зинта им расскажет. Надо только подождать. Если Эдмар навел на него чары, которые не позволяют пленнику умереть от голода и жажды, он дождется помощи. Придется потерпеть всего-навсего несколько месяцев… Эти мысли слабенько подбадривали, но висевшее напротив зеркало причиняло ему неописуемые мучения – именно что неописуемые, он не смог бы связно объяснить, что с ним творится. Одним словом, так плохо, что дальше некуда.

Неожиданно маг на полу зашевелился, сел и что-то вытащил у себя из-за пазухи. Сонный репей?.. Похоже, да. Вот это номер, Мулмонг же говорил, что он нипочем не проснется, если только его не разбудит прямой потомок, которому угрожает смертельная опасность!

Пленника Эдмар проигнорировал. Бросил репей на этажерку, отодвинул засов и вышел, створки двери за ним сомкнулись.

Зеркало еще и со временем что-то непонятное вытворяло, так что Дирвен не смог бы сказать, вернулся его враг через полчаса или через несколько дней. Главное, что он убрал мерцающий в воздухе овал – и серебристые паучьи лапки, пронизывающие Дирвена насквозь, втянулись обратно в эту дрянь.

– Я не буду наказывать тебя за твои подвиги, – сообщил маг, убедившись, что Дирвен в состоянии услышать и понять то, что он говорит. – Вместо этого я отдам тебя на растерзание…

Ага, песчаному народцу, кому же еще? Во рту пересохло, даже слюны не наберется, чтобы плюнуть в эту подлую рожу с подведенными, как у шлюхи, глазами.

– Твоему учителю, – продолжил Эдмар после паузы. – Ты связан обещанием, которое дал мне в Разлучных горах, но я разрешаю тебе рассказать Суно Орвехту обо всем, что здесь произошло, а также о том, как ты искупал меня в Лилейном омуте.

После этого он схватил Дирвена за ворот сурийской рубашки, забрызганной кровью Махур-нубы, и вывел в коридор, где и впрямь ожидал учитель, самый настоящий. И еще очень сердитая Зинта. И Хеледика с застывшим презрительным выражением на точеном личике.

– Пойдем, поговорим, – тон учителя не предвещал ничего хорошего.

Они поднялись наружу. Еще и вечер не наступил – или это уже другой день, а к стене в подземелье Эдмар пришпилил его вчера? Услышав доносивший из-за песчаных куч сурийский говор, Дирвен подумал, что работников он все-таки спас. Потом взгляд упал на закутанный в одеяло продолговатый предмет возле края площадки: наверное, труп Махур-нубы. А строения, видневшегося раньше в южной стороне, больше не было, на его месте высилась какая-то желтая гора.

– Можешь сесть, – голос Орвехта звучал сухо. – Я хочу услышать твою версию того, что здесь произошло.

Дирвен плюхнулся на обломок каменной колонны (он плохо себя чувствовал, ноги запросто могли подкоситься) и все в подробностях рассказал.

Пока он говорил, мимо прошли в сторону лагеря Зинта и Хеледика. Распущенные волосы девушки были бледнее здешнего ярко-желтого песка.

– Теперь выслушай правильную версию, – никак не прокомментировав услышанную историю, предложил учитель.

И тоже рассказал.

Дирвен сидел, словно пришибленный. Все не так, все навыворот… Закончив повествование, Суно Орвехт молча встал и направился в сторону лагеря. Ни вопросов, ни обвинений. Уж лучше бы отругал. Не было сил, чтобы вскочить и догнать его, да и что бы Дирвен ему сказал?

На площадку рядом упала тень. Это был Эдмар, он стоял и смотрел на завернутого в одеяло мертвеца.

– Напрасно ты его зарезал, – бросил он, заметив затравленный взгляд Дирвена.

– Он был разбойником!

– Не был он разбойником. Ему нравилось косить под головореза с большой дороги, и он видел, что мне эта игра нравится, а на самом деле он нанимался охранником в купеческие караваны и честно отрабатывал свою плату. На свой лад это был добрейший человек и, когда мы с ним гуляли по сурийским городишкам, обязательно бросал нищим медяки. Однажды заступился за беременную собаку, которую избивал палкой пьяный. И ты вряд ли обратил на это внимание, но на раскопках он работал плеткой весьма разумно и избирательно. Мог вытянуть по спине лентяя, но если видел, что работник плохо себя чувствует, он не бил его, а звал Зинту. Заметь, за все это время он никого из них не покалечил и не загнал в могилу, а у тебя на совести три мучительные смерти, не считая Махур-нубы.

– Он же напал на тебя в Гуртханде, как бандит!

– Честно говоря, я тогда сам его спровоцировал. Оно, конечно, заманчиво – хотя бы эту смерть оправдать тем, что ты убил бандита и учинил справедливость… – Эдмар как будто угадал его потаенные мысли. – Но не будет тебе такого утешения. Ты, как деревенский дурачок, пошел на поводу у Чавдо Мулмонга и прирезал ни в чем не повинного человека.

С обидной сожалеющей улыбочкой он тоже повернул к лагерю, скрытому за песчаными холмами. Длинные темные волосы блестели на солнце, словно он еще и голову успел вымыть.

Дирвена захлестнула жгучая ненависть, однако он прекрасно понимал, что магу такого уровня ничего сделать не сможет. Даже если б и мог, попробуй сейчас напасть на Эдмара – усугубишь свою вину дальше некуда. Ложа тогда не посмотрит на твою ценность и уникальность, как зашлют на ближайшие десять-пятнадцать лет в какое-нибудь забытое богами захолустье…

Он же не виноват по-настоящему, его ввели в заблуждение. Эдмар и Мулмонг – личности одинаково темные, поди разберись, кто из них врет, а кто говорит правду. При таком раскладе и кто-нибудь поопытнее Дирвена мог бы сделать неверные выводы. Учитель должен это понимать… Наверняка понимает, однако в воспитательных целях не показывает. Но за самоволку Дирвену не поздоровится, а за пикник на берегу Лилейного омута – тем более.

Еще вчера он чувствовал себя почти героем. Дирвен, который проявил себя растяпой в Разлучных горах, виделся ему нелепой тряпичной куклой с болтающимися руками и ногами, зато нынешний Дирвен – словно закованный в сияющие латы рыцарь, готовый обрушиться на врагов. И ведь он справился с Махур-нубой, не проиграл! Что бы там Эдмар ни говорил, он даже сейчас втайне гордился своей победой… Но все оказалось обманом, Рогатая Госпожа снова над ним посмеялась.

Пока работники собирали свои пожитки, Суно разглядывал в бинокль песочные чертоги. Недолго им тут стоять, Эдмар как пить дать еще вернется сюда и все разнесет. Объявит этот кусок пустыни своим владением, разогнав волшебный народец. Здесь когда-то был его город, и здесь его подземелье с набитой уцелевшим имуществом комнатой, которую он уже успел зачаровать, как магическую кладовку.

Может, он не всех подданных Лормы отсюда выдворит, кое-кого оставит, вынудив дать клятву верности и вечной службы. Может, он даже не станет разрушать все подряд песчаные строения. Но Орвехт был уверен в том, что свои права на территорию он заявит, не откладывая. Кто ему помешает отлучиться во время обратного путешествия, приняв демонический облик и срезав путь через Хиалу? Кто знает, какими еще возможностями располагает древний маг, переживший купание в Лилейном омуте?

На переговоры с Ложей тот согласился, дав понять, что пальцем не шевельнет без гарантий, которые посчитает надежными. Суно и не ждал от него ничего другого. Придется почтенным старшим коллегам проявить здравомыслие и гибкость, им это только на пользу пойдет. Сдается, что поладить с ним можно. По крайней мере, паршивца Дирвена, у которого опять Госпожа Вероятностей во всем виновата, он вернул живого и без физических либо магических повреждений, это хороший признак.

Кое-что вызывало у Суно легкую неловкость напополам с усмешливой досадой: он-то думал, что его изощренно испытывает на прочность древний маг, перед тем как снизойти до личной беседы, а на самом деле за этим стоял всего-навсего удирающий от правосудия Чавдо Мулмонг, трусливый жирный суслик, спутавшийся с царицей амуши и скумонов. Фу, почти стыдно. Видимо, в глубине души Суно Орвехт до сих пор остался неисправимым романтиком.

Это напомнило ему одну давнюю историю, случившуюся в те годы, когда он был студентом Магической Академии. Он тогда увлекся очаровательной барышней из обедневшего аристократического рода, которую увидел в театре, и завязал с ней любовную переписку. Ее ответные послания были изысканны по слогу и многообещающе рискованны по содержанию. Потом он добился свидания, и вот тогда-то выяснилось, что девушка о нем знать не знает, игру с поклонником вела и писала письма ее стареющая тетка, особа ехидная, но недалекая и в придачу страшная, как богомерзкая помесь жабы и чворка. Сумев сохранить достоинство, Суно в учтивых выражениях поблагодарил ее за науку и ушел, торжественно дав себе слово, что никогда больше так не попадется.

Однако же попался. Не зарекайся.

Прежняя жизнь представлялось Зинте похожей на озеро, где покачиваются на спокойной воде кувшинки, плавают рыбы, дремлют зеленые водоросли, скользят лодки, и ничего там не произойдет из ряда вон выходящего. А теперь ее озеро закрутилось водоворотом, в центре которого находился Суно Орвехт.

Встреть она его на улице в толпе, вряд ли задержала бы взгляд. Среднего роста, подтянутый, несколько худощавый, коротко стриженные темно-русые волосы зачесаны назад. Обыкновенное лицо мужчины лет сорока, ничем не цепляющее внимание, – но это если посмотреть вскользь и пройти мимо. А если глаза в глаза, вот тогда-то мир вокруг него и завертится, потому что глаза у Суно особенные: мудрые, ироничные, с легкой грустинкой и глубоко запрятанной сталью клинка, сквозящей в те моменты, когда присутствует необходимость в таком оружии. Полные желания, не отягощенного наглостью, и безмерной нежности, которая не имеет ничего общего с сентиментальностью.

Засмотревшись в эти глаза, Зинта стала безнравственной зложительницей – то есть изменила Улгеру Граско. Положим, сбежала она от него давно, однако все это время хранила супружескую верность, а теперь прощай, добродетель. И нисколько она об этом не сожалела, особенно когда убедилась, что Тавше не лишила ее из-за этого своей милости.

Беспокоило ее другое: она ведь не выдающаяся красавица и далеко не совершенство, так зачем она сдалась Суно Орвехту, у которого, как рассказывал Дирвен во время своей надрывной пьяной исповеди на берегу Лилейного омута, в Аленде любовниц без счета? Наверное, он очень скоро в ней разочаруется, Улгер ведь разочаровался… Чтобы этого не случилось, она должна стать такой же, как самые лучшие, самые умные, самые привлекательные из тех дам, с которыми Суно поддерживает знакомство.

За советом Зинта пошла к Эдмару. Больше не к кому было пойти.

– Правильно до наоборот, – хмыкнул древний маг, загадочно щуря фиалковые глаза (он теперь мог менять их цвет по собственному желанию и говорил, что это намного лучше контактных линз, которые в ходу в том мире, где он в последний раз родился). – Между нами, тебе сказочно повезло. Твоему поклоннику не нужен ни ходячий идеал, ни красотка племенных статей, ему нужна ты – такая, как есть. Ловцы совершенства, вроде известного тебе Улгера Граско, ищут идеальную женщину, лишенную недостатков – иными словами, максимально удобную во всех отношениях. Эти практичные идеалисты любят некий безупречный эталон, и если кавалеру покажется, что ты с этим эталоном совпадаешь – тебе признаются в любви, но будет ошибкой принимать эти чувства на свой счет: они растают, как только станет ясно, что у тебя имеются не подобающие идеалу недостатки.

Зинта грустно кивнула: ну да, как раз так у них с Улгером все и было.

– Что касается незатейливых человеческих особей, подобных Дирвену, им подавай божественную грудь, осиную талию, пленительно стройные ноги, роскошные волосы – и чтобы все это еще и девственным было. Думай что хочешь, но после того, как он обошелся с моей бедной песчаной родственницей, он вполне заслужил Энгу Лифрогед. Жаль, что в «Яблочной даме» ты сразу принялась ломать дверь, как пьяный дебошир, и не позволила мне довести наказание до конца. Сколько могу судить, после истории с Дирвеном у Хеледики очень быстро прорезались зубки и отросли коготки, но в то же время она утратила нечто нежное и неизъяснимое, подобное пыльце на крыльях бабочки.

– Жабий поганец, – угрюмо согласилась Зинта. – А дверь я тогда вовсе не ломала, только стучала громко.

С Дирвеном она не разговаривала. Совсем. Чтобы у нее на глазах убили пациента, которого она собиралась лечить, – такое случилось впервые. Если б она успела помочь сурийцу, тот все равно бы первое время лежал в бинтах и глотал обезболивающие снадобья. Даже с точки зрения военной логики не было никакой необходимости его добивать – тяжелораненый не боец. Ох, надо было стукнуть Дирвена посильнее, хотя бы камнем по голове, тогда бы она спасла Махура… Но тогда она рисковала пришибить мальчишку насмерть, да и не подумала ведь о том, что сопливый герой доведет дело до конца, пока она будет принимать силу Тавше. Неизрасходованная божественная сила поддерживала Зинту, когда она лежала связанная на каменной скамье, поэтому телесных страданий лекарка не испытывала, но мысль о том, что она, размазня этакая, не остановила убийцу, все это время ее поедом ела.

– Суно Орвехт, как ты могла заметить, не похож ни на Улгера, ни на Дирвена. Он из тех, кто способен видеть и ценить индивидуальность. Ему нужна Зинта, неповторимая и не похожая на других, а ты хочешь уподобиться его многочисленным столичным увлечением – в то время как он им всем предпочел тебя. Будь я тем Эдмаром, который еще не купался в Лилейном омуте, я не стал бы тебе всего этого говорить, а надавал бы, не скупясь, каверзных советов по части подражания столичным кокеткам, чтоб его от тебя отвадить.

– Спасибо. Ты повзрослел.

– Это, знаешь ли, мягко сказано, – фыркнул Эдмар. – Я был многими и много всякого о себе помню, одни мои прошлые жизни нравятся мне больше, другие меньше. И у меня есть возможность смотреть на человеческое бытие отстраненно, поскольку в течение долгого времени я был существом иной расы.

Они помолчали, созерцая гранатовый олосохарский закат над потемневшими барханами, потом лекарка спросила:

– А почему ты в тот раз, помнишь, когда я приняла зов и вы с Махур-нубой меня не пустили, почему ты не применил магию, чтобы меня удержать?

– Побоялся не рассчитать. Одно дело, когда на нас напали разбойники – их требовалось убивать, и ничего больше, а с тобой был риск, что заклятием я причиню вред, вот и пришлось нам с тобой кататься по песку на потеху благодарной публике. Теперь это позади, я полностью контролирую свою силу. Суно еще не спрашивал, что ты знаешь о Накопителях?

– Пока нет.

– Подозреваю, что он задавал косвенные вопросы, а ты и не заметила, или невзначай говорил что-нибудь, относящееся к теме, и следил за твоей реакцией.

