Юрий Безелянский

Знаменитые писатели Запада. 55 портретов

Безелянский Юрий

Московский журналист, писатель, культуролог. Лауреат премии Союза журналистов РФ 2002 года в номинации «Профессиональное мастерство». Автор 27 книг — «От Рюрика до Ельцина», «Вера, Надежда, Любовь», «Улыбка Джоконды», «5-й пункт, или Коктейль „Россия“», «Ангел над бездной», «Огненный век» (панорама российской истории XX века), «Московский календарь», «Культовые имена», «Прекрасные безумцы», «Все о женщинах» и т. д. Автор более 1600 публикаций в газетах и журналах России и США.

Пристрастие в любви

Вполне естественный вопрос: почему одни писатели, а не другие? Ответ прост: все дело в личном вкусе автора данной книги. Цензуры нет и поэтому выбор свободный.

Второе обстоятельство. Как говаривал Козьма Прутков: «Нельзя объять необъятное». Поэтому в книгу отобраны лишь считанные имена, ведь великих, знаменитых и известных авторов тьма-тьмущая, да еще не все они вошли в 9 томов Литературной энциклопедии. Поэтому под этой обложкой собраны лишь некоторые, числом более 50. Но согласитесь: подбор неплох и имена исключительно классные. Какие могут возражения против Генриха Гейне или Марселя Пруста? А разве не интересно еще раз вспомнить двух былых кумиров русской интеллигенции Ремарка и Хемингуэя?..

Но есть и третье обстоятельство. Книга рассказывает только о писателях, уже ушедших, прошедших испытание временем, и лишь один, к счастью, ныне здравствующий — Умберто Эко. Нет современных. Модных, раскупаемых, как горячие пирожки. Лично у меня к ним душа не лежит. Такой уж я консерватор, ретроград. Остаюсь поклонником старой классической литературы и изменять ей не собираюсь. Вечное есть вечное. И как выразился американский поэт Эзра Паунд: «Литература — это новости, которые не устаревают». Герои Бальзака и Диккенса живут среди нас. Никуда не делась мадам Бовари. По-прежнему швейкует бравый солдат Швейк. Дон Кихот и Санчо Панса пребывают во всех временах и во всех странах. Кто-то тоскует по «утраченному времени», а кто-то тайно желает «Венеру в мехах».

Конечно, времена меняются. Меняется и литература. Меняются литературные стили: вместо пухлых и растянутых романов Жорж Санд пришли тоненькие энергетические любовные романы. На слуху новые авторы. К примеру, японский писатель Харука Мураками, которого у нас, в России, полюбили с пылом и жаром. С Мураками — в огонь и в воду! Не читать Мураками все равно, что не уметь пользоваться Интернетом. Как, вы не читали Мураками?! Какой стыд и позор! Мураками — это Пушкин сегодня. А между прочим этот Мураками-муравьями вышел из классической русской литературы — из Чехова, Достоевского и Толстого. Он, конечно, любопытный писатель, о жанре которого спорят до хрипоты. Что это? Джазовый дзен? Дзеновый джем? Оккультный детектив? Психоделический триллер? Антиутопия? Наверное, всего понемножку и, конечно, удивительные японские метафоры: «Как дождь после посадки риса».

И еще важно, что почти в каждом романе Мураками появляется Монстр. Ну а у нас ведь теперь обожают монстров. У нас и в истории было их превеликое число: Иван Грозный, Бирон, Аракчеев, Салтычиха, Распутин, Азеф, Сталин со своими палачами и т. д. Про современных монстров умалчиваю. Силовики, одним словом. Сила есть — ума не надо. Так что Мураками вполне можно считать русско-японским писателем.

Помимо Мураками в моде нынче и два европейца: Фредерик Бегбедер и Мишель Уэльбек. Их охотно издают, приглашают в Россию, ублажают, угощают водкой с икрой, и они за обильным столом рассуждают о русской литературе. Уэльбек пишет в основном о маргиналах, выпавших из гнезда общества, а Бегбедер, напротив, о людях, живущих в обществе и действующих в нем, в отличие от аутсайдеров нагло и лихо.

Одна из последних книг Бегбедера «Идеаль» вышла с эпиграфом: «Посвящается мне!» Мощно и убедительно, в стиле чемпиона! Эпатажная и винегретная книга, где все свалено в одну кучу: Платон, Пушкин, Путин, Николя Саркози, Иисус Христос, глобализация, порнография, наркотики, сталинские репрессии, Солженицын, Чечня, русские морозы и русская загадочная душа, — полная коробушка: «есть и ситец, и парча». Остается только пламенно полюбить заморского купца Фредерика!.. Лично мне не хочется.

Как отмечают критики, написана эта «Идеаль» бойко, вкусно и сочно, без отдыха, как из пулемета («Строчит пулеметчик за синий платочек…»), кто-то в отпаде: ах, француз, ах, Бегбедер! Как здорово сочинил. Намешал. Супер-пупер! Короче, литература как новый вид современной развлекательности. Читаешь в метро — и станции проскакивают незаметно. Вот и Выхино. Надо выходить. «Выхожу один я на дорогу…» — сквозь Уэльбека путь неясен мне.

Появился новый термин — «новая занимательность». Пиво пьешь или кока-колу, или книжку современную читаешь, — главное, ты при деле. Ты чем-то занят. Заполняешь душевную пустоту. Щекотно во рту и в голове что-то ворочается. Закрыл книгу — и все забыл.

Книги сегодня — это товар, и товар этот впаривают, как автомобили и зубные щетки, как колбасу или жвачку. Главное, чтобы был бренд. Продажный опознавательный знак. Есть бренд — это гарантия продаж, Мураками, Уэльбек, Бегбедер или какой-то еще модник-писатель, короче, брендовая литература. Чуть не написал: бредовая.

Я специально коснулся модной литературы с тем, чтобы читатели не забывали старую. Перефразируя классика: ведь были книги — и какие!.. Брендов в прежние времена не было. Но были писатели. Пророки, кумиры. Властители дум, формировавшие целые поколения. Все они были личностями и, как правило, с драматической судьбою. Какие повороты! какие страсти! какие кульбиты! какие цены платили они за читательский успех. Предлагаю вспомнить о них.

И без всякого брендизма…

И последнее. Данная книга компактна и удобна: она заменяет собою 50 книг серии ЖЗЛ, которых и ставить некуда. А тут всего одна. Емкая. Насыщенная. Концентрированная. Без воды и сюсюканий. Только информация и размышления. И все на фоне исторической панорамы Запад — Россия.

Писатели и не только…

Многие писатели предпочитают работать в одном жанре — в прозе, в поэзии, в драматургии… Но есть такие, для которых жанровые рамки узки, и они с успехом создают стихи, романы, пишут пьесы, критические обзоры и т. д. Но есть и третья категория творческих людей, которые пробуют свои силы в различных областях и сферах. Яркий пример — Иоганн Вольфганг Гёте. Он — поэт, прозаик, драматург, мыслитель, политик. За что бы они не брался, все выходило у него превосходно. Талантливый человек талантлив во всем.

Творцов, подобных Гёте, я выделил в отдельную главу. И ее эпиграфом вполне могут стать слова Гёте:

«То, что говорится о вещах без личной заинтересованности, без пристрастия любви, не заслуживает внимания».

Как автор, я пытался проявить личную заинтересованность и личное пристрастие к каждому из своих «героев».

Парадигма Вольтера

Работа избавляет нас от трех великих зол: скуки, порока и нужды.

Вольтер

Прекрасно быть скромным, но не следует быть равнодушным.

Вольтер

Вольтер — знаковая фигура в мировой истории и культуре. В былые годы о нем говорили, спорили, шумели. А в последнее время как-то забыли. И не то что забыли, но он перестал быть кумиром российских интеллектуалов. А прежде… В 1746 году Вольтер был избран почетным членом Петербургской академии наук. Его переписка с Екатериной II способствовала распространению среди русских дворян «вольтерьянства». Вольтера ценили Новиков и Радищев, Рылеев и Пестель. Вольтер был любимым поэтом молодого Пушкина («Умов и мод вождь пронырливый и смелый», — писал российский гений про гения французского). «Сделай милость, любезный Пушкин, не забывай, что тебе на Руси предназначено играть роль Вольтера», — писал Пушкину в 1827 году его приятель Туманский.

Среди поклонников Вольтера в России были Белинский и Герцен, последний писал: «Смех Вольтера разрушил больше плача Руссо».

В русском вольтерьянстве, как утверждает академик Нечкина, на первом плане стоит признание человеческого Разума как главного критерия общественной жизни человека. А где Разум, там и Свободомыслие. Однако большинство россиян, закоснелых в самодержавном деспотизме, сторонились идей Вольтера как заразы. Графиня-бабушка в «Горе от ума» в ужасе воскликнула по поводу необычных высказываний Чацкого: «Ах, окаянный вольтерьянец!»

Настроение общества ярко выразил другой персонаж Грибоедова — Скалозуб:

Я князь — Григорию и вам

Фельдфебеля в Вольтеры дам, —

Он в три шеренги вас построит,

А пикнете, так мигом успокоит.

Короче, одни проклинали Вольтера, другие возносили. Спокойного, серединного отношения к нему не было. И не только в России, но и на его родине — во Франции. Вольтер, а точнее, Мари Франсуа Аруэ (это его настоящее имя) родился 21 ноября 1694 года в Париже. По настоянию отца-нотариуса готовился стать юристом, но увлекся литературой и вступил на поэтическую стезю. В дальнейшем он писал не только стихи, впрочем, скажем иначе: чего он только не писал! Своим многогранным талантом Вольтер поставил в тупик потомков: кто он? Поэт? Драматург? Прозаик? Философ? Историк? Популяризатор научных знаний? Общественный деятель? Но это не все, менее известна другая грань Вольтера: он был талантливым предпринимателем, ростовщиком и обладателем к концу жизни миллионов золотых монет, что позволило ему приобрести маленькое княжество Фарне.

Пересказывать жизненный путь Вольтера, его парадигму, зигзаги и отклонения бессмысленно: надо писать авантюрный роман. Если коротко охарактеризовать Вольтера как человека, то он был тщеславен, амбициозен и неуживчив. Он без стеснения выставлял напоказ свои достоинства и высмеивал чужие недостатки. Не раз он страдал из-за эпиграмм и жалящих острот, которые отпускал вечером и распространял утром.

Вольтер был удивителен: там, где у него отсутствовали враги, он спешил их нажить. Вот одна из его эпиграмм:

Французы, что умом резнулись,

Поход в Италию свершили,

И там они заполучили

Неаполь, Геную и люэс.

Из Генуи прогнали вон,

Неаполь был потерян тоже,

Но кое-что осталось все же,

Поскольку люэс сохранен.

Люэс — это сифилис. Весьма едкая эпиграмма.

У Вольтера были сложные отношения с французским двором. Конечно, он хотел быть при дворе, в эпицентре всех политических, социальных и культурных событий. Но восхвалять монарха или по крайней мере держать язык за зубами — это противоречило его натуре. Не случайно из пяти правителей, лишь один, Людовик XIV не сажал его в тюрьму и не высылал. Да и то, вероятно, потому, что в момент смерти Людовика XIV Вольтеру был всего лишь 21 год и он не успел надерзить королю. А так большую часть жизни Вольтер провел либо в тюрьме (сидел в Бастилии), либо в ссылке, либо в ожидании ареста. Его язвительный ум сделал Вольтера вечным скитальцем и изгнанником.

