АМАЗОНКИ

Елизавете Михайловне, жене, другу, помощнице, с благодарностью

Одиссей: — Проклятье амазонкам и войне!

«Пентесилея»

ФЕРИДА

В городе привыкли к слепой Фериде.

Каждое утро она появлялась на главной площади Диоскурии[1] в сопровождении чумазой, миловидной дочурки. Девочка шагала впереди, мать, положив ей руку на плечо, шла за ней. Затем Ферида присаживалась где?нибудь в тени, а девочка убегала на берег моря. Как они попали в Диоскурию, где ночевали, никто не знал. Никому до них не было дела — мало ли бродит в городе нищих и слепых.

Ферида жила не только подаяниями. Иногда она пела, иногда гадала. Чуткая, как все слепые, она сразу определяла, кто ее окружает. Если рядом были приезжие моряки–эллины, она начинала петь эллинские песни, и истосковавшиеся в долгих морских походах матросы, как пчелы на запах меда, слетались к Фериде, чтобы послушать родные напевы. Если на площади появлялись местные жители, спустившиеся с гор, — звучали песни горянок. Слепая выучилась языку диоскурийцев, и ее охотно слушали все.

И местных, и приезжих поражало гадание Фериды Она всегда точно рассказывала о прошлом человека и уверенно предсказывала будущее. Все думали — ей помогают боги. А Фериде помогала ее смышленая дочурка Лота. Все дни она проводила на берегу моря, купалась, играла с местными девочками и знала не только все городские новости, но и то, что происходит в каждом доме.

Сегодня на площади людей было мало, и Ферида, откинувшись на прохладную стену, задумалась...

С тех пор, как она появилась в Диоскурии, прошел год. Не пора ли уходить отсюда? Но куда идти? Никто в городе не знал, что эта женщина живет здесь в постоянном страхе. Когда?то Ферида была самой красивой и умной гетерой Милета. И самой богатой. Потом пришла любовь. Он приезжал к ней из Афин, он был архистратегом. Когда у них родилась Лота, он решил оставить свою жену. Но Ферида была неосторожна. Она приехала в Афины, и ревнивица наняла злодеев—они ослепили Фериду. Ферида поняла: слепая, она не нужна стратегу. Он всесилен, он отнимет у нее дочь, а ее бросит на произвол судьбы. И она тайком уехала из Афин. Сначала Милет, потом Эфес, затем Пергам и Синопа. И всюду ее находили ищейки стратега, и только чудом ей удавалось избежать беды. И вот теперь Диоскурия... Это очень далеко от Эллады, но разве можно чувствовать себя в безопасности и здесь?

Мысли Фериды прервала Лота. Девочка прибежала с берега, от нее пахло морем, рыбой и прохладой. Она села матери на колени.

— Ты снова лазила в рыбачьи лодки?

— Нет, мама. Я была на пристани.

— Зачем ты ходила туда?

— Весь город на пристани, мама!

— Что там?

— Два больших корабля. Их грузят зерном.

— Ну и что же? На пристани всегда что?нибудь грузят.

— Если бы ты знала... Грузчики ходят вереницей, носят корзины с пшеницей и непрестанно твердят какие?то заклинания.

— Грузчики всегда ходят вереницей. Что тут такого?

— Но ты не знаешь, кто грузчики. Это амазонки! Женщины, которые убивают мужчин. Их больше сотни. Если бы ты видела, какие они сильные и красивые.

— Откуда они?

— Их взяли в плен питиунтские воины и продали милетскому купцу... Говорят, они живут где?то далеко–далеко в горах и н–и один мужчина не смеет войти в их город...

— Веди меня, Лота, — Ферида торопливо поднялась взяла девочку за руку...

... Над морем ни ветерка. Город задыхается от зноя. Каменные плиты пристани накалены, они обжигают ступни босых ног. Надсмотрщики поливают камни морской водой, но влага мгновенно испаряется, и к вечеру на плитах образуется грязновато–серый налет соли.

Ферида садится на тюк, приближает к себе Лоту:

— Рассказывай, что видишь.

Лота приникает к ее уху и шепчет, шепчет, шепчет...

... Чуть покачиваются с борта на борт корабли, прогибаются и скрипят дубовые трапы, перекинутые с берега, а по ним беспрестанно движутся одна за одной полуобнаженные женщины с тяжелыми корзинами зерна на плечах. Под загорелой, блестящей от пота кожей перекатываются упругие, как у мужчин, мускулы. Их лица свирепы, они не глядят по сторонам, тяжелые ноши несут не сгибаясь и не жалуясь. Потрескавшиеся от жары губы шепчут не то проклятья, не то заклинания.

Так думают зеваки, собравшиеся посмотреть на диковинных пленниц. По побережью давно ходили слухи о женщинах–воительницах, убивающих мужчин. Ферида много слышала о храбрых наездницах. Они нападали на горные селения, сотнями уводили пленных, но чтобы сами попали в плен — такого Ферида не знала. А тут они сами... Но что это? Ферида прислушалась к бормотанию амазонок. Да ведь они твердят молитвы на ее родном языке! А она была уверена, что наводящие страх и ужас на весь Кавказ женщины — из диких племен, пришедших со стороны Ирана.

К кораблям подходят какие?то молодые люди. По голосам Ферида определяет: это сыновья местных богатеев. Они тоже пришли поглазеть на пленных женщин и громко переговариваются:

— Ты посмотри, Статиос, на ту, что идет с корзиной на плече. Если ее вымыть да одеть...

— Это которая?

— Ну та, что в лохмотьях,

— Они все в лохмотьях.

— У нее левый сосок груди больше правого.

— Да разве ты не заметил — у них у всех...

— Ах, какой ты олух, Статиос! — юноша вырывает у надсмотрщика плеть и ударяет одну из женщин.

— А–а, эту, — равнодушно произносит Статиос. — Так в чем же дело? Купи ее.

— Ха, купи! — восклицает третий. — Она тебя прирежет в первую же ночь. Я знаю — эти бабы не для утех.

— Для чего же? Грузить корабли? По–моему, мужчины делают это лучше.

— Я говорил с милетским купцом, — замечает четвертый, — и, клянусь богами, он совершил выгодную сделку. Он купил их за грош, а продаст...

— Я тоже слышал, персидские цари покупают амазонок чуть ли не на вес золота.

— А мне кажется, купца обманули, — замечает Статиос. — Если ее нельзя приласкать...

— Я тебе говорю: они ловки, как пантеры, свирепы, как рыси, и неподкупны, как боги. Они владеют мечом и стрелами как никто в мире, они выносливы, как буйволицы...

— Может, и верно, стоит купить хотя бы одну...

— Купец не продает, я уже пытался.

— Ну их... — Статное зевнул, как бы давая понять, что эта болтовня ему надоела...

... Когда этот презренный скот ударил Атоссу хлыстом, ей показалось, что терпению пришел конец. Горячая волна крови ударила в голову, потемнело в глазах. Еще миг — и Атосса набросилась бы на хилого и изнеженного обидчика и без труда придушила бы его. Но она огромным усилием воли сдержала себя.

Пусть ненависть жжет сильнее диоскурийского солнца — все равно надо терпеть! Стоит только показать строптивость — сразу закуют в цепи, и тогда мысль о побеге придется оставить навсегда.

Теперь, когда они работают только под охраной надсмотрщика, а ночуют в сарае, можно что?то придумать. Правда,, их на ночь связывают веревками, но охранник часто отлучается...

Шагая в веренице подруг, Атосса мучительно думает, как обрести свободу. Она, сотенная, не уберегла свой отряд, завела его далеко и попала в плен...

... Как только дочка сказала Фериде об амазонках, в голове у той сразу мелькнула дерзкая мысль: а что если помочь им бежать и уйти вместе о ними в легендарный и недоступный для мужчин город?

— Ты можешь угадать, моя девочка, кто из них старшая?

Лота отрицательно тряхнула головкой.

— Тогда подойди к той, которая понравится. Ты малышка, тебя подпустят. И скажешь ей так, чтобы не услышали надсмотрщики: «Во имя бога Гефеста и богини Ипполиты вам хотят помочь». Запомнила? Повтори. Ну, иди.

Лота долго не возвращалась, и Ферида уже начала раскаиваться, что послала ребенка на такое опасное дело. Наконец, дочь вернулась.

— Ну, как там?

— Их отвели под навес обедать, и я долго не могла подойти к ним. Зато я узнала старшую. Она разливала похлебку, делила хлеб. И я сказала надсмотрщику, что я голодна и хочу попросить у них хлеба. Мне разрешили, и я шепнула старшей твои слова...

— И что же?

— Она сказала: «Нам нужен нож. Приходи ночью к сараю, который у водопада».

Ферида поднялась молча, толкнула дочку в плечо.

... После ужина всех амазонок привели в полуразрущенный сарай на берегу речки, за городом. Связали им руки за спиной, потом ноги. Около ворот сарая уселись два стража.

Атосса все время думала о неожиданном разговоре с девочкой, и этот день показался ей бесконечным. По пути в сарай Атосса предупредила всех амазонок быть готовыми к побегу. После ужина она шепотом приказала притвориться спящими, чтобы усыпить бдительность стражи. Одного боялась Атосса — уснуть по–настоящему. Если ее свалит сон, некому будет принять помощь. И чтобы не уснуть, Атосса начала вспоминать минувшее...

... Ее мать, верховная жрица Фермоскиры, давно готовила Атоссу на свое место. И, посылая дочь в этот роковой набег, сказала:

— Запомни, Атосса, в этом походе ты решишь свою судьбу. Я — Священная, моя власть велика, но верховную жрицу храма Ипполиты амазонки избирают на площади.

— Знаю, ипподосия.[2] Говорят, за тебя поднялось сорок тысяч копий.

— Чтобы все дочери Фермоскиры подняли за тебя копья, надо покрыть свое имя славой великой воительницы, ибо она, эта слава, почитается у нас превыше титулов и званий.

— Я не первый раз вожу свою сотню.

— То были ближние и легкие набеги, этот будет трудным. Ты теперь ведешь пять сотен. И еще запомни: одну сотню ведет твоя младшая сестра Антогора. Ведет впервые. Ты знаешь, у нее много смелости и свирепости, чего нельзя сказать о ее уме.

... Ах, как раскаивается Атосса, что пропустила последние слова матери мимо ушей. Все шло хорошо, набег был удачным, и сотни возвращались домой, отягощенные добычей и пленницами. Шли с обычными предосторожностями, дорога была пустынной. И это успокоило Атоссу. Около моря амазонки захотели искупаться—день был знойный. Атосса послала сотню Антогоры разведать окружающую местность, никакой опасности они не заметили. Лошадей отпустили пастись на траву, а сами бросились в прохладные волны моря. Никто не заметил, как из ближнего соснового леса выскочили вооруженные мужчины. Амазонки не успели добежать до оружия...

... Воспоминания Атоссы прервались разговором охранников.

— Не сходить ли нам в тот подвальчик, где мы были вчера? —произнес молодой голос. — Во рту пересохло.

— Говорят, эти бабы коварны. — Это сказал мужчина постарше. — Если убегут — хозяин оторвет нам головы.

— Как же они убегут, если связаны по рукам и ногам?

— Веревки — не цепи. Могут перегрызть.

— Они спят мертвецким сном. Лошадь от такой работы и то бы свалилась.

— Сначала иди ты, потом я.

— Ты очумел? Кто же ходит по городу в одиночку! Здесь полно грабителей. Эх, а какое вино в том кабачке! Прохладное, терпкое...

— Ну, ладно... Сходим, только ненадолго.

Загремел замок, заскрежетал поворачиваемый ключ, и все стихло. «Если нам кто?то хочет помочь, — подумала Атосса, —лучшего времени не найти».

И верно — не прошло и пяти минут, как в углу сарая заскрипела доска и в полутьме засветилось отверстие. В нем показался силуэт девочки, что подходила к ней днем, и Атосса, приподнявшись, позвала:

— Сюда!

Девочка не пошла на ее зов, она постояла немного и снова скрылась за стеной. Потом в отверстие протиснулись двое. Девчушка уверенно вела еще кого?то к тому месту, где лежала Атосса. Это была женщина, она опустилась на колени рядом с Атоссой и неторопливо, легкими прикосновениями пальцев ощупала волосы, лицо Атоссы, прошлась по рукам, по веревкам, связывающим руки и ноги.

— Развяжи мне руки, — нетерпеливо сказала Атосса.

— Я за тем и пришла, — спокойно ответила женщина.

— Так не медли же! Может вернуться стража.

— Поклянись сначала, что вы не бросите меня и возьмете с собой.

— Клянусь!

— Всеми богами?

— Всеми богами.

— И будете держать около себя всю жизнь и помогать мне?

— Клянусь!

— Мне и моей девочке?

— Клянусь всеми богами.

Ферида вынула из?под хитона нож и перерезала путы на руках Атоссы. Освободив руки, Атосса взяла нож и рассекла веревки на ногах. Затем передала нож Антогоре, сказала:

— Освобождай остальных. А я пойду к воротам...

... Велико было горе милетского купца, когда утром он увидел, что дорогой живой товар исчез из сарая, словно испарился.

А мертвые стражники ничего не могли рассказать.

После этой ночи никто в Диоскурии не видел слепую Фериду.

Всю ночь отряд Атоссы шел через горы. Освобождение придало женщинам силы — несмотря на дневную усталость они прошли много. Когда над хребтами поднялось солнце, когда амазонки поняли, что опасность миновала, Атосса разрешила им отдохнуть. Женщины падали на траву на берегу ручья и мгновенно засыпали.

Ферида подошла к Атоссе, коснулась пальцами ее плеча, сказала тихо:

— Не время спать. Я чувствую — погоня близко.

— Нет силы, которая заставила бы нас идти дальше. У нас нет оружия. Наше спасение в ногах. А они не держат воительниц. Нужен отдых.

— А это? — и Ферида протянула Атоссе нож. — Кругом сколько угодно леса. Надо делать луки и стрелы, резать дротики и копья.

— Это боги послали тебя к нам, Ферида. Я сейчас разбужу подруг... Ты права, лучше всем умереть в схватке, чем удирать.

— Всем умирать не надо. Оставь десяток воительниц, они задержат погоню.

«Она права — в плену мы разучились мыслить», — подумала про себя Атосса.

Спустя два часа Атосса подняла амазонок, а еще через час чуткое ухо Фериды уловило звуки отдаленного цоканья копыт. Единственным ножом успели сделать всего с десяток луков. Десять амазонок легли в засаду. Остальные спешно начали отходить.

Так продолжалось пять суток. Купцы сумели поднять в погоню не только свою охрану, но и жителей Диоскурии. Пять дней и ночей истерзанные амазонки, почти безоружные, прикрываясь засадами, отходили на юго–восток.

Когда погоня, измученная стычками, отступилась, у Атоссы осталось всего полсотни амазонок.

Поход, задуманный для славы, обернулся позором. И Атосса понимала: этого позора ей не простят. Властительница Фермоскиры и мать Атоссы живут в давней вражде, и царица сделает все для того, чтобы не только ославить неудачницу, но и предать суду. Не меньше Атоссы переживала и ее полусотня. Их тоже ждал суд и позор.

И когда до Фермоскиры остался один переход, амазонки собрались на совет. Надо было решить: стоит ли возвращаться в родной город? Спорили долго. Одни, в том числе и Атосса, склонялись к тому, чтобы покончить с собой, потому что жизнь судимой и опозоренной — хуже смерти. Говорили, что позор ляжет на родителей, и это тоже хуже, чем смерть. Другие считали, что умирать не обязательно, лучше разойтись по другим городам и искать себе новую судьбу.

Ферида в спор не вступала, о ней амазонки совсем забыли. Она тихо подошла к костру, протянула руки к огню и заговорила:

— Я спасла вас от неволи, я долго шла с вами по скорбному и кровавому пути. Я многое узнала о вашей жизни. Мне сказали, что нет на свете амазонки, которая нарушила бы клятву: Ты, Атосса, поклялась мне...

— Прости, Ферида, — Атосса встала рядом с ней. — Ты права — амазонки не нарушают своих клятв. Мы бесстрашны, и только страх позора нам ведом. Этот страх лишил нас разума. Но подумай, что тебя ждет в Фермоскире. Чем мы сможем помочь тебе, судимые и опозоренные? Тебя ждет удел рабыни.

— В пору моей молодости я знала иную жизнь, иных людей, иной мир. Там битвы оценивали не судьи, а поэты. Потому что всякая битва, независимо от победы или поражения, рождает героев. И я слагала об этих героях песни и пела их на агорах греческих городов. Я сложу песню о нашем походе, я воспою славой ваши имена. Твоя мать, Атосса, служит в храме, не так ли?

— Да, она Священная Фермоскиры.

— Пусть жрицы храма разучат мою песню, пусть ее поют все, кто умеет петь. Запомните — песня неподвластна и неподсудна.

ЗАВЕТЫ ВЕЛИКОЙ НАЕЗДНИЦЫ

... Священная в сопровождении четырех жриц поднялась по ступеням храма и медленно прошла мимо колонн. Две жрицы, опередив ее, с трудом отворили тяжелые половины дверей, пропустили ее внутрь храма. Около наоса жрицы опустились на колени. Священная подошла к двум стражницам, они развели скрещенные секиры, пропустили Священную в наос и снова скрестили оружие. С незапамятных времен никто, кроме Священной, не входил в наос. Стража у святых дверей незамедлительно убьет каждого, кто попытается проникнуть в обитель богини. Только Священная, только она может лицезреть великую Ипполиту. Если даже сама верховная жрица пожелает ввести в наос другого человека, его все равно уничтожат тут же. Таков священный закон.

Плотно прикрыв двери, жрица скинула пеплос[3] и опустилась на лежанку, застланную дорогим покрывалом. Теперь на этой лежанке никто не спал. В пору, когда у амазонок был старый храм, верховная жрица обязана была жить и спать в наосе. Теперь Священная живет >в своих покоях, а лежанка — единственное, что осталось от тех давних времен. Даже изваяние великой Ипполиты сменили. Прежде это была огромная, отлитая из бронзы статуя обнаженной женщины, теперь же богиня целиком сделана из золота. Она стоит на высоком постаменте, и складки золотого пеплоса ниспадают с ее плеч. На голове шлем, нагрудник украшен слоновой костью. В руке копье, у ног щит из серебра. Перед постаментом на специальной подставке лежит меч богини. Его во время больших походов вручают царице Фермоскиры или ее помощнице— полемархе.

В наосе полумрак. Светильники погасли. Четыре курильницы по углам еще дымились, из них к высоким потолкам поднимались тонкие струйки тлеющих благовоний. Тишина и покой царили здесь — наилучшее место для размышлений. Сюда приходила Священная, чтобы обдумать свою речь на Совете, здесь она любила. вспоминать свою прошлую жизнь. А сегодня настал особенный день — день Двух Священных. Этот праздник бывает в Фермоскире тогда, когда старая верховная жрица передает свой сан новой. Только в этот день разрешается входить в наос двоим. Скоро жрицы приведут Атоссу—отныне сан верховной жрицы возложат на нее. Священная торопливо зажгла светильники, на площади перед храмом уже слышалось пение жриц. Неизменен ритуал дня Двух Священных. Сейчас Атоссу подведут к наосу и передадут ее руку в руку Священной. Атосса войдет туда, чтобы принять все, что там есть. Затем их выведут на парапет храма, а при всей Фермоскире Священная перенесет со своей головы на голову Атоссы алмазный. венец верховной жрицы.

Атосса не сразу согласилась на это. Вспомнился разговор:

— Я молода, мама, я хочу...

— Откуда такие нежности? Даже девчушки из козлятника не зовут своих матерей так. Я для тебя ипподосия — дарующая коня. А скоро я подарю тебе нечто большее — алмазный венец.

— Но, ипподосия, я хочу ходить в долину любви, хочу рожать детей. А ты обрекаешь меня на одиночество и на подвижническую жизнь.

— И на жизнь властительницы Фермоскиры. Я много лет провела в этом храме.

— Но ты до этого родила меня и Антогору. И кому я отдам венец Священной, когда состарюсь? Ты подумала об этом?

— Да! —резко бросила мать. — Но царица послала по пути твоего отхода лазутчиц. Она не верит песне Фериды. Но когда ты станешь неподсудной... Богиня Ипполита поможет нам. А сейчас ты возвратилась из похода с великой славой, ты вырвалась из плена, ты провела в походе более двадцати боев, и слепая Ферида сложила песню о твоей мудрости и смелости в бою. Вся Фермоскира боготворит тебя. Пройдет пять лет, и все это забудется. А царица Фермоскиры недовольна мною. Слишком много власти я отняла у нее, и она постарается найти другую, а не тебя, на мое место. Ты, может быть, не знаешь—были времена, когда верховная жрица была совсем безвластной. Стоять на страже заветов Ипполиты, управлять храмом, быть непорочной, жить безвыходно в наосе, спать на полу у подножья великой богини — вот ее удел. Только в пору молений и проводов воительниц в походы выходили Священные из храма. Им запрещалось не только прикасаться, но и видеть мужчин. Они лишены были многого людского — ведь они считались священными. Их жизнь была хотя и святой, но тяжкой. Царицы могли менять их всякий раз, как только они становились им неугодными. Но шло время, и служительницы храма крупица за крупицей отвоевывали себе власть и силу. Мы построили новый большой храм, и Священные стали жить не в наосе, а в великолепных покоях, мы отвоевали себе право иметь сокровищницу храма, чтобы сравняться в богатстве с царским домом. Прошло время, и храм добился силы — мы завели свое войско для охраны храма. Это была великая победа...

— Как это все удалось сделать, мама?

— Когда мы вдвоем войдем в наос, я расскажу тебе...

... И вот в день Двух Священных молодую Атоссу единодушно избрали наследницей престола храма; они вошли с матерью в наос. Сели на лежанку, мать начала говорить:

— Когда?то ты спросила меня: как храм добился власти? Слушай. Ты знаешь, раз в году дочери Фермоскиры в зимнем походе берут в плен молодых и сильных мужчин. Они выходят с ними на агапевессу в долину любви и потом» рожают от них детей. Рожают в храме…

— Это я знаю...

— Амазонке не показывают новорожденного: если она родит мальчика — его убивают, если девочку — ее уносят в паннорий, и мать узнает об этом только через пять лет.

— Об этом; знают все.

— Но никто не знает, что у цариц иногда убивают и девочек.

— Для чего, мама?

— Чтобы у царицы наследница появилась только на склоне лет. И тогда...

— О, я поняла! После смерти басилевсы на престол встает юная и несмышленая девочка, и...

— И тогда вся власть переходит к ее опекунше — верховной жрице. До совершеннолетия молодой царицы храм принимает законы, которые ему нужны.

— Но как же Годейра?

— В том, что у нынешней царицы родилась дочь — моя ошибка. Я потому и передаю алмазный венец — мне самой эту оплошность исправить не дано. Видно всеблагая Ипполита не хочет помогать мне. Ты должна погубить Годейру, когда она встанет на престол Фермоскиры. Мало того, тебе предстоят еще более важные дела, чем мне. Ты укрепишь себя и Священный Совет. Сейчас в нем шестерка выживших из ума старух. Их надо менять. И тебе это сделать удобнее, чем мне. Кому из бывших с тобой в походе ты веришь больше всех? Выбери из них четырех самых верных тебе. Сейчас, при мне.

— Гелена. Умна, смела и... почему?то все сны ее сбываются.

— Сделай ее первой помощницей. И пусть она будет прорицательницей,

— Пелида. Верная моя подруга, справедливая...

— Со временем она будет верховной судьей.

— Лаэрта...

— Подожди с Лаэртой. Ты забыла Антогору. Сделай ее кодомархой — воительницей храмового войска. Затем царица...

— Надо ли?..

— Надо. Пусть и она войдет в Священный Совет. Тогда он будет всевластным, и ты будешь повелевать в нем... А сейчас я тебе расскажу о самой главной тайне наоса, которую верховные жрицы передают друг другу много веков. Из?за нее никому, кроме Священной, не надо входить в наос...

Фермоскира — город особенный.

Имя это у всего Кавказа на устах, но нет города таинственнее и загадочнее. Ни один мужчина на тысячи стадий[4] в округе не может похвалиться, что он бывал в этом городе. Ни одна плененная амазонками женщина не вырывалась оттуда живой. Кто они, амазонки, откуда пришли, каким богам поклоняются, по каким заветам живут? Люди знают о них очень мало: город этот богат и силен, и никому не подвластен. Амазонок в горах называют ойропатами — убивающими мужчин. Их набеги неотразимы, они врываются в селение, как смерч, и остаются после них только голые стены. Говорят, в старину были попытки многих племен взять Фермоскиру приступом— ни один воин не вернулся из?под крепостных стен города.

Прочно укрепился в горах страх перед ойропатами, даже греческие корабли не решаются приблизиться к землям, которыми владеют амазонки.

В год, когда великую наездницу Ипполиту, прапраматерь амазонок, боги вознесли на Олимп, в честь ее воздвигли в Фермоскире храм. Сначала он был небольшим: на каменном основании был построен наос — помещение, где стояло мраморное изваяние Ипполиты. От наоса с четырех сторон спускались широкие ступени, на которых стояли алтари, здесь приносились жертвы богам и возносились молитвы.

Позднее, когда Фермоскира стала сильной и богатой, рядом был воздвигнут другой храм — величественный и красивый. Говорят, его строили двадцать лет. В его трехступенчатое основание был положен белый колхидский мрамор. Храм окружили рядами колонны — шесть по фасаду и двенадцать по бокам. Скульптурные фронтоны над фасадом изображали сцены битв амазонок за пояс Ипполиты. За колоннами здание опоясала мраморная лента фриза, она придает храму красоту, изящество и монолитность.

Под портиком две высокие двери из черного дуба. Они обрамлены бронзовыми пластинами. В стены между колоннами вделаны гранитные плиты, на которых выбиты священные письмена — заветы великой наездницы Ипполиты.

Сюда, под портик, и привела Антогора слепую Фериду с дочуркой. Их недавно Фермоскира приняла в свою семью на правах равных, а каждая амазонка с детства знала заветы великой Ипполиты. Сегодня для слепой их прочтет Антогора...

... Фермоскира со времен своего основания не знала случая, чтобы в ее семью принимали женщин извне. Было ясно — амазонкой надо родиться. И Атосса с матерью очень боялись, что наездницы не примут Фериду. Ее вместе с дочуркой отвезли в загородное именье, где теперь жила ушедшая из храма старая жрица, чтобы хоть как?то приобщить к жизни воительниц и придумать слепой женщине какое?то занятие. Атосса была занята делами храма, Ферида и Лота остались на попечении Антогоры и ее матери. На семейном совете договорились, что старая жрица перескажет Фериде Изначалие, — должна же жительница Фермоскиры знать, откуда взялись амазонки, как они добились своей славы и могущества. Антогоре предстояло научить слепую хоть как?то держаться на лошади, иначе жить ей в городе будет невозможно.

Откровенно говоря, и мать, и дочь в душе были недовольны появлением Фериды. Антогора на семейном совете не утерпела:

— Послать бы ее на берег к рыбачкам. Пусть сторожит сети,

— Она нам жизнь спасла, — упрекнула Атосса.

— Подумаешь... Она скорее спасла себя. Зачем бы ей удирать с нами из города и вынуждать нас дать ей клятву?

— В одном права Антогора, — сказала мать, — слепая принесет немало нам забот. Но клятва есть клятва.

— Наездницы не примут ее. Чужая она для всех.

Но Антогора ошиблась. Ферида поразила ее на первом же уроке верховой езды. Она уверенно подошла к коню, нащупала холку и... легко вскочила на спину. Так же уверенно потянула поводья, подняла коня на дыбы, затем повела его кругами по двору. В пору своей молодости в Милете прогулки на лошадях были для Фериды привычны и любимы. Так что Антогоре пришлось приучать к коню только дочурку Фериды. У Антогоры пока не было детей, и занятия с Лотой она вела охотно.

Поразила Ферида и старую хозяйку именья. Первый вечер она внимательно слушала Изначалие, на другой раз взяла Б руки кифару и сказала:

— А что если не рассказывать, а петь? Вот так:

Время идет да идет, над землею проносятся годы. С болью великой в душе, с надеждой негаснущей в сердце Лемноса жены выходят на берег скалистый, Ждут возвращенья героев, а их все не видно. С женами дочери ждут, рожденные от аргонавтов, С дочерью ждет Ипполита...

Старая жрица скорее чутьем, чем умом поняла, что такие песни с огромной пользой послужат храму и Фермоскире.

— Ты одарена богами, Ферида. Перекладывай Изначалие на стихи и музыку. Твои песни будет слушать вся Фермоскира.

Так оно и случилось. Недавно в городе проводили праздник удочерения. Над огромной чашей ипподрома ферида пела свои песни Изначалия. Здесь собрался цвет Фермоскиры, и все, затаив дыхание, слушали сладкозвучную кифару Фериды, ее песни о прошлом амазонок. Ипподром взорвался гулом одобрительных возгласов, когда Ферида кончила петь. Атоссе было ясно, что слепую певицу полюбили все.

И вот теперь Антогора привела ее к подножью храма. Может быть, только у нее одной во всей Фермоскире отношение к Фериде не изменилось. Она по–прежнему недолюбливала слепую. А еще Антогора ревновала. За то, что нерожденная амазонкой Ферида держалась на коне с изяществом, она управляла лошадью неуловимыми движениями рук и ног, казалось, что животное подчиняется мысли всадницы. Этого Антогора не умела. Она могла стрелять на скаку из лука, могла на полном ходу спрыгнуть с коня и потом снова вскочить, но так красиво держаться на лошади она не могла, хотя прямо с колыбели села на коня.

Ко всему этому Антогора знала, что нынешнее посещение храма — пустая формальность. Ферида давно усвоила не только заветы великой воительницы, но и их суть, смысл. Это тоже раздражало Антогору — она, как и все недалекие; люди, не переносила около себя умных.

Торопливо поднявшись по ступеням, Антогора вошла в тень портика и, не дождавшись, когда Ферида и Лота подойдут ближе, начала говорить:

— Вот первая скрижаль, первый завет. На камне выбиты слова: «Если ты увидела мужчину — убей его. С мечом он или без меча, спит он или бодрствует, младенец он или старец». Мы так и делаем. Эти презренные скоты ничего другого не заслуживают.

Фериду этот завет не удивил. Она слышала, что амазонки безжалостно истребляют не только взрослых мужчин, но и всех мальчиков и стариков селений, которые они захватывают.

— А это второй завет: «В бою против тебя станут сильные. Будь их сильнее, ибо удел твой — война».

Об этом Ферида тоже знала. Самые сильные мужчины погибают от женской руки. Они плохо владеют оружием, они ведь чаще всего пахари и пастухи.

— Здесь третья плита. На ней начертано: «Только трусы боятся смерти. Умереть в бою — высшее благо. Ты не знаешь жалости, ты не чувствуешь боли. Жалость — знак презрения».

Ферида подошла к граниту, ей захотелось прикоснуться к плите, чтобы ощутить холод камня, на котором начертаны жестокие слова о смерти. Но Антогора шла к четвертому завету.

— «У тебя может быть много друзей. Но первый друг— конь».

— Этот завет гласит, — Антогора подошла к пятой плите: — «Один раз в году, в месяце Элафеболион, ты можешь прикоснуться к мужчине и иметь от него дочь».

— Ну, а если будет сын? —спросила шепотом Ферида.

— Мы их топим в воде, как щенков!

— Потише. Я не хочу, чтобы девочка...

— И напрасно. Пусть Лота с детства знает, что эти грязные...

— Хорошо, хорошо. О чем же говорит последний завет?

— Он самый важный. «Ты, дочь Фермоскиры, служи мне, служи священной хозяйке дома моего, служи царице твоей, держи в чистоте и неизменности заповеди мои». Все.

— Спасибо, Антогора.

— А теперь прости меня, Ферида, я тороплюсь в храм, к Атоссе. Ты садись на коня, он приведет тебя в именье.

— Не беспокойся. Ты забываешь, что у меня есть глаза. — Ферида взяла за руку Лоту. — Пойдем, дочка, к лошадям.

Очень правильно пела когда?то Ферида: «Время идет да идет, над землею проносятся годы...»

С тех пор прошло двадцать лет. Давно умерла мать Атоссы. Погибла в набеге старая царица. Теперь на престоле ее дочь Годейра,

Но как и раньше, следуя заветам матерей, царица и верховная жрица не могут разделить власть, враждуют между собой. Вражда эта страшная потому, что тайная. Наездницы, может быть, только догадываются об этом. Но во дворце басилевсы и в храмовых покоях постоянно готовятся обоюдные удары, и наносятся они жестоко и беспощадно.

Постарела и Ферида. Ей Священный Совет доверил воспитание детей в паннории и гимнасии. Она много лет педотриба и Сладкозвучная. Вся история амазонок переложена ею на стихи. Уроки Изначалия, на которых Ферида поет под звонкие струны кифары свои песни, самые любимые во всех, школах.

Лота теперь около царицы. Они подружились в паннории и с тех пор неразлучны.

ЧОКЕЯ

От Фермоскиры на север, разделяя государство наездниц надвое, течет священная река Фермодонт. Около города она невелика, но чем дальше к морю, тем шире раздвигаются ее берега. В устье разливается она на десятки рукавов, образуя сотни островов. Здесь глубоко и рыбно. По берегам, на островах, живут рабыни–рыбачки — это они кормят Фермоскиру рыбой.

Чокея среди рыбачек живет не так давно — всего два года. Она привыкла к уделу рабыни, привыкла к новому имени. Раньше она была дочерью фарнакского царя, но в один из зимних дней на город фарнаков налетели полчища амазонок, разгромили дворец, убили старого царя, а его дочь увели в плен. Она была не из тех царских дочек, которые жили в неге, роскоши и безделье. Царь был человеком крутого нрава, он воспитал дочь в труде, в строгости. Царевна часто бывала среди рыбаков, среди воинов, умела делать всякую работу. И потому рыбачки–рабыни впустили ее не только в свои хижины, но и в свои души. Сотенная, пленившая ее, представила пленницу Антогоре отдельно. Она думала, что владелица рыбацкого устья учтет это при дележе добычи.

— Это дочь царя фарнаков, достославная Антогора. Ты посмотри, какая она. Ее зовут...

— Она наша рабыня теперь! А у рабынь своих имен быть не может. Она отныне Чокея.

Так и пошло.

Сначала Чокее показалось, что отсюда не так уж трудно бежать. Границы государства почти не охранялись. Но старые рабыни огорчили ее — сила амазонок в лошадях, в подвижности. Им можно охранять свои границы кое?как,, потому что все соседи знают: стоит внедриться на землю амазонок чужим людям, как тут же. появляются наездницы и жестоко истребляют всех, кто посягнул на границу. Рабынь, конечно, охраняют строго, но в кандалы не куют. Зато два раза в сутки, утром и. вечером, проверка. И если хоть одной недостает—посылаются конные разъезды в погоню, беглянку догоняют, убивают, привозят и бросают тело на виду у рабынь. Старые рыбачки помнят несколько побегов, но ни один из них не удался.

— Ну, а если поднять всех рабынь? —спросила Чокея.

— А где оружие? А кто поднимет? Сидим по своим норам...

Чокея много думала над этими словами. Но решила, что свободу обрести все?таки можно...

Спустя время в городе стало известно, что рыбачки острова, на котором появилась родовитая пленница, стали ловить много рыбы. Гораздо больше, чем раньше. Антогора велела поощрить рабынь, выдавать им в пищу больше рыбы.

— А ты подумала, почему увеличились уловы вдвое? — спросила Атосса.

— Не вдвое, а вчетверо. Я полагаю, что эта Чокея — волшебница.

— А может, оттого, что она дочь царя фарнаков? Я слышала, что фарнаки лучшие рыбаки на всем побережье понта. Она знает тайны рыболовства и передала их рыбачкам.

— И ты думаешь...

— Я думаю, что ей надо дать свободу.

— Отпустить?!

— Зачем же. Пусть ездит по всем рыбачьим поселкам и учит, как лучше ловить рыбу. Мы сами этим никогда не занимались.

— Не убежит?

— Поймаем, если что...

— А если она начнет учить рабынь не рыбной ловле, а бунту?

— Гоплитки твои на что? Пусть следят.

— Не верю я ей.

За эти два года Чокея побывала во всех рыбацких селениях, да и не только в рыбацких. Ей дали коня, лодку, и она могла посещать любое место, где есть рабыни. Чокея стала думать, что ей поверили. За нею не следили, часто отпускали одну без охраны в дальние поездки. Настало время вершить задуманное. Она начала с того, что в каждом селении нашла верную женщину, через которую можно было узнавать все, что там происходит...

... В один из осенних вечеров царица Годейра встретила Антогору во время моления. Она отвела ее в левый притвор храма, сказала:

— Я слышала, у тебя есть рабыня, которая прибрала к своим рукам все устье, а тебя завалила рыбой?

— Рыбачки и должны ловить рыбу.

— Но она не ловит рыбу, а ездит по всему устью и учит...

— Твоя правда. Шляется она повсюду, бездельничает. Возомнила, что выше хозяйки. Думаю послать ее на каменоломни.

— А мои рыбачки кормят меня рыбой скудно. Может, она моих научит? Продай ее мне. Я не поскуплюсь.

— Бери хоть завтра же.

После моленья Антогора зашла к сестре.

— Я была права тогда. С устья доносят, что Чокея мутит рыбачек.

— Так убей ее. Она свое дело сделала.

— А может, продать царице? Она просила.

— Продай. Пусть у басилевсы прибавится хлопот.

На новом месте жизнь Чокеи не изменилась. Она так же ходила с рыбачками на лов, ездила по всем селениям рабынь — их жизнь во владениях царицы была не легче. Однажды гоплитка ударила Чокею по лицу плеткой. Багряный шрам увидела приехавшая в селение Годейра, Она велела наказать гоплитку, а охране сказала:

— Передайте всем: Чокея, несмотря на то, что в плену, — дочь царя. Всегда помните это.

А через месяц Чокею посадили в крытую повозку и повезли. Ночью, тайно, чтоб к утру привезти обратно.

Распростерла над Фермоскирой свои влажные крылья зимняя ночь. Пустынны улицы города, третьи сутки моросит дождь. Укрылась под сводами ворот стража крепостных стен, по берегам Фермодонта медленно движутся редкие конные разъезды. Темны окна домов, и только изредка тишину улиц нарушают мерные шаги сторожевых гоплиток.

Но вот показалась -на площади крытая повозка, прогрохотала по камням мостовой, свернула в одну из улиц. Объехала кругом дворец царицы Годейры, остановилась у калитки сада.

Служанка ввела Чокею в калитку дворцового сада, с предосторожностями они пробрались в комнату при конюшне. Здесь Чокея осталась одна. Встречи с царицей она ждала с волнением. Трудно было предугадать, зачем ее привели сюда. «Может быть, царица узнала о заговоре и решила убрать смутьянку с побережья? Но для этого не нужно было делать ее гоплиткой и звать во дворец. Можно просто убить. Видимо, она для чего?то нужна Царице. Но для чего?»

Наконец, Чокею повели. Темным коридором, почти на ощупь, они прошли к башне, долго поднимались по винтовой лестнице. Чокея представляла себе царицу величественной и суровой. Служанка открыла дверь и ввела Чокею в круглую комнату с бойницами. Царица Годейра сидела в черном дубовом кресле и выглядела совсем молодой и обыкновенной. Густые черные волосы рассыпаны на голые плечи, голубой хитон скреплен на плече застежкой так, что закрывает только правую часть груди, оставляя обнаженной обе руки. Глаза у царицы большие и красивые, брови вразлет, губы сжаты. У ног Годейры, перед жаровней, склонилась служанка. Она подкладывает на бронзовую решетку угли. Огонь разгорается с легким шумом, освещая лицо царицы снизу. Легкий дымок вьется над жаровней и уходит в узкие щели бойниц.

Годейра долго молча разглядывала Чокею, потом махнула рукой, чтобы служанка вышла.

— Ты знаешь, зачем я позвала тебя сюда?

— Не знаю, Великая.

— Отныне ты будешь служить мне. Завтра тебя переведут в дом Лоты, и ты будешь ее возчицей.

— Все в твоей воле, Великая. Но я не знаю, чем я заслужила...

— Боги подсказали мне это решение. Дочь вождя племени фарнаков не должна быть рабыней.

— Я всю жизнь буду благодарить богов, внушивших тебе эту веру. Но смогу ли я...

— Сможешь. Говорят, что рыбачки плохо слушают моих наместниц. Это правда?

— Море приучило рыбачек быть смелыми.

— Но тебя они слушают беспрекословно. Почему?

— Я всегда желала им добра. Теперь, мне кажется, они перестанут верить...

— Передай им: теперь я вместе с тобой буду заботиться о них. Я уважаю этих смелых женщин. Пусть они знают: в трудный час я буду надеяться на их помощь. Ты расскажешь Лоте, чем можно облегчить их участь, и она сделает все возможное.

— Благодарю тебя, Великая.

Чокея думала, что завтра ее переведут на новое место. Но проходили дни за днями, а за ней никто не приходил. Потом появилась Тикета и повела ее на ипподром.

Здесь ждала их легкая царская колесница, запряженная четверкой коней. Возничая, пожилая, угрюмая амазонка, встретила Чокею неприветливо. Она подошла к ней, пощупала мускулы правой руки, сказала:

— Сдержишь.

Чокея, хоть никогда и не управляла колесницей, поняла, что сдерживать лошадей нужна сила, и сила эта у нее есть.

Возничая произнесла еще одно слово: «Смотри», вскочила на колесницу и тронула вожжи. Грациозно и красиво кони рысью пошли по кругу. Затем возничая перевела их в галоп, а около Чокеи резко осадила — дышло колесницы дернулось вверх, затрещали постромки. Возничая кивком головы позвала Чокею к себе, поставила на колесницу, в правую руку дала ей вожжи, распределила их между пальцами. На левую руку, чуть повыше локтя, надела щит, сунула копье и показала, как нужно держать его — наконечником вниз. Левую ногу велела отставить назад, правую, согнув в колене, поставить на облучок колесницы.

— Делай.

Чокея дернула вожжи, кони послушно тронулись с места и рысью прошли один круг.

— Галоп! — приказала возничая, и Чокея сильнее дернула вожжи. Кони тряхнули гривами, рванулись в галоп. Засвистел в ушах ветер, колесницу заносило на поворотах, но возничая крикнула, и кони убыстрили бег. Казалось, еще миг, и кони обретут крылья, понесутся по воздуху, как птицы. В этот момент возничая крикнула:

— Стой!

Чокея натянула — вожжи, но кони шли в разбеге и не могли остановиться.

— Сильнее! — крикнула возничая, и Чокея что есть силы рванула вожжи на себя. Лошади, задрав головы, вздыбились, остановились, колесница начала подниматься, чтобы рухнуть на спины коней. Чокея не растерялась — воткнула копье в землю впереди облучка. Толстое кизиловое древко выгнулось, но Чокея удержала его, и колесница, ударившись колесами о гравий, встала на место. Возничая впервые: улыбнулась, хлопнула ладонью по плечу Чокеи:

— Теперь я верю, что ты царская дочь!

Первый урок закончился.

Потянулись дни трудной учебы. Чокея знала, что возничая в бою не только управляет лошадьми — она защищает своей грудью и щитом основную воительницу, стоявшую за ее спиной, от стрел, дротиков и копий. Она кормит, купает и чистит лошадей и спит рядом с ними в конюшне. Чокею поразила любовь, с какой амазонка относится к коню. Она сначала накормит лошадь, потом питается сама. Тикета рассказала ей, что были случаи, когда амазонки попадали в осаду. Многие там умирали от голода, но ни у одной не возникло мысли убить лошадь, чтобы сварить ее мясо. Это приравнивалось бы к людоедству. На поверку в сотне амазонка может встать не умытой и не причесанной — за это ее никто не осудит, но ее конь всегда будет вымыт, грива и хвост расчесаны, подчищены копыта, до блеска начищена сбруя.

Спустя месяц Чокею перевели из сотенной конюшни в конюшню царицы, где она приняла четверку коней Лоты. Учеба кончилась, и ее новая хозяйка разрешила в свободные часы выходить в город.

В ЗИМНЕМ ПОХОДЕ

Всю осень и зиму Чокея прожила в доме Лоты. Днем была около лошадей, вечерами прислуживала Фериде, иногда провожала ее в гимнасий или паннорий. Женщины относились к Чокее как к своей, ни разу не напомнив ей, что она рабыня. В феврале Лота отпустила свою возничую на побережье. Чокея догадывалась, что царица и Лота хотят сделать рыбачек своими союзницами в борьбе против Атоссы. А в том, что предстоит борьба за власть, Чокея не сомневалась. За время пребывания в городе она это хорошо поняла. У Атоссы и Годейры воительниц было, почти поровну, и царица первая догадалась привлечь на свою сторону рабынь. Скорее всего, это ей подсказала мудрая Ферида — у амазонки такая мысль возникнуть не могла. Для любой дочери Фермоскиры рабыня — это просто тело, одушевленное орудие. Рабыня для амазонки — ничто. А между тем только на побережье рабынь вдвое больше, чем амазонок вместе взятых. И поэтому Лота отпустила Чокею на побывку к подругам–рыбачкам, чтобы те не забывали ее.

Чокея размышляла по–своему: если рабынь царица задумает привлечь к междоусобице, то она непременно даст им оружие. А тогда можно подумать и об освобождении.

Она пробыла у рыбачек две недели, поговорила со многими и возвратилась в город. И не узнала его. Тихий и спокойный в начале зимы, теперь он гудел, как муравейник. Во всех дворах стоит звон наковален: обновляются наконечники «опий и дротиков, куются медные панцири, отливаются бронзовые шлемы, гнутся серебряные листы для поножей. Амазонки плетут щиты из ивовых прутьев, обтягивая их кожей, натирают салом стрелы, меняют оперения.

Войди в любой дом, и ты увидишь: гоплитки с возничими чинят колесницы, острятся мечи на точильных камнях, гудят горны, закаляются в них секиры, ножи и наконечники стрел. Через неделю в поход. Пройдет всего семь дней, и конные сотни, взметая пыль на дорогах, ринутся в чужие пределы. Боевые пчелы вылетят из ульев Фермоскиры за добычей-. На этот раз они возвратятся без рабынь, без золота и серебра. Цель этого налета — трутни. Так в Фермоскире называют молодых мужчин, нужных для праздника любви.

Во дворе Лоты Чокея застала такую же суету, как и всюду. Служанка крутила колесо точильного камня, Лота правила на нем свой меч. В конюшне ржали кони, предчувствуя скорый поход.

Увидев Чокею, Лота улыбнулась и, пробуя острие меча на палец, сказала:

— Поговорим вечером. Сейчас осмотри еще раз колесницу, проверь сбрую. Через три дня поход. Пойдешь со мной.

Выкатив колесницу из?под навеса, Чокея осмотрела ее и нашла вполне исправной. Сбруя требовала починки, и она унесла ее в конюшню.

Скрипнула калитка, во двор вошла Годейра. Лота ждала ее — царица была на Совете Шести, где обсуждался порядок зимнего похода.

— Что решила Священная? —спросила Лота после взаимных приветствий.

— Хитрость ее безмерна, — ответила царица, усаживаясь на облучок колесницы. — Чем старее она становится, тем труднее разгадать ее замыслы. Если бы не Лаэрта...

— Я чувствую, что полемархой мне не быть.

— Дай срок. Если полемархой будешь не ты, то мне не быть царицей. Этот поход должен решить все.

— Как проходил Совет?

— Атосса не хотела, чтобы я вела амазонок.

— Вот как! И почему?

— Эта старая лиса Ясновидящая говорила во сне с богиней Ипполитой, и та сказала ей, что этот поход грозит мне смертью.

— Но разве амазонки боятся смерти?

— Я ей так и сказала. «Но ты царица, — ответила она, — и мы обязаны тебя беречь. Твоих наездниц поведет Антогора».

— Надеюсь, меня Священный Совет не бережет. Я иду в поход?

— Тебе они хотели дать одну сотню всего. Мы долго спорили, но Лаэрта встала на мою сторону. Она сказала, что зимний поход важнее всех походов и вести его должна царица. Еще не было случая, чтобы в такую важную битву выходили без меча Ипполиты. А его, ты знаешь, вручают только в руки царицы. Договорились на том, что в бой амазонок поведу я...

— А я только сотню?

— Я не стала спорить. Когда уйдем из города, все будет в моей власти. Наездницами будешь командовать ты, и если боги даруют нам победу, ты получишь всю славу. И пусть тогда Совет откажет нам в титуле полемархи!

— Чего добивалась Священная?

— Разве ты не понимаешь? Она отстраняет меня от войны, она хочет сделать из меня хозяйку наших стад, чтобы потом при случае сказать: «Разве она царица — она пастушка».

— Я думаю о другом. Атосса знает, что ты не станешь покупать себе трутня, если не пойдешь в бой. Она хочет оставить тебя без наследницы.

—- Может, и так. А сейчас будем готовиться. Через три дня вынесут меч великой наездницы.

Над башней царского дворца трижды громко и грозно пропела боевая труба. Медный голос звал амазонок на главную площадь, к храму. Оттуда начнется зимний поход.

Не прошло и получаса, как по улицам к агоре двинулись амазонки. Впереди каждой сотни шла пароконная колесница, на ней стояла с копьем и щитом сотенная. Возничая сидела впереди на облучке и, туги натянув вожжи, сдерживала могучих лошадей. В отливах по бокам колесницы заложены дротики, стрелы, запасные мечи. Тут же праща для метания камней.

За колесницей едет телохранительница и ведет запасного коня сотенной. За стременной следует сотня, по четыре коня в ряд.

Звенят по камням мостовой подковы лошадей, качаются в такт султаны над их головами, развеваются плащи за спинами всадниц. Утреннее солнце блестит, отражаясь в начищенных шлемах и панцирях.

Вот идет сотня Лоты. Она отличается от других выправкой, одеянием и оружием. Эта сотня будет охранять царицу в бою, и в нее. вошли самые лучшие воительницы. Колесницу Лоты ведет Чокея. Она впервые одела боевое снаряжение: медный шлем, нагрудник из бронзовых пластин, наколенники и короткую, выше колен, кожаную юбку.

Убедившись, что сигнал услышан всеми, горнистка спустилась с башни и пошла на агору. Около храма на площади шумно: подходят конные сотни, располагаются рядами против жертвенников, слышны команды сотенных, ржание коней„ звон оружия. Горнистка встает на возвышение около улицы, идущей от дворца, ей предстоит подать сигнал о приближении царицы.

Она успела на своё место вовремя: в отдалении послышался цокот копыт, из?за поворота показалась колесница Годейры. На царице золотой шлем с гривой белых конских волос по гребню. Пурпурный пеплос ниспадает с плеч до самого дна- колесницы, копье с голубой перевязью — знак паномархи — она держит в руке на отлете. Тройка коней' в изукрашенной золотыми и серебряными бляхами сбруе легко несет тяжелую, окованную медью колесницу. За Годейрой скачет ее телохранительница Исхена, за ней всадницы личной царской охраны.

И снова звуки резкого и короткого сигнала пронеслись над агорой. Площадь на мгновение притихла. Царская колесница с грохотом вырвалась на агору, возничая ловко развернула лошадей и поставила их против неподвижных рядов амазонок. Тысячи поднятых копий по единому знаку склонились к головам лошадей, приветствуя паномарху.

Чокея знала: сейчас царицу встретит Атосса и поведет внутрь храма. Там Годейру переоденут. Принимать меч Ипполиты можно было только в освященных храмом одеждах.

— Глянь, впереди Священная, — шепнула Лота.

Атосса остановилась около жертвенника, она тихо, но властно что?то говорила своим спутницам. Высокая, чуть–чуть располневшая, она выделялась среди других. На вид ей Чокея дала лет тридцать, но на самом деле верховной жрице шел тридцать девятый год. Чокее трудно было понять, сильно ли постарела Атосса. Были видны темные волосы с седой прядью да золотой венчик на них, ярко блестевший в лучах утреннего солнца. На Священной одет голубой, почти без складок, хитон, скрепленный двумя пряжками на плечах. К этим же пряжкам пристегнут темно–вишневого цвета пеплос — он спускался до земли, закрывал плечи и спину жрицы. На тонкой серебряной цепочке висел медальон в виде пчелы; Чокея знала, что великая наездница, создавая Фермоскиру, уподобила ее пчелиной семье. Матка — царица, боевые пчелы — наездницы, рабочие пчелы — рабыни, ну а мужчины — трутни. Их берут по надобности и затем безжалостно убивают. Чокея видела изображение пчелы и сот не только на медальонах амазонок, но и на стенах крепости, на щитах наездниц.

Переодевание прошло быстро. Открылись двери храма, и царица снова появилась на площадке перед храмом. Теперь она одета как и подобает басилевсе. Ее пеплос отличался от пеплоса Атоссы цветом — он был ярко–оранжевый.

За царицей следовала Гелона — Ясновидящая. Ее одежда мало чем отличалась от одежды Священной, только на голове не было венца. Рядом с Гелоной шла Антотора — предводительница храмовых амазонок. Блестящий бронзовый шлем с черными перьями; кожаный нагрудник с нашитыми на нем металлическими бляхами; пояс с подвешенными к нему бронзовыми пластинками образовал как бы короткую юбку; поножи на коленях начищены до блеска. Чуть поодаль шла Пелида — верховная судья Фермоскиры и пятый член Совета. Шестой шла Лаэрта — одна из самых богатых амазонок. Она управляет гоплитками и содержит паннорий — заведение, где воспитываются девочки со дня рождения и до пяти лет, и два гимнасия, где учатся молодые амазонки с пяти лет до пятнадцати.

Царица поднялась по широкой лестнице под портик храма и выбросила руку над плечом. Пики снова поднялись над рядами. Оркестр храмовых флейтисток заиграл гимн Фермоскиры, и раскрылись двери храма. В них показалась Атосса в белом как снег хитоне и голубом пеплосе. На вытянутых руках она держала меч. Торжественно и медленно она подошла к царице и, когда та опустилась на одно колено, передала ей священное оружие. Годейра приложилась губами к холодному металлу, встала, повернулась к войску и, подняв меч над головой, трижды взмахнула им. Затем вложила в ножны у пояса. Оркестр смолк, и в тишине площади зазвучали слова Священной:

— Дочери Фермоскиры! Именем царственной наездницы всеблагой Ипполиты мы посылаем вас сегодня на ратные подвиги. Поведет вас ваша паномарха, басилевса Годейра, да хранят ее боги на поле битвы. Помните, девы, паномархе вручили мы священный меч, который подарен нашей покровительнице богом Ареем. А в наосе храма нашего, помните об этом всегда, остался священный пояс Ипполиты, как залог непобедимости дочерей Фермоскиры. И да благословят вас боги, и да ниспошлют они вам удачу в чуждых вражеских пределах!

Годейра спустилась с подножья храма, встала на колесницу, подняла над головой меч Ипполиты:

— Взываю я к тебе, Арей, великий бог войны! Даруй нам ярость в битве, даруй мне силы, чтобы я этим священным мечом разила всех врагов, чтоб не знали мы поражений в этом походе. Знайте, дочери Фермоскиры, мы идем в дальнюю Кабиру. Великая и могучая Ипполита! Даруй нам победу на полях битвы!

И вся площадь в едином дыхании повторила за царицей:

— Даруй!

Вложив меч в ножны, Годейра поклонилась храму, положила руку на плечо возничей. Та дернула вожжи, тройка встала на дыбы, затем рванула колесницу и. вымахнула через проход между рядами на главную улицу, ведущую к крепостным воротам. За ней, грохоча копытами о мостовую, устремились конные сотни.

Зимний поход на Кабиру начался.

Годейра сказала себе: после зимнего похода она должна сделать Лоту полемархой. Еще в начале пути они договорились: царица приведет войско к городу и там всю–власть над ним передаст Лоте. Царица верила в подругу, знала, что она проведет бой не только решительно, но и умело. Когда Лота вернется домой с победой, противницы в Священном Совете прикусят языки.

Поэтому все дорожные заботы царица взяла на себя: она шла впереди сотен, высылала разведчиц, искала место для привалов, заботилась о корме для лошадей. Лота шла в хвосте колонны, ей велено было сберегать свои силы для боя.

Легко катится по накатанной дороге колесница. Кони идут ровной рысцой. Чокея сидит на облучке, Лота лежит на шкурах: не то спит, не то дремлет. Дорога нескончаемо длинная, ярко светит луна. От земли идет пар, конец; южной зимы всегда теплый. За день солнце нагревает почву, ночью становится чуть холоднее, и земля дышит запахами весны и возрождения. Чокею тоже клонит ко сну, она изредка оборачивается, бросает взгляд на освещенное луной лицо Лоты, думает. От Лоты веет силой, свежестью и чем?то радостным, необъяснимым. Ей бы в эту пору любить, дарить ласки, сплетать венки из цветов... А она вместо этого трясется на жесткой колеснице, а завтра, быть может, начнет разить врагов мечом и копьем, а лицо ее будет пылать яростью. И словно угадав мысли возничей, Лота, не открывая глаз, спросила;

— Скажи, Чокея, ты любила когда?нибудь? У тебя был... мужчина?

С Чокеи дремоту сняло как рукой. Амазонки никогда при ней не говорили о мужчинах. Они, как ей казалось, презирали их и считали основными врагами. Если нужда заставляла амазонку произносить слово «мужчина», она всегда добавляла «этот презренный скот».

— Там, на моей родине, остался жених. А может, его убили в налете, — грустно отвечает Чокея. — А ты, госпожа, любила?

— Мужчину нельзя полюбить, —Лота открыла глаза, приподнялась на локтях. — Он грязный и дурно пахнет.

— Но мы идем за мужчинами.

— Трутень — не мужчина. Его вымоют в священной воде Фермодонта.

— Амазонки?

— Что ты — рабыни. До агапевессы амазонка ни за что не прикоснется к мужчине рукой. Только оружием.

— Ты была на агапевессе?

Лота отрицательно покачала головой.

— Почему? Ведь ты, я знаю, четырежды бывала в зимних походах и приводила немало пленных.

— Я продавала их. Моя мать не хочет иметь рабынь... Мы строили дом, и нужны были деньги.

— Я не знала, что пленных можно продать. Кому?

— Мало ли кому. Гоплиткам, храмовым. Они не ходят в зимние походы. Гоплиткам нужно охранять город, а храмовые молятся за победу.

— Царица тоже продает?

— Годейра — нет. Она дарит. И богатые наездницы дарят тоже.

— В этот раз... ты пойдешь?..

— Не знаю. Мама всегда говорит мне: «Успеешь». Я знаю, она хочет, чтобы я не как другие... Она хочет, чтобы я сначала полюбила... В прошлые годы я думала, что это никогда не случится.

— А сейчас?

— Я потому и спросила тебя. Нынче у меня почему?то пусто в груди. Тоска какая?то. Никогда так не было.

— Я думаю... тебе пришла пора. Ты не такая, как все. Ты полюбишь.

Идут ровной рысью кони. Катится по накатанной дороге колесница. Молчат женщины. Каждая думает о своем...

На четвертый день пути сотни достигли безлюдного ущелья, и царица приказала остановиться. Сотенным было объявлено: отныне войско ведет Лота.

Лота привычно отдала приказ:

— Весь день отдыхать. Лошадей накормить досыта, вымыть. Вечером выступаем, чтобы к рассвету вырваться на равнину. На утре сторожевые сладко спят. Собьем заставы, ворвемся в город, сделаем дело и возвратимся на это место. Царица будет ждать нас.

Под вечер возвратились посланные к городу лазутчики и принесли тревожные вести. Жители Кабиры укрепили город, в окрестностях расставлены многочисленные заставы.

— Может быть, мы были неосторожны в пути, нас ждут? — предположила Лота.

— Не думаю, — ответила царица. — —Кабиряне, наверное, поняли, что мы в конце каждой зимы налетаем на города...

— Но на Кабиру мы не ходили три года.

— И все?таки они каждый раз нас ждали. А нынче ждут особенно. Раз мы давно не были, значит, появимся.

— Что делать?

— Ты полемарха. Думай.

— Наше главное оружие — внезапность. Без нее будут большие потери. Поэтому город брать не следует.

— Разумно.

— Нужно подойти к городу всей силой, загнать защитников за крепостные стены, подержать их в осаде дней пять. Одной тысячи для этого хватит?

— Я сама останусь у стен Кабиры, — сказала царица.

— Остальных я поведу на окрестные селенья, и мы добудем то, что нам нужно.

— Хорошо. За пять дней я не выпущу из Кабиры ни одного человека.

Вечером воительницы сменили походную одежду на боевую. На кожаные, в обтяжку, штаны и на такую же кирасу внахлест нашивались мелкие серебряные или бронзовые, а чаще костяные, пластинки. Издалека одежда походила на змеиную кожу или на рыбью чешую, она надежно защищала амазонок от стрел и дротиков, устрашала врагов.

На рассвете многотысячное женское войско вырвалось на равнину перед городом. Лота на своей четырехконной колеснице мчалась впереди. За нею в шесть рядов шли конные сотни. Перед каждой сотней двуконная колесница. Вся эта лавина катилась к городу, сметая все на своем пути. Передние заставы были сбиты мгновенно, вторая линия защитников города дрогнула: им показалось, что из леса вылетает ряд за рядом, и нет конца всадницам и колесницам. Мужчины в панике бросились к воротам города и закрылись.

Царица подала знак, и ее тысяча начала обтекать стены городской крепости. Остальные амазонки под предводительством Лоты разделились на две части и пошли в разные стороны. Одна вправо, в земли фарнаков, другая — в сторону халибов.

Лота в эти места ходила дважды, пути набегов ей были знакомы. Разослав наездниц по трем направлениям, себе выбрала самый опасный путь. Она взяла с собой всего лишь четыре сотни и пошла на юг. Там в горах жили богатые племена фарнаков, но достичь их селений было трудно. На горных перевалах, в узких ущельях фарнаки держали сильные заставы, и налететь на них врасплох было невозможно. Лота знала, что в узких теснинах большому войску драться нельзя, и поэтому вошла в горы с небольшим отрядом. Она надеялась пробить путь через перевал и только потом пустить в проход все свои сотни.

К ночи отряд достиг перевала. Посланные разведчицы донесли: на вершине, в самом узком месте, замечены люди, сколько их там — сосчитать не удалось. У Лоты было излюбленное время для налета — рассвет. Расставив охрану, она легла отдыхать. Утром первый бой.

В этом году фарнаки, жившие за перевалом, сумели договориться. Раньше они выставляли против мужеубийц заставы из пахарей, виноградарей и пастухов. Воевать они не умели, да и не любили, старались как можно скорее уйти домой. В начале весны каждого в доме ждали неотложные дела. И потому заставы остановить амазонок не могли, даже не всегда успевали вовремя предупредить жителей, чтобы они уходили в горы. Амазонки налетали, как смерч, и приносили страх и великие беды.

Нынче на родину возвратился Ликоп Сирота и посоветовал фарнакам сообща нанять десяток настоящих воинов. Сам он еще в детстве ушел из селения, жил в Трапезунде у греков, потом поступил в наемные войска и теперь стал настоящим бойцом. Десятка полтора селений согласились платить Ликопу деньги, чтобы он нанял дюжину таких же, как он, бойцов. В горах ждали зимнего набега амазонок, и Ликопу предстояло показать, на что он способен.

В первую очередь он устроил на перевале не одну, а четыре заставы. Повоевав рядом с греками, он перенял у них немало боевых хитростей и начал учить сельчан владеть мечом, метать копья, стрелять из лука.

В конце зимы посадил на высокие деревья постоянных сторожевых, и как только отряд Лоты появился в горах, Ликоп уже знал о нем. На первой заставе он оставил два десятка подростков и велел им при появлении амазонок сделать по несколько выстрелов из луков и разбежаться по сторонам. То же самое должны были сделать и люди второй заставы. На третьей, наиболее укрепленной и подобранной из самых надежных, протянул через заставу веревки.

Чуть только забрезжил рассвет, Лота подняла отряд. Чокея уже стояла на облучке колесницы, готовая в путь. Кони, предчувствуя битву, рвались вперед, их приходилось сдерживать.

Лота легко вскочила на колесницу, одела на левую руку щит, выдернула из боковой пазухи колесницы самое длинное копье, проверила колчан со стрелами, осмотрела связки дротиков, затем высоко над головой подняла щит, чтобы все видели его, и резко опустила. Чокея дернула вожжи, и четверка коней рванулась с места в карьер.

Над дорогой поднимался предутренний туман, кони разрывали его белесые клубы и стремительно несли колесницу по каменистой дороге. Стучали колеса, сзади гудела земля от ударов копыт, ржали лошади. Колесница вынырнула из тумана перед самой заставой. Засвистели стрелы, не причинив амазонкам вреда. Кони влетели в узкий проход, Лота подняла копье. Но ударять было некого — темные человечьи фигуры рассыпались по сторонам, прыгая в кусты с обрыва.

Лота снова подняла щит — не задерживаться, толкнула Чокею в плечо. Та опустила вожжи, дав коням волю, и колесница с маху проскочила вторую заставу. Защитники ее скрылись за деревьями. Лота выбросила руку со щитом в сторону — догнать и уничтожить. Первая полусотня всадниц ринулась в лес.

Теперь Лота знала: больше застав не будет, враги бегут, путь свободен. Так было всегда. Дорога пошла вниз, кони неслись все быстрее и быстрее. Чокея обернулась к Лоте, вопросительно глянула на нее.

— Гони! — крикнула Лота, увлеченная скачкой. И тут что?то произошло. Упал, дико заржав, коренной жеребец, с треском переломилось дышло, колесница поднялась в воздух, и Лоту, как камень из пращи, выкинуло вперед. В какое?то мгновение Лота заметила: на колесницу налетают всадницы, падают в кучу кони, ломаются копья, кричат амазонки. Удар о землю и... темнота.

Вылетать из колесницы амазонок учат в гимнасии. Нужно выставить вперед щит и падать на него. Поджать ноги под живот и обязательно отбросить копье. Лота так и сделала. Может быть, поэтому быстро очнулась, вскочила на ноги. В голове шумело, перед глазами плыли красные круги. Свалка прекратилась, Чокея распутывала постромки, поднимала израненных лошадей. Спереди бежали на нее мужчины с мечами. Лота огляделась, увидела коня, потерявшего всадницу, подбежала к нему, ухватилась за холку и привычно прыгнула на спину. Выхватила из ножен меч, натянула поводья, вздыбила коня. У щита при падении лопнул ремень, и она потеряла его. С одним мечом, без щита, на ораву бегущих мужчин она налетать не решалась и еще раз подняла коня на дыбы. К ней подскочили оправившиеся от свалки всадницы, и только тогда Лота ринулась на врагов, которые были совсем близко. При первом ударе она поняла, что перед нею не простые селяне. Мужчина ловко увернулся от меча и неожиданно выбросил вперед копье и ударил в ногу Лоты. Острие наконечника скользнуло по медной пластине. Лота резко отбросила копье ногой в сторону, рванула повод вправо. Конь смял мужчину и понесся вперед. В Лоту полетели дротики, камни, около уха свистели стрелы, и она еле успевала увертываться. Как ей не хватало щита и копья! Она снова вздыбила коня и решила вырваться из схватки вперед, предоставив своим хорошо вооруженным подругам расправиться с неприятелем. Конь сделал несколько крупных скачков и вынес Лоту на свободную часть дороги. Она только хотела повернуть коня, чтобы налететь на горцев сзади, как увидела — прямо на нее из?за поворота мчался молодой всадник, держа пику наперевес. Лота знала: стоять нельзя, нужно скакать навстречу врагу, вовремя увернуть от пики и поразить его мечом. Она ударила пятками в бока коня и, вытянув меч вперед, помчалась на мужчину. Вот он совсем близко, Лота видит его лицо, челку черных волос, выбившихся из?под шлема, озорные глаза. Вдруг мужчина вместо того, чтобы ударить Лоту, поднял конец копья вверх и стрелой пролетел мимо. Лота успела заметить лишь улыбку на лице и два ряда ровных, белых зубов. Амазонка могла легко поразить его мечом, он проскочил совсем рядом с нею, но почему рука не поднялась, чтобы ударить? С Лотой такого не случалось. Она резко повернула коня. Всадник сделал то же самое и снова помчался ей навстречу, все так же не опуская копья. Он словно играл с нею. Он сам лез на меч. «Ну, погоди же, — подумала Лота. — Сейчас ты у меня перестанешь улыбаться». Она приникла к гриве коня, надеясь нанести свой излюбленный удар — неожиданно сбоку. Но мужчина разгадал ее намерение и перед самой встречей рванул коня вправо — меч Лоты поразил пустоту. И снова белые зубы и возглас, как удар бича:

— Хайре, ципанос![5]

Взбешенная Лота повернула коня и пустилась догонять обидчика. Наглец откуда?то знал, что у амазонок свое понятие о красоте. Назови ее свирепой, злой, устрашающей — этим ты польстишь ей. Но упаси боже назвать ее пряником — миловидность амазонки презирали.

Лота была настолько зла, что совсем не подумала, что отрывается от своих, что оставила схватку в самом разгаре. Она хлестала коня концом повода, била в потные бока пятками, но это был не ее конь. На своем она давно бы догнала нахала, а тут приходилось скакать за хвостом гнедого коня, но поравняться с ним не удавалось. А мужчина оборачивался к ней, смеялся и выкрикивал что?то обидное. Сколько длилась эта скачка, Лота не помнит, но вдруг мужчина неожиданно и резко свернул влево, Лота не успела натянуть поводья... Мост через горную речку был разобран. Конь, ломая кусты, вместе со всадницей полетел вниз...

... Очнулась Лота от прохладной струи, лившейся на ее лицо. Она открыла глаза. Перед ней стоял мужчина и держал в руках шлем, наполненный водой. Лота хотела бросить руку на бедро и громко вскрикнула. Резкая боль в руке сотрясала ее тело. Движение было бесполезным — пояса с мечом на бедрах не было. Мало того — кираса ее разорвана и лежит в стороне. На лице, груди и на животе — кровь. Мужчина, он теперь не улыбался, спустился к. воде, зачерпнул полный шлем, принес и поставил рядом с Лотой. Развязал свой нашейный платок, намочил в воде и начал промывать раны и царапины у нее на лице и груди. Лота левой рукой хотела отбросить сырой платок, но мужчина коленом прижал руку и сказал сердито:

— Лежи.

Лота могла вырвать руку, могла собрать все силы и наброситься на врага, грызть его зубами, но прикосновения его почему?то были приятны. Она закрыла глаза и спросила:

— Ты кто?

— Меня зовут Ликоп.

— Ты эллин?

— Нет. Я фарнак, долго жил в Трапезунде у эллинов.

— Почему ты не убил меня? —Лота открыла глаза, приподняла голову.

— А почему ты не убила? Ты могла дважды.

— Уходи.

— Твой конь сломал шею. У тебя вывихнута рука, повреждены ноги. Уйду — умрешь.

— Если не уйдешь — умрешь ты. Меня будут искать. Сюда придут.

— Нас не найдут.

— Зачем ты меня спас?

— Если бы я был на твоем месте? Неужели...

— Я бы убила. А может быть, взяла в плен.

— Боги решили иначе, — Ликоп рассмеялся и укрыл грудь Лоты своей курткой. — Гадалка из нашего селения предсказала мне, что я женюсь на женщине, спасенной мною от смерти. Я верю предсказаниям.

— Она ошиблась, твоя гадалка. У амазонок не бывает мужей.

— Поживем — увидим.

— И все же уходи. Я не хочу твоей смерти.

— Значит, я не умру от твоей руки.

— Я вожу в бой все войско царицы. Она не успокоится, пока не найдет меня. И принесет твоим односельчанам большие беды. Вынеси меня на дорогу и оставь, если не хочешь убивать.

— Если ты главная в войске — скажи своим, чтобы они не трогали меня.

— Они не послушают. Уходи!

— Доверимся судьбе. Я не могу оставить тебя и не хочу.

— Я сказала. все. — Лота снова закрыла глаза. Мучительно болела рука, раны и ссадины жгло огнем. И еще мучительнее болело сердце. Она понимала, что ее найдут во что бы то ни стало, амазонки не оставляют на поле боя не только раненых, но и трупы своих подруг, а ее они не оставят тем более. И ей не хотелось, чтобы этот мужественный и добрый парень погиб. К вечеру, когда снова в низины наполз туман, Лоте стало легче. Ликоп сходил к своему коню, принес какие?то снадобья и смазал ими раны. Рука в предплечье побагровела, и Лота вынуждена была попросить Ликопа, чтобы он попытался вправить вывих.

— Будет очень больно, — сказал Ликоп.

— Пустяки. Амазонки не боятся боли.

Ликоп сжал руку выше локтя, повернул. Хрустнул сустав, кость встала на место. Боль понемногу утихла. Лота заснула и проспала всю ночь. На рассвете ее разбудил Ликоп.

— По–моему, пришли ваши, — шепнул он ей.

Наверху, около разобранного моста, показалась колесница. Лота сунула в рот пальцы, свистнула. Потом глянула на Ликопа и сказала тихо:

— Теперь уходи.

Ликоп молча взял коня под уздцы и скрылся в густом кустарнике. К Лоте подошли Чокея и еще несколько амазонок, перенесли ее в колесницу. Они искали ее весь день и всю ночь и были рады, что нашли. Перевал, сказали они, очищен, и сотни спустились вниз за добычей.

Лота оглянулась на то место, где скрылся Ликоп, и сердце ее сжалось от тоски. Вдруг кусты раздвинулись, из них вышел Ликоп и грустно улыбнулся. Лота кивнула головой в его сторону и сказала:

— Свяжите его. Он — мой.

АГАПЕВЕССА

На влажное от росы полотнище шатра упал розовый отсвет зари. Солнце поднялось из?за гор и осушило влажные травы. На ветке, склоненной над шатром, птица запела свою утреннюю песню. Над озером поднимался легкий пар.

В горную долину вступал двенадцатый день любви.

Годейра не уснула в эту ночь ни на волосок. Она сидит в полумраке шатра, обхватив руками колени. У ее ног на ковре из козьих шкур, обнаженный, как и она, лежит, широко раскинув руки, смуглый мужчина с курчавой бородкой. Он молод, могуч и красив. Он спит, утомленный бурными объятиями ночи, и что?то бормочет во сне.

А царица уснуть не может. Она давно сидит неподвижно, устремив свой взгляд куда?то вдаль, за пределы шатра. Не слышит пения птиц, не чувствует прихода утра, не видит, как шатер покрывается пеленой света.

Царица думает. Не первый раз за эти годы царицу мучает мысль: правильно ли они живут? Куда идут дочери Фермоскиры, долго ли продержатся они в этой необычной жизни. И кто прав? Священная, которая свято верит, что заветы богини Ипполиты нерушимы, или педотриба Ферида и ее дочь Лота, усомнившиеся в законах, принятых от бога Арея и его дочери.

Четвертый год Годейра носит корону Фермоскиры. На первый взгляд кажется: в ее басилейе все благополучно. Царство процветает, на тысячи стадий вокруг нет никого, кто бы мог владеть конем и мечом лучше, чем амазонки. Но почему этот весенний месяц, самый радостный для дочерей Арея, не наполняет радостью Годейру? Может быть, права Лота — их жизнь устроена не так, как надо? Может быть, предсказание слепой Фериды о том, что гибель Фермоскиры недалека, сбудется?

Воспоминания прошедших лет проходят в мыслях мо лодой царицы...

... Высокий портик храма Ипполиты. Внизу перед ним агора — площадь, заполненная амазонками. Яркое солнце лета слепит глаза. Звучат кифары и флейты. Ее выводят из храма жрицы и ставят около алтаря. Еще громче звучат кифары и флейты, из глубины храма появляется Священная. За ней идет прорицательница Гелона. Ее вытянутые вперед руки покрыты священным оранжевым пеплосом. На нем золотая корона Фермоскиры. Солнце по–прежнему слепит глаза, и Годейра плохо видит, что происходит вокруг. Звуки гимна мешают ей слушать молитвы жриц и слова Атоссы. Священная поднимает корону и возлагает ее на голову Годейры. Дрогнули стройные ряды амазонок — воительницы опускаются на одно колено, склоняют копья к земле. Отныне Годейра — повелительница Фермоскиры. Мать Годейры царствовала немного. Она погибла в бою, когда ее единственной дочери было десять лет. У власти встала Атосса. Она была и царицей и жрицей одновременно. Так заведено исстари: пока наследнице престола не исполнится пятнадцать лет, басилейей правит Священная. За пять лет Атосса так привыкла к единовластию, что и после коронования Годейры продолжала диктовать свою волю не только царице, но и Священному Совету. За эти годы она поставила верных себе людей повсюду. И юной царице приходилось во всем подчиняться Атоссе. Это были трудные для Годейры годы...

... Уже высохли полотнища шатра, на них отпечатались ажурные тени листьев, покрыв шатер затейливой пестротой. Трутень царицы замычал во сне, перевернулся на живот...

... А к Годейре текут воспоминания.

Ее первый набег был удачным. Она водила в далекий поход пять сотен. Рядом была Лота — единственная подруга царицы. И в бою Лота спасла царице жизнь. Как, впрочем, спасла бы и царица Лоту, случись с нею беда. Старые, бывалые наездницы признали Годейру — она провела набег умело, в схватках была отважной, убила семерых врагов. О, это далеко не просто убить семерых мужчин. Особенно если тебе идет семнадцатый год. Годейра привела из набега около сотни пленниц и много другой военной добычи.

Теперь она имела право войти в шатер агапевессы.

Ах, этот шатер! Многие дочери Фермоскиры желают попасть в долину любви...

Раз в году повелела богиня Ипполита приводить на агапевессу пленных мужчин. Повелела ласкать их двенадцать дней. А потом рожать от них детей. Ибо род дочерей Арея и Афродиты должен продолжаться.

Говорят, что давным–давно доступ на агапевессу был воспрещен для тех амазонок, которые в течение года не смогли убить трех врагов. Рожать детей полагалось только сильным и отважным. Царские наездницы до сих пор соблюдают этот обычай — ни одна не вступит на агапевессу, если у нее нет мужчины, которого она взяла в бою.

Другое дело — гоплитки. Пешие воительницы в набеги не ходят, они несут службу внутри царства: следят за рабынями и вступают в бой в тех редких случаях, когда на землях Фермоскиры появляется враг. Им разрешено покупать трутней. Ведь наездницы приводят из набегов по нескольку пленников. Храмовые пленных не покупают. Им мужчин дарят те, кто ходит в зимний поход. И только жрицам храма заказан путь в долину любви. Они удочеряют детей погибших в бою амазонок.

Двенадцать дней царит в долине веселье: дочери Арея пьют вино, поют песни, танцуют, восхваляя богов и богинь. Здесь они ласкают нежными руками мужчин, с горячих губ слета ют трепетные и сладострастные слова. Ночью, на исходе двенадцатого дня, эти же руки душат усталых и пьяных возлюбленных, несут их на берег озера и бросают в воду. И эти же губы шепчут слова презрения и проклятия. Ибо срок любви истек, и первый завет «убей мужчину» снова вступил в силу...

Годейре вспомнился первый день нынешней агапевессы. Он удался солнечным, ярким. Между шатрами, палатками и озером — разноцветный ковер лугов. Сотни амазонок заполнили долину. Одни в белых хитонах с шафрановой каймой, другие в оливково–зеленых, окаймленных пурпуром, третьи в золотисто–коричневых. Налетающие из?за горного ущелья порывы теплого ветерка развевают у женщин полы хитонов, обнажая стройные ноги. В складках скрыты короткие мечи — без оружия амазонка не ходит никуда. У каждой в руке копье. На древках копий красные перевязи — гордость воительниц. По числу перевязей узнают количество поверженных ею в этом году врагов.

Годейра вышла из шатра. Ради первого дня праздника она одела серо–голубой хитон с двойной каймой — золотистой и пурпурной, на плечи накинула пеплос яблочно–зеленого цвета, легкую золотую диадему укрепила в волосах.

Лота и Чокея подхватили края ее длинного пеплоса, и она пошла. За нею — свита. Посреди луга — выложенный каменными плитами круг. Годейра поднялась на возвышение. Перед нею в три ряда подковой стоят амазонки. Ветер развевает концы перевязей на их копьях. За спиной царицы двумя группами стоят мужчины. Их уже омыли в водах Фермодонта, теперь можно к ним прикасаться. В глазах пленников испуг, удивление, недоумение. Никто не знает, зачем их привели сюда. Они никогда не видали такого множества красивых, ярко разодетых женщин.

Мужчины знали одно — амазонки убивают пленных, они готовились к смерти. А тут звучит музыка, на лицах красавиц нет свирепости, в воздухе разносятся запахи жареного мяса и подогретого вина.

Царица подняла руку:

— Дочери Фермоскиры! Я поздравляю вас с праздником любви.

— Хайре, Великая! —грянули ряды, амазонки склонили копья.

— Вы знаете, для нас запретно искусство женских чар. Не смеем мы, как прочие девы, возлюбленного высмотреть себе, не смеем мы, потупя взоры, его увлечь. Мы ищем своих избранников на кровавом поле битвы — так повелела наша покровительница, великая и всеблагая Ипполита. Хваля ее, берите тех, кто вами в схватках выбран, ведите их в свои шатры. Для тех, кто не был в нынешнем походе, для тех, кто доблестно трудился на благо Фермоскиры, я милостью царственной наездницы дарую право выбора.

Дрогнули, рассыпались по кругу первые два ряда. Это участницы похода. Каждая подходит к своему пленнику и ведет его к себе. Третий ряд терпеливо ждет. С волнением ждет и царица. Тем, кому дарят, ссорятся между собой почти на каждой агапевессе из?за красивых и сильных мужчин. Мирить их — нелегкое дело.

Так и случилось: к одному пленнику с могучей, жилистой, как у быка, шеей подходят двое. Гоплитки ловко отмыкают его от общей цепи, подводят к царице:

— Я, кодомарха Антогора, прошу тебя, Великая, подарить мне это тело.

— Я, мечница Кинфия, прошу тебя подарить мне это тело.

Царица помнит, как все замерли тогда в ожидании ее решения. Наверное многие думали: красавца подарят Антогоре. Она командует храмовыми амазонками, она сестра Атоссы. А Кинфия простая мечница...

Но царица недолюбливает кодомарху и, не глядя на нее, говорит:

— Великая наездница дала нам законы агапевессы. Они многовечны, неизменны, и не мне, слабой, нарушать их. Только боевая доблесть, и ничто более, ценится здесь. Я Кинфии дарю это тело.

Царица помнит: гул прокатился по рядам амазонок. Наверное, одни думали — покается царица, что произнесла эти слова, другие одобрили ее решение.

Дальше, слава богам, выбор прошел без ссор.

Годейра пожелала амазонкам приятного праздника. Он начался с состязания в стрельбе из лука...

... Не спится царице. За годы царствования она наделала немало ошибок. Антогора не простит ей жестокой обиды, нанесенной на этой агапевессе. Обидев кодомарху, она обидела и Священную. Антогора — опора верховной жрицы. Они сильны. За их плечами, кроме храмовых воительниц, сотни жриц и заступничество богов. Годейра понимает: Атосса, поставив ее, пятнадцатилетнюю, на царство, надеялась на покорность, но ошиблась. Царица старалась ни в чем не уступать верховной жрице — она упрямо отстаивала свои права. И как?то так случилось, что она осталась без верных подруг, без опоры. У Атоссы есть Антогора — жестокая исполнительница ее воли, есть жрицы. А Годейра почти одинока. Правой рукой царицы, такой же верной исполнительницей ее воли, была полемарха. Но она погибла два года назад в набеге. Два года Годейра — сама и полемарха и паномарха; на нее легли все хозяйственные дела, и нет времени позаботиться об укреплении своей власти, некогда поставить надежные подпоры своему трону. Со Священной она часто в ссорах, верховная жрица занимается больше делами храма, а в самые трудные моменты жизни города на месяцы закрывается в храме, ссылаясь на болезнь. Царица знает, что Атоссу терзает лихорадка, но не столь часто. Значит, она умышленно оставляет царицу одну, без своей помощи, надеясь, что Годейра, запутавшись в делах басилейи, смирится и покорится ей. И еще одно беспокойство — Лота. Все гуляют на агапевессе, как заведено издавна: состязаются в метанье копья, вьют венки из цветов, поют песни, пьют вино, а ночью уходят к трутням. А эта... Почти совсем не выходит из шатра. И, неслыханное дело, вчера сказала царице, что она любит Ликопа. Любит трутня! Да сохранят ее боги—вдруг об этом узнают амазонки? Лоте никогда не быть полемархой. Ее будут презирать, ее засмеют. Нужно сейчас же сходить к ней и хоть в последний день праздника вывести на луг.