– Думаешь, он сообщит в Ложу, что я это знаю? – напрягшись от внутреннего протеста, вымолвила Зинта отвердевшим голосом.

– Он – нет. Ты разбила ему сердце. И он не любит, когда затрагивают тему Накопителей, я проверял. Это у него больное место, он мается, словно аристократ, сохранивший свою честь незапятнанной, в то время как все его семейство погрязло в неблаговидных делишках. Сам он не нуждается в том, чтобы тянуть силу из Накопителя.

– Таких магов называют ущербными, хотя, по-моему, все наоборот.

– Я уже оценил этот парадокс, – ухмыльнулся Эдмар. – Он постарается выяснить, знаешь ли ты правду, чтобы тебя уберечь. Но кроме Суно Орвехта есть и другие маги, заинтересованные в тайне своих кормушек.

Зинта кивнула. Где-то есть другие маги, города, Накопители, много чего еще… Но пока они посреди пустыни (хотя пески уже начали бледнеть – окраска, присущая западным областям Олосохара), и возле палатки ее ждет Суно, поглядывает в их сторону, и по крайней мере в ближайшие несколько дней, спасибо вам, боги, ничего не изменится.

7. Мезра

Милостью Рогатой Госпожи Дирвена законопатили в Хаврай.

Здешняя крепость кольцом опоясывала Накопитель – громадную пирамиду, вблизи застящую полнеба, с отлитыми из золота и вбитыми в темные плиты рунами заклинаний. В солнечные дни руны сверкали, придавая зданию, и без того внушительному, нездешнее величие, от которого дух захватывало. В пасмурную погоду пирамида казалась зловещей, и тогда в голову лезли мысли о страшной кончине, как будто живешь у подножия гигантского вулкана.

Вслух Дирвен ни с кем этим не делился. Он же знал, что Накопитель – это хорошо и всем нужно, маги оттуда черпают силу, а другие маги, древние, занимаются внутри исследованиями, непостижимыми для простых смертных, но все равно казалось, что в нем есть что-то гнетущее, неизъяснимо недоброе. Если об этом проболтаться, поднимут на смех, и он держал свои странные впечатления при себе.

Находившийся в стенах крепости городок наводил тоску показной аккуратностью, неистребимой скукой и жестким распорядком.

Дирвену так и посулили: там тебе ни чайных, ни волшебных омутов, ни раскопок, посему не развернешься. Мол, будешь нести службу в местной охране, а на другие задания выезжать только с сопровождающими, сиречь под конвоем. На всякий случай.

Он регулярно занимался, как ему было предписано, в библиотеке и в тренировочном зале, уныло посматривал на магичек, среди которых молодых было по пальцам пересчитать, а более-менее красивых и того меньше. В Хаврае ничего не происходило. По словам старожилов, самым из ряда вон выходящим событием за последние несколько лет было падение цветочного горшка с третьего этажа на мостовую из окна почтенной коллеги Ниларии Шипонг. Возможно, суровая пожилая волшебница швырнула в окно бегонию, остервенев от скуки. Если так, Дирвен хорошо ее понимал.

Древние маги, обитавшие в Накопителе, на опрятных улицах городка не появлялись. Впрочем, если все они фрукты вроде Эдмара, жалеть не о чем.

Эдмара он вспоминал с жестокой обидой и неприязнью. Тот ему золота предлагал – такую же долю, сколько отсыпал каждому из сурийцев: «За то, что ты любезно согласился поработать лопатой». Не было же никакого «любезного согласия», это Махур-нуба заставил его копать вместе со всеми, угрожая плеткой! Дирвен не стал об этом напоминать, просто гордо отказался. А маг, вместо того чтобы уговаривать, только плечами пожал: как знаешь, дело твое.

Как он потом жалел, что не взял деньги… Но нельзя было брать, это бы его унизило. Или полновесное унижение, или невыносимая досада из-за упущенной выгоды, третьего не дано, и Эдмар, сволочь такая, все это отлично понимал, когда подошел к нему с кошелем древних монет и сквозящей в глазах издевательской улыбочкой. Хотя с виду все было благопристойно: якобы хочет по-честному, с этакой предпринимательской щепетильностью, расплатиться за выполненную работу, несмотря на промахи Дирвена и совершенное по неведению убийство. Сволочь, иначе не скажешь.

Он нисколько не был уверен, что проявил бы такую же стойкость, если бы речь зашла об амулетах. Но этого ему и не предлагали. Зато Эдмар подарил с дюжину подвесок Хеледике, и та восхищенно их перебирала, разложив на расстеленном покрывале, потом похвасталась перед учителем, который тоже долго разглядывал эти сокровища, заинтересованный и впечатленный. Дирвена смотреть не позвали. Ну и не надо. Все равно бы не пошел.

Спросить бы у Орвехта, почему Эдмар, раз он такой крутой маг, в Накопитель к своим древним коллегам не захотел. Впрочем, понятно почему: у него там не будет ни «телохранителей» вроде Махур-нубы, ни шлюшек вроде Хеледики. Вот бы ему это при случае высказать… Или даже не ему, а просто в его присутствии обронить, чтоб услышал.

Изнывая от ежедневной хаврайской тягомотины, Дирвен утешался тем, что придумывал все новые и новые оскорбления в адрес Эдмара и Хеледики. Если б они жили поблизости, он бы раздобыл ведро масляной краски и написал бы всю правду о них на стенах и на заборах, чтобы это прочитал каждый, кто пройдет мимо.

Жизнь выделывает порой удивительные курбеты. Суно сидел вместе с Зинтой и древним магом на рлангийской улице, на веранде заведения, которое в Аленде назвали бы чайной или ресторанчиком, и пил сдобренный пряностями кофе – изумительный напиток темно-шоколадного цвета, сваренный из молотых обжаренных зерен, добытых в другом мире. Божественно… Эдмар утверждал, что в «его время» в Сонхи тоже был кофе, но, видимо, давно уже сплыл, однако ситуацию недолго исправить: в будущем он доставит с Земли саженцы и заведет плантацию кофейных деревьев.

Зинта расспрашивала о его близких – так, словно была с ними знакома. Он отвечал, что Мар чувствует себя не хуже, чем раньше, и теперь можно не бояться ухудшения, потому что лекарство для нее он приготовит уже скоро, как только соберет оставшиеся ингредиенты. Да, с мамой он повидался и заодно надиктовал на комп показания, как его пытались убить, но делать заявление не стал, все равно преступление раскрыли еще два года назад, и суд уже был. Его бабка-заказчица и стрелявший в него мигрант до сих пор в тюрьме. А к тому человеку, с которым ему больше всего хотелось встретиться и поговорить, он в этот раз не пошел. Потом, когда будет противоядие для Мар.

– Все равно его не было дома – носится по Галактике и ловит своих мышей, – заключил Эдмар с ядовитой и в то же время грустной усмешкой. – И я еще не подготовился к тому, чтобы свалиться ему на голову с того света.

Шатровые кровли изящно угловатых китонских построек покрывало нечто вроде наплывов растекшегося воска, и если на бедняцких домишках изжелта-грязноватая глазурь смотрелась неряшливо, то крыши дворцов знати сверкали, как сахарные, переливаясь алмазными искрами. И повсюду декоративные грибы – на клумбах, в ящичках на балконах, возле высоких крылечек, увешанных колокольчиками и похожими на орхидеи лакированными фонариками, в вазонах по углам веранды, где Суно в компании Эдмара и Зинты дегустировал кофе. Тонкие ножки в фестончатых оборках. Шляпки или плоские, гладкие, в узорчатых разводах, или вывернуты вверх, словно чашечки, выставляя на обозрение гофрированную изнанку. Грибы несъедобны, люди назвали бы их поганками, а китони разводят для красоты наравне с цветами.

Людей тут встретишь разве что при очень большом везении. Эта страна принадлежит хрупким существам с аристократически белой кожей, мелкими чертами кукольных лиц и огромными агатовыми очами, выпуклыми и слегка раскосыми. Самые рослые из них достают макушками Орвехту до плеча, но не стоит обманываться субтильной наружностью, среди них много отличных бойцов и попадаются весьма неплохие маги.

Накопителей у этого народа нет и никогда не было, зато у китони имеются другие недостатки: большая часть их волшебников практикует бесконтактное высасывание жизненной энергии из кого придется. Как говорили в таких случаях крестьянские предки Суно, чеснок лука не слаще.

Прохожие щеголяют многослойными одеяниями из тончайшего шелка, серебрящегося на солнце. Даже лохмотья бедноты выглядят на свой лад живописно. И у каждого на голове костяной венчик наподобие обруча – роговые выросты. Волосы китони заплетают в мелкие косички или укладывают в затейливые прически, истинные шедевры парикмахерского искусства.

Суно, Эдмар и Зинта ходили в накидках с особым орнаментом, гласящим, что у них дипломатическая неприкосновенность. В гуще этих диковинных улочек с ожившими глазастыми куклами в изысканных нарядах, крышами в причудливых восковых наплывах, свисающими с застрех колокольчиками и любовно выращенными поганками человек может исчезнуть без следа. С работниками торговых факторий и мелкими чиновниками из Ларвезы это время от времени случается. Оба мага были настороже и Зинту защитили чарами.

На днях Эдмар на трое суток пропал, перед этим обмолвившись, что он-де отлучится по своим делам, но сегодня утром объявился. Оказалось, что он побывал «дома». Угостил иномирским шоколадом, который сонхийскому решительно уступал, потому что в него дешевизны ради подмешаны какие-то «пищевые добавки», и бесподобным кофе – этот напиток, вызвавший у Суно и лекарки безусловное одобрение, он собственноручно сварил на жаровне, с позволения хозяина заведения, которому тоже налили попробовать.

Правители Китона согласились предоставить необходимый для очищения Мезры священный артефакт, взамен потребовав отмены контрибуций, которые ежегодно выплачивали Ларвезе вот уже больше двадцати лет, и расторжения всех кабальных договоров. Они не против того, чтобы продавать людям свои товары, но за справедливую цену. Великие боги, это сколько же торговых домов обанкротится и какие убытки понесет Светлейшая Ложа… Каждая сторона стояла на своем, и переговоры увязли, как телега на раскисшей в хлябь деревенской дороге.

– Если вы с ними не поладите, останется второй вариант, который я хоть завтра готов привести в исполнение, – с невинной улыбкой заверил Эдмар.

Его хваленый второй вариант – дотла выжечь всю Мезру магическим огнем, с одновременным проведением экзорцизма. Нежить тогда потеряет привязку к этой земле и отправится в Хиалу, что и требовалось, но на месте плодородной зеленой провинции будет горелая пустошь без единой травинки, и о возрождении там сельского хозяйства на ближайшее время придется забыть.

Эдмар в любом случае внакладе не останется. За свою помощь в этом деле он стребовал с Высшего Тайного Круга Светлейшей Ложи клятву, что его никогда не поместят в Накопитель и не попытаются уничтожить. К формулировкам он подошел, как тертый законник, всех замучил придирками и поправками, чтобы у оппонентов не осталось ни малейшей возможности для двусмысленной трактовки, никакой лазейки. В придачу ему должны были отдать в качестве платы зуб Оманга Дремлющего Глубоководного из сокровищницы Ложи. Эдмар не скрывал, что собирается этот ценнейший раритет истолочь в порошок и использовать для лекарства, в котором нуждается его знакомая в другом мире. Что ж, руководство Ложи сочло, что Мезра такой цены стоит.

Орвехт, с грехом пополам понимавший столичный вариант китонгару, со своей обычной дотошностью докопался, почему их принимают в Рланге как почетных гостей. Потому что верховному жрецу было знамение: ему явился ни много ни мало сам Тейсу верхом на Серебряном Лисе. Древний покровитель повелел, чтобы китони не чинили зла ларвезийским посланникам – двум магам и лекарке под дланью Тавше и забрали бы с человеческой земли своих умерших, которые уже отомстили за нанесенные им обиды, а теперь должны быть упокоены честь по чести для нового перерождения. К этому он присовокупил указания, на каких условиях следует сотрудничать с людьми: пересмотр навязанных победителями договоров и аннуляция всех кабальных соглашений. Китонские жрецы и маги возрадовались, что теперь-то Тейсу уж точно проснулся, раз начал проявлять интерес к политике, а у Суно созрели на его счет свои догадки, которыми он покамест ни с кем не делился.

Пока тянулись переговоры между Ларвезой и Китоном, Суно с Зинтой по три-четыре раза в день и без счета, сколько раз ночью, занимались любовью в опочивальне гостевого дворца. Деликатной китонской прислуге не было дела до их времяпрепровождения, и они чувствовали себя как влюбленные подростки, удравшие из-под опеки взрослых. Суно возблагодарил богов за то, что их сюда занесло: в его особняке или в алендийской гостинице Зинта, воспитанная в строгих молонских правилах, наверняка бы смущалась, а здесь все вокруг было настолько чуждым и непривычным, что прежние предрассудки теряли значение.

Наружу из гостевого дворца они выбирались не каждый день. Сегодня Эдмар выманил их оттуда в ресторанчик на другой стороне улицы, чтобы угостить кофе и рассказать Зинте о своем посещении «родного» мира.

Эдмар Орвехту не то чтобы сильно не нравился, но и особой симпатии не вызывал. Это далеко не Чавдо Мулмонг. Это на порядок опасней Мулмонга, и то, что в сговор с олосохарским народцем вступил не он, а старина Чавдо, по крупному счету не имело значения. Если б Эдмару это понадобилось, он сделал бы то же самое. Но сейчас они союзники, и за кофе спасибо, и за информацию тоже, и Зинта видит в нем едва ли не братца двоюродного… Хотя к Зинте он, похоже, и впрямь привязался. Орвехт исподтишка наблюдал за ним, как за единственным доступным для наблюдения экземпляром древнего мага в полной силе, а тот давно уже отследил, что его изучают, но относился к этому снисходительно.

Порой Суно обменивался мыслевестями с коллегами в Ларвезе – справлялся, как дела у его воспитанников.

Тропинка Хеледики сделала очередной лихой поворот. Когда Орвехт, дочерна загорелый, как сурийский кочевник, перед отъездом в Китон заглянул к Шеро, тот угостил его сиянским чаем с лепестками амадии золотистой, рассказал о том о сем, в который раз посетовал, что Мулмонг опять ушел живым, и наконец сообщил главное:

– Хочешь – не хочешь, а твою девочку я забираю.

– Куда? – опешил Суно.

Вдовец Шеро на старости лет надумал жениться? На песчаной ведьме, сраженный ее прелестью…

Ему, одержимому Зинтой, эта дикая мысль в первый момент показалась правдоподобной.

– К себе в разведку, – невозмутимо, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся, пояснил старший коллега. – Негоже такому сокровищу пропадать.

– Ей же всего шестнадцать лет, какой из нее шпион?

– Такой, какого не ждут. Нам для задуманного дела девчонка нужна, чем моложе, тем лучше. Больше об этом не скажу, но твоя ведьмочка – в самый раз то, что требуется, и с головой она дружит, в отличие от неких подающих большие надежды амулетчиков.