Заключительная фраза вольтеровской трагедии «Магомет» гласит: «Мир принадлежит тиранам». А вот тиранию, как и всякую деспотию, Вольтер не переносил органически. По своему духу он был певцом, борцом и защитником свободы. Вольтер — это символ свободомыслия вообще. Отправленный в изгнание из Франции, Вольтер четко сформулировал свои принципы в «Философском письме об Англии». Вольтеру понравилось, что в Англии не одна, а множество религий, что государство далеко не абсолютистское, что английские крестьяне живут лучше французских, и вообще там больше свободы, и главное, как отмечал Вольтер: «В Англии никто ни у кого не спрашивает позволения думать». Сразу мрачно вспоминаются тоталитарные времена нашего великого Советского Союза, вот уже где бы сразу сгноили этого интеллектуального смутьяна и вольнодумца. Вольтеры тоталитарным режимам совсем не нужны, более того, противопоказаны. А вот современник Пушкина — мемуарист Винский с благодарностью писал: «Первый Вольтер заохотил меня рассуждать».

Большие расхождения у Вольтера были с Церковью. Вольтер спорил не столько о Боге, не столько о делах небесных, сколько о земном учреждении, о служителях соборов и монастырей, которые насаждали нетерпимость и фанатически душили свободу. Знаменитый призыв Вольтера: «Раздавите гадину!»

У Тютчева есть строки о том, что «мы плывем, пылающей бездной со всех сторон окружены». Это подходит к фигуре Вольтера. Он действительно плыл над «пылающей бездной». Нет, глагол «плыл» все же не подходит. Он боролся с этой стихией-бездной и в этой борьбе достиг немало побед (к примеру, само появление во Франции правосудия — в немалой степени заслуга Вольтера). Вольтер стал воплощением воли века к политической и духовной свободе. «Никакой государь не управлял общественным мнением с подобной властностью, как Вольтер», — писал о нем один из его современников.

Природа наделила Вольтера блестящим умом, но безобразной внешностью. Достаточно вспомнить известную статую Вольтера работы Гудона, стоящую в Эрмитаже. Рассказывают, что однажды российский император был взбешен ядовитой улыбочкой плешивого и старого философа и велел: «Уберите эту обезьяну!» «Обезьяну» оставили в покое, но все, кто общался с живым Вольтером, мгновенно забывали о его внешности, как только он начинал говорить. Фейерверк слов и интеллектуальная игра его ума покоряли сразу, тут, конечно, весьма кстати рассказать об отношениях Вольтера с женщинами. В одном из своих стихотворений Вольтер писал:

Красивых женщин и царей

Боюсь я: им всего милей

Держать нас в рабском подчиненье…

Вольтер не то чтобы боялся, но во всяком случае сторонился красивых женщин, а они, покоренные блеском его ума, льнули к нему сами. Тем не менее Вольтер устоял и свою долгую жизнь прожил холостяком. Был только один случай в юные годы, когда он чуть не женился. Это было в Гааге, где ему приглянулась Пимпетта Дю Нуайер, дочь журналиста, ведущего колонку светских сплетен. Вольтер сделал официальное предложение, но родители Пимпетты ему отказали на том основании, что у этого юноши нет никаких перспектив. А он не только вошел, но и стал украшением мировой истории. Ну что ж, подобная близорукость встречается в жизни.

Не заполучив голландскую девицу, Вольтер в дальнейшем обратил внимание на других женщин. У него была, в частности, многолетняя любовь-дружба с актрисой Андриенной Лекуврер. Но, очевидно, опыт общения с дамами у Вольтера был печальный, и в свои 25 лет он написал: «Мне кажется, что я совершенно не приспособлен для проявления бурной страсти. В любви мне видится что-то смешное… Я твердо решил раз и навсегда от нее отказаться».

Любовь и страсть — это всегда потеря разума, а именно этого Вольтер как раз и не мог допустить.

В 46-летнем возрасте Вольтер заявил, что слишком стар, чтобы заниматься любовью. В разные периоды жизни Вольтер неоднократно утверждал, что является импотентом по причине преклонного возраста, болезни, скуки или полнейшего нежелания заниматься любовными играми. Хотя вероятно, в устах Вольтера слово «импотент» — всего лишь остроумная уловка отойти в сторону и не терять головы.

Самый значительный и длительный роман был у Вольтера с маркизой Эмилией дю Шатле, которая приютила вечного скитальца у себя в замке Сире на целых 15 лет. Она была моложе Вольтера на 12 лет и очень богата. «Она немножко пастушка, — сказал однажды о ней Вольтер, — правда, пастушка в бриллиантах, с напудренными волосами и в огромном кринолине». Маркиза Креки, кузина дю Шатле, с черной завистью рисовала ее портрет, что-де она чересчур крупного телосложения, а кожа ее груба, как терка, короче, напоминает идеального швейцарского гвардейца, и «совершенно непонятно, как это она заставила Вольтера сказать себе столько любезных слов».

Старая история: со стороны частенько не понятно, что возлюбленные нашли друг в друге. В случае с Вольтером и маркизой дю Шатле — это интеллектуальное единение двух блестящих и идеально подходящих друг другу умов. Маркиза была умна и начитанна, тяготела к естественным и математическим наукам, да так увлекалась ими, что порой ночь проводила за решением какой-нибудь геометрической задачи. Однако, кроме математики, ее волновала и чувственность. И вот тут начиналось несовпадение со вкусами и пристрастиями Вольтера, он ворчал о том, что ему «хочется, чтобы она была менее ученой и менее умной и чтобы ее сексуальный аппетит был все же несколько менее ненасытным. А более всего мне хочется, чтобы она приобрела, наконец, и способность, и желание сдерживать хоть иногда свой язык».

Следует признать, что умной и богатой женщине трудно сдерживать себя, и поэтому бывали случаи, когда в Вольтера через стол летели тарелки, серебряные приборы и прочие предметы, находящиеся под рукой. Пятнадцать лет — срок немалый, и поэтому бывало всякое. Но когда маркиза дю Шатле умерла от неудачной беременности (нет, не от Вольтера, а от более молодого любовника), философ был безутешен: «Я не просто потерял любовницу, я потерял самого себя. Я потерял душу, для которой была создана моя собственная душа».

Однако Вольтер был настоящим бойцом и в частной жизни и не хотел сдаваться. В 79-летнем возрасте он пытался соблазнить одну молодую особу и в любовном процессе трижды терял сознание. Позже он объяснил это тем грандиозным впечатлением, которое произвела на него дама.

Свой последний роман Вольтер «крутил» с собственной племянницей Мари Дени. Она и скрасила последние дни Вольтера. Он умер 30 мая 1778 года, на 84-м году жизни.

Это печальное событие произошло за 11 лет до Великой французской революции, которую он предчувствовал и боялся и для подготовки которой он столько сделал.

Вольтера похоронили тайно в аббатстве Селье, а через 13 лет его тело эксгумировали, положили на колесницу и в сопровождении гвардейцев и девушек в белом (это было красивое зрелище) привезли в Париж. Шел проливной дождь, но стотысячная толпа не уходила до тех пор, пока останки великого человека не нашли свое последнее пристанище в Пантеоне. На саркофаге, в котором был помещен гроб с прахом Вольтера, была надпись: «В память о Вольтере Национальное собрание 30 мая 1791 года постановило, что он заслужил те почести, которые воздаются величайшим людям».

В парижском Пантеоне пребывает его бренное тело, а вечно живая мысль трепещет со страниц его произведений. В книгах Вольтера тысяча наблюдений, умозаключений, парадоксов — от игрового замечания: «Похоже, что все европейцы стали врачами. Все спрашивают друг друга: „Как вы себя чувствуете?“» — до простого и мудрого наставления вольтеровского Кандида: «Надо возделывать свой сад».

Когда сегодня мы возмущаемся тем, как развивается история, следует вспомнить слова Вольтера: «Каждое событие в настоящем рождается из прошлого и является отцом будущего… вечная цепь не может быть ни порвана, ни запутана… — неизбежная судьба является законом всей природы».

И на этом поставим точку.

Профессионал и кудесник любви

История некоторых встреч. Эквилибристика чувств.

Марина Цветаева. О любви (Из дневника)

Игнация все отлично поняла, вероятно, потому, что мои глаза договаривали то, что не договаривал язык.

Джованни Джакомо Казанова. Мемуары

Есть люди — легенды. Один из них — Джованни Джакомо Казанова, великий соблазнитель, герой невероятных любовных приключений, символ сексуальной революции на Западе, настоящая love machine («машина любви»). О нем сложены легенды и мифы, написаны книги — биографии и романы о его любовных похождениях (более 500 тысяч) и литературные эссе. Портреты Казановы писали знаменитые живописцы Антуан Ватто, Жан-Оноре Фрагонар, Франческо Гварди, Пьетро Лонги, Джованни Антонио Каналетто и многие другие. Живописный сериал о Казанове собран в музее живописи XVIII века в венецианской галерее Ка’Реццоник. Последняя работа — монумент Казановы в Венеции напротив тюрьмы, откуда он бежал, памятник работы нашего Михаила Шемякина; поставлен он в 1998 году, к 2000-летию со дня смерти Великого Соблазнителя.

Воссоздать образ знаменитого сластолюбца пытались режиссеры театра и кино, художники и писатели. Казанова и сам постарался оставить о себе память, написав мемуары (рукопись составила 4543 страницы), которые были изданы в 12 томах. Однако в его творческом наследии не только воспоминания, но и другие литературные произведения, в том числе блестящий перевод «Илиады» Гомера, исполненный на венецианском диалекте с высочайшим совершенством.

И все же Казанова прославился прежде всего в куртуазном мире, прославился мужской сексуальной силой, мастерством обольщения, а отнюдь не умением водить пером по бумаге.

Вот уже более 200 лет нет среди нас любовника номер один, он больше не целует и не соблазняет женщин, но сознание, память о том, что он все-таки был, существовал, целовал и соблазнял, этот настоящий мужчина высокий, атлетически сложенный, рослый, в бархатном камзоле, — туманит многим голову и томит сердце. Неужели его нет уже два столетия?!

Казановы нет, но подражателей Казановы масса. Однако все они лишь жалкие ловеласы, подмастерья любовного цеха. Повторить Казакову нельзя. Любое повторение всего лишь подделка. А подлинник один, неповторим и божествен. Мастер. Высочайший профессионал любви. Тонкий дегустатор чувственных наслаждений. Истинный певец сладострастья.

Стефан Цвейг писал о нем: «Этот жеребец с плечами фарнезского Геркулеса, с мускулами римского борца, смуглой красотой цыганского парня, силой напора и наглостью кондотьера и пылкостью растрепанного фавна».

Джованни Джакомо Казанова — авантюрист и писатель, философ и путешественник, коллекционер любовных утех и настоящий Макиавелли сексуальных интриг.

Что правда и что ложь в легенде о нем? Современники свидетельствуют, что Казанова был хорошо образован, прекрасно знал литературу и юриспруденцию, писал памфлеты, создал энциклопедию сыров, перевел «Илиаду», интересовался многими науками — химией, математикой, историей. Участвовал в заседаниях французской академии наук, посвященных вопросам воздухоплавания (умел парить и заставлял парить других). А еще он был интересным и остроумным собеседником. Все это позволяло ему сблизиться со многими выдающимися личностями своего времени.

