Михаил Липскеров

Черный квадрат

Пролог

Я сижу в своей полупустой комнате, попиваю джин с джюсом и смотрю на копию «Черного квадрата» Казимира Малевича, висящую на стене. А еще на стене рама из-под зеркала. В зеркала я не смотрю. Что в них можно увидеть? На лице, кроме морщин, почти ничего не осталось, дряблые руки сплошь покрыты пигментом. Все. Я старый.

Давным-давно, в другие времена, я только-только окончил школу и поступил в Московский институт цветных металлов и золота имени Михаила Ивановича Калинина на геофак. Весь двор мне страшно завидовал и гордился мною. Дело в том, что в том году в институты впервые стали принимать вне конкурса производственников и дембелей. Пробиться сквозь них десятикласснику было затруднительно, но я пробился и заимел бешеную стипендию в триста девяносто пять дохрущевских рублей. Это потому, что институт проходил по ведомству не Министерства образования, а Министерства цветных металлов, у которого денег на цветные металлы было больше, чем у образованцев на образование.

Тогда-то все это и началось. Вообще-то в той жизни у меня была всего одна любовь. Это было в те времена, когда мы сначала влюблялись, а потом сходились, либо расходились, так и не влюбившись. И чего я впоследствии никогда не испытывал, так это горько-сладкого чувства ревности.

Когда в животе что-то обрывается. Когда жар мгновенно заливает лицо. Когда в корнях волос возникает зуд. Когда выхватываешь из кобуры кольт тридцать седьмого калибра. Когда всаживаешь одну обойму в соперника, а вторую – в нее. Когда с мрачным удовлетворением смотришь, как их обмягшие тела подпрыгивают на выступах обрыва и навсегда исчезают в мутных водах стремительной Рио-дель-Оро, а ты едешь в Техас кромешить банки в маленьких городах.

Когда ты опускаешь забрало. Когда перехватываешь копье поудобнее. Когда ты пришпориваешь коня. Когда ты пускаешь его в тяжелый галоп. Когда твое копье ударяет соперника в голову. Когда он взмывает в воздух и падает, чтобы не встать. Когда она в королевской ложе опускает глаза, а ты, победно вскинув копье, не обращаешь на нее внимания и уезжаешь в Крестовый поход кромешить сарацин в Земле обетованной.

Когда ты в полночной темноте прячешься за памятником Кортесу. Когда ждешь его возвращения от нее. Когда он выходит из тяжелых дверей ее дворца в сопровождении трех слуг. Когда при его приближении ты выходишь из-за памятника с рапирой в одной руке и кинжалом в другой. Когда его слуги падают на камни площади. Когда ты медленно убиваешь его, срываешь с шеи медальон с ее локоном, оставляешь его у дверей ее дворца и уплываешь в Вест-Индию кромешить инков в Теночтитлане.

Ничего этого нет. Моя первая любовь осталась в прошлом, а вместе с нею в прошлом осталась и ревность. Лгу. Безбожно лгу. Ревность к тому сопернику осталась и щемит и ноет, как, простите за тривиальное сравнение, давно ампутированная нога. Как давно совершенная и всеми забытая подлость внезапно вызывает болезненное чувство стыда. Эта ревность то прячется, то взбухает, всплывает на поверхность, и в эти моменты ты способен на самые невероятные, непрограммируемые поступки. Способен, но, как правило, сдерживаешь себя.

Новый, 1959 год я встречал в общежитии нашего института в чисто мужской компании. До понимания символики шампанского мы еще не доросли, поэтому пили ликер «Шартрез» (праздник!), заедая винегретом, который взяли в столовой на все оставшиеся от «Шартреза» деньги.

Мы попили «Шартреза», пожевали винегрет, попели приличествующие случаю песни типа «Я не знаю, где встретиться», «Я смотрю на костер догорающий» и «Больше жизни проводит геолог там, где людей не ступала нога». После этого нас потянуло на подвиги. К женщинам. То есть не то чтобы потянуло, но как-то было принято, чтобы Новый год ты провел с девушкой, чтобы второго января в ответ на вопрос о новогодней компании небрежно бросить: «Была одна», да и чтобы, в конце концов, самому поверить, что действительно была одна. Есть и будет до нового Нового года. Если бы я мог предвидеть хотя бы половину последствий той новогодней ночи, я бы залился «Шартрезом», позеленел от винегрета, догорел бы с костром догорающим, но не вышел бы из комнаты! А может быть, вылетел бы как пуля, снова помчался вниз на танцы и снова прокрутил бы все сначала. Как прокручивает все это моя память вот уже несколько десятков лет.

...В столовой были убраны столы, вовсю наяривал ноктюрн «Гарлем» наш институтский квартет, вовсю шли скачки, завязывалась традиционная драка между горняками и геологами. Наш приход ускорил ее, и через пятнадцать минут все было кончено и мы гордо ловили восхищенные девичьи голоса: «Ах, эти геологи и горняки такие хулиганы!..» Квартет, сделавший паузу в ноктюрне, чтобы оживить драку роком вокруг часов, успокоился и снова заиграл ноктюрн. Мы с видом самцов-победителей стали выбирать себе партнерш – на танец, а там чем черт не шутит... смотри выше. Я было наладился к одной технологине, но ее уже зафоловал горняк с разбитой губой, который тоже, как ни странно, имел вид самца-победителя. Можно было, конечно, возобновить драку, но в ней слишком явно просвечивала бы корысть, а это считалось неэтичным. Поэтому я направился к девушке, которая стояла, притулившись к стене, и безучастно смотрела на танцующих. Один из моих всеведущих приятелей сообщил, что она недавно перевелась к нам на экономический, что один из наших институтских королей недавно схлопотал от нее по морде и что «это» с ней вряд ли получится.

Тем не менее я подошел к ней, сделав один из первых шагов к тому, что вся моя личная жизнь пойдет наперекосяк, что из-за этого шага я потом всю жизнь буду шагать не туда, интуитивно пытаясь нащупать единственно правильное направление и так и не нащупаю, что потом я всю жизнь буду просчитывать, где и когда я сделал первый шаг в сторону.

Когда я по-хозяйски взял ее за руку, она пошла со мной, но, когда я попытался прижать ее к себе, чтобы обозначить свои претензии, она отодвинулась. Воображает, думал я, ненормальная, строит из себя, думал я, прекрасно понимая, что как раз ненормальным было бы, если бы она ко мне прижалась. Пятьдесят лет назад нравы были построже. Сильно построже. Просто нельзя сравнивать. Даже не верится.

– Как тебя зовут?

– Лолита.

– А я Михаил. Ты с экономического?

– Да.

– А я геолог.

– Знаю.

Вот, загордился я, только перевелась к нам девчонка, а уже знает меня. Значит, что-то я значу в институтском масштабе. Значит, мое участие в скандальных капустниках и вызывающие стихи в стенгазете «Геолог» сделали меня известным и мое имя котируется даже на самом консервативном экономическом факультете. Я попытался снова прижать ее к себе.

– Нет, ты меня не так понял. Просто ты дрался за геологов.

– Пойдем выпьем, – предложил я. – «Шартрез».

– Не хочу, – сказала она.

И мы продолжали танцевать. Наверное, я ее уже любил, ибо непонятно, почему я, встретив отпор, не оставил ее, не пригласил какую-нибудь другую девчонку, которая прижалась бы ко мне в танце. Которая бы выпила со мной «Шартрез». С которой бы мы потом могли целоваться. И о которой я мог бы потом говорить: «Была одна».

Через некоторое время она сказала, что ей пора домой.

– Я тебя провожу, – сказал я.

– Как хочешь, – сказала она.

Она пошла в комнату подруги одеться, а я поднялся в свою, хватил стакан «Шартреза» и, задыхаясь от липкой крепости, помчался вниз.

Она ждала меня на улице.

Мы шли по пьяной, присыпанной снегом Москве. Я сыпал парадоксами, вешал на прохожих каламбуры, блистал своим и заемным остроумием и между незатейливыми шутками пытался ее поцеловать. На третьей или четвертой попытке она не отвернулась, подставила губы, сказав после этого: «Ну вот, теперь тебе будет чем поделиться завтра с товарищами». Тут она была не права. Это странно, но через три часа мне хотелось ее целовать еще и еще. Именно ее. А для того чтобы чем-то поделиться с товарищами, в принципе совсем не обязательно, чтобы это «что-то» было. Просто в ответ на расспросы можно скромно и таинственно улыбаться, а самому настырному ответить: «Извини, старик, мужчины об этом не говорят». И все окончательно поймут, что ты с этой женщиной был близок. Сколько вокруг ходит женщин, с которыми мы были близки и которые ни сном ни духом даже не подозревают об этом. Рыцари, падла, джентльмены...

Мы дошли до ее дома на Кропоткинской, зашли в мрачный роскошный подъезд с широкой лестницей, вверху которой в лучшие времена стоял дворецкий, а сейчас лежал какой-то человек, и поцеловались во второй раз. Человек проснулся, посмотрел на нас, проговорил: «Плодитесь и размножайтесь» – и снова заснул. Поцеловаться в третий раз мы не смогли. Уж очень кощунственно прозвучали его слова.

Потом я шел обратно в общежитие, останавливался со случайными, посторонними компаниями, что-то пил, что-то пел, но был отделен ото всех каким-то воздушным куполом, в котором хватало места только мне и моим новым, непонятным ощущениям.

И тут же навалилась сессия, во время которой мы изредка встречались в бесконечных институтских коридорах, после чего я долго не мог унять дыхание.

Мне стало трудно. До этого был определенный круг идей, интересов, увлечений, среди которых я чувствовал себя легко и удобно. А Лолита и новые ощущения стали мне не то чтобы мешать, а как-то возбуждать и нервировать. Хотя я ловил себя на мысли, что без этого я бы уже не смог жить. А может быть, и смог бы. Сейчас об этом трудно судить, так как это было бы суждением другого человека.

Кое-как свалив сессию и вырвав у деканата стипендию, я с однокурсниками рванул по соцстраховской путевке в дом отдыха. И ровно через час по прибытии я увидел Лолиту. Я метнулся к ней, схватил ее за руки, и она, глядя на меня счастливыми глазами, сказала, что она тоже кое-как свалила сессию, тоже вырвала у своего деканата стипендию и по той же соцстраховской путевке приехала в дом отдыха.

Нет, не было и никогда уже больше не будет в мире такой нежности, которая связывала нас с Лолитой.

(Интересно, сколько раз до меня эти слова писали разноязычные авторы?) Целыми днями мы, взявшись за руки, летали по лесу (тоже не самая свежая метафора, но мне нравится), приземляясь только для сна в наших шестиместных палатах.

ОБЛЕДЕНЕЛЫЙ ЛЕС ПРИНИМАЛ НАС В СВОИ ХОЛОДНЫЕ ОБЪЯТЬЯ, КОТОРЫЕ МЫ СОГРЕВАЛИ ЖАРОМ НАШИХ СЕРДЕЦ. И БЫЛО ЧТО-ТО УПОИТЕЛЬНО-ЧУДНОЕ В СЛИЯНИИ НАШИХ ДУШ В ЭТИ МИНУТЫ ЕДИНЕНИЯ, КОГДА МЫ ПРИНАДЛЕЖАЛИ ЛИШЬ ДРУГ ДРУГУ, КОГДА ЛИШЬ НАМ СВЕТИЛО УЮТНОЕ СОЛНЦЕ, ПАДАЛ НЕЖНЫЙ ПУШИСТЫЙ СНЕГ И ОСТОРОЖНО СВИСТЕЛИ ТАКТИЧНЫЕ СНЕГИРИ. (Уф-ф-ф-ф. Не хуже Тургенева отваял.)

Мы целовались, не стесняясь касаться друг друга мокрыми хлюпающими носами.

На двенадцатый день она, лежа со мной в снегу, как-то потускнела и прошептала неверными губами:

– Я так тебя люблю, мой ласковый, мой теплый, что без тебя я уже не смогу быть. Но я должна сказать, просто обязана, что в той, другой жизни я была с одним человеком.

– С кем? – машинально спросил я.

– Он жил со мной в одной квартире, его звали Борис, потом он уехал в военное училище, и все кончилось.

Я чуть не выл от ревности к этой скотине Борису, к этой сволочи, к этому подонку, соблазнившему и бросившему мою любимую девушку. Я лежал в снегу, а она ползала рядом со мной и все повторяла:

– Не надо, мой родненький, не надо, я виновата перед тобой, прости, я тогда ничего не понимала, я думала, что он – это ОН. Я не могла знать, что это ты будешь для меня все, прости, тебе больно, прости, прости, прости...

Как я ее ненавидел за то, что был у нее вторым, а не первым! Это уже потом, когда стал чуть постарше, мне не раз говорили, что я второй, и я относительно спокойно переносил это откровение. Я заранее был готов услышать, что я второй. Что тот, первый, был ошибкой, а вот я – это настоящее. Хотя мы оба знали, что это настоящее не будет иметь протяженного будущего.

Это уже потом, когда стал чуть постарше, я узнал, что, если женщина говорит, что ты у нее второй и настоящий, она лжет, но надо быть ей благодарным за это, ибо она бережет не столько себя, сколько наше несовершенное самолюбие. Эти суки откуда-то знают, что каждый из нас для самого себя – сказочный принц, для которого они должны беречь себя, принося в дар свою девственность, которую мы принимаем за любовь. (О нынешних временах я не говорю. Понятия «девичья честь» и «девственность» перестали быть тождественными. Соитие перестало быть вершиной любви и превратилось в случку, большевистский стакан воды. А девственность... а чего девственность... под пивко, под таблеточки. Или по случаю какого-никакого праздника. А иногда о потере девственности узнают во время родов.)

Но ничего этого я тогда не понимал. Я оскорблял Лолиту, швырял ей в лицо самые грязные обвинения, а она лежала в снегу и только повторяла: прости, прости, прости...

Мы уехали из дома отдыха. Встречаясь в институте, она смотрела умоляющими глазами, а я кивал головой и пробегал мимо, чтобы не задохнуться от любви и ненависти. Потом она долго лежала в больнице, после которой родители ее от косых взглядов куда-то увезли. Вроде бы на Сахалин. Ее отец туда перевелся по службе.

А дальше я прожил очень длинную жизнь. С чередой любовей, профессий, привязанностей. Так и не смог жениться. Завести детей. Внуков. Может быть, они где-то и есть. Но отцовских и дедовских чувств мне испытать не удалось. Не по-пер-ло!

И только одно чувство я сохранил в неизменности – это ревность к тому неведомому Борису, ревность, подобной которой я уже никогда больше не испытывал.

И еще... Еще я безумно хотел увидеть ее. Может быть, она жива, хотя прошло уже пять десятков лет. Может быть, так же красива, ведь прошло всего пять десятков лет... Боже, как я ее люблю, как я ее люблю, как я ее люблю, как я ее люблю...

И вот я сижу в своей полупустой комнате, неторопливо попивая джин с джюсом, и смотрю на копию «Черного квадрата» Казимира Малевича. Я старый.

Из картины выходит чувак средних лет, садится за стол, наливает себе, выпивает и говорит:

– Значит, так, Михаил Федорович, времени у вас осталось не так много. Дело ваше, можете так до конца сидеть, попивать джин с джюсом и крутить одно и то же воспоминание. А можете попытаться все исправить. Все закрутить в обратную сторону. И начать все сначала.

– Что? – встрепенулся я. – Я снова вернусь в тот зимний лес?! К Лолите? И все начнется?..

– Это вряд ли. Я предлагаю вам сделать попытку. Найти ее.

– Здесь?!

– Нет. Там. В «Черном квадрате»...

– И мы будем вместе?

– Вот этого я вам гарантировать не могу. Но что-то исправить можно.

– А взамен – душу?

– Нет. Зачем мне ваша душа? Что в ней такого, чего нет у других душ? Которые мне тоже не нужны. Не принимайте меня за дъявола.

– А кто ты?

– Хаванагила. Сэм Хаванагила. Просто Сэм Хаванагила.

– И что я должен делать, Хаванагила? Сэм Хаванагила. Просто Сэм Хаванагила.

– Шагнуть в «Черный квадрат» и включить воображение. Вы ж в жизни чего-то пописывали, придумывали чего-то художественное. Так что какое-никакое воображение у вас имеется. Рискнете?

Всем тихо! Думаю...

А чего я теряю? О чем бы пришлось пожалеть? О ком бы пришлось пожалеть? Ни о чем. А воображение... Тут все может быть. Я всегда подозревал, что наше воображение не меньшая реальность, чем реальность реальная. Просто оно существует где-то сбоку реальной реальности. Или сверху. Или чуть впереди сейчас, или чуть сзади. Потому что, если бы его не существовало, то откуда оно тогда бы взялось? А если воображение реально, то и все, рожденное им, такая же реальность. Самодельная кукла вашей дочери является игрушкой и в то же время – дочкой вашей дочери. Не верите? Попробуйте разубедить в этом вашу дочь.

Я встаю со стула, выпиваю последний стакан и, поддерживаемый Хаванагилой, шагаю в «Черный квадрат»...

На меня надвигается что-то неимоверно черное. Мертвое, но живое. И я в него врезаюсь. В это черное. Всегда мечтал узнать, что живет внутри «Черного квадрата». 79,5 см на 79,5 см. Заметьте не на 82,3, не на 94,5 и даже не на 79,4 или 79,6. А 79,5. В этом суть квадрата. Что все стороны в нем равны, а все углы прямые. А цвет у него черный. А с той стороны? Я имею в виду не сторону холста, а внутреннюю сторону квадрата в его так явно ощущаемом объеме, его сущность. И я врываюсь в квадрат. (Прием, часто употребляемый в мультипликации.) И тут же происходит офигенный взрыв. Спрашиваю у окружающих, в чем дело: строительные работы, терроризм, взрыв радости по неведомому мне поводу или какая-нибудь локальная война? И никто мне не дает вразумительного ответа на мой вразумительный вопрос. Потому что вокруг никого нет. И не только никого, но и ничего. И вот тут я догадываюсь, что это был Большой Взрыв, с которого и заварилась вся каша со вселенными, черными дырами, образованиями каких-то сгустков, из которых соорудились звезды – родоначальники поэзии и планет. И все это дело происходит внутри «Черного квадрата». И не только это. Я добросовестно расскажу, свидетелем чего был я. Свидетельства других очевидцев приводить не буду в интересах крайней объективности. Общепринятой хронологии я соблюдать не буду, потому что ее не было и нет. Одни ведут летосчисление от Сотворения мира, другие – от Рождества Христова, третьи – от года Хиджры, четвертые – от появления Кетцалькоатля, а пятые с утра опохмелились, и для них во всем своем великолепии родился Новый мир. Так что на фиг хронологию. Логической последовательности тоже ожидать не следует. Ибо какой логики можно требовать от повсевременно возбужденного творческого интеллигента. Так что будем познавать мир моего персонального «Черного кавадрата» не через ваши числа, а через мои ощущения. Вот они.

В черном небе сверкают черные молнии.

В черной воде вздымаются черные волны.

В черной земле бугрятся черные горы.

Из черных гор вырываются столбы огня.

Четыре стихии сплетаются в любовном объятье, и после жуткого вскрика, от которого вздрогнули соседние вселенные, появился я.

И отправился вдаль от изнанки «Черного квадрата», вдаль и вперед, где в конце длинной, смутно очерченной дороги виднелся какой-то неясный, неоформившийся свет.

Глава 1

Я шел себе неторопливо, ступая своими четырьмя могучими лапами. Мимо меня за динозавром Стефанией с визуально выраженной гривуазной задачей промчался динозавр Андрей. Догнал. И слава Богу. Пусть помилуются напоследок. А я могу покамест поразмышлять о вечном. Есть ли Бог на Марсе? Или поближе. Есть. А то кто ж тогда написал «Черный квадрат», с которого все началось? Как раз сегодня заканчивается пятый день творения. Завтра – шестой. Динозавры к тому времени уже вымрут. Потому как ночи у Него длинные и холодные. А дни вообще Бог (то есть Он) знает сколько длятся. Часов-то Он еще не придумал. Для Бога времени не существует. Так что иной день, если по-людски считать, может и на миллионы лет растянуться. И с сотворением человека проблем быть не должно. Потихоньку-полегоньку до ума и доведет.

Глава 2

Одна греческая богиня по имени Венера (Афродита) – или наоборот? – полюбила простого афинского парня Патрокла. Боги на Олимпе долго размышляли, что с ней делать. Ибо известно, что если от богов и женщин рождаются герои, которые еще туда-сюда, то... Хотя и с ними хлопот хватает. Помню, с Прометеем нахлебались. Причем там, где и не ожидали. Огонь смылил, так это не страшно. Никто не сказал: не укради. Ну, приковали его, и, казалось бы, дело с концом. Но! У казенного орла, назначенного клевать Прометееву печень, оказалась ишемия кишечника, и печень ему жрать было категорически запрещено. Из-за того что печень, по свидетельству Асклепия, сущая кладовая холестерина. Короче говоря, после каждого клева орла приходилось класть под капельницу трентала и актовегина. Чтобы этот холестерин вывести с мочой. И не успевал он от души пописать, как опять клевать. И опять капельница. А это башли! И немалые. Не говоря уж об оплате инвалидности второй группы. Да и народишко Эллады такой жестокости богов был не рад. И если бы не многомудрая Афина, то прогорели бы к чертовой матери. И революции допросились. Афина удумала послать в Прометеево узилище другого героя – Геракла. Так сказать, клин клином. Тот орла шлепнул и Прометея освободил. И казну сберег, и богово милосердие проявил. Такие вот дела произошли от несанкционированной случки бога с простой бабой.

А уж от богини и простого афинского парня может родиться вообще невесть что. И чтобы не случилось непредвиденное, богине Венере (Афродите) отрубили правую руку, коей она вставляла мужское естество Патрокла в свое божественное. А для сохранения божественной симметрии отрубили и левую.

Такой ее и изваял с натуры древнегреческий скульптор Агесандр. В НАЗИДАНИЕ БЕСПУТНЫМ БОГИНЯМ. Но Агесандр ее слегка приукрасил, доведя пропорции до классических на то время 90–60–90. Так как фигура у богини была так себе. Кривенькая. Да и водянкой она страдала. А тут – на века. А вы говорите, «Кубанские казаки».

Глава 3

Один чувак впервые в жизни очень захотел курить. Он знал, что рано или поздно это должно произойти, знал, что это может повредить его здоровью. Но также он знал и то, что жизни его отведено каких-то тридцать лет и навредить здоровью, скажем, до рака легких он не успеет. Это сделают следующие за ним поколения. Когда табак прочно войдет в обиход, принося колоссальный доход табачным монополиям. Возможно, этого малого даже и звали каким-нибудь Филип-Моррисом. А иначе откуда же взялось это имя. Поэтому он свернул из листа близрастущего куста табака самокрутку и тормознул в поисках огня для прикуривания. Конечно, можно было бы прикурить от дымящегося рядом вулкана, на котором он жарил куски мяса кого-то, не имеющего пока названия. Но к вулкану не набегаешься. А у будущих курящих поколений вулкана может поблизости и не оказаться. Можно было, конечно, дождаться хорошенькой грозы, чтобы прикурить от близпролетающей молнии, но он, как настоящий просветитель, стал поискивать возможность самостоятельно заиметь огонь, не зависящий от стихий. Чтобы прикуривать когда хочется, а не тогда, когда тебе дают прикурить. Да, насчет огня, якобы подаренного людям Прометеем. Этого не было. Как только он намылился передать людям огонь, то боги его тут же и повязали. В превентивном порядке.

И этот чувак, вспомнив прочитанную книжку «Борьба за огонь», стал тереть палочкой о досточку. Огонь появился. И этот процесс ему так понравился, что он крутил и крутил. Крутил и крутил. Крутил и крутил. Пока, просветитель хренов, не докрутился до Джордано Бруно, а уж там и до Хиросимы было рукой подать.

Именно после этого печального факта другой чувак и написал: «Знания умножают скорби».

Действительно, куда уж больше.

Глава 4

Михайло Васильевич Ломоносов проводил опыты с электричеством, и ничего. Риман тоже проводил опыты с электричеством. Убило. Что русскому здорово, то немцу смерть.

Глава 5

19 октября 1956 года японский премьер Итиро Хатояма подписал в Москве с советскими руководителями совместную декларацию, по которой Сахалин после подписания мирного договора отходил к СССР, а Южные Курилы возвращались Японии.

Сахалин-то к нам отошел, а вот Южные Курилы японцам... Фигу. Кинули косеньких.

Глава 6

Мы шли с Хаванагилой по коридору какого-то барака. Мимо нас сновали какие-то по-обыкновенному озабоченные. Без сексуальной направленности. Ото всех несло романтикой дальних дорог. И тут из одного из кабинетов выскочила чувиха с грудями, на одну из которых хотелось лечь, а второй прикрыться, увидела нас с Хаванагилой, всплеснула грудями. Потемнело синее море...

– Ох, Сэм Матрасыч, как хорошо, что...

– Называй меня, крошка, господином Хаванагилой.

Чувиха зарделась от смущения. (Или побагровела от гнева. Как кому угодно.)

– Так ведь, господин Хаванагила, господ у нас уже сорок четыре года как нет.

– Угу... – задумался Хаванагила, сложив брови домиком вниз, – стало быть, ныне 1961 год от Рождества Христова.

– Это еще кто такой? – удивленно вздернула груди чувиха.

– Так, понятно... – сложил Хаванагила брови на манер домика, разрушенного землетрясением, – Христос, крошка...

– Прошу не называть меня крошкой! – ни с того ни с сего взъярилась чувиха синхронно с грудями, сбив левой с ног проходящего мимо джентльмена в ватнике.

Брови Хаванагилы вытянулись в прямую, туго натянутую тетиву, глаза сверкнули молнией, выбив пробки на распределительном щитке, а рот раскрылся, обнажив пятьдесят шесть белоснежных зубов. Именно столько у него было, и ни зубом меньше, ни зубом больше. А почему пятьдесят шесть, это мне неведомо. Да и какое кому дело? В свободной стране свободный человек может иметь пятьдесят шесть зубов или восемь. На сколько хватит еды. И этот пятидесятишестизубый рот произнес:

– Не крошка так не крошка... Значит, так, товарищ (чувиха блаженно кивнула грудями), Христос вчера – это Хрущев сегодня.

– Вот так бы сразу и сказали, товарищ Хаванагила. – И добавила, хитро прищурив правую грудь: – Товарищ сегодня – это господин вчера, – и махнула левой грудью в сторону кабинета.

Хаванагила вошел в кабинет, пропустив вперед чувиху, и закрыл за собой дверь, а я стал оглядываться по сторонам. Сначала ко мне подошел малый лет двадцати пяти от роду и, хитро подмигнув, сказал:

– Ну, ты вчера дал! – И слинял.

Я слегка удивился вольности, с какой он обратился к человеку почти в три раза старше его. Второй, лет сорока, выскочил из другого кабинета, вернулся в кабинет, снова выскочил, но уже со стаканом.

– Хошиминовка, – сказал малый, – но тебе необходимо после вчерашнего.

Я выпил, и меня, как бы это выразиться поемче и поцензурнее, перекосодрючило, а малый куда-то умчался. Я стоял, мягко говоря, несколько удивленный. Из этого состояния меня вывела какая-то клевая юная телка. Увидела меня, странновато улыбнулась, впилась губами в мои и засунула язык между моими зубами, а руку – между ногами. Как ей это удалось, стоя от меня на расстоянии трех метров, не понимаю, но ей это удалось. Минуты через полторы она вернула свои части тела на место и скрылась. От ширинки с треском отлетела пуговица, сбив с ног вышедшую из кабинета чувиху с безразмерными грудями, которые на сей раз довольно устало поникли. Она махнула рукой в сторону двери, за которой недавно скрылась вместе с Хаванагилой.

Хаванагила сидел за большим столом с роскошным письменным прибором в виде орла, сидящего в позе орла между двумя чернильцами. Из головы орла торчали незаточенные карандаши и ручки без перьев. На Хаванагиле был серый бостоновый костюм, под которым виднелась ковбойка с синим кожаным галстуком-самовязом.

– Садитесь, Михаил Федорович, – предложил он мне, указав казбечиной на кожаный диван с валявшимися на нем женскими фиолетовыми трико. – А впрочем, постойте. Дело у нас недолгое. Лолиту видели на юге Сахалина.

– Что она там делает?

– Бьет щебень на карьере в Атласово, недалеко от мыса Крильон. – Он протянул мне папиросу «Север» и развернул карту. – Вот тут. До Анивы доедете на автобусе. А там по обстоятельствам. То есть по отливу вдоль Анивского залива. Всего девяносто шесть километров. Пешочком по большачку. – И он откинулся на спинку стула, смрадно выдохнув дым плесневелой казбечины.

– Ты что, Хаванагила?! – опешил я. – Девяносто шесть километров по отливу пешком в шестьдесят семь лет?! Охренел?.. Смертушки моей жаждешь, нехристь окаянная?!. – неожиданно для себя запричитал я.

– Гляньте на себя в зеркало, – сказала нехристь окаянная и ткнула казбечиной в невесть откуда появившееся зеркало венецианского (так я подумал) стекла. Я глянул. Мать твою! Твою мать! Моб твою ять! В зеркале стоял жгучий брюнет необыкновенной красоты в пиджаке букле, узких брючатах, рубашке «баттен-даун» со снаптапчиком, узконосых туфлях «Кэмпбел». Из глаз сочился appeal. Как же без appeal’a в двадцать два года?

– Не узнаете Григория Грязного? – спросил Хаванагила, сунул казбечину горящей стороной в рот, выпустил струю дыма и паровозно загудел.

– Откуда ты узнал, что Лолита в Атласово? – спросил я, придя в себя.

– Письмо оттуда пришло. Вышедшая товарищ принесла. От трудящихся щебеночного карьера. Невдалеке от карьера есть выход породы с признаками золота.

И он показал на кусок породы с кристаллами золотистого цвета.

– Какое на ... золото?! Это ж обыкновенный пирит!

– Точно. Пирит. – Хаванагила протянул мне письмо. Там среди других подписей была подпись Лолиты. – Так что...

В кабинет требовательно сунулись ожившие груди.

– На письма трудящихся, – Хаванагила снял с себя галстук, – нужно мотивированно отвечать. – Он снял пиджак. – Вот вы молодой специалист, – снял он с себя и брюки, – обеспечите мотивацию, а я отвечу, – он снял ковбойку. – Иди в бухгалтерию за полевыми и авансом, а ты входи, – крикнул он в дверь. Груди радостно охнули, влетели в кабинет, вышвырнув правой меня из кабинета и послав левой воздушный поцелуй.

Утром послезавтрашнего дня автобус высадил меня на окраине военно-рыбного города Анива. Метрах в двадцати от меня начинался Анивский залив. И я чесанул вдоль него. Молодой и красивый. Яблочко только-только покатилось под горку.

Слева от меня меланхолично накатывались на берег несерьезные волны, справа неистово пахли йодом двухметровые валы морской капусты, а посередине по твердому отливу шел к Лолите я, как уже было сказано, молодой и красивый.

Шел себе и шел, шел себе и шел, в двенадцать дня съел полбанки тушенки, а потом опять шел себе и шел. Часа в два пополудни дорогу мне преградила река. Около устья ее полупересекал построенный японцами бетонный мост. Тут вокруг все раньше принадлежало японцам. А потом мы все освободили. А мост полуразрушился. Точно так же было и на Курилах, где я работал в следующем сезоне. Вдоль Тихоокеанского побережья Итурупа японцы построили девятисотметровую бетонную дамбу, чтобы ездить на грузовиках с юга острова на север. В шестидесятом волной вымыло кусок дамбы, и нужно было с полмашины цемента, чтобы эту дырку законопатить. На острове цемент имелся, но в бюджете он предназначался для ремонта фундамента поселкового совета, который пока не разрушился. Но цемент бдительно ждал своего часа. И перебросить этот томящийся в безделье цемент на ремонт дамбы не было никаких законных оснований. Послали запрос в область. Оттуда сообщили, что затребуют дополнительные лимиты из Москвы. Через три месяца Москва выделила дополнительный лимит цемента для области в размере половины машины «ГАЗ-51». Весной будущего года из Мурманска Северным морским путем этот цемент был отправлен на Сахалин, куда и поступил в октябре. К этому времени навигация на Курилы закончилась, и цемент отправили в мае следующего года. К тому времени дамба была разрушена на сто метров, а цемент для ремонта фундамента поселкового совета превратился в бетон при деятельной помощи дождя и снега. Пришедшего из Мурманска цемента явно не хватало, и его хотели было направить на разрушившийся к тому времени фундамент поселкового совета, но в бюджете... Послали запрос в область... Короче говоря, дамба рухнула окончательно параллельно с фундаментом поселкового совета. А приплывший через Северный Ледовитый, Берингов пролив, Берингово и Охотское моря цемент умыкнул председатель поселкового совета для фундамента своего дома. Потому что никакого запрета на эту акцию в бюджете поселка не было.

Тогда, в шестьдесят втором, я предложил раз в десять лет отдавать острова японцам, чтобы они тут все наладили, а потом отбирать острова со всем этим налаженным обратно. Но эта, на мой взгляд перспективная, идея не нашла своего воплощения, потому что начальник нашей итурупской геолого-съемочной партии Вася Бевз в ответ на это предложение посоветовал мне засунуть язык в жопу. Что я и сделал.

И вот я стоял у реки с полуразрушенными последствиями победы СССР над Японией и, как витязь на распутье, думал, что делать. Налево пойдешь – в море утопнешь, направо пойдешь – хрен знает, куда зайдешь, прямо пойдешь – обратно в море утопнешь, потому что река всенепременно вынесет тебя в море. Но ведь как-то же люди туда добираются, в этот поселок Атласово, где щебеночный карьер, где трудящиеся обнаружили золото, которого там нет, и где ждет меня Лолита. Я опять посмотрел налево, потом прямо, а потом направо. (Глупо вертеть головой сначала налево, потом направо и уж потом вертеть головой обратно налево, чтобы посмотреть прямо. Все равно по пути от налево к направо посмотришь прямо, так уж голова устроена.) Все то же самое. Я глянул вверх. И там нашел выход. Над моей головой, метров сорок вверх и метров двадцать правее, через реку был перекинут висячий мост. Я пошел направо, поднялся по сопке к истокам моста и ступил на него уверенной поступью человека, которому нужно идти туда, куда идти нужно. (Тут у читателя есть возможность подумать о том, что же я этой фразой хотел сказать потаенно-философского. Какой глубинный метафизический смысл скрывается в обороте «нужно идти туда, куда идти нужно». Во всяком случае, от меня этот смысл сокрыт и, может быть, кто-нибудь мне его сможет объяснить по адресу tchlen@sgori.ru.)

Мост был не совсем целый. Некоторые доски висели вниз, некоторые торчали вверх, проволока, скреплявшая перила, проржавела до полного исчезновения. Где-то даже появилась мысль, что витязь на распутье упустил четвертый вариант: пойти вниз, где тоже утопнешь. Когда правая нога провалилась в дыру в мосту вместе с левой, я было собрался вернуться, но подумал о том, что нужно идти... ну, ладно. Я запел любимую комсомольскую песню пятидесятых годов прошлого столетия:

Чувиха, где ты была?

Чувиха, с кем ты спала?

Я по Броду раз прошла

Чувака себе нашла.

О выйми, Боб!

Я уж кончила три раза,

О выйми, Боб!

– Молчи, зараза...

Я выймел ноги из дыры, подтянулся на могучих руках и пошел туда, куда... (ох, падла!) В середине моста я повстречал незнакомый мне череп, сунул его в рюкзак, чтобы потом на досуге познакомиться. Дошел до берега и, не оглядываясь, пошел туда... (нет, я сейчас застрелюсь).

Мост клацнул зубами, жалобно взвыл в тоске по ускользнувшей жратве, попусту выделяя желудочный сок. (А чем, собственно говоря, отличается японский висячий мост от собаки Павлова?) О Сан-Луи, сто второй этаж, там русский Ваня лабает джаз... Москва, Калуга, Лос-Анжелос объединились в один колхоз... Я вернулся к отливу и пошел... Фигу! Не дождетесь! На юг! На юг! Темная ночь пришла на море сонное, звезд огоньки волна качает томная... А я шел и шел. И пришел. Средь трущоб и небоскребов много реклам, там америкосы бродят, жуют чуингам. Грабят, убивают, «Чучу» напевают и барают стильных дам. Стаб, стаб, стабу-ду-баб, стуб-даб, стуб-даб, стаба-дуба-юба-ду-баб...

Метрах в ста за поворотом скалы стоял деревянный барак, в окнах которого призывно горел свет. Я рванул на этот свет, как усталый оголодавший путник мчится на свет красного фонаря первого встречного публичного дома. (Всем метафорам метафора!)

В бараке за столом сидели пятеро мужиков и четыре бабы и ели еду. Услышав стук двери, они нехотя подняли головы и выронили ложки, а один выронил нож, потому что именно ножом он ел еду.

– Ты кто? – спросил старший.

– Геолог, – ответил я.

– А как ты сюда попал? – опять спросил старший.

– Из Анивы по отливу. – И, вспомнив слова Хаванагилы, добавил: – Пешочком по большачку.

– А реку... как?..

– Как, как... По мосту.

Все отчего-то затосковали, а старший тяжело встал, нетвердыми ногами подошел к шкафчику, вынул из него бутылку спирта, налил половину стакана и протянул мне. Я выпил за здоровье присутствующих, запил случившейся на столе водой и зачерпнул уроненной кем-то ложкой икру. Молодая баба поставила передо мной миску супа из грибово-овочевой солянки, гороха в яловиченом бульоне и макаронных изделий в ассортименте. Все молча ждали, пока я ел это порево, а потом старший тихо сказал:

– Счастлив твой бог, геолог. Последним человеком, который прошел по этому самому мосту, был японский снайпер, десятого августа сорок пятого года. И то не совсем прошел. Добрался до середины и стал пулять по нашему десанту. Оттуда-то я его и снял из противотанкового ружья. Так что до конца он не дошел. Так посередине и остался. То есть что от него осталось. Противотанковое ружье – это тебе не х... комариный. С тех пор по этому мосту до тебя никто и не ходил. Мы уж думали, он рухнул.

Я молча вынул из рюкзака череп и поставил не стол. Все остолбенели. Старший оклемался первым. Он осторожно взял череп в руки.

«Бедный Йорик», – подумал я.

– Братан, – прошептал он и заплакал.

«Вот оно, фронтовое братство, – подумал я. – Кончилась война, улетели годы, и убитый из противотанкового ружья японец стал русскому убийце братом. Без имени, отчества, фамилии. Да и зачем они ему, брат – он брат и есть».

Старший пошел к шкафчику, достал уже знакомую мне бутылку спирта, расплескал его по стаканам. Один стакан поставил перед черепом.

– Помянем... братана... дружочка моего фронтового... Не чокаясь...

Все встали и выпили. Потом сели, посмотрели на череп и ахнули. Стакан перед черепом был пуст, а сам череп довольно щелкнул зубами. Ну, дали ему закурить. Он враз вытянул всю сигарету – все-таки шестнадцать лет не курил, но удовольствия не получил. Дым до легких не дошел, потому что повалил из дыр от носа и глаз. Да и легких у него не было. Но ему дали еще одну сигарету, чтобы он хотя бы символически, по-людски, со всем уважением.

Потом начали вторую бутылку. После второго стакана череп вырубился, свалился набок и явственно захрапел. Шестнадцать лет не спал, ибо какой сон на болтающемся висячем мосту. А я задал вопрос, ради которого и притащился в эту сахалинскую глушь, в поселок Атласово, что двадцать километров к северу от мыса Крильон. В год одна тысяча девятьсот шестьдесят первый неизвестно по какому летосчислению.

– Мужики, к вам, случаем, не забредала девушка, Лолитой зовут?

Мужики, а вместе с ними и бабы переглянулись.

– А тебе какая Лолита нужна? – спросила младшая.

– А у вас их много? – сыронизировал я.

– Все, – коротко подтвердила баба постарше.

Я несколько ошакалел, но бабы по очереди встали, протянули одна за другой ладошки лодочкой и на разные голоса произнесли одно и то же имя:

– Лолита.

– Лолита.

– Лолита.

– Лолита Никоновна.

Я отрицательно покачал головой.

– Была тут с месячишко назад еще одна Лолита, – припомнил один из мужиков, – лет двадцати. Красивая девка. Колечко у нее еще было интересное.

– Колечко?! – встрепенулся я.

Когда-то, не помню когда, я подарил Лолите нефритовое колечко.

– Было колечко, – подтвердил другой, одноглазый парень. – А девка действительно... Не в теле, правда, но уж... Чего говорить... Из порядочных...

– А мы тебе что?! – взвилась Лолита, которая Никоновна. – Бляди, что ли?!

Наступило какое-то многозначительное молчание, а потом Лолита помоложе глотнула спирту и сказала:

– Да бляди, бляди, иначе какая блядь, кроме блядей, сюда добровольно поедет. А если и не блядь, то это на пару ночей. Эти козлы мигом оприходуют.

Козлы серьезно кивнули. Чего уж спорить, ежели козлы они все. Как есть козлы.

– А она, – продолжила Лолита помоложе, – точно порядочная.

– А как она у вас очутилась? – поинтересовался я.

– Да так и очутилась. Почти как ты. Токо ты прошел по мосту, по которому никак нельзя пройти. А она в сумерках с обрыва сошла, по которому сойти тоже нет никакой возможности... – И она замолчала.

– А потом? – нетерпеливо спросил я.

– Потом... – вступила в разговор Лолита Никоновна, – потом Одноглазый ее отъе...ть похотел...

– Николай, – представился Одноглазый.

А Лолита Никоновна продолжила:

– До этого-то у него оба глаза было...

– А потом?!

– Потом они впятером ее хотели снасильничать, да спасибо Сергеичу, – кивнула она в сторону противотанкиста, – одного из них пристрелил. Остальные и поостыли.

– Как – пристрелил? – оторопел я.

– Из ружжа, – ответил Сергеич, – жаканом... двенадцатого калибра... Там, под сопкой, и закопали. А Лолита твоя поутру ушла...

– Куда?!

– В море ушла, парень, – ткнул Сергеич пальцем в стену, за которой слышался шум прибоя, – в море. Красиво ушла. Так красиво, что описать нет никакой возможности. Для этого писатель нужен. Бабаевский. Или Пушкин.

– Не, – мотнул головой один из мужиков, – лучше Бабаевский. У его Сталинская премия есть.

Вот и оборвался след Лолиты. Нужно добраться до города. Может, у Хаванагилы какой-нибудь другой появится. Так что поутру... Ах, падла, я же сюда по делам прибыл. По заявке трудящихся. А на заявки трудящихся... Да чтоб вы...

– Мужики, кто из вас заявку на предмет золота в область посылал?

– Лолита и посылала. Прежде как в море уйти. Ну и мы свою факсимилию поставили.

– С катером щебеночным посылала. До порта, а оттуда уже в область.

Скорее назад, в область. Там с Хаванагилой – теперь начальником геолого-разведочной экспедиции Сэмом Матрасовичем Хаванагилой – что-нибудь да решим...

– А когда этот катер опять в порт пойдет?

– Да послезавтра. Баржу поволочет.

– Ежели шторма не будет. Так что, парень, завтра ты там, чего она послала, на золотишко прочухай, а уж послезавтра...

– На быстром катере, к е...не матери, – пошутила жертва моей Лолиты.

Все расхохотались, а Лолита Никоновна добавила:

– Ежели шторма не будет.

И все расхохотались по второму разу. Да так громко, что японский череп проснулся и запел:

У моря, у синего моря,

Со мною ты рядом, со мною.

И вся кодла подхватила:

И солнце светит, и для нас с тобой

День и ночь шумит прибой.

Череп опять заснул. Интересно, откуда этот шлепнутый в сорок пятом году из противотанкового ружья японец знает песню, которая будет написана через шестнадцать лет? Яснослышащий, наверное...

– А золотишка, мужики, у вас нет, – вернул я себя и остальных в реал, – по всем геологическим законам быть не может.

– Хеть, – хетьнул до сего времени молчавший неопределенный мужик, – по законам... Да кто у нас в России по законам живет...

– Так это люди... А золото...

– Что – золото? Золото что, не человек?! Форменно!

«Так, – подумал я, – заехали...» И тут неопределенный мужик, прихлопнув на лбу затаившегося с лета комара, повел рассказ о живости золота, превратностях судьбы и таинственной победе государственного плана над здравым смыслом.

– Значит, так. Дело было в пятьдесят пятом. В кабаках московских мы сидели. Сначала в кишке в Столешниковом, потом в «Ласточке» в Сокольниках, потом в пивняке на Селезневке, а потом... А потом пенезы кончились. А нам еще... Форменно...

Присутствующие с понятием кивнули.

– Так вот, фюрер Лавренов в пивняк попал, поставил... Форменно поставил. И когда порядком закосели, на Саяны нас завербовал. Шурфы на золото бить. Приезжаем на Саяны – ой, б...дь, мужики... края далекие, гольцы высокие и тропки, верите, где гибнут рысаки... Глушь страшная! Без вин, без курева, житья, б...дь, культурного... Жуткое дело... Мы Лавренову: «За что забрал, начальник, отпусти...» А он нам: «В рот вам сто х...ев а не “отпусти”!»

– Каждому по сто? – ужаснулась молоденькая Лолита.

– Нет, всем, – ответил неопределенный мужик, несколько удивленный интересом именно к этой, идиоматической стороне истории.

– А сколько вас было? – уточнила Лолита.

– Тридцать пять голов, – безропотно ответил мужик. – Нет, тридцать шесть, Точно, тридцать шесть, форменно.

– Ну, это еще ничего, – успокоилась Лолита. – Вот на Шикотане в пятьдесят девятом я...

– Стоп, – прервал ее японоборец, – геологу не интересно, как ты погранотряд обслужила.

– Вам правда не интересно? – игриво скосила на меня глаза и рот Лолита.

– Молчи, девка, молодой человек сюда за золотом приехал, а не за похабством. Да и любовь у него к Лолите.

– А мы кто? – хором спросили остальные Лолиты.

– Подруги вы наши боевые. Походно-полевые... Вот у нас под Липском в сорок четвертом... Цельная рота...

– Так как насчет золота? – прервал я трогательные воспоминания кто кого, как и сколько.

И неопределенный мужик продолжил:

– И, значит, Лавренов, начальник наш, опытный волк, говорит: «Вот что, уголовщина, золота здесь нет и по всем геологическим признакам быть не должно. Но заработать я вам дам, потому как план мне по шурфам дан, а золото – оно от Бога. Копай, бандюги». Так и сказал. Душевный был человек. Форменно... Соломоном Марковичем звали.

– Еврей? – спросил до сей минуты молчавший полуголый мужик с татуированным анфас Сталиным на левой груди и Сталиным в профиль – на правой.

– Еврей, – подтвердил рассказчик.

– Вот жалко, – прошептал сталинец и заплакал.

– Так вот, – продолжил рассказчик, – роем. Упираемся как карлы. Делать-то больше нечего. Без вин, без курева, житья, б...дь, культурного... До шести кусков в месяц брали. Старыми, конечно, дохрущевскими. Мы довольны, Соломон Маркович доволен. О плане я уж и не говорю. По сто тридцать процентов гнали. Форменно!.. И тут десятиклассник один, подлюга, на сезон к нам нанялся, в семьдесят четвертом шурфе золото находит. Мы совещаемся, соображаем, прикидываем. Соломона Марковича выписали. Обрисовали картинку с предъявой вещественных доказательств в виде куска кварца с прожилками золота. Он задумался проникновенно так, печально так, что мы чуть не заплакали. Еврей, одно слово. И говорит душевно так, по-человечески: «Значит, так, уголовщина, дело такое. Золотишко мы нашли, нашим функциям кранты. Работа наша кончается. Заработок ваш горит, план по шурфам горит, а план – дело государственное. Думайте, бандюганы», – и рассказчик замолчал, прикрыв глаза.

– Да не томи ты, сука, – скрипнул зубами братан японского черепа, который тоже скрипнул зубами, требуя продолжения абсурдной с точки зрения рядового японского черепа истории.

Рассказчик открыл глаза и попросил:

– Налейте, налейте скорее вина, рассказывать больше нет мочи.