– Позволь напомнить, я ведь ее опекун, и я не давал согласия на то, чтоб ее заставляли впрягаться в такую работу.

– Да кто ж заставляет, если ей это в охотку? – Шеро шевельнул обвислым складчатым веком, обозначив подмигивание. – Мы с ней уже побеседовали на эту тему. Согласилась, глазки так и загорелись. Да сам у нее спроси.

Суно спросил и после этого понял: Хеледика, видимо, нашла себе игру, которая поможет ей компенсировать боль унижения, пережитого с подачи Дирвена. Если припомнить, она ведь еще в Мезре проявила кое-какие из качеств, необходимых хорошему разведчику: самообладание, терпение, выносливость, способность молча переносить физические страдания и неудобства. Значит, быть посему, все равно ее не отговоришь.

Дирвена услали в крепость Хаврай. Спрятали от Ктармы, которая разузнала, кто подсунул Каменному Лису смертницу с «ведьминой мясорубкой», и посулила виновникам отмщение. Вероятно, лазутчики Ктармы добрались до вмурованной в скалу Флаварьи. Та не вполне вменяема, но способна связно разговаривать и не забыла, кому она обязана своим нынешним положением. Энгу Лифрогед мстители могут искать хоть до скончания времен – если только Эдмар, игрок и позер тот еще, не пожелает сознаться, что это был он. Другое дело Дирвен Кориц, амулетчик Светлейшей Ложи. Мальчишку убрали с глаз долой, но не стали объяснять, что его спасают как ценного для Ложи исполнителя. Пусть думает, что это ссылка в наказание за последние подвиги. Может, додумается до каких-нибудь полезных выводов.

И еще одна мысль интриговала Суно: Серебряный Лис, на котором разъезжает пробудившийся Тейсу, и Каменный Лис, выпущенный из скалы двумя сообразительными стервецами, – а ну, как это одна и та же демоническая лисья сущность? Интересные тогда напрашиваются выводы… До того интересные, что хоть ругайся последними словами.

Зинта склонялась к тому, что это об Орвехте говорила целую вечность назад Госпожа Развилок, предлагая ей «нового мужа». Она тогда выбрала не любовь, а перемены и приключения, но любовь тоже сбылась. Расхаживая босиком по китонской опочивальне с громадным ложем, темными коврами на полу, причудливыми серебряными лампами и шторами вишневого бархата с вышитыми поганками и звездами, лекарка думала о том, что свалившееся на нее счастье просто немыслимо, быть такого не может, чтобы все это ей, чем она это заслужила… Впрочем, кое-что ее слегка царапало, как заноза в пуховой перине.

Чтобы не залететь, она принимала каждый вечер по три капли настойки корня пустянки серой болотной. Суно предохранялся заклинаниями, этого было более чем достаточно, но она боялась забеременеть и предпочитала перестраховаться.

На самом-то деле ей хотелось ребенка. В Ларвезе нравы свободней, чем в Молоне, и никто не застыдит тебя до смерти, если родишь не от мужа. Довольно будет того, чтобы Орвехт официально признал свое отцовство, и тогда ребенок не будет считаться незаконнорожденным.

Однако… Очень большое «однако». Подобное притягивается к подобному, и если хотя бы один из родителей волшебник, можно ожидать с вероятностью половина на половину, что на свет появится новый маленький маг, или ведьма, или амулетчик.

Что, если их ребенок родится магом? Что, если он окажется древним магом?

Зинта теперь понимала, почему волшебники избегают заводить детей. Чтоб не отдавать потом в Накопитель, если выяснится, что не повезло. Предохраняются, для них это запросто, а если сердце чего-нибудь запросит, берут воспитанников – таких, насчет кого никаких сомнений, что они не из древних.

У тех, кто к магии не способен, тоже рождаются маленькие волшебники, и после проверки некоторых из них забирают – якобы туда, где они будут «заниматься чрезвычайно важными исследованиями». Провожая их, родители знать не знают, какая судьба уготована «исследователям».

Если бы Зинта могла что-нибудь с этим сделать… Но пусть сама она не в силах ничего изменить, в ее распоряжении находится древний маг, обладающий немалой силой. Впрочем, «в распоряжении» – смело сказано. Станет ли Эдмар ввязываться в то, что его не касается?

Или… Пожалуй, все-таки касается, с торжеством решила лекарка. Главное, доходчиво объяснить ему, что уничтожение Накопителей – в его интересах, и чем скорее, тем лучше.

Надо хорошенько обдумать, что и как она ему скажет.

Зинта понимала, что тем самым она злоумышляет и против Светлейшей Ложи Ларвезы, и против Доброй Магической Коллегии Молоны, и против почтенных волшебников многих других государств, и вдобавок неизвестно, как отнесся бы Суно к ее преступному замыслу, но этому давно пора положить конец.

Они как будто попали внутрь тусклого коричневатого зеркала. Все вокруг припорошено пылью, неподвижно, даль затянута маревом, напоминающим жирную пленку на стекле. Ни ветерка, даже на открытом пространстве воздух кажется затхлым, и повсюду ощущается слабое зловоние – так пахнут лежалые кости с остатками мяса или скверно выделанные шкурки, тронутые гнилью, но в поле зрения ни того, ни другого. Зелень бледная и худосочная, однако до сих пор цепляется за жизнь, еще два-три года – и того не останется.

Орвехт развернул истрепанную карту: следующий пункт – деревня Паргат. Если бы Эдмар не обеспечил тягловую силу, они бы добирались от одного поселения до другого страшно сказать сколько времени. Рессорную коляску тащило создание, которое древний маг привел из Хиалы: оно походило на носорога, сплошь одетого в шипастые костяные латы, вместо рога его морду венчал кустик, напоминающий белесый коралл, а глаз у него не было вовсе. Эдмар сказал, что зовут эту тварь Вархут. Кормить и поить его не надо, и убить нельзя – он и так мертвый, его можно только отправить обратно в изнаночный мир.

На лошадей, волов, ослов и любых прочих животных местная нежить набрасывалась, как свора собак на зайца. Когда Ложа начала изучать Мезру, быстро выяснилось, что здесь далеко не уедешь, поэтому исследовательские группы работали в областях, примыкающих к границам выморочной территории.

Впервые за последние два с половиной года людям удалось забраться в такую даль. Впрочем, третий в их маленькой экспедиции не был человеком.

Са’арби Хидэ, китонский маг и шаман. Бесстрастное кукольное лицо, темный роговой венчик с волнистыми желтоватыми бороздками, масса рыжевато-каштановых косичек с вплетенными узкими ленточками, испещренными бисерными иероглифами. На нем были многослойные одежды из переливчатого «амиталового» шелка лиловых, серых, изумрудных тонов, а на шее висело на тяжелой цепи массивное серебряное изделие величиной с блюдце, покрытое филигранными узорами и выгравированными символами. Хну’анга – «временный дом для заблудившихся духов», которых надлежало забрать из Мезры.

Эдмар оделся в китонские шелка всех оттенков янтаря, под цвет своих золотистых глаз, словно собирался на праздник. Темные волосы с несколькими высветленными прядями были распущены. На пальцах перстни из марнейского тайника, любой стоит целого состояния. Шею обвивало золотое ожерелье в виде двух пожирающих друг друга чешуйчатых рептилий.

В такой изысканной компании Орвехт в неброской форменной мантии мага Светлейшей Ложи чувствовал себя вороной, залетевшей в вольеру к павлинам.

– Смотрите, там что-то есть, – встрепенулся китони.

Его ларвезийский был намного лучше ломаного китонгару, на котором изъяснялся Суно.

Кроме кофейных зерен Эдмар прихватил из чужого мира несколько медальонов – по его словам, это были не амулеты, а невообразимо сложные говорящие механизмы, способные переводить сказанное с одного языка на другой – но в Сонхи эти удивительные вещицы разговаривать не стали.

– Чертова электроника приказала долго жить, – расстроенно заметил по этому поводу древний маг и тоже взялся за изучение китонгару.

Когда они с Орвехтом начинали практиковаться в устной речи, лицо Са’арби Хидэ оставалось бесстрастным – лицо фарфоровой статуэтки с камина, и все же Суно казалось, что в глубине его выпуклых чернильно-черных глаз мелькает порой страдальческое выражение. Хотя это не мешало ему, выполняя просьбу Эдмара, любезно поправлять людей, указывая на синтаксические ошибки. Но упражнялись они на досуге, а когда речь заходила о важных вещах, общались на ларвезийском.

Движение справа, посреди бывшего поля, поросшего чахлыми сорняками. Как будто на периферии мутного зеркала ползет муха. Даже не одна… В Мезре любое движение означает смертельную опасность, если только это не отряд магов-исследователей, подчиненных Ложе, но исследователи так глубоко не заходят, к тому же сейчас их всех отозвали. Да и двигаются далекие «мухи» слишком быстро.

Суно поднял висевший на груди бинокль. Картину затуманивала хмарь цвета ржавчины, похожая на застывшую в воздухе пылевую взвесь, которая никак не собирается рассеиваться, но все же он рассмотрел, что это группа коренастых носатых уродцев с почернелой ссохшейся кожей, местами рваной, словно кожа старых перчаток, и торчащей сосульками темной щетиной взамен волос.

Гнупи. Бывшие гнупи, ныне мезрийская нежить. Они целеустремленно трусили по мертвому полю гуськом, параллельно дороге, вминая в землю засохшие остистые колосья. Дерганые жесты марионеток. Живых гнупи не встретишь вдали от человеческого жилья, тем более средь бела дня, разве что случится какое-нибудь светопреставление – ночной волшебный народец из категории «соседей» издавна обитает бок о бок с людьми – но этим все нипочем. Так что удивляться зрелищу нечего, и все же что-то здесь казалось Орвехту странным.

– Не спешат нападать, – заметил китонский маг.

Вот оно. Почуяв живых, умертвия Мезры кидаются в атаку. Всегда. Или теперь уже не всегда?.. По крайней мере, так они вели себя до последнего времени, а теперь вдруг изменили прежним повадкам.

– Выучились на ошибках, – фыркнул Эдмар, но тут же опомнился: – Пардон, коллеги, нежить, способная к обучению – это абсурд, и условные рефлексы у нее выработаться не могут, так что мы наблюдаем нечто феноменальное.

Олосохарская нечисть быстро усвоила, что злить Эдмара выйдет себе дороже, но волшебный народец и нежить – это громадная разница. Умертвия ничему не учатся, соображения у них меньше, чем у насекомых, и будет ошибкой приписывать им логику, которая в их действиях по определению отсутствует.

– Или же они направляются туда, где находится что-то более интересное для них, нежели наша скромная компания, – добавил древний маг. – Я пока не буду их уничтожать. Посмотрим, что эти бегуны станут делать дальше.

Они уже подвергались нападениям, и каждый раз он испепелял неживых тварей, проделывая это с небрежной элегантностью – кроме того случая, когда подпустил прыгучих, как кузнечики, сойгрунов слишком близко, чтобы хорошенько рассмотреть их, и когда те обратились в едкий коричневый пепел, трое магов зашлись судорожным неэлегантным кашлем.

Гнупи двигались параллельным курсом, едва различимые без бинокля черные фигурки.

– Остановимся? – предложил Суно. – И посмотрим, что будет.

Костяной зверь из Хиалы, подчиняясь ментальному приказу Эдмара, перешел с рыси на шаг, потом замер как вкопанный. Гнупи тоже остановились. В бинокль можно было увидеть, что в состоянии покоя они абсолютно неподвижны, словно чучела или поставленные стоймя трупы. Когда коляска поехала, они заковыляли вперед и, стоило Вархуту набрать скорость, припустили бегом.

После нескольких экспериментов стало ясно, что на случайное совпадение это не спишешь. Нежить их сопровождает, благоразумно не сокращая дистанцию, чтобы не попасть под удар.

Впрочем, расстояние мертвых соглядатаев не спасло: Эдмар, которому надоела эта игра, выскочил из коляски, принял уже знакомый Орвехту демонический облик, мигом настиг гнупи и превратил в прах.

– Печально, это подтверждает мои худшие подозрения, – доверительно сообщил он, вновь обернувшись изысканно одетым молодым человеком с тщательно подведенными глазами и чешуйчатым золотым ожерельем на шее. – Вся это нежить резвится здесь не сама по себе, у нее есть кукловод. Или кукловоды. Са’арби, что вы об этом думаете?

– Я недоумеваю, – на алебастровом лице китони не отразилось ни следа недоумения. – Какой бы запутанный узор из живых и мертвых нитей тут ни сплелся, среди духов нашего народа, ставших пленниками этой земли, не было магов. Последовать в чужую страну за своими костями, похищенными тупыми варварами, – не самая приятная участь. Маг, если только он не повредился рассудком, нашел бы другой способ свести счеты. Те, кто здесь оказался, – несчастные души, не сумевшие отлепиться от своих останков, их можно сравнить с увязшими в болоте. Когда представилась возможность, они отомстили за надругательство, но у них не хватило бы сил, чтобы стать кукловодами. Я тоже с самого начала предполагал, граго Эдмар, что здесь присутствует что-то еще, но не спешил говорить об этом, пока не появятся доказательства.

«Тупых варваров» Суно проглотил молча. Он и сам был не самого лестного мнения о вояках своей просвещенной страны, растащивших черепа убитых врагов «на память», в качестве материала для шкатулок и плевательниц. Са’арби Хидэ держался с ним с безукоризненно вежливой прохладцей и называл его «сайдо» – обращение, равнозначное «сударю». А Эдмар для него после достопамятного представления в Храме Солнечной Паутины был «граго», словно полноправный член правящего дома или представитель высшей знати.

В этот храм они отправились за хранившейся там Хну’ангой, которая висела теперь на шее у Хидэ. Внутри курились благовония, звучала странная свистящая музыка. Сводчатые потолки, покрытые переплетающимися лепными символами, сверкали серебром, отражая и умножая свет сотен магических ламп, похожих на ледяные цветы. Все это оставляло впечатление чрезмерной усложненности и почти утомляющей экзотики.

Жрецы начали обряд, взывая поочередно к каждому из священных магических предметов, которые хранились в усыпанных алмазами посеребренных ларцах, расставленных на алтарях из грубо отесанного серого камня. Изъять отсюда предстояло только «временный дом для заблудившихся духов», но у китони принято при выполнении сего ритуала отдавать дань уважения всем артефактам. Что они собой представляют, Суно по большей части мог лишь гадать: подобие салфетки, сплетенной из мохнатых паучьих лапок, вроде бы флейта, покрытая растрескавшимся красным лаком, книга в пятнистом переплете с круглой бронзовой накладкой, испещренной гравированными значками.

Один из ларцов так и не открылся. Не выказыв удивления, жрец после недолгого ожидания шагнул к следующему алтарю.

– Вы ошиблись, вот он и не слушается, – услышал Орвехт голос Эдмара. – Не Тейсу, а Тейзург.

Произнесено это было слишком громко, чтобы можно было проигнорировать. Жрец повернулся. Перед его лицом, хранившим надменную неподвижность, покачивались свисающие с ритуального головного убора серебряные цепочки, в черных, словно лужицы дегтя, глазах отражались сияющие звездочки.