Казанова всегда был в поиске, постоянно чем-то увлекался. Единственный, по его словам, потерянный день в его жизни — это когда он в Петербурге проспал 30 часов кряду. Вся его жизнь была непрерывным движением от одного города к другому, от одной любви к другой, от удачи к неудаче, а затем к новому успеху — и так без конца. Перпетуум мобиле дель Казанова!

Откуда появился такой «шустрик»? Джованни Джакомо Казанова родился 2 апреля 1725 года в Венеции. Его матерью была Занетти Фарусси, молоденькая актриса, слывшая ветреной особой. Мужем ее был танцор Казанова. Но сам Джакомо предполагал, что отцом его был Микеле Гримани, происходивший из почтенной театральной семьи. Воспитывала мальчика бабушка. Затем семинария, из которой Казакову выгнали за неблаговидные поступки, и венецианская армия. Воина из Казановы не получилось, и он начал вести жизнь «свободного художника» за счет своего природного умения добывать деньги и покорять женщин. Он перебирается из страны в страну, «путешествуя из удовольствия».

Вся жизнь Казановы — это жажда знаний, чувственных развлечений и путешествий. Он побывал при всех монарших дворах Европы, выполняя дипломатические поручения многих правительств. А какие знакомства он водил! С Папой римским, Вольтером и Жан-Жаком Руссо, с Бахом и Моцартом, Гёте и Шиллером, мадам Помпадур и Екатериной Дашковой, с королями и императорами. Трижды давала ему аудиенцию Екатерина Великая.

В Россию Казанова отправился в декабре 1764 года. В Петербурге он быстро освоился и вскоре был на короткой ноге с всесильными братьями Орловыми и Никитой Паниным. Желая заработать, он предложил правительству свой проект улучшения земледелия в России и реформу русского календаря. «Я просил работы, был представлен императрице, но счастье не способствовало мне, — жаловался Казанова. — В России в цене лишь те люди, которых позвали. Кто приходит сам, тот редко находит счастье».

В Петербурге Казанова жил на Миллионной улице, но миллионов в России, увы, не заработал.

Неудачи подстерегали Казанову не только в России. В 30 лет за увлечение алхимией и чернокнижием (этим он тоже интересовался) Казанова был судим инквизицией и посажен в мрачный венецианский каземат. Через 15 месяцев он совершил дерзкий побег. Но это еще не все. Долговая тюрьма в Париже, многочисленные дуэли — чего только не было в его жизни! И все же главное — женщины.

Мне это имя незнакомо:

Как это вкрадчиво: Джа-комо…

Как тяжкий бархат черный, —

да? Какая в этом нежность: Джа…

Так шепчет одно из юных созданий в цветаевском «Фениксе», который был написан летом 1919 года. В предисловии поэтесса признается: «Это не пьеса, это поэма — просто любовь, тысяча первое объяснение в любви к Казанове…»

Цветаева, конечно, опоэтизировала своего кумира. Для нее он был скорее символом любви, чем живым человеком во плоти и крови.

Сексуальное пробуждение Казановы было ранним. Если верить его записям, уже в 16 лет он соблазнил сразу двух юных сестер. Дальше по нарастающей. Казанова показал себя настоящим сексуальным атлетом («…и вот началась моя шестая подряд гонка» — читаем мы в его мемуарах).

Казанова в равной мере стремился взять в любовный плен аристократку и трактирщицу, монахиню из захолустной обители и ученую даму, прислужницу в бернских купальнях, какую-то безобразную актрису и даже ее горбатую подругу. Он соблазнял всех, отдаваясь внезапно вспыхнувшему желанию; при этом следовал правилу — двух женщин легче соблазнить вместе, чем порознь.

Казанова был гурманом. Каждая встреча с женщиной для него — настоящий праздник. Он писал: «Запах женщин, которых я любил, всегда был очень приятен для меня». Не только гурман, но и дегустатор!..

Однажды Казанова умудрился соблазнить молодую монахиню через решетку монастыря. Он так распалил бедную женщину, что она с вожделением выполнила… выразимся по-научному: феллатио. В своих мемуарах об этом эпизоде Казанова поэтически написал: «Она просто высосала квинтэссенцию моей души и моего сердца».

Западные специалисты по эротике скрупулезно подсчитали количество женщин, с которыми Казанова вступил в сексуальные отношения. Ради этого они проштудировали все 12 томов его воспоминаний, изучая страницу за страницей. Итог: 132 женщины, названные инициалами или описанные еще каким-либо образом, и бессчетное количество неназванных. Собранный статистический «материал» представлен следующим образом.

Национальность любовниц Казановы: итальянки — 47, француженки — 19, швейцарки — 10, немки — 8, англичанки — 5, гречанки — 2, испанки — 2, польки — 2, голландки — 1, русские — 1.

Возраст любовниц: 11–15 лет — 22, 16–20 лет — 29, 21–29–15, 30–39 лет — 5. Возраст остальных женщин не выяснен. Ясно одно: Казанова тяготел к молодым созданиям и игнорировал женщин старше 40 лет.

Кем были его любовницы: служанки — 24, богатые женщины из благородных семейств — 18, женщины королевских кровей — 15, проститутки — 11 известных и неопределенное количество неизвестных. А еще 7 актрис, 6 танцовщиц, 6 крестьянок, 3 певицы, 2 монахини, 1 рабыня.

Семейное положение его женщин: одинокие — 85, замужние — 11, вдовы — 5. Семейное положение остальных неизвестно.

Общие эротические сведения, почерпнутые из его мемуаров: количество женщин, лишенных им девственности, — более 30, групповой секс (как минимум с двумя женщинами) — 12 случаев, оргии — 1. Рекордное количество соитий с одной той же женщиной за сутки — 13, самый кратковременный половой контакт — 15 минут, самый продолжительный — 7 часов. Наибольшее количество оргазмов, испытанных женщиной во время одной его эрекции, — 14. Нормального, ординарного человека такая статистика ошеломляет. Но она отнюдь не рекордная. Те же спецы считают, что Сара Бернар, Гюи де Мопассан, лорд Байрон и Элви Пресли по эротическим приключениям явно превзошли первого любовника в мире. Превзошли-то превзошли, но слава истинного покорителя женщин осталась все же за Казановой.

Стефан Цвейг, тонкий аналитик и психолог, в книге «Три певца своей жизни: Казанова, Стендаль, Толстой» попытался проникнуть в тайну успехов великого соблазнителя. Вот что он пишет о Казанове:

«В этом крепком чувственном теле отсутствуют даже зачаточные формы моральной нервной системы. И в этом кроется разгадка легкости и гениальности Казановы: у него, счастливца, есть чувственность, и нет души. Никем и ничем серьезно не связанный, не стремящийся ни к каким целям, не обремененный никакими сомнениями, он может извлечь из себя жизненный темп совершенно иной, чем у прочих целеустремленных, нагруженных моралью, связанных с социальным достоинством, отягченных нравственными размышлениями людей, отсюда его единственный в своем роде размах, его ни с чем не сравнимая энергия…»

И далее Цвейг пишет, что «…робкие юноши напрасно будут перелистывать мемуары Казановы, чтобы вырвать у мастера тайну его побед: искусству соблазна так же нельзя научиться из книг, как мало изучить поэтику, чтобы писать поэмы. У этого мастера ничему не научишься, ничего не выудишь, ибо не существует особого секрета Казановы, особой техники завоевания и приручения. Вся его тайна — в честности вожделений, в стихийном проявлении страстной натуры…»

И оттого — продолжим цитату — «…каждая женщина, отдавшаяся ему, становится более женщиной, более знающей, более сладострастной, более безудержной; она открывает в своем до тех пор равнодушном теле неожиданные источники наслаждения, она впервые видит прелесть своей наготы, скрытой дотоле покровами стыда, „она познает богатство женственности…“»

Вот так-то. Кстати, Казанова никогда не был женат, ибо считал, что семейная жизнь — это «могила для любви». Уже под старость, в Лондоне, он сказал одной даме: «Я распутник по профессии, вы приобрели сегодня дурное знакомство». В предисловии к своим мемуарам он пишет: «Главнейшим делом моей жизни были чувственные наслаждения, более важного дела я не знал никогда».

Нет женского постоянства,

Есть только миллионы уст

пленительных… —

так утверждает Казанова в пьесе «Феникс» Марины Цветаевой.

Исколесив всю Европу, взбудоражив женскую часть ее населения (одни слухи о нем волновали тысячи женщин!), Казанова обрел тихую пристань в Богемии, в замке Дукса, недалеко от города Теплице. Владелец замка граф Вальдштейн предложил ему за 1000 талеров в год стать его библиотекарем. Разумеется, должность была чисто формальной — сановник книгами не интересовался, но ему льстило, что Казанова служит у него. Здесь, в Северной Чехии, легендарный венецианец провел остаток своей жизни — целых 13 лет. Здесь он написал прославившие его мемуары, которые назвал «Исповедь моей жизни»; благодаря им он и стал, собственно говоря, идолом и кумиром в храме мировой Любви.

«Все это безумство молодости, — признавался автор „Исповеди“, — вы увидите, что я смеюсь над ними, и если вы добры, то посмеетесь над ними вместе со мной… Я надеюсь понравиться вам, но если ошибусь при этом, то, признаюсь, буду огорчен не настолько, чтобы раскаяться, ибо ничто не может помешать мне немного развлечься!»

Лишенный любви, Казанова развлекался в воспоминаниях!

Сексуальные силы Казановы стали ослабевать после 40 лет. Это было великим разочарованием для него. Оставалось только одно: книги и еда. Один из современников писал по этому поводу: «Поскольку он уже не мог быть господом в райских садах, он стал волком за обеденным столом».

Казанова много ел и много читал. «Книга — как женщина, — говорил он. — Хороша она или плоха, но удовольствие должна начинать доставлять уже с самой первой страницы».

В последние годы Казанова редко выбирался из замка. Самое яркое впечатление тех лет: присутствие в октябре 1787 года в Праге на премьере «Дон Жуана». В свое время Казанова предлагал Моцарту либретто к этой опере, но композитор его отверг.

Казанова-старик — это, конечно, нонсенс. Нелепица. Тусклым и вялым представлен он режиссером Марио Моничелли в фильме «Казанова-70». Заглавную роль в нем исполнил Марчелло Мастроянни. Другим выглядит Казанова в фильме Эдуарда Нирманса «Возвращение Казановы». Ален Делон, играющий главного героя, показывает, как все ухищрения былого великого соблазнителя — слова, клятвы, жесты, телодвижения — никак не действуют на женщин. И тогда в ход пускается последний аргумент: деньги! Деньги и обман. Любовная партия выиграна, но грош цена такой победе. Это не величие Казаковы, это — его поражение.

Еще одного Казанову представил в одноименном фильме Федерико Феллини. У Феллини этот персонаж трагичен. При любом королевском дворе он никому не нужен как личность, как ученый, как литератор. Двору, толпе нужен лишь Казанова как «машина любви», и в конце фильма показано, как великий любовник вынужден совокупляться с механической куклой. Казанова в отчаянии, он понимает, что все его любовное искусство идет лишь на потеху сытой толпе. Но это в фильме. В жизни все обстояло не так, и Казанова тешил не двор и не плебс, а исключительно самого себя.

Последние годы были безрадостны. Женщины ушли из его жизни, хотя шлейф соблазнителя за ним еще волочился. И когда в замке, где он жил, забеременела дочь привратника юная Франческа Бучиони, то все были уверены, что тут не обошлось без участия библиотекаря. Но потом выяснилось, что не библиотекарь Казанова сжимал в объятиях дочь привратника, а придворный живописец Франц Шоттнер. Джакомо Казанова давно уже не играл роль любовника, скорее он выполнял роль комического старика.