Шатер Лоты рядом. Царица вышла, на ходу бросила стражницам у входа: «Следите за скотом», — и откинула полотно шатра Лоты. Подруга сидит на разбросанных по шатру овечьих шкурах, трутень положил голову на ее колени. Она перебирает пальцами пряди его густых волос. Годейра видит этого мужчину впервые. Чем же он околдовал Лоту? Мужик как мужик. И, наверное, так же, как и все, храпит и брыжжет слюной во сне, а когда потеет, так же, как и от других, от него воняет отвратительно.

Увидев царицу, Ликоп поднялся, оправил свою хламиду и поклонился. Годейра будто не заметила его и сказала Лоте:

— Я зашла за тобой. Пойдем на луг.

— Посиди с нами. На луг идти еще рано. Все спят. Царица присела рядом с Лотой, протянула руку к сосуду, налила вина, выпила несколько глотков.

— Он знает, что его ждет? — спросила царица, кивнув в сторону Ликопа.

— Знает, — ответила Лота, и по лицу ее пробежала тень печали.

— И, наверное, хвастается, что не боится смерти?

— Смерти боятся все, даже амазонки, — сказал Ликоп и поглядел на Годейру смело, в упор.

— Что ты знаешь о амазонках?

— И много, и мало.

— Говори яснее.

— Я знаю, что вы женщины...

— О, какая проницательность!

— Да, вы женщины, а женщина самой природой создана для любви. Все доброе в мире сосредоточено в женщине: она хранительница мира и домашнего очага, она мать всех людей, она начало любви человеческой, материнской, женской. И в этом счастье. И мне не понятно, кто и зачем все это отнял у вас?

— Верно, ты знаешь об амазонках мало, а о женщинах еще меньше. Скажи, где твоя мать?

— Она умерла.

— Отчего?

— Я не помню ее. Говорят, от болезни.

— А может быть, от счастья, о котором ты только что говорил? От счастья хранить домашний очаг и быть запертой. в четырех стенах своей жалкой хижины, от счастья сносить побои мужа, от счастья быть униженной и замученной тяжелой работой на клочке своей земли. Да, мы лишены этого счастья. Мы сбросили с себя все оковы, которые придумали для женщин эти скоты мужчины. А любовь, о которой ты говоришь, — самая тяжкая из цепей, и мы отринули ее. Амазонка вольна как ветер...

— И все?таки ваши законы противоприродны.

— Неправда! Много веков мы живем по своим законам и, как видишь, — не погибли. Мало того, мы богаты, сильны и свободны. Значит, наши законы хороши.

— Почему же вы стыдитесь своих законов? Вам понадобился мужчина, вы приводите его сюда, а потом убиваете. Боитесь, что он расскажет?..

— Мы убиваем мужчин всюду.

— Толька ли мужчин? Если у вас убегает рабыня, вы бросаете в погоню сотню всадниц, и ни одна не вырвалась из вашего ада.

— А разве в иных местах не ловят рабов и не убивают?

— Вы отгородились от мира, вы...

— Хватит, мужчина. Спор этот будет бесконечным, и он не изменит твоей судьбы. Пойдем, Лота, мне нужно с тобой поговорить.

Они вышли из шатра. Солнце поднималось над озером, берега его были пустынны, только кое–где маячили фигуры гоплиток, охраняющих агапевессу. Годейра вошла в лодку, Лота оттолкнула ее от берега, ловко вспрыгнула на корму, взяла весла. Долго плыли молча, и когда лодка вышла на середину озера, Годейра начала говорить:

— Вчера ты сказала, что любишь его, и я не поверила тебе, а может быть, просто не поняла. Мы судим о мужчинах по трутням. В бою нам нет времени узнать, что это за люди, а в шатре... Мы их поим вином, и они теряют человеческий облик. Чужие по языку, с ними не поговоришь. Взять моего... Скот из скотов. Дорвался до хорошей еды, до вина... Рядом молодая женщина. По его роже видно, что весь его ум ушел туда, в середину тела. Мы зря ловим множество трутней, теряем наездниц в набегах. Поймай бы одного такого, и он оплодотворил бы всю Фермоскиру. А твой... Он умен и красив...

— И добр, —тихо сказала Лота.

— Ночью они все добрые. Если бы не ты, а он взял тебя в плен?..

— Это так и было. Мы скрыли от тебя... В бою я упала с обрыва... Он промыл мои раны, вправил вывихнутую руку. Когда меня нашли, он мог уйти, но не ушел.

— Не могу поверить!

— Так было. Спроси Чокею.

— Он не знал, что его ждет? Ты спросила, раскаивается он или...

— Он сказал так: сотни мужчин умрут здесь, не изведав счастья любви, а он узнал, что это такое, и готов к смерти. И еще сказал: настоящие люди платят за добро добром. Я все эти дни думаю об одном: как спасти его.

— Опомнись, Лота!

— Да, да! Я не могу убить его.

— Это сделают другие.

— Тогда я заколю и себя. Зачем мне жить, если...

— Я всегда считала тебя умной. Подумай, зачем он тебе? Все равно ты не увидишь его никогда.

— Пусть. Зато я буду знать, что он жив и на свободе. И, может быть...

— Замолчи! Не хочу тебя слушать. Ты погубишь себя и меня. Я сейчас же прикажу утопить его. Камень на шею и...

— Тогда ищи сразу два камня. Ты меня знаешь—я не буду жить.

— Ни одна амазонка не опускалась так низко, Лота! — гневно произнесла Годейра. — Греби к берегу, я не хочу больше говорить об этом.

— Ты забыла, царица, об одном, — Лота ударила веслом по воде, поворачивая лодку. — Я родилась не в храме Ипполиты. Я появилась на свет среди людей.

— Выходит, мы не люди?

— Я уже сказала: я люблю. И если ты не понимаешь этого — ты не женщина.

Годейра хотела возразить Лоте, но потом раздумала. Она опустила руки в воду, приложила мокрые, холодные ладони к вискам. Лота положила весло на колени, склонила к нему голову. Над водой воцарилось молчание. Годейра чувствовала, что ее подруга в чем?то права, и царица старалась не умом, а сердцем понять ее. Понять было трудно. И тогда Годейра задала вопрос: «Смогла ли бы я сама убить мужчину, если бы полюбила?» Но как ответить на вопрос, если ты никогда не любила, не знаешь силу этого чувства. Годейра старалась вспомнить минуты, когда мужчина был желанен ей. Они были настолько коротки и так быстро прерывались брезгливостью, что почти не запомнились. Нет, по этим минутам нельзя узнать, что такое любовь. Царица вспомнила: Ферида когда?то пела о материнской любви. Может быть, она похожа на любовь к мужчине. Годейра выстроила в памяти цепочку лет, проведенных с матерью, и испугалась. Мать ее никогда не любила! Ни одного ласкового слова, ни одного нежного жеста. И сама Годейра не знала, что такое любовь к матери. Да и когда могла возникнуть эта самая любовь, если дочь не видела мать месяцами. Нет, царица не знает, что такое любовь к матери. Кого любила Годейра за свою жизнь? Кто ей близок в этом мире? Ради кого она живет, борется за власть, плетет интриги против Атоссы, копит богатство? Ради дочери, которая, может быть, появится после этой агапевессы? Но если она, эта дочь, будет такой же чужой и далекой, какой была сама Годейра, то стоит ли жить? И что это за жизнь, полная ненависти? В ней нет места любви. Я ненавижу мужчин, ненавижу Атоссу, не люблю Антогору, презираю рабынь, равнодушно посылаю на смерть амазонок. И тысячу раз права Лота, только что сказавшая: «Я родилась среди людей». Стало быть, мы не люди? Лота это хотела сказать, только не осмелилась. Нет, подожди, Годейра, — мысленно сказала сама себе царица, — у амазонок есть сильная любовь. К кому? К лошадям. Значит, Лота мыслит верно: мы на уровне животных, любим только лошадей и больше никого. Погоди, Годейра. А подруги? Разве мы не любим своих подруг? Взять ту же Лоту. Я люблю ее больше всего... Люблю? Ложь! Когда я погибала в битве под Амисом, она, рискуя жизнью, спасла меня. А что происходит теперь? Подруга на краю гибели, а я упрекаю ее в том, что она не животное. Полно! Хватит! Я помогу тебе, Лота, я спасу тебя, подруга!

Годейра протянула руку, дотронулась до склоненной головы Лоты. Та вздрогнула, подняла лицо. В ее глазах та же решимость, что и прежде.

— Ты думала, как можно спасти его? — спросила Годейра.

— Да. Настанет последняя ночь... Ты будешь следить, как убитых мужчин будут бросать в воду...

— Антогора тоже.

— Она будет с храмовыми.

— Дальше?

— Я принесу своего последним. Он не будет задушен, но ты не заметишь этого. Ликоп прекрасно ныряет и выплывет на том берегу.

— Надо подумать.

— Я буду молить богов, чтобы они даровали тебе дочь. Помоги мне.

—- Затея твоя безумна, Лота, но я не могу отказать. Да будет так.

Лота бросилась к царице и обняла ее.

— Отпусти! Ты знаешь, я не люблю нежности. Греби к берегу — слышишь, в долине звучат флейты и пектиды. Пойдем к девам, будем петь, танцевать и пить вино. Будем славить Диониса и Вакха. Сегодня последний день.

— Пойдем, царица! И да будет этот день не последним днем нашей любви.

— Ты сумасшедшая, Лота. Пусть помогут нам боги.

Долина, залитая ярким солнцем, пестрела разноцветней одежд, она была наполнена музыкой, песнями. Горели костры, готовилась еда, служанки ходили по лугу с амфорами на плечах и разносили вино. Подвыпившие амазонки сбросили свои хитоны. Где?то в кустах звучит боевая песня амазонок:

Медью воинской блестит, весь оружьем убран, дом — Арею в честь! Шлемы тут как жар горят с хвостами белыми на них— Гефесту в честь! Ряд там бронзовых кольчуг, медных поножей ряды — Битвы ждут! И халкидский здесь булат, пояс, перевязь и щит — Готово все!

Идут Годейра и Лота по лугу, приветствуют их амазонки, зовут к своим кострам пить вино, петь песни, плясать...

После полудня утомленная и слегка пьяная Годейра возвращалась в шатер. Трутень проснулся и ждал ее. Амфора лежала на боку пустая. Он протянул к ней могучие, в узловатых мышцах, руки и что?то начал говорить. Годейра оттолкнула его. и хлопнула дважды в ладоши.

— Принеси вина, — приказала она служанке и указала на амфору.

Та скоро вернулась с полным сосудом. Передав его трутню, царица легла на постель и мгновенно заснула.

Проснулась от оглушительного храпа, вытянула фитиль светильника. Клепсидра[6] показывала полночь. В открытый вход светила яркая луна. Амфора снова лежала на боку, а трутень, запрокинув голову, валялся посреди шатра, широко открыв рот. Слюна вытекала на усы, протекала в ноздри. Пьяный тяжело дышал, со свистом выгонял воздух через нос, отчего слюна пузырилась, лопалась и разбегалась по сторонам. На бороде виднелись кусочки мяса и хлебные крошки.

Годейра брезгливо сплюнула в сторону, вышла из шатра. Ее уже ждали служанки.

— Пора, — сказала тихо царица и возвратилась в шатер. Спокойно взяла тяжелый бронзовый кувшин и ударила в висок мужчины. Пьяный дрогнул, взмахнул руками и перевернулся на живот. Еще удар по затылку — человек снова перекинулся на спину. Схватив набитую шерстью подушку, Годейра бросила ее на лицо трутня и придавила ее коленом. Дважды дернувшись, мужчина затих.

Вошли служанки, подняли мертвое тело и понесли к озеру. Царица пошла вслед. Через водную гладь озера пролегла лунная дорожка. Годейра махнула рукой, служанки раскачали тело и бросили в воду. Лунная дорожка покачнулась, разбежалась по озеру золотистыми бликами. Подошла Лота. Лицо ее было бледно, но держалась она твердо. За нею рабыни несли Ликопа. Голова его свесилась вниз, и царица не могла понять, жив ли возлюбленный Лоты или мертв. Раздался всплеск, лунные пятна снова разбежались по воде, потом сошлись вместе, дорожка выпрямилась, легла, как и прежде, на черное зеркало озера.

Ни один мускул не дрогнул на лице царицы.

... Спустя несколько минут на противоположном каменистом берегу вода распахнулась, зашевелились нависшие над озером кусты, и затем все смолкло.

Праздник в долине любви закончился.

МЕСЯЦ ЩИТА И КОЛЫБЕЛИ

У эллинов первый месяц зимы посвящен богу Посейдону. Амазонки называют его по–своему: месяц Щита и Колыбели. Потому, что всякая, побывавшая в этом году на агапевессе, готовит из своего щита колыбель. Готовит сама, будь она царица или простая гоплитка.

Настало время заводить колыбель Лоте и Годейре. Шел к концу последний месяц беременности, в храм на роды уже пришли первые амазонки. Царица с утра приказала открыть оружейный зал и прошла туда. По стене слева висели мечи: свои и вражеские, взятые в боях, по углам стояли копья и пики, на передней стене, по обе стороны узкого окна, развешены луки и колчаны со стрелами. Вся правая стена в щитах. Здесь и круглые, малые и большие, здесь и щиты в виде полумесяца, есть легкие квадратные, есть бронзовые, кованые, обтянутые кожей, сплетенные из ивняка. Годейра долго и придирчиво выбирает щит: нужно взять такой, чтобы он был достаточно широк и новорожденному лежать в нем было просторно, пусть он будет и глубок, чтобы ребенок не выпал из него. И еще существует поверье: если щит применялся в бою неудачно, счастья девочке он не принесет.

Царица дважды прошлась вдоль стены и наконец выбрала щит, с которым она ходила в поход на халибов. Поход этот был победным, щит глубок, а метка царицы—пчела на сотах — хорошо сохранилась. Царица сняла щит и спустилась вниз. Здесь ждали ее служанки со шнурами. Осталось приладить к щиту три шнура — и колыбель готова. С нею амазонка идет в храм рожать. Здесь жрицы покроют ей лицо священным» покрывалом, примут ребенка и унесут. Если родится мальчик — его унесут в левый притвор храма, чтобы утопить, если девочка — в правый притвор, чтобы омыть в священных водах. Ребенка не показывают матери, так повелела богиня Ипполита: его положат в щит–колыбель и передадут паннорию. Там девочка будет воспитываться на козьем молоке, и только через пять лет мать узнает, что у нее есть дочь.

Царица Годейра трижды входила в храм на ложе родов, и трижды ей выносили пустой щит. А это означало, что боги гневаются на нее и посылают мальчиков.

Неужели и в этом году Священная с лицемерным сожалением положит перед нею пустую колыбель?

У амазонок чувство материнства притуплено, Годейра могла бы обойтись и без дочери, но она царица и ей нужна

наследница. По правилам, установленным издавна, Священный Совет может лишить царицу трона, если она четырежды родит мальчиков.

Неужели боги не хотят, чтобы она правила Фермоскирой, неужели и сейчас она носит под сердцем презренный плод?

Мысли царицы прервала служанка. Она вошла и сказала, что пришла Лота. Годейра кивнула головой: зови.

— Я удивлена, Лота, — сказала царица, увидев подругу. — Последние дни, а ты пришла в такую даль...

— Я не пришла, я приехала.

— Колесницей?

— Верхом.

— Ты с ума сошла, Лота. Ты забываешь о ребенке.

— Ничего. Если девочка — пусть привыкает. Не об этом я хочу с тобой говорить...

Лота присела рядом с царицей, взяла ее руку в свою.

— Меня послала к тебе мама.

— Как здоровье Сладкозвучной?

— Сладкозвучная, слава богу, здорова, а вот над тобой, царица, снова сгущаются тучи. Ты знаешь, мама, как все слепые, очень чутка на слух, и сегодня утром она в паннории случайно подслушала разговор Атоссы и Лаэрты. В паннории уже приносят новорожденных, и Священная приходила, чтобы посмотреть, где и как развешивать колыбели. Лаэрта спросила Священную, где повесить колыбель царицы, если у нее будет девочка? Атосса сердито произнесла: «У нее не может быть девочки. Она вся в грехах». Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю. Боги гневаются на меня...

— Вот так всегда! Мы настолько привыкли верить в богов, в священность Атоссы, в предсказания Гелоны, что даже не можем помыслить, что боги тут ни при чем, а Священная не настолько священна... Мама говорит, что жрицы обманывают тебя, и кого бы ты ни родила...

— Нет, нет! Утопить девочку? Ни одна рука в храме не поднимется на это. Великая богиня тут же поразит злодейку... Нет, нет!

— Пойми, если и на этот раз... Тебе не быть царицей. Атосса, умышленно оставляет тебя без наследницы. И мама сказала: пока ты еще царица, тебе простят этот грех— открой после родов покрывало и сама взгляни на ребенка.

— Я подумаю о твоих словах, Лота.

— Ну, слава богам! Покажи мне твой щит...

Главная повитуха храма Гелона вошла в покои Атоссы усталая. Под глазами залегли синие полукружия. Она расстегнула пряжку, сняла пеплос, бросила на спинку стула, вяло подняла руку в знак приветствия.

— Хайре, Священная.

— Хайре, Гелона, — Атосса указала на ложе, приглашая прилечь. — Ты не сумела, я вижу, отдохнуть...

— Где же! В храм идут матери одна за другой.

— Кто там остался?

— Динта одноглазая. Она сделает все как надо.

— Царица еще не пришла?

— Нет. Пришла Лота. Ей очень тяжело. К ночи, наверное, родит.

— Кричит?

— Она бранится. И мне не нравится это.

— Все роженицы клянут мужчин, когда рожают.

— Я пойду, прилягу?

— Иди. Передай Динте: как только царица появится в храме, пусть даст мне знать. Я сама пойду к ней.

— Будь осторожна. Годейра догадывается...

— Что?

— Вдруг она откинет пеплос и посмотрит на новорожденного?

— Этого не случится. У царицы не должно быть наследницы.

— Мое дело предупредить. Не надо искушать судьбу.

— Отдыхай. Я сейчас же иду в храм!

Отпустив Гелону и переодевшись, Атосса вошла в храм. Она спешно прошла по галерее, где стояли алтари. На каменных плитах горели костры. Над ними, на треножниках, стояли хитры — огромные глиняные горшки. В них грелась вода. Около наоса в двух больших алтарях тлели древесные угли. На них жрицы бросали кусочки ладана— тонкие струйки пахучего дыма поднимались к высокому, темному потолку храма. В боковых проходах оружие, взятое в боях и принесенное в дар богине. Тысячи мечей, щитов, копий, колчанов со стрелами, шлемов. Все это развешано на стенах, расставлено между колоннами или просто брошено на пол. По проходам снуют жрицы, они деловиты и сосредоточенны. У них в эти дни много работы. Из помещений, где находятся роженицы, слышны стоны. Атосса знала, какую адскую боль испытывают эти женщины, но криков не было. Амазонки умеют переносить боль. Только глухие стоны и брань...

Помещение, где рожают знатные, самое просторное. Атосса вошла в него и увидела на лежанке Лоту. Она лежала на спине с закрытыми глазами. Схватки временно прекратились, и роженица отдыхала. Четыре бронзовых светильника обливали лежанки желтоватым светом. Здесь было тепло — на решетке в углу синеватыми огоньками мерцала горка углей. В других комнатах, где рожали простые амазонки, чадил один факел и было сыро и холодно. Атосса обошла все помещения, нашла одноглазую Динту и велела быть ей около себя неотлучно. Вместе прошли к бассейну и правом крыле храма: белый мраморный ящик наполнен теплой водой. В нем жрицы омывали новорожденных девочек: Атосса опустила пальцы в бассейн—вода показалась ей достаточно теплой, растопленный воск для священных отметин — достаточно чистым. В левом крыле — черный бассейн. В нем обычная родниковая вода. Атосса подошла к нему, задержалась. По проходу жрица несла новорожденного мальчика. Она держала на вытянутых руках коричневатое скорчившееся тельце. Ребенок шевелил согнутыми ножонками и орал во всю глотку, словно предчувствуя беду. Жрица вытянула руки над водой, разжала их—легкий всплеск, оборвавшийся крик и несколько пузырьков воздуха на поверхности бассейна. Ни один мускул не дрогнул на лице Атоссы — заветы Ипполиты извечны и святы. Мужчин не было, нет и не будет в Фермоскире.

Возвратившись к Лоте, Атосса увидела царицу. Годейра лежала у входа на волосяном тюфяке, откинув голову набок. Она стонала, обхватив руками живот.

— Почему ты пришла так поздно? —спросила, наклонившись к ней, Атосса. Годейра не ответила. Сжав зубы, она продолжала тихо стонать. На лбу ее блестели капельки пота.

— Накрой ей лицо, — приказала Атосса, и Динта набросила на царицу священное покрывало.

Боль была невыносимой. Царице казалось, что все ее кости давно разошлись в суставах и разрывают тело на части. Сейчас бы закричать — и стало бы легче, но Годейра помнит третий завет. И еще одна неотступная мысль в голове царицы. Теперь она не верит Священной. Пусть она согрешит против правил, но на этот раз она сбросит покрывало и сама поглядит на новорожденного. А боль все усиливалась. Согнув ноги в коленях, она судорожно давила руками на горячую горку живота. Атосса помогала ей, гладила живот, изредка сильно сжимая его ладонями. В какой?то момент боль достигла наивысшего предела, у царицы потемнело в глазах, и она лишилась сознания.

Очнулась, когда в тело вошел блаженный покой. Откинув покрывало, она огляделась вокруг: в углу у стены корчилась в потугах Лота. Атосса хлопотала около нее и стояла к царице спиной. Одноглазой Динты не было. Осторожно спустив ноги с лежанки, Годейра выскользнула за дверь и бросилась в левый проход. В конце его она увидела одноглазую. Жрица несла ее ребенка к черному бассейну, она была уже почти около него. Еще минута — и ее ребенок будет утоплен. Царица поняла: догнать Динту она не успеет, если крикнуть — будет еще хуже.

Годейра оглянулась, сорвала со стены копье и метнула его в жрицу тупым концом вперед. Копье ударило в поясницу Динту, жрица охнула, повернулась и шлепнулась задом на каменный пол. Царица подбежала к ней, выхватила пищащий комочек из рук. Это была девочка.

По проходу к ним бежала Атосса. Она подскочила к Динте и несколько раз сильно ударила ее по щеке.

— Кто тебе велел, слепая собака, нести девочку сюда?! — кричала она. — Ты прости ее, царица, эта одноглазая сова будет жестоко наказана. И меня прости. Я поспешила к Лоте и не заметила, как твою дочь понесли не туда, куда следует. — Атосса взяла из рук царицы ребенка, понесла его в правый проход. Царица пошла за ней. Динта поспешила к Лоте.

Дочь царицы нарекли именем Кадмея.

Спустя час родила Лота.

Ее девочку назвали Мелетой.

ПАННОРИЙ

Старые амазонки клялись, что они не раз видели Пана. Жрицы храма уверяли, что козлоногий бог полей и лесов постоянно живет там, где река Фермодонт огибает город огромной подковой — на лесистом полуострове. Говорили, что Пан появляется в прибрежных камышах, он садится на старую иву, что склонила свои ветви над водой, делает из тростника свирель и всю ночь играет протяжные, грустные мелодии.

Здесь, на этом полуострове, амазонки построили паннорий. Сюда четыре года назад поместили Кадмею и Мелету. Кажется, это было недавно... Как неудержимо катится время. Годейра, одна, без свиты, тайком пробирается на полуостров, чтобы взглянуть на дочь. Царице это удается очень редко. Простым амазонкам — никогда. Пять лет малышка скрыта в паннории от посторонних глаз. Она не знает материнской ласки. Приучать ребенка к нежности — только портить его. Девочка так и не узнает вкуса материнского молока, ее вскормят козьим». Говорят, что оно полезнее всякого другого. И еще говорят жрицы: суровость — лучший воспитатель. И поэтому здесь одинаково относятся к каждому ребенку, будь это дочка царицы, кодомархи или самой бедной гоплитки.

Годейра знает: ее дочь научилась сидеть на спине лошади раньше, чем ходить. Кадмее исполнился год, когда ее посадили на коня и дали в ручонки две пряди из гривы. Однажды царица видела, как Кадмея упала с лошади. Годейра тогда улыбнулась: это хорошо, теперь ее дочка будет знать, что держаться нужно крепче. Ходить Кадмея научилась на втором году.

Царицу встретила Лаэрта — хозяйка паннория.

— Ты давно не была у нас, Великая, — сказала Лаэрта. — Наверное, больше года.

— Было много иных забот, да и что скажут люди, если узнают.

— Священная уже выговаривала мне.

— Ты сказала ей, что царица должна знать, как воспитывают амазонок?

— Говорила. Она ответила, что это забота храма.

— Здорова ли Кадмея?

— Слава богам, все идет хорошо.

— Приведи ее одну. Я хочу поговорить.

— Я бы не советовала. Девочки уже многое понимают. Они сразу спросят: почему Кадмею? Лучше я пошлю ее с Мелетой. Они неразлучны.

Девочки вбежали в комнату Лаэрты, остановились у порога. Увидев незнакомую женщину, они вопросительно глянули на хозяйку. Лаэрта сказала тихо:

— Перед вами, девочки, царица Фермоскиры. Поприветствуйте ее.

Девочки опустились на колени — так их учили встречать Великую. Склонив головки, они ждали.

— Подойдите ко мне, — ласково сказала Годейра. — Я разрешаю вам сесть рядом.

Девочки несмело подошли к царице и сели на скамью напротив. Они широко открытыми глазами смотрели на Годейру. Для них Священная и Великая — богини. В их сознании они рядом со всеблагой Ипполитой.

— Что вы сейчас делали?

— Учились садиться на Менаду, — ответила Кадмея.

— Кто это — Менада?

— Кобыла. Она старая–старая, — уточнила Мелета.

— Вот как? Вы уже сами садитесь на коня?

— Давно. Мы же старшие.

Царица рассмеялась, разглядывая малышек. Девочки босы и обнажены. Нагота привычна дочерям Фермоскиры. С пеленок они приучены к жаре, холоду, ветру и дождю. Маленькая амазонка знает: хитон ей выдадут, когда исполнится десять лет. А пока следует ходить обнаженной, спать на циновке, подложив под голову кусок свернутой кошмы, и с утра до вечера готовиться к боевой жизни.

Увидев, что царица рассмеялась, девочки немного осмелели.

— Мелета уже садится с гривы, — сказала Кадмея.

— А ты?

— Я пока с подставки. Но я научусь.

Царица когда?то сама прошла все это, но ей хочется поговорить с девочками, и она спрашивает:

— Как это — с гривы?

— Ну, с земли, с разбега, — хвастается Мелета. — Я подбегаю к Менаде, хватаюсь за гриву и забираюсь на шею. А она поднимает голову и стряхивает меня на спину. Менада — умница. Она умнее Калиссы...

— Нехорошо так говорить о педотрибе, Мелета, — замечает Лаэрта, и смущенная девочка умолкает.

— Вы уже учили заветы? —спрашивает Годейра.

— Давно, — отвечает Кадмея, хотя заветы они выучили только в этом году.

— Расскажите.

Девочки встают со скамьи и, подняв сложенные ладони над грудью, наперебой повторяют первый, второй и третий заветы.

— Мало выучить заветы, — говорит царица, — надо уметь их исполнять. О чем говорит третья заповедь?

— Амазонка не чувствует боли...

— А вы?

Задавая этот вопрос, Годейра наперед знала, что последует дальше. И до нее, и при ней дети испытывали себя одинаково. Кадмия вытянула два пальца и положила в рот Мелете. Та сунула свои пальчики в рот Кадмее. Затем они начали сжимать зубы.

— Хватит, хватит, —. улыбаясь сказала Годейра, — так вы откусите друг другу пальцы. Я верю — вы настоящие амазонки.

За окном раздались резкие звуки рога. Лаэрта сказала:

— Девочкам пора на обед.

Годейра ласково шлепнула Кадмею по ягодице и отпустила девочек.

— Может быть, Великая посмотрит паннорий? — спросила Лаэрта.

Царица утвердительно кивнула головой.

Лаэрта повела ее в помещение для самых маленьких. Их покормили раньше, и они уже спали. Жрица–няня хотела поприветствовать царицу обычным «Хайре, Великая», но Годейра приложила палец к губам. Она тихо пошла по проходу между подвешенными щитами. Молочным пеленок не полагалось, они спали на подстилке из сухого сена. Подстилка часто менялась, и царице не пришлось делать никаких замечаний.

Сама Годейра тоже когда?то спала на щите и порядки паннория знает. Здесь с первых дней амазонку приучают к суровой жизни. Первую игрушку она сделает сама из коры ольхи или липы. Это, конечно, будет лошадка. Делается игрушка просто: берут широкую полоску молодой коры, делают два надреза с обеих сторон. Крайние полоски подгибают вниз — это будут ноги. Среднюю полоску с обоих концов загибают вверх. Это шея и голова лошади, это и хвост.

Потом девочке помогут изготовить маленький лук и стрелы. Потом сплетут из лозы щит. Из кизиловых прутьев наделают дротиков. На втором году она получит деревянную лошадку на колесиках, ее научат делать из глины маленькие колесницы.

Вот и все ее игрушки. Больше ей ничего не потребуется.

Как только девочка встала на ножки, ее приучают к занятиям гимнастикой. Впрочем, это делается и раньше. Полугодовалых подносят к перекладинке и заставляют цепляться за нее ручонками.

Затем деревянная лошадка меняется на живую. В паннории есть десяток старых кобыл, привычных к детям. В свободное от занятий время девочки около них.

Годейра идет по паннорию — здесь все неизменно с времен ее детства. Все те же игрушки, те же порядки.

Вот маленькая палестра. Девочки с плетеными щитами и деревянными мечами играют в сражение. Другие барахтаются в песке — борются. Иные мечут дротики в цель.

Все правильно, при ней было так же. Перед обедом следует размяться. Вот загон для лошадей. Дежурные из старших кормят сеном своих любимиц. Годейра тоже любила дежурить.

Стойла конюшни пусты. Царица подходит к кормушкам, дотрагивается до изгрызенных колод, улыбается. Она любила по ночам убегать из спальни и ночевать в кормушках. За это не наказывали.

В помещение для дойки коз Годейра не пошла — обед закончился, и пора присутствовать на уроке Изначалия.

Два раза в месяц слепая педотриба Ферида в большом зале паннория пела песни Изначалия. Предназначались они воспитанницам гимнасия, но туда часто приходили и взрослые.

Воспитанницы гимнасия сидели на полу перед возвышением, на скамьях, стояли около боковых колонн и на низких подоконниках. В зале было тепло и душно. Потрескивал огонь в светильниках, помещение гудело от говора гимнасиек, все с нетерпением ждали появления слепой педотрибы.

Вдруг зал притих — это вошла Ферида. Теперь ее слепоту уже не замечали — певицу любили в городе все от мала до велика. Она уверенным шагом вошла на возвышение, сбросила пеплос на спинку кресла. Амазонки украшали себя только боевыми доспехами. Они считали презренным занятием косметику. А про педотрибу этого не скажешь. Густые с проседью волосы уложены на голове красиво и перехвачены надо лбом голубой лентой, усыпанной жемчугом и золотыми блестками. Ее белый хитон оторочен шафранной каймой, на правом плече скреплен большой серебряной застежкой. Складки хитона перехвачены поясом под грудью, как и положено женщине.

Ферида подняла кифару, прижала ее к груди, положила тонкие длинные пальцы на струны.

— Я хотела, дети, чтобы вы были внимательны. Я поведаю вам о прародителях наших в песнях, которые мне ниспослали боги.

Тихо зазвенели струны кифары, девчонки, шумевшие до этого, умолкли. Чуть глуховатый, но нежный голос педотрибы поплыл по залу:

Спутница муз олимпийских, Ферида, людям пою я стихи Изначалия. Любо мне песни слагать, любо бряцать на струнах кифары, Любо наездниц великих мне воспевать и славить их битвы, Славить деяния тех, кто родился от бога Арея. Пела я в прошлом вам, дети, о том, Как, остров, Гефест, покидая, сделал царицею Лемноса Дочь Ипполиту...

Звенела кифара, лилась песня Изначалия, ее слушали, затаив дыхание, девочки из гимнасия.

Годы идут, взрослеет Ареева дочка, Но нет ей занятья милее, чем конские скачки, Не предается нисколько заботам о царстве, Подданных воле судьбы предоставив. Лемноса жены долго терпели мужское бесстыдство. Долго терпели: Но истощилось терпенье. И подошли они вместе к дворцу Ипполиты, Вместе к царице взывали с мольбою Этих скотов привести к послушанью... Пьяных, развратных мужей царица сзывает, Градом упреков осыпаны Лемноса люди. И что слышит в ответ Ипполита? Брань и насмешки, а женам побои достались, В яростном гневе с трона восстала царица, Женщин на резвых коней посадила, В руки дала им и стрелы, и копья, и дроты И повела на хмельную ораву мужскую. В сутки очистили остров от скотообразных. Кто не погиб от меча, тот был в море потоплен. И стали хозяйками Лемноса жены... Как?то однажды в спокойное летнее время Шло мимо острова судно большое с парусом мощным, Веслами водную гладь за кормою взметая. Бег свой замедлило судно, встав на виду лемносянок. Сразу запела труба боевая, вмиг на конях очутилися жены, На боевой колеснице стоит Ипполита, И все к отраженью напасти готовы. Но тут подошла к колеснице мудрая жрица Поллукса, Она поклонилась царице и так ей сказала: — Ты — дочь богов, и средь нас ты бессмертна. Но посмотри на ряды лемносянок, царица. Многих уж нет, они взяты в царство Аида, Многие старостью сломлены, хворью прижаты. Время придет, и уедем мы в лодке Харона, Кто же останется в царстве твоем многославном? Покорная воле богов, Ипполита велела Подруге своей молодой Антиопе Идти на корабль и звать мореходов на остров. Сошли с корабля пятьдесят несравненных героев, И кормчий с поклоном ответил царице На первый вопрос «Откуда и кто вы?»: — Идем мы от берега Фессалии славной, из города Йолка, Наш путь многотрудный лежит в златоносную Эю–Колхиду, Корабль наш зовется «Арго», и цвет всей Эллады Под парусом белым для подвигов собран. Меня же Язоном зовут. И просим у вас мы в дорогу Пресной воды, вина и лемносского хлеба. И молча царица дает аргонавту прекрасную руку И ставит его в колесницу рядом с собою, а жены другие, Подав свои руки мужчинам, Гостеприимно двери открыли героям...

Слушая урок Изначалия, царица думала: почему амазонки и дочери амазонок, привыкшие ценить превыше всего силу, грубость, здоровое тело, любили нежную, слепую и, несмотря на годы, все еще миловидную Фериду? И сколько бы раз ты ни слушала слепую педотрибу, песнь ее приносит тебе неизъяснимое удовольствие. Но если вдуматься глубже —Бее это противоречит заветам. Стихи педотрибы часто говорят о любви, о нежности, но разве не презираются у амазонок всякие проявления нежности? А разве согласуются с заветами те места Изначалия, где Ферида поет о любви к мужчинам? И что бы ни рассказывала слепая педотриба на уроках, все это было окрашено красками иной жизни, совсем непохожей на ту, какой живут дочери Фермоскиры. Годейра однажды поделилась сомнениями с Лотой, и та ответила ей:

— Моя мама дает то, чего всем нам так не хватает. Запомни, подруга, женщина, будь она трижды воительница, в глубине души остается женщиной. У нас вытравили все женское, но сердца наши все равно требуют того, что отнято.

И поняла царица, что Лота права. Иначе отчего бы ей так волноваться, слушая песни Изначалия, которые она знала чуть ли не наизусть?

— Мне кажется, на улице дождь? — шепотом спросила Годейра, наклонясь к Лаэрте, когда Ферида сделала передышку в пении.

— И сильный, — ответила хозяйка паннория.

— Проводи меня. Не хочется уходить, но надо. Я забыла сделать кое–какие распоряжения. Дождь может испортить...

Лаэрта помогла царице укрыться пеплосом, и они вышли во двор. Дождь лил как из ведра, ветер шумел в платанах, росших на берегу реки, срывал листья и бросал их на открытую площадку палестры. Непрерывно гремел гром, молнии разрывали темноту. Царица слегка подняла руку в знак прощанья и скрылась за пеленой дождя. Лаэрта хотела предложить ей провожатых, но раздумала. Это могло обидеть царицу. А Годейра смела, и, кажется, Священная очень ошиблась, надеясь на ее безропотность. Молодая царица старается делать все по–своему, не боится вступать в споры с Атоссой, да и не только с ней. Лаэрта вспомнила, как царица гневно осуждала на Совете Шести Антогору и Гелону. Эти женщины, наверное, просчитываются, противопоставляя себя царице. Та хоть и неопытна, но решительна, на ее стороне молодость. А Священная часто болеет... Нет, Лаэрта не столь неразумна, чтобы восстанавливать против себя Годейру. Поэтому она старается во всем угождать царице, как впрочем и Атоссе.

Когда хозяйка паннория возвратилась в зал, урок Изначалия шел к концу. Девочки, зачарованные песней, по–прежнему сидели тихо и слушали слепую педотрибу, раскрыв рты...

Время идет да идет, над землею проносятся годы, С болью великой в душе, с надеждой негаснущей в сердце Лемноса жены выходят на берег скалистый, Ждут возвращенья героев, а их все не видно. С женами дочери ждут, рожденные от аргонавтов... Более ждать истомленное сердце не может, Царица решается ехать в Колхиду за мужем. Пояс волшебный на бедра одев, Ипполита С дочерью вместе взошла на корабль, с ней Антиопа Верная слову и десять служанок. Боги вели их, и скоро на берег пустынный Жены вступили, готовые к тяжким ударам судьбы. Встретил их старец столетний у двери лачуги, На ночь он их приютил, напоил, накормил И рассказал им, как встретил Язона, Когда находился у колхов царя в услуженья. Принял Эат как доброго гостя Язона И на пиру показал ему дочку Медею. С первого взгляда Медея влюбилась в Язона. Так что ты зря не ищи аргонавтов. Вот мой совет: уходи поскорей из Колхиды. В горе и гневе всю ночь провела одиноко царица С хижиной рядом в темной пещере, Не только Язона, но род весь мужской проклиная. Она поклялась всех мужчин ненавидеть И дочери месть на веки веков завещала. А на рассвете, у горцев купив лошадей, удалилась От этого места в дикие дебри Кавказа. Долго искали несчастные жены удобное место, Воля богов их вела по ущельям и падям, И, наконец, привело провиденье царицу в земли Обильные травами, лесом, зверями и рыбой. Здесь, на реке Фермодонте, город решила царица поставить И назвала Фермоскирой его, что значит Теплое место...

... Кадмея и Мелета сидели около выхода. Чувствуя, что урок скоро закончится, они незаметно выскользнули за дверь. Их сразу обдало брызгами дождя, Кадмея попятилась.

— Дождь идет. Холодно.

— Разве амазонка боится холода? — Мелета потянула Кадмею за руку. — Мы же договорились.

— А вдруг узнают.

— Ну и что?

— Накажут. У педотрибы палка.

— Ты забыла — амазонка не чувствует боли.

— Ферида рассказывает так хорошо...

— Но ты же не знаешь, что я тебе покажу. Это еще лучше.

— Нас будут искать…

— Где твоя смелость, Кадмея? Если боишься, я пойду одна, — и девочка скрылась за пеленой дождя. Кадмея догнала ее, спросила:

— Что там у тебя?

Мелета затащила подружку под высокое сиденье палестры и шепнула:

— Там — кукла.

— А что это такое?

— Это девочка. Только она вылеплена из воска. Ее зовут Кукла.

— Где ты взяла ее?

— Мне подарила ее Ферида. И не велела никому показывать. Только тебе.

— Где она?

— Я спрятала ее в конюшню.

— Что же мы будем с нею делать?

— Я нашла куски ткани. Мы сделаем ей хитон, пояс и пеплос. Я буду ей мамой, а ты педотрибой. Мы расскажем ей Изначалие, будем учить...

Глазенки Кадмеи загорелись — предстояла новая, чудесная игра.

— Пойдем.

Девочки перебежали через просторный двор, пролезли через неплотно прикрытые створы ворот и очутились в конюшне. Стойла были пусты — лошади по ночам выгонялись на пастбище. Около окна спала рабыня, над нею чадил потухающий факел. Мелета вытащила его из светильника, зажгла от слабого пламени фитиль в плошке с жиром и на цыпочках пошла в другую половину конюшни. Прикрыв плотнее дверь, они поставили плошку на подоконник.

— Где она?

— Вон в тех яслях, в соломе.

— Я боюсь, — сказала Кадмея. — Если нас увидят — какой срам. Амазонка с куклой — что может быть позорнее?

— А бояться не позорно? Амазонка не знает страха, — сказала Мелета и вдруг сама вздрогнула и попятилась назад. Из яслей, где она укрыла куклу, раздался тихий плач ребенка.

— О, боги! Она ожила, Кадмея! — воскликнула Мелета. — Пойдем отсюда.

— Ты же сама сказала... не знает страха. Да и чего бояться. Она, наверное, ждет тебя. Она соскучилась. Послушай — скулит как собачонка.

Скрывая страх, девочки приблизились к яслям, раздвинули солому. В колеблющемся свете ночника они увидели ребенка. Дитя перестало плакать и тянуло к девочкам свои пухлые ручонки.

— Что же нам делать?

— Будем играть. Возьми ее на руки.

— Вдруг это мальчик?!

— А когда она была куклой, — прошептала Кадмея, — кто это была?

— Девочка.

— Ну, так и бери ее.

Мелета вытащила ребенка из кормушки, поднесла ближе к свету.

— Сильно выросла, — сказала она, усаживаясь на сено. — Когда она была куклой — я носила ее в одной руке. А теперь...

— Ты гляди, она чмокает губами. Она хочет есть. Оэа, какая она хорошенькая. Чем бы ее покормить?

— Ей нужно молока, — серьезно сказала Мелета.

— Я сбегаю в козлятник, — Кадмея поднялась и направилась к двери.

— Подожди. Там сейчас нет молока. Да и спросят...

— Я тихонько заберусь в хлев и подою козу. Сейчас дождь, темно — никто не увидит, —Кадмея настолько охотно включилась в игру, что, казалось, ей не страшны никакие препятствия. Лишь бы покормить игрушку.

— Во что ты подоишь? Вот разве привести сюда козу. Ты помнишь, как бог Арей кормил Ипполиту?

— И верно! — Кадмея снова на цыпочках прошла мимо сторожихи, не заметив, что рабыня проснулась и проводила ее взглядом.

А в паннории в это время увлеченно слушали песни Фериды. Голос слепой педотрибы звучал под сводами зала:

Один за другим следуют годы в порядке, Множится племя наездниц, в битвах жестоких взрастая. Удержу нет Ипполите, слала набег за набегом, Скованы страхом мужские селенья в округе. Не знает царица в боях поражений. Ареса — бога войны славит царица в молитвах, Мать Афродиту забыв, любовь от наездниц отринув. Это обидело страшно богиню, и она покарала царицу: Внушила микенской царевне Адмете желанье Пояс волшебный добыть амазонок. Царевна велела Пояс добыть аргонавту Гераклу. — Если можешь — возьми, — Ипполита сказала. Грустный напев, олимпийские музы, начните. Пояс волшебный стеречь в наосе строго В детстве еще Ипполите богиня велела. Но дочь неразумная в храм допускала Подругу свою Антиопу... Встала с рассветом готовая к бою царица, В наос вошла. Где же пояс? Дар Арея исчез, и нет Антиопы. Все поняла Ипполита и в гневе жестоком Волосы рвать принялась, голову пеплом святых алтарей посыпая. Но горю ничем не поможешь, надо идти на ратное поле, Надеясь на лук да на меч свой на острый. Но разве поспоришь с теми, кто поясом чудным владеет... Бой этот был быстротечным. Женщины вышли за город и видят: Нет Ипполиты на месте кровавом, Только копье ее, меч да кольчуга щитом златокрайным покрыты... Дочь Ипполиты решила лишить себя жизни И меч над собой занесла из бронзы лемносской, Но вдруг в небесах голос раздался могучий: — Мать твоя, помни, бессмертна, поднята мною она На тверди Олимпа. Отныне царицею ты Фермоскиры осталась. Властвуй над городом так же удачно, Как Ипполита царила, выстрой ей храм, Время придет — я верну тебе пояс волшебный. Много веков с той поры прошагало; Царство раздвинули вширь амазонки, Храм благолепный, огромный воздвигнули в честь Ипполиты, Только успели в наосе светлом поставить ее изваянье, Как очутился на бедрах богини пояс волшебный. Он и поныне дарует победы Нам, дочерям Фермоскиры, наездницам славным...

Вывести козу из хлева оказалось нетрудно — они привыкли к девочкам. Животное заупрямилось только около конюшни. Но Кадмея втащила ее за рога и провела мимо сторожихи. Мелета склонилась над ребенком и улыбалась. Девочка сопела носом и старательно сосала ее палец.

— Я же сказала — она хочет молока. Как ты думаешь, она может взять сосок?

— Вспомни, как это делал бог Арей: «Сам он выдаивал сосцы над губами младенца». — Мелета положила девочку на спину. — Подводи козу ближе.

Коза не хотела стоять на месте, она старалась добраться до сена.

— Так у нас ничего не выйдет. Козу надо положить тоже.

— Она не захочет.

— Я ей подсеку ноги, а ты крути рога.

Все старания девочек положить козу оказались напрасными. У них не хватало силенок.

Неизвестно, чем бы кончилась эта затея, но вдруг открылась дверь и испуганные девочки увидели Лаэрту. Из?за двери выглядывала рабыня.

БОГОДАННАЯ

Царица Годейра вернулась сегодня в свой дворец поздно. Вчера грозовой дождь наделал много хлопот. Лето в этом году стояло погожее, и дождь с грозой оказался неожиданным. Всю прошлую ночь царица провела на участках, где рабыни убирали овощи, днем она посетила виноградники, заехала к рыбачкам на побережье и домой возвратилась лишь за полночь.

Около ворот конь остановился и заржал. Привратница распахнула створки, и Годейра, отпустив сопровождавшую ее свиту, въехала во двор. Она соскочила с коня, бросила поводья и вошла во дворец. Ее встретили служанки, помогли раздеться.

— Ужин принеси мне на верхнюю террасу — спать я буду там, — сказала она служанке и поднялась по каменной лестнице вверх. Верхняя терраса расположена на крыше дворца и огорожена высокой решеткой. Она так густо оплетена виноградными побегами, что непроницаема для зноя и ветра.

Царица, когда ей хочется одиночества, ночует здесь.

У окна, проделанного в решетке, стоит столик, рядом с ним кробатос — ложе из черного дуба, инкрустированного блестящими бронзовыми пластинками. У изголовья кробатоса — светильник на треноге, около столика таз для умывания.

Вошли три служанки: одна поставила на столик ужин, вторая налила в светильник оливкового масла и зажгла его, третья принесла кувшин с водой и полотенце.

Сполоснув руки, Годейра отослала служанок, прилегла. Отломив корочку хлеба, она макнула его в вино, разжевала. Потом взяла кусок рыбы и стала есть. Голод, который она испытывала по пути домой, исчез. Рыба казалась невкусной, сыр пересоленным, и она отложила еду в сторону.

Поднявшись с ложа, подошла к окну, распахнула створки. Внизу перед нею раскинулся город. Кое–где светились огоньки. На холме, по ту сторону агоры — главной городской площади, высился храм. За храмом подковой опоясали его подножье жилища жриц. Вокруг агоры приземистые каменные помещения суда, гимнасия и торговые ряды.

Ниже все подножие холма застроено домами воительниц. Там живут наездницы —краса и гордость Фермоскиры. Их жилища построены из пиленого камня, многие из мрамора. У каждого дома конюшня, двор, помещение для служанок и рабынь. Эту часть города, утопающую в садах, зовут золотым ожерельем Фермоскиры.

Далее по равнине дома беднее: ломаные улочки тесны и грязны. Здесь живут гоплитки — пешие воительницы, стражи города и порядка.

Еще дадьше, до самого берега Фермодонта, раскиданы бедные лачуги рабынь. Рабыни обрабатывают поля и сады басилейи, строят дома, прядут пряжу, ткут полотна и делают всю тяжелую и черную работу. Жизнь рабыни унизительна и трудна —ее не считают за человека. Она просто тело—одушевленный рабочий инструмент. Амазонки так и говорят: «У меня на виноградниках работает сотня тел, трех нерадивых я убила». Или: «Что мне делать с каменоломнями— они требуют прорву тел. Рабыни мрут как мухи». Есть одна надежда в безотрадной жизни рабыни — стать метекой. За верность и безропотность ее могут сделать вольноотпущенной. Она будет пасти стада, ловить рыбу, а если судьба улыбнется ей, то станет она служанкой у госпожи...

... Вдруг царица вздрогнула. Гулко простучали копыта по мостовой, и через минуту на террасу поднялась служанка.

— Приехала Лота, и она просит впустить ее.

— Веди.

Лота вышла на террасу, вскинула руку в знак приветствия.

— Что?нибудь случилось? Почему ты одета по–дорожному?

— Я ездила искать тебя. Мы где?то разминулись.

— Садись, говори.

— Весь город возбужден, царица. В козлятник подкинули ребенка.

— О, боги! Летом — ребенка! Где он мог родиться?

— В том?то и дело.

— Может, рабыня?

— Девочке больше месяца. Рабыня не может скрыть беременность, не может месяц держать около себя ребенка. Он из богатого дома.

— Значит, кто?то из воительниц преступил завет.

— Не это меня беспокоит, царица. Гелона всем говорит, что девочка—дар богов. Моя мать подарила Мелете куклу. Дочка прятала ее в кормушке. Потом решила показать Кадмее. Но на месте восковой девочки лежала живая.

— Что ж... Такое чудо под силу только богам.

— Подумай лучше, Великая. Боги не дарят детей ни с того ни с сего. Жрицы говорят, что ее следует назвать дочерью Ипполиты. И тогда...

— Она будет царицей Фермоскиры?

— Да, Великая. Ее воспитают в храме. Богорожденную могут назвать царицей когда угодно. И ты...

— Мне несдобровать тогда. Но что я могу поделать, если боги захотели этого?

— А ты уверена, что этого захотели боги? Может, они ни при чем?

— Не кощунствуй, Лота,

— Подумай, подруга. Если бы боги решили подарить городу девочку, они положили бы ее только в храме и нигде более.

— Ты думаешь, она рождена смертной женщиной? Но кем, же?

— Я не знаю кем, но кому?то выгодно заменить ею тебя или твою дочь...

— Этого хочет только одна женщина в Фермоскире.

— Атосса. И только ей выгодно из этого порождения греха сделать святую.

— Но она могла бы положить ее в храм.

— Это опасно. Около священного наоса, у алтаря, днем и ночью стоят в карауле две воительницы, в храме постоянно ходят жрицы. Только двое могут решиться на такое: та, кто родила девочку, и та, кому нужно сделать из нее святую. Если об этом узнает кто?то третий — тайное станет явным. Мы, женщины, не любим хранить тайны. И поэтому ребенка положили в козлятник. Кто?то знал, что девочки играют с куклой, и воспользовался этим.

— Что же делать?

— Если бы я знала — не пришла бы к тебе среди ночи.

Годейра снова подошла к окну и долго молча стояла около него.

— Рассуди, Лота: только Священной нужно убрать меня с трона — с этим я могу согласиться. Но где она могла взять ребенка?

— А может, это ее дочь?

— Не святотатствуй, Лота. Атосса была больна и никуда не отлучалась из города. Ни одного мужчины не было в Фермоскире.

— Гелона?

— Нет, нет. Я весь этот год была рядом с ними. Я бы заметила.

— Антогора?

— Ты говоришь, девочка родилась месяц назад. Антогора не слезает с коня все лето. А более никому в таком деле Священная не доверится. Может быть, все наши подозрения, Лота, — великий грех и святотатство. Давай вверимся воле богов и не будем больше говорить об этом. Великая наездница может жестоко покарать нас, а если мы усомнимся в ее даре при всех, нас сомнут. Может, завтра выяснится, что это простая смертная. А сейчас надо спать. Летняя ночь коротка.

Но, проводив Лоту, царица не могла спать. Она позвала служанку, велела ей собираться:

— Мы едем в паннорий. И чтоб никто не знал об этом.

Охранницы паннория узнали ее и беспрепятственно провели к хозяйке. Лаэрта не удивилась, она знала, что царица не утерпит и приедет сюда. Правда, она не ждала ее ночью.

— Она здесь? —спросила царица после взаимных приветствий.

— У меня в доме. Так велела Священная.

— Я хочу взглянуть на нее.

— Священная строго наказала пока не показывать ее никому, но тебе... Я думаю, Великая не выдаст меня...

Девочка лежала на боевом щите, подвешенном к перекладине. Лаэрта поднесла светильник. Яркий свет разбудил девочку, она открыла глаза, но не заплакала, а улыбнулась. Протянула к царице ручки, зачмокала губами. Годейру поразила белизна ее кожи. Обычно дети у амазонок рождались светло–коричневыми, чаще всего они были черноглазы. Эта же будто светилась изнутри. Крупные глазенки смотрели на женщин приветливо, словно синь небес опрокинулась в них. Годейра взяла ребенка на руки.

— Дай рожок, — сказала она Лаэрте, и та поднесла ей козий рог, наполненный молоком. Девочка привычно схватила губенками узкий конец рожка и начала вытягивать из него молоко.

— Говорят, что она богоданная. Будто сама Священная сказала это?

— Мне она ничего не говорила. Велела держать у себя, кормить и все.

— Как ты думаешь сама?

— Ни одна смертная женщина Фермоскиры не осмелится нарушить завет. Девочка и в самом деле будто бы упала с неба. Ты и сама понимаешь, Великая, никому в нашем? городе не удалось бы скрыть беременность. Я не знаю, что и подумать. Говорят, завтра соберется Совет Шести, и затем Священная выйдет на агору. Весь город ждет.

В полдень собрался Священный Совет. Он считался хранителем заветов великой Ипполиты, в его руках была жизнь и смерть каждой амазонки. Годейру удивило одно: на Совет позвали и Лоту. Четверо пришли вовремя, не было только Атоссы и Гелоны. Все знали о причине сбора и вполголоса обсуждали событие, о котором так много судачат в городе. Наконец появилась Священная. Атосса шла тихо, ее поддерживала под руку Гелона. На верховной жрице коричневый священный пеплос с оранжевыми каймами, белый венец в золотистых оборках. Лицо Атоссы бледно, она опирается на посох. Усевшись на свое место, Атосса долго молчала. Совет ждал.

— Прежде чем говорить о главном, — Атосса искоса глянула на Лоту, — я хотела бы передать Совету просьбу царицы. Она снова требует отдать копье полемархи Лоте. Я думаю, что теперь можно это сделать. Воля богов на ее стороне, Лота заслуживает этого высокого звания. Может быть, кто?нибудь из вас, думает по–иному?

— Царица права, — сказала Лаэрта. — Ей одной управлять басилейей и наездницами трудно. Сколько лет она была и паномархой и полемархой.

— Достойнее Лоты не найти, — буркнула Антогора.

— Да будет так. Отныне ты полемарха, Лота, и твой голос равен нашим. — Атосса закрыла глаза. Все понимали, что ей после болезни говорить трудно, и ждали.

— Молчат боги... — тихо произнесла Священная. — Молчит воительница, молчат оракулы. Я и Гелона всю ночь стояли у святых алтарей и не получили никаких знаков свыше. Мы долго думали: кем рождена девочка? Смертная могла зачать ее только осенью. Но в это время во всей Фермоокире не было ни одного мужчины. Мало того, в ту пору ни одна амазонка не покидала нашего царства. Мы не ходили в походы. Да если бы и ходили — ни одна дочь Фермоскиры не прикоснется к презренному мужскому телу, не омытому в Фермодонте и во внеурочное время. Таких грешниц у нас не было и, я надеюсь, не будет. Может быть, поэтому молчат боги. Они верят, что мы сами поймем, что девочка — их дар. Может быть, после боги скажут, чему он предназначен. Теперь говорите вы.

— Мы — Священный Совет, — сказала Годейра. — Нам нельзя ошибаться. И пока мы не узнаем... Боги не посылают на землю своих детей без причины...

— Отчего же? Разве царственная супруга Зевса не сбросила своего сына с Олимпа на остров Лемнос? И разве знала причину богиня Амфитрита, воспитавшая Гефеста? И разве не он принял нашу прародительницу как свою родную дочь? Было бы большим кощунством отрицать это.

— Если боги решили дать нам дитя, они бы сказали об этом, — заметила Лота. — Но боги молчат, ты сама говорила.

— Боги все видят, все знают, дорогая Лота. Мы много грешим, и они, я думаю, хотят испытать нас. И если мы не поймем, не поверим в божественное происхождение ребенка — мы лишний раз докажем свою греховность. И нас ждет тогда кара.

— А что если девочку родила смертная? —упорствовала Лота. — И не просто женщина, а великая грешница. Потому что зачала она свое отродье в неурочное время. Что тогда? И не будет ли на нас греха еще больше?

— Ты посмотри на нее! —воскликнула Антогора. — Если бы она была греховной... Ее нельзя не полюбить. Я сама с радостью удочерила бы ее.

— Ну и удочеряй. Зачем впутывать в это дело богов?

— Ты молчи, Лота. Видно, у тебя у самой много грехов на душе, если ты восстаешь против святого рождения. Ты и твоя мать...

— Не надо браниться, Антогора, — перебила ее Гелона. — Только два помысла между нами: или ребенок рожден смертной, или это дар богов. Третьего не дано. Мы не можем доказать первое — значит, должны признать второе. Если она рождена в грехе, мы должны убить ее. Кто решится на это, хотела бы я знать? Ты, Лота?

— Нет, я не говорю этого.

— Тогда нужно оставить ее в живых, передать Лаэрте, пусть она воспитает ее достойной воительницей, пусть не будет ей никаких послаблений. И да свершится воля богов!

— Да свершится, — сказала Лаэрта. — Пусть она будет дочерью храма.

— Как мы назовем новорожденную? — спросила Атосса.

— Агнесса[7] будет ей имя, — сказала Гелона, и никто не возразил ей.

— Да будет так, — заключила Атосса. — Совет окончен.

Через час вся Фермоскира узнала: Агнессу удочерил святой храм. Никто не сомневался, что она — дар богов. И всем хотелось верить, что она — дочь богини Ипполиты.

Лота, выходя из храма, шепнула царице:

— Попомни мое слово: она принесет нам обеим много бед.

— Мудрость Священной безгранична, — сказала Гелона, когда они остались вдвоем с Атоссой. — Ты сегодня обезоружила царицу.

— Нельзя натягивать тетиву до бесконечности, она может порваться, — Атосса улыбнулась. — Царица могла бы сейчас испортить все дело.

— Только вот... теперь, когда Лота стала полемархой, нам будет очень трудно...

— Поживем — увидим. Ты нашла то, что я просила?

— Она здесь.

— Веди.

Спустя несколько минут Гелона ввела в зал женщину. Это была старая и измученная рабыня.

— Как тебя зовут, женщина?

— Рутула.

— Где ты родилась?

— Далеко. В селении Тай. Это... там... — старуха махнула рукой.

— Знаю. Ты хочешь поехать домой?

— Я больна... Мне не добраться до родных мест.

— Мы подлечим тебя, увезем в селение Тай.

— Что я должна сделать?

— Туда поедут наши наездницы. Ты поможешь им поговорить с таянцами. Нужно найти одного человека.

— Воля ваша. Мне бы хотелось умереть на родной земле.

— Ты еще поживешь там. Если будешь честной и верной. А пока отдыхай, набирайся сил. Иди.

— Стало быть, предстоит поход? — спросила Гелона, когда Рутулу увели.

— Да. И если он будет удачным, мы свалим и Лоту, и царицу.

УДОЧЕРЕНИЕ

На дворе стоит южная осень. Пора дождей еще не настала, море дышит теплом, запасенным с лета, по двору паннория ветер кружит охапки багряных листьев.

В окно спаленки глядит молодая луна. Колыбель Агнессы висит около окна, створки чуть приоткрыты, и ветер слегка раскачивает щит.

Кадмея и Мелета прошли мимо дремавшей няни на цыпочках, приблизились к колыбели богорожденной и встали перед ней на колени.

— Проси за меня и за себя, — шепнула Мелета.

— Тебя мы молим, великая дочь великой богини, — Кадмея говорила тихо, сложив руки для молитвы. — Мы знаем, что во сне ты уносишься к своей матери Ипполите и проводишь с нею все ночи. Мы знаем также, что придет пора и царственная наездница подарит нам матерей. Попроси ее, чтобы нам она дала наилучших...

— Что тебе стоит, попроси, — шепнула Мелета.

— Разве не мы чаще других качаем твой щит и приносим в твою колыбель цветы?..

Лаэрта появилась около девочек неожиданно.

— Что вы здесь делаете, Мелета и Кадмея?

Девочки вскочили, прижались друг к другу.

— Вы молились? Что же молчите? Говорите...

— Мы пришли... Нам показалось, что Агнесса выпала...

— Молчите! Вы сейчас начнете лгать, а это большой грех. Я знаю, зачем вы здесь. Вы молились.

Девочки смущенно молчали.

— Этого не нужно делать. Молитвы возносятся только богине...

— Но она дочь Ипполиты...

— Кто вам сказал? Этого не знает никто. Запомните, девочки, пока боги не дадут нам знать — Агнесса такая же как все. А вам и совсем не к лицу поклоняться ребенку. Вы дочери великих матерей. Завтра праздник удочерения, и вам пора знать: ты, Кадмея, дочь Великой, а ты, Мелета, дочь полемархи Лоты.

Девочки враз удивленно вскрикнули.

— Тише! Вы разбудите наших пчелок. Пойдемте ко мне, я расскажу все, что вам нужно знать.

Лаэрта давно стала замечать, что с девочками паннория происходит что?то необычное. Особенно пристально она следила за Кадмеей и Мелетой. Считая себя сопричастными к появлению Агнессы, они по нескольку раз в день бегали, чтобы взглянуть на богорожденную. А перед сном, после молитвы богине, девочки тайком приходили к Агнессе и эту же молитву произносили перед ней.

Лаэрта понимала их. Воспитанницы не видели изображение богини, неясный и расплывчатый образ Ипполиты воплотился для них в милых и нежных чертах ребенка. И они стали поклоняться ему. Сначала Лаэрта думала, что в этом нет ничего плохого, но потом поняла — могут быть большие неприятности. А вдруг выяснится, что девочка рождена грешницей? Что скажет Лаэрта своим воспитанницам, Совету Шести? Атосса сразу снимет с себя вину. Знака о богоданности не было —скажет она...

... То, о чем рассказала Лаэрта девочкам, ошеломило их. Они до утра не могли уснуть. А на рассвете снова забежали к Агнессе и положили на ее колыбель по пучку багряных кленовых листьев в благодарность за. то, что она выпросила им у богини самых лучших матерей...

... Дня за три до праздника удочерения в опочивальню Атоссы зашла Антогора. Резко отстегнув пряжку, она бросила пыльный хитон на спинку кровати, села у ног сестры.

— У меня не хватает злости! Мало нам одной царицы— теперь их в Фермоскире две! И я еще не знаю, которая опаснее!

— Не кричи, — Атосса приподнялась, откинулась на подушки. — Говори по порядку. Одну царицу я знаю. Кто же другая?

— Чокея! Я только что из наших западных колонхов.[8] Рабыни провозгласили Чокею своей царицей. И все это началось с Годейры. Смешно?

— Если это правда, то скорее грустно, — спокойно ответила Атосса. — Я напрасно позволила тебе продать Чокею. Ее надо было убить.

— Еще не поздно...

— Увы... Царица этого и ждет. Чокею любят не только в колонхах Годейры, ее боготворят и наши рабыни. И если ты убьешь ее, царица поднимет весь этот сброд на нас.

— Она играет с огнем.

— Верно. И так то в одной колонхе, то в другой вспыхивают мятежи, но если у рабынь будет вождь...

— Они не пощадят и Годейру!

— Еще раз верно. Надо что?то предпринимать.

— Говори. Я сделаю все.

— Мы позовем на праздник рабынь и метеков, накормим их досыта.

— Не понимаю, для чего? Они сожрут весь город! — Двести тел, не больше. Выбор гостей поручим Чокее...

— Она выберет не тех, кто заслуживает поощрения, а преданных ей союзниц.

— Я на это и рассчитываю. Мы узнаем, на кого она опирается. Мы по спискам будем выдавать им еду, списки сохраним. Поняла?

Через час Атосса зашла к царице. Годейра собиралась на ипподром, чтобы готовить место для празднества.

— Я ненадолго задержу тебя, Великая.

— Садись, Священная. Я с радостью выслушаю все, что бы ты ни сказала.

— Я о предстоящем празднике. Согласись, удочерение — радость для всей басилейи...

— Согласна.

— Так, может быть, следует позвать на праздник рабынь и метеков?

— Никогда не думала об этом.

— Их жизнь тяжела и безотрадна. Пусть сотня, другая.

— Но как их выбрать?

— Доверить это Чокее. Она знает тех, кто предан тебе и храму.

— Я согласна. Триста тел будут выбраны. Посадим их на верхние трибуны. Пусть они увидят могущество Фермоскиры.

— Я все время упрекаю Антогору, — сказала Атосса, когда они спускались по лестнице дворца, — за то, что она продала тебе Чокею. Скажи положа руку на сердце, зачем, она тебе понадобилась?

— Мне?! Я ее купила для Лоты. Полемарха немного тщеславна. Она захотела, чтобы ее колесницу водила царская дочь. Я решила сделать ей этот подарок.

Больше они не сказали друг другу ни слова.

Праздничное утро выдалось солнечным. Небо ясное, голубое, только за грядами гор клубятся белые громады облаков, с моря тянет влажным теплым ветерком, кружась, падают на сиденья палестры желтые листья платанов. Круглая, просторная площадка посредине заросла лужайкой, осень еще не коснулась травы, и она зеленела, омытая вчерашним дождем. По краю палестры — песчаная дорожка для конных игр и состязаний. За дорожкой, за дерняными ступенями до самого забора, поднимаются сиденья. Самые верхние ряды сидений с утра заняли рабыни. Те, кому не хватило места, расположились на заборах. Ниже их один ряд отведен метекам. Еще ниже будут сидеть гоплитки, а самые нижние ступени — для наездниц.

Праздник начинается с принесения жертв богине Ипполите, Дионису и Гефесту. На внешнем алтаре у подножья храма принесут в жертву коня. На раскаленные священные угли алтаря бога Диониса возложат внутренности быка, омытые в молодом вине. На алтарь Гефесту принесут мечи, копья и щиты, взятые в боях, — Гефест, бог–кузнец, нуждается в металле.

Метеки и рабыни ждали появления наездниц и гоплиток долго. Молитвы и жертвоприношения в этот день велики— нужно поклониться трем божествам. Рабыни рады этому: чем дольше продлится праздник, тем больше им удастся отдохнуть. Они греются на солнышке, лежат на траве, разговаривают между собой.

Они сегодня будут лакомиться остатками от пира.

На балконе, что навис над воротами палестры, приготовился оркестр. Флейтистки и кифаристки смотрят на Тикету, а сигнумистка следит за дорогой к палестре.

Наконец из?за поворота показалась процессия. Впереди на жеребце игреневой масти — Священная.

Увидев Священную, Тикета поднесла к губам рог. Раздался сигнал, возвещающий начало праздника, зазвучала музыка, и ворота палестры распахнулись.

Властительницы Фермоскиры выехали на середину площадки, спешились и уселись на приготовленные им места.

Спустя минуту распахнулись восточные ворота, и в них показалась Лота. Она вела наездниц царицы. В конном строю, по четыре в ряд, въезжали амазонки на поле. Горят на солнце их доспехи, колышет ветер султаны на шлемах, щетинятся ряды остриями копий.

В западные ворота вошла Антогора. За ней храмовые наездницы. Одеты они так же, как и царские, только им не. полагается султанов на шлемы, потому что на голове богини Ипполиты, что стоит в наосе храма, шлем без султана. Этим и отличаются храмовые от царских.

Привычно, без суеты подъезжают к своим коновязям, соскакивают с лошадей, набрасывают поводья на крючки и идут на трибуны. В это время в ворота устремляются гоплитки. Они тоже идут рядами, но строй их не так красив, доспехи их победнее. Так и должно быть: гоплитки — воительницы второго сорта.

Наконец все расселись, утихли споры из?за лучших мест, снова запели флейты, и Лаэрта ввела на палестру пятилетних. Девочки в легких розовых хитончиках выше колен, с венками из цветов на голове. Они рассаживаются на почетных местах — в рядах ниже Священного Совета. Они виновницы сегодняшнего торжества, для них сейчас старшие воспитанницы гимнасия покажут конные игры. Сегодня они прощаются с паннорием. Отныне они не козлятницы, отныне они гимнасийки. Пусть поглядят на игры, пусть поймут, чему им предстоит научиться в гимнасии...

Мелета и Кадмея пришли на праздник вместе. Они только сейчас по–настоящему стали понимать значение того, что произошло.

— О, я, наверно, умру от счастья! — шепчет Мелета и прижимается к Кадмее. — Я расплачусь, когда мне скажут это...

— И покроешь себя позором. Где ты видела, чтобы амазонка...

— Мы же еще маленькие...

— Завтра мы уже не козлятницы. Завтра нам дадут настоящие мечи.

— Ты очень ждешь встречи с матерью?

— Не знаю. Для меня она — царица. Как я могу?..

— Тише, Кадмея. На стены вышли музыканты...

... Взметнулись ввысь звуки рогов. Трубят музыканты, зовут гимнасиек на поле. Вот распахнулись ворота, и на молодых резвых лошадях юные амазонки с гиканьем и визгом вырываются на простор, рассыпаются по полю.

Заклубилась пыль, закипело в движении все пространство ристалища, наполнилось пронзительными криками, топотом и ржанием коней.

Вдруг запели флейты, и словно по единому знаку выстроилась бурлящая масса всадниц сначала в ряды, затем в отряды.

— О, боги, как красиво! —воскликнула Кадмея, привстав над сиденьем. Мелета как зачарованная смотрела на поле.

Идут отряд за отрядом по беговой дороге, враз покачивают кони головами — парад, предшествующий играм, открылся.

Девочки наперебой рассказывают Фериде о происходящем, и будто наяву видит слепая педотриба ликующие глаза молодых амазонок. В молодости она видела такие праздники в родном для нее Милете, и теперь воображение подсказывает ей то, что не успевают высказать Meлета и Кадмея.

Она четко представляет блистательный строй амазонок, взнузданных коней, девочек в шлемах со щитами, словно видит легкие колчаны за их плечами, золотые цепи, что спускаются на грудь, обвивая стройные шеи.

Плеском ладоней встретила палестра трепетные отряды. Вот они едут мимо трибун, соблюдая тройной строй, блистая уменьем управлять конями.

Взмахнула и оглушительно щелкнула бичом Лота. Строй разделился, образуя два полухория, и ринулся в разные стороны.

Снова знак Лоты, круто повернув коней вспять, полухория, выставив вперед копья, поскакали навстречу друг другу. Казалось, вот они сейчас сшибутся, но подняты мгновенно копья вверх — ряды сошлись и вновь разошлись, чтобы, резко повернув лошадей, сойтись снова, являя подобие битвы. Вот один строй убегает, а вот, повернувшись, снова мчится вперед. И опять оба строя смыкаются мирно и скачут рядом...

Очнулась Ферида от тишины. Парад закончился, и слепая педотриба услышала, как встала царица, — звякнул меч о камни сидения.

Голос у Годейры, хотя и молодой, но звучный и твердый.

— Юные пчелы Фермоскиры! Славные воспитанницы гимнасия. Внемлите моему слову. Мы начинаем состязание юных. И сколько бы вас ни было здесь сегодня, ни одна не уйдет без подарка. Каждая из вас получит копье и двуострый топор с насечкой из серебра. И еще мы приготовили три особых награды. Лучшая в стрельбе из лука получит колчан, полный стрел, с перевязью из золота, с пряжкой из самоцвета. Победившую в троеборье мы увенчаем позолоченным аргосским шлемом. За победу в скачке самый дорогой подарок — конь в драгоценной наборной сбруе. Да будет так!

Ферида знает: царица без позволения Атоссы не осмелится открыть игры, сейчас она подойдет к ней.

— Изъяви нам волю богов, Священная? — голос Годейры становится глухим, вялым. Пусть Годейра была царицей, пусть она несла все заботы о празднике, пусть она готовила игры — открыть их должна Атосса. Так заведено—повелевает здесь та, единственная, которой можно входить в наос храма и лицезреть изваяние богини Ипполиты.

— Великая воительница нам завещала... — Атосса остановилась на мгновение, прокашлялась. — Она завещала нам быть сильными, ловкими, бесстрашными. Покажите, дочери Фермоскиры, что вы свято чтете заветы божественной наездницы! — И махнула белым платком.

Игры начались.

Лота теперь села рядом с царицей, и все ее внимание направлено вниз, на первый ряд трибун, где виднеются головки Мелеты и Кадмеи. Состязания, которые начались

на поле, Лоту интересовали мало. Особенно первый тур. Без особого интереса смотрели на поле и другие зрители. Сейчас трудно было что?либо понять. На лужайку вышли все девять классов гимнасия. Десятый, последний и выпускной, в играх не участвовал. Он выйдет на последний вид состязаний — скачки. И это будет самая острая и увлекательная для трибун борьба.

Сначала выявлялась победительница в каждом классе. По стрельбе из лука, по метанью копья и диска, по схватке на мечах. Это отняло у игр много времени, и зрители переходили с трибуны на трибуну, из ряда в ряд, переговаривались между собой.

Только козлятницы, и Лота видела это, смотрят на поле с интересом — они ничего подобного не видели ни разу. Конечно, в паннории они тоже стреляли из лука, бросали копье, но это было совсем не то. Девочки увлечены состязанием, они переговариваются между собой, но в сторону матерей не глядят. Они просто забыли о них. «Ну, повернись, блесни глазенками в мою сторону», — шепчет про себя Лота. Но как может вспомнить о матери Мелета, если на поле происходят чудеса. Вот начался второй тур, и девочки из пятого, младшего класса побеждают в схватке на мечах девочку из восьмого. На трибунах усиливается шум, такие сюрпризы зрители любят.

Затем на поле началась самая интересная часть игр — борьба.

У каждого вида состязаний были строгие правила. Борьба отличалась тем, что в ней не признавалось никаких правил, кроме единственного — необходимо противницу подмять под себя и заставить ее трижды коснуться лопатками земли. Можно было кусаться, рвать друг другу волосы, пускать в ход кулаки. Разрешалось намазывать тело маслом или жидкой грязью для того, чтобы оно было скользким.

Борьба продолжалась долго, хотя в ней участвовало только шесть амазонок—победительниц прежних состязаний. Это была не борьба, а скорее жестокая драка. Хитоны были порваны в первом туре борьбы, и дальше соперницы дрались обнаженными. Масло, пот, кровь и пыль превратились в грязь на телах состязательниц. Наконец в последней паре выявилась победительница; ею оказалась девятиклассница Неона.

На поле вышла Лаэрта. Она вручила колчан с перевязью Атриде — победительнице в стрельбе из лука и в схватке на мечах. Неона получила аргосский шлем.

Наступила пора главного приза—скачки. В них по традиции участвуют выпускницы гимнасия — десятый класс. Через несколько дней они покинут гимнасий и станут эфебками — молодыми гражданками Фермоскиры, достигшими совершеннолетия.

Они выехали на поле по четыре в ряд. Затем, выстроившись на беговой дорожке, прогарцевали по кругу и растянулись цепочкой друг за другом. Первое состязание — метанье копья. Оно считалось самым легким. Всадница разгоняла лошадь, а там, где беговая дорожка выходила на длинную прямую, в тридцати шагах влево, был выложен круг из дерна. На скаку амазонка должна метнуть копье в этот круг.

Чтобы достигнуть цели, всадницам нужно было проскакать по всему ипподрому и держать высокую скорость. Если она замедлит бег коня — ее обойдут. Поэтому около задерненного круга амазонки проносились словно ветер, копья, блеснув на солнце, взвивались над ипподромом и вонзались в дерн. Ни одна не промахнулась.

Гул одобрения пронесся над трибунами.

Вторая часть состязаний — стрелы. Теперь на круге с дерном поставлены щиты.

И снова мчатся по кругу гимнасийки, на полном скаку натянув тетивы луков, пускают стрелы. Поразить щиты из луков намного трудней. Двадцать из шестидесяти покидают поле. Они пустили стрелы мимо щитов.

Наступает третий, еще более трудный вид состязаний. Наездницы должны, проносясь мимо щитов, на скаку спрыгнуть с коня, всадить в щит меч. Приученные кони, проскакав одну–две стадии, возвращаются обратно — нужно, опять же на скаку, ухватить гриву своего коня и снова очутиться верхом. Сделать это очень нелегко, и снова часть наездниц покидает поле.

И самое последнее — скачка под платаном. Она решает успех состязания, только в ней можно выбрать лучшую из лучших. Участвовать в скачке под платаном может любая наездница, но немногие решаются на это. Сегодня всего одиннадцать всадниц изъявили желание испытать свое умение.

У западных ворот палестры, рядом с беговой дорожкой, стоит старый платан. Он раскинул свои могучие ветви во все стороны, и одна, самая нижняя, нависла над беговой дорожкой. — На нее ловко взбираются две гимнасийки, им нужно спрыгнуть на спину лошади, когда она будет проноситься под платаном. Спрыгнуть, удержаться, проскакать круг и снова на ходу ухватиться за сук платана и забраться на него.

Первую пару постигла неудача. Одна из наездниц не сумела рассчитать прыжка и кубарем скатилась на поле. Вторая чуть задержалась, и лошадь пронеслась мимо.

Следующий заезд состоял из трех всадниц. Одна не смогла удержаться на спине коня и упала на дорожку, чуть не угодив под ноги мчавшимся рядом лошадям. Две наездницы оказались удачливее своей подруги, но только на первое время. Они прыгнули на своих лошадей, удержались и поскакали по кругу. Им бы надо чуть попридержать поводья, а они старались опередить друг друга, так разогнали коней, что хвататься за сук платана было безумием — они наверняка разбили бы головы.

В следующем заезде поставили лучших наездниц. Девушки, словно кошки, замерли, готовые к прыжку. Вот мчатся под платаном кони; момент — и крики восторга взметнулись над трибунами! Все трое скачут по кругу. Но только одной суждено было ухватиться за сук и подняться на дерево. Ее подруги ухватились за сук тоже, но подняться на него у них не хватило сил...

Последняя тройка от скачек отказалась.

Годейра вышла на поле, ей подвели призового коня.

Победительница подошла к царице, опустилась на одно колено и приняла повод коня. Потом, вскочив на него, проехала круг почета. Игры закончились.

Ферида коснулась рукой плеча Мелеты и сказала:

— Проведи меня вниз. Что?то затекли ноги.

— А Кадмея?

— Она побудет одна; мы недолго. Ты очень любишь Кадмею? —спросила Ферида, когда они вышли на край беговой дорожки.

— Мы подруги и всегда вместе.

— Скоро испытания. Ты боишься?

— Не за себя. Кадмея плохо держится на лошади.

— А если она упадет?

— Да сохранят ее боги! Ей нельзя... Нам сказали... она дочь царицы.

— Тогда ей надо помочь.

— А как?

— Ты же подруга. Подумай. Богиня Ипполита благословляет тебя на это.

— Хорошо, я подумаю.

Парад, игры и состязания, конечно же, интересны, но самая волнующая часть праздника—обряд удочерения. Его с нетерпением ждут многие. Те, что ходили на агапевессу шесть лет назад, переживают сейчас больше всех. Кому?то из них выпадет счастье, и ей подведут дочь; какой?то несчастной вручат пустой щит, который она унесла в храм пять лет тому назад, собираясь рожать. Те, что не были в тот год на агапевессе, сгорают от обычного любопытства.

Годейра и Лота сели на свои места, сейчас вести обряд будут жрицы. С пением молитв они вышли на поле палестры, вынесли восковые дощечки с именами девочек и матерей. Паннорийки с венками из цветов в руках стоят на краю поля.

Атосса, величественная и торжественная, с жезлом Священной в руках, стоит впереди. Ей подают восковку, пение молитв прекращается.

— Лидонта, подойди, — громко провозглашает Атосса, и девочка с венком выходит на площадку.

— Итона, подойди, — это приглашают ее мать. Она встает перед девочкой на одно колено.

— Это твоя мать, Лидонта, —- говорит Атосса. — Возложи ей на голову венок, отдай ей твою любовь, верность и счастье. Отныне и навсегда.

— Отныне и навсегда, — повторяет Лидонта и кладет венок на голову Итоны. Мать молча берет девочку за руку и отводит ее на свое место. Она, конечно, волнуется, ей бы обнять дочку, прижать к груди, но нежность не почитаема в Фермоскире.

— Мелета, подойди, — слышит голос Священной Лота. Она поднимается и выходит на поле. Мелета кладет ей на голову свой венок, повторяет последние слова Атоссы и берет мать за руку. Лота чувствует тепло ее маленькой ладони и ведет по краю поля.

За Лотой вызвали Годейру и потом всех остальных.

Во второй части обряда прошло удочерение сирот. Дочерей убитых в боях амазонок брали к себе чаще всего жрицы.

И в конце обряда вручали щиты тем, кто родил мальчика.

После небольшого перерыва начались испытания. Вести их — удел кодомархи Антогоры.

На круговую дорожку храмовые амазонки выводят двух лошадей. Это серые, в крупных яблоках, кобылы. Они встряхивают длинными гривами, паннорийки хорошо знают их. Одну зовут Деката, вторую Менада. Кобылы на испытаниях не впервые, им привычен шум на трибунах. Привыкли они также и к детям. Взрослые не садились на них с тех пор, как Декату и Менаду отдали в паннорий. Кобыл приучили к выходной поступи — они идут на круг пританцовывая, гордо вскидывая головы, так что храмовые повисают на поводьях.

В середине круга кодомарха с длинным бичом в руке. Лошади косят на нее глаза, останавливаются, переступая с ноги на ногу. Атосса машет платком, и к коням подходят паннорийки в несколько ином порядке, чем при удочерении. Сейчас в первой паре идут Кадмея и Мелета. На девочках розовые хитончики выше колен — вся их одежда. Кодомарха берет их под мышки и усаживает на коней. Храмовые амазонки подают в руки девочек по две пряди гривы, отстегивают поводья. Мелета видит, как побледнела Кадмея.

Антогора щелкает бичом, и кобылы срываются с места, переходят в галоп. Мелета идет чуть позади Кадмеи, она видит, как у подруги розовыми крылышками трепещут за спиной полы хитона. А лошади все ускоряют бег, все оглушительнее становится треск бича Антогоры.