– Что вы хотите сказать? – прошелестел в наступившей тишине его голос.

– Когда этот ларец открывался в последний раз? – ничуть не смутившись, осведомился Эдмар.

«Вот за это они нас убьют, – чувствуя, как на лбу выступает испарина, подумал Суно. – Точнее, меня убьют, а эта шельма, конечно же, в последний момент смоется через Хиалу. И все пойдет насмарку».

– Ларец с подарком древнего покровителя китони пребывает запечатанным с незапамятных времен, – с ледяным достоинством, почти без акцента, ответил маг правящего дома Рланга. – Вас еще что-то интересует?

– Удивляться нечему, – столь же невозмутимо заметил Эдмар, игнорируя опасность. – Все мы знаем, что если в вербальном заклинании хотя бы одно слово переврать, ничего не получится. К именам собственным это тоже относится. Вашего древнего покровителя звали не Тейсу, а Тейзург. Попробуйте еще раз.

Жрец выполнил его пожелание, и было ясно, что в случае неудачи бесцеремонному гостю несдобровать. Все затаили дыхание. Как только слова были произнесены, крышка ларца дрогнула и с металлическим скрежетом откинулась. Внутри переливалось нечто, напоминающее скорпиона, сделанного из драгоценных камней, Суно никогда не встречал упоминаний о таком артефакте. По залу пронесся единодушный вздох, а жрец с лицом, похожим на фарфоровую маску, только уже не столь бесстрастную, как минуту назад, почтительно склонился перед Эдмаром.

– Так я и думал, – обронил тот удовлетворенно.

«Я тоже так и думал, – поздравил себя Суно. – Жабий ты сын, ты хоть понимаешь, какие убытки понесет экономика Ларвезы, которая в ближайшее время останется без дешевых китонских товаров? Потому что дорогие китонские товары – это будет совсем другая статья…»

Впрочем, он ведь покровитель этого народа и выполняет давным-давно принятые обязательства. Суно не мог отрицать, что с этой точки зрения Эдмар поступает как должно. Сознавал он и то, что за минувшую четверть века Ларвеза недурно нажилась на торговле с Китоном, получая за бесценок серебро из унских рудников и лучшие на свете шелка. Зинта сказала бы, что это несправедливо, но мир переполнен несправедливостью такого рода, а Суно Орвехт, как ни крути, ларвезийский подданный и маг Светлейшей Ложи. Что ж, каждый отстаивает интересы своей стороны… И яснее ясного, если на Эдмара-Тейзурга начнется большая охота, он рассчитывает найти убежище в Китоне. Неглупо, люди среди здешних жителей будут выделяться, словно красные бусины среди белых. С Эдмаром Орвехт не стал на эту тему разговаривать, но тот, вероятно, и сам понял, что маг Ложи обо всем догадался.

До Паргата добрались через час. Большая деревня, разрезанная надвое широкой дорогой. Дома и хозяйственные постройки, в недалеком прошлом добротные, выглядели как будто нарисованные тусклым карандашом на мятой оберточной бумаге коричневато-серого оттенка.

Знакомое местечко. Здесь погиб Чевальд. А вот и лавка, в которой когда-то раздобыли вина, чтобы утолить изнурительную жажду. Вывеска над приоткрытой дверью с зияющей черной щелью выглядит так, словно висит здесь уже не одну сотню лет, но буквы на потемневшем фоне все еще можно разобрать: «Бакалея матушки Нелинсы». Кое-где на дороге валяются грязные тряпки и ссохшиеся мумии, в которых с большим трудом можно признать человеческие останки – за минувшее после начала напасти время здесь дважды выпадал и таял снег.

Единственное, что не изменилось: две громадные капли, необъяснимым образом застывшие в воздухе на некотором расстоянии друг от друга, с виду будто бы водяные. В одной так и висит нетронутый разложением Чевальд, его рот слегка приоткрыт, неживые темные глаза смотрят серьезно и удивленно. В другой крухутак с запекшейся на изжелта-буром клюве кровью, окруженный неподвижным вихрем выдранных черноватых перьев, – судя по следам борьбы, заворожить его оказалось не так-то просто, и он пытался сопротивляться, но все равно не смог вырваться.

– Кто-то из варваров украл четки из слез Не Имеющей Имени, – заметил Са’арби Хидэ.

Орвехт не стал задавать вопросов. Кое-что он услышал, этого довольно, чтобы позже все обдумать и сделать выводы. Нелюдской маг, мнящий себя оскорбленным из-за проигрыша Китона в давней войне, только того и ждет, чтобы он проявил хоть какие-нибудь эмоции в ответ на его подначки. Не дождется. И радовать его своим неведением Суно не собирался, тем более что рядом есть «проснувшийся Тейсу», которому не зазорно будет поинтересоваться у своего подданного, что здесь новенького за время его отсутствия появилось.

– И что они собой представляют? – полюбопытствовал Эдмар.

– Их можно найти в горах – в рудниках или в ущельях, они похожи на бусины из прозрачного стекла, размером с вишню. Пробить или просверлить такой шарик нельзя никаким инструментом, но если приложить их друг к другу, они слипаются, так из них можно составить бусы или четки. Они могут вырастать до таких размеров, как вы видите, граго, и тогда становятся оружием – ловят любое существо и убивают. Говорят, некоторые из знатных персон держат у себя целые галереи таких капель с трупами врагов внутри. Они всегда убивают, поэтому, если вам понадобится взять кого-то живым, пользоваться слезами Не Имеющей Имени не следует.

– Они рассчитаны на одноразовое применение?

– Нет, граго Эдмар, один и тот же шарик будет убивать, сколько пожелаете.

Суно уловил китонские чары – что-то вибрирующее и в придачу вызывающее оскомину, – после чего обе капли упали на землю, растеклись, освобождая мертвые тела, а после собрались в два маленьких стеклянных шарика, поблескивающих в пыли. Китони проворно подобрал их и один спрятал в карман среди складок своего шелкового одеяния, а другой подал Эдмару.

– Придется ненадолго задержаться, я должен похоронить своего товарища, – предупредил Суно.

Как он и рассчитывал, спутники возражать не стали: они отправились обходить дома и закоулки в поисках остальных слез Не Имеющей Имени. Безвестный ларвезийский завоеватель вряд ли ограничился двумя шариками – скорее всего, он прихватил ожерелье для своей подружки или четки, которые так и просились в руки, завораживая хрустальной прозрачностью родниковой воды.

Пока они обшаривали окрестности, Орвехт разломал деревянную ограду ближайшего палисадника и соорудил для Чевальда погребальный костер. Можно было натаскать мебели из опустелых домов, но он не рискнул соваться туда в одиночку: потеряешь осторожность – тут-то тебе и конец. «Глаз саламандры» заставил пламя с гудением взметнуться на высоту человеческого роста, и вскоре все было кончено, только в воздухе медленно кружили хлопья копоти.

Стоя над черным пятном кострища посреди вымершей улицы, Суно подумал, что поселенцы, которые приедут обживать избавленную от зловещего волшебства Мезру, вряд ли захотят осваиваться в этих деревнях, где первым делом придется собирать и хоронить ссохшиеся мумии. Здесь все пронизано напоминаниями о страшной безвременной кончине прежних жителей. Властям, заинтересованным в скорейшем возрождении сельского хозяйства, придется пойти на уступки, и понастроят здесь новых селений и усадеб, а эти останутся стоять заброшенными – заманчивые пристанища для волшебного народца. Впрочем, еще раньше сюда поналезет мародеров, а Светлейшая Ложа пришлет отряды экзорцистов и охотников на умертвий, чтобы зачистить территорию от нежити. Но все это будет потом, сначала должны выполнить свою миссию Орвехт, Эдмар и Са’арби Хидэ.

Пока что дела обстояли неважнецки. Предполагалось, что по мере того, как они будут объезжать мезрийские поселения, собирая заблудившихся духов китони и сжигая злополучные кости, мутное волшебное марево, обволакивающее Мезру, начнет постепенно таять, запах разложения рассеется, а шастающие средь бела дня умертвия позабиваются кто куда, потеряв силу.

Как бы не так. Ничего похожего не наблюдалось. Орвехт был обескуражен и чувствовал, что его спутники испытывают аналогичные эмоции.

Потом они начали замечать мелкие странности, вроде недавнего эпизода с гнупи. Это наводило на мысль, что причина постигшего Мезру бедствия кроется не только в гневе озлобленных китонских духов. Есть что-то еще. Корень зла – некий неизвестный фактор. Или, может, наоборот: нечто хорошо известное, лежащее на поверхности, нужно только открыть глаза пошире, чтобы это увидеть? Такая мысль у Суно тоже мелькала.

Са’арби приступил к обряду: выйдя на середину улицы, негромко запел, призывая потерянных духов китони войти в Хну’ангу. Голос у него был немного надтреснутый, но сильный и заунывно-влекущий. Закончив, он повел людей туда, где находились останки его соплеменников: духи, охотно занявшие место во «временном доме», подсказывали ему дорогу.

Боги милостивые, сколько же было в Паргате этого мерзкого добра… Покрытые лаком шкатулки. Кубки на бронзовых и серебряных ножках. Круглые плевательницы, полные мелкого домашнего мусора. Ножички для разрезания бумаги (вроде того, которым убили Джамо Фрелдона). Залитое свинцом пресс-папье с темными глазницами и круговым венчиком в волнистых бороздках. Костяные гребни, украшенные резьбой.

Эдмар еще в первый раз деликатно попросил Орвехта «не вмешиваться в процесс», все эти предметы они с китонским магом испепеляли вдвоем. Суно мог только смотреть и стыдиться за свой народ – «цивилизованный, просвещенный, тяготеющий к свету и справедливости». Попутно взгляд цеплялся за вещи, принадлежавшие вымершим жителям тех домов, куда они заходили: детские игрушки, шелковые сборчатые накидки на горках подушек, аляповато красивые пейзажи в рамках с приклеенными бумажными цветами, развешанное на стенах оружие, необъятного размера подштанники с заботливо вышитыми инициалами, ящичек с разобранными старыми часами, отводящие беду амулеты. Все как везде, все по-человечески… Орвехт следовал за своими спутниками, держась на шаг позади, и хранил молчание, а на сердце у него лежал камень.

Жалко, что нельзя спалить всю деревню одним махом. В первый раз Эдмар так и попробовал, но свалился в обморок. Очнувшись, он объяснил, что из него кто-то пытался вытягивать силу, и началось это, когда он пустил в ход огненную магию.

Выбираясь отсюда вместе с Хеледикой, Суно постоянно ощущал упадок сил и не мог ни мыслевесть послать, ни что-нибудь достать из своей волшебной кладовой. Позже, совершая вылазки в Мезру в составе исследовательских отрядов, он обращал внимание на то, что на этой земле его способности слабеют – вернее, тут любое магическое действие требует куда больших усилий, чем обычно, – и то же самое испытывали остальные коллеги. Теперь оказалось, что от этого не уберечься ни древнему магу, ни китонскому шаману.

И совсем не похоже на то, чтобы Мезра превратилась в прорву – территорию, где никакое волшебство невозможно. Тогда здесь не кишели бы умертвия и не работали бы заклинания. То неведомое, что вытягивает в Мезре силу у магов, само имеет магическую природу.

Просто так «сожрать» их оно не могло, но было тут как тут, если творимое волшебство превышало некий порог мощности. К тому же отравляло жизнь по мелочам, перекрывая доступ к магическим кладовкам. Правда, благодаря тому, что Эдмар мог уходить в Хиалу и путешествовать по ее тропам, от недостатка воды и продовольствия они не страдали.

«Древний маг у нас на побегушках, – про себя хмыкнул Суно. – Снабжением ведает…»

Вслух он этого никогда не сказал бы, незачем на пустом месте наживать врага, да и попросту неучтиво, но мысль заставила его усмехнуться.

– Не сочтите, что я сбрендил, но за нами всю дорогу следил сойгрун, – сообщил Эдмар, когда они выехали из Паргата и двинулись к следующей деревне. – Да, да, я осведомлен о том, что нежить сама по себе не может шпионить, у нее для этого нет ни мозгов, ни того, что хотя бы заменяет мозги, но пока мы ходили из дома в дом, эта прыгучая дохлятина мелькала в переулках и выглядывала из-за углов. Я мог бы ее поймать, но толку-то, все равно умертвие не допросишь.

– Кто-то смотрел на нас мертвыми глазами сойгруна, – заметил Хидэ таким тоном, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся.

Опустевшая Аньона выглядела едва ли не гостеприимней, чем похожий на нее как две капли воды мезрийский город, который Орвехт посетил два с лишним года назад. Теперь здесь некому посматривать на тебя с угрюмым провинциальным высокомерием или, еще того хуже, как на потенциальную мишень. Местные жители питали неприязнь к чужакам, даже если речь шла о человеке из других краев, носящем одежду того же покроя и говорящем на ларвезийском языке, а представители других рас, вроде китони, были для них и вовсе на одной ступеньке с нечистью. Тот из приезжих, кто обладал достаточно развитой восприимчивостью, гуляя по этим улицам, постоянно ощущал подозрительные, настороженные, неодобрительные взгляды. Зато теперь по Аньоне слонялись одни умертвия – переродившийся волшебный народец с закатившимися, а то и вытекшими глазами. Ну, и еще Суно, поджидающий Эдмара.

Тот отправился вместе с китонским магом через Хиалу в Рланг. Са’арби Хидэ свою задачу выполнил: собрал всех до единого заблудившихся духов китони и удостоверился, что их неприкаянных костей на мезрийской земле не осталось. Теперь следовало вернуть его домой, в дальнейших делах он людям не помощник.

Постигшему Мезру бедствию дали толчок два фактора, которые так тесно переплелись, что лишь теперь стало ясно, что их было два. Один устранен, второй до сих пор никуда не делся.

Очертив защитный круг на площади перед мэрией с бельмом остановившихся часов, Орвехт за компанию с невозмутимым костяным зверем, запряженным в коляску, дожидался напарника. На другой стороне манил вывеской ресторанчик, в котором он побывал вместе с коллегами во время командировки, когда в Аньоне все еще жили люди.

Эта мысль отдавала цинизмом, но нельзя было не признать: сей городок из тех, где в условиях полного безлюдья чувствуешь себя спокойней.

Дома под крутыми черепичными крышами мутно поблескивали окнами в частых переплетах. На клумбах перед входом в ресторанчик торчали побурелые сухие стебли. Облупившийся указатель возле поворота в переулок за зданием мэрии морочил голову, приглашая посетить «Цирюльню дядюшки Хунсойма», которая якобы до сих пор ждет клиентов во все дни восьмицы. И все это недвижно, безжизненно, залито разбавленной сепией. Выморочное отражение в старом зеркале, воспоминание об Аньоне, которой больше нет.