«Я перестал жить и начал медленно умирать… Я потерял желание хоть что-то делать, чтобы вызвать любовь женщин. А сами они больше не желали в меня влюбляться», — с горечью признается он в своих дневниковых записях.

Старость омрачилась еще и болезнью: появились боли в горле, трудно было принимать пищу. Умирал Казанова мучительно и долго. Однако и мучениям пришел конец, и в книге гражданских актов появилась запись, гласившая, что 4 июня 1798 года, в чешском Духцове, в доме № 1 скончался «господин Якуб Кассанеус, венецианец». Его похоронили на погосте церкви Св. Барбары, но позднее прах Казаковы были перезахоронен, и до сих пор неизвестно, где точно. В этом его посмертная судьба схожа с Моцартовой: оба остались без могил.

Отчего умер Казанова? Есть три версии: рак горла, рак простаты и сифилис. Еще раз отметим — Казанова мучился и подумывал о самоубийстве: «Кто не может жить хорошо — пусть не живет плохо». Однако он не стал накладывать на себя руки и дождался естественного финала.

О предстоящем расставании с жизнью и с женщинами Казанова написал в мемуарах: «Смерть — это чудовище, которое отрывает зрителя от великой сцены, прежде чем кончится пьеса, которая бесконечно интересует его!»

Говоря высоким слогом, Джакомо Казанова отволновался и ушел из театра жизни, обретя вечный покой и последующим поколениям вечное беспокойство оставив. Все мы — его ученики, и в большинстве своем ученики бездарные. Ведь учитель говорил: «Любовь без слов — ничто». А мы с вами или забываем, или вовсе не знаем слов любви, не пользуемся ароматной приправой к блюду любви. Оттого-то у нас все буднично, постно и пресно.

«Что такое любовь? — читаем мы в мемуарах Казановы и тут же получаем ответ: — Это род безумия, над которым разум не имеет никакой власти».

В другом месте Казанова выразился иначе: «Любовь — это только любопытство».

Ах, как хочется быть все время любопытным! Узнавать и изведывать что-то новое!.. Ах, Казанова, наш вечный соблазнитель и искуситель!..

Великий олимпиец

Жил я в безумное время и сделаться так же безумен

Не преминул, как того требовал век от меня

Гёте. Эпиграммы. 1790

Мирозданье постигая,

Все познай, не отбирая:

Что — внутри, во внешнем сыщешь;

Что — вовне, внутри отыщешь.

Так примите без оглядки

Мира внятные загадки.

Нам в правдивой лжи дано

Жить в веселье строгом:

Все живое — не одно,

Все живет — во многом.

Гёте. Из стихов последних лет

Есть фигуры, возвышающиеся над человечеством. Гиганты духа. Великие олимпийцы. Сегодня, увы, мы редко обращаемся к ним. Нас больше привлекают сиюминутные кумиры, которые отнюдь не блещут интеллектом. Временные болотные огоньки. И это очень прискорбный факт.

У поэта Леонида Мартынова есть строки:

Редко перечитываем классиков.

Некогда. Стремительно бегут

Стрелки строго выверенных часиков.

Часики и классики не лгут.

Так вот, один из гигантов-олимпийцев Иоганн Вольфганг Гёте никогда не лгал. Ну разве что самую малость, ради дипломатических уверток или обольщения женщин, но это всегда простительно. А так, по-крупному, Гёте был безукоризненно честен. К тому же многое знал и многое предвидел.

И вообще удивительный человек. Великий прозаик, великий поэт, а еще — ученый и государственный деятель. Еще при жизни Гёте вокруг его имени роились всевозможные легенды. Одним только своим величественным видом он вызывал трепет. Генрих Гейне, впервые увидев его, искренне удивился, что тот понимает немецкий: сам он чуть было не обратился к нему по-гречески. Гёте выглядел как бог, отмечает Гейне. Действительно, только бог мог стать зачинателем целого направления в культуре XVIII века, получившего название «Буря и натиск».

Первую славу ему принес роман «Страдания молодого Вертера» (1774). Вертер попал в нерв эпохи своим бунтом против филистеров. Этой книгой зачитывались и монаршьи особы, и бродячие ремесленники, дворяне и купцы, юноши и старцы. Робеспьер читал ее в ночь накануне казни, а Наполеон возил с собой в походы. Книга волновала всех. По признанию критиков, «Страдания молодого Вертера» — это вершина мировой литературы «чувствительного индивидуализма».

Читал «Вертера» и Пушкин, он назвал гётевского героя «мятежным мучеником». В книге «„Фауст“ Гёте» Лев Копелев добавляет: «И действительно, выстрел Вертера был мятежом, но его мятеж мог быть только мученическим, самоубийственным. Французские ровесники Вертера полтора десятилетия спустя стреляли на улицах Парижа, на полях битв. А в Германии его гневные и слезные излияния стали такой же модой, как „вертеровский костюм“ — синий фрак и желтые панталоны, — в котором еще долго щеголяли молодые немцы. Несколько юношей застрелились, подражая книжному герою».

Еще больший успех выпал на долю «Фауста». Над этой драмой Гёте работал почти целую жизнь: начатая примерно в 1770 году, она была завершена в 1831-м. «Фауст» — это не только кладезь мудрости и творческих озарений его создателя, но и превосходнейшая литература. А проще говоря, шедевр. Для немцев «Фауст» — что для русских «Горе от ума»: собрание крылатых выражений и стихотворных хлестких поговорок. Одну из них любил цитировать Ульянов-Ленин: «Теория, друг мой, суха, но зелено вечное дерево жизни». Однако наш вождь иначе, чем Гёте, смотрел на дерево жизни, старательно обрезая его самые плодоносные и творческие побеги.

Да, «Фауста» надо непременно читать и перечитывать. В нем, как говорится, про все написано — и про нашу российскую историю тоже. Не верите?

Все близкое отходит вдаль, а давность,

Приблизившись, приобретает ясность.

И точно: история России является нам все более полной, во всей красе и ужасе раскрытых документов и архивов, а вот «близкое», сегодняшнее выглядит все более сложным и непонятным. Споры и дискуссии, по какому пути идти России, становятся все более ожесточенными. Одни уверенно говорят: надо идти туда! Другие указывают в противоположную сторону. И все без исключения выдают себя за знатоков и держателей истины. Послушаем, однако, что говорят персонажи Гёте:

Вагнер

Но мир! Но жизнь! Ведь человек дорос,

Чтоб знать ответ на все свои загадки.

Фауст

Что значит знать?

Вот, друг мой, в чем вопрос.

На этот счет у нас не все в порядке.

Немногих, проникавших в суть вещей

И раскрывавших всем души скрижали,

Сжигали на кострах и распинали,

Как нам известно, с самых давних дней.

Гётевскому Фаусту неведом оптимизм всезнания. Он убежден в том, что «у природы крепкие затворы» и она не отдает своих тайн.

В «Фаусте» много драматических сюжетных линий, но финал драмы оптимистичен: «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идет на бой!»

Все это, конечно, так. Но еще многое зависит от судьбы и его величества случая (если бы я верил в астрологию, то непременно написал бы: и от расположения звезд на небе). В этом смысле Гёте был удачником из удачников. Крепкое здоровье позволило ему прожить долго. Реализовать практически полностью свой талант. Иметь прижизненную славу, не уступающую, пожалуй, посмертной. Получить признание коллег. Жить в ладу с властью. Не знать, что такое нужда. Да плюс ко всему этому любовь женщин — в юности и в старости. Кому, скажите, такое выпадало в жизни?

Сервантесу пришлось изведать тюрьму. Байрон умер молодым от лихорадки (о нем дальше в этой книге). Шелли утонул молодым. Пушкин, Лермонтов, Лорка — все были убиты в молодом возрасте. Бальзака и Достоевского постоянно терзали долги. Мопассана постигло безумие. Чехова свела в могилу чахотка. Маяковский, Есенин, Марина Цветаева покончили жизнь самоубийством. А душевные муки и терзания Льва Толстого?.. Этот список можно продолжать до бесконечности. А Гёте? Он стоит как бы в стороне от жизненных невзгод, неурядиц и страданий. Пожалуй, единственно ему одному Фортуна решила отвесить удачу полной мерой.

Может быть, Гёте только не хватило размаха деятельности, но, с другой стороны, Веймарское герцогство (карликовое государство со 100 тыс. жителей) сохранило ему силы и время. И тут Гёте повезло: пригласил к себе герцог Карл Август и стал его вполне благожелательным покровителем.

Великий лирик неплохо проявил себя и на поприще экономики и политики. С 1775 по 1782 год Гёте попеременно возглавлял различные ведомства и везде упорно стремился осуществлять прогрессивные реформы. Руководя Военной коллегией, он почти вдвое сократил «армию» — с 600 солдат до 310 (и не надо смеяться при этом, солдат в Веймарском герцогстве «стоил» значительно дороже, чем в нашей бедной России). Так что Гёте добился заметного сокращения военного бюджета. Он организовал восстановление заброшенных каменоломен, заботился о прокладке и сохранности дорог, старался упорядочить финансы и даже сократил расходы на герцогский двор (по тем временам неслыханно дерзкий акт). Но это не все. Гёте запретил применение пыток и устранил некоторые наиболее жестокие средневековые законы и правила уголовного судопроизводства. По его инициативе и под его руководством был учрежден постоянный театр, он усиленно заботился об Иенском университете, оставался его попечителем до конца жизни.

В 1782 году Гёте стал главой правительства — премьер-министром и одновременно управлял финансами, лесоводством и личными земельными владениями герцога. Другое дело, что многие его начинания наталкивались на препятствия со стороны веймарских аристократии и бюрократии, большинство из его нововведений попросту саботировались. «Не понимаю, как это судьба умудрилась припутать меня к управлению государством и к княжескому дому», — писал с горечью Гёте в 1784 году своему другу.

Десять лет государственной деятельности затормозили все его литературные планы, но все же урывками он продолжал творить за письменным столом. Однако от больших дел отвлекало и множество мелких: писание фарсов и оперетт для придворного театра, на подмостках которого в качестве актеров и актрис выступали родственники герцога и придворные.

В конце концов Гёте почувствовал, что больше не в силах тащить всю эту ношу, и тайно, под чужим именем уехал в Италию. Это произошло в 1786 году. Постранствовав по Европе, Гёте возвращается в Веймар и создает роман «Годы учения Вильгельма Мейстера», а потом — «Годы странствий Вильгельма Мейстера». Но о всех литературных трудах великого олимпийца и не расскажешь, впрочем, это не задача данного этюда.

Стоит лишь упомянуть, что в 1794 году герцог Карл Август «за многолетние заслуги» и «большое расположение» подарил «господину тайному советнику фон Гёте» красивый и добротный дом с садом на улице Фрауэнплац. Он сохранился и по сей день — это одна из достопримечательностей современного Веймара.

Большой дом позволил Гёте широко развернуть свою страсть: коллекционирование. Он собирал камни и растения, книги и рукописи, монеты и медали, картины и скульптуры, керамику и фарфор. Особую слабость питал к гипсовым копиям античных скульптур. Может быть, в этом проявлялась его душа олимпийца?

Как ему хватало на все времени? Вопрос праздный. Он был Гёте. Он был Богом. Ему от природы было дано значительно больше, чем любому из живущих на Земле.