Первый круг пройден благополучно. Мелета приникла к шее коня, до боли в руках сжимая пряди гривы. А кони все ускоряют и ускоряют бег. В конце второго круга, на повороте, лошадь Мелеты обошла кобылу Кадмеи, девочка не смогла попридержать ее. И в этот момент она услышала сзади вскрик. Оглянулась и увидела, как подруга начала сползать набок и, не удержавшись, свалилась на песок. Ее лошадь сразу остановилась как вкопанная. Мелета рванула пряди гривы, осадила своего коня и, не раздумывая, спрыгнула на землю. Она подскочила к Кадмее, помогла ей подняться, крикнула:

— Хватайся за гриву! —и подсадила на спину лошади.

Правила испытаний разрешали это. Кадмея ударила пятками в бока кобылы, и Менада снова понеслась по кругу. Мелета подбежала к своему коню, уцепилась за гриву, но подняться на спину ей не хватило сил. Она глянула вперед и улыбнулась — Кадмея завершала третий, последний круг.

Под одобрительный гул трибун дочь царицы подошла к Антогоре, чтобы получить пояс гимнасийки. Опоясав им девочку, кодомарха хлестко ударила Кадмею по ягодицам. На большую ласку она была неспособна...

... После испытаний девочек повели к подножью храма, чтобы принести жертвы богам. Ипполите каждая мать и дочь жертвуют козленка. Его убивают, омывают внутренности вином и возлагают на огонь алтарей.

Здесь пятилетние прощаются с паннорием.

НАБЕГ

В Фермоскире все уже давно привыкли к мысли, что Агнесса — богорожденная. В это начинают верить даже Лота и Ферида. На исходе шестой год, а боги не только не покарали девочку, но и покровительствуют ей. Она выделяется среди воспитанниц паннория умом, ловкостью, силой, ростом. Боги словно хранят ее от бед и болезней. Только одна Гелона да, может быть, Лаэрта знают, что боги тут ни при чем. Они свято выполняют наказ Атоссы: следят за здоровьем девочки, оберегают ее и кормят лучше, чем других.

Нынешней весной ясновидящей приснился вещий сон; она видела Агнессу взрослой, на ее бедра был надет пояс Ипполиты. На золотой колеснице Арея она возвратилась из похода. Покорены два царства, владения Фермоскиры раздвинуты вширь, несметными богатствами одарен храм города.

Все эти годы царица и Лота были настороже. Но Атосса мало беспокоила их, предоставив всю власть Годейре. Она редко выходила из своих храмовых покоев, ссылаясь на болезнь, а если выходила, то только для того, чтобы посетить паннорий и оба гимнасия.

В один из вечеров к Атоссе зашла Антогора.

— Ты бы шла к себе, сестра, —сказала Атосса недовольно. — Я очень устала. Болит голова.

— У меня худые вести.

— С хорошими ты ко мне не ходишь. Говори.

— В позапрошлом году сотня Медонты ходила в набег. В одном селении они захватили два десятка женщин...

— Короче.

— Одна из них, ее зовут Рутула, недавно проговорилась. Будто бы она ходила в гости в селение Тай...

— Мало ли кто ходил в гости. Еще короче.

— Там она узнала, что один из презренных скотов, его зовут Ликоп, был у нас на агапевессе и ушел живым.

— Когда это было?

— Десять лет назад.

— Может быть, этот грязный ублюдок лжет?

— Не думаю. После той агапевессы мои жрицы освящали долину и видели на берегу озера на песке мужские следы...

— Почему я не знаю об этом?

— Я не хотела напрасно беспокоить тебя. Я сама видела эти следы, но не была уверена, что их оставил мужчина. У некоторых амазонок бывают крупные ступни. Трудно было поверить, чтобы кто?то из наших отпустил трутня живым.

— Как ты думаешь, кто мог это сделать?

— Ни одна простая амазонка не может сделать. Только двое...

— Кто?

— Царица и Лота. Скорее всего, Лота.

— Почему?

— Царица... Презрение к скотам у нее в крови. А Лота может. От наших доносчиц стало известно, что ее мать предрекает гибель Фермоскиры. Она втайне внушает своей дочери, что заветы богини противоприродны. Она хоть и слепая, но в разговоре заткнет за пояс любую зрячую.

— Как зовут рабыню?

— Рутула.

— А селение... далеко это?

— На востоке. Четыре конных перехода.

— Завтра приведешь Рутулу ко мне.

Через день царица узнала: Атосса выздоровела и решила собрать Священный Совет.

Лота и Годейра пошли на него с беспокойством. Последние два лета были засушливыми, амазонки в походы ходили редко, дела в басилейе шли неважно. В этом можно было обвинить царицу и полемарху. Они обе были уверены, что на Совете их хотят припугнуть, чтобы царица была посговорчивее.

Совет Шести, — как всегда, собрался в храмовом подземелье. Сырой и мрачный зал освещен четырьмя факелами. Царица и Лота заняли свои места. Атосса оглядела членов Совета и, как всегда, тихо и медленно начала говорить:

— Мы собрались сегодня для того, чтобы священная Фермоскира обрела полемарху. Высокочтимая царица Годейра настаивает, чтобы мы торжественно, при всем народе вручили Лоте серебряный лабрис.

Лота удивленно глянула на царицу. Лицо Годейры напряжено, брови сдвинуты, она готова к схватке с Атоссой.

— Священный Совет, — резко заговорила царица, — давно постановил утвердить Лоту в этом высоком звании. Зачем же повторять это сегодня? Мне непонятно упорство Священной...

— Не торопись, Годейра, — перебила царицу Атосса. — Я не сказала ни единого слова против мудрой и храброй воительницы Лоты, и неразумно упрекать меня>в упрямстве. Я и сегодня не вижу повода, чтобы отвести твою просьбу, но прошло время, и, может быть, что?нибудь изменилось. Если все подтвердят это решение... Говори ты, Гелона.

— Я всегда восхищалась мудростью и смелостью Лоты. Она достойна.

— Ты, Пелида!

— Как и прежде, я говорю: достойна.

— Антогора, говори.

Антогора поднялась, исподлобья поглядела на Лоту и долго молчала, собираясь с мыслями. В голове царицы мелькнула мысль: сейчас Атосса устами кодомархи нанесет удар.

— Быть полемархой, — начала Антогора, — это не только водить наездниц в бой, не только быть смелой, мудрой и беспощадной. Полемарха — это третье лицо в Фермоскире. Она, как и Священная, как и царица, должна иметь высшую степень святости, правдивости и честности. Она, может быть, более, чем все простые смертные, должна стоять на страже заветов.

— Ты сомневаешься в этом?

— Да, сомневаюсь. Десять лет назад храмовые жрицы, освещая агапевессу после праздника, нашли мужские следы на прибрежном песке. Я не донесла об этом Священному Совету потому, что не поварила жрицам. Но совсем недавно мне стало известно: кто?то нарушил завет Ипполиты и не убил своего трутня.

— Но почему ты думаешь, что это сделала Лота?

— Этого презренного зовут Ликоп, он живет сейчас в селении Тай — и он назвал ее имя.

— Как можно верить слову мужчины?! — крикнула царица.

— А кто сказал, что ему поверили? Но истина есть — кто?то сбежал с агапевессы и теперь сеет по всей земле грязные слухи о, нас.

— Почему ты побледнела, Лота? — Атосса резко повернулась к ней. — Может, что говорит кодомарха — правда? Говори.

— Обвинение так велико и страшно, —сказала царица, — что на месте Лоты побледнела бы каждая из нас. На той агапевессе я сама видела, как Лота сбросила мужчину в озеро, и это подтвердят служанки, которые несли его к воде, если вы не верите моему слову. А я отметаю эту клевету.

— Пусть Священный Совет позволит мне ввести сюда рабыню.

— Позволяем, — Атосса повернулась к царице, и на ее губах мелькнула злорадная улыбка. Она нанесла удар, и он попал в цель.

Ввели рабыню. Она упала на влажные плиты, стукнулась лбом об пол. Потом поднялась на колени.

— Расскажи о Ликопе, — сказала Атосса строго. — Как ты с ним встретилась?

— В селении Тай живет мой дядя. Я приехала к нему в гости. Туда же пришел и Ликоп.

— Он из селения Тай?

— Нет, он совсем из другого места. Далеко. Он сказал, что был в плену у амазонок и потом попал на агапевессу. Он сказал, что там мужчин сначала любят, потом убивают. Но его не убили, и он убежал. Он знал, что в его селенье пойдет погоня, и потому домой не вернулся.

— Он говорил, что его отпустили?

— Говорил.

— Кто?

— Одна... госпожа... из ваших.

— Как ее имя?

— Я забыла.

— Может быть, Лота? — спросила Антогора.

— Да... Лота.

— Послушай, женщина, —Годейра поднялась, подошла к рабыне. — С тобой говорит царица Фермоскиры. Я прикажу послать наездниц в селение Тай, они найдут там этого Ликопа... И если ты солгала хоть на волосок — умрешь в страшных мучениях. Мне нужно знать правду. Одну только правду. Он называл имя Лоты?

— Я не помню, богоподобная. Пощади меня — я не помню, — и рабыня снова распласталась на каменных плитах.

— Но ты говорила мне, — к женщине подошла Антогора, —что он называл имя Лоты. Когда ты лгала? Сейчас или тогда?

— Я не говорила имени... Это ты сказала: «Может быть, Лота?»

— Уведите ее, — приказала- Атосса, и когда рабыню вытолкали из зала, обратилась к Совету: — Я думаю, царица права: пока мы не узнаем истины, нам нельзя ничего решать. Ты сказала, Годейра, что хочешь послать в селение Тай наездниц. Посылай. Пусть они разнесут это селение на концах своих копий, пусть поймают этого презренного лгуна и пусть узнают всю правду. Я думаю, что Совет настолько верит Лоте, что согласится во главе отряда послать ее. Чтобы избежать поражения, мы придадим ей храмовых наездниц. Их; я думаю, поведет Антогора. Кто хочет возразить мне?

Священный Совет принял решение Атоссы.

Когда это было? Десять лет тому назад, а может быть, больше? Все они прошли для него как сон, тяжелый и беспокойный. Ликоп сидит у очага и смотрит, как гаснут на угольках голубые огни и зола покрывается серым и легким пеплом. На камнях лежит сеть, которую он начал чинить, но руки Ликопа спокойны, —он весь ушел в воспоминания.

Сегодня снова всколыхнулась его память — староста соседнего селения сообщил, что охотники видели за перевалом амазонок, и просил не уходить из дома. Видимо, он придет посоветоваться.

Амазонки... Это слово за последние десять лет будило в нем самые противоречивые чувства. Страх, ненависть и любовь. Всегда, как только услышит он это слово, рядом с ним возникает образ Лоты и вспыхивает надежда на встречу. Ликоп поднялся, подошел к шкафчику, вделанному в стену хижины, достал сверток. Развернул; на цветном платке блеснула золотая серьга с рубиновым камнем — подарок Лоты. Это было в ту, последнюю ночь. Лота вынула сережку из мочки уха, положила в его ладонь.

— Зачем? — спросил он тогда.

— Чтобы ты не забыл этой ночи.

— Память без надежды — мука.

— Все в руках судьбы. Я буду искать встречи.

Тогда Ликоп не поверил в эти слова.

Когда он выбрался на берег озера и вышел на перевал,, возник вопрос: куда идти? Возвращаться в родные места было опасно. Если амазонки узнают о его спасении — они пошлют погоню. И не столько за себя беспокоился тогда Ликоп, сколько щадил Лоту. Он знал: в случае огласки ее ждет смерть. И поэтому решил идти в противоположную сторону. Дома его все равно никто не ждал. Он шел до тех пор, пока не достиг селения Тай. Староста принял Ликопа в свой дом. Сам он был стар, единственной дочери нужен был муж. Через год родился Хети, а еще через год умерла жена. Смерть была неожиданной. Жену ужалила змея, и знахари ничем не могли помочь. Ликоп мог бы жениться вторично — девушек в селении было много, а мужчин мало. Но Лота не уходила из сердца, и всякий раз, когда приходили слухи о набегах амазонок на соседние селения, Ликоп надеялся на чудо...

... Звякнула щеколда, и в хижину вошел Донул. Ликоп торопливо сунул сверток за пазуху и поднялся навстречу гостю. Пожелав друг другу здоровья, они уселись около очага. Вбежал Хети, десятилетний, как две капли воды похожий на отца парнишка, и поставил перед гостем кувшин с вином.

После незначительных и обычных в таких случаях фраз Ликоп спросил:

— Какие заботы привели тебя в мой дом, староста Донул?

— Я уже сообщал тебе — в горах появились ойропаты. Они идут в наши края.

— Далеко ли видели их?

— В двух днях пути отсюда.

— Может, они пройдут мимо?

— Боюсь, что нет. Двенадцать лет боги хранили нас от набегов.

— Сохранят и на этот раз.

— Лучше, если мы будем готовы к отпору. Я выставил вокруг селения сторожевых.

— У нас они постоянны. Сегодня как раз сторожит Эноха.

— Пока он был старостой, мы не ладили с ним. Поссорились из?за пустяка... Теперь старостой стал ты, и пора кончать эту вражду. Нам нужно вместе встать против ойропат, и тогда мы можем дать им отпор. Говорят, что ты когда?то поднимал на грабительниц несколько, селений. Это правда?

— Было. Но там жили родственные племена. Здесь же...

— Ты прав. Мы живем недружно, но вот я пришел же к тебе. Пусть наши селения часто ссорятся из?за клочка земли, но когда приходит час опасности...

— Я не против, уважаемый Донул, но боюсь, что жители Тая не послушают меня. Я молодой староста...

— И все же я прошу тебя: давай соберем сходку, поговорим.

— Давай поговорим. Хети, подбрось хворосту в очаг, разогрей ужин и поешь. Потом иди к деду. Он и днем видит плохо, а ночью...

— А ты?

— Мы пойдем на сходку.

Дуб стоит на вершине горы с незапамятных времен. И дед Хети, и прадед помнили дерево таким, каким видят сейчас. И никто теперь в селении Тай не скажет, кем и когда сооружено у вершины дуба дозорное гнездо. Это, наверно, случилось в пору вражды племен, когда в любое время дня и ночи можно было ожидать нападения врагов.

Старый Эноха ждет внука. Хети днем помогает отцу по хозяйству, а ночи нередко проводит с дедом. Сегодня внук почему?то задержался, и Эпоха, кряхтя, забирается на нижние ветви дуба. Отдохнув, он поднимается выше, и перед ним открывается вся долина Тай, освещенная багряно: розовыми лучами заходящего солнца.

Внизу, у подножья горы, селение. Оно раскинулось по обеим сторонам горной речки, которая с (Высоты похожа на блестящую змейку. Здесь пасутся стада таянцев, раскинулись их поля, сады и виноградники. Вот и внук. Он бежит по тропинке, взбирается на холм и ловко, как белка, поднимается на дерево.

— Ты что?то запоздал сегодня? — спрашивает дед, принимая узелок с ужином.

— К отцу приходил Донул; я слушал их разговор.

— Донул? Зачем приходил этот старый лис?

— Он предупредил отца, что где?то на дальних дорогах заметили ойропат. Нам велено смотреть лучше, не покидать дерево.

— Тогда лезь в корзину и смотри. Я поужинаю здесь.

Хети оглядел окрестности. Кругом было тихо, не клубилась на дорогах пыль. «Вырасту большой, — думает мальчик, — брошу клич на все долины, соберу всех мужчин в одно место и поведу их на ойропат».

Над горными долинами, зной.

Над обветренными, обожженными солнцем всадницами пыль. Она всюду: скрипит на зубах, лежит толстым слоем на крупах лошадей, пыль скрыла блеск шлемов и щитов, запорошила уздечки, нагрудники и колчаны. Она поднимается из?под копыт тяжелыми клубами, оседает на ресницах, проникает в легкие. Переносить это мучительно.

Если пустить лошадей в галоп, пыль останется позади, но 'сотня третий день в пути, кони утомлены, и потому отряд двигается шагом.

Лота и Антогора едут впереди сотни рядом. Одна на вороном коне, другая на гнедом. Сейчас их отличить трудно — оба жеребца серые от пыли. Они идут рядом, голова в голову, с опущенными поводьями.

Антогора старше Лоты, но сейчас этой разницы не уловить. Обе стройны, будто высечены из мрамора, обе надменно, чуть откинувшись назад, сидят в седле, обе покрыты пылью с головы до ног.

Только по глазам можно определить разницу в их характере: взгляд Антогоры жесток, колюч и выдает ее непреклонность и жестокость. Во взгляде Лоты постоянное беспокойство—ведь до селения Тай совсем недалеко. Обе амазонки молчат, у каждой свои думы.

«Завтра решающий день, —думает Антогора. — Пора поразмыслить о предстоящем набеге». Кодомарха много раз водила храмовых наездниц в бои вместе с царскими, и ее тактика выверена и неизменна. «Начнут бой мечницы Лоты, затем вступят в схватку лучницы и копейщицы. Завершат набег мои, храмовые. Они не понесут никаких потерь. Скоро отдых у озера и разведка. В нее пойдут тоже наездницы Лоты. Если набег будет неудачным, все можно свалить на рааведчиц. В другое время Лота, может быть, стала бы оспаривать этот замысел, но сейчас ей выгодно быть впереди. Лота будет стремиться предупредить Ликопа, если тот и в самом деле живет в селении Тай. Я не буду ей в этом мешать. Сделать это непросто, и Лота, наверное, совершит кучу ошибок, которые выдадут ее. Так советовала поступить Атосса. Она не зря послала в набег рабыню, знающую язык таянцев. Рутула, как переводчица, будет постоянно около Лоты, и поэтому Антогора узнает все. Пусть Лота ищет своего возлюбленного, пусть выспрашивает о нем таянцев. Этим она погубит себя».

«Будет лучше, если Ликопа не окажется в селении и слухи не подтвердятся, — думает Лота. — Атосса и Антогора будут посрамлены, а ее амазонки возвратятся домой с добычей и пленницами». Но тут же возникает жгучее желание увидеть человека, о котором она не переставала думать все эти годы. Ей было не ясно, о чем они будут говорить, для чего эта встреча нужна им, — просто хотелось встретить Ликопа, прижать его к груди, заглянуть в его добрые и ласковые глаза.

— О чем думаешь, Лота? — прервала ее мысли Антогора.

— О сражении. А ты о чем?

— Как мы будем совершать набег?

— Давай думать вместе.

— Ты ведешь сотню. Я только на тот случай, если у твоих не хватит сил. Так и решил Совет. Но я выслушаю твой замысел.

— По–моему, надо выслать разведку.

— Разумно. Ты сама пойдешь?

— Зачем же? Пошлю мечниц.

— Тоже разумно. Когда думаешь налетать? Днем?

— На рассвете. Если разведчицы принесут хорошие вести.

— Твоя воля. А вот и поворот к озеру. Ах, с каким наслаждением я брошусь в прохладную воду! — воскликнула Антогора и повернула коня вправо.

Небольшое озеро спряталось в горном лесу. Несколько амазонок спешились и скрылись в тени деревьев, чтобы осмотреть берег: нет ли на озере рыбаков или иных каких случайных людей.

Через полчаса, укрыв лошадей в роще и выставив сторожевые посты, амазонки плескались в прохладных струях озера.

Лота выслала в сторону селения Тай десятерых лучниц, приказала ставить шатер. В отдалении уже стоял шатер Антогоры. Простые амазонки устроились на ночлег под открытым небом.

Старость бессонна и чутка. Эноха подремал в шалаше не более часа, вышел на воздух. Летняя ночь облила молочным светом луны долину, дышала прохладой и тишиной. В дозорной корзине, как молодой галчонок, поклевывал носом Хети.

«Пошлю?ка я его спать, — подумал Эноха. — Ночь светла, кругом тихо». Он позвал внука вниз, тот охотно спустился и молча юркнул в шалаш, лег на теплые ветки и мгновенно уснул. Дед оглядел дороги, идущие к селению, — только черные тени от деревьев перехлестывали их поперек...

... Хети сквозь сон ничего не мог понять. Его схватили чьи?то сильные руки, зажали рот и понесли. Было нечем дышать, ветки кустарника царапали его тело. Единственное, что понял Хети, его несут вниз, к дороге. Там, где дорога подходила к самому берегу реки, Хети увидел лошадей и вооруженных женщин. «Ойропаты!» — мелькнула догадка, и страх сковал его душу. Дед Эноха стоял связанный около дерева, с тряпкой во рту. Увидев внука, он задрожал, надежда на то, что парнишку не заметят, исчезла. Хети попытался вырваться, но ему тоже втолкнули в рот вонючую тряпку, связали руки и ноги и как мешок перебросили через седло. Когда лошади тронулись, он еще раз увидел деда: Эноха, спотыкаясь, шагал за конем, а веревка, которой он был привязан к седлу, натянута как струна...

РУТУЛА

Когда Антогора пошла к воде, сказала охраннице шатра:

— Эту береги пуще глаза. Лучше всего — привяжи. Охранница подошла к Рутуле, стянула веревочной петлей запястья рук, произнесла коротко:

— Если побежишь — прикончу.

Ах, как проклинает себя Рутула за болтливый язык. Не зря отец твердил ей когда?то, что человек до пяти лет учится говорить, а после пяти всю жизнь должен учиться молчать и слушать. Ее никто за язык не тянул. Рабыни перебирали в подвале яблоки. Надсмотрщица дремала. Зашел разговор о воительницах. Их жизнь для пленниц — сплошная тайна. Они знали одно: в басилейе не было, нет и никогда не будет мужчин. Но как они продолжают свой род? И вот тогда Рутула заговорила. Она рассказала, как однажды была в гостях у сестры, выданной замуж в далекое селение Тай. И там встретила человека по имени Ликоп. От него узнала, что он был пойман амазонками, привезен к какому?то озеру, где воительницы предаются разврату, а потом пленных мужчин убивают. Но Ликопа отпустили. Вот как госпожи продолжают свой род.

Вечером Рутулу схватили и привезли в город. И вот сейчас она лежит на траве со связанными руками. Только теперь до нее дошло, что она обречена. Мало того — она причина гибели многих людей. Может погубить Ликопа. А они когда?то любили друг друга. И если бы Рутулу не пленили, Ликоп стал ее мужем. Она навлекла страшную беду на жителей селения, на свою сестру, на ее семью. И на госпожу, которую зовут Лотой. Рутула понимала: докажут вину Лоты или нет — смерть неминуема. Если Ликопа не найдут, Рутулу прикончат как лгунью. Если найдут—рабыне тоже не жить. Подруги Лоты отомстят ей непременно. Лота! Вот о ком надо подумать. Если Рутула поможет сейчас Лоте — она сохранит ей жизнь. Но как ей помочь, как заговорить?! Думай, Рутула, думай...

... Лота купаться не стала. Она ополоснула лицо водой и пошла в шатер. И сейчас, как и во время всего пути, она думала о Рутуле. Она понимала, что рабыня раскаивается в сказанном. Было ясно, что она сейчас переживает страх за свою жизнь и за жизнь таянцев. Может, стоит поговорить с нею? Пока нет в лагере Антогоры.

Ускорив шаги, Лота вошла в свой шатер, легла на живот и, приподняв над землей край полотнища, тихо сказала:

— Подвинься ближе, Рутула.

За шатром вскоре раздался шопот:

— Слушаю тебя, госпожа.

— Ты знаешь, зачем мы идем в селение Тай?

— Знаю. Нужно найти человека, который убежал с агапевессы.

— Найдут его или нет, но все люди селения погибнут. И знаешь, кто тому виной?

— Знаю. Мой болтливый язык.

— Ты хочешь помочь своим сородичам?

— Если бы я могла...

— Тебе велено доносить кодомархе все, что я буду говорить через тебя таянцам?

— Да.

— Я ке хочу, чтобы таянцы погибли. Помоги мне.

— Сделаю все, что ты скажешь.

— Будь около меня. Потом скажу...

— Не надо говорить, госпожа. Я все время буду глядеть в твои глаза, и я пойму без слов.

— Хорошо. Жди.

Около полуночи в лагере послышались голоса, и в шатер вошли две амазонки. Они молча внесли и положили перед Лотой связанных Эноха и Хети.

— Кто они? —спросила Лота.

— Сторожевые. Мы их взяли тихо.

— Развяжите.

Пока пленных развязывали, в шатре появилась Анте гора.

— Дайте свет, — приказала она, — и приведите Рутулу. Спроси, как их зовут?

Рутула сказала старику несколько слов по–таянски, выслушала ответ:

— Он говорит, что в царстве теней не спрашивают имен. А они оба готовы умереть молча,

— Скажи, — Антогора глянула на старика, — что мы не хотим их убивать. Мы не сделаем зла и таянцам. Мы хотим только знать одно: есть ли в селении человек по имени Ликоп? Если они его выдадут нам, мы уйдем, не тронув никого более.

Старик выслушал перевод и, помолчав немного, ответил:

— Такого человека у нас в селении нет. И не было никогда.

— Скажи, Рутула, что мы ему не верим. Если он не скажет нам правды, мы пойдем в селение и возьмем Ликопа силой. Или узнаем от других, кто ему помог бежать от нас. И тогда прольется кровь таянцев. Зачем же ради одного человека губить многих?

— Он сказал: вы не верите мне, я не верю вам. Есть у нас Ликоп или нет, вы все равно пойдете в селение. Он сказал, что вы грабители и убийцы, и боги все равно когда?нибудь жестоко покарают вас.

— Тебе ли судить о воле богов? Тебе ли говорить о каре, когда ты сам сейчас будешь мучительно убит, — Антогора вынула меч из ножен и подошла к старику.

— Только не здесь! —воскликнула Лота.

— О, я вижу, наша будущая полемарха боится крови?

— Я хочу сказать о другом. Старика и ребенка надо опрашивать порознь. Забирай старика к себе в шатер, а я займусь этим ублюдком.

— Разумно, — ответила кодомарха. — Ну, пойдем, старое дерьмо, уж я потешусь над тобой. Если он захочет говорить, я пошлю за тобой, Рутула.

Когда старик грубо ответил Антогоре и та взялась за меч, мальчик, лежавший в темноте, вскочил, и Лота увидела его лицо. Она не помнит, что испытала в это мгновение, —радость, испуг? Скорее всего, и то и другое одновременно. Маленький пленник был похож на Ликопа. Сразу блеснула мысль удалить из шатра Антогору, и Лота крикнула: «Только не здесь!» Мысль оказалась верной: жадная до пыток Антогора ушла с пленником. И вот Лота с глазу на глаз с мальчонкой. Рутула подошла к Лоте, шепнула ей на ухо:

— Здесь, кроме меня, никто не понимает по–таянски. Ты молчи, госпожа, я сама поговорю с ним.

Рутула подошла к Хети и тихо сказала:

— Госпожа хочет тебе добра. Беги домой и скажи, чтобы твой отец уводил всех людей в горы — на рассвете ойропаты будут в селении.

Рутула снова подошла к Лоте и снова сказала на ухо:

— Я сказала ему, чтобы он бежал в селение. Я верно сказала?

— Верно, — шепнула Лота. — Его нужно проводить. Выйди на дорогу и узнай, кто стоит в дозоре. Лучше, чтоб это были мои наездницы.

Рутула, кивнув головой, выскользнула из шатра. Лота подошла к мальчику, обняла его, прижала к щеке. Она была уверена, что он либо брат, либо сын Ликопа.

— Меня зовут Лота, — полемарха указала на себя. — А ты?

Мальчик впервые улыбнулся и, приложив руку к груди, произнес тихо:

— Хети — Ликоп.

Вошла рабыня и сказала, что во всех дозорах стоят храмовые амазонки.

— Ничего. Мы скажем, что повели мальчонку убивать. — Лота открыла шатер и вышла вслед за Хети.

Спустя час в шатер Лоты вошла кодомарха. Она была раздражена.

— Этот старый кувшин молчал как рыба. Я его разбила. Сейчас примемся за малого. Где он?

— Его тоже нет.

— Как нет?

— Я его тоже...

— Зачем?

— Мне тоже захотелось крови, как и тебе.

— Где труп?

— В озере.

Лота думала, что Антогора разразится бранью, но кодомарха зловеще улыбнулась и сказала с усмешкой:

— Я не удивлюсь, если на рассвете мы застанем селение пустым. Чтобы этого не случилось, я сейчас же подниму своих наездниц. И тебе советую поступить так же, Мы прикончим их в постели!

— Но мы не убийцы! —воскликнула Лота. — Мы воительницы! Дочери Арея всегда берут победу в честном! бою. А ты хочешь устроить резню беззащитных, спящих людей. Достойно ли это амазонки?

— Священная была права: ты забыла заветы Ипполиты. А первый гласит...

— Хватит, Антогора, мы не в храме, мы на дороге войны. И я не поведу своих мечниц на резню беззащитный женщин и детей.

— Жалкая хвастунья! Напрасно тебе вручили копье полемархи. Я сама с моими храбрыми воительницами раскидаю селение и точно узнаю, кто отпустил Ликопа, кто послал этого сосунка предупредить таянцев. И тогда берегись, несчастная!

Антогора выскочила из шатра, прозвучали резкие слова команды, и лагерь ожил. Вслед за кодомархой вышла из шатра Лота.

... Хети чувствовал, что надо спешить, он стрелой помчался по дороге. Горный путь извилист, и мальчик спрямлял его тропинками, шедшими через перевалы. Он не отдохнул ни минуты и все бежал и бежал. Сколько прошло времени, он не помнит, до селения было далеко, но, наконец, измученный, он достиг отцовского дома. Ликоп крепко спал, утомленный трудным днем, и, когда сын разбудил его, никак не мог из бессвязных выкриков понять, в чем дело.

— Скорее... в горы, отец... Ойропаты!

— Ты видел их?

— Ойропата сказала — спасайтесь. Ее зовут Лота!

— Беги, поднимай людей. Дети и женщины — в горы, мужчины — ко мне. Беги!

Хети бросился бежать, а Ликоп достал меч, опоясался и вышел на площадь селения. Здесь, над стеной, ограждающей селение, высилась каменная башня. Ликоп поднялся на верхнюю площадку, намереваясь ударами в бронзовый баллистер поднять тревогу. Но, глянув с высоты на дорогу, понял, что беда близко. По берегу реки скакали всадницы, их пеплосы, как крылья, трепетали на ветру. За ними расстилался огромный хвост пыли. Ударив несколько раз в баллистер, Ликоп спустился вниз. На площади уже появились вооруженные мужчины...

... Когда Хети выскочил из лачуги на край селения, все таянцы были уже на ногах. Женщины и дети с узлами и корзинами спускались к реке, некоторые уже успели перейти на другой берег. Хети прошмыгнул в ворота и оказался за стеной. Он еле успел спрыгнуть в балку и скрыться в кустах. Мимо него с гиканьем и визгом неслись, привстав на стременах, полуобнаженные женщины. Их было, как показалось мальчику, много. Хети никогда не видел такой стремительной скачки. Ойропаты мчались тремя группами. Впереди скакали лучницы. Они, натянув поводья, стояли на спинах лошадей, готовые поразить всякого, кто встанет на их пути. Казалось, они воедино слились с лошадьми и управляют ими чуть заметными наклонами в стороны.

Вторая часть наездниц скакала с обнаженными мечами. Блестящие клинки сверкали, в предрассветном воздухе, ржали кони, пронзительно–устрашающе вопили женщины. Когда мимо балки промчалась третья группа всадниц с копьями, Хети понял, что селение обречено на гибель, и не разбирая дороги бросился вниз...

... Вместо того, чтобы отражать нападение врага, как предлагал Ликоп, многие таянцы, скованные страхом перед ойропатами, пустились в спор. Они говорили, что нет смысла противиться надвигавшейся лавине всадниц и следует бежать. Ликоп говорил, что бежать поздно, амазонки легко настигнут их в пути и не только уничтожат каждого поодиночке, но и успеют догнать женщин и детей. А если ойропат задержать в селении хотя бы на полчаса, дети и матери успеют надежно укрыться в горах. Сейчас дорого было каждое мгновение, а таянцы стояли и спорили на площади.

И когда всадницы появились на окраине селения, мужчины бросились врассыпную. Ликопу ничего не оставалось, как снова скрыться в башне.

В узкую щель бойницы была видна только часть площади и улица, выходящая на нее. По улице с пронзительным визгом мчались лучницы. Они вырвались на площадь и враз спустили натянутые тетивы. Блеснули опереньем стрелы, десяток убегающих мужчин упали на камни. Остальные, поняв, что им не убежать от всадниц, остановились и приготовились к защите. Отряд лучниц, как по команде, повернул вправо и, разделившись на три ручья, растекся по улицам, сея смерть. На сгрудившихся на площади таянцев налетели мечницы. Схватка была короткой. Удары мечей были точны и уверенны. Женщины разили врагов одного за другим. Только что мечницы спрыгнули с лошадей; казалось, прошел только миг, а кони, словно по волшебству, вернулись обратно — и мечницы снова на лошадях. Еще мгновение — и нет их на площади, ускакали в глубь селения, уступив площадь копейщицам.

Ликоп не мог больше смотреть на битву. Он закрыл лицо руками и опустился на каменную ступеньку. Площадь гудела от конского топота, криков и команд. Лучницы и мечницы, проскакав по селению, убедились, что оно опустело, и возвратились на площадь. Ликоп приник к бойнице.

Около ворот, совсем, недалеко от башни, он увидел двух всадниц. Они сдерживали разгоряченных лошадей, жеребцы рвали поводья, крутились на одном месте. Ликопу было слышно каждое слово.

— Я именем царицы Годейры запрещаю посылать погоню за женщинами и детьми. Мы приехали сюда не за этим. — Этот голос Ликоп узнал бы из тысячи. Это говорила Лота.

— А ты уверена, что этот трусливый козел не убежал в горы вместе со стариками и детьми? — возражала другая всадница.

— Здесь всюду горы, и нам не найти его. Нужно собрать раненых мужчин и у них узнать правду.

— Какие раненые?! Их добили мои копейщицы. В селении нет ни одной живой души. Это ты, презренная, предупредила их и хочешь, чтобы мы не узнали о твоем предательстве и грехе. Ты вольна распоряжаться своими мечницами и лучницами, а мои копейщицы пойдут в погоню! Эй–а! Копейщицы, ко, мне!

У Ликопа времени для размышлений почти не было. Он понял одно: сейчас ойропаты устремятся в горы, догонят людей, а там Хети... Любой ценой помешать погоне! В несколько прыжков он очутился на верхней площадке башни и крикнул;

— Эгей, ципанос! Иди сюда, презренная тварь!

Антогора задержала руку, которую подняла, чтобы послать погоню. В башне могло спрятаться много людей, и этот наглец, в конце концов, мог оказаться Ликопом. Откуда он знает амазонское ругательство? Почему он крикнул на языке амазонок?

— Окружить башню! —приказала Антогора, и мечницы, повернув коней, ринулись на площадь. Лучницы подковой развернулись недалеко от башни, готовые поразить всякого, кто покажется на башне.

Ликоп, спрыгнув на среднюю площадку, прижался к стене, осторожно глянул в бойницу. Ойропаты в погоню не ушли, они таскали к башне хворост, солому и тряпье. Ликоп знал этот способ выкуривания огнем и дымом, это задержит разбойниц надолго. Значит, люди успеют спрятаться в горах, значит, есть время подумать, что делать дальше? Было ясно: Лота здесь, и она пришла с добрыми намерениями... Но почему так зло говорила с нею вторая? Постой, погоди, над Лотой висит страшное обвинение. Иначе зачем ойропатам искать его через много лет? Ему не усидеть в башне долго — дверь у входа в башню деревянная, она сгорит, и... Ликоп не боялся смерти, он не хотел, чтобы из?за него погибла Лота. Он до сих пор любил ее. Лота спасла селение от гибели. Неужели он вместо благодарности принесет ей смерть? А в бойницу уже проникал дым, он длинными струями тянулся к отверстию в худой крыше башни. Что же делать? Ликоп метался по крутым лесенкам.

... Все занялись осадой башни: и царские наездницы, и храмовые. Лота, как и Ликоп, не знала, что предпринять. Помешать осаде башни она не могла — Антогора все время следила за ней. Мало того, ей приходилось участвовать в осаде вместе с амазонками. Она понимала: как только сгорит деревянная дверь, в башню ворвутся храмовые и Ликоп будет пойман. Почему он остался в селении? Догадывается ли он, зачем сюда пришли амазонки? Как будет вести себя в плену?..

... Когда отряд ринулся на селение Тай, Рутула ехала вслед за лучницами. Сзади нее неотступно следовала дозорная Антогоры. Но при осаде башни надзор ослаб, амазонка не утерпела и включилась в дело. Рутула улучила время, подошла к Лоте.

— Выслушай меня, госпожа. В башне есть подземный ход. Он выходит к реке. Но Ликоп не знает о нем — он пришел в селение позднее.

— Ты сможешь ему помочь?

— Смогу. Только позволь.

— Иди. Потом уходи, в горы. Я отвлеку твою дозорную. А Ликопу скажи: я его не забуду.

... Ликоп приготовился к смерти. Башня наполнилась дымом, дышать было нечем. Трещала под ударами амазонок дверь. И вдруг снизу он услышал голос. Женский голос. Он звал его. Быстро сбежав по лестнице вниз к пустому бассейну для воды, Ликоп остановился. Где?то, будто за стеной, раздалось:

— Отвали камень, Ликоп. Скорее!

Ликоп сдвинул камень и в отверстии увидел женщину. Он сразу узнал ее.

— О, боги! Рутула! Как ты...

— Не до расспросов. Бежим!

И они, склонившись, побежали по проходу.

Антогора пылала гневом. Башня оказалась пустой дерзкий таянец исчез.

— Зову богов в свидетели — я поймаю этого козла! — крикнула она подошедшей Лоте. — Эти мерзкие, трусливые таянцы не смогут сидеть в горах долго. Тут их скот, запасы еды. Мы останемся здесь.

— Мы уходим! —твердо и зло ответила Лота. — Она теперь обрела уверенность. — Ты забыла приказ царицы — отрядом командую я!

— Уходи с отрядом. Я с храмовыми останусь. И докажу твою вину.

— Меня еще никто не обвинял. Никто не знает...

— Это знает Рутула!

— А где она? Рутула давно сбежала. Потому, что она лгала. И нам здесь нечего делать.

— Ты боишься?!

— Да, боюсь! Таянцы — не трусливые твари, как сказала ты только что. Они могут сговориться с соседями. А у нас с тобой всего шестьдесят копий. Из?за твоей дурости я не хочу губить отряд. Вспомни Диоскурию. Разве не ты засадила Атоссу в плен?

Неудачная осада, бегство Рутулы, правота Лоты и оскорбление — все это свилось в один клубок досады, обиды и гнева. Антогора, не помня себя, выхватила из?за пояса нож и бросилась на Лоту. Лота была вдвое моложе и ловчее кодомархи, она упредила удар. Нож отлетел в сторону, Антогора, согнувшись, рухнула на землю.

— Старая глупая змея, — Лота прошла мимо кодомархи и, не оглядываясь, пошла по краю оврага. Антогора поднялась с земли, выпрямилась, выхватила из?за пояса дротик и с силой метнула его в спину Лоты. Полемарха взмахнула руками, повернулась к Антогоре лицом, крикнула что?то и, не удержав равновесия, рухнула в овраг, заросший кустарником и бурьяном.

Из переулка выбежали Беата и Гриона. Они видели, как сорвалась с откоса Лота, и бросились туда.

— Стойте! —крикнула Антогора.

— Но там полемарха!

— Вам показалось.

— Она нуждается в помощи!

— Кто бы, там ни был — я помогу ей. А вы передайте отряду, что сбежала Рутула. Пусть обшарят все горы и найдут ее...

Дождь застал Годейру в пути. Царица всю эту неделю ездила по землям басилейи. Она осмотрела табуны лошадей, побывала на пастбищах овец и коз, проверила уловы рыбачек на берегу моря. Заодно заглянула на пограничные посты.

Лето, как и в прошлом году, стояло жаркое, сухое. Яровые нынче уродились хилые, травы на лугах мало. Плохи были фрукты и виноград. Скотина и рабыни страдали от бескормицы. В стадах начался падеж.

Царица верила, что это наказание богов за ее грехи. За то, что она помогла Лоте нарушить закон агапевессы. Годейру беспокоила задержка сотни. По всем расчетам Лота и Антогора должны были появиться два дня назад, но их до сих пор не было. Царицу страшило разоблачение Лоты.

Когда ударил дождь, Годейра не стала искать укрытия. Многодневный зной истомил людей и лошадей. Подставить под прохладные струи дождя изнывающее от жары тело, чтоб смыть пыль и грязь, — есть ли что на свете приятнее?

Царица скинула с плеч пеплос, развязала тесемки хитона, сняла его и, все это скатав, сунула в переметную суму. Свита по примеру госпожи тоже осталась в набедренных повязках.

Усталые кони взбодрились и поскакали навстречу косым, упругим струям дождя. Гремел гром, зигзаги молний змеисто освещали потемневшее небо, неслись по дороге кони, радовались амазонки. Прибило толстый слой пыли на дорогах, омылись, освежились загорелые, упругие тела женщин, заблестела шерсть на конских крупах, задымилась легким паром. Потом спустился на землю вечерний сумрак, настала ночь, а дождь все не переставал. Резко похолодало. Чокея, поравнявшись с царицей, сказала:

— Позволь, басилевса, дать совет?

— Говори.

— Тут недалеко в стороне есть селение...

— Где? Почему не знаю?

— Оно принадлежит кодомархе. Там ее рабыни. Надо бы остановиться, сменить одежды.

— Я тороплюсь, Чокея. Соскучилась по Кадмее.

— Опасайся простуды, Великая.

Годейра ничего не ответила и свернула на тропинку, ведущую в лес.

Скоро показались огни селения. Годейра вынула из сумки пеплос, накинула на плечи: показаться перед рабынями обнаженной — недостойно царицы. За это время телохранители въехали во двор большой, но ветхой хижины, скоро одна из них возвратилась.

— В хижине раненые, наездницы. Две.

— Откуда?

— Говорят, из отряда Лоты.

Царица быстро соскочила с коня и в сопровождении Чокеи вошла в хижину. На земляном полу, на вонючей и грязной соломе, лежали две амазонки. Душный, спертый воздух ударил в нос. Трещал и чадил смоляной факел, воткнутый в глинобитную стену. Третья амазонка, увидев царицу, испуганно заметалась по хижине.

— Почему вы здесь? — спросила Годейра.

— Мы шли из похода, Великая, — амазонка все еще не оправилась от испуга и зачем?то набросила на раненых плащ. — Потом начался дождь... Кодомарха велела оставить раненых здесь.

— Кодомарха? Вы — храмовые?

— Я — да, а эти... лучницы Лоты.

— Где Лота?

— Осталась там.

— Почему?

— Мне не дано знать. В бою мы были вместе, а возвращались без нее.

— Ее убила Антогора, — тихо произнесла раненая амазонка.

— Убила?! За что же?

— Говорят... за трусость и предательство. Но это неправда.

— Мы видели, — тихо подтвердила вторая раненая.

— Не распускай язык! —зло крикнула храмовая. —Тебе это тоже не дано знать.

— Как ты смеешь поднимать голос при царице! — сурово оборвала ее Годейра. — Выйди вон!

Храмовая вышла из хижины, Чокея вслед за ней.

— Ты можешь рассказать мне все, что произошло? — Царица опустилась на колено около раненой. — О, боги! Это ты, Беата? Ведь тебя...

— Это правда... Меня не брали в поход... Но Лота уговорила Антогору...

— Не в этом суть. Говори, что там произошло?

— Я скажу... Я все скажу, только, ради богов наших, не оставляйте нас в этой... Она не дает нам воды, она...

— Мы не оставим вас, говорите...

Чокея вышла во двор и спряталась за деревом. Храмовая, оглядевшись, бросилась в соседнюю хижину. Чокея за ней. Она не успела дойти до двери, как в ней показалась храмовая. Она вела Рутулу. Чокея хлопнула в ладоши — около нее появились две телохранительницы царицы.

— Возьмите ее и обезоружьте. Это приказ царицы. И не дай бог, чтобы она ушла от вас. А ты, женщина, войди в хижину. Я хочу поговорить с тобой.

На дворе пылал жаркий костер — амазонки сушили около него одежду. Когда Чокея вошла в хижину, царица стояла у двери и говорила телохранительнице:

— От раненых не отходи. Они должны жить. Я оставлю вам еще четверых — к раненым не допускать никого. Завтра я пошлю сюда лекарства. Едем, Чокея, — и царица стремительно вышла из хижины.

— Сначала переоденься, Великая.

— Надо спешить, — Годейра начала торопливо переодеваться. — Антогора — это исчадие зла, она убила Лоту безо всякой вины. И, клянусь богами, я покараю ее.

— Не клянись, Великая. Я не ошибусь, если ты узнаешь, что убить Лоту ей кто?то приказал заранее...

— Это могла только Священная!

— Я не знаю имени. Ты хочешь скакать в город сейчас же?..

— Я подниму весь Священный Совет! Ты знаешь, что рассказали мне раненые? Их поразили не в бою, а в пути.

— Так и должно быть. Они знали то, чего другим знать не надо. И если бы мы не свернули на эту тропинку — к утру они были бы мертвы. И не только они. Я не зря пошла за храмовой. Она пыталась убить Рутулу.

— Какую Рутулу?

— Ту рабыню, которую Антогора брала как переводчицу. Я говорила с ней. Она знает намного больше, чем раненые. Если бы храмовая знала, что здесь появишься ты...

— О, мы бы тут не застали ничего живого.

— Поэтому, Великая, не торопись в город. Если хочешь сохранить раненых и Рутулу, их надо хорошо охранять. Что смогут те четверо, которых ты здесь оставляешь?

— Я сделаю все наоборот, Чокея, — твердо произнесла царица. — Я еду одна. Ты со свитой останешься здесь. Вы убьете всякого, кто...

— Ты мудро поступишь, Великая. Об одном прошу тебя — не горячись. Сейчас я приведу Рутулу — поговори с ней.

Подробно расспросив Рутулу обо всем, Годейра вскочила на коня. Через минуту всадница вылетела на дорогу. Гроза ушла за горизонт, только дождь, слабеющий и тихий, моросил над лесом. Из?под копыт, коня летели комья глины, царица скакала, пригнувшись к гриве, и пеплос, как крыло птицы, трепетал за ее спиной.

В городе появилась около полуночи. У храма осадила коня, бросила поводья на крюк коновязи. Взмыленный жеребец тяжело дышал, его запавшие бока покрылись густой желтоватой. пеной. Годейра поднялась по ступенькам храма, прошла в правое крыло, спустилась вниз, где помещались покои верховной жрицы.

У дверей две сторожевых амазонки скрестили лабрисы, но, узнав царицу, расступились. Годейра толкнула дверь, прошла в просторный зал Совета Шести. Под низким сводчатым потолком гулко звучали по каменным плитам ее шаги. Царица знала — доступ в обитель Атоссы труден даже для царицы.

Миновав зал, Годейра прошла по узкому коридору, остановилась у дубовой двустворчатой двери. Постояла немного, прислушиваясь к голосам. Потом подняла бронзовое кольцо, стукнула им по планке дважды. Вышла храмовая служанка:

— Кто смеет беспокоить Священную? Всем ведомо — она нездорова.

— Скажи — ее хочет видеть царица Фермоскиры.

Служанка хотела что?то сказать, но, увидев гневный взгляд Годейры, торопливо повернулась и скрылась за дверью.

Царица хорошо знала Священную. Если она притворилась больной — значит, чувствует неладное. Храмовая снова показалась в дверях:

— Время позднее, басилевса, Священная не может...

Годейра резко оттолкнула ее и вошла в покои. Атосса сидела на ложе, откинувшись на подушки. Рядом с ней стояла Антогора.

— Что заставило тебя, благородная Годейра, беспокоить старого и больного человека в такой час? Что?нибудь случилось?

— Я думаю, ты, Священная, здорова, — ответила царица, поклонившись.

— Кто тебе сказал это, дочь моя? —глухо и неласково спросила Атосса.

— Пока ты боролась с недугами, в басилейе было все спокойно. Но если в походе без всякого повода убита полемарха, если нашлись силы, которым нужно втоптать в грязь ее честь и чистое имя, —значит, ты выздоровела и действуешь. И поэтому можешь и должна говорить со мной.

Вызов был брошен, но Атосса не приняла его. Она как будто не заметила резкого выпада царицы и так же глухо и спокойно спросила Антогору:

— Ты слышишь, кодомарха, что говорит Великая? Это правда?

— Я хотела сказать об этом, но не успела. Мы и верно понесли эту тяжелую потерю.

— Расскажи, как это произошло?

— Мы послали в селение разведку... Мои амазонки привели старца и мальчика. По–моему, это были пастухи. Они рассказали, что Ликоп живет в их селении, но кто отпустил его из плена, они не знали. Мы решили поймать Ликопа...

— Кто это — мы? —спросила царица.

— Я и Лота.

— Не кажется ли кодомархе, что если бы Лота была виновата, то она не очень желала бы встречи с Ликопом?

— Ум и хитрость Лоты несравненны. Тогда она казалась мне вне подозрений. Лота попросила оставить ее наедине с мальчиком. Я согласилась. Потом узнала — этот ублюдок бесследно исчез. И странное совпадение: когда мы ворвались в селение, там не было ни одной живой души. Кто?то предупредил их. Я хотела послать погоню, но Лота почему?то противилась этому. Мне пришлось быть настойчивой, и мои копейщицы бросились догонять таянцев.

— Вот как! Кто же убил Лоту, если она не пошла в погоню?

— Лоту убил Ликоп. Мы с нею вдвоем остались на площади, и вдруг из башни выскочил молодой мужчина и бросился бежать. «Ликоп, подожди!» — крикнула Лота. Он остановился. Я была поражена — Лота, не вынув меча из ножен, пошла ему навстречу. Она обняла его, а он хладнокровно всадил ей нож в спину.

—Кто видел это?

— Я и две лучницы из отряда Лоты. Они как раз выбежали на площадь и поразили скота стрелами.

— Где эти лучницы? — спросила царица.

— Их ранили сообщники Ликопа. Они тоже скрывались в башне. Раненых мы вынуждены были оставить в пути. Как только они поправятся — мы их расспросим.

— А если они умрут?

— На то воля богов. Все мы смертны.

— Почему тело Лоты оставлено на позор и поругание? Почему ее не привезли в город, как это мы делаем всегда?

— Прости меня, царица, но с давних пор мы предаем позору трусов и предателей. Лота предупредила таянцев о набеге, она, вместо того, чтобы броситься в погоню, бросилась в объятия мужчины. Они так и остались лежать, обняв друг друга. И кто бы из нас захотел осквернять руки об их тела?

Атосса, слушая кодомарху, все время смотрела на царицу, не проронив ни одного слова. Казалось, она старалась проникнуть в душу Годейры и узнать, что ей известно о смерти Лоты.

— В твоем рассказе, Антогора, есть неясности, — после некоторого молчания сказала Атосса. — Если...

— Неясности?! — воскликнула царица. — Здесь все сплошная ложь! От первого слова до последнего.

Брякнул меч — это кодомарха схватилась за рукоять шагнула навстречу Годейре, сверкая гневно глазами Атосса подняла руку:

— Не горячитесь обе. Говори ты первая, царица.

— Скажи мне, доблестная кодомарха, кто ходил в разведку?

— Я уже сказала — храмовые.

— Это первая ложь. В разведку ходили мечницы Лоты. А теперь не скажешь ли, где рабыня по имени Рутула?

— Эта презренная тварь убежала в пути. Она же таянка. Но я послала на поиски, и ее, может быть, поймают.

— Напрасно беспокоилась. Рутула здесь будет завтра, и я говорила с ней. Пастухи не сказали, что Ликоп живет в их селении. И это твоя вторая ложь.

— Нельзя верить рабыне!

— Зачем же вы тогда пытали старика, если он подтвердил все, что вам требовалось?

— Мы хотели узнать о численности таянцев.

— Ты снова лжешь! — уверенно и четко, словно отрубив мечом, произнесла царица. — По–твоему, Лота отпустила мальчика, чтобы предупредить таянцев. Но мне известно, что ты сразу после допроса ринулась в селение, кто поверит, что малый и хилый парнишка прибежит в селение раньше вас, скачущих на лошадях?

— Но таянцев кто?то предупредил! — не сдавалась Антогора.

— Но не Лота. Может, они сами заметили вас. Может, они, узнав о пропаже пастуха, догадались...

— Тогда почему же Лота не хотела идти в погоню? Все говорит за то...

— Рутула во время спора была рядом с вами. И она сказала мне, что возражения Лоты были разумными и ты в конце концов сама согласилась с ними. И еще одна ложь — Лота погибла не от руки Ликопа. Такого человека вообще не было в Тае. Лоту убила ты сама!

— Подожди, дочь моя, — Атосса снова подняла руку. — Насколько я поняла, все эти чудовищные обвинения ты предъявляешь кодомархе со слов рабыни. Разве ты не знаешь, что и в суде Фермоскиры, и в Совете Шести голос рабыни легче пушинки. Доверясь твари, ты можешь потерять доверие царства. Помни это. За тебя будет свидетельствовать рабыня, а за Антогору две благородные воительницы, причем одна, как мне известно, подруга Лоты. Ей поверит всякий, от малого до большого.

— Хорошо, Священная, — царица была уверена в неотразимости удара, который собиралась нанести, — я согласна с вами. Раненые воительницы благородны, они обе подруги Лоты, и им, конечно, следует верить. И я им верю. Это они мне сказали, что ты, кодомарха, убила Лоту, это их, умирающих без воды и помощи, я нашла в жалкой хижине рабынь под присмотром храмовой амазонки, которой было велено уморить их до утра. Но вы ошиблись. Эти лучницы будут жить и расскажут нам всю правду. И что же мы предпримем тогда? — царица в упор посмотрела на Атоссу.

— Мы предадим кодомарху суду басилейи, — не глядя на царицу, сказала Атосса.

— Но ему не подсудна верховная жрица Фермоскиры. Только Совет Шести...

— За что же судить меня?

— Неужели кто?то может поверить, что слепо преданная тебе кодомарха сможет сама поднять оружие на Лоту? Неужели можно предположить, что Антогора, глупейшая из предводительниц, переполненная только жадностью, страхом, жестокостью и свирепостью, может сама придумать эту хитросплетенную ложь? Я тебя обвиняю в убийстве полемархи Лоты, Священная Атосса, правом царицы Фермоскиры, правом члена Совета Шести. — Царица повернулась к двери, прошла несколько шагав, остановилась. — Завтра я предъявлю вам свидетельниц, которых вы сами облекли доверяем.

Царица вопросительно–вызывающе смотрела на Атоссу и ждала ответа. Сколько раз так было, сколько стычек прошло между ними, и всегда последнее слово оставалось за Атоссой. Что ответит Атосса сейчас, какой найдет выход? Священная долго молчала и потом, как бы про себя, а не в ответ Годейре, произнесла:

— Видимо, так угодно богам... не люди прядут нити судеб. Да будет так. Завтра соберемся на Совет. Иди, дочь моя, и будь спокойна — мы накажем виновных, кем бы они ни были.

Когда Годейра вышла, Священная сказала Антогоре:

— Сколько раз я зарекалась поручать тебе большие дела, сколько раз ты ставила под самые жестокие удары судьбы меня. Начиная с похода на Диоскурию. Уже хватит! Теперь я не стану защищать тебя на Священном Совете. И не хочу, и не могу. Я не вижу никакого выхода.

— Выход есть, Священная, — робко произнесла кодомарха.

— Какой?

— Одна из раненых —Беата. Дочь ясновидящей.

— Вот как! Гелону сюда. И немедля. Сама готовь лошадей.

«Все?таки боги не оставляют меня в беде, —подумала Атосса, когда сестра ее вышла. —Беата любит свою мать и послушает ее».

Жрицы храма не выходят на агапевессу и не рожают детей, но исстари заведено: если у девочки из паннория погибнет мать, то ее удочеряют служительницы богини Ипполиты. Девочки, как правило, не знают об этом и любят приемную мать как родную. Да и сами жрицы привязываются к сиротам, как настоящие матери. Когда?то удочерила Беату и ясновидящая. Спустя полчаса пришла встревоженная Гелона.

— Тут только что была царица...

— Я знаю.

— Она привезла печальные вести.

— Тоже знаю. Антогора сказала мне. Надо спешить.

— Ты сейчас же поедешь туда и пройдешь к Беате...

— Если меня допустят/

— Сделай все, что в твоих силах. Иначе...

— Я все понимаю, Священная.

— Время дорого. С собой не бери никого. Иди.

До селения рабынь Гелона добралась на рассвете. Чокея встретила ее настороженно, но, увидев, что она одна, впустила ее во двор,

— Я хочу пройти к раненым. Со мной снадобья.

— Кто тебя послал? Царица?

— Я сама.

— Я не могу, ясновидящая. Приказ басилевсы...

— Там умирает моя дочь Беата. Умоляю тебя.

— Но...

— Если она умрет, царица не простит тебе этого.

— Мне приказано не впускать ни одного человека. Даже Священную...

— Раненым не нужна Священная. Им требуются лекарства. Неужели ты думаешь, что я принесу своей дочке вред? Хочешь, встану перед тобой на колени...

Чокея долго стояла в нерешительности. Она тоже когда?то была матерью и понимала Гелону.

— Хорошо. Ты войдешь. Но только пусть об этом не знает никто. Я бы все равно не впустила тебя, но раненым очень плохо.

Гелона вошла в хижину и сразу поняла, что Чокея права. Беата лежала на соломе и тихо стонала. Вторая амазонка металась в жару — она была без сознания. Ясновидящая опустилась перед дочерью на колени, Беата открыла глаза:

— Мама... Мне плохо... Горит внутри... пить...

— Принеси воды, — Гелона раскрыла сумку и начала вынимать снадобья. Чокея вышла за водой.

— Я умру... мама?

— Ты будешь жить, дочь моя. Но я об одном прошу тебя — не говори, что ты видела, как убили Лоту.

— Как я могу...

— Священная и Антогора сживут со свету тебя и меня... Поверь мне — я знаю, что говорю.

— Но я уже... сказала царице...

— Вас никто не слышал. Откажись, если хочешь, чтобы мы были живы. Лоту уже не вернуть... Подумай, о себе и обо мне. Обещаешь?

— Я всегда слушала тебя...

— Вот и хорошо. Сейчас я посмотрю твою рану... Видишь, она не опасная. Чокея несет воду, сейчас мы омоем твою царапину, смажем снадобьем, и все будет хорошо.

Гелона приняла от Чокеи кувшин с водой, привычными к лечению руками омыла рану, смазала ее, туго перевязала. Затем принялась помогать второй амазонке. Закончив перевязку, сказала Чокее:

— Я здесь не была. Делай что надо.

Чокея вышла во двор, около нее появилась амазонка.

— Позови сюда всех.

Когда около хижины собралась вся свита царицы, Чокея сказала:

— К нам приехала ясновидящая. Поприветствуйте ее.

Амазонки молча выбросили вперед руки.

— Она приехала лечить раненых. Но басилевса приказала мне не допускать к раненым никого. И да простят мне боги и ты, ясновидящая, я вынуждена задержать тебя. Я велю убить всякого, кто попытается придти на помощь Гелоне. Делайте.

Амазонки окружили Гелону и отвели в соседнюю хижину.

Чокея спустилась к раненым…

Совет Шести собрался только через пять дней. Раненая амазонка умерла по пути в город. Беата была очень слаба, чтобы давать показания Совету. Теперь от ее слов зависела судьба и царицы, и Антогоры. Годейра спокойно и уверенно ждала Совета. Она верила, что нанесет Атоссе такой удар, от которого она долго не оправится. Только Чокея понимала, что над царицей сгущаются тучи беды и она, Чокея, повинна в этом.

День Совета выдался хмурым, всю ночь бушевала гроза, она утихла только под утро. Над городом плыли низкие, тяжелые облака. Площадь перед храмом заполнили амазонки, все ждали чего?то необычного — давно не бывало такого, чтобы Совет проходил при народе.

На верхней ступеньке лестницы, что вела к храму, поставлены шесть кресел. Пять из них заняли Атосса, царица, Пелида, Гелона и Антогора. Шестое кресло пустует — полемархи в городе нет.

— Сегодняшний Совет мы созвали по просьбе Годейры—царицы нашей, паномархи и басилевсы, —начала говорить Атосса. —Она хочет сообщить нам нечто важное и нетерпящее никакого отлагательства. Послушаем ее.

Годейра поднялась с кресла, вышла на край возвышения, спокойная и решительная. Она подняла руку, требуя тишины:

— Дочери Арея и Ипполиты! К вам обращаюсь я, к вашим сердцам, к вашему разуму. Кодомарха Антогора обвинила полемарху Лоту в тяжком грехе. Она заявила, что Лота нарушила закон агапевессы и отпустила мужчину по имени Ликоп. Будто бы стало известно, что этот презренный скот живет в селении Тай и сеет грязные слухи о святых заветах великой богини. Священный Совет решил послать в это селение сотню, чтобы найти истину. С сотней пошла кодомарха Антогора и Лота. Никакого Ликопа там не нашли. Люди селения рассказали, что такого человека у них нет и не было. Что же сделала кодомарха? Она убила Лоту на глазах лучницы Беаты и мечницы Грионы. Чтобы скрыть это гнусное убийство, она в пути приказала умертвить несчастных, и только случай спас Беату. Гриона же погибла. Я обвиняю кодомарху Антогору в великом преступлении и требую предать ее верховному суду Фермоскиры.

Площадь возмущенно загудела. О том, что сказала царица, знали немногие.

— Теперь ты говори, кодомарха, —Атосса кивнула головой в сторону Антогоры. —Я только хочу добавить, что царица обвиняет не только кодомарху. Она сказала, что Лота убита по моему приказу.

Антогора встала на место царицы:

— Я же со своей стороны обвиняю паномарху Годейру в кощунственной лжи на Священную, на меня и на лучницу Беату. Да, Лота нарушила заветы Ипполиты, это святая правда. Пастухи селения Тай, мальчик и старик по имени Эноха сказали нам, что Ликоп живет среди них и поносит наши законы и обычаи. Мало того, я сама видела этого презренного. Это он заколол Лоту на моих глазах и поплатился за это смертью. Я подробно рассказала об этом Священному Совету. Добавлю, что Лота предупредила мужчин селения о налете и Беата, как и Гриона, стали жертвой ее предательства. И мы...

— Хватит! — воскликнула Годейра. — Я прошу допросить Беагу.

— Привести, — коротко приказала Священная.

Беата встала перед площадью, низко опустив голову. Она еле держалась на ногах, около нее стояли две храмовых.

— Скажи нам, Беата, — спросила царица, — ты видела, как кодомарха поразила Лоту копьем?

— Нет, Великая. Мы с Грионой... в то время... уже были ранены.

— Но там, в хижине, ты мне говорила! —воскликнула пораженная Годейра.

— Я была... в бреду, Великая, могла и... — Беата пошатнулась, ее подхватили под руки храмовые.

— Мы не прощаем ложь простым мечницам. Но если сама царица...

— Подожди, Антогора, — резко перебила ее Атосса. — Может быть, паномарха найдет еще свидетелей?

— Найду. Приведите Рутулу.

— Голос рабыни не много значит, но если у тебя, достопочтенная царица, более нет никого, то мы готовы выслушать и Рутулу. Приведите.

Встревоженная Чокея подошла к царице, зашептала на ухо. Годейра побледнела, в ее глазах мелькнул сначала испуг, затем гнев:

— Что же творится в нашем царстве, люди? — крикнула она. — Рутулы уже нет в живых. Ее убили. И это сделала ты, Священная!

Ни один мускул не шевельнулся на лице Атоссы. Только чуть побагровел шрам над бровью. Она поднялась, медленно подошла к царице и, не глядя на нее, встала рядом. Заговорила не спеша, только в голосе, обычно глухом, зазвучали твердые нотки:

— Страшную, чудовищную ложь вынесла на агору царица Фермоскиры. Эта ложь вызвала другую, еще более ужасную. И я отмету сначала ее. Знайте, дочери Фермоскиры, рабыня Рутула была заключена под стражу самой Годейрой в ее дворце. И никто, кроме царицы, не мог проникнуть туда. И если рабыни нет в живых, то только царица виновата в этом. — Атосса повернула голову к Годейре, спросила: —Может быть, в темнице сломаны замки? Может, убита стража? Говори.

— Я сама только сейчас узнала об этом. Пусть скажет Чокея.

— Замки целы, стража жива. К Рутуле никто не входил, и все?таки, она мертва.

— Может, воля богов свершилась над нею? — громко спросила Атосса, обращаясь уже не к царице, а к толпе. — Может, они убрали лжесвидетельницу, чтобы восторжествовала правда? Истина есть — Лота свершила кощунственный грех. Многие видели, как мужчина, да будет проклято его имя во веки веков, убил ее. Значит, он был жив, хотя Годейра клятвенно заверяла Священный Совет, что сама видела, как Лота бросила мертвое тело в озеро. Нам стоит спросить тебя: а сама царица убила ли своего трутня, как повелевает завет? Не вместе ли с Лотой свершили они черное дело греха? Мы вопрошали богов, и боги ответили нам: да, вместе. И еще сказали нам боги: все деяния царицы, направленные против храма великой богини, против ее заветов, сплелись в одну греховную цепь. Эта цепь порвалась минувшей ночью и больно ударила одним концом меня, другим — царицу Годейру. Разгневанная и суровая явилась в сновидении великая богиня Ипполита. Ее слова настолько жестоки и страшны, что я не смогу повторить их вам; Пусть ясновидящая Гелона расскажет вам об этом сновидении.

Площадь, притихшая было при первых словах Атоссы, загудела, гнева великой богини боялись все. Гелона встала на место Атоссы и заговорила громко, чтобы перекрыть шум толпы:

— Не раз и не два приходила ко мне в сновидениях царственная воительница. Но такой гневной я не видела ее ни разу. Угрюмым и суровым было ее светлое чело, страшен ее указующий перст. Нет, она не говорила мне, она словно отрубала слова своим грозным волшебным мечом и бросила мне в лицо. «Скажи настоятельнице храма моего, — гремели ее слова, — что она в послаблениях грешницам притупила разум свой и перестала понимать мои знамения. Разве не явственным был знак о том, что царица и Лота преступили великий завет мой? Вы не поняли его. Я дала вам богорожденную Агнессу — вы не приняли ее. За грехи царицы и за ваши грехи я дважды наказывала Фермоскиру засухой, недородами и неудачами в боях. Вы не вняли моему гневу. Рукой Ликопа я убила Лоту, промыслом своим я в эту ночь умертвила лжесвидетельницу Рутулу — неужели и теперь вы не поймете меня?! При этих словах великая богиня выхватила из ножен меч и подняла его к небу. Сверкнула молния, ударил гром, и в холодном поту проснулась я. За стенами храма бушевала гроза — вы сами знаете, какая была прошедшая ночь. Полная страха и смятения, я побежала в покои Священной. Вот поэтому сегодня мы вышли к вам на совет.

Годейра поняла, что она погибла. Она стояла перед агорой, склонив голову и опустив плечи. Самое страшное было в том, что она поверила в слова Гелоны и мысль о защите казалась ей бесполезной.

Атосса повернулась к храму, упала на колени, подняла руки к небесам и воскликнула:

— Ты слышишь нас, великая наездница! Ты видишь нас, премудрая дочь Арея и Афродиты. Вся Фермоскира стоит перед тобой на коленях и просит прощения за свои грехи. Спаси и помилуй нас!

— Спаси и помилуй! —грянула коленопреклонная толпа.

Никто не заметил, как встала Чокея, поднялась по лестнице ближе к храму, опустилась на колени рядом с Ге–лоной. Жрицы и толпа неистово молились, и Чокея заговорила над ухом ясновидящей:

— Поверь мне, я сейчас поднимусь во весь рост и крикну на всю площадь, что я нарушила приказ царицы и пустила тебя к Беате. Я позову сюда стражниц темницы, где сидела Рутула. Они скажут, что видели Антогору около окон темницы, а рабыня умерла от укуса змеи. И тогда Беата скажет правду. Не может быть, чтобы...

— Подожди, — перебила ее Гелона. — Не надо.

Ясновидящая подошла к Атоссе и зашептала ей на ухо...

Священная локтем оттолкнула Гелону и поднялась с колен. Она всегда принимала свои решения быстро.

— Великая богиня Фермоскиры! Всеблагая Ипполита! — Атосса снова вознесла раскинутые руки к небу. — Укажи нам истинную виновницу всех бед и грехов наших, и мы покараем ее!

— Укажи нам, —вторила толпа, — и мы покараем ее!

Затихла площадь, затих город. Кажется, еще ниже опустились тяжелые облака, они медленно плыли над карнизом храма.

Расчет Атоссы, как казалось ей, был верен. Воля царицы Годейры была уже надломлена. Она уже сейчас наполовину верит в свою виновность. И стоит вопросить богиню, царица не выдержит и сама крикнет: «Карайте меня, я виновата!»

Может быть, это так и случилось бы. Годейра стояла на коленях и с ужасом глядела на двери храма. Ей казалось: вот сейчас они распахнутся, великая наездница выйдет к алтарям и поразит ее копьем. Лучше не ждать этого страшного мига... Она уже поднялась, чтобы крикнуть: «Я виновата!», но вдруг увидела, как под портиком храма, около колонны, появилась слепая Ферида. Толпа охнула. Сначала ее приняли за богиню Ипполиту, но Ферида подняла руку и громко произнесла:

— Покарайте меня. Я виновата в бедах и грехах Фермоскиры, я сеяла сомнения в богоданности Агнессы, я заслуживаю смерти.

Толпа могучей волной плеснулась на лестницы храма, еще минута — и Фериду поднимут на копья, растерзают и бросят под копыта коней.

Но между Феридой и толпой встала Атосса:

— Стойте! Назад! Назад, говорю я вам!

Когда людская волна откатилась на площадь и шум стих, Атосса сказала:

— Если, великая Ипполита указала нам виновницу — это не значит, что мы должны растерзать ее у святых алтарей. У нас есть Священный Совет, он решит, как покарать Фериду. А теперь расходитесь по домам. Видите — начинается дождь. Это тоже знамение…

Площадь уже опустела, а Годейра все еще стояла на мокрых плитах около храма. Дождь не переставал, ее пеплос намок, плотно облегая озябшее тело. Разошлись и жрицы. Только одна Атосса стояла под портиком и ждала царицу. Что думали эти две ненавидящие друг друга женщины?

Наконец Атосса медленно подошла к Годейре, сказала тихо:

— Иди, царица.

— Куда?

— В храм. Поблагодари великую богиню.

— За что?

— За то, что у тебя есть преданные слуги и верные друзья.

ГЕФЕСТИДЫ

Прошло семь лет с того страшного дождливого дня. Мало что произошло за эти годы — царица Годейра, казалось, ушла от власти, больших походов Фермоскира не устраивала, мелкие набеги не оставляли следов в жизни города.

Вначале наездницы думали, что предстоят перемены, но Атосса, согнув царицу, не сломала ее. Говорили о казни Фериды. Ее предали верховному суду, а там выяснилось, что вина слепой педотрибы невелика. Фериду сослали на побережье. Вместе с Феридой ушла на побережье и Чокея. Царица понимала, что Атосса не простит ей того утра, когда рабыня вмешалась в дела Священной.

Атосса могла бы помешать этому. Что стоило уничтожить рабыню, пусть и царской крови. Но Чокею никто не тронул. Священная хорошо знала, что сторонница царицы, особенно если около нее рядом будет Ферида, даром время проводить не будет. Она будет сплачивать вокруг себя рабов, и придет время, когда эту сплоченную массу можно будет использовать в своих планах.

А цель перед собой Атосса поставила огромную. И первой помощницей в достижении этой цели она наметила Гелону.

Все прошлые годы Гелона считала себя счастливой. У нее все было: ум, слава, богатство и дар ясновидящей. Она верила в этот дар, да и как не поверить, если многие ее сны сбывались, в сновидениях к ней приходили боги и богини и она говорила с ними и не так уж часто в угоду храму искажала советы бессмертных. Чаще боги советовали ясновидящей то, что было нужно или выгодно Атоссе и ей, Гелоне.

Гелона считала себя счастливее Атоссы. Священная, обуреваемая жаждой власти, многого лишала себя. Она, например, жила во дворе храма, ее скромные покои были рядом с сокровищницей. — Такие же покои были и у Гелоны, но, кроме них, в городе у ясновидящей был другой дом, а скорее сказать, дворец, ничуть не беднее дворца царицы.

Гелона знала: Священная очень одинока. Ее сестра Антогора в счет не шла — уж очень они разные по уму, склонностям и деяниям. Детей у Атоссы нет, и только с Гелоной, с единственной единомышленницей и подругой, она может отводить свою душу.

А Гелона, напротив, была полна любовью к дочери Беате и постоянно гордилась ею. Правда, Беата — приемная дочь, но в Фермоскире это ничего не значит. Удочеренная еще из паннория, Беата не помнит погибшую мать, она привязалась к Гелоне, как к родной. Об этом давно все забыли. Беата не пошла по пути матери, не стала храмовой — она вступила в войско царицы. Быстро добыла боевую славу, стала сотенной. Ее уважали подруги за честность, за сердечность и за ум. Она подружилась с Лотой, а через нее — и с царицей. А Лота была очень разборчива в друзьях. Все это наполняло Гелону гордостью и счастьем.

И вдруг, после одного дождливого утра на агоре семь лет назад, все это кончилось. В тихий и уютный мир дома Гелоны пришло молчание. Беата стала редко бывать дома, все время старалась проводить на конюшне. А если и приходила, то больше молчала. Гелона хотела оправдаться перед нею —оправданий не находилось. Ясновидящая знала — время великий лекарь, все пройдет, все забудется. Но ошиблась.

Беата не только молчала. Как только по приказу Совета выслали Фериду, она сразу пожелала удочерить Мелету. Беата перешла в опустевший дом Лоты и совсем перестала бывать у матери.

Прошел год, другой, третий...

Не было между ним и ссор, упреков, но Гелона поняла—они стали чужими.

Атосса не понимала этого.

Беата удочерила Мелету? Это же хорошо! Она воспитает из дочери преступницы настоящую амазонку.

Ушла в дом Лоты? Прекрасно! Теперь у Гелоны будет два дома.

Не бывает у матери? Чудесно! Теперь у нее своя семья, пусть становится самостоятельной, наступит время, и мы ей дадим власть.

И вот это время, видимо, наступило. В один из вечеров Атосса пришла в дом Гелоны. Такое бывало редко. Обычно Священная звала подругу к себе.

Служанки принесли пифос с вином, фрукты и виноград, и когда Атосса и Гелона остались одни, началась беседа.

— Что ты думаешь о Годейре? —спросила Священная.

— О царице? — Гелона отпила несколько глотков вина. — А что о ней думать? Ты сейчас правишь Фермоскирой. Все прошедшие семь лет Годейра не посягла на власть, которую ты у нее отняла. Она не вмешивается в дела своих воительниц, редко подает свой голос на Советах Шести и никогда не возражает тебе. Куда девались ее строптивость, упрямство? После того утра на агоре она раз и навсегда поняла, что ей не устоять. Она больше не поднимется...

— И это говорит ясновидящая, — заметила Атосса, разглядывая роспись на килике. — В то, что ты сказала сейчас, верят все. Все, но не я. Годейра затаилась. Она выжидает.

— Чего?

— Ты что, забыла? В этом году ее дочери исполнится пятнадцать лет! — Атосса выпила всего один килик вина, но сразу захмелела и говорила громко. — Ты понимаешь, Кадмея скоро станет совершеннолетней! Скажи мне, как у нас заведено в таких случаях?

— В день совершеннолетия простая амазонка получает собственного коня, оружие и шлем, а дочери царицы, полемархи и кодомархи получают под свою руку сотню молодых амазонок.

— Вот то?то и оно! И вместе с сотней она получает право наследовать трон Фермоскиры. Ты не забывай, что вместе с Кадмеей станет совершеннолетней и Мелета. Ее любят в гимнасии, ее, как и Кадмею, обожают...

— Я горжусь ею. Она моя названная внучка.

— И мне бы тоже следовало... Но у нас до сих пор нет полемархи. Исхена только так, временно.

— И ты хочешь сказать, Священная...

— Хочу сказать: пора Беату делать полемархой, и тогда...

— Тогда Мелета получит сотню так же, как и Кадмея?

— Да. И тогда мы сможем противопоставить сотне Кадмеи сотню Мелеты. А Беата станет управлять воительницами царицы. Кстати, они совсем отвыкли от порядка, того и гляди...

— Но ты уверена, Священная, что Беата и Мелета будут на нашей стороне? А если Беата примкнет к царице?

— Я этого и хочу! — Атосса ущипнула виноградную гроздь, бросила ягоду в рот. — Пора вспомнить слова великой наездницы и готовить Агнессу на трон Фермоскиры.

— Но она молода! Сможет, ли...

— Если около нее буду я, ты и Беата. И я говорю — пора готовить, а не менять нынче же. Она еще подрастет...

Гелона понимала: Атосса готовит Годейре и Кадмее гибель. Священная в своих расчетах ошибается в одном — она верит, что Беата, Агнесса и, может быть, Мелета будут единодушны с нею и безропотно выполнят любую ее волю. Гелона понимала также, что если Беата и Мелета пойдут против Атоссы, она не дрогнет и уничтожит их. И это испугало Гелону. Выпив вина, она сказала:

— Я всегда была рядом с тобой, Атосса. Я всегда понимала, чего ты хочешь. Сейчас мне это не понятно. Пусть она будет отстаивать свои права царицы. Разве тебе мало власти, которую имеет верховная жрица храма? Ты наполовину богиня, ты—Священная. Зачем тебе то, что принадлежит по праву Годейре? Разве она хочет вреда Фермоскире? Последние годы царица усердно занималась делами басилейи и не мешала тебе. Если на трон сядет ее дочь Кадмея, может, она будет еще умнее и послушнее. Зачем же прочить на престол Фермоскиры подростка, совсем юную...

— Погоди, Гелона, — Атосса поставила килик на стол, выпрямилась. — Не ты ли от имени всеблагой Ипполиты вещала на агоре о богорожденности Агнессы? Не ты ли?..

— Ты знаешь, этот грех на моей душе. Никогда великая богиня не говорила мне о богоданности девчонки. И тебе хорошо известно, почему я это делала. Я думала, ты готовишь Агнессу на смену себе, но зачем ее делать царицей? Ответь мне.

— Да, я отвечу. В иное время я, может быть, не сказала бы тебе этого, но сегодня скажу. Для того, чтобы ты поняла все и до конца. Я хочу власти. Единой и неделимой. Я чувствую в себе силы свершить великое, но для этого мне нужна вся власть! Вся!

— Что же великое суждено тебе свершить?

— Я начну издалека. Слушай. В давние седые времена, когда миром правили женщины, эти скоты мужчины пресмыкались перед нами. Я не знаю, как это случилось, видно, было на то желание богов, — мужья возвысились над женами и пошел на земле разлад, войны, распри и грехи. Но остались жены непокорные, они создали свои государства, они основали свои города. Города Эфес, Смирна, Кумы, Милет и все эгейское побережье застроили городами жены–воительницы, и за это их до сих пор почитают хиттиты, эллинские левко–сирии. Они, эти жены, поклонялись богине Ма, города были богаты и сильны, а слава о них гремела по всему свету. И, может быть, наша прародительница царица Ипполита подняла меч против мужей Лемноса по примеру тех жен. Ведь не зря же у нас поднимают перед сотнями лабрис — знак власти и силы. Это они, воительницы богини Ма, вооружались обоюдоострой секирой с пучком фаций на древке и передали этот символ нам. Изначалие говорит, что после того, как наши предки перешли на Кавказ, хиттские амазонки присоединились к ним, приняли веру в богиню Ипполиту и усилили Фермоскиру. Теперь, как ты сама понимаешь, нет в этих местах басилейи сильнее, чем Фермоскира, нет и богаче ее. До сих пор мы, подобно нашей священной реке Фермодонту, текли все вперед и вперед, расширяясь. Мы богатели, крепли, постигали военное ремесло. Но сейчас остановились. Мы не только не расширяем свои земли — мы ленимся ходить в походы, мы пресытились богатством. За последние семь лет мы сделали три или четыре набега, и скоро нас не будут бояться не только соседние города, но и мелкие селения. Останови течение Фермодонта, и река превратится в болото. Так и мы — запах гниения чувствую я над Фермоскирой. Уже поднялась Ферида со своими песенками о нежной любви, уже царица и ее подруги стали поднимать руки на заветы великой богини. Бывало ли такое раньше? Как Фермодонт течет к морю, все убыстряя бег своих вод, так и мы должны идти вперед. И Годейра мне — как гиря на ногах.

— Как далеко вперед мы должны идти?

— Сначала весь Кавказ! Он должен быть подвластен Фермоскире, он должен быть под рукой амазонок. Построить много новых городов, изгнать мужчин из старых— вот первая задача Фермоскиры. И сил, и денег у нас хватит. Потом — весь мир! И снова, как в седые времена, землею правят жены! До этих дней я доживу едва ли, но богоданная Агнесса станет править миром. Я научу ее. И чтобы мне успеть сделать благое дело, я должна начать раньше. И ты мне помоги, Гелона. Через месяц Гефестиды — праздник совершеннолетия. Агнесса должна стать эфебкой.

— Но ей же нет пятнадцати?

— Ростом и умом она сравнялась...

— Это верно. Никто средь гимнасиек не скачет на коне ловчее, никто меткостью в стрельбе не равен ей.

— Поможешь?

— Помогу. Все то, что ты сегодня мне сказал а, разгорячило мой ум, кровь кипит.

— Пусть боги будут к нам милостивы.

Раньше все в Фермоскире думали, что Атосса не любит празднества.

Но нынче Священная изменила себе — подготовка к торжеству началась за неделю. По городу пошли слухи, что на праздничную площадь храмовые служители выкатят двадцать бочек вина, а богатые наездницы выставят обильные угощения. Будут заколоты и возложены на жертвенный огонь сто пятьдесят быков — случай небывалый.

Горожане не удивились этому — нынче год особый.

Нынче расстается с гимнасием и станет совершеннолетней дочь царицы Кадмея. И уж совсем готовилось небывалое — сказали, что на праздник пустят метеков — бывших рабынь, что они будут участвовать в состязаниях и самых сильных и ловких, если они пожелают, будут переводить в число гоплиток.

Праздник совершеннолетия будет длиться не два дня, как раньше, а три. Первый день будут проходить испытания выпускниц гимнасиев, на второй»день начнутся торжества посвящения их в эфебки, и третий день — гуляние.

Все радовались, предвкушая великолепные зрелища, угощения, веселые игры. И только Годейра ходила угрюмая и встревоженная. Какие?то тревожные предчувствия давили ей грудь.

Наконец долгожданный день настал.

С утра над городом пробрызнул легкий дождик, прибил пыль на агоре, в воздухе запахло свежестью. Зеленела умытая трава на палестре гимнасия. Трибуны заполнились амазонками, гоплитками, ученицами обоих гимнасиев и воспитанницами паннория.

Выпускницы, а их нынче около ста шестидесяти, ходят по траве палестры, в волнении. Они, как всегда, босы и почти обнаженны. Только оранжевые набедренные повязки ярко выделяются на их загорелых телах.

Но вот за оградой послышался дробный стук копыт. Выпускницы встрепенулись и без команды выстроились в два ряда. В первом — выпускницы гимнасия наездниц, во втором — гоплитки. Над трибунами прокатился гул, запели торжественно трубы. На палестру рысью въехала группа всадниц. Царица резко осадила коня, спрыгнула на землю, бросила поводья. За ней спешились остальные. Трубы умолкли, воспитанницы выбросили руки вперед в знак приветствия, повернулись кругом и застыли перед креслами. Царица и все члены Священного Совета сели. Над палестрой опустилась тишина ожидания.