Внутри этого зеркала Суно со своими спутниками провел около месяца, и впору было радоваться, что быстро управились. Все благодаря тому, что Вархут развивал порядочную скорость, не хуже, чем лошадь на скачках, и пассажирам коляски оставалось только поддерживать чары, спасавшие их от пыли. Больше мотаться по Мезре не придется. Хвала богам, второй источник мертвящего волшебства не рассеян по всей пораженной территории – он один-единственный и находится в Аньоне либо в ее окрестностях. Уж это они сумели определить, каждый своим способом, и результаты у всех троих совпали.

Эдмар запаздывал, это наводило на нехорошие домыслы. Что, если китони решили его задержать? Он, конечно, силен, но удалось же балбесу Дирвену его усыпить, использовав полученный от олосохарского народца амулет. Или ему просто все это без меры надоело, и он потихоньку смылся… Если он один раз уже открыл Врата Перехода и побывал в том мире, из которого пришел, кто ему помешает сделать то же самое снова, чтобы уйти насовсем? Никакие гарантии безопасности со стороны Светлейшей Ложи ему тогда не понадобятся, так что нет у него неумолимой причины для того, чтобы вернуться в Мезру и довести дело до конца.

В одиночку Орвехту затруднительно будет отсюда выбраться. Зверь с венчающим костяную морду кустистым рогом, похожим на ветку, обросшую белесыми кристалликами в соляном растворе, подчинялся только Эдмару. Сейчас он стоял себе посреди площади, как вытащенное на улицу музейное чучело, и простоять так сможет сколько угодно. А поезда через Мезру больше не ходят, придется до самой границы пешком.

Или – более заманчивый вариант, хотя и более опасный, – добраться до второго фактора и попытаться нейтрализовать его самостоятельно.

Суно решил, что будет ждать Эдмара до завтрашнего утра. Переночевать лучше в коляске, внутри защитного круга, а дальше… Посмотрим. По обстоятельствам. И вскоре после того, как он принял твердое решение, пустоту над площадью расколола трещина, из которой вынырнула иссиня-черная демоническая жуть, спланировавшая вниз. В последний момент Эдмар перекинулся, и булыжника мостовой коснулись не лапы с кинжальными когтями, а подошвы сапог.

– Коллега Суно, я немного задержался, – с обворожительной улыбкой признался напарник. – Не удержался от искушения, ванну принимал.

«И волосы красил, – про себя дополнил Орвехт. – Спору нет, такое дело, что никак нельзя было отложить на потом. Жабий стервец ты, хоть и древний маг».

– О чем разговор, коллега Эдмар? – произнес он вслух самым что ни на есть любезным тоном. – Что может быть лучше, чем лишние полчасика для размышлений без помех?

«Прождал я тебя с полудня шесть с половиной часов, скоро смеркаться начнет. Как я понимаю, надо радоваться, что ты ночевать не остался в Рланге, или где там тебя носило».

– Гостинец от Зинты, – Эдмар протянул ему сверток, извлеченный из складок вишнево-кремово-черного одеяния китонского покроя. – Просила передать, что соскучилась, и безумно вкусное печенье собственного приготовления.

Волосы у него теперь были черные с блестящим розоватым отливом, в длинной косой челке вызывающе выделялась ярко-розовая прядь. На ногтях разводы лака тех же цветов.

«Кого ты собрался очаровывать – меня или наших врагов? И как же ты транспортировал печенье, если по дороге перекидывался в демона – в какой-нибудь специальной внутренней полости его прятал?»

Ни тот ни другой вопрос не был задан вслух.

– Теперь надо найти гнездо главного злодея, – улыбнулся древний маг. – Хотя что ж его искать-то… Если вы думаете о том же, о чем и я, – поехали, посмотрим?

«А ты иногда бываешь деликатным», – с оттенком неожиданной горечи вздохнул про себя Суно. Говорить о своей догадке вслух ему и впрямь не хотелось.

– На северо-востоке, в тридцати двух шабах от города, – пояснил он, забираясь в коляску.

Вархут послушно тронулся с места. Мимо поплыли фонарные столбы, вывески, окна, тротуары. Иногда приходилось объезжать застывшие посреди улицы экипажи разной степени обветшалости. Ссохшиеся мумии лошадей или волов, лежавшие на мостовой, не бросались в глаза, напоминая скорее кучки темного тряпья, чем останки животных. Орвехт грыз печенье, ибо не на шутку проголодался.

– Как я понял, вы собираетесь вместе со мной пойти до конца, – произнес он полуутвердительно, покончив с трапезой. – Что вас на это толкает?

– А вас? – сощурился из-под челки Эдмар, пряча в глазах усмешку.

«Ответ за ответ? Хорошо, согласен».

– Это моя страна, какой бы она ни была и что бы она иной раз ни творила. И моя Светлейшая Ложа, какой бы она ни была. Я несу ответственность за дела моей страны и моей организации.

– Интересно, ведь у вас это совсем не высокопарно прозвучало, – усмешка стала явной, но издевки в ней не было. – А я хочу выиграть. И еще мне хотелось бы гулять по Аленде, посещать ваши чайные, театры, публичные бани и гнездышки дам полусвета без риска, что меня там сцапают и отправят сами знаете куда.

Суно кивнул. Он любил Аленду и тоже считал, что она того стоит. Тут они с Эдмаром сошлись во вкусах.

– Кроме того, я хочу получить с вашей Ложи обещанный зуб Оманга и приготовить противоядие для моей знакомой. Ей сейчас пятнадцать лет. Если ее не вылечить, она проживет еще столько же – в лучшем случае. Ее отец считает себя виноватым и готов заплатить собственной жизнью, лишь бы она выздоровела.

– А вам не чужды добрые побуждения.

Замечание Орвехта прозвучало так же двусмысленно, как и пояснения его собеседника.

– О, что вы, Суно, чего нет, того нет. Добро и зло здесь ни при чем. Требовать с него какую бы то ни было плату я не собираюсь, но я хочу, чтобы этот человек пережил заслуженное унижение. Вручу ему лекарство, повернусь и уйду. Чтобы он наконец-то почувствовал себя сволочью, каковой на самом деле является еще с тех времен, когда бегал по лесу в кошачьей шкуре и не шел на мой зов. Сколько раз я ему, мерзавцу, приносил сливок и оставлял на блюдечке под кустиком… И потом, когда он опять стал человеком и мы снова встретились, он вел себя ничуть не лучше. Если б не это, не было бы плачевной ситуации с его дочерью. Ради того чтобы убить меня, он самым жутким образом отравился и восемь лет спустя, сам того не зная, оделил отравой своего будущего ребенка – разве не мерзость?

– Достойно сожаления то, что в том мире маги не ведают самых элементарных вещей, – дипломатично отозвался Суно.

«А ты тоже хорош. И ведь сам не замечаешь, насколько хорош… Когда я подобрал на улице кошку и когда я взял под опеку Хеледику – это, знаешь ли, было отнюдь не одно и то же. Тем более этот кот, на которого ты жалуешься, как обманутый в лучших ожиданиях собственник, никогда не был обыкновенным животным – что явствует из твоих же слов. Ты хоть не забыл о том, что Страж Мира стоит выше любого из магов, коим надлежит относиться к нему с неизменным почтением?»

Эдмар, видимо, уловил, что ему не сочувствуют, и продолжать свои излияния не стал.

Мощеные улицы сменились окраиной – некрашеные заборы, фабрики с торчащими трубами, закопченные кирпичные стены. По скрипящему на все лады деревянному мосту переехали через речку, и по обе стороны от дороги потянулся кустарник, ржавый и безлистый вперемежку с бледной зеленью.

Вдали замаячила маленькая темная пирамидка. Вначале она почти не выделялась на фоне окружающего ландшафта, окутанная коричневатым туманом, но по мере приближения увеличивалась и становилась отчетливей, словно обретая все большую вещественность.

На развилке указатель сообщал о том, что налево проезд возможен только по особому разрешению, дорогу перекрывал шлагбаум. Здесь была охрана: навстречу гостям внезапно, словно сорвавшийся с цепи пес, взметнулся пылевой вихрь, обрушив на коляску шквал сора, мелких камешков, обломанных веток. Суно едва успел наколдовать «маску», прикрывшую лицо, и мельком подумал, что плакал роскошный китонский наряд Эдмара, а тот, видимо, подумал о том же самом, потому что мигом перекинулся и взмыл в воздух демоном.

Внутри беснующегося вокруг экипажа пылевого столба мотался унесенный ветром воздушный шарик – продолговатый, белесый, с нарисованной ухмылкой и свисающей ниткой. Хонкус. Если поймать его за «нитку», можно потребовать, чтобы он от тебя отстал, и ему поневоле придется уступить, подчиняясь Условию. Впрочем, поймать его непросто, вдобавок для большинства людей хонкусы остаются невидимками. А эту тварь и ловить бесполезно: умертвия свободны от Условия, тяготеющего над живым пылевым народцем.

Брус шлагбаума вспыхнул холодным голубоватым пламенем и затрещал, словно полено в костре, постепенно чернея и истончаясь. Он был защищен чарами, но заклинание Эдмара оказалось сильнее. Вархут с тяжелым топотом ринулся вперед. Дорога здесь раньше была отменная, за ней следили, но за время запустения, после двух зим и весен, образовались колдобины, так что коляска вовсю подпрыгивала и дребезжала. Демоническое существо стелилось над ней поверху черной тенью с синими, зелеными и золотыми переливами, которые то вспыхивали, то гасли.

За грохотом, производимым несущимся к цели экипажем, не было слышно шороха мусорных вихрей. Боги милосердные, здесь собралось не меньше сотни мертвых хонкусов, и на помощь им спешили издали новые. Не обладай Орвехт способностью видеть волшебный народец, он мог бы решить, что это внезапно поднявшийся ветер гоняет пыль и сор. Хотя настоящим ветром здесь и не пахло: псы из всех четырех стай обходили Мезру стороной.

Коляску преследовало сонмище тускловато-белых воздушных шариков с намалеванными рожицами. Они окружали ее со всех сторон, но приблизиться не могли из-за примененных магом защитных чар. Этим Суно ограничился: их слишком много, и если переводить на них силу, ее может не хватить при встрече с кукловодом. Эдмар бездействовал из тех же соображений. Они уже отметили и обсудили: здешняя нежить, если не сразить ее наповал, перехватывает от поражающего заклятия некоторую порцию энергии.

Из-за пляшущей в воздухе пылевой завесы и роя хонкусов с нарисованными усмешками, слетевшихся сюда со всей Мезры, окрестностей Суно почти не видел, кроме темной пирамиды в конце дороги. Уже можно было различить тусклый блеск рун, отлитых из зачарованного низкопробного золота и намертво вбитых в камень облицовки.

Случалось ли что-нибудь подобное раньше, до Мезры? Скорее всего, да, но знают об этом только посвященные из посвященных.

Накопитель окружала крепостная стена с башенками и железными воротами, которые Эдмар вынес с помощью заклинания. Экипаж влетел во двор.

Хонкусы не отстали, вились вокруг, словно сбежавшиеся на представление зрители в одинаковых белых масках и плащах-невидимках.

Выскочив из коляски, Суно бросился к двери, возле которой уже стоял его спутник в человеческом облике. Чуть не наступил на мумию посреди вороха форменных тряпок, взгляд зацепился за покрытую бурым налетом офицерскую бляху. Летучая нежить сопровождала его шелестящим облаком.

Около Накопителя господствующий в Мезре запах падали резко усилился.

– Знал бы, что здесь будет такая вонь, захватил бы респираторы, – с отвращением бросил Эдмар, распахивая дверь.

Он тут же ее захлопнул перед носом у хонкусов, но несколько призрачных воздушных шариков успело залететь внутрь. Маги их уничтожили. Те, что остались во дворе, липли к окнам, вяло толкая друг друга, из-за этого казалось, что стекла покрыты беловатой наледью, на которой процарапано множество мертвых рожиц. Внутри и без того царил полумрак, а из-за них стало еще темнее.

Они находились в нижней опоясывающей галерее Накопителя: длинное помещение шириной с добрый зал, разделенное надвое вереницей подпирающих потолок колонн из разводчатого зеленовато-серого камня. Позолоченные капители были покрыты рельефными символами, которые сплетались в заклинания отъятия во имя общего блага и добровольного дарения ради усиления мощи и процветания получателя дара. В убранстве Накопителей не было ничего случайного. А что касается «добровольности»… Многократно повторяясь на каждой капители, скульптурные заклинания были выполнены таким образом, что эта вопиющая ложь раз за разом все больше уподоблялась правде, будто бы подбираясь к ней крохотными шажками, и в конце концов теряла всякое от нее отличие.

На миг Суно ощутил жгучий стыд перед иномирцем за это лицемерие, так же как раньше ему было неловко перед Са’арби Хидэ за то, что вытворяли с останками убитых китони солдаты Светлейшего войска.

Шорох за поворотом. Маги молча переглянулись.

Они были готовы к нападению, но такой толпы гнупи не ожидали. Карлики с незрячими студенистыми глазами и слипшейся щетиной, с потрескавшейся кожей в лиловатых пятнах, в вонючих отрепьях красных и зеленых одежек, любимых черноголовым народцем, набросились на них всем скопом. Суно успел отступить к стене, только это его и спасло. Эдмар сделал то же самое. Перекидываться не стал, внутри Накопителя затраты энергии на любое магическое действие в разы возрастают. То, что снаружи для тебя пустяк, в этой чудовищной пирамиде, снизу доверху испещренной коварными символами, главный из которых – руна Отъятия, требует героических усилий. Да, скорее всего, здесь и не перекинешься, разработчики наверняка предусмотрели меры против таких фокусов.

Не ограничиваясь боевыми заклинаниями, Суно пустил в ход зачарованный кинжал – одним махом отправляет нежить в Хиалу и при этом, в отличие от людей, силы не теряет. Его напарник выхватил из складок китонского наряда китонский же веер: одна из тех изысканных смертоносных игрушек, которые режут не хуже ножа, хотя Орвехт всегда полагал, что чем холодное оружие проще, тем оно надежней. На мерцающее стальное кружево веера были наведены схожие чары, и численность гнупи мало-помалу сокращалась.

Из сумрака в дальнем конце коридора им на помощь примчались два сойгруна, однако эти прыткие создания с ногами кузнечиков, обитатели лугов и полей, больше сеяли неразбериху, чем помогали малорослому черноголовому народцу одолеть двух магов. Неведомый кукловод не учел того, что в закрытом помещении сойгруну не развернуться: совершив здесь привычный прыжок, тот или налетит на колонну, или вмажется в стенку, или толкнет кого-нибудь из своих же союзников, а поскольку это были умертвия, не приходилось ждать, что они смогут скорректировать тактику с учетом окружающей обстановки. Их маленькие лица напоминали ссохшиеся одуванчики, на тонких, как плети, руках до сих пор болтались уцелевшие браслеты, до которых падки живые сойгруны.

– Вы не ранены? – спросил Суно, переводя дух, когда все закончилось. – Зинта дала бальзам, надо немедленно смазать.

Сам он получил несколько царапин. Выглядит пустячно, но когда он в первый раз выбирался с товарищами из Мезры, ранение такого рода стоило жизни Джефройму. У них тогда не было с собой нужного лекарства.