Гёте и Россия

Его в России знали. Ценили. Переводили. И Жуковский, и Тютчев, и Огарев, и Фет. Замечательно представил немецкого классика Михаил Лермонтов в своем стихотворении «Из Гёте»:

Горные вершины

Спят во тьме ночной;

Тихие долины

Полны свежей мглой;

Не пылит дорога,

Не дрожат листы.

Подожди немного,

Отдохнешь и ты.

А потом настали советские времена. В 1932 году по случаю 100-летия со дня смерти Гёте в стране проводились гётевские торжества. Любопытна запись Корнея Чуковского в дневнике от 23 марта:

«Гъте. Гёте (Гьоте) и даже Гёте (как дитё). Одна комсомолка спросила:

— И что это за Гёте такое?

В самом деле, ни разу никто не говорил им о Гёте, им и без всякого Гёте отлично — и вдруг в газетах целые страницы об этом неизвестном ударнике — как будто он герой какого-нибудь цеха. И психоз: все устремились на чествование этого Гёте. Сидя у Халатова в прихожей, я только и слышал: нет ли билета на Гъте, на Гьоте, на Гёте. А дочь Лядовой спросила ее по телефону:

— У тебя есть билет на Гнёта? Говорят, тоска была смертная…»

Что можно сказать по этому поводу? Горько и смешно. А разве не удивительны начертанные на титуле сказки Горького «Девушка и смерть» слова Сталина: «Эта штука посильнее „Фауста“ Гёте»? Эта знаменательная надпись появилась 11 октября 1931 года. А еще раньше, в 1915 году, Владимир Маяковский в поэме «Облако в штанах» низвергнул Гёте с высот поэзии на грешную землю:

Что мне до Фауста,

феерией ракет

скользящего с Мефистофелем в небесном

паркете! Я знаю —

гвоздь у меня в сапоге

кошмарней, чем фантазия у Гёте!

Короче, грош цена вашему Фаусту! И плевать было Маяковскому и всему победившему пролетариату в стране, что Фауст — это герой мировой литературы, что рисунки к нему делал Эжен Делакруа, а Шарль Гуно сочинил целую оперу. Однако ниспровергатели-нигилисты недолго правили бал.

Спустя 115 лет после первого перевода Эдуарда Губера к «Фаусту» приступил Борис Пастернак. Это была целая лирическая река в 600 страниц, которую, не считаясь с часами дня и ночи, создавал Борис Леонидович. И, наконец, под новый 1954 год перевод увидел свет, и безмерно счастливый Пастернак написал шуточные строки:

Сколько было пауз-то

С переводом «Фауста».

Но явилась книжица —

Все на свете движется.

Благодетельные сдвиги

В толках средь очередей:

Чаще выпускают книги,

Выпускают и людей.

После смерти тирана из лагерей стали возвращаться оклеветанные «враги народа». Вместе с ними к читающей публике пришел пастернаковский «Фауст». Перевод «Фауста» по праву считается высшим достижением Пастернака в этой области. Он вызвал много откликов и исследований у нас и за границей, главным образом в Германии.

На этом, пожалуй, поставим точку и вернемся к главному герою нашего повествования и поговорим о его частной жизни.

Женщины господина тайного советника

Иоганн Вольфганг родился 28 августа 1749 года во Франкфурте-на-Майне в семье имперского советника Иоганна Каспара, образованного и почтенного бюргера. Но не отец оказал большое влияние на юного Гёте, а мать, Катарина Элизабет Гёте, Frau Aja, как ее называли. Она всячески ограждала любимого сына от черствых отцовских методов закаливания и способствовала тому, чтобы мальчик рос в естественных, нестесненных условиях. Своеобразная была женщина, и при этом с очень спокойным и ровным нравом. Характерный штрих: слугам она приказала никогда не сообщать ей печальных новостей, однажды ей даже побоялись сказать, что заболел ее сын. К счастью, он поправился без материнского участия. Во всех житейских вопросах она всегда старалась сохранить невозмутимость, но вместе с тем любила смех и веселье.

От матушки — любовь моя

К рассказам и веселью, —

писал, вспоминая свое детство, Гёте. Словом, будущий гений рос маменькиным сынком, нежным и романтичным мальчиком — как впоследствии выяснилось, с чрезвычайно влюбчивым сердцем.

Самое время приступить к пересказу любовных увлечений Иоганна Вольфганга. Первая — Гретхен. Гёте всего 15 лет, а очаровательной блондинке значительно больше, она вполне созревшая женщина, и Гёте, как она считала, до нее не дорос, так, забавный влюбленный мальчик. Гретхен откровенно смеялась над его чувствами. А он? Он воплотил свою первую влюбленность в образ чарующей фаустовской Гретхен. Гретхен — это немецкая национальная героиня, вроде нашей Василисы Прекрасной или бедной Аленушки.

Следующая любовь — Кетхен, точнее Анна Катарина Шёнкопф, дочь одного из трактирщиков в Лейпциге, куда уехал Гёте, чтобы стать студентом. В своих воспоминаниях он ее называет то Анхен, то Аннет. Ей 19 лет, она весьма чувствительна, а Гёте очень и очень красноречив, и молодая девушка не остается равнодушной к пылким словам и красноречивым вздохам молодого поэта. Происходит сближение двух молодых людей, но вскоре и резкое отторжение. Гёте ревнив и капризен, и Кетхен не в силах снести этого. Разрыв. Юноша испытывает неслыханные душевные муки (романтик, куда же денешься). А узнав, что Кетхен выходит замуж, и вовсе заболел: открылось легочное кровотечение. Ему удалось еле-еле выкарабкаться из любовной пропасти, из бездны отчаяния. Он пишет ей письма: «Вы мое счастье! Вы единственная из женщин, которую я не мог назвать другом, потому что это слово слишком слабо в сравнении с тем, что я чувствую».

Плодом этой любви явилась пьеса «Хандра влюбленного». Такие плоды — не редкость. У любого творца — художника, писателя, поэта — все любовные переживания, пройдя через фильтр души, становятся кристаллами слов, рассказом о любви и ее перипетиях. Гёте — не исключение, а лишнее подтверждение тому, недаром он сам признавался: «Все мои произведения — только отрывки великой исповеди моей жизни».

Лейпциг — город неудачной любви для Гёте, но и Страсбург, куда его отправили для изучения юриспруденции, тоже оказался не совсем приветливым городом в плане чувств. В те годы, когда там появился Гёте, Страсбург был увлечен танцами. Танцевали все. Как заметил один из европейских политиков, танцы очень отвлекают от революции, танцы — это благо для народа.

Гёте молод и охотно вписывается в обстановку общего веселья, для чего берет уроки у местного танцмейстера. На его беду, у этого танцмейстера две дочери — Люцинда и Эмилия. Нетрудно догадаться, чем закончились уроки танцев: кто-то кого-то полюбил. Да, но в запутанной комбинации: Гёте полюбил Эмилию, а Люцинда полюбила Гёте. По этому поводу вспоминаются стихи другого немецкого классика, Генриха Гейне:

Всё это старо бесконечно

И вечно ново для нас,

И тот, с кем оно приключится,

Навеки сердцем угас.

Нет, Гёте сердцем не угас, это было закаленное любовью сердце, но ему пришлось пережить трагикомическую сцену выяснения отношений между сестрами. Когда юноша, выяснив, что нет никаких шансов на взаимность с Эмилией (у нее был жених), пришел прощаться к сестрам в дом, те начали «рвать его на части». Люцинда в исступлении кричала:

— Этот человек никогда не будет моим, но и твоим он никогда не будет. Бойся моего проклятия! Да обрушится горе на ту, которая первая поцелует его после меня! Ну, можешь теперь бросаться ему на шею! Посмей!..

Гёте в страшном изумлении и некотором испуге покинул дом танцмейстера: такие танцы были ему явно не по душе.

Но на этом «страдания молодого Вертера», то есть Иоганна Вольфганга Гёте, не закончились: сердце требовало новых любовных переживаний, ведь ему было всего 20 лет. И новое приключение сердца он нашел в Зозенгейме. Тихая деревня после шумного города, и вместо двух шумных и эксцентричных сестер одна девушка, но какая! Маленькая живая Фридерика со вздернутым носиком и весело блестевшими глазами, на этот раз дочь не танцмейстера, а благочинного местного пастора.

Вспыхнувшая любовь длилась ровно два дня, ибо в Зозенгейме молодой человек был всего лишь проездом, направляясь во Франкфурт. Всего два дня, но за это короткое время сердце его успело раскрыться для любви, как раскрывается цветок, тянущийся навстречу солнечным лучам.

Увлеченность Гёте была такова, что он сделал предложение Фридерике, но, поостыв, понял, что их брак невозможен: оба находились на разных ступенях социальной лестницы. Это понимала и Фридерика, поэтому с ее уст не сорвалось ни единого слова укоризны. Расставание было нежным и полным слез. Гёте уехал, но еще долго помнил очаровательную деревенскую девушку, а она осталась верна ему до могилы. Несмотря на многочисленные предложения, Фридерика так и не вышла ни за кого замуж. В ее сердце царил только Гёте, сначала всего лишь велеречивый студент, а потом — великий поэт Германии.

Одна любовь заглушает другую. Старая истина, правда, оказалась неприменима к Фридерике, но к Гёте подошла вполне. Попереживав и поплакав в душе, он с головой окунулся в работу, приступив к плану создания двух своих произведений — «Прометей» и «Фауст», которые обессмертили его имя. Но литературный труд не избавил его от новых сердечных испытаний.

9 июня 1772 года 23-летний Гёте повстречал Шарлотту Буфф или, как ее называли, Лотту. Девушка была дочерью статского советника и, следовательно, ровней ему по социальному статусу. Лотта была юна, нежна, красива и к тому же обладала веселым характером, что всегда импонировало Гёте. Он мгновенно влюбился во все ее достоинства, но… Но у Лотты был один существенный недостаток: она уже сделала свой выбор и весьма благоволила жениху — тезке поэта Иоганну Кёстнеру. Судьба словно бы испытывала сердце Гёте на прочность.

Отчаянию молодого человека не было предела, он даже подумывал о самоубийстве и каждый вечер ложился спать, держа кинжал под подушкой, с таким расчетом, чтобы поутру решительно покончить счеты с жизнью. Но наступало утро, забывались черные ночные мысли, кинжал оставался нетронутым, а жизнь тем временем брала свое. Хотелось страдать и работать. Гёте решительно покидает дом Лотты и тут же садится за новый роман — роман, пропитанный насквозь его несчастной любовью. Он дал ему название «Страдания молодого Вертера». Вертер — это поэтический его двойник. Вот маленький отрывочек из романа:

«В глубоком отчаянии бросился он к ногам Лотты, схватил ее руки, приложил к своим глазам, ко лбу…»

Бедная Лотта! «Сознание ее помутилось, она сжала его руки, прижала к своей груди, в порыве сострадания склонилась над ним, и их пылающие щеки соприкоснулись. Все вокруг перестало существовать. Он стиснул ее в объятиях и покрывал неистовыми поцелуями ее трепетные лепечущие губы…»

Но нет! Она не отдалась. Она сопротивлялась. Она взывала к благоразумию потерявшего голову молодого человека. «— Вертер! — крикнула она сдавленным голосом, отворачиваясь от него. — Вертер! — и беспомощным движением попыталась отстранить его. — Вертер! — повторила она тоном благородной решимости…»

Далее героиня объявляет, что Вертер никогда ее больше не увидит. Любовь разбита. Все притязания беспочвенны. Вертер кончает жизнь самоубийством.