Антогора склонилась к царице и сказала так, чтобы слышали все члены Совета:

— Сегодня ко мне обратилась Агнесса. Она просила допустить ее к испытаниям наравне со старшими. Ты вольна на испытаниях, и я бы хотела...

— Об этом не стоит и говорить, —перебила ее царица. — Агнесса еще молода. И накажи ее за то, что лезет туда, куда ее не просят. Если мы будем им потакать, то скоро козлятницы станут проситься в эфебки. Кто ей позволил...

— Это я ей посоветовала, — спокойно сказала Атосса.

— Для чего?

— Ты царица и должна знать об успехах дочери храма. Расскажи ей, Лаэрта, если она сама не знает об этом.

— Ей больше нечего делать в гимнасии, — сказала Лаэрта. — Ее надо выпускать.

— Ты, царица, должна гордиться такой воспитанницей.

— Но она не может стать эфебкой, — сопротивлялась царица. — Для всех закон един — пятнадцать лет.

— Но мы до сих пор не знаем, кем она рождена, — заметила Гелона. — Я по–прежнему склонна думать, что она не простая смертная. И подвластна ли она человеческим законам? Взгляните! Как она сложена. Она выше многих пятнадцатилетних не только ростом, но и умом. Она знает и умеет больше, чем другие.

— Зачем нам спорить, — сказала Атосса. — Пусть боги решат, достойна ли она звания эфебки. Если она выдержит испытания — это и будет знаком свыше, что девочка не просторожденная.

— Пусть попробует. Если она сделает все лучше, чем другие — значит, воля богов на это. Нам ли смертным спорить?

Антогора махнула рукой стоящей в стороне Агнессе, и та присоединилась к будущим эфебкам.

Испытания начались.

Педотрибы выкатили на площадку шесть мишеней, изображающих мужчин, поставили в ряд. Перед мишенями за двести шагов встали с луками Кадмея, Мелета, Агнесса и еще трое гимнасиек.

Годейра нахмурилась, она поняла, что Атосса, Антогора и Лаэрта в заговоре, они специально поставили Кадмею рядом с Агнессой, чтобы унизить дочь царицы. «Ну, девочка, не подведи», — подумала она, и тут же засвистели шесть стрел.

Вздох облегчения вырвался из груди царицы. Кадмея послала стрелу в грудь мишени. Стрела Агнессы вонзилась в глаз, и это вызвало восхищение всех. Мелета так же хорошо поразила мишень.

Потом пришла очередь аконтистки.[9] В метании копья тоже не было равных Агнессе. Правда, копье Кадмеи упало рядом с копьем Агнессы, но все видели, что богорожденная выполнила бросок грациознее и копье ее летело ровнее. И гром рукоплесканий раздался в ее честь.

Когда началось метание дисков, царица в волнении схватила руку сидящей с ней рядом полемархи. Исхена поняла ее и сказала тихо:

— Не волнуйся, Великая. Победы Агнессы не умаляют доблесть твоей дочери. Ведь ей помогают боги, а Кадмея лучшая среди смертных.

Дискоболки получили пятионтальные диски.[10] Здесь победительницей, вышла Мелета, за ней шла Кадмея, Агнессе досталось третье место. И все же палестра рукоплескала ей. Все знали, что двенадцатилетней положено метать двухонтальный диск.

Начались состязания по токсотике. На палестру вытянули деревянных, обитых кожей коней. Кони поставлены на полудужья, они похожи на кресла–качалки. Будущие эфебки, взяв лук и стрелы, садятся на них, токсоты раскачивают снаряды. Испытуемая должна поразить мишень, качаясь на коне. Здесь снова отличилась Агнесса, а Кадмея из трех данных ей стрел в мишень послала всего одну. Атосса глянула на царицу и торжествующе улыбнулась. Лицо Годейры залила краска стыда и обиды. Она знала, что ее дочь упражнения на коне не любила.

Последнее соревнование — борьба. Девочки разделились на две группы.

Драка долго шла с переменным успехом — девочки, подбадриваемые криками с трибун, боролись яростно. Все они были в крови, в царапинах и синяках. Грязные, с всклокоченными волосами, сражались они по двое, по четверо, иногда сбивались в большую кучу, и трудно было понять, кто кого бьет. Правила не запрещали крики, но среди амазонок считалось особой доблестью драться молча, не обращая внимания на раны, удары и падения.

Наконец одна половина пересилила другую, оттеснила ее к берегу и побросала ослабленных в воду. Под крики одобрения с трибун поскакали в реку и победительницы. Кадмея, Агнесса и Мелета были в одной группе — они добились победы. Борьба закончилась плаванием в Священной реке.

Лавровый венок первой получила Агнесса. Теперь в богорожденности ее не сомневался никто, даже сама Годейра. И это наполняло ее тревожными предчувствиями.

Когда выпускницы гимнасия покинули палестру, поле представили для состязания метеков. Годейра, сославшись на головную боль, смотреть на метеков не стала. Ей хотелось утешить Кадмею.

Мелета и Кадмея были уже дома. У обеих на головах лавровые венки. Кадмея возбуждена, весела, она без умолку рассказывает о перипетиях драки. Обиды на Агнессу нет, скорее, она восхищена ею и готова преклоняться перед ее достоинствами. Мелета, наоборот, угрюма и молчалива. С тех пор, как погибла ее мать, она тяжело переживает ее потерю.

Царица не стала мешать разговорам девочек, она присела в саду на каменную скамью недалеко от них и, скрытая густыми виноградными ветками, стала прислушиваться к веселой болтовне своей дочери.

Скоро подружки убежали в дом, и Годейра осталась одна. Теперь она часто приходила на эту скамью, чтобы поразмыслить над событиями ее жизни. Все семь лет после памятной агоры Годейра ждала этого дня. Атосса хорошо знала царицу. Она действительно не смирилась. Она ждала, она готовилась в борьбе за свою власть. При этом царица понимала, что борьба будет трудной — теперь она достаточно знала хитрость и коварство Атоссы. Она и не думала, что Священная отступит, теперь их война пойдет не на жизнь, а на смерть.

«Что дали мне эти семь лет перемирия? —-думала царица. — Самым важным приобретением для меня стала, конечно, Беата». Хотя дочь Гелоны и избегала царицу, хотя их встречи были только случайны и мимолетны, однако Годейра знала все, что думает и что делает Беата. С тех пор, как она удочерила Мелету, каждое слово, сказанное в доме Беаты, известно царице. Беата не только не запрещала бывать своей приемной дочери у Кадмеи, но и поощряла их дружбу. Годейра знала, что Беата внушает Мелете мысль о невиновности Лоты. А в том, что Лота не виновна, она была уверена, так как видела ее смерть. Мелета уже знала, что Беату заставили солгать на агоре, и через девочку об этом узнала царица. Мало того, Беата готовила приемную дочь к тому, чтобы та, когда придет время, сделала все для восстановления честного имени Лоты. Значит, Беата не изменила дружбе и все время дает царице понять, что она в случае беды на ее стороне. И еще знает царица: уже несколько раз Беата тайно привозила из ссылки Фериду, чтобы та встретилась с внучкой. Несмотря на опасность этой затеи, царицу радовали посещения слепой своего дома.

Семь лет на месте полемархи Священный Совет держит Исхену, не утверждая ее в законном звании. Ясно, что копье полемархи берегут для Беаты. Если Беата станет полемархой и если она будет на стороне царицы, пусть и тайно, это значит, что в каких?то делах можно будет рассчитывать на ее мать Гелону. А это очень много. Завтра Кадмея примет сотню молодых амазонок. Царица верила, что вскорости эта сотня будет верной ей до конца. Если Беата станет полемархой, то дадут сотню и Мелете, а в том, что Мелета любит ее, Годейра не сомневалась. Да, она теперь ясно понимала, что время перемирия прошло не напрасно и пришла пора действовать.

Кого может противопоставить ей Атосса?

Конечно, богоданную Агнессу. То, что случилось сегодня, не было для царицы неожиданностью. Но девочке так мало лет, что царица пока не будет считать ее серьезной противницей. Может быть, она, как и раньше, ошибается и недооценивает Атоссу? Поживем — увидим.

Следующий день праздника выдался таким же ясным и теплым. Снова со всех сторон в город начали стекаться люди. Шли вольноотпущенные и вели с собой рабынь, тех что понадежнее и не заняты на неотложных работах. Атосса, разрешив рабыням эту вольность, надеялась убить двух зайцев. Пусть рабыни скрасят этим ярким праздником свое невыносимо тяжкое житье и пусть увидят, как сильна Фермоскира. Это, может быть, отобьет у них охоту бунтовать, и они забудут о побегах. И еще одну тайную мысль вынашивала Атосса. В решительной войне за покорение Кавказа она думала поставить под копье и рабынь.

На площади около храма стали собираться люди. Первыми пришли метеки и рабыни. Их оказалось много, гораздо больше, чем ожидали. Вольноотпущенные жили в городе мало, вся жизнь их проходила около стад, табунов и в пригородных поместьях. И многие пришли оттуда, зная, что такое вряд ли повторится когда?нибудь еще. Они бедны и ничего, кроме цветов, венков и гирлянд роз, принести не могли. Метеки ярким цветущим поясом обрамили агору, тесно прижавшись по краю площади. Выходить на середину они побоялись.

За метеками на площади появились гоплитки. Они выходили колоннами под командой своих сотенных и вставали подковой впереди вольноотпущенных. На гоплитках блестящие бронзовые шлемы, тяжелые панцири и латы, у поясов длинные мечи.

Вскоре со стороны главной улицы, идущей от речной пристани к агоре, раздались звуки флейты. Это царица Годейра вела наездниц. Под ней гнедой крутогривый жеребец для торжественных выездов. Попона обтянута цветной кожей и обита по краям золотыми пластинками. Сама царица в сверкающем на солнце серебряном шлеме, увенчанном султаном из павлиньих перьев. На плечах коричневый гиматий — плащ с оранжевыми каемками по краям. На поясе короткий меч.

За царицей идут конные отряды амазонок в бронзовых шлемах с перьями, с копьями, короткими мечами. Дробно и звонко стучат копыта по мостовой. За отрядами царицы, которые заняли половину площади справа, на агору выступили храмовые амазонки. Их отличить можно по масти лошадей — в войске царицы подбирались кони светлых мастей, у храмовых—темная масть: Их вывела кодомарха Антогора и расставила на левой части агоры.

И наконец под торжественные звуки флейт Атосса вывела к подножью храма сто шестьдесят юных амазонок. Они шли по четыре в ряд, в коротких белых хитонах, босиком, с венками цветов на голове. Стройные, сильные, загоревшие под южным солнцем. Лица серьезны и торжественны, и только блеск глаз выдавал их радость, ожидание предстоящей церемонии.

У храма Атосса сошла с коня, поднялась по широкой лестнице на возвышение под портиком. Там ждала ее Гелона с жрицами. Набросив на плечи священный пеплос и возложив на голову венец верховной жрицы, Атосса снова спустилась к подножью. Девушки к этому времени выстроились в один ряд, а за каждой из них стояла амазонка, держа в поводу коня под седлом.

— Юные дочери Фермоскиры! — голос Атоссы торжественен и звонок. — В этот благословенный час вы у алтаря великой воительницы. Я вижу вас увенчанных цветами, в белых хитонах. Это знаки вашей юности, и сегодня вы одели их в последний раз. Сейчас. вы снимете их, великая и щедрая Фермоскира подарит вам шлемы, сандалии и боевые хитоны. Родина вручит вам оружие и коня под седлом. Вы примете присягу, и отныне война будет вашим ремеслом. Отныне вы станете полноправными гражданками Фермоскиры. Пусть всегда сопутствует вам боевое счастье, и да не коснется ваших сердец тень страха и жалости к врагу. Я поздравляю вас, эфебки Фермоскиры!

И девушки, все как одна, выкинули руку вперед и крикнули: «Хайре, Священная!». Над площадью взметнулся гул одобрительных голосов, когда амазонки подошли к эфебкам, сняли с них венки и надели на головы блестящие бронзовые шлемы. Затем подбежали младшие воспитанницы гимнасия, поставили перед каждой по паре новых сандалий и помогли укрепить на икрах ног сыромятные ремешки.

Гудела площадь, играли флейты, из храма неслись звуки священного гимна Фермоскиры, исполняемого жрицами. Амазонки, передав поводья коней гимнасийкам, снова подошли к эфебкам. Началось переодевание. Расстегнуты пряжки, и белые хитоны упали на землю. Наброшены на плечи боевые, пурпурного цвета, хитоны, опоясаны бедра эфебок ремнями, на которых повешены короткие мечи, выданы копья.

Эфебки вынули мечи из ножен, каждая встала на одно колено. Атосса поднимает руку, смолкли жрицы, над площадью воцарилась тишина.

— Я, дочь Фермоскиры, клянусь, — произносит Атосса первые слава присяги, и эфебки повторяют:

— Клянусь!

— Что не наложу позора на это священное оружие и никогда не покину свою подругу в битве, где бы я ни стояла. Клянусь!

— Клянусь! — повторяют эфебки.

— Я буду сражаться за моих богов и за мой очаг и оставлю после себя мою родину не умаленной, но более могущественной и сильной. Клянусь!

— Клянусь!

— Я вместе со всеми буду разумно повиноваться всем правящим и разумно подчиняться законам, как ныне действующим, так и тем, которые будут действовать в будущем. Я не допущу нарушения их и буду сражаться за них и одна, и со всеми. Клянусь!

— Клянусь!

— Я буду чтить заветы великой воительницы и поклоняться святыням моей родины. Да будут свидетелями моей клятвы боги Арей, Афродита, великая Ипполита и границы моей Фермоскиры, пшеничные и ячменные поля, виноградники, оливки и фиги. Да будут!

— Да будут!

Закончена клятва, эфебки поднялись с колен, поцеловали мечи. Сейчас начнется заключительная часть посвящения в эфебки.

Под портиком храма уже горят огни. На специальных алтарях нагреваются бронзовые колпаки. Их искусные жрицы положат на правый сосок груди и прижгут его.

Так заведено с времен Ипполиты. Правый сосок не должен развиваться, иначе он будет мешать амазонке при стрельбе из лука. Эфебки не боятся прижигания, они приучены переносить боль, и каждая знает, что в этот момент позорно не только вскрикнуть, но и вздрогнуть.

Снова заиграли флейты, и четыре эфебки поднялись под портик, к алтарям. Жрицы привычно одной рукой обнажали девичий упругий сосок, другой доставали щипцами раскаленный колпачок и прикладывали на мгновение к груди. Потом смазывали ожог оливковым маслом с примесью особых снадобий, и с этого момента девушка становилась зфебкой. Ей оставалось принести жертву на главный алтарь богини, сесть на коня и встать в строй рядом со взрослыми амазонками того отряда, который ей указан.

Агнесса я Кадмея подошли к алтарю вместе. Увидев в руках жрицы раскаленный колпачок, Кадмея в страхе закрыла глаза. Это заметила Агнесса и презрительно улыбнулась. Когда колпачок коснулся груди Кадмеи, ужасная боль пронзила все тело, и девушка охнула. Улыбка не слетела с губ Агнессы и тогда, когда под раскаленной бронзой раздался легкий треск ее поджаренной кожи. Стоявшая недалеко Атосса одобрительно кивнула головой.

Когда обряд прижигания был окончен и все эфебки сели на коней, Атосса еще раз поздравила их и пожелала всему городу весело провести день совершеннолетия. На агору выкатили бочки с вином, вывели стадо быков.

Началось принесение жертв.

Жарко полыхают костры на жертвенных алтарях. К каждому из них подводят быка жрицы в белых одеждах. Они посыпают головы быков мукой, валят на землю, затем ловко перерезают им горло. Подставлены сосуды под раны, хлещущие кровью. И когда сосуды наполняются, жрицы поднимают их над головой и, глядя на солнце, льют на костры. Туши быков затем разделяют на крупные куски и обкладывают ими алтари. Мясо трещит, лопается, топится жир, обливая раскаленные угли. Черный удушливый дым расстилается над агорой — это означает, что боги приняли жертвы и теперь можно начинать гуляние.

Сейчас вся агора загудит звуками веселого пира.

БЕГЛЯНКА

Семь лет Чокея прожила на побережье, помогала Фериде нести тяжелое бремя ссылки. Несколько раз она тайно привозила слепую в город, чтобы встретиться с Мелетой. Приезды эти были кратковременными, и с царицей поговорить не удавалось.

Но вчера приехали от царицы люди за сушеной рыбой и передали приказ Годейры: Чокее и Фериде тайно явиться во дворец.

... Не вдруг решилась царица на эту встречу. После дня совершеннолетия жизнь в городе изменилась. Кадмея приняла сотню. В нее, наряду с молодыми амазонками, вошли и старые, опытные воительницы. Совет Шести передал копье полемархи Беате, и та сразу потребовала, чтобы ее приемной дочери дали сотню. Совет ответил молчанием. Гелона сказала Беате, что через год она может повторить эту просьбу и Священная ей не откажет.

Настало время домашних праздников. Наездницы и гоплитки собирались то в одном доме, то в другом, чтобы поздравить молодых амазонок, впервые получивших коня и оружие. Пили вино, пели песни, вели беседы.

Теперь Беата не могла избегать царицы. Теперь она каждый вечер должна была приходить во дворец и докладывать о том, что произошло в сотнях за день.

Первый рапорт царица ждала с волнением. Обычно эта церемония проходила в тронном зале дворца. Но при Исхене, временно исполнявшей обязанности полемархи, этот обычай забыли. Исхена приезжала во дворец одна и рассказывала царице о прошедшем дне там, где ее находила. Бывало иногда, что царица по неделе и более не принимала Исхену — что делалось в сотнях, ее интересовало мало.

Теперь же она велела приготовить тронный зал, сама оделась торжественно и впервые в этом году укрепила на голове корону Фермоскиры. Она села в тронное кресло, по его бокам полукругом встали амазонки из ее охраны. Перед входом полемархи. в зале установилась такая тишина, что слышно было, как потрескивают горящие фитили в светильниках.

Распахнулись главные двери зала, и в них показалась Беата. Радостно дрогнуло сердце царицы. Беата была не чета Исхене. Высокая, стройная, в серебряном гривастом шлеме, она четко печатала шаг, направляясь к трону. За плечами развевался лиловый плащ, на левой руке надет бронзовый кованый щит, в правой — копье с серебряным наконечником и голубой перевязью — знак полемархи.

Беата приблизилась к трону, встала на одно колено, откинув руку с копьем, и склонила голову:

— Многочтимая царица, великая паномарха, достославная басилевса Фермоскиры, полемарха Беата приветствует тебя!

— И я приветствую тебя, полемарха Беата. Встань. Говори.

— Город твой, войско твое, люди твои пребывали в этот день в спокойствии и добром здравии. Пешие воительницы несли охрану города, слава богине, отменно, конные разъезды дежурных сотен ходили во все концы басилейи и вернулись обратно. С пограничных застав тревожных вестей нет, внутренние заставы прислали весть о волнении рабынь на каменоломнях, туда мною посланы две сотни гоплиток.

— Как живут молодые воительницы?

— Привыкают, царица. Сотенная Кадмея увела сотню в горы и встала лагерем у подножья Синей скалы. Там будут учения, вернее, они уже начались, и скоро я доложу тебе, как они идут.

— Что еще?

— Я бы хотела сказать: наездницы томятся в городе от безделья, порядка в сотнях не стало, кони застоялись в конюшнях.

— Ты хочешь сказать, что пора собираться в поход?

— И как можно скорее. Если ты повелишь, Великая, я завтра же пошлю разведать пути. По–моему, надо идти на север.

— Посылай, Беата. Через месяц мы начнем большой поход. Кто поведет его?

— Если позволишь, то я, Фермоскира должна знать, смогу ли я удержать это тяжелое и почетное копье. И ты, царица, тоже должна знать.

— Пусть так и будет. Еще что?

— У меня все, Великая. Только... я бы хотела...

— Хорошо, Беата. — Царица взмахом руки отослала охрану, и когда амазонки вышли, сказала: — Говори. Теперь мы одни. Подойди ближе. И сядь. Вот сюда, на ступеньку. И забудь, что я царица, а ты полемарха. Мы когда?то были друзьями...

— Были, — тихо произнесла Беата. — Но я предала тебя...

— Не надо, Беата, об этом... Говори о деле и прямо. Так я люблю.

— Хорошо. Ты знаешь, Великая, что в городе снова заговорили о Лоте, о Фериде и о тебе. Больше говорят о тебе. Семь лет храмовые молчали и вдруг, словно по единому знаку, заговорили всюду: в казармах, конюшнях, на домашних праздниках. Снова винят тебя во всех грехах, и только я одна знаю, что ты и Лота не виновны. Но я не могу защищать вас после того, как на агоре так коварно предала. Мне не поверят. Тогда, семь лет назад, я задумала дело, которое ныне пришла пора совершить. Я удочерила Мелету, и она готова мне помочь.

— Ты хочешь послать ее в селение Тай?

— Откуда ты это узнала, Великая?!

— Этого следовало ожидать. Но не напрасен ли риск? Мелета — еще совсем юная девушка... Прошло много времени... Что она там найдет?

— Найдет. Я не знаю, что произошло на площади селения до меня, но когда Антогора всадила копье в спину Лоты, я видела так же ясно, как сейчас вижу тебя. Это видели женщины селения. Не может быть, чтобы никто не остался в живых... Всего семь лет. Если все в нашем городе узнают правду о смерти Лоты... и ты, царица, станешь тогда чистой и незапятнанной.

— Как ты мыслишь сделать это?

— Скоро мы идем в поход. Мелета пойдет с сотней Кадмеи. Та пошлет ее в боковое охранение, и Мелета... заблудится. Когда мы будем возвращаться назад, найдем ее в условленном месте. За это время она успеет побывать у таянцев.

— Прости меня, Беата, но ты надумала плохо. Во–первых, Мелета, уйдя из охранения, и в самом деле заблудится — селение Тай она не найдет. Оно, я знаю, очень далеко отсюда. Ты забываешь, что Мелета амазонка и ни разу в жизни не видела мужчину. При первой встрече с ним она забудет все твои советы и схватится за меч, чтобы убить его. Этому ее учили пятнадцать лет, и она без сомнений заколет каждого, кто встретится на ее пути. А потом погибнет сама. И в–третьих, ее будут судить за побег с поля боя сразу же, как только она появится в городе. Она не успеет даже рассказать, что узнала в селении. Атосса, поверь мне, позаботится об этом.

— Ты не успела выслушать меня, Великая. Мелета в селение пойдет не одна. В условленном месте ее будет ждать Чокея. Она знает дорогу к таянцам, она понимает их язык...

— О, это совсем другое дело.

— Там они найдут, где захоронена Лота, выроют ее прах и привезут его в Леагры, Фериде. Слепая педотриба не боится Атоссы, она приедет в Фермоскиру и расскажет, как коварно убита Лота и какую мученическую смерть она приняла. Она потребует и, в этом ей никто не сможет отказать, чтобы прах Лоты похоронили в городе с великим почетом, как и подобает хоронить полемарху...

— Атосса никогда не согласится на это, — сказала царица.

— Тогда Ферида и Чокея поднимут всех рабынь и метеков и понесут прах полемархи в город.

— Священная прикажет Антогоре и храмовым наездницам рассеять рабынь. Что дальше?

— Я, как полемарха, попрошу твоего согласия, чтобы встать на защиту останков Лоты. И тогда посмотрим!

— Чокея и Ферида знают о твоих намерениях?

— Да. Они несколько раз были в моем доме, и мы все обговорили. Мы готовы. Ждем твоего слова.

— Я пока ничего не скажу тебе, Беата. Пусть Чокея и Ферида придут ко мне во дворец. Так же тайно, как они приезжали к тебе. Я хочу сначала поговорить с ними...

... Спустя неделю после беседы с полемархой во дворце царицы появились Ферида и Чокея. Их провезли через заставы в больших вьючных корзинах для сухой рыбы. Способ этот был самый безопасный — кому придет в голову осматривать корзины, в которых везут рыбу самой царице.

Доверенные служанки царицы встретили Чокею и Фериду, провели во дворец, переодели, накормили и сразу же повели. Чокея узнала этот путь. Здесь ее уже вели когда?то. Та же винтовая лестница наверх, та же высокая, глухая башня без окон и с единственной дверью в конце. Самое удобное место для тайных разговоров. Царица, как; и в прошлый раз, сидела одна. Как и в прошлый раз, посередине помещения стояла жаровня с раскаленными углями, она отепляла и освещала башню. Лицо Годейры казалось усталым и бледным. «А может, и на самом деле царице сейчас трудно?» —подумала Чокея и опустилась на колени. Ферида подошла к Годейре вплотную, легко прикоснулась пальцами к лицу царицы, опустила руку на плечо. Сказала необычно:

— Ты постарела, Великая.

— Много забот, премудрая Ферида, — ответила Годейра, задержала руку слепой на своем плече и, пожав ее, посадила старуху рядом. — Встань, Чокея, забудь, что я царица. Нам надо поговорить о деле, в котором ты будешь выше меня. И поэтому, прежде чем позвать сюда Беату и Мелету, я хочу поговорить с вами.

— Беата все рассказала тебе? —спросила слепая.

— Я думаю, все. Но она так мало знает о мире, в который вы хотите послать Мелету... И я боюсь, что нас настигнет неудача. Даже и тебе, Чокея, не поверят в этом селении. Для них Лота такой же враг, как и всякая амазонка, и если вы будете искать ее прах — вас убьют.

— Прости меня, Великая, за то, что я перебила тебя, но я знаю то, что не знает никто в Фермоскире. Лота пришла в селение как друг. Ты помнишь Рутулу?

— Рабыню? Да, я говорила с ней. Там, в хижине.

— Тебя интересовало тогда одно: кто убил Лоту. А я провела с Рутулой всю ночь. Мне она сказала о том, о чем не осмелилась бы сказать ни одной амазонке.

— Я горжусь своей дочерью, царица, — заметила Ферида, — Она вела себя достойно.

— Значит... она там встретила... этого... Ликопа? — догадалась Годейра.

— Сначала она встретила его сынишку и предупредила таянцев о набеге. Ликоп был старостой селения. Он успел отправить женщин и детей в горы, а сам с мужчинами остался защищать селение. В бою он встретил Лоту, и вот тут Антогора подняла свое копье.

— А Ликоп?

— Он ушел в горы. Я думаю, что жители селения похоронили Лоту. Если Ликоп остался жив...

Царица долго молчала, что?то обдумывая, потом начала говорить:

— Ты не уверила меня в удаче, Чокея. Скорее, наоборот. Я понимаю вас. Вы обе не амазонки и мыслите по–иному. Но подумайте о Беате и Мелете. Захочет ли Мелета добывать прах Лоты, если она узнает правду? Ей все время твердили, что мать погибла безвинно, но выходит, что Антогора права. И Мелета возненавидит мать. И я не знаю, что скажет об этом Беата? А если узнает Фермоскира?

— Нет, нет, —Ферида замахала руками. — Город не должен знать...

— Мелета, как и все амазонки, не умеет лгать.

— Полно, Великая! Священная, я полагаю, лжет не менее трех раз в день, а Гелона, ясновидящая, и того чаще. Да и ты...

— Я говорю о тех, кто только что вышел из гимнасия.

— Ты неправа, Ферида, — заметила Чокея. — Поход к таянцам — это только начало. Впереди у нас святое дело, и нельзя его начинать со лжи.

— Что же делать? Может быть, подождать...

— Беату и Мелету теперь не остановить, —сказала Чокея. — Если ты запретишь им, Великая, они пойдут в Тай самовольно. И это кончится неудачей непременно. Отпусти нас. Предоставь воле богов.

— Воле богов? — царица улыбнулась. — Если мы решили выступить в борьбе против Священной, нужно надеяться только на свой ум и точный расчет. Всю эту неделю я думала, как нам поступить. И вы выслушайте меня. Допустим, что Мелета и ты, Чокея, не возвратитесь в город. Но не забывайте про Кадмею и Беату. Они должны быть вне подозрений. И надо сделать так: пусть Мелета с Чокеей пойдут в селение Тай. Но как только это обнаружится, Беата немедленно должна послать на поиски своих наездниц. Они, конечно, не найдут беглянок и пойдут дальше без них. Меня Беата известит об этом, и я прикажу на обратном пути зайти в Тай. Там они узнают, что Мелета и Чокея погибли, и это успокоит Атоссу. А потом, когда мы поднимем рабынь, будет видно, как поступить. Ты, Ферида, растолкуй все это Беате и Кадмее и дай им понять, что я ничего не знаю о ваших замыслах. Ты, Чокея, по пути в Тай подготовь Мелету к встрече с таянцами. Скажи ей всю правду о матери, пусть это не будет для нее неожиданностью. Когда вы возвратитесь к рыбачкам, пусть никто не знает, что Беата и Кадмея посвящены в это дело. Вы двое, только вы и никто больше, задумали этот побег. Точно условьтесь, где вас будут встречать на обратном пути Беата и Кадмея. Ты, Ферида, укажи место, где встретишь Мелету и когда. И ради всех богов — будьте осторожны. Я надеюсь на тебя, Чокея. Помни, в твоих руках наши жизни. Один неверный шаг — и Атосса уничтожит нас всех.

Спустя неделю город провожал наездниц в большой летний поход. На этот раз воительницы разделились на два рукава. Храмовые амазонки под водительством Антогоры шли на север, в земли фарнаков. Передовую сотню, в которой находилась кодомарха, вела юная Агнесса.

Царских наездниц повела полемарха Беата. Она шла в сотне Кадмеи. Их путь лежал на восток, к городу Ерез.

Сначала сотни шли по берегу Фермодонта вместе. Река достигла границ Фермоскиры. За границей войско разделилось, и начался строгий боевой поход. Двигались более ночами, днем отдыхали. На двадцать стадий впереди колонны шла авангардная сотня. Сзади шел арьергард. Там, где было нужно, высылалось боковое охранение.

На третью ночь пути полемарха Беата позвала сотенную Кадмею и сказала:

— Ты напрасно опекаешь Мелету. Если она моя дочь и твоя подруга, это не значит, что ее нельзя никуда посылать. Пусть на этот раз идет в боковую охрану с Чокеей.

— Я сделаю так, полемарха.

... Как только Мелета и Чокея отделились от колонны, сразу свернули на горную тропу. Чокея бывала в этих местах давно, еще до пленения, но дорогу знала хорошо. Беата рассказала ей о пути в селение Тай подробно.

Кони их шагали рядом с отпущенными поводьями. Чокея решила не торопиться. Поход продлится не менее месяца, у них времени было достаточно.

Светила луна, летнее небо было чисто от облаков. Дневной зной на ночь спадал, дышалось легко. Первое время женщины ехали молча. У обеих было о чем подумать.

В голове у Мелеты мысли кружатся вихрем. Она впервые выехала за пределы Фермоскиры, впереди у нее трудное дело. После того, как стало известно о гибели Лоты, девочка постоянно думала о матери. Обида, желание доказать честность Лоты, мысли о несправедливости людей — все это тревожило и волновало Мелету. Может быть, поэтому она казалась рассудительнее и умнее своих подруг. Им было все ясно: есть заветы богини, свято следуй им и ты будешь права. Но мать и бабушка, а потом и Чокея, и даже Беата, говорили ей, что законы Фермоскиры несовершенны, заветы Ипполиты выдуманы жрицами, что за пределами басилейи идет другая жизнь. И вот она теперь вышла в эту иную жизнь почти одна: нет над нею окрика педотрибы, нет команды сотенной, только она и Чокея вольны решать свои судьбы. Особенно тревожно стало на душе Мелеты после прощального разговора с бабушкой. Ферида и раньше говорила, что не осудит свою дочь, если она и в самом деле отпустила своего «трутня» с агапевессы. Теперь же она прямо сказала Мелете:

— Может случиться так, моя девочка, что ты узнаешь в селении не то, что хочешь узнать. Вполне может быть, что Антогора сказала правду и твоя мать умерла из?за мужчины. Не осуждай ее, поверь мне — она умерла счастливой потому, что познала любовь. Не спеши проклинать ее — может, когда?нибудь любовь придет и к тебе и ты поймешь, что это такое. Ты еще не видела в жизни ни одного мужчины. Возможно, тебе суждено встретиться с ним не в бою. Не спеши хвататься за нож, ты этим только выдашь себя и погубишь дело, ради которого идешь туда. Забудь первый завет, если увидишь мужчину, вспомни мои слова, приглядись к нему, может, он не заслуживает смерти...

А Чокея обдумывает свой план: «Идти в селение обеим не стоит — Мелета может выдать себя. Если там узнают, что она амазонка, — конец. Я оставлю ее у озера и схожу в селение одна. Если боги пошлют мне удачу, если я найду Ликопа или его сына — тогда можно будет придти в Тай с Мелетой...»

На рассвете они остановились, чтобы переодеться. Свою боевую одежду, оружие сложили в переметные сумы, на себя одели ветхую одежду горянок и поехали снова. Около полудня достигли поворота в сторону озера. Отсюда до селения Тай было не более двух часов пути.

Чокея рассказала Мелете свой план, и девушка согласилась. Они остановились на берегу речки, впадавшей в озеро, развьючили лошадей и пустили их пастись на траву. Место это было удивительно красиво. С запада к озеру примыкал густой лес, а дальше с трех сторон подковой водную гладь сжимали горы, поросшие кустарником. Справа от леса скалы были особенно высоки, они нависали над озером, отражаясь в спокойной воде. Чокея быстро отыскала в зарослях удобное место для стоянки, нарубила веток, соорудила шалаш. Мелета принесла из озера воды, вынула сушеную рыбу и копченое мясо. Они насытились, и Чокея легла отдохнуть. В селение решено было идти под вечер с тем, чтобы был повод попроситься на ночлег.

Мелета, пока старшая подруга спала в шалаше, помыла в озере лошадей, искупалась сама, устроила навес, чтобы поставить коней на ночь.

Когда она возвратилась к шалашу, Чокея уже собралась.

— Я ухожу, Мелета. Жди меня завтра здесь же. Если я не приду — жди еще день. Если я не приду и на вторую ночь — садись на коня и выручай. Если почему?либо тебе придется покинуть это место — все равно приходи сюда, я буду ждать тебя здесь всю неделю.

Проводив Чокею, Мелета развернула кошму, бросила ее под навесом около лошадей и спокойно уснула. Она знала: если рядом появится зверь или человек, кони ржанием разбудят ее.

Когда Чокея вошла в селение, начались сумерки. Улицы были пустынны. Окна хижин не светились, в летнее время никто огня в доме не зажигал.

Учуяв постороннего, на дворах залаяли собаки. Чокея подошла к крайнему жилищу, стукнула клюкой в ворота. Открылась задвижка, в отверстии показалась всклокоченная голова хозяина.

— Мир дому твоему, почтеннейший, — сказала Чокея.

— Будь здорова. Входи.

— Я бы хотела узнать, где живет староста?

— А зачем он тебе понадобился?

— Хочу просить ночлега.

— Для этого не стоит беспокоить занятого человека. Любой таянец будет рад приютить тебя. Если хочешь, оставайся у меня. Места хватит.

Хозяин провел Чокею к грубому столу, расположенному под кроной старого дерева, усадил на скамью.

— Кто ты, куда идешь и откуда? — спросил он.

— Ты бы сперва покормил путницу, Тония, — раздался женский голос из хижины. — Уха у нас еще осталась.

— Да, да, — радушно согласился Тония. Принес плошку с жиром, зажег фитиль. Потом поставил на стол миску с холодной ухой, положил рядом ложку и кусок хлеба.

— Ты прости, моя жена прикована к постели болезнью и не может выйти, — говорил Тония, разливая в кружки красное вино. — Выпей с дороги, ты, я думаю, шла издалека. По говору, я слышу, ты из рода фарнаков.

— Да, я из тех мест, — согласилась Чокея и пригубила вино.

— Далеко ли лежит твой путь?

— Я ищу своего брата. По слухам, он живет где?то здесь, может быть, в вашем селении.

Этот разговор Чокея продумала заранее. Назвавшись сестрой Ликопа, она назовет его имя. Ей скажут, что он погиб, и, наверняка, назовут имя его сына. И вот тогда она узнает все. Если бы Чокея знала, что Тония был лучшим другом Ликопа, она, может быть, повела разговор по–другому. Дело в том, что у Ликопа не было сестер, и Тония знал это. И как только она назвала имя, рыбак понял, что женщина лжет.

— Не вводи нас в грех, путница, своими лживыми речами, — сказал вдруг рыбак, и лицо его сделалось злым и настороженным. — У нас никогда не было человека по имени Ликоп. Я знаю всех людей в соседних селениях — там тоже нет такого.

— Не бойся меня, я не ойропата. И я пришла к вам не лазутчицей, как ты подумал.

— А кто же ты?

— Ты правду заметил — я женщина из рода фарнаков. Но я попала в плен к ойропатам, и сейчас я пришла из их города.

Эти слова еще больше насторожили хозяина:

— Из города ойропат к нам приходит только беда.

— Ты снова говоришь неправду. Семь лет тому в ваше селение вместе с бедой пришло и спасение. Разве не ойропата послала сына Ликопа предупредить вас о набеге?

— Ты знаешь и это? — тревога не сходила с лица Тония.

— Разве она не расплатилась за ваше спасение жизнью? Разве не ее имя там, на родине, предано поруганию, а мать ее послана в страшную ссылку. И неужели таянцы теперь откажут мне положить на ее могилу горсть родной земли?

— Наш разговор зашел слишком далеко, чтобы мы. вели его двое. Посиди здесь, я схожу к старосте.

Рыбак надел шапку, спустил с привязи собаку и вышел.

Чокее стало ясно, что здесь ей вряд ли поверят. А когда то в одной, то в другой хижине стали вспыхивать огоньки, она поняла, что рыбак разбудил всех жителей селения. «Они думают, что я привела амазонок, — догадалась Чокея. — Они ждут набега».

Пришел староста. Он тоже глядел на Чокею встревоженно:

— Что тебе надо от нас?

— Я хочу знать, где похоронена ойропата, что спасла ваше село? Я хочу поставить на могиле надгробье, если вы сами, в благодарность за спасение, не сделали это. И я хочу, наконец, поговорить с сыном Ликопа. Уж он?то, я думаю, не дрожит при упоминании об ойропатах, как вы.

— Подожди, женщина, не суди тех, кого не знаешь. Не мы убили ту ойропату, что спасла наши жизни. Ее убили свои. И коль ты из города мужененавистниц, то ты знаешь — они не оставляют тела убитых. Тело Ликопа они увезли тоже, и мы не знаем, где покоится их прах. Сын Ликопа вырос, ты его можешь увидеть, но только не сегодня. Он на охоте. Теперь ты говоришь, что мы трясемся при упоминании об ойропатах. Это верно — мы живем в постоянном страхе. Дважды на моем веку ойропаты сравнивали с землей наше селение, и мы не хотим, чтобы это случилось в третий раз. Вот поэтому мы никому не верим, так же как не верим тебе. И ты не держи на нас обиду—мы запрем тебя и не выпустим из селения, пока не осмотрим окрестности и не убедимся, что там не прячутся наши враги.

— Я согласна. Но вы должны знать: я пришла сюда не одна. Со мной дочь той женщины, что погибла рядом с Ликопом. Мы ушли из города тайно, и вы увидите ее около озера. Не бойтесь ее, скажите, что я велю ей идти в селение. А более никого вы не найдете окрест.

— Мы тебе ничего не обещаем, путница. Утро вечера мудренее.

На рассвете Мелета проснулась. Она вывела лошадей на берег озера. Пока кони, приникнув мордами к воде, пили, девушка любовалась красотой летнего утра. Над землей стояла удивительная тишина, казалось, весь мир на тысячи стадий вокруг замер. Солнце еще не вышло из?за гор, каменные вершины, окрашенные в сиреневый цвет, отражались в зеркале воды. Над озером поднимался легкий прозрачный туман.

Стреножив лошадей и выпустив их на траву, она расстегнула пояс, на котором висели меч и нож, скинула короткий походный хитон и бросила свое упругое тело в прохладные воды озера. Плавать Мелета умела хорошо, как и все амазонки. Она отплыла довольно далеко от берега, как вдруг услышала тревожное ржание лошадей. Резко повернувшись, рассекая взмахами рук воду, Мелета устремилась к берегу. Стреноженные кони, чуя опасность, подошли к самой воде. Выскочив на берег, Мелета быстро оделась, сняла путы с ног лошадей, отвела их под навес и, приготовив лук и стрелы, затаилась в кустах. Не успела она приглядеться, как на тропе, проходившей мимо озера, появился зверь. Мелета никогда не видела такого. Он был похож на кошку, но только во много раз больше. Дымчатая шкура зверя в крупных темных пятнах, тело гибкое и сильное, морда в хищном оскале. Он прошел совсем рядом с Мелетой, несомненно заметил ее, но не испугался, не остановился. Зверь проскочил мимо навеса, кони вздыбились и заржали, но он не обращал на это внимания. Мелета поняла, что за зверем идет погоня и скоро появятся люди. Она хотела заподпружить лошадей, приготовить их на случай схватки с людьми, но не успела. На тропе показался человек. Это был молодой охотник, лет семнадцати, он шел по следу зверя с коротким мечом в руках. Мелета впервые в своей жизни увидела мужчину. Рука невольно натянула тетиву со стрелой, Мелету пятнадцать лет учили: «Если ты увидела мужчину — убей его». Но девушка тут же вспомнила совет Чокеи и опустила тетиву. Юноша подходил все ближе и ближе, и Мелета могла хорошо разглядеть его. Ушли из сознания заветы богини и советы Чокеи, жгучее женское любопытство заполнило все существо Мелеты. Она тлядела на охотника широко открытыми глазами, испытывая какое?то тревожно–сладкое чувство. Юноша был невысок, но широкоплеч и мускулист. Было видно, что он устал и не первый день ведет преследование зверя. Вот он уже совсем близко. Вот он остановился, поднял взгляд от тропы и посмотрел вдаль. Сердце Мелеты, казалось, перестало стучать. Но охотник зашагал снова и скрылся за поворотом.

Мелета очнулась... Вот и прошло ее первое знакомство с мужчиной. Мелета поняла, что убивать этого человека она не хочет. Мало того, она хочет видеть этого юношу еще раз. Она хочет говорить с ним. И уж совсем дикое желание возникло у Мелеты — ей захотелось помочь охотнику. Она не понимала одного: почему у юноши нет лука и стрел? Если он идет на зверя один с коротким мечом, значит, они должны встретиться. Мелета заметила: зверь устал меньше, чем человек, и он может убить юношу. И повинуясь какому?то безотчетному стремлению, девушка двинулась вслед за охотником. Она забыла о лошадях, о Чокее, об опасности. Ей захотелось одного — увидеть миг встречи человека и зверя.

Пока тропа шла по берегу озера, на влажной от росы земле следы зверя были хорошо заметны. Потом тропинка поднялась на камни, и следы человека и зверя исчезли. Мелета решила подняться на дерево и увидеть погоню с высоты. Она подпрыгнула, ухватилась за нижнюю ветвь дуба, закинула ноги и вскоре достигла верхних сучьев. Сверху она снова увидела охотника. Он потерял след и метался из стороны в сторону. Зверя сначала не было видно, но наконец Мелета заметила его. Барс вышел на вершину отвесной скалы и лег, вытянувшись. Он положил голову на передние лапы и почти слился с камнями. Мелета поняла; зверь решил дать последний и решительный бой человеку. Он прыгнет на него, когда тот будет проходить под скалой. Мелета быстро спустилась с дерева и пошла к скале напрямик, а не по тропе, которая петляла между холмов. Она вышла к зверю с противоположной стороны; он все еще лежал неподвижно и ждал, когда охотник пройдет мимо, чтобы прыгнуть на него сзади. Юношу Мелета не видела, скала закрыла тропинку. Девушка подкралась совсем близко к проходу и положила стрелу на тетиву. Она знала: зверь вот–вот прыгнет.

И он прыгнул! Вытянутое в прыжке тело промелькнуло в воздухе, Мелета прицелилась, зазвенела тетива, и стрела вонзилась в барса. Зверь свернулся в клубок над тропой, зарычал и рухнул на камни за спиной охотника. Он упал, как и все кошки, на лапы, и не успел юноша обернуться, как прыгнул ему на плечи и свалил ударом на землю. Мелета выхватила меч и, закричав что есть силы, бросилась к месту поединка. Барс, учуяв опасность сзади, повернулся к Мелете, бросился на нее... и напоролся на меч, которым амазонка владела превосходно. Отбросив издыхающего зверя в сторону, она подбежала к охотнику. Юноша лежал вниз лицом, правая рука подвернута под живот, меч лежит в стороне.

Мелета подошла к раненому, опустилась перед ним на колени. Что делать? Всю жизнь ей внушали: твой первый враг мужчина; всюду, где ты его встретишь, кроме агапевессы, ты должна убить его. Но как поднять меч на человека, истекающего кровью? И зачем же тогда она спасла от зверя, зачем пошла по его следам? Юноша застонал, и этот жалобный стон решил все. Мелета отложила в сторону лук и стрелы, повернула охотника на спину. Его лоб был рассечен ударом о камни при падении, поэтому юноша и лишился сознания. Времени для раздумий не было — человеку нужно помогать. Мелета взвалила охотника на спину и понесла к озеру. Идти было не трудно, тропа шла вниз, и, всего дважды отдохнув, амазонка принесла раненого к воде. Она достала из походной сумы мази и ткань для перевязки, омыла раны охотника водой, смазала и туго перевязала голову и плечо. Парень на минуту пришел в себя, открыл глаза, но тут же закрыл их.

Положив его в тень, Мелета сходила на место поединка, принесла меч охотника и свои стрелы. Юноша стонал, сознание возвращалось к нему ненадолго, он что–то

говорил, но Мелета не понимала его. Она отнесла раненого к шалашу, несколько раз давала ему воду, меняла повязку на плече.

К ночи ему стало хуже, он бредил, срывал с головы повязку, пытался встать. Потом затих, уснул. Мелета села около него и задумалась. Что?то изменилось в ней. Может быть, только сейчас она начала по–настоящему понимать то, что ей говорили бабушка Ферида и Чокея. Безвозвратно ушла из ее сердца неприязнь к мужчинам, какую она испытывала до сих пор. Ее место заняла нежность к этому беззащитному, борющемуся со смертью существу. Вот сейчас перед ней лежит страдающий мужчина, лицо его изуродовано при падении и забрызгано кровью, ни силой, ни ловкостью он сейчас не может похвастаться, а ей он дорог, и она, наверное, понесет его туда, куда он окажет. Мало того, она чувствовала, что прикосновение к нему доставляет ей удовольствие. Она была рада, что охотник уснул. Значит, дело пошло на поправку. Ее почему?то не беспокоило, что день прошел, а Чокея не появилась. Она верила: подруга вернется и одобрит все, что сделала за день. Только одно тревожило Мелету: как бы юноше не стало хуже.

Она дремала сидя, потом уронила голову на согнутые колени и заснула. Проснулась на рассвете. Юноша спал, и она тихо ушла к навесу, напоила лошадей, пустила их пастись. Потом сходила за зверем, принесла его, сняла шкуру. Проснулся и охотник. Он поглядел на девушку удивленно, потом, превозмогая боль, улыбнулся. Почти незаметно, уголками губ, улыбнулась и Мелета...

... Хети проснулся, когда девушки не было. Он стал соображать, что же с ним произошло? Он преследовал барса, преследовал долго и упорно. Хети хотел быть настоящим охотником. А таким в горах считался только тот, кто убьет барса. Выследить этого зверя очень трудно, а еще труднее убить. Барс не подпускает охотника близко, и его нельзя подстрелить. Только короткий меч и встреча лицом к лицу. Недаром охотники, убившие барса в одиночку, носили его шкуру на плечах постоянно, как знак великой охотничьей доблести.

Хети в своем возрасте не решился бы искать барса, но он напал на след случайно, а это бывает так редко. И он пошел... Зверь, видимо, перехитрил его, и последнее, что помнит Хети, — страшный рев барса, удар сзади и тьма.

В редкие мгновения, когда сознание возвращалось к Хети, он видел перед собой девушку невиданной красоты, но было это как во сне... Сейчас он очнулся, голова и плечо перевязаны, значит, и вправду кто?то спас его. Может, это его друг Арам? Он тоже охотник, и он один знал, что Хети пошел по следу барса. Скорее всего, это он. А девушка? Девушка — это так... в бреду. Откуда в горах девушка?

Девушки–горянки редко поднимают глаза на мужчин, они боязливы и застенчивы. Большую часть времени они проводят у своих очагов, они хрупки и слабы. И если даже какая?то женщина появилась бы случайно на его пути — ей не убить разъяренного зверя и тем более не донести мужчину так далеко. «Конечно, это Арам», — подумал Хети. — Вот трещат сухие сучья под его ногами, это идет он».

И вдруг из?за поворота вышла та девушка, которую он видел в бреду. На ее плечах лежал огромный зверь, голова и ноги свесились ей на грудь, одной рукой она поддерживала барса, а в другой несла лук и стрелы. В этот момент она показалась Хети красивой и величественной — такой женщины он не видел ни разу в своей жизни.

Когда она, склонившись набок, сбрасывала тушу зверя на землю, наплечные тесемки ее хитона развязались, одежда сползла с плеча, обнажила грудь. Хети удивленно заметил: сосок правой груди изуродован, он гораздо меньше левого соска. Хети хорошо знал, что это такое. Только амазонка имеет этот знак, только амазонка не стыдится наготы. И верно, Мелета сбросила зверя, распрямилась, вытерла грязь на груди и неспеша стала завязывать тесемки. Потом она принялась снимать шкуру с барса. Догадка, сначала смутная, потом все отчетливее и отчетливее, утверждалась в сознании Хети. Он теперь почти точно знал, кто эта девушка, и радость заполнила его сердце. Он смог приподняться на локте и сказал тихо:

— Подойди сюда, Мелета.

Мелета выпрямилась, словно ее нежданно ударили хлыстом. Она наполовину вырвала меч из ножен, расставила ноги, готовая ко всему. Охотник не только назвал ее имя, но он говорил на ее родном языке.

— Ты боишься меня? Ты схватилась за меч?

— Я никого не боюсь.

— Так подойди.

Мелета подошла к Хети и, не снимая ладони с рукоятки меча, спросила:

— Откуда ты знаешь мой язык и мое имя?

— Значит, ты Мелета, дочь Лоты?

— Да, я Мелета, дочь Лоты, — совсем обескуражено ответила девушка.

— Значит, я твой брат?

— Что такое брат? — Мелета совсем ничего не понимала.

— Ты ведь приехала сюда, чтобы найти свою мать?

— Да, это так. Ее убили в селении.

— Не убили. Ранили. Она теперь моя мачеха.

— Она жива?! О, боги! —Мелета, вместо того чтобы броситься к Хети с расспросами, отвернулась от него, сжала виски ладонями. В ее сознании мысль о смерти матери укоренилась так прочно, что девушка не могла представить ее живой. «Значит, все, что говорила Антогора, правда, —подумала она. —Значит, мать изменила Фермоскире». Для нее были абсолютно незнакомы понятия «брат», «мачеха» — молодые амазонки и не подозревали, что у них могли быть братья. А если мать жива, то почему она не возвратилась в Фермоскиру?

— Ты не веришь мне? — услышала она голос Хети. — Или ты огорчена? Почему ты не убила меня? Ведь амазонки убивают мужчин?

— Амазонки убивают врагов, — после некоторого молчания ответила Мелета и присела рядом с охотником. — Как тебя зовут?

— Хети.

— Рассказывай, Хети. Рассказывай все.

И Хети начал рассказывать. Когда он дошел до налета амазонок на селение, Мелета спросила:

— А почему ты вернулся, а не ушел в горы?

— Я же мужчина. А мужчины остались драться.

— Говори дальше, — Мелета улыбнулась.

— Только теперь я понимаю, почему ойропаты, так у нас зовут амазонок, безнаказанно грабят нас. Потому что мы не дружны. Вот и тогда мужчины селения вели себя как трусы. Отец остался с ними, чтобы задержать врагов, пока женщины уйдут в горы, а они убежали, оставили его одного. Когда я узнал, что отец заперся в башне, я побежал его выручать. Он же не знал о подземном ходе. Когда я прибежал на берег, отец уже вышел из лаза, с ним была какая?то женщина, из ваших.

— Я знаю. Это Рутула.

— Да, так ее звали. Это она указала отцу подземный ход. Он звал ее в горы, но она сказала, что вторично таянцев не предаст. Она благородный человек...

— Хватит о Рутуле. Говори о матери.

— Мы нашли ее ночью, когда ваши уехали. Лота упала на дно оврага, по которому протекал небольшой ручей. Дротик, который всадила ей в спину Антогора...

— Антогора?! Значит, она убила ее?!

— Да не убила — ранила. Когда Лота пролетала сквозь кустарник, дротик вырвало из раны и она упала на дно ручейка. Рану промыло холодной водой, Лота очнулась, и это спасло ее.

На рассвете в село вернулся отец, перенес раненую в наш дом, — пришел лекарь, положил на раны травы и стал поить ее разными снадобьями. Когда стало всем ясно, что Лота выживет, в селении начался спор. Одни говорили, что Лоту надо оставить в нашем доме до полного выздоровления, а другие не хотели этого. Они говорили, что ойропаты не оставят в покое Ликопа и Лоту и их надо увезти за пределы наших земель. Отец стал стыдить малодушных: он сказал, что Лота спасла их жизни, что она станет его женой и навсегда останется в Тае. Спорили долго, пока спор этот не разрешил старый пасечник. Он один жил на пасеке в горах далеко от селения и согласился взять отца и Лоту к себе. Новый староста взял со всех жителей клятву, что они никому не выдадут эту тайну. И с тех пор твоя мать и мой отец живут на пасеке. Старый пасечник умер, и теперь эта пасека наша. Все эти годы Лота очень скучала по тебе и верила, что ты найдешь ее... Я, как только увидел тебя, сразу понял. Ты очень похожа на мать.

— Это она научила тебя нашему языку?

— А кто же еще? Да и отец тоже знает.

— Почему она верила, что я буду искать ее? Все считают ее убитой...

— Она не знает об этом. Ее ведь ранила ваша... Лота говорила, что она не осмелится признаться в убийстве...

— Она сказала, что Ликоп убил ее. Мы приехали сюда тайно, чтобы вырыть прах.

— Кто это мы?

— Я и Чокея. Она ушла в село и почему?то не возвращается.

— И не возвратится. Ее не выпустят. Тайну Ликопа и Лоты у нас хранят строго.

— Нужно выручать Чокею. У меня две лошади. Ты сможешь сесть на коня?

Хети не ответил. Он что?то обдумывал. Потом сказал:

— Я думаю, в Тай нам ехать не надо. У меня очень болит голова, и если я снова впаду в забытье, тебя там разорвут. Они подумают, что ты ранила меня. А отсюда до пасеки совсем недалеко. Что бы со мной ни случилось в пути — там тебя встретят мать и отец.

Мелета молча поднялась и пошла за лошадьми.

Высоко в небе показалась белая точка. Над городом она превратилась в светлый комочек, потом комочек этот обрел крылья, и голубь плавно опустился на портик храма. Оглядевшись, он снова взмахнул крыльями и скрылся в глубине храмового двора.

Спустя час, а может быть более, показался второй голубь — сизый. Он дал круг над двором царицы и влетел в оконце башни. Вечером над Фермоскирой появился третий голубь. Гоплитки следили за полетом птиц и размышляли: белый вестник прилетел от Антогоры; судя по тому, что он появился в городе в полдень, стало быть, выпущен утром и поход продолжается, слава богам, как и следует. Второй, сизый, отправлен Беатой — она тоже идет, по–видимому, хорошо. Но откуда третий, неурочный вестник? Уж не случилось ли чего? Гоплитки оказались правы. И Атосса, и Годейра днем получили обычные вести.

А вечером храмовая служанка принесла Атоссе третьего голубя. Только одна Священная знала, от кого он прилетел. Тайная соглядатайница из войска полемархи Беаты сообщала: «Исчезли Мелета и Чокея. Сотенная Кадмея не беспокоится. Полемарха не знает. Прошло три дня».

Атосса, отпустив служанку с голубем, сразу же велела позвать Гелону. Ясновидящая не замедлила с приходом. Атосса положила перед ней сверточек папируса:

— Что ты об этом думаешь?

— Нужно вопросить богов, — осторожно ответила Гелона.

— Ну, а если раскинуть умом самой, не вмешивая в это богов?

— Может, они были посланы в разведку и заблудились?

— Но Кадмея третий день не беспокоится. Полемарха может не заметить пропажу двух всадниц, но сотенная... Стало быть, она отпустила их. Как ты думаешь, куда?

— Ума не приложу...

— Ты всегда была проницательной. Почему в сотне Кадмеи оказалась Чокея. Она же не амазонка?

— Об этом мы как?то забыли. Чокея была возничей у Лоты, затем у царицы.

— И это тебе ни о чем не говорит?

— Н–нет.

— Чокея дольше всех находилась с Рутулой. Она знает дорогу в селение Тай. Она многое знает, чего ей не следует знать.

— Ты думаешь, Священная, что Мелета поехала в Тай?

— Я не думаю. Я уверена.

— Зачем ей это нужно?

— Она хочет узнать, как погибла ее мать. Эта глупая девчонка никогда не решилась бы на такое. Царица — вот кто послал их!

— Я не верю в это. Годейра не будет так рисковать. Допустим, что Мелета и Чокея узнают правду о смерти Лоты. Чтобы рассказать об этом, им нужно возвратиться в сотню, в город, наконец. Ты знаешь, что бывает за побег с поля боя? Мелету и Чокею могут казнить на месте, а Кадмея, как соучастница, самое меньшее, попадет в гоплитки. А сама царица покроет себя позором...

— Я бы тоже так думала, если бы не донесения из Леагры.

— А что в Леагре?

— Там Ферида. Она подбивает рыбачек к бунту против храма, против нас. И может быть так, что Мелета и Чокея не возвратятся ни в сотню, ни в город. Они уйдут к Фериде, и если дочь Лоты докажет честность матери, рабыни поставят ее над собой и она поведет их на город. Чернь у нас бунтует нередко, но никогда во главе ее не стояли амазонки. Ты представляешь, что произойдет, если Мелета встанет во главе рабынь. Поднимутся все.

— Что же делать, Священная? — Гелона напугалась не столько возможного бунта, сколько за судьбу Беаты. Ей показалось, что ее дочь тоже замешана в побеге Мелеты. Не зря в разговоре с нею Атосса была резка, она тоже понимала это. Полемарха могла не заметить исчезновение простой всадницы, но об отсутствии дочери она должна была знать. — Может, Фериду привезти в город?

— Не надо. В Леагры поедешь ты. Там узнаешь точно, о чем поет слепая на сборищах. Конечно, незаметно для нее. Ты будешь там до тех пор, пока не появится Мелета. Ты схватишь их и привезешь сюда.

— А если Мелета не появится в Леаграх?

— Я отзову тебя, когда будет нужно. Иди, собирайся. И вот еще что: если от Мелеты узнаешь, что в побеге замешана Беата... сумей скрыть это ото всех. Даже от меня.

— Спасибо, Священная. Я иду.

РОЖДЕННАЯ ЛЮБИТЬ

Хети знал, что говорил. Через час после того, как они отъехали от озера, у него начала кружиться голова, раны от тряски разболелись, и он, не удержавшись на коне, упал на камни. И снова лишился сознания. Мелета могла его положить поперек спины на свою лошадь и ехать, поддерживая, но она не знала дорогу. В горах тропинки часто разбегались в разные стороны, и легко можно было заблудиться. Да и опасно было шевелить его в таком состоянии. Она нашла в скалах сухую пещеру, внесла его туда, натаскала сухой травы и хвороста и решила переждать до тех пор, пока Хети не полегчает. Снова смазала и перевязала раны. В хлопотах прошел весь день. У Хети начался жар, губы его потрескались, он все время просил пить, а вода кончилась. Пришлось садиться на коня и скакать обратно к озеру за водой. К ночи боль утихла, и Хети уснул. Мелета легла недалеко от него на шкуру барса, пыталась уснуть, но сон не приходил. За эти два дня ей пришлось пережить столько неизведанного и тревожного, что мысли вихрем крутились в голове, а сердце то учащенно билось, то замирало...

К полуночи похолодало. Застонал во сне Хети. Мелета подползла к нему, положив руку на его тело. Плечи охотника дрожали. Подтянув к себе шкуру, она укрыла юношу. Хети ненадолго успокоился, но потом снова застонал, перевернулся на другой бок. Сырая, мягкая шкура не держалась на его теле и ежеминутно сползала то на одну, то на другую сторону. Жар сменился ознобом. Мелета, поборов нерешительность, легла рядом с ним, прижалась грудью к его спине. Почувствовав тепло, раненый постепенно затих. Теперь задрожала сама Мелета. Первое прикосновение к мужчине, она никогда не думала, что оно может быть таким приятным и волнующим. И пугающим. «А вдруг он проснется?» — подумала Мелета, и страх сковал ее тело, унял озноб. Но Хети не проснулся. Потеря крови, болезнь так измучили его, что он проспал до утра. На рассвете, не выдержав напряжения, уснула и Мелета.

Рассвет в горы приходит всегда с прохладой. Костер потух, и в пещеру снова вползла сырость. Она и разбудила Хети. Голова почти не болела, но рана в плече ныла мучительно. Хети с трудом поднялся, раздул тлеющие угли, бросил в костер остатки хвороста. Запылал огонь, в маленькой пещере сразу потеплело. Мелета, почуяв тепло, сбросила с себя шкуру барса и лежала перед Хети почти обнаженная. Вчера, когда он видел ее с убитым барсом на плечах, когда всадница, рванув поводья, поднимала лошадь на дыбы, — она казалась ему могучей, суровой, взрослой, А сейчас перед ним лежала девочка, совсем еще юная, нежная и беззащитная. Она что?то шептала во сне, ее розовые губы шевелились, по лицу пробегали то тень тревоги, то улыбка.

И Хети подумал: это моя сестра, она пришла в чужой мир, враждебный ей, впереди у нее тяжкие испытания и мой долг помочь ей, защитить ее, уберечь от ошибок. Я совсем забыл, думал Хети, как трудно и мучительно входила в новую жизнь ее мать Лота. Сколько было стычек с мужчинами селения, как долго, и трудно изживали они с отцом жестокость амазонки, ее подозрительность и вспыльчивость. А ведь она родилась среди обычных людей. Каково будет Мелете, с детских лет наученной презирать людей, ненавидеть мужчин? Как она встретит мать, воспримет отца? Из вчерашнего разговора Хети понял, что Мелета в душе считает мать предательницей заветов Фермоскиры, а Ликопа причиной этого шага. И если к тому же она презирает мужчин... Но сам Хети разве не мужчина? А она спасла его...

Ну, ладно, думал дальше Хети, в своей семье уладить все легче, а как встретят ойропату таянцы? Ее подругу они уже схватили, в этом нет сомнения. Поверят ли Мелете? Нет, прежде чем вести Мелету на пасеку, надо хорошо все обдумать. Надо подготовить мать, отца. Да и девушку сводить с семьей надо осторожно? Кто знает, как ее настроили за эти годы жрицы храма? Из рассказов Лоты Хети хорошо знал о порядках паннория и гимнасия.

Из костра стрельнул уголек, упал на плечо девушки. Мелёта проснулась, села на шкуру.

— Долго я спала?

— Я знаю, ты заснула поздно. Спи.

— Но солнце уже взошло, а кони не поены. Пойду...

— Успеют твои кони. Мы ведь тоже голодны. Приедем на пасеку...

— Нет, нет. Я поеду к озеру.

Мелета вышла из пещеры, расстегнула наплечную пряжку, сбросила хитон и принялась вытряхать из него пыль. Она стояла спиной к Хети, обнаженная, облитая утренним светом. Хети невольно отвел глаза. Горянки при мужчине старались закрывать не только тело, но и лицо. А эта, бесстыжая...

Когда Мелета набросила хитон, перепоясалась и скрылась, Хети вдруг рассмеялся. Нет, она не бесстыжая, она просто не знает, что обнажаться при мужчине стыдно. И это еще раз напомнило Хети, что вводить в этот мир сестру надо осторожно.

Размышляя о ней, он вспомнил: когда Мелёта узнала, что мать жива, в ее глазах не было радости. Не было волнения и дальше — шли обычные деловые расспросы.

Вернулась Мелёта часа через два. Лошади были вымыты, сама она, посвежевшая, с мокрыми волосами, показалась Хети очень привлекательной.

— Скажи, Мелёта, ты любила свою мать?

— Как я могла ее не любить? Она была полемархой. После царицы она была вторая...

— Я не о том спрашиваю. Вот сейчас ты рада, что она жива?

Мелёта вдруг сникла, села к нему спиной, обхватила колени.

— Я не знаю, Хети... Я не знаю, что такое любовь. Я не знаю, что сказать о матери. Пока я не увижу ее... Она для меня мертва. Не к ней я стремилась. Мне с детства внушали, что я должна защитить ее честь. Но если она и твой отец...

— И твой тоже...

— Как мне теперь быть?

— Успокойся, Мелета. С тобой я, скоро с нами будут отец и мать. — При слове «отец» Мелета вздрогнула. Если она мало думала о встрече с матерью, то мысли о Ликопе вообще не приходили в голову. Дочери Фермоскиры никогда не знали отцов. И как ей относиться к нему?

— Ты меня не слушаешь, Мелета. О чем ты думаешь сейчас?

— Я думаю о Ликопе. Я еще не видела его, но он мне чужд и противен...

— Не забывай, Мелета, в тебе течет его кровь. Он очень добрый.

— Но он мужчина. А заветы великой наездницы...

— Забудь заветы. Ты не в набеге. Я тоже мужчина, но почему ты спасла меня, а не убила? Я уверен, ты полюбишь Ликопа.

— Ты уже можешь сесть на коня?

— Если посадишь. Но я тебе вот о чем хочу сказать: нам вместе на пасеку приезжать нельзя. Сначала я один.

— Почему?

— Ты была на озере. Ты ведь не только поила лошадей. Ты ждала Чокею.

— Ее там нет.

— Стало быть, таянцы заперли ее. Они, наверное, обшарили окрестности и узнали, что Чокея не одна. И я не знаю, как нас встретят на пасеке.

— Я должна остаться здесь?

— Нет, в лесу перед пасекой. Я сначала расскажу о тебе отцу. Он съездит в Тай и привезет Чокею. А после мы встретим тебя. Так будет лучше.

— Пожалуй.

... Дорога была широкая, и кони шли рядом. Хети рассказывал о жизни на пасеке, вспоминал о том, как Лота учила его говорить на языке амазонок. Мелета жадно впитывала каждое его слово, многого она не понимала, и это беспокоило ее... Поляна оказалась совсем маленькой, от нее по склону к долине спускался лиственный лес и кустарники. А внизу, совсем рукой подать, стояли три ветхих строения, огороженных плетнем, и десятка два пчелиных колод.

Хети простился с Мелетой, подобрал палку и, опираясь на нее, пошел вниз. Мелета привязала лошадей и улеглась на траву в тени дерева. У нее не выходил из головы разговор с Хети. Она только сейчас начала понимать, что скоро вступит в жизнь совсем иную, противную той, в которой она жила до сих пор.

... Были упреки, были ахи и охи. Все это Хети предполагал. Он надеялся на шкуру барса. За нее, думал он, простят все. И не ошибся. Отец, побранив немного сына, в конце концов и похвалил его. Он сам был охотником и понимал, что значит придти с охоты со шкурой барса на плечах. Лота принялась готовить обед, она тоже была рада, что Хети вернулся живой и все тревоги кончились.

— Шкуру надо растянуть и высушить, — сказал Хети. — Отец, помоги мне, — и вышел на двор.

Укрепляя шкуру на растяжках, Хети тихо сказал Ликопу:

— Я встретил Мелету, отец.

— Какую Мелету?

— Сестру.

Ликоп смотрел на сына удивленными глазами и не понимал. Он совсем забыл это имя.

— Какую сестру?

— Дочь Лоты. Твою дочь.

— О, боги! Где же она?

Хети взглядом указал вверх, в сторону поляны.

— Я боялся... В селении уже знают об этом.

— Ты прав, сын мой. Но что же делать?

— Заложи повозку и поезжай в селение. Там найди подругу Мелеты. Я боюсь, не убили ли ее таянцы. Думаю, что нет. Привези ее сюда. Мужчин успокой. Скажи им...

— Понимаю, — Ликоп вывел гнедую кобылу и стал впрягать ее в двуколку.

— Ты куда собрался, Ликоп? —спросила вышедшая во двор Лота.

— Он поедет в селение, мама.

— Зачем?!

— Я в горах встретил Арама. Он сказал мне, что таянцы задержали женщину. Будто бы она из Фермоскиры.

— Это Мелета! —воскликнула Лота, схватилась за грудь и прислонилась к косяку двери. — Это она!

— Нет, мама. Женщина пожилая. Таянцы только думают, что она из Фермоскиры.

— О, боги! Я поеду с тобой, Ликоп!

— Не выдумывай. Ты снова поссоришься с мужчинами.

— Да и как оставишь меня? — заметил Хети. — Мне нужно перевязать раны.

— Ну, хорошо, хорошо. Только не медли, Ликоп. Только скорее.

Пока Хети обедал, Лота суетилась, ходила из угла в угол. Она была вся в тревоге. «Если сюда послана амазонка — значит, с дочерью что?то случилось», — твердила Лота.

Чтобы отвлечь ее от тревожных мыслей, Хети попросил сделать перевязку. О его ранах забыли, а они и в самом, деле стали мучительно болеть.

Лота посадила Хети на скамью и начала разматывать повязку. Вдруг она остановилась и сказала жалобно:

— Хети, посмотри мне в глаза. Ты меня обманываешь?

— Что ты, мама...

— Кто тебе перевязал голову?

— Я уже рассказывал: Арам. Он нашел меня раненого...

— Ты неправду говоришь, Хети. Тебя перевязала амазонка. Только они делают такие повязки, да и ткань... Эта ткань из Фермоскиры. Скажи мне правду, Хети!

— Откуда я знаю, где Арам взял эту ткань. Может, отнял у той, что задержана (в селе.

— Нет, я тебе не верю! Скажи, ты видел женщину? Это она перевязала твои раны?

— Ну, она.

— Ты говорил с ней?

— Говорил.

— Что?нибудь с Мелетой?

— Да жива твоя Мелета.

— Она тебе так сказала? Как зовут ее? Расскажи все подробно. Только правду!

— У меня болит голова, мама. Я не могу говорить. Перевяжи раны, и я лягу. А ты успокойся. Дочь твоя жива и, может, приедет сюда. Разве тебе этого недостаточно?

Лота перевязала раны Хети и уложила его в постель. Села на край лежанки и так вопросительно поглядела в глаза, что ему стало жалко мать. Он как можно спокойнее начал говорить:

— Я скажу тебе правду, только ты не волнуйся. Женщину в селении я не видел. Я не был там. Но я встретил другую амазонку. Если бы не она, я бы умер в горах. Это она убила барса и спасла меня. Она перевязала мои раны и привезла сюда.

— Где она?

— Я же тебя просил, не волнуйся. Иначе не буду рассказывать. Ты же амазонка, мама. Крепись.

— Я спокойна, Хети, я спокойна. Говори, как зовут ее?

— Не успел спросить.

— А что если она пришла с плохой целью?

— Я не думаю, мама. Если она сохранила мне жизнь...

Ликопа не очень беспокоило долгое отсутствие Хети. На охоту он ушел не с пасеки, а из селения, от Арама. Сын дружил с молодым охотником и часто жил у него по неделе и больше. Лота тоже не очень волновалась, она знала, что сестра Арама Эла и Хети любят друг друга и часто бывают вместе.

Арам старше Хети на пять лет, но это не мешает их дружбе. Если Хети ходил на охоту ради удовольствия, то Арам жил охотой. Если Хети только мечтал надеть на плечи шкуру барса, то Арам уже несколько лет носил этот охотничий трофей.

На этот раз Арам не пошел с Хети в горы. Его задержали домашние дела, и они договорились встретиться вечером. Но прошла ночь, а друг не возвратился. В другое время Арам не стал бы очень беспокоиться. На охоте, в горах задержки нередки, но на этот раз Арам испугался. Сестренка Эла прибежала в хижину взволнованная:

— Там, наверху, в селении, поймали ойропату. Люди собирают свои пожитки, чтоб ночью уйти в горы. Все ждут набега, а Хети до сих пор не вернулся. Его надо искать, и я сейчас же пойду в горы.

— Мы пойдем вместе, — сказал Арам, опоясываясь. Взяв нож, лук и стрелы, они пошли на поиски. Он знал, где собирался охотиться Хети. В известном им месте Хети не нашел, зато увидел его следы. Они шли рядом со следами крупного барса. Это еще больше обеспокоило Арама. Эла начала плакать от страха. Она не верила, что Хети справится с этим сильным и хитрым зверем. Арам, как всякий опытный охотник, читал следы как по книге. Они его уводили все дальше и дальше в горы.

Наконец они пришли к озеру, где к следам зверя и Хети прибавились следы людей и конские следы. Сколько было всадников, Арам определить не смог, но следов было много. А когда около шалаша увидел кровь, много крови, он понял, что друг попал в большую беду. Пытаясь разобраться в следах, он нашел сломанную стрелу. Отпали всякие сомнения — в Хети стреляли. Стрела была не охотничья. Это была боевая стрела. Такие бывают только у ойропат. Было ясно: грабительницы снова появились около селения. Не раздумывая, Арам приказал Эле вернуться, чтобы предупредить таянцев, а сам пошел дальше. Вскоре человеческие следы исчезли — значит, Хети, или убитого, а скорее всего раненого, повезли на лошади. В пещере конники делали привал, там тоже были следы крови. Видимо, Хети не убит, а ранен. Если он попал в руки ойропат, то почему они повезли его не на запад, а на восток? Следы шли к пасеке. И тут Арам _понял: амазонки ехали за Лотой! Ликопу и Лоте грозит беда. Друзьям нужна была помощь. Арам почти бегом направился к пасеке. Следы конских копыт видны были явственно, вот они идут по склону холма, вот свернули на поляну. Положив стрелу на тетиву, Арам осторожно, прячась за деревьями, выглянул на поляну. Там стояли лошади. Не нужно было подходить близко, чтобы понять — это кони амазонок. Таких сильных и красивых коней ни у кого поблизости не было.

И первая мысль, самая верная, мелькнула в голове Арама: надо увести коней, лишить ойропат самого главного. Без лошади амазонка бессильна. Он неслышным шагом, каким только могут ходить охотники, подошел поближе и увидел женщину. Она спала. Рядом с ней лежали лук, колчан со стрелами, на поясе меч и нож. Мелькнула вторая мысль—убить. Но как? Подойти и ударить ножом— рискованно. Женщина может проснуться, у нее длинный меч, а у него только нож. Стрелой? Амазонка лежала в высокой траве, можно промахнуться. Оставалось одно — увести коней.

Арам обошел поляну по опушке, очутился около дерева, к которому были привязаны кони. Он осторожно развязал один повод, второй, забросил первый на шею гнедой лошади и прыгнул ей на спину. Второй жеребец, стоявший до этого спокойно, вдруг пронзительно заржал. И тут же мимо уха Арама просвистела стрела. Ударив пятками в бока лошади, Арам рванул поводья. Вороной жеребец поскакал было за гнедой, но сзади раздался резкий окрик, вороной встал как вкопанный, повернулся и бросился назад. Арам скакал, приникнув к гриве, ежеминутно оглядываясь назад. Вот из?за поворота вылетел вороной. Амазонка не стреляла Араму вслед, она размахивала рукой и что?то кричала.

«Наверно, не успела схватить лук и стрелы», — подумал Арам и хлестнул концом повода по боку коня. Он летел как стрела, ветер свистел в ушах охотника. Женщина по–прежнему не стреляла, она теперь, как и Арам, склонилась к шее лошади и старалась догнать похитителя. «Уведу ее подальше от поселка, — решил Арам, — соскочу с коня и встречу стрелой». Но уверенности, что он останется победителем, у него не было. Арам хорошо знал, как коварны и умелы амазонки в бою.

Сколько длилась эта скачка, Арам не помнил. Спасало его одно — он лучше амазонки знал местность, неожиданно поворачивал на боковые тропинки, а женщина проносилась мимо. Но потом она снова находила его и снова продолжала погоню.

Был момент, когда Арам понял — девушка играет с ним, как кошка с мышью. На равном месте она вдруг гикнула, ее вороной легко догнал Арама: амазонка пролетела мимо, рассмеялась ему в лицо и ускакала вперед. Колчан со стрелами и лук висел у нее за спиной. А свой лук со стрелами Арам потерял давно. Повернув гнедого, охотник помчался обратно, амазонка вновь очутилась за его спиной. «Нет, я все?таки уйду от тебя», —со злостью подумал Арам и несколько раз с силой ударил коня. Гнедой рванулся в стремительном беге, вдруг что?то мелькнуло над головой... И Арам очутился на земле. Петля аркана туго перехватила шею, и он потерял сознание.

Очнулся от холодной сырости. Он открыл глаза, перед ним стояла амазонка и лила на голову воду. Рядом журчал горный ручей, ноги и руки Арама туго связаны тонкой просмоленной веревкой, сам он прислонен спиной к дереву. Кони свободно ходят по берегу и щиплют траву. Девушка смотрела на него насмешливо и, как показалось ему, презрительно. Она что?то сказала ему, он не понял. Тогда она вынула из?за пояса нож, встала на одно колено перед ним. Арам закрыл глаза и подумал: «Только бы сразу, только бы не мучила». Но амазонка легким ударом рассекла веревку, связывающую ноги, и поднялась. Взмахом руки вверх приказала подняться и ему. Арам встал, она оглядела его сверху донизу, покачала головой, рассмеялась. Она показалась ему не то чтобы красивой, но какой?то на удивление статной и сильной.

Девушка встала против него, ткнула пальцем в грудь и сказала:

— Мелета. — Потом вопросительно глянула на него.

— Арам.

Амазонка подняла брови, снова рассмеялась и укоризненно покачала головой. Махнула рукой в сторону долины и сказала:

— Хети, Лота, Мелета.

И только тут Арам понял, что ошибся. Он горячо начал объяснять, почему ошибся. Но девушка не понимала его слов и снова махнула рукой в сторону долины. Она подвела к нему гнедого коня, помогла подняться на спину, но руки все же не развязала. Легко, будто играючи, вскочила на коня сама и поехала шагом- по дороге. Гнедой тронулся за ней...

... Это было так неожиданно, что Хети совсем растерялся. На том месте, где он оставил Мелету, он увидел только примятую траву. Девушка и кони исчезли.

... Обойдя поляну еще раз кругом, Хети нигде не увидел следов. Значит, Мелета уехала по дороге. Убедившись, что мать дошла до пасеки благополучно, он пошел по краю дороги.

Идти пришлось долго. Стало темнеть, Хети решил было возвращаться, как услышал конский топот. Он спрятался за уступом скалы и стал ожидать, глядя на дорогу. Скоро из?за поворота показались два всадника. Они ехали легкой рысью, в переднем всаднике он узнал Мелету. Но кто же другой? Неужели сумасбродная девчонка ездила в Тай за подругой?

Когда всадники поравнялись, пораженный Хети узнал Арама. Он выскочил на дорогу, конь Мелеты шарахнулся в сторону. Девушка выхватила меч, но, увидев Хети, снова вложила его в ножны и спрыгнула с лошади.

— Где ты нашла его? —крикнул обрадованно Хети.

— Твой друг — вор. Он хотел украсть моих лошадей. Развяжи ему руки и скажи, чтобы он никогда больше не делал то, чего не умеет делать. Всадник он никакой.

Пока Хети развязывал Араму руки, тот виновато говорил:

— Я пошел по твоим следам...

— Я так и понял.

— Меня смутила кровь у озера...

— Это кровь барса.

— Ты убил его?

— Если бы я. Она убила.

— Что тебе она сказала?

— Что ты плохой вор. Как ты находишь мою сестренку?

— Это чудо, а не девушка!

— Ты, я думаю, тоже понравился ей? Раз она тебя не убила.

— Что он сказал тебе? —спросила Мелета.

— Он говорит: жалко, что амазонкам нельзя выходить замуж.

Прошел час, а Хети не возвращался. Прошел еще час. Лота металась от окна к окну—ни Ликопа, ни Хети. Беспокойство ее росло, а мужчины все не появлялись. Лота понимала, что от нее что?то скрыли, что ее обманывают. Раз в этих местах появились амазонки, значит, селение возбуждено и... Нет, ждать дальше нет сил. Лота вышла за плотинку, поймала стреноженную лошадь, развязала ее и, вскочив на спину, помчалась в селение Тай...

... Хети, Мелета и Арам возвращались на пасеку. Лошадей вели в поводу. Говорили о встрече Мелеты с отцом и матерью. Вдруг на дороге увидели пыль. Со склона спускалась повозка.

— Что случилось, отец? — спросил Хети встревоженного Ликопа.

— Там… Чокея. Ее хотят убить! Меня они не слушают. Староста...

— За что убить?! —крикнул Арам.

— Они нашли много конских следов и кровь у озера. Ее винят...

— Это кровь барса, отец!

— Я понял, но они не верят мне. Они в плену у страха.

— Поедем сейчас же туда! —Арам вскочил в повозку Ликопа. —Не надо медлить!

— Ты, Мелета? — спросил Ликоп.

— Это она, — ответил Хети.

— Тебе туда нельзя. Отдай лошадей Араму и Хети, а сама иди обратно, на пасеку. Там твоя мать. Она, наверно, извелась от беспокойства. Иди, дочка, иди.

Арам и Хети вскочили на коней и ринулись к селению. За ними устремился и Ликоп.

Мелета осталась одна на дороге.

Пока Ликоп был старостой селения, его все слушали и уважали. Почтение к нему еще более усилилось, когда он спас таянцев от гибели. Но оставаться в селении ему и Лоте было опасно, и их отправили на пасеку. Прошли годы, и таянцы стали снова поговаривать о Ликопе. Заменивший его Дир не нравился жителям селения. При Ликопе таянцы жили дружно. Теперь селение раскололось. Дир, пользуясь властью, прибрал к рукам всю торговлю. Он перепродавал рыбу, виноград и фрукты. От этого разбогател. Сплотил около себя зажиточных хозяев, а всем остальным от них не стало житья.

Дир понимал, что бедных большинство и они, если захотят, выберут старостой Ликопа. Поэтому он стал настраивать против Ликопа женщин. И в этом, как это ни странно, помогала Лота. Она, как только оправилась от раны, стала приходить на сходки. Здесь она научилась фарнакскому языку. Потом попросила ее выслушать. Присутствие женщин на сходке таянцы терпели, но чтобы баба говорила?.. Но для нее (а Лоту считали спасительницей селения) сделали исключение. Она сразу же стала упрекать мужчин в лени, беспечности и даже... в трусости. «Амазонки, — говорила она, — сильны своей внезапностью, умением владеть оружием. Но если их остановить — они не так страшны, как все думают. Если селение нельзя взять с налета, амазонки чаще всего уходят. А остановить их можно укреплениями. Башня в селении уже есть, хотя и заброшена. Вся северная сторона Тая защищена обрывом— туда наездницы не пойдут.. Запад оборонит башня и остатки стен. Нам осталось укрепить только южную и восточную стороны селения. Если не лениться в зимние месяцы, если взяться дружно всем — стены можно возвести за одну–две зимы. Надо собрать деньги и купить металл. Надо самим изготовлять оружие, надо учиться им владеть. И если хотите, я помогу вам в этом». Мужчины вроде бы отнеслись к словам Лоты одобрительно, но женщины... Летом муж день и ночь на реке, на винограднике, в поле. Если он будет строить стены зимой, то кто же займется ремонтом хижины, двором, скотом? Опять мы? Так думали женщины, и Дир знал это. Сейчас настала пора подлить масла в огонь. «Если бы не этот пришелец Ликоп, если бы не его жена — ойропаты–разбойницы, может, и никогда не пришли бы в Тай, — говорил Дир. — А теперь набег за набегом, и вот снова ойропаты на нашей земле».