Роскошное одеяние Эдмара – смелое и элегантное сочетание черного, кремового и вишневого – превратилось в не менее роскошные лохмотья. Тратить силы на восстановление изодранной одежды древний маг не стал: кто знает, на что еще они понадобятся.

За небольшой дверцей открылся коридор, выводивший в главный зал Накопителя. Под высоким шатровым потолком клубился сумрак, на полу поблескивали, словно сквозь грязную воду, выложенные золотой плиткой руны Отъятия и Перенаправленности. Орвехту с Эдмаром приходилось смотреть под ноги, чтобы не наступать на них.

Круговые галереи в четыре яруса, ряды неброско выкрашенных дверей, на некоторых светились те же самые символы – это означало, что келья занята.

Орвехта накрыла мерзкая пронизывающая дрожь в мышцах, в сухожилиях, в костях, в рванувшейся, словно прочь из западни, душе, и в придачу подступила тошнота. Судя по тому, как обморочно осунулась худощавая треугольная физиономия древнего мага, тот испытывал похожие ощущения.

– Идемте, – поторопил Суно изменившимся голосом. – Держимся вместе, убиваем без проволочек. Чем быстрее закончим, тем скорее отсюда выйдем.

– Если сюрпризов не будет, – бледно, хотя и с оттенком куража, усмехнулся его спутник.

Хотелось спросить, на какие еще сюрпризы он рассчитывает, но на разговоры не было времени. Долго здесь находиться нельзя. Накопитель, оставшийся без контроля опытных магов-смотрителей, – это истинная морилка для любого, кто сюда заберется.

Было заселено четырнадцать ячеек. Внутри стояли одинаковые дощатые лежанки с тюфяками, снабженные боковыми загородками на петлях и крючках, чтобы искалеченный обитатель не скатился на пол. Четверо оказались мертвы, об остальных до сих пор кто-то заботился – вероятно, выполняющая команды кукловода нежить? Застоявшийся запах мочи и кала, слюнявые рты, затуманенные глаза. Или глаза, полные тяжкой ненависти. Убивал Эдмар, одного взмаха его веера было достаточно, чтобы отсечь человеку голову. Он сейчас был наемником, работающим за оговоренную плату, и действовал с хладнокровием и эффективностью дорогого наемника.

«Этот парень не простит того, что его тоже хотели обречь на такую участь», – мелькнула у Суно тревожная и немного виноватая мысль.

Не старая еще женщина с жидкой порослью свалявшихся желтовато-русых волос при их появлении засмеялась:

– Какой красавец пришел, а я тут без рук, без ног, посмотреть не на что… Зато у меня сынок есть, сынишечка, у него ноги получше, чем у вас, и рук сколько угодно! Родила я себе сыночка…

Короткий взблеск китонского боевого веера прервал ее излияния.

– Суно, моя длинная, как Млечный Путь, память, которую вернул мне Лилейный омут, свидетельствует о том, что я, скажем так, неоднозначная личность, – признался Эдмар, когда вышли из последней обитаемой кельи. Его щеки ввалились, под глазами проступили синяки, руки и шелковые лохмотья были забрызганы кровью. – На протяжении своих прошлых жизней я перепробовал все мыслимые и немыслимые пороки, в нынешней жизни я тоже не был пай-мальчиком. Увы, одно время я был энергетическим вампиром, ибо разучился пользоваться собственной силой. Я был убийцей, интриганом, насильником, обманщиком и много других интересных ролей перепробовал. Но таких вещей, какие творит ваша Светлейшая Ложа, я, право же, никогда не делал.

Орвехт не нашелся, что на это сказать. И лишь потом, когда дошли до лестницы, устало буркнул:

– Накопители держит не только Ложа.

– Да разве ж я это отрицаю? – расслабленно и покладисто усмехнулся древний маг.

«А еще ты был треплом, – мстительно дополнил про себя Суно. – И остался им по сию пору».

Они находились на верхней галерее. За перилами темноватым провалом зиял громадный центральный зал, в свете магических ламп сверкали на полу золотые руны. Запрокинув голову, можно было увидеть пирамидально сужающиеся своды, и в центре – золотую же пластину, даже в полумраке мучительно слепящую, так что возникало непреодолимое понуждение отвести взгляд. Что за символ на ней выгравирован, рассмотреть никак не удавалось, он как будто с некоторой периодичностью менял очертания, но чувствовалась исходящая от него мощь и угроза.

Орвехт со всей отчетливостью осознал, что они с напарником находятся в действующем Накопителе, в котором не осталось ни одного живого древнего мага. Кроме Эдмара-Тейзурга – его лицо приобрело цвет лежалого творога, подведенные глаза выделялись резко и театрально. Впрочем, Эдмаром Накопитель не ограничится. Сожрет обоих. Воздействовать на него Суно не мог: для этого нужны тайные заклинания, которым обучали только посвященных, он этими знаниями не владел. Надо поскорее уносить ноги.

– Сможете открыть Врата Хиалы?

– Здесь – нет. Эта ваша штуковина уже ко мне присосалась, как будто я бокал с коктейлем, гадость какая…

– Пошли к выходу.

Они напоминали двух пьяных, которые тащатся с пирушки, по мере сил поддерживая друг друга. На первой же лестнице едва не пересчитали ступеньки.

Суно тоже чувствовал себя омерзительно: Накопитель никаким магом не побрезгует, хотя известно, что подкормку для тех, кто находится снаружи, можно получить только с древних, остальные сгорят без отдачи.

Всего-то и нужно спуститься еще по двум лестницам и доплестись до двери, ведущей наружу. Выполнимая задача, несмотря на отвратное самочувствие. Накопитель не убивает. Здешние жертвы, как правило, умирают от старости, принеся немалую пользу, хорошо послужив Светлейшей Ложе. Тьфу, сами собой лезут в голову фразы, какими мудрые наставники ободряют новичков, потрясенных чудовищной правдой.

Скрип двери. Тихие шаги.

Увидев, что там, внизу, появилось, Суно ухватился за перила. Или он сходит с ума, или кто-то здесь сошел с ума еще до него…

Это был воистину лес рук. Или, скорее, существо напоминало куст: не меньше дюжины длинных конечностей, на загляденье мускулистых, раскинутых, словно могучие ветви.

– Демоны Хаоса… – потрясенно выдавил напарник, вцепившийся в перила рядом с Орвехтом. – Это ее сынок! Порождение той волшебницы. Готов поспорить, он-то и есть кукловод.

«Сынок» уже поднимался по лестнице. Ноги у него были крепкие, скульптурно стройные, с рельефными мышцами и большими грязными ступнями. Приплюснутая голова бугром выступала над плечами, а торса не разглядеть из-за обилия растущих отовсюду рук. Из одежды на нем были только рваные штаны, найденные, вероятно, возле какой-нибудь мумии.

– Она в избытке наделила его тем, чего сама была лишена, – печально заметил Эдмар. – Бежим! Пока он нас не уделал…

Бежим – это громко сказано. Они торопливо заковыляли по галерее, словно выпивохи, спасающиеся от полицейского патруля. Добраться до противоположной лестницы… Не получится. Обладатель дюжины рук передвигался куда проворней, и не осталось им ничего другого, кроме как ввалиться в первую попавшуюся келью – пустую, без трупа – и припереть дверь скрипучей деревянной лежанкой, которая, конечно же, его не удержит.

– Оставьте кровать! – бросил сквозь зубы древний маг. – У меня лучше есть…

Неужели он думает, что сможет здесь запечатать дверь заклинанием? Но нет, он вытащил из своих шикарных шелковых лохмотьев продолговатый сине-желтый цилиндр, изрисованный неведомыми значками. Из металлической штуковины на конце сего загадочного предмета полезло прозрачное желе, которое, накрывая дверную щель, мгновенно застывало, отливая льдистым блеском. Орвехт никогда не видел ничего подобного.

– Амулет из другого мира? – осведомился он, когда напарник закончил работу.

– Не амулет, – обессилевший Эдмар уселся на голую, без тюфяка, лежанку с опущенной боковой загородкой. – Это вакуумный клей. Склеивает что угодно с чем угодно, сразу схватывает намертво, даже в полном вакууме. Как чувствовал, что он пригодится.

– Вы думаете, клей выдержит…

Дверь содрогнулась от мощного рывка. Чудо-клей выдержал.

– Мы теперь замурованы, – пояснил иномирец.

– Радует, – иронически хмыкнул Суно. – Особенно с учетом того, что мы в Накопителе.

– До тех пор, пока он не разнесет преграду в щепки. Так что навсегда мы тут не останемся и от проблемы не избавимся. Всего лишь отсрочка.

Осмыслив услышанное, Орвехт присел рядом с ним на лежанку.

– У вас есть предположения, что это за тварь?

– Порождение несчастной волшебницы, которую скормили Накопителю.

Келью тускло освещала из ниши магическая лампа в виде шарика на подставке, напоминающей подсвечник. В углу притулилась широкая фарфоровая посудина с крышкой и двумя ручками по бокам, замызганная, с надбитым краем. В такие сосуды справляют нужду лежачие больные или пленники Накопителей. Дверь содрогалась от мерных ударов.

Среди магов попадаются Созидающие, Разрушители и Порождающие. Нечасто, но попадаются. Каждый из них взаимодействует с реальностью по-своему, каким образом – явствует из наименования. Все это Суно припомнил сам, не удручая собеседника своим невежеством.

– И как же у нее это получилось? – невольно пробормотал он вслух.

– Скорее всего, бессознательно: ей этого страстно хотелось, и когда сложилась благоприятная ситуация – раздрай, который здесь начался из-за бунта неупокоенных китони, – ее мечта претворилась в жизнь. Процесс порождения всегда окутан тайной, и со стороны кажется, что нечто появилось из ничего, хотя без желания и волевого импульса Порождающего ничего бы не произошло.

Эдмар говорил прерывисто, в паузах между ударами. Дверь уже начала опасно трещать.

– В отличие от нас, он здесь прекрасно себя чувствует, – с досадой отметил Орвехт.

– Волшебница постаралась наделить его устойчивостью к тем факторам агрессивной местной среды, которым сама сопротивляться не могла. Достойных ей посмертных путей… Она породила настоящего монстра, волшебное существо, способное контролировать нежить Мезры, словно фигурки на шахматной доске.

– На какой доске? – машинально спросил маг, оценивающе глядя на дверь.

– Шахматы – распространенная в нашем мире игра, в следующий раз непременно захвачу с собой и научу вас играть. Вы обещаете оказаться интересным противником. Увы, при условии, что он будет, этот недостижимый следующий раз…

Должен быть. Орвехта ждет Зинта, он ведь сказал ей, что вернется.

– Что вы собираетесь делать?

– Продать свою жизнь подороже, как говорят в мелодрамах, – печально улыбнулся древний маг, ласково и рассеянно поглаживая пальцем изысканное кружево веера с лезвиями.

– Тогда встаньте с кровати и дайте сюда клей, – он понизил голос до шепота. – Там что-нибудь еще осталось? Надеюсь, на замедляющие чары наших с вами сил худо-бедно хватит…

– Суно, вы прелесть! – шепнул в ответ Эдмар, его глаза вспыхнули.

«Польщен. Только лучше пусть для тебя «прелестью» будет кто-нибудь другой, у меня моя Зинта есть».

Дощатую лежанку поставили стоймя на одну из спинок, развернув смазанной поверхностью к двери, в которой уже появился первый пролом. Простенькие ученические чары замедления – чтобы молоко не скисало, чтобы шоколад в чашке оставался теплым, чтобы клей раньше времени не засох. И как же трудно сейчас удерживать эти чары… Хорошо, что они пришли сюда вдвоем и могли чередоваться – ни тот ни другой не управился бы в одиночку. Подбадривая себя, Суно мысленно изругал все Накопители, вместе взятые, и этот в особенности, и тех, кто когда-то додумался до самой идеи Накопителя… И еще тех, кто вряд ли захочет что-то менять, даже ознакомившись с его будущим отчетом о том, что явилось главной причиной мезрийского бедствия.

На пол летели щепки и занозистые обломки, некоторые из них прилипали к доскам лежанки – это свидетельствовало о том, что чары замедления работают. Главное, чтобы силы не истощились раньше, чем преследователь расправится с дверью. Порой Суно ловил себя на желании помочь ему.

Наконец порождение изможденной желтоволосой магички сочло, что дыра достаточно велика, и начало протискиваться в келью.

Орвехт и Эдмар стояли по обе стороны от лоснящейся свежим клеем лежанки, превращенной в ловушку. Руки они обмотали лоскутьями, оторванными от китонского наряда Эдмара – для страховки, чтобы самим ненароком не прилипнуть.

Темновато, и изучать противника некогда, но Суно успел увидеть глубоко посаженные глаза, не похожие на человеческие – словно два бездонных темных оконца, обрамленных какой-то мохнатой порослью, – приплюснутый нос и растянутый зубастый рот.

Вздыбленную кровать они подтащили почти вплотную к двери, и когда рассвирепевший «сынок» искалеченной волшебницы попытался отшвырнуть преграду, просто перестали поддерживать замедляющие чары.

Лежанка вместе с прилипшей жертвой с грохотом обрушилась на пол, в исходное положение.

С угрожающим шелковистым шелестом развернулся веер Эдмара.

Тот выглядел так, словно приготовился упасть в обморок, однако это не помешало ему отсечь кукловоду Мезры точно выверенными взмахами сначала одну, потом другую ступню: как бы все ни повернулось дальше, гоняться за посетителями эта тварь больше не сможет. Двумя фонтанами ударила темная, будто смешанная с дегтем кровь.

«Похоже, Лилейный омут вернул тебе не только память и силу, но и прежние боевые навыки. Стоит иметь в виду».

Существо хрипело и утробно ревело, половина его рук приклеилась, другая половина дергалась и наугад тянулась схватить врагов – он их не видел, его лоб тоже влип в доски.

– Поверь, я не хочу тебя убивать! – выкрикивал, словно в истерике, Эдмар, орудуя окровавленным веером. – И твою достойную матушку я тоже убивать не хотел! С несравненно большим удовольствием я бы убил не вас, а кого-нибудь другого!

Орвехт понимал, что это своего рода заклятие, чтобы убитый не держал зла на победителя, но подумалось: «кого-нибудь другого» – это, не иначе, тех, кто не хочет отказываться от Накопителей, ибо считает такие способы перераспределения силы само собой разумеющимися?

Эдмару-Тейзургу проще, он сам по себе. Но что же со всем этим делать ему – лояльному магу Светлейшей Ложи?

На лежанке громоздилась груда изрубленной окровавленной плоти. Эдмар плавным движением стряхнул брызги со своего оружия и пошатнулся, чуть не рухнув на останки противника.

– Идемте, – окликнул его Орвехт, которому так и не пришлось пустить в ход кинжал, ибо он просто не рискнул лезть напарнику под руку. – Обопритесь на мое плечо, только сначала сложите веер.

Всю дорогу до выхода его не оставляло опасение, что так просто им отсюда не уйти, вот сейчас появится кто-нибудь еще, а они оба совершенно измотаны… И лишь когда вышли наружу, зажмурившись от непривычно яркого света – коричневая хмарь почти истаяла, сквозь нее просвечивало золотисто-голубое небо, на западе щедро сияло вечернее солнце, – он понял, что их миссия выполнена.