Гёте написал своего «Вертера» — и излечился от любовного недуга, хотя, возможно, не до конца. И спустя пять десятилетий «угольки былой страсти еще тлели» — эти его слова записал Эккерман, секретарь и летописец последних гётевских дней.

Любопытно и то, что, расставшись, Гёте и Лотта встретились на склоне лет. Лотта была старушкой с трясущейся головой. Когда она покинула его дом-дворец, Гёте не удержался от восклицания: «В ней еще многое осталось от прежней Лотты, но это трясение головой! И ее я так страстно мог любить когда-то! И из-за нее я в отчаяньи бегал в костюме Вертера! Непостижимо, непонятно…»

А что непонятно? На мой взгляд, все понятно: у каждого возраста — свой идеал и своя любовь. В молодые годы нравится одно, в зрелые — другое, в старости — третье. Меняется любовь, меняется тип женщин, которых мы любим. Это ведь в природе вещей.

Конец 1774 года. В жизнь 25-летнего Гёте входит еще одна прелестная девушка — Елизавета Шёнеман, Лили, как называют ее близкие. Лили — дочь банкира, дом полной чашей, приемы, музыкальные вечера, и Гёте приходится соответствовать стилю жизни франкфуртского магната. Об этом он пишет в письме одной из своих знакомых: «Представьте себе, если можете: Гёте в галунах, франт с головы до ног, среди блеска свечей и люстр, в шумном обществе, прикованный к карточному столу парой прекрасных глаз, рассеянно рыскающий по собраниям, концертам, балам, с легкомысленной ветреностью волочащийся за привлекательной блондинкой, — таков теперешний карнавальный Гёте!»

Усмешка над собой — удел мудрости. Но Гёте не до мудрости, он снова влюблен, снова пылает чувствами, снова во власти лирического вдохновения. Он пишет знаменитую элегию «Парк Лили», посвящает новой возлюбленной ряд стихотворений: «Уныние», «Блаженство уныния», «На море», «Осеннее чувство», «Белинде» и т. д. Короче, вновь переплав личных чувств в лирические строки.

Дело шло к браку, но он не состоялся, хотя и произошло обручение. Что-то разладилось в механизме взаимной любви, какие-то шестеренки и колесики не состыковались, и отсюда сбой. Часы любви перестали ходить. Лили вышла за страсбургского банкира (может быть, посчитала, что банкир значительно надежнее, чем поэт?), а Гёте записал в свою записную книжку следующие слова: «Лили, прощай! Во второй раз, Лили! Расставаясь в первый раз, я еще надеялся соединить нашу судьбу. Теперь же решено: мы должны порознь разыграть наши роли. Я не боюсь ни за себя, ни за тебя. Так все это кажется перепутанным. Прощай!» То есть Гёте уже не тот, каким был. Повзрослел. Ни о каком кинжале не идет и речи. Встретились — расстались, все по жизни. И вообще, жизнь — это театр, и надо дальше «разыгрывать наши роли». Не следует забывать, что Гёте был не только поэтом, но и драматургом, и умел расписывать роли и раскручивать сюжет. Расставание, разлука — всего лишь один из актов многоактной пьесы.

Вскоре на гётевском небосклоне засияла новая звезда — Шарлотта фон Штейн. В отличие от прежних влюбленностей поэта, молоденьких и неопытных девушек, Шарлотта зрелая дама, ей 33 года, она замужем за обершталмейстером веймарского двора и ко всему прочему многодетная мать: семеро деток, мал мала меньше! Но, естественно, для женщины обеспеченной дети не помеха. Шарлотта живет своей жизнью, принимает гостей, участвует в балах и кружит головы своим молодым и старым поклонникам.

Их встреча породила взаимный восторг. Гёте видит в Шарлотте опытную и весьма искушенную женщину, сулящую ему какие-то необыкновенные радости и любовные удовольствия. А та, в свою очередь, встречает в Гёте поклонника в расцвете лет, да еще наделенного большим талантом. Это ей льстит, другого такого мужчину во всем Веймаре днем с огнем не сыщешь!

Но… Во всех ранних любовных историях Гёте приходится ставить это многозначительное «но», которое всегда ведет к какому-то новому неожиданному повороту сюжета. В данном случае «но» было в следующем. Как пишет Н. Дубинский: «его любовь к Шарлотте была платоническая. Они обменивались страстными признаниями, писали друг другу пламенные письма во время разлуки, но никогда не заходили за черту дозволенного, хотя муж Шарлотты бывал дома всего раз в неделю».

Это одна версия. Есть и другая, что все же «заходили за черту дозволенного». Но кто знает, что было на самом деле? Известно лишь одно: когда Гёте сошелся с Христианой Вульпиус, которая в дальнейшем стала его женой, Шарлотта воспылала гневом и, вытребовав назад свои письма, в ожесточении сожгла их, а с Гёте прекратила всякие отношения.

Более того, ее ожесточенность пошла дальше. Шарлотта фон Штейн, обладая неплохим литературным даром, написала драму, точнее некий пасквиль, направленный против Гёте. В нем она изобразила своего бывшего поклонника глупейшим хвастуном, грубым циником, тщеславным до смешного, вероломным лицемером, безбожным предателем. Надо сказать, ее крайне возмутила не сама измена, а личность соперницы. Она, Шарлотта фон Штейн — образованная и богатая женщина, уважаемая и почитаемая в обществе, а кто такая Христиана Вульпиус? Продавщица цветов! Простолюдинка! Вульгарная особа с лицом круглым, как яблоко! Фи!.. Нет, положительно у Иоганна Вольфганга Гёте нет никакого вкуса!

Так кого же в конце концов нашел тайный советник? На ком, как говорят карточные гадалки, успокоилось его сердце? Об этом и поведем речь.

«Дитя природы» — Христиана

Покинув Шарлотту фон Штейн, Гёте уехал в Италию и там повстречался с некоей римской вдовушкой, которая щедро одарила немецкого поэта своими ненасытными ласками. Об этом он поведал в письме к своему «другу» Шарлотте, а та в ответ написала ему, что он стал чрезмерно «чувственным». Именно в состоянии обостренной чувственности Гёте вернулся обратно в Веймар и здесь повстречал Христиану, свою судьбу.

Молодая девушка Христиана Вульпиус (иногда ее именуют Христиной) работала на фабрике Бертуха, изготовлявшей искусственные цветы. Семья была большая и без средств, билась в тисках нужды, а тут еще брату грозила потеря места, и он упросил Христиану доставить Гёте письмо с просьбой помочь ему сохранить работу или найти что-то новое: тайный советник Гёте имел вес и авторитет в Веймаре. С этим письмом и отправилась Христиана в парк Ульм, где и встретилась с Гёте.

«Это была прелестная, приветливая и прилежная девушка, — пишет в своих воспоминаниях актриса Каролина Ягеман, жившая по соседству с Христианой. — На ее круглом, как яблоко, свежем личике сверкали карие глазки, а слегка вздернутые красные, как вишни, губки свидетельствовали о том, что она любит смеяться, у нее были прекрасные белые зубы, пышные каштановые локоны обрамляли лоб».

Христиана и Гёте встретились, она отдала ему письмо, он посмотрел на зардевшуюся девушку, и она ему явно понравилась, как и он ей — статный красавец и к тому же знатный и богатый человек, что еще нужно бедной девушке?! Короче, в тот же день все и свершилось: небеса скрепили их союз. Не случайно, что они всегда отмечали день 12 июля — день соединения горячих сердец и жарких тел.

Некоторые строфы в «Римских элегиях» Гёте несомненно посвящены Христиане. «Милая, каешься ли ты, что сдалась так скоро? Не кайся: помыслом дерзким, поверь, я не принижу тебя» — так автобиографично начинается третья элегия.

Веймар кипел и клокотал. Точнее, кипели и клокотали дамы из высшего веймарского общества: Шарлотта фон Штейн, Шарлотта фон Шиллер и Каролина Гердер. Последняя в крайнем возмущении писала: «Он сделал юную Вульпиус своей избранницей, частенько приглашает ее к себе и т. д.». Это многозначительное «и т. д.». подразумевало бог знает что — какие-то неслыханные оргии. Никаких оргий не было. Просто Гёте нашел то, что давно, очевидно, искал: простую и милую женщину, которая без всяких затей отдается ему душой и телом, не требуя ничего взамен и не выставляя никаких условий. Она естественна и проста — дитя природы, как сразу окрестил ее поэт.

Гёте вначале не думал жениться на Христиане. Сначала ему было с ней хорошо только в постели, но в дальнейшем он нашел в ней и массу других достоинств. В быту она была нежна, хлопотлива, заботлива, создала для Гёте душевный комфорт, а для него это было самым главным. От нее веяло покоем и гармонией, хотя она и не разбиралась в литературе и искусстве.

25 декабря 1789 года на свет появляется первое дитя их любви — Август. В июле 1790 года, за месяц до своего 41-летия, Гёте пишет в письме: «Я женился, но без торжественной церемонии». И опять взрыв негодования в обществе: мало того что выбрал себе неровню, еще и женился на ней почти тайно! Но Гёте не до пересудов. Начинается война с революционной Францией, в которой ему приходится принимать участие. Христиана остается дома одна, их соединяют только письма.

Гёте пишет на прекрасном немецком литературном языке, она — на каком-то смешном родном тюрингском диалекте, да еще с немалыми ошибками. В письмах Христиана вся открыта, называет вещи своими именами, откровенно пишет о том, чего ей недостает в своем одиночестве. Такие признания не шокируют Гёте, напротив, он им тихо радуется и ласково называет Христиану «эротиконом». Под ее влиянием поэт пишет и печатает некоторые элегии с явным сексуальным подтекстом. И опять Веймар негодует: как же так можно, стихи Гёте напоминают бордель!

А время катит и катит свои годы, как море катит волны. В 1791 году у Христианы рождается мертвый ребенок, в 1793-м появляется на свет девочка, которая умирает через две недели, в 1795-м — мальчик, но умирает спустя три недели, в 1802 году на свет появляется опять девочка, но ей суждено прожить лишь несколько дней. Мать Гёте, фрау Айа, скорбит, что не может «оповестить всех о рождении внучонка».

14 октября 1806 года происходит еще одно событие: в дом врываются французские солдаты-мародеры, и Христиана, не раздумывая, хватает пистолет и защищает Гёте. Пьяные солдаты вынуждены покинуть дом.

Через пять дней, 19 октября 1806 года, они официально вступают в брак. Восемнадцать лет были «женаты без церемонии», и вот наконец свершилось венчание в ризнице церкви Святого Иакова. На следующий день они вместе демонстративно появляются в салоне Иоганны Шопенгауэр, которая говорит своему сыну — философу Артуру Шопенгауэру: «Думаю, раз уж Гёте дал ей свою фамилию, то и мы можем предложить ей чашку чаю».

Деваться некуда, и веймарское общество скрепя сердце приняло в свои ряды «госпожу тайную советницу», чему Христиана была безмерно рада. К тому же у нее новое увлечение: танцы. В 1808 году с разрешения и одобрения Гёте она отправилась на курорт Даухштадт и оттуда регулярно посылала мужу отчеты. Вот один из них:

«После обеда мы отправились на аллею, где ожидали господин Ноститц и другие, чтобы проводить нас на танцы. Там было просто прелестно. Я танцевала все, что здесь танцуют, и тотчас же протерла свои новые туфли до дыр. Протанцевала три дня кряду, и теперь меня отсюда не вытащишь. Вчера, как я потом узнала, один граф вознамерился было „затанцевать“ меня в кадрили доупаду, ведь темп в ней довольно быстрый. Но я нисколько не устала; здесь обо мне много говорят, и все из-за танцев, и мне кажется, что графини немного дуются на меня, но не подают виду. После бала мне пришлось переодеться: я была мокрая, как будто вышла из ванны…»

Ну разве не «дитя природы»?..