Когда Арам, Ликоп и Хети прискакали IB селение, Дир настроил против Чокеи почти всех. Сходка гудела на площади перед башней с утра. Здесь собрались все таянцы от мала до велика. Чокея связанная стояла на возвышении под палящими лучами солнца. Она еле держалась на ногах.

— В чем вина этой женщины? —- спросил Арам старосту, пробираясь к возвышению. Дир побаивался молодого охотника, тот был горяч, отважен и верховодил беднотой.

— Она сама призналась в своих грехах, — ответил Дир. — Семь лет назад она наслала на нас ойропат, чтобы поймать Ликопа, который убежал из плена. И только боги спасли нас от смерти,

— Будь честен, Дир, —не боги, а Лота, Хети и Ликоп спасли нас. И та же Чокея, которую вы судите. — Арам встал рядом с Диром.

— Теперь эта презренная женщина привела сюда ойропат снова, и уже пролилась кровь горцев. Хотя она и утверждает, что с нею была только одна девушка, но это ложь! Мы видели множество следов...

— Нет, это правда! Я сам видел эту кровь, я сам видел эти следы. Там было две лошади и кровь барса, которого убил Хети. Зверь ранил Хети, и девушка спасла его. Вот он стоит перед вами. Он подтвердит, что девушка была одна. И она его родная сестра. Она пришла сюда, чтобы увидеть отца и мать.

— Вот как! —воскликнул Дир. — Семь лет мы жили в страхе из?за того, что ждали ойропат, которые придут за Лотой, они, слава богам, не пришли, но теперь за дочерью Лоты придут непременно.

— И это неправда. Я знаю, Лота, ее дочь и эта женщина возвратятся обратно и никто не посягнет на твои богатства, Дир. И я еще знаю другое: тебе больше старостой не быть. Таянцы! До каких пор будет старшим над нами человек, живущий ложью, обманом и грабежом! Охотники! Скажите, сколько он платит нам за шкуры? Гроши! Рыбаки! Разве не за бесценок скупает он вашу рыбу? А сколько он выручает на продаже нашего вина? Он сеет между нами рознь, он держит нас в страхе, чтобы легче было грабить. Пусть Ликоп будет старостой, я это всем вам говорю...

... Лота въехала на холм, остановилась, чтобы оглядеть дорогу. Внизу, около овражка, на обочине дороги маячила фигурка человека. Может, это Ликоп, избитый и ограбленный? Никто другой эту дорогу не знает, не ездит по ней. А может, Хети? Лота ударила пятками в бока лошади, и конь галопом понесся вниз по дороге. Увидев всадницу, человек поднялся с камня. И по знакомому, привычному взмаху Лота поняла: перед ней амазонка. А та правой рукой уже выхватила из колчана стрелу, левой подняла лук и положила стрелу на тетиву. Чем ближе Лота подъезжала к амазонке, тем увереннее была, что перед нею ее Мелета. Она, конечно, выросла, но разве могут измениться ее милые черты? А амазонка уже подняла лук.

— Остановись, Мелета!

Лота соскочила с коня и, протянув руки, побежала к Дочери.

Вот она подбежала к ней. Дочь стоит неподвижно.

— Здравствуй, родная!

— Хайре, благословенная! — Мелета выбросила руку над плечом. Для нее Лота по–прежнему была полемархой...

... Под вечер на пасеку приехали Арам, Ликоп, Хети и Чокея. Лота и Мелета готовили ужин. Девушка изменилась, стала веселее и только на Ликопа глядела тревожно.

Отец хорошо понимал амазонку; он не пошел к ней с объятиями и вел себя так, будто Мелета здесь давно. Он хотел, чтобы она привыкла к дому, к матери, а потом и к нему.

— Ты знаешь, мама, — восторженно рассказывал Хети, — отца снова поставили в старосты. Арам молодец, он перевернул сходку вверх дном. Теперь мы снова будем жить в селении. И еще: таянцы согласились с осени начать строить стены. Теперь нам не будут страшны грабительницы из Фермоскиры.

Ужинали в молчании. Говорить по–фарнакски при Мелете было неудобно, только Лота изредка перебрасывалась с дочерью парой слов.

Потом разошлись на ночлег. Мелета долго не могла уснуть. Размышляя о происшедшем, она вспомнила, что среди своих подруг славилась тем, что больше всех тосковала о матери в первые годы учебы в гимнасии и это часто служило поводом для насмешек. Только теперь Мелета начала понимать, почему она отличалась от других амазонок. Ее мать Лота пришла в Фермоскиру из другого детства — она вскормлена не козьим молоком, а грудью матери, она познала ее любовь, познала вольную жизнь ребенка, она прошла через все то, чего лишены были дочери Фермоскиры. И все это передала Мелете. И все же Мелета не понимала, почему Хети, не родной сын Лоты, называет ее нежно, и ласково мамой.

Не спал, ворочался на своем ложе Ликоп. Мелета подумала и о нем. Выходит, что в ней течет какая?то частица крови Ликопа, он ей родной, но почему не чувствует она этого? Наоборот, Ликоп вызывал у нее чувство брезгливости, она не понимала, как мать может любить его. Вспомнился разговор с Хети об Араме. Она не могла представить Арама своим мужем, она не знала, сможет ли позволить ему приблизиться, дотронуться до нее...

Раньше всех в доме уснул Хети. Они легли вместе с Арамом в конюшне, на сеновале, и Араму не спалось. В свои двадцать два года он как?то не задумывался о женитьбе, не выделял из девушек селения никого. Хозяйкой дома была сестренка, а любовь еще не приходила к нему. А сейчас все мысли охотника были заняты Мелетой. Он представил ее убивающей барса, он видел, как она скакала на коне, вспомнил, как легко подбросила его на спину лошади. В эти минуты она казалась ему не просто красивой, но и величественной. И он подумал: если эту девушку взять в жены — никакие беды и невзгоды будут не страшны...

В пору, когда Ликоп и Лота были под опекой таянцев, они построили недалеко от поселка на горной речке плотину. Горная холодная вода перед высокой запрудой отстаивалась, нагревалась на солнце и сбегала звенящим водопадом. Под ним Лота любила купать свою кобылу — единственное существо, которое напоминало амазонке ее прошлую жизнь. Лота быстро забыла все, к чему привыкла в, Фермоскире, но любовь к лошадям в ней осталась.

Утром, как только семейство позавтракало, Лота предложила дочери искупать лошадей. Арам ушел на охоту — мясо кончилось, а гостей нужно было кормить. Чокея и Ликоп принялись хлопотать по хозяйству.

Захватив скребницы и щетки, мать и дочь привели лошадей к водопаду, поставив их под мягкие водные струи, начали мыть, скрести, чистить пыльные спины коней.

Говорила больше Мелета. Сбивчиво и волнуясь, она рассказала о том, как им с бабушкой Феридой тяжело жилось все эти годы, как они готовились к поездке в Тай, как ушли из сотни. Было сказано все о Беате, Кадмее, царице, Атоссе и Антогоре. Поговорили об Агнессе. Отпустив вымытых лошадей на траву, мать и дочь искупались сами и легли на горячий песок около запруды.

— Как тут хорошо, мама, — восторженно произнесла Мелета. — Ты счастлива?

— Мне не хватало тебя. Ах, если бы с нами была и бабушка. Я не спала всю ночь. Думала, как нам выручить ее из ссылки?

— Я не все сказала тебе. Я должна возвратиться в Фермоскиру.

— Одна? Тебя сразу же уничтожат.

— Выслушай меня, мама. Я и Чокея не пойдем в город. Мы поедем тайно в Леагры...

— Вы думаете, что вам удастся вызволить бабушку? Двоим?

— Удастся. Бабушка будет ждать нас в условленном месте. Мы просто выкрадем ее и привезем сюда.

— «Просто выкрадем». Нет, Мелета, ты плохо знаешь Атоссу. Она поднимет всю Фермоскиру, приведет сюда все войско, и нас ничто не спасет. Неужели Беата, бабушка и Кадмея, отпуская вас сюда, не понимали это?

— Тогда мы думали совсем по–иному. Мы думали, что тебя нет в живых, мы хотели уличить Атоссу и Антогору в Подлости, поднять всех рабынь побережья и выбросить из храма грешниц. Мы хотели помочь царице... Но теперь, я думаю, надо сделать по–другому.

— Как?

— Когда Беата возвратится из похода, мы встретимся с ней, как договорились. Пусть она скажет, что мы погибли. А исчезновения бабушки никто и не заметит.

— Я не могу согласиться на это. Надо поговорить с Ликопом, с Чокеей. Я боюсь...

— Мне все время говорили, да я и сама так думала, что амазонке страх не ведом. Я не была в больших делах, но поверь, я без страха пошла бы в любую схватку и убила бы всякого, кто _встал на моем пути. Но почему сейчас, здесь, на тихой пасеке я испытываю страх?

— Кого ты боишься?

— Себя. Я думаю об отце и боюсь заговорить с ним, мне очень нравится Хети, но порой я вдруг сознаю, что способна заколоть его. И Арам...

— Что, Арам?

— Хети сказал ему: «Женись на Мелете», и мне было приятно слышать эти слова. Но если я изменю заветам, не покарает ли меня великая Ипполита?

— Но я жива, как видишь.

— Ты не рождена в храме великой наездницы, тебя не погружали в святую купель храма. Ты изменила Фермоскире, но не богине.

— Запомни, дочь моя, —женщина рождена, чтобы любить. Любить родных, любить мужчину, мужа. И знай — любовь к мужчине бывает сильнее, чем любовь к матери, отцу и брату. Так было, так будет до скончания людского рода.

— Но почему всемогущая Ипполита повелела презирать мужчин?

— Не верь этому. Заветы оставила не Ипполита. Их придумали жрицы, такие как Атосса и Антогора.

— Почему ты думаешь так?

— Вспомни Изначалие, дочка. Разве сама Ипполита не полюбила мужчину по имени Язон и не была верна ему целых десять лет? Ради него она бросила царство, остров, дворец, богатство и поехала искать Язона. И не одна, чуть ли не все ареянки острова сделали то же. Первая подруга богини Антиопа тоже полюбила мужчину по имени Тезей, и когда Геракл обложил город ареянок, предала и богиню, и всех осажденных, отдала в руки врагов волшебный меч! Ради любви! Я знаю, в душе ты осуждаешь меня, но разве я предала кого?нибудь? Единственная моя вина — я полюбила, как это случилось когда?то с богиней, я так же, как и она, верно ждала встречи. Разве можно осуждать меня за это? Ты тоже такая же женщина, как и все. Ты рождена любить, и, мне кажется, ты полюбила. Я рада этому — Арам прекрасный человек. Он отважен, честен, красив. Или ты не любишь его?

— Я не знаю. Но сейчас я подумала: как же я уйду в Леагры, если он останется здесь?

Вечером, когда за столом собралась вся семья, Лота возобновила разговор о Фериде.

— Нужно идти, — сказала Чокея. — Вызволим мы ее или нет, но слепую старуху бросать одну нельзя.

Хети возразил ей. Он сказал, что торопиться нельзя. Любой охотник, прежде чем идти в логово зверя, долго и тщательно готовится.

Все ждали, что скажет Ликоп. Он долго молчал, потом заговорил:

— Я встречался с амазонками в бою. Я знаю, что это такое. Я был в Фермоскире и видел, как жестоко и беспощадно убивают человека. И если мы с тобой пошлем нашу дочь снова туда — мы пошлем ее на смерть. Мелета и ты, Чокея, — погибнете. Мало того, вы погубите и Фериду.

— И жителей селения тоже, — добавил Хети.

— Не забывайте, что Ликоп теперь староста. И вы все должны жить в селении. И строить стены и учиться воевать. И если амазонки придут сюда, можно обломать им рога.

— Моя мать, — сказала Лота, — все поймет и простит нас. Может быть, придет время...

В споре все забыли про Арама. Он один не понимал разговора и только догадывался, о чем идет речь. И когда Хети объяснил ему смысл спора, Арам вскочил с места и начал возбужденно говорить:

— Нас бьют ойропаты все время потому, что мы не мужчины! Потому, что мы, как клячи на лугу, стреножены страхом. О чем вы говорите здесь?! О том, чтобы бросить слепую, несчастную женщину на произвол судьбы. Речи, достойные мужчин! Ты, Хети, один пошел на барса, а своей сестре не хочешь помочь. Конечно, сидеть на тихой пасеке спокойнее. Я не упрекаю Ликопа, он — староста, но ты здоровый парень. И ты, Лота, как ты можешь оставлять Фериду в беде? Ведь она твоя мать. Не спорю, идти к ойропатам опасно, но разве горец боится опасности? Конечно, отпускать женщин одних рискованно, но мы?то на что? Я пойду с ними, и ты, Хети, тоже пойдешь. Да и сама Мелета стоит двух мужчин, с нею я готов броситься в любую драку. Скажи, Хети, разве я не прав?

— Если мы пойдем с ними — это же совсем другое дело! — воскликнул Хети. — Я говорил, что нельзя отпускать их одних.

Спорили долго, но в конце концов решили: пусть Чокея и Мелета отдохнут на пасеке, за это время Арам Хети подготовятся к далекому походу на берега Фермодонта.

СУД

Вечерами, когда поднимается ветер и когда море бьет тяжелыми волнами о камни, на берег собираются рыбачки. Они садятся на открытом месте и ждут. Позднее приходит Ферида с кифарой. Она садится на согретые за день камни, рыбачки окружают ее, и начинается песня. Слепая поет о давних деяниях богов, о войнах, которые вели ареянки, о подвигах праматери амазонок.

Этим безобидным сборищам не препятствовал никто. Гоплитки, охраняющие рабынь, ничего опасного в этом не видели — место на берегу открытое, бежать отсюда немыслимо.

На западе расстилается безбрежное море, с севера востока лучше всякой охраны сторожит рабынь горная гряда, бежать на юг мешают мутные воды Фермодонта, впадающего в море.

Послушать Фериду приходят не только пленницы, но и надсмотрщики — метеки. Иногда и гоплитки садятся на теплые камни, чтобы насладиться пением слепой педотрибы, а заодно и узнать: не замышляют ли «тела» о побеге?!

В хорошую погоду на берегу собирается множество женщин, при ветре, когда море шумит, приходят немногие.

В этот вечер на море разыгрался шторм. Высокие валы хлещут о берег, ветер срывает с гребней волн соленую воду и мириадами брызг разносит ее по взморью. Казалось, никто не захочет в такую погоду выйти к морю, и поэтому берег пустынен. Даже опрокинутые на берегу лодки никто не охраняет — гоплитки ушли в укрытие.

Стонет и ревет море. Низкие тяжелые облака, кажется, прикасаются к пенным гребням высоко взметающихся волн, небо и море смыкаются в едином водовороте, наполняя воздух гулом, сыростью и мглой.

Но что это? Склонившись навстречу ветру, к берегу шагает женщина. Пеплос ее намок и блестит, облегая худое тело. Судя по тому, что в руках необычной женщины посох и она им ощупывает дорогу, можно судить, что это слепая.

Ну да, конечно, это Ферида. Вот и кифара под пеплосом. Неужели она собирается петь в эту страшную непогодь? Неужели кто?то придет ее слушать?

Смотрите, со всех сторон к Фериде подходят женщины: одна, вторая, третья, четвертая... Их лохмотья прилипли к телу, женщины, упрямо сопротивляясь ветру, идут к назначенному месту.

— У нас мало времени, — сказала Ферида, когда женщины сошлись за большим камнем. — Говори ты первая, Лика.

— Я была в Гноссе, — Лика, высокая, похожая на мужчину метека, выступила вперед. — Рыбачки, все как одна, готовы пойти за тобой и Мелетой, если...

— Не так громко, Лика. Не забывай, слепые хорошо слышат и в бурю.

— Если и другие метеки пойдут с нами, то к рыбачкам присоединятся и виноградари.

— А как ты думаешь, метеки с виноградников пойдут? Они же вольноотпущенные.

— Это только так считается. Они, как и рабыни, под пятой гоплиток. И если мы сумеем перебить охрану, они сделают то же. Я уверена.

— Говори ты, Аноха.

Аноха, молодая, совсем еще девочка, загорелая до черноты, заговорила торопливо:

— Я из Лампиды. Пастушки только и ждут, чтобы подняться на жирных. Они верят в успех нашего дела. Такого еще не было в Фермоскире, чтобы за рабынь встали такие уважаемые люди — благородная педотриба и дочь полемархи Лоты.

— Ты им сказала, что они могут погибнуть?

— Сказала. Они говорят: все равно мы едохнем здесь. Нам нечего терять,

— Говори ты, Енарея.

— Мне не удалось поговорить ни с кем. Меня заметила охрана, и я еле скрылась. Но я думаю, все каменоломни восстанут.

— Что ты скажешь, Кинея?

— Ты посылала меня в Леагры. Там я видела Гелону и с нею храмовых амазонок.

— Вот как? Леагры принадлежат царице. Что там делает храмовая?

— Не знаю. Будто бы там хотят строить храм. Гелона приехала выбирать место.

— У тебя есть верные люди в Леаграх? Ты велела следить им за этой змеей?

— Велела. Если что — нам донесут. И еще хочу сказать...

— Подожди, Кинея. Я слышу стук весел.

— Что ты, Ферида? Кто осмелится выйти в море в такую погоду, — сказала Лика, вглядываясь в волны.

— Ты не туда смотришь, моя девочка. Погляди на реку. По Фермодонту кто?то плывет.

— Тогда нам нужно уходить. Если заметят...

— Верно, Аноха. Расходитесь, а я останусь. Мне можно ходить всюду и в любое время. Идите.

Когда женщины разошлись, Ферида пошла к берегу реки.

Говорят, от любви до ненависти — один шаг. От ненависти до любви — тоже. Мелета сама не понимала, за что она так сильно полюбила молодого охотника. Может быть, за то, что Арам горячо предложил ей помощь в вызволении Фериды. Или за то, что искусен в охоте, — пока Мелета жила у родителей, они ходили с Арамом и на лису, и на зайца, и на оленя. Девушка хоть и вышучивала все время парня, но не переставала им восхищаться. Даже за то, что он пытался угнать ее лошадей, она мысленно хвалила Арама. Она понимала: чтобы спасти друзей, он рисковал жизнью. А может, Арам покорил ее нежностью? Кто знает? В Фермоскире Мелета видела только зло и жестокость, нежность там презиралась. Но как прожить женскому сердцу без нежности?

Хети шутил над Арамом:

— Эх ты, как заарканила она тебя, так и бегаешь за ней, как на веревочке.

Вечерами они все вместе обдумывали поход, днем коптили мясо и рыбу в дорогу, сушили сухари, готовили одежду, обувь и оружие. Было решено идти вчетвером.

Чокея знала в горах, чуть ли не в середине басилейи, старые заброшенные каменоломни. Там было столько нор, ходов и выработок, что можно было спрятать добрую сотню человек. Сюда они добирались более недели. Ехали ночами осторожно и, слава богам, добрались благополучно.

Арам и Хети остались тут, Мелета и Чокея в одну из ненастных ночей отправились IB условленное место за Феридой.

Большой летний поход закончился. Нельзя сказать, что он был удачным. В первой же стычке с фарнаками ранили Антогору. Рана была неопасной, однако кодомарха, зная желание Атоссы прославить свою воспитанницу, передала все храмовое войско под руку юной Агнессы. Она надеялась, что старые, опытные сотенные помогут ей в набегах. Атосса, получив об этом известие, согласилась с кодомархой и отозвала ее в город. Риск, как казалось ей, был невелик, но если Агнесса проведет поход хорошо, ее сразу можно будет сделать кодомархой.

Но самоуверенная и строптивая Агнесса, чтобы насладиться властью, ей данной, стала поступать наперекор советам сотенных, и вскоре ее постигла неудача. Мужчины одного большого фарнакского селения неожиданно налетели на войско Агнессы сзади, девчонка растерялась, отразить нападение не сумела, и сотни понесли большие потери.

Узнав об этом, Атосса не на шутку перепугалась и велела вести храмовых на соединение с царскими и дальше воевать вместе под рукой полемархи Беаты. Храмовые и царские возвратились в город вместе. Трофеев было мало, однако пленниц амазонки привели достаточно.

Докладывая Совету Шести о походе, полемарха Беата рассказала о потере Мелеты.

— Почему в поход допущена была Чокея? — спросила Атосса. — Она не амазонка.

— Мы давно забыли об этом. Чокея была стремянной у Лоты.

— Почему вы послали на поиски беглянок только на третий день?

— Они не убежали. Они заблудились. Они шли в боковом охранении сотни, а оно не меняется до ночлега. Сотенная Кадмея искала Мелету сразу же, а на вторые сутки поиски начала я.

— Чем они окончились?

— Мы не нашли Мелету и Чокею. Далее поход задерживать было нельзя. Мы решили, что Мелета возвратится в город.

— Как ты думаешь, что с ними случилось?

— Я думаю, они погибли. Прошло более месяца, если бы они были живы, возвратились бы.

— Видно, свершилась воля богов, — сказала Атосса. — За предательство матери расплатилась дочь. Вырвем ее из памяти, Фермоскиры.

После Совета Атосса позвала Антогору:

— Поезжай в Леагры. Скажи Гелоне, чтобы неотступно следила за Феридой. Скоро там появится Мелета. Помоги ясновидящей поймать ее.

— Ты не веришь словам Беаты?

— Ей не поверил никто из Шестерки. Неужели ты думаешь, что полемарха так просто прекратила бы поиски Мелеты. Ведь она ее дочь.

— Приемная. Мелета дочь Лоты.

— Все равно. Беата очень любила Мелету. Она знает, куда ушла, девчонка.

— Куда же?

— В селение Тай. Они хотят узнать, как погибла Лота. А оттуда у беглянок один путь — к Фериде. Ищите их там.

Море разбушевалось еще сильнее. Так бывает всегда во время шторма: волны врываются в устье реки, встречаются с пресными водами, стараются повернуть их вспять. Река вспучивается водоворотами, стремясь выйти из берегов.

Ферида, прислушиваясь, шла к берегу, и только ее обостренный слух мог уловить скрип уключин на лодке которая боролась с течением. Наконец суденышко достигло берега, шаркнуло килем о каменистое дно.

Ферида стояла в напряженном ожидании. Шаги все ближе и ближе. Вот кто?то коснулся ее протянутой руки, обнял ее мокрое, холодное тело...

— Девочка моя... родная... Я знала, ты вернешься. Кто с тобой?

— Чокея. А там, в селении... Мама! Она жива!

Ферида не успела обрадоваться этой вести — она первая услышала тревожный шум. Из?за скалы выскочили храмовые амазонки, их было много, они бежали со всех сторон с копьями наперевес. Сопротивляться было бесполезно. Чокея, увидев храмовых, упала на дно, лодку подняла волна и вынесла на середину Фермодонта.

Мелету и Фериду связанными привезли в Фермоскиру, поместили в подвалах храма.

Весть о поимке беглянки в тот же день распространилась по городу. «Зачем и куда бежала Мелета?» -— вот вопрос, который разжигал любопытство всех. Из Фермоскиры убегали рабыни, редко пытались бежать метеки, но чтобы из города убежала амазонка, воительница, дочь полемархи, — такого не бывало.

На второй день из уст в уста передавалась новость: Мелета ходила в селение, где убили ее мать, и узнала, что Лоту погубили не мужчины, а Священная и Антогора. Эту новость передавали смело — она исходила от дочери царицы. Все молодые амазонки, которые воспитывались вместе с Мелетой, были на ее стороне и вслух осуждали Священную и Антогору. Такого тоже не бывало в Фермоскире.

Атосса хотела решить судьбу Мелеты на Совете Шести, но когда ей донесли, что беглянке сочувствуют не только молодые, но и пожилые воительницы, поняла, что в справедливость решения Шести многие не поверят.

Атосса надумала предать Мелету верховному суду с тем, чтобы осудить ее публично.

Когда царица узнала, что суд будет проходить на площади, тревога вошла в ее душу. Сначала Годейра думала, что Мелета отделается легко. Проступок невелик—она заблудилась; молодой, идущей первый раз в поход амазонке это можно простить. Вполне естественно, что, не найдя свою сотню, она пошла к Фериде. Куда же ей было больше идти? Самое большее, чем ее могут наказать, думала царица, это сделают гоплиткой, и то на время. А разговоры о том, что Мелета ходила в селение, нельзя принимать во внимание. Доказать это будет трудно. Так сначала рассуждала Годейра.

Но. суд на площади? Царица боялась теперь агоры, боялась Атоссы. Если Священная выносит суд на площадь— значит, будут судить не Мелету. Все судебные стрелы будут направлены в нее, царицу. Значит, у Атоссы есть за пазухой камень, который она принесет на суд и там ударит им Кадмею, а через нее и царицу. Иначе Атосса не стала бы придавать суду такую широкую огласку.

Атосса и тут перехитрила царицу. Когда ее спросили, согласна ли она предать Мелету суду, Годейра согласилась. Проступок совершен, его надо осудить. Все серьезные преступления разбирались на Совете Шести, рабыни и метеки верховному суду не подлежали — их судьбу решали сами хозяйки. Пелиде приходилось чаще всего разбирать споры амазонок о границах владений, наказывать оскорбительниц, взыскивать долги. Там можно было и выслушать небольшое дело Мелеты. Но суд на площади — это совсем иное дело. Но было уже поздно что?нибудь изменить.

После полудня, когда спала жара, агору заполнили люди. На площадь пришли не только амазонки и гоплитки, но и метеки. Это было сделано неспроста, вместе с Мелетой заочно будут судить и Чокею.

На возвышенности, около здания суда, поставлено кресло Пелиды. Верховная судья в темном плаще. Ее густые волосы через лоб перетянуты широкой белой лентой — знаком безупречности и чистоты помыслов. По обе стороны кресла встали две храмовые амазонки с копьями. За креслом Пелиды на высокой скамье уселись члены суда. Их шестеро: двое от гоплиток, двое от царских наездниц, двое из храмовых. Чуть повыше на ступеньке террасы расположились Атосса, Годейра, Антогора, Беата и Гелона. За ними ряд воительниц в боевых шлемах и со щитами. Слева от низкой скамьи посадили Фериду. Она свидетельница.

Пелида подала знак, и ввели Мелету. Две амазонки с обнаженными мечами охраняли ее.

Площадь, гудевшая до этого как потревоженный улей, затихла. Все ожидали увидеть Мелету испуганной, угнетенной и виноватой. Но она вошла с высоко поднятой головой, и страха на ее лице никто не заметил.

Пелида поднялась с кресла и сделала глубокий поклон в сторону храма, как бы давая клятву судить праведно, по заветам великой богини.

— Преклони колени перед храмом, Мелета, — сказала она подсудимой, — помни, что ты отдаешь себя не только высокому суду Фермоскиры, но и воле богов.

Стражницы грубо схватили Мелету за плечи, резко повернули к храму и поставили на колени.

— Именем высокого суда обвинять копейщицу Мелету будет кодомарха Антогора, — произнесла Пелида.

Антогора поднялась со скамьи Совета и встала по правую сторону судьи.

— Защищать Мелету будет полемарха Беата. Пусть помогут нам боги.

Беата встала по левую сторону.

— Говори, Антогора.

— Я, кодомарха Антогора, обвиняю копейщицу Мелету в том, что она во время похода оставила свою сотню. Она не появлялась в строю более трех недель и тайно вернулась на побережье, где и была схвачена. Такого у нас не случалось много лет. Бегство с поля боя — есть ли поступок более позоряый, чем этот? Мало того, Мелета увела с собой бывшую рабыню Чокею и отпустила ее, что также жестоко карается по законам Фермоскиры.

— Так ли это было, Мелета? —спросила судья.

Мелета стояла на коленях, склонив голову. Она не ответила судье.

— Подсудимая не хочет говорить. Может, за нее скажет защитница?

— Я скажу! —Беата выступила на шаг вперед. — Высокочтимая кодомарха не была в том походе и говорит неправду. Мелета не покидала поле боя, это случилось в пути. Она заблудилась.

— Пусть праведная полемарха скажет, как это случилось?

— Сотенная Кадмея послала Мелету в боковое охранение.

— Когда?

— Мы шли по чужой земле, шли ночами. Мелета пошла в охранение вечером, сразу, как сотни тронулись в путь.

— Как скоро сотенная Кадмея заметила исчезновение Мелеты?

— Она узнала об этом утром.

— Странно.

— Ничего странного. Боковые охранения идут далеко в стороне и не меняются до конца перехода.

— Допустим. Утром Кадмея узнала, что Мелета и Чокея не вернулись в строй. — Судья повернула голову к Кадмее. — Что ты предприняла, сотенная Кадмея?

— Она легла спать, — ответила за Кадмею Антогора. — Она знала, что Мелета не заблудилась, а ушла из сотни преднамеренно. Она не только не послала на поиски беглянок, но и двое суток скрывала это от тебя, полемарха.

— Неправда!

— Нет, правда. Ты, Беата, послала на поиски беглянок только на третий день похода. Никто не поверит, чтобы ты, зная о пропаже своей приемной дочери, спокойно шла почти двое суток. Ты не знала о том, что Мелета убежала. Я говорила с теми, кто искал их по твоему приказу. Они вышли на поиски, когда сотни были далеко от того места, где исчезла Мелета. И, конечно, не смогли их найти.

— Все это было не так! —крикнула Кадмея.

— А как же? — Пелида обратилась в сторону Кадмеи.

— Утром, когда мы встали на дневной привал, меня позвала в свой шатер полемарха. Я была там долго. Возвратилась в сотню, когда все, кроме сторожевых, спали. Переход был труден, всадницы утомились. Они спали в лесу меж деревьев и под кустами. Я подумала, что Мелета, возвратившись из охранения, не могла меня найти и тоже где?то пристроилась на отдых. Я вошла в свою палатку и уснула. Проснулась я после полудня, и вот тогда поняла, что Мелеты нет. Я очень испугалась и, вместо того, чтобы доложить полемархе, сама уехала на поиски. Я еле успела к началу перехода, Мелету я не нашла, но полемархе снова ничего не сказала. Я надеялась, что Мелета догонит нас, и все обойдется без огласки.

Атосса поднялась со своего места и, опираясь на посох верховной жрицы, спросила:

— Позволит ли высокий суд сказать мне несколько слов?

— Позволит, — с готовностью ответила Пелида.

— Плохо, очень плохо, когда в сотне, где идет полемарха, нет порядка. Прямо скажу, никуда не годится, если сотенная, дочь нашей достопочтенной царицы, первая нарушает уставы боевого похода, о чем сейчас нам поведала сама Кадмея. Но странно не это. Странно то, что воительница лжет. Все мы знаем — дочерям Фермоскиры чужда ложь, мне казалось, они не умеют это делать. И в паннории, и в гимнасии их учат говорить правду. И если дочь нашей царицы так беззастенчиво лжет перед высоким судом, перед вами, дочери Фермоскиры, перед храмом нашей богини, — как это понимать? Кто научил ее, для чего? Сама она не могла бы додуматься до этого.

— А если она говорит правду? — сказала Беата.

— Правду?! Скажи им, Пелида.

— Суду известно: Кадмея не отлучалась на поиски беглянок.

— Я могу подтвердить... — начала было Беата, но Атосса перебила ее:

— Не надо, полемарха. Спасая свою приемную дочь, ты можешь утопить Кадмею. Защищай Мелету, тебе дано это право. Итак, по–твоему, Мелета заблудилась? Что дальше?

— Мне почему?то не дали поговорить с нею перед судом...

— Она все равно молчала, — сказала Пелида. — Молчит и теперь.

— И ты не знаешь, почему? —заметила Атосса.

— Не знаю.

— Ее так же, как и Кадмею, кто?то научил говорить неправду. Я думаю, это сделали те, кто велел ей покинуть сотню. Но она не приучена лгать и потому молчит. И все, что не может она сказать нам сейчас, скажу я. Все вы помните историю грехопадения Лоты, все вы знаете о ее предательстве. Малолетняя Мелета не была причастна к греху матери, и мы ни разу не напоминали ей об этом. Полемарха Беата удочерила ее и сделала все, чтобы вытравить из ее души память о предательнице. И она навсегда забыла бы презренную мать свою, если бы не царица Годейра. Сопричастная к греху Лоты, об этом вы тоже знаете, она через свою дочь Кадмею все время внушала Мелете, что мать ее погибла без вины. Царица давно надумала очернить служительниц храма Ипполиты и обелить себя. И для этого она взяла в помощь себе Фериду, приблизила рабыню Чокею, сделала ее сначала гоплиткой, затем наездницей. И в этом походе велела ей уйти в селение Тай, а дочери своей и Мелете приказала помочь ей в этом. Ты не сверкай глазами, царица Годейра, это было так. Ты думала, что боги скроют твои подлые замыслы? Нет. Спросите ясновидящую — в тот день, когда Мелета ушла из сотни, к Гелоне в сновидении пришла великая наездница и сказала об этом. Так ли было это, скажи ты, Пелида, и ты, Лаэрта.

— Истинно так, — ответила Лаэрта. — В тот день Гелона сама сказала нам об этом.

— От богов нельзя скрыть ничего, царица! И мы сейчас знаем то, о чем не хочет говорить Мелета. Кадмея потому и скрывала от полемархи беглянок: она не хотела, чтобы сразу была послана погоня, — Мелету и Чокею могли поймать. И я скажу вам, что случилось дальше. Чокея тоже не без тайной мысли пошла за Мелетой. Она довела ее до селения и покинула. Она ушла в родные места и, я верю, теперь обливает грязью святые заветы Ипполиты. А жители селения Тай открыли глаза Мелете. Они подтвердили ей греховность Лоты. И тогда Мелета ужаснулась подлости царицы, она испугалась своего поступка. Она не хотела видеть теперь свою подругу Кадмею, ее мать, так коварно обманувшую ее. Мелета не могла возвратиться в город — ей страшно было встать перед святыми алтарями храма, ей стыдно было взглянуть в глаза Беате. И она устремилась к Фериде. Вот почему она молчит сейчас! По сути наших законов Мелета виновна. Но все мы понимаем: за этот проступок надо бы поставить перед судом не ее, а другую. Жаль только, что она царица Фермоскиры.

Толпа на площади загудела, но сразу затихла. Все увидели, как Мелета стряхнула с плеч руки стражниц, резко встала с колен, выпрямилась. Она встала перед судьей, стройная и решительная. Ее, видимо, били при допросах — синяки и ссадины, изодранная одежда не могли умалить ее смелого и достойного вида. Она повернула голову к Атоссе, спросила громко:

— Ты сказала, Священная, что амазонки не умеют лгать? Я хочу спросить, какие — царские или храмовые?

— Всем дочерям Фермоскиры ложь чужда!

— А боги не лгут?

— Не кощунствуй, Мелета!

— Я хочу спросить: обо всем, что ты здесь рассказала, вам говорили боги?

— Да. Через ясновидящую Гелону.

— Тогда кто?то из них говорит неправду. От начала и до конца. Ни разу царица Годейра и Кадмея не говорили мне о моей матери. И не они послали меня в селение Тай. Я сама решила узнать правду о смерти Лоты. Даже бабушка не знала об этом. Я поделилась своей мечтой с Чокеей, и только она помогла мне в побеге. Боги вам сказали неправду. Чокея не покинула меня. Она верна мне до сих пор. Я согласна с тобой — дочери Фермоскиры не лгут. Я не верю, чтобы говорила неправду великая богиня. Но я уверена, что лжет Ясновидящая. Я знаю, что лгут все храмовые и ты в том числе.

Площадь снова загудела, но Мелета, повысив голос, продолжала:

— Моя мать не была предательницей! Она была отважной и водила в бой все сотни царицы не хуже других. А вы, храмовые, всегда присваивали ее славу, ее добычу. Я решила доказать, что у смелой и отважной дочери не может быть плохой матери. И я стала лучшей в гимнасии. Ты сама слышала, как Лаэрта сказала, что лучше меня была только Агнесса. Но это не так. Я сама поддавалась ей. Мне все твердили, что нам нельзя быть выше богоданной, что это вызовет гнев богов. Антогора сказала, что моя мать предательница и ее казнили. Нет, ее просто хотели убить, и ты, Антогора — гнусная и презренная убийца!

— Как ты смеешь, отродье трусихи?! —крикнула кодомарха, вскакивая.

— Смею! Моя мать оправилась от твоего предательского удара копьем и жива!

Если бы над агорой среди этого ясного и солнечного дня грянул гром — люди тaк не удивились бы. Гул голосов прокатился над площадью, толпа заволновалась, хлынула к террасе суда. Всем хотелось лучше услышать речь Мелеты.

— Да, моя мать жива, и я нашла ее. — Мелета повернулась лицом к площади. — Нам все время говорили, что мужчины злобные и презренные скоты, но они вылечили мать, она живет среди них и счастлива. Она любит и любима, а это нельзя назвать предательством. Я поняла, я хочу жить так, как живет она, а мне это ставят в вину. Я много узнала за это время. Свет велик, люди живут, как и предначертано людям, и только мы хуже всех. Нас боятся, нас проклинают, мы приносим нашим соседям только беды и несчастья.

— Зато счастливы сами! —крикнула Антогора. — Нет богаче города, чем Фермоскира, нет отважнее воинов, чем мы!

— Счастливы?! —Мелета повернулась к Антогоре. — Горянки смеются над нами. Женщина рождена любить, говорят они. Любить жениха, любить мужа, любить детей.

— А разве мы не имеем детей, разве не любим их? — гневно произнесла Атосса. — Разве не выходят молодые амазонки в долину любви?

— Эту долину горянки называют кошачьей. Они говорят: наступает месяц элафебалион — кошки выползают на крышу, амазонки на агапевессу.

— Помни, где ты стоишь, Мелета, — строго сказала царица. — И помни, что ждет тебя. — Годейра испугалась, что девушка окончательно утопит себя и потянет за собой ее.

— Я не боюсь теперь ничего. Единственное, за что я благодарю вас, — вы научили меня не бояться смерти. Я готова умереть. Убейте меня — все равно я буду знать, что моя мать честная женщина и она нашла свое счастье. А если я останусь в живых, я все равно уйду от вас. И еще я скажу вам: там я оставила человека, который любит меня. И я люблю его. Он смелый, добрый, благородный...

— Хватит, Мелета! —перебила ее Пелида. — О себе ты сказала все. Пусть говорят другие. Твое слово, кодомарха.

— Высокий суд и вы, дочери фермоскиры. Сейчас вы сами слышали: Мелета призналась своем кощунственном грехе, и я именем великой амазонки обвиняю тебя, Мелета, в предательстве заветов богини, в попирании чести дочери Фермоскиры, во лжи, обмане и трусости. Я обвиняю также педотрибу Фериду в развращении своей дочери и внучки и считаю ее источником всех грехов наших. Сообщники предательниц не подлежат суду, мы предадим их воле Священного Совета. И я говорю вам: никогда не будет пощады тем, кто нарушит наши священные заветы! Никогда и никому. Если я согрешу — карайте меня. Карайте всякую, будь она простая метека или великая царица. Я прошу покарать богоотступницу смертью.

— Говори ты, Беата.

— Мы хотим убить девушку за проступок, в котором виноваты сами. — Беата не успела обдумать свою защитительную речь, она говорила то, что сейчас приходило в ее голову, в сердце. — Разве этому нас учат боги? Разве неправда, что Антогора убила Лоту без суда и никто ее не винит за это? Разве неправда, что перед нами стоят старая да малая, на руках которых нет крови и вся вина их в том, что они хотели жить рядом, одна с дочерью, другая с матерью. За что мы хотим предать их смерти? Если амазонки — дочери Фермоскиры, то вы — их матери. И, стало быть, вы виноваты в их проступках. Ты, царица, виновата в том, что долго терпела самовольство кодомархи и не защитила Лоту от злобной клеветы, тем самым отдала защиту нашей лучшей воительницы в руки дряхлой женщины, несмышленой девчонки и даже бывшей рабыни. Это я, приемная мать Мелеты, должна нести вину за то, что не уберегла ее в походе и не знала о ее замыслах. Ты, Лаэрта, виновата в том, что не знала, что на душе у твоей ученицы, и не помогла ей. Но больше всех виноваты жрицы храма и ты, Священная! Это вы владеете душами амазонок, ваше дело спасать их, а не убивать. Ты, Пелида, вершительница правосудия, обагри свои руки в невинной крови девочки, ты, Антогора, прибавь к своим преступлениям еще одно, самое страшное из всех! Ты, Священная, растопчи еще одно сердце и вознеси после этого молитву богам. Не проступят ли на чистой белизне пеплоса верховной жрицы кровавые пятна? Неужели, отдавая это дитя смерти, вы останетесь спокойны? Если это так — вершите свое черное дело. Я никогда не отдам свой голос ни здесь, ни на Священном Совете за это дело величайшей несправедливости. У меня все.

— Суд выслушал обвинение и защиту, — сказала, вставая, Пелида. — Мы удаляемся к приговору.

Атосса тревожно прислушивалась к шуму на площади. Она, как никакая другая из ее предшественниц, любила выходить на агору, делала это часто и умела воздействовать на толпу своими речами. Она чувствовала пульс агоры. Сейчас сердца амазонок бились не в лад. Было заметно, что многие, очень многие под влиянием речи Беаты. Атосса рассчитывала, что полемарха не осмелится выступать так резко и так горячо. Не входили в расчеты Священной совершенно неожиданное признание Мелеты и весть о том, что Лота жива. И уж совсем обескуражило Атоссу, да и всю агору, отречение Мелеты от устоев Фермоскиры. Сейчас Атосса думала — прежние решения надо менять. Указание Пелиде было дано, его не изменишь — смертный приговор Мелете будет вынесен. Его должен утвердить Совет Шести... Там Атосса найдет лучший выход.

И снова перед Мелетой колышется море голов на агоре, и голос Пелиды, резкий и бесстрастный, звенит в словах приговора:

— Именем великой Ипполиты, именем заветов, которые она нам дала и которые никто не может изменить или нарушить. Верховный суд Фермоскиры признал Мелету Лотиду и Фериду Аэлиду виновными в кощунственном попирании священных законов земли нашей, в нарушении устава боевых походов, в потере чести и гордости амазонок. Во имя чистоты наших рядов суд постановил вышеуказанных Мелету и Фериду предать смерти у подножья храма великой наездницы при всем народе. Приговор подлежит утверждению Священным Советом.

На агоре воцарилась тишина. Было слышно, как шелестят листья на тополях, обрамляющих агору...

... На следующий день собрался Совет Шести. Первой, как всегда, заговорила Атосса:

— Ты, царица, ты, Беата, хотите оставить девочку в живых. Поверьте, мне тоже не нужна ее смерть. Не злоба движет моими речами, а разум. Вы думаете, я вышла на суд, как и сейчас, с одним желанием — убить? Нет. Я не спала две ночи, и, признаюсь вам, я не знаю, как поступить? Оставим на время ее растленную душу, поговорим о другом. Сердце мне подсказывало: может, старуху и девочку следует отпустить к Лоте, если она действительно жива? Разум ответил — нельзя. Она приближенная полемархи и царицы, она знает все наши тайны. Не дай бог, если она попадет к врагам и поведет их на Фермоскиру. Ей известна каждая щель в крепости. Она знает не только все наши заставы и сколько на этих заставах стражниц — она знает сколько стрел в колчане каждой гоплитки. Сердце подсказывало мне: может, ее следует послать пасти скот или ловить рыбу? Разум протестует—нет. О, я представляю, как ее будут слушать наши рабыни. Сейчас их бунты мы подавляем легко, но что если во главе их встанет амазонка? Вас не страшит это? Вы слышали, как дерзко она говорила на суде. И мы еще не знаем, что после этого будут думать о наших законах молодые воительницы. Вот о чем я думала всю прошлую ночь, и говорю вам: вспомните, как поступают амазонки в бою. Если ранена рука и начинает синеть — воительница отсекает ее, чтобы не умерло все тело. Так должны поступить и мы, да простят нам боги эту жестокость. Я сказала все.

Шестерка долго спорила между собой и согласилась в конце концов: приговор утвердить, казнь отложить до неопределенного времени. Ждать совета богов. Может быть, великая наездница снова явится в сновидениях Гелоне и посоветует, как быть.

— Напрасно все это, — сказала недовольно Антогора после Совета, когда они остались вдвоем в покоях старшей сестры. — Царица сделает все, чтобы вырвать из темницы преступниц.

— Я на это и рассчитываю, — спокойно ответила Атосса. — Мы даже поможем в этом. А когда Мелету вывезут за город, мы поймаем ее, и тогда Годейра будет в наших руках. Я уничтожу их всех.

— Мудрость твоя воистину безгранична, —сказала изумленная кодомарха. — Но меня беспокоит Беата. Я все время думала, что она с нами.

— Всегда помни: Беата — дочь ясновидящей. Ее нельзя подозревать.

НОЧИ БОЛЬШИХ РАЗДУМИЙ

Жизнь рабыни ужасна.

Она страшна не тем, что проходит в непосильном труде. Вольная селянка тоже много и непосильно работает. Самое страшное в жизни рабыни — беспросветность. С первого дня, как только рабыню определят в каменоломни ли, в рыбачьи ли станы, на виноградники ли — она уже знает: ей отсюда не вырваться. Будет изнурительная работа, полуголодное существование, побои, издевательства и смерть. Либо от истощения, либо от болезни, либо от палки надсмотрщицы. Часто доведенные до отчаяния «тела» пытаются бежать. Но их всех, как правило, ловят, убивают и бросают в землянку, где они жили. Для того, чтобы все знали: вот что будет с каждой, кто захочет убежать.

И представьте себе — в этом беспросветном мраке перед рабыней блеснет луч надежды. Просвет надежды в мрачной стене рабства.

Таким лучом для рыбачек Леагры стала Чокея. Поначалу она как?то сумела сдружить собранных из разных мест рабынь рыбачек. Они по ее совету стали помогать друг другу, и рабская жизнь стала чуточку легче. Чокея всегда была против одиночных побегов. Она говорила рыбачкам: для того, чтобы вырваться отсюда, нужна сила. А сильны мы будем только тогда, когда сплотимся вместе. Все, а не только рыбачки. Прямо о бунте она не говорила, но рабыни признали в Чокее вождя и друга.

Когда Чокею взяли в город, она сказала рыбачкам: передайте всем — это для пользы нашего дела. В одно время рабыни засомневались в Чокее, это было, когда она встала у стремени царицы. Они подумали, Чокея стала амазонкой, зачем они ей теперь. Но вскоре на побережье появилась Ферида и сказала: «Чокея с нами». Слепая педотриба этими словами как бы поставила себя в ряд с рабынями. И успешно начала продолжать дело Чокеи. Потом Мелета и Чокея ушли в поход. Ферида намекнула: они должны возвратиться к нам, и тогда можно будет думать об освобождении. Их долго ждали. Некоторые засомневались: может, Чокея не вернется? Оказавшись на свободе, она забудет их. Зачем ей идти в это пекло, рисковать своей жизнью и свободой, которую она обрела? Ферида разубедила рыбачек, и они успокоились.

Но вдруг — беда! По побережью разнесся слух: Фериду и Мелету поймали храмовые и увезли в город. Чокеи с ними не было. Значит, она не только бросила дело, но и предала Фериду и ее внучку. Никто, кроме приближенных Фериды, не знал о том, что они должны возвратиться на берег. Луч надежды погас. Рыбачки были убеждены, что Чокея сейчас далеко от Фермоскиры, а она оказалась совсем рядом с ними...

Когда Чокея упала на дно лодки, суденышко, преданное воле волн, понеслось к выходу в море. Ему грозила гибель. Но очередной волной прилива лодку остановило, и Чокея сумела выгрести к противоположному берегу реки. К утру она добралась до заброшенных каменоломен и принесла Араму и Хети печальную весть. Горячий и решительный Арам сразу было предложил устремиться в погоню, но осторожная Чокея охладила его пыл — мужчин на дорогах Фермоскиры ждет неизбежная гибель. И предложила план, продуманный в пути. Она возвращается к рыбачкам, узнает о судьбе Фериды и. Мелеты и попытается спасти несчастных, Арам и Хети уходят домой и ждут от нее вестей. Если Фериду и Мелету удастся спасти, они не побегут за пределы басилейи. Это опасно. Все равно по всем дорогам будет выслана погоня, и если даже их не поймают, на что надежды мало, то амазонки непременно придут в Тай и выследят их там. Мелету и Фериду Чокея привезет в каменоломни.

— Это тоже не спасет наше селение от набега, — заметил Хети.

— Может быть, спасет, — возразила Чокея. — Мы поднимем все побережье, здесь несколько тысяч рабынь, и тогда амазонкам будет не до вас. Но и вы не сидите. Обойдите все селения в округе, будьте готовы придти к нам на помощь.

— Верно! —воскликнул Арам. —Один раз надо показать ойропатам нашу сплоченность, и тогда нам легче будет жить.

На том и порешили. Чокея возвратилась на побережье, парни ночью уехали за пределы Фермоскиры.

Непогодь не прекратилась и в эту ночь. Днем с моря дул сырой ветер, с вечера пошел дождь и не прекращался до утра. Это было на руку Чокее и молодым охотникам. Они незамеченными прошли по опасным местам.

Пренебрегая осторожностью, Чокея подошла к хижине Фериды. Слепая не считалась рабыней, а была только ссыльной, ей разрешалось жить отдельно от рыбачек. Двери ее жилья были распахнуты, внутри царил беспорядок, словно там побывала шайка разбойников.

Во время коротких встреч с Феридой Чокея узнала, что у нее в хижине под полом закопаны деньги. Слепая рассказала об этом сама, на всякий случай. И вот теперь Чокея шла за деньгами. Они могут пригодиться.

Убедившись, что вокруг никого нет, Чокея раскопала тайник, перенесла деньги в другое место. На это ушел почти весь остаток ночи.

Буря, бушевавшая в ночи, к утру улеглась. Взошло солнце, и рыбачки вышли разбирать вывешенные сети и невода. Их перепутало ветром, и рабыням предстояло много труда, чтобы привести их в порядок.

Чокея спряталась под опрокинутую на берегу лодку и, когда мимо нее проходила Лика, окликнула ее. Рыбачка забралась под лодку, и начался разговор...

Часто бывает так: медленно тянутся нити событий, где?то они переплетаются с пряжей человеческих судеб, потом снова расходятся. Но приходит момент, жизнь завязывает эти нити в такой тугой узел, который, кажется, невозможно развязать. Так думала царица в ночь после суда над Мелетой. Раздумья эти были тяжелы, сон не приходил к Годейре, и она металась в своей постели. Как быть теперь, что предпринять? С одной стороны, на суде выяснились обстоятельства, которые радовали царицу. Если раньше она сомневалась в Беате, то теперь поняла, что полемарха всецело на ее стороне. Выяснилось, что жива Лота. Годейра не могла помыслить, что ее верная подруга оставит ее. Если дело дойдет до открытой войны с Атоссой, Лота встанет с царицей рядом и принесет огромную пользу. С Мелетой до ее ареста Годейре не удалось поговорить, но с Феридой она встречалась. И та сказала, что Чокея осталась на побережье, наверное, продолжит их дело среди рабынь.

Может быть, впервые на агоре Атосса не смогла нанести царице так хорошо рассчитанный удар. Ее руку, занесенную для этого удара, удержали Мелета и Беата. И если рассуждать здраво, то суд вместо победы обернулся для Атоссы поражением. Царице доносили, что амазонки в смятении, вера в Священную пошатнулась, многие откровенно осуждают Антогору и сомневаются в ясновидящей Гелоне.

Настало самое удобное время поднимать рабынь. Надо посылать к Чокее человека и обещать рабыням свободу, если они помогут свалить Атоссу. Потом это обещание можно будет и не выполнить.

С другой стороны — смертный приговор Мелете и Фериде. Сначала Годейра хотела опротестовать его на Шестерке. Беата поддержала бы ее. Два голоса против — с этим нельзя не считаться. Но, отменив смертный приговор, все равно нужно было заменить его другим и нелегким наказанием.

Когда Атосса предложила надолго задержать исполнение, царице пришла другая мысль. Надо согласиться и помешать казни. Надо выручить Мелету и спрятать ее, а как только поднимутся рабыни, поставить ее во главе восстания. Если Атоссу удастся свергнуть, Годейра станет верховной жрицей, Кадмея царицей. Вся Фермоскира будет в ее руках. Беату она сделает кодомархой, Лоту—полемархой. И вот еще что: надо позаботиться о славе для Кадмеи и Беаты. Их первый поход не принес славы. Мало того, Кадмея оказалась в нарушительницах порядка. Нужен еще один набег. И подготовить его надо так, чтобы Беата и Кадмея вернулись с триумфом.. Об этом стоит хорошо подумать. И еще надо думать, как выручить Мелету и Фериду.

Нет, царице в эти ночи не до сна...

Не спит в своем доме и Беата. У нее одна дума: как спасти Мелету? Случилось так, что все выходы на агапевессу не принесли ей счастья. Трижды она рожала мальчиков, а это в Фермоскире считалось наказанием богов. Можно один раз получить пустой щит в день удочерения, другой... Но три пустых щита подряд — это позорно. И перестала Беата выходить в долину любви, а если и выходила — не брала в свою палатку «трутня».

Удочерив Мелету, она полюбила ее как родную и теперь день и ночь думала, как помочь девочке. Можно было пойти к ясновидящей. Раньше Беата так бы и поступила, но теперь она не верила Гелоне. После суда отчужденность перешла в неприязнь к ней. Спасти Мелету можно только одним способом — устроить ей побег. Гелона не пойдет на это, наоборот, она сделает все, чтобы помешать Беате.

Можно обратиться к царице, но разве Годейра рискнет? Атосса обложила Годейру тайными соглядатаями, и каждый шаг царицы будет ей известен. Кадмея? Нет, Кадмею в это дело впутывать тем более нельзя. Молода, неопытна и только все испортит.

Ах, если бы знать, жива ли Чокея? Вот кто бы помог Беате.

Думы, думы, думы...

Труднее всех Гелоне. Она тоже любит Беату, и ей не хочется верить, что она потеряла ее. Сначала казалось: забыла Беата день, когда мать толкнула ее на предательство Лоты и Годейры. Сделала она дочь полемархой, думала: примирит Беата царицу с Атоссой, забудутся распри, а что вышло? Мелета попала под суд, и все обострилось еще больше.

Какая?то надежда теплится в душе Гелоны: может быть, придет к ней Беата, попросит помощи, как знать? Гелона пойдет ей навстречу. Ясновидящая понимала: Атосса только того и ждет, чтобы царица пошла к темнице, где ждут казни Ферида и Мелета. Если пойти на помощь Беате, значит, надо перехитрить Священную, а это в конце концов приведет к разрыву с ней. Может быть, стоит пойти на это?

Гелона больше, чем кто?либо в Фермоскире, понимает, к чему ведет басилейю вражда Атоссы и Годейры. Священная, занятая кознями против царицы, совсем не занимается делами страны. Она фанатично стремится к единовластию, забыв все на свете. Она много лет наносит удары царице при любом удобном случае, унижает ее, и Годейре трудно управлять хозяйством и войсками. Приказы царицы часто не исполняются, порядка в Фермоскире становится все меньше и меньше: А последние семь лет Годейра совсем редко выходила из дворца.

Гелона в поездке на побережье увидела на землях басилейи великое запустение: надзор за «телами» ослаблен, заставы на рубежах и на дорогах страны никем не проверяются, уменьшаются стада, виноградники и сады плодоносят хуже, рыбы ловится все меньше и меньше.

Гелона знала, Атосса готовит на престол Агнессу. Она думает, что та не будет ей противоречить. Ой, как она ошибается. Эта сумасбродная девчонка доставит Священной неприятностей больше, чем Годейра, и тогда Фермоскира ослабеет еще ~ больше. Не пора ли, думает Гелона, встать на сторону царицы? Ведь с нею Беата, Кадмия и Мелета.

Есть над чем поразмыслить Гелоне в эти ненастные осенние ночи.

Не надо думать, что Атосса не знала об ухудшении дел в басилейе. Она не только знала, но и брала это в свои расчеты. Наступит время, думала она, царица попадет в расставленные вокруг тюрьмы сети, и вот тогда все беды Фермоскиры можно свалить на нее. Ей не подняться под их тяжестью. А дела можно будет поправить и потом.

Неудача на суде очень огорчила Священную. Мелета спутала все ее планы. Обиднее всего было не то, что не удалось опозорить царицу и Кадмею, а то, что она потеряла Беату. Теперь на нее рассчитывать нельзя. А если полемарха будет мешать задуманному, придется убрать ее. У Беаты, кроме поддержки храма, не было никаких данных для столь высокого звания. Она не прославила себя в походе, она не показала умения водить сотни в бой. А если она ввяжется в освобождение Мелеты, а это скорее всего так и случится, ею можно будет пожертвовать. Гелона не осмелится вступиться за приемную дочь, а если и осмелится — можно убрать и ясновидящую. Великая богиня скорее будет приходить в сновидениях к богоданной Агнессе. Нужно, подумала Атосса, послать Агнессу еще в один поход, нужно подготовить его так, чтобы вернулась она в сиянии славы. А пока неотступно и во все глаза надо следить за царицей и Беатой. Вот о чем думала Священная по ночам.

ПОБЕГ

Целый месяц в Фермоскире царит тишина. Царские и храмовые наездницы ушли в осенние набеги. На Совете Шести этот поход единодушно решили сделать особым. Царских амазонок должна вести Кадмея, храмовых — Агнесса. Главной предводительницей похода послана Беата. Провожали воительниц торжественнее, чем раньше. У храма Беате вручили меч Ипполиты, Кадмея получила щит богини, Агнесса — шлем. Священное оружие вынесли из храма под пение молитв, дым от жертвенных алтарей поднимался в небо. Атосса, как всегда, напомнила о поясе Ипполиты. Пока он в наосе храма — амазонки непобедимы. И впервые добавила: с вами идет богоданная Агнесса.

В городе остались одни гоплитки. Никто ни единым словом не обмолвился об узницах. Их как будто не существует. Только храмовые амазонки, по три в смену, охраняют двери темницы.

В начале последнего месяца осени сотни возвратились в город. Набеги прошли благополучно: амазонки разграбили и разметали несколько селений, привезли много добра и пленниц.

Когда у храма амазонки благодарили богов за удачный поход, Беата одинаково похвалила Кадмею и Агнессу. Но жрицы храма разнесли молву о геройстве Богоданной по всему городу. За день–два все жители басилейи знали — богиня Ипполита принесла удачу потому, что в походе участвовала Агнесса. Теперь жрицы без тени сомнения заявляли, что она дочь великой наездницы, и в это поверили многие. Особенно сама Агнесса. Она получила отдельные покои при храме, прислуживали ей жрицы, они исполняли любое ее желание.

Поверила Агнесса и в свою ратную славу, так умело раздутую храмовыми, и когда начался дележ пленниц, потребовала себе большую долю. Никто не посмел перечить ей, кроме Беаты.

— Мне плевать, что плетут о твоей доблести жрицы, — сказала полемарха. — Они не были в походе, а я воевала с тобой рядом. И ты получишь равную долю со всеми молодыми наездницами. И не больше.

— Да?! — воскликнула Агнесса. — Храмовые не потеряли в этом походе ни одного человека. И это потому, что моя мать, великая богиня Ипполита, благоволила мне.

— А может, в этом заслуга сотенных? Есть древние законы дележа — ты получишь столько, сколько и все молодые. Вот твоя доля.

— Оставь этих вшивых бабенок себе! Я — богоданная и скоро буду владеть всей Фермоскирой, — крикнула Агнесса и ушла в храм. С этого момента полемарха Беата стала ее первым врагом...

Над Фермоскирой стоит золотая осень. Солнце не жжет, как летом, мягкие его лучи ласково греют землю басилейи. Сегодня из Леагры вверх по Фермодонту вышел караван лодок. В город везут соленую рыбу.

Лодки большие, широкие — плоскодонки. На каждой по шесть гребцов, рулевая гоплитка на корме и вторая стражница на носу. Гребут метеки, рабынь в такие поездки не берут — опасно. Грести против течения нелегко, длинные весла гнутся, потрескивают. Журчит по бортам вода. Кажется, лодка стоит неподвижно, а плывут назад берега. Иногда пустынные, иногда людные. Гоплитки–стражницы дремлют, убаюканные мерными взмахами весел. К таким поездкам они привыкли, в пути редко что?нибудь случается.

Вдруг поднялись над водой два весла, этого стражницы не успели заметить, и опустились на головы гоплиток. На трех остальных лодках, как по единому знаку, произошло то же самое. Раздеты, брошены в воду стражницы, на корме и на носу появились переодетые метеки, и снова плывут лодки по Фермодонту, как будто ничего не произошло.

На пристани выбрали укромное место, причалились и стали не спеша выгружать рыбу. Таких караванов на пристани скопилось десятка три, никто на рыбачек не обратил внимания. Все шло как обычно: метеки сортировали рыбу, другие, переодетые в одежду гоплиток, на них покрикивали.

Через час из города привели лошадей, навьючили их тюками с рыбой и повели на склады царицы Годейры. Эта рыба принадлежала ей.

В воротах Лика спросила стражей:

— Мы сегодня же обратно. Я надеюсь, ворота еще не закроются на ночь?

— О боги! — воскликнула одна из привратниц, зажимая рукой нос. — Да если мы и закроем — они сами распахнутся от вашей невыносимой вони. Проходите скорее, ради всего святого...

... Атосса и Антогора были уверены, что Чокея оставила Мелету. По иному ни одна амазонка не могла и помыслить. Чтобы бывшая рабыня, попав на свободу, снова вернулась в рабство? Такого не может быть. Сначала так же подумали Беата и царица. Они даже сожалели, что поверили в Чокею. Что бы они о ней ни думали, но факт остается фактом -г- около Мелеты ее не оказалось. Но Ферида в короткой встрече с царицей успела сказать ей, что Чокея, если ее лодку не унесло в море, в Леагре.

И поэтому, когда было решено послать сотни в осенний поход, царица успокоила Беату. Она обещала разыскать Чокею и сделать все возможное для подготовки побега.

Беату это очень обрадовало. Она думала, что Годейра не станет вмешиваться в это дело. И совсем неожиданным для Беаты оказалось появление в ее доме матери. Гелона пришла к ней не одна, а с двумя храмовыми служанками. Они несли корзину с фруктами.

— Я пришла поздравить тебя с благополучным походом. Ты сама почему?то не заходишь ко мне.

— Спасибо, — суховато ответила Беата. — Я не хочу нарушать твой покой. У тебя и Священной столько забот. Вы, верно, ждете, когда богиня посоветует вам убить мою дочь. Ты, я думаю, все ночи проводишь около наоса храма.

— Мне обидно слушать эти речи, дочь моя...

— Прости, ясновидящая. Я должна быть у царицы.

— Ты гонишь меня?

— Что делать. Я полемарха. Время идти во дворец...

— Я зайду еще раз.

— Как угодно.

Когда Гелона вышла, служанка сказала ей:

— Возгордилась Беата. Как чужая...

— Ее можно понять. Она очень любит Мелету.

Закрыв за Гелоной дверь, Беата стала переодеваться. Ей и вправду нужно было идти к царице с очередным докладом. Проходя мимо корзины с фруктами, она ногой оттолкнула ее в угол. Крышка свалилась, на краснобоких яблоках желтел обрывок папируса. Беата взяла его и прочла: «После полуночи будь у меня в доме. Надо поговорить».

Эту записку Беата показала царице. Царица, подумав, сказала:

— Иди. Раз у Гелоны завелись тайны от Священной, значит, она скажет что?то нужное нам. Может, она согласна помочь?

Проводив Беату, царица навестила Кадмею, а затем ушла спать.

Около полуночи Кадмею разбудила служанка. Она сказала, что молодую госпожу хочет видеть женщина. Она ночью забралась в сад при дворце, там ее поймала садовница. Женщина не хочет назвать себя и просит выйти молодую госпожу.

— Веди ее сюда, — приказала Кадмея. — Садовнице скажи — никому ни слова.

Служанка, поклонившись, вышла. Кадмея оделась и стала ждать. Вскоре служанка ввела женщину. Лицо ее было запахнуто покрывалом. Кадмея взмахом руки отослала служанку, подошла к женщине, отвела покрывало:

— Чокея?!

— Я, моя госпожа.

— Откуда ты?

— С пристани, — Чокея тяжело дышала и говорила отрывисто.

— Мы привезли в город рыбу. Со мной рыбачки... Гоплиток мы убили и бросили в реку. Их заменили метеки. Так нам велела царица.

— Присядь, Чокея, отдохни. Я позову царицу.

... Годейра вошла, махнула рукой, чтобы вскочившая со скамьи Чокея села, поправила светильник, который чадил и никак не хотел разгораться, сказала:

— Тебя никто не видел?

— Думаю, что никто. Улицы пустынны.

— Сколько вас?

— Со мной двадцать четыре.

— Все ли готовы умереть в случае неудачи? Я ведь просила тебя найти таких.

— Мы знаем, на что идем. Только мы бы хотели получить оружие. Мы увезем его в тюках из?под рыбы.

— Я бы хотела знать, что заставило рыбачек идти на спасение Мелеты?

— Она внучка Фериды. А Ферида для них...

— Допустим, вам удастся выкрасть узниц. Вас могут догнать.

— У нас будет оружие.

— Вы уверены, что я дам вам его? Почему?

— Ферида и Беата говорили, что ты с нами. Да и сейчас мы пришли по твоему приказу. Разве не ты посылала к нам?

— Я. Но как же царица может вооружать рабынь? Ведь вы поднимете мечи на ее поданных, а это все одно, что на меня.

— Как знать. Может быть, мы, вооруженные и под командой таких умелых воительниц, как Лота и Мелета, будем твоей единственной защитой. Не только дочери Фермоскиры, но и мы знаем, что в храме Ипполиты живет богоданная Агнесса, Когда тебя, как и Фериду, сошлют в одно из твоих дальних поместий, не пригодимся ли мы тебе?

— Ты говоришь смело.

— Иначе не было бы смысла в нашей беседе. Рабыня должна или молчать, или говорить дерзко. Мы сделали первый шаг, и нам молчать нельзя. Гоплитки убиты, рыбачки ждут на пристани. Не теряй время, Великая, у нас его очень мало.

— Ты встала во главе мятежных рыбачек?

— Да, я.

— Все ли они единодушны с тобой и верны?

— Им не остается ничего другого.

— Хорошо, —после некоторого молчания сказала Годейра. —Я помогу вам купить оружие, я помогу вам выкрасть Мелету и Фериду. В меру моих сил я помогу вам уйти как можно дальше. Но если вы попадете в руки храмовых, вы сохраните это в тайне? Будет ли так?

— Будет, —твердо ответила Чокея.

— Почему я должна верить в это?

— Если нас поймают, то все равно — выдадим мы тебя или нет—нам смерть. Зачем платить злом за добро?

— Но если вас будут пытать?

— Пытка ничто по сравнению с жизнью рабыни.

— Я верю тебе, Чокея. Иди к своим и жди. Скоро за вами придут. Беата позаботится об оружии. Она скажет вам, когда идти к темнице. И вот еще что. Если вырветесь из города — не бегите за пределы басилейи. Найдите место в горах.

— У нас есть такое место.

— Иди.

После полуночи Беата постучалась в дом ясновидящей. Ее встретила сама Гелона. Дом был пустынен, вся прислуга, видимо, отослана спать. Шагая по комнатам за матерью и глядя на ее сутулую спину, Беата подумала: «Как она постарела за эти годы». И острое чувство жалости вдруг кольнуло душу Беаты.

В спальной комнате был приготовлен стол. Вино, фрукты и виноград. Два кресла около стола. Они тоже знакомы Беате.

— Я думаю, ты ночуешь у меня? —спросила Гелона.

— Если так надо...

— Так лучше. Ты пришла к матери, в свой дом. И если уйдешь сразу же, это вызовет подозрение.

— Разве за твоим домом тоже следят?

— За домом, может быть, и нет, но за тобой...

— Хорошо. Я останусь.

— г- Долго ли Мелета будет сидеть в темнице? —спросила Гелона, разливая в потэры[11] вино.

— Это я хочу тебя спросить. Скоро ли Атосса прикажет тебе увидеть в сновидениях богиню?

— Не надо так, Беата. Не за этим я позвала тебя.

— А за чем?

— Я хочу вам помочь.

— Кому—вам?

— Тебе и царице. Я не думаю, чтобы вы оставили мысль о спасении Мелеты.

— А о чем думает Священная?

— Она ждет, когда вы подойдете к темнице.

— Вот как? Она так любит Мелету?

— Она, если хочешь знать, даже поможет вам.

— Для чего ей это нужно?

— Чтобы поймать вас и уничтожить.

— Я тебе верю. Но как же быть? Ждать, когда Мелета и Ферида сами умрут в темнице? Ты знаешь—ожидание тяжелее, чем сама казнь.

— Я хочу, чтобы ты поверила мне и в другом. Надо перехитрить Священную. И я решила помочь тебе в этом.

— Я уже сказала: верю. Не думаю, чтобы ты хотела и моей смерти.

— Через три дня праздник Диониса...

— Знаю. Но у нас не празднуют его.

— Но я могу собрать в этот вечер гостей. Скажу Атоссе, что делаю это для примирения с тобой. Приглашу царицу, Кадмею, тебя, Антогору и Атоссу...

Вдруг в дверь раздался стук. Гелона торопливо встала, подошла к двери.

— Кто там?

— Прости, госпожа, —послышался голос служанки. — Великая царица во дворе.

— Зови ее сюда. —Гелона подошла к дочери. —Видно, что?то случилось. Царица никогда...

— Она, вероятно, ко мне, —сказала Беата.

— К тебе? Разве она знала, что ты здесь?

— Знала. Ты встретишь ее, а потом выйдешь.

Вошла Годейра. На ней простой темный пеплос, голова покрыта старой шерстяной калиптрой. Она похожа сейчас на служанку. Гелона помогла царице раздеться, усадила ее в кресло.

— Прости, Гелона, что я так поздно тревожу тебя. Мне нужна Беата...

— Я рада видеть тебя, Великая, в любое время. Сейчас я принесу хорошего вина. —Гелона взяла пелику и вышла.

— Что случилось? —шепотом спросила Беата.

— В городе Чокея с рыбачками. Они на моих складах, привезли рыбу. Они пришли, чтобы освободить Фериду и Мелету. Я не знаю, что делать? Долго задерживать на складах их нельзя. Прятать в моем дворце опасно.

— Много их?

— С Чокеей двадцать четыре. Зачем позвала тебя мать?

— Она хочет нам помочь.

— Можно ли ей верить?

— Нам ничего не остается. Такой случай больше не представится. Спрятать Чокею можно здесь.

— Я боюсь, Беата.

— Придется рискнуть. Все равно...

Вошла Гелона и торопливо принялась разливать в чаши вино.

— У нас нет времени, Гелона, чтобы пить...

— Что?нибудь случилось?

— Случилось, мама. В городе появились люди, готовые спасти Мелету. Они пришли с побережья. Их нужно спрятать. Ни у меня, ни у Годейры...

— Ведите их в мой дом, — Гелона обратилась к царице. — Мы только что говорили с Беатой — девочку надо вызволять. И я готова помочь вам. Я хочу пригласить в мой дом на вечер в честь Диониса тебя, царица, Антогору и Атоссу. И если у вас есть верные люди с побережья — это как нельзя лучше поможет нам исполнить задуманное...

— Я слушаю тебя, Гелона...

— Завтра же я скажу об этом Атоссе. Она давно ждет, чтобы вы подошли к темнице. Она хочет помочь вам выкрасть Мелету, чтобы за городом снова схватить. Я намекну ей, что для вас праздник в моем доме — самый удобный случай. И на нем она будет следить за вами. Она будет ждать, когда вы покинете пир, и только тогда прикажет послать храмовых к темнице, чтобы проследить за похищением и схватить вас. Но мы все будем гулять до утра, а люди с побережья выкрадут Мелету с вечера. За ночь они уйдут далеко. А мы будем вне подозрений.

Выслушав Гелону, царица долго молчала, потом сказала:

— Ты хорошо придумала, Гелона. Но правильно ли я поняла тебя? Удастся наш план, или нет — ты теперь должна быть с нами.

— Я так решила. Если мы не перехитрим Атоссу, я встану перед судом рядом с вами. Если побег удастся, останусь в храме и всем чем могу буду помогать вам. Беру всех богов в свидетели. А теперь идите и ведите в мой двор людей с побережья. Ты, Беата, я надеюсь, знаешь, что лучше их провести через сад...

Антогора пришла на праздник позднее всех. Здесь уже звенят кифары, поют флейты, по залу снуют служанки и разносят вино. Кодомарха задержалась, она по приказу Атоссы расставляла ловушку спасителям Мелеты. Около темницы она оставила только двух стражниц, у входа во двор храма сняла привратников. Дозорным на улице приказала: если у тюрьмы появятся люди, не мешать им и пропустить не задерживая. Сразу донести об этом Агнессе. Богоданная на пир не пошла, ей приказано не спать всю ночь, и как только станет известно, что похищение состоялось, поднять сотню храмовых амазонок, вывести их за город и схватить беглянок и их спасителей. Агнесса была уверена, что среди них будет Беата, и тогда она отомстит ей за унижение при дележе.

Гелона встретила Антогору, усадила на предназначенное ей ложе. Полукругом такие же места расположены и для других; на них возлежат, опершись на локти, Атосса, царица; Кадмея, Беата, Пелида, Лаэрта и другие знатные амазонки. Весь свет Фермоскиры собрался сегодня у ясновидящей.

По углам теснятся музыканты и танцовщицы — их Гелона наняла у богатых гоплиток. Есть в городе такие дома и хозяйки; там содержат молодых и красивых рабынь, обучают их музыке и танцам.

Женщины немного захмелели, говорили громко и наперебой. Видимо, речь шла о Мелете, вернее, о Фериде и ее проповедях.

— Эта слепая карга портила наших детей со дня рождения, —говорила громко Антогора. —Я не возьму в толк, почему Священная допустила учить ее наших девочек?

— Почему? —Атосса улыбнулась. —Да потому, что Ферида умнее многих из нас на целую стадию, а тебя она умнее на целый десяток стадий...

— Еще бы! —кодомарха, выпив полную чашу вина, охмелела. —Высокий ум довел ее до тюрьмы, и скоро я с наслаждением отсеку эту умную голову.

— Ее жизнь в руках нашей великой покровительницы, —все так же улыбаясь, заметила Атосса. —Может, она спасет Фериду?

— Клянусь водами Стикса, этого не случится. Я найду ее под землей, и мои храмовые воительницы...

— Ты много хвастаешь, Антогора, —строго сказала Священная и насупила брови. —Давайте оставим этот разговор. Гелона, почему бездельничают танцовщицы?

Гелона махнула рукой, флейтистки приложили к губам инструменты, танцовщицы выбежали на середину зала.

Флейтистки и танцовщицы знали: на площадях и улицах амазонки не признавали мелодичной музыки, а плясали чаще всего под бубны и барабаны. В плясках изображалась скачка на коне, игры с мечами, схватки с врагами. Здесь властвовали ритмы.

Другое дело на пирах у знатных. У себя дома они предпочитали флейты и кифары. Здесь танцы плавны, музыка мелодична. Не спеша ведут свою мелодию флейты, нежно звенят струны кифары, плавно кружатся по залу танцовщицы.

Атосса смотрит на царицу и Беату. Иногда бросает взгляд на Кадмею: которая из них покинет пир и когда? В том, что они уйдут, она не сомневалась. Гелоне не надо быть ясновидящей, —думала Атосса, —чтобы догадаться: Беата не зря просила устроить этот пир.

А пир идет: мочат губы в вине знатные амазонки, щиплют пальцами виноград, лениво растекаются по залу мелодии флейт, медленно качают бедрами танцовщицы. Идут разговоры о том, о сем, а Священная все ждет.

Но царица и Беата спокойно, с наслаждением слушают музыку, словно никакого похищения они не задумали, будто не ради побега собрались они на этот неурочный пир.

«А вдруг я ошиблась? — с беспокойством думает Атосса. — Может быть, царица и не думает вмешиваться в судьбу Мелеты? Она знает, с каким риском связано это. Скорее всего, одна Беата готовит побег—ведь именно она задумала это сборище. А вдруг и Беата?.. Ведь Мелета — дочь приемная. Стоит ли полемархе подвергать страшной опасности свое положение, свою жизнь? —Но тут же приходит другая мысль: —Для амазонки между родной и приемной дочерью большой разницы нет. И ту и другую они не кормят грудью, не видят их детства. Бывает иногда, Атосса знает это, что жрицы перепутают щиты и мать получает чужого ребенка. Она не замечает этого и любит девочку так же, как может любить амазонка. А о том, что Беата любит Мелету, Атосса знала хорошо. Может быть, Кадмею посвятили в это дело? Она задушевная подруга Мелеты... Но Кадмея впервые приглашена на такой пир, она выпила вина и уснула на своем ложе».

А что если Беата кому?то другому поручила похищение? От этой догадки у Атоссы похолодело внутри. Но скоро пришло успокоение. Никто в Фермоскире не пойдет против воли богов, против суда, против Священного Совета...

Время за полночь, уж пора бы и расходиться, но Атосса не встает со своего ложа, не встают и другие...

.... Отправляясь в гости, Атосса приказала усилить слежку за дворцом царицы и за домом Беаты. Она не могла и помыслить, что заговорщицы прячутся во дворе у ясновидящей. Как только на город опустилась ночь, а из открытых окон дома Гелоны послышалась музыка, Чокея вывела через сад своих рыбачек. Днем Беата переправила на склады царицы наконечники для стрел и для копий, мечи, ножи и дротики. Все это было уложено в тюки из?под рыбы.

Рыбачки подошли к складам, вывели навьюченных лошадей и двинулись к пристани. Никто не обратил на них внимания — от складов царицы ежедневно отходили караваны загруженных лошадей. Кроме того, от вьюков на стадню разило тухлой рыбой, и никому не пришло в голову, что там оружие. Когда караван пересек площадь и проходил мимо храма, от него отделились пятеро женщин и, скрываясь около заборов, подошли к воротам двора. Они оказались не запертыми, рыбачки проскользнули между створок. Все благоприятствовало побегу, осенняя ночь густой чернотой окутала храмовой двор, и до темницы женщины добрались незамеченными. Двух стражниц смяли в стремительном броске, связали, заткнули им рот и посадили к стене. Дротиками вырвали пробои замков, вывели узниц, поставили пробои на место.

Недалеко от ворот их ждал караван—рыбачки остановились, чтобы укрепить вьюки. Из?за громады храма выскочила всадница и направилась к дому Гелоны. Не успела она въехать с площади на одну из улиц, как в воздухе просвистел дротик и впился ей в спину. Амазонка покачнулась, схватилась за гриву коня и сползла на землю. К ней метнулись три темные фигуры. Вскоре они присоединились к рыбачкам, и караван двинулся к пристани. Около городских ворот их окликнула стража.

— Кто идет?

— Мы возили рыбу царице. Возвращаемся домой, — крикнула в ответ Лика.

— Проходи, проходи, тухлятина.

Стражницы распахнули ворота. Им было приказано не выпускать из города ни одной амазонки. Про рыбачек ничего сказано не было.

Спустя некоторое время от пристани отчалили четыре лодки. Они стремительно понеслись по течению реки. По берегу скакали освобожденные от вьюков кони. Их вела всего одна всадница. Скоро они растаяли во тьме ночи.

На рассвете в покоях Священной появилась перепуганная амазонка. Атосса еще не вернулась из гостей, и храмовую встретила Агнесса.

— Прости меня, богоданная, на конюшне беда...

— Что случилось?

— Прибежал конь Лебеи, а ее самой нет.

— Куда уезжала Лебея?

— Она должна охранять узниц.

Агнесса быстро вскочила с постели, набросила на обнаженное тело хитон. До тюрьмы добежала быстро, увидела связанных стражниц и сразу все поняла. Вырвала тряпки из ртов стражниц, крикнула:

— Давно?!

— Еще до полуночи.

Рассекла путы стражниц, бросилась на конюшню, подняла сотню, послала в погоню, сама поехала в дом Гелоны.

Священная, узнав о похищении, чуть не задохнулась от ярости. Был поднят на ноги весь город. По всем дорогам послали погоню. Беглянок не нашли нигде.

Атосса понимала, что это дело рук Беаты и царицы, но бросить им обвинение в этом не могла. Они были вместе с нею на пиру и никуда не отлучались.

И еще об одном догадалась Атосса — в побеге замешана Гелона.

АГНЕССА

Несколько дней в городе царит смятение.

Кто?то пустил слух, и в него поверили: замки на темнице остались нетронутыми, а узницы исчезли. Мелета и Ферида спасены богиней. Значит, они были невиновны и решение суда и Священного Совета неугодны великой наезднице. Слухи эти еще более утвердились, когда вернулись разъезды и беглянок не нашли.

Атоссу, Гелону и Антогору многие осуждали вслух и открыто, чего в Фермоскире раньше не случалось. Стало известно о столкновении царских и храмовых воительниц. Дочери Фермоскиры, привыкшие действовать чаще кулаками и мечом, споры по этому поводу разрешали силой. То тут, то там возникали драки, и дело порой доходило до оружия.

Атосса молчала. Она не могла ничего предпринять. Опровергнуть слухи было нечем. К тому же ее свалил приступ лихорадки, она не могла выходить из дома.

Зато Агнесса металась из конца в конец города. Она поняла—настают ее дни. Ей все это время настойчиво внушали, что она послана богами для того, чтобы возвеличиться над амазонками и стать на страже заветов великой воительницы.

На третий день после побега Агнесса пришла к Священной взволнованная. Атосса, несмотря на болезнь, поднялась.

— Наконец?то я узнала нечто такое, —заговорила богоданная, растегнув пояс и бросив его на лежанку. — Слухи о том, что узниц спасла богиня, распустили стражницы. Те, что стояли в ту ночь у темницы,

— Понимаю. Было стыдно признаться, что их связали похитители.

— Я их так прижала, что они рассказали мне все. От налетчиков воняло рыбой...

— Стало быть, они посланы царицей.

— Мало того, среди них они узнали Чокею.

— Может, они ошиблись! —Атосса вскочила с ложа, как гончая, напавшая на верный след.

— В один голос уверили меня...

— Ты была у городских ворот?

— Была. В ту ночь стражи выпускали караван от царицы. Рыбачек было около тридцати и пять тяжело навьюченных лошадей. Их не задержали—был приказ не выпускать только наездниц и гоплиток.

— Куда они направились?

— Сели в лодки.

— Ты умница, моя девочка! Давай будем размышлять. Все мы верили, что Чокея покинула Мелету. Она бывшая рабыня и не должна была возвращаться в Фермоскиру. А она возвратилась. Ради чего?

— Ради золота, которое ей обещала Мелета? У Фериды, я думаю, спрятано немало?

— Нет, нет и нет! Чокея себе на уме. Она возвратилась ради рыбачек. Мне донесли, что она давно и тайно верховодит на побережье. Значит, они там что?то затевают. А теперь ответь мне: почему наши разъезды не нашли их, хотя были обшарены не только все дороги, но и все тропинки?

— Они не пошли за пределы басилейи.

— Правильно, девочка моя! Они прячутся где?то на побережье. Я предполагала: они ринутся к Лоте, а они пошли туда, где никто их и не думал искать. Как ты мыслишь, они сами решились на спасение Мелеты?

— Нет, —уверенно ответила Агнесса. — Если бы сами... Они пошли бы или сразу после того, как поймали Мелету, или же во время похода, когда здесь не было воительниц. А сейчас, когда полон город...

— Верно. Только по приказу царицы они пришли сюда и знали, что им помогут. Кто их ждал в городе?

— Конечно, Беата и царица.

— А ясновидящая?

— О ней я не думала.

— Напрасно. Разве не она устроила пир, разве не она нацелила нас на Годейру и Беату? Мы следили за ними, а узниц выкрали рыбачки. Гелона с ними.

— Ее нужно взять за глотку, и она выложит все! — воскликнула Агнесса. — Так может предать только подлая...

— Гелону не надо трогать. Она будет нам нужна. Ты даже не покажешь вида, что мы напали на след.

— Хорошо. Что же дальше?

— Куда могут пойти беглянки? К рыбачкам в Леагры? Нет, они знают, что там их найдут. Они скроются в горах. И скорее всего, в заброшенных каменоломнях. Их надо искать там. Кого послать на поиски?

— Пошли меня.

— Ты мне нужна здесь. Видишь, я больна. Сейчас ты моя правая рука.

— Антогору?

— Этой дуре я ничего не хочу доверять. Это она просмотрела Чокею, когда ловила Мелету. Пошли сотню Гиппареты. Пусть выходят сегодня ночью, тайно. Иди.

Удачный побег обрадовал царицу, Беату и Гелону, но одновременно и испугал. Они поняли, что вызов брошен и пути к отступлению нет. Кончились дни тайной борьбы, настает пора открытых действий. В руки рабынь дано оружие, а они собрались не для того, чтобы сидеть в горах, — они поднимут его. И это тоже пугало. Сумеют ли Мелета и Ферида направить эту страшную силу в нужное русло? Можно ли будет потушить пожар восстания после свержения Атоссы? Уж кто?кто, а царица хорошо знала, что в басилейе рабынь и вольноотпущенных раз в двадцать больше, чем амазонок. Именно об этом напомнила царице Гелона во время одной из тайных встреч:

— Мы сидим и ждем, когда Атосса нанесет нам удар, — сказала она. — Мы ничего не делаем. Я боюсь, что молодая и неопытная Мелета...

— С нею Ферида и Чокея, — сказала царица.

— Чокея? Она же рабыня, и вы не знаете, что у нее на уме. Ты прости меня, царица, но я встала рядом с вами и прошу выслушать меня. Тебе нужно уезжать из Фермоскиры. Там, где сейчас Мелета, должна быть и ты.

— Оставить трон?

— Это самый верный шаг. Если мы решились на войну против Священной, медлить нельзя. Надо поднимать рабынь. А здесь ты не сделаешь ничего. Не сегодня, так завтра Атосса поднимет храмовых...

— Я подниму царских!

— И ты думаешь, они пойдут против святого храма? Именно храм и его святыни будет защищать Атосса, а не себя. Раз война, то надо воевать. Атосса встанет во главе храмовых, ты встанешь во главе рабынь.

— А мои войска?

— Я уже сказала — они против храма воевать не будут. Нам нужно сделать так, чтобы они не встали против тебя.

— Но если я уйду в горы, Атосса посадит на трон богоданную.

— Вот на это я и рассчитываю! Если Атосса станет паномархой, она в тот же день изгонит от себя Беату. Полемархой сделают кого?то из храмовых. Твои же амазонки никогда не примут власть храмовой. И к тому же они будут знать, что новая царица заняла трон незаконно. Ей нет двадцати лет, ей нет и пятнадцати. Агнесса упряма и горяча, она восстановит против себя амазонок...

— Твой совет не обдуман, Гелона. Агнессе простят все — она богоданная.

— Выслушай меня до конца, царица. В нужный час все узнают, что Агнесса не богоданная. Она дочь Атоссы!

Царица и Беата вскочили при этих словах.

— Только одна я в Фермоскире знаю это. Я принимала Агнессу. Она родилась не в храме. Она порождение греха.

— Не могу поверить, не могу поверить, — Годейра ходила по комнате, повторяя одно и то же.

Беата глядела то на мать, то на царицу, она не могла произнести ни слова. Словно удар грома поразил ее.

— Кто отец Агнессы? — успокоившись, спросила царица.

— Пастух из пограничного селения.

— Как она смогла скрыть беременность?

— Ссылаясь на лихорадку, она не выходила из дома несколько месяцев.

— Почему Атосса не уничтожила тебя? — спросила Беата. — Стоило ей убить тебя, и никто не узнал бы этой тайны.

— Когда Агнессу подбросили в конюшню паннория, я сказала Священной, что о ее грехе знает некто третий. И если я погибну, тайна перестанет быть тайной. И Атосса берегла меня больше, чем себя. Она...

В дверь постучали. Вошла служанка и шепнула Гелоне:

— Священная у ворот.

Царица и Беата выскользнули за дверь, чтобы уйти через сад к себе.

Семь дней прошло после побега Мелеты. Утром восьмого дня город узнал еще более потрясающую новость — из дворца исчезла царица и Кадмея. К полудню стало известно: Годейра с дочерью проследовала через внутренние заставы в сторону Леагр.

И снова зажжены факелы в темном зале Совета. И снова полукругом расставлены па возвышении Шесть кресел. Пять заняты, шестое пустует. Это кресло Годейры.

— Прежде чем открыть Совет, — Атосса заговорила тихо и ровно, — я хотела, чтобы вы послушали ясновидящую. Говори, Гелона.

— Минувшую ночь, когда после тревог и волнений сон смежил мои очи, великая богиня явилась ко мне, как всегда, в лучезарном сиянии. В руках она держала венец невиданной красоты, слова ее звенели как струны кифары. «Славные дочери Фермоскиры, — сказала она, — настал час увенчать голову юной Агнессы знаком царской власти над вами. Боги все видят и все знают. Давно я видела, что царицы из рода Язона все больше и больше погрязают в грехах, нарушая мои заветы. Случилось это потому, что прародитель их был полубогом и передал им со святостью богинь слабости человеческие, пороки мужские. Много раз волею богов я исправляла их ошибки, но пришло время, когда последняя из цариц кощунственно запятнала мои заветы, открыто предала дочерей моих. И да будет проклята она отныне и во веки веков. И да озарит богоданная Агнесса город ваш святостью своей, и да очистит волею своей заветы, данные Фермоскире!» Проснувшись, я сразу пошла в покои Священной, разбудила ее и...

— Мне остается добавить, — сказала Атосса, — что я немедля одела священный пеплос и вошла в наос храма, надеясь увидеть знак, подтверждающий видение Гелоны. И я увидела. — Священная подала знак, двери зала Совета открылись, и жрица внесла на вытянутых руках венец отменной работы. Широкий ободок венца был усыпан драгоценными камнями. Камни в колеблющемся свете факелов искрились, и казалось, ободок соткан из разноцветных лучей. Широкие блестящие золотые пластины в виде наконечников копий были прикреплены к ободку, а впереди возвышалась пластинка в виде меча. — Вот что стояло у подножия богини, и я принесла его вам, члены Священного Совета.

Жрицы поставили венец на столик перед креслом Атоссы и тихо удалились.

— Прежде чем осудить Годейру, — продолжала Атосса, — мы должны пополнить наш Совет, ибо по законам Фермоскиры царицу можно судить только вшестером. Достойна ли богоданная Агнесса святого и высокого места царицы Фермоскиры? Говори, Антогора.

— Достойна! — выкрикнула кодомарха.

— Она нам дарована богами, — сказала Гелона. — Достойна.

— Достойна! Достойна! — крикнула Пелида.

— Беата? Что же ты молчишь, Беата?

— Могу ли я перечить богине, — тихо произнесла полемарха.

— Позовите Агнессу! — Священная дала знак амазонкам, стоящим в дверях Совета, и те широко распахнули двери.

Агнесса вошла в зал, одетая в боевые одежды. Бронзовый шлем с гривой перьев делал ее высокой, щит на левой руке и копье в правой придавали ей строгость, меч у пояса — воинственность. Она казалась почти взрослой.

Твердыми, широкими шагами Агнесса подошла к возвышению и поклонилась Совету.

— Радуйся, богоданная! — торжественно произнесла Атосса. — Священный Совет принимает тебя в число своих членов на правах паномархи. Займи свое место.

Когда Агнесса села в кресло Годейры, Священная добавила:

— Завтра у подножия храма на тебя возложат венец царицы Фермоскиры. Таково решение Совета. Хайре!

Агнесса ответила легким поклоном головы, она приняла это известие как должное.

— Нет нужды рассказывать вам, — продолжала Атосса, — о великом грехопадении Годейры, но я должна ради устава нашего Совета перечислить все вины проклятой богами царицы. Начну с того, что Годейра нарушила закон агапевессы и помогла Лоте отпустить на волю «трутня». Затем она помогла бежать Мелете в селение Тай, а та покрыла ложью и позором не только себя, но и всю Фермоскиру. Теперь нам стало известно: Годейра встала на прямой путь преступлений и помогла похищению Мелеты и Фериды, а потом и открыто предала нас. Я прошу вас, священные жены Совета, осудить Годейру и назвать кару за ее измену. Говори, Антогора.

— Проклятье и смерть! — воскликнула кодомарха.

— Смерть и проклятье, — тихо произнесла Гелона.

— Изменнице — смерть! — молодая царица свои первые слова на Совете произнесла твердо.

— Только смерть и проклятье! — этот возглас принадлежал Пелиде.

Беата почти не слышала слов приговора. Она обдумывала свою речь. Перед тем, как пойти на Совет, они договорились с матерью, что Беата будет защищать Годейру. Они наметили двоякую цель: поставить царицей Агнессу, но и помешать осуждению Годейры.

— О чем ты думаешь, Беата? Мы ждем твоего слова. Беата встала, хотя члены Совета обычно говорили сидя, поглядела на мать пристально и сурово:

— Да, я скажу свое слово. Да простят меня светочи справедливости за то, что оно будет не таким коротким, как у Агнессы, не таким бездумным, как у Антогоры, не таким цветистым, как у ясновидящей, и не таким жестоким, как у Пелиды. Сегодня мы судим Годейру, судим спешно и жестоко, в ее отсутствие. Такого еще не было на Священном Совете. Мы судим не простую воительницу. Я не знаю, достойна ли она быть царицей, но назвать ее бесчестной я не могу. Может, она невиновна...

— Ее вина доказана! —зло крикнула Атосса.

— Невиноватые не бегут из города! — вторит ей Антогора.

— Будь царица здесь, она ответила бы вам. Но Годейра далеко, и я буду говорить в ее защиту. Я, полемарха Беата, во имя святости и справедливости, ибо таков девиз нашего Совета, говорю вам — я не согласна с решением Совета. Не согласна потому, что Годейра не виновата. Да, полемарха Лота отпустила мужчину с агапевессы, но кто нам сказал, что царица помогала ей в этом? Я тоже была на той агапевессе, моя палатка стояла рядом с шатром Лоты, и я свидетельствую, что видела мужчину Лоты бездыханным. Мало того, его видела и кодомарха Антогора. Другое дело, что он оказался выносливым и хитрым и выплыл. Но при чем тут Годейра? В равной степени в соучастии можно обвинить и меня, и Антогору. Кто нам докажет, что царица...

— Она уже не царица! — взвизгнула Агнесса.

— Пусть. Кто нам докажет, что Годейра причастна к побегу? Мы все ту ночь были на пиру у ясновидящей.

— Следствие по побегу вела Пелида. Скажи, судья.

— Вина Годейры доказана, — сказала Пелида. — В похищении Мелеты участвовали рыбачки, а рыбные промыслы у царицы.

— Они есть и у Антогоры. И потом, почему благочестивая Пелида думает, что это были рыбачки?

— Стражницы у темницы, а также стражи ворот сказали, что от них воняло тухлой рыбой.

Беата подошла к креслу Пелиды, дотронулась до ее волос:

— От тебя, верховная судья, сейчас пахнет сурьмой, румянами и духами, но я далека от мысли, что ты цирюльница.

— Но мешки из?под рыбы...

— Их можно взять в любом месте, и может быть, даже умышленно.

— Уж не хочешь ли ты сказать, — заметила Атосса, — что кто?то хотел свалить вину на Годейру?

— Хочу сказать, Священная. Мы с Антогорой большие подруги. Она кодомарха, я полемарха. Она ревниво следит за тем, что делаю я, мне ничего не остается, как следовать ее примеру. В последние дни я узнала много любопытного. Все время у темницы стояло шесть стражниц, а в ночь побега кодомарха оставила только двух. Она как будто бы знала, что за узницами кто?то придет. Это еще не все. В эту ночь кто?то убил Лебею...

— Кто?то?! — воскликнула Антогора. — Ее угробили похитители!

— Наверное. Но вот что странно: я говорила со стражницами, и они сказали мне, что как только их связали и выкрали узниц, около темницы появилась Лебея. Она не развязала стражниц, хотя видела их, не подняла тревогу, не послала погоню, а сразу поехала по направлению к дому ясновидящей. В пути ее убили. А она, если я не ошибаюсь, возничая Антогоры. И это еще не все. Нам говорят, что похитители прошли через городские ворота, сели в лодки и поплыли в сторону Леагр. Но туда они не доплыли. И, я думаю, никогда не доплывут. Потому, что в ту ночь почему?то за город, кроме обычных разъездов, кодомарха посылала сотню храмовых. Может быть, похитители и беглянки давно покоятся на дне Фермодонта с камнями на шее? И вас спрашиваю, при чем же тут Годейра?

— Но почему она убежала?

— Я бы на ее месте поступила так же. Кто?то захотел погубить царицу, и она поняла, что ей не оправдаться. Она не предала нас, она просто скрылась, чтобы защитить свою жизнь и жизнь дочери.

— Ты все сказала? — спросила Атосса.

— Нет. Я хочу взять назад свое слово, данное Агнессе. Она не достойна быть царицей. Она еще девчонка. В чьи руки мы отдаем судьбу Фермоскиры? Девчонка без роду, без племени...

— Она богоданная! — воскликнула Пелида.

— Кто вам это сказал?

— Все слышали. Ясновидящая. Ты не веришь богине?

— Богине я верю. Но не верю ясновидящей. Для того, чтобы увидеть во сне великую Ипполиту, надо уснуть. А ясновидящая всю ту ночь провела в моем доме и не ложилась ни на минуту.

— Ты говоришь неправду, дочь моя, — сказала Гелона. — Я отлучалась в храм.

— Допустим. Но как быть с венцом? Вот с этим, что стоит перед нами? Судя по рассказу Священной, его нам преподнесла Ипполита. Может быть, это так. Это, наверное, так. Но скажи мне, кодомарха Антогора, где сейчас тот венец, который ты отняла у сотенной Акилины, когда мы вернулись из похода на Бельвы? Он как две капли воды похож на этот. Покажи...

— Пусть она замолчит! — крикнула кодомарха. — Ты, бессовестная тварь, ты знаешь, что Акилины нет в живых и некому уличить тебя во лжи.

— Ты сообщница Годейры! Хватит кощунства! — Пелида стукнула кулаком по подлокотнику кресла.

— Тебе не место в Совете! — кричала Агнесса. — Беги к рыбачкам!

— Ты не в своем уме, дочь моя, — сказала Гелона. — И не говори ничего более.

Беата пожала плечами и села на свое место. Все замолкли и ждали, что скажет Атосса.

— Недаром наш Совет назван Священным. Устами каждой из нас говорят боги. И если Беата усомнилась в виновности Годейры, мы к этому должны прислушаться. Я здесь впервые узнала, что кодомарха ослабила в ту ночь караул у темницы. Я не знаю, зачем была послана сотня за город. Нам и в самом деле неизвестно, где сейчас похитители и Мелета. И я думаю, надо осуждение Годейры отложить. Раз нет единодушия — не будет справедливого решения. Пусть правду нам подскажут время и боги. Будем ждать.

И вдруг спокойную, тихую речь Атоссы перебила новоявленная царица:

— Но я хочу знать: паномарха я или нет? — крикнула она.

— Да, ты — царица, — Атосса сказала это с какой?то тревогой.

— Если Беата остается полемархой, я не хочу быть царицей! Или я, или она! Я не могу держать эту змею рядом с собой. Я требую у Священного Совета другую полемарху. Пока в ее руках золотое копье, я не выйду к подножию храма и не одену венец басилевсы. Не одену, не одену, не одену!

Удивленно подняв брови, слушала эти капризные выкрики Атосса.

Недоумение написано на лице Антогоры.

Испуганно смотрит на молодую царицу Пелида.

Улыбается Беата.

Склонив низко голову, смотрит в пол Гелона. Беата знает: ее мать улыбается тоже. Все идет, как задуманно. Расчеты на сумасбродство Агнессы оправдываются раньше, чем они предполагали.

«А если так, — думает Беата, — то, может быть, настало время для главного удара?» Она смотрит на мать вопросительно, и та, поняв ее, чуть заметно качнула головой.

— Позволь, я отвечу тебе, моя девочка, — насмешливо говорит Беата, — на твой вопрос: царица ты или нет? Да, Священный Совет утвердил тебя царицей. Поспешно, не согласуясь с разумом и вековыми обычаями Фермоскиры. Для чего это сделано? Я пока еще не знаю. Всем известно: царицей можно стать только после двадцати лет. А тебя почему?то раньше времени сделали эфебкой, а потом и царицей...

— Потому, что она богоданная! — воскликнула Антогора.

— Я так не думаю. Конечно, если того пастуха считать богом Паном...

— Какого... пастуха? — тихо, почти шепотом спросила Атосса.

— Отца Агнессы. Она ведь рождена тобой, Священная, а отцом был пастух из пограничного селения. Боги, как видите, тут ни при чем. Я не думаю, чтобы ты сейчас смогла отказаться от своей родной дочери.

Тишина воцарилась в зале Совета. Все ждали, что скажет Атосса. А она сидела, опустив голову, и молчала. Спустя несколько минут, не поднимая головы, сказала:

— Ты поклялась мне, Гелона.

— Я не нарушила клятву. Было сказано: об этом мы знаем трое. Третье лицо не давало тебе клятвы.

Атосса поднялась с кресла, подошла к Агнессе.

— Пойдем, дочь моя. Нам здесь больше нечего делать. — Она взяла Агнессу за руку и повела ее через весь зал к выходу. Около дверей остановилась, повернулась к Совету, сказала твердо:

— Свершившая грех, я не могу теперь входить в наос богини. Выбирайте другую Священную и решайте нашу судьбу. Мы будем вымаливать у великой богини прощение.

ПОЯС ИППОЛИТЫ

Гелона понимала — пришло ее время.

Она много лет ждала своего часа. Начиная с тех дней, когда они вернулись с Атоссой из злополучного похода на Диоскурию.

Но когда Атосса встретила пастуха и забеременела, вот тогда Гелона и решила воспользоваться тайной. Она не стала торопиться. Мудрая Гелона понимала, что обдуманная неторопливость — обратная сторона неосмотрительной стремительности. Она рассчитала свои действия на много лет вперед. Разжигая честолюбие Атоссы, она умело ссорила ее с царицей. И не спеша убирала с пути всех, кто ей мог помешать. Гелона могла скрыть поступок Лоты, и та, скорее всего, забыла бы своего Ликопа. Но стараниями ясновидящей Лота была погублена. Медленно, но верно расшатывался трон Годейры, и наконец царица отправлена из города, повержена Атосса, очищен трон и три кресла в Совете Шести.

Теперь Гелона — Священная, власть в ее руках. Но мало взять власть, ее надо закрепить. Здесь как раз нужна беспощадная стремительность. Гелона понимала: Атоссу и ее дочь нужно добить. И на второе утро она позвала к себе Беату...

... Если бы Атосса знала тайные замыслы Гелоны, если бы видела в ней свою соперницу, она ни за что на свете не назвала бы ее имя, уходя из зала Совета. Она все время верила Гелоне. На какой?то миг, после пира, она усомнилась в верности ясновидящей, но когда на Совете она так горячо и искренне встала за избрание Агнессы, сомнения рассеялись. Ей показалось, что Беата, выступая против Атоссы и Агнессы, встала также и против матери, а Гелона по–прежнему ей верна. Последние слова Гелоны, что не она нарушила клятву, показались Атоссе заверением в верности. Атосса еще не успела продумать, как ей поможет ясновидящая, но в том, что она будет ей нужна, — в этом сомнений не было. И она оставила ее вместо себя. Да больше и назвать было некого. Антогора? Она глупа, ей не поверят люди города. Пелида? Ее амазонки не любили. Атоссе показалось, что она не ошиблась.

Раньше, во время непрестанной борьбы с Годейрой, Атосса перед каждой схваткой с царицей умела собирать свою волю, ум, расчетливость в единое целое, и это ей почти всегда приносило победу. Тогда рядом с ней были Гелона и Антогора. На этот раз силы оставили Атоссу.

Ей надо бы, возвратившись домой, оценить происшедшее, подумать, как развеять беду, неожиданно свалившуюся на ее голову, посоветоваться, как всегда, с Гелоной, найти поддержку у Антогоры. Но ни та и ни другая не пришли к ней. Рядом была только растерявшаяся и испуганная Агнесса. Девочка не обрадовалась, что обрела мать, скорее наоборот. Чуть не с пеленок ей внушали, что она богорожденная, и вдруг — дочь пастуха, порождение грязного скота мужчины. Агнесса чувствовала, что привычное для. нее поклонение сменится презрением и, может быть, большой бедой. И она стала упрекать Атоссу в обмане, в грехе, потом эти упреки сменились истерикой, дочь начала кричать, что убьет себя и не хочет больше жить. Всю ночь Атосса не отходила от дочери, успокаивая и убеждая ее. Утром Священную свалил жестокий приступ лихорадки.

А по городу одна за другой катились волны слухов. Ошеломленные дочери Фермоскиры сначала узнали о речи Беаты на Совете, о грехе Священной. Потом новая весть: боги покарали Атоссу, наслав на нее болезнь. Кто?то пустил слух, что Агнесса пыталась покончить с собой, Священный Совет распался, Фермоскира осталась без власти.

И уж совсем страшную весть привезла сотенная Гиппарета. На побережье восстали рабы, во главе их стоит Мелета, они вооружены и прячутся в горах. К ним стекаются рабыни и метеки с юга и с запада, многие гоплитки в селениях убиты или разбежались.

Пелида и Антогора бросились к Атоссе, но та лежала в бреду. Жар сменялся ознобом, растерянная Агнесса не могла ничем ей помочь. На короткое время Атосса пришла в себя, ей рассказали о бедах города. Она выслушала Антогору и, еле шевеля потрескавшимися сухими губами, произнесла одно слово:

— Гелона...

Она все еще верила в ясновидящую. Через час в дом Гелоны пришли Антогора, Пелида, Лаэрта и сотенная Гиппарета.

— Ты теперь Священная, — сказала Пелида. — Фермоскира гибнет.

— Если мы промедлим — поднимутся все рабы, — добавила Антогора.

— Что рабы! — воскликнула Лаэрта. — Появятся на границе наши враги, Они только и ждут, чтобы расправиться с нами.

— А почему вы пришли ко мне? — сердито спросила Гелона.

— Так сказала Атосса. Она передала тебе сан Священной.

— Кто она теперь, Атосса? Грешница, попиравшая все заветы великой Ипполиты. Она потеряла свою святость, уронила высокий сан верховной жрицы в грязь. Ей ли передавать его кому?то. Из ее рук священный пеплос и венец храма не примет никто. Вы говорите — Фермоскира гибнет. Но почему я должна спасать город? Разве не вы только вчера отдали трон Агнессе? Разве не вы готовы были сутки тому назад отнять копье полемархи у Беаты? У вас есть царица — пусть она спасает Фермоскиру. Я вся перед вами, и у меня ничего нет. Все царское войско под рукой Агнессы, все храмовые амазонки у тебя, кодомарха Антогора, а вы почему?то пришли ко мне.

— Но мы не знали, что Агнесса — порождение греха...

— И смогу ли я быть кодомархой, — сказала Антогора, — когда моя сестра... Храмовые не пойдут за мной.

— Только ты незапятнанная...

— К тебе одной приходит в сновидениях Ипполита.

— Богиня благоволит тебе... Соглашайся, Гелона.

— Сейчас не время обвинять нас, соглашайся. Пусть Беата поднимает царских и храмовых воительниц. Все мы просим вас.

— Скажи только «да», и завтра при всем народе мы возложим на тебя венец храма и пеплос Священной, — сказала Пелида. — Неужели тебе не дороги заветы великой богини?

— Священный пеплос, — как бы про себя сказала Гелона. — Зачем он мне, если его чистота и святость запачканы грехом.

— Что же делать, Гелона?

— Только огонь может очистить его от скверны.

— Огонь? Мы не понимаем тебя, Гелона?

— Я еще вчера знала, что вы придете сюда. И я всю ночь лежала у наоса, на каменных плитах храма, но великая богиня не пришла ко мне в сновидениях. Она отвернулась от меня, потому что я такая же грешница, как и Атосса. Я знала о рождении Агнессы и скрыла это ото всех. Я сама жду великой кары. И ничем Фермоскире помочь не,. могу.

— Послушай, Гелона, — Пелида подошла к ней, встала на колени. — Если великая Ипполита столько лет к тебе благосклонна — значит, она не винит тебя за сокрытие греха. Если Атосса, согрешив, сама скрыла это от нас, — при чем же ты? Кается тот, кто грешит.

— Я сказала вам не все. Вчера на Совете я обманула вас. Беата была права — я не спала в ту ночь и не могла говорить с богиней. Да богиня и не могла мне посоветовать отдать трон Агнессе. Я сделала это по приказу Атоссы.

— Пусть и за это падет грех на ее голову! — воскликнула Лаэрта. — Вставай над Фермоскирой!

— Нет, не могу. Пока рожденная в грехе среди нас — счастья городу не будет.

— Мы изгоним ее.

— Но это грехи не искупит.

— Что же делать?

— Только великой жертвой богине мы покроем наш общий грех. Нужно возложить рожденную в грехе на жертвенный алтарь.

— Агнессу? — Антогора выпрямилась. — Но разве она виновна в том, что рождена не в храме. Мать нарушила великий завет — пусть она...

— Атосса уже понесла кару. Ей не встать со смертного одра, вы сами видели это. Только Агнесса.

— Я не согласна! — выкрикнула кодомарха.

— Тогда вы напрасно пришли сюда. Пока огнем святых алтарей мы не очистим пеплос, я не одену его. Великому греху — великая жертва! Мое слово твердо. Идите, оставьте меня одну.

Женщины переглядывались между собой, но не уходили. Они не видели иного выхода, только Гелона могла удержать власть в Фермоскире.

— Голос Антогоры не закон для нас, — Пелида выступила вперед. — Я согласна с тобой, Гелона. За великий грех — великая жертва.

— А ты, Лаэрта, ты, Гиппарета?

— Если это спасет город, я согласна, — сказала Лаэрта тихо.

— Ради Фермоскиры я сама готова лечь на раскаленные угли алтаря. — Это сказала Гиппарета.

— Завтра в полдень все воительницы должны придти на агору, — тоном приказа произнесла Гелона. — Я разожгу жертвенный огонь, и да очистятся священные одежды храма. Ты, Антогора, выстроишь всадниц, ты, Пелида, приведешь к храму рожденную в грехе.

— Будет так.

— Если нашу жертву примут боги, я одену венец и пеплос, я встану на защиту великих заветов. Но это еще не все.

— Слушаем тебя, Гелона.

— Сегодня утром ко мне приходила полемарха Беата. Стыд, страх и раскаяние привели ее ко мне. Она горько сожалеет, что защищала Годейру на Совете. Царица действительно предала Фермоскиру. Беате стало известно от гоплиток, пришедших с побережья, —не Мелета, а Годейра встала во главе бунтующих. Она им передала оружие со своих складов, и вы сами понимаете, сколь велика опасность. За Годейрой пойдут не только рабыни и метеки, но и многие гоплитки из наших поместий. Одно—юная и неопытная Мелета, другое—Годейра. И вы не забывайте про Чокею и Лоту. Они сейчас, наверное, за пределами басилейи и приведут на помощь бунтовщикам мужчин из горных селений. Я потребую от вас и от всей Фермоскиры единовластия. Я отдам под руку полемархи Беаты и царских, и храмовых амазонок.

— Отдавай, Великая!

— Но и этого будет недостаточно. На каждую дочь Фермоскиры Годейра двинет сотню врагов. Великую отвагу в сердцах амазонок нужно иметь, чтобы противостоять легионам бунтовщиков. Эту отвагу им даст пояс великой богини. Он должен быть вынесен из наоса храма и одет на бедра полемархи. Согласны ли вы на это?

— Такого еще не было, —недовольно молвила Антогора.

— А разве было такое, чтобы Фермоскира стояла на краю гибели? Но если тебе, кодомарха...

— Нет, нет, я согласна.

Этот день, как и большинство зимних дней этого края, выдался ветреным. Ветер дул с запада, он проникал к городу по долине реки, был сырой и упругий—это море отдавало запасенное летом тепло. Он налетал на город порывами, оголял деревья, кружил по улицам желто–багряные листья. Во дворах тонко звенели бельевые веревки, полоскались, как разноцветные флаги, развешанные на них хитоны, пеплосы и шарфы. Амазонки с утра разошлись по своим сотням, скребли, чистили на конюшнях лошадей, украшали сбрую. Еще вчера поступил приказ полемархи Беаты готовиться к выходу на агору. Весь город знал: этой ночью закрытый верховный суд совместно с Советом Шести постановил принести в жертву богине рожденную в грехе Агнессу.

Сотенные знали тоже, что около покоев Атоссы выставлена стража, что отныне она не Священная и что венец храма сегодня возложат на Гелону.

Жрицы храма эту перемену приняли безропотно, они привыкли подчиняться Гелоне так же, как и Атоссе. В храме как будто ничего не изменилось, с рассвета начали готовить жертвенные алтари, часть жриц по приказу Ге–лоны ушла в город. Служанки храма должны были рассказать дочерям Фермоскиры о предательстве Годейры, об опасности, которая нависла над басилейей, о решении суда и Совета.

Гелона не надеялась на Антогору. Храмовые амазонки все еще были под ее властью, и она могла помешать задуманному. Но Антогора и не помышляла об измене. Она понимала: Атоссе уже не подняться и стоять за нее бессмысленно. Всегда было так: когда кумир покачнулся и начинает падать, все, кто до этого служил ему опорой, старательно начинают толкать его наземь. А кодомарха, хотя и была сестрой Атоссы, в душе недолюбливала ее. Сколько раз и наедине, и прилюдно обвиняла та Антогору в глупости, недомыслии и бог знает в чем. Теперь Антогора знала: только рвение в- службе Гелоне может удержать ее на месте кодомархи. И она первая вывела храмовых амазонок на агору.

Нельзя сказать, что падение Атоссы очень взволновало амазонок. Дочери Фермоскиры не приучены размышлять. Многие считали, что так и должно быть. Если ты, поставленная охранять чистоту заветов великой богини, сама нарушала их—нет тебе прощения. Ни одна, даже в душе, не пожалела Агнессу. Все шло от богов, в это амазонки верили твердо. Сказано было, что Агнесса богоданная, —и они обожали ее. Теперь выяснилось, что она рождена в грехе и ее возложат на алтарь. Что ж делать, так угодно богам.

Иных даже радовало это; будет яркое необычное зрелище. К полудню вся агора от ступеней храма до узких улочек, выходящих на нее, была заполнена людьми.

Справа стояли сотни царских амазонок. Четкие квадраты конницы ощетинились пиками. Ветер развевает гривы шлемов и гривы коней. Всадницы в боевом облачении, кони их стоят спокойно, только некоторые переступают с ноги на ногу или скребут копытами твердую землю агоры.

Слева расположились храмовые. Они так же, как и царские, в сотнях, перед каждой сотней подняты лабрисы — двоякоострые секиры с пучком фаций на древке.

Ровно в полдень запела сигнальная труба на башне царского дворца. В проходе появились колесницы Беаты и Антогоры. Каждая запряжена четверкой коней, они едут рядом. Беата стоит на передней площадке колесницы, откинув правую руку с копьем в сторону. Ее светло–зеленый боевой пеплос развевается за спиной. Возничая сидит на облучке, туго натягивает вожжи. Стучат копыта лошадей, гремят по каменным плитам агоры колеса. У ступеней храма колесницы резко повернули—одна влево, другая вправо.

Полемарха и кодомарха ловко спрыгнули на землю, поднялись по ступенькам на площадку перед храмом. Обе враз выкинули правые руки вперед, и воительницы троекратным «Хайре!» ответили на это приветствие.

Сразу, как только над площадью прогремело «Хайре!», из улиц, выходящих на агору, хлынули толпы метеков и рабынь. Теперь на агоре стало так тесно, что негде было упасть яблоку.

Снова пропела труба на башне. Под правым и левым портиками храма появились, по три в ряд, жрицы. В темно–коричневых хитонах с оранжевой каймой, в черных накидках с капюшонами они были похожи на зловещих птиц. Они шли и шли; казалось, их шествию не будет конца. Они расположились на ступенях выше площадки, молчаливые и загадочные.

Вот загудела агора, шум взметнулся над головами амазонок. В дверях храма появилась Гелона. Жрицы расступились, пропустили ее и сомкнулись снова. Ясновидящая вышла на край площадки, встала между Беатой и Антогорой. Она подняла руку, на площади стало тихо.

— Я приветствую вас, рожденные от Язона!

— Хайре! Хайре! Хайре! —ответила площадь, амазонки склонили копья.

— Мы позвали вас, вольные женщины Фермоскиры, к подножию священного храма великой воительницы в тяжелый и тревожный день. — Гелона заговорила отчетливо и громко, чтобы ее услышали не только воительницы, но и рабыни и метеки, заполнившие прилежащие к агоре улицы. —Гибнут наши стада, это хорошо знаете вы — хозяйки пастбищ.

— Знаем! —раздалось в дальних концах площади.

— Редеют наши табуны, слабнут наши кони — сила и надежда Фермоскиры. И это знают все.

— Знаем! —вздохнула агора.

— Великая воительница не принимает наши обычные жертвы, гаснут огни наших алтарей. Это знают служительницы храма.

— Знаем! —ответили жрицы.

— Грехи наши столь велики, что мы можем совсем лишиться покровительства богов. Вы знаете, царица Годейра убежала из Фермоскиры и встала во главе мятежниц и бунтовщиц. Вы знаете, Атосса предала заветы Ипполиты и наказана богиней. Дни ее жизни сочтены. Священный Совет предложил мне венец храма, и я согласилась принять его. Но могу ли я спасти Фермоскиру без покровительства богов? Я, слабая и грешная женщина. Нет, не могу. Сегодня мы решили принести богине Ипполите великую жертву — девушку, рожденную в грехе. И если великая наездница примет нашу жертву — значит, она простила нас. Поднимите копья, если согласны.

Над площадью взметнулся лес копий и опустился снова.

— Пока совсем не обессилели наши кони, пока совсем не придавила нас беда, мы должны подумать о спасении Фермоскиры. Священный Совет решил отдать и царских, и храмовых воительниц под начало полемархи Беаты и завтра же выступить против бунтовщиц. Нам стало известно, что о наших бедах узнали враги за рубежами басилейи. Они непременно вступят в наши пределы, и начнется такая война, какой мы не видели давно. Вы, наверно, скажете мне: мы ослаблены, наши кони не могут скакать по несколько суток подряд и не погибнем ли мы в чужих землях, не найдем ли бесславный конец далеко на чужбине? И я скажу вам—не забывайте, у нас есть пояс Ипполиты, в тяжелый час он принесет нам победу. Я прошу сегодня же вынести его из наоса и одеть на бедра нашей полемархи. С ним вы будете непобедимы в любом бою! Согласны ли вы со мной?

И снова площадь ощетинилась поднятыми копьями.

— Да помогут нам боги! —Гелона подняла руки над головой; повернулась к храму.

Заиграли флейты, склонили пики к земле наездницы, с двух сторон поднялись на площадку и встали рядом с Ге–лоной жрицы в светлых одеждах. Сейчас Гелона вместе с ними споет песнь вхождения в храм.

Благоговейте, жены скалистой земли И вод священной реки Фермодонта, Радуйтесь, моря сурового девы. Стопою безгрешной, к подворью святому, Где золотом блещет карниз над лесом могучих колонн. Я, чистая, к Чистой иду.

— Мы, чистые, к Чистой идем, — вторят Гелоне жрицы.

Налетает порывами ветер, колышет длинные одежды жриц, взлетает в небеса священная песнь, медленно и торжественно шагают к храму служительницы великой богини.

Впереди идет Гелона, сбывается все, о чем она мечтала в эти годы. Никто и ничто не может помешать ей. Вот уже выносит из храма венец ритуальная жрица. Она идет навстречу Гелоне торжественно и медленно, держит в вытянутых руках сверкающий символ власти. За нею идут четыре жрицы. Первая пара держит на вытянутых руках белый, как снег, хитон верховной жрицы, на руках второй пары голубой, с пурпурной каймой по краям, священный пеплос.

Еще громче звучит песнь вхождения в храм, Гелона опускается на одно колено, жрица возлагает ей на голову венец.

Над площадью гремит трижды повторенное «Хайре!»

Затем жрица развязывает тесемки на плечах Гелоны, и хитон ее падает на землю. На мгновение Гелона остается обнаженной, но на нее тут же одевают сияющий белизной хитон Священной, набрасывают на плечи небесного цвета пеплос, скрепляют золотой пряжкой.

С этого мига ясновидящая Гелона становится Священной. Она поднимается под портик храма и встает между третьей и четвертой колоннами, на место, где во время всех торжеств и молений может стоять только она — верховная жрица богини.

Гелона поворачивается к площади лицом и величественным жестом подает знак начать жертвоприношение.

Заиграли флейты, жрицы запели гимн Фермоскиры.

Со двора храма две стражницы вывели Агнессу. Они держали ее за руки, подталкивая чуть впереди себя. Когда девушка дошла до ступеней храма, она на мгновение остановилась, выдернула руки и, высоко подняв голову, поднялась на площадку. Лицо ее было спокойно, она знала о своей участи и приготовилась к неотвратимому. Амазонок с детства учили бесстрашию, Агнесса решила умереть достойно. Она твердыми шагами подошла к жертвенному алтарю, поднялась на приступок, повернулась лицом к агоре. На решетке каменной коробки алтаря синими языками огня пылают древесные угли. Ветер врывается под колосники, гудит на алтаре огонь, выбрасывая в небо пламя и искры. Гелона торжествующе смотрит на алтарь — боги благоволят ее начинаниям, они ниспослали ветер, чтобы раздувать жертвенные огни. Все идет хорошо, сейчас она уберет со своего пути Агнессу, затем разделается с ее матерью, оденет на Беату пояс Ипполиты, а та раздавит рабский сброд, убьет Годейру и спасительницей Фермоскиры сядет на царский трон.

Все идет, как задумала Гелона.

Жрица, ведающая жертвоприношениями, подходит к Агнессе, срывает с нее хитон, бросает на раскаленные угли алтаря. Одежда чуть затлела, выбросила облачко дыма, вспыхнула и тут же превратилась в сероватый пепел. Ветер сорвал пепел с углей и унес его вместе с дымом.

Сейчас жрица должна достать кровь жертвы и ею окропить алтарь. Если огонь не потухнет, значит жертва угодна богам. Вынут нож, занесен над рукой Агнессы, но девушка неожиданно ловко выхватила у жрицы острый клинок, полоснула по левой руке и протянула ее над алтарем. Брызнула кровь на огонь, зашипела и тут же испарилась. Есть знак — боги готовы принять жертву. Жрицы, стоявшие по обе стороны алтаря, принялись сооружать костер. Возложены на угли смолистые ветви вперемежку с дубовыми поленьями, брошены травы, срезанные специально для этого медными серпами лунной ночью.

Ветер мечет над агорой клубы дыма с запахами смолы, трещат дубовые поленья, зловеще гудит костер.

Вдруг на площади раздались выкрики, толпа заволновалась. Гелона глянула в проход, где только недавно проехали Беата и Антогора, и оцепенела. По проходу шла Атосса. Волосы ее были распущены, ветер трепал их, забрасывал то на грудь, то на лицо. Она терпеливо смахивала их с глаз и шла торопливо, почти бежала. «Как же так, —думала Гелона, —Атосса была закрыта на замки, окружена верной стражей. Неужели боги пришли ей на помощь?» Гелоне хотелось крикнуть, чтобы Атоссу схватили, но она побоялась. Вряд ли кто?нибудь посмеет сейчас дотронуться до нее. Атосса вышла по ступенькам на площадку, бросилась к дочери, свела ее с приступка алтаря, поставила рядом с собой.

— Что вы делаете, люди?! — крикнула она исступленно. —Зачем великим грехом еще более умножаете грехи ваши? Зачем вы пролили чистую и невинную кровь? — Атосса подняла окровавленную руку дочери. —Разве она виновата в греховном рождении? Разве молодая и непорочная дева должна расплачиваться за грехи матери. Это на мне страшный грех, меня кладите на костер. Вот я стою перед вами, и я готова искупить все наши прегрешения. А ты, девочка моя, будешь жить. Ты чиста и безгрешна, ты еще прославишь Фермоскиру. Прости меня за все, и вы, люди, простите!

Атосса рванула хитон, распахнула его и сбросила с плеч. Ткань упала на гранит, обнажив тело Атоссы.

— Ну, что ты стоишь, царица? Отвори мою кровь, веди меня на алтарь. Я готова!

Жрицы стояли не шелохнувшись. Они растерялись и не знали, что делать. Растерялась и Гелона. Площадь, зашумевшая при первых словах Атоссы, притихла, и только ветер тонко свистел в барельефах фриза.

— Что ты молчишь, Гелона?! —выкрикнула в тишине Атосса. — Ты боишься тронуть меня? Ты заперла меня на три замка, ты окружила меня стражей, а я, смотри, стою перед тобой. Это великая богиня вознесла меня и над запорами, и над стражей. Это она, моя вечная покровительница, велела мне идти сюда и лечь на жертвенный костер. И я, покорная богине, смело взойду на него и, клянусь всеми огнями небес, что счастья тебе не будет без меня! Смотри, Гелона, я иду!

Атосса подняла с гранита одежду, вошла на приступок, скорее не бросила, а накинула хитон на пламя и бросилась в костер. На какой?то миг ее скрыли клубы густого дыма, сгоревшие внизу угли осыпались под колосники. Сильный порыв ветра налетел на алтарь, сбил остатки пламени с костра, и площадь ахнула. Жертвенный костер погас!

Атосса медленно поднялась над алтарем, сошла на гранит и громко, чтобы слышали все, сказала Гелоне:

— Если ты не поняла знамения богов, прикажи еще раз разжечь костер, и я снова взойду на него и снова выйду неопалимой. Ты боишься, Гелона!

Атосса подошла к дочери, взяла ее за руку и повела вниз по ступеням.

— Я ухожу от вас, дочери Фермоскиры. Простите меня, я ничем не могу помочь вашим бедам. Пусть Гелона выносит пояс Ипполиты, если богиня позволит ей это. Слышишь, Гелона, входи в наос, одевай на свои бедра священный пояс и спасай Фермоскиру. Может, тебе удастся это сделать. Прощай!

И все, кто находился на площади, в немом молчании провожали взглядами две обнаженные фигуры, удалявшиеся в глубину улицы. Беата подбежала к Гелоне и что?то сказала ей тихо. Гелона подняла ладонь над головой:

— Боги не желают смерти грешниц. Покоримся и мы воле богов. Но Атосса права в одном: нам надо спасать Фермоскиру. И я иду в наос, к подножию кумира. Я иду за поясом богини!

Беата скрестила руки над головой, амазонки, все как одна, спешились, взяли поводья лошадей в руки и встали на колени, склонив копья к земле. Восшествие в наос храма началось. У дверей храма жрицы, сопровождавшие Ге–лону, остановились—дальше могла идти только одна Священная.

Гелона подошла к двери, амазонки, охранявшие наос, разомкнулись, и Гелона, трижды повернув ключ в замке, вошла в святилище.

Томительно идет время.

В немом благоговении стоят на коленях амазонки, склонив копья. Устремив лица к небу, стоят на ступенях жрицы. Беата, переступая с ноги на ногу, покусывает в нетерпении губы. Полна беспокойства Антогора. Она никак не может осмыслить происшедшее.

Курится струйками дыма потухающий жертвенный костер.

Гелона не появляется.

И вдруг возглас облегчения проносится над агорой — между колонн появилась Гелона.

Но что это? Волосы ее растрепаны. Венец она держит в опущенной руке, в другой ее руке священный пеплос. Гелона идет медленно, пошатываясь, пеплос волочится по каменным плитам. Глаза ее расширены, она глотает ртом воздух, словно ей нечем дышать.

В. едином порыве поднялись с колен амазонки.

Беата бросилась к матери, но остановилась, пораженная. Гелона шла без пояса. Она остановилась и со стоном выкрикнула:

— Горе нам, горе! Пояс Ипполиты... он... его нет в храме!

Вопль и стоны всколыхнули площадь. Женщины в задних рядах начали рвать на себе волосы. Кто?то начал посыпать голову пылью агоры, как в дни великого несчастья...

ОСАДА

Хети и Арам вернулись из каменоломен не скоро. В первом же селении пришлось остановиться на двое суток. Когда изумленные жители узнали, что парни побывали на земле ойропат, расспросам не было конца.

Хети рассказал, что среди рабынь на побережье зреет бунт, а Арам со свойственной ему горячностью добавил:

— Если вы не поможете этим несчастным женщинам, то вас не стоит называть не только мужчинами, но и людьми!

— Мы не в обиде на тебя, юноша, — сказал староста селения. — Мы ближние соседи ойропат и больше других претерпели от них бед и горя. Но мы должны знать, кому помогать, когда и где?

— Мы вам, уважаемые, скажем все, когда придет время, — обещал Хети. — Вы только будьте готовы.

— Тогда надо собирать сходку. Вам придется заночевать у нас.

Сходка единодушно решила выступить на помощь рабыням, когда это будет нужно. Договорились также послать ходоков во все окрестные селения, чтобы там тоже готовили оружие, запасали еду на время похода.

Так было чуть не в каждом селении. Все сходились на одном: терпеть дальше грабежи и убийства нельзя, и коль настал удобный момент, надо выступать.

Не встречали Арам и Хети селения, где бы не побывали амазонки. И всюду они уводили женщин. В каждом селении надеялись при удаче похода вызволить кто жену, кто дочь, кто сестру или мать.

Подходя к пасеке, Арам сказал Хети:

— Ты заметил, как Лота изменилась после встречи с Мелетой? Я уверен, она сейчас готовит таянцев к походу на Фермоскиру.

— Еще бы... Теперь она пойдет на все, чтобы выручить Фериду и Мелету.

— Ты думаешь, она заботится только о них?

— А оком же ещё?

— Она теперь таянка, жена старосты, — горячо заговорил Арам. — Ей теперь о всех думать надо. Мы почему?то поднимаем все селения...

— И ты ни о ком не думаешь?

— Думаю, Хети, думаю. Мелета из головы не выходит. Чокея обещала спасти ее. Сдержит слово?

— Если бы Мелету спасли, ойропаты тотчас же бросились бы в погоню. Они раньше нас побывали бы в этих местах и обшарили бы все вокруг. А ты посмотри — на пасеке все спокойно, вон видишь, отец хлопочет около пчел. Нет, Арам, я боюсь, что Чокея не смогла спасти Мелету, и, может быть, теперь их уже нет в живых.

— Зачем так говорить, неразумный?! Разве ты не слышал, Чокея говорила, что ей помогут знатные амазонки и даже сама царица. Если их выкрали, если Чокею поймали... Я подниму наше селение, мы соберем все племена на нашем пути, я ворвусь в город и вырву Мелету или погибну!

— Ты любишь ее?

— Мало сказать, люблю. Я не смогу жить без нее. Я не хотел тебе говорить, но... она моя жена.

— Я знаю, —тихо сказал Хети.

— Мы поговорим с таянцами и начнем готовиться к походу. Надо, чтобы всех нас вела Лота.

— Согласятся ли на это мужчины. Она женщина, к тому же ойропата. Поверят ли они ей?

— Еще раз говорю — ты молод и неразумен. Все наши люди — хорошие пахари, рыбаки и охотники. Но воевать они не умеют. А Лота когда?то водила в походы всю царскую рать. Ты понимаешь, она знает, чем сильны и чем слабы амазонки. Это мы растолкуем всем, кто пойдет с нами. Давай пойдем, твой отец уже заметил нас, и Лота бежит нам навстречу...

Безысходность и страх обуяли Фермоскиру. Весть об утрате священного пояса дошла до самых отдаленных границ басилейи. А когда рабыни и метеки узнали, что на побережье восстали рыбачки, что к ним присоединились царица, Чокея, Мелета и Ферида, туда стали стекаться невольницы со всех концов государства. Они убивали стражниц, грабили склады с оружием и шли сотнями к Чокее.

В городе наступило безвластие. Гелона после страшных событий на агоре растерялась и не знала, принимать ли ей сан Священной или так же, как и царице, спасаться бегством. Беата упрекала мать в безволии и трусости. Она убедила было мать в том, что все можно поправить. Пусть нет пояса Ипполиты, но всадницы все еще верны ей и пойдут на любое опасное дело. Усмирить бунтовщиц будет не так уж трудно, они не пойдут в бой против воительниц, а скорее всего разбегутся по родным местам. Атосса сломлена и не посмеет больше показаться в городе, с Годейрой можно договориться. Если ей обещать трон, она не пойдет против. Пусть она будет царицей, Гелона — верховной жрицей, а Беата — полемархой. Кадмее можно обещать звание кодомархи. Мелета же не в счет.

Прошла ночь, а утром город узнал о расколе. Антогора подняла всех храмовых и увела неизвестно куда.

Решение Беаты идти на усмирение бунтовщиц пришлось отменить. Царские амазонки, и оставшиеся в городе гоплитки заняли круговую оборону города. Полемарха ждала нападения храмовых.

Гелона вошла в храм, там царило запустение. Наос богини не охранялся, в святилище гулял ветер, сдувал пыль с бронзового кумира Девы. Двери в зал Священного Совета были распахнуты, в покоях Атоссы ничего, кроме утвари, не осталось. Но самый, главный удар Гелону ожидал в сокровищнице храма. Она была пуста.

И Гелона решила бежать из города...

Если все имения царицы были на западе басилейи, то владения Атоссы были на востоке. Здесь, в горах, у нее был небольшой, но хорошо укрепленный замок. Как раз сюда?то и привела Антогора более трех тысяч храмовых воительниц. Амазонки расположились лагерем на берегу истока священной реки, быстро усмирили рабынь, которые еще не успели убежать на запад, и начали готовиться к схватке.

В горах, где нет сырости, приступы лихорадки прошли, и Атосса снова принялась за дело.

Напрасно думала Антогора, что ее старшая сестра впала в растерянность. Атосса получила сильнейший удар, это верно, но она не сломлена. Об этом как раз и идет речь в замке. В комнате Атоссы трое: она, Антогора и Агнесса. Девушка лежит в постели, она потеряла много крови у алтаря и сейчас очень слаба. Антогора, виновато втянув голову в плечи, сидит у окна. Атосса ходит по комнате из угла в угол, она преподает своей сестре, а заодно и дочери, урок стойкости. Она откровенна — здесь нет чужих и нет нужды призывать в помощь богов и богинь.

— Я все время учила тебя, Антогора, в дни тяжких испытаний верить мне, а что сделала ты? Ты готова била предать меня.

— Я думала, ты не встанешь, мне нужно было спасать себя. Я верила, что боги отступились от нас. Кто мог знать, что богиня потушит жертвенный костер и отнимет священный пояс? А ты лежала на смертном одре, закрытая по приказу Гелоны. Могла ли я подумать, что всеблагая Ипполита вознесет тебя...

— «Вознесет!» — Атосса скривила губы в усмешке. — Если бы из моих покоев не было потайного подземного хода, все боги вместе взятые не могли бы меня спасти.

Антогора удивленно подняла голову.

— Да, да, я вышла сама и, клянусь огнями небес, в самое время. Когда от меня увели Агнессу, я сразу поняла, что Гелона задумала сжечь ее и стать единовластной хозяйкой Фермоскиры. Годейру она смогла обмануть, но меня...

— Но как ты узнала все это?

— Стража у моих дверей охраняла пустые покои. Я вышла сразу, как увели мою девочку. Жрицы, приготовляя жертвенный алтарь, знали, что я на свободе, и по моему совету принесли сырые поленья и зеленые ветви. Я знала: когда на решетках прогорят угли, костер теряет силу. Никто, даже сама Гелона, не заметила, как я бросила свой хитон на камни, где была лужа. А остальное ты видела сама. Я только не думала, что моя девочка сама схватит нож.

— Но пояс? Все знают, что ты давно не входила в наос. Кто взял пояс?

— Его там и не было никогда!

— Этого не может быть, Священная! — воскликнула Агнесса, поднимаясь с подушки. — Как же так?

— Помни, девочка моя, — Атосса положила ладонь на горячий лоб дочери, заставила ее лечь. — Мы — женщины царственной крови, и мы должны знать правду. Пусть простые смертные верят в небеса, мы живем на земле. Это мы должны вершить дела за богов, и нам меж собою нельзя кривить душой. Знайте вы —: пояса никогда не было, и в пору всех поколений верховные жрицы, входя впервые в наос, узнавали от своих предшественниц, что пояс Ипполиты, украденный для Геракла, не возвращался никогда.

— Но Фермоскира без пояса богини погибнет, мама!

— Не беспокойся. Придет время, и он появится.

— Где же ты возьмешь его?

— Разве мало драгоценностей в нашей сокровищнице? Мы сами сделаем его и оденем на твои бёдра. Мы не дадим Фермоскире погибнуть.

Антогора слушала этот разговор, раскрыв рот. Она никак не могла придти в себя.

— Я боюсь, сестра, — сказала она наконец. — Боги не простят...

— Забудь богов! — сурово произнесла Атосса. — Повторяю тебе: нам самим надо вершить божеские дела. Давайте думать, как спасти Фермоскиру. Были ли сегодня наши люди в городе?

— Были. Они донесли, что Беата встала в круговую оборону.

— Значит, она не хочет идти на бунтовщиков?

— Видимо.

— Прекрасно. Будем терпеливо ждать. Пусть рабы идут на город, пусть Беата теряет силы в борьбе с ними.

— Но мятежников много, Священная. Вдруг они сомнут Беату и займут Фермоскиру?

— Этого не будет никогда. Я не помню ни одного года, когда бы не бунтовали тела. Их силы и гнева хватает самое большее на сутки. Они или разбегаются, или их подавляют.

— Но раньше у бунтовщиц не было Годейры и Мелеты.

— Неужели ты думаешь, что Годейра поведет рабынь на Фермоскиру ради их свободы? Как только она уничтожит Беату и Гелону и сядет на трон, она снова закует рабынь в цепи, и вот тогда настанет наш черед. Мы покажем дочерям Фермоскиры пояс богини и пойдем на Годейру. Все амазонки, и храмовые, и царские, будут с нами. И тогда мы посмотрим, кто кого?!

Спустя час Антогора и Атосса спустились в подвал, где хранились драгоценности храма. Когда жрицы, охранявшие вход, разомкнули серебряные лабрисы, Антогора вслед за сестрой спустилась вниз. Она и раньше предполагала, что там много богатства, но все равно была поражена. Золотые, серебряные, бронзовые, медные кубки, вазы, ритоны, потэры — все это расставлено в глубоких нишах на полках. По углам, прямо на полу, в огромных кучах было свалено разнообразное оружие, украшенное драгоценностями. В следующем отсеке вдоль стен вкопаны глиняные пифосы. Они разукрашены рисунками, орнаментами, чаще красным по черному или коричневым по синему. Все они полны серебром и золотом: серьги, подвески, перстни, браслеты, диадемы... В третьем, небольшом отсеке — драгоценные камни, венцы, наголовные обручи и диадемы, осыпанные изумрудами.

— Вот где сила и мощь Фермоскиры, — сказала Атосса с гордостью и возвратилась в первый отсек. — Найди вот в этой куче пояс, Антогора. Нет–нет, не этот, он слишком нов. Нужен самой старинной работы.

Антогора долго рылась в куче поясов, наконец нашла то, что нужно. Широкий пояс был изготовлен из воловьей кожи с двумя бронзовыми застежками. С одной стороны пояса были приделаны массивные пряжки для меча, с другой серебряные ножны.

— Годится, — сказала Атосса, осмотрев пояс. — Ты в этом знаешь толк — укрепи на нем самые лучшие камни, золотые бляхи и подвески. Сделай так, чтобы он на солнце слепил глаза. Сделай...

Целую неделю готовились к походу: ковали мечи, наконечники для копий и стрел, гнули луки. Арам и Хети сделали верно, что не сказали Лоте о беде с дочерью. Скоро от Чокеи прискакала конная рыбачка и сказала, что Мелета и Ферида в каменоломнях, к восставшим рабам примкнула Годейра и просит Лоту идти к ним на помощь.

Ранним утром все мужчины, способные носить оружие, собрались около пасеки. Лота и Хети простились с Ликопом, он оставался дома. Верховых коней для всех не нашлось, пеших таянцев посадили в повозки, и обоз тронулся в далекий путь.

Впереди обоза заранее были посланы гонцы, они должны были поднимать жителей горных селений, пожелавших помочь восставшим. Таких нашлось немало, и с каждым днем войско Лоты увеличивалось все больше и больше.

В пути бывшая полемарха распределяла мужчин в сотни, выбирала командира, учила ремеслу войны. Люди понимали: чтобы победить, надо держать строгий порядок, всех, кто пытался хоть как?то ослушаться, сразу отсылали назад. В бой против ойропат могли идти только добровольцы. Хети и Арам как могли помогали Лоте управлять этой разноликой колонной.

На тринадцатый день пути двухтысячное войско Лоты достигло берегов Фермодонта и расположилось лагерем на левом берегу. Через день в лагере появились Чокея и Мелета. Встреча прошла накоротке — времени для объятий и восторгов не было. Чокея сразу отослала Арама, Хети и Мелету смотреть лагерь; оставшись наедине с Лотой, она сразу приступила к деловому разговору. Она рассказала Лоте о расколе воительниц, о безвластии в Фермоскире, о том, что настала пора выступать на город.

— Почему не приехала Годейра? — спросила Лота.

— Вот об этом я и хочу с тобой говорить, — Чокея отвела Лоту к воде, села на выброшенную на берег корягу. — Царица не хочет, чтобы мужчины воевали вместе с нами.

— Зачем же она звала меня?

— Годейра думала, что ты придешь одна. Она хотела тебя поставить вместо Беаты. Чтобы все было как прежде.

— Как прежде не будет. Я теперь другая.

— Она знает об этом. Я хорошо понимаю царицу. И я, и ты, и рабыни ей нужны только для того, чтобы овладеть Фермоскирой. Потом меня уберут, тебя убьют, а восставших утопят в крови. Появление мужчин спутало все ее планы. И теперь она говорит, что мужчины осквернят землю Фермоскиры, в стане восставших рабынь начнется разврат и всех нас размечут сотни Беаты. С приходом мужчин начнется великий хаос. Сейчас царские и храмовые амазонки разобщены, их можно разбить поочередно, но если появятся мужчины — все силы соединятся против нас и мы погибнем. Так говорит Годейра. Вот и суди, как нам быть?

— А как думаешь ты?

— У нас, у рабынь, большие замыслы. Все мы понимаем: стоит только нам разойтись, как за нами пошлют погоню. Нас переловят независимо от того, кто станет у власти. Годейра ли, Атосса, или Беата с Гелоной. И снова начнутся набеги, снова жизнь гор пойдет рядом со страхом..

— Ну, а если вы победите?

— Тебя мы сделаем царицей Фермоскиры. Мы разобьем плиты с заветами богини, и ты устроишь жизнь такую же, как в иных городах. Пусть дочери Фермоскиры любят, как и все женщины на свете, пусть берут в мужья любого мужчину, пусть рожают детей, сами растят хлеб, пасут стада, как это делают другие, и пусть садятся на боевых коней только тогда, когда враг подойдет к городу.

— Почему ты думаешь, что я соглашусь на это?

— Ты узнала другую жизнь, ты любишь Ликопа, Мелету, Хети и Арама. Неужели и дальше ты хочешь жить в страхе перед ойропатами. Скоро у тебя появится внучка...

— Внучка? Откуда же?

— От Арама. Они любят друг друга. А вдруг это будет мальчик? Неужели ты поступишь, как поступали до этого амазонки?

— Ты права. С прошлым покончено. Но как быть c Годейрой?

— Пусть делает, что хочет. Мы пойдем без нее. Если, конечно, ты согласишься.

Лота задумалась. Она представила себя на пасеке мальчиком на коленях, и в сердце хлынула волна радости. «Пусть, — подумала Лота, — моя дочь познает счастье материнства». И твердо сказала:

— Я уже сделала свой шаг, мне отступать некуда.

— Тогда давай поразмыслим, как пойдем на Фермоскиру...

Третий завет Ипполиты гласит: «Амазонка не знает страха». И это правда. Дочери Фермоскиры в бою начисто лишены этого низменного чувства — их с детства учили презирать страх.

Но это не значит, что амазонки не боятся ничего. Есть страх перед карой богов, остался страх потерять честь, богатство, положение. И, наконец, страх сомнений... Он мучил больше всего Беату. Всю власть в городе отдали в ее руки, а вместе с властью и страшную ответственность за судьбу Фермоскиры. Истина есть: власть получить не так уж трудно, намного тяжелее ее удержать.

Когда в городе властвовала Атосса, ей было известно все, что делается вокруг на тысячи стадий. У Священной было столько лазутчиц, соглядатаек и осведомительниц, что она знала не только, что и где произошло вчера, сегодня, но и что произойдет завтра.

Беата же не знала ничего. Когда и с какой стороны ударит Годейра, сколько рабынь собрала она под свои знамена, как они вооружены? Что задумала Атосса, когда она пошлет храмовых наездниц и какую хитрость готовит? Не было уверенности и в воительницах.

Во дворец царицы, где теперь расположились Беата и Гелона, все чаще приходили тревожные вести. Вышли из послушания наездницы — они стали грабить дома ушедших из города храмовых. Если город устоит и все образуется, этот грабеж назовут мелким воровством и покроют царских наездниц несмываемым позором. Сегодня утром стало известно, что Годейра соединилась с повстанцами. Беата этому не поверила, но испугалась. Что если это окажется правдой? Пойдут ли войска против своей царицы?

Вечером Беату позвала Гелона. На ней снова был наряд Священной, даже алмазный венец сиял на голове, как в дни торжеств. Прошлой растерянности нет, на лице Гелоны решимость.

— У Атоссы появился пояс Ипполиты, — сказала она спокойно.

— Как? Откуда?

— Я думаю, Атосса сделала пояс сама. Или украла из наоса задолго до событий.

— А вдруг это великая наездница вернула ей...

— Это ты скажешь кому угодно, только не мне. Важно другое. Появление пояса придаст уверенность в победе храмовых и повергнет в уныние наши войска. В храме кто?нибудь остался?

— Никого. Жрицы все ушли с Антогорой.

— Завтра утром пошлешь двух копейщиц для охраны наоса. И пусть никто кроме меня не входит туда.

— Сделаю.

— А теперь посмотрим на наши дела. Три силы появилось в Фермоскире. Первая — это царские войска, гоплитки, служанки и мы с тобой. У нас кони, оружие, умение воевать. Вторая сила — храмовые. Их вдвое меньше, зато у них жрицы, паннорит и гимнасий. У них Атосса, Антогора, Агнесса, Пелида и Лаэрта. Все они не стоят нас двоих. Воюют храмовые хуже нас, но зато у них сокровищница храма.

— И пояс Ипполиты, — заметила Беата.

— Его мы пока считать не будем. Третья сила — рабыни. Их больше раз в десять, с ними Лота, Мелета и, может быть, Годейра. Но у них мало оружия, совсем нет лошадей, они не умеют воевать. У всех сил по два противника, и это очень важно. Здесь все решит точный расчет. Эту ночь мы не будем спать, Беата. Мы будем думать...

Утром Беата пришла в конюшни, ополоснула в бочке с водой лицо, вызвала сотенную.

— Антогора, эта грязная тварь, увела всех жриц и храмовых амазонок из города. Храм брошен, наос не охраняется. Ты возьмешь шестерых лучших и поставишь двоих из них у дверей наоса, и пусть никто, кроме Священной Гелоны, не входит туда. Менять охрану три раза в сутки. Понятно?

— Сделаю.

Через час сотенная прибежала в конюшню растерянная:

— Прости меня, полемарха, но когда мы пришли в храм, двери в наос были открыты настежь. Мы все увидели великую богиню и... пояс сверкал драгоценными камнями на ее бедрах. Весь город знает об этом, все бегут к храму.

— Беги во дворец, позови Священную!

Еще через час все, кто был в. городе, собрались у храма.

Гелона торжественно вынесла пояс Ипполиты из храма и одела на бедра Беаты. Полемарха настолько была взволнована, что не слышала ни слова из того, что было сказано Священной. Шутка ли, ни одна смертная после Ипполиты не одевала такой пояс. Беата первой удостоена этой чести. И пусть пояс она где?то видела раньше, разве это важно теперь?

Полемарха решила оборонять город активно. Можно было закрыть все городские ворота и, надеясь на прочность крепостных стен, поражать повстанцев стрелами. Но это было очень рискованно. Город не имел достаточно продовольственных запасов, и если осада продолжится больше недели, коней нечем будет кормить.

Поэтому Беата построила оборону вне крепости. Далеко вперед она выдвинула гоплиток. Пешие воительницы окопались вокруг города — они первые должны принять удар бунтовщиков. Если гоплиток сомнут, полемарха пустит конницу. Все свое войско Беата разбила на мелкие группы. Она рассчитывала рассечь лавину наступающих на множество частей и уничтожить каждую по отдельности.

Медленно тянулись дни ожидания. Ночами Беату мучила бессонница, днем было не до сна. В эту ночь измученная полемарха пришла на площадку крепостной башни и наконец?то уснула. Но спать ей не дали — прибежала испуганная возничая и разбудила ее:

— Царица Годейра у ворот!

Будто ушат холодной воды выплеснули на Беату. Сна как не бывало.

— Бой уже идет? — спросила полемарха, надевая пояс с мечом.

— Царица одна.

— Совсем одна?!

— Без войска. С нею Кадмея и несколько служанок, Впустить?

— Веди ее сюда. Только смотрите... Может быть засада...

Годейра поднялась по лестнице одна, сбросила намокший плащ, молча вскинула руку в знак приветствия, села между зубцами башни. Она была спокойна, как будто бы ничего не случилось. Царица словно и не уезжала на побережье.

— Почему гоплитки выведены за город? — Годейра заговорила строго, как и положено говорить царице с полемархой. — Почему конные сотни мокнут под дождем? Сейчас же ввести всех в город.

— Но как же... Великая. А бунтовщики? Они, не придут?

— Утром будут здесь.

— Ты покинула их?

— Храмовые ушли? — вопросом на вопрос ответила царица.

— Все до одной.

— Если Атоссы нет в городе — мое место здесь. А этот сброд... Ради него я не хочу терять ни одной воительницы, ни одного коня, даже собаку не выпущу я на них. Эта грязная толпа потопчется у стен двое, самое большее трое суток и расползется. Атосса — вот наш враг! Что она замыслила?

— Я не знаю.

— Я так и думала. Ну ладно, поговорим потом. Скоро рассвет, иди и отдай мой приказ: всех в город. Гоплиток — на стены крепости. Подготовить дроты, стрелы, смолу. Иди.

Беата переступала с ноги на ногу. Царица заговорила так неожиданно и напористо, что полемарха не успела сообразить, как ей вести себя. Или сразу подчиниться, или высказать недоверие. Царица заметила это и спросила:

— Гелона приняла сан Священной?

— Да... Вчера богиня вернула нам пояс.

— Гелона умница. Я ее хвалю. Ну–ну, иди. Я подожду здесь. Пошли сюда Кадмею.

Через час гоплитки и конные сотни вошли в город. Фермоскира начала готовиться к осаде.

Лота и Чокея решили идти на город двумя путями. Мужчин поведет Лота по правому берегу Фермодонта. Здесь, на прибрежных лугах, встретятся им конские табуны, и Лота посадит на лошадей всех, кто может ехать верхом.

Чокея и Мелета поведут рабынь напрямую. Они придут к городу раньше и обложат стены крепости.

Лота вначале принимать участия в осаде не будет. Она обойдет город с юго–востока и встанет на пути храмовых амазонок, если они попытаются ударить по восставшим со стороны гор.

Было также решено на штурм стен не идти. Не только рабыни, даже сами амазонки не умели штурмовать крепости. Поэтому Чокея на рассвете привела свое двадцатидевятитысячное войско, обложила город со всех сторон. Траншеи, выкопанные гоплитками, очень пригодились восставшим. Они укрылись в них и стали ждать. Чокея знала, что амазонки долго в городе не продержатся и выведут свои сотни сразу изо всех шести ворот города. Конечно же, воевать они могут во много раз лучше, чем рабыни. Но зато восставших больше, чем амазонок, и они понимают, что здесь решается их судьба.

Они или победят и станут свободными, или погибнут. Третьего не дано.

Все знали: бои будут кровопролитные и жестокие.

Чокея по–хозяйски расчетлива. «Если, — думала она, — амазонкам в городе трудно будет прокормить пять тысяч лошадей и около девяти тысяч воительниц, то ей самой придется во много раз труднее. Около тридцати тысяч восставших, более четырех тысяч мужчин у Лоты — им тоже немало нужно корма. Поэтому на побережье было оставлено тысячи полторы рабынь и около сотни мужчин вместе с Хети. Они должны отыскать все запасы соленой рыбы, ловить свежую рыбу, взять на учет все стада и хлебные склады. Рыба, мясо, хлеб должны поставляться восставшим бесперебойно.

ЧЕТВЕРТАЯ СИЛА

По упругим волнам Пропонтиды плывет триера. С берегов пустынной Фракии дует ласковый, теплый ветер — зефир. Он надувает пузатые паруса триеры, судно носом вспарывает воду, идет ходко и ровно. Неподвижны три ряда весел — гребцы отдыхают и поют. Разносится над морем песня–молитва:

Ты, Меликерт, и владычица светлого моря,

Ты, Левкофея, от бед вечно хранящая нас,

Вы, нереиды и волны, и ты, Посейдон–повелитель,

Ты, фракиец Зефир — ветер кротчайший из всех,

Благоволите ко мне и до гавани нужной

Целым по глади морской перенесите меня!

Грянул припев, его поют все гребцы:

Все повторяется, все повторяется, Все повторится с начала.

Это старая, старая песня морских походов. Да, все повторяется. Может быть, тысячу лет назад отплыли первые корабли в просторы Эгейского моря и начался первый поход к новым, неведомым берегам. Только избранные герои садились на корабли — они были и гребцы, и кормчие, первооткрыватели и воины. Они открывали новые земли, покоряли аборигенов и строили города.

Потом поход повторялся. И вот уже завоеваны Фракия, Мизия, Лидия, Троада, Ликия. Кажется, нет в Эгейе берегов, где бы не ступала нога греческих воинов.

Но морские походы все повторяются и повторяются. Корабли ионийцев, дорийцев и эолийцев бороздят просторы Пропонтиды, вырываются через Геллеспонт на безбрежные просторы понта Эвксинского. Появляются колонии на берегах Тавриды, Колхиды и Пантикапеи. И уже поют слепые певцы повесть о герое Язоне, о его корабле «Арго» и о пятидесяти аргонавтах. Они славят великий и многотрудный поход за золотым руном.

В походы ходят все, кто может строить корабли и водить их по бурным волнам морей.

Казалось, нет берегов, на которых бы не поклонялись Зевсу и Гере, но проходит время, и снова кто?то поднял паруса большого плавания. На этот раз корабли ведет молодой торнеец Тифис из города Олинфа. Триеры Тифиса красногруды, чернобоки и огромны. Их двадцать три. На каждой триере по сто восемьдесят воинов–гребцов, не считая кибернетов, кормчих и клевестов.[12] Путь их лежит к восточным берегам понта Эвксинского. Царь Олинфа Дардан послал туда своего сына с большим расчетом. Западные берега моря давно освоены эллинами: там стоят города Апполония, Одесс, Истр и Херсонес. Нет места для захвата новых земель и на юге—Синопа, Амис, Трапезунт, Фасис, Диоскурия много лет принадлежат ионийцам. Зато на северо–востоке от Диоскурии берега свободны, и там можно найти место для нового города.

Именно туда и ведет свои корабли Тифис Дарданид— двадцатипятилетний и единственный сын владетеля Олинфа. Царь, посылая наследника в далекий и опасный поход, сильно рисковал. На корабли потрачено огромное богатство. Если поход будет удачным—это богатство должно удесятериться, если корабли погибнут—Дардан станет нищим. Поэтому кормчим на флагманском корабле послан старый Диомед—учитель и наставник Тифиса. Он дважды ходил к берегам понта Эвксинского, он опытный моряк, мудрый и осторожный человек. Тифису приказано во всем слушаться Диомеда.

Погода благоприятствовала морякам. Эскадра благополучно прошла Пропонтиду, миновала Босфор и вышла на просторы Эвксина. Кончились запасы пресной воды — предстояла первая длительная остановка на берегу. Ее можно было бы сделать в Синопе, но Диомед не хотел, чтобы в греческих колониях видели его эскадру. Старый кормчий знал, что если пройти Синопу и Амис, там есть одно пустынное место, где в море впадает река. Можно взять воду, и там, наверное, есть жители, у которых можно купить и еду.

В одно туманное утро корабли Тифиса бросили якорь недалеко от устья реки.

После многих и долгих дней пути по зыбкому морю почувствовать под ногами твердую землю—великое блаженство. Запасы воды пополнили быстро. Но с едой предстояли трудности. Берега реки были пустынны, селений близко не было видно. Посылать людей в глубь материка Диомед не решался. Еще в прошлые походы он слышал, что где?то здесь расположено царство женщин. Но их существование было окутано плотной завесой, сотканной из таинственных слухов, рассказов и вранья. Говорили, что женщины эти жестоки и отважны, и никто и никогда не проникал за рубежи их владений. Многие утверждали, что они просто непобедимы. И ни у кого из суеверных мореплавателей не было желания связываться с женщинами, у которых были крылатые кони, а сами они могли превращать врагов в свиней или в собак.

— А я слышал о них совсем другое, — спорил с Диомедом Тифис. —То, что они свирепы и сильны, —это верно. Но если мужчина сможет ее победить, она будет покорна ему до смерти. Говорят, что персидские цари берут амазонок в телохранители, и нет вернее и надежнее этих стражей. Говорят, что платят они за них золотом по весу. Может, стоит пощупать этих баб, Диомед, а? У нас четыре тысячи воинов, и каких воинов! Мы ничем не рискуем.

— Нет, царевич, нет, —упорствовал кормчий. —Наш путь лежит в иные места. Амазонок никто не пытался трогать — и это неспроста. А они, я слышал, держат весь глубинный Кавказ в страхе. Давай лучше сделаем так: пошлем по обоим берегам реки по две сотни воинов. Пусть они разузнают там все. И если найдут жителей, мы купим у них еды. Только прикажи им не поднимать мечи—у нас есть Деньги.

— Ты, пожалуй, прав, старый Диомед. Вечером пошлем поиск.

Три сотни воинов ушли по берегам реки. По правому берегу воинов повел кибернет Аркадос, по левому пошел сам Диомед. Тифис, передав все заботы о кораблях кибернету Аристу, пил вино и отсыпался в шатре на берегу моря.

К исходу вторых суток возвратился Аркадос. Он встретил на своем пути селение, овладел им и нашел там три десятка женщин, склады соленой рыбы, копченого мяса и вина. Судя по тому, что в селении не было ни одного мужчины, он поверил, что это владение амазонок. Ни одна из женщин не умела говорить по–эллински, и поэтому он не стал их расспрашивать, а всех привел на берег моря.

— Тебе не велено было поднимать мечи, — накинулся на него Тифис. —А ты?

— Я и не поднимал, а они и не сопротивлялись! Тифис оглядел кучку женщин, худых и оборванных.

— Ты думаешь, это амазонки?

— А кто же более? Там не было ни одного мужчины. А вина, мяса и рыбы много. Все, что мог, я принес сюда.

— Ну, хорошо. Будем ждать Диомеда,

Чего греха таить—Тифис любит выпить. А вина как раз появилось много. Пока нет Диомеда, думал Тифис, устрою я праздник, отмечу первый успех. Этот старый хрыч все время упрекает меня в беспечности—надоело! И дома все время докучал наставлениями, и здесь... Пора старику указать свое место. Правда, отец, отправляя сына в поход, велел слушаться Диомеда во всем, запретил принимать важные решения без совета кибернета, но речь шла о важных решениях. Не будет же сын царя Олинфа по каждому поводу заглядывать Диомеду в рот. Любить женщин он не может — стар, пить вино ему нельзя—больна печень. Только и осталось ворчать да читать нравоучения. А Тифис молод: где ему погулять, как не в походе? И он роздал пленных женщин кибернетам, себе выбрал самую молодую и красивую. В пиру и веселии прошел день, с ласками и вином—вечер. После полуночи пьяный и усталый Тифис уснул. И вдруг тычки в бок и ворчание:

— Вставай, царевич.

— А–а, это ты, Диомед. Не мог подождать до утра?

— Важные вести привез я, царевич.

— Ты мне надоел, клянусь богами. —Тифис сел и, не раскрывая глаз, стал шарить по лежанке, отыскивая пояс.

— Я привел к тебе человека...

— Ах, Диомед. Я раскаиваюсь, что взял тебя в поход. Если бы на твоем месте был Атрид, которого я просил послать кормчим, он не будил бы меня среди ночи. Ты видишь, какая юная нимфа лежит рядом со мной? Бери ее и убирайся вон!

— Всему свое время, Тифис. Для утех у нас много дней впереди. Вспомни, что говорил твой отец, царь Олинфа...

— Ну, ладно, ладно. Где твой человек?

— Вот он.

Тифис поднялся, вытолкал сонную женщину из шатра и увидел перед собой юношу в кожаной куртке, перепоясанного широким ремнем. Только сейчас до Тифиса дошло, что Диомед вернулся из разведки и принес действительно важные вести. Он махнул рукой, приглашая юношу в шатер. Там Диомед зажег светильник.

— Ты кто? —спросил он юношу.

— Меня зовут Хети.

— Ты эллин.

— Нет. Я фарнак.

— Но ты говоришь по–ионийски.

— Я говорю на языке матери. Она—амазонка.

— Врешь. Амазонки убивают сыновей.

— Не всегда. Об этом долго рассказывать.

— Далеко ли эти амазонки?

— Ты стоишь на земле амазонок.

— Слышишь, Диомед? Значит, все разговоры о могуществе амазонок—вранье. Те, что мы взяли в плен, робки, как овечки.

— Это рабыни амазонок, царевич.

— Где же сами амазонки? Почему они до сих пор не показали свою отвагу?

— Им не до вас, —сказал Хети. —Сейчас они воюют между собой. Кроме того, подняли мятеж рабыни.

— Ему можно верить? —Тифис обратился к Диомеду.

— Можно. Я говорил с рабами. Ты послушай, что советует юноша.

— Что же ты советуешь?

— Я видел, что у тебя много кораблей и воинов. Высади всех на берег и помоги восставшим. Ты легко победишь амазонок...

— Но среди них твоя мать?

— Она во главе восставших рабынь. Я повторяю тебе: победа будет легкой. Богатства Фермоскиры несметны, земли их обширны и богаты. А слава твоя разнесется по всей земле. Никто еще до сих пор не побеждал амазонок...

— Я слышал, у них есть алмазный пояс Ипполиты. С ним они непобедимы.

— Это правда. Но пояс богиня отняла у амазонок за их грехи.

— Мне непонятно одно: какая польза тебе от моей победы?

— Оставшихся в живых амазонок ты посадишь на корабли и увезешь на родину. Рабынь ты отпустишь по домам. Фермоскира перестанет существовать. И вольные люди гор вздохнут свободно. До этого мы жили в вечном страхе.

— Он говорит разумные слова, —сказал Диомед. — Давай, царевич, соберем совет кибернетов и обсудим это дело.

Когда Лоте стало известно, что в город вернулась Годейра, план осады пришлось изменить. Царицу она знала хорошо: та не будет сидеть спокойно за стенами крепости, она выведет войска на битву. Чтобы задержать амазонок в городе, стены нужно штурмовать извне. По–иному нужно было использовать войско мужчин. Их надо послать на крепость, где засела Атосса, и сковать храмовое войско. Любыми путями его не нужно допускать к Фермоскире. Поручив мужчин Араму и Мелете, Лота послала их на восток. Она приказала не ввязываться в бой и, если храмовые будут делать вылазки из крепости на мужчин, отходить, а потом снова осаждать стены. Главное—удержать храмовых на месте.

Сама Лота прискакала к Чокее.

Через сутки после появления царицы в городе, прежнего уныния у осажденных как не бывало.

Царица готовила сотни к выходу из города—-сидеть в осаде и ждать, когда кончатся продукты и корм для лошадей, было бы равно самоубийству. План Годейры был прост: ночью она выведет конницу из восточных ворот, сомнет заставы осаждающих и, не вступая в бой, уведет сотни на восток. Ворота города закроют, здесь останутся пешие воительницы, они сумеют продержаться столько, сколько потребуется.

Главную опасность Годейра видела не в мятежниках, а в Атоссе. Она знала: храмовых воительниц было меньше, чем царских, Антогора не способна к серьезному сражению и поэтому крепость Атоссы не продержится долго. А в ней все сокровища Фермоскиры.

Выход из города был назначен на следующую ночь, но утром Годейру разбудила Беата.

— Проснись, Великая, бунтовщики пошли на приступ!

Царица быстро оделась и поднялась на башню. Солнце поднималось, его утренние лучи осветили долину перед крепостными стенами. Вся она, насколько хватал взгляд, заполнена мятежницами. Годейра надеялась увидеть толпу и ошиблась. Среди осаждающих царил военный порядок. Впереди рядами шли женщины с лестницами. За ними на лошадях везли камнеметы и повозки с камнями. За ними два ряда лучниц и еще дальше два ряда женщин с пращами.

Через стадию еще одна волна камнеметов, лучниц и метальщиц камней из пращи, дальше то же самое. На флангах стояла наготове конница.

Тоска защемила сердце Годейры. Она увидела Лоту. Бывшая ее подруга, сдерживая сивого жеребца, показывала рукой на крепость. Конь рыл копытом землю, грива на шлеме Лоты развевалась на ветру. Разве думала царица, что ее самая верная подруга встанет против нее во главе вражьего войска? «Нет, сейчас уезжать из крепости нельзя». Она знала, что Лота умеет воевать, что с таким несметным войском она опасна. Неужели придется скрестить мечи с Лотой?

А наступающие все ближе и ближе. Впереди них шла Чокея, казалось, что она заговорена от стрел и дротиков, которые летели со стен.

Осада велась разумно и умело. Как только гоплитки появлялись на стенах, женщины у камнеметов падали на землю и прятались за орудиями и повозками. И тучи стрел и дротиков, посылаемые со стен, не приносили им вреда. Затем на гоплиток обрушивались поток стрел и камней со стороны наступающих. Пока гоплитки прятались за зубцами стен, камнеметы передвигались вперед. И так, чередуясь, они почти без потерь подошли ко рву, окружавшему город. Чокея взмахнула рукой, и заработали камнеметы. Тяжелые камни, гудя и завывая, неслись на стены, разбивали и сносили зубцы, проламывали стены башен. Свистели стрелы и мелкие камни, пущенные пращами. Гоплитки несли большие потери—крупные камни падали на них тучами и беспрерывно, град мелких камней не прекращался ни на минуту. Просвистело несколько стрел в бойнице, в которую наблюдала за приступом царица. Она успела отшатнуться—иначе не миновать бы гибели.

Но что это?! Как будто из?под земли, появились невооруженные рабыни. Их была тысяча, а может быть, больше. Они несли на спинах мешки с землей и высыпали ее в ров. Годейра крикнула, чтобы им помешали, но гоплитки не могли поднять головы — тучи стрел и камней проносились над стенами. Ров в двух или трех шагах засыпали мгновенно, по насыпи бросились к стенам женщины с лестницами, и вот уже, словно муравьи, ползут они к зубцам. Их поражают гоплитки копьями и мечами, они падают со стен, но вместо сраженных появляются все новые и новые воительницы, и кажется, не будет им конца.

Годейра махнула рукой, подскочила к ней Беата.

— Выпусти четыре сотни конниц из южных ворот и четыре из северных. Пусть они ворвутся в ряды, смешают их. Иначе...

Четверть часа спустя раскрылись ворота и выбросили из чрева крепости восемьсот всадниц. С обеих сторон они бросились на осаждающих.

Отхлынула волна рабынь от стен, послышались крики, среди наступающих началась паника. Но ненадолго. Лота уже ждала этого момента. Она рванула поводья, жеребец поднялся на дыбы и поскакал к крепости. За Лотой устремились ее всадницы.

Летит Лота на врагов, будто с тетивы пущенная стрела, жадно глотает упругий воздух, ударяющий ей в лицо. Не успевают за нею сотни, даже грива на ее шлеме, кажется, не успевает за яростной всадницей, стелется, трепеща на ветру. Проснулась в Лоте кровь амазонки, давно не была Лота в сече, сейчас она снова испытает радость битвы.

Вот уже недалеко, совсем рядом царская сотня. Лота узнала сотенную. Это—Лепсия. Лепсия тоже узнала ее, натянула поводья, на скаку осадила коня, подняла меч. Вот кони встретились, ударилось копье Лоты в щит Лепсии и выбило его из рук. Взмах меча, яростный удар по железному шлему сотенной высек сноп искр, и—падает с коня оглушенная Лепсия.

Увидев подмогу Лоты, осаждавшие снова бросились на стены.

Царские наездницы бились храбро и умело, но на стороне Лоты множество всадниц. Кажется, им нет конца, много их гибнет под мечами амазонок, но еще больше появляется на месте убитых. Из восьми сотен только триста наездниц возвратились из вылазки.

До темноты продолжался штурм города—надежды царицы на то, что рабыни разбредутся, не оправдались. Они откатились от стен, чтобы отдохнуть, за ночь перестроиться, а утром снова броситься на приступ.

Годейра помрачнела. Она по–прежнему все еще не боялась бунтовщиц, надеясь победить их, но ее очень беспокоила Атосса. Царица была уверена: хитрая и коварная жрица следит за осадой и как только силы Годейры ослабнут, она непременно ударит и сомнет как осажденных, так и осаждающих.

До полуночи Годейра, Беата и Гелона искали выхода из труднейших и опасных обстоятельств. И нашли, как им показалось. Помог случай. Вечером к царице привели женщину. Ее поймали во дворе храма, где она скрывалась в конюшне, оставленной всадницами Антогоры. В женщине Гелона узнала Естипалею—жрицу, ушедшую с Атоссой. Сначала лазутчица молчала, но когда ей пригрозили сожжением на костре — заговорила. Да, она послана Атоссой, чтобы разведать обо всем, что происходит в городе. Она подтвердила также, что Атосса ждет момента, когда бунтовщицы измотают царских воительниц, и думает придти и спасти Фермоскиру. Такие же, как она, лазутчики посланы и в стан Лоты и Чокеи.

— Как ты попала в город? —спросила Беата. — Как прошла мимо застав, как проникла в крепость?

— Через подземный ход.

— Какой?

— Через тот, по которому вышла из своих покоев запертая вами Священная.

— Покажи.

Естипалея провела Беату и царицу в покои Атоссы. Через люк спустились под пол, оттуда шел узкий тоннель под городские стены и выходил в лесочке около паннория. Осмотрев подземный ход, царица велела запереть лазутчицу, а сама возвратилась к Гелоне. И вот тут у них возник этот хитроумный замысел. Годейра знала, что с утра штурм возобновится, и вывела Естипалею на стены города. Так оно и случилось. На рассвете Лота снова пошла на приступ, бунтовщицы дважды врывались в крепость через проломы в стенах. Их уничтожали амазонки, а проломы быстро заделывали камнями. Естипалея видела все это, она также видела неисчислимые толпы рабынь на равнине перед крепостью. В городе видны были только одни гоплитки, всадниц царица заперла в конюшнях и Естипалее не показала.

— Ты видишь, наши силы на исходе, — сказала царица, — а бунтовщиц не убывает. Я положила лучшие сотни наездниц в вылазках за город. Скажи все это Священной, скажи, что Фермоскира на краю гибели и я жду помощи от Антогоры. Сейчас не время для старых счетов, Пусть храмовые войска ударят повстанцев с тыла, а я в это время выведу остатки своих войск изо всех ворот города, как только увижу, что Антогора появилась тут. С двух сторон мы сомнем презренных. Не медли, Естипалея. Скажи Атоссе: я с нетерпением жду ее помощи. Иначе погибнет Фермоскира.

Беата проводила лазутчицу через подземный ход. Годейра, Гелона и Беата были уверены, что Атосса двинет храмовых на воинство Лоты и увязнет там. А Годейра, воспользовавшись их битвой, не придет Атоссе на помощь, а выведет своих наездниц в горы и поменяется с верховной жрицей ролями. Тогда не Атосса, а она будет глядеть со стороны на потери храмовых, не Атосса, а она выберет подходящий момент, чтобы ударить на обессиленных рабынь и храмовых наездниц.

Сутки прошли в тревоге и ожидании. Лота до вечера осыпала стены из камнеметов, несколько раз прорывалась к воротам, но успеха добиться не могла. Управлять не привыкшими к войне рабынями было трудно. Много уходило сил и времени, чтобы построить их в порядки, удобные для приступов, но как только эти приступы начинались, рабыни сбивались в толпы и теряли ударную силу. Приходилось все начинать сначала. Ночью управлять этой громадой было совсем невозможно, и наступало затишье.

Годейра ждала вестей от Атоссы всю ночь, но к подземному ходу никто не приходил.

Медленно наступал рассвет. Заняли свои места на стенах гоплитки в ожидании очередного штурма, вывели своих лошадей к воротам наездницы, готовые по первому знаку царицы покинуть город.

Вестей от Атоссы не было.

Не начинала приступа и Лота. В лагере повстанцев было спокойно, они отошли далеко от стен и, видимо, отдыхали. Дымились костры, готовилась пища, ветер приносил к стенам города запахи жареного мяса и рыбы. На стенах голодные гоплитки глотали тягучую слюну—в крепости продукты были на исходе.

Выставив на башнях сторожевых, Годейра приказала измученным гоплиткам уйти на отдых, сама не раздеваясь, упала на лежанку и уснула. Все ночи и дни осады она провела почти без сна...

... До самого утра Тифис и Диомед расспрашивали Хети. Он рассказал им все, что знал об амазонках, о Лоте и Чокее, о товарищах, которые ушли с ним и Арамом. Рассказал о расколе Фермоскиры, о восстании рабынь, об осаде города.

Утром собрались кибернеты. Первым начал говорить Тифис:

— Я побеспокоил вас, славные кибернеты, чтобы посоветоваться. До цели нашего похода еще половина пути, но стоит поговорить — идти ли нам дальше? Вы сами знаете, сколь тесна наша родная Халкидика. С севера наши земли зажали македонцы, с юга тремя заливами нас теснит море. Три таких флота, какие мы имеем сейчас, можно построить и скрыть в торнейских, сингитских и стримонских водах. Но это все равно не прибавит нам земель и богатства. Поэтому мой отец, достославный царь Олинфа, послал нас в поход за славой, богатством и новыми землями. Где мы добудем все это—он не сказал: важно, чтобы мы вернулись с победой. Вот стоит перед вами юноша, он пришел к нам из страны амазонок, из города дев–воительниц, о непобедимости которых мы много наслышаны. В городе этом сейчас великая смута, восстали рабы, девы дерутся между собой, а подвалы храмов полны золота и драгоценностей. Такую удачу боги посылают единожды в жизни—пропустим ли мы ее? Вот о чем я хотел спросить вас, славные кибернеты.

— Можно ли верить этому юноше? —спросил самый старый из кибернетов—Минос.

— Можно. Но если мы решим пойти на Фермоскиру, то славному Диомеду придется еще раз сходить туда и увидеть все на месте.

— Пройдут ли по реке наши триеры? —спросил Арист.

— Это мы тоже узнаем, если понадобится. Главное— чтобы мы были единодушны. Мы и наши воины.

— Я думаю так, —сказал кибернет Аркадос: —Там, на северных берегах, тоже придется драться — иначе зачем было нам брать с собой четыре тысячи воинов. Но пока мы туда дойдем, наши гребцы вытянут все свои жилы на руках. Они будут рады вступить в битву здесь и покрыть свои щиты славой. Амазонок еще никто не побеждал, и если мы сделаем это, слава о нас пронесется по всем берегам Фракийского, Эгейского и Критского морей. Я верю: нас ждет победа.

Аркадосу никто не возразил, и в тот же день Диомед с сотней воинов сели в рыбацкие лодки и ушли к Фермоскире. Хети повел их в стан Лоты и Чокеи.

Через сутки они возвратились уже верхом: Лота дала им лошадей. Диомед встретился с Чокеей и Лотой и договорился обо всем. Было решено, что торнейцы проведут свои суда по Фермодонту и встанут на траверзе Фермоскиры. Повстанцы помогут им покорить амазонок, после чего уйдут по домам. Им не нужны богатства Фермоскиры, им нужна свобода.

Вечером триеры Тифиса вошли в устье Фермодонта и на веслах шли всю ночь и первую половину дня. К полудню они достигли города, и Тифис без помех высадил своих воинов на берег. На это ушла вторая половина дня. Ночью кибернеты готовили свои команды к штурму города.

Утром стало известно: амазонки покинули Фермоскиру и открыли ворота крепости. Непобедимый город пал, хотя Тифис и Диомед понимали, что воевать им придется...

... Сколько Годейра спала — не знала, ее разбудила Беата; рядом с полемархой стояла Антогора.

— Ты привела храмовых, кодомарха?

— Нет, я пришла сюда одна.

— Одна? Зачем?

— Чтобы разбудить тебя. Великая царица погубила Фермоскиру и спокойно спит. И полемарха тоже спит.

Годейру взбесил этот тон. Она схватилась за рукоятку меча и скорее прокричала, чем проговорила:

— Это вы со своей коварной сестрой хотели погубить Фермоскиру! Но вы ошиблись! Я сейчас подниму весь город и...

— Не кричи, Годейра. Открой бойницу и погляди на Фермодонт! — Антогора ударила по щиту, закрывавшему бойницу, и протянула руку в сторону реки. Перед взглядом изумленной царицы предстала спокойная гладь Фермодонта, на ней, слегка покачиваясь, стояли двадцать тяжелых триер, а на берегу, сверкая на солнце медными шлемами, выстраивались воины в тяжелых доспехах.

— А теперь посмотри сюда! —кодомарха открыла восточную бойницу. Там, за стенами, колыхалось море мужских голов. Впереди них стояли всадник и всадница. В ней царица узнала Мелету.

— Взгляни на запад!

Годейра бросилась к бойнице и увидела Лоту. Тысячи рабынь стояли за нею, их ряды уходили в конец долины и терялись в густых клубах пыли и дыма.

Годейра опустилась на лежанку, склонив голову, обхватила ее руками.

— Конец, конец, — произнесла она тихо, почти шепотом. — Боги разгневались на нас, это они наслали столько врагов, это гибель нам, гибель!

— Меня послала Атосса, она повелела тебе отдать всех воительниц, я выведу их через северные ворота. Здесь вас передушат, как в мышеловке.

Царица качнула головой в знак согласия, и Антогора, резко повернувшись, стала спускаться вниз по башенной лестнице. Беата подошла к Годейре:

— Пойдем, царица.

— Куда?

— Простыми наездницами будем защищать свои жизни.

— Иди, Беата. Я останусь здесь. Пошли ко мне Кадмею. Мы умрем в Фермоскире. Иного нам не дано.

ПАДЕНИЕ ФЕРМОСКИРЫ

Все так и было. Царица пошла в свой дворец, чтобы умереть. Она верила, что эта ночь будет последней в ее жизни. Скорее всего, она выпьет яд, враги, прежде чем убить, конечно же, будут издеваться. Лучше всего умереть в подвале, там тело ее не найдут и не осквернят...

Вдруг скрипнули створки ворот, Годейра подошла к окну и отшатнулась. По двору шла Кадмея, О, боги! Думая о смерти, царица совсем забыла о дочери. Дать ей яд?! Да ни за что на свете! Юная, еще не видевшая жизни девочка, она?то в чем виновата? Нет, нет. Надо что?то придумать и остаться жить. Рано сдаваться в плен смерти. Надо следовать примеру Атоссы — вот кто не теряется даже на краю гибели. Вспомни агору: даже на жертвенном костре она спасла себя и дочь. А я раскисла, как будто не была много лет царицей, как будто не рвала нити интриг Священной, как будто не находила выхода из самых опасных положений. Пусть торнейцы мужчины, но они люди и с ними можно договориться. О чем? А там видно будет, о чем. Впереди еще целая ночь, можно что?то придумать. Конечно, придется идти во власть мужчин, это страшно, омерзительно и противно заветам Ипполиты. Но они — для простых амазонок, а не для цариц. Но Кадмея, Кадмея... Она же свято верит в нерушимость заветов, она воспитана в презрении к мужчине, она может натворить бог знает что. Вот слышны ее шаги по коридору. Надо сразу и начисто снять покров святости с заветов богини, тогда девочке будет легче. Легче ли? Думать некогда, открывается дверь и входит Кадмея. Она в шлеме, на бедрах ее боевой пояс, а пальцы сжимают рукоять меча. Она сурова, она на войне.

— Ты звала меня, паномарха?

— Садись, Кадмея. Забудь, что я царица. Фермоскира погибла.

— Это неправда, паномарха. Город окружен, это верно, но у нас есть волшебный пояс Ипполиты. Богиня вернула его нам...

— Говорят, у Атоссы тоже есть такой пояс. Вскоре он появится и у Лоты, а потом, может быть, и у Чокеи. Не слишком ли много волшебных поясов?

— Ты думаешь, что их делают люди?!

— Уверена. Я полагаю, что в храме никогда не было дара богини, а заветы выдумали такие, как Атосса. Жрицы научили нас презирать мужчин и этим лишили счастья. Они сделали нас пугалом для других людей, и вот чем все кончилось.

— Но мужчины скоты — это правда. Я видела...

— Вспомни Лоту. Она ушла за человеком, которого полюбила. Бросила богатую жизнь, копье полемархи. И обрела счастье, за которое сейчас сражается. То же сделала Мелета. Я знаю, среди мужчин, как и среди женщин, есть хорошие и дрянные люди. И я хочу, чтобы ты поняла это.

— Для чего?

— Зови меня мамой. Для нас война кончилась.

— Хорошо, мама. Так для чего же?

— Ты хочешь быть царицей?

— Ты сама только что сказала: Фермоскира погибла.

— Но нам надо жить. И если я отдам тебя в жены победителю Фермоскиры, согласишься ли ты? Он царь Олинфа. Только это спасет нас, только это.

Годейра думала, что Кадмея будет возражать, упрекать ее во всех грехах, но дочь несколько минут помолчала и заговорила сухо, бесстрастно, как взрослая, многоопытная женщина:

— Я всю жизнь слышала от тебя и от других, что я должна стать царицей. И если это так нужно — буду ей. Ты говорила о презрении к мужчине. Да, оно живет во мне с времен гимнасия. Но разве не выходят дочери Фермоскиры на агапевессу, разве не обнимают мужчин, которых только что презирали? Может, ты опасаешься, что царь Олинфа будет мне не по душе? В этом году я должна была впервые выйти на агапевессу — разве там существует право выбора. Я стала взрослой, мама. И это пришло сейчас, когда ты одним словом перечеркнула все заветы сразу. Я еще не знаю как, но нам надо жить по–иному. И если у тебя есть новый путь — выводи на него и меня. Я знаю с детских лет: дочерний удел — повиновение.

— Ты говорила, как царица, Кадмея. Я рада, что у меня умная дочь. Иди к себе, сними боевые одежды, одень лучшие свои наряды. Если торнейцы войдут в город—царь их непременно придет сюда. Царские дворцы — для царей.

Первыми пришли к Лоте мужчины. Пожилой горец, потряхивая седой и лохматой копной волос, заговорил:

— Слушай, уважаемая! Город пал, ойропаты разбежались, нам теперь здесь делать нечего. У нас дома виноград не обрезан, скот без корма, жены, дети... Отпусти нас домой, уважаемая...

— Женщин тоже пора отпустить! — кричали другие.

— Чего еще ждать?! Кто знает, как пойдут дела? Вдруг моряки передумают, сядут на корабли и удерут. Амазонки теперь соединились, они предадут нас!

— Мало того! — кричали женщины. — Если корабельщики одолеют амазонок, они захотят и нас заковать в цепи. Пора уходить.

Лота выслушала всех не перебивая, потом заговорила:

— Теперь вы вольные люди и можете разойтись. Но я полагаю, что вы еще и честные люди. Вы просили меня встать над вами и добиться свободы. Если бы я знала, что вы вздумаете вернуться с половины пути, — я бы ни за что не согласилась вести вас на амазонок. Вы обманули меня. Вы обманули моряков–эллинов. Если бы они знали, что вы побежите с поля боя — разве они пришли бы сюда? Я им честно сказала, что амазонок впятеро больше, и они надеялись на вас. Вы хотели свободы, хотели спокойной жизни. Теперь храбрые мужи гор разделили чужие табуны, у каждого из вас на плече я вижу переметные сумы с добром — в каком бою вы взяли все это? Теперь вам захотелось удрать домой, амазонок пусть громят другие! Я не держу вас — уходите! Но только знайте: без вас амазонки легко справятся с торнейцами, усилятся их оружием, и не видать вам родных селений. Они догонят вас и перебьют поодиночке. И не будет вашим женам и детям спокойной и мирной жизни. Я все сказала.

— Дай, Лота, я еще скажу! — крикнула Чокея и поднялась на облучок колесницы. Толпа мужчин и женщин увеличилась, шумела, и Чокея подняла руку, требуя тишины.

— Раньше вы осуждали амазонок за грабежи. А чем вы отличаетесь от них? Только тем, что они брали добычу в бою, а вы еще ни разу не подняли свои мечи, а уже набили сумы и рветесь домой. Теперь я понимаю, почему амазонки держали вас в страхе. Вы не мужчины, не горцы! Вы жадные трусы! Уходите домой! К вам обращаюсь я, женщина! Знайте, борьба только началась, и я верю: ни рабыни, ни метеки не уйдут с поля боя. Победа или смерть! Другого пути у нас нет. Все, кто согласен со мною, — идите в долину, на берег ручья. Пойдем, Лота.

Женщины гурьбой потянулись за своими предводительницами, сзади шли пристыженные мужчины.

До вечера Лота и Чокея формировали сотни. Женщин разделили на две половины. Одну половину посадили на коней — их в бой поведет Мелета. Пешую половину отдали Чокее. Мужчины согласились пойти за колесницей полемархи Лоты.

Повстанцы были готовы к бою, и Лота села на коня, чтобы ехать к торнейцам. Ее опередил своим появлением в лагере повстанцев Диомед.

Торнейцы не ожидали, что амазонки добровольно покинут город. Тифис с Диомедом рассчитывали недельку подержать их в осаде, за это время забрать у повстанцев лошадей, посадить на них часть своих воинов, и как только амазонки побегут из крепости, начать преследование конницей.

Теперь эти расчеты не годились. Тифис разделил свое войско на три части. Первая тысяча во главе с Тифисом должна войти в город, занять его и укрепить на случай осады амазонками. Диомед со второй частью воинов будут добывать лошадей и создавать конные отряды. В задачу остальных воинов входила разведка неприятеля и охрана города и флота извне.

Утром Тифис ввел в городские ворота свою тысячу. Площади, улицы и дворы были пустынны, ветер метал по каменным мостовым ворохи опавшей листвы, врывался в открытые окна домов, распахивал не запертые двери.

Начался безудержный грабеж. Все, что представляло какую?нибудь ценность, сносилось на площадь, к храму. Ломать и уничтожать постройки Тифис запретил: здесь будет колония Олинфа.

Для самого кибернета отыскали лучшее здание — им оказался дворец царицы. Тифис вместе с клевестом Гелиодором решил осмотреть дворец. Залы и комнаты, по которым они проходили, остались нетронутыми: мебель, украшения, ковры — все было на месте.

Тифис приказал клевесту расставить охрану и приготовить хороший завтрак. Война войной, а питаться надо. Тем более, если удача сопутствует тебе, если ты взял город и находишься во дворце его бывшей повелительницы. Кибернет выбрал себе лучшую комнату, расстегнул пояс с мечом, повесил его на спинку кресла. Слуга хорошо знал привычки хозяина, он разыскал несколько подушек, и Тифис с удовольствием воссел на ложе. В комнату вбежал взволнованный клевест Гелиодор:

— Радуйся, всеславный! Во дворце женщины. Двое.

— Кто они?

— Не говорят. Просят вести их к главному.

— Веди.

Открылись двери, и Тифис чуть не задохнулся от изумления. В комнате сразу посветлело. Перед ним стояли две женщины — пожилая и молодая. На одной одеты светло–голубой хитон из дорогой элойской ткани, зеленый пеплос и алмазная диадема на волосах. Молодая в хитоне светло–розового цвета, вместо пеплоса на плечи накинут пурпурный шарф.

Пожилая остановилась посреди комнаты, слегка наклонила голову:

— Кого я вижу перед собой? — спросила она с достоинством.

— Перед тобой Тифис — царь Олинфа. Кто ты?

— Я Годейра — царица Фермоскиры. Это моя дочь Кадмея. Мы приветствуем тебя, Тифис, царь Олинфа.

— Где же твои подданные, царица Фермоскиры?

— Они ушли в горы, чтобы переждать беду.

— Почему ты не ушла?

— Мне странно слышать такой вопрос от моряка и кибернета. Я знаю, капитан последним покидает корабль в случае беды, а если он еще и честный моряк — он гибнет вместе с судном.

— Да, это так, — ответил Тифис. — Но кибернет остается на корабле не для того, чтобы утонуть вместе с ним. До самого последнего мига он надеется спасти судно.

— Я тоже надеюсь на это.

— Напрасно, царица. По праву победителя я могу заковать тебя в цепи и...

— По праву победителя? И это говорит достойный царь Олинфа, благородный воин Тифис? Прости меня, но ты еще не вынимал свой меч из ножен, а говоришь о победе. Войти в брошенный город мог бы любой пастух, не имея в руках не только меча, но и посоха для загона овец. Нет, Тифис, царь Олинфа, до твоей победы еще далеко.

— Я знаю это и потому говорю с тобой, как с царицей. В одном ты не права. Моя победа близка. Четыре тысячи воинов стоят на твоем берегу, и нет числа рабам, которые жаждут гибели Фермоскиры.

— Пошли своего слугу на башню моего дворца, и он расскажет тебе, что ряды бунтовщиц сильно поредели. Пусть он взглянет на реку — эти скоты целыми стадами переправляются на тот берег, завтра они разбегутся все. А против четырех тысяч твоих воинов, умеющих сражаться только в пешем строю, амазонки выставят впятеро больше великолепных наездниц. А в конном бою им нет равных.

— Для чего ты мне говоришь все это? Хочешь испугать?

— Я хочу, чтобы ты победил!

Удивленный Тифис вскочил с ложа, подошел к Го–дейре.

— Я не понимаю тебя, царица.

— Хочешь всю правду о тебе и о твоих противниках?

— Говори, я не обижусь.

— Ты молод и неопытен, а против тебя хитрая, коварная и жестокая жрица храма Атосса. Я ненавижу ее и потому желаю тебе. победы. Скажи мне, ты женат?

— Я женюсь после похода.

— Я так и думала...

В тот момент слуги внесли стол и расставили на нем пищу и вино. Тифис взглядом указал Годейре и Кадмее место за столом, а Гелиодору приказал уйти. Царь понял, что предстоит разговор, при котором не должно быть лишних ушей. Тифис сам разлил вино.

— Я так и думала, — продолжила разговор Годейра, выпив немного вина. — Ты, царь, совсем не знаешь женщин. Они втрое хитрее мужчин и вдвое умнее.

— Уж будто бы, — Тифис осушил ритон, налил еще. — У нас женщины знают свое место.

— Это потому, что они слабее вас. Вы отняли у женщин власть, оружие и права, загнали их в тесные гинекеи... Но если у женщины сила, оружие, власть — они могучи, умны и гораздо беспощаднее вас, мужчин. Таковы амазонки. Высаживая своих воинов на берег, ты, я думаю, не предполагал, что отрезал все пути назад...

— Это не совсем так, царица, — Тифис не верил словам Годейры, он считал ее утверждения обычным женским бахвальством. — Кто мне помешает посадить своих воинов на корабли и уйти? Стоит только захотеть...

— Увы. У тебя только два выхода. Или победить здесь, или умереть. Атосса не выпустит тебя отсюда. Ты думаешь, она спряталась в горах и дрожит где?нибудь в норе? Не обольщайся своей мнимой победой, царь Олинфа. Атосса знает каждый твой шаг, а о том, что мы сидим с тобой здесь, она узнает не позднее чем завтра. Ты выставил своих воинов за городом, ты готовишь крепость к осаде — лучшего подарка Атоссе ты не мог сделать. Она не пойдет на город неделю, две, пять. Ты заметил: в городе почти нет запасов пищи. Еще день–два, и ты пошлешь своих воинов на поиски провианта. И они найдут его. Атосса позаботится об этом. На складах будет много соленой рыбы, соленого мяса, соленых овощей. И еще больше будет вина. Твои воины после солонины будут мучиться от жажды и заливать ее вином. И когда они опухнут от пьянства, просолятся насквозь, она ударит и сомнет тебя.

— Что ты советуешь?

— Завтра же покидай город, сейчас он не нужен никому. Завтра же веди своих воинов на восток, ищи амазонок и навязывай им бой в горах, в ущельях, в теснинах — там, где сильны пешие войска и немощна конница. На равнине амазонки непобедимы. И еще одно помни: все богатства Фермоскиры там, у Атоссы. Здесь, в городе, ты видел сам, ничего, кроме камня, нет.

— Хорошо. Я подумаю об этом, царица. Но чтобы понять тебя до конца, я должен знать, на что ты надеешься, если мы победим?

— Не ты первый из эллинов повел свои корабли на поиски новых земель. Все берега Эгейи, Пропонтиды и понта Эвксинского в руках либо ионийцев, либо дорийцев, либо золийцев. Если бы мореходы оставались жить в завоеванных землях, Эллада давно опустела бы. Не будешь, здесь жить и ты, а твои воины захотят возвратиться к своим родным очагам. Тебе понадобятся верные наместники, способные удержать Фермоскиру в подчинении. И тогда я скажу: поезжай, царь Олинфа и Фермоскиры, к берегам Торнейского залива, лучшей наместницы, чем верная Годейра, не найти тебе. А чтобы ты не сомневался во мне, я отпущу с тобой Кадмею. Может, боги захотят ее сделать царицей Олинфа? Может, они вселят в твое сердце любовь к моей дочери?

— Ну, а если нас ждет неудача? Поедет ли твоя дочь со мной?

— Я уже сказала: либо победа, либо смерть. Не успеешь ты посадить первую сотню на корабли, как Атосса налетит на вас и изрубит твоих воинов на берегу. Победа или смерть — нам третьего не дано.

В дверь постучали. Вошел слуга и сказал, что кормчий Диомед просит позволения войти.

— Скажи Диомеду, пусть возвращается в город и зовет всех кибернетов на военный совет. Я жду их через час.

Слуга, поклонившись, вышел.

Диомеду в лагере повстанцев Лота сказала то же самое, что царица Годейра сказала Тифису во дворце. Наступать немедленно, искать амазонок, навязывать им бои в горах.

И поэтому военный совет продолжался недолго. Было решено: один день на подготовку к походу, на разведку, ночь на отдых — утром чуть свет в путь.

Тифис пригласил всех кибернетов, Лоту, Мелету, Годейру, Кадмею и Чокею на ужин во дворец.

— По обычаю древних, — сказал Тифис, — мы должны, прежде чем испить единую чашу крови, выпить вина.

Лота и Годейра ждали ужина с волнением. Подруги не виделись более пятнадцати лет. И останутся ли они подругами? Годейра в это верила мало. В случае победы они предстанут перед торнейцами на равных. Скорее всего, заслуг у Лоты будет больше. Она, Чокея и Мелета ведут в бой огромное войско, а Годейре и Кадмее военный совет поручил тысячу конников из войска Тифиса. И еще одного опасалась Годейра: Мелета была сильнее, отважнее и красивее Кадмеи. А что если Тифис изберет дочь Лоты?

Тифис не знал, что Лота и Мелета — амазонки. И потому, перед тем как сесть за стол, он подвел царицу к Лоте и сказал:

— Ты ошиблась, благородная Годейра. Женщины–повстанцы с нами. Вы, бывшие враги, — по воле богов вместе. Забудьте, что одна из вас царица, другая — рабыня.

— Ты тоже ошибся, царь Олинфа, — сказала Годейра. — Лота когда?то была моей полемархой и верной подругой. Она водила в бой моих наездниц. А дочери наши родились в один день.

Тифис удивленно поднял брови, развел руками:

— Слава Арею! А я беспокоился, думал, вы непримиримы. Садитесь вместе, а мне предоставьте ваших красавиц. — И он взял под руки Кадмею и Мелету и посадил с собою рядом.

Царица и Лота, молча глядя друг другу в глаза, присели на указанное им место. Слуги наполнили их килики вином...

... В разгар ужина, когда захмелевшие кибернеты начали шумно переговариваться между собой, Лота заговорила:

— Думали ли мы, царица, что наша встреча произойдет среди мужчин...

— И перед битвой, которую мы поведем против Фермоскиры. На все воля богов. Ты посмотри на наших дочерей, они рады встрече.

— А ты? Чокея говорила, что ты не хотела меня видеть?

— Это правда. Я не могла представить тебя среди врагов.

— Теперь мы вместе. Я верю, нас ждет удача.

— Тебя, скорее всего. Если Тифис станет царем Фермоскиры... Погляди, он не сводит глаз с Мелеты. Прекрасная будет пара.

— Нет, — Лота покачала головой. — Мелета любит другого. Ждет от него ребенка. Мы не останемся здесь. В селении Тай меня ждет Ликоп. Ты не раскаиваешься, что позволила мне отпустить его с агапевессы?

— Теперь нет... не раскаиваюсь, — Годейра впервые улыбнулась. — Кто знает, что ждет нас впереди? Может, твой Ликоп отплатит мне тем же?..

За стенами восточной крепости — теснота. Построила эту крепость Атосса для отдыха. Сюда она приехала лечиться от лихорадки — сухой, чистый горный воздух действовал на здоровье Священной целительно. Крепость невелика: дворец, домашнее святилище, сад и широкий двор. Теперь здесь толпятся все служительницы храма, девочки из паннория и обоих гимнасиев, гоплитки и служанки. Сотни храмовых и царских воительниц расположились в узкой долине между двух горных гряд по руслу высохшей реки.

Там властвует Антогора. Беате и Гелоне Атосса не доверяет, держит их около себя во дворце.

Никогда не было так тревожно на душе у Атоссы. Даже тогда, когда Агнессу готовили к сожжению на костре. Перед нею был противник, которого она хорошо знала. Гелона, Беата, Годейра — ее враги; Антогора, храмовые жрицы — ее защитники. И подземный ход. А что теперь? Лота, Чокея и повстанцы. Она их знает плохо. Уйдут ли они, пока торнейцы сидят в осаде? Если придется драться, без Гелоны, Беаты не обойтись. Не подведут ли они в битве? Не изменят ли? Сильны ли торнейцы в бою? Это не мирные жители гор, это моряки, воины. Будут ли они сидеть в осаде?

Вопросы, вопросы, вопросы...

Сомнения, сомнения, сомнения...

Лазутчикам вход в город закрыт, что там происходит, Атосса не знает. Лагерь повстанцев доступнее, но торнейцы перекрыли все дороги, и шпионки добираются оттуда по двое, трое суток. Вчера принесли радостную весть: моряки готовят крепость к осаде, бунтовщики собираются уходить.

Но не передумают ли они?

У Беаты и Гелоны мысли еще мрачнее, чем у Священной. Они не знают, что им делать, как поступить? Если бунтовщицы уйдут — торнейцев можно разбить. Но что это принесет им? Атосса будет всевластной и уничтожит их. Если победят пришельцы — или позорный плен, или смерть. Гелона твердит: бежать при первом удобном случае. Беата не хочет скитаний. Лучше смерть в решительной битве. Она родилась амазонкой. «Смерть в бою — высшее благо!» — этот завет Ипполиты она всосала вместе с козьим молоком еще в паннории. Стоит ли бежать? А может, боги принесут им удачу?

Наконец Атосса решилась. Она позвала Беату, сказала:

— Бери сотню, поезжай к городу. Боя не принимай. Только узнай, что там происходит.

— Я поеду. Но хотела бы сказать: наездниц надо выводить в долину Белькарнаса. В ущельях нас передушат, как крыс.

— Рано, Беата, рано, — Атосса не глядит в сторону полемархи, недовольно цедит слова сквозь зубы: — Пусть эти скоты перепьются и передерутся между собой. Пусть...

— А если они нагрянут сюда, как снег на голову?

— Для этого ты и едешь, чтобы узнать. За ночь, я думаю, успеешь обернуться.

Беата выбросила руку вперед, молча вышла.

— Напрасно ты ей веришь, — сказала Агнесса матери. — Она не вернется, она предаст.

— Пусть! — зло ответила Атосса. — Сотня — невелика потеря. Зато будем знать, кто она — враг или...

— Это давно ясно. Если бы они могли, придушили бы нас давно. Дай мне сотню, я пойду вслед за ней.

Спустя часа полтора, когда сумерки сменились темнотой, а во дворце зажгли свет, вошла Беата.

— Ты все еще здесь? Не уехала!

— Куда? — Беата швырнула щит в угол. — Ущелье закрыто. Там стоят эллины.

— О боги! — застонала Атосса. — Куда же глядела эта слепая корова? Где Антогора?

— Она, как и ты, до сих пор думает, что торнейцы сидят в осаде. А ей поручены царские наездницы! Если так, я не дотронусь до щита и не выйду из этой двери. Лучше умру здесь, чем...

Атосса ничего не ответила полемархе. Она поднялась с кресла, прошла мимо Беаты, оставив дверь открытой. В комнате появились встревоженные Гелона, Агнесса, Пелида, Лаэрта и, спустя немного, Антогора. Кодомарха сказала:

— Священная всем велела идти в святилище.

Женщины торопливо спустились вниз, прошли мимо

мраморных колонн, окружавших домашний храм с трех сторон, открыли двери. Атосса стоит около статуи богини, вокруг нее суетятся жрицы. В колеблющемся свете факелов горит и сыплет искрами алмазный пояс на бронзовых бедрах Ипполиты.

Священная неузнаваема: она стала как будто выше и моложе. Ее ноги обтянуты штанами из тонкой кожи. На них сплошь нашиты внахлест медные чешуйчатые пластины. По преданиям, в таком наряде сражалась великая наездница. Точно такой же панцирь одет и на грудь Атоссы. На голове блестящий золотой шлем с гривой белых перьев.

— Пояс! — властно приказала Атосса. Жрицы сняли со статуи пояс, одели на бедра верховной жрицы, застегивая пряжки.

— Меч! — ей подали меч Ипполиты, она опустила его в ножны на поясе.

— Щит! — ей подали щит.

— Почему на вас пеплосы и хитоны, дочери Фермоскиры? — сурово спросила Атосса, поглядев на женщин. — Разве не настал решительный час? Разве не стоят у наших стен враги? Где ваши боевые одежды? Где доспехи?

Эти слова относились к Гелоне, Пелиде и Лаэрте. Они попятились к двери, но Атосса подняла руку:

— Успеете. Впереди ночь. Слушайте! Я принимаю на себя полновластие паномархи. Кодомарха Антогора, как и прежде, поведет в бой храмовых наездниц. Я поведу царских. Ты, Беата, выведешь гоплиток, ты, Пелида, пойдешь с Беатой и заменишь ее в случае гибели. Вам я поручаю самое трудное дело. Вы поднимете пеших воительниц на перевал, скрытно за ночь спуститесь в долину и навяжете бой сброду, который ведет Чокея. Вы задержите их в долине и не допустите сюда любой ценой. Ты, Лаэрта, посадишь на коней всех воительниц гимнасия и паннория...

— Паннория? Они же малы...

— Выслушай сначала. Посадишь на самых старых лошадей и поведешь в сторону города. Больше пыли, больше шума...

— Я поняла тебя, Священная.

— Ты, Гелона, останешься в крепости. Всех, кто может держать оружие, служанок, жриц посади на стены. Да поможет нам священный пояс Ипполиты и она сама!

И женщины склонились перед кумиром Девы.

Беате показалось, что бронзовый лик богини скорбен, а глаза, словно живые, смотрят на грешниц укоризненно. Полемарха знала, что пояс этот сделан в подвале Атоссы, об этом теперь знали все, кто находился здесь, и никто не возмутился невиданным кощунством.

Беата поняла: жрицы великой богини сами не верили в нее. Она не стала ждать, когда переоденется Пелида, спустилась во двор, вскочила на коня и поскакала к гоплиткам. Пять тысяч пеших воительниц нужно было за ночь перевести через горный хребет. Гоплитки уже знали, что враг рядом, и были наготове. Беата понимала: в скалах легко заблудиться. Она хотела послать полусотню воительниц разведать удобные пути, Но ей сказали: среди гоплиток есть женщины, которые охраняли дворец Атоссы, они жили здесь долго и знают горы хорошо.

— Тогда в путь, —приказала Беата. И сотни одна за другой потянулись по горному склону. Сама полемарха решила подождать Пелиду.

В этот вечер только сейчас Беате удалось обдумать свое положение. Она первая увидела, что ущелье заперто врагами.

Что же произошло? Ее, полемарху, отторгли от царских наездниц и послали командовать пешими. Ей, лучшей всаднице Фермоскиры, придется оставить коня и карабкаться по скалам, спускаться на ягодицах по кручам. Что может быть обиднее для полемархи и амазонки? Мало того, что Атосса унизила ее этим поручением, она оскорбила недоверием, послав с нею Пелиду. Эта растолстевшая баба лет тридцать, если не больше, не одевала боевые доспехи; эта жирная взяточница и лихоимка, разучившаяся воевать, не отойдет от нее ни на шаг и будет вмешиваться во все приказы. Почему Атосса сказала: «и заменит ее в случае гибели»? Может, верховной судье дан приказ убить Беату в нужный момент? На это у нее хватит силы. Злость и обида душили Беату. И, как нарочно, не появлялась Пелида. Сотни уже растворились в темноте, а судьи все не было. Наконец она появилась. Беата решила сразу показать ей свою власть и сказала строго:

— Ты не в суде, дорогая. Изволь помнить—ты в строю. Сотни уже ушли.

— Прости, полемарха. Эти проклятые доспехи... Я еле нашла их. А уж одеть совсем было тяжело. Они малы...

— Чего сидишь? Слезай с коня. Будем догонять сотни.

— О, боги! Я не заберусь на такую высоту.

— Тряси мясом, сбрасывай жир! —зло крикнула Беата и зашагала по склону. Пелида, пыхтя, тронулась за ней.

Беата ожидала более трудного пути. Передовая сотенная, видимо, и вправду хорошо знала горы. Она вела го–плиток наикратчайшими тропинками, минуя крутые и опасные подъемы.

Когда сотни спустились в долину, до рассвета было еще далеко.

Вид у Пелиды плачевный. Одежда под панцирем потная, хоть выжимай. Ремни в кровь растерли тело. Пряжки у пояса лопнули, и судья несла его в руке. Меч волочится по земле, щит утерян в дороге. Беата поглядела на нее, покачала головой:

— Иди в кусты, Пелида. Отдыхай. Я сама расставлю сотни.

— Спасибо, —судья тяжело дышала. —Только ты не уходи. Я не успела передать... Атосса была недовольна, что ты поторопилась уйти. Она думает прорвать мужской заслон и вывести царские сотни из ущелья. Мы должны ждать. Как только колесница Священной появится в прорыве, нам надо ударить по войскам Лоты. Чтобы они не помешали Атоссе выйти в долину. Она хочет расколоть врагов на три части. Одну она возьмет на себя, другую оставит Антогоре, а мы должны сковать Лоту.

-— Я поняла замысел паномархи. Иди, отдышись.

«Безмерно твое коварство, Атосса, —думала Беата, обходя пешие сотни. —Сковать Лоту, силы которой неисчислимы, нельзя. Гоплитки и Беата посланы на верную гибель. Пожертвовав пятью тысячами пеших воительниц, Атосса невредимая выйдет на простор долин. Хитро».

Беата, как и все наездницы, о гоплитках была невысокого мнения. Но сейчас она убеждалась в обратном. Много ли времени прошло, а пешие сотни уже стояли в нужном порядке. Тысячные доложили ей, что в сторону врага послана разведка. Если путь свободен, то можно идти на сближение...

... Холм, на котором остановились Тифис, Диомед и царица, был невысок, но находился в очень удобном месте. С него хорошо просматривалось все кругом: впереди было видно ущелье и ряды пеших торнейцев, заслонившие его. Справа и слева долину подковой обнимали горы—там расположились конные отряды Мелеты и Лоты. За холмом сзади расстилалась огромная долина, ограниченная небольшой речкой Белькарнас. По ее берегам росли кусты терновника и кизила—здесь стояли повстанцы во главе с Чокеей. После полуночи от Лоты прискакал вестовой и доложил Тифису, что у подошвы хребта появились какие?то люди.

— На конях? —спросил Тифис.

— Нет. Лошадей не заметно.

— Скорее всего, это рабыни, — сказала Годейра. —Бродят стаями по басилейе, ищут Чокею.

— Надо бы узнать, —сказал Диомед.

— Позволь мне, мама? —Кадмея выступила вперед.

— Съезди. Только осторожнее...

... Беата не стала скрывать от тысячных опасностей предстоящего боя. Она честно рассказала о замыслах Атоссы. Тысячные угрюмо молчали, они понимали, что иного выхода у них нет и все идет как надо. Действует завет великой богини: умереть в бою—высшее благо.

Возвратилась первая разведка, доложила: Чокея и несметное количество бунтовщиц расположены на берегах Белькарнаса. Пришла вторая: гоплитки узнали, где стоит конница Лоты. Но самые удивительные вести принесла третья группа. Они привели Кадмею.

О ней и о царице Беата давно перестала и думать. Даже хитроумная Атосса поверила, что Годейра не останется в живых.

— Как ты очутилась здесь?! —воскликнула полемарха.

— Меня послала царица.

— Царица? Но как она узнала, что я здесь?

— Мне об этом сказали гоплитки. Они узнали меня.

— Ну, рассказывай.

— Я хотела бы поговорить с тобой наедине.

Они спустились в ложбину, присели на камень.

— Я рада, что ты и царица живы, —сказала Беата.

— Не радуйся. Мы—враги. Царица сейчас в стане торнейцев. Я пришла оттуда.

— Вы встали против Фермоскиры?

— Нет. Против Атоссы.

— Я... не понимаю. Эти скоты несут нам гибель. Как же вы?..

— Они не хотят нашей гибели.

— Чего же они хотят?

— Они заберут сокровища храма и уйдут. Мать снова будет царицей Фермоскиры. Они обещали ей это.

— Мужчинам нельзя верить!

— Как ты не понимаешь, Беата? Если Атосса победит—тебя она уничтожит.

— Она и так почти уничтожила меня. Мы посланы на верную смерть.

— Вот видишь. А если не будет Атоссы и Антогоры... С нами Лота, Чокея, рабыни. Торнейцы победят, сядут на свои корабли. Все будет, как мы задумали. Лота станет полемархой, ты кодомархой. Гелона — Священной. Вставай с нами.

— Дай мне подумать.

Эти слова Беата произнесла просто так. В душе она уже согласилась с Кадмеей. В ее безвыходном положении появился просвет. Было бы глупо держаться за Атоссу после того, что произошло. И она сказала:

— Передай матери—я с вами. Я еще не уверена в гоплитках и не поведу их в ваш стан. Я пока никуда их не поведу. Нам велено ударить по Чокее, чтобы Атосса без помех смогла прорвать заслон торнейцев и вывести амазонок на Белькарнас. Скажи об этом царице.

— Я заметила вашу разведку раньше, чем они меня. Я бы могла уничтожить их, со мной были всадницы. Но я вышла к ним одна, узнала, что ты здесь, и пошла с ними смело. Я верила, что ты поймешь меня. Ведь мы все время были вместе. Ну, мне пора. Жди вестей.

Кадмея обняла Беату и ушла в предутренний туман. Беата подошла к кустам и разыскала Пелиду. Та спала на спине, открыв рот. Так всегда спят тучные и старые женщины. Полемарха подошвой сандалии наступила на лицо верховной судьи и резко переместила тяжесть своего тела на правую ногу. Пелида взмахнула руками, уцепилась за икры Беаты. Дважды дернулось ее рыхлое тело, потом пальцы медленно разжались...

Перед рассветом пришла связная от гоплиток. Она передала Атоссе слова Беаты: «Перевал прошли благополучно, бунтовщицы стоят на берегу Белькарнаса, как только Священная вырвется из ущелья, гоплитки ударят на повстанцев, рассекут их на две половины и тем самым откроют проход для всадниц паномархи». Если бы Атосса знала, что царица в лагере торнейцев, она, быть может, усомнилась бы в Беате. Но сейчас она поверила донесению, поверила в свою удачу. Лазутчицы сообщили ей, что в заслоне мужчин конницы нет, ущелье перекрыто пятью рядами воинов, их там не более тысячи. План Атоссы был прост: сначала она пустит на мужчин тысячу амазонок. Тысяча конных всадниц на тысячу пеших мужчин— успех неминуем. Если даже прорыва не последует и мужчины выдержат первый натиск, — Атосса пошлет в бой вторую тысячу и уничтожит заслон. Она ураганом пронесется по долине и через коридор, прорубленный Беатой, выведет амазонок за Белькарнас. Таким образом, повстанцы и торнейцы окажутся между двух огней. За Белькарнасом будут царские войска, со стороны ущелья поведет храмовых Антогора. И еще очень большую надежду возлагала Атосса на пояс Ипполиты...

... Как только поредел предрассветный туман, паномарха выехала из крепости. Все ущелье, насколько видно глазу, заполнено конными сотнями. Вдоль сухого русла реки стоят тысячами царские амазонки. Блестят шлемы, лес копий колышется над конными рядами, кони нетерпеливо переступают с ноги на ногу, глухо скрежещет речной гравий под копытами. Дальше, в полумраке ущелья, видны сотни Антогоры. Храмовые тоже готовы к битве.

Под Атоссой позолоченная колесница, ее колеса окованы медью. Четверка сильных и быстрых коней натягивает постромки, жеребцы встряхивают гривами, раздувают ноздри. Агнесса стоит на облучке колесницы, она уперлась ногами в планку, откинулась назад; в обеих руках ее звенящие струны–вожжи. На полудугах колесницы, в бронзовых пазах, воткнуты запасные копья, стрелы. Бронзовые, железные, кизиловые дротики связаны в пучки и лежат на дне колесницы.

Атосса глядела на вершины гор. Она ждала.

Вот над гребнем скалы блеснул первый луч восходящего солнца, потоки света хлынули в долину. Атосса дотронулась рукой до плеча дочери:

— Да помогут нам боги!

Агнесса рванула вожжи, кони поднялись на дыбы, вынесли колесницу на дорогу. В лучах восходящего солнца она сияла, словно колесница Фаэтона—сына бога Гелиоса. Блестели начищенные бляхи на сбруе, пылали рыжие гривы коней, сиял шлем паномархи, искрились колесница и пояс Ипполиты! Он горел в Лучах утреннего светила, сыпал искры вокруг паномархи, как будто украшен был не драгоценными камнями, а углями жертвенного алтаря богини. Колесница неслась мимо конных рядов, амазонки склоняли перед священным поясом копья, и тысячеустное «Хайре!» гремело над ущельем.

Не было сейчас здесь сердца, которое бы не верило в победу. Атосса знала: амазонки пойдут за ней без тени страха, если даже перед ними будут стоять воины всего света. Сила кумира была настолько велика, что и сама Атосса поверила в тот миг в священность пояса.

Когда колесница достигла передней сотни, Агнесса рванула левой вожжей, кони свернули в русло и, покорные твердой руке, встали впереди войска.

Атосса понимала: сейчас не нужно речей, воительницы знали все, что им нужно знать. Бой этот последний и решительный.

Вынув меч из ножен, Атосса подняла его над головой. И в тот же миг ощетинилось войско поднятыми вверх мечами.

Перед смертным боем надо было сейчас Атоссе сказать какие?то высокие слова, но слов таких нет. И она произносит тихо:

— Поехали, дочка.

Кони рванулись снова, выбрасывая камни из?под копыт. Они дробно стучали по щитку облучка, по днищу колесницы. Агнесса опустила вожжи, повозка словно приподнялась над землей, кони как птицы летели по ущелью, и встречный ветер засвистел в ушах Атоссы. С криками, визгом, с боевыми кличами за колесницей паномархи неудержимой лавиной неслось войско.

Все ближе и ближе ряды мужчин. Уже заметны их суровые лица, они стоят плотно, плечо к плечу, закрыв груди щитами и выставив вперед копья.

Стремительно несется колесница, но всадницы обтекают ее с двух сторон, перегоняют, чтобы первыми врезаться в ряды врага.

Но что это?! До врага оставалось не больше стадии, как дрогнули ряды мужчин, рассыпались по сторонам, открыв выход из ущелья.

И первая мысль, которая мелькнула в голове Атоссы, — ловушка! Поздно! Всесокрушающую лавину амазонок остановить нельзя, стоит попридержать коней—и колесницу сомнут. Да и стоит ли? Может, не выдержали сердца торнейцев, не устояли перед сметающей все на своем пути силой? Может, боги ниспослали ей удачу: ведь она и хотела вырваться из ущелья? Может, Беата ударила с тыла, и это испугало торнейцев? Проносится мимо скал колесница, проносятся в голове Атоссы тревожные мысли, конные волны амазонок одна за другой выплескиваются на простор долины.

Вздымается пыль на дороге, летят хлопья пены с взмыленных коней — мчится колесница к Белькарнасу. Тревога закрадывается в душу Атоссы. Берега речонки пустынны, а там должна сейчас сражаться Беата. Почему не видно никого на берегу, почему нет врагов в долине?

Как река в половодье, прорвав плотину, растекается, несется вслед колеснице могучая конная сила.

«Не задержать ли бешеный порыв, развернуться вправо или влево, осмотреться? — думает Атосса. —Задержать порыв? Может, он и принесет победу? Может, Беата разогнала этот сброд, ведь у нее пять тысяч мечей. Решайся, Атосса, решайся! До Белькарнаса недалеко, каких?нибудь десять стадий. Времени мало, решайся!»

И только Атосса хотела крикнуть дочери «Гони!», как справа увидела облако пыли. Конница, не менее чем в тысячу воинов, шла наперерез Атоссе. Не нужно большого расчета—всадники отсекут ее от амазонок!

— Гляди влево, мама! —крикнула Агнесса. Паномарха повернула голову—слева, из?за холма, шла вторая конная тысяча. Впереди ее скакала Годейра, Атосса сразу узнала ее, и это больше всего напугало паномарху.

— Стой! — крикнула она дочери. Агнесса рванула вожжи, кони резко остановились, колесница наехала на лошадей, перевернулась.

Передовые амазонки окружили колесницу, спешились, поставили ее на колеса, помогли поднять лошадей, распутать постромки. Атосса поднялась с земли, выхватила меч, махнула им сначала вправо, потом влево, приказывая идти навстречу вражеским конникам.

Речку Белькарнас вброд переходили рабыни Чокеи. Они двигались темной массой, медленно шагая по сухой траве, и казалось, им не будет конца. Атосса поняла, что битва будет скоротечной и фальшивый пояс богини не спасет амазонок. Может быть, впервые в жизни Атосса по–настоящему перепугалась и растерялась. На заступничество богов рассчитывать было бессмысленно. Все враги, которых она считала или погибшими, или обреченными, будто встали из пепла. Атосса видела: правое крыло конницы, вела в бой Годейра. Что произойдет, если царские амазонки увидят царицу? С колесницы хорошо было видно, как стремительно и сильно вогнала Лота левый клин конницы в ряды амазонок. Атосса знала: Лота в бою отважна и мудра. Беата, вместо помощи, предала Атоссу... Кто же теперь остался с нею? Антогора? Пелида? Лаэрта? И еще одно понимала Священная: ее воительницы хороши в стремительных набегах, там они действуют привычно, там они непобедимы. А здесь...

— Почему мы стоим, мама? Погляди, кругом кипит битва!

— Я молюсь богам, дочь моя.

— Помни, ты сейчас не в, храме. Ты—паномарха. Оглянись назад!

Атосса повернула голову. Сзади на них катилась могучая волна рабынь. И впереди на коне Чокея. Она узнала колесницу Атоссы и указывала на нее мечом.

— Раздави ее, — крикнула Священная и толкнула дочь в плечо.

Агнесса круто развернула колесницу, хлестнула лошадей вожжами и ринулась на Чокею. За колесницей поскакала приданная для охраны сотня...

... Три стремительных потока сшиблись посреди долины и закружились в стремительном водовороте боя. Но ненадолго. Битва — тогда битва, когда воин видит впереди себя врага. Если же он не знает, против кого поднимать ему меч, отвага покидает его, уступая место сомнениям и страху. Так случилось и на этот раз. Сотенные, устремляя своих воительниц за Атоссой, знали одно: нужно вырваться из ущелья, проскочить долину, перебраться через мелководный Белькарнас и там построиться в боевой порядок.

Когда сотенные увидели, что колесница Атоссы врезалась в огромную массу рабынь и утонула в ней, как в болотной пучине, они поняли, что прорыв не удался, войско лишилось паномархи и настало время каждой сотне драться так, как подскажет ум. И они начали сражаться. Амазонки знали: мужчина всюду враг и его нужно убить. Но как быть, если конников ведет царица Годейра? Их паномарха, которую они считали погибшей? Как поднять меч на воинов, впереди которых скачет Лота? Та самая Лота, с которой многие сотенные ходили когда?то в набеги, помнили ее и любили. Да и рядовые амазонки опустили копья; какая из них подняла бы меч на царицу, на бывшую полемарху Лоту, на Мелету и Кадмею?

Царица предвидела это и предупредила торнейцев. Конники Лоты и Годейры, царские амазонки смешались вместе и опустили мечи. Они кружились по долине, метались из края в край и не знали, как быть. Пыл схваток, начавшихся в первый момент встречи, потух. Годейра металась от сотни к сотне и коротко приказывала прекратить бой, и сотенные слушали ее. Сеча, не успев как следует начаться, прекратилась.

От Белькарнаса сплошной стеной двигались рабыни Чокеи, а слева выводила в долину свое пятитысячное войско Беата.

Случилось небывалое: рабыни и царские воительницы, гоплитки и торнейцы оказались в одном стане, и только храмовые амазонки все еще не показывались из ущелья.

Тифис и Диомед наблюдали за полем боя с холма. Молодой царь Олинфа был в восторге:

— Боги благоволят ко мне, Диомед! —воскликнул он, когда волнение в долине улеглось. — Посмотри, мы почти без потерь добились успеха! С такой силой нам ничего не стоит раздавить храмовых, если они посмеют напасть на нас. Ну, что ты молчишь, Диомед?

— Я скован страхом, царь Олинфа. И о каком успехе ты говоришь? Это победа может обернуться страшным поражением.

— Но у нас великая сила! Такого войска не было ни у одного царя Эллады.

— У нас? Сейчас не мы хозяева Фермоскиры, а Годейра. И она понимает это лучше, чем ты. Неужели ты разучился считать? У нас всего четыре тысячи, а все остальные у Годейры. Там не менее сорока тысяч. Мы в руках царицы, как ты не можешь понять? И она не нападает на нас только потому, что не разделалась с храмовыми и боится повстанцев.

— Но мы же договорились с нею, Диомед! Ты сам твердил мне, что амазонки верны клятве. А она поклялась!

— Я и сейчас повторю: амазонки — да. Но не царицы. Ты сам царь и хорошо об этом знаешь.

— Что же делать?

— Настало самое время жениться, царь Олинфа.

— Жениться? Ты спятил, Диомед?

— Это единственное, что может спасти нас. У нас нет времени для спора—царица скачет сюда. Послушайте старого Диомеда.

К холму действительно скакала Годейра в окружении женщин. С нею были Лота, Беата, Кадмея, Мелета и несколько молодых кибернетов.

Годейра соскочила с коня, бросила поводья в руки Кадмее, сама поднялась на холм.

— Хвала богам, царица Фермоскиры! —воскликнул Тифис. — Я вижу, ты несешь мне весть о победе.

— Нам осталось покорить Антогору, царь Олинфа. — Годейра встала рядом с Тифисом.

— Настало время. Но прежде я хотел бы знать: намерена ли ты сдержать свое царское слово?

— О чем ты, царь Олинфа?

— Ты обещала мне в жены Кадмею.

— Сдержу я слово, бери ее — она твоя.

Вслед за Годейрой на холм поднялись и другие, они встали чуть в стороне.

— Мои славные кибернеты! — Тифис повернулся к капитанам, и те, сделав несколько шагов вперед, встали перед ним. — Еще одно усилие — и мы закончим сражение. Царица Фермоскиры и ее отважные подруги явили нам чудеса боевого предвидения, мудрости и отваги. Ответим им тем же. Я приказываю посадить на коней всех ваших воинов, мы поскачем в ущелье и рассеем храмовых всадниц. Я сам поведу вас в бой, кибернеты.

— Да будет так, достославный Тифис!

— Пусть и нам достанется немного славы!

— Но прежде я хотел бы вам сказать: отныне у царя Олинфа есть царица! Кадмея, подойди сюда. Встань рядом. Согласна ли ты быть моей женой?

Кадмея подошла к Тифису, встала около него и спокойно, как будто давно считалась невестой, ответила:

— Я готова, царь Олинфа, с тобой рядом идти в бой на храмовых. Вот меч мой!

— Ты мой держи! Отныне ты царица!

— Отныне ты мой царь.

Они обменялись мечами. Тифис поднял руку:

— Для поздравлений будет время. Сейчас пора в бой!

— Может быть, следует послать гонца к Антогоре? — заметил Диомед.

— Не следует, — твердо ответила Годейра. — Я не хочу с ней мира.

— И я, — кратко произнесла Лота.

— Смерть Антогоре! — воскликнула и Беата.

— Подайте мне коня. Ты, Диомед, останься здесь.

Тифис, Кадмея и кибернеты спустились с холма к лошадям. Царь и молодая царица Олинфа почти одновременно вскочили на коней и поскакали рядом.

— Он баловень богов, — сказал, обращаясь к Годейре, Диомед. — Если он привезет в Олинф одну твою дочь...

— Не беспокойся, славный Диомед, будет и приданое. Только бы вернуться в Фермоскиру. — Годейра приложила ладонь к бровям, защищая глаза от солнца. — Посмотри, Диомед, кто?то едет сюда?

— Да... Колесница...

— Это же Чокея! — воскликнула Лота и пошла навстречу колеснице. Чокея осадила лошадей около холма, спрыгнула с облучка, пожала протянутую руку Лоты.

— Они там, — и кивнула головой в сторону колесницы.

Лота заглянула в кузов. На днище лежала раненая Атосса. Ее обнаженная грудь залита кровью, глаза закрыты. Связанная Агнесса сидит, откинувшись на передний щиток кузова, глаза ее расширены, и не понять, что в них: страх или ненависть.

Подошли Годейра, Мелета и Беата.

Атосса открыла глаза, увидев Годейру, поднялась, оперлась на локоть и зловеще прохрипела:

— Всю жизнь... ты предавала заветы... теперь погубила Фермоскиру. Проклятье тебе навеки... смрадная душа.

— Фермоскира жива, Атосса. И я ее царица. Ты хотела в бесславной битве погубить мое войско, а я спасла его. Мы заключим с торнейцами почетный мир, а Кадмея поедет в Олинф царицей. Фермоскира поднимется снова... Залогом этому ее лучшие дочери: Лота, Беата, Мелета, Гелона.

— Рано торжествуешь, Годейра. Все повторяется. Вспомни Медею.

— Хватит, Атосса. Все свое ты уже сказала. Увезите их в город и охраняйте.

— Позволь спросить, царица? — Чокея подошла к Годейре.

— Говори.

— У нас нет пищи. Мы не ели двое суток. Что нам делать?

— Ты, Чокея, подняла рабынь и метеков, чтобы получить свободу?

— Да, царица.

— Скажи своим, что они могут идти, куда захотят. Прокормить такую ораву бездельниц я не смогу...

Антогора поднялась на вершину горного перевала, и вся долина перед ней была как на ладони. Она раньше Атоссы поняла, что прорыв не удался. Если Атосса, вырвавшись на простор, думала, что Белькарнас не задержит ее, то Антогоре с высоты видны были неисчислимые толпы рабынь, скрытые в кустах за речкой. Она видела также неподвижные порядки гоплиток—о предательстве Беаты нетрудно было догадаться. Выводить храмовых на помощь сестре было бессмысленно. В первое время Антогора надеялась, что положение изменится, она верила в ум Атоссы, в самые трудные моменты жизни Священная находила выход.

Но когда колесница Священной скрылась в толпах рабынь, стало ясно — сражение проиграно. Сначала Антогора решила: бежать. Увести храмовых через ущелье далеко в горы, сохранить свою силу и защиту, чтобы потом найти себе безопасное место. Но эта мысль оказалась неприемлемой. Горы, куда собиралась вести она войско, были труднодоступны и необитаемы. Там не найти корма для лошадей, да и сами амазонки не имели запаса еды.

Может, отсидеться в крепости Атоссы? Там тоже им грозила голодная смерть. Оставалось одно — подороже отдать свою жизнь, умереть за заветы Ипполиты. А для этого надо вывести храмовых в долину и как можно больше уничтожить этих ненавистных скотов — мужчин. Антогора в душе надеялась на чудо. Может быть, всеблагая Ипполита пошлет ей победу? Если кодомарха со своими храмовыми сокрушит торнейцев, с амазонками Годейры справиться будет легче. Их немного больше, чем храмовых, да и вряд ли будут они сражаться против своих сестер. Неужели им не дороги заветы богини, не дорога вера, которой они жили?

Антогора спустилась в ущелье. Храмовые наездницы ждали ее с нетерпением. Они понимали, что в долине идет бой, но сумела ли Атосса проскочить долину и уничтожить мужчин, они не знали. Судя по тому, что их долго не посылали в бой, они предполагали победу. Если бы Атоссе стало трудно, их давно бы направили ей на помощь.

— Я не хочу скрывать от вас правду, — сказала Антогора, собрав сотенных. — Священная погибла, царское войско перехватила Годейра, Беата предала нас. Мы остались одни. Более некому защищать Фермоскиру, никто, кроме нас, не встанет на защиту святого храма. Дорога у нас одна — через Белькарнас. Мы или пройдем, или погибнем. Передайте защитницам храма: я верю, наша кровь не прольется даром. Всеблагая Ипполита поднимет Фермоскиру из пепла и на золотых скрижалях напишет наши имена.

Дозорные с вершины сообщили, что в сторону ущелья скачет огромное полчище мужчин.

— Пора, — сказала Антогора, и сотенные разъехались по своим местам. Ей подвели коня, она вскочила на него и, выхватив меч, ударила пятками в бока жеребца...

... Когда Диомед сказал, что Тифис — баловень богов, он не кривил душой. В этом он убеждался все больше и больше. В прошлые походы торнейские корабли не раз теряли свои паруса в штормах и ураганах, а этот раз плавание шло на удивление спокойно. На первой же большой стоянке Тифиса ждала нечаянная удача — город, готовый пасть. Не успел он подвести корабли к крепости — открылись ворота. И даже здесь, в долине, где, казалось, никак не обойтись без кровопролития, все обошлось благополучно. И Диомед поверил в счастливую звезду Тифиса.

Когда главный кибернет так опрометчиво решил вести в бой торнейцев сам, Диомед хотел было отговорить его. Старый кормчий знал, что Тифис не имел никакого представления о конной войне. Он и на коня?то садился только во время охоты. И все же промолчал. Диомед поверил в удачу и на этот раз. Что касается Годейры — ей просто не пришло в голову, что царь Олинфа не умеет воевать на коне. Все, кого она знала в своей жизни, с пеленок были конниками. Она не подумала и о Кадмее, Все, по ее мнению, шло хорошо. Антогора и храмовые, конечно, знают о событиях в долине и сопротивляться будут слабо. За спиной у Кадмеи будет более трех тысяч воинов, и ее ждет славная победа. А она необходима молодой царице. Соперниц у нее будет много. Кто знает, как будет поступать Тифис после боя?..

Тифис и Кадмея скачут рядом. За ними две сотни этеров — охрана царя. Далее темнеют конные сотни по шесть в ряду. Под тысячами копыт гудит земля. Уже недалеко вход в ущелье, и встревоженная Кадмея спрашивает Тифиса:

— Пора перестраиваться, великий царь?

— Зачем? — Тифис слегка натягивает поводья.

— Как ты думаешь вести бой?

— Мы ворвемся в ущелье...

— О, силы неба! Ты шутишь, царь? Сражаться конницей в ущелье — гибель!

— Ты думаешь?

— Я знаю. Нас Антогора перебьет как мух.

— Что же делать?

— Остановись.

Тифис осадил коня, поднял руку. Конница остановилась. Кадмея поняла, что царь в бою смыслит мало.

— Ты раздели торнейцев на три части. Представь себя орлом. Тысячу ссади с коней, поставь в середине, они пусть недвижны будут. То у орла и голова, и клюв. Сильна пехота в обороне, царь. Она начнет терзать врага в начале боя. Другую тысячу пошли туда — она для птицы правое крыло. А третья часть пусть развернется влево — и будет у тебя крыло второе. Когда Антогора выйдет из ущелья...

— А если не выйдет?

— Ей ничего другого не остается. А драться конницей в теснине гор — безумие. Она пошлет наездниц на пехоту. Не может не послать. Смотри, она уже выходит из ущелья!

К счастью для Тифиса, его кибернеты оказались рядом. Пока он говорил с Кадмеей, они подъехали к ним, и Тифис тотчас же отдал приказ. Первая тысяча быстро спешилась и развернулась заслоном на пути Антогоры. Две других тысячи вытянулись на флангах. Оставшиеся пять сотен с лошадьми первой тысячи Кадмея поставила в запас.

Ведет ряды амазонок неистовая Антогора. Блестят на солнце щиты, как серпы новолуния. Всадницы охвачены боевым пылом, стянуты их груди тугими повязками, прикрыты панцирями из горящих на свету бронзовых пластин, колени в серебряных поножах плотно прижаты к потным бокам лошадей. Сверкают наконечники склоненных вперед копий. Топот и ржание коней разносится по долине.

Женщины «дут на битву с мужчинами яростно, Антогора первой врезалась в ряды пехоты, сильным ударом копья пробила щит торнейца, подняла мужчину над землей. Лопнуло древко, и рухнул поверженный враг. Выхвачен меч, и падает он на головы врагов, сечет поднятые щиты, колет, рубит... Следом за кодомархой ворвались в сечу ее сотни, и вот уже прорублен проход в заслоне. Но вырваться на простор долины нелегко — катится на Антогору справа лавина конницы, пересекает путь храмовым. И сшиблись в страшном ударе всадники и всадницы, и закипело все вокруг в криках, стонах, в ржании коней.

От глухого удара пикой лопнули ремни, скрепляющие панцирь, упала чешуйчатая защита на землю, левая грудь Антогоры открыта, колчан за ее плечами пуст, израсходованы стрелы, и теперь надежда только на меч и дротики. Мечет их кодомарха один за другим, и падают в пыль поверженные мужчины.

Даже когда ей приходится отступать, она, оборачиваясь на скаку, посылает во врагов свистящие дроты, сеет за собой смерть...

Слева на амазонок вел своих конников кибернет Лепсий. Здесь шел страшный бой с пехотой. Клубы пыли поднимались над полем, из них вырвалась на простор молодая амазонка. Лепсий рванул коня и пошел ей наперерез, подняв над головой меч. О, Лепсий, ты не знаешь, как умеют драться амазонки! Словно молния ударила в него пущенная мощной рукой короткая пика. Кожа двойного щита и двойной чешуйчатый панцирь не сдержали железного жала. Резкая боль в груди — и он рухнул с коня, и щит Лепсия покатился по камням, подпрыгивая и звеня.

Еще до начала боя, по тому, как долго Тифис не разворачивает войска, Годейра поняла, что царь Олинфа не сможет устоять перед опытной Антогорой. Она вызвала Беату и послала ее- с тысячей амазонок в середину схватки. Пять сотен лучших всадниц она поручила Мелете и послала их на укрепление правого фланга. Остальных амазонок она выдвинула к левому флангу. Она понимала: Антогора постарается всю свою силу бросить на левый край долины. Здесь ей легче вырваться за Белькарнас и уйти во свои владения. Там у Антогоры были склады. Туда, только туда она направит основной удар. Кадмее царица послала колесницу Атоссы и триста воительниц для охраны. Об этом нужно было подумать раньше: в спешке царица совсем забыла о возничей. Сначала было приказано колесницу вместе с Атоссой и Агнессой отправить в город. Чокея посадила на место возничей первую попавшую ей под руку рыбачку. Когда царица изменила приказ, Атоссу и ее дочь с колесницы сняли, а возничую подобрать забыли. И колесницу повела неопытная рыбачка. Кадмея в это время сражалась, и под ней как раз ранили коня. Она вскочила в колесницу и направила лошадей в самую гущу боя. Посылая дочери помощь, царица, сама того не подозревая, послала ей смерть.

Амазонки знают: управлять четверкой коней даже в обычное время сложно. А в бою, когда кони, как и люди, заражаясь пылом боя, становятся бешеными, — управлять ими еще труднее. Рыбачка не понимала этого — ей приказали, она поехала. До места боя кони шли хорошо, но как только в колесницу встала Кадмея и бросила обычный для боя на колеснице клич: «Эйоа!», — кони понеслись, их нужно было сдерживать. Когда Кадмея крикнула рыбачке: «Держи вожжи!», — было уже поздно. Четверка пошла вразнос, ее ничем нельзя было остановить.

Храмовые амазонки, увидев бешено мчащуюся четверку, уступили ей дорогу; они знали: колесница обречена на гибель. Так оно и случилось. Задняя лошадь, запутавшись в брошенных вожжах, упала, колесница, наехав на нее, перевернулась. Возничая, словно выпущенная из лука стрела, вылетела с облучка и упала впереди груды конских тел. Оглушенная ударом о землю, она все?таки поднялась. Ей бы надо было помочь Кадмее, попавшей под кузов колесницы, а она, мало что соображая, принялась обрубать постромки у двух задних, сбитых колесницей лошадей. Передние кони пострадали меньше, освободившись от запутанной сбруи, они вскочили, рванулись, колесница встала на колеса. Кадмея была еще жива, но ее нога застряла в заднем полудужье кузова. Кони понеслись как ветер, подпрыгивала на камнях колесница, а юное тело Кадмеи волочилось за колесницей по земле. Окровавленное, засыпанное пылью. Потом колесница перевернулась снова, тело оторвалось от запяток и повисло на кустах терновника. В небе появился стервятник и, медленно описывая круги, опустился на землю...

... Что и говорить, драться Антогора умела. С самого начала она в гуще сражения, но никто не смог поразить ее или ранить. Трех коней сменила кодомарха, но сама невредима и цела. Нет, не мужской отвагой напугана Антогора, не нашлось торнейца, способного подойти к ней на расстояние удара, нет стрелы, не отраженной ее щитом. Страх пришел к Антогоре с берегов Белькарнаса. Увидела она, как выводит царица на поле все свои сотни, поняла: конец битве, конец жизни, конец всему.

Не услышала она свиста копья, не успела отклониться в сторону, и вонзился острый наконечник под самую грудь, вошел в тело, испил горячей крови. Пошатнулась Антогора, но с коня не упала, подхватили ее соратницы, вынесли из боя, опустили на землю. С трудом вырвали копье из тела, перетянули рану повязкой, но поздно.

Никнет, слабеет Антогора, смерть стоит у ее изголовья, исчезает румянец с лица, веки смеживает слабость, и шепчут бледные губы последние слова:

— Силам приходит конец... сестры. Глаза застилает мрак... передайте всем... мое слово. Как бы ни жить, но лучше... жить. Пусть плен... но жить... жить.

Склонилась на грудь голова кодомархи, и тело, осененное смертью, дрогнуло, выпрямилось, и не стало неистовой Антогоры.

А спустя полчаса храмовые сложили оружие.

И не стало последнего оплота великого храма богини, некому более поддерживать заветы свирепой мужененавистницы и божественной наездницы Ипполиты.

ПЛЕН

Черные столбы дыма взметнулись в утреннее небо. Плач и стенания разносятся над скорбной долиной Белькарнаса.

Костры, костры, костры!

Блюдя старинный обычай, торнейцы за ночь собрали тела павших воинов, а утром зажгли погребальные огни. На сухие смолистые поленья, по три ряда, крест–накрест, сложили убитых. Запылало черное трескучее пламя, дым непроглядной пеленой застлал поднебесную синеву.

Отдавая последние почести павшим, воины трижды объезжают вокруг костров, затем спешиваются и делают еще по три круга. Протяжно и скорбно звучат боевые трубы, горестные вопли раздаются вокруг, слезы воинов орошают боевые доспехи.

Пламя разгорается все сильнее и сильнее, мечут торнейцы в пасти костров доспехи погибших соратников: копья, щиты и мечи, несчастливые в битве. Туда же летит оружие врагов, конская сбруя, сломанные оси и колеса, дышла и кузова колесниц...

Пламенем частых костров озарено просторное поле на другом берегу Белькарнаса. Там погребают амазонок Лота, Беата и Годейра. У самой воды на огромном царском щите лежит Кадмея. Царица сидит у ног дочери, склонившись к ее телу. Голова покрыта черным пеплосом. Царица не плачет, лицо ее окаменело. Пусть вопят около погибших мужчины, женщины Фермоскиры провожают в черное царство Аида своих дочерей молча.

Тишина на этом берегу, только трещат погребальные огни, пожирая тела амазонок. Исчезла в пламени, превратилась в золу и пепел кодомарха Антогора. Лота и Беата подходят к царице, поднимают щит с телом Кадмеи, несут на костер. С опущенной головой идет за дочерью Годейра. Взлетает над огнем сноп искр, языки пламени жадно обнимают скорбный щит, скрывают Кадмею в вихрях дыма. Царица разжимает сухие, потрескавшиеся губы и что?то шепчет. Только Беата, что стоит рядом с ней, слышит последние слова:

— Там, за водами Стикса... мы встретимся скоро. Я приду к тебе... Кадмея.

Горят костры на обоих берегах Белькарнаса, и полнится скорбью долина. Воины и воительницы погребают павших в бою...

Ожил, наполнился народом город. Вошли в него торнейцы, заняли лучшие дома, готовятся к тризне. Тифис, как и прежде, живет во дворце царицы. С ним вместе кормчий Диомед и клевест Гелиодор. На тризну во дворец приглашены все кибернеты и союзницы Тифиса — Лота, Беата, Мелета и царица.

Пленные -храмовые амазонки розданы воинам Тифиса. Они могут делать с ними что угодно. Только одно запрещено— убивать. Их можно превратить в наложниц, в служанок, в рабынь. Каждый воин отвечает за пленниц — не дай бог, если они убегут.

Сначала тризна, как и заведено издавна, началась поминовением погибших в битве. Первые чаши выпили за Лепсия. Он один из кибернетов пал на поле боя. Потом помянули рядовых воинов. Когда заговорили о Кадмее, Тифис поднялся и, обращаясь к Годейре, сказал:

— Все мы, и я более других, скорбим о твоей дочери. Видно, не суждено ей было стать царицей Олинфа и моей женой. Все мы во власти богов, но я верен своему слову и ничего не изменю в нашем договоре. Я, Тифис, царь Олинфа, оставляю тебя, благородная Годейра, моей наместницей в Фермоскире. Не позднее чем завтра я объявлю об этом на агоре.

— Благодарю тебя, доблестный царь Олинфа, — тихо произнесла Годейра. — А сейчас позволь мне удалиться. Я хочу побыть наедине со своим горем.

Вслед за царицей, сославшись на усталость, вышли Беата, Лота, Мелета и Гелона. Тифис не задержал их. Он только приказал Гелиодору следить за женщинами. Клевест молча выпил большой ритон вина и вышел, недовольный. Царь всегда отсылал его в самый разгар пира.

Как это часто бывает на тризнах, после обильного возлияния люди забывают об умерших. Кибернеты, захмелев, стали наперебой восхвалять Тифиса. Опьяненному успехами и вином легко назвать себя гениальным стратегом, покорителем непобедимых амазонок, обладателем обширных земель и несметных богатств. Тифис смутно представлял, как он распорядится Фермоскирой, но уже считал себя повелителем чуть ли не всей Эвксинии.

Диомед сидел мрачный, он не разделял радостного состояния Тифиса. Торнейцы потеряли чуть ли не тысячу воинов. Правда, половина из них — раненые. Амазонки не наносят легких ран — теперь на руках Диомеда полтысячи калек, которых нельзя никуда везти. О продолжении похода нечего и думать, а здесь добыча мизерна. Сокровища Фермоскиры надежно спрятаны, а удержать земли, которые Тифис считает своими, трудно. Амазонки царицы не разоружены, и это более всего омрачает Диомеда. Если поверить Годейре и уйти восвояси — она уничтожит раненых воинов, объявит себя неподвластной, и тогда нынешняя победа обернется поражением. Настоящий царь Олинфа снесет Диомеду голову. Если оставить здесь половину воинов — смогут ли они противостоять амазонкам Годейры? Недаром царица ушла с тризны— неизвестно, что у нее на уме. Если остаться здесь надолго всем? Нет, нет, через месяц воины превратятся в пьяных бродяг, и тогда всему конец...

В зале появился Гелиодор. Он подошел к Тифису, прошептал что?то на ухо.

— Эоа, друзья! —воскликнул главный кибернег, —мы совсем забыли, что у нас в подвале сидит эта старая ведьма Атосса и ее красавица дочь. Они просят меня навестить их. Кто со мной?

Кибернеты все как один встали и направились за Тифисом. Пошел за ними и Диомед. Оставлять пьяного царевича без опеки не следовало.

Атоссу и Агнессу заперли в той же темнице, где когда?то содержали Мелету. Кибернеты всей гурьбой вошли во двор храма, Тифис приказал вывести узницу на волю.

Агнесса была почти обнажена. Только рваная, окровавленная набедренная повязка еле–еле прикрывала ее сокровенные места. Мать опиралась на плечо Агнессы, рана на груди туго стянута светлой тканью, и только красное пятно темнеет посредине.

Тифис глянул на Агнессу и сразу стал трезвее. Такой стройной, красивой девушки он не встречал в своей жизни. Светлые, густые волнистые волосы падали ей на плечи и прикрывали правую половину груди. Левый упругий сосок умышленно оставлен открытым. Крупные, широко расставленные глаза из?под длинных ресниц смотрят на Тифиса вызывающе, брови, как крылья чайки, взметнулись над ними. Мраморные богини в храмах Олинфа, которых считали образцом красоты и изящества, бледнели в сравнении с красотой Агнессы. Девушка облизала пересохшие губы и спросила смело:

— Кто из вас царь Олинфа? Тифис выступил на шаг вперед.

— Ты? Я не верю—царь Олинфа не может быть трусом. Он покорил Фермоскиру.

— Почему ты решила, что я... трус? —смелость девушки обескуражила Тифиса. Он оперся рукой на рукоятку меча, выпятил грудь.

— Если ты боишься старой, раненой женщины и безоружной девушки, если ты пришел к ним в охранении толпы воинов, значит... Нет, ты не царь Олинфа.

— Это мои кибернеты... Они скажут...

— Свора пьяных мужчин! Они выдадут за царя любого бродягу... Я прошу, пошлите к нам царя. Мы хотим поговорить с ним по важному делу.

— Кибернеты, отойдите! —приказал Тифис.

— Нет–нет. Пока я не уверюсь, что ты царь...

— Чем я могу доказать тебе это?!

— Только мечом. Давай сразимся, и я узнаю, царь ты или нет!

— Ох–хо–хо! —враз воскликнули кибернеты.

— Ты стоишь в нерешительности. Ты боишься?

— Аркадос, дай ей свой меч!

Кибернет, не сходя с места, вынул меч, бросил его девушке.

Агнесса поймала его на лету одной рукой, оставила мать у стены, пошла навстречу Тифису.

Начался невиданный поединок. Девушка отлично владела мечом, и с первых ударов стало ясно, что Тифису несдобровать. Кибернеты на всякий случай подошли поближе, но Агнесса дала им понять, что она и не думает убивать противника. Девушка искусно отражала неуверенные удары Тифиса, но сама не пыталась поразить его. Улучив удобный момент, она нанесла быстрый, как молния, боковой удар, выбила меч из рук царя, наступила на него ногой и сказала насмешливо:

— Теперь я верю: ты царь Олинфа, —и кинула меч Аркадосу.

— Ты богиня! —восхищенно произнес Тифис и, увидев улыбающегося и довольного Диомеда, приказал: —Женщин одеть и привести во дворец. Я хочу говорить с ними.

Спустя час Атоссу и ее дочь привели к Тифису. Кибернеты разошлись по своим местам, только Диомед остался в зале.

— Вас, конечно, не покормили за это время? —спросил Тифис.

— Нас мучит жажда, —ответила Атосса.

— Садитесь к столу и угощайтесь. Мы подождем.

Пока женщины ели, Тифис неотрывно глядел на Агнессу. И Атоссе, и старому Диомеду было ясно: беспощадная–невидимая стрела Эроса, бога любви, поразила сердце молодого царя Олинфа.

— Право, я не знал, что у тебя такая дочь, —начал говорить Тифис, когда заметил, что женщины насытились. —О тебе, Атосса, я слышал от царицы, а о ней...

— Ты многого не знаешь, царь Олинфа. Вот ты воскликнул недавно, что она — богиня. Ты не ошибся. Агнесса—богорожденная. Спроси—вся Фермоскира подтвердит тебе это.

— Я верю вам!

— Жрица храма Ипполиты не выходит на агапевессу, ты, наверное, слышал это. Но однажды бог Арес посетил меня в сновидении, и я зачала Агнессу. Но не об этом я хотела бы говорить с тобой. И с глазу на глаз.

— То, что можно сказать мне, можно сказать и Диомеду. — От него у меня нет тайн.

— Хорошо, если так. Я хочу спросить тебя, царь Олинфа: что ты намерен делать с поверженной Фермоскирой?

— Я дал слово царице Годейре. Она останется здесь моей наместницей.

— А ты уведешь свои корабли в Олинф?

— Да.

— Тогда позволь спросить: зачем ты приезжал сюда?

— Отныне Фермоскира станет колонией Олинфа!

— Много ли воинов оставишь ты здесь?

— Немного. Может быть, ты не знаешь, но мои воины одновременно и гребцы. А обратный путь—путь против ветра. На паруса я надеяться не могу.

— Хочешь, я скажу, что произойдет, как только триеры скроются за поворотом реки? Годейра прирежет твоих мореходов, которых ты здесь оставишь. Всех до одного.

— Она не сделает этого. Я возьму с нее клятву...

— Я думала, ты умнее. Предавшая Фермоскиру предаст и тебя.

— Я тоже так мыслю, —заметил Диомед.

— Что же делать? Посоветуй.

— Может быть, оставить тебя, Атосса? — спросил старый кормчий.

— И ты думаешь, я не нарушу клятву? — Атосса глянула на Диомеда насмешливо. — Я сделаю то же самое, что сделает Годейра. Я такая же ареянка, как и она. Запомните: пока у амазонки в руках оружие — она никому не подвластна.

— Ценю твою откровенность, Атосса.

— Спасибо. Оцени и то, что я тебе посоветую. Сегодня же прикажи схватить Годейру, Беату и Гелону. Завтра будет поздно. Наместницей сделай полемарху Лоту.

— Но она тоже амазонка!

— И еще какая, —заметил Диомед. —Я видел ее в бою.

— Но вы забыли: разве не она привела вас в Фермоскиру? Почему восставшие рабыни поставили ее над собой?

— Об этом мы не задумывались.

— Лота много лет жила вне Фермоскиры. Где?то в горах у нее остался муж — отец Мелеты. Там же их сын. Она повела на Фермоскиру горцев и рабынь потому, что хотела спокойствия для жителей Кавказа. И ради этого она останется, и не будет у вас вернее наместницы. Если Годейра мечтает о возрождении Фермоскиры, то Лота сделает все, чтобы мощь амазонок не поднялась больше никогда. Она приведет на эти земли горцев и сделает их верными вашими данниками. Мало того, пока не разошлись по домам послушные ей повстанцы (они уже начали переправляться на тот берег Фермодонта), она поможет вам разоружить царских воительниц. Когда?то она была полемархой, и ей наездницы верт.

— Если бы так, —Диомед вздохнул.

— Слушай дальше, царь Олинфа. Ты высадишь всех своих воинов на берег и оставишь их здесь. А на их место в трюмы триер посадишь амазонок. Самых лучших, отборных. И прикуешь каждую цепь к веслу. Такие цепи у нас есть. Мы ими приковывали строптивых рабынь. Наши амазонки выносливее твоих мужчин, они дотянут триеры куда тебе будет нужно. А на родине ты продашь их. Вавилонские купцы ценят амазонок на вес золота. Ты, я думаю, знаешь об этом. Великую славу и богатство привезешь ты на берега Халкидики.

— А что хочешь за этот мудрый совет ты? —спросил Диомед. — Я хотел бы понять, чего ты добьешься при этом?

— У молодого царя Олинфа есть нечто такое, за что я готова отдать не только себя и свою дочь, но и все сокровища храма. А сокровища эти велики.

— Назови! —блеснув глазами, воскликнул Тифис.

— Твое сердце!

— Зачем оно тебе?

— Не мне—дочери. Неужели ты не видишь, она любит тебя. Скажи ему, Агнесса.

— Еще вчера, на холме, я увидела тебя, царь Тифис, и со мной что?то произошло. Должна признаться, я умышленно вызвала тебя на поединок...

— Чтобы унизить?

— О, нет! Я верна обычаям амазрррк, а дочь Фермоскиры может полюбить только того, кто повержен ею в бою. Ты теперь мой, и тебе не уйти от судьбы.

— Я благодарю богов за это счастье! —воскликнул Тифис. —Скажи, что я должен сделать сейчас?

— Разве ты не слышал? —сказала Атосса. Прикажи схватить Годейру и Беату. Зови сюда Лоту и Мелету.

— Делай, Диомед!

Окончив тризну, женщины разошлись по домам. То, что сказал за столом Тифис, заставило их призадуматься. Царица пошла в комнату Кадмеи. Она действительно хотела остаться наедине. Нужно было выплакать все свое горе. Годейра не знала, что она будет думать о Фермос–кире завтра, но сегодня судьба города, как и своя судьба, были безразличны ей.

Беата поспешила к матери. Ей хотелось поделиться с нею новостью и посоветоваться. До тризны они решили, что властвовать в городе будут торнейцы, и нужно было завоевать расположение кого?нибудь из них. Но если у власти останется Годейра, то, может быть, все пойдет по–старому.

Лота и Мелета, наоборот, шли домой обеспокоенные. О, они хорошо знали Годейру. Оставшись наместницей, она немедленно возродит старые порядки. Амазонки не способны ни к какому труду, и жить без рабынь они не смогут. Начнутся набеги еще более хищные и яростные. Снова застонут горы от грабежей, убийств.

Дома их ждали Ферида, Чокея, Хети и Арам. Когда Лота рассказала им о намерении Тифиса, первым возмутился Арам:

— Этот сосунок либо дурак, либо трус!

— Не горячись, Арам, —спокойно заметила Ферида. — Я понимаю царя Олинфа. Он не может остаться здесь. Почти все его воины—наемные люди. Они пошли с ним, чтобы поживиться в грабежах. А жить они тут не будут. Их ждут семьи. Разоружить наездниц царицы он тоже не может: для этого надо начинать вторую битву, а он и так потерял немало своих. Он увяз в Фермоскире, и Годейра для него—камень, на который он и хочет опереться, чтобы вытянуть, ноги из грязи.

— Он же с нами пошел на Фермоскиру! Почему он опирается не на нас, а на Годейру? —сказала Чокея.

— Потому, что он царь. А когда цари опирались на рабов? Вам обеим нужно пойти к нему и сказать все, что вы об этом думаете. Завтра утром...

— Сейчас же! — Чокея сразу стала собираться. — Завтра будет поздно. Мои рабыни расходятся по домам.

Она уже стояла на пороге, когда в дом вошел клевест Гелиодор. Он поклонился и учтиво сказал:

— Царь Олинфа просит полемарху Лоту посетить его по очень важному делу сейчас же. Он ждет.

На следующий день открыли ворота города, и в Фермоскиру вошли рабыни. Они заполнили все улицы, дворы, площади. Вооруженные чем попало: кто мечом, кто пикой, кто луком и колчаном стрел, а кто и просто дубиной, они толпами шли и шли через главные ворота, и казалось, никогда им не будет конца.

Амазонки смотрели на них с тревогой, но не удивлялись. В последнее время они разучились удивляться. Кто враг, кто друг—трудно понять. Была над царскими воительницами Беата, сама царица, потом Антогора, и уже совсем невиданное дело—впереди них шла сама Священная. В бою у Белькарнаса водила их в схватки Кадмея, потом они встали под руку Лоты.

И поэтому, когда по сотенным конюшням пронесли приказ Лоты явиться всем на агору пешком и без оружия, ему никто не удивился. Оставив дежурных у лошадей, сотенные повели воительниц на площадь к храму.

Дело это было привычным, сюда выходили приносить жертвы богам, послушать назидательный суд или важное решение Совета Шести. У каждой сотни было привычное место, и они вставали в давно определенном порядке. Раньше на агоре всегда было тесно, нынче простору больше. Немало полегло в битве у Белькарнаса, а храмовые амазонки на агору придти не могли.

Как только на площадь вошла последняя сотня, все шесть улиц, выходящих на нее, заполнили женщины Чокеи и воины торнейцы. Сначала амазонки заподозрили в этом что?то неладное, но когда под портик храма вышли Атосса, Лота, Агнесса и Тифис, площадь затихла.

На Атоссе, как и прежде, священный пеплос и венец храма. В торжественных одеждах Лота. Агнесса в белом как снег дорийском хитоне, с венком алых роз на голове. Тифис взял Агнессу за руку, спустился по лестнице на площадку.

— Женщины Фермоскиры! Я позвал вас к святому храму, чтобы сказать: отныне богоданная Агнесса — моя жена и царица Фермоскиры. Сегодня мы покидаем наш город, чтобы вернуться к вам после свадьбы в Олинфе. Нашей наместницей остается здесь полемарха Лота, отныне она будет управлять городом, подданным Олинфу. Я хочу, чтобы вы достойно проводили свою царицу. Корабли мои стоят наготове, ветром надуты их паруса, и вы подниметесь на палубы триер, чтобы сопровождать богоданную до Леагр. Там вы проститесь с нею и вернетесь в город. Благослови нас, священная Атосса, в далекий и трудный путь.

Тифис повернулся к храму, вместе с Агнессой встал на колени.

Атосса подошла к ним, накрыла головы молодых полой священного пеплоса, пожелала им счастливой жизни и удачного пути.

Подвели лошадей, Тифис и Агнесса двинулись на улицу, ведущую к пристани. За ними пошли Атосса, Лота, к ним присоединились Диомед и Гелиодор, Чокея и Мелета. Вслед процессии стали вытягиваться пешие сотни.

Вся улица до самой пристани заполнена народом. По краям сплошной стеной стоят вооруженные торнейцы, за ними рабыни и метеки.

Медленно идут амазонки, мысленно прощаясь с родным городом, —теперь им стало понятно, что их обманули и ведут в плен. Угрюмые лица, грустные взгляды, опущенные плечи; настал, горделивая Фермоскира, твой последний час.

На пристани, у трапов, клевесты. Они отсчитывают амазонок и ведут их на триеры, в трюм. Там у весел бронзовые цепи с наручниками, так хорошо знакомые воительницам. Обнимает правую руку металлический браслет, щелкает пружинка замка — вот ты и раба. Мало кто из амазонок ропщет и стонет. Все идет как надо: ты, заковавшая сотни рабынь в цепи, можешь ли жаловаться богам, если заковали тебя?

Тифис доволен и весел. Он привезет в Олинф полные трюмы живого драгоценного товара. Выкопаны и доставлены из Восточной крепости сокровища храма. На тридцати лошадях привезли их и загрузили в трюмы флагманской триеры. Собрали все оружие амазонок — оно также сложено в трюмы кораблей. Это сделать посоветовала Атосса. Мало ли что может случиться в пути? Тифис берет на каждую триеру всего по десять воинов. Вдруг придется где?то драться? Храмовые амазонки тоже прикованы к веслам; они преданы Атоссе, и им можно будет доверить оружие, чтобы защитить корабли в пути. Их, как самых надежных, поместили на триере Тифиса, где будут находиться Атосса и молодая царица Олинфа — Агнесса. Годейру, Беату, Гелону, Лаэрту приковали в разных кораблях.

На вывоз выбирали самых сильных и красивых женщин. Всех амазонок корабли принять не могли, оставшихся поручили Лоте.

Теперь, когда царица и амазонки прикованы к веслам и надежно охраняются, теперь, когда все складывается удачно, —можно погулять. Все дни, начиная с торнейской гавани, Тифис нес на себе груз забот. Теперь этот груз сброшен. Царь Олинфа и Фермоскиры пригласил всех кибернетов, кормчих на пир во дворец. На кораблях остались клевесты. Гелиодор снова не попал на пир. Когда загружались триеры, царь гонял его во все концы города, а как пришло время гулять, Гелиодора забыли. А ведь его отец тоже когда?то был царем...

Четверо суток Тифис праздновал победу. Он пил, гулял день и ночь. Диомеда выгонял, если он начинал докучать упреками. Атосса посоветовала махнуть рукой на царя—пусть гуляют молодые. Она ходила с Диомедом по городу, помогала Лоте навести порядок. Снова водрузили статую богини в наос храма. Одели на ее бедра алмазный пояс. Снова развесили оружие, добытое в боях, на стенах храма. Лота сначала усомнилась в этом, но Атосса убедила ее, что человек без веры жить не может. Пока город не найдет себе иного бога–покровителя, надо поклоняться Ипполите.

Арам и Хети ускакали на пасеку—они должны возвратиться в город с Ликопом. Атосса (и Диомед согласился с нею) посоветовала Тифису и Лоте разрешить воинам, если они пожелают, брать в жены оставшихся амазонок и выделять им поместья. Бывшим рабыням, если они захотят, давать жилье на землях басилейи. Пусть они вольными женщинами трудятся на благо Фермоскиры. Если просторы государства. опустеют, оно мало будет стоить. Нужно снова возродить стада, расплодить конские табуны, пахать землю, растить хлеб, виноград, плоды. Многим бывшим рабыням некуда уходить, их селения разграблены, мужчины убиты. Пусть ищут себе мужей, оседают вольными на землях Фермоскиры, платят налоги, как это делается в иных местах.

Воины, которые здесь остаются на время, пусть становятся жителями басилейи. Наверное, не от легкой жизни они нанялись в поход—дома теснота, безземелье и нужда. А здесь обильные земли, простор. Пусть живут и работают на благо Олинфа.

Диомед ничего не мог возразить Атоссе — она была права. Он и не подозревал, какую коварную ловушку она ему готовит.

На пятые сутки Диомед собрал кибернетов и вытянул полухмельного Тифиса на совет. Все, кроме Диомеда, были сильно навеселе и дружно восхваляли храброго и мудрого стратега.

Тифис недовольно поглядел на Диомеда и спросил:

— Ты почему не пьян, старый кувшин? Ты не рад моей победе? Все славят меня, а ты нахохлился, как ворон.

— Все гуляют, но кому?то надо думать о том, чтобы победа не обернулась поражением. Мы сильно рискуем, кибернеты. Десять воинов на триеру — не мало ли это? Я не совсем доверяю Атоссе. Ее ум велик, но столь же велики ее хитрость и коварство.

— Она мать царицы Олинфа! Не забывайся, Диомед!

— Здесь мы одни, Тифис, и я хочу тебе напомнить: царь Олинфа в Халкидике. Я не знаю, что скажет твой отец, когда узнает, что ты оставил здесь три тысячи воинов. А если они погибнут? Кто знает, с какой целью Атосса подсунула нам эту Лоту?

— Что мне отец! — тяжелая ладонь Тифиса с силой опустилась на стол. — Я, а не отец завоевал эту землю, этот город, и только я, ты понимаешь, худая сандалия, только я волен решать судьбу воинов.

— Если так — решай.

— И решу! Чтобы здесь все было славно и хорошо, чтобы Лота не наделала нам бед, ты останешься с ней и удержишь Фермоскиру до моего возвращения. Я мудро решил, кибернеты?

Капитаны одобрительно зашумели.

— Ты мне пока не нужен — обратный путь мы знаем. А здесь ты на месте.

— Это приказ?

— Да. Я так велю.

— Покоряюсь. Но надеюсь, благородные кибернеты, что вы расскажете царю Олинфа, что я был против этого повеления. Оно неразумно.

— Совет окончен, кибернеты, — весело сказал Тифис. — В одном старый кормчий прав: хватит нам поклоняться богу Дионису. Идите на свои триеры и готовьтесь в обратный путь. Завтра мы отчаливаем. И да помогут нам боги!

Клевест Гелиодор зол и мрачен. Когда стало известно, что Диомеда оставляют на берегу, клевест обрадовался: теперь место кормчего принадлежит только ему. Теперь около Тифиса будет Гелиодор, он будет давать советы молодому царю.

Но, увы! Кормчего на царский корабль послали с другой триеры, а Гелиодору снова нужно спускаться в трюм и стучать по балистеру, задавая ритм гребцам. И еще неизвестно, как сумеют амазонки управляться с веслами.

А сегодня утром совсем обидели клевеста. На триере всего три каюты: на корме просторная каюта для кибернета — там будут — находиться молодожены. Угловую каюту на носу, где раньше спал Диомед, отдали Атоссе. А в комнатку клевеста поместили нового кормчего. Вещи Гелиодора выкинули в трюм, теперь он будет спать там.

Когда клевест пожаловался Тифису, тот рассмеялся ему в лицо и сказал:

— Ты зря обижаешься, Гелиодор. Если бы я не был женат, то сам с удовольствием жил бы в трюме. Сколько там девочек, ты пойми!

Клевест не ответил Тифису; скрипнув зубами, спустился в трюм.

Здесь душно, невыносимая вонь. Для охраны амазонок на каждой триере оставлено всего по десять воинов. Они должны при ветре ставить паруса, а в штиль, когда корабли перейдут на весла, подгонять нерадивых гребцов. К Гелиодору подошел старший из охранников и мрачно сказал:

— Мне нужны ключи от наручников.

— Зачем?

— Прости меня, клевест, но баб надо водить в отхожее место.

Гелиодор со злостью швырнул в ладони стражника связку ключей. Ему только этого не хватало — заботиться о ночных горшках для пленниц.

Женщины сидели по двое на скамье. Одни спали, уронив голову на весла, втянутые из люков, другие настороженно провожали глазами клевеста, шедшего вдоль ряда скамеек. Гремели цепи, слышались стоны и проклятья. Кто?то, твердил молитвы, кто?то переговаривался между собой.

Гелиодор решил проверить, прочно ли привинчены кольца цепей к обшивке судна — все это делалось наспех. Он подошел к одной из амазонок, приказал ей встать. Она глянула на него свирепо, но не встала. Клевест потянул за ручную цепь — она привинчена прочно. Теперь следовало проверить ножные кандалы. Гелиодор склонился, ударил ладонью по голой ляжке, чтобы пленница отодвинула ногу. И вдруг от сильного пинка ногой отлетел в проход, ударился спиной о брус.

Вся злость, которая копилась в нем с утра, вырвалась наружу. Клевест схватил обрывок каната, зарычал и зверем двинулся на амазонку. Он остервенело бил ее по голове, по обнаженной спине, выкрикивая ругательства. Пленница молча сносила побои, и это еще больше распаляло Гелиодора. Он не замечал никого вокруг, хлестал ее до тех пор, пока не увидел, что все пленницы вскочили со своих мест. Они что?то кричали, колотили веслами о подставки, гремели цепями. В трюме стоял невообразимый шум. И вдруг все смолкло. Клевест поднял голову — по трапу в трюм спускалась Атосса. Она подошла к Гелиодору, молча взяла его за руку и повела на палубу. Он тяжело дышал и шел за женщиной не сопротивляясь. Атосса привела его в комнату Диомеда, посадила на рундук, застланный шкурами:

— За что ты бил ее?

— Она... она ударила меня... ногой!

— Ты дотронулся до нее?

— Я проверял прочность цепей...

— Ты забыл, что она не просто женщина, — она амазонка; (

— Она пленница. И мне плевать, кем она была раньше.

— Напрасно. У нас всего десять стражников, и держать в повиновении пленниц страхом мы не сможем. А у нас впереди большой и трудный путь. Ты, может быть, не знаешь: амазонки не боятся смерти, легко переносят боль. И если они не захотят взять в руки весла — они не возьмут их, хоть забей до смерти. Я хочу, чтобы ты помнил это.

— Кто же заставит их грести?

— Я. Приходи ко мне в любое время, я всегда рада помочь тебе, благородный Гелиодор.

— Ты знаешь мое имя?

— Я давно заметила тебя. И удивляюсь, что тебя так мало ценит царь Олинфа. Я постараюсь исправить эту несправедливость, поверь мне. А теперь иди, делай свое дело. И запомни, я всегда буду рада твоему приходу.

Около полудня на пристани выстроились все воины, оставленные в Фермоскире. Тифис и кибернеты простились с ними и возвратились в триеры. Они торопились — над Фермодонтом появился восточный ветер. Согласно приметам, он должен усилиться и дуть продолжительно. А это, считай, половина пути без весел.

На мачтах поднялись паруса, наполнились ветром, триеры качнулись с борта на борт и двинулись к морю, оставляя за собой пенный след.

Печально глядел Диомед на уходящие корабли. Он мысленно молил богов о том, чтобы они даровали им благополучный путь. Но сердце старого кормчего чувствовало, что ему не увидеть их больше.

Плывут корабли, звенят в трюме цепи. Это даже не совсем цепи — это кандалы. Бронзовые браслеты на ногах женщин повыше щиколоток соединены медной цепью. Посреди цепи —замок. От него вторая цепь, она прикреплена к кольцу, которое ввинчено в толстую дубовую доску, на которую гребец ставит ноги. Короткая скамья, конец весла, торчащий из круглого отверстия в обшивке, — вот весь мир раба на корабле. Здесь он спит, ест и молит богов об освобождении.

Это на нижнем ярусе. Здесь вода близко, весла коротки и легки. На втором ярусе по два гребца — одной длинное и тяжелое весло не поднять. На третьем ярусе —трое. Ярус этот под палубой, и его весла самые длинные.

Корабли идут под парусами, весла втянуты внутрь и покоятся на подставках. Они лежат на уровне груди, и есть место, куда дочери Фермоскиры могут уронить в рыданиях свои головы. Погребая любимого человека, только стонами может выразить амазонка свою печаль. Так принято от века. Слезы у амазонок можно увидеть только от дыма костра, от соринки в глазу, от лука и чеснока. Горе ареянка встречает, стиснув зубы.

Но здесь, в душном и вонючем чреве корабля, при звоне и лязге цепей, мужество изменило амазонкам. За бортами уходили навсегда родные им берега. И дрогнули жестокие сердца воительниц, сами собой полились слезы, и рыдания непрошено вырвались из сердец. Стон тяжелый и надрывный, плач душераздирающий и всеобщий наполнили корабли.

И когда Агнесса спустилась в трюм, чтобы успокоить амазонок, она встретила взгляды, полные упреков, ненависти и презрения.

Когда стоны и плач утихли, Агнесса сказала:

— Я не прошу у вас прощения, дочери Фермоскиры, потому что предательство не прощается. Не бросайте на меня гневные взгляды, поймите: у нас не было иного выхода. Но, может быть, великая и всеблагая Ипполита поможет нам. На ее милость уповайте, дочери Фермоскиры.

Агнесса говорила горячо, но амазонки не поверили ей.

Триеры, подгоняемые ветром, бежали по мутным струям Фермодонта, они неумолимо отдаляли их от родной земли...

МОРЕ

Счастливее Тифиса не было человека во всей вселенной. Так он думал сам, так ему говорили все.

Подумать только: не прошел и половину пути — удача. Покорил целую страну, и какую! Немногим меньше, чем его родная Халкидика. Только обнажил меч — и вот он уже герой Белькарнаса. И ведет он все корабли в Олинф, и в трюмах их живой товар, которому нет цены. А самое приятное — Агнесса. Молодая, красивая, сильная,, рожденная от бога. Приданое — все сокровища Фермоскиры! Ветер попутный, нет рядом докучливого Диомеда., Теперь у Тифиса кормчий Лигистрат — бражник, весельчак, ничего на свете не боится.

Не успели корабли войти в море, а Лигистрат уже запел старую песню паросских мореходов:

Чашу скорее бери

И шагай по скамьям корабельным,

С кадей долбленых скорей

Крепкие крышки снимай...

А вина в трюмах—сколько хочешь! И в кадях, и в амфорах, и в кратерах, а то и просто в мехах. Об этом позаботилась Атосса. Все винные склады, что были поблизости от города, она велела перенести на триеры.

Тифис прошел по верхней палубе триеры — на судне все как обычно. Поют под упругим ветром паруса, бьют о борта своими упрямыми лбами барашки морских волн, скрипят снасти. Опасный Фермодонт со своими отмелями и топляками позади, перед Тифисом беспредельный простор моря. Он подошел к Лигистрату на корме, спросил:

— Надолго ли попутный ветер?

— Если к вечеру не утихнет — на всю ночь.

— Заклинь кормило, пойдем ко мне.

Лигистрат посадил около кормила своего помощника, проходя мимо люка, позвал Гелиодора. Клевест поднялся над палубой по пояс, спросил недовольно:

— Что надо?

— Ключи от цепей у тебя?

— У меня.

— Смотри не проспи.

— Сам знаю, — голова клевеста скрылась в трюме.

Лигистрат вошел в каюту кибернета. Агнесса лежала на мягких шкурах, набросанных на рундук. Ее мать расставляла на столе вино, посуду и закуски. Тифис сидел за столом.

— Давай будем ужинать, Лигистрат! — кибернет днем несколько раз прикладывался к кувшину с вином и был сильно навеселе.

Атосса разлила вино по ритонам, и все выпили за начало удачного пути. Атосса еще раз наполнила ритоны.

— Давай выпьем, мой друг кормчий, — язык Тифиса слегка заплетался,: —за мужественных и прекрасных амазонок. Вот они — перед тобой. — Тифис осушил ритон, поставил его вверх дном на стол. —Иди сюда, Агнесса, дай я обниму тебя. А–а, не хочешь, ты стыдишься Лигистрата, ты обнажена... Тогда давайте выпьем еще.

— Ты выпей, царь Олинфа, — сказал Лигистрат, — а я воздержусь. Мы в море, сейчас ночь, голова кормчего должна быть светлой.

— Ну, хорошо, хорошо. Ступай к своему кормилу и веди нашу армаду в Олинф... А с кем я буду пить?

— Позови клевеста, сын мой, — тихо предложила Атосса. — Ты к нему все время был несправедлив.

— Она права! Пошли сюда Гелиодора.

Когда кормчий вышел, Тифис глянул на Атоссу и засмеялся:

— Те–те–те! Ты третий раз напоминаешь мне про клевеста. Он тебе пришелся по душе? Так позови его в свою каморку!

— Если ты этого хочешь...

— А почему бы и нет? Лигистрат для тебя молод, а Гелиодор...

— Хорошо. Он будет моим гостем сегодня.

— А вот и Гелиодор. Налей ему вина. Как там наши пленницы, клевест?

— Воют как волчицы. Я уж и не рад, что попутный ветер. Хоть бы скорее засадить их за весла, было бы не до стонов. — Гелиодор одним махом выпил ритон, вытер ладонью омоченную в вине бороду. Атосса налила ему еще и сказала:

— Да ты присядь, благородный Гелиодор.

— Ему нечего тут рассиживаться, — грубо возразил Тифис. — Я хочу спать. Веди его к себе.

— Я желаю тебе спокойной ночи, царь Олинфа, — Атосса подняла амфору и вышла. Клевест пожал плечами и молча шагнул за ней к двери второго отсека.

— Царь не очень учтив с тобой, — сказала Атосса, когда они сели друг против друга. — Победы вскружили ему голову.

— Он и раньше... — клевест махнул рукой. — Спесив, как все цари,

— Не люблю пить из ритонов, — сказала Атосса, выставляя на стол чаши и наполняя их вином.

— Я тоже. Их все время надо держать в руке.

— Ты позволишь, если я выпью с тобой?

— Ты тут хозяйка.

— Ошибаешься, благородный клевест. Я такая же пленница, как и те, что в трюме.

— Не говори так. Тифис любит твою дочь...

— Он мне чужой. Я не могу пить с ним вместе.

— Я тебе тоже чужой.

— Все в воле богов. Если захочешь, можешь стать самым близким.

— Я никому не верю...

— И в этом мы равны с тобой. Я тоже не верю никому. Даже своей дочери. Пей.

Вино было прекрасным. Его запасала сама Атосса.

Оно не туманило разум, оно разливалось по жилам, будоражило кровь, согревало тело.

Атосса тоже выпила чашу до дна и снова взяла в руки амфору:

— Здесь очень душно. Я не привыкла.

— Может, открыть дверь?

— Не надо. Лучше расстегни пряжку моего хитона.

Клевест подошел к Атоссе и надавил пальцами на пряжку. Хитон легко соскользнул с плеч Священной.

... Гудят наполненные ветром паруса. Безмятежно спят на овчинах утомленные ласками Тифис и Агнесса. Дремлют стражи у двери царского отсека. Клюет носом кормчий Лигистрат, кормило заклинено в одном положении, корабль идет по ветру и не требует маневров. Утихли, прикованные амазонки. Сон свалил и их, они спят сидя, склонившись на весла.

И только в отсеке Атоссы горит, мерцая маленьким язычком пламени, светильник и слышны тихие голоса. Атосса и Гелиодор лежат рядом под покрывалом.

— Боги несправедливы ко мне, — говорит клевест, продолжая давно начатый разговор. — Мой отец был знатен и богат, но море отняло у него и то, и другое. Погибли в пучине наши корабли с товарами, и теперь мы не можем выбиться из нужды. Если бы мой отец не был беден, я давно бы стал кибернетом. Я знаю море, я с детских лет на кораблях, но дальше клевеста мне не пойти. Разве я знаю и умею меньше любого из кибернетов? Но Тифис взял меня только в трюм, потому что мой отец ничего не мог вложить в этот поход. Когда на корабле был Диомед, я постоянно подменял его. И никто не был лучше меня в маневре. И все же кормчим поставлен другой...

— Может, к тебе несправедлив Тифис, а не боги?

— Он тоже не любит меня. Я больше не пойду с ним в море.

— А ты бы мог стать царем, Гелиодор. (Клевест усмехнулся). Но только для этого надо быть смелее.

— Мне не занимать смелости.

— Надо уметь рисковать, мой милый. Жалко, что ты никому не веришь.

— С этой ночи я твой раб. Но чем ты можешь помочь мне?

— Тем, что я умею рисковать. Быть у власти — это вечный риск. Судьба всей Фермоскиры поставлена на карту.

— Я не понимаю тебя. Фермоскира погибла.

— Риск не всегда приводит к удаче, ты прав. Но запомни одно: царица, если она повержена, все равно остается царицей. Я была властительницей Фермоскиры, я ею и хочу умереть. Тебе, видно, такого не дано.

— Что я могу сделать один?

— С тобой теперь я.

— Но ты тоже одна. Даже дочери, ты сказала, не веришь.

— Нет, я не одна, — Атосса приподнялась на локте, — со мной мои воительницы. Пусть они в цепях, но люди накладывают цепи — люди их и снимают.

— Ты что?то задумала?

— И ты ведь тоже не один, — не отвечая на вопрос, продолжала Атосса. — Разве клевесты на других кораблях...

— Они все мои друзья. И не только клевесты — все воины знают меня. По пути сюда они сидели на веслах, а я всегда был добр к ним.

— Вот видишь. У тебя и сейчас силы больше, чем у Тифиса. За него кибернеты, может быть, кормчие, а ты...

— Я понял тебя, но ты не знаешь того, что знаю я. Можно договориться с друзьями, можно убрать Тифиса и кибернетов, но как мы вернемся домой? Нам вырвут ноги и руки и бросят на съедение псам. Вернуться в Фермоскиру тоже нельзя...

— Зачем тебе ехать домой? Что ты там оставил? Нужду и нищего отца? Разве мало вокруг понта земель? Поверь, мой милый: каждая амазонка стоит двух ваших воинов, наше оружие в трюмах, мы высадимся на любой берег, раздвинем границы завоеванных земель от востока до заката солнца. И ты, ты будешь на этих землях царить, а я буду тебе помогать. Верных твоих друзей мы женим на самых красивых амазонках, дадим им власть, богатство, землю. Мы построим город. И все сокровища Фермоскиры — на этом корабле.

— Вспомни, что ты сказала раньше. Мы равны с тобой только в том, что никому не верим. Почему ты поверила мне? А вдруг я пойду к Тифису и все расскажу?

— Иди. Я привыкла рисковать. Тифис меня убьет, но зато я умру спокойно, зная, что испробовала единственную и последнюю возможность снова встать на ноги. Но тебя Тифис, поверь мне, не сделает за это не только царем или кибернетом, но и кормчим. Снова в трюм. Запомни, цари не терпят около себя тех, кто возвел их на царство. Их убирают, чтобы не быть всегда им обязанным.

— Это я знаю. Но почему я должен верить тебе? Ты убьешь меня, как только мы подавим Тифиса. По этой же причине.

Атосса привлекла клевеста к себе, разгладила бороду и поцеловала в губы.

— Я люблю тебя! И еще знай: мои амазонки впервые в жизни увидели паруса. Мы не можем управлять кораблями, мы не знаем, куда плыть. Мы пропадем без тебя и твоих друзей.

— Поклянись подземными водами Стикса.

— Клянусь, что я не оставлю тебя. Ты мой царь!

Гелиодор поверил Атоссе. Он прожил достаточно, и не знал эллина, который нарушил бы эту клятву. О верности клятве амазонок он тоже слышал много раз.

— Я пойду с тобой. Когда начнем?

— Сейчас.

— Рано. Подождем, когда упадет ветер. Иначе другие триеры, как только поймут в чем дело, сразу уйдут от нас, и мы не догоним их.

— Ты не прав, Гелиодор. Нам нужно захватить корабль в эту ночь. Тогда мы можем спокойно ждать безветрия.

— Значит, сейчас. Да помогут нам боги. Ты жди здесь, я выйду и все осмотрю.

Клевест оделся, вышел на палубу. Лигистрата около кормила не было, он, видимо, ушел спать, оставив вместо себя помощника. В трюме было тихо, пятеро часовых ходили по ярусам, присматривая за пленницами. Гелиодор велел им идти на отдых, сказав, что он сам останется в трюме до утра. Убедившись, что стражи ушли, он поднялся в отсек Атоссы.

— Можно начинать. — И бросил Атоссе связку ключей. Та бесшумно вышла и незаметно и быстро спустилась в трюм.

Тифису снился смешной сон, будто бы он вышел на палубу погулять, освежить свою хмельную голову морским ветром. Но палуба вдруг исчезла, и он очутился не то на поляне, не то на кладбище. Могил не было, но кругом росли кипарисы, деревья были темно–синими. Между деревьями сновали какие?то тени, и когда Тифис подошел ближе, он увидел, что это бегают, кого?то ищут обнаженные женщины. Сначала Тифис подумал, что это амазонки, но женщины были почему?то голубыми и просвечивались насквозь. В каком?то бесконечном нелепом хороводе они кружились около Тифиса.

Когда он проснулся, Агнессы рядом не было. На палубе слышался шум и топот ног. Тифис вскочил с лежанки, рванул дверь на себя, запнулся за тело лежавшего поперек пути воина, упал на руки. Мелькнула мысль: «Напился, скотина!», но почувствовал под ладонями густую, липкую жидкость и понял: кровь.

По палубе носились женщины, освещенные лунным светом, многие были обнажены, и Тифису показалось, что он все еще не проснулся. В руках женщин копья и мечи. Он никак не мог сообразить, что ему предпринять. В голове гудел не то хмель, не то шум моря.

Амазонки заметили Тифиса и ринулись к нему со всех сторон. Так же, как во сне, — молча. Острия копий вошли в его тело, страшная боль сдавила сердце, и дикий вой разнесся над волнами. Амазонки подняли опавшее тело на копья и бросили за борт.

Так расстался с жизнью беспечный и веселый Тифис Дарданид, царь Олинфа, торнеец, кибернет, победитель Фермоскиры.

— Боги сопутствуют нам! —воскликнул Гелиодор, вбегая в отсек Атосеы. — Ветер стихает. К утру будет полный покой.

— А это, думаешь, к лучшему? — спросила Атосса, не понимая клевеста. — Корабль в наших руках, что будем делать дальше?

— Где кормчий Лигистрат?

— Там же, где и Тифис. Ты единственный мужчина на триере.

— Будем ждать рассвета...

— А дальше?

— Твои амазонки способны драться? Сразу, как рассветет?

— Амазонки способны драться всегда.

— Готовь их к бою.

Тон приказа покоробил Атоссу, но она промолчала и, кивнув головой в знак согласия, вышла. Ссориться с единственным человеком, способным помочь ей на море, не следовало. Она спустилась в трюм, чтобы распределить амазонок по группам, вооружить их.

Над морем забрезжил рассвет. Обвисли паруса на триере, судно остановилось, покачиваясь с борта на борт. Упругий ветер, дувший с полуночи, сменился полным штилем. Улеглись волны, из пучины на горизонте поднимался багряный шар солнца. Корабли потеряли строй и теперь расползлись по сторонам, как рыбацкие шаланды при ловле кильки. Две следующие за флагманским кораблем триеры подошли совсем близко. Слышался стук весел об уключины, это клевесты готовились к движению без парусов. Соседняя триера пыталась подойти к флагману, ей это не удалось — амазонки справиться с веслами не сумели. Кибернет Халкид, увидев на палубе Гелиодора, крикнул:

— Где Тифис? Почему не переходим на весла, Гелиодор?

— Царь приказал лечь в дрейф. Передай на все остальные корабли: пусть стоят на месте. Тифис будет подходить к каждому из вас. Восславим богов соком виноградной лозы!

— Самая пора, клянусь Дионисом! — ответил Халкид. — А то у нас кончились запасы вина. У меня тоже голова трещит, как бочка.

Атосса поняла замысел Гелиодора. Она снова спустилась в трюм, половину женщин посадила за весла, другую половину вывела на палубу и положила около бортов. Гелиодору сказала:

— Здесь мы сделаем все, что надо. Ты иди в трюм, покажи, как нужно грести.

Клевест спустился в трюм, и скоро весла левого борта поднялись и нестройно ударили по воде. Триера медленно начала поворачиваться по направлению к кораблю Халкида. Здесь уже ждали гостей. Выдвинутые было весла снова втянулись в люки, и триеры коснулись друг друга бортами.

Атосса подняла руку, махнула резко вниз, и амазонки, словно кошки, перемахнули через борта. Изумленный Халкид не успел крикнуть, как был поражен стрелой, тут же очутился в воде. Пока амазонки расправлялись с мужчинами на палубе, Агнесса с ключами спрыгнула в трюм и начала отмыкать кандальные замки. Из люка, яростные и грязные, выскакивали амазонки, и в течение нескольких минут корабль был очищен от торнейцев.

Атосса готовилась к захвату следующей триеры, благо она находилась совсем рядом со второй и, не ожидая подвоха, ждала в гости Тифиса. Здесь в трюме находилась царица Годейра, и когда в люке появилась Агнесса со связкой ключей, она поняла, что пришло наконец освобождение.

Женщины выскакивали из чрева триеры, расхватывали оружие, одевали доспехи и бросались на торнейцев, как рыси.

Четыре корабля удалось захватить почти без шума, теперь на помощь Атоссе и Агнессе пришла еще и Годейра.

Первым о мятеже узнал кибернет Арист. Он тотчас же сообщил об этом на другие корабли, а сам приказал уничтожить запертых в трюме амазонок. Но прислуге судна и пятерым воинам сделать это было не по силам, тем более, что четыре мятежные триеры, выбрав по кораблю, подходили на помощь. Амазонки не ждали, когда борта коснутся триер, они бросались в воду, кто на доске, кто на обломке весла, подплывали к кораблям, словно муравьи забирались по спущенным веслам, канатам на палубу, и скоро участь триеры Ариста и еще трех судов была решена.

Опьяненные боем амазонки, захватив корабль и уничтожив всех мужчин, садились за весла и вели его к соседней триере. Они сбивали обитым медью килем кормовые рули; трещали сломанные весла, рвались снасти.

Торнейцы сражались за свою жизнь отчаянно, но силы были неравны, и к полудню все триеры были в руках амазонок. Напрасно Гелиодор, Атосса и Годейра приказывали не убивать моряков, а только брать в плен — их приказы не успевали дойти до воительниц. Все мужчины эскадры были перебиты.

Отныне безвестный клевест Гелиодор стал главным кибернетом первой и единственной в мире женской армады. Ему бы надо радоваться, ведь он так этого желал, а Гелиодор был почему?то мрачен. Клевест, как и все недалекие люди, думал, что быть высокопоставленным лицом— это только повелевать, пользоваться почтением и жить в роскоши. Теперь он начал понимать, что большая власть— это огромная забота, требующая ума и ответственности. Особенно в таком положении, в какое он попал сейчас. Зная нрав морской стихии, он чувствовал, что резкий спад ветра всегда предвещает шторм, за штилем почти всегда следует буря. Во время урагана вести корабли трудно, даже если на них опытные команды моряков. А Гелиодор был единственным человеком, который знал законы маневра, мог ставить паруса или стоять у кормила. Амазонки же впервые на кораблях, и научить их хоть чему?нибудь малому из морского дела за короткий срок нельзя. Гелиодор хорошо понимал это и не знал, что же ему сейчас предпринять.

Атосса тоже чувствовала приближение беды. Она не знала моря и боялась его. Следуя привычке, она ушла в свой отсек, укрылась шкурами. Ее и в самом деле сильно знобило.

— Болеть не время, —с упреком сказал ей вошедший Гелиодор. —Если мы все ляжем, то не пройдет и суток, как превратимся в корм для рыб. Надо что?то делать. Ночью может быть шторм.

— Ты главный кибернет...

— Главный? Над кем?

— Позови Годейру. У меня раскалывается голова.

Гелиодор разыскал Агнессу, велел ей садиться в лодку и привезти Годейру.

Спустя час, на главной триере собрались царица, Беата, Гелона и Агнесса. Гелиодор рассказал им о положении эскадры. Годейра не хуже главного кибернета понимала, какая беда к ним приближается, и взяла все заботы о дальнейшем. Опасности снова соединили царицу и Агнессу.

— Времени у нас немного, —сказала она. —И мы на море. Поэтому не будем медлить. Агнесса, Беата, Гелона и я—кибернеты. Сейчас же едем на триеры и будем выбирать лучших, чтобы поставить их клевестами, кормчими и кибернетами.

— Позволь спросить, царица?

— Здесь нет цариц, нет жриц, нет храмовых и царских. Здесь есть главный кибернет Гелиодор. Его слово свято для всех для нас. Гелиодор покажет нам, как ставить паруса, как управляться с веслами и кормилом. Потом мы снова разъедемся по триерам и будем в меру своих сил делать на кораблях все, чтобы не погибнуть. Скажи нам, Гелиодор: долго ли продлится затишье?

— Я думаю, не более суток. Если ураган не придет в эту ночь...

— Все равно. Через час мы должны быть снова здесь с кормчими и клевестами. В лодку! А где Атосса? Почему я не вижу ее?

— Она больна, —ответил Гелиодор.

— Скажи ей, что нам дорог каждый человек. И если она не встанет, мы выбросим ее в море.

Амазонки на кораблях и сами понимали, что медлить нельзя. Из тысячных и сотенных были выбраны кибернеты, клевесты и кормчие. Через час они пристали к главной триере. На судах принялись чинить поломанные кормовые рули, сочленять весла, вязать снасти. Гелиодор начал учить женщин, как ставить паруса.

Все горячо принялись за дело. Ушла, как будто испарилась под жгучим солнцем, рознь, совсем недавно разъединявшая их. Смертельная опасность шторма снова спаяла воедино и храмовых, и царских амазонок. Боги, видно, и впрямь сопутствовали им. Затишье стояло весь остаток времени, ветер не поднялся и ночью, безоблачное небо предвещало покой и на следующий день. Гелиодор успел показать амазонкам все, что умел делать сам. Полные сутки он не прилег ни на минуту. Перед тем как отправить свою необычную команду на корабли, по совету Атоссы, была вознесена молитва богу моря Посейдону.

Воспрянула духом и Атосса. Взяв все дела на главной триере на себя, она посоветовала кибернету пойти отдохнуть.

Подкрепившись вином, Гелиодор прилег на рундук. Сейчас с предельной ясностью он понял, что звание главного кибернета, о котором он так много мечтал, ему не по плечу. Он мог по звездам в ночи определить направление корабля, мог управлять парусами для любого маневра, мог мастерски командовать гребцами в безветрии, но как спасти армаду от урагана, он не знал.

Всеми делами по управлению триерами ведал Диомед, а он остался в Фермоскире. Он?то бы сейчас, наверно, определил, куда лучше вести корабли, чтобы обойти ураган. Знали это и старые многоопытные кибернеты Аркадос, Арист, Халкид, но они сейчас нашли покой на дне моря.

Куда вести эскадру? —вот о чем думал сейчас Гелиодор. Вдруг приведешь триеры в самое пекло бури и погубишь себя и всех. Может, лучше стоять на месте и надеяться, что ураган пройдет мимо?

... Пурпурное пламя, вечернего заката все шире и шире разливается по тревожному небу. На море еще тихо, но в высоте уже царит ветер. Он несет облака с востока на запад — они взлохмаченными полосами летят к горизонту и, словно в раскаленной печи, исчезают за багряной кромкой моря.

Из трюма слышатся монотонные голоса, это молятся амазонки. Молятся всем богам сразу, от потрясателя небес Зевса до владыки морей и океанов Посейдона. Гелиодор уснул на короткое время, но предчувствие опасности разбудило его. Он вышел на палубу и почувствовал запах Дыма. Огляделся. На широкой площадке у кормы Атосса разводила жертвенный костер. Где?то раскопала железную решетку, угли и дрова. Видимо, предусмотрительная жрица запасла это все заранее. «Еще спалит корабль, — недовольно подумал про себя Гелиодор, но помешать Атоссе не решился. — Кто знает, может, боги, вняв молитвам, пошлют им спасение».

А небо темнеет все больше и больше. Откуда?то пришли густые черные тучи, они спускаются все ниже и ниже, нагнетая духоту и тревогу.

С темнотой пришло волнение на море. Гелиодор подошел к борту, глянул вниз. Исчезла синева, вода потемнела и кажется враждебной и холодной. О борта триеры хлещут белые гребни высоких валов, дыхание близкой грозы чувствуется и в воздухе. Ветер мечет космы пламени жертвенного костра, мечет над водой искры и пепел. Около костра стоит Атосса и с нею несколько жриц. Они чего?то бросают в огонь, произносят молитвы, вздымают к небесам руки.

Кибернет прошел мимо жертвенника к кормилу — там стоят две амазонки. У обеих в глазах тревога и испуг. Гелиодор бросил им конец веревки, сказал коротко:

— Привяжитесь.

Проходя по левому борту к носу, Гелиодор осмотрел снасти. Все, вроде бы, в порядке. Растянуты канаты мачт, закреплены свернутые вокруг рей паруса, с палубы убрано все лишнее.

Свистит в снастях ветер, глубоко и протяжно ревет море. Валы поднимаются все выше и выше, собранные вокруг корабли снова расползлись по сторонам, и темнеют их силуэты все дальше и дальше. «Догадались кибернеты разойтись сами или разметало корабли ветром? — подумал Гелиодор. —Так или иначе, но все равно это к лучшему, если во время урагана триеры будут дальше друг от друга».

Задуло и сорвало с кормы жертвенный костер, жрицы попрятались в трюм. Валы поднимаются высоко, они возносят корабль на свои могучие гребни и швыряют вниз, в разверзнувшуюся пучину. Кибернет перебегает от снасти к снасти, хватается за канаты. Над бортами поднимаются стены воды, кажется, что волна сейчас накроет корабль и похоронит его навеки в холодной пропасти вод.

Волны с грохотом проносятся по палубе, сметая на своем пути все, что плохо закреплено; судно, снова задрав высоко нос, выносится на гребень, чтобы еще и еще раз упасть в черный провал.

Вымокший до нитки, Гелиодор возвратился на корму и сам встал у руля. Двигать рычаг кормила ему помогают женщины. Много раз их захлестывали волны, и только веревки спасали жизнь.

Сколько времени провел Гелиодор на корме, трудно сказать. Может, час, может быть, больше. Измученный до предела, он решил, что дальше сопротивляться бесполезно. Корабль не слушался руля и был всецело во власти волн. Море бросало триеры из стороны в сторону, Гелиодор сначала опасался соседних судов, которые то и дело появлялись из мрака, готовые разбить себя и головную триеру в щепки. Но потом понял, что ему не совладать со стихией, и, вверив свою судьбу богам, заклинил кормило и отослал амазонок в трюм.

Трудно было понять, куда влечет их разбушевавшееся море, сколько кораблей удерживается на поверхности, в какие стороны разметал их ветер.

Около полуночи ураган усилился, находиться на палубе стало опасно, и кибернет последним сошел в трюм. В нос ему ударила смрадная духота. Закрытые люки не пропускали сюда ни одной свежей струи. Отовсюду слышались стоны и мольбы. Женщин кидает из стороны в сторону, ударяет об обшивку судна, о перекладины и балки, они избиты и измучены.

Гелиодор понимает, что если ураган не стихнет, к утру многие сойдут с ума, задохнутся в испарениях и зловонии, умрут от ударов и падений.

— Открой люк, Гелиодор! —крикнула Атосса, лежавшая на полу. —Мы задыхаемся.

Кибернет снова поднялся по лесенке, откинул створки люка. В отверстие хлынула вода, брызги разметались по всему трюму. Амазонки бросились к источнику свежего воздуха, сгрудились около люка, жадно хватают ртами живительные струи, подставляют потные, измученные тела под прохладные брызги.

Створки надо держать. Волны, прокатываясь по палубе, захлопывают их. Гелиодор пытается привязать их к канату, за который держится сам.

Вдруг черное небо распахнулось, яркая вспышка молнии змеисто распорола густые облака, осветила на мгновение палубу. Раската грома Гелиодор не услышал, его заглушил рев моря. Скорее от радости, чем от страха, он спрыгнул в трюм и крикнул:

— Слава богам! Крепитесь, женщины! Теперь ураган пойдет на убыль.

Еще раз сверкнула молния, резкий шквал ветра ринулся на судно, сорвал привязанный к мачте сверток большого паруса. Он покатился по палубе, ударился о борт и задержался около балки. Еще один порыв ветра, еще одна волна—и его смоет в море. Гелиодор заметил это, выскочил на палубу и кинулся к парусу. Могучая волна накрыла его, бросила на пол, затем ударила о мачту и легко, как соринку, швырнула за борт.

И не стало на корабле главного кибернета Гелиодора. Всего двое суток носил он это столь желанное для него звание.

А море кипело и металось во мраке до рассвета, и только утром ветер ушел ввысь, волны улеглись, усталые и умиротворенные, а на востоке поднялось над водами солнце.

Атосса первая вышла на палубу. Силы совсем оставили ее, и она растянулась на теплых, высыхающих досках палубы. За ней выползали изможденные амазонки, молча падали на палубу и тут же засыпали, истерзанные страшной ночью...

... Очнулась Атосса от зноя. Солнце стояло в зените и жгло немилосердно. Во рту пересохло, мучительно хотелось пить. Шатаясь, она прошла в свой отсек, выбила пробку из бочонка с водой, приникла к отверстию и стала жадно, большими глотками пить воду. Напившись, снова вышла на палубу и, перешагивая через распластанные тела, принялась искать Гелиодора. Предчувствие не обмануло ее—главного кибернета на корабле не было. И Атосса поняла: шторм кончился, но не кончились их беды. Дрожь прошла по всему телу жрицы, начался озноб — предвестник тяжелых приступов лихорадки.

ПОХОД НА МЕОТИДУ

Кто знает, сколько лет Бакиду? Много.

Настолько много, что сам он давно сбился со счета и теперь вспоминает свою жизнь не по годам, а по ударам, которые наносила несчастная его судьба.

Родился он среди скифов в Танаидских степях, роду был знатного, служил виночерпием у скептуха. Все шло хорошо, но не долго: скептух был стар и собрался умирать. А по скифским обычаям всех слуг и товарищей князя, виночерпиев, конюхов и охранников закапывали в курган вместе с их владыкой.

Бакид пораскинул умом: скептуху пришла пора умирать, а ему, молодому, ложиться рядом с ним. С какой стати? Оседлал он ночью коня, да и махнул в сторону Тирасса.

На пути попался ему большой город Ольвия. Там он поступил на торговое эллинское судно и лет двадцать бороздил просторы морей. В одном из походов на корабль напали разбойники, судно потопили, а Бакида заковали в цепи и посадили на весла. Сколько лет он провел в душном и тесном трюме каторги—трудно сказать. За временами года не уследить: уйдет судно из города осенью, а за ней вроде быть зиме. Но приходит корабль в южный порт, а там лето, жара. После лета бывает осень, но переходит каторга в новое место, а там весна. Сбился со счета Бакид, не помнит, сколько лет провел он в этих рабских цепях.

При удобном случае сумел убежать, но был пойман и бит до полусмерти. Потом его продали на рынке в Трапезунде, новый хозяин приковал его к жерновам и заставил молоть зерно.

Через год он снова бежал, снова был пойман—и опять невольничий рынок. На этот раз купил его мастеровой из Тиры. Здесь Бакид решил угомониться, выкинул из головы мысли о побеге. Хозяин понял это и стал доверять скифу. Он научил его своему ремеслу, и они вместе делали наборные пояса, серьги, браслеты и другие украшения. Здесь впервые Бакид полюбил. Случилось так, что жена старого хозяина умерла и он женился на молодой. Ей?то и приглянулся статный работник. Кончилось это тем, что они придушили хозяина и попали на рудники. Возлюбленная не выдержала каторжной жизни, отдала богу душу, а Бакид снова бежал. Дальше начались новые скитания: чреда побегов и поимок, чреда вольных дней и дней рабства.

Бакид верил в одно — его веселый неунывающий характер поможет преодолеть все лишения и невзгоды. Даже в цепях Бакид шутил, пел песни, смеялся над своей судьбой.

Где только не побывал Бакид! Во всех портовых городах понта Эвксинского ступала его нога: иногда свободная, чаще в кандалах.

Потом пришла старость, попал он в город Херсонес, что на Гераклее, да так там и осел. И теперь он много лет ловит для своего хозяина рыбу, о побеге не помышляет. Да и какой смысл бежать куда?то? Везде рабство, везде цепи, да и силы не те, что были раньше. Мало–помалу угасает мечта попасть в свои родные скифские степи—дорога туда далека и трудна. Только тоска по родине не уходит из сердца, видно, так и умрет она вместе со старым, ослабшим телом.

Смирился Бакид, ходит на утлой лодочке в море на лов, вечером возвращается в привычный ему Херсонес, солит в каменных бассейнах рыбу, тихо поет заунывные песни меотийских степей.

В этот злополучный день Бакид просчитался. Ушел он на лодке далеко от Херсонеса, рассчитывая к ночи возвратиться на берег. Вдруг упал ветер, безжизненно повис рваный парус, пришлось перейти на весла. Помахал старик тяжелыми веслами не более часа, выбился из сил. Решил ночевать в море, дожидаться ветра.

Ночью поднялся ураган, и понял он, что пришла пора умирать. Почти всю жизнь он был связан с морем и здесь решил встретить свой смертный час. Спустил парус, бросил на дно лодки, лег на него и сказал себе:

— Ну, старый краб, складывай свои клешни—пора и честь знать. Одного боюсь, море чистое и гордое, не примет оно в свое лоно такое дерьмо, каким стал Бакид из Меотиды.

И закрутил шторм легкую лодчонку и бросил с гребня волны в пучину. Видно, хорошо знал море старый скиф, не приняло оно утлое суденышко, снова выкинуло на гребень.

Что было дальше, Бакид не помнит. Ударился он головой о скамью—началось беспамятство. Тяжелое забытье прерывалось несколько раз, но ненадолго. Рев урагана сменялся тишиной забытия, потом силы совсем покинули Бакида...

Очнулся старый рыбак от приятного прикосновения— кто?то положил на его лоб мокрый, прохладный платок. Услышал голоса. Боясь открыть глаза, Бакид прислушался к разговору. Язык ему был понятен, разговаривали на эллинском наречии, правда, сильно искаженном. Это не удивило Бакида. Эллинскую речь на всем побережье понта можно услышать чаще всего. Рыбака удивило, что говорили женщины. По легкому покачиванию пола он понял, что лежит на палубе корабля. Но греки никогда не берут в плавание женщин. Мало того, они считают, что женщина на корабле приносит несчастье. А тут звучали одни женские голоса. Звучали отрывчато, резко.

— Принеси вина, Беата, — властно приказала женщина, поправляя влажную тряпку на его лице.

— Вина? Какого вина? Где вино?

— Поищи. Так он не очнется никогда. Чего ты стоишь?! Беги!

— Бегу, царица, бегу.

Ответ еще больше насторожил рыбака. Если на корабле царица, надо держать ухо остро. Не открывать глаза, а слушать, слушать.

— Подойди сюда, Агнесса, — позвала та, которую назвали царицей. —Намочи тряпку водой.

— Пошли другую. Я спешу, —ответил злой голос.

— Вернись, Агнесса. Здесь умирает человек.

— Человек? Этот грязный скот — человек? Швырни его за борт!

«Ого, — подумал Бакид, — Если не слушают царицу — значит, на корабле несогласие». Царица сняла высохшую тряпку со лба Бакида и отошла. Наверно, для того, чтобы смочить ее водой. Бакид осторожно приоткрыл глаза. По оснастке судна рыбак определил, что это большой военный корабль. Но где же воины и моряки? По палубе ходили полуобнаженные женщины, скатывали обрывки парусов, собирали обломки мачт, укрепляли снасти. Послышались шаги, и Бакид снова закрыл глаза. На лоб легла прохладная тряпица, на лицо упали капли морской воды. Подошла женщина, посланная за вином. Царица вынула из?за пояса нож, осторожно вставила его в рот Бакиду, разжала зубы. К губам прикоснулся отлив ритона, и вино приятно увлажнило пересохшее горло рыбака. Бакид почувствовал, как силы возвращаются к нему, но глаза не открыл.

Подошли еще несколько женщин.

— Не очнулся? — спросила одна.

— Он очень стар, — ответила другая. — Я боюсь, что он умрет.

— Туда ему и дорога. От него не жди пользы.

— Помолчи, Агнесса. Если кто и может нам помочь, так это только он. Несите его ко мне. Здесь жарко, солнце доконает его.

Сильные руки легко подняли худое тело рыбака и понесли. Заскрипели двери, Бакида положили на мягкие шкуры. В помещении, и верно, была прохлада. Кто?то вышел и возвратился снова. С Бакида сорвали его ветхую рубаху и покрыли голое тело мокрой, прохладной тканью. Сразу стало легче дышать.

— Возимся с ним с утра, а для чего? — прозвучал тот же молодой и злой голос.

— Я уже сказала тебе, Агнесса.

— Сколько я знаю, эти прегрязные скоты мужчины всегда приносили нам зло.

— Ты еще очень мало знаешь, дочь моя, — тихо сказала, видимо, пожилая женщина. Голос ее был глухой и слабый. — Царица права: только он знает море и может привести нас к безопасному берегу.

— Не думаю так. Если бы он знал море...

— Хватит, Агнесса! На утлой лодчонке он сумел продержаться в этом аду и не погиб. Он послан свыше. Он спасет нас.

— Спасет? Он приведет нас в такое место, где мы снова окажемся в цепях. Дочери Фермоскиры всегда надеялись только на себя. Сначала мы поверили Тифису, и он заковал нас в цепи. Потом отдали себя во власть Гелиодора, и он чуть не погубил всех. Теперь снова... Куда этот заведет?..

— Гелона, выведи Агнессу. Она очень много говорит. Хотя ее и не спрашивают.

— Слушаю, Великая. Пойдем, богоданная.

«Дочери Фермоскиры». Бакид что?то слышал об этом раньше... Надо вспомнить. Фермоскира? Где этот город? Ах, да... Страна амазонок.... женщины, убивающие мужчин. Бакид не раз слышал рассказы о таинственном и богатом городе, но принимал все это за сказки. Греки такие выдумщики... Но если он в самом деле попал к амазонкам, то дела его плохи. Они заставят его привести корабли к берегу и тут же уничтожат. Да и куда их вести? А что если... Мысль, мелькнувшая в голове Бакида, показалась ему самой верной. Она не только спасет его, но и... Их нужно вести к берегам Меотиды. К его родным берегам!

— Смотрите, он открыл глаза! — воскликнула одна. Женщины сразу придвинулись к Бакиду. Рыбак поднялся, сел на лежанку, обвел взглядом амазонок. Ему подали ритон. Он выпил вино большими жадными глотками и спросил:

— Где я?

— Ты на корабле, — ответила та, которую называли царицей.

— Кто вы?

— Выслушай меня, старец. — Годейра присела на лежанку рядом с Бакидом. — Чтобы ты был откровенен с нами, мы будем тоже откровенны. Я расскажу тебе о нас все, не скрывая ничего. Мы — амазонки.

— Амазонки? Это вы убиваете мужчин?

— Если они того заслуживают. Но ты, старик, не бойся...

— Ты тот мужчина, который нам нужен. Мы жили на берегах Фермодонта, не зная горя и нужды. Но пришли к нашим берегам корабли эллинов, разгромили наш город, а нас заковали в цепи и повезли в Элладу, чтобы продать в рабство. В пути нас застал шторм, не тебе о нем рассказывать. Случилось так, что теперь на корабле ни одного эллина. Мы никогда не знали моря и кораблей, мы не умеем управляться с парусами и не знаем, куда идти. Вот вся правда о нас. А ты, мы видим, опытный мореход. Сможешь ли ты привести нас к берегам благословенного Фермодонта?

— А где эти берега?

— Фермодонт впадает в море между городами Амис и Трапезунд. Ты укажешь нам путь к этим местам? Ты найдешь их?

— Думаю, что укажу. Но надо ли?

— Я не понимаю тебя, старец.

— Ты сказала, что вас пленили эллины. Я знаю греков хорошо»

— Разве ты не эллин?

— Я скиф. И почти всю свою жизнь провел в плену у эллинов. Я ходил на их кораблях завоевывать новые города. И я не ошибусь, если скажу, что, покорив ваш город, они оставили там своих воинов.

— Да, это так.

— Вы перебили всех мужчин, завладели кораблями. Неужели вы думаете, что греки смирятся с этим? Как только они узнают о захвате флота, сразу пошлют к Фермодонту еще больше воинов,. и вы окажетесь между двух огней. Разумно ли это?

— Мы видим, ты хочешь нам добра. Знаешь ли ты берега, где нет эллинов?

— На понте Эвксинском я таких берегов не знаю. Истрия, Ольвия, Херсонес, Фасис, Трапезунд, Диоскурия — Византии на юге, Пантикапей на севере. Все это эллинские города, и всюду вас ждет одно и то же: их беспощадные мечи.

— Что же нам делать? Куда плыть?

— Нужно искать берега, где нет эллинов.

— Ты знаешь такие берега?

— Да, знаю. Я бы вас повел на мою родину. Это далекий, но верный путь.

— Расскажи, где это?

— На севере. Там бескрайние степи.

— Нет! — перебила его Атосса. — На север мы не пойдем. Матери наших матерей, мы сами и дочери наши родились среди гор, в теплом месте. В суровых степях мы погибнем.

— Уж лучше умереть здесь, в морской пучине, — угрюмо глядя в пол, произнесла Гелона. — Здесь нас никто не унизит. А там...

— Веди нас домой, старец! — воскликнула Агнесса. — Лучше умереть на родине, чем на чужбине. Может, счастье улыбнется нам?

— Ты права, дочь моя. Наша заступница богиня Ипполита разгневалась за то, что мы ушли от ее святых алтарей, она оказала нам знамение своего гнева — наслала на нас бурю. Я верю, она поможет нам, если мы вернемся к подножию ее храма.

Царица Годейра выслушала слова Атоссы, и сердце ее дрогнуло. Все, кто находился здесь, это было видно по их глазам, согласились с верховной жрицей. Даже Беата и та глядела на царицу с тревогой, она тоже боялась неведомых далеких земель. Никто из них не понимал, не поймут этого и простые воительницы, что прежняя жизнь, устои Фермоскиры — все это рухнуло вместе с крепостными стенами и возродить прошлое нельзя. Если даже эллины уйдут с берегов Фермодонта, то рабыни и все, кто сейчас пришел на эти земли, не пустят туда амазонок. Они ощутили забытый вкус свободы, почувствовали свою силу, они теперь не верят в непобедимость дочерей Фермоскиры. И возвращение на Фермодонт окончательно погубит племя амазонок. Говорить об этом Агнессе, Гелоне, а особенно Священной, бессмысленно.

Бакид заметил растерянность царицы и понял: настало время прервать этот разговор, потом начать его снова и вести по–другому. Рыбак уронил голову на грудь, взмахнул руками и со стоном свалился на лежанку. Годейра снова набросила на него влажную ткань, дала знак, чтобы все вышли, велела Беате приподнять старца и поднесла к губам ритон с вином.

Бакид сделал несколько глотков, открыл глаза.

— Я бы хотел поговорить с тобой наедине, — тихо сказал он царице.

— Говори. Это — Беата. Она со мной.

— Ты, я понял, не хочешь возвращаться домой? Так ли это? И почему?

— Там нас ждет гибель.

— Почему же они этого хотят?

— Была страшная ночь. Они обезумели, скованы страхом. Земля, куда ты зовешь нас, им неведома.

— А тебе?

— И мне тоже. Но если там нет эллинов... Больше нам некуда идти.

— Я слышал про вас многое. Но думал, что это просто сказки. Говорят, вы, амазонки, непобедимые воительницы?

— Если это так — мы не были бы здесь.

— Я не то хотел сказать. Говорят, если амазонка на коне — она непобедима?

— Это похоже на правду. Конь для амазонки — все: сила, богатство, друг.

— Если вы возвратитесь домой, будут ли у амазонок кони?

— Откуда? Наши лошади в чужих руках.

— Если ты хочешь, чтобы твои подданные пошли за тобой, скажи им — в скифских степях пасутся тысячные табуны лошадей, мои сородичи не знают им счета. Там приобрести коня легче, чем наконечник стрелы.

— Это действительно так? — Глаза царицы заблестели, оживилась и Беата.

— Я очень стар, чтобы лгать.

— Ты мудрец, и я верю тебе. Завтра мы соберем амазонок, и ты расскажешь им о своей родине. А теперь отдыхай.

— Море изменчиво, царица. Куда плыть, мы должны решить сегодня.

— Хорошо. Вечером.

К вечеру на флагманский корабль были созваны ки–бернеты двенадцати кораблей. Агнесса, Беата и Гелона были здесь с утра. О судьбе остальных судов амазонки не знали. Они или затонули, или унесены штормом за пределы видимости.

— Прежде чем говорить с кибернетами, Годейра зашла к Атоссе. Царица решилась на откровенный и резкий разговор. Царице нечего было терять — она верила, что возвращение на Фермодонт погубит амазонок. По лицу верховной жрицы она поняла, что Атосса больна по–настоящему. Приступ жара сменялся ознобом, щеки ее начали бледнеть, под глазами выступила резкая синева. Снова начала кровоточить рана. Агнесса укрывала мать хитонами и плащами.

— Я хочу говорить с тобой, Атосса, — сказала Годейра.

— Ты видишь, царица, она больна. Уходи! — резко крикнула Агнесса.

— Как ты смеешь?! — в глазах Годейры полыхнул гнев. — Еще слово — и я прикажу бросить тебя на корм рыбам!

— Она в беспамятстве, — уже мягче проговорила Агнесса.

— Не верю. Она все слышит, и я буду говорить.

Агнесса пожала плечами и отошла от матери. Глаза Атоссы по–прежнему были закрыты, сухие, посиневшие губы сжаты.

— Всякий раз, когда амазонки попадают в беду, ты, Атосса, залезаешь под овчины и отдаешь кормило власти в мои руки. А когда несчастия минуют нас, ты поднимаешь голову и начинаешь вредить. Да, это ты и твоя Агнесса загнали дочерей Фермоскиры на эти корабли, это вы надели на наши руки цепи. И сегодня, когда мы решаем, жить нам или умереть, ты вносишь в наши ряды раздор, ты зовешь воительниц на верную смерть. Только что собрались тысячные с других кораблей, и я не узнала их. Они стреножены страхом, они безумны. Все заветы великой богини выветрились из их голов. Ты всю жизнь внушала им, что амазонка не знает страха, не чувствует боли, а они, как овцы, жмутся в кучу, они плачут, как мужчины. Вместо того, чтобы напомнить им заветы Ипполиты, ты мешаешь мне сплотить их воедино, указать им верную цель, вдохновить их. И я не прошу тебя, я требую: не вставай на моем пути. Гибель рядом с нами, и я обещаю тебе: если ты скажешь хоть одно слово против меня, если твоя дочь хотя бы пальцем пошевелит, чтобы навредить нам, — я, не раздумывая, прикажу выбросить вас за борт. И видит бог, я сделаю это...

— Ты напрасно бранишься, Годейра, — Атосса эти слова скорее прошептала, чем проговорила. — Делай как знаешь, я не буду тебе перечить. Веди нас в степи... Я уже думала об этом... В степях много травы… и, наверно, много лошадей. Обо мне забудь... я не жилица... А теперь уходи, мне тяжело говорить...

На палубе, около главной мачты, собрались амазонки. Здесь тысячные с других кораблей и рядовые воительницы, вышедшие из трюма. Среди них больше храмовых, они уже знают, что царица и старый рыбак будут звать их куда?то в дальние и студеные страны, где живут дикие мужские племена. Почти все настроены против царицы, почти все знают: Священная зовет их домой.

Царица поднялась на бочку, оглядела собравшихся и начала говорить.

— Все вы знаете—мы посреди враждебного нам моря. Кругом на берегах эллинские города. Еда на исходе, воды почти нет. Перед нами два пути: один путь — домой, другой — в степи. Что нас ждет дома, вы знаете; что мы увидим в степях, расскажет нам почтенный Бакид. Говори, старик.

Бакид, кряхтя, забрался на бочку, заговорил спокойно. Он свою речь обдумал хорошо.

— Моя родина, куда я вас зову, не так уже далека. При попутном ветре трое суток пути. Над моими степями такое же знойное небо, как здесь. Они, эти степи, беспредельны, им нет конца. Бесчисленные табуны лошадей, овец и быков пасутся в густых, в человеческий рост, травах. Наши цари и скептухи не знают счета своим табунам, даже простой пастух имеет трех–четырех лошадей. За железный наконечник стрелы можно купить коня, за наконечник копья — пару лошадей. Я когда?то был виночерпием у скептуха и сам по его приказу обменивал сотню молодых, скакунов за единственный золотой сосуд для вина.

— Пустят ли нас на свои земли твои сородичи? Захотят ли?

— Я уже сказал вам, земли 'Склотии велики и беспредельны, а сами склоты высоко ценят добрососедство. Они никогда не нападают сами, но если их тронешь — берегись. Они жестоки. Об этом я говорю вам сразу, чтобы потом меня не винили за обман. Но я не думаю, чтобы вы без причины стали первыми нападать на них, не правда ли?

— Если они не попытаются...

— Говорю вам: склоты всегда хотят жить в мире с соседями. Я все сказал.

Последние слова Бакида многие амазонки пропустили мимо ушей. Главное — кони! Так много дешевых лошадей— вот что взволновало их. И это решило судьбу похода. Когда Годейра предложила всем, кто желает плыть домой, встать к левому борту, а кто хочет идти в Склотию — к правому, большинство амазонок качнулось направо. А после того, как к правому борту подошли все тысячные с других кораблей, к ним присоединились и остальные. У левого борта осталась одна Агнесса. Потом и она медленно двинулась направо.

Всю ночь Годейра и Бакид на лодке обходили триеры. Из двенадцати судов только семь сохранили все паруса. Корабли имели большие повреждения, особенно пострадала оснастка. Бакид давал советы, как и что исправить, какую произвести замену. Обычно триера несла четыре паруса: три основных и четвертый килевой треугольник. Бакид приказал оставить на каждом корабле по два паруса, остальные передать тем, что остались совсем без ветрил.

Около полуночи штиль сменился легким бризом, потом ветер окреп, и утром на горизонте показались еще семь триер. Их подождали, наспех привели в порядок, и в полдень флот амазонок поднял паруса. Главная триера обогнула стоянку кораблей и вышла вперед. За ней в цепочку вытянулись остальные восемнадцать.

Поход на Меотиду начался.

Бакид понимал: самая трудная часть пути — это Боспор Киммерийский. На берегах пролива стоит большой город Пантикапей, там с торговых судов берут пошлину. Военные корабли могут не пропустить совсем, а еще хуже—их могут захватить. Кто сейчас царем в Пантикапее— Бакид не знал, и как он отнесется к большому военному флоту, было трудно предположить.

Оставался единственный выход: проскользнуть через пролив ночью. И Бакид сказал Годейре:

— Молитесь своей богине, чтобы ночь была ветреной и темной.

Весь следующий день амазонки возносили молитвы всеблагой Ипполите. И богиня, в это свято верили дочери Фермоскиры, помогла им. Третья ночь после начала похода выдалась дождливой и ветреной.

Бакид, готовясь к прорыву, сам того не подозревая, толкнул царицу на большую ошибку. Он позвал Годейру и сказал:

— Я боюсь за последнюю семерку кораблей. Они то отстают, то мечутся из стороны в сторону. Или там неисправные снасти, или неумелые кормчие.

— И то и другое, — ответила царица. — Я удивляюсь, как они не отстали от нас совсем. Через Боспор им не прорваться.

— Выход у нас один. Нади перестраиваться. Нужно разделить корабли на три части, а последнюю семерку разбросать между ними. Первые семь триер поведешь ты, Годейра. Вторую семерку поручи Беате. Она, я вижу, толковее других. Последние пять кораблей поведу я. И да помогут нам боги.

— Но я не знаю пути, Бакид.

— Я тоже не ходил по морю в этих местах. Помни одно — держись левее. Нам нужно попасть на скифские берега. А они на левой стороне Меотиды. Справа, говорят, живут меоты, я о них не знаю ничего. Потому лучше остерегаться.

— Но почему ты хочешь идти последним? Это рискованно.

— Нам нужно одно: проскочить пролив незаметно и не вызвать погони. Вы и Беата успеете это сделать в темноте, а я мимо города пойду на рассвете, и меня, вероятно, заметят. Я постараюсь обмануть и задержать пантикапейцев. А ты и Беата должны идти только вперед. Если какое?нибудь судно замешкается — оставляйте его. Я соберу их и догоню вас. Помните: Меотиду называют озером, но меотийская волна крутая, по ней ходить труднее, чем по морю. И парусам, и веслам хватит работы. Сил не жалейте. Вперед, вперед и только вперед! Пусть боги пошлют вам удачу.

До полуночи эскадра перестроилась: семерка Годейры подняла паруса, заработали весла, и скоро слева по борту замерцали огоньки Пантикапеи. За Годейрой тронулись триеры Беаты, вытягиваясь в длинную цепочку. Хотя и дул попутный ветер, все равно корабли двигались медленно. Они были перегружены. С намокшими под дождем парусами амазонки справляться не могли, да и парусов не хватало. Гребцы были неопытны, кормчие не знали маневра, и суда не слушались их. Шло время, а Годейра и Беата все еще были на виду у города, растянувшись по проливу. Бакид ждал и не мог тронуть с места свою пятерку кораблей.

Когда последние триеры Беаты исчезли за дождливой мглой Боспора Киммерийского, начался рассвет, тучи поднялись вверх. У городской пристани на темном фоне огромной горы яркими пятнами забелели поднятые паруса. Бакид понял: их заметили. Двигаться вперед не было смысла. И Бакид стал ждать. Сотенная Гипарета, она была старшей над амазонками корабля, с тревогой глядела на спокойного Бакида.

— Ты сможешь найти мне хорошую одежду? — спросил он ее. — Лучший плащ, лучший хитон, дорогое оружие?

— Смогу.

— Принеси. Запомни, я торговец зерном и должен выглядеть достойно. Выбери десяток самых красивых женщин, одень их, пусть они прислуживают мне. Вынеси на палубу все, что есть из еды и питья. Больше вина. Расстели на рундуке чистую скатерть, расставь дорогую посуду — я буду завтракать. Остальные женщины пусть сидят на веслах, и упаси их боже, пусть не показываются на палубе. Делай.

Когда к триере пристала фелюга с десятком вооруженных людей, Бакид сидел около рундука, разодетый как петух, и запивал вином сыр, сушеную рыбу и солонину. Вокруг него суетились служанки. Их дважды пришлось менять до этого. Гипарета имела иное понятие о красоте, чем Бакид, и выбрала самых грубых амазонок, иссеченных шрамами. Миловидные в Фермоскире считались некрасивыми.

Восемь парусников с вооруженными мужчинами и баллистами на бортах встали поодаль от триеры. Первым на палубу поднялся чернобородый человек с заспанными глазами и припухшими веками. Бакид встретил его поклоном и указал на место около рундука. Чернобородый сел, широко расставив ноги, спросил:

— Кто ты и куда едешь?

— Бакид, торговец из Афин. Иду в Скифию за зерном. А кто ты?

— Меня зовут Перисад. Я сборщик налогов Пантикапеи.

— Я приветствую тебя, высокочтимый Перисад. Раздели со мной мою утреннюю трапезу.

— Почему встал на внешнем рейде? Почему не вошел в пристань?

— Прости меня, достославный Перисад, но я не хотел так рано тревожить тебя. Только–только рассвело. И потом, я не первый раз иду за пшеницей — раньше налоги взимались на обратном пути. А сейчас я не знаю, сколько груза повезу обратно...

— Я что?то не помню тебя.

— Тысячи кораблей проходят в Меотиду — можно ли запомнить всех купцов. Я же редко сам занимаюсь уплатой налогов. Стар становлюсь.

— Давно ли афиняне стали посылать военные корабли за пшеницей?

— Времена меняются, Перисад. Морские дороги стали беспокойными, ты сам, я полагаю, знаешь об этом. Нам без охраны нельзя.

— Ты, я вижу, хорошо живешь. С такой свитой в море выходят только цари. Я не видел, чтобы эллинские купцы брали на корабли женщин. Говорят, бабы в море приносят несчастье.

— Может быть, это и верно. Я попал в такой жестокий шторм... Видишь мою оснастку? Я потерял половину парусов. Но, чтобы ты знал, я могу позволить себе эту роскошь. Добрую половину хлеба Афинам поставляют мои корабли. Благодарные горожане сделали меня почетным гражданином Афин. Эй, женщины, налейте гостю лучшего вина. Пусть и воины твои отведают мою скромную пищу.

Перисад кивнул головой своим стражникам и принял ритон с вином. До этого он не пил на чужих кораблях, но вчера в каюте была большая попойка, у сборщика налогов страшно болела голова и он не успел опохмелиться. После двух ритонов шум в голове прошел, глаза Перисада подобрели, и он подставил ритон в третий раз. Не отставала от него и охрана — амазонки с амфорами в руках так и сновали между люком трюма и рундуком. Опустошив третий ритон и вытерев ребром ладони усы, Перисад сказал:

— Честно говоря, дорогой Бакид, я сначала усомнился, что ты эллин. По обличию ты похож на скифа. Сейчас я в этом убедился. Только скифы пьют вино, не разбавляя его водой. Давай поскифь мне еще ритончик!

— Ты не прав, достопочтенный. Если ты доживешь до моих лет, если у тебя вылезет борода и лицо покроется сетью морщин, да сохранят тебя боги от этого, ты тоже будешь походить на скифа. А вино мы пьем неразбавленное по нужде. У нас кончилась пресная вода.

— Ну–ну, не оправдывайся, купец. Мы много лет живем бок о бок со скифами, знаем, что среди них есть люди достойнее иных эллинов. А что касается воды, то я сейчас прикажу доставить тебе бочку — другую. А если ты не спешишь, то зайди в город сам. Будешь моим дорогим гостем.

— Спасибо, щедрый Перисад. Но я спешу. До конца пути недалеко, и я как?нибудь обойдусь своими жалкими запасами.

— Кстати, куда ты идешь?

— Я иду сначала в Кремны,[13] дорогой Перисад. Затем дальше по побережью.

— Да, это славное торжище! Бывал я там. Только сейчас в Кремнах мало купцов. Сезон торговли давно прошел.

— Но зерно, я думаю, можно купить в любое время? Не так ли?

— Придется ехать в глубь материка.

— Съезжу...

Так они переговаривались между собой, пили вино, и Перисад совсем было начал собираться восвояси, но тут один из сильно захмелевших стражников задумал поиграть со служанкой. Он последовал за нею к люку, около него облапил амазонку и получил страшный удар в лицо. Не удержавшись на ногах, он с грохотом свалился в трюм и завопил что есть силы. Друзья бросились к нему на помощь, спустились в люк и скоро выскочили оттуда, как ошпаренные. В трюме перепуганные амазонки схватились за мечи и набросились на мужчин с такой яростью, что стражники сразу протрезвели. Они подбежали к Перисаду и наперебой закричали:

— Там... одни бабы!

— Они вооружены!

— Берегись, Перисад! Это не купец!

Перисад выскочил из?за рундука, крикнул, указывая на Бакида:

— Взять его!

Стражники замерли, готовые к любому приказанию своего начальника, заломили Бакиду руки. Сотенная Гипарета не растерялась и отскочила к люку. Она глядела на Бакида и ждала сигнала. Бакид качнул головой. Не прошло и минуты, как из трюма вырвались вооруженные амазонки, они налетели на стражников, повалили их на палубу и приставили мечи к горлу. Вместе с ними был обезоружен и сам Перисад. Хмель выскочил из его головы, и он сумел пробормотать:

— Кто вы... и зачем сюда пришли?

— Не бойся нас, Перисад, — ответил ему Бакид. — Ни тебе, ни твоему городу мы не хотим зла. Ты, я думаю, догадался, что в Скифию мы идем не за хлебом. Мы идем туда, чтобы жить. И если вы пропустите нас, то больше никогда не услышите о нас ничего дурного. Если же Пантикапей пошлет за нами погоню — мы будем драться. И дорого отдадим свои жизни. А твой город не приобретет от этого ничего.

— На других кораблях... тоже женщины?

— Да. Это амазонки. Я единственный мужчина среди них. И я, ты оказался прав, — скиф. Я веду их в родные степи. Повторяю, Боспорскому царству мы не хотим причинить зла.

— Хорошо, — сказал Перисад, подумав. — Отпусти меня и уходите.

— Нет, дорогой Перисад. Я хочу, чтобы ты еще погостил у меня немного. На твоих фелюгах, я полагаю, знают, что мы тут пьем вино. Скажи им, что ты хочешь нас проводить до Меотиды. И они пусть идут за нами.

— А если я не сделаю этого?

— Сам понимаешь, нам некуда деться. Мы вынуждены будем...

— Ладно. Я провожу вас. Наше царство могущественно... и нам ли бояться сотни женщин, которые идут к скифам.

— Ты сказал все верно. Отдай приказ.

Перисад подошел к борту триеры, Бакид встал рядом с ним и приставил к спине нож. Их окружили толпой амазонки.

— Эй, на фелюге! — крикнул Бакид. — Великодушный Перисад решил проводить нас через весь пролив. — И кольнул сборщика налогов кончиком ножа.

— Да, да! — подтвердил Перисад. — Передайте на все фелюги: следовать за мной!

Триера, а вслед за ней и четыре других корабля, подняли паруса, ветер наполнил их и погнал вдоль пролива. Фелюги сборщика налогов последовали за ними.

Поход на Меотиду продолжался.

Забележки

1

Диоскурия — ныне город Сухуми.

2

Ипподосия — дарующая лошадь. Так амазонки называли матерей.

3

Пеплос — верхняя одежда —плащ.

4

Стадия — мера длины, 180 м.

5

Хайре, ципанос! — Радуйся, пряничек!

6

Клепсидра — водяные часы.

7

Агнесса — чистая, непорочная.

8

Колонха — местность за пределами города, где сосредоточены рабыни.

9

Аконтистка — учительница метания копья.

10

Пять онталов — примерно 5 килограммов 200 граммов.

11

Потэр — сосуд для питья.

12

Кибернет — капитан, кормчий — рулевой, клевест — командир гребцов.

13

Кремны — скифско–эллинский рынок близ нынешнего города Бердянска.

Content

АМАЗОНКИ

ФЕРИДА

ЗАВЕТЫ ВЕЛИКОЙ НАЕЗДНИЦЫ

ЧОКЕЯ

В ЗИМНЕМ ПОХОДЕ

АГАПЕВЕССА

МЕСЯЦ ЩИТА И КОЛЫБЕЛИ

ПАННОРИЙ

БОГОДАННАЯ

УДОЧЕРЕНИЕ

НАБЕГ

РУТУЛА

ГЕФЕСТИДЫ

БЕГЛЯНКА

РОЖДЕННАЯ ЛЮБИТЬ

СУД

НОЧИ БОЛЬШИХ РАЗДУМИЙ

ПОБЕГ

АГНЕССА

ПОЯС ИППОЛИТЫ

ОСАДА

ЧЕТВЕРТАЯ СИЛА

ПАДЕНИЕ ФЕРМОСКИРЫ

ПЛЕН

МОРЕ

ПОХОД НА МЕОТИДУ

Забележки