8. Лекарство для Мар

За эту восьмицу Зинта извелась сильнее, чем за весь тот месяц, что Орвехт и Эдмар провели в Мезре. Чего добиваются от Суно доглядчики Светлейшей Инквизиции, почему даже повидаться с ним не разрешают? Матушка Сименда, его домоправительница, ходила туда, подговоренная Зинтой, но вернулась ни с чем.

– Разве ты не можешь обернуться демоном и вытащить его из Дома Инквизиции? – упрекнула лекарка Эдмара, чувствуя себя так, что впору или разреветься, или кинуться в драку.

– Подозреваю, что там приняты меры против вторжения демонов, и действовать там будет не проще, чем в Накопителе. Есть кое-кто, за кем я полез бы даже туда, но Суно Орвехт, при всем моем расположении к нему, ты уж прости, не из их числа. У него была возможность этого избежать. Я предвидел такую развязку и, если помнишь, предлагал перебросить вас обоих в тот мир, из которого я пришел. Ты еще не забыла, что он на это сказал?

Зинта кивнула, изо всех сил сдерживая слезы. Суно тогда ответил, что это его родной мир, и его Ларвеза, и его Ложа, будь она неладна, и если здесь что-то не в порядке – надо наводить порядок, а не бежать в чужие миры.

– Он ведет с магами-доглядчиками свою игру, головоломную и рискованную. Вряд ли он пошел бы на это, не будь у него шансов обыграть их. И если кто-нибудь сейчас вломится в Дом Инквизиции, дабы его спасти, он такому доброхоту скажет много чего прочувствованного, но отнюдь не спасибо.

– Думаешь, он с этими доглядчиками справится?

– Вот этого заранее не знаю. Надо ждать.

– И сколько еще ждать придется?

– Тоже не знаю.

Эдмару хорошо рассуждать, он выдвинул условие, чтобы в отплату за Мезру его оставили в покое, и Ложа его не трогает, не смея нарушить подкрепленную магическими клятвами договоренность. Если б Суно догадался сделать то же самое… Но он маг Ложи, не ему с ней торговаться. Порой Зинту охватывала злость: что ж эти светлейшие коллеги гнобят людей в благодарность за верную службу? Впрочем, с чего это происходит, она понимала и без объяснений Эдмара: с того, что держатся за свою корысть, как за самое святое и самое милое на этом свете.

– По-твоему, ты насовсем избежал угрозы Накопителя? – спросила она однажды у древнего мага, осуществляя свой давно продуманный замысел. – Ложу ты связал клятвой, это хорошо, но ведь есть и другие государства, Молона хотя бы, которая всяко имеет на тебя претензии. Или вдруг, да помилуют нас боги, какой-нибудь несчастный случай – и потом ты вновь родишься в Сонхи, со всеми вытекающими последствиями, а с Лилейным омутом тебе в следующий раз не повезет? Этих Накопителей повсюду полно… Ты уж старайся беречься, чтобы ничего такого не вышло.

Он невозмутимо ответил, что постарается, не стоит ей беспокоиться, но, заметив мелькнувшие в его глазах недобрые искры, Зинта поняла, что стрела попала в цель. Конечно же, он постарается себя обезопасить – или она плохо его знает.

Закончив собирать ингредиенты, Эдмар приступил к изготовлению противоядия, позволив лекарке наблюдать за процессом.

Его планы не изменились: он собирался вручить зелье и молча уйти, хлопнув дверью или не хлопнув – по обстоятельствам, насчет нюансов можно будет определиться на месте, но этот визит должен оставить у его давнего друга-недруга горький осадок и ощущение неправоты, смешанное с раскаянием.

– Дело в том, что для него эти вещи имеют непомерное значение, – растолковал Эдмар Зинте. – Такая уж занятная натура… Для таких, как он, работает жуткое правило: имей совесть, иначе она поимеет тебя. Со мной он вел себя невообразимо бессовестно, вот пусть теперь и расплатится сполна. Моя месть будет доброй, но доброта тоже может быть ядовитой.

– Дурно это, – попыталась она его урезонить. – И не надо больше ничего ядовитого, один раз уже доигрались, помоги тебе Тавше все исправить. Дались тебе эти старые обиды.

– Ты не знаешь, что это были за обиды! Он не единожды оскорблял меня словами, за которые кого-нибудь другого я бы без снисхождения убил. Он пытался настраивать против меня свою сестру, прелестную женщину, с которой меня связывала нежная интимная дружба. Он издевался над моими лучшими чувствами и ответил вероломством на мое доверие. Незадолго до моей прошлой смерти он без устали попрекал меня сущим пустяком – увы, я не слишком удачно пошутил, а он из этого раздул невесть что, до сих пор вспоминать больно. Не далее как минувшей весной его собака меня облаяла и вываляла в сугробе.

– Какая еще соба… – Зинта осеклась на полуслове и прошипела: – Ох, ты хоть думай, что болтаешь!

Боги миловали: ветер, шевеливший штору на окне, дул с юго-запада, но, не ровен час, кто-нибудь из стаи Дохрау услышит такие речи.

Эдмар стоял на своем, не переубедишь, а ей очень не нравилось, что он собирается, сделав благое дело, заодно с тем унизить хорошего человека, тем более бывшего Стража Сонхийского.

В один прекрасный день из Дома Инквизиции вернулся Орвехт. Осунулся, щеки ввалились, глаза усталые, но вид такой, словно все у него в порядке. Ничего не скажешь, хороши были бы они с Эдмаром, если б затеяли его спасать… Не выдержав, Зинта разрыдалась у него на груди.

При выезде из Хаврая на задания Дирвена сопровождали трое студентов предпоследнего курса Магической Академии – для них это была полевая практика. Нарочно подобрали трех самых отъявленных зануд, педантов и трезвенников, чтоб ему жизнь шоколадом не казалась.

Дирвена Корица охарактеризовали этим дисциплинированным юношам как отъявленного бедокура и дебошира, и они вовсю выслуживались, рьяно оберегая от него окружающих. Ну, и еще со всей серьезностью делали вид друг перед другом, будто его самого от каких-то напастей охраняют. Понаблюдаешь за ними – сперва живот надорвешь, а потом скукота заест.

Поначалу он рассчитывал, что кто-нибудь из них рано или поздно либо кружечку пива захочет пропустить, либо к девчонкам утянется, а куда один, туда и второй, и уж от оставшегося Дирвен удерет, чтобы хоть чуток погулять не на поводке. Это ведь не такие маги, как учитель Орвехт, – они сила, когда они вместе, а поодиночке из них ерундовые противники. Но скоро он понял, что надеяться не на что: его сторожа прилежно следовали полученным инструкциям и не разбредались. Они однозначно хотели получить отличные оценки за практику.

На четвертом выезде, когда пришлось обезвреживать «кусачую капусту», подброшенную злоумышленниками на керамическую фабрику, принадлежавшую одному из архимагов Ложи, Дирвена долбануло осколком кирпича в голову. Едва не в висок.

Угрожающе шуршащую красно-фиолетовую «капусту», оплетенную толстыми синеватыми прожилками, похожими на вены, которую он, перед тем как свалиться, успел таки пришпилить к месту с помощью амулета, практиканты соединенными усилиями добили, а его, согласно все тем же инструкциям, немедля повезли к лекарю под дланью Тавше. По дороге Дирвен мстительно думал о том, что неплохо бы им назло умереть: как же тогда влетит этим докучливым недоумкам, что не уберегли лучшего амулетчика Светлейшей Ложи! Ерунда, конечно, по правде-то он не хотел и не собирался умирать, но помечтать было приятно. Он же знал, что его вылечат.

Старенький лекарь призвал силу Милосердной, и боль исчезла, тошнота отпустила. Дирвен задремал на койке, под надзором трех своих конвоиров, превратившихся в сиделок, а проснулся оттого, что невтерпеж чесалась голова. То место, куда кирпич прилетел. Он машинально поскреб, и пальцы наткнулись на что-то твердое, явно лишнее. Юные маги смотрели на него озадаченно, с профессиональной настороженностью.

– У тебя рог растет, – прокашлявшись, сообщил тот, которого звали Бельдо.

– Зачем? – хрипло спросил Дирвен, не до конца осознав, что ему сказали.

– Какое-то колдовство… Не беспокойся, старшие коллеги разберутся.

Увы, это оказалось не то колдовство, с которым могли бы разобраться маги Ложи. Вернувшийся с обхода лекарь, увидев торчащий возле правого виска Дирвена рог длиной с палец, вновь призвал силу Тавше, а потом, посуровев лицом, велел сторожам выйти за дверь и обратился к пациенту:

– Что ты натворил? Чем прогневал Милосердную?

– Я?.. Ничем…

– Твой рог – проклятие Тавше, он пошел в рост, когда тебя коснулась ее сила. Быть может, ты бесчинствовал в ее храме или взял без спросу то, что принадлежит богине?

– Нет, – по-детски испуганно возразил Дирвен.

– Ты не оскорблял ее жрецов или лекарей под ее дланью?

– Нет…

Зинте он не грубил, а с другими служителями Милосердной ему до сего момента не доводилось общаться.

– Я только… Мы с одним человеком, который меня обманул… В общем, один раз мы связали одну лекарку под дланью Тавше, но мы же не причинили ей никакого бесчестья, и я думал, это нужно, чтобы помешать негодяям, а перед ней я потом извинился…

Да, он тогда невнятно пробормотал извинения, а Зинта даже не глянула на него, словно не услышала. Неужели Тавше за это его так жестоко наказывает?

– Говоришь, ты знаком с ее служительницей? А не случалось ли тебе поднять руку на страждущего, которого Милосердная в лице этой женщины взяла под свое покровительство?

Боги великие, неужели ему за Махур-нубу так досталось?.. Но разве оно справедливо?!

– Суриец один… Я думал, он негодяй… Да он и был негодяем, хотя оказалось, что в тот раз он был не виноват. Я его ранил, и тут госпожа Зинта прибежала на «зов боли», она меня оттолкнула и стала призывать силу богини, а я в это время его добил. Не за это же…

– За это, не сомневайся, – сухонький лекарь смотрел на него строго и огорченно, как на провинившегося внука. – Эх, парень, парень, разве можно вытворять такие вещи? Будешь ходить с рогом, пока вину свою не искупишь. На твое счастье, это сделать недолго, неспроста нашу госпожу называют Милосердной. Другое дело, если бы ты навлек на себя гнев Акетиса или Зерл… Я думаю, и восьмицы не пройдет, как ты совершишь искупление, но запомни этот урок на будущее.

– Как я могу это искупить?

– Будет лучше, если я тебе не скажу. Когда оно произойдет, сам поймешь.

На уговоры старый лекарь не поддался.

Всю дорогу до Хаврая Дирвен с неприязнью вспоминал мерзавца Махура, из-за которого так чудовищно влип, и подозревал своих провожатых в том, что они усмехаются у него за спиной. Вернувшись в городок, заказал себе шляпу, а когда по истечении восьмицы рог так и не исчез, пошел к хаврайскому магу Хебмонгу, которого назначили его здешним куратором.

Учитель Хебмонг, невысокий толстяк с пышной седоватой шевелюрой, напоминавшей одуванчик, и брюзгливым выражением лица «ну что за чушь вы опять мелете?», делать тайны из способа искупления не стал.

– Ничего из ряда вон выходящего, ты должен совершить добрый поступок из добрых побуждений, и тогда рог сам собой отвалится.

– Всего-то? – с облегчением улыбнулся Дирвен. – Спасибо, учитель. Здесь нет нищих, а можно я завтра в Улабон съезжу? Там их полно, кину кому-нибудь серебряный четвертак или быстренько переведу слепца через площадь…

– Ты так и не научился внимательно слушать то, что тебе говорят. Сей поступок должен быть совершен из добрых побуждений. Если тобой руководит желание поскорее избавиться от проклятия, насланного богиней, – это уже не проявление сердечной доброты, которую Тавше Милосердная ценит превыше всего, а элементарный расчет. Не поможет.

Он понял, что условие ему поставлено не столь простое, как показалось на первый взгляд.

– Что же мне тогда делать?

Маг раздражительно вздохнул: торчит у амулетчика на лбу рог или нет – это его не интересовало, ибо на работоспособность ценного исполнителя никак не влияло, а разговор уже начал ему надоедать.

– Можешь кого-нибудь пожалеть от чистого сердца, хоть собаку бродячую или кошку накорми колбасой. Или защити девушку от нахала, но без всякой мысли о награде, по благородному душевному велению.

Ага, хорошо ему говорить… А Дирвен теперь каждый раз, когда что-нибудь такое подвернется, будет думать о роге.

– А с вами это когда-нибудь было? – поинтересовался он с непозволительной дерзостью.

– Со мной не было. Я, видишь ли, привык сначала головой думать, потом действовать. Тебе то же самое рекомендую. Ступай.

– Я кого-нибудь прибью… – пробормотал себе под нос Дирвен, взявшись за ручку двери. Его душила безнадежность, смешанная со злостью.

– Это тебе вряд ли зачтется как добрый поступок, – заметил вслед ему учитель Хебмонг, обладавший отменным слухом.

Орвехту удалось утаить свое истинное мнение о Накопителях, убедив доглядчиков в том, что его попросту мучают опасения, не повторится ли где-нибудь еще такая же беда, как в Мезре, – всего-навсего, почтенные коллеги, без каких-либо крамольных мыслишек, без непохвальных сомнений в том, что таковая практика является просвещенной и правильной.

Выйдя спустя восьмицу из Дома Инквизиции, он чувствовал себя ничуть не лучше, чем когда они с Эдмаром кое-как выползли из мезрийской пирамиды. Зато дома ему на шею бросилась Зинта. А потом старый друг Шеро, в виде особой поблажки, разрешил ему повидаться с Хеледикой – всего один раз и ненадолго.

Вместе с песчаной ведьмой на свидание пришла Нинодия Булонг – грузноватая дама с легкой порхающей походкой, с пышной копной завитых локонов шоколадного цвета, все еще миловидным, несмотря на второй подбородок, лицом и лукавым шаловливым взглядом густо подведенных глаз. Бывшая танцовщица, бывшая воровка. Втируша и махинаторша, каких поискать. Около десяти лет назад она попалась на горячем, и вместо тюрьмы ее завербовали работать на Ложу. Ну, а Суно еще раньше свел с ней знакомство, когда она была не последней ресторанной плясуньей в Аленде. Одна из его мимолетных пассий, стянувшая у него кошелек. При следующей встрече он сказал: «Можешь оставить деньги себе, но продолжать в том же духе не рекомендую». Нинодия приняла это к сведению и больше у него не воровала.

Одно время она была любовницей влиятельного овдейского магната из тех, что всячески поощряют и финансово поддерживают Ктарму. От их связи родилась дочь, которую Нинодия Булонг оставила у каких-то дальних бедных родственников в провинциальной дыре, и в двухгодичном возрасте девочка умерла. Сейчас ей исполнилось бы четырнадцать.