И приписка в конце письма: «Прощай и люби меня по-прежнему. Здесь, среди множества людей, нет ни одного мужчины, способного сравниться с тобой; когда узнаешь их поближе, никто не достоин уважения».

Примечательно, что пишет Гёте в ответ на это, полное милого вздора, письмо: «Пришли мне с ближайшей оказией твои последние новые, до дыр протанцованные туфли, о которых ты мне писала. Мне хочется иметь хоть что-нибудь твое, чтобы я смог прижать к моему сердцу».

Возникает вопрос: сохранили ли супруги верность друг другу? Флирт был несомненно. «Мой бреславец, которому я строю глазки, — пишет все с того же курорта Христиана, — так вырядился, что на него приятно посмотреть, танцует он тоже превосходно».

Реакция Гёте: «Твои глазки, вижу, зашли излишне далеко, смотри, чтобы они не стали глазищами».

Гёте не очень суров потому, что он сам себе позволяет кое-что. Осенью 1811 года в Веймаре появляется 26-летняя Беттина фон Арним, демоническая женщина с безудержными фантазиями. Она буквально бросается Гёте на шею. Гёте 62 года, и ему, разумеется, льстит любовь молодой женщины. Христиана все видит и переживает молча, но взрывается, когда Беттина слишком явно демонстрирует свое интеллектуальное превосходство, чтобы ее окончательно унизить. Разразился скандал, и, конечно, Христиана не искала особо тонких дипломатических выражений, чем доставила дополнительную радость своим недоброжелательницам. «Толстая половина Гёте, — так выразилась о Христиане одна из веймарских дам, — повела себя так, как мы и предсказывали».

Однако здоровье Христианы постепенно начинает разрушаться. Не только недоброжелательницы, но и многие биографы Гёте отмечают, что в последние годы она пристрастилась к вину (от нее несло вином, как от открытой сорокаведерной бочки, как злобно написал один из биографов), и вполне возможно, именно вино сгубило ее в конечном счете. Она умирала тяжело, в судорогах и мучениях.

В день ее смерти, 6 июня 1816, года, Гёте, которому шел 67-й год, записал: «…Пустота и мертвая тишина во мне вокруг меня».

Великий лирик ощущал глубокое отвращение к смерти во всех ее видах. Когда умирал кто-то из близкого окружения, он сказывался больным и ложился в постель. Никогда не участвовал в похоронах, не хотел и слышать о посмертных масках. «Смерть — плохой портретист», — говорил он. Можно, конечно, за это осуждать его, но можно и понять: это был способ самосохранения, скорбь его раздавливала.

Гёте не было, когда умирала Христиана, не было его и на ее похоронах. Христиана умерла в горьком одиночестве. Но одиноким ощутил себя и поэт, написавший в заветной тетради: «…ушло, что в жизни было мило». Когда-то, введя ее в веймарские салоны, он сказал примечательную фразу: «Представляю вам мою жену и свидетельствую, что с тех пор, как она впервые вошла в мой дом, я обязан ей только счастьем».

Тогда его никто не понял и все недоумевали: как так? Поклонник «вечно женственного» выбрал себе в спутницы жизни вот это смазливое, но малообразованное существо? Однако в Христиане Гёте нашел именно то, что искал, — еще раз повторим этот довод. Недаром он писал: «Часто я сочинял стихи, лежа в ее объятиях, и легко отбивал такт гекзаметра указательным пальцем на ее спине».

Ах, Иоганн Вольфганг, а может быть, и ниже? Хотя в этом случае такт гекзаметра явно бы нарушился… Но вот Христианы не стало, и что же дальше?..

Любовь с «улыбкою прощальной»

После смерти жены Гёте прожил 1блет. Это не был, говоря словами Пушкина, «закат печальный». Великий олимпиец не мог жить без женщин, без их участия, обожания, без их любви. Он был слишком велик, чтобы женщины не замечали его, наоборот, они льнули к нему. Слава притягательна, как мед, и Гёте была приятна ее сладость.

Кого отмечают биографы поэта? Веймарскую актрису Корону Шрётер, скромную девушку Минну Герцлиб, которая питала настоящую страсть к Гёте, и такую, что родственники, опасаясь за ее здоровье, изолировали Минну от Гёте, отправив ее в далекий пансион. Следует вспомнить и очаровательную Марианну, жену банкира Виллемера. Во время разлуки Гёте писал ей: «Сердце мое жаждет тебе открыться. Я ничего не в состоянии делать, как только любить тебя в полной тишине…» Она отвечала ему теми же признаниями, и их переписка длилась до самой смерти Гёте.

И, наконец, последняя любовь — Ульрика фон Левенцов. Уже 75 лет от роду Гёте, как юноша, влюбился в 18-летнюю Ульрику, очаровательное и юное создание. Самое удивительное то, что Ульрика ответила взаимностью. И это всех шокировало: что любит старик юную деву — понятно, но что она полюбила человека, который ей годится не то что в отцы, а в дедушки, этого никто понять не мог. Между тем Ульрика полюбила старика Гёте искренней, пылкой любовью. Когда их разлучили, Ульрика была безутешна. Она ни за кого не вышла замуж, прожила долгую жизнь (умерла в 96 лет), в течение которой сохраняла в сердце память о Гёте.

Получив отказ, Гёте тоже был безутешен. И, как всегда, нашел утешение в поэзии. Как отмечает Стефан Цвейг, «немецкая поэзия не знала с тех пор более блистательного часа, чем тот, когда мощное чувство мощным потоком хлынуло в бессмертные стихи».

Новелла Цвейга об этом называется «Мариенбадская элегия». Эта тема затронула и Юрия Нагибина. В рассказе «О ты, последняя любовь!..» он писал:

«Пророчество Гёте сбылось — она так никогда и не вышла замуж; на могильной плите почти столетней старухи было выбито: „Фрейлейн Левенцов“. В женихах не было недостатка, иным удавалось затронуть ее сердце, другим — разум, понимавший, что пора наконец сделать выбор и зажить естественной и полноценной женской жизнью. Но что-то всякий раз мешало, останавливало у последней черты. Быть может, память о старике с огненными глазами. Но кто знает?..»

«Старик с огненными глазами» перешел 82-летний рубеж и шел к 83-летнему, но на полпути умер. Это произошло 22 марта 1832 года. Видимая причина: простуда. Простуженный, он сидел в кресле, попросил вина с водой. Потом неожиданно вскрикнул: «Больше света!» И умолк навеки. Легкая смерть. Некоторые биографы пишут другое: болезнь его была тяжелой, хоть и короткой. А теперь снова вернемся к последней любви старого Гёте, к юной Ульрике. Ситуация неординарная, и она вдохновила многих поэтов на размышления о любви, когда можно любить, а когда нельзя.

Всё то, что Гёте петь любовь заставило

На рубеже восьмидесяти лет, —

Как исключенье, подтверждает правило, —

А правила без исключенья нет

Так посчитал Александр Межиров.

Поэт Серебряного века Михаил Кузмин в 1916 году написал стихотворение «Гёте» и в нем нарисовал такой образ великого олимпийца:

Я не брошу метафоре:

«Ты — выдумка дикаря Патагонца»,

Когда на памяти, в придворном шлафоре

По Веймару разгуливало солнце.

Лучи свои спрятало в лысину

И скромно назвалось Geheimrath’om,

Но ведь из сердца не выкинуть,

Что он был лучезарным и великим братом.

Кому же и быть тайным советником,

Как не старому Вольфгангу Гёте?

Спрятавшись за орешником,

На него почтительно указывают дети.

Конечно, слабость: старческий розариум,

Под семидесятилетним плащом Лизетта,

Но всё настоящее в немецкой жизни — лишь комментариум,

Может быть, к одной только строке поэта.

Лизетта… Ульрика… что-то юное и благоухающее… ступенька к ушедшей молодости… жажда возрождения… и ясное понимание, что это всего лишь иллюзия… возможно лишь то, что возможно, а это… И как писал Петр Вегин в стихотворении «Любовь старого Гёте»:

Кончено, милая, кончено.

Судьбу не перехитрить.

Ты мне годишься в дочери —

как мне тебя любить?

Имя твое многоточием

я заменю в стихах…

Но я не помню — как дочек

держат отцы на руках.

Небезошибочно Время.

Я не могу быть отцом.

Но молит она на коленях:

«Останься моим певцом!»

Он и остался. Отсюда и «Мариенбадская элегия».

Финальный и несколько скандальный аккорд

О Гёте существует множество книг, но в основном апологетических. И в этой связи весьма любопытна оценка великого олимпийца, которую дал Фридрих Энгельс. Он отмечает большую противоречивость немецкого поэта и мыслителя:

«Так, Гёте то колоссально велик, то мелок; то это непокорный, насмешливый, презирающий мир гений, то осторожный, всем довольный, узкий филистер».

Писателя Леонида Жуховицкого, когда он был в Веймаре и задал заместителю директора национального музея Гёте стереотипный вопрос «Кто ваш любимый немецкий поэт?», весьма удивил ответ: «Клейст… Гёльдерлин…»

— А Гёте? — не унимался Жуховицкий. Ответ был следующий:

— Нет. Поэт не должен идти на компромисс. Он должен жить как Клейст, как Гёльдерлин, как Шиллер…

Вот так. Всем великим и кандидатам в великие выпадала горькая судьба: безвестность вначале, материальная нужда, насмешки и подножки коллег, борьба с сильными мира сего, малые гонорары и большие долги и в конце жизни — полное или частичное забвение. Ничего подобного Гёте не испытал. Если исключить несколько несчастных увлечений в молодые годы, то он счастливчик, да и только. А счастья без компромиссов не бывает.

Что касается высказывания Энгельса, то, на мой взгляд, каждый человек, а тем более великий, должен быть разнообразным и многогранным и свободно перетекать из одного состояния в другое, в зависимости от ситуации и жизненных обстоятельств, настроения и, разумеется, возраста. Неизменны лишь мраморные изваяния. А Иоганн Вольфганг Гёте — вечно живой и с высоты своего Олимпа обращается к нам:

Друзья мои, простимся!

В чаще темной

Меж диких скал один останусь я.

Но вы идите смело в мир огромный,

В великолепье, в роскошь бытия!..

Что ж, остается заметить, что Гёте любил и ценил всю эту «роскошь бытия» с его великолепной природой, достижениями искусства, с чисто человеческими переживаниями — радостью и болью, наслаждениями и страданиями, со всем спектром жизни.

В 1997 году на международной книжной ярмарке во Франкфурте-на-Майне вызвала сенсацию новая биография Гёте «Die Liebdosungen des Tigers» («Любовные связи Тигра»). Отличие этой биографии от всех написанных за последние два века — в том, что она насквозь эротическая. В ней «роскошь бытия» и наслаждения расширены за все мыслимые пределы. Автор этой книги Карл Хуго Пруйс считает, что Гёте был невероятным донжуаном, за что получил от своих друзей прозвище Тигр. До этой книги считалось, что платонический опыт любви у Гёте преобладал над плотским, сексуальным. Пруйс доказывает совершенно обратное. Мало того, утверждает, что Гёте был не чужд и гомосексуальности.

Книга «Любовные связи Тигра» произвела эффект разорвавшейся бомбы. На книжной ярмарке появились надписи: «Goethe auche?!» — «И Гёте тоже?!»

Что получается? Потомки готовы содрать последние одеяния с великих людей, со своих былых кумиров и идолов и показать их в самом неприглядном виде, со всеми пороками и язвами. Это относится не только к Гёте, но и к нашему обожаемому Пушкину. Сегодня ни одно биографическое описание не обходится без эротики. Без нее пресно и скучно читать. Время требует сильных наркотических грез. «Я б хотел забыться и заснуть!..» Кто это сказал? Лермонтов. Не суть важно. Наверное, что-нибудь подобное есть и у Гёте.

Своеобразным продолжением «Любовных связей Тигра» служит публикация в «Независимой газете» от 28 ноября 2000 года. Статья посвящена легенде о русских потомках Гёте в Кирове, т. е. Вятке, и называется она «Великое родство».

Суть такова. Молодой Гёте в начале своей карьеры в Веймаре, как мы уже отмечали выше, увлекся Шарлоттой фон Штейн, которая была (или оставалась долгое время) холодной и недоступной. Гёте писал ей: «…Я не успокоюсь, покуда вы… не постараетесь на будущее изменить свои сестринские помыслы, недоступные для других чувств…»

Пожар страсти надо было как-то тушить, и Гёте обратил внимание на очаровательную Генриетту, жену некоего камер-ревизора Трейтера. Сохранилась в Вятке (как она туда попала, об этом чуть позже) визитная карточка:

«Госпожа супруга камер-ревизора Трейтера почтительнейше приглашается на воскресенье 22 октября к чаю и ужину. Гёте».

В августе 1781 года камер-ревизор Трейтер находился на седьмом небе: родился наследник. Со временем выяснилось, что сын Иоганн (его назвали Иоганном — уж не в честь ли Иоганна Вольфганга Гёте?) удивительным образом похож на веймарского чиновника и поэта Гёте. Какие страсти разыгрались по этому поводу в доме Трейтера, нам неведомо, но факт остается фактом: сын Иоганн (по всей вероятности, сын Гёте и Генриетты Трейтер) неисповедимыми путями попал в… да, вы догадались куда, в Россию. Он оказался в Петербурге, был крещен и стал называться Василием Васильевичем Трейтером.

В Петербурге он женился на баронессе Елене фон Цеймерн, потом еще трижды обзаводился женами (увы, все они по разным причинам покидали белый свет), и в итоге на руках Василия Васильевича Трейтера оказалось девять его детей. Девять внуков и внучек великого Гёте!

Небезынтересно то, что все потомки Гёте-Трейтеров были одаренными людьми и успешно трудились в различных областях: в музыке, медицине, педагогике, науке. Кстати, среди нынешних потомков следует упомянуть композитора Андрея Петрова и академика Евгения Велихова — в них течет пусть маленькая, но все же доля заповедной немецкой крови. И как жаль, что об этом я узнал тогда, когда моя книга «5-й пункт, или Коктейль „Россия“» уже была написана и вышла из печати.

Праправнучка Гёте Елена Павловна Столбова долгие годы преподавала в Вятском политехническом институте. Вышла на пенсию и бережно хранит семейные реликвии, передаваемые по наследству. Среди них и визитная карточка-приглашение Гёте, и вышитый бисером бумажник с портретами немецкого гения и его мимолетной любовницы Генриетты Трейтер, и портрет самого Гёте. Портрет Иоганна Вольфганга хранится под стеклом в старом буфете. И если перевести взгляд с портрета на хозяйку квартиры Екатерину Павловну, то, как отмечал корреспондент «Независимой газеты», можно вздрогнуть: одно и то же лицо.

Так что Гёте судьба щедро оделила дарами, даже родственниками в России.

Нам, далеким его потомкам и читателям, в конце концов не столь уж важно, каким был великий олимпиец в частной жизни, по ком он вздыхал и кого любил (хотя, конечно, это тоже интересно, что уж тут лукавить), главное — творчество Гёте. В 1832 году, откликаясь на его смерть, Евгений Баратынский сказал о нем:

Погас! но ничто не оставлено им

Под солнцем живых без привета;

На все отозвался он сердцем своим,

Что просит у сердца ответа;

Крылатою мыслью он мир облетел,

В одном беспредельном нашел ей предел.

Писатель и политик

Бенджамин Дизраэли — и золотое перо, и золотая голова. Наверняка он входит в первую сотню самых знаменитых политиков мира. И, конечно, в славную когорту «Знаменитые евреи».

Бенджамин Дизраэли родился 21 декабря 1804 года в Лондоне. Англичанин? Можно ответить так: и англичанин тоже. Хотя его предки — испанские евреи, бежавшие в Англию от ужасов инквизиции.

Отбивая одну из антисемитских атак, Дизраэли однажды сказал: «Да, я еврей, и когда предки моего достопочтимого оппонента были дикарями на никому не известном острове, мои предки были священниками в храме Соломона».

Отец Бенджамина Айзек Дизраэли был известным английским историком и эссеистом. В 13 лет Бен по воле отца был крещен, хотя сам отец так и не крестился. И еще любопытный штрих: Бенджамин не учился ни в элитных школах, ни в университетах. Только семейное воспитание и настойчивое самообразование. А в итоге вырос человек исключительно образованный и честолюбивый. Его честолюбие явно превышало возможности еврейского происхождения, весьма скромного положения в обществе и более чем скромных финансов. Но честолюбие било через край.

Будучи юношей, Дизраэли пытался разбогатеть, играя на бирже. Не получилось. Тогда он бросился в журналистику и вынашивал идею создания крупной общенациональной английской газеты. И тоже не вышло. Тогда он отправился в путешествие по странам Средиземноморья: себя показать и на чужую жизнь посмотреть. На Мальте Бенджамин поразил многих, разгуливая в невероятных белых шароварах с цветным поясом, и половина города в удивлении и восхищении следовала за ним. Одежда — один из способов привлечь к себе внимание, и этим способом умело пользовался Дизраэли. Именно он придумал и поныне популярный в мире смокинг. Любил щеголять в жилете канареечного цвета, щедро усыпанном золотыми цепочками. А тросточка? Он обожал гулять с ними, утром с одной, вечером — с другой, вечерней тросточкой. Выглядело это не нарочито, а весьма изящно. И все кругом удивлялись и ахали…

Однако не тросточка принесла популярность Дизраэли, а его перо. В 20 лет он стал писателем и написал роман «Вивиан Грей», в котором вывел самого себя в качестве главного героя. Затем вышли романы «Генриетта Темпль», «Контарини Флеминг» — не шедевры, но все же настоящие романы. Впоследствии Дизраэли перешел к романам политического звучания, осуждал господство буржуазии и интересы партии вигов, использовал свои романы для пропаганды программы «Молодая Англия». Один из романов — «Конинсгби» (1844) — взбудоражил общество: в нем была яростная критика буржуазного общества, обрекающего народ на нищету. В другом романе «Сибилла, или Две нации» (1845) писатель ярко показал разделение страны на два враждебных лагеря — на имущих и неимущих, на богатых и бедных. Еще один из крупных политических романов «Танкред» появился в 1847 году, после чего Дизраэли временно оста вил литературу и полностью переключился на политику.

В политике Дизраэли чувствовал себя как рыба в воде, он был искусен, как дипломат, красноречив, как оратор. И имел неплохое политическое чутье. Плюс огромная работоспособность, ну, и как мотор — тщеславие. И все же гладким его вхождение в политическую элиту не назовешь: он четырежды терпел поражение на парламентских выборах. Падал. Вставал. И вновь бросался в бой и, наконец, в 1837 году, в возрасте 33 лет Дизраэли был избран в палату общин от партии тори.

На одном из литературных «суаре» Дизраэли представили влиятельному лорду Мельбурну. Тот спросил, кем Дизраэли хотел бы быть. Ответ ошарашил лорда:

— Хочу быть премьер-министром Англии.

Член правительства, лорд Мельбурн объяснил Дизраэли всю несбыточность таких замыслов:

— У вас нет никаких шансов. Все организовано и решено… Вы должны выбросить из головы эту глупую идею.

Действительно, Дизраэли не был аристократом. Не имел особых связей наверху. Да к тому же еще и еврей, — нулевые шансы для премьерского кресла. Но есть твердый характер. Есть железная воля. Есть властолюбие. То самое властолюбие, которое английский философ XVII века Томас Гоббс ставил на первое место в ряду обуревающих человечество страстей. И только смерть прерывает страсть властолюбия, короче, лорд Мельбурн недооценил молодого Дизраэли, у которого, кстати, был девиз: ничего не объяснять и на что не пенять, меньше рефлексий и больше дела. И вперед! Напролом, как танк, именно так действовал Дизраэли после того, как в 1841 году возглавил группу партии тори под многообещающим названием «Молодая Англия».

Справедивости ради следует отметить, что Дизраэли в его карьере помогла и удачная женитьба. Вдова крупного бизнесмена Мария Энн стала женой Дизраэли. Сначала их связывало совместное участие в парламентских выборах, а затем и настоящая любовь. Мэри Энн была на 12 лет старше Дизраэли, к тому же не блистала никакой красотой, но обладала большими средствами и добрым и отзывчивым сердцем. Деньги и доброта — замечательное подспорье. Мэри Энн без памяти влюбилась в молодого Дизраэли и стала его верным секретарем и помощником в его политической карьере. Обоим подругам жена Дизраэли хвалилась и успехами своего мужа, и его красотой: «О, если бы вы видели моего Диззи в ванной!..» Диззи, наверное, был хорош.

Но самое удивительное то, что Дизраэли оказался хорошим семьянином и искренно любил свою жену. Именно ей он посвятил роман «Чибилла»: «Посвящаю это произведение женщине, скромный характер и благородный дух которой заставляют ее сочувствовать всем страдающим, приятный голос которой меня часто ободрял, а хороший вкус и правильное суждение руководили этими страницами, — самому строгому критику, но самой совершенной жене».

Мэри Энн умерла 15 ноября 1872 года. Дизраэли подвел итог их совместной жизни: «В течение 30 лет, проведенных с нею, я не скучал ни одной минуты».

Согласитесь, что подобное мало кто скажет. И в то же время Дизраэли принадлежит такой афоризм: «Я всегда полагал, что каждая женщина должна быть замужем. Но не один мужчина не должен жениться». Но это, конечно, из разряда парадоксов Бенджамина Дизраэли.

В 1852 году Дизраэли впервые стал министром финансов и лидером палаты общин. Министром финансов он назначался еще много раз. В 1868 году, будучи лидером консервативной партии, Дизраэли занял пост премьер-министра, — исполнилась его голубая мечта! Но при этом он с печалью заявил: «Я вскарабкался на верхушку намыленного столба», — он точно знал цену своему успеху. И этот премьерский пост Дизраэли занимал еще в 1874–1880 годах, когда ему было уже далеко за 70 лет. Друзья поздравляли его с успехом, на что он ответил устало: «Да, но он пришел слишком поздно».

Но тем не менее Дизраэли уверенной рукой вел Англию к победам. Он даже добился расширения империи. Его усилиями королева Виктория была провозглашена императрицей Индии. Со своей стороны Виктория пожаловала своему любимцу премьеру титул графа, и он стал лордом Биконсфильдом.

Когда я писал этот материал, в голове у меня крутились строчки:

Неужели в самом деле

Интересен Дизраэли?

Для советских