Ему быстренько налили. Одноглазый поднес ему стакан, а татуированный сунул в рот кусок соленой насмерть горбуши. Рассказчик отрефлексировал выпитое и закусанное и сказал:

– Золотишко, значит, мы обратно закопали, десятикласснику п...лей ввалили и еще два года на этом месте вкалывали. Форменно! Я сапоги хромовые купил, чемодан и в новенькой шляпе, костюме бостоновом, в синем английском пальто ровно в семь тридцать покинул столицу, Саяны то есть, даже не взглянув в окно. Форменно!

– А здесь-то ты как оказался? – спросил истребитель японских снайперов. – Ты вроде как с этой, – кивнул он на одну Лолит, – сюдое прибыл.

– Обычное дело, – вместо рассказчика ответила одна из Лолит. – Он, как на Ярославском с поезда сошел, сразу меня полюбил. Между седьмым и восьмым путями. Ну а потом в кабаках московских мы сидели. Фюрер Пермяков туда попал, а когда порядком закосели, на Сахалин завербовал. Щебенку бить. Вот и бьем.

Все печально замолчали. А потом улеглись спать. Я – в свой спальник, остальные – на нары и кто на ком. А поутру они пошли бить свою щебенку, а я пошел вдоль отлива, где в указанном МОЕЙ Лолитой месте, по обрыву да по-над пропастью, должно было находиться фальшивое золото. Оно там и находилось и, как я уже втолковывал Хаванагиле, а ныне начальнику экспедиции Абраму Петлюровичу Хаванагиле, оказалось пиритом, минералом исключительно бесполезным с точки зрения народного хозяйства. Задокументировав это дело, я долго сидел на берегу, туповато смотрел на набегавшие волны, в которых исчезла Лолита. Долго смотрел, слезились глаза, в голове болтались обрывки недоношенных мыслей. Где она, куда исчезла она, которую я люблю, из-за кого синим похмельным утром меня прибило на остров Сахалин. Ответа я не нашел. А потом вернулся в барак, неровно переночевал, а поутру пошел в поселок, чтобы найти капитана катера, который поволочет баржу с щебенкой в порт. Разумеется, если не будет шторма.

Капитан сидел в избе за столом в обществе ведра молдавского вина «Вин-де-Массе», таза с копченой корюшкой и второго таза – с храпящей головой. Туловище в тазу не поместилось. Капитан зачерпнул из ведра кружку винища и двинул ее ко мне. Я засомневался.

– А то разговора не будет, – развеял мои сомнения капитан.

Я выпил. Вполне нормальное винище. Нефтью только отдает. Да и как ею не отдавать, если его из Молдавии нефтяными танкерами на Сахалин доставляют. Эти танкеры разгружают нефть в молдавском порту Тирасполь, куда их доставляют через Южный морской путь, пролегающий через Японское, Желтое (или наоборот) моря, Индийский океан, Красное море, где часть нефти бодают евреям за наличные шекели, потому что арабы евреям нефть не продают. Ну а уж потом с остатками нефти – в Черное море, а оттуда – в Днестр, в порт Тирасполь, где разгружают нефть для складирования на случай внезапной войны с дружественной нам Румынией, после чего, чтобы не возвращаться порожняком на Сахалин, танкеры заливают разливным молдавским вином «Вин-де-Массе», которое покупалось на полученные у евреев шекели. Эти шекели складировались в воинской части № 24192, которая была разгромлена во время молдавско-приднестровской войны в 1992 году. После чего эмиграция евреев из Приднестровья сильно увеличилась. Вплоть до окончательного решения еврейского вопроса в городе Тирасполе. Вообще-то нефть должна доставляться на материк по Северному морскому пути, и не в порт Тирасполь, а в порт Архангельск для отопления тундры на предмет расцвета в ней сельского хозяйства в виде сырья для консервов «Кукуруза сахарная». Но в такой логистической схеме не находилось места для торговых отношений с Израилем и орошения берегов острова Сахалин молдавским вином «Вин-де-Массе». Поэтому оно и отдавало нефтью. Ну и х...й с ним. И не такое пивали. И ничего, выжили. Чать, не война.

Пока капитан описывал мне эту недоступную образованному европейцу бизнес-схему, мы попили из ведра, поели из таза и перешли к вопросу о трансфере меня из Атласова в порт. Капитан сказал, что мне это будет стоить четыре бутылки спирта, ну, три, в принципе за две он меня доставит. Если не будет шторма и если проснется этот мудак, что спит в соседнем с корюшкой тазу. Потому что в рейс без старшего помощника выходить никак нельзя. По технике безопасности. А остальные штатные члены экипажа пропали еще рейс назад. Правда, он не помнит точно, пропали они до, после или во время рейса. На мой вопрос, будет ли шторм и проснется ли старший помощник, капитан, выглянув в окно, насчет шторма ответил положительно, потому что он уже есть, а насчет пробуждения старшего помощника засомневался. Но выразил надежду, что, узнав о спирте, тот проснется непременно. Во всяком случае, у него для этого появится, как он выразился, стимвул. Так что, мол, геолог, давай в магазин.

Я дал. Поллитра стоила пять сорок. Через сорок лет бутылка водки будет стоить пять тридцать. Ну не суки!..

Согласно прогнозу капитана, при вносе спирта в помещение старший помощник проснулся и вынул голову из таза. (Или наоборот... сначала вынул, а потом проснулся?.. Ничего не помню. А вы попробуйте выжрать существенную часть ведра молдавского вина «Вин-де Массе» с привкусом нефти... Короче говоря, богатыри не вы.)

– Вперед! – сказал капитан, и мы, подхватив старшего помощника, корюшку и крабовое мясо (оказывается, на нем спал во втором тазу старший помощник), двинулись к причалу. А там! Море бурное ревело и стонало, о скалы черные дробил за валом вал, как будто море чьей-то жертвы ожидало, стальной гигант кренился и стонал.

У меня возникли кой-какие сомнения. Говорено было, что «если не будет шторма», а он вот тут и есть, самый что ни на есть. Но капитан, нагнув голову всем ветрам назло, шел к стальному гиганту двенадцати метров в длину, который действительно кренился и стонал, с песнею веселой на губе:

И в снег, и в ветер,

И в звезд ночной полет

Меня мое сердце

В тревожную даль зовет.

Мы с капитаном торжественно внесли старшего помощника, вернувшегося в состояние временной летаргии, на катер и поместили в кубрик. Там обнаружилась баба среднего возраста полусреднего веса с пацанкой лет пятнадцати, которая была самое оно. Ох, оно... Онее не бывает. Старший помощник упал на нее, очнулся и попытался посягнуть. Но баба коня на скаку остановила, ошарашив по голове фибровым чемоданчиком. А потом разразилась упреками в область капитана:

– Пьянь паршивая, богодулье всякое держишь, ни одно блядво мимо себя не пропускаешь, а чтоб о родной семье позаботиться, так от х...я уши. Девчонке пятнадцать лет, а ты ее в школу никак отправить не можешь! Три аборта, а она простой азбуки не знает! Не выйдем отсюда, пока в город не отвезешь! Гад!..

Капитан, обветренный, как скалы, ни слова не говоря, по очереди выкинул на пирс бабу, пацанку и фибровый чемоданчик.

– Хрен вам, а не город! В городе сплошной разврат, – пояснил он мне. – Тут я хоть знаю, от кого аборт, а там народищу много и получается чистая анонимность. Неизвестно, кому морду бить и с кого моральный ущерб взыскивать. Так что, геолог, давай по капельке и в путь.

Так и сделали. К процессу капельки старпом очнулся, принял ее в себя и отправился в рубку. Мотор взревел, катер стал потихоньку отваливать от пирса, а баба с пацанкой и фибровым чемоданом поплелись в селение Атласово навстречу очередному именному аборту. «Который, – подумал я, – в знании азбуки не нуждается». Мы с капитаном выпили еще сотку на двоих и отправились в рубку. Потому что катер стал как-то странно дергаться.

– При такой волне, – пояснил мне капитан странность странности, – он должен дергаться вверх-вниз по волне, а не вбок-вниз сквозь волну. Чего-то старпом мудрит...

Но старпом не мудрил. Он спал, упав всем телом на штурвал. (Для тех, кто не знает, что такое штурвал, поясняю. У нас, морских волков, штурвалом называется руль.) Вот катер и шел сквозь волну вбок-вниз. И направление вниз уже готово было стать необратимым. Поэтому капитан сам встал за руль. (Для тех, кто не знает, что такое руль, поясняю. У нас, автомобилистов, рулем называют штурвал. Я внятно объяснил? Или нет? Для тупых разжевываю. Штурвал – это такая хрень, которую крутят, чтобы катер не врезался во встречный катер или в стоящий на обочине моря маяк. Все поняли? Ну слава Богу. А то уж очень тяжело с тупыми общаться. Вот, к примеру, был у меня знакомый китаец... Ну, в общем, вы меня поняли... Так о чем я?..) Капитан сам встал за руль, чтобы привести катер в порт неутопшим. Старпома прислонили к стене рубки спать. Я предложил отнести его в кубрик, но капитан воспротивился, мотивируя тем, что по морскому уставу при управлении маломерными судами в рубке должно находиться два члена экипажа, чтобы в случае опасности – гибели во время войны, жутких приступов рвоты в состоянии алкогольного опьянения или нападения пиратов – один мог подменить другого. Чтобы в случае чего – гибели или, там, утопления – всегда можно было отчитаться. А то, кортики достав, забыв морской устав... И не вернутся в порт, и не взойдут на борт четырнадцать французских моряков. В лице этой безразмерно пьяной рожи. И так каждый рейс. Потому что морская дружба. Да и не найти на всем острове двух трезвых моряков одновременно.

И мы поплыли. Капитан – у штурвала, старпом – у стены, я – у борта. Блюя в набежавшую волну. А где-то за нами болталась по морям, по волнам баржа со щебенкой. Вдали мерцали огни. Очень вдали, невообразимо вдали. И, может быть, никогда мы до них не доплывем. И я никогда не увижу Лолиту. Очевидно, я произнес имя вслух, потому что старший помощник очнулся.

– Кстати, – сказал он...

Почему «кстати», зачем «кстати»? Это чем-то напомнило мне приемы старых конферансье, которые после выступления, скажем, жонглера, говорили: «Кстати, иду я сегодня на концерт, а на скамейке сидят две женщины. Одна постарше, вторая помоложе. Первая говорит, что познакомилась с мужчиной, вдвое старше ее. А молодая ей отвечает: „Ничего, старый конь борозды не испортит, если его в нее не пускать“. Пауза. Смех в зрительном зале. „Кстати, – продолжил конферансье, – директор одной столовой...“ – и так далее.

– Кстати, – сказал старпом, – знавал я одну Лолиту. Год назад. В Ногликах. Торрес фамилия. Я там в леспромхозе работал. Молодая!.. До невозможности сил никаких. Красивая... так что ни на небе, ни на земле, хрен, такая есть быть себя в наличии. Единственная баба на весь леспромхоз. Колечко еще у нее было такое непонятное... Ходили слухи, что она из самой Москвы к нам. Как думаешь, геолог, есть такой город?.. На карте есть, я видел, а вот во всамделишности есть сомнения. Так вот, в этой мутной Москве ее вроде там кто-то чего-то сильно обидел. Не знаю, в каком смысле, может, в этом, а может, и не в этом, а в любви. Какое-нибудь потрясение основ. Понимаешь, геолог, она, наверное, чего-то верила, а ей какая-то курва – облом. Но точно никто не знал. Ну, у нас в леспромхозе к ней и так и сяк. Но она никому ничего. Разве что одному, особо до...бистому, ногой по нижним местам отвалила. И тут нагрянул с инспекцией один из Южно-Сахалинска. Хрен с горы. Моржовый. Но выразительный сам собою. Костюмчик, галстучек... А рубашка – обалдеть можно. Белая! А хрен у этого хрена во!.. – И старпом врезал себе по бицепсу так, что от удара свалился на пол рубки. – Я видел, – продолжил он с пола рубки, – мы как-то у одного дерева ссали. На брудершафт. И сам он здоровенный. Чистый Тарзан! И он стал подкатываться к нашей Лолите. Но она его в упор не видела. Или видела в гробу. Но вот как-то после ужина она вышла в лес... Налейте, налейте скорее вина, рассказывать больше нет мочи...

Я полстакана спирта влил ему в рот, а плеснувшей в дверь рубки морской водой он запил сам. Минуты две старпом осмысливал себя в действительности, а потом встал с пола, прислонился к стене, помолчал и закончил:

– Все женское он ей разворотил. Кровищи... Мы ее в барак отнесли и в район позвонили, чтобы врача, значит. Но она этой же ночью исчезла... Где, что – неведомо. – И старпом замолчал, уплыл в воспоминания, закрыв глаза и печально похрапывая.

– А что Тарзан? – спросил я.

– Тарзан? – выплыл старпом из воспоминаний. – На правилке говорил, что она согласная была... Ага, согласная... Все ему е...ло исцарапала... Его ночью медведь загрыз. Шесть ножевых ран. А хрен ему медведь ножовкой начисто отпилил. Напрасно старушка ждет сына домой. А Тарзан этот, по слухам, тоже был из Москвы. Чтобы она сдохла. – И старпом замолчал, странно трезвый.

Я как-то затосковал. Я был в Ногликах. Но ситуация была совершенно иной. Во-первых, ее звали не Лолитой. А как ее звали, я уж и не помню. Да я вообще этого не знал. Я, как и сейчас, приехал туда на проверку заявки на золото. И попал прямо на свадьбу. Парнишка, зоотехник, женился на местной девчонке. Она подзалетела, вот он на ней и женился. Да и любил он ее. И на свадьбе я, московский озорной гуляка, под гитарочку попел песёнки, здесь не слышанные. «Шеф нам отдал приказ – лететь в Кейптаун, – пел я, – говорят, там расцвел душистый лавр, – и девчоночка смотрела на меня во все глаза. – Тихо горы спят, Южный Крест ползет на небо, – и парнишка не закусил спиртик, – осторожней, друг, ведь никто из нас здесь не был в таинственной стране Мадагаскар».

Я плеснул молодым в стаканы. Остальные гости налили себе сами. А я продолжал: «Здесь двадцать девять человек сошлись на смертный бой. И вот один уже лежит с пробитой головой».

Гости продолжали пить, не переставая слушать меня: «И как прежде стоит капитан, курит старую верную трубку, а в далеком норвежском порту проститутки качают малютку». А когда я спел только что присланный мне из Москвы шлягер «За моим окном звенит, поет тишина», все отрубились. Кроме невесты...

Утром проснувшийся жених затравленно посмотрел на меня. Я поднял руки: «Ты что, чувак, за кого ты меня принимаешь?» – и он поверил. А может быть, и нет.

Так что у меня ситуация была совершенно иной.

Старпом выпил еще спирта и заснул уже поувереннее. Удостоверившись в этом, мы с капитаном приняли также. Чтобы двигатель наших организмов, потерявший от рассказа старпома в оборотах, заработал в полную мощь. Чтобы капитан привел катер в порт. Чтобы я добрался до города. Пришел в экспедицию. Чтобы на пару с Хаванагилой отправиться дальше по острову Сахалин в поисках моей Лолиты.

Я вышел на палубу, облокотился о леера. Лолита стояла рядом со мной, то сливаясь с сумеречными ветрами, то выделяясь смутным силуэтом. Мы стояли на корабле у борта, я перед ней с протянутой рукой. На ней прекрасный шелк, на мне костюм матроса, я говорил с тревогой и мольбой. Я говорил ей: туда взгляните, леди, где в облаках взлетает альбатрос, моя любовь вас приведет к победе, хоть вы знатны, а я простой матрос.

Но Лолита молча смотрела на меня, и я не мог понять, с каким выражением. Есть у этих сучек такое выражение, что одновременно и согласие, и отказ. Нужно только угадать, что именно, или, точнее, какое чувство превалирует. Наверное, я не угадал, потому что на признание влюбленного матроса сказала леди «нет». Ну, наверное, не совсем нет, может быть, не сейчас, позднее, тогда, когда придет ВРЕМЯ, когда я уже больше не смогу ждать, когда я обессилю от поисков ее во времени и пространстве. Ничего я не понял, мудила старый. Или, наоборот, мудила молодой. Сколько мне лет? Двадцать два года? Или за шестьдесят?.. Какая разница. Как тогда ничего не понимал, так и сейчас ничего не могу спрогнозировать. Тайна сия велика есть. Но в тот момент взметнулась во мне кирная душа, как крылья альбатроса, и бросил я ее в бушующий простор. То есть вот еще секунду назад она была здесь, а секунду вперед ее уже нет. Растворилась, растаяла, распалась на мельчайшие частицы, слилась с гужующейся в воздухе моросью. А море бурное ревело и стонало...

– Заходи, геолог, в рубку, выпьем по маленькой, – кликнул меня капитан из рубки.

В рубке было тепло, похрапывал старший помощник. На часах двенадцать. Ночь. Я разбросал спирт по стаканам.

– Ну, с праздничком, – поднял стакан капитан.

– С каким праздником? – не понял я.

– С Днем сталинской конституции, – строго сказал проснувшийся старпом, пригладил лысину, выпил и сказал: – При нем такого бардака не было.

– Какого бардака? – уточнил я.

– А никакого и не было. Вот, к примеру, рази ж при нем в рейсе пили? Не пили.

– Конечно, – скептически гмыкнул капитан.

– Ну, пили, – неожиданно быстро согласился старпом. – Но втихаря. Чтобы капитан на меня не стукнул, а я на него. Держава была! – завершил он параллели между тем временем и этим.

А какое время сейчас, я с уверенностью сказать не могу, потому что время на Сахалине течет как-то уж чересчур самостоятельно, не вписываясь ни в какие научные рамки. Вот и пример подвалил. Выпили мы в двенадцать ночи, через секунду врезались в берег, а на часах было уже шесть утра. (Надо будет посоветоваться с Эйнштейном.)

Я двинулся прочь от берега, оставляя позади Атласово с его отсутствием золота и присутствием местных Лолит и их козлов, пережеванных матерью-Родиной где-то на материке и выплюнутых сюда, на край света, с надеждой возврата обратно, с надеждой, которой не суждено сбыться.

И катер с его душевной немногочисленной командой и моей Лолитой, поднятый могучей волной, остановившейся в нескольких сантиметрах от пяток моих сапог, взмыл на ее гребень и, как перепутавший направление серфингист, улетел назад в залив и исчез из моей жизни.

Я зашел в кафе под названием «Три сушеных дрозда» и попросил стакан чего-нибудь.

– Чего «чего-нибудь»? – спросила тоскующая буфетчица для поддержания разговора.

– А чего есть? – поддержал разговор я.

– «Алжирское» и есть, – продолжила она светскую беседу.

– Стало быть, сударыня рыбка, «Алжирское».

– Так бы сразу и сказали, сэр, – отвечала сударыня рыбка и склонилась в поклоне прямо в тарелку с морской капустой. Пришлось взять и капусту. А потом и еще стакан. И еще капусту...

Куда идти дальше? Надо каким-то образом вернуться в тот хитрый геологический барак, где в данный момент властвует и дерет грудастую девицу Хаванагила, а потом двигаться дальше. А куда – он знает... Вставало солнце цвета жидкого омлета.

А поутру, когда вставало солнце,

в приморском кабаке сидел матрос рыдал,

тянул он жгучий ром в кругу друзей веселых

и пьяным голосом к себе он леди звал.

Но вместо Лолиты у стола стоял Хаванагила.

– Нет, Михаил Федорович, так вы Лолиту не найдете. Если на каждом шагу будете пить чудовищно несоразмерно собственному весу.

– А золота там нет, – посчитал необходимым доложить я Хаванагиле.

– А с чего ему там быть, если ему там быть не с чего? – ответил Хаванагила. – Оно нас не интересует... – И он провел рукой перед моими глазами...

Глава 7

Вставьте в нижеприведенный текст недостающие, по вашему мнению, слова.

У лукоморья ...

Златая цепь ...

И днем и ночью ...

Всё ходит по ...

Идет направо – ...

Налево – ...

Там чудеса: ...

Русалка на ...

Там на неведомых ...

Следы невиданных ...

Избушка там ...

Стоит без окон ...

Там лес и дол ...

Там о заре ...

На брег песчаный ...

И тридцать витязей ...

Чредой из вод...

И с ними дядька ...

Там королевич ...

Пленяет ...

Там в облаках ...

Через леса ...

Колдун несет ...

В темнице там ...

А бурый волк ей ...

Там ступа с ...

Идет, бредет ...

Там царь Кащей ...

Там русской дух... там Русью пахнет!

И там я был, и ...

У моря видел ...

Под ним сидел, и кот ученый

Свои ... говорил...

Сравните полученное с оригиналом А.С. Пушкина. Чье стихотворение лучше?

Глава 8

Я на белом коне при мече, щите и копье еду по древней земле русской в град Путиславль, где ждет меня дочь средневеликого князя путиславльского Мстислава. На пир свадебный, на ложе брачное, чтобы породнились великие роды князей Путиславльских и Липскеровских. Владения наши объединить, силушку русскую умножить.

Все то, что вы сейчас прочтете, бред зеленой лошади. Но это тот случай, когда бред является чистейшей правдой. Потому что, как сказала бы моя покойная бабушка, княгиня Фанни Михайловна, зеленая лошадь никогда не лжет, потому что не умеет говорить. Так что поехали по кочкам моего воображения. Гусляр, вжарь по струнам и поведай старинную сказку, как князь Михайло Липскеровский Лолиту искал.

Я на белом коне при мече, щите и копье еду по древней земле русской в град Путиславль, где ждет меня дочь средневеликого князя путиславльского Мстислава. На пир свадебный, на ложе брачное, чтобы породнились великие роды князей Путиславльских и Липскеровских.

Еду по лесам, где ждет меня Змей Горыныч. Не столько меня, сколько пластырь от курения. Сила воли, чтобы самому бросить, у старого бабника отсутствует напрочь.

В ивовых кустах спугнул Соловья-разбойника, у которого завелись шашни с Марьей-искусницей. Об этом весь лес судачит. Леший говорил, что когда он Марью шуганул, то из живота ее детский посвист послышался.

В замке у Кощея Бессмертного прибавление. Вернулась некогда уведенная Иваном Царевичем Василиса Прекрасная. В тридевятом царстве, тридесятом государстве произошел русский бунт, бессмысленный и беспощадный. Ивану Царевичу отрубили голову (потом выяснилось, что хотели отрубить не ему, а его папашке царю Гороху, да в горячке обмишулились). Но Василиса Прекрасная, которая к тому времени уже числилась Премудрой, слиняла к Кощею, чтобы избежать участи Марии-Антуанетты.

У Кикиморы тоже праздник. Пробудился ее супруг – Хмырь Болотный. Он триста лет назад на собственной свадьбе настоя сон-травы насандалился и проспал первую брачную ночь. А сейчас вроде оклемался, опохмелился настоем дурман-травы, виагрой закусил и намылился Кикимору оплодотворить.

Леший к Бабе-яге прибился. Какая-никакая, а женщина. К тому же с жилплощадью. Не век же по дуплам ошиваться да принуждать к любви случайных запуганных девок.

У Водяного новая русалка в гареме. Какая-то попсовая телка, которую поклонники за талант ее великий, за песни ее лирические в омут окунули и держали, пока не захлебнулась. А Водяной рад-радешенек. Русалка фигуристая, а так у Водяного слуха отродясь не было. На фиг ему в воде слух.

Так что в лесах жизнь кипит. Еду я, и душа радуется. Вот показалась вдали речка Бирюса. Ломая лед, шумит на голоса. Там ждет меня далекая тревожная краса. А я, соответственно, еду, еду, еду к ней, еду к любушке моей. Лолитой зовут. Это я лишний раз вам напоминаю: не Людмила, не Лада, не Вера, Надежда, Любовь и мать их Софья, а именно Лолита.

А вот и городище. Мост через Бирюсу перекинут, а поднять его некому. Стражники спят. Ну, я одному в задницу стрелу пустил, второй от его вопля и пробудился. Мост поднял, и вот он, город Путиславль. А вон и терема князя. А вон у входа ждет меня краса моя ненаглядная, свет очей моих, отрада сердца моего, радость чресла моего. А то изболелся он, исстрадался, на коня взобраться невозможно. Запросто мог бы без копья обойтись.

Взяла Лолита коня моего под уздцы, ввела во двор. Сполз я с коня, взял молодую под руку, и пошли мы к теремам, осыпаемые хмелем, цветами полевыми, зернами пшеницы, деньгами наличными. И вошли мы в зал для пиров. Ах, что за стол, что за стол... Чистый Чиппендейл... А на столе блюда роскошные да обильные: карпаччо в кляре, лангуст в соусе полетт, спаржа молодая в старом вине, мусс креветочный, суп луковый, семга норвежская копченая, седло кенгуру под шубой... Ну и прочая мелочь: харчо, лагман, пити, шашлык, бастурма, манты, вареники, шпикачки, оксен-шванцен-зуппе... Короче говоря, весь СНГ и Европейский союз. Ну и попить есть что. От кваса до коки и от «Хеннесси» до «Тройного» одеколона. А ты гуляй, гуляй, гуляй, душа, до чего ж девчоночка хороша...

И только собрались мы гульнуть, только старый князь Путиславльский начал тост говорить: «Один молодой князь приехал в Тифлис...» – как в терем влетел кот Баюн и заорал:

– Спать, гады, спать, падлы, всем спать!

А вслед за ним влетела бородатая чувиха сильно средних лет, схватила мою Лолиту и вылетела с ней в окно.

А все спят. Кроме меня. Мне эти Мессинги, Кашпировские мимо кассы. Последнее мое снотворное состояло: две таблетки клоназепама, две – леривона, две – паглюферала № 3. И то с трудом. Со стаканом то есть. А тут эти заклинания... спать, падлы... Я тебе покажу, падла. Хватаю его за хвост. Он было заорал да хотел мне в волосы вцепиться, а потом узнал:

– Это ты, что ли?

– Я, что ли.

– В 95-м году в 30-м отделении лежал?

– Лежал.

– Глюки?

– Они.

– Ну, извини, браток. Служба.

– Да что происходит, куда невесту мою уволокли?

– Да дело простое. Принцесса аглицкая на тебя глаз положила и приказала тетке Черномор Лолитку твою утащить.

– А куда утащить?

– На кладбище. Там ноне у вурдалаков тусовка намечается. Свадьба Дракулы Шестнадцатого.

– А Лолита при чем?

– Как «при чем»? Невесты-то нет. Вот Лолитку твою и поволокли. А англичанка эта тебя и охомутает.

– А откуда эта англичанка меня знает?

– Да в тарелочке с наливным яблочком видела.

– Кхе... ну и как я ей?

– Ой, говорит, гламурный, ой, говорит, кобель, ой, говорит, вылитый Элтон Джон.

– Ни фига себе комплиментик. Она, случаем, не мужик?

– Не-е-е-е!.. Нормальная транссексуалка.

– Так передай этой нормальной транссексуалке, что не видать ей русского мужика в своей аглицкой постели! Не обнимать врагине тела моего русского, не ворошить кудрей моих, от о2тцев доставшихся, не лобзать жезла моего державного! В Лолите сердце мое, душа моя. И прочая физиология.

Вышел я на крыльцо и пустил из лука моего верного четыре стрелы на все четыре стороны света. Авось какая-нибудь в Лолиту попадет, она и откликнется. И точно, с трех сторон кваканье лягушачье призывное отозвалось. А на хрена мне три царевны? Зато с севера донеслось близкое и родное:

– Что ж ты, любезный жених мой, солнце мое ненаглядное, звезда очей моих, стрелой своей острой чувства мои поранил?

Вот куда путь мой лежит. Там, на кладбище, где ветер свищет, сорок градусов мороз, упырь сидит и сидит себе в ожидании Лолиты моей, чтобы осуществить принуждение к любви, чтобы кровушку ее выпить и одним разом сделать из нее почетного донора.

Скачу себе на север, вот кокошник знакомый на пути лежит, а дале – черевички от Прадо, ожерелко бриллиантовое от Фаберже... Путь мне указывает Мальчик-с-пальчик мой новоявленный. Панева горностаевая от Валентино, труакар фильдеперсовый от Юдашкина, лифчик от Кардена, лифчик от Гальяно, лифчик от Мерседеса с двумя запасками и, наконец, трусики кружевные «Танго» от Фокстрота. Знать, кладбище близко. И точно, вот оно. Как из метро выйдешь, сразу налево. А время к двенадцати ночи близится. И вот на плите могильной тайного советника Апполинария Афанасьевича Щегловитого, безвременно скончавшегося в 1873 году в возрасте девяноста трех лет, сидит Лолита. Вся голенькая, лишь саваном погребальным прикрытая. А тетка Черномор, старая балаганная шалава, ее к свадьбе с Дракулой готовит. Бородой своей мерзкой, на спирту настоянной, ей сонную артерию протирает. И вот из какой-то неприметной могилки вылез мелкий упырек, глянул на наручные часы, оторвал у себя левую берцовую кость и по черепу двенадцать раз себя вдарил, не дождавшись новогоднего послания президента. Да и какое новогоднее послание президента, когда июнь на дворе.

И тут из могил полезли вампиры, упыри, вурдалаки в законе, прочая дохлая мелочь, которой и названия-то не придумано. Разной степени несвежести. И все, увидев мою Лолиту без ничего, глянули на нее с вожделением и стали кто чем чистить зубы. Только труп поручика Ржевского, выбравшись из могилы княжны Таракановой, стал снимать полуистлевшую рубашку. Да, могила только горбатых исправляет.

И вся орава стала, переваливаясь с ноги на ногу, мою Лолиту окружать. Чистый «The triller» Майкла Джексона, спродюсированный Квинси Джонсом. Но я этого стерпеть не мог, направил моего верного коня в самую гущу мертвечины и стал моим хазбулатным мечом удалым рубить их направо и налево. Целую гору черепов навалил (позже русский живописец Верещагин с них картину «Апофеоз войны» нарисовал).

И тут надгробная плита, на которой сидели моя Лолита и тетка Черномор, взлетела в воздух. И надгробная плита тайного советника Апполинария Афанасьевича Щегловитого взлетела в воздух, и из-под нее вылез какой-то, прямо скажем, незатейливый, незамысловатый вампирек, по всей вероятности оказавшийся в могиле незаконным коррупционным путем, так как площадь могилы не соответствовала социальным нормам совместного проживания двух покойников.

– Ну что, – сказал вампирек Лолите, – пойдем, дева, жажду я тебя очень. Прямо в горле пересохло.

И тут Лолита моя встала так гордо, подбоченившись, груди белые взбила, косами русыми лоно прикрыла и гордо так спрашивает недоноска:

– И с какого это бодуна я, княжна, должна утолять жажду упыря, ютящегося в коммунальной могиле? Я, из палат каменных вышедшая, в холе и неге выросшая. На кого зуб тянешь, фраер? Мой жених порвет тебя как нечего делать. Порвешь, милый?

Я, честно говоря, не был знаком со способами рванья упырей, но готовность свою выразил, для начала порвав на груди кольчугу. Упырь усмехнулся, махнул рукой, и за спиной у него вырос замок компьютерный, плечи его расправились, плащ за спиной роскошный образовался, а во рту вылупились два зуба, напоминающие что-то палеонтологическое. Вылитый Дракула Шестнадцатый, ну как две капли воды... Хотя где я мог его видеть?.. Я уж пожалел, что кольчугу порвал... А может, следует подумать над предложением аглицкой принцессы?.. Но нет, буду биться с Дракулой. За любовь. А чем? Хазбулатный меч не спасет. Серебряный нужен. Кол осиновый в сердце загнать? Где осину взять? Стоп! И вспомнил я об обереге, который в нашем роду передавался из поколения в поколение. Щепка осины, на которой повесился Иуда. Сорвал я оберег с шеи и направил на Дракулу. Тот призадумался, а Лолитка моя на руки мне бросилась и в губы засосом детским неловким впилась. И силушка моя вмиг куда-то испарилась. Не вся, конечно. Кое-что осталось. Но для битв с вампирами не приспособленное. И щепка осиновая куда-то из рук вывалилась. И усмехнулся Дракула Шестнадцатый, и расчесал клыки свои страшные, и протянул их к шее ненаглядной моей. И не видать нам ночей брачных, детей малых, блин, не рожать, не воспитывать, блин, в институт, блин, не поступать, от армии, блин, не откашивать. И чего, блин, от аглицкой телки отказался?

И тут из-за леса, из-за гор появилось Ярило, блин, круглое, блин, как блин. И свет дневной, свет Даждьбога нашего русского, оказался невыносим для мамалыжника. Завыл он тоскливо, схватил тетку Черномор, и нырнули они вместе в могилу тайного советника Апполинария Афанасьевича Щегловитого, выкинув из нее его останки. Потому как одиночная могила для любви втроем уж никак не приспособлена.

Обнялись мы с суженой моей, чтобы достойно русских княжеских фамилий провести свое первое брачное утро, как котяра Баюн с неба свалился, Лолиту усыпил и принес формальное предложение руки и сердца аглицкой принцессы, которое я с негодованием отверг.

– И пол-аглицого царства в придачу, – приподнял правую бровь Баюн.

– С колониями? – уточнил я.

– Об этом говорено не было, – отвечал Баюн.

– Так выясни, урод.

– Исделаем, батюшка, – взял под козырек Баюн и исчез.

А я стал ждать. Когда краса моя ненаглядная проснется, чтобы долг свой супружеский исполнить. Или когда Баюн вернется с вестями от красавицы аглицкой.

И тут, откуда ни возьмись, налетели гуси-лебеди числом два. Гусь – одна штука. Лебедь – вторая штука. Подхватили спящую царевну мою под белы руки и понесли ее туда, не знаю куда.

– Привет с Туманного Альбиона, – помахал лапой гусь.

– Чуваки, – заорал я, – куда вы ее?!

– Куда Макар телят не гонял!.. – донесся из небесной выси голос лебедя, и все исчезли.

И тут кот Баюн явил себя во всем великолепии. Как настоящий джентльмен. Модно одет, чисто выбрит и слегка пьян. Закурил сигару, стряхнул пепел в снятый с головы цилиндр и сказал:

– Должен вам доложить, сэр, что принцесса готова...

– Бабы всегда готовы, когда у них голова не болит.

– Я не об этом, сэр...

– Потом переговорим. Сейчас надо некоего Макара найти, чтобы узнать, куда этот самый Макар телят не гонял. Там и Лолита моя обретается. Опять аглицкая принцесса подсуетилась?

– Увы, сэр. Оне-с. Чтобы Лолита вас от размышления не отвлекала. А эсквайра Макара мы знаем. Тут недалеко ферма его. Скачите за мной, сэр.

И кот Баюн, вытряхнув пепел из цилиндра, сел верхом на сигару и засвистел с кладбища. А я на своем верном жеребце за ним. И точно. Рядом с кладбищем стоит курная ферма, а на завалинке сидит мрачный эсквайр Макар в косоворотке, домотканых портках, лаптях и козлиной бороде. Увидев нас, сказал коту:

– Дай докурить.

Баюн достал из кармана смокинга новую сигару, откусил конец, закурил и протянул ее Макару. Тот затянулся, пожевал дым, выплюнул его вместе с сигарой, подобрал с земли откусанный конец, раскрошил, добавил немного сухого навоза, свернул козью ножку и с наслаждением затянулся.

– Ну и чего вам надобно? – спросил и затянулся.

– А надо мне, смерд, знать, куда ты своих телят не гонял.

– Дык рази ж вспомнишь... – ответил и затянулся. – Всюду я их гонял, искал, где погуще трава, – и затянулся. И забормотал: – Ой, трава-мурава, синий гай, гай, гай. Ой, дери-дери ди-да, дери-дери-дай-дай... – затянулся еще раз, пустился в пляс и заорал дурным голосом:

Ах ты сукин сын, камаринский мужик,

Ты куда это по улице бежишь, бежишь, бежишь?

А бегу я для похмелки в кабачок,

Без похмелки жить не может мужичок!

В кабаке столбом веселье и содом.

Разгулялся, расплясался пьяный дом!

У кого бренчат за пазухой гроши,

Эй, пляши, пляши, пляши, пляши, пляши!

И рухнул.

– Чегой-то он? – спросил я у Баюна.

– Видите ли, сэр, в тавернах Ист-Энда смесь аглицкого табака с русским навозом дороже героина ценится. Вот Макару и вставило.

– И чего делать будем?

– Сейчас мы его в порядок приведем.

Баюн снял цилиндр, сделал над ним пассы, сказал: «Раз, два, три, четыре, пять», вынул из цилиндра зайца, сказал: «Не то», выкинул зайца, тот со словами «Вышел зайчик погулять» улепетнул в поля. Баюн снова сделал пассы, но сказать ничего не успел, потому что из цилиндра выскочил охотник, помчался за зайцем. Мы только взглядом его проводить успели, как слова охотника услышали:

– Пиф-паф!

И отчаянный крик зайца:

– Ой-ой-ой!..

Баюн положил цилиндр на сгиб правой лапы, склонил голову и произнес:

– Умирает зайчик мой...

Потом подмигнул хитро, свистнул, и издалека примчался охотник и, преследуемый зайцем, прыгнул в цилиндр. Заяц нырнул в цилиндр вслед за охотником. Потом высунул голову и скороговорнул:

– Принесли его домой, оказался он живой, – и опять скрылся в цилиндре уже окончательно.

– Шутка, – прокомментировал кот Баюн, сунул лапу в цилиндр и достал оттуда бутылку. На мой вопросительный взгляд Баюн сказал, выдирая зубами пробку из бутылки: – Шотландское виски, настоянное на аглицком табаке и русском навозе. Погуще живой воды будет. От этой микстуры один мужик восемьдесят с лишком лет после смерти вечно живым остается. Наука умеет много гитик.

Приподнял Баюн голову Макара и влил в него толику волшебного снадобья. И Макар вскочил, раззявил хлебало и яблочко-песню допел до конца:

Эх, калачики, мои вы калачи!

Хороша кума у печки, у печи!

Наклонилася кума моя душа,

До чего ж ты люба-мила хороша!

Ах ты сукин сын, камаринский мужик!

Сзади ты к куме своей уже привык,

А коль хочешь испытать на передок,

От печи веди куму ты в уголок!

– Значит, так, поперва-сначала я погнал телят куда глаза глядят. А глаза мои глядели... – Взгляд у него затуманился, потом прояснился, и он (Макар) снова взревел:

Сапоги я, братцы, пропил, прогулял,

Да зато беды-заботушки не знал!

Я мужик хоть без сапог, а не дурак,

Не забуду путь-дороженьку в кабак.

Там травы не было совсем. Тогда я их повел на Кудыкину гору.

– Это где? – поинтересовался Баюн.

– Как «где»? – удивился дурацкому вопросу Макар. – Это там.

– А-а-а! – сказали мы хором с Баюном. – Продолжай.

– А там тож трава отсутствует. Одни альпинисты. Ну, я стал их расспрашивать, мол, туда-сюда, елки-палки, енто, абстрагироваться ежели, насчет травы. И тут один пожилой альпинист, рак по имени, сказал, что в принципе трава здесь по законам природы быть должна. Но в определенное время года.

«Это как? – спросил я. – В смысле когда?»

А он мне так вызывающе и нагло усмехается:

«А когда рак, то есть я на горе свистну».

Ну, мы с телятами стали его в жопу (в спину то есть) в гору толкать.

А он так вызывающе и нагло требует:

«Вы меня не в жопу, в спину то есть, толкайте, а в морду. Жопой, спиной то есть, я как раз вперед двигаюсь».

Ну, мы его развернули и взволокнули в гору. Он как в клешню свистнет,так вся гора от ужаса колючкой пошла.

«Малый, – говорю я, – в смысле господин рак, ты маленько перепутал, у меня телята, а не верблюды. Нам трава надобна».

Тогда он во вторую клешню свистнул и опять прокинулся. Ветры задули буйные, метели налетели свирепые, и вся гора заместо травы снегом покрылась. Телята мои враз охлажденными сделались, а травы нет как нет. А рак в третью клешню свистнул, и под снегом мох показался. Телята мои мох пожевали и выплюнули. Они ж не северные олени какие, а нормальная среднерусская говядина. Тогда я господину раку морду набил, левый выпученный глаз на жопу натянул, а сам с телятами по снегу вниз по горе полетел, чтобы опять в состояние парной телятины вернуться. Домчались, заняли весь пьедестал почета по фристайлу и вылетели к молочной реке с кисельными берегами. Вот, думаю, телятам моим готовая корова. Телята уже намылились молока похлебать, да я допрежь молока сам попробовал. И заорал: «Не пейте, козленочками станете!» Корова козой оказалась. Телята вовремя остановились, а у меня с той поры борода козлиной стала. А раньше была как у Карла Маркса. Я уже даже половину «Манифеста коммунистической партии» написал. А теперь что ж, фигу с маслом пролетарии всех стран объединятся, – и сник во вселенской тоске по обездоленным пролетариям.

И тут появился Хаванагила:

– Потом он погнал их в поисках травы к чертовой матери, к самому черту на кулички, к такой-то матери, к этакой матери, всю землю оттоптал, но искомой травы не обрел. И воротился домой. Вот.

– А как же телята? – спросили мы с Баюном.

– А тута они, – подперев бороду рукой, сказал Макар, – на лугу. За домом. Скоро опять в путь-дорогу двинемся. – И всхлипнул.

Мы с Баюном заглянули за дом, а там!.. Трава! Трава у дома! Зеленая, зеленая трава! И на ней пасутся здоровенные бык и корова! И тут же моя Лолита носиком своим посапывает.

– Вот, – говорит Хаванагила, – это единственное место, куда Макар телят НЕ гонял.

– Макар, – спросили мы с Баюном, – ты чего?.. Когда вот оно... Тут... Рядом... Свое...

– Дык ведь там хорошо, где нас нет.

– Эх... – горько вздохнул Хаванагила, – потому-то и хорошо, что нет, – и выдернул из задницы Макара шило. Макар враз и успокоился.

Мы стали думать, как Лолиту пробудить, чтобы к свадьбе вернуться. А то ведь народ у нас такой: им наплевать, что жених и невеста в отсутствии, вмиг все сожрут и выпьют. И мы вернемся к мертвопьяным телам, раскиданным по всему княжеству Путиславльскому.

И тут Баюн на какое-то время как-то отключился, а когда включился, то сказал:

– С колониями.

– Это ты о чем? – сразу не сообразил я, а потом вспомнил. – Так ведь это я просто так, шутейно спросил... И с Америкой?

– Щас узнаем, – сказал Баюн и опять вырубился, и опять врубился: – Нет, без Америки. Она теперь независимая.

– А Индия, Австралия, Канада?.. С ними как дела обстоят?

Баюн занервничал, а потом как-то смутно сформулировал:

– Так-то оно так, но входят в Британское Содружество. Так что, если что, то всегда... – А потом оживленно добавил: – Даже спортивные игры Содружества проходят.

– О! – вступил в разговор Хаванагила. – Спорт – это конечно. Спорт объединяет народы. Особенно бои без правил.

– Надо подумать, – сказал я, – а пока на всякий случай надо красу мою ненаглядную, любовь мою единственную оживить.

– Я слышал, – заметил Хаванагила, – что спящих красавиц поцелуем пробуждают.

– Я готов, – вспушив усы, двинулся к Лолите Баюн.

– Там, где я это слышал, о котах ничего не говорилось, а вот князь наш как раз непременный атрибут этого старинного обряда пробуждения.

И я наклонился к Лолите, и поцеловал в уста ее сахарные. И она открыла свои карие, как небо, глаза. Смотрит ими на нас и понять ничего не может.

– Ну! – воскликнули мы втроем. – Что сказать надо?!

– За маму, за папу?.. – неуверенно спросила Лолита.

Мы с Хаванагилой вздохнули. А Баюн опять отключился.

– Вспомнила! – воскликнула Лолита. – Ах, как сладко я спала.

И тут Баюн пробудился:

– Значит, принцесса аглицкая на все твои условия согласная. Поехали, – и он взбрыкнул правой задней лапой.

Я почесал в голове, без этого нельзя, ибо чесание в голове – основная составляющая русского мышления. Потом поклал Лолиту оземь и повелел Баюну усыпить ее по-новой. Что он и сделал без всяких понтов типа: «Спать!.. Вам хочется спать...» и так далее. И милая моя мгновенно задрушляла.

– Так, – сказал я Баюну, – давай все по порядку зафиксируем. Брачный контракт составим. Хаванагила, пиши.

Хаванагила натянул на себя мантию, насобачил парик.

– Первое, – начал я. – Я, князь Михаил Липскеровский, беру в жены принцессу аглицкую... Как зовут? А впрочем, какая разница. Все земли в ее владениях, бывшие и будущие, переходят под корону князей Липскеровских. Все богатства ее поступают в золото-валютные резервы ЦБ Великого Княжества Российского. Все вооруженные силы Англии, ее союзников по НАТО, а также стран, входящих в долларовую зону и зону евро, переходят под единое командование с Верховным Главнокомандующим Великим князем Михаилом.

– Ну ты, князь, даешь! – восхитился кот. – Мудер.

– А по морде за оскорбление величества? – задал я ему риторический вопрос.

– Да ты чё, твое величество? Мудер – от слова «мудрый», а не то, что ты подумал.

– То-то. Так, Хаванагила, что я еще не предусмотрел?

– Насчет наследства надо бы написать. А то налетят аглицкие родственники... Вмиг великое княжество растащат.

– Да какие родственники! Дети мои наследниками станут! Чего тут непонятного.

– А то непонятно, княже, – пояснил Хаванагила, – что у транссексуалов детей не бывает. А ваша будущая жена...

– А кто тебе сказал, что я имел в виду моих с ей детей?

– Никто не говорил.

– То-то и оно. Моих и Лолиткиных детей.

Хаванагила пошатнулся, а кот Баюн с интересом заходил вокруг меня, пока я его за хвост не остановил. А то еще начнет песнь заводить да сказку говорить.

– Так что, как только все свои великие замыслы я осуществлю, так тут же брак с аглицким транссексуалом расторгну и на Лолите, зазнобушке моей, всенепременно женюсь. А там и детишки пойдут, и в наследство им все Соединенные Штаты России достанутся.

– Круто! – восхитился Баюн.

– Да какие у вас такие великие замыслы имеются?! – возопил Хаванагила.

– А замысел у меня один: объединенными силами восстановить вертикаль власти на Северном Кавказе.

О море в Гаграх, о пальмы в Гаграх!

Кто побывал, тот не забудет никогда.

Мой взор ласкает и восхищает,

И на горах весной и летом снег всегда.

Будите Лолитку!

Кот разбудил ее. Я коротко разобъяснил Лолите мои намерения. Она как-то не совсем прочухала мой гениальный план. Но я ей сказал, что сам обливаю сердце кровью, но ведь не для себя, а для державы. Раньше думай о Родине, а потом о себе.

– Так ты что, Мишенька, и целовать ее будешь?

– Так ведь без любви, детка! А это не считается.

– И любить ее тоже будешь без любви?

– Какая на хрен любовь?!! Обычная деловая пистонизация. Во имя Отчизны.

– Понимаю, понимаю... – но как-то затосковала.

И я, оставив Лолитку на попечение Хаванагилы до окончательного замирения Кавказа, пустил вскачь моего верного коня, в Берлине пересел на коня компании «Бритиш Эйрвейз» и вскорости оказался в Лондоне, где жена моя, аглицкая принцесса, ждала меня для брачного совокупления во имя Родины. А там, глядишь, восстановим вертикаль власти на Северном Кавказе. А там, глядишь, договорюсь с Америкой, сдамся Китаю и стану императором Всемирной Российской империи Мих Цзэлаем. (Работает голова! Ух, работает!) Всех ждет мир и благодать!

Только вот зря аглицкая принцесса целовала и ласкала меня. Фаллос мой, пенис мой, услада дев русских, никак на аглицкую принцессу не реагировал. И не мог реагировать, потому что кот Баюн все перепутал. Оказывается, аглицкая принцесса хотела не под Россию в моем лице лечь, а Россию в моем лице под Англию положить, на что фаллос мой, пенис мой, услада дев русских, пойти никак не мог.

Сначала мне начистила рожу палата лордов, а потом надрала задницу палата общин. (Таки не уберег я ее.) А потом Королевский суд экстрадировал меня обратно в Путиславль, хотя никто моей выдачи не требовал. И по прошествии нескольких месяцев я вернулся в Путиславль. Прямо на какую-то свадьбу.

– What is? – спросил я начищенной рожей.

– Да свадьбу гуляем, батюшка, – ответил мне из-под стола какой-то боярин.

– Who is женится? – спросил я.

– Князь Михайло Липскеровский на княжне Лолите Путиславльской, – ответил боярин и заснул.

Я так и сел на надранную задницу. Сел и восхитился. Велик народ, несколько месяцев гуляющий свадьбу без жениха и невесты.

– А где Лолита? – спросил я у объявившегося Хаванагилы.

– Так в монастырь ушла. Куда ж ей без тебя, батюшка...

– В какой монастырь?

– Да в Астраханский. Но постриг пока не приняла. Торопись, батюшка.

И я поторопился. Кликнул Конька-Горбунка, вскочил на него, взвыл от боли, попав надранной задницей прямо на горб, взлетел выше облаков, летел недолго и небыстро приземлился у Астраханского женского монастыря. Монастырь уже догорал. И скоро на его месте осталась только груда камней...

– Что произошло? – спросил я у Хаванагилы.

– Степан Тимофеевич с казаками волю сюдое дать пришли. А воля, она без грабежей, пожаров и убийств не обходится.

– А монастырь при чем? Сестры Христовы при чем?

– А казаки Стенькины, притомившись от убийств и грабежей, чуть развлечься решили. Монашек как есть всех, от игуменьи престарелой до девчонок-послушниц, снасильничали, а потом в их САМОЕ бутыли с порохом затолкали и порох этот самый подожгли. Шутники. А там и монастырь подожгли. Хорошо погуляли! А потом покаялись, и попик ихний каждому отпущение грехов дал. Такие вот дела.

Да... Дела и впрямь такие... Как-то так получается, что всякая пакость в мире с именем Божьим совершается. Князь Святополк, перекрестившись, велел прирезать будущих святых – князей Бориса и Глеба. Католики жгли протестантов и православных на местного значения крестовых походах. Никониане с крестом в руках жгли старообрядцев с тем же крестом. И наконец, на ременных пряжках солдат вермахта было выгравировано «Gott mit Uns». И ложились они под почти русские кресты. Ну да ладно, не мной сказано: «Мне отмщенье... Каждому воздам... По делам их судить буду...» Ты уж разберись с ними, Господи...

– Так что, Лолиты больше нет? – спросил я Хаванагилу.

– Есть, Михаил Федорович, есть... Как не быть... Если бы ее не было, то и в путь от «Черного квадрата» не имело смысла отправляться. Ибо у каждого начала пути должен быть конец. Логический. Во всяком случае, для реальности, в которой мы с вами существуем. А реальность такова, что для книги, в которой эта реальность имеет место быть, маловато страниц для обеспечения рентабельности предприятия. Так что Лолита жива. Мать игуменья, предчувствуя гибель монастыря, отправила ее по градам и весям собирать денежку на восстановление монастыря.

– Не понял. Откуда игуменья могла знать, что монастырь сожгут?

– А в России монастыри перманентно жгут и перманентно восстанавливают. Так что, Михаил Федорович, в путь...

И я опять пошел. По дороге. По пути.

Глава 9

– Сидят два чувака и спорят, что было раньше: курица или яйцо. Мильон лет бодаются, а на самом деле вопрос ясен. Курица. Переходим к доказательствам. Их два. Первое – от противного. Если первым появилось яйцо, то кто его будет высиживать? Курицы нет. Инкубатора нет. И из яйца курица уж никак не получится. Только яичница. Второе доказательство построено на аналогии, доказательстве не исчерпывающем, но кое-как все же. Кто появился раньше: Ева или ее сын Авель? Что за глупости вы спрашиваете? Раньше появился Адам. Потом Ева. И только потом Авель.

Так что раньше Господь в безграничной мудрости своей сотворил петуха, потом курицу, и только потом появилось яйцо. Потому что без петуха яиц быть не может! Так же как и петуха без яиц.

Глава 10

Иван Грозный шарашит своего сына Ивана по голове. Не по злобе шарашит, а из-за упрямства недоросля. Сколько раз было говорено: «Столица нашей Родины не Санкт-Петербург, а Москва». Так нет, надо было спорить. Вот и пришлось поучить. Ну, переборщил немного... Ну, не рассчитал маненечко... Так все мы люди, все мы человеки. К тому же есть еще один сын. Так что есть еще один Рюрикович. А там как-нибудь дотянем до Романовых. А для защиты рубежей Царства Московского стрелецкое войско учудим.

Глава 11

Мы с молодым преображенцем князем Иваном из боковой ветви князей Нарышкиных возвращались из Сергиева Посада, куда ездили по поручению молодого царя. Я, устало развалившись в седле, потягивал из серебряной сулеи старый медок, варить который так горазды тамошние монахи. А молодой князь сопровождал меня, чтобы уберечь от царевых недругов, всяко готовых напакостить моему делу, а то и лишить меня живота. И хоть я и отправлялся в Посад втайне, но соглядатаев на родине моей всегда было в достатке. Особливо в наше время, когда обостряется классовая борьба. Когда всяк обыватель любого роду и чину готов настучать на ближнего, чтобы свою шкуру спасти. Али по корыстному побуждению, али по злобе, али чтобы свою верность новой вере таким паскудством обозначить. И стоял, стоит и будет стоять стук по всей Руси великой. А я волю царя сполнял, хотя и придерживался двуперстия. Но в нашем роду долг исстари ставили допрежь веры. А тут и не вера даже, а не шибко понятная свара меж своих православных. Хотя сейчас уж и не поймешь, кто православный, кто римской веры держится, а кто, как царский дьяк по иностранным делам, и вовсе из жидов, но царское дело исполнял справно. Так что попервоначалу молодой царь сквозь пальцы смотрел на эти споры меж славян, доводя до ума свою главную задачу – жила бы страна родная, и нету других забот. Но это я отвлекся. Я торопился, чтобы, вернувшись в город и доложив по начальству о выполнении задачи и сдав казначею авансовый отчет, рвануть в Стрелецкую слободу, где меня дожидалась люба моя, младшая дочь стрелецкого головы Лолита. Чтобы договориться наконец о свадьбе и зажить с ней своим домом.

Управившись с делами, я сел на своего иноходца, уже заскучавшего без меня в царских конюшнях, и галопом спустился из Кремля в Стрелецкую слободу. Рукоятью кнута постучал в ворота тестя мово будущего. Окошко в воротах приоткрылось, потом закрылось, створки ворот без скрипа растворились, и Хаванагила взял под уздцы моего иноходца. Я спешился, обнял Хаванагилу и поспешил в избу. Горница была пуста, хотя стол к ужину уже накрыт. Из людей никого не видно. Оно и понятно, все семейство на службе в домовой церкви, так как всем семейством ушли в раскол и, как говорил отец семейства, держались древлего благочестия.

Я хотел было смочить пересохшее в ожидании Лолиты горло, но на столе, окромя квасов, взваров да молодых неперебродивших медов, ничего не было. И хоть я по дедовым обычаям пью помалу, с устатку мне требовалось чего покрепче. И тут гнусавый голос попика, отца Варсонофия, стих, и все вышли из молельни. Голова крепко обнял меня, матушка Ефросинья расцеловала, малыя братья моей Лолиты повисли на мне, пытаясь вытащить из ножен старинную татарскую саблю, добытую моим пращуром при взятии Казани. И только краса моя застыла в отдалении, опустив голову и сложив на невеликой груди руки в неведомой мне зябкости.

Матушка пригласила всех к столу. Я кивнул Хаванагиле. Хаванагила вопросительно посмотрел на хозяина дома. Тот кивнул. Хаванагила достал из-за пазухи бутылку «Столичной» и плеснул в стоящий передо мною серебряный кубок. Стрелецкий голова не пил – придерживался старых обычаев строго, но другим послабления давал и свободу совести уважал до чрезвычайности.

– Что-то, сынок, – сказал старый стрелец после третьей смены блюд, – лютует молодой царь. Вот слух дошел, что в Лавре много голов было порублено.

– Так ведь, батюшка Василий Трофимыч, не просто голов, а голов врагов России, замышлявших супротив царя бунт учинить и мешавших царю империю на Руси устроить. А переход от Святой Руси к Российской империи много крови требует, чтобы врагов наших себе утихомирить силою русского оружия и поставить тамошние народы на колени. В этом и заключается национальная гордость великороссов.

– Так-то оно так, может, – задумчиво проговорил отец моей любы, – токо допрежь того русский народ на коленях стоит. А в малых поселеньях уже и раком. Жалованье трудникам по всей земле третий месяц не плотят, землицу крестьянскую воровским способом новопришлым дворянам передать норовят, а неуворованную пахать-сеять некем и нечем – тягло да молодых в армию повязали. А подати возьми да положь. Требуют... Ну и колокола с церквей посымали. Это уж совсем стыдоба. Грех большой. Господа обезъязычить...

– Инако мыслишь, батюшка Василий Трофимыч, не по-цареву. А от мысли до делов путь короткий. Сам знаешь, помысел на грех – грех и есть. А за грехи ноне головы рубят. Так что ты поостерегись среди чужих такие прелестные слова говорить. Я-то и промолчу, а чужие молчать не будут.

– Да бросьте вы! – всплеснула руками матушка Ефросинья. – Хотите о таком судачить, идите в кухню, а тут, – обратилась она ко мне, – мы с отцом твою просьбу обдумали и...

Матушка Ефросинья встала из-за стола, сняла со стены икону Запендюринской Божьей Матери старого письма. Мы с Лолитой стали на колени. Это тот случай, когда на колени становиться приятно и даже сладостно. Пред ликом Богородицы да к свадьбе... И то не важно, старого письма или нового, и не одобряю я это дело, когда древлие иконы рубят. Ведь руку старого мастера тоже Господь направлял.

– Благословляю вас, дети мои, – проговорила матушка Ефросинья, а отец моей лады перекрестил нас двуперстием.

Мы опять сели за стол. Хаванагила опять плеснул мне в кубок «Столичной».

– А вот этого, сынок, тебе хватит, – сказал будущий тесть, – дьявол в ней.

– Так, батюшка, я ж понемногу.

– А дьяволу много и не надобно. Ему токо щелку приоткрой, и вот ты весь, какой есть, в его власти.

Я было приготовился ему ответить, но Лолитушка моя прикрыла своей ладошкой мне рот, я и сомлел сразу. Да что мне питье это проклятое, скоко я из-за него натерпелся. Капли с сего дня не приму. Хоть молодой царь трезвенников и недолюбливает. Потому как трезвая голова много думать начинает, а для этого дела у него дьяки думские предназначены. А я не дьяк. Я хоть человек необходимый, но думать мне по службе не пристало. Работа нервная и без водочки достойно сполнять ее никакой возможности нет. Но сейчас я ж не на работе и потому кубок со «Столичной» выплеснул под стол. Лежавший там старый пес Трифон вскочил, вылакал водку, оскалился и цапнул кота, который никому не мешал, сидел себе под столом и починял примус. А звали этого кота Сюзик. Этимология этого имени мне неведома. Возможно, происхождением котяра был из неметчины и давать ему православное имя было бы негоже. И тут его цапнули. Эта нерусь облизала пахнущий «Столичной» укус, взъярилась, подпрыгнула под столом, да так, что все едово на столе тоже подпрыгнуло, а жареная утка со съеденным левым крылом крякнула, взлетела с блюда и с песней «Без тебя, любимый мой, лететь с одним крылом» вылетела в сумерки. И как трагически говорила моя бабушка Фанни Михайловна: «Больше ее никто никогда не видел».

– Вот, сынок, – назидательно сказал хозяин дома, с сожалением глядя вослед спившейся утке, – вот она, водочка, до чего доводит, – и осенил всех крестным знамением. – Ну да ладно. Ты, сынок, иди с Лолитой в саду посиди, а мы с матерью о свадьбе подумаем...

Я впервые взял Лолиту за руку. Она вздрогнула и вопросительно обернулась к родителям.

– Чего уж там, – растроганно сказал старик, а матушка Ефросинья закусила уголок платка да так и осталась стоять, пока не сжевала платок без остатка.

А мы с моей обретенной наконец любовью вышли в сад и сели под старой яблоней. Смотрели сквозь листву на зарождающийся месяц и слушали вскрики птиц, которым, очевидно, приснился коршун, следили глазами за падающей звездой и уклонялись от падающих яблок, пока одно не упало мне на голову. «Надо будет на досуге о законе всемирного тяготения подумать» – возникла мысль, но тут ворота слетели с петель, и во двор влетело десятка полтора преображенцев во главе с князем Иваном. Видно, его сразу же по нашем приезде вызвали, потому что он так в дорожной одежде и остался. Преображенцы окружили дом, а князь Иван поднял коня на дыбы и закрутился посередь двора, стреляя в воздух сразу из двух пистолей. В доме поднялись крики. Я вскочил:

– Чего людей пужаешь, ковбой хренов?! – и схватился за старинную татарскую саблю, добытую моим пращуром при взятии Казани.

– Остановись, Михайло! – крикнул мне Иван. – Не клади охулки на руку. По цареву приказу прибыли. – Он выхватил из-за пазухи мундира свиток с сургучной печатью, сорвал печать и проорал на всю слободу: – Указ его царского величества. Стрелецкого голову Василия Сутеева, сына Трофимова, взять в оковы со всем семейством и доставить в Пыточный Приказ по подозрению в умышлении на измену. Взять их!

Преображенцы ввалились в дом.

– А тебе, Михайло, на квартиру свою отправляться велено да к завтрашнему дню готовиться.

– Да как же так, Иван?! Это ж оговор какой-то! Да Василий Трофимыч же... Он же всегда...

А Василия Трофимыча преображенцы выволокли на крыльцо. Руки за спиной заломлены выше головы, так что борода метет землю. В избе ему, видать, по лицу хряснули пару раз для острастки, так что одного глаза почитай что вовсе не было, а вся борода из седой стала красной от множества кровищи, натекшей из взбухшего носа. Я было бросился помочь старику, но Иван нагайкой придержал:

– Не ходи, Михайло, супротив воли государевой... А про твоего тестюшку будущего ужо все доподлинно известно. В заговоре он состоял. Так что пытошная камера – это так, простая формальность, чтобы документально закрепить все его преступления в полном соответствии с законом. Чтобы никакие правозащитники комару носа не могли подточить. Веди его, ребята! – крикнул он преображенцам.

Я схватился за свою старинную татарскую саблю, добытую моим пращуром при взятии Казани, но кончик Ивановой сабли был уже у моего подбородка.

– Не надо, Михайло, не надо. Куда тебе супротив меня с саблей. Не твой это струмент, – и он усмехнулся.

Матушка Ефросинья цеплялась за ноги мужа, которого волокли к телеге. В ней уже едва шевелились побитые стрельцы. Мальцы Василия Трофимовича орали в голос до тех пор, пока какой-то преображенец, совсем сопливый, не полоснул их саблей, обоих разом, так что они сникли и повалились на землю, уже политую кровью их отца. И пресекся род стрельцов Сутеевых, немереные десятки лет служивших Святой Руси.

Да, переход от Святой Руси к Великой России многая крови стоит.

А лапушка моя стояла, прижавшись ко мне всем дрожащим телом, своими плечами, бедрами своими, своими невеликими грудями.

– Негоже тебе, Михайло, с изменническим отродьем якшаться. А то, на заслуги твои не глядя, вслед за отцом ее пойдешь.

Лолиту оторвали от меня, да и сил души у меня не осталось, чтобы удержать ее. Но и у ей другие дела появились. Мать ее, бывшую мою будущую тещу, в дом вести было надо. А то она совсем сникла, когда ее младших порубили. Лолита подняла мать с земли и взволокла в дом. Потом вернулась во двор и занесла в дом тела братьев своих. А уж потом возвернулась за их головами. И посмотрела на меня за помощью отцу, раз уж я к царю приближен. Я кивнул, зная, что все это бесполезно, что не царское это дело об одном стрельце думать, когда тыщи их измену замышляют. Да и стоит ли особо русский народишко жалеть. Русские бабы еще нарожают, как скажет через четыреста лет один великий русский полководец. На том стояла, стоит и будет стоять русская земля. До поры.

– Выспаться тебе надо, парень, – сказал мне Хаванагила, – завтра, полагаю, дел у тебя будет предостаточно. Так что силы надо тебе набраться.

Не имея сил сопротивляться, я позволил Хаванагиле усадить меня на моего иноходца, и мы через весь город поволоклись к пристанищу моему, отведенному Управлением делами царя...

И вот пришло утро. Утро туманное, утро седое... Я проснулся с тяжелой головой в своей постели и, как был, в исподнем вышел во двор. Людишки мои готовились к тяжкому дню: чистили коней, устилали сеном повозки, грузили в них связки свечей.

Хаванагила зачерпнул из колодца холодной осенней воды и окатил меня ею. Посвежело. Я вернулся в палату, выпил чарку «Столичной», без которой в нонешний день ну никак не обойтись, и поморщился от вкуса запивки.

«Сколько раз просил, – раздраженно подумал я, – не давать мне пепси на запивку. Но народец ныне пошел ненадежный. Одно слово – реформы». Похлебав вчерашних щей, я велел подавать одежду. Хаванагила принес мне теплое исподнее, от которого я отказался, потому что день мне предстоял жаркий и потный, а я не перевариваю запах собственного пота. Что мне еще более противно, так это вкус вареного лука и ласки гулящей бабы, от которой несет потом и вареным луком. Так что я надел красную рубаху прямо на голое тело, равно как и черные плисовые шаровары. Портянки намотал льняные, а не фланелевые, в них нога себя свободнее воспринимает. Сапоги надел рабочие: красные лайковые с черным накладным шитьем.

– Струмент готов? – на всякий случай спросил я.

– А как же, батюшка?! – с некоторой даже обидой ответил Хаванагила. – Это первым делом. Чтоб охулки на руку не положить да при народе не осрамиться. Чтоб батюшка ваш в гробу не перевернулся, а, напротив, сынком своим горд был, что ремесло семейное в совершенство ввел. Так что, батюшка, не сумлевайся. Доволен будешь.

– Ну, тады поехали, – бросил я и вскочил на коня.

Повозка двигалась вслед за мной. Улицы были забиты народишком всякого разбора: от бояр до шакалящих милостыню юродивых, сверкающих свеженанесенными язвами. Но перед нами народ расступался, а конные, хоть и дворянского сословия, при виде нас торопко сворачивали в проулки меж домов. Я гордился собой, так как был славен своим ремеслом по всей Руси.

И вот я стою посреди Красной площади, возвышаясь над всем заполнившим ее людом. Я выше даже царя, сидящего оконь возле Никольской башни. Я стою на противоположной стороне площади, слева от храма Покрова Богородицы. На лобном месте стою. Палач мое ремесло. Я красив. Красная атласная рубаха, развевающаяся на осеннем ветру, с двумя расстегнутыми вверху пуговичками, черные плисовые шаровары и красные лайковые сапоги с черным накладным шитьем. Я стою, облокотившись на большой топор. Топор мой собственный, проверенный. Казенным я не доверяю. Они плохо сбалансированы по весу, сталь у них мягковата и тускла, нет в ней завораживающего глаз зрителя сверканья, не ощущается в них тяги к стремительному орлиному взлету и такому же стремительному броску вниз, на свою добычу. Короче говоря, жизни в казенных топорах нет. Они предназначены для местных палачей, по небольшим городкам и поселениям. А я палач царский. Палач для VIP’ов, и у меня топор импортный, потому как наша промышленность еще не сподобилась выпускать высокотехнологичные топоры для VIP’ов. Моим топором в свое время леди Винтер казнили.

А плаха казенная. В каждом городе имеются свои плахи, потому что для казны дешевле, чтобы плахи выпускались фабричным способом по единому ГОСТу прямо на местах. Чтобы не тратились средства на перевозки плах по нашим громадным просторам и чтобы не допустить задержки, ежели, к примеру, казни вершатся в двух, а то и трех городах одновременно.

И вот со стороны Иверских ворот показались первые повозки с осужденными на казнь стрельцами. На них были новые белые рубахи. В правой руке горели привезенные мной свечи. Одни стрельцы были в оковах и, хоть побывали в руках мастеров Пыточного Приказа, выглядели грозно и могли покуситься на жизнь царя, несмотря на болтающихся по всей площади работников ФСО. Другие же были повреждены при допросах до такой степени, что казнь от топора была простой формальностью и соблюдением буквы закона.

К одиннадцати утра я довольно сильно подустал. Да и как не устать, когда уже восемнадцать корзин с головами и столько же подвод с окороченными туловами было отвезено к Донскому монастырю, где их предварительно сожгут и захоронят в безымянных могилах.

Хаванагила принес мне миску с бараньей похлебкой и налил сулею «Столичной». Я хватанул ее всю, выхлебал баранью похлебку и прилег вздремнуть прямо здесь, на лобном месте, с которого Хаванагила смыл кровь. Для всякой работы силы нужны, а для моей особливо. Ежели хочешь от работы своей удовольствие получать. Чтобы высот достичь и всенародного уважения за труд свой. Чтоб память была обо мне, чтобы назидание будущим поколениям. Чтоб будущие палачи, когда меня уже не будет, равнялись на меня, чтобы множились их ряды, чтобы совершенствовались они в своем ремесле. Потому что Великой России надобны и Великие Палачи. Так что уже в два пополудни, отдохнув и сменив рубаху, я был готов продолжать работу.

И надо ж такому случиться, что первым ко мне взволокли батюшку Лолиты моей. Он старался не смотреть мне в глаза. Да и сил особых у него не было, чтобы голову поднять. Видно, неплохо пацаны из Пыточного Приказа над ним потрудились. Тож работу свою любят. Подвели его преображенцы к плахе, поставили перед ней на колени и хотели голову на плаху бросить, да я их приостановил. Тряпку, которой топор обтирал, в бадью с водой окунул и протер лицо Василия Трофимовича от запекшейся крови.

– Не боись, Василий Трофимыч, я к тебе по-родственному. Я тебя по-быстрому. С одного удара.

Он узнал меня по голосу, потому что видеть не мог. Потому что пацаны из Пыточного Приказа глаза ему выкололи. Не, я их понять могу. Должно, молчал Василий Трофимович под пытками, а они долг свой исполнять должны, вот глаза ему и выкололи. Наверняка сначала хотели с ним по-хорошему, мол, как, да что, да с кем, а он простых слов не понимал, кнута не слушал, дыбу всерьез не воспринимал. Вот они ему глаза и удалили. Да и зачем они ему, ежели завтра, сегодня то есть, он их и так вместе с головой лишится.

Так что узнал он меня по голосу.

– Давай, – шепелявит он (зубы ему при допросе выщелкали), – не тяни. Делай свое холопское дело. Только, как перед Богом прошу, дочку мою сбереги.

– Это, Василий Трофимыч, без сомнения. За мной она – как за каменной стеной. А насчет холопства, это ты меня обижаешь. Вот как есть обижаешь. Сильно обижаешь. Потому как не холопствую я, а волю цареву с радостью сполняю.

– То-то и беда, сынок, что холопствуют у нас на Руси не из-под палки, а с радостью. Должно, Господь нам такую участь определил. Ну, давай, что ли... – и он положил голову на плаху.

– Ну ладно, батюшка, – сдерживая слезы, сказал я, – не поминай лихом. Ничего личного, только бизнес, – и взмахнул топором... – Отчизна жертвы требует, – добавил я, протирая топор.

А Лолиту вместе с матушкой Ефросиньей, несмотря на все мои хлопоты, отправили на Север, в лагерь для ЧСИР – членов семей изменников Родины. Это я для молодежи разъяснил, для тех, кто помнить не может, и для стариков, которые помнить не хотят.

Я пить начал сильно. Так сильно, что это стало не помогать в работе, а наоборот... Ну, меня по цареву указу в отставку отправили. Тем более что дела в Отечестве вполне наладились, стабильность какая ни на есть появилась, в народишке какой-никакой достаток образовался. И без меня государи-императоры вполне могли обойтись. Рази что через какое-то время в столице пятерых бунтовщиков вешали, но к виселицам у меня душа не лежит, так что меня не обеспокоили. А расстрел в затылок уж совсем дело подлое. Бездушное. Мое дело топор. Так что топор – самое честное дело. Но не всегда. Вот когда один малый, из разночинцев, стал звать к топору, чтобы по примеру одного бандита народу волю дать, я на это дело сильно осерчал. Потому что негоже сугубо индивидуальное палаческое дело превращать во всенародное. Страшное дело, когда весь народ в палачестве участвует, когда весь народ купается в крови и тем самым оскотинивается до невозможности. Потому что теряет меру вещей – кажного человека. И уничтожает человека в себе и во всем народе. Пусть уж отдельные государственные люди отвечают. Я, к примеру. Потому что я уже и не человек, а государство. Но никак невозможно, чтобы весь народ пред Господом оказался виноват. И к уничтожению себя приговорил. Не физически, а человечески.

К тому же пенсион мне положили вполне приличный вдобавок к казенному провианту. Да и квартиру свою, от государства даденную, я приватизировал. Хаванагила за мной приглядывал. Казалось, живи не хочу. Но душа моя была устремлена к Лолите. Я даже к девкам перестал ходить. Не мог. После того нашего последнего вечера, когда она прижалась ко мне своими невеликими грудями, глаза мои на женщин смотреть не могли.

Глава 12

Бензольное кольцо – это замкнутая цепочка (цикл) из шести атомов углерода, соединенных d-связями и единой замкнутой p-системой электронов. Обалдеть!

Глава 13

В начале XVIII века сэр Иссак Ньютон, эсквайр, записал в дневнике своего компа: F = Gm1 · m2/r^2, что означает: сила F взаимного притяжения материальных точек с массами m1 и m2, находящихся на расстоянии r друг от друга, равна тому, что написано в начале иностранными буквами, где G – гравитационная составляющая. В узких ученых кругах его называют Законом всемирного тяготения. Это произошло у него по осени в саду университета города Кембридж, когда он, сидя под яблоней, писал любовный стишок обитавшей близь университета юной эсквайрше. В поисках рифмы он поднял голову, на которую ему свалилось (по многочисленным репрезентативным свидетельствам) яблоко. Тут-то он и открыл этот закон. Это событие со всей несомненностью свидетельствовало о существовании Бога. Ибо, если бы Он этот закон не создал, то Ньютону нечего было бы открывать. Ибо нельзя открыть бутылку водки, если бутылки водки нет. А водку-то уж точно создал Бог.

Если же вас не устраивает подобное доказательство существования Бога, если вы считаете его недостаточным и некорректным (хотя что может быть достаточнее и корректнее водки), предлагаю вашему вниманию следующие доказательства, основанные на строгой философско-математической основе.

Итак, мы имеем факт падения осеннего яблока на голову Исаака Ньютона. Выделяем два аспекта: падение осеннего яблока и голову Исаака Ньютона. Падение осеннего яблока – состояние имманентное, соответствующее внутренней сущности осенних яблок. Второй аспект – голова Исаака Ньютона – тоже состояние имманентное, соответствующее человеческой сущности Исаака Ньютона. Но вот ПАДЕНИЕ осеннего именно ЯБЛОКА на голову именно ИСААКА НЬЮТОНА в конкретный день, в конкретный час да еще под конкретной яблоней – явление трансцендентное, выходящее за пределы человеческого опыта, или, выражаясь языком неотомистов, сверхъестественное, потустороннее. Только Благодать Божья могла осуществить такое невероятное совпадение, что служит философским доказательством существования Бога и Божьей Благодати. Потому что иного, во всех смыслах приличного, человека рельсом по голове фигачь – никакого закона из головы не выбьешь, кроме мозгов.

Также сэр Исаак Ньютон, эсквайр, открыл еще много чего: зеркальный телескоп, дифференциальное и интегральное исчисления, классическую механику. И действие равно противодействию. Насчет исчислений ничего не могу сказать, а последний закон Ньютон просто свистнул у одного малого, переведя на английский с арамейского слова: «И прости нам долги наши, как прощаем должникам нашим». Но я ему это прощаю.

И, господа, давайте выпьем за этот сформулированный сэром Исааком Ньютоном, эсквайром, закон, звучащий в переводе с английского и арамейского: «Ты – мне, я – тебе». Выпьем за то, чтобы мы всегда ели осенние яблоки и нам на голову не падали рельсы, чтобы этот факт не рождал в нас несбыточных надежд на всемирную славу. Вперед!

Глава 14

И тут через какие-то годы в сумеречный час, когда мы с Хаванагилой пили чай с ромашкой, в квартиру нашу постучал человечек – хлипкий, морщинистый до неразличения возраста и худой до почти полного несуществования. Как сказал, по реабилитации его выпустили. И записку передал от девицы под номером Ю-2387, коя лежала в больничке, где он отбывал свой четвертак лепилой. Имени ее он не запомнил. Как-то ее по-киношному звали. И пропел: «Фадо-фатиньо, любимый танец мой, фадо-фатиньо танцуем под луной, под португальским под волшебным небом нашим, фадо-фатиньо, свой любимый танец, пляшем...» А в записке написано: «Прощай, моя любовь, прощай».

– Хрусталев!.. – крикнул я. – Машину!.. Гони!..

Гуд бай, май лав, гуд бай... Ах ты, Боже ж мой... Гуд бай, май лав, гуд бай... Господи Иисусе Христе, помилуй мя... Гуд бай, май лав, гуд бай... Помоги мне, Господи Иисусе Христе! Помоги, Пречистая Дева Мария! И все святые угодники, помогите... По-мо-ги-те!..

«Вот мчится тройка удалая». Машина то есть типа «Жигули», а какая у нее модель, я не знаю, не разбираюсь в этом деле. Водила знает, ему это положено, а мне-то на фиг. Лишь бы везла. Да побыстрее. Впереди нас какой-то «КамАЗ» телепается и никак обогнать себя не дает.

– Ща мы его на взгорбке возьмем, – возбуждаясь, бормотнул водила.

Он пригнулся к рулю, вонзился глазом в дорогу слева от «КамАЗа» и в приближающийся взгорбок. Нажал на газ, рванул... Взвилась машина типа «Жигули», а какая у нее модель, я не знаю, не разбираюсь в этом деле. Водила знает... А, нет... водила уже ничего не знает. Он здесь остался вместе с машиной типа «Жигули», по эту сторону взгорбка, а я...

Лолиту я ищу... Лолиту... Тут она где-то... В одном из дальних лагерей... От всех товарищей-друзей... Я не прошу посылки пожирней, пришли хотя бы черных сухарей... Вдоль знаменитой Колымской трассы, в поисках золотишка вспоровшей тайгу более чем на тысячу километров. И лагерей тут предостаточно. При желании или по необходимости здесь относительно жилой площади на полстраны хватит. А если еще нары в три этажа, то уж совсем хорошо...

И вот мы с Хаванагилой едем по этой трассе на одолженном нам директором местной филармонии (я когда-то этому директору порядочно башлей отстегнул за левые концерты) автобусе «Кубань». Хаванагила с трудом управляет автобусом, потому что только смертельно ненавидящий искусство человек мог распорядиться местным филармониям закупать для перевозки артистов автобус «Кубань». В нем невозможно ездить людям, страдающим морской болезнью. Этот автобус штормит даже в состоянии недвижимости в наглухо запертом гараже. У него четыре колеса! В этом, собственно говоря, нет какого-то откровения. Я знавал много автобусов, у которых было по четыре колеса. Но у автобуса по фамилии «Кубань» каждое колесо жило своей самостоятельной жизнью. Управленческая роль руля крайне сомнительна. Мне кажется, что именно к этим колесам были обращены слова «Берите суверенитета сколько сможете».

Летом этот автобус аккумулирует в себе внешнее тепло и в жарких странах России существенно снижает среднегодовую температуру за бортом, а зимой, наоборот, отапливает окружающую действительность до такой степени, что артисты, чтобы согреться, выходят из автобуса. В этом гадском автобусе зимой такой лютый мороз, что у артистов мужского рода все отмерзает, держаться не за что и писать можно только сидя.

В двадцати пяти километрах от начала трассы расположился поселок Малый. Золотишко в нем кончилось в самом начале колымской безысходности, и зачем он существует до сих пор, понять трудно. Во всяком случае, я не понял. Да и никто из местных аборигенов мне объяснить не смог. Возможно, здесь останавливался на отдых этап, чтобы похоронить всех, не одолевших начало пути. На это указывали столбики с приколоченным кусками жести. Тут же находился и отель на два номера. Один – для мужчин, а второй – женский. По восемь коек в каждом. И магазин, в котором продавались продовольственные товары в виде спирта, шампанского, шоколадных конфет «Мишка на Севере» и табачное изделие «Север». Все, что нужно человеку для поддержания жизни. Всем этим делом командовал сильно пожилой еврей, доказывающий способность этого племени выживать в условиях, предельно отдаленных от места его происхождения. Позже мне приходилось бывать в Палестине, так что я знаю. На нем были ватные штаны, заправленные в унты, и ватник, в раскрытом вороте которого виднелась синяя в белый горошек бабочка. Что-то она мне смутно напоминала.

– Возняк! – представился он.

И фамилия мне была знакома. Я взрыл память и в глубине ее нашел фотографию. За столиком ресторана ВТО – король конферанса Михаил Наумович Гаркави; престарелый разговорник Александр Абрамович Менделевич, который в раньшие времена вел концерты Шаляпина; мой молодой отец, только что вернувшийся с войны худрук и конферансье фронтового театра «Огонек»; какие-то дамы неизвестного назначения и этот еврей в синей бабочке в белый горошек, только значительно моложе. Судя по фотографии, они пили водку.

И фамилия этого еврея была Возняк. И звали его Абрам Яковлевич. И был он королем администраторов. И возил он артистов эстрады. По всей России до революции. И по Советской России после революции. В Гражданскую войну. По Советскому Союзу в мирное время. По фронтам в Великую Отечественную войну. И опять в мирное время. И при этом абсолютно безграмотный человек. В политическом смысле этого слова. Возняк был уверен, что недавно закончившаяся война велась красными и белыми, и жутко негодовал, как могли белые, среди которых было много порядочных людей, которых он знал лично, сжечь всю его семью, мирно проживавшую в окрестностях города Житомира полторы сотни лет.

В 49-м его взяли. Страшно взволнованный Михаил Наумович Гаркави примчался на такси в ресторан ВТО. Почему я упоминаю такси? Потому что кроме таланта Михаил Наумович славился своим весом. В нем было сто тридцать два килограмма живого веса, и самостоятельно передвигаться пешком он мог только по сцене. В ресторане мой отец читал Александру Абрамовичу Менделевичу идеологически выверенные репризы.

– Ребята, – сказал Гаркави, выпив водки, – повязали Возняка.

– За что повязали? – спросили конфиденты.

– За компрометацию вождя, – ответил Гаркави и облился потом. Может быть, он облился потом просто так, по привычке, не знаю, но мой отец настаивал на этой формулировке. Потому что он тоже облился потом и, может быть, именно поэтому зафиксировал, что Гаркави облился потом. Не взмок, не вспотел, не покрылся бисеринками, а именно облился потом.

Только Менделевич не принял участия в общем обливании потом. Он подумал, выпил рюмку, закусил селедкой по-бородински и спросил:

– Ребята, я что-то не понимаю. Что это за вождь, которого может скомпрометировать Абрашка Возняк?

...И вот Возняк встретил меня в отеле поселка Малый.

– Здравствуйте, Абрам Яковлевич, – чуть не плача, обратился я к нему. Ведь он единственный, кто остался живой из сидящих за столом ресторана ВТО в 48-м году. Сорок лет нет Михаила Наумовича Гаркави, шестьдесят – Александра Абрамовича Менделевича. Тридцать с лишком – моего отца, и уж точно давным-давно раскиданы по московским кладбищам дамы неизвестного назначения. И вот только Возняк, Абрам Яковлевич, Абрашка... А ведь он родился еще в девятнадцатом веке... Ну да ничего, все нормально...

– Молодой человек меня знает?.. Я его знаю, а?..

– Я Липскеров...

– Фьедька?! Как ты постарел, мальчик!

– Нет, Абрам Яковлевич, я Липскеров-младший. Федькин сын.

– Вейзмир! Сколько же тебе лет, мальчик, и как тебя зовут, мальчик?

– Михаил Федорович, а лет мне шестьдесят пять.

– Михаил Фьедорович, кхе... Фьедькиному сыну не может быть шестьдесят пьять лет. Потому что Фьедьке было тридцать три, когда он вернулся с войны с Врангелем. И... и... и... тридцать восемь, когда меня взяли за компрометацию вождя. То, что меня взяли, я понять могу. Но зачем крутить людям бейцы? Скажите прямо: «Абрам, ты педераст, твое место у параши» – и я пойму! Но при чем здесь компрометация вождя? Зачем мешать жопу с политикой? Я вас спрашиваю?

– Я не знаю, Абрам Яковлевич... А вы здесь с 49-го?..

– Конечно...

– Так ведь во времена Хрущева всех выпустили... Кого по ложному обвинению. Политическому.

– И меня выпустили. По политическому. И оставили по уголовному. По моей законной статье. И я ничего не имею против. Если вы не любите педерастов и пишете законы об этом, то не еврейское дело с этим спорить.

– Так, Абрам Яковлевич, этого закона давно нет! Вы бы давно могли уехать на материк!

– Куда, Миша? На какой материк? Кто мене там ждет? Семья? Дети? Так у мене их там нет. А раз тебе, Миша, уже шестьдесят пять, то и других знакомых моих тоже давно нет. А здесь у меня... Здесь у меня... сын... похоронен.

– Сын?! Вы же...

– Ой, это такая история, такая история, Миша... В 55-м возвращаемся мы в зону... Кто живой, конечно, вы меня понимаете. Ночь дождлива и туманна, и темно кругом. Куда прожектора не достают. И мальчик маленький стоит. Он стоит, Миша, к стене барака прижатый и на вид чуть-чуть горбатый. Вылитый Сенечка, брат мой маленький. Его немецкие врангелевцы под Одессой расстреляли. Вместе со всеми моими. Мне об этом один гой, но очень похожий на идн, рассказал. Его тоже немножко расстреляли, но не до конца. Какой-то петлюровец его спас и схоронил у себя, пока красные не подошли. И этого гоя, похожего на идн, взяли сразу после войны за связь с петлюровцами. Какая связь, скажите мне, Миша, какая связь? Скажите мне, Миша, кому было бы лучше, если бы этого гоя, похожего на идн, расстреляли до конца? Я этого немножко не понимаю. Ой, простите, я отвлекся. Так вот, этот мальчик стоит и поет:

Купите койфчен, койфчен папиросен,

Трикинэ ин трэволас барбосэн,

Койфчен, койфчен, вэна мунэс

Готах мир ай шенрахмурэс,

Ратовите ё сын фине той.

Мой отец в боях сражался,

На войне он пал,

Мамку под Одессой

Немец расстрелял.

А сестра моя в неволе,

Сам я ранен в чистом поле.

Оттого я зренье потерял.

Возняк вытер слезу, выпил водки, откуда-то принесенной Хаванагилой, откусил кусок буженины, которую Хаванагила, как он сказал, купил в «Азбуке вкуса», и продолжил:

– И откуда в немцах такая жестокость. Стрелять в живых детей. Культурный народ... Я их знал... Братья Вальтер... Партерные акробаты... Культурные люди... Разговаривали исключительно по-немецки... Доннер веттер, швайне хунд и так далее...

– Нет, Абрам Яковлевич, вы запамятовали. Братья Вальтер не были немцами. Они были украинцами.

– Это вы мне говорите? Который знал всех эстрадников как свои четыре пальца?

– Пальцев пять, Абрам Яковлевич, – мягко поправил я несколько выжившего из ума старика, памятуя к тому же о его легендарной безграмотности.

– Это вы мне говорите? – И он показал четыре пальца на правой руке. На левой руке пальцев было два. – А на ногах пальцев вообще нет. Отморожены. Зимой пятидесятого. Когда саночки тащил по зиме. Вместе с Жоркой-Артистом. Кстати, как он там?

Я коротко рассказал старику, что Жорка-Артист помер во всеобщей любви народа и властей. Как и Кешка-Гамлет, Лидка-Валенки. А вот Зойку-Киношницу кто-то зарезал.

Старик попытался было опять заплакать, но слез у него, очевидно, уже не осталось, поэтому он как-то скривился, что-то невнятно промычал и высморкался в каким-то образом случившийся в руках красный флаг. Мы сидели и молчали. Он сморкался, а я тихо плакал. Хаванагила стоял рядом со мной полусогнувшись и периодически вытирал мне слезы и сопли лозунгом «Труд делает человека свободным».

– Перестаньте плакать, Миша, – сказал Возняк, – не надо плакать между людей.

Я перестал плакать и сделал брови домиком.

– Понимаете, Миша, когда вы плачете между людей, среди них может найтись один или даже два человека, которым было даже очень хорошо, а от ваших слез станет плохо. Вам это надо?

Мне этого было решительно не надо, поэтому я прекратил слезотечение и соплепускание. А Хаванагила яростно растоптал лозунг «Труд делает человека свободным». Интересно, откуда он его вообще приволок. Не из «Азбуки вкуса» же? Последний раз я видел этот лозунг над воротами Освенцима. Но там он был на немецком. Странно...

– Так что, Миша, вы там сказали насчет братьев Вальтер?

– Значит, так, когда вас взяли, началась борьба с космополитизмом. В цирке на Цветном собрали всех циркачей и эстрадников с иностранными сценическими псевдонимами и стали выяснять их истинные фамилии. Малый во френче из Министерства культуры выкликал по очереди:

«Вольтижеры Викланд! Как настоящие фамилии?»

«Иванов и Герасимов».

«Будете Ивановым и Герасимовым. Наездница Мэри! Как настоящее имя?»

«Мария».

«Будешь Марией».

И так далее. Пока очередь не дошла до братьев Вальтер.

«Акробаты братья Вальтер! Как настоящая фамилия?»

Те молчат.

«Я вас спрашиваю, братья Вальтер! Как настоящая фамилия?»

«Доннер веттер!» – сказал старший Вальтер.

«Швайне хунд!» – поддержал его младший.

«Таких фамилиев быть не может! – заорал малый во френче из Министерства культуры. – Настоящие фамилии я вас спрашиваю! Или вас спросят там где надо!»

Братья несколько помешкали, а потом... Кому охота отвечать на неизвестные вопросы там где надо? Вам это надо? Вот и им этого было не надо. Поэтому старший, пока еще Вальтер, обнял младшего за плечи и прошептал:

«Перехрист и Панцушник».

«Как?»

«Перехрист и Панцушник».

Малый во френче из Министерства культуры сильно призадумался, а потом вынес вердикт:

«Будете братья Вальтер».

– Так что, Абрам Яковлевич, они были украинцами. А не знали вы об этом потому, что они работали не на Мосэстраде, а в группе «Цирк на сцене».

Возняк тепло пожал мне руку:

– Как я вам благодарен, Миша. Всегда приятно узнать что-нибудь новенькое. Мне сразу же захотелось жить. Так о чем мы говорили?

– О вашем сыне.

– О! Именно об этом мы и говорили. Так вот, этого мальчика, так похожего на моего брата Сенечку, мы усыновили.

Я ох... То есть обалдел:

– Кто «мы»?

– Мы с женой.

– С какой женой?! Вы же... как это... нетрадиционной сексуальной ориентации!

– Это в вашей среде мы нетрадиционной. А в нашей среде это вы делаете что-то неправильно. Так что жена у меня была. Микола Тарасюк, такелажник, бандеровец. И мы с моей женой Колей этого мальца усыновили по всей строгости закона. Сенечкой назвали. И сделали об этом запись в акте гражданского состояния.

Возняк извлек из памяти лист бумаги с текстом следующего содержания: «Настоящим утверждаем, что в семье Абрама Яковлевича Возняка ст. 58–10 и Миколы Трифоновны Тарасюк ст. 154а родился мальчик тринадцати лет Сенечка Абрамович Возняк, о чем в книге записей актов гражданского состояния сделана соответствующая запись». И под этим бредом стояла настоящая гербовая печать и подпись: Нач. лагпункта 2876 капитан МВД Дмитриев.

– Человеком был. Два года мы жили семьей. Чтобы вы так жили. Пока Сенечку не завалило в шурфе. Мы с Миколой пытались его откопать, но конвой погнал нас на соседний участок, чтобы наверстать план. Служба у них такая. Мы били руду, а из-под завала глухо звучало:

Койфчен койфчен, койфчен папиросен,

Трикинэ ин трэволас барбосэн,

Койфчен, койфчен, вэна мунэс

Готах мир ай шенрахмурэс,

Ратовите ё сын фине той.

Друзья, друзья, смотрите – я не вижу,

Милостыней вас я не обижу.

Подходите, не робейте,

Сироту, меня согрейте,

Посмотрите – ноги мои босы.

А потом голос стих. Вот ведь как устроено. Сначала Сенечка потерял своих папу и маму, а потом его папа и мама потеряли его. Это, как философски скажет ваша покойная бабушка Фанни Михайловна, как дважды два – четыре, два плюс два – тоже четыре, но ведь совсем другое дело. А когда людей понемножку стали выпускать, а золотишко стало понемножку кончаться, то кормить зеков да еще тратиться на гробы, как стало положено по закону, оказалось нерентабельно, и все лагеря позакрывали. А я остался с Сенечкой и Миколой... А потом и Микола умер.

Возняк, Хаванагила и я стояли на склоне сопки, поросшей редким стлаником и сухой травой. Выл ветер, и в пандан вою скрипели на кривых столбиках небольшие жестяные таблички с номерами. Только на одном столбике табличка была побольше и виднелась подновляемая надпись: «Сенечке и Миколе от папы и мужа». А когда я захотел узнать у Возняка, слышал ли он что-нибудь о зэчке Лолите, его рядом не оказалось. Я обернулся к отелю. Отеля тоже не было. По-прежнему выл ветер, по-прежнему в пандан скрипели жестяные таблички, и в эту жуткую гармонию вплетался раненый женский голос:

– Найди меня, милый, найди меня, любимый. Душа моя, тело мое тоскуют по рукам, по губам твоим. По словам твоим ласковым, по взглядам твоим зовущим... Разлучила нас Россия, распихала по тюрьмам, по зонам. Одних загнала во внутреннюю, других оставила в наружной. И всюду колючка, перепоясавшая Россию с запада на восток, с севера на юг. Снаружи нас колючка, внутри нас колючка. В каждом человеке колючка. И кровоточит сердце человеческое. Само себя терзает, рвет на дымящиеся парные куски мяса. Куски любви, куски не очень чистой совести, куски какой-то смутной правды, куски долга неизвестно кому, ошметки справедливости, тромбы злобы, ненависти и предательства. И как жить с этим, милый? А вот живем же как-то, милый. Сотни лет живем. Радуемся и мучаемся. Смеемся и плачем. Любим и ненавидим. Бьем и ласкаем. Лжем и говорим правду. И все это вместе. И сразу. Такова, говорят, русская душа. Выражаясь вашим языком, ментальность. И менять ее не хотим. Иначе чем свое паскудство оправдаем? Вот из-за этой-то поганой ментальности ты и не можешь меня найти. Но ты ищи, милый. А когда найдешь, мы с тобой вместе, вдвоем, ты и я, разорвем русскую колючку постоянного непостоянства. И тогда мы разделим

Время радости и время мучений,

Время смеха и время плача,

Время любви и время ненависти,

Время битья и время ласки,

Время лжи и время правды.

И как когда-то Господь отделил свет от тьмы, мы отделим добро от зла. Чтобы зло не могло скрываться под маской добра. Предательство – под маской долга. Корысть – под маской патриотизма. Блуд – под маской любвеобилия. Ложь – под маской фигуры умолчания. И мы будем счастливы, милый, ты и я. Он и она. Мы и они. Ты только найди меня, милый. Найди... найди... найди...

И голос стих. То ли сам по себе, то ли затерялся в вое ветра и заупокойном скрипе жестяных табличках. Я оглянулся. Никого. Кроме Хаванагилы, который стоял немного сзади меня и смотрел куда-то в сторону.

– Ты слышал? – спросил я его.

– Что «слышал», Михаил Федорович?

– Голос женский слышал?

– Нет, Михаил Федорович, ничего я не слышал, ничего. Ехать нам надобно.

Мы сели в самостоятельный автобус «Кубань» и поехали. В пути я как-то задремал. А когда проснулся, то обнаружил себя на дороге, ведущей куда-то. Ну да пойдем... Куда-нибудь кривая выведет. Какая кривая?.. А такая, какая всегда выводит русского человека. С Божьей помощью.

Глава 15

Божья помощь... Святая Русь... Богоугодная Русь... За таковую мы ее держим... Гложет сердце печаль. Потому что не было и нет Святой и Богоугодной Руси. Прикинем, мужики, насколько праведна, угодна Богу была Россия во все времена своего бытия. Как и все, лгала, убивала, жгла, разделялась в себе, гнобила не только врагов своих, но и самых близких. А то, что все это с именем Божьим, так не она первая, не она последняя, кто прикрывался Его именем, совершая самую что ни на есть подлость.

– Да ты что, чувак?! – задохнетесь вы от праведной ярости. – России покровительствует сама Богородица!

– Это она вам сказала? – задаю я вопрос. – Когда, кому, явки, пароли?.. Закочумали?.. Чего? Народ-богоносец?.. Знаете ли, господа, шляться по поводу и без повода с иконами и хоругвями с Его ликом – еще не значит быть народом-богоносцем. Белинский писал в своем «Письме к Гоголю»: «По-вашему, русский народ самый религиозный в мире: ложь! Основа религиозности есть пиетизм (что такое „пиетизм“?), благоговение, страх Божий! А русский человек произносит имя Божие, почесывая себе задницу...» О как!..

– Ну ладно, – скажете вы, – Белинский демократ, а значит, распоследняя сволочь, но вот архиепископ Макарий в XVI веке описывает митрополита Даниила: «Он вовсе не различает преданий догматических от обрядовых и приписывает последним совершенно такую же важность, как и первым». (Кто такой Макарий? Кто такой Даниил?)

В церквах баба бьет поклоны перед иконой святого Николая Мирликийского и просит: «Господи, Николай-угодник, помилуй мя». Обрядоверие вместо истинной веры...

Цитирую: «В сказках Афанасьева, где наиболее проявился народный дух, яснее становится мучительная мысль, что народ наш только по именам и словам знает христианство, но образ его мыслей – вне самого примитивного понимания элементарных истин Евангелия». Это, милостивые государи мои, ХХ век, 15-й год, журнал «Миссионерское обозрение». (Откуда я это знаю?.. Разве что в нетрезвом состоянии заблудился в Интернете.)

А допушкинское наше все Илья Муромец заявляет, что «не ладно у святых отцов написано, не ладно у апостолов удумано». О русских пословицах и поговорках я уж не говорю: «Святой Боже пахать не поможет»; «Бог-то Бог, да сам не будь плох»; «На Бога надейся, а сам не плошай»; «Кто богат тот и свят»; «Все продаст дьяк за пятак»; «Поп что клоп: тоже людскую кровь пьет»; «Поп с живого берет, мертвому вернуть обещает»; «Наш отец Тит и в Великий пост блудит»; «Отец Кирьян и в Великую пятницу пьян» и пр.

А уж что произошло в 17-м году... А, ребята?.. «Пальнём-ка пулей в Святую Русь – в кондовую, в избяную, в толстозадую! Эх, эх, без креста!» И пошли рушиться русские церкви, полетели на землю колокола, скукоживались в огне лики святых на иконах, в лагеря да под пули пошли православные священники. И все творил «народ-богоносец». Эта заморочка дорого обошлась русскому народу. Один русский философ, православный, заметьте, священнослужитель, заметьте, по этому поводу очень точно выразились: «Господь наказал русский народ за гордыню. За то, что назвал себя богоносцем. Наказал большевизмом».

В относительно стародавние времена основополагающей движущей силой черносотенной – подчеркиваю: черносотенной – России был клич «Бей жидов, спасай Россию». На относительно короткое время он был заменен на призыв «бей немца», что вполне отвечало остроте момента. Никто, практически никто, не делал различия между немцами и фашистами. Против нас воевали НЕМЦЫ. Справедливости ради надо сказать, что и среди немцев были отдельные немцы, которых можно было бы и не бить. Потому что они хитрованисто вели свою войну против фашистов. И примером тому служит «Красная Капелла», которая узнавала все фашистские top secret и сообщала нам. Потом их, конечно, повязали, кого-то повесили, кого-то расстреляли, обычное дело, а кого-то определили коротать век в концентрационных лагерях. И некоторые выжили. И были отправлены продолжать укорачивать век в уже советские концентрационные лагеря. В частности, среди них был и один из руководителей «Красной Капеллы» немец по фамилии Гуревич. (Ему было мало, что он Гуревич.) Его продолжали бить уже ПОСЛЕ войны. Очевидно, потому, что на повестку дня был снова взят лозунг «бей жидов». А человек по фамилии Гуревич изначально является жидом во всех мерзких проявлениях, присущих этой подловатой нации.

Последователи парадигмы спасения России, базирующейся на битье жидов, имеют место и в наше время в лице юных борцов за чистоту арийских славянских рядов, вскидывающих руку в фашистском жесте, криком крича «Слава России!». А то и «Хайль Гитлер!». В силу своей молодости они не знают, что и сами они в числе прочих славян ходили у немцев в унтерменшах, недочеловеках то есть. И определено им было быть рабами. И все!

Но у нынешних жидоборов, в отличие от старых, побивание евреев не является единственным средством спасения России. Торжествует идея, что метелить нужно всех: черных, чурок, косоглазых, америкосов, хохлов и прочую нерусь. Такой вот хоть и ограниченный, но все же интернационализм. И когда эта идея восторжествует, будет щастье.

Правда, идея о тотальном засилье именно евреев не умерла. Именно с ним многие связывают все беды России. Как-то я ехал в маршрутном такси от м. «Семеновская» до м. «Черкизовская». Куда – не помню. («Я ехала домой, я думала о вас. Душа была полна...» Стоп, это не сюда.) Был вечерний час пик. Народ дремал. Кроме одной тетки, которая сообщила, что недавно в троллейбусе она прочла листовку, в которой сообщалось, что Медведев, Путин, Ельцин, Горбачев и Хрущев суть евреи. Отсюда-то и все!.. И народонаселение маршрутки восприняло это как само собой разумеющееся. А я даже подвердил: «Абсолютно верно. Только Мао Цзэдун русский». И тут народ встрепенулся. «Сапсем неправильно говорис. Лоз говорис», – с укоризной произнес китаец с Черкизовского рынка. И взгляд его затуманился. И я понял, что Мао Цзэдун для него тоже еврей.

Ну, поехали дальше. Поразмышляем еще чуток.

Каждый народ ассоциирует себя с каким-нибудь зверем. Американцы – с белым орлом, мексиканцы – со змеем, он же Кецалькоатль. Англичане – со львом по имени Джон Буль, французы – с галльским петухом. А китайцы – вообще одновременно с белым тигром и крадущимся драконом.

Наш же народ в собственном сознании, да и в сознании других народов, прочно связан с медведем. Он разгуливает по русским городам, он изображен на гербах этих же городов. (Правда, я бы посоветовал в целях совмещения этой языческой традиции с православием, а также геополитической идеей о противостоянии русской нации англосаксонской посадить медведя на коня и копьем поражать белого орла по имени Дядя Сэм. Или льва по имени Джон Буль. Это поможет еще больше спасти нацию. Смотри дихотомию «бей-спасай».) В нашем же представлении медведь – могучий и добродушный чувак, способный на резкие поступки, когда его достанут до такой степени, что он разнесет все вокруг. А потом будет долго реветь, доводя другие нации до медвежьей болезни. В результате наша цветущая планета окажется вконец обосранной. Может быть, пусть лучше поспит?

Правда, давя всю зиму клопа в своей берлоге, он сосет лапу, что, с одной стороны, в какой-то степени решает продовольственную проблему. Но с другой – является немыслимым половым извращением. Кое, применительно к человеку, не сильно увеличивает народонаселение, что мешает решению демографической проблемы. Так что пусть лучше проснется и займется производительной деятельностью. (Может быть, его с кроликом скрестить?.. Тоже, в общем, наш человек...)

К тому же, почитав отечественную литературу, я пришел к выводу, что проснувшийся медведь вряд ли способен на что-либо конструктивное. Он способен скорее к разрушению, нежели к созиданию. Так, однажды довольно-таки бодрый медведь развалил к такой-то матери терем-теремок, раздавив к той же матери мышку-норушку, лягушку-квакушку, зайчика-побегайчика, лисичку-сестричку и волка – зубами щелк. Причем он вовсе не намеревался разрушать теремок. Просто в голове у него что-то не туда щелкнуло, и гостеприимство пустивших медведя на постой ребят было неадекватно вознаграждено. Чего-то в мозгах русского медведя не хватает.

И это не единственный случай переоценки самим медведем, а также окружающей действительностью интеллектуальной мощи медведя. Один из них в целях убийства комара расколол голову своему лучшему другу мужику, протагонисту, можно сказать. Возможно, этот медведь сильно горевал из-за этого своего поступка, совершенного из самых лучших побуждений, но мужика уже не вернешь. (А их в России не так уж и много. По Салтыкову-Щедрину, один мужик приходился на двух генералов.) А возможно, и не горевал. Мало ли на русской земле мужиков, готовых довериться своему родному медведю. Стоит вспомнить того же Салтыкова-Щедрина. Сказку «Медведь на воеводстве». О тех бедствиях, в которые вверг демократически избранный медведь избравшее его лесное население. Некоторые отечественные мыслители делают из этой сказки вывод, что демократический путь избрания высшего руководства непригоден для России, и ратуют за возврат медвежьего самодержавия. Но тут у меня возникают некоторые сомнения. Следуя терминологии отечественного мыслителя-монархиста, излюбленного философа российского истеблишмента, о наличии естественных и социальных рангов, можно допустить, что наследник вполне вразумительного медведя родится не совсем адекватно мыслящим медведем и в лесу наступит 1917 год. То-то будет весело, то-то хорошо.

И вот тут у меня, в связи с вышесказанным, возникает вопрос. Сможет ли русский медведь, в переносном смысле этого слова, добиться чего-нибудь путного в своем дальнейшем развитии, сможет ли подняться до уровня американского орла, английского льва или галльского петуха? Сомнительно. Ибо. Как гласит народная мудрость, «назвался груздем – полезай в кузов». А если уж ты назвался медведем, то у тебя один путь – в берлогу. Или стать шатуном и болтаться по лесу, оглушая бессмысленным угрожающим ревом окрестные леса, попутно грабя собственных пчел.

И вот, анализируя собственные рассуждения, я прихожу к странному, но единственно верному выводу. Может быть, поменять символ? Может быть, взять себе какое-нибудь другое животное?.. Или, на худой конец, Человека... Как думаете, кореша?

У меня тут возникла идея насчет трансформации нашей Родины в целях более комфортного проживания вверенного ей населения. Будучи убежденным платоником, исхожу из того, что всякая человеческая деятельность начинается с идеи, что сознание определяет бытие, а не наоборот, как нас учили в школе. То есть выход на охоту определяется сформировавшейся идеей о голоде. И еще раз то есть. Сначала в голове возникает сама идея голода, дальше она формируется в идею связи голода и охоты и уж потом эта формула «голод–охота» материализуется в виде охоты. Я считаю, что полностью доказал сущность и преимущества идеализма. А те, кто со мной не согласен, пусть катятся в свою Америку, страну победившего материализма, где золотой телец сожрал саму идею идейности. Где консьюмеризм растоптал духовность. А России без духовности наступит капец (шандец, кранты, каюк, край, п...ц). Потому что априори известно, что основу России создает духовность. Что она, как это ей и положено, превалирует над зависимостью человека от пищи, тепла, крыши над головой. И эта духовность является вполне законной гордостью России. Весь мир знает, что чего-чего, а духовности у нас выше крыши. Даже в отъехавшем состоянии этой самой крыши.

Духовность у нас обретается в разных видах. Прежде всего она зиждется на православной вере, которая вечна, потому что верна. Именно мы правильно славим Бога, а не католики и протестанты, которые есть суть еретики и схизматики. Они-то, уроды, считают, что именно они правильно славят Бога. То есть не они, а мы есть суть еретики и схизматики. Это их личное дело. У нас любая старуха в любой самой замшелой церкви города Запендюринска объяснит вам несостоятельность филиокве и с негодованием отринет саму мысль о чистилище. А самый юный запендюринец только рассмеется, если какой-нибудь бродячий папский легат заикнется о непорочном зачатии Анны, матери Девы Марии. А в нетрезвом состоянии может и рожу отмордобоить. Чтобы не посягали на дорогие каждому запендюринцу основы.

Об атеистах я уж и не говорю – абсолютно неадекватные, не понимающие самых простых вещей. Встречаются среди них и ученые, и даже нобелевские лауреаты, но это как раз и доказывает истину, что атеисты не понимают самых простых вещей. Пусть какой-нибудь самый что ни на есть разнобелевский лауреат попробует вслепую расплескать поллитру на три нестандартные емкости по булькам... Хрен-то! И чтобы уж окончательно их добить, развенчать всю пустоту и бессмысленность атеизма, ставлю задачу. Если Бога нет, то какой смысл в выражении «Слава Богу»?.. Непонятно?.. Продолжу дискурс. Вот было «Слава КПСС». Потому что КПСС была. А как она гикнулась то и «Славы КПСС» не стало. А «Слава Богу» было всегда. Даже в атеистические времена. То-то и оно. Ох, не русские люди эти атеисты, ох, не русские...

Ну, и конечно, духовность заложена в нашей великой русской культуре. Отдельные человеки уточняют, что не просто в русской, а в православной культуре. Тут я немного теряюсь, тупею, проще говоря, запутываюсь в дефинициях. «Культура» в переводе с греческого означает «возделывание». Согласны?.. А как не согласиться, если это во всех словарях написано. То есть православная культура – это возделывание души в православии. То есть следование заповедям Христовым, изложенным в Новом Завете, Священном Предании и в заветах святых отцов Русской православной церкви. И главное – ощущение в себе Духа Божьего, если Он в тебе есть. Потому что Он свободен и живет где хочет. И в ком хочет. И в своем праве отказаться от какой-нибудь непонравившейся ему квартиры. И может быть, ни в одном из нас этого Духа нет и не было. Но это Его воля, а не наша. И Он определяет нашу духовность. А не мы. Вот так вот. А Пушкин, там, Чехов, Достоевский, Мусоргский, Саврасов, Левитан – это русская культура, понятие более тонкое и в то же самое время более общее, чем культура православная. Это действительно великая культура. Второй такой нет. И в ней-то и заключается наше величие, величие нашей страны. И ее высочайшая духовность. А не сжигание богохульных книг, побивание художников, оскорбляющих религиозные чувства, скупка яиц Фаберже, освящение атомных крейсеров и борделей. Молитва перед рейдерским налетом.

Правда, скажем, в Англии были такие ребята, как Шекспир, Свифт, Диккенс, Тернер, Бэкон, Бердслей...

Во Франции – Рабле, Вольтер, Гюго, Манэ и Монэ...

В Италии... тут замучаешься перечислять. На каждом углу либо Данте, либо Леонардо да Винчи. А уж Боккаччо и Петрарки вообще парами разгуливают и пиво с Микеланджело в Сикстинской капелле распивают.

Даже в окраинной Испании были Гойя, Веласкес, Сервантес (в последнем случае возникает заминка, так как вышеупомянутый Сервантес был не совсем испанцем. А был крещеным в католичество евреем. Правда, его книжечку «Дон Кихот» Достоевский собирался принести на Страшный Суд как оправдание человечества. А уж Достоевский знал толк в католиках и евреях).

Китай, Индия, Япония... Тоже неслабо... Так почему же эти страны как-то помалкивают о своей высочайшей духовности?.. Почему испанцы, немцы, англичане, итальянцы, китайцы, японцы не называют себя на каждом шагу великим народом?.. И пришел к выводу: да просто-напросто у них духовности не хватает! Выкусили, суки?!

К авторству этой в высшей степени русофобской главы я не имею никакого отношения. Это провокация со стороны моего компьютера. Он напечатал ее во время моего глубокого сна. Чтобы подставить меня. Подо что подставить, не знаю. Просто знаю: что бы в нашей стране ни происходило, происходит исключительно с целью кого-нибудь подставить. Подстава, и ничего, кроме подставы. На том стояло, стоит и будет стоять все, чему надо стоять. Но тем не менее я эту главу оставляю. Потому что я... (окно, двери закрыты?.. закрыты) никого не боююююююсь! Да и клавиша del, как я вам уже говорил, у меня не работает. Впрочем, еще не говорил. Скажу позже.

Глава 16

Тут глазам их открылось тридцать или сорок мельниц, и как скоро увидел их Дон Кихот, то обратился к своему оруженосцу с такими словами:

– Судьба руководит нами как нельзя лучше. Посмотри, друг Санчо Панса: вон там виднеются тридцать, если не больше, чудовищных великанов. Я намерен вступить с ними в бой и перебить их всех до единого, трофеи же, которые нам достанутся, явятся основою нашего благосостояния. Это война справедливая: стереть дурное семя с лица земли – значит, верой и правдой послужить Богу.

– Где вы видите великанов? – спросил Санчо Панса.

– Да вон они, с громадными руками, – отвечал его господин. – У некоторых из них длина рук достигает почти двух миль.

– Помилуйте, сеньор, – возразил Санчо, – то, что там виднеется, вовсе не великаны, а ветряные мельницы; то же, что вы принимаете за их руки, – это крылья: они кружатся от ветра и приводят в движение мельничные жернова.

– Сейчас видно неопытного искателя приключений, – заметил Дон Кихот. – Это великаны. И если ты боишься, то отъезжай в сторону и помолись, а я тем временем вступлю с ними в жестокий и неравный бой.

С последним словом, не внемля голосу Санчо, который предупреждал его, что не с великанами едет он сражаться, а, вне всякого сомнения, с ветряными мельницами, Дон Кихот дал Росинанту шпоры. Он был совершенно уверен, что это великаны, а потому, не обращая внимания на крики оруженосца и не видя, что перед ним, хотя находился совсем близко от мельниц, громко восклицал:

– Стойте, трусливые и подлые твари! Ведь на вас нападает только один рыцарь.

В это время подул легкий ветерок, и, заметив, что огромные крылья мельниц начинают кружиться, Дон Кихот воскликнул:

– Машите, машите руками! Если б у вас их было больше, чем у великана Бриарея, и тогда пришлось бы вам поплатиться!

Сказавши это, он всецело отдался под покровительство госпожи своей Дульсинеи, обратился к ней с мольбою помочь ему выдержать столь тяжкое испытание и, заградившись щитом и пустив Росинанта в галоп, вонзил копье в крыло ближайшей мельницы...

Так давайте же выпьем за возрождение ветряных мельниц!

Глава 17

По булыжной мостовой рю де Моне я добрел до кафе «Три сушеных дрозда».

Сэм Хаванагила уже ждал меня. На нем был сиреневый фрак, сальные джинсы и сальная майка в подсолнухах. На ногах – казаки, а голову украшала шляпа в форме голубой Мэрилин Монро Уорхолла. Сэм чистил пистолет Лепажа, который в конце этой части истории не выстрелит. Это слишком примитивно. Просто, по-моему, «чистить пистолет Лепажа» звучит красиво. А так ли это было или не так – не мне судить, но это было, и всё тут. И пошли все, кто будет искать какую-то логику в событиях, происшедших со мной и другими в этой точке пути от «Черного квадрата». Да и во всей этой истории. Не я ее творю.

Сушеные дрозды играли в бильярд, попивая кальвадос из бильярдных луз.

– Гашиш? – пошутил Сэм риторически.

– Да ни за что! – пошутил я в ответ, затягиваясь. – Кто в кабаке?

– А кто вам нужен? – спросил он, зная ответ.

– Да кто-нибудь, – ответил я лицемерно.

– Есть одна, сидит в отдельном кабинете, пьет лимонад, – заметил Хаванагила. – С нефритовым кольцом, между прочим.

– Она?

– Это не мне судить, Мишель Федорович. Смотрите сами.

Я подошел к кабинету. Дверь в него была заперта. Я постучал. Нет ответа. Я толканул дверь. Мимо кассы. Я потянул дверь на себя. Опять в пролете. Я обернулся к Хаванагиле. Он развел руками. Я вынул из его зубов косяк, высадил его до конца, поимел один их самых крутых приходов и всочился в замочную скважину в дверь кабинета.

Она стояла спиной к столику, лицом ко мне – с бесконечно усталыми от ожидания глазами. И крутила на безымянном пальце левой руки нефритовое кольцо.

Я прижался спиной к двери. Все. Я ее нашел. Я вытащил ее оттуда. (Откуда «оттуда»?) Я медленно подошел к ней, положил руки на плечи и потерся носом о ее нос. К нам подступала Великая Тишина!

И вдруг из замочной скважины раздались гнусавые звуки:

– Гуд бай, май лав, гуд бай...

Этого мне еще не хватало. Чтобы, когда вот уже совсем рядом, в моих руках... после многих лет... губы к губам... какая-то сука грозила концом тому, что еще только-только начинается... Убью гада!

Я убрал руки с ее плеч. Взглядом сказал ей, что сейчас вернусь, только разберусь с этим гнусом, который каркает своим педерастическим голосом о конце того, что еще только-только начинается. Она пыталась остановить меня, цепляясь за рукав, но я уже нырнул в замочную скважину. В таверну.

Таверны не было.

Точнее говоря, было что-то похожее на таверну, но не таверна. Хаванагила за стойкой бармена пальцем показал на столик. За столиком сидела, подперев голову рукой, женщина в темном платье. Перед ней стояла рюмка абсента. Она чем-то напомнила мне ту, которую я оставил в отдельном кабинете таверны. Самое интересное, что нигде не было слышно омерзительного «Гуд бай, май лав, гуд бай». Я попытался вернуться назад, но замочной скважины не было. Я подсел за столик к любительнице абсента. Та – далеко, эта – близко. И она так похожа на Лолиту. Нефритовым кольцом. Шоколадница принесла мне чашку шоколада. Я сделал глоток и улыбнулся любительнице абсента. Она улыбнулась в ответ и подняла рюмку. Контакт налажен. К тому же уж очень она была похожа. Нефритовым кольцом. Мы молча попарляли о том о сем, и я предложил поехать в «Мулен Руж», для которого должен был писать сценарий ревю по рекомендации моего друга, художника-нонконформиста маркизовских кровей. Самого обаятельного в мире калеку. Любимца дам полусвета всего света. Он для радости жизни рисовал афиши ко всем программам «Мулен Руж». Любительница абсента согласилась. Хаванагила вызвал нам фиакр.

– Мулен Руж! – бросил я извозчику.

Путь лежал через Булонский лес. Отовсюду неслись звуки вальса «Сказки венского леса». На одной из полян группа респектабельных буржуа, несмотря на довольно позднее время, приступала к завтраку. Между ними скучала голая дама. Уж очень скучно скучала. Я несколько удивился. Любительница абсента заметила мое удивление и, едва улыбнувшись, спросила:

– Что волнует месье?

– Да вот как-то – обнаженная женщина во время завтрака. Не кажется ли вам, мадемуазель...

– Лолита, – сказала моя попутчица.

– Не кажется ли вам, мадемуазель Лолита, что есть в этом что-то неверильное. Что это несколько мове тон?

– Ну почему же, мсье, мове тон? Что ж тут неверильного, мсье? Кто-то украшает свой завтрак цветами, а кто-то – обнаженными женщинами. Все зависит от субъективного познания красоты. К тому же, – она бросила на меня лукавый взгляд, – возможно, обнаженные женщины вызывают у мужчин аппетит. Вам так не кажется, мсье? – И она влажно улыбнулась. В глазах ее метались резвящиеся бесенята. (Извините за штамп. Не было времени искать свежую метафору. Может быть, потом я ее найду.)

– А может быть, мадемуазель, мы пропустим «Мулен Руж»?

Резвящиеся бесенята мгновенно стали какими-то беспомощными и исчезли в глазных яблоках.

– Отель «Барбизон»! – бросил я извозчику.

Извозчик резко осадил лошадь, с трудом развернул фиакр на узкой рю де Сера и через несколько минут высадил нас у трехэтажного здания в стиле «Гоген». Я расплатился с водителем фиакра, и мы вошли в холл. На маленькой сцене танцевали четыре девушки из антрепризы Дега. За круглым столом с черной голой женщиной на коленях и венком на голове сидел мой старый дружочек Поль. Рядом со столом стояла приземистая корова. Поль в знак приветствия поднял длинный бокал с ликером «Сезанн», отпил, невнятно поморщился, загрыз «Сезанн» соском черной женщины и запил стаканом тут же выдоенного молока приземистой коровы. Потом он бросил на мою даму профессиональный взгляд художника и одобрительно кивнул. Черная женщина укоризненно шлепнула его грудью по щеке.

– Корова, – сказал Поль, показав на корову.

Мы с Лолитой согласились.

– Женщина, – сказал Поль, показав на женщину.

Нам ничего не оставалось, как опять согласиться.

Черная шлепнула его второй грудью по второй щеке.

– Корова на Таити стоит десять франков. А женщина не стоит ничего. Но на вынос отпускается только с коровой. Такие порядки.

Мы с любительницей абсента подошли к портье.

– Шестой номер, Мишель Федорович, с видом на Роттердамский собор.

– Отлично, Хаванагила. (А кем же еще мог быть портье в отеле «Барбизон»?) Две бутылки пятизвездочного «Синьяка» в номер и какой-нибудь еды из ресторана. Какое у вас сегодня фирменное блюдо?

– Пальчики оближете, Мишель Федорович. Картофель с гарниром из едоков.

– Прикажите подать, – попросил я, и мы с моей дамой направились к лестнице, чтобы подняться в шестой номер, услышав последние слова Поля: «Ну ладно, минет на посошок – и обратно на Таити».

Номер представлял собой большую круглую комнату с большой круглой кроватью и шестью большими круглыми окнами, из которых открывались шесть роскошных видов Роттердамского собора. В промежутках между видами висели гобелены, вышитые по офортам Бердслея. Офорты не очень гармонировали с общим стилем номера, но придавали ему какой-то грубоватый шарм. На столике у изголовья кровати стоял граммофон, из раструба которого неслись довольно-таки скабрезные куплеты, написанные мною для одной шансоньетки из второразрядного кабаре.

Шофер, мой милый,

Ты так хорош,

Мотор включаешь –

Бросает в дрожь.

Ты так поставишь,

И так направишь.

И все ведешь,

Ведешь, ведешь, ведешь...

Вслед за нами в номер вошел гарсон с тележкой, на которой стояли две бутылки «Синьяка», два бокала и огромное блюдо картофеля с гарниром из едоков. Мы выпили по бокалу, и моя очаровательница развязала мой галстух, сняла фрак, сорочку и протянула руки к... Брюки упали на пол. А мы упали на кровать. В глазах у нее метались бесенята. (Опять этот проклятый штамп!.. Ну, думай же, думай... В зрачках ее глаз могла бы раствориться вселенная... Лучше, но слишком красиво... Глазные яблоки бешено завращались в разные стороны... Здорово!.. Нет. Гиньоль какой-то... Думай, падла, думай, если уж вообразил себя писателем... А! Нашел! Нашел! Нашел!) В глазах ее растворились все звезды мира, которые так любили считать Ежик и Медведь, после того как Ежик выбрался из тумана. (Оно!) Она...

Гарнир из едоков подавился картофелем.

Колокола на Роттердамских соборах в окнах вжарили «Марсельезу».

Офорты Бердслея совершили коллективный оргазм.

Я собрался было последовать за ними, но моя обольстительница меня остановила:

– Не торопись, милый, у нас впереди вся ночь, которая продлится всю жизнь. А жить мы будем долго и счастливо...

– И кончим в один день? – вышел я на репризу.

– Ну зачем ты так, родненький?..

– Прости. – И я впервые за долгие годы покраснел от собственного похабства. Паскудная привычка все время острить. – Как тебя зовут? – прохрипел я.

– Ты что, милый?..

– Неужели Лолитой?!

– А как же иначе, милый?..

Я вскочил с кровати. Наконец-то. Она смотрела на меня утомившимися от бесконечного ожидания глазами. Я протянул к ней руки... И тут один из колоколов на одном из Роттердамских соборов звякнул. Я прислушался. Колокол звякнул еще раз... «Гу-уд ба-ай, ма-ай ла-ав, гу-уд ба-ай». Я пытался заткнуть уши, но вступили колокола остальных соборов. Ну что же вы со мной делаете?! Когда через много лет я наконец обрел ее, без которой все теряло смысл. Свою первую любовь.

– Первую? – донесся сквозь звон колоколов голос Хаванагилы.

– Первую, первую! Настоящая любовь – всегда первая. Даже если она и вторая.

– Ну-ну, – донеслась до меня усмешка Хаванагилы.

А колокола звенели все громче и громче. Гуд бай, май лав, гуд бай. Их звон взрывал мне голову, вдалбливая в нее всю безнадежность моей любви к моей Лолите. А вот хрен вам! Я расколю эти колокола к такой-то матери! С их погаными соборами! Долой опиум для народа! Весь мир насилья!..

И я бросился во все шесть окон сразу. Один из меня обернулся. Чтобы проститься с Лолитой. Она сидела за столом, на котором едоки доели картофель и теперь глохтали «Синьяк». Из-под свисавших волос Лолиты не было видно глаз, в которых еще недавно сияли все звезды мира...

Что-то теперь будут считать Ежик с Медведем, после того как Ежик выберется из тумана?..

Исчез Париж, исчезла рю де Сера, исчез отель «Барбизон». Как будто их никогда не существовало (а их никогда и не существовало). Где-то в нем Поль Гоген мацал таитянку, где-то обнаженная женщина возбуждала аппетит, где-то Тулуз Лотрек писал девок и лошадей, а в холле отеля на столике стояла одинокая рюмка абсента, перед которой в вечном ожидании застыла Лолита...

Но я вернусь к тебе, Россия... Падам, падам, падам, я мальчонкой пляшу по лугам, музыканты ушли, но звучит мотив, от него никуда не уйти...

Оказывается, это был не звон колоколов Роттердамских соборов, а гул моря, смешивающийся с моим ревом, ревом только что выплюнутого влагалищем матери младенца. Мама, дочка царя Миноса, только тихо охнула, а папа, священный бык Посейдона, гордо замычал. Да и было отчего ей тихо окать, а ему гордо мычать.

У меня была мощная бычья голова с не по-младенчески зрелыми рогами и крепкое человеческое тулово, а хвост от голода хлестал по моим бокам. Я припал к груди матери, прикусив сосок. Она вскрикнула от боли и счастья одновременно. Я пил материнское молоко и чувствовал, как наливается силой мое тело. Как взбухают бицепсы, как прут в сторону грудные мышцы, как покрываются они густым курчавым волосом, как каменеют бедра, как вытягиваются тугие икры и как растет мое Бычье. Мое Бычье, Бычье производителя. Который должен пропустить через себя сотни, тысячи телок. Но моя человеческая сущность жаждала только Лолиты, требовала ее губ, глаз, волос, ее тела, которого я так и не познал.

(Как вы понимаете, эта новелла будет о борьбе в Минотавре, в одной из сущностей Михаила Липскерова, автора этого бредового текста, человеческой и звериной сущностей. Как закручено, как заворочено... Посмотрим, что получится.)

Я bicho, бык, предназначенный для корриды, хожу по густой траве в одной из ganaderнa Андалусии среди простых buro2. Завтра Хаванагила и другие перевезут меня в Памплону для ежегодной fiesta, где я буду участвовать в главном бою. Но это завтра, а сегодня я гуляю в высокой траве Андалусии и думаю, и думаю о Лолите. Я увижу ее завтра. Завтра, завтра, завтра... Если останусь живым. Если меня минует estoque. Если ее кончик скользнет по позвонку и отклонится от сердца. Тогда отлетит в сторону уже ненужная muleta, и мой правый рог войдет в его левую бедренную артерию, хлынет горячая кровь, и напрасно picadores будут тыкать в меня копья, а другие toreros будут пытаться отвлечь меня. Я буду вновь и вновь подкидывать в воздух hombre и слизывать стекающую с рогов теплую кровь. А потом, потом я отправлюсь к Лолите...

Я espada Мигель Липскеровес, потомственный torero, предназначенный для корриды, иду по авенида Arepera в сторону кафе «Los bacante», чтобы заказать столик на двоих. Столик на двоих после завтрашнего боя. Если estoque достигнет цели и bicho умрет. И я подарю Лолите его ухо вместе с предложением руки и сердца.

Я Минотавр. Завтра мне предстоит убить самого себя и каким-то образом выжить и сойтись наконец с Лолитой. Мы с ней построим небольшой домик в предместье Севильи, будем пить легкое вино, а потом выходить на балкон, слушать, как ночной зефир струит эфир, и как шумит, гудит Гвадалквивир. Внизу будут прогуливаться muchachos со своими доннами. Разодетые caballeros будут вести с ними легкий светский разговор о том и о СЕМ. Muchachos будут притворно смущаться, закрывая щечки и глазки веером, а их донны будут притворно сердиться и вздыхать, вспоминая, как все это было у них каких-нибудь тридцать–сорок лет назад. На площади Alegrona будут затеваться легкие стычки, сверкать шпаги. Возможно, даже прольется кровь, но это так. Понты. Кровь всерьез из-за любви уже давно не льется. И в притоне «Три сушеных дрозда» негр-слуга давно не стирает с пола кровь. Вымерли как класс Дульсинея Тобосская и Дон Кихот, и только у Бизе и Карлоса Сауры остались Кармен и Хосе. И только фламенко хранит память о беспредельной и смертельной любви al Iberia. У любви, как у пташки, крылья, ее не так легко удержать. Вот только что сердце сваливалось в желудок, отчего сразу же начинался понос, а вот его уже как бы и нет. Вот только что сердце – ОГНЕДЫШАЩИЙ вулкан, а через мгновенье – простой механизм для прокачки эритроцитов, тромбоцитов и лейкоцитов. Вот только что сердце пик-пик-пик, а через минуту без видимых причин сердце бьется ровно, в руке не дрогнет пистолет. Выстрелит в спину сопернику не столько из-за любви, сколько из-за приданого.

Ну да я не о том. Главное – победить в завтрашнем бою.

Измотать bicho banderilleros, дать порезвиться picadorеs, abanicar muleta, сорвать аплодисменты, поймать зубами брошенную Лолитой розу, дождаться времени, когда у bicho задрожат колени, а потом нанести в бугрящийся загривок estocada. И пойти с Лолитой в кафе «Los bacante». А потом...

Дождаться, пока torero поверит, что я устал, поверит, что он уже достаточно измотал меня игрой с muleta, пустить длинную слюну, слегка подрожать коленями, а когда он поднимет estoque, поднырнуть под нее и вонзить... а впрочем, об этом я уже говорил. И тогда пойти к Лолите, которую я amar de бычьим corazon. Мой pene вырастет до небес, и мы hacer el amor. И будет Великое Сopula... Или – Великое Асcesion?.. Как у животного? Или как у человека?..

Вообще женщины меня влекут. И я – их. Не знаю, кто кого больше. Их прельщает мой тяжелый звериный запах, человеческая ласка в бычьих глазах и бычья сила в человеческих руках. Такую же силу они предполагают в моем pene. И их это возбуждает. Им хочется увидеть его сразу, целиком. Чтобы проиграть в своих головках будущие ощущения, репетнуть нарастание вздохов, переходящих в крики и завершающий вопль с последующими затухающими вздохами. И со сладким страхом услышать мой торжествующий рев. Я это знаю. Однажды я попал на тусовку, которую замутил Вакх, где было много вина и много женщин. Подозреваю, что женщины не аристократических родов, но ремеслом своим владели искусно. В Лабиринте мне такие не попадались. Да и не могли попасться. Первое accesion в жизни сковывает женщину, а когда она еще и знает, что оно не только первое, но и последнее, то тут ей уж не до спектакля. Десяток невинных chicas не заменят одну профеcсиональную bagasa. Так что правда искусства эротичнее правды жизни (тоже мне сделал открытие). За одним-единственным исключением: если chica amаre Minotavre и Minotavre amаre chica. Так что после безумных семяизвержений в многочисленных alegrona хочется поцеловать СВОЮ chica в лоб, посмотреть на нее эксклюзивным взглядом, от которого в ней проснется женщина, а потом – едина плоть есть. Лолита, Лолита, Лолита...

Утром в отеле позавтракали с Эрни и Пабло. На террасе номера Эрни. Я выпил немного вина, съел несколько листиков салата и два астурийских апельсина. Астурийские апельсины дольше сохраняют в теле влагу, чтобы во время боя не мучиться жаждой. Поговорили о предстоящей корриде. Пабло, дымя сигарой, делал на салфетках наброски моей головы. Почему-то голова была бычьей. Но это несомненно была моя голова. Как у него это получалось, я не знаю. Пабло знает то, чего не знает сам. Вот почему он художник, а я тореро. Но мы оба делаем искусство. Он искушает карандашом и кистью, а я – мулетой и шпагой. Он искушает красотой жизни, а я – красотой смерти. Поэтому я его и люблю. А он любит меня. Именно у него я познакомился с Лолитой. Она тогда была маленькой девочкой на шаре. Я поначалу не обратил на нее внимания. Пока через несколько лет не увидел ее с Пабло и его первой женой Фернандой в «Ротонде». Я приехал в Париж, чтобы заключить контракт на несколько боев в Португалии. Но отказался. Там быка нельзя убивать. Не люблю. Без вкуса смерти нет и сладости жизни.

Лолите тогда исполнилось двадцать лет. Она по-прежнему была натурщицей у Пабло. И я пригласил их на фиесту в Памплону, где и встретил Эрни, который тоже приехал на фиесту в Памплону с несколькими друзьями.

Итак, Пабло, Эрни и я сидели на террасе и ждали прогона быков. На террасу вышла девушка с каким-то евреем. Не подумайте, что я антисемит. Если бы на террасу вышел какой-нибудь ирландец или китаец, имен которых я не знаю, то я тоже сказал бы: «На террасу вышла девушка с каким-то ирландцем (или китайцем)». Единственное место, где про еврея не скажут «один еврей», – это Израиль. Но он еще не создан. Правда, я думаю, что когда его создадут, то там, наверное, вышедших на террасу безымянных ирландца и китайца буду называть «один ирландец» или «один китаец». Так что проехали. И вот справа от нас в конце улицы послышался сначала рев толпы и пока еще равнодушное бычье мычание. Рев и бычье мычание нарастали стремительно, как только что запущенный шарик рулетки.

И вот уже под террасой промчались первые фанатики, размахивавшие самодельными мулетами, вот за ними показались первые быки, вот уже, уворачиваясь от рогов, бросились на стены первые спасшиеся, а вот уже дергаются под копытами на булыжнике мостовой первые жертвы. И я увидел своего быка, чье ухо я подарю Лолите с рукой и сердцем.

И вот я увидел на террасе своего torero. Того, которого мне придется рогами бросить себе на круп, потом подбросить на рога и уж совсем потом швырнуть себе под копыта. А дальше... Дальше – встреча с моей chico, с моей muchacho, с моей Лолитой на мягкой траве Андалусии.

Я люблю этого bicho.

Я люблю этого torero.

Еврей оказался славным малым, а девушка, по-моему, любила Эрни, но что-то у них не складывалось. Была меж ними какая-то невозможность. И она была с евреем, который ее любил, но чувствовал, что она любит Эрни, знал, что Эрни ее любит, а так как сам он тоже любил Эрни, то все трое страшно мучились, стараясь не показывать этого, отчего мучились еще больше. (Б...дь, достоевщина какая-то...) А Пабло, по-моему, страшно забавлялся, глядя на них.

– Пора, Мигель Федорович, – сказал Хаванагила.

Я допил вино и отправился на стадион. Американцы и Пабло обещали подойти попозже.

Мы ворвались на арену. Трехлетние becerros, предназначенные для novillada, затеяли стычки меж собой, пробуя свою силу, разминаясь перед боем и стараясь не думать, что большинство из них покинет арену, волочась по ней вслед за увозящими их лошадьми и оставляя на песке кровавые пятна. Исчезающую память о завершенной миссии, с которой они были сюда посланы. Миссии быть красиво убитыми. У меня другая миссия. Миссия красиво убить. Так я себе представляю свою миссию. А какова она на самом деле, знать мне не дано. Да и не нужно. Если знать, что тебе предопределили, жизнь станет скучноватой, потеряет свой смысл, заключающийся в познании смысла собственной жизни, который задумывал тот, кто тебя создал. Вот тогда и образуется та самая гармония, в которой верхний замысел элегантно воплощается внизу. И я не стал тратить время на бесконтактную корриду, с тем чтобы подготовиться к корриде-до. Я чувствовал, что тот парень на террасе готов по-настоящему, я смутно понимал, что сегодняшний бой для него какой-то особенный, он на него многое ставит, что он тысячу раз проиграл в голове каждое движение muleta, каждый поворот корпуса, каждый поворот головы, а estocada у него доведена до автоматизма.

Я попрощался с Пабло, Эрни и его друзьями, которые обещали прийти на арену попозже, когда начнутся бои с самыми вдохновенными быками и тореро, поцелованными Господом. Даже если еврей и Эрни напьются от невозможной грусти положения, в котором они оказались, а девушка напьется от жалости к обоим, – в этом случае Пабло, который никогда не напивается, приведет их в порядок, и к моему бою они будут на месте.

Я лежал на мягкой подстилке в своем стойле, мерно жевал, чтобы привести себя в равновесие. Люди считают, что мы жуем несуществующую жвачку за неимением другого занятия, видя в нас тупую живую говядину. На самом деле это такой способ медитации или молитвы, при помощи которых мы приводим себя в состоянии сатори. Или откровения. Или просветления. Или нирваны. Называйте как хотите. В этом состоянии мы видим то, что позволяет нам идти на бойню. Или доить себя. Или copula с себе подобными. Или рожать. Или... вылетать на арену, вызывая восторженный рев hombres и их женщин. Так что жевание для меня – это постоянная молитва.

– Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen Tuum. Adveniat regnum Tuum. Fiat voluntas Tua, sicut in caelo et in terra. Panem nostrum quotidianum da nobis hodie. Et dimitte nobis debita nostra, sicut et nos dimittimus debitoribus nostris. Et ne nos inducas in tentationem, sed libera nos a malo. Amen, – молился я в своей гардеробной, пока команда облачала меня в Traje de Luces. (Кто хочет более подробно выяснить, из каких предметов состоит «Костюм света», пусть залезет в Интернет и разберется сам что к чему, а то мне осточертело перелезать из одного языка в другой. Конечно, я понимаю, что пропадает некий литературный изыск, но уж очень осточертело. К тому же врожденная тупость в обращении с механизмами сложнее столовой ложки затрудняет творческий процесс, зачастую не приводит к нужному результату. Так, например, я один час сорок две минуты не мог отыскать текст «Отче наш» на испанском языке. Поэтому привожу его на латинском. И скажите спасибо, что я не привел «Отче наш» на массачусетском, который постоянно лез мне на глаза в муторных скитаниях по Yandex, Google, Mail.ru, хотя я на сто процентов уверен, что массачусетского языка не существует в природе, как, скажем, и вятского или вологодского. Компьютер – вообще достаточно подлое изобретение человечества. Эта скотина живет своей самостоятельной жизнью. Он слушает меня только некоторое время после включения. Потом просыпается окончательно и начинает меня презирать. Сначала тихо, как бы разминаясь, а потом он 2о9льр7899шщ mdsbс89е\ начинает жить своей жизнннннью. Что бы я ни предпринимал... Россия для русских! Евреев, таджиков, 88 украинцев, 0000 поляков, вот сука! Армян, грузин, азербайджанцев. Очи черные, очи страстные.,djvg9o3 nclews-u765/// Температура воздуха в Вильнюсе о16–180000000 градусов по Реомюру... Гад, сволочь, скотина! Я же д098г5к тебя, подлюгу, выключил! Машина безмозглая! Сам кретин! Ах ты!.. Как я его звезданул! Будешь знать, сучара...)

И вот я вышел в проход между ареной и местами для публики и бросил взгляд на трибуны. Как я и думал, Эрни с компанией сидели рядом с ложей президента корриды. С волос Эрни и еврея еще стекала вода (то есть они таки напились). Девушка была в норме. О Пабло я и не говорю. Он сидел с блокнотом в руке и увлеченно и очень быстро что-то рисовал, бросая взгляды на арену. Я проследил за его взглядом и понял, почему он так торопился. Лошадь утаскивала с арены мертвую женщину-тореро. А бык, который ее убил, сопротивлялся матадорам женщины, пытающимся согнать его с арены. Окровавленный, с торчащими из него шестью(!) бандерильями, с подкашивающимися от усталости ногами, он брел вдоль барьера, периодически вскидывая мощную голову, и требовал свою долю славы. И он имел на нее право! Он убил своего врага в честном бою. Я знал эту женщину. Она умела все. Но в этот раз она получила быка, который умел больше, чем все. И проиграла. А он выиграл. И публика потребовала у президента прощения для этого быка. И президент простил его. Теперь до конца своих дней бык будет гулять по траве и, пока хватит сил, совокупляться с молодыми телками, порождая новые поколения быков для корриды. А когда силы кончатся, он умрет.

И последнее, что мелькнет в его мозгу, будет победный пробег по арене и легкая грусть, что умер он не в бою, а в своей, если можно так выразиться, постели.

Я знал этого bicho. Уже не в первый раз ему было даровано прощение, уже несколько лет как он мог уйти на покой, плодить себе наследников и готовить их для боев молодых быков, а потом смотреть их сражения по телевизору и радоваться, когда они красиво побеждали начинающих тореро. Но он каждый раз снова и снова возвращался на арену. Он был создан для нее. До сегодняшнего дня. Нет, сил для будущих боев у него хватало. Но в этот раз он убил женщину. Он не винил себя. Она знала, на что шла, выходя на корриду, но она была первой женщиной, которую он убил. И смертельно боялся, что, если снова выйдет на арену, ему опять попадется женщина. И он не сможет ее убить. И будет вынужден проиграть. Это был тот случай, когда оба варианта оказались для него невыносимы. И он ушел на покой. Этот bicho был настоящим hombre.

...И вот дверь загона распахнулась, и я спокойно вышел в арену. Я давал им полюбоваться на себя. Сладко, когда десятки тысяч людей разом выдыхают воздух, видя, КТО ТЫ ЕСТЬ ТАКОЙ! В мужчинах просыпается первобытный зверь, готовый к любому насилию. А у женщин становится горячо внизу живота, и они готовы к любому насилию.

И вот началось. Моя куадрилья вышла на арену... Дальше я опускаю. Лучше меня корриду описывали Геродот, Гомер, Эрни, Бласко Ибаньес, Мигель Делибес, Тимур Шаов. Тем читателям, которых интересует техническая сторона вопроса, которым литература о корриде нужна для практического применения, я советую приобрести выпущенный в 1962 году издательством «Наука» книгу «Спутник юного тореадора». (Эти уроды даже не знают, что нет такой профессии – тореадор.) Я же приведу только последние моменты нашего боя. Как они мне запомнились.

...как они мне запомнились. Третью терцию. Терцию смерти. Тореро заменил тяжелый плащ на легкую мулету и стал поигрывать со мной. Он смел, этот парень. Он пропускал меня в миллиметре от своего тела, он поворачивался ко мне спиной и, на мой взгляд, злоупотреблял другими штучками, но в пределах допустимого. В предельных пределах. Предполагаю, что где-то на трибуне сидит женщина, ради которой он идет на риск. Которую он хочет возбудить. И от которой хочет получить то же самое, что я хочу получить от Лолиты. После того, как убью этого мужчину. Которого люблю.

Лолита пришла в середине третьей терции и села рядом с Пабло. Пабло по-прежнему рисовал что-то в блокноте. А американцы понемногу попивали, кроме Эрни. Эрни был пьян корридой. Лолита улыбнулась мне, а я отбросил мулету, поднял руку в приветствии. Ей я посвящу brindis – тост перед убийством быка. Которого люблю. Я подозвал оруженосца, и Хаванагила протянул мне мою старую шпагу. Она была великолепно сбалансирована, легка и достаточно гибка, чтобы обходить шейные позвонки быка, когда войдет ему в загривок.

Я наклонил голову (позже эту позу зафиксировал Сальвадор Дали в своей картине с жирафом) и пошел на человека, все более и более ускоряя шаг.

Я расставил ноги, выгнул спину и поднял шпагу над головой. И вот он близко.

И вот я близко.

Я мгновенно наношу смертельный удар.

Я мгновенно втыкаю правый рог в левую бедренную артерию человека и падаю на песок. Я убит.

Я взлетаю в воздух. Высоко-высоко. Так высоко, что, когда я падаю на песок, крови во мне почти не остается. Я убит.

Я убил сам себя. Сам с собой сражаясь за Лолиту...

Горе Минотавру, разделившемуся в себе. Он погибнет.

– Ничего, ничего, Мигель Федорович, – приговаривал Хаванагила, унося меня с арены (см. офорт Пикассо «Умирающий Минотавр»), – это еще не конец. Это отдых. Перед продолжением пути от «Черного квадрата» к...

И тут я услышал отдаленное «Гуд бай, май лав, гуд бай». На сей раз это был женский голос. Я из последних сил соскочил с рук Хаванагилы и рванул в первую же замочную скважину...

Я оказался в кафе «Три сушеных дрозда». Сэм Хаванагила уже ждал меня. На нем был сиреневый фрак, сальные джинсы и сальная майка в подсолнухах. На ногах казаки, а голову украшала шляпа в форме голубой Мэрилин Монро Уорхолла. Сэм чистил пистолет Лепажа, который...

По-моему, я здорово закольцевал этот сюжет. Если бы еще знать, зачем я его написал... И из-за этой паскудной литературщины я потерял свою Лолиту. Но я не первый, которого губит тщеславие.

Глава 18

В сиянье ночи лунной

Тебя я увидал.

И лаской многострунной

Чудный голос твой звучал.

Глава 19

Мы красные кавалеристы, и про нас былинники речистые ведут рассказ... Вот мчимся на рысях по матушке России, по неньке Украине. Только шашки сверкают и взвизгивают от возбуждения и ахают от счастья, развалив какую-нибудь белую сволочь, снеся чубатую голову петлюровского самостийника, проткнув жирную грудь германского легионера. А дальше – Польша... А за ней – прямая дорога в Европу... И да здравствует мировая революция!

Не доезжая до Варшавы, получаем п...лей от полячишек Пилсудского и на рысях возвращаемся назад. По неньке Украине, по матушке России. Мы красные кавалеристы, и про нас былинники речистые ведут рассказ...

Глава 20

Значит, будем разбираться по порядку. Один выкрест по имени Павел сделал письменную заяву римлянам. Что нет власти не от Бога, а что не от Бога – то не власть. Дав нам возможность толковать меж собой: от Бога ли эти позорники или наоборот. Или, чтобы окончательно запутать вопрос о революции, признать: от Бога, но по Его попущению или в наказание за что-нибудь! А это «что-нибудь» всегда найдется. Не знаю, как вы, а я не ангел небесный, да и в окружении моем нету ни одного серафима и, прости, Господи, херувима. А люди не последние. Так что нам терпеть эту кодлу, пока либо она не сдохнет, либо мы... Но тут мы подкинем вам вопросик. Мор, чума, град градобойной силы тоже не на пустом месте, а тоже от Него. Но мы же с ними боремся. С мором и чумой – при помощи системы медицинского страхования, а против града градобойной силы надеваем кепку. Так что, исходя из этой мысли, с властью, в общем, мордобойствовать можно. Без экстремизма, конечно, всякого. Свергли, отправили за бугор по месту проживания семьи и капиталов, а сами тут же создали новую власть. И эта власть будет от Бога, потому что нет власти не от Бога. В общем, господа, у нас с вами есть до хрена возможностей оправдать все, что нам нужно оправдать.

Ну, и еще парочка провокаций. С марта по октябрь 17-го года существовали Временное правительство и Советы. Кто из них, прости, Господи, от Бога?

Три власти: законодательная, исполнительная, судебная. И все от Бога? Ну, тогда уж до кучи – власть денег, бюрократии, криминала...

Но не в этом дело.

Глава 21

В начале века я окончил медицинский факультет Парижского университета и вот уже с десяток лет практиковал в Керчи. Университет я окончил на деньги старшего брата, успешного московского хирурга. Родитель мой, керченский негоциант, успел выучить только его, а на меня у него не хватило денег и времени. Денег – потому что он разорился после очередной негоции с зерном. А времени – потому что после этой негоции он повесился.

После университета мне предлагали место в одной из московских клиник, но для этого я должен был перейти из веры отцов в лоно православной церкви. Я не верил ни в Яхве, ни в Христа, ни в Будду, ни в Кришну, ни в какого-либо еще Бога, бытовавшего на просторах Российской империи. Поэтому креститься не стал и остался в Керчи. Вместе с мамой. И с Сэмом Хаванагилой. Он жил со мной потому, что без него вся эта перекрученная и запутанная моей литературной малограмотностью история с поисками Лолиты потеряла бы всякий смысл, которого и так в ней не шибко много. Брат же мой принял крещение, начитавшись Кириевского, Хомякова, Соловьева (который Владимир), общался с Василием Васильевичем Розановым, и его вполне, как и Гершензона, могли бы называть последним славянофилом.

А дядья мои – владельцы газеты «Новости дня», держатели скаковой конюшни и открытого стола на Маросейке для недостаточной интеллигенции, где частенько обедывали на халяву Горький, Шаляпин и другая обезденежевшая будущая гордость России, – после знаменитого указа Александра III крестились. Вскорости их конкурент, владелец газеты «Вечерние новости» старообрядец Прохоров, был обнаружен мертвецки пьяным во время падения с крыльца трактира Тестова. В участке, куда он был доставлен, Прохоров успел сказать: «А эти жидочки Липскеровы – англикане» – после чего из мертвецки пьяного состояния перешел в просто мертвецкое.

Существовал и другой путь. Для практики вне черты оседлости можно было защитить диплом в каком-нибудь российском институте. Что я и сделал экстерном в Новороссийском университете, где практиковал некоторое время. Так что я мог... Но остался в Керчи. С мамой.

– Вы знаете, – говорила она, покупая рыбу, – мой Моше – замечательный мальчик! Что? За этого дохлого щуренка – рубель?! А девяносто копеек не хочешь?.. Ах, хочешь?.. Шестьдесят, и ни копейки больше полтинника! Мало того что он пять лет проучился в Париже, он еще три года практиковал в Новороссийске. А резать людей в Новороссийске – это совсем другое дело, чем резать людей в Одессе! В Новороссийске после этого они становятся живыми, а в Одессе – жутко наоборот. Нет, семьдесят копеек – моя последняя цена! А здесь?.. У кого лечится от подагры супруга адвоката Замойского? Я вам спрашиваю! Семьдесят пять копеек. А кому, как не чемпиону мира и города Бендеры по французской борьбе Черному Али мой мальчик вправил ключицу и мозги, вытекшие из дырки на месте правого уха, которое он потом и пришил, чтобы прикрыть дырку. Кто, как не он, нашел в чемпионской голове вдавленный нос и вернул его наружу. Мой мальчик! И он же совершенно бесплатно отрезал биндюжнику Бенедикту мизинец, который во время французской борьбы в керченском цирке надкусил чемпион мира и Бендер Черный Али! Ладно, ради ваших детей – восемьдесят копеек. Более того, у моего еврейского мальчика лечится сам русский губернатор, которого знает по имени сам русский царь!

Торговка в изумлении чмокала губами, а мама в пароксизме щедрости платила за щуку рубль и, довольная, уходила. О том, что у ее сына, то есть у меня, лечились шорник Кугель со своими восемью детьми, бездетный по причине скопчества столяр Пантюхин, крайне мелкий торговец Мухамедзянов с семью детьми и сотни других не столь уважаемых людей, она предпочитала не упоминать.

А потом мама умерла. И я уехал в Москву. Снял квартиру на Троицкой улице, дом 3, что рядом с Самотекой, завел практику. А потом купил квартиру в первом этаже дома на той же Троицкой улице. Вместе с Хаванагилой, который обихаживал меня так, как не умел никакой из известных мне слуг. Почти как мама. Как-то в конце 1913 года Сэм принес мне билет на премьеру в театр Корша, где я познакомился с дочерью моего старшего приятеля, приват-доцента Московского университета, Лолитой – совершенно очаровательной гимназисточкой седьмого выпускного класса. Я не буду описывать ее внешний вид. Возьмите описание типично русской девушки из какого-нибудь средней руки романа – и вы представите Лолиту. Только Лолита была живой. Живой до без никакой возможности все это без потрясения душевных сил выносить безболезненно и терпеть безучастно. И на безымянном пальце ее левой руки сияло колечко из нефрита.

Это была она!

Мы встречались при каждом удобном случае. Иногда просто гуляли, а иногда брали извозчика, и Москва златоГлавая, звон колоколов, Царь-пушка державная, аромат пирогов встречали нас у кондитерской на Столешниковом, куда по зимней поре съезжалась вся Москва откушать кофию или шоколада со знаменитыми столешниковыми эклерами. Почтенные матроны в собственных экипажах, нувориши в новомодных авто, чиновничья Москва и, конечно же, гимназистки румяные, от мороза чуть пьяные, осторожно сбив рыхлый снег с каблучка, вбегали в кондитерскую и, на скорую руку съев пирожное, убегали обратно, слизывая розовым язычком крошки с верхней губки. Вот здесь-то мы с Лолитой и любили сиживать и молчать.

Этим летом она оканчивала гимназический курс и должна была поступать на Высшие Лубянские курсы для обучения по медицинской части.

И мы еще не знали, что скоро, в будущем году... (По-моему, эта фраза заманивает читателя, интригует его, чтобы он не бросил читать и, по возможности, добрался до конца истории.)

В июле Лолита сдала экзамены на курсы и получила справку о благонадежности. На 28-е число была назначена наша свадьба. Наконец-то, после веков поисков, мы соединимся навеки. А 27-го я с коллегами гулял мальчишник в ресторации «Эрмитаж», что на Трубной площади в саду Лентовского.

В три часа утра 28 июля 1914 года я блевал, обняв фонарный столб в районе Самотеки. До фонарного столба я обблевал извозчика, городового Силуянова, швейцара ресторана «Эрмитаж» Никиту, сам ресторан «Эрмитаж», где гулял мальчишник, Трубную площадь и окружающие ее бульвары числом четыре: Петровский, Рождественский, Цветной и будущий Неглинный. (Хорошо жили до революции врачи общей практики.) Там меня и подобрал Хаванагила, довел до дома, сложил в ванну и пустил холодную воду, а потом горячую, а потом опять холодную. Я чувствовал себя, как Игорь Ильинский в фильме «Поцелуй Мэри Пикфорд», но вылез из ванны трезвый, как свежекупленный граненый стакан. После чего Хаванагила уложил меня в постель, и к двенадцати часам дня я был вполне готов к свадьбе. Брак у нас намечался гражданский из-за разницы в вероисповедании. Мама, наверное, этого бы не одобрила: «Как это так – жениться на гойке?» А родители Лолиты вообще не тяготились отсутствием церковного венчания. Во всяком случае, противного мнения они не выразили.

Когда Хаванагила одергивал на мне сшитый у Юдашкина фрак, за окном на Самотеке стал нарастать какой-то шум и в мою квартиру через окна вползла песня: «Чубарики, чубчики вы мои, отцвели кудрявые, отцвели», а в тарелке репродуктора раздались слова: «Братья и сестры, к вам обращаюсь я, друзья мои...»

– Война, Михаил Федорович, – сказал мне Хаванагила.

– У меня же свадьба! Какая на фиг война?!.

– Первая мировая.

– А что, еще и вторая будет?

– А как же. Только эта империалистическая, а та будет Отечественная. Ну да ладно, пора за молодой ехать. Не отменять же свадьбу.

В голове у меня что-то щелкнуло.

– Дак какая же свадьба? Сочтут непатриотичным. Когда Отечество в опасности. Когда кайзер нагло! Дарданеллы – исконно русская вода! Прибьем щит на ворота Истанбула! Как ныне сбирается вещий! Так громче, музыка, играй победу! Соловей, соловей, пташечка, канареечка жалобно поет! Раз – поет, два – поет! Раз-два, ать-два, ать-раз, ать-два...

Под хоругви встанем мы смело,

Крестным Ходом с молитвой пойдем,

За Христианское Правое Дело

Кровь мы Русскую честно прольем.

Ждут Победы России Святые,

Отзовись православная Рать!

Где Илья твой и где твой Добрыня?

Сыновей кличет Родина-Мать.

Все мы – дети великой Державы,

Все мы помним заветы Отцов,

Ради Знамени, Чести и Славы

Не щади ни себя, ни врагов.

Встань, Россия, из рабского плена.

Дух Победы зовет, в Бой пора!

Подними Боевые Знамена

Ради Веры, Любви и Добра.

Ждут Победы России Святые,

Отзовись Православная Рать!

Где Илья твой и где твой Добрыня?

Сыновей кличет Родина-Мать!

Ур-р-ра!!!

Хаванагила слегка придушил меня.

В погонах вольноопределяющегося я оказался в сыром осеннем лазарете. Свадьбу с Лолитой мы отложили до победы над немцами малой кровью, могучим ударом. «Так громче, музыка, играй победу. Мы победили, и враг бежит, бежит, бежит»... Где-то теперь Лолита, где-то теперь Хаванагила?

Я порой сутками не отходил от операционного стола, где резал животы, руки, ноги представителям нашего христолюбивого воинства. Изредка в припадке великодержавного шовинизма я покидал свой пост, чтобы сделать несколько выстрелов в сторону другого христолюбивого воинства.

Октябрьским днем 15-го года я в очередной раз вышел на передовую, которая в данный момент находилась в районе Перемышля, чтобы пострелять для расслабления. Шел дождь. В это время ошалевшие от безделья немцы неспешно пошли в атаку. Русские войска встретили их дружным ружейным огнем, и немцы так же неспешно побежали назад, оставляя убитых и раненых. Один немец, очевидно, перепутал направление и побежал прямо на наши окопы, где случайно напоролся на штык винтовки Мосина 1893 года, которую я держал в своих руках. Несколько секунд он длинными тонкими пальцами скреб землю, потом пару раз дернулся и затих, окончательно расставшись с надеждами на будущее. Небритое худое лицо немца показалось мне знакомым. Я достал из кармана убитого солдатскую книжку и по ней выснил, что минуту назад заколол своего сокурсника по Парижскому университету. Сколько я потом ни думал, никак не мог найти таких разногласий между мной и моим сокурсником, которые могли бы привести к столь печальному финалу для последнего... Даже из-за женщин... И уж конечно, спор за мифическое обладание какими-то проливами не должен был довести одного из нас до убийства...

Я несколько затосковал, хотя за подвиг получил солдатского «Георгия». Нельзя сказать, что я сразу, моментально понял звериную сущность и империалистичность войны, но свои героические подвиги на передовой прекратил и боевые действия вел, вооружившись исключительно скальпелем и пилой.

Все это время я пытался узнать, где находится Лолита, но мои письма до нее не доходили. Или ее не доходили до меня. Как-то, отдыхая в дождливый день после восьмой подряд операции, я вслух задал этот вопрос. На него мог бы ответить Хаванагила, но писем из Москвы я от него не получал. А на мои письма в Москву он не отвечал. Вдруг Сэм материализовался рядом со мной, хотя в данный момент должен был быть... Понятия не имею, где он должен был быть. И вот он материализовался в виде пожилой усталой лошади, всунувшей морду в мою палатку. И у этой лошадиной морды были борода и рога.

– Звали, Михаил Федорович? – спросил он.

– Хаванагила? – на всякий случай решил уточнить я.

– Чего спрашиваете, раз сами знаете, – ответила морда.

– А чего ты в таком виде?

– А куда деваться? На фронт в человеческом виде меня не взяли по старости лет. «Куда тебе на фронт, старый мерин, – сказал какой-то штабс-капитан в военкомате и пробормотал про себя: – Молодые от армии косят, а старые козлы так и прут». Вот я и пошел. В таком виде. Слово стало плотью. И вот дошел до вас. А Лолита ваша находится в госпитале под Ревелем в качестве милосердной сестры и... – он прислушался и удовлетворенно кивнул головой, – и в данный момент ее держит за грудь рядовой Виктор Осмоловский... Он улыбается, а она плачет...

– Как?!

– Тихо, – сказала лошадиная бородатая и рогатая морда, к чему-то прислушиваясь за пределами палатки, а потом невесть каким образом перекрестилась.

Да через гору,

Гору каменную

Орлы воду носят,

Орлы воду носят.

Да молоденький,

Да новобранец

Уж три года служит,

Уж три года служит.

Да служил службу,

Да служил военную,

И стал померати,

И стал померати.

Да перед смертью,

Да перед тяжкою

Стал дивчину звати.

Ой, дивчина моя,

Подойди до меня,

Подойди до меня,

Как ридная мати.

Да скажи мне,

Как тебя звати?

– Преставился... Раб Божий Виктор... Рядовой Осмоловский... А то, что он ее за грудь держит, это, Михаил Федорович, он в агонии. Рукой ее за грудь схватил. Той, что осталась. Другой нет. И полутора ног тоже нет. Он вашу Лолиту за Раечку принял. Туманову.

– За кого принял?!

– За невесту свою, Раечку Туманову. Из города Сумы.

– Господи, так ведь мою операционную сестру Раечкой Тумановой зовут... Из города Сумы.

– Вот ведь какие совпадения бывают. Чистая литература... Чего теперь делать для разрешения сюжета будете? – спросил Хаванагила, скручивая козью ножку. (А какую еще?)

В палатку вошла моя операционная сестра Раечка Туманова из города Сумы. В возрасте между сорока и пятьюдесятью годами. С ней вошел солдат такого же возраста в шинели старше своего возраста.

– Вот, Михаил Федорович, это муж мой, Туманов Сергей Афанасьевич. Прислали к нам после излечения милосердным братом. Познакомьтесь, пожалуйста.

Я вскочил с табуретки, обнял их горячо. (Не та Раечка была невестой преставившегося раба Божьего Осмоловского, не та была Тумановой. Разве что город Сумы был тем же.) А Хаванагила извлек из козлиной бороды бутылку «Вина хлебного» сорокаградусного, и мы выпили. А когда я проснулся, за палаткой был февраль 17-го года.

Известие о том, что «Мы, Николай Второй, и т.д. и т.д» отрекся от престола, я встретил довольно спокойно. Я как раз был чрезвычайно занят укорачиванием солдатика, которому при взрыве заблудившегося снаряда слегка перебило ноги. Мирно спавший солдатик и я, экономящий живые сантиметры, так увлеклись своим занятием, что ни на секунду не оторвались от него, чтобы приветствовать свержение самодержавия. Собственно говоря, это веселое событие ничего не изменило в моей жизни. При Временном правительстве я ремонтировал те же грязные вонючие тела, с которыми общался и при царе.

Многое изменил один жаркий июльский полдень. В операционную палатку, где я между операциями читал первое письмо Лолиты, в котором она писала, что устала от войны и ожидания, вошли два солдата. Один неуверенно топтался у порога, а второй по-хозяйски проследовал ко мне, уважительно, как бы примеряя к себе, взял в руку блестящий скальпель, попробовал его о заскорузлый ноготь и сказал:

– Так что, гражданин Михаил Федорович, народ просит тебя выдтить, дело государственной важности, а ты хоть человек и интеллигентный, можешь быть в ем полезен.

– Точно так, – потно подтвердил солдат у порога.

Я встрепенулся:

– Понимаете, гражданин солдат, сейчас возможность моего выхода категорически исключается. Видите, там в углу лежит другой солдат, которому необходимо срочно удалить из живота совершенно ненужный ему осколок, и поэтому...

– Я потерплю, – неожиданно отозвался из угла солдат, – я к нему вроде привык. А ты, Михаил Федорович, иди, раз народ требует.

На поляне, куда меня требовал народ, ревело, стонало, ржало, материлось солдатское море. В этом реве, стоне, ржанье, мате были сила гнева, пламя страсти и уверенность в победе. На самодеятельной трибуне, перекрывая шум, орал тщедушный солдат, размахивая винтовкой. Из всей его бессвязной, косноязычной речи было ясно только одно: какого-то гада надо немедля шлепнуть.

«Вот оно, дело государственной важности, – скучно подумал я, – только непонятно, для чего меня позвали: для того, чтобы меня шлепнули, или чтобы я шлепнул». Но тут раздался выстрел, и я с удовлетворением отметил, что гадом оказался не я. Да и самому мне шлепать пока вроде тоже не предстоит. Один из солдат, заходивших в мою палатку, взобрался на трибуну вместе со мной. Подняв руку с зажатым в ней по забывчивости скальпелем, он мигом утихомирил толпу:

– Вот, граждане товарищи солдаты, перед вами стоит Михаил Федорович Липскеров, человек интеллигентской нации! Который, не жалеючи сил, резал нашего брата, за что ему большое солдатское спасибо! А те, которые померли, на него не в обиде!

Со свежего кладбища послышался одобрительный гул.

– А ежели какая сволочь со мной не согласная...

– Шлепнуть гада! – заорал тщедушный солдат, размахивая винтовкой.

– Верно, то эту сволочь я самолично и шлепну. Опять же Михаил Федорович к солдату со всем уважением. Акимов второй роты! Помнишь, как он за тебя вступился, когда поручик Иловайский тебя по морде хряснул? За то, что ты его по матери?

– Шлепнуть гада! – по привычке заорал тщедушный солдат, по-прежнему размахивая винтовкой. (Великое дело – винтовка.)

– Уже шлепнули, – успокоил Акимов второй роты, – к матери.

– Так вот, – продолжал солдат со скальпелем, – предлагаю избрать гражданина Липскерова в наш солдатский полковой комитет.

Напрасно я уверял полк в своем политическом нейтралитете. Полк взревел и единогласно голоснул за меня как за представителя «угнетаемых буржуазией интеллигентов». Эта формулировка несколько покоробила меня, так как я, по моему разумению, был одновременно и угнетаемым и угнетенным. Но я согласился. Шел дождь.

Уж больно дождливая выдалась война.

Октябрьская революция (переворот) произошла в тот момент, когда я вместе со всем полком отважно отваливал с передовой в сторону Москвы, где я наконец встречу Лолиту и мы соединим наши пылкие сердца.

Я ехал в ночной теплушке, мечтая о предстоящей тихой и спокойной жизни с Лолитой, как вдруг возник Хаванагила. Я обнял его и протянул котелок с остатками каши. Не могу описать, во что он был одет, как выглядел. Ничего конкретного не запечатлелось в памяти. Осталось только ощущение, что передо мной жрет кашу жуткая смесь Троцкого и Колчака. Смесь сожрала кашу, отерла бородку (Троцкий!), смахнула пылинку с правого погона (Колчак!)...

– Так вот, Михаил Федорович, к утречку мы будем в Москве. Квартирку вашу я в порядке содержал. От бандитов, выпущенных Временным правительством, и от революционеров, выпущенных Советом рабочих и солдатских депутатов, оберег. Но тихо и спокойно в ней вам с Лолитой прожить не удастся.

– Это еще почему?! – искренне удивился я.

– Времена нынче такие. Нет тихого места между двумя огнями. Либо к красным, либо к белым. Ибо и для тех и других: кто не с нами, тот против нас.

– Что ты несешь?! Какие красные, какие белые?!

– А такие... Гражданская война у нас намечается...

– Какая еще Гражданская война! Только Брестский мир подписали.

– То с немцами. Это проще, чем мир со своими. Вы что, думаете, белая сволочь так просто смирится с властью красного быдла? Так что либо «Смело мы в бой пойдем за власть Советов и как один умрем в борьбе за это», либо «Смело мы в бой пойдем за Русь Святую и как один умрем за молодую»...

– Откуда я знаю?! – в смятении возопил я.

– Вот и Лолита не знает, – сказал Хаванагила и аннигилировал.

Мой госпиталь шестой бригады Восточного фронта приказом комбрига Девятова дислоцировался в небольшом уральском городке Кунжинске. Это ничем не приметный для Урала городок. В мирное время жители его плавили медь, так что растений в нем не было вовсе, а земля носила отчетливо красный цвет. И вода в речке Кунже имела красноватый оттенок. Пить ее было нельзя. По примеру местных жителей мы отстаивали ее трое суток в бочках. За это время медь выпадала в осадок, а более-менее отстоявшуюся воду сливали в жестяные баки для стирки и кипятили в течение трех-четырех часов вместе с листьями облепихи. После этого она считалась чистой. А как же ей быть не чистой, если местные жители пили ее с демидовских времен. Только жителей старше сорока лет я не встречал. Кроме одного. Анания Кожемяко. Ему было пятьдесят пять. И свой преклонный возраст он объяснял тем, что десять лет провел на каторжных работах в поселке Владимировка, что на острове Сахалин. Еще до Русско-японской войны, когда он принадлежал России. Оттуда-то он и привез запас здоровья для запредельного по местным меркам возраста. (Когда в 1959 году я был в Кунженске на геологической практике, возраст кунженцев также не превышал сорока лет.) Жили они в довольно крепких одноэтажных домах. Единственное двухэтажное здание принадлежало заводоуправлению. В нем-то и расположился наш госпиталь, где проходили что-то вроде лечения в основном тяжело раненные красноармейцы, которых нужно было довести до сносного состояния, чтобы отправить по домам. Не всегда это удавалось. Одни умирали от ран, другие – от тифа и мирных болезней типа истощения, дизентерии и лютующей испанки. Их мы хоронили на местном кладбище, которое за время нашего пребывания разрослось в три-четыре раза. Точнее сказать не могу. Потому что не считал. Потому что времени не было. На поесть времени не хватало. Ну и слава Богу. Потому что еды тоже не хватало.

В один из вечеров, когда мы с плавно перешедшим ко мне из Первой мировой войны в Гражданскую семейством Тумановых из города Сумы пили чай со спиртом, закусывая невесть откуда забредшей в Кунжинск сайрой в собственном соку, на закате заря догорала, румянцем покрылся закат. И тут в избу вбежала девчоночка из местных. Лет шестнадцати. Она у нас в госпитале стирала, убирала и прочее. И заголосила:

– Доктор, спасайте, спасайте быстрее... Там брат мой помирает... Краснобалтийский моряк.

– Где?! В какой палате?

– В шестой.

Я примчался вместе с семейством Тумановых из города Сумы в шестую палату. На койке около окна хрипел недавно привезенный с фронта моряк с развороченным осколком гранаты животом. Я его сам принимал. Мучился страшно. Не я. Он. Осколок я оставил в животе. А то он бы тотчас помер. А так... Знаете ли, врачебная этика... Я вошел, покачал головой: нет, он не будет живой, нет, он не вынесет раны тяжелой, вот еще час – и помрет.

– Раечка, несите спирт, – попросил я сестру Раечку из города Сумы.

Медбрат Сергей Афанасьевич Туманов из города Сумы в неснимаемой с той еще войны шинели влил в рот матросику полмензурки спирта. Сестра его, из местных, держала брата за руку. Я дождался, пока он успокоится, и рванул из живота осколок. Ну, вот и все. Там на закате заря догорела, румянцем покрылся закат, и на руках у сестры уже помер краснобалтийский моряк. (Везет мне на душещипательные завороты сюжета.)

А потом мы снова пили чай со спиртом. Законное дело – помянуть покойника. Совсем святое. Да не всегда удается. Не хватит спирта на всю Гражданскую.

– Мне оставьте глотнуть, – сказал вошедший в избу Хаванагила, одетый во что-то. От него пахло одеколоном «Шипр». Не слишком местный запах.

– Кончился спирт, – сказал я, плача и обнимая Хаванагилу. Я знал, что он должен появиться, знал, что никакое повествование без него продолжено быть не может, что, как только окончательно исчезнет Хаванагила, окончательно исчезну и я. Почему – не знаю, но знаю.

– Кончился спирт, Хаванагилушка. И нечего глотнуть нам за свидание.

Семейство Тумановых из города Сумы моментально прочувствовало интимность минуты и почти интеллигентно выскользнуло из избы. А Хаванагила собрал с себя запах «Шипра» и расплескал его по двум чашкам. Мы выпили. Конечно, «Шипр» – это на любителя, на эстета, его нужно пить маленькими глотками, чтобы прочувствовать букет, но пить мелкими глотками за встречу двух корешей – это уже, ребята, совсем западло. Что мы, б...дь, не русские... А в общем-то... Я... А Хаванагила совсем неизвестно кто. Это я точно знаю. Но человек наш. Русской культуры. Так что залпом и – ни хера. А «Шипр» там или не «Шипр» – это дело десятое. Лишь бы не иссякал источник мудрости народной. Меня охватило какое-то предчувствие.

«Так... – думало предчувствие, охватывая меня, – не просто так появился Хаванагила, ой, не просто. Потому что с чего бы это ему появиться просто так?.. Не с чего... Потому что тогда исчезла бы его мистическая составляющая, и вместо мудаковатой, не влезающей ни какие рамки психоделической истории появился бы обыкновенный роман о метаниях интеллигента в поисках любви и самого себя. В условиях Гражданской войны. А мне это неинтересно. Это любой Пастернак может».

Так думало мое предчувствие, и, естественно, так думал и я.

– Ну, что скажешь, друг мой разлюбезный, мое второе бессознательное Я? – спросили мои глаза, в то время как губы вылизывали из чашки последние капли запаха «Шипра».

– А скажу я вам, Михаил Федорович, что Лолита ваша обретается от вас всего в шестнадцати верстах. В лазарете каппелевского полка в качестве милосердной сестры, и истомились душа и тело ее в ожидании вашего вхождения в ее жизнь. И все посягательства на себя со стороны офицерства Белого Христолюбивого воинства отвергает. Вплоть до нанесения инвалидности ротмистру князю Толмацкому утюгом с горячими угольями, когда он с претензией на взаимность шлепнул ее по попке во время глажения медицинского халата. Так что думайте, – сказал Хаванагила и исчез, захватив с собой последние остаточки запаха одеколона «Шипр».

А я остался в избе городка Кунженска в обществе невесть как появившейся в городке воблы. Что делать? Каким-то образом прошагать, проползти, просочиться через боевые порядки красных, а потом белых, затем проникнуть в лазарет каппелевского полка, взять Ларису, тьфу ты, Лолиту, и увезти ее туда, где нет войны. Где за далью непогоды есть блаженная страна, где не темнеют неба своды и где не проходит тишина...

А что делать с ранеными?.. Я здесь единственный врач... О чем ты говоришь? Какой ты врач? Ты сам-то свое собственное больное воображение, а уж насчет врача – извини-подвинься, воображение воображения. Чушь, с точки зрения психиатрии, психологии и философии, – чушь несусветная. Так что бери ноги в руки и чеши! Хватай свою Ларису, тьфу ты, Лолиту, и уезжайте куда-нибудь, хоть куда-нибудь.

– Вы будете жить в очень маленькой хижине, на берегу очень быстрой реки... – Какая хижина, какая река... Это из другой эпохи...

– Я люблю тебя одну, сердце гордое в плену... – Это может быть...

– Моя лилипуточка, одну минуточку побудь со мной наедине... – Еще ближе...

– В нашем доме тетя Шура – очень видная фигура... – Давай дальше!..

– В сиянье ночи лунной тебя я увидал...

– Если любишь, приди, в ту пещеру войди, хобот мамонта вместе сжуем...

– Где теперь ты по свету...

– Живет моя отрада в высоком терему...

– Люби меня, как я тебя...

– И мелодию танго любимого...

Я взмываю в воздух, я выплываю из окна избы, не разбив стекла, я плыву над городком Кунженском на восток, где в шестнадцати верстах ждет меня Лолита. Я взмываю все выше, начинаю набирать скорость, но меня влет сбивает вопль:

– Больно! Мамочка! Очень больно! Мамочка! Родная мамочка!

Кричит шестидесятилетний раненый из подвала госпиталя, где у нас обитает морг. И в принципе, исходя из идеи морга, там должны находиться трупы. Ошибочка вышла?.. Наскоро осматриваю его... Да нет, это не он кричал. Это душа его кричала. Не для себя. Для других. Раненых. Которых я оставил! Или нет? Или это опять мое больное воображение?..

И куда теперь?..

Поутру в городок вошел каппелевский эскадрон. Жители разбежались, а раненых красноармейцев, кто мог ходить, согнали на площадь вместе со мной, с медсестрой Раечкой из города Сумы, вместе с мужем ее Сергеем Афанасьевичем в старой шинели еще с той войны и порубили шашками. Обезноженных сожгли вместе с госпиталем.

(Моего деда по матери, Рафаила Абрамовича Вольперта, врача Красной Армии, расстреляли колчаковцы в городе Бугульма в 1919 году.)

Гражданская война, судари мои.

Мой госпиталь расположился в здании женской гимназии уездного города Палашевск, что затерялся в жирном черноземе юга России, верстах в пятистах к северу от Одессы. По нынешним понятиям – это глубокая самостийная Украина. А так, Россия она и есть Россия. Во всяком случае, в 19-м году никто иначе и помыслить не мог. А уж тем более среди моего окружения. А какое у меня было на то время окружение? Семейство Тумановых из города Сумы да раненые, по преимуществу офицеры Добровольческой армии. Тут-то уж сторонников самостийной Украины днем с огнем не найдешь. Да никто и не искал. Не до того... С севера на нас сильно давил конный корпус бывшего слесаря Губенко, а с юга подпирали мелкие, но опасные организованные преступные группировки атаманов Гольянова, Солнцева, Коптева. Они мотались по степи, тут и там вырезая наши тылы, а попутно грабя довольно зажиточный местный народ. Но так как налеты были непостоянными, то этот народ вооруженно не протестовал, считая их хоть и злом, но своим. Родным. Ну, есть-пить-то ребятам надо, так что чего уж... Вот офицерье!.. Это да. Это беда. Потому как централизованно и постоянно. Эта белая кость жрет и пьет поболе нашего. Да и раненых их корми... А чего ради? Все равно сдохнут в этом самом госпитале. А у нас дети едят через как попало... Ну да чего уж... Придет Губенко, вмиг всех раскассирует. Он у нас лют к врагам. А с им мы как-нибудь разберемся. Хоть и красный, но свой... Вот такая вот оперативно-классовая обстановка сложилась вокруг моего госпиталя. Но мы жили. И умирали. Без смерти военные госпитали не обходятся. Тоска безысходная. Как и эта нескончаемая зима. Ох ты, зимушка-зима, ты морозная была. Ух, морозная! А в степи топить особо нечем. Кроме навоза. Так что белое воинство умирало не только от ран. Пневмония, испанка, тиф. Это, друзья мои, тот еще ерш. Каждого второго с ног валил. А хоронить их было некому. Гарнизону не до того. То одна банда, то другая, то местные какую-нибудь пакость учудить готовы. Так что уж как бы себя оборонить. Да и дождаться. Когда с юга от Одессы подойдут свежие части, сменят уставших офицеров, и вот тогда!.. А что тогда?.. Да и откуда взяться этим свежим частям... Так что трупы умерших Сергей Афанасьевич Туманов из города Сумы свозил на подводе и сваливал в небольшом овражке в степи, метрах в трехстах от окраины уездного города Палашевска. (Он был в той же самой престарелой шинели, в какой заявился ко мне в сгинувшие времена Первой мировой. Он свято верил, что как только он сменит ее на какую-нибудь поновее, то непременно будет убит. Красными или белыми, не важно. И жена его Раечка из города Сумы умрет, не перенеся одиночества. И он не сможет этого пережить, несмотря на то, что уже убит.) Что-то с этими трупами будет летом? Страшно подумать... Да и не надо... Будет ли вообще это лето... У меня... У меня с Лолитой... Не знаю... Я вообще не знаю, что с ней. А муж твой в далеком море ждет от тебя привета, в холодном ночном дозоре думает: «Где ты, – и после паузы на разрыв души, – с кем ты-ы-ы?..» Ну, да ладно, где наше не пропадало... А всюду и пропадало... Где на роду было написано, там и пропадало...

Об этом-то мы и рассуждали с гражданским телеграфистом Семеном Мартьяновичем Семендуевым, сидя в его служебном помещении и попивая собственноручно выгнанный им самогон из элитных сортов Буряка. (Заглавная «Б» не означает какого-либо пиетета к вышеупомянутому Буряку или родственных связей с известным некогда футболистом киевского «Динамо». Просто эта скотина ноутбук Tochiba в данном слове упорно не печатает строчную букву... сами понимаете какую. В других словах – пожалуйста, а в «...уряке» ни фига. И что ему в этом уряке? Что ему Гекуба, что он Гекубе, чтоб над ней рыдать. При его японском происхождении логичнее было бы обожествлять Рис. Суши, Сашими... Саке!!! А Tochiba и Буряк... Две вещи несовместные. А может быть, он обрусел?.. Как вариант возможно.)

По мере того как самогон втекал в меня, из меня вытекала усталость, а вместо нее удобно устраивались покой и несмелая надежда. На то, что эта война когда-нибудь все-таки закончится и я вернусь в Москву и отыщу мою Лолиту.

И тут застрекотал телеграфный аппарат. Из него заструилась тонкая бумажная лента, которая по мере струения формировалась в некую человеческую фигуру, которая в конце концов и сформировалась в Хаванагилу. На нем была буденовка. Он весь был в этой буденовке, и сам был буденовкой. Как это может быть, я не знаю, но за что купил, за то и продаю. Естественно, мы ему налили стакан самогона, выгнанного из элитных сортов ...уряка. Хаванагила с устремленным в перспективу взглядом покатал самогон по рту, растер языком по деснам и наконец впустил в себя. О чем-то поговорил с ним и удовлетворенно кивнул.

– Так вот, господин поручик...

– Хаванагила!.. – укоризненно сказал я.

– Извините, Михаил Федорович. Как офицера увижу, так по стойке «смирно» хочется встать. Или саблей врезать. Все инстинкты перемешались к чертовой матери. Так что извините... Самогончику еще не изволите плеснуть? Для плавности речи, – и протянул буденовку.

– О чем речь! – воскликнул я.

Хаванагила повторил ритуал душевного слияния с самогоном, снова надел буденовку и начал, слизывая стекавшие из-под нее капли:

– Значит, Михаил Федорович, Лолита ваша обретается при лазарете конного корпуса бывшего слесаря Губенко. Этот самый Губенко пытался ее к себе приблизить с тем прицелом, чтобы бить врага, вас то есть, вместе с боевой подругой. Чтобы она его вдохновляла на подвиги в честь будущей победы мировой революции. Но Лолита ваша, как жаловался мне Губенко, дала ему отлуп. А когда второй взвод третьего эскадрона штурмом взял госпиталь с целью массового изнасилования всех сестричек, включая Лолиту, то бывший слесарь Губенко с первым и третьим взводами третьего эскадрона порубил второй взвод в капусту. И с тех пор медсестры вступали в любовную связь с красными конниками исключительно по взаимности. Но взаимности вашей Лолиты так никто и не добился. Почему бы это? – усмехнулся он в башлык и посмотрел на меня хитрым взглядом.

Я, размягченный, молчал. А он, мерзавец эдакий, снял хитрость с лица, заменив на активное безразличие, и сказал, глядя в ту же самую перспективу, в которой беседовал с самогоном:

– И все свободное время колечко нефритовое на пальце крутит. К чему бы это? – и он опять захитрованился.

Мы обнялись и стали хлопать друг друга по спине, то и дело сморкаясь от чувств. Я – в его буденовку, а он – в мой погон. И тут встал телеграфист.

– Господа, – сказал он, – я убью того человека, который хоть на одну самую малюсенькую секунду засомневается в необходимости выпить. Есть ли среди вас такой негодяй?! – вскричал он и потряс маузером. – Отвечайте...

Из страха быть убитыми мы признались, что ни малейшего сомнения в необходимости выпить у нас нет. Более того, этот процесс представлялся нам крайне необходимым и наиболее подходящим к данному случаю. Так что мы выпили самогона, выгнанного из элитных сортов Буряка. (Опять он за свое.)

И в это время застрекотал телеграф. Телеграфист потянул ленту и стал мгновенно трезветь. Я подхватил ленту и стал читать, передавая ее Хаванагиле. И мы тоже стали трезветь.

«ОБРАЩЕНИЕ КОМКОРА ГУБЕНКО К ВОЙСКАМ БЕЛОЙ АРМИИ, ДИСЛОЦИРОВАННОЙ В г. ПАЛАШЕВСКЕ.

Ввиду явной бесполезности дальнейшего сопротивления ваших войск, грозящего лишь пролитием лишних потоков крови, предлагаю вам прекратить сопротивление и сдаться со всеми войсками, военными запасами, снаряжением, вооружением и всякого рода военным имуществом.

В случае принятия вами означенного предложения, Революционный военный совет Третьего корпуса на основании полномочий, предоставленных ему центральной Советской властью, гарантирует сдающимся, включительно до лиц высшего комсостава, полное прощение в отношении всех проступков, связанных с гражданской борьбой. Всем нежелающим остаться и работать в социалистической России будет дана возможность беспрепятственного выезда за границу при условии отказа на честном слове от дальнейшей борьбы против рабоче-крестьянской России и Советской власти. Ответ ожидаю до 24 часов 10 января.

Моральная ответственность за все возможные последствия в случае отклонения делаемого честного предложения падет на вас.

Комадующий Третьим конным корпусом Губенко».

Телеграфист помчался с телеграммой в штаб дивизии, а мы с Хаванагилой из-за бесполезности бодрствования из-за невозможности влияния на события из-за отсутствия властных полномочий заснули. Проснулись, когда в город шагом входил Третий конный корпус во главе с командующим – бывшим слесарем Губенко. Наши войска стали сдавать оружие. А мы с Хаванагилой пошли искать лазарет красных, чтобы я после долгих лет разлуки встретился с Лолитой. Разлука, ты, разлука, чужая сторона. Никто нас не разлучит, лишь мать сыра земля...

Пророческой оказалась песенка, ой пророческой.

В Палашевск прибыли женщина и мужчина революционной внешности и чекистской деятельности. По приказу Ленина революционно-нецелесообразный приказ бывшего слесаря Губенко был отменен. Белых офицеров, рядовых солдат, раненых расстреляли. За исключением тех, кто был повешен. Как враги трудового народа. Врачи, медсестры, в том числе Раечка Туманова с мужем Сергеем Афанасьевичем Тумановым из города Сумы, и я, военный врач поручик Михаил Федорович Липскеров, тоже проходили по разряду врагов трудового народа. И несмотря на заступничество Лолиты и бывшего слесаря Губенко, которому было интересно глянуть на своего счастливого соперника, были повешены. После чего бывший слесарь комкор Губенко застрелился из-за своей слесарской чести.

«И не только расстреливали, но и вешали десятками, сотнями.

Иностранцы, вырвавшиеся из Крыма во время красного разгула, описывали потрясающие картины чекистских жертв. Исторический бульвар, Нахимовский проспект, Приморский бульвар, Большая Морская и Екатеринская улицы были буквально завешаны качающимися в воздухе трупами. Вешали везде: на фонарях, столбах, на деревьях и даже на памятниках. Если жертвой оказывался офицер, то его обязательно вешали в форме при погонах. Невоенных вешали полураздетыми. В Севастополе и в Ялте выносили раненых и больных из лазаретов и тут же расстреливали.

Большевики расстреляли или убили другими способами (вешали, зарубали шашками, топили в море, разбивали головы камнями и т. д.) больше 120 тысяч мужчин, женщин, старцев, детей.

В Симферополе в течение первых нескольких ночей расстреляли около 6 тысяч. За еврейским кладбищем попадались убитые женщины с грудными младенцами. 19–20 декабря в городе была произведена массовая облава, в которую попало 12 тысяч человек. Мало кто из схваченных вышел на относительную свободу. В АЛУПКЕ ЧЕКИСТЫ РАССТРЕЛЯЛИ 275 МЕДСЕСТЕР, ДОКТОРОВ, СЛУЖАЩИХ КРАСНОГО КРЕСТА».

Иван Шмелев. «Из показаний на Лозаннском суде».

«Всегда, всегда навеки, так жалобно пою, и нас с тобою, милой, разлуке предаю...»

Вот так вот. Этот кусок моих поисков Лолиты закончен. Я умер в этой части пути, а что будет дальше, только Богу известно. Чья воля и ведет меня по этому пути.

А шинелку с Сергея Афанасьевича Туманова из города Сумы красные чекисты сняли. Когда его белые убили, то шинелку снять побрезговали. А может быть, из классового уважения частной собственности.

Горе народу, разделившемуся в себе. Он погибнет. Вот и нету русского народа. А стал советский. А потом и его не стало. А сейчас вообще непонятно, какой мы народ. Русский, российский, многонациональный... Да и есть ли мы?.. Как цельный народ...

Ибо народ, общей теплой мысли в душе не имеющий, вовсе и не народ. Так я думаю.

Глава 22

В 31–33-м годах для подъема сельского хозяйства в СССР эффективный менеджер Иосиф Виссарионович Сталин закупил в США 100 000 тракторов «Фордзон» по цене всего 70 человеческих жизней за трактор.

Глава 23

Взмывают вверх пивные кружки, врезаются друг в друга, пивная пена взлетает из них, заливает все вокруг, из пены летит песня, знаменитая и великая песня Хорста Весселя:

Die Strabe frei

Den braunen Bataillonen,

Die Strabe frei

Dem Sturmabteilungsmann!

Es schau’n aufs Hakenkreuz

Voll Hoffnung schon Millionen

Der Tag fu&r Freiheit

Und fu&r Brot bricht an.

Протыкают пену выброшенные вверх и вперед руки с нарукавными повязками со свастикой. Прорывает пену дружный вопль: «Хайль! Хайль! Хайль!» Окрашивается пена кровью, стекающей с длинных ножей.

Вдребезги разлетаются витрины с намалеванными на них звездами Давида. И из разбитых витрин текут безмолвные колонны желтых звезд: большие и маленькие, мужчины и женщины, совсем молодые и бесконечно ветхие, плачущие и молчаливые. И тянутся они в серую даль, где их ждут дымящие черным-черным дымом трубы...

Die Fahne hoch!

Die Reihen dicht geschlossen!

SA marschiert

Mit ruhig festem Schritt

Kam’raden, die Rotfront

Und Reaktion erschossen,

Marschier’n im Geist

In unser’n Reihen mit.

И вот уже слышен за пеной рев моторов. Выпрыгивают из пены танки и САУ, прорезают ее «мессершмитты», вздымают пену столбы земли, обломки домов, куски человеческих тел... Думали, обойдется... Думали, обойдется Чехией, Польшей, Бельгией, Голландией, Францией... Не обошлось... Покатилась пена на нас...

Двадцать второго июня,

ровно в четыре часа,

Киев бомбили, нам объявили,

что началася война...

Глава 24

Я выхожу во двор из черного хода дома, где живу в восемнадцатиметровой комнате коммунальной квартиры, в которой проживал с родителями и бабушкой Фанни Михайловной, маминой мамой. Когда-то, до революции, ей принадлежала вся квартира. Ее муж, мамин папа, а мой дед, был врачом. Как вы понимаете, я его никогда не видел. А чего я вышел через черный ход во двор, а не через парадный на улицу?.. А во двор Хаванагила выволок из домоуправления купленный вскладчину патефон, запустил его, и послышались хрипящие звуки:

В парке Чаир распускаются розы,

В парке Чаир расцветает миндаль,

Снятся твои белокурые косы,

Снится цветущая даль.

А шел парнишке в ту пору восемнадцатый год. А год у нас стоял 1941-й. А месяц был июнь. А число было 21-е. А день сваливался к вечеру. Пахло теплым асфальтом, сиренью, расплесканной по стаканам «Московской» и портвейном «Хирса».

Народонаселение дома разных возрастов шаркало по асфальту, поднимая легкую пыль. Головы дам лежали на плечах кавалеров, а головы кавалеров были повернуты в сторону, чтобы не тревожить дам дымом из зажатых в зубах беломорин.

Я телепался среди зрителей, не зная, кого пригласить. Чтобы, так сказать, слегка ощутить женскую грудь, чтобы вдохнуть аромат свежевымытых волос, смешанный с едва уловимым запахом «Красной Москвы». Но что-то никто не попадался мне на глаза. Либо это девчонки-малолетки, не очень еще понимающие смысл танца, либо одинокие работницы завода «Калибр», рассматривающие приглашение на танец как первый шаг к ЗАГСу. А моей девушки не было. Потому что ее вообще не было. А может быть, моя девушка еще не родилась.

– Белый танец! – торжественно объявил Хаванагила. – Дамы приглашают кавалеров! Танго цветов!

В притоне, полном вина,

Где виски тянут до дна,

Где тихо дремлет печаль,

Бренчит разбитый рояль.

Дочь рудокопа Жаней,

Вся извиваясь, как змей,

В притоне, полном грехов,

Танцует танго цветов.

И вот оно. Ко мне идет какая-то совершенно незнакомая девочка. Но это точно моя девочка. Я это вижу, я это знаю, я для нее был рожден. А она – для меня. Так я чувствовал вечером 21 июня 1941 года на танцах в одном из городских дворов нашей необъятной Родины. На безымянном пальце ее левой руки сияло нефритовое колечко. И только я сделал шаг ей навстречу, как

Какой-то некий барон

Зашел случайно в притон,

Увидел крошку Жаней,

К ней подскочил, словно змей.

Это был Серега, сын директора продмага. Студент мясо-молочного института. Фигура, сами понимаете, чуждая. И был на нем бостоновый костюм, клетчатая рубашка, галстук в горох и новые штиблеты фабрики «Скороход».

Покинем, крошка, притон,

Войдем в роскошный салон.

И средь персидских ковров,

Станцуем танго цветов.

Но моя девушка (она уже знает, что она моя) повела плечом и сбросила руку Сереги со своего плечика. И – ко мне. А барон не отстает. Но...

Шахтер был дико ревнив.

Услышал танго мотив,

Увидел крошку Жаней,

К ней подскочил, словно змей.

– Отойди, сука, – процедил сквозь почерневшие от угольной пыли зубы шахтер и оттолкнул барона натруженным плечом.

– Ты что, Мишк? – удивился Серега. – Я и не знал, что она твоя. Извини, кореш. – И он увлек в танго двадцатитрехлетнюю Стешу, лимитчицу откуда-то из-под Ржева. Девицу крайне строгих правил. И каждый раз перешагивающую через эти правила. А я обнял мою девушку, и мы под голос Хаванагилы, подпевающего пластинке, медленно и красиво затоптались на асфальте.

В ужасных криках был зал,

Вонзен в малютку кинжал,

И танго плачущих роз

Играет скрипка без слез.

– Меня зовут Лолита, – прошептала мне на ухо моя девушка.

– А меня – Мишка, – поделился своим именем и я. – Откуда ты в нашем дворе?

– Отца перевели из Средней Азии. По службе. А ты?

– Я местный, испокон веков. Коренной. Пойдем погуляем.

– Куда?

– А на Гоголя.

И мы пошли на Гоголя. В это время на бульваре Гоголя клены расцветают, целый день над Гоголем облака плывут. Мальчикам и девочкам, по уши влюбленным, дворники и дождики покоя не дают.

Мы сидели у Гоголя на скамейке крашеной, на первой от угла. И я ее поцеловал. Она меня ударила по щеке. Епть, а как иначе?

А потом по Гоголю мы спустились к Кропоткинской, а там, через сквер, к реке. На лодке вечерней порою катались один только раз, луна над Москвою-рекою с улыбкой смотрела на нас, а мы по течению плыли, забыв и про руль и весло, тогда мы друг друга любили, и было вдвоем нам тепло...

Мы договорились встретиться завтра и пойти в Парк Горького погулять и поесть мороженого в кафе. Отец наверняка даст мне четвертак. А на прощание я слегка коснулся ее губами. И она меня не ударила. Епть, а как иначе? Ведь это же моя девушка. Моя Лолита.

Потом я проводил ее домой. В наш дом. Через наш с ней двор. В наш с ней подъезд. А потом сидел на кухне, курил и смотрел во двор. В темноте Хаванагила крутил пластинку:

В парке Чаир распускаются розы,

В парке Чаир сотни тысяч кустов.

Снятся твои золотистые косы,

Снятся мне свет твой, весна и любовь.

По первости я воевал подносчиком снарядов в противотанковой батарее сорокапяток, имеющих в войсках ласковое прозвище «Смерть врагу, п...ц расчету». Прозвище совершенно оправданное. По научным расчетам, на каждые два уничтоженных танка приходились три уничтоженные сорокапятки. Воевали мы довольно шибко. Так что я выжил, получил за бой на Волоколамском шоссе медаль «За освоение целины», и вместе с ней – письмо от Лолиты. Из него я узнал, что ее отец, кадровый офицер, пропал без вести уже 22 июня, когда днем войска Красной Армии получили приказ о немедленном переходе к наступлению. И кто успел выполнить этот приказ, либо погиб, либо пропал без вести, либо попал в плен, либо покатился на восток. А там – кого расстреляли за дезертирство, кого сослали в штрафбат... А Лолита моя была отправлена в эвакуацию с младшей сестрой и матерью в город Омск. Но это случилось уже позже, во время октябрьской паники. Об этом она сообщила мне в письме. А еще в письме были странные слова, не слышанные мною доселе:

«Скажи мне, Мишенька, которого любит душа моя: где пасешь ты? Где отдыхаешь в полдень? Лобзай меня лобзанием уст своих! Ибо ласки твои лучше вина. От благовония мастей твоих имя твое – как разлитое миро. Влеки меня, я побегу за тобой, введи меня в чертоги свои».

«Если ты не знаешь этого, прекраснейшая из женщин, то иди по волнам твоего радио и дойдешь до города Ржева, где сейчас десятками тысяч гибнут воины мои. И когда Хаванагила утрет кровь их с совести моей, то между огнями взрывов вижу прекрасные ланиты твои под подвесками, шея твоя в ожерельях. О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна, глаза твои голубиные... Извини, писать кончаю, начинается обстрел...»

«Живем мы в подвале деревянного дома на улице Подгорной, недалеко от речки Омки. Все время думаю о тебе. На ложе моем ночью искала я тебя, которого любит душа моя. Встану же я, пойду по городу, по улицам и площадям и буду искать того, кого любит душа моя; искала тебя и не нашла. Встретили меня стражи, обходящие город в поисках шпионов. И отвели меня в дом матери моей, и нашла я, что дом матери моей пуст без тебя».

«О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! Глаза твои голубиные под кудрями твоими... Первое, выстрел! Второе, выстрел!.. Волосы твои, как стадо коз, сходящих с горы Галаадской... Отсекай огнем справа, ребята! ...Зубы твои – как стадо выстриженных овец, выходящих из купальни, из которых у каждой пара ягнят, и бесплодной нет между ними... Сколько снарядов осталось?.. Должно хватить, пока наши не подойдут... Если подойдут... И то верно. ...Как лента алая, губы твои, и уста твои любезны; как половинки гранатового яблока – ланиты твои под кудрями твоими; шея твоя – как столп Давидов, два сосца твои – как двойни молодой серны, пасущиеся между лилиями. Доколе день дышит прохладою и убегают тени, пойду я на гору мировую и на холм фимиама. ...Прицел больше – шесть! Цель – высота 186! Огонь! Ой, гибнут ребята... Горы трупов наших перед немецкими дотами. Пулеметы немцев раскалены, души их взмучены, рвет их от запаха русской крови. Ох уж эти Синявинские высоты, ох уже эти Ржевские болота, ох уже эти Вяземские снега! Ротами, полками, дивизиями... Сотни тысяч трупов... Дешевое русское мясо... Долгие десятки лет матери их, жены, дети ничего не будут знать о них. И никто не положит цветы на их могилы. Потому что их нет. Ни креста, ни обелиска. И сгинула любовь к отеческим гробам. Потому что и гробов нет. Лежат где-то под землей, а то и поверх нее вымытые дождями кости. Как, впрочем, и по всей России. И бесконечно долго будет длиться Отечественная война, пока Отечество не вспомнит о них. Пока мы не вспомним их. Так что, возлюбленная моя, херня все это: никто не забыт, ничто не забыто. Прокляты и забыты. ...Что, Хаванагила, обед принесли? На шестьдесят два человека? И водки на шестьдесят два?! Здорово! А сколько нас?.. Четырнадцать? Получается почти по поллитре на брата. А если не учитывать Мухамедзянова и Чарыева, то и по цельной. Только не все сразу, ребята. Не чокаясь. Ешьте, друзья, пейте и насыщайтесь, возлюбленные! И спать. Орлов и Василий Андреевич – в караул. Кузнецов, князь Джорджиани – вторая очередь. Всем спать. ...Жду слов твоих нежных, возлюбленная Лолита моя».

«И я, возлюбленный мой, читая твои письма, слышу голос возлюбленного моего! Вот он идет, скачет по высотам 186, прыгает по безымянным холмам. Друг мой похож на серну или на молодого оленя. Вот зима 42-го уже прошла; дождь миновал, перестал; цветы показались на земле; и работаем мы теперь больше: от света и до света; время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей; смоковницы распустили свои почки, и виноградные лозы, расцветая, издают благовония. Лук выпустил свои острые стрелы, картошка дала первые ростки; так что, когда осень придет в наши виноградники и огороды, будет чем насытить чрева наши. А сейчас, Мишенька мой, я сплю, а сердце мое бодрствует; вот голос моего возлюбленного, который стучится: „Отвори мне, сестра моя, возлюбленная моя, голубица моя, чистая моя! Потому что голова моя вся покрыта росою, кудри мои – ночною влагою“. Жду тебя, Мишенька мой. Сердцем моим жду, душой моей жду, телом моим жду тебя. Письма твои целую истосковавшимися губами моими. От века к веку жду. И буду ждать. Лолита».

«Голубица моя в ущелье скалы под кровом утеса! Покажи мне лицо твое, дай мне услышать голос твой, потому что голос твой сладок и лицо твое приятно. Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе! Со мной иди с Ливана, невеста! Со мною иди с Ливана! Спеши с вершины Аманы, с вершины Сенира и Ермона, от логовищ львиных, от гор барсовых! Пленила ты сердце мое, сестра моя, невеста! Пленила ты сердце мое одним взглядом очей твоих, одним ожерельем на шее твоей.

Слова эти пишет сестра моя, сестра медсанбата 24/73. Сестра, выходившая меня. Рука моя правая перебита и не может обнять тебя, глаза мои не видят тебя. Вот одр мой: шестьдесят сильных вокруг меня. Все они держали по мечу, опытны в бою. Лежат, кричат от боли, и в каждом крике слова мои. О, как любезны ласки твои, сестра моя Машенька! О, как много ласки твои лучше вина, Люсенька! О, как благовоние мастей твоих лучше всех ароматов, Василиса Евдокимовна! Сотовый мед каплет из уст твоих, невеста моя Зинушка! Мед и молоко под языком твоим, Джамиля, Нина, Оксана, Ребекка... Увижу ли тебя, Лолита, сестра, возлюбленная моя. Сердце мое открыл я для ласк твоих. Руки мои я наполнил памятью о теле твоем, которого не познал. Губы мои открыты для поцелуев твоих неумелых. Положи печать на уста свои, доколе не вернусь я с гор Ливанских, пока не кончится эта проклятая война. До вечера после войны, возлюбленная моя.

Со слов лейтенанта Липскерова Михаила записала сержант медицинской службы Панкратова Елена. Люби его, девка, люби».

«Возлюбленный мой Мишенька, положи меня как печать на сердце твое, как перстень на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; кто такая Панкратова Елена? Ибо люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее – стрелы огненные: она пламень весьма сильный. Кстати. На работе подходил ко мне особист, слова говорил. И отвечала я ему. Я принадлежу другу моему, к нему обращено желание мое. Большие воды не могут потушить любви моей к нему, и реки не зальют ее. Если бы кто давал все богатства дома своего за любовь к нему, то он был бы отвергнут с презрением.

“Чем возлюбленный твой лучше других возлюбленных, что ты так заклинаешь меня?” – “Возлюбленный мой бел и румян, лучше десяти тысяч других: голова его – чистое золото, кудри его волнистые – черные, как ворон; глаза его – как голуби при потоках вод, купающихся в молоке, сидящие в довольстве, губы его – лилии, источающие текучее миро; руки его – золотые кругляки, усаженные топазами; вид его подобен Ливану, величествен, как кедры. Вот кто возлюбленный мой”. И он отстал от меня.

Мишка! Кто тебе Панкратова Елена?!»

«Возлюбленная моя, есть шестьдесят цариц, и восемьдесят наложниц, и девиц без числа, но единственная – ты, голубица моя, чистая моя. А кудрей моих волнистых, черных, как ворон, нет. Обрили начисто из-за вшей. Полгода летели слова твои ко мне, и снова я здоров. Мы вошли в город Каунас. Тут у меня родственники, братья моего деда по матери, дядя Давид и дядя Сима. На улице Гриняус, 14. Так вот, дядю Давида немцы сожгли заживо еще в 43-м. Он делал в гетто аборты и помогал прятать новорожденных от немцев. За это и сожгли. А дядю Симу отправили в какой-то Освенцим. А его жену, пианистку тетю Раю – в Биркенау. Это женское отделение Освенцима. И что с ними, никто не знает. Наконец-то получил твою фотографию. Ты стала еще более юной, возлюбленная моя. О, как прекрасны ноги твои в сандалиях, полученных по ленд-лизу. Округление бедер твоих – как ожерелье, дело рук известного художника; живот твой – круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино; чрево твое – ворох пшеницы, обставленный лилиями; два сосца твои – как два козленка, двойни серны; шея твоя – как столп из слоновой кости, глаза твои – озерки Есевонские, что у ворот Батрамбимма; нос твой – башня Ливанская, обращенная к Дамаску; голова твоя на тебе – как Кармил, и волосы на голове твоей – как пурпур. Как ты прекрасна, как привлекательна, возлюбленная моя, твоей миловидностью! Наконец, возлюбленная моя, нашелся отец. Он со своим фронтовым театром забрался на полуостров Рыбачий, что, в свою очередь, на Кольском полуострове. И там они попали в блокаду, и полгода не могли выбраться оттуда. Каждый вечер играли для моряков „Соломенную шляпку“ Лабиша. Отцу дали „Красную звезду“, но в газете отметили, что театру Липскерова лучше бы играть в системе войск генерала де Голля. Этот стан твой похож на пальму, и груди твои – на виноградные кисти. Подумал: влез бы я на пальму, ухватился бы за ветви ее; и груди твои были бы вместо кистей винограда, и запах от ноздрей твоих – как от яблоков; уста твои – как отличное вино... Еще мамин брат, дядя Миля, получил Сталинскую премию за участие в создании первого советского радара. А мне вручили вторую медаль „За освоение целины“.

«На ложе моем ночью искала я того, кого любит душа моя, искала его и не нашла его. Встала я, пошла по городу, по улицам и площадям, и искала того, кого любит душа моя. Искала я тебя и не нашла, Мишенька. Встретили меня стражи, обходящие город. „Не видали ли вы того, которого любит душа моя?“ Но едва я отошла от них, как нашла того, кого любит душа моя, ухватилась за него и не отпускала его...»

«Хаванагила, отведи ее в мой блиндаж. Как же добралась ты до меня, возлюбленная моя? Спи, возлюбленная моя. Заклинаю вас, сыны Иерусалимские, сернами или полевыми ланями: не будите и не тревожьте возлюбленной, доколе ей угодно».

«Я сплю, а сердце мое бодрствует. Вот голос моего возлюбленного, который стучится: “Отвори мне, сестра моя, возлюбленная моя, голубица моя, чистая моя! Потому что голова моя вся покрыта росою...” Я скинула хитон мой; как же мне опять надевать его? Я вымыла ноги мои; как же мне марать их? Я встала, чтобы отпереть возлюбленному моему, а возлюбленный мой повернулся и ушел...»

– Товарищ капитан, вас комполка вызывает...

– Батарея, подъем!

– Офицеры, ко мне!

– Товарищи офицеры, довожу до вас приказ командующего. В 9.00 в составе 252-й дивизии 1-го Украинского фронта выдвинуться в район городов Освенцим и Биркенау и взять их, по возможности избегая жертв среди мирного населения.

– К походному маршу! По-дивизионно! Заводи!

«Пишу тебе, возлюбленная моя; той, которую оставил я, так и не познав. 25 января 45-го года вошел я в города Освенцим и Биркенау. Тяжело писать тебе об этом, возлюбленная моя, дочь моя, сестра. Дядя Сима жив. Он работал при крематории, и его сжечь не успели. Охрана разбежалась, когда мы вошли. Он один стоял возле печи и пытался руками выгрести останки тех, кто не успел сгореть. Руки его обожжены были слегка, а сердце сожжено дотла. Он держал в руках “Сказки” Андерсена и молился: “Тогда сказал Господь Моисею, простри руку твою на землю Египетскую, и пусть падет саранча на землю Египетскую и поест всю траву земную. И Господь навел на сию землю восточный ветер.

И сказал Господь Моисею: простри руку твою к небу, и будет тьма на земле Египетской, осязаемая тьма. Моисей простер руку к небу, и пришла с Востока густая тьма и была по всей земле Египетской три дня...”

И тогда, возлюбленная моя, оставшиеся в живых сыны Израилевы вышли из Египта и отправились в земли свои: Советский Союз, Венгрию, Австрию, Германию. Всюду, где до войны жили их роды и где их ждали пустота и пепел».

Дядя Сима до конца жизни в октябре 1957 года так и не пришел в себя. Дни свои он с утра до вечера проводил в синагоге, пока евреев в Каунасе было больше десяти, чтобы образовать общину. А потом все, кто мог, уехали на Землю обетованную, и синагогу за ненадобностью отдали под фабрику нагрудных значков. И дядя Сима и тетя Рая остались одни евреи на весь Каунас. Тетя Рая тоже выжила в Биркенау. Она играла на аккордеоне в оркестре во время прибытия в лагерь новых эшелонов, чтобы заглушать звуками музыки Генделя, Баха, Бетховена крики детей, разлучаемых с матерями; жен, отрываемых от мужей. А когда наши стали приближаться к Биркенау и Освенциму, эшелоны перестали приходить, и надобность в оркестре отпала. Кого-то из музыкантов сожгли, кто-то помер сам от дистрофии (их кормить перестали), а тете Рае лагерный врач впрыснул в запястья сулему, и кисти парализовало. Дальше-то руки были вполне нормальны, а вот кисти не двигались. Не двигались, и все. А так, в остальном, все было нормально. Так что только кисти, а так руки вполне ничего себе. Вполне. Жить можно. Один малый вообще родился без рук, и ничего. В цирке выступал. Правда, тетя Рая в цирке не могла. Она пианистка была. Но вот кисти рук... А так все ничего себе. Только вот, когда дядя Сима умер, она никак повеситься не могла. Руки не могли петлю связать. Поэтому она просто легла на их общую еще довоенную кровать и через двенадцать дней умерла от голода.

И Хаванагила прочел на их общей могиле «Кадиш»:

– Йисгадал вэйискадаш шмэй рабо.

Бэолмо ди вро хир’усэй вэямлих малхусэй вэяцмах пурконэй викорэв эшихэй.

Бэхайейхэйн увэйеймэйхэйн увэхайей дэхол бэйс йисроэйл бааголо увизман корив вэимру омэйн.

Йехэй шмэй рабо мэворах лэолам улэолмэй олмайо.

Йехэй шмэй рабо мэворах лэолам улэолмэй олмайо. Йисборэйх вэйиштабах вэйиспоэйр вэйисрэймом вэйиснасэй вэйишадор вэйисалэ вэйисхалол шмэй дэкудшо брих ху.

Лээйло мин кол бирхосо вэширосо тушбэхосо вэнэхэмосо даамирон бэолмо вэимру омэйн.

Йехэй шломо рабо мин шмайо вэхайим тойвим олэйну вэал кол Йисроэйл вэимру омэйн.

Ойсэ шолойм (в десять дней раскаяния: хашолойм) бимроймов ху яасэ шолойм олэйну вэал кол Йисроэйл вэимру омэйн.

«А потом мы вошли в Германию. Они заплатили за все, что сотворили их отцы, мужья, братья с нашей землей, с нашим народом, с нашими матерями, женами, дочерьми. Убиты мужья ваши, жены германские, угнаны в рабство братья ваши, сестры немецкие, чужим семенем заполнились лона дочерей ваших. После того что я видел, не могу любить я врагов наших. Нет в сердце моем христианского всепрощения, а есть мутная, не разбирающая оттенков ненависть. И воздалось вам по делам вашим. И думаю я, никогда не пришло бы к вам покаяние, если бы вы на себе не познали ужас, который вы принесли на мою землю. Нельзя понять горе другого человека, народа, пока горе не пришло в твой дом, не затопило твой народ.

И не наполняется гневом мое сердце, когда слышу я слова о двух миллионах изнасилованных немецких женщинах. Вы хотели ребенка от фюрера? Чтобы, подросши, этот ребенок шел убивать и насиловать наших детей? Этого вы хотели? Так получите ребенка от русского Ивана, украинского Грицко, татарского Шамиля, еврейского Ицхака. Не может быть ярости благородной, чушь это все. Ярость может быть только слепой, которая уничтожает все на своем пути. И только потом, когда ярость, утолив жажду, выдохнется, мы сможем жить без ненависти. Десятилетия должны пройти, пока до конца не выветрится запах своей и чужой крови.

Но до этого еще далеко. В городе Магдебурге я среди развалин нашел девочку, похожую на тебя, возлюбленная моя. Она пряталась от солдат-победителей, а встретила офицера-победителя. Будущая Валькирия, одетая в форму Гитлерюгенда, смотрела на меня с ненавистью. В руках ее был направленный на меня шмайсер. Я вынул из вещмешка полбуханки хлеба. И глядя на эту немецкую сучку, стал по куску отламывать хлеб и выбрасывать в окно. Она сглотнула сухой слюной. Я показал ей на автомат. Она отложила его в сторону. Я показал на кофточку. Она медлила. Тогда я выбросил в окно весь кусок хлеба. Она потянулась к автомату. Я достал из вещемшка целую буханку и банку американской тушенки. И она сняла с себя все. И познал я ее, как не познал тебя, возлюбленная моя».

«Проснулась я, возлюбленный мой, на ложе твоем и не застала тебя. Души моей не стало, я искала тебя и не находила тебя; звала тебя, и ты не отзывался мне. Встретили меня стражи, обходящие город, и сказали, что ты, возлюбленный мой, ушел на запад. И отправили меня в город мой. Есть у нас сестра, которая еще мала, и сосцов нет у нее. И нужен ей был стрептоцид, чтобы излечить ее. Сыновья матери моей разгневались на меня, поставили стеречь виноградники сестры моей. И нужен ей был стрептоцид, чтобы излечить ее; и особист, о котором я писала тебе, принес стрептоцид; и своего виноградника я не сберегла. А потом я убила его.

Хожу я по земле родины нашей, никогда не введешь ты меня в дом пира, знамя над которым любовь. Никогда не будет левой руки твоей у меня под головой, и правая не обнимет меня. Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви. Прощай, возлюбленный мой».

И воздалось мне по делам моим.

Я выхожу во двор из черного хода дома, где живу в восемнадцатиметровой комнате коммунальной квартиры, в которой проживал с родителями и бабушкой Фанни Михайловной, маминой мамой. Когда-то, до революции, ей принадлежала вся квартира. Ее муж, мамин папа, мой дед был врачом. А чего я вышел через черный ход во двор, а не через парадный на улицу?.. А во дворе Хаванагила выволок из домоуправления купленный вскладчину патефон, запустил его, и послышались хрипящие звуки:

В парке Чаир распускаются розы,

В парке Чаир сотни тысяч кустов.

Снятся твои золотистые косы,

Снятся мне свет твой, весна и любовь.

Ох, тошно-то как, Господи...

Глава 25

Для выработки условно-рефлекторной отрицательной реакции на алкоголь вводят апоморфина гидрохлорид под кожу в разовой дозе от 0,002 г до 0,01 г (0,2–1 мл 1%-ного раствора), индивидуально подбирая дозу, вызывающую у данного больного рвоту. Спустя 3–4 мин. после введения апоморфина дают больному в руки рюмку с 30–50 мл алкогольного напитка, которым он злоупотребляет. При начале тошноты предлагают выпить глоток напитка, после чего следует его нюхать и полоскать им рот. Когда тошнота резко усилится и больной почувствует приближение рвоты, он должен выпить еще глоток алкогольного напитка. Обычно через 1–15 мин. после появления тошноты развивается рвота. Сеансы проводят один-два раза в день. Для выработки стойкой отрицательной реакции на алкоголь требуется 15–30 сеансов. Тогда при одном только запахе кира тебя начинает выворачивать наизнанку. Отвращение такое, что не приведи Господь. Но люди с сильной волей это отвращение в себе преодолевают.

Глава 26

И вот у меня был такой приятель, дружочек мой по эстраде и комсомольской деятельности в этой самой эстраде. Звали его Володей Владимировичем. По прозвищу Караганда. Не могу не рассказать его историю, не имеющую к настоящей никакого отношения, но весьма примечательную для обрисовки тогдашних нравов. Физиологический очерк, некоторым образом.

Свою артистическую карьеру Володя Владимирович начинал жонглером. До поры до времени. Пока не получил прозвище Караганда.

Однажды, улетая с гастролей в Ереване на гастроли в Тюмень, он каким-то образом проснулся на перроне вокзала какого-то города. Я думаю, нет нужды говорить, что он находился в нетрезвом состоянии. Так как отвращение к алкоголю, вызванное лекарством апоморфин, к этому времени уже преодолел. Так что он был нетрезв. Известен только один случай в истории эстрады, когда артист перелетал из одного города в другой по трезвости. И то в цинковом гробу. Так что будущий Караганда был абсолютно нетрезв. Так вот, обнаружив себя на перроне железнодорожного вокзала, хотя летел самолетом, он как бы невзначай поинтересовался у проезжавшего на осле аборигена, где они все находятся: Володя Владимирович, осел и абориген. Абориген ответил, что все трое находятся в Караганде, Володя Владимирович к шутке оказался не готов, поэтому звезданул ослу между глаз. Осел, не ожидавший такой подлянки, рухнул, подмяв аборигена. За аборигена (или осла) вступился какой-то мент аборигенской национальности. Дав дубинкой Володе Владимировичу промеж рогов. Так начался малоизвестный межнациональный погром 1964 года. Но! Оказывается, абориген не шутил, и все трое действительно находились в Караганде. Ученые до сих пор спорят, как можно, перелетая из Еревана в Тюмень, оказаться на железнодорожном вокзале Караганды. К единому мнению пришли не очень, решив, что это неизвестный доселе розыгрыш Никиты Владимировича Богословского. Но Володю Владимировича с тех пор прозвали Карагандой. Даже в афишах печатали: ВЛАДИМИР КАРАГАНДА! ЧЕЛОВЕК! МОЗГ! РАДИО!

Но только из-за этого переименовывать человека из Володи Владимировича в Караганду было бы незаслуженно. За ничем не объяснимое время пребывания в Караганде Володя Владимирович, помимо удара осла в лоб, совершил еще одну акцию, которая задержала его в Караганде на три незапланированных года. Неординарность ситуации состояла в том, что Володя Владимирович являлся незаконным плодом любви американского негра-гастарбайтера тридцатых годов и буфетчицы ресторана «Советский» и имел цвет лица, нетрадиционный для ошивающихся на железнодорожном вокзале жителей города Караганда. К нему подошли два аборигена специфической профессии и поинтересовались, какого х...я негр делает в Караганде. Негр на ломаном русском языке сообщил, что он принц Нородом Сианук, путешествующий по России инкогнито. И что в данный момент он ожидает помощи в доставке его в аэропорт и дальнейшей переправке в город Тюмень. Специфические лица всполошились и на всякий случай переправили его в карагандинский аэропорт. Накормили-напоили и купили билет на рейс до Тюмени. Но тем не менее запросили вышестоящие органы на предмет путешествия инкогнито по карагандинской зоне ответственности специфических органов принца Нородома Сианука. И пока винтики вертелись, пока осуществлялась связь с соответствующими органами в Москве, обнаглевший чернокожий молодчик шастал по карагандинскому аэропорту и фигурально дергал за яйца местную гебню, фотографируя при помощи спичечного коробка различные никому не нужные летательные аппараты. Шутил так, подлюга. Его на всякий случай повязали, но, не обнаружив в его действиях криминала, уже готовы были отпустить и посадить на самолет Ту-104 рейсом Караганда–Тюмень. И тут подоспело сообщение, что накормленный и напоенный за счет управления специфических органов негр вовсе не принц Нородом Сианук, а простой эстрадный черножопый артист. Короче говоря, через полчаса Володя Владимирович уже был осужден за злостное хулиганство на три года. По истечении которых вернулся в Москву с заработанными двадцатью рублями и способностью угадывать все, что можно угадывать, приобретенной после удара головой о железную дорогу Караганда–Ош.

Он, бывший жонглер, без всякой посторонней помощи угадывал нехитрые мысли зрителей концертов и публично их обнародовал, доставляя зрительскому контингенту неописуемую радость. И действительно, кого не порадует сообщение, что зритель в шестом ряду питает нежные чувства к стоящей в оцеплении кобыле по имени Гюзель. А два интеллектуальных пацана в ложе терзаются мыслью, как одновременно сдать экзамен по политэкономии в универе и гробануть инкассаторскую машину у ювелирки «Алмаз» на углу улиц Шарапова и Жеглова. Ибо оба-два эти мероприятия паскудно совпадают по времени. И прочие мелкие откровения, типа заначенной полусотни, плана подземного метро от Алма-Аты до Байконура и маленькой свастики, вытатуированной на внутренней стороне бедра младшей дочери второго секретаря обкома ее двоюродным дядей, старым козлом из потомственных басмачей. Так что, когда Караганда выдавал эти откровения почтеннейшей публике, часть ее была до чрезвычайности довольна, а часть, обратно напротив, нет и мордобоила его либо по окончании представления, либо не дождавшись оного.

И однажды мы с Карагандой чуть не совершили поступок, из-за которого на три года прекратили пьянство водки.

Как я уже говорил, нас с Карагандой связывала комсомольская работа в нашей концертной шараге. Всякие шефские концерты, вечера отдыха, участие в разборках между комсомольцами и комсомолками: мол, гуляли вместе, а за аборт я расплачивайся? И так далее. Мы были весьма популярны в районном комсомоле. Районный комсомол очень уважал наших комсомолок, а мы к ним имели доступ. По комсомольской линии.

И вот однажды мы забрели в районный комсомол. Дружески попить водки с инструктором Володей Степановым. Попили. И пришли в себя на заседании бюро райкома, где получили рекомендацию в ряды КПСС.

К счастью, для вступления в ряды КПСС нужны были еще две рекомендации. Но до этого не дошло. Мы протрезвели. (А вы говорите, Бога нет.) И в КППС не вступили. Потому что лучше быть не вступившим, чем исключенным. Но с тех пор, как только мы протягивали руку к стакану, врубался условный сигнал: КПСС! КПСС! КПСС! И нас тут же неудержимо тянуло блевать. И три года мы не пили.

Глава 27

Я сидел в рюмочной под названием «Три сушеных дрозда» города Запендюринска, где мне назначил встречу Хаванагила. Я успел принять пару рюмок чего-то и рассказать сильно потраченной временем рюмочнице историю своих поисков Лолиты, когда в рюмочную вошел озабоченный Хаванагила. И сообщил, что, возможно, Лолита появится на вечере сатиры и юмора по случаю Дня смеха, который имеет быть завтра, 1 апреля, на местном стадионе, и что он уже забил нам VIP-ложу на Восточной теневой трибуне.

Завтра наступило. Мы с Хаванагилой устроились в VIP-ложе запендюринского стадиона. Широкие кресла уютно приняли наши зады, приспособились к ним, а спинки кресел, кряхтя, любовно обволокли каждую межпозвонковую грыжу. Официантка поставила на широкий барьер поднос с графином водки нового урожая, вазу севрского фарфора с костромскими корнишонами и миску свежевыловленной кильки слабого посола. Разлив водку по алюминиевым кружкам, она удалилась, конфиденциально сообщив, что в нерабочее время факультативно оказывает услуги плотского направления, получив по электронной почте кодовую фразу «любовь нагрянула нежданно». Мы выпили, закусили, просветлели и приготовились к зрелищу.

Сначала из-за занавеса раздались пулеметная очередь и одновременно голос певца Кобзона: «И Ленин такой молодой, и юный Октябрь впереди».

Голос замолк, и на арену выкатился броневик, на котором в праздничном церковном облачении стоял вождь мирового пролетариата и, одной рукой размахивая кадилом, а второй осеняя собравшуюся публику крестом, провозгласил:

– Отче наш, иже еси на небеси...

А потом лукаво улыбнулся, подпрыгнул и опроверг сам себя:

– А вот и не на небеси... – и ткнул пальцем за спину.

Оттуда на открытом «ЗиСе», попыхивая трубкой, выехал Отец всех народов. Врубилась фонограмма, вождь мирового пролетариата засандалил чечетку, и над стадионом понеслась картавая песня, которую в этом исполнении не могли придумать даже самые припанкованные постмодернисты:

Я милого узнаю по походке.

Он брюки-д-брюки носит галифе.

Он шляпу, шляпу-д-носит д-на-панаму,

Ботиночки он носит «нариман».

Но этого было мало. К картавому голосу присоседился глухой. С грузинским акцентом:

Зачем я вас, мой миленький, узнала,

Зачем я полюбила вас,

Жила бы я и горюшка не знала,

Теперь же я страдаю каждый час.

Стадион хохотал. А тех, кто не хохотал, расстреляла массовка на конях, которой одновременно командовали Дзержинский, Менжинский, Ягода, Ежов, Берия. Оставшиеся в живых рыдали от смеха.

А шансонье революции, отпев песенку и отбацав чечетку, укатил в мавзолей. Отец народов хотел было пристроиться рядом, но Вождь его погнал. Чать, не Инесса Арманд. Не в первый раз, между прочим, погнал.

«Миленькое начало. Идеологически выдержанное. Интересно, что будет дальше?..» – подумал я.

А дальше местная панк-хард-хэви-гранж-арт-рок (рок в смысле музыки) группа забунтерила футбольный марш Блантера на музыку «Интернационала», и из-за форганга появился толстый майор в голубом фраке. Майор выпустил из-под левой фалды почтового гуся, а из-под правой, выдержав паузу, – девку в шмотках а-ля рюсс от Версаче. С задницей величиной с Манежную площадь и коленками формы лифчика восьмого размера.

– Политищенская сатира! – рявкнул майор.

Девка совершила реверанс и прошлась колесом вокруг арены. Майор снял цилиндр, и из него выпрыгнул заяц, смахивающий на волка. Заяц, оседлав девку, издевательски прокричал: «Слава России!», поймал брошенный майором черно-желтый российский триколор с Андреевским крестом на фоне серпа и молота по яйцам и прогнал девку вокруг арены. Народ хохотал и аплодировал.

Девка совершила лошадиное ржанье, поднялась на задние ноги, раскланялась, а заяц, смахивающий на волка, выхватил флаг с профилями укативших Вовы и Йоси и прокричал:

– Под знаменем Ленина, под водительством Сталина! Вперед к победе империализма!

– Заяц, смахивающий на волка, – это, конечно же, метафора заграничной закулисы? – затосковав, спросил я Хаванагилу.

– Точно. Делает с вашей страной что хочет.

Меж тем заяц, смахивающий на волка, дал девице пряник. Та схрумкала, а заяц в это время ожарил ее кнутом. Девица болезненно заржала. А заяц ей опять пряник. А потом – опять кнут. Девица то хрумкала, то болезненно ржала. Народ на Восточной трибуне начал гневаться на зайца, смахивающего на волка. А на Западной, наоборот, суки, аплодировали и хохотали. Намечалась веселая свалка. И тут раздался громовой голос:

– Ну, мировая закулиса, погоди!

И сверху Восточной трибуны на арену выпрыгнул неприметный мужичок и направился к зайцу, смахивающему на волка, с песнею веселой на губе. Он подошел к нему походкой пеликана, достал визитку из жилетного кармана и так сказал, как говорят поэты: «Я вам советую беречь свои портреты». После чего железной рукой схватил зайца, смахивающего на волка, за причинное место. Тот громко охнул и пал мертвым. Восточная трибуна раскололась от аплодисментов, а Западная заметно скурвилась. А шпрехшталмейстер объявил:

– Мы и другим обрежем что можно! И битвою мать-Россия спасена!

– А этот мужичок чья метафора? – спросил я Хаванагилу.

Тот посмотрел на меня как на идиота. Я понял свою чудовищную ошибку и проорал на всякий случай:

– Россия – для русских!

Мужичок, метафора русского, одобрительно кивнул мне, вскочил на девку, метафору России, и, охаживая ее кнутом, прогнал вокруг арены и умчался за кулисы.

Счастливые зрители обнимали друг друга от гордости за то, что мировая закулиса посрамлена. От гордости за свою Россию. От гордости, что теперь ее кнутом будет охаживать свой, РУССКИЙ человек. Ведь для кого же Россия, как не для русских.

Мы с Хаванагилой выпили.

– Вокальное трио «Русский Хичкок»! – объявил майор и дал знак рокерам. Те вжарили «Come together». И...

Из-за кулис появился... Я похолодел. Это действительно был всем Хичкокам Хичкок. Перед публикой появилось воплощение самого страшного русского пожелания. Заключающееся в том, чтобы у объекта пожелания во лбу вырос мужской половой член в его нецензурной интерпретации. Но это еще не все. Их было три! Причем один из них принадлежал негру. Эта черная хрень, в опровержение легенд о негритянских половых органах, была небольших размеров и навроде челки прикрывала левый глаз, так что ужас чем-то напоминал Гитлера. Но два белых фаллоса угрожающе торчали вперед, и ужас, помимо Гитлера, напоминал быка, готового одновременно к совокуплению и боданию.

– Ну?! – гордо спросил Хаванагила, как будто он сам создал этот номер.

– Не то слово... – пробормотал я, вытерев килькой пот со лба.

– Между прочим, я придумал – сказал Хаванагила и взмахнул рукой.

Черный фаллос хриплым голосом начал:

Вот мчится тройка удалая

По Волге-матушке зимой.

Ямщик уныло напевает...

И призывно махнул головой компаньонам («головой» – это преувеличение). И кодла грянула:

Трех танкистов, трех веселых гуси

Отчесали три бабуси.

И эта жуть, уставившись в небо, расхохоталась на три голоса. А их хозяин держал баланс, жонглируя своими шестью койлами.

Зал ревел от восторга.

– То ли еще будет, – предрек Хаванагила.

– То ли еще будет ой-ей-ей? – уточнил я.

– Угадали.

Я взял себя в руки.

– Смертельный номер! Непревзойденная шутка юмора! – объявил шпрех. – Убей поэта!

Королевская рок-группа грянула «Барыню», майор-шпрехшталмейстер выстрелил из дуэльного пистолета. Из шестого ряда на манеж вывалился подстреленный чувак, кого-то смутно мне напомнивший.

– Между прочим, – полуобернувшись ко мне, сказал Хаванагила, – майора зовут Дантес де Геккерен.

– Понял, – кивнул головой я. – А покойничка зовут Александр Сергеевич?

– А кто его знает, как его зовут. Каждый год на это самое место садится, заметьте – строго по алфавиту, один из нынешних русских поэтов.

– Это еще зачем? – искренне поинтересовался я.

– Они надеются, что если их пристрелит Дантес де Геккерен, то они станут «нашим всем».

Убитого поэта под аплодисменты зрителей увезли в вечность.

Я попытался прийти в себя при помощи стопаря юной водки, но не пришел, некоторое время поболтался по VIP-ложе вне тела в астральном состоянии, а потом попытался свалить со стадиона. Но Сэм ухватил меня за руку:

– Кудай-то вы намылились?

– К едрене фене, – ответил я, совмещая астральное состояние с физическим, чтобы свалить из Колизея целиком. Но Хаванагила придержал меня:

– Не надо, дорогой, не надо...

– Что «не надо»? – машинально спросил я.

– А к едрене фене не надо, – сказал Хаванагила и силой усадил меня в кресло.

– Это еще почему? – возмутился я посягательством на свою свободу.

– Ну, во первых строках моего письма должен сообщить, что здесь, именно здесь, должна появиться Лолита. Или прийти сообщение от нее. А во-вторых, едрена феня сама придет сюда.

Не успел я подумать, не свихнулся ли старик, как с арены донесся вопль майора-шпрехшталмейстера:

– Уникальный случай! Единственная в мире! В своем репертуаре! Ее-е-е-е-дрена Феня!!!

Королевская рок-группа зафуговала «Марш славянки» (а кем же еще может быть Едрена Феня?), и на арену в сопровождении Японы Мамы вышла Едрена Феня. Это был ничем особо не примечательный бабец средних размеров, скромно одетый ни во что, за исключением длинного шлейфа, который и несла Япона Мама. Но у меня не возникло и сомнения, что это Едрена Феня, и ни кто другой. Я совершенно ошалел.

– Как это, как это? – залепетал я. – Едрена феня реальная фигура?.. А не фигура речи? Такого быть не может, потому что этого не... – но потом, глянув на арену, сник и прошептал: – Но есть... Ужас...

Я помотал свесившейся головой, полоская волосы в миске с килькой слабого посола.

– Это еще не ужас, а пол-ужаса, – продолжал Хаванагила, – ужас еще впереди. А это – о великий и могучий русский язык, в какой земле ты еще могла родиться! – завыл он патетически, на мгновение олицетворив собой золотой век русской литературы, а потом кашлянул, съежился и объяснил, ткнув пальцем в Едрену Феню: – Плод греховной содомитской любви между Ешкиным Котом и Екарным Бабаем.

Я уже ничему не удивлялся, поэтому, отжав волосы от килечного рассола и промыв их в огуречном, для порядка спросил:

– А Япона Мама, она от кого?

– Папа – остров Хоккайдо, а мама – Малая Курильская гряда, – как ни в чем не бывало ответил Хаванагила и стал смотреть на арену.

А на арене Едрена Феня на пару с Японой Мамой отметелили неизвестно откуда появившихся Брюса, Брендона и Джета Ли, Джеки Чана и Такеши Китано. Чтобы не раскатывали губу на Шикотан и Хабомаи. И очень изящно надрали очаровательную задницу очаровательной Умы Турман. Это просто так, для удовольствия. Потом они обежали Колизей по головам зрителей, вскочили на барьер и с криками «Киа!» Японы Мамы и «Остолбенело все!» Едрены Фени свалили к Е...не Матери (незаконной матери небезызвестного Поцелованного в губы).

Униформисты убрали арену и водрузили в ее центре пьедестал. Все это время на экране хохмил пожилой клоун. Он выдал несколько мощных реприз-розыгрышей всех времен и народов типа:

– Железной рукой загоним человечество к счастью!

– Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!

– Богом хранимая великая Русь!

– Завтра будет лучше, чем вчера!

– Свобода лучше несвободы! Три больше чем два! – сделал паузу и добавил: – И всех семерых будем мочить в сортире.

И так далее. Зрители икали от смеха. И я их понимал. Действительно, смешнее этих реприз в мировой юмористике существует только слово «жопа». (Дойдет и до нее.)

– Ну, и где Лолита? – утерев слезы смеха, спросил я Хаванагилу.

– Очевидно, Михаил Федорович, еще не пристало время ей явиться вам, – сообщил он, расшерудил гаванскую сигару, засосал ноздрями жменю табака, чихнул, выбив дух из зрителей нижнего ряда, а потом добавил: – Есть два варианта: когда жареный петух в жопу клюнет или, в крайнем случае, после дождичка в четверг. Ну, еще рак на горе должен свистнуть. (С раком у меня вроде была уже какая-то история. Ну ладно, что-нибудь придумаем.)

– А сегодня какой день?

– Как раз четверг и есть.

Над стадионом пролетел жареный петух, клюнул пролетающую навстречу жопу, а на далекой Фудзияме залихватски свистнул лобстер.

Королевские рокеры запузырили тремоло. Майор-шпрех прорыгал «Выходной марш» Дунаевского и спел:

Посмотри-и-ите, погляди-и-ите,

Что там де-е-елает шпана,

Через ха-а-ату по канату

Тянут за-а-а х...й кабана.

Из-за форганга появились сбежавшие с Волги бурлаки. Они тянули кабана. А на кабане стоял, отклячив в сторону правую руку...

– Наш гость из столицы! Непревзойденный мастер интеллигентской рефлексии! Патриот евразийства в третьем колене! Михаил Липскеров!

Я посмотрел в ложу, где я сидел. Меня там не было. А был я на кабане. Я решительно не знал, что мне делать. В эстрадной жизни я работал сатиру и юмор. Клеймил позором сантехников, шутил над некоммуникабельностью мужчин и женщин. Тонко язвил по поводу повышения цен на коньяк. И было это жутко давно. Но где наше ни пропадало. А пропадало оно везде. Так что лишний раз набьют морду, и харэ...

Я спрыгнул с кабана.

– Господа! – начал я. – В то время как душа погрязла, спросите себя: что, в конце концов? Жить по лжи?

– Нет! – ответил стадион.

– Или сдохнуть по правде?

Стадион замер.

– То-то, б...ди, – подвел я не шибко вразумительной итог рефлексии и готовился уже свалить, но меня остановил голос:

– Минуточку, милсдарь.

– К вашим услугам, – остановился перед уходом за кулисы я.

– Видите ли, милсдарь, по мнению интеллигентствущей прослойки города Запендюринска, выражение «то-то, б...ди» неточно разрешает дихотомию «жить по лжи» или «сдохнуть по правде».

Я чувствовал, что прослойка права, но, пребывая в тоске по сгинувшей Лолите, не нашел ничего лучше, как сморщить лоб и отчаянно-нагло выкрикнуть:

– Жить не по лжи в России означает – сдохнуть по правде! И какого еще рожна вам надо?! – И приготовился к мордобойству. Но стадион замер. Потом раздался одинокий хлопок, потом второй, третий...

И вот уже шквал аплодисментов покрыл стадион, как опытный педофил покрывает двенадцатилетнюю девочку, не вызывая у той ни малейшего сопротивления. И гордится собственным мастерством и не подозревает, что он уже восемнадцатый педофил в жизни этой девочки и что через пять минут ее сутенер выпотрошит его карманы под угрозой насильственной кастрации. Я-то знаю. Был у меня такой дружочек. Заработок у него был такой. Нормальный чувак.

Очевидно, погружение в долгие рефлексии по поводу надобности того или иного рожна выше крыши удовлетворило колеблющиеся духовные потребности местной интеллигенции. Так что она до конца своих дней будет путаться в вышеупомянутой дихотомии. А если им еще подкинуть сомнительную идейку о сбережении народа, то этих двух конструкций вполне хватит, чтобы за водочкой обсасывать их до скончания веков, позволяя народу сберегаться собственными силами и жить по лжи применительно к условиям текущего момента, чтобы потом сдохнуть по правде.

Так что я свалил с арены, усыпанный лепестками роз, местными купюрами и кредитными картами разного достоинства. Но тем не менее я ни шаг не приблизился к Лолите, более того, мои представления о ее местонахождении по-прежнему оставались для меня великой тайной.

И вот эта тайна открылась! Майор выкрикнул:

– Трио братьев Канаванияма из Токио, из которых один – двоюродная сестра!

На сцену выскочили два японца в кимоно. Оба сделали комплимент и повернулись к форгангу. И оттуда мягонько, на полусогнутых ножках вышла в кимоно до пупка... Лолита! Нако-нец-то!

Я было рванул на арену, но Хаванагила придержал меня:

– Тихо, тихо, Михаил Федорович. Концерт продолжается.

И я обмяк. Закон сцены. Что бы ни случилось, концерт должен продолжаться. Мистическая вещь. Как только выходишь на сцену, прекращается кашель, загибается зубная боль, наступает на горло собственной песне похмелье. Я, например, на сцене ни разу не чихнул. Хотя в мирской жизни делал это по десять–двенадцать раз кряду. А один раз чихал от магазина «Диета» на улице Горького до площади Маяковского. Семьдесят два раза. Такая вот аллергия на жизнь. А на сцене – ни-ни. А вы говорите, Бога нет. Не говорите?.. То-то.

Я знал этот номер по старой жизни. Брательники Канаванияма из города Токио на самом деле были якутами из Наро-Фоминска. Как якутов занесло в Наро-Фоминск, а оттуда на эстраду, никто никогда не знал. А ихнюю тогдашнюю телку звали Виолеттой Дробязко. Они выступали в клешах и тельниках, а она – в кимоно до пупка. И глаза косили под японку. Ставка у нее была небольшая, так что иногда я ей подкидывал башлишек. А так, чувишка так себе: пятая фабрика Москвошвея. На таких люди моего круга не женятся.

Они работали под фонограмму древней песни «Девушка из Нагасаки».

Он – капитан, и родина его – Марсель,

Он обожает ссоры, шум и драки,

Он курит трубку, пьет крепчайший эль

И любит девушку из Нагасаки.

У ней следы проказы на руках,

А губы, губы алые, как маки,

И вечерами джигу в кабаках

Танцует девушка из Нагасаки.

У ней такая маленькая грудь,

На ней татуированные знаки...

Уходит капитан в далекий путь,

Оставив девушку из Нагасаки.

Суть номера состояла в том, что на протяжении пяти минут Виолетта кувыркалась на двух шестах, подкидываемая Канаваниямами, предварительно отплясав джигу. В финале шест оставался один. Виолетте завязывали глаза, давали обруч, затянутый бумагой. Братья в полном молчании поднимали шест с Виолеттой. Старший кричал «Ап!», братья выталкивали шест, Виолетта подлетала, делала заднее сальто через обруч и приходила на шест. Срывала с глаз повязку и выходила на комплимент. А брательники крутили фляк и выпрыгивали на авансцену. Хозяином номера был старший якут – Валька. Именно от него зависел баланс, от него зависело поймать Виолетту на шест, от него зависело все. Ему было за сорок, и он для молодости лет носил парик. И еще он был алкоголиком. И руки у него переставали трястись только после стакана. Но, кроме шеста, он уже ничего не видел и не соображал. В 1967 году я был с ними на гастролях в Виннице. Они работали первым номером. И вот все готово к началу. Вальки нет. Нет как нет. Гастролеры начинают волноваться, местный администратор в панике: «Обком в первом ряду!» И тут за кулисы билетерша приводит в клочья пьяного Вальку:

– Ваш?

– Наш, – сказал администратор. – Ты где был, сука?

– Понимаешь, – начал объяснять, лучезарно улыбаясь, Валька, – я решил посмотреть концерт с балкона...

– Что смотреть?! Мудила! Когда ты первым номером работаешь!

– Вот я и хотел посмотреть, как я работаю. А балкона нет. Я пошел в партер, а эта курва в зал не пускает – пьяный, говорит. Ну, я и подумал: раз в зал нельзя, пойду на сцену. И вот он я весь тут. Занавес!

У меня не оставалось выхода. Я выскочил на сцену:

– Добрый вечер, дорогие друзья. На улице идет дождь, а у нас идет концерт. Первым номером нашей программы – трио братьев Канаванияма, из коих один – двоюродная сестра!

Звучит музыка. И они вылетают на сцену. Работают, как и положено. Аплодисменты на аплодисментах. Обком писает от счастья. И вот – кода. Виолетте завязывают глаза, она берет в руки обруч и становится на шест. Брательники поднимают шест. Кромешная тишина. И в этой кромешной тишине раздается голос Вальки:

– Сыпокойно, бля! Клянусь! Ап!

Виолетта крутит сальто, приземляется на шест, срывает с глаз повязку и выходит на комплимент. Братья крутят фляк. И тут силы Вальку покидают. Он вместо сцены приземляется в зал, прямо перед мордой обкома. Быстро соображает, в чем дело, мгновенно мчится на сцену и выходит на комплимент. Зал взрывается от хохота. Обком стоит перед сценой, держа в руке Валькин парик.

Года через два я работал с ними во Дворце спорта в Лужниках. С Виолеттой мы с год как разбежались. Я ее даже не узнал. Короче говоря, на коде номера она неудачно выпрыгнула, недокрутила сальто. Ее повело вправо, где за кулисами стоял я, и, как Валька ни пытался ее поймать, она пришла головой на бетонный постамент.

Да, были люди в наше время. Богатыри – не вы.

И вот они работают номер на запендюринском стадионе. Та же фонограмма – «Девушка из Нагасаки». Только теперь вместо Виолетты – Лолита. Моя Лолита. Только теперь Валька абсолютно трезв. Судя по цвету морды лица – печень. Поэтому он под наркотой. Это-то мы просечь можем. Поэтому, когда они выходят на финальный трюк, руки у Вальки трясутся, шест ходит ходуном. И Лолита, вместо ногами на шест, приходит головой на сцену. Я бросаюсь к ней. Поднимаю голову Лолиты, целую окровавленные волосы, срываю повязку с глаз. Глаза широко открыты и смотрят в никуда. И в этом «никуда» находят меня.

– Ты нашелся?.. – и Лолита закрыла глаза.

«Скорая» увезла ее в больницу. Я было рванул за ней. Но Валька схватил меня за руку:

– Не смей, сука. Как только ты – так сразу. Так что...

До сих пор рука меня плохо слушает.

Я стоял и смотрел, как каталка с Лолитой въезжает в приемный покой. Братья исчезли. Лолита исчезла. Больница тоже. И Запендюринск.

Приехал он, спешит к ней, чуть дыша,

Но узнает, что господин во фраке

Однажды вечером, наевшись гашиша,

Зарезал девушку из Нагасаки.

У ней такая маленькая грудь

И губы, губы алые, как маки...

Уходит капитан в далекий путь,

Не видев девушки из Нагасаки.

Глава 28

Сельский помещик достаточно захудалого рода, но со средствами, Полуэктов Валерьян Никифорович, отошедши от послеобеденного сна, потребовал чаю.

Отступление: послеобеденный сон – великое изобретение русского народа. Это вам не испано-итальянская сиеста, вызванная падением производительности труда в жаркое время дня. Нет. Русский послеобеденный сон – это высшее проявление русского модуса вивенди и модуса операнди. Спать после обеда. В это время русского человека лучше не трогать. Потому что разбуженный во время послеобеденного сна русский человек страшен. Он разнесет все. И все народы мира об этом знают. И не было в истории ни одного случая, когда бы агрессия против России начиналась во время послеобеденного сна. Мне кажется, что терем-теремок, о котором мы уже говорили, разнес именно разбуженный после обеда медведь, и именно поэтому патриотически настроенные русские патриоты постоянно предупреждают зарубежную закулису: «Не будите русского медведя». Те говорят: «Да мы и не думали». А наши им в ответ: «А мы вам говорим, не будите!» Те: «Да отъе...сь вы от нас! Фак ю!» Ну, тут патриотически настроенные русские патриоты и успокаиваются. Им главное – напугать зарубежную закулису. А что может быть доказательнее страха, чем испуганное «отъе...сь» и «фак ю». Отступление закончено.

Сельский помещик достаточно захудалого рода, но со средствами, Полуэктов Валерьян Никифорович, отошедши от послеобеденного сна, потребовал чаю. Дворовая девка Серафима выволокла барина из-под телеги, где они изволили почивать в холодке, и доставила на веранду, где его ждал самовар и причиндалы, без которых не обходится русский файф-о-клок. Конфетки-бараночки, словно лебеди... (Ой, это не отсюда, а уничтожить не получается – клавиша del барахлит, и не то чтобы барахлит... да я тебя вообще на х...й выдерну, сука! Она еще спорит...) Так, о чем это я?.. А! Конфетки-бараночки, сырочки-колбасочки, огурчики-селедочки, водочки-наливочки... А что еще нужно сельскому помещику достаточно захудалого рода, но со средствами, отошедшему от послеобеденного сна, для полного счастья. Ну? С трех раз?.. Пивка холодненького?.. Это к чему ж с водкой-то мешать? Это вы несуразность сказали. Пульку расписать?.. Неееет, это позднее... Ну? Взять эту дворовую девку Серафиму?.. Близко. Распластать на постели?.. Близко... И отхлестать розгами до потери пульса?.. М-да, батенька... Для каких целей, позвольте осведомиться?.. Для получения полового удовлетворения?.. (Так, проверить в Yandex, родились ли уже маркиз де Сад и Захер-Мазох... Нет, не родились... Так что, получается, садизм и мазохизм – тоже продукт русской мысли?..) Нет, батенька, сельскому помещику захудалого рода, но со средствами, после файф-о-клока хочется большой и чистой любви. Причем одновременно. Дворовая девка Серафима годится только для большой, но на чистую не тянет. Особенно после случая на конюшне с кучером Евстигнеем. Случая на кухне с поваром Антипом. Случая в саду с сынишкой Валерьяна Никифоровича Сереженькой. И т.д., и т.п.

И тут Валерьян Никифорович вспомнил, что давеча, прогуливаясь в роще, повстречал некую барышню-крестьянку, весьма пригожую собой. Он тогда еще осведомился у слуги своего старого Фирса, кто такая и какими судьбами в наши палестины. А тот и скажи:

– А это, барин, никому не ведомо. Вот минуту назад ничего не было, а вот она стоит. Причем сразу во всех местах: и в роще, и в поле, и на гумне, и в саду, и утром в дворецкой мелькнула. А бурмистр Панкрат, вернувшись из губернского города Запендюринска, славного бронзовым памятником основателю города боярину Запендюринскому верхами, разумом тронулся, увидев ее подстригающей розовый куст, потому что час назад видел ее в кофейне «Три сушеных дрозда», вкушающей кофий-эспрессо с печеньем «Рафаэлло» в этом самом уездном городе Запендюринске, славном своим памятником основателю города боярину Запендюринскому верхами, от которого до нашего поместья час теми же верхами.

– А звать ее как? – заинтересовался Валерьян Никифорович.

– А кличут ее Лолитой.

– Откуда известно?

– Да чего тут «откуда». Лолита она и есть Лолита. Сразу видно.

– Переодеваться! – приказал Валерьян Никифорович, что означало принести наименее засаленный халат.

Принесли. Всунули в него Валерьяна Никифоровича.

– Ох, барин, хорош! – восхитилась дворовая девка Серафима и потянула с себя сарафан.

Но Валерьян Никифорович ее прогнал и, выкушав для бодрости духа рюмку «Померанцевой», уселся на диван в ожидании Лолиты. И вот она должна войти. Он сидел на диване и ждал.

Постепенно темнело. Солнце в рапиде нырнуло в пруд, стало холодно, бомжующие комары полетели к керосиновой лампе, но, не увидев привычного света, в недоумении улетели обратно. В предчувствии совокупления возбужденно квакали лягушки. А Лолиты все не было. Почему она непременно должна появиться, чтобы одарить его чистой любовью, он не знал. Но уверен в этом появлении был. Ведь должна же быть в его, в общем-то, беспросветной жизни чистая любовь, но как она появится, он себе не представлял. Он как-то враз отчаянно понял, что вся его жизнь пролетела бесконечно одинаково, бесконечно буднично, хотя в юности он предполагал себя для всяческих неясных свершений, соучастия в великих делах, неслыханных подвигов, бескорыстного служения каким-то неведомым целям, чтобы впоследствии быть вознагражденным каким-нибудь орденом и любовью юной, свежей девицы из хорошей, может быть даже венценосной, семьи. И он будет любить ее. Он уже бесконечно любил эту необещанную ему Лолиту, он уже целовал ее пальцы и чувствовал тот самый сладкий запах, который помнил с детства, с самого первого прихода в деревенскую церковь на свячение куличей.

А потом так же враз, так же отчаянно понял, что раз не было свершений, подвигов, великих целей, то и награды нет и быть не может. Никакой. А Лолита – это так, помстилось. Морок какой-нибудь. Заставляющий сердце бессмысленно-ускоренно гонять кровь по недоумевающим сосудам. И когда он это понял (или, может быть, наоборот), захотел смерти. Но запах ее пальцев все ширился, становился гуще, и вот уже ничего, кроме этого запаха, не осталось во всем мире. И свет исходил от этих пальцев.

И в этом свете он увидел, что вся его жизнь и была смерть.

Лолита закрыла ему глаза. (На самом деле глаза ему закрыла дворовая девка Серафима, но для изящества построения сюжета и чтобы хоть как-нибудь оправдать его существование в этой книге, я поместил в него Лолиту. А Лолита – это мое. Мое, и ничье больше.)

По русскому обычаю его схоронили, и я там был, мед-пиво пил. И мимо рта не пронес ни капли.

Глава 29

Я шел неведомо куда по заснеженной равнине. Судя по ландшафту, это было чуть левее и выше Средней полосы России. Я шел по дороге, охваченной синью, я шел по дороге и видел Россию. На мне были теплые юфтевые сапоги, старая шинель. (Надо будет зайти к Петровичу.) Вытершаяся бобровая папаха нахлобучена на уши. Намотанный поверх папахи башлык не слишком надежно прикрывал лицо от назойливого белого ветра, который с каждой минутой становился все ядренее и ядренее. Приходилось даже поворачиваться и идти спиной вперед. Затевалась вьюга. Впереди однозвучно звенел колокольчик. И я шел на звук этого колокольчика. Звук впереди не приближался и не удалялся. А потом как-то внезапно смолк. А еще потом так же внезапно возник у меня за спиной. И вот в снежной мути вырисовалась тройка, запряженная в крытый возок. С облучка тройки свесился Хаванагила:

– Садитесь, барин Михаил Федорович, а то, не дай Бог, заплутаете. Вишь, как бесы разгулялись. Того и гляди, дорогу заметет. Опоздать можем. Беда будет.

Я забрался в возок.

– Так что, барин, сзади вас тулупчик складен. Набросьте его на себя, а то, не приведи Господь, замерзнете, и дело ваше совершенно не состоится. Их сиятельство уже выехали из Троекурова, а барышня все откладывают выезд и ждут вас не дождутся. Уж их папенька весь изнервничались, с самого утра пьют «Анисовую» рюмка за рюмкой и опасаются, как бы вы не прибыли и не порушили все. А она меж тем все жадно глядит и глядит на дорогу. В стороне от веселых подруг. Просто вы не видите. А я вижу, как там за белой пылью, в замети скользя, небылицей-былью жаркие глаза, небылицей-былью очи предо мной, так быстрей же, птицы, шибче, коренной...

«Интересно, – думал я про себя, – куда мы едем, какая беда может произойти, чей папенька с самого утра жрет „Анисовую“ рюмка за рюмкой и почему этот факт должен меня взволновать? Я сам с утра порой жру не рюмку за рюмкой, а стакан за стаканом. И не благородную “анисовку”, а любое попавшееся под руку пойло крепче нуля градусов. Моя бабушка Фанни Михайловна в таких случаях говорила: “Он столько пьет, что не успеет умереть от курения”».

– А глаза у барышни замечательные. Во всей губернии нет таких глаз. Да выплакала она их почти все, вас ожидаючи... Глаза сияют, ласково маня, не меня встречают, ищут не меня. Только жгут без меры из-под черных дуг... Гей, чубарь мой серый, задушевный друг.

И Хаванагила хлестнул по крупу своего серого задушевного друга.

– Кстати, как насчет «Анисовой»? – как бы между прочим спросил я у него.

– А как же, Михаил Федорович, как же, как же, и «Анисовая», и огурчики, и кусок баранинки в скатерку завернуты. Чтобы, значит, не остыли. Слева от себя под сиденьем пошарьте.

Я пошарил, достал короб, а из короба... Штоф «Анисовой»! Целый! Непочатый! А рядом – огурчики в банке со смородиновым листом и укропчиком! И баранья лопатка с едва торчащими дольками чеснока. Тут же случился и лафитник.

– Останови, – охрипшим голосом приказал я Хаванагиле.

– Да как же, Михаил Федорович, остановить?.. – заволновался Хаванагила. – Нам еще до храма ехать да ехать. Неровен час, опоздаем, и все... А их сиятельство ждать не будут. И пропадет девка без вас. Ох, пропадет... Так что ехать надо, барин. Бесперечь ехать... Вы как-нибудь на ходу.

– Да не могу я на ходу. Руки трясутся.

Хаванагила натянул поводья, и тройка остановилась. Я открыл штоф, наполнил лафитник, принял, прогнал по пищеводу и тут же вдогонку послал второй. Прояснилось в голове. Теперь пора прояснить насчет барышни, ее маменьки и папеньки и их сиятельства, который ждать не будет. И что за храм, на хрен? Все эти вопросы я и изложил Хаванагиле в вышеописанной последовательности.

– Значит, так, дорогой мой. Барышня эта – ваша Лолита. Дочка местного захудалого помещика отставного корнета Мясникова Пелагея Павловича. Невеста ваша бывшая. Через час должно состояться ее венчание в храме Блаженного Запендюры с их сиятельством князем Баран-Заблудовским. И если вы это венчание не прервете, то Лолиту вашу выдадут замуж за этого кобеля-перестарка.

– Гони! – бросил я.

Хаванагила хлестнул коней. И вот мчится тройка удалая.

Ой, вы, кони, кони-звери

Звери-кони, э-э-э-х.

Черные да белые, черные да белые

Да медвежий мех.

– Стой!!! – заорал я и, перехватив поводья, остановил тройку. Левая пристяжная неодобрительно посмотрела на меня.

– Ну чего еще, барин? Какие проблемы? – повернувшись ко мне, спросил Хаванагила.

– Почему не за меня, почему за князя?!.

– А потому, милостивый государь, – язвительно ответил Хаванагила, – потому как вы, сидючи на гарнизонной гауптвахте и изрядно откушав перцовки, контрабандно доставленной на гауптвахту комендантом Запендюринского гарнизона полковником князем Баран-Заблудовским, сели играть с этим полковником в крестики-нолики. Помните?

– Смутно. Точнее, не фига.

– Так вот... Давайте поедемте, Михаил Федорович, а я уж по пути все вам достоверно разобъясню, как вы изволили облажаться.

– Двигай, – кинул я в неприятном ощущении узнавания какого-то моего неизвестной давности паскудства.

– Так вот, после занятий в полке...

– Каком полке?.. Кто я сейчас?

– Сейчас вы опохмелившийся поручик, помощник начальника штаба истребительно-противотанкового дивизиона 278-го армейского артполка.

– Ладно, насчет полка ясно, насчет опохмелившегося – более чем (и я закрепил эту ясность лафитником «Анисовой»), а вот насчет поручика возникают некоторые сомнения.

– А чего тут сомневаться? Вы на себя гляньте. Мундирчик форменный, мундир лейб-гвардейского артполка Советской армии Его Императорского Величества. Да и шинелка тож утвержденного образца Приказом РККА за подписью графа Нулина. Колесик со скрипом. Еще вопросы по вопросам собственного прижизненного опознания имеются?

– Не имеются. Дальше.

– Дальше вы с утра проводили с личным составом штаба дивизиона занятие по «Апрельским тезисам».

– Каким еще, черт возьми, «Апрельским тезисам»?!

– «Апрельским тезисам» господина Ульянова, помощника присяжного поверенного.

– А для чего я их проводил?

– А для того, поручик! – рявкнул вдруг Хаванагила. – Чтобы каждый солдат назубок знал, какую херню тащут в армию жиды и скубенты!

– Так, – что-то вспоминая, сказал я, – а что было дальше?

– А дальше вас вызвал начальник штаба полка барон Евгений Макарович Офштейн-Штейнбок и поставил боевую задачу. Доставить в штаб полка из магазина «Военторг» две бутылки водки объемом 0,8 литра каждая. Вьетнамского или корейского происхождения. Чтобы конкретнее ознакомиться с планами потенциального противника. И выдал для этих целей личных шесть рублей ассигнациями.

– Припоминаю. Он еще приказал добавить своих четырнадцать копеек, сославшись на отсутствие в кассе полка свободных средств.

– У вас их тоже не было. Поэтому вы отправились к начальнику финансовой части полка горскому князю Алтын-Шмулевичу и взяли у него в рост четырнадцать копеек под тринадцать процентов годовых. Далее вы выдвинулись в район магазина «Военторг», где у купчихи второй гильдии Барановой и приобрели вышеупомянутые учебные пособия, попутно с успехом посягнув на ее честь.

– Не томи, Хаванагила, – попытался я ускорить течение происшедших неделю назад событий, чтобы успеть к свадьбе, о которой я по-прежнему имел самое минимальное представление. Только имя Лолиты заставляло мое сердце (в безумном сердце каждый стук безумен, шальное сердце мечется от боли) тревожно биться, и тайный страх опоздать сушил воспаленную гортань и требовал новых и новых лафитников.

– Не волнуйтесь, барин, постараемся успеть. Хоть путь у нас и неблизкий. Только бы волки не объявились.

Тут-то волки и объявились. В глубине души я подозревал, что это произойдет. Волки в русской литературе – почти необходимая духовная составляющая, символизирующая хищную вольность голодной русской натуры. Не дай Бог встретить голодную русскую натуру в русской степи. Когда русская метель заметет последствия встречи. Первая встреча – последняя встреча!

Хаванагила взмахнул кнутом, и первый волк с жалобным взизгом отлетел в сторону с перебитым хребтом. Второй, третий... Но их было слишком много.

– Помолимся, барин, – крикнул Хаванагила, – видно, в этой новелле вам не удастся встретиться с Лолитой.

Ну уж нет! Столбовой русский дворянин Михаил фон Липскеров не спасует перед темными силами природы в преддверии встречи и жаркого лобзанья с усладой моей души Лолитой.

– Притормози! – крикнул я Хаванагиле.

Тот тормознул. Я выпрыгнул из возка, залег между его полозьев и стал лихорадочно разматывать башлык. Хаванагила одного за другим охаживал кнутом волчью сыть. Но один из волков подобрался к тройке и прыгнул на меня с диким воем:

– Рус, сдавайся!

Но я уже размотал башлык и выхватил из-под папахи мой верный АКМ-47. (Из этого АКМ мой старинный дружочек Мишка Лермон снял на Кавказе злого чечена, который полз на берег Терека. Позже Мишка по-дурному сгиб, играя в русскую рулетку с одним, в общем, неплохим гражданским по фамилии Мартынов. И, как говорила моя покойная бабушка Фанни Михайловна, Мартынов после этого никогда не улыбался. А АКМ Мишка подарил мне на наши общие именины. А я ему презентовал гранатомет РПГ-2, которым-то они и играли с Мартыновым в русскую рулетку.) Я с воплем «За Бога, Сталина и Отечество» шарахнул очередью по волку и срезал обнаглевшего негодяя.

– Ну ты, б...дь, даешь... Мы так не договаривались, – ошарашенно сказал волк и помер. А с ним и остальные волки усеяли собой снежную равнину. (Интересно, дадут ли они по весне всходы?..)

– Гони, Хаванагила, – бросил я своему кучеру, – и продолжи свой рассказ, который, по твоему мнению, должен в подробностях объяснить все перипетии сюжета, ведущие от фуражирства за вьетнамской или корейской водкой к свадьбе дочери отставного корнета Мясникова Лолиты с князем Баран-Заблудовским, которую я должен прервать. В основном сюжет известен и тривиален. Что-то произошло, а потом я нажрался, как удав, и забыл все на х...й. А вот детали могут быть интригующими.

– Когда вы вернулись из «Военторга» с учебными пособиями, на столе у начальника штаба барона Офштейна-Штейнбока стояли соленые огурцы, реквизированные у местного населения для нужд фронта...

– Какого, на х...й, фронта?! – обалдел я. – Что, я столько времени жрал, что пропустил какую-то войну?

– Для будущего фронта, – уточнил Хаванагила.

Час от часу не легче...

– Какого, на х...й, будущего фронта?

– Какого бог пошлет. Сами знаете, барин, сколько у России врагов: американцы, НАТО, чертовы ляхи, Украина, Грузия...

Нет, это не я нажрался, как удав. Это Хаванагила гигнулся мозгами. Это ж надо придумать: фронт с Украиной, Грузией. Но я не стал его спугивать и сделал вид, что мне все понятно.

– Продолжай, – милостиво соизволил я.

– Значит, – продолжил он, – реквизированные соленые огурцы, пряники и китайские консервы «Курица в собственном соку», взятые в качестве трофея.

– Какого, на х...й, трофея?! Мы что, во время моей пьянки с Китаем воевали?!

– Упаси Господь, барин, там такая уймища китайцев, что, как говорила ваша покойная бабушка Фанни Михайловна, а потом подтвердила незабвенной памяти Зоя Космодемьянская, всех не перевешаешь. Нет, это завстоловой унтер-офицер Дима Шинкарев, по прозвищу...

– Знаю, Полуе... твою мать. (Такое прозвище он получил, когда командир полка ввел в полке запрет на использование мата в служебных целях и издал соответствующий приказ с перечнем соответствующих терминов. Так вот, Дима, прошедший окопы Прусской кампании, не материться не мог и ослушаться приказа командира, даже если этот приказ преступный, а таковым этот приказ и являлся, тоже не мог. И он нашел выход и стал в общении с подчиненными солдатами по тылу использовать словосочетание «Полу... твою мать». КОЕГО В ПРИКАЗЕ НЕ БЫЛО. И вот уже два года, как в полке неслось победное: «Ефрейтор, полуе... твою мать, куда ты на полух...й подевал накладные на перловку, ну ее в полуп...ду?» Командир скрежетал зубами, но поделать ничего не мог. Не было в его приказе «полуе... твою мать» и прочих неологизмов. Не было, и все.)

– Так вот, – невозмутимо продолжал Хаванагила, – китайские консервы «Курица в собственном соку» были взяты унтер-офицером Шинкаревым в качестве трофея после его сражения за честь и прочие места мадам Гундяевой, с которой этими консервами, то есть натурой, хотел расплатиться завстоловой танкового полка унтер-офицер Балакирев за оказание услуг интимного характера. А она, мол, не такая...

Я расхохотался. Ну, Дима, ну, Шинкарев, ну, Полуе... твою мать...

– Так что, – спросил я, давясь от смеха, – он отнял у Балакирева консервы и заставил расплатиться башлями?.. Ну, Дима, ну, Шинкарев, ну, Полуе... твою мать...

– Не совсем так. Деньги Балакирев заплатил, но их не хватило, так что пришлось мадам Гундяевой взять и консервы. И уж потом ваш Шинкарев отобрал их у нее в качестве трофея за оказание ей им услуг интимного характера. И деньги тоже взял. Так вот, – продолжал Хаванагила, – призвав в качестве необходимой составляющей трапезы замкомполка по строю штабс-капитана Полякова, вы приступили к вдумчивому балдежу и обсуждению животрепещущих событий дня. О секретной поверке полка командованием корпуса с последующими учениями, которая начнется завтра в четыре тридцать утра по среднеевропейскому времени. Утра, следующего непосредственно после текущего пьянства. О вашей довоенной деятельности в качестве комедианта, чем вы и были интересны начальнику штаба. И о непрекращающемся и беспринципном адюльтере супруги командира третьего дивизиона с околоточным надзирателем Укроп-Рассоловым.

– Как же, как же, – оживился я, – это я припоминаю. Он ее встречал на служебном мотоцикле на границе части и леса, через который она шла на работу, доставлял ей удовольствие различными способами, не забывая, впрочем, себя, после чего вез ее в полицейский участок, где она служила замполитом. Сержанты на КПП даже скинулись на бинокль, чтобы помедитировать на эту картину.

– Все-таки, – одобрительно сказал Хаванагила, – еще не вся память пропита, а значит, что и не все потеряно.

– Да я все прекрасно помню, – обиделся я. – Двух флаконов нам не хватило, а денег больше не было. Барон составил план учений, для которых требовалось два, нет, лучше три литра спирта. Только вот не помню, что это были за учения...

– А этого никто знать не мог, потому что о сути их должны были сообщить во время секретной проверки полка в четыре тридцать завтрашнего утра по среднеевропейскому времени, – пояснил Хаванагила. – После составления плана учений Офштейн-Штейнбок вызвал начхима полка майора Улуг-Дроздова, отца четверых детей от разных матерей, проживающих в вашем городке все вместе, в ведении которого находился спирт. И потребовал три литра спирта для протирки циркуля от ржавчины. Улуг-Дроздов в категорической форме заявил о своем участии в учениях, которое потребует дополнительного литра спирта и приказа командира полка о списании уже четырех литров спирта. Командир полка полковник Островский-Корчагин охотно подписал приказ о списании пяти литров спирта. Ибо какие могут быть учения без командира полка.

Короче говоря, в двадцать два тридцать полк был поднят по боевой тревоге, выдвинулся в район сосредоточения и занял боевые позиции в районе западного побережья Запендюринского моря. Так что, когда в четыре тридцать следующего утра комиссия из штаба корпуса прибыла в полк для секретной проверки с последующими учениями, полка, как такового, она не обнаружила. За исключением майора Серова-Овражского по прозвищу Сяо Ляо. А прозвище это он получил из-за крайней суженности глаз, возникшей в результате перманентного празднования взятия русскими войсками города Рымника под командованием фельдмаршала графа Суворова-Рымникского. Сяо Ляо, лежа около топчана в дежурной части, отрапортовал об отбытии полка на учения в район западного побережья Запендюринского моря, после чего геройски умер на руках командующего корпусом. А комиссия корпуса в полном составе рванула в сторону учений в район западного побережья Запендюринского моря, но чуток опоздала. Полк в составе двух дивизионов 152-миллиметровых гаубиц, дивизиона 122-миллиметровых гаубиц и истребительно-противотанкого дивизиона системы «Фаланга» открыл огонь по скоплению кораблей китайского императорского флота, который в провокационных целях ловил краба в территориальных водах Российской империи. Припоминаете?

– Припоминаю... Так вот о каком фронте шла речь... Смерть китайским оккупантам!

– Смерть-то оно смерть. Только обнаружилась маленькая лажа. Начальник разведки полка ротмистр Огрызко-Спектор по пьяному делу (а по другому он никогда и не бывал из-за генетических отклонений в организме) принял за китайский императорский флот флотилию эвенкийских китобоев, добывавших вовсе не краба, а пушного зверя калана по лицензии на вылов минтая. Эвенкийцы жутко оскорбились, что их, эвенкийцев, приняли за китайцев! Возник вопрос о громадном резонансном деле по сеянию розни по национальному признаку.

Вот вас и послали в русско-эвенкийскую факторию за водкой, чтобы закрыть дело за примирением сторон и возмещением убытков в количестве трех утопленных эвенкийцев. И ВОТ СЕЙЧАС ВЫ ЗА НЕЙ И ИДЕТЕ.

Я уже мало что понимал в повествовании Хаванагилы. Причинно-следственные связи возникали и тут же рвались. Идея детерминизма крепла и ту же распадалась.

– Так, а почему послали именно меня?

– Как – почему? Для искупления вины.

– Какой вины?! – заорал я и хватанул «анисовку» прямо из горла.

– А такой: из полкового залпа по китайско-эвенкийской флотилии только один выстрел достиг цели. Это была противотанковая ракета, выпущенная вами. И три эвенкийца слегка притонули. Почему я говорю «слегка»? Потому что через двенадцать лет они станут ядром эвенкийской организованной преступности в городе Сан-Франциско. Но это будет только через двенадцать лет. А тогда... эвенкийцы покатили на вас бочку.

– Да я первый раз в жизни вообще стрелял!!! – заорал я.

– Ну, новичкам всегда везет... Все поняли?

– Ничего я не понял!!! Ничего. Кто такая Лолита, кто такой полковник князь Баран-Заблудовский?

– А Лолита, сударь мой, это невеста ваша была. Любили вы ее страстно. До полного помрачения чувств. Настолько полного, что даже забыли об этом. А впрочем, причины вашей забывчивости могут быть иного рода. А князь Баран-Заблудовский – комендант Запендюринского гарнизона, которому вы в момент нахождения на гарнизонной гауптвахте, куда вы попали почти сразу после помолвки с Лолитой и предсвадебного шопинга по окрестным сельпо, который вы совершали на одолженном в соседнем танковом полке танке Т-80, сбив на железнодорожном переезде дизельный вагон, за что и загремели на гауптвахту, а уж отпив контрабандной перцовки, и проиграли Лолиту в крестики-нолики, в которые играли, чтобы скрасить пребывание на гауптвахте.

– А что делал на гарнизонной гауптвахте полковник князь Баран-Заблудовский?

– Что делают на гауптвахте? Сидел.

Я чувствовал, что окончательно схожу с ума.

– За что?

– А он сам приказал, чтобы его посадили. Чтобы выйти из запоя...

– А откуда перцовка?

– А их сиятельство с собой прихватили. Чтобы, значит, выходить из запоя с толком, чувством и расстановкой. Тут-то вы и слили Лолиту.

И все осветилось!

Я вспомнил это очарование – семнадцатилетнюю девочку и ее папеньку, корнета в отставке Пелагея Павловича, бывшего офицера нашего полка. Он привел Лолиту на ее первый бал в честь Международного женского дня три недели назад. Я тогда находился в завязке по случаю отравления клеем БФ, а посему был хорош в хорошем смысле этого слова, и свеж, так же хорош и свеж, как хороши и свежи были розы. Одну из них я подарил Лолите. Мы сбежали с бала. Порознь. Чтобы грязные полковые языки не трепали ее имя.

В вечерний час под липами густыми мы встретились на берегу пруда. Как будто никогда друг друга мы не знали и не встречались никогда.

Старинный вальс играл в беседке над рекой, о, как мы танцевали тогда с тобой, шутили до рассвета, смеялись до утра, и кажется, что это было вчера.

Я ее сразу назвал Лолитой. Каждый раз это имя всплывает в моей одряхлевшей до поры памяти... Каждый раз... Но на сей раз я ее не упущу.

А потом была помолвка. Лолита смотрела на меня, как только и могли смотреть семнадцатилетние девочки из захудалых дворянских родов XIX века. А ее папенька Пелагей Павлович был счастлив и печален, выдавая свою единственную дочь, последнее утешение после безвременной кончины его дражайшей супруги Маркелы Денисовны от апоплексического удара после съеденного во время вечернего чая, именуемого у жителей Туманного Альбиона файф-о-клоком, что означает чай в пять часов, а в нашей богочтимой отчизне происходящего в любое время суток, потому что англосаксы, как представители морских держав, согласно геополитической теории немцев Хофмана, Хаусхофера и нашего Дугина, которого кто-то по непониманию мыслей, излагаемых Дугиным, назвал философом, а он, глупышка, в это поверил, завсегда стремятся напакостить нашей великой континентальной державе, а посему нам не указ в области времени питья вечернего чая, гусенка, фаршированного двумя фунтами крыжовенного варенья вместо традиционных и обрыдших яблок, которое варенье их семейный доктор земский врач Анастасия Ионович категорически запретил ей употреблять, согласно новейшей теории профессора Марии Иоганновича Темпельгофа, почерпнутой им из статьи в получаемом из Санкт-Петербурга с полугодовым опозданием медицинском журнале «Сглаз как наука», за артиллерийского поручика, сына хоть и небогатого, но потомственного столбового дворянина эстрадного конферансье Липскерова Федора Александровича Липскерова Михаила Федоровича, в недавнем прошлом также эстрадного конферансье. (Не забыть бы показать эту фразу Льву Николаевичу. Обрыдается от зависти старый пень.)

На помолвке я пригубил игристый напиток «Салют». Как не пригубить игристый напиток «Салют» на собственной помолвке? Нет, господа, это решительно невозможно. Это ведь не то чтобы рюмку чего настоящего, истинного, это же игристый напиток «Салют». Нет, господа, вы как хотите, но в данном случае я был прав. Это уж потом я был не прав, когда запил игристый напиток «Салют» стаканом чечено-ингушского коньяка без названия. Вот тут я, признаю, действительно был не прав. По жизни не прав. Что да, то да. А насчет глотка игристого напитка «Салют», тут уж увольте. В своем праве. А вот что было дальше, напрочь не помню. Испарилось из памяти. Вот совсем недавно было в ней, а сейчас – фьюить, сизым голубком, мелкой пташечкой...

Как выясняется, осветилось не все...

– А дальше, барин, была назначена свадьба, о которой вы забыли, как и обо всем прочем. А свадьба-то уже проплачена, церковь Блаженного Запендюры убрана хвоей, знаменами и первомайскими лозунгами, батюшка отец Агнесса заряжен и со всей округи съехались нищие, чтобы придать свадьбе соответствующий размах, а вас – нет как нет. Вот батюшка вашей Лолиты, чтобы не впасть в убытки, могущие в конец разорить его и без того сраное поместье, согласился выдать Лолиту за князя Баран-Заблудовского. Благо тот показал ему вашу маляву с отказом от Лолиты, предъявив в качестве доказательства двадцать два тетрадных листа с записями игр в крестики-нолики. А на этих листах были ваши отпечатки пальцев. К тому же князь посулил вашему несостоявшемуся тестю похлопотать о бесплатном протезе взамен потерянной в Кавказской войне ноги. А еще в качестве аванса за свадьбу вернул заныканные кем-то боевые за ту же Кавказскую войну. И вот свадьба через... – Хаванагила посмотрел на солнце, которого не было видно сквозь ночную метель, – через пятнадцать минут состоится.

По моим щекам покатились одинокие горючие слезы, оставляя в щетине щек выжженные дорожки. Опять я теряю свою Лолиту. Но стоп, нет... Я рыдать не стану, в дурь не закучу, я тебя достану, я тебя умчу. Припадешь устами, одуришь, как дым, в полынью с конями к черту полетим.

– Гони, Хаванагила, гони, милый!

Хаванагила раскрутил над головой кнут и стегнул коренного.

– Ты что, б...дь, совсем ох...ел? – изумился коренной.

Я прошу у читателей прощения за использование ненормативной лексикой, но куда уж тут, на х...й, денешься.

Хаванагила раскрутил кнут еще сильнее.

– Понял!!! – заорал коренной и крикнул пристяжным: – Давай, девки, а то за меринов замуж выдам.

И все рванули. Ой, как рванули кони, кони-звери, звери-кони, эх, черные да серый, черные да серый, черные да серый да медвежий мех.

Но когда наша тройка уже подлетала к храму, разбрызгивая пену и мочу, молодые уже выходили из храма. Свадьба закончилась. Князь галантно подсаживал мою Лолиту в карету. Наш коренной, увидев в их упряжке свою пассию – гнедую кобылу, призывно заржал.

Вся свадьба развернулась в сторону ржанья. То есть в нашу. Я выпрыгнул из возка и, поигрывая автоматом, направился к Лолите. Лолита рванула было ко мне, но Баран-Заблудовский придержал ее.

– Отдай ее, князь. Она моя.

– Охолоните, поручик, – усмехнулся князь, вынул из-за пазухи мою маляву с отказом от Лолиты и двадцать два тетрадных листа с записью игр в крестики-нолики, оскверненных отпечатками моих пальцев.

– Долг в крестики-нолики, поручик – долг чести... Как вы на это смотрите?..

Я опустил автомат. Действительно, долг в крестики-нолики – долг чести. Особенно для русского офицера. Только вот где была моя честь, когда я поставил на кон Лолиту, которую искал на протяжении всей моей беспутной жизни. А впрочем, в последнее время в Запендюринском корпусе стало что-то неладно с офицерской честью.

Поручик Лукин-Бухаров смылил у прапорщика из двухгодичников Флеш-Роялева казенный бинокль. Весь полк знал об этом, но поручика не только не изгнали с позором из полка, но и смеялись над двухгодичником, по собственному мудакизму оставившим казенный бинокль без присмотра. Такая вот честь русского офицера.

Майор Безуглов-Фонтанер прилюдно принялся лапать жену поручика Хрипунова-Романова, за что получил от поручика по роже. Состоялся суд офицерской чести. Поручик Хрипунов-Романов стал подпоручиком. За физическое оскорбление старшего по званию. Такая вот честь русского офицера.

Командующий Запендюринским флотом затопил по списанию половину кораблей, которые всплыли в составе китайского императорского флота. Такая вот честь русского офицера.

Командир танкового полка подполковник Беккет-Воздушный похитил, изнасиловал и задушил девушку-эвенкийку. Во время суда командующий корпусом генерал Шаман-Гуттузо пожал ему руку. Такая вот честь русского офицера.

Так что чего уж обо мне говорить... Подумаешь, любовь свою проиграл, так ведь по пьяни... Зато честь сохранил. Свою офицерскую честь... А что мне еще было делать? Скажите, если вы такие умные.

Гости уже уехали к свадебному столу, а молодые – к свадебному ложу. Я опустил голову на руки. Хаванагила молча смотрел куда-то мимо меня. Я поднес штоф к губам. Чего уж теперь... Ох, падла, какая же тоска. Я сделал большой глоток, выпрыгнул из возка и вошел в церковь. Донельзя уродливый служка подметал пол. Метла равномерно шваркала по камням, сметая еловые ветки, обрывки флагов, восклицательные знаки с первомайских лозунгов. Перед иконой блаженного Запендюры в подсвечнике стояла роза, вечность назад подаренная мною Лолите. Временем сорваны юности розы, в память о прошлом одни только слезы.

Снаружи церкви раздались звуки отъезжающей тройки да заглушаемый стенами храма и подвываниями вьюги голос Хаванагилы...

– До встречи, барин, до встречи, поручик, до встречи, сударь, до встречи...

Глава 30

Двадцать восьмая Глава требует многократного вдумчивого прочтения. Чтобы досконально разобраться в хронологической последовательности событий. Потому что ассоциативные ряды, постоянно путающиеся в повествованиях каждого русского литератора, не дают возможности коротко, четко и связно рассказать о любом, даже самом незамысловатом событии. А тем более понять, о чем идет речь. Один мой приятель, нормальный человеческий литератор средней руки, как-то два часа подряд рассказывал мне о том, как ел бутерброд с сыром «Гауда» в электричке на трехминутном перегоне от ст. Театральная до ст. Садовая Белорусской железной дороги. Каким-то образом в один бутерброд с сыром «Гауда» вместились «Метаморфозы» Овидия, бардак на выборах в Думу, монтаж внутри кадра канадской мультипликаторши Кэролайн Лив, побочные явления мази диклофенак, несостоятельность либеральной идеи в России, неудобство современных пододеяльников и всеобщее оскудение нравов в банно-прачечном деле.

И это литератор средней руки. О талантливых я уж не говорю. К примеру, какое отношение имеют вышеупомянутые, граничащие с кретинизмом размышления к моим поискам Лолиты?..

Так что перечитайте, господа, двадцать восьмую главу несколько раз. А для чего, я уже забыл.

Глава 31

– Итак, господа, попробуем разобраться, в чем же отличие эротики от порнографии. По моему мнению, различие в одном. Эротика – это художественное произведение, обладающее эстетической составляющей, а порнография – учебное пособие, таковой составляющей не обладающее. И дело за малым. Определить, что такое эстетическая составляющая. И тут мы оказываемся в тупике. Если в гараже под «Клинское» – это как?.. Является «Клинское» эстетической составляющей? Или эстетической составляющей будет только «Хайнекен»? Думаю, что ни то, ни другое. А эстетической составляющей будет тачка в гараже. «Пятерка» или «Бентли». И по моему мнению, наличие «Бентли» – высокая эротика, а «Жигулей» – чистой воды порнуха. Как говорила в таких случаях моя покойная бабушка Фанни Михайловна: «В межполовых сношениях главное – декор».

Глава 32

Шумит ночной Марсель в притоне «Три сушеных дрозда». Мужчины пьют здесь эль, а женщины жуют с мужчинами табак.

В задней комнате притона нарисовались Арлекин в костюме Арлекина и Лолита (?) в костюме Коломбины. Они танцевали пасадобль. Или нет, лучше па-де-катр. Этот па-де-катр был нехитрым набором цирковых корючек, которым Арлекин и обучал Коломбину. Я же сидел у высокого камина в маске вечно печального Пьеро, потягивал подогретый эль и вносил необходимые коррективы в обучение. А пожилая Фантина слегка трогала меха концертино, добавляя занятиям некую долю приятственности. И тут раздались три удара молотка. Все. Репетиция окончена, сцена зовет.

Фантина грянула марш и с этим маршем под мышкой вышла на сцену. Села в кресло и заиграла что-то ренеклеровское. И под эту нежность на сцену выбегает юная Коломбина-Лолита, которую я искал, искал да и нашел. Но до полной любви нужно пройти весь ритуал до конца. Зритель не зря платит деньги.

Меж тем Коломбина посмотрела в одну сторону, в другую. Нет. Нет того, кого она ожидает. Коломбина садится на садовую скамейку, стоящую посреди сцены, и начинает ТРЕПЕТНО ждать. Трепетно ждать на сцене – это тоже работа. С детских лет отдрачивается.

И тут на сцену выхожу я, старый по сцене и по жизни Пьеро в вечно плачущей маске. Я вроде иду по каким-то своим делам, но, увидев Коломбину, резко останавливаюсь. Сейчас пойдет сцена мгновенно возникшей влюбленности. Каждый трюк отработан поколениями Пьеро, Коломбин, Арлекинов. Разве что какая-нибудь начинающая Фантина чесанет между нот. И вот я вкрадчивой походкой с ужимками, изображающими влюбленность, иду к Коломбине. (Эти корючки мои ЛИЧНЫЕ – почерк настоящего уважающего себя Пьеро. Если какого бы то ни было Пьеро уличат в краже чужого трюка – это пожизненный остракизм, отлучение от сцены. И такому Пьеро грозит печальная участь какого-нибудь конторского служащего, путейского инженера или младшего биржевого брокера. К примеру, трюк с доставанием из-за пазухи бьющегося сердца придуман мной. Когда мы работали в парижском кабаке «Три сушеных дрозда».) Я с дергающимся сердцем иду к Коломбине и сажусь рядом с ней на скамейку. Она, как девушка скромная, отодвигается. А я, наскрозь овладеваемый неземной страстью, двигаюсь к ней. Она – от меня, а я обратно к ней. И тут скамейка кончается, и Коломбине по скамейке двигаться уже некуда. И она, как девушка скромная, встает, гневно вскрикивает и убегает за кулисы. А я остаюсь на скамейке, тяжело вздыхая и сгибаясь под адской тяжестью любви.

И тут на сцену в своей смеющейся маске грациозно выступает Арлекин. Он оглядывает сцену в поисках Коломбины и даже заглядывает под скамейку. А Коломбины-то нет. Слиняла от притязаний Пьеро. То есть моих. Но Арлекину об этих притязаниях невдомек. Он думает, что Коломбина просто-напросто где-нибудь задержалась по своим Коломбининым делам. А поэтому садится на противоположный от Пьеро край скамейки в ожидании запоздавшей любви. Но он нервничает и в том самом состоянии нервничания отламывает кусок скамейки и от жуткого состояния нервенности схрумкивает этот самый край. (Это тоже я придумал, когда выступали на фиесте в Памплоне.) Зритель в балагане от этой корючки хохочет, а я, изображая страх, отодвигаюсь на самый край скамейки, громко стуча зубами в ритме «Спартак – чемпион». И тут появляется Коломбина. Арлекин вскакивает ей навстречу. Равновесие на скамейке нарушается, и я с грохотом падаю на пол. В падении я нажимаю грушу, и из-под меня вылетают клубы дыма. Потом скамейка падает мне на голову, и на ней (голове) вырастает пузырь. Я нажимаю другую грушу, и из моих глаз вылетают струи слез. (Потом эти корючки пошли по клоунским антре как бесхозные.) Зритель задыхается от смеха.

А Арлекин преувеличенно объясняется Коломбине в любви. А та преувеличенно смущается. Я, Пьеро, комически хромая, иду к влюбленной паре и пытаюсь втиснуться между ними, чтобы, значит, самому объясниться в любви Коломбине. Но Арлекин берет меня за шиворот, тихо говорит «Ап!», я подпрыгиваю, и у зрителя создается полное впечатление, что Арлекин через заднее сальто отшвыривает меня в сторону. Но Пьеро – старик наглый. Я пытаюсь снова втиснуться между Коломбиной и Арлекином, опять шиворот, «Ап!», пассировка, и я уже отлетаю в двойном сальто. И так, и эдак швыряет меня Арлекин, бутафорские слезы заливают сцену, зал хохочет, а самые добрые еще и подначивают: «Так ему, старому козлу!» Короче говоря, мне достается. Мне немного больно от паденией, все-таки годы уже не те. Да и не эти. Но что делать, законы балагана достаточно жестоки. Для того чтобы кто-то смеялся, кто-то обязательно должен плакать. В конце концов Пьеро потерял последние силы, и Коломбина с Арлекином могут наконец поцеловаться. И вот тут наступает мой коронный трюк, доставшийся мне от отца (есть авторское свидетельство). Я напрягаю ягодицы, пружиню, подпрыгиваю на них и втискиваю свою плачущую маску между лицом Коломбины и смеющейся маской Арлекина. Арлекин хватает меня за вздыбленные волосы и швыряет в сторону. И я попадаю прямо в объятия наяривающей на концертино Фантины, которая стискивает меня, впивается в мои губы и уносит, брыкающегося, за кулисы. Арлекин и Коломбина целуются, идет занавес. Все герои выходят на комплимент. Восторг зрительного зала.

А мы удаляемся за кулисы в маленькую обшарпанную комнату. Ох, как мне знакомы эти закулисные гримерные. Обрывки афиш, мутное стекло зеркала, стол с фанерной крышкой, три замученных жизнью стула. Забытый несколько лет назад в углу вытертого дивана засохший презерватив. В углу комнаты на примусе кипит кастрюля с торчащей куриной ногой.

Арлекин снимает свою хохочущую маску, под которой обнаруживается рядовое лицо акробата средней руки (сами разберитесь в этой метафоре), берет потрепанный томик и начинает читать. Каждый Арлекин на моей памяти в перерывах между представлениями пытается что-то читать в надежде проскользнуть между сальто и копфштейнами из балагана хотя бы до уровня губернского шапито. Но... Нет. Нет. Нет... Обреченка. По себе знаю. Я снимаю свою плачущую маску, открываю urbi et orbi свою довольно потасканную рожу со следами былой интеллигентности, замешенной на крутой примитивной похоти старого балаганного кобеля с не по возрасту пышными волосами.

Арлекин пытается выбиться в люди, Фантина колдует над кастрюлей, Коломбина перед зеркалом пытается найти несуществующий прыщик, а я отработанными приемами что-то рассказываю Коломбине, рукой пытаясь прихватить ее за попку. Девчонка делает вид, что ей это не нравится, скидывает руку и подходит к Арлекину, как бы отдавая себя под его защиту. А этот фраер продолжает читать, машинально поглаживая руку Коломбины. (Может, у него не стоит, а?..) Так что я опять прилаживаюсь к девичьей попке. В конце концов, куда она денется. В балагане девушке одной не выжить. Все равно оприходуют. Или... полюбит... и хозяин будет не против... Всякое бывало. Вот и у нас с Фантиной – ведь была ж любовь, была... Только ее до меня силовой жонглер сильно попользовал. Все ей разворотил. Вот у нас детей-то и быть не могло. Так что Коломбину надо оприходовать. Да и кому, как не мне. Кто хозяин номера?.. То-то. Так что я опять начинаю текстами, шуточками-хуюточками чувишку обхаживать. Куда денется... Нет в нашей жизни ничего, кроме балагана. Вокруг нас, среди нас, внутри нас. И опять моя рука стискивает по праву принадлежащую мне ягодичку. Коломбина дергается, но у меня крепкая рука, рука старого циркача. От меня, моя милая, не шибко вырвешься... Вот, правильно, моя хорошая, расслабься. И все пойдет своим, веками утвержденным чередом... И надо же этой старой лахудре вмешаться... Ей-то какое дело. Все у нас уже давным-давно быльем поросло. Давно сдох силовой жонглер. (Его наш цирковой медведь задрал. Дрессированный. Шесть ударов ножом.) А детей у нас так и не получилось... Так что Коломбина у нас приблудная. В детстве эквилибр на шаре работала. Мной найденная, мной выкормленная, мной выдрессированная. Так что и первый пистон мой. Моя попка, и все тут. И пусть какая-нибудь сука что-нибудь вякнет. Сейчас я ее до супа и оприходую... Сжимаю попку Коломбины уже без шуток. Чтобы поняла, от кого что и кто кого. Арлекин укоризненно смотрит на меня. Напугал, сопляк! У меня от страха бейцы аж в башмаки провалились. Ишь, нахмурился, кулачонки сжал, силу показать хочет. Давай, давай, мигом из номера вылетишь. А пока путное место в приличной труппе найдешь, глядишь, копчик уже весь изломанный. Так что кочумай, милый, кочумай. Великий человек дядька Кочум: что на разборке, что на допросе. Купите койфчен, койфчен папиросен... И мальчонка в книжку свою уткнулся. Да пусть себе читает. Вдруг какой толк из мальчонки выйдет. Не за х...й ему свою жизнь на балагане зацикливать. Может, в директора чего ни то выбьется. А там себе получше Коломбины найдет. А ее, девочку, уж мне оставь. На старость... А то какие у меня еще радости... Водочка, шнапсик, пивечко да какая-нибудь Коломбинка кости помять. Что мы сейчас и сделаем. И!!!!! Всем молчать, суки! Все и замолчали, потому как суп оказался готов. Хороший куриный суп. Ладно, на сытый желудок оно и лучше. Глядишь, на второй раз сподоблюсь. Хороший суп. Куриный. Я гузку очень люблю. Коломбина, как девушка нежная, крылышко получает (символ такой складывается, как она на этом курином крылышке улетит в дальние края, в цирк Саламонского, где ее примет в свои мужественные объятья ловитор из номера Сержа Фрателлини. Все может быть. Только на куриных крыльях далеко не улетишь. Так что разлетелся на перья твой символ, девочка).

Арлекину, как всегда, достаются две ноги. Ему силы нужны. Меня туда-сюда подкидывать. Правда, все это ненадолго. Цирковой век короче гулькиного носа. А там хорошо, если удастся выдаться в хозяева номера. От меня, к примеру, получить его в наследство. А так до конца жизни конскими яблоками будешь жонглировать. А пока ешь, милый, ешь... А вот зачитываться не надо... Совсем не надо... У нас для таких зачитывающихся всегда шутка заготовлена. Вот он хавальник на курицу раскрыл, а в книжке какой-нибудь шевалье де Монблан какого-нибудь графа де Анклава на шпагу нанизывает... Или, что еще веселее, герцог де ла Гранж нанизывает на свою шпагу какую-нибудь баронессу Шартрез. (Шутку усекли?) Тут уж не до курицы. И вот, судя по раззявленному рту Арлекина, подобный момент в книге уже наступил. И тут самое время над ним мягко подшутить. А именно, на подготовленную к заглоту куриную ножку насыпать перцу и громко крикнуть. Арлекин пугается и заглатывает куриную ногу, в которую впарено перца на всю банду Даты Туташхиа.

Прошло! Арлекин застывает, раззявив пасть, Коломбина замирает, а я от души радуюсь своей крепкой, незамысловатой народной шутке, которую пользуют в балаганах пару-тройку сотен лет. Фантина укоризненно качает головой, а Коломбина приносит Арлекину стакан воды. Тот выпивает, начинает дышать почти по-человечески, а потом неуверенно присоединяется к моему смеху. Молоток, держит удар. А я от полноты чувств так защипываю коломбинину попку, что та аж вскрикивает (то ли от боли, то ли от страсти) и хватает меня за волосы. И ах! Моя роскошная шевелюра, сделанная из отборного конского волоса в цирюльне иностранца Якова Панусова, оказывается у нее в руках. И все! Видят! Мою! Лысую шишковатую голову. Ну, прошмандовка, сейчас ты у меня получишь...

И тут раздаются три удара молотка. Следующее представление, которое во все времена маст гоу он. Я нахлобучиваю на голову парик, натягиваю свою плачущую маску. Фантина хватает концертино и занимает свое место на табуретке, а Коломбина выбегает на сцену. Сейчас эта сучка у меня получит. Я вылетаю на сцену и изо всех сил обнимаю Коломбину. Кричи не кричи. То не досточки, то косточки твои трещат. А ты, сопляк, охолаживаю я взглядом Арлекина, постой-погоди, не стучите колеса, а то мигом на улице окажешься. Рожу-то свою кривую спрячь. Для того тебе маска веселая дана, чтобы чувства свои в жопу засунул. И пока я сладко злорадствовал, девка из рук выскользнула, за кулисы шмыгнула и к этому хмырю прижалась, защиты ищет. Арлекин надевает свою тупо веселящуюся маску. Молодец парень, представление должно мастгоуонить. А я сижу, как и положено, сижу на скамейке. Сейчас пойдем на трюк... Арлекин подходит к скамейке, резко садится на край. И я, вместо того чтобы мягко упасть, взлетаю в воздух и резко падаю на сцену. Ой, как больно... Ой, мать твою... Но на репризу-то выходить надо... Цирк. Встаю. Больно. Втискиваюсь между Арлекином и Коломбиной. Больно. Они меня отталкивают. Больно. А этот подонок, как назло, старается кинуть меня сильнее, чтобы последние кости старику переломать. Ой, больно! Да нет, это он, наоборот, старается меня поддержать. Чтобы до конца представления дотерпеть. А из меня уже не смех, а всхлипы рвутся, и ножки подкашиваются, как никогда их и не было. Ох, дети мои, дайте доработать номер до конца. Не дайте упасть на сцене. Ни к чему мне на старости лет такой позор... Думал ли я об этом раньше, когда моложе и лучше качеством был. Но вот финальный трюк. Арлекин и Коломбина целуют меня в щеки. Поэтому-то я и не падаю. Зритель хохочет. Все. Отработали. Ну, сейчас они мне ввалят. И будут правы. А не неси свое говно на сцену! Не рассчитал старик свои силенки, скажете?.. Это точно. Только старики редко считают себя стариками. Я знаю. Мой отец в своем последнем выходе в шестьдесят два лихо прошелся через сцену во фламенко и рухнул замертво. Все удивлялись: чегой-то он, сорок пять лет по три раза в день проходился в том сраном фламенко, восемь танцовщиц перетанцевал, а тут ни с того ни с сего умер. А я пока (ПОКА) выжил. А ведь я на арене, сцене, в манеже уже больше полтинника... Старость не старость, но... Да, впрочем, еще потянем. Не в униформу же идти. А что это они на меня так смотрят... Ох, не избежать позора на старости лет. Да и поделом. Чуть представление не сорвал. Старый козел! На молодую телку потянуло! Да тебе три народные минетчицы Союза не помогут. Онанизм для тебя несбыточная мечта. Сейчас получишь по полной программе. И я расслабился. Безумно долгая пауза. Я вжимаю голову в плечи. Так всегда перед первым ударом. Главное, его выдержать. А потом уже пойдет спокойно и ритмично. Не привыкать. Меня уже кромешили в ГОВД Южно-Сахалинска, делали пятый угол в шалмане на Таганке, пытались пописать в антракте концерта в Канске из-за какой-то татуированной герлы... Все уже было, и все уже били. Ну, давай, молодой, начинай... Не томи! И тут я чувствую, как кто-то слегка гладит меня по парику. Не поднимаю голову. А то как подниму, а мне ка-а-ак по ней... Не... чего-то не похоже на экзекуцию. Втихаря выгоняю правый глаз на лоб. Господи, Боже мой, эта сучка гладит меня! По волосам! Выгоняю на поверхность оба глаза. Этот сопляк сочувственно мне улыбается. Фантина наливает пива. Что происходит? Мир рушится? Вы мне еще о гуманной дрессуре расскажите. Но нет, никакого подвоха нет. Начинаю суетливо смеяться. Или плакать. Хер его знает. А потом лезу за зеркало и достаю оттуда рулоны старых афиш. Летят красные, желтые, синие. А! Вот она. Обнимают друг друга Коломбина и Арлекин. Арлекин и Коломбина. Ну вглядитесь же!.. Ведь это же я! Сорок лет назад. А Коломбина – это она, Фантина! Перестань, детка, лить сопли на концертино. Кроме нее, никто не помнит, что я был лучшим Арлекином в Западной Галиции. Коннармейцы, глядя на мою работу, забывали о погромах. А князь Понятовский чуть было не замирился с Богданом Хмельницким. Слащев и Бела Кун хохотали друг у друга на плече.

И опять три удара молотком, и опять представление. Протягиваю руку за своей плачущей маской, но Арлекин протягивает мне свою! Смеющуюся! Он предлагает мне сорок минут молодости! Молодости Арлекина... И вот я опять смеюсь. Как сорок лет назад.

Фантина играет вступление, Коломбина выбегает на сцену, за ней Арлекин в моей маске Пьеро. А потом выбегаю я. Дальше я что-то смутно помню, но не все. Помню, как ударился копчиком о скамейку, помню хруст, но не помню: копчика или скамейки. Помню шепот Арлекина: «Держись, дед, еще немного, дед. Фантина, помогите мне его вынести». И непрекращающийся свист зрительного зала.

...По сопливой от весенних дождей дороге ползет наш фургон – сначала в лагерь гуситов, потом на Нижегородскую ярмарку, а к зиме в Сергиев Посад на закрытый корпоратив по случаю престольного праздника благоверного о. Сергия Радонежского. На облучке сидит Фантина. Сзади фургона идут Коломбина и Арлекин. А в фургоне еду я. Впрочем, не уверен. Сейчас бы молока выпить (умер, значит) или «Сливове крепкого» закарпатского облхарчпрома (нет, все-таки жив). Стоном обозначаю свое присутствие в этой жизни, и под полог фургона протягивается мягкая женская рука с кружкой того самого «Сливове крепкого» закарпатского облхарчпрома. Сливове как сливове, а вот рука... Это не переплетение жил Фантины, не синеватые, но уже прикрытые мозолями пальцы Коломбины и уж, конечно, не цирковая рука Арлекина. Хотя бы потому что рука женская. Ощупываю руку. О господи... На безымянном пальце левой руки обнаруживаю колечко.

И вот я лежу в фургоне, измолотый поневоле Арлекином (ведь балаган маст гоу он) и годами разнонеумеренной жизни и удивительно четко каждой клеткой своей дряхлой кожи понимаю, что это был мой последний кульбит. Бенефис, сопровождаемый не букетами цветов и аплодисментами, а слизью порченых помидоров и сопливыми песнями Тани Булановой. (Ничего против нее не имею, просто записываю эти слова под какую-то из ее песен.) И тут эта рука. Я не до конца мертвый! А где-то, может быть, и живой. Дождь по должности и по литературному состоянию момента тукал по крыше фургона. Где-то сзади тихо о чем-то переговаривались Коломбина и Арлекин, что-то невнятное напевала с козел Фантина, а мои артритные пальцы гладили тонкие пальцы с невидимыми в темноте голубыми прожилками. А потом руки раздели меня, провели по векам, из-под которых сочились слезы, и мягко заткнули рот, из которого был готов выплеснуться старческий, жалостливый к себе плач. Даже не плач, а скулеж. Ибо драный старый пес плакать уже не может, потому что в плаче содержится какая-никакая, а сила. А во мне силы уже не было. Поэтому я только тихо и благодарно скулил. Ко мне прижалось молодое тело – точно такое, как тридцать или сорок, а может быть, и все пятьдесят два года назад. Казалось бы, мне должно быть стыдно, что я ничем не могу ответить этому телу. И за что, за что мне все это?! Я целовал это тело, прижимался сухими шелушащимися губами к голубым даже в темноте пальцам и возвращался к жизни. И ее тело под моими поцелуями истаивало, истончалась кожа, постепенно выпирали кости, а в моих пальцах оставались клочки почти бесплотных волос. А потом Лолита исчезла совсем. Потому что это была не Лолита. Колечко оказалось не из нефрита. А я заснул. И видел ее во сне. А Коломбина вообще не носила колец.

Глава 33

Жара... жара... жара... Но вот скоро вечер, и тогда прохлада придет на берег моря Галилейского. И придет третий день моего пребывания в Кане Галилейской. Болтаюсь здесь без дела. Давно бы смотался в Эйлат, погужевался бы с нашими от души, но Хаванагила сказал, что именно в Кане и именно в этот день я увижу Лолиту. Она будет на свадьбе одного пацана, сына местного чиновника. Над парнишкой неделю назад совершили обряд бармицве, и он был готов к продолжению рода. Лицо невесты было скрыто под покрывалом. Молодые в сопровождении родителей, прошли по проходу синагоги и остановились под хуппой. (Для тех, кто недостаточно сведущ в иудейских свадебных традициях, сообщаю, что хуппа – полог, символизирующий шатер, в котором в древние времена жених впервые делал невесте любовь.) Они глотнули вина. Не так чтобы уж очень, а символически. Мол, невеста уже того... Поняли?.. Нет?.. Ладно, намекаю намеками. Чтобы не осквернить бытовухой святость иудейского брака. Итак, фильм «Рембо» видели? Как его полное название?.. Ну-ну-ну... Правильно! Первая что?.. И так далее.

– Дама в черном получает приз – «Книгу о вкусной и здоровой арабской кухне».

И раввин их благословил.

– Да не вас, дама в черном! Вы тоже хотите?.. Хаванагила, разберись с дамой в черном. Вон тот хасид с пейсами, запутавшимися в бороде, по-моему, неровно к ней дышит.

Потом жених надел невесте золотое колечко. Простенькое-простенькое... Чтобы не подумали, что невеста выходит замуж по расчету. Потом раввин зачитал кетубу – свадебный контракт. То есть расчет все-таки есть. Евреи все-таки. Без расчета все-таки никак. Но с обеих сторон. Ну и благословил молодых. А потом глотнули еще по глотку винища. Разбили бокалы к такой-то матери, и в хуппе остались вдвоем. Наедине. Чтобы закрепить! Символически.

– Дама в черном! Хасид с запутавшимися пейсами! Вы закончили?.. Я рад за вас... Родители, благословите детей... Кто у жениха?.. А, это вы, дама в черном?.. А отец где? Оставил жену и детей, все бросил и за каким-то Иисусом по Самарии шляется?.. Ну да ладно, Бог ему судья. А теперь родители невесты! А, это вы, хасид?.. А где мать?.. С отцом жениха ушла. Ну, евреи, вы даете! Да ведь у вас же все как у людей!

– Теперь для полного соблюдения традиций нужно еще пять благословляющих... Самых уважаемых... Ну?.. Кто?.. Вы кто, молодые люди? Наклонитесь, чтобы я мог расслышать, что вы говорите... А, понял... Стартовая пятерка баскетболистов «Маккаби». Правильный выбор.

– Ну, а теперь честным пирком и за свадебку. Налей вина, хозяйка, и хлеба дай, хозяйка.

И все сели за столы. Вино текло рекой, сосед поил соседа. Евреи пили весьма прилично, но в рамках приличия. Но вина все равно не хватило. А когда его хватало? А магазины закрыты. Дело происходило во времена ограничения.

И стояло тут шесть каменных водоносов, стоявших по обычаю очищения Иудейского, вмещавших по две или три меры. И Хаванагила говорит баскетболистам:

– Наполните сосуды водой.

И наполнили их до верха.

– А теперь, – говорит Хаванагила, – почерпните и несите к тамаде.

Тот хлебнул и возрадовался:

– Спасибо тебе, о Адонаи, что дал вина нам для этой свадьбы! – И понеслось...

В семь-сорок он подъедет,

В семь-сорок он подъедет –

Наш старый, наш славный,

Наш агицын паровоз.

Ведет с собой вагоны,

Ведет с собой вагоны,

Набитые людями,

Будто скотовоз.

– Хаванагила, – прошептал я в благоговейном страхе, – ты – Он?..

– Кто «Он»? – спросил Хаванагила.

– Ну, Он, Спаситель...

– Михаил Федорович, ну что вы, в самом деле? Какие-то у вас русские понятия. Что, по-вашему, кто вам дал выпить, уже Спаситель?

– Да за кого ты меня принимаешь?! – неискренне возмутился я. Простите меня, люди.

– Тогда чего? – опять спросил он.

– Да вот, претворение воды в вино...

– А, это... Это всего-навсего чудо.

– Ну, ладно, – принял я как должное наличие чуда на иудейской свадьбе. И вспомнил: – Да, а где обещанная Лолита?

– Лолита, Лолита, Лолита... – пробормотал Хаванагила и повторил громче: – Лолита! – и добавил: – Открой личико!

Молодая откинула покрывало, и я увидел Лолиту. И привстал. И она увидела меня. И привстала. И узнала меня, хотя до этого видеть меня никак не могла. Но узнала сразу. Юная девочка, ставшая женщиной только символически. И есть еще время. Плевать я хотел на иудейские обычаи. Плевать я хотел, что и она и жених были последними представителями колена Вениаминова. Остальные, по преданию, сгинули на Востоке. И по гипотезе отдельных гебраистов от них пошли нынешние японцы. Вот уж поистине: «Евреи, б...дь, евреи. Кругом одни евреи». И плевать мне, что пресечется колено Вениаминово, пусть японцы об этом переживают. Кстати!.. В 25-м отделении нашего дурдома один больной все время называл меня Вениаминычем. По традиции. Так звали первого насельника этой койки в 1885 году. И всех его наследников так и называли Вениаминычами. Так что я в некотором смысле тоже из колена Вениаминова.

И мы с Лолитой сбежим в степи причерноморские, в леса гиперборейские, на речку Рось. Поставим там свой шатер. И Тот, кто предназначил нас друг для друга, молча благословит нас, и пойдут от нас племена росичей, кривичей, вятичей... И через века поднимется Святая Русь, рожденная от иудейского семени. Из колена Вениаминова. То-то заживем! Как японцы. (Сашка Проханов повесится, увидев себя в зеркале в пейсах.)

Так что хватаем Лолиту – и на самолет «Эл Ал» или «Трансаэро». И из Шереметьева прямым путем на речку Рось. И пошло-поехало...

Я привстал. Лолита привстала. Хаванагила привстал. Привстал, положил мне руку на плечо и сказал:

– А вы знаете, что будет, если вы сейчас уведете Лолиту?

– Жить будем!

– Не уверен. Точнее говоря, уверен в обратном...

Хаванагила прикрыл глаза и забормотал, раскачиваясь взад и вперед:

– Сиф (так зовут жениха) с Лолитой родят Еноса, Енос родит Каинана и Малелеила, Каинан родит Иареда, Еноха, Мафусаила, Малелеил родит Ламеха, Ламех родит Ноя, Ной родит Сима, Сим родит Арфаксада, Каинана, Салу, Евера, и так далее... Плюс Ефрема. Ефрем родит хрен знает кого, хрен знает кто родит х...й знает кого, х...й знает кто родит Давида, Давид родит Нафана, Матафая, Маинана, Маинан родит Мелеава, Мелеав родит Елиакима, Евер родит Иосифа, Иосиф родит Иуду, Иуда родит Симеона, Симеон родит Левия, Левий родит Матфата, Матфат родит Иорима, Иорим через Елиезера, Иоссию, Ирова, Елмодама, Косама, Аддия, Мелхия, Нирия, Салафиила, Зоровавеля, Рисая, Иоаннана, Иуду, Иосифа, Семеива, Маттафию, Маафу, Наггея, Еслима, Наума, Амоса, Маттафию, Ианная, Мелхию, Левия, Матфата, Илию родит Баруха де Спинозу. Я никого не забыл?..

– Как тебе сказать... По-моему, Мелеав помимо Елиакима родит еще Сенаха...

– О! Спасибо вам, Михаил Федорович, это крайне важно. Потому что через пять поколений потомок Сенаха Авив родит Феликса. Но об этом потом. Так вот, Барух де Спиноза. За свободомыслие его выгонят из семьи. Будет гужеваться параллельно с Френсисом Бэконом, не путай с Бэконом – прерафаэлитом.

– Как можно?! – почти искренне возмутился я. – Первый – это ого-го! А второй – эге-ге.

– Абсолютно верно, Михаил Федорович, но высшей формой власти Спиноза будет считать не монархию, а демократию и потребует ограничить влияние государства гражданскими свободами, в отличие от Гоббса.

– Какая сука!!!

– Кто? – спросил Хаванагила.

– Гоббс, конечно.

– Продолжим. От ветви Иосифа произойдет Фрейд по имени Зигмунд.

– Ну, этого каждый знает. Благодаря ему цивилизованный мир перестанет неосмысленно заниматься коитусом, а станет удовлетворять свое либидо.

– Верно. Продолжим наш экскурс в промысленный Господом ряд потомков Сифа и Лолиты. Через сто двадцать четыре года после смерти Матфата его праправнук Самуил Мендельсон родит Феликса Мендельсона.

– Это кто?

– «Свадебный марш» знаете?

– Да откуда?.. Если я, как говорила моя покойная бабушка Фанни Михайловна, внебрачный бродяга по сексу.

– Ладно, проехали. Маркса знаете?

– Еще бы! Изучал в институте... С тех пор с удовольствием смотрю, как на Театральной площади ему на голову гадят голуби.

– Уже хорошо. Гейне?

– Немного... «И зачихал волк Изергиль передним и задним местом».

– Действительно немного. Так вот, Гейне из ветви Ионакаана, который был внучатым племянником прапрапраправнучки Мелила, седьмого колена Сифа и...

– Что «и»?

– И Лолиты.

– Господи, Боже ты мой...

– Это я только начал. Через шестнадцать колен Матафиевых в семействе Прустов появится мальчик по имени Марсель.

– Это да! Это обязательно! От «а» до «б»... Дальше не смог. Очень умно. Даже для меня.

– Это не страшно. До конца его не дочитают даже переводчики. Теперь Шагал...

– Что? И он тоже потомок Сифа и Лолиты?

– В шестьдесят восьмом поколении. Кореш Модильяни – шестьдесят девятое поколение.

– Так... Сейчас ты скажешь, что и Гершвин...

– Скажу. Как Бернстайн и Шенберг. Но это уже ветви Сефиифа и Салаафила.

– Эйнштейн, конечно, тоже? От Сифа и Лолиты?

– Вот Эйнштейн – нет. Из каких он евреев – неизвестно. Следы теряются уже в третьем поколении обратно.

– Короче говоря, безродный космополит...

– Точно. Но мне кажется, Михаил Федорович, что Эйнштейн вообще не из евреев.

– Как это, как это, как это?

– Уж очень хреново играл на скрипке. Но потомки Сифа и Лолиты наследят-таки в физике: Нильс Бор, Сциллард, Ландау, Иоффе, Лифшиц Харитон, Гинзбург и несть числа Нобелевских премий, сплавленных ими в области физики. Одно время потомков Сифа и Лолиты даже перестанут принимать на физфак и мехмат МГУ. А скрипачей среди потомков Сифа и Лолиты... Больше, чем скрипок. Теперь Артур Миллер.

– Что «Артур Миллер»? Ну, драматург, ну, хороший, ну, очень хороший. Не Шекспир же, не Чехов...

– Не в этом дело. Артур Миллер – сбывшаяся еврейская мечта. Во-первых, по сведениям современников, его ни разу не назвали жидом, а во-вторых, и это самое главное, он женился на американской мечте.

– На Мерилин Монро?!

– Совершенно верно, Михаил Федорович.

– Конец света!.. Интересно, Хаванагила, а в чем заключается русская мечта?

– Мне кажется... Я повторяю, мне кажется, что... русская... мечта... заключается в том... чтобы сгинула американская.

– Не клевещи на русский народ!

– Ну, не всего русского народа. У части русского народа русская мечта, чтобы у него сбылась американская.

– Так, – несколько пригорюнился я, – что еще, что еще натворили потомки Сифа и Лолиты?

– Стишки пописывали. Мандельштам – из Елмодаамовых, Пастернак – из Еверовых, Бродский – из Ионаккановых. В шахматишки поигрывали: Ласкер – из Матфатовых, Ботвинник – из Зоровавелевых, Таль – от Семеива, Спасский – тот вообще образовался на пересечении колен Наггея и Еслима. Ну, и в революции вашей тоже много чего наворотили: Троцкий, Зиновьев, Каменев, Рыков, Землячка и тысячи других. Что не делает чести Иоссии, Ирову, Елмодаму, Косаму. Рвут пейсы на том свете. А Косам, к примеру, во искупление вины своего потомка отправился добровольцем в горячую точку: прямо в ад.

– Вот! Гады! Ввергли Россию! В пучину! Смутили доверчивый русский народ!

– Ну, не совсем так... В 1909 году один русский философ, Василий Васильевич Розанов, юдофил и антисемит в одном флаконе, писал одному литератору, Гершензону Михаилу Осиповичу, еврею и славянофилу в другом флаконе: «Не евреи русских, а русские развратили евреев. Развратили политически, развратили революционно».

– Ты все сказал?

– Нет. Семьдесят второе колено Иоссии, шестьдесят восьмое Мелхии, шестьдесят второе Амоса и Зороавава эмигрировали из Одессы в Америку. Так начался Голливуд. Ну и вас, Михаил Федорович, вся эта вакханалия с потомками Сифа и Лолиты тоже коснулась.

– Говори, все говори, – смирился я.

– Вы Утесова любите?

– Леонида Осиповича?! Спросил тоже!.. Да он мне путевку на эстраду дал!..

– Ну, в общем-то, это не самая большая его заслуга. Он – от Иосифа. Так вот, к его появлению на свет вы имеете самое непосредственное отношение.

– Что, – изготовился пошутить я, – у меня был интим с его матерью?..

– Лучше, я думаю, обойтись без пошлостей.

– Извини, – сказал я, густо покраснев.

– В один из весенних дней 1895 года Мясоедовская улица, что на Молдаванке в городе Одессе, огласилась истошным воплем: «Мадам Гуревич! Поторопитесь уже! Мадам Вайсбейн готова рассыпаться!» Мадам Гуревич, привилегированная акушерка города Одессы, поспешила и через три часа приняла младенца Ледю Вайсбейна, который впоследствии и стал Леонидом Утесовым. А мадам Гуревич – это ваша прабабка по отцовской линии. Мать матери вашего папы. Она – пятьдесят восьмое поколение Амоса.

– Так, – смирился я, – надеюсь, это все?..

– Нет, не все. В пятьдесят втором поколении Елиакима, что в шестнадцатом поколении Сифа и Лолиты, родится Иаков. Иаков родит Абрама, Ивана и Файтеля. Абрам и Иван станут известными русскими журналистами XIX века, а Файтель родит Александра, Георгия и еще двоих сыновей, имена которых мне неизвестны. Александр закончит Парижский университет и станет известным адвокатом. В 1911 году Александр родит Федора, названного так в честь Файтеля, а матерью Федора станет дочь привилегированной акушерки города Одессы мадам Гуревич. Федор родит Михаила, который станет Михаилом Федоровичем Липскеровым, с которым я сейчас и беседую. Таким образом, Михаил Федорович, если вы порушите брак Сифа и Лолиты, то эта беседа не состоится. Так как не состоитесь и вы. И не встретитесь с Лолитой здесь, в Кане Галилейской. А также и потом. И эта книга не будет написана. Так что выбирайте. Или хватайте Лолиту, порушьте мир и станьте собственным убийцей, или ищите Лолиту через потом...

– Господи! Великий Господи! Как же так?.. Всю жизнь искать!.. И вот... Господи Боже ж ты мой!..

Я рыдал на плече Хаванагилы, а свадьба меж тем катилась к своему концу. Вот Сиф встал из-за стола, помог подняться Лолите и повел к шатру. Чтобы взойти с ней на свадебное ложе. И на ложе познать ее. Это свадебное ложе. Так принято – познавать свою жену на свадебном ложе. Для этого и существует свадебное ложе. А для чего же еще нужно свадебное ложе. Как не познать свою жену. А потом свадебное ложе будет уже не свадебным ложем. А будет спальной кроватью. И ничем больше.

Лолита остановилась, глядя на меня. Я потянулся к ней, но остановился. И вот Лолита уже входит в шатер. Но застывает. Как и все остальные.

– Михаил Федорович, Михаил Федорович, – потряс меня за плечо Хаванагила, – подарите молодой колечко. Чтобы потом найти ее по нему.

– Да где я тебе возьму колечко?! Ночью! В Иудее! Без гроша за душой. (Понятия не имею, как в Иудее назывался грош.)

– А вот с пальчика у себя снимите.

– С какого, на х...й, паль...

Я посмотрел на свои руки. Ох, б...дь! На безымянном пальце левой руки у меня было нефритовое колечко.

– От-т-т-куда оно?

– А это вам бабушка Фанни Михайловна после смерти оставила. А вы просто позабыли...

Действительно позабыл... Как же я мог...

– Подарите его молодой... По этому колечку вы ее и найдете. Потом. Когда пройдут времена и придет время...

Я снял колечко и встал из-за стола. Подошел к Лолите, которая будто специально остановилась в ожидании меня, и надел ей на безымянный палец левой руки кольцо. Сиф стоял и вроде бы не заметил нашей с Лолитой общенки. Лолита обняла меня взглядом, погладила румянцем, поцеловала взмахом ресниц и спросила расширенными зрачками:

– Мы встретимся?

Я беспомощно обернулся к Хаванагиле. Он улыбнулся, глядя на нас, и произнес:

– Ищущий да обрящет. Алчущий да насытится. Плачущий да утешится.

Из шатра высунулась рука Сифа и втянула Лолиту.

Глава 34

БАХ. ФУГА ЛЯ-МИНОР

Глава 35

В Италии есть такое местечко, в смысле городок, под названием Кремона. Там испокон веку жили и работали великие скрипичные мастера, которые делали великие скрипки. И таких скрипачей было половина городка. А вторая половина, которая не умела делать скрипки, на них играла. И вот где-то в начале XVII века в Кремоне родился пацан, который умел и делать скрипки, и играть на них. Но была одна загвоздка. Этот пацан к тому времени, когда достиг высот в том и другом, вымахал до шести метров двенадцати сантиметров. И, прижимая струны пальцами, скрипки раздавливал целиком. Таким образом угробил скрипок на двенадцать миллионов долларов по нынешним ценам аукциона Кристи. И это бы еще ничего, потому что он сам их делал и платить ему было не надо. Но он хотел играть на них. Пацан долго думал и слабал скрипку под свои размеры. Правда, к тому времени, как он ее слабал, сам от старости усох до размеров нормального человека. Он уж хотел было этого скрипичного Гулливера выкинуть к porka Madonna, но другой пацан, по имени Микеле Тодини, посоветовал ему поставить эту скрипку на попа и играть на ней стоячим образом. Так была изобретена виолончель.

Глава 36

Почти знакомая комната. Такие комнаты я снимал на протяжении всей своей довольно-таки долгой жизни. Посреди комнаты – стол, в центре которого стоит тарелка с яблоками. Что странно, яблоки я терпеть не могу. Разве что в качестве закуски. Но в данный момент состою в длительной почетной завязке. На стене висит рама из-под зеркала. И копия «Белого квадрата» Казимира Малевича. А около стола стоит стул, а на стуле сижу я... Вот только таким я себя не припоминаю. На мне чья-то посторонняя лысина, окаймленная сальными волосами, рубашка без воротничка, которые носили когда-то, чтобы цеплять к ним целлулоидный воротничок. Кальсоны, конечно. Не без кальсон же я буду сидеть за столом, на котором стоит тарелка с яблоками. На ногах – теплые тапки с помпонами, а в руках роскошная виолончель. Ну, виолончель – это еще ничего. Мало ли где я мог надыбать виолончель в роскошном состоянии. Получил по почте, к примеру. Обменял на валторну. Хотя откуда я взял валторну?.. Ну ладно, не будем заморачиваться насчет виолончели. Не в этом проблема. Проблема в том, что я на ней играю. Раньше таких штук за мной не замечалось. Потому что играть я на ней не умею. Не учили. Да и с чего бы учить играть на виолончели ребенка с абсолютным отсутствием слуха. Скрипка – это еще куда ни шло. Даже если и без слуха. Зингерталь, мой цыпочка, сыграй ты мне на скрипочка... Скрипка-лиса, скрипка-лиса... Скрипач на крыше, бедный мой скрипач...

А! Вот и скрипочка. А при скрипочке девочка. Красивая. Самая красивая. А какая еще у меня может быть внучка. Самая красивая. Пятнадцати лет. Как две капли воды похожа на женщину в раме из-под зеркала. Лолитой(?) зовут. Вот только кого. Внучку или женщину. Опять проблема. Да и откуда у меня внучка, если детей (известных мне) у меня нет. Но это точно моя внучка. Потому что люблю я ее, как любят только внучек. Откуда я это знаю, если внучек у меня не было, так это не ваше собачье дело. Заведите себе внучку, тогда и поймете. Лолиту(?). И послушайте, как она играет на скрипке (весь дом начинает плясать, стою и, честное слово, пляшу, не могу устоять), тогда и поймете. Как можно любить внучек. И вот мы с ней едим яблоки и играем дуэт виолончели со скрипкой (есть такой?). Играем. Играем. Играем. И все хорошо, только в наш прекрасный дуэт звук трубы вперся. Наглый, настырный, синкопированный. И в комнату входит Мальчик. Это он играет на трубе. И внучка моя, Лолита(?)! Единственная моя! Дает этому мерзавцу яблоко. Вот, говорю я, женщине в раме из-под зеркала (Лолитой зовут?), кого ты воспитала. Первой встречной трубе яблоко давать. Воспитала и сгинула. Куда, почему, зачем? Я-то в чем виноват? Ну чуть-чуть, но ведь мы же современные люди. А я ищи. Годы, десятилетия... Уж и не упомню, сколько лет с тех пор прошло. Вроде при Помпее она была, а при Василии Темном уже нет... Или с Чингисханом слиняла?.. Нет, она исчезла как раз тогда, когда мы с Чингисханом к ушкуйникам на Волгу запилили. И нужны они мне были?.. Пили, конечно, много, а поутру я, веселый и хмельной, зачем-то персидскую княжну (Лолиту?) притопил. Дела... В общем, понять Лолиту(?) можно.

Но наша с ней Лолита(?) – вот тут она, со мной. Играет на скрипочке. Дуэт с виолончелью. Или нет, или уже не с виолончелью? Или уже с трубой? Точно. С трубой. В которую дует Мальчик. А в паузах они едят яблоки и семечками стреляют друг в друга. А потом выходят из моего дома. И тут я понимаю, что понятия не имею, как играть на виолончели. А женщина в раме из-под зеркала (Лолитой зовут?) улыбнулась и исчезла. Только сухая, изъеденная короедом стена в рамке осталась.

– Ну что, – спросил Хаванагила, – все не то?

– Не знаю, Хаванагила, не знаю. Не знаю, что то, а что не то. Только одно мне скажи. Если знаешь, конечно. Это Лолита?..

– Не знаю, Михал Федорович, не знаю... – ответил Хаванагила и отвернулся в сторону двери. Из которой вышла моя внучка Лолита (?) со скрипочкой и Мальчик с трубой. А вслед за ними вышел и Хаванагила.

А я остался ждать. Исчезла виолончель. А зачем мне виолончель, если ушла Лолита(?)? К тому же я не умею на ней играть. И вот я сижу на стуле, опустив ноги в таз с горячей водой. Подагра. Так и сижу, пока не растворяюсь во времени. И уже со стороны наблюдаю, как в мою комнату входит женщина (Лолита?) в темном платье, держа за руку маленького мальчика. Не того Мальчика. Но похожего на того. Футляром с трубой похожего. М-да, что-то не сложился дуэт трубы со скрипкой. И я уже никогда не узнаю, что там не строило...(Ударение на букве «и».)

Да и не моя это Лолита. И женщина в раме из-под зеркала тоже была не Лолита...

Потому что ни у той, ни у другой на безымянном пальце левой руки не было нефритового кольца...

Но уж очень хотелось...

Глава 37

Я сижу в своей комнате и пью джин с джюсом. На стене, сзади меня, разбитое зеркало, а впереди – копия «Белого квадрата» Казимира Малевича. Я старый.

И из разбитого зеркала выходят и исчезают в «Белом квадрате» молчаливые динозавры, грозный Иван Грозный, жертва мезальянса 90–60–90, обезглавленный стрелецкий голова, сгинувшая послушница-дочка князя Путиславльского, печальная Любительница абсента, раздираемый внутренними противоречиями Минотавр, Абрам Яковлевич Возняк за руку с горбатым мальчиком, семья Тумановых из города Сумы, немка из развалин города Магдебург, проигранная в крестики-нолики другая Лолита, Караганда, братья Канаванияма, из коих один – двоюродная сестра, мой праотец Сиф, Коломбина, Фантина и Арлекин... Все прошли. Все, да не все. Нет Лолиты.

И Хаванагила стоит рядом со мной.

– Вперед, Михаил Федорович, вперед...

– Куда вперед?.. Когда впереди ничего нет.

Хаванагила поворачивает голову в сторону копии «Белого квадрата» Казимира Малевича. И я начинаю что-то вспоминать... Что-то давно читанное, свернувшееся калачиком в теплом и укромном уголочке памяти.

«Черный квадрат» – Дорога, Путь, Дао – «Белый квадрат». В конце Дороги, Пути, Дао сущность меняется на свою противоположность. Рождение превращается в смерть. «Черный квадрат» – в «Белый квадрат». Так ведь я уже помирал. И с той, и с этой стороны «Черного квадрата». И как не было Лолиты, так ее и нет. Тогда ради чего я мучился еще одну жизнь? Ради чего? Зачем ты так со мной, Хаванагила?

– Шагайте, Михаил Федорович, шагайте. Смерть – только миг между прошлым и будущим. Частный случай жизни. (Где-то я уже слышал... Не помню... Ничего не помню...) Середина ряда простых чисел. У которого есть начало и нет конца. Шагайте.

И я шагнул... В «Белый квадрат»...

Глава 38

По улочке с названием «Утренний бриз» я иду к покосившемуся домику – маленькой вилле под названием «Три сушеных дрозда», где меня встречает Лолита. Женщина, которую я искал две жизни. С нефритовым кольцом на безымянном пальце левой руки. У нее редкие седые волосы, гофрированное лицо, трясущиеся костлявые руки. Она так же стара, как я. Стоило стараться.

– Тебя давно не было, – говорит она.

– Давно, – легко соглашаюсь я, так как в слово «давно» вложено бесконечное количество смыслов. В которых я не желаю разбираться.

– Ты никуда не исчезнешь?

– Нет. А ты?

– Нет. Некуда. И не хочу. Ты будешь завтракать?

– Буду, только не надо творог, он мне осточертел там.

И вот я сижу за столом. Жесткая белая с синеватым отливом скатерть с бахромой. Хрустящая салфетка в серебряном кольце и громадный бифштекс на кузнецовском фарфоре. И серебряные со слегка слезшей позолотой вилка с ножом. Острым! Я бы мог спеть песню мягкости и сочности бифштекса, но не буду. Достаточно сказать, что там таких бифштексов я не видывал. Там все бифштексы, несмотря на исходную мягкость мяса, были сухими, как утренний язык, и жесткими, как постель Рахметова.

Лолита садится на соломенный стул по другую сторону стола и, подперев голову, смотрит, как я ем. Наверное, это здорово. Наверное, каждому мужику нужно, чтобы кто-то смотрел, как он ест. По-моему, этого никто еще не формулировал, но смотрящие на тебя за завтраком женские глаза более интимны, чем поцелуй в остывающий после любовного извержения лоб. Правда, я рассчитывал на другую женщину. В этой, кроме нефритового кольца, ничего нет от моей Лолиты. Ничего. А собственно говоря, чего я ждал. Века прошли. И вот...

Я откидываюсь на стуле, вынимаю сигару, откусываю кончик и сплевываю на пол.

– Я же тебя просила не плевать на пол.

– Извини, забыл.

И мы дальше сидим, глядя друг на друга. Ни о чем не говоря и ни о чем не думая. Время то останавливается, то движется снова, повинуясь лишь скорости роста столбика пепла в моей сигаре. Об этом я часто мечтал там, мчась и не успевая за мчащимся бытием. А здесь время на все есть. Здесь ожидание главнее события. Такие у меня соображения на этот счет.

Она будет долго и терпеливо ждать, пока столбик табачного пепла не обрушится на пол, и сигара закончит свое существование, пока я не протяну руку и проведу по ломким от ожидания волосам. Раз уж я ее нашел. Хоть и не ту. Что делать, она же ждет. А потом что-нибудь придумаю. Как-нибудь свалю. Только куда?..

И вот я касаюсь ее волос, и они, как бы хватанув бальзама с ополаскивателем фирмы «Л’Ореаль», вдвое увеличиваются в объеме. А Лолита, вздрагивая и постанывая, мягко поворачивает голову и целует мою ладонь. И... Рука сначала немеет, потом на ее тыльной стороне взбухают жилы, каждая из них превращается в пульсирующий канат, живущий самостоятельной восхитительной жизнью, начинают гореть ногти, линия жизни вылетает из ладони, с ревом продавливаясь в бесконечность, сопит от радостной ярости, а потом вся рука взрывается спазмом и обмякает. И минуты две мы молчим. Потому что как раз две минуты надо помолчать, чтобы тела и мысли успокоились, пришли в относительную норму (хотя черт его знает, что в данных случаях является нормой).

– Вы довольны, Михаил Федорович? – спрашивает голос Хаванагилы.

– Да. Так будет всегда?

– Да. Вы будете вечно сидеть в этой комнате, старые и спокойные. Так уже однажды было. С другой парой.

– А как-нибудь... по-другому... можно?

– Что «можно»?

– Стать молодыми? И снова пройти весь путь. Но уже вдвоем...

– Можно. Рискнуть. Тогда будет все. Или...

– Что «или»?

– Или не будет ничего.

Мы с Лолитой переглянулись. Мы рискнем. Мы должны прожить вместе всю жизнь. С того момента, как встретились на танцах в Новый, 1959 год. Или пускай не будет ничего. И абсолютно не важно, как мы прожили наши предыдущие жизни. Их не было и нет. Или важно?.. Но не узнать этого, не рискнув.

– Идите, дети мои, – сказал Хаванагила, – там впереди «Красный квадрат» Казимира Малевича.

Мы встали.

– А ты, – спросил я Хаванагилу, – куда?

– Я – назад. В начало. Ведь вы, Михаил Федорович, у меня не один.

И он исчез.

А мы с Лолитой, взявшись за руки, задыхаясь и превозмогая боль в ногах, заковыляли вперед, где пылал «Красный квадрат» Казимира Малевича. И шагнули в него... И голос Хаванагилы сопровождал нас:

Хава нагила, хава нагила,

Хава нагила, хава вэнисмеха.

Хава нагила, хава нагила,

Хава вэнисмеха.

Хава нэранена, хава нэранена,

Хава нэранена вэнисмеха.

Хава нэранена, хава нэранена,

Хава нэранена вэнисмеха.

У-ру, у-ра-хим,

Уруахим бэлэв самеях,

Уруахим бэлэв самеях,

Уруахим бэлэв самеях,

Уруахим, Уруахим!..

Уруахим бэлэв самеях...

Хава нагила, хава нагила,

Хава нагила, хава вэнисмеха.

Хава нагила, хава нагила,

Хава вэнисмеха.

Хава нэранена, хава нэранена,

Хава нэранена вэнисмеха.

Хава нэранена, хава нэранена,

Хава нэранена вэнисмеха.

И мы прорвались через пламя и жар «Красного квадрата».

Глава 39

– Мам, пап, привет! Познакомьтесь, это моя невеста. Ее зовут Лолита.

Эпилог

Нефритовых колец не существует в природе.

Благодарности

Автор благодарит лиц, без которых эта книга бы не состоялась. (Возможно, она и так не состоялась, но по другим соображениям). Во-первых, автор благодарит Липскерова Михаила Федоровича, чувака из родственной реальности, чей бред автор задокументировал.

Во-вторых, автор благодарит свою жену Олю, с которой сорок лет состоит в браках разной степени законности. Из-за неуемности характера Липскерова Михаила Федоровича (не того, чей бред, а того Липскерова Михаила Федоровича, который этот бред записал). И без которой Липскеров Михаил Федорович (записчик) уже давно шагнул бы в «Белый квадрат».

В третьих, автор благодарит своих сыновей: Сезю, Митю и Алешу. Их постоянных и переменных жен и боевых подруг. Своих внуков: Федора, Костика, Пупсичка и Мишку. Эксклюзивную внучку Сонечку.

Своих родителей. (Мам, пап, как вы там?)

Покойную бабушку Фанни Михайловну.

Художников: Малевича, Пикассо, Сера, Дега, Ван Гога, Бердслея, Синьяка и других.

Писателей: Достоевского, Пушкина, Сервантеса, Гоголя (за использование стилистики), Толстого (за то же самое), Соломона бен Давида (полностью обворованного), В. Инбер, Н. Эрдмана. И прочих русскоязычных писателей за любезно предоставленные буквы русского алфавита.

Критика Белинского (за критику Гоголя).

Философов В. Розанова, С. Булгакова, у которых почерпнул.

Всех артистов эстрады: шутов, акробатов, жонглеров, певцов, зквилибристов и прочих.

Русский шансон.

Офицерский корпус 666-го армейского артиллерийского полка. Где же вы теперь, друзья-однополчане, боевые спутники мои? Чтоб вы скисли.

Хирурга Сергея Михайловича, сохранившего мою левую ногу, которой я и написал эту книгу.

Всех женщин, которых я любил. И которых просто так. По случаю.

Благодарю всех товарищей-друзей всех полов и лирических ориентаций.

Водителя маршрутки 452.

Магазинного грузчика таджикской внешности Сашу, постоянно налаживающего мой ноутбук Toshiba в обмен на обсуждение статей журнала «Русский Ньюсуик» за чаем «Липтон» на кухне автора этой книги.

Моего взрослого редактора Ларису, издавшего мою первую взрослую книгу. Ее верную помощницу Марину.

Моего детского редактора Оленьку, познакомившую меня со взрослым.

И конечно же, Сэма Хаванагилу. (Кто такой?..)

Алкоголь. Без изъятий.

И будь проклят вышеупомянтуый ноутбук Toshiba. Чтоб ты, падла... Чтоб тебе...

Всегда ваш, Михаил Липскеров

Content

Михаил Липскеров
Черный квадрат

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Эпилог

Благодарности