Тоненькая шестнадцатилетняя Хеледика вполне могла сойти за более юную отроковицу, а один из амулетов, подаренных ей Тейзургом, позволял слегка изменить внешность, не вызывая подозрений. Волосы песчаной ведьмы приобрели заурядный русый цвет, глаза стали просто серыми, без мерцающей лунной желтизны, черты лица как будто немного огрубели – это не лишало ее привлекательности, но делало обыкновенной, как великое множество других девушек. Морок, но чрезвычайно мощный морок, причем недоступный для выявления. Его поддерживал амулет в виде короткой булавки, вонзенный в плоть Хеледики над ключицей. Как она заверила, нисколько не больно. Головка волшебной булавки выглядела, словно бархатистая темно-коричневая родинка, слегка выступающая над кожей, точь-в-точь такая была на этом месте у родной дочери Нинодии Булонг.

Отставная танцовщица собиралась вместе с девочкой посетить Овдабу ради полезных для здоровья горячих источников, которыми славится Овдейский полуостров. Там ей предстояло случайно встретиться со своим бывшим кавалером, представить ему подросшую Талинсу – их дитя, напроситься в гости… Ну, и так далее.

Орвехт, Нинодия и преобразившаяся в Талинсу Булонг Хеледика по-домашнему угощались горячим шоколадом и кондитерской выпечкой. Песчаная ведьмочка так и не отучилась от своей детской привычки сосредоточенно разламывать кексы с сахаристыми лиловыми ягодами лимчи внутри, а бывшая воровка, вжившись в роль матери, одергивала ее наставительным тоном: негоже воспитанной девице так себя вести за столом.

Сердце у Суно екнуло и пропустило удар. Опасность. Для Хеледики. Из-за ягод лимчи. Что там конкретно, определению не поддавалось, но ей надо поберечься. Да, она ведь рассказывала, что ее вещая бабка в мадрийской деревне предрекала ей то же самое.

К его предостережению и Нинодия, и Хеледика отнеслись с должной серьезностью.

– Я не стану есть их в Овдабе, не беспокойтесь, не стану, – заверила песчаная ведьма. – И настойку из них пить не стану, и конфеты с ними в рот не возьму. Все будет хорошо!

Орвехт никак не мог уловить, в чем заключается опасность. Что-то расплывчатое, но грозное… То, чего никто не сможет предусмотреть? Пожалуй. Потом это пророческое ощущение отступило.

– Береги, Нинодия, мою девочку, – попросил он на прощание. – И себя тоже береги.

– Не боись, где наша не пропадала, – залихватски подмигнула стареющая авантюристка.

А новоиспеченная шпионка Ложи улыбнулась, чуть сощурив сияющие глаза с приподнятыми к вискам уголками. Она была и здесь, и не здесь, ее уже пьянил ветер приключений.

Покидая загородное поместье Шеро, где они проходили подготовку, Суно почувствовал, что на сердце у него стало одним камнем больше.

– Не поступай, как зложитель, который делает добро только затем, чтобы пристыдить людей своим благодеянием, – боги свидетели, Зинта уже осипла, увещевая Эдмара. – Тебе ж сколько лет, если считать со времен Марнейи? Тебе давно пора стать просветленным и всем подавать хороший пример! А ты за старые обиды собрался считаться, не лучше Дирвена, который даже Милосердную вконец допек. Не отягощай достойное дело местью, не швыряй ему это лекарство, как подачку оборванцу. Лучше отдай по-доброжительски, с приветливым лицом, и учтиво выслушай слова благодарности, какие он захочет тебе сказать.

– Нет уж, не стану я слушать его «спасибо». Швырять ему лекарство не буду, это и вправду мальчишество, просто положу перед ним и немедля уйду, храня ледяное молчание. Я его лишним взглядом не удостою, не дождется.

– Нехорошо это будет! Совесть свою послушай, что она тебе говорит?

– Молчит, зараза, – ухмыльнулся Эдмар. – Я пошел.

Суно обмолвился, что любопытно было бы посмотреть, как древний маг будет открывать Врата Перехода, и Зинта упросила последнего сделать это в его присутствии. Есть постоянные Врата, их стерегут, чтобы незаконники туда и обратно не шныряли, с контрабандой или забавы ради, и чтобы нечисть из чужих миров в Сонхи не лезла. Бывают спонтанно возникающие Врата, которые то появляются, то исчезают в пределах некой территории – истинная головная боль для местных властей, потому что, когда они в очередной раз откроются и что оттуда вывалится, даже боги вряд ли ведают. Кроме того, Врата Перехода могут открывать маги, если соберутся числом не менее сотни – либо же в одиночку, если это кто-то вроде Эдмара.

Посреди крохотного внутреннего дворика с запущенным цветником прорисовалось в воздухе зыбкое подобие арки, затянутое пеленой в перламутровых переливах, маг шагнул туда – и все растаяло.

– Впечатляет… – пробормотал Суно, который явно сумел увидеть больше, чем Зинта, и после паузы добавил: – Ты бы еще попробовала усовестить мою кошку, когда она стащит котлету со сковороды у матушки Сименды.

Они наблюдали за уходом Эдмара с крытой галереи и, досмотрев до конца, отправились в гостиную.

Домик на тихой улочке неподалеку от сурийских кварталов Зинта сняла всего два дня назад и не успела еще ни прополоть сорняки, ни прибраться в комнатах, ни обзавестись новой мебелью. Суно звал жить у него, но она решила обосноваться поближе к общине беженцев из Суринани, где было много ее прежних пациентов. Населения там убавилось, из зачинщиков и участников весенних беспорядков кого отправили на каторгу, кого выдворили из Ларвезы, но разгонять всех остальных, хвала богам, не стали, и те, кого Зинта лечила, – главным образом женщины с детьми и пожилые – никуда не делись. Теперь она сможет принимать больных у себя дома, как практикуют многие ларвезийские лекари, и в свободное время продолжит учиться танцам у Джеманхи, а у Суно будет гостить каждую восьмицу. За время олосохарской экспедиции Зинта научилась более-менее объясняться и по-ларвезийски, и по-сурийски, так что языковой барьер ей больше не мешал.

В залитой солнцем комнате без занавесок, с рассохшимися оконными рамами, пыльными плинтусами и паутиной по углам они вскипятили чайник на магической жаровне и заварили зеленый сиянский чай. Устроились на полу: нарядный ковер с подушками для сидения – подарок сурийских старейшин на новоселье. В гостиной, в придачу к ветхому обеденному столу, было полдюжины стульев, но они, едва тронешь, скрипели, словно прощаясь с жизнью, а потом и впрямь разваливались. Два стула уже лежали в углу кучкой деревяшек.

На середине чаепития их отвлекли: соседка позвала Зинту к деду, страдающему прострелом. Люди знали, что рядом с ними поселилась лекарка под дланью Тавше, хотя приколотить вывеску над дверью она тоже пока не успела.

– Скоро от пациентов отбоя не будет, – заметил Орвехт, когда она вернулась.

– На то я и служительница Милосердной.

Она схватила свою чашку и с жадностью допила остывший чай.

– Ночевать поедем ко мне, у тебя здесь и кровати-то нет.

– Я могу и на полу. Пока путешествовали, и не к такому привыкла, – она улыбнулась. – Тут хоть ночью не холодно, не пустыня. Но поехать к тебе ночевать я совсем не против.

Подумалось: к лучшему вышло, что с Суно у них все сложилось не по велению Госпожи Развилок, а само собой, потому что они оказались нужны друг другу. Правильный она тогда сделала выбор.

– Тогда поехали, вечереет уже.

– Сперва чашки сполосну. Это быстро, здесь водопровод есть, мне же без воды не обойтись… Ты что?

Орвехт замер, словно прислушиваясь к чему-то особенному, и в ответ пояснил:

– Врата открылись, на том же месте. Эдмар вернулся.

– Вот замечательно, сейчас он все расскажет! Давай тогда еще чайник вскипятим. – Окна гостиной выходили на улицу, но половицы внутренней галереи уже скрипели, предупреждая о том, что гость вот-вот появится. – Хорошо, что дождались его, сразу узнаем, отдал он противоядие или нет. И еще я хотела спросить… – Зинта осеклась, глядя на остановившегося в дверях Эдмара как на привидение.

Тот стоял, держась за косяк. Вокруг левого глаза набух лиловый фингал, нижняя губа рассечена, подбородок испачкан кровью. Отороченная изысканными кружевами рубашка из серебристо-белого китонского шелка тоже в крови и вдобавок порвана. Кто может так отделать могущественного древнего мага? Разве что другой маг, равный ему по силе… Или Эдмар при переходе из мира в мир с демонами подрался?

После первого шока от его вида Зинта обратила внимание на то, что, несмотря на следы побоев, выглядит он скорее довольным, чем удрученным, и в глазах пляшут насмешливые искорки.

– Ты хотя бы отдал зелье?

– Разве по мне не видно?

– Вот, теперь-то понял, что я тебе дело говорила?! Надо было по-доброжительски… А если ты бросил ему это лекарство, как важный господин кидает в грязь монету для нищего, и потом вышел с надменной миной, нечего удивляться, что он следом за тобой выскочил, догнал и отволтузил. Хотя, конечно, боги свидетели, он тоже поступил нехорошо.

– Да что ты, Зинта, все было вовсе не так, – Эдмар запустил пальцы в свои спутавшиеся длинные волосы, и на пол посыпались мелкие стеклышки, похожие на зерна. – Извольте, небьющееся квазистекло! Одно название, что небьющееся. Еще и за шиворот попало… Это когда мы в стенку с мониторами вписались. Мониторы казенные, ему за них теперь отчитываться, просто прелесть, вот пусть и отчитывается, зложитель несчастный.

– Что у вас было-то? За что он тебя?

– Ни за что. Как всегда. Я пришел к нему в офис, он сидел над отчетом у себя в кабинете. Не было никаких сил ждать, когда у него рабочий день закончится. У них там всяческие сторожевые системы, но для меня это оказалась сущая ерунда. Надеюсь, они примут к сведению, что точно так же в святая святых Космопола могут пробраться диверсанты, и усовершенствуют охрану. Увидев меня, он не слишком удивился и сразу понял, что я принес. Так обрадовался, что я растаял, и все мои планы уйти молча, оскорбив его своей холодностью, пошли насмарку. Зинта, предваряю твой вопрос: противоядие сработает, об этом свидетельствует его реакция – он ведь не только маг, но еще и видящий. Я приготовил именно то, что нужно, чтобы Марсия раз и навсегда поправилась.

– Почему же ты тогда битый вернулся? – в недоумении поинтересовалась лекарка.

– Слово за слово, потерял осторожность… – Эдмар отбросил волосы назад, и на пыльные половицы упало еще несколько стекляшек. – Сначала мы просто разговаривали, я рассказывал ему о Сонхи. Марнейю он немного помнит, а все остальное – нет, и каким образом попал отсюда туда, понятия не имеет. Систему видеонаблюдения у себя в кабинете он перекрыл с помощью магии, но мог бы не стараться, потому что я сделал то же самое. Он терпеть не может возиться с отчетами, однако положение обязывает, а мой визит позволил ему отвлечься от этой тягомотины. Сколько помню, впервые он держался со мной так тепло и дружелюбно. Мы выпили по чашечке кофе с коньяком, атмосфера была невообразимо восхитительная… И я забыл о том, что к этому человеку нельзя подходить на расстояние удара. Я к нему совсем близко подошел и ни с того ни с сего получил в глаз – видите?

– Да… – сочувственно кивнула Зинта.

Эдмар умел быстро залечивать ранения и ушибы магическим способом, и было яснее ясного, что фингал он оставил нарочно, в качестве иллюстрации.

– По ходу дела мы врезались в мониторы. У него там вся стенка в мониторах, безумно дорогая модель, и все – вдребезги! Пусть теперь объяснительную начальству пишет, раз так невоспитанно со мной обошелся. Просто так они бы не разбились, но мы ведь еще и магию использовали… Когда этот мерзавец понял, что проигрывает, он прибегнул к подлому приему, то есть ментально снял блокировку с сигнализации, и мне пришлось убираться, пока не набежала охрана. Тот мир устроен немного не так, как Сонхи: точного аналога Хиалы там нет, зато для магов возможна так называемая телепортация – мгновенное перемещение из одного места в другое, чем я и не замедлил воспользоваться. Отнес, называется, жизненно важное лекарство для больной девочки – спасибо, что руки-ноги в награду не переломали!

– Лекарство-то хоть не растоптали, пока дрались? – нахмурившись, справилась Зинта о самом важном.

– Нет, он его сразу убрал во внутренний карман. Не сегодня завтра Мар выздоровеет. А я, как всегда, остался пострадавшей стороной… Посему прощаюсь с вами, мне нужно принять ванну и залечить душевные раны.

Он обозначил галантный полупоклон, отчего на пол опять посыпались сверкающие зернистые осколки, и шагнул в раскрывшуюся щель Хиалы, на ходу перетекая в демоническую форму.

– Жабий стервец, – с осуждением заметил Орвехт, когда щель исчезла.

– Который из них? – уточнила лекарка.

– Да наш друг Эдмар, конечно же. Не знаю, что такое мониторы, но канцелярщина во всех мирах одинакова, а тому достойному магу за это битое добро теперь отчитываться.

И, взяв пустую чашку с прилипшими ко дну чаинками, Суно принялся собирать удивительные стекла из чужого мира.

Весь остаток дня Зинта переживала: получится или нет, достаточно ли будет этого зелья, чтобы Мар избавилась от недуга? И, засыпая уже за полночь на широкой кровати в опочивальне Орвехта, она молилась и Тавше Милосердной, и Госпоже Вероятностей, чтобы противоядие помогло. А потом ей приснился сон: странный чужой город с многоэтажными зданиями под жарким голубым небом, сверкающие экипажи на земле и в воздухе, деревья с широко раскинутыми перистыми ветвями, диковинно и ярко одетые люди.

В этом чудесном городе было много такого, чего Зинта не видела ни в Паяне, ни в Аленде, ни на сурийском юге, для чего она и названий-то подобрать не смогла бы, но главное, на что здесь нужно смотреть, она заметила сразу.

Среди уличной суеты шла по тротуару девочка лет четырнадцати-пятнадцати, со стаканчиком мороженого, такая же красивая, как Хеледика, только глаза у нее были карие, а коса, венком уложенная вокруг головы, темно-рыжая. Она выглядела счастливой, словно только что родилась заново и теперь ей принадлежит весь мир. Она ела мороженое первый раз в жизни.

Content

Антон Орлов
Заклятые пирамиды

1. Дверь на берегу моря

Как бы наш мир

Мир Сонхи

Как бы наш мир

Мир Сонхи

Как бы наш мир

Мир Сонхи

Мир Сонхи

Мир Сонхи

Мир Сонхи

Как бы наш мир

Мир Сонхи

Мир Сонхи

2. Костяной нож

3. Сделка с крухутаком

4. Дирвен и девственница

5. Лилейный омут

6. Песчаные чертоги

7. Мезра

8. Лекарство для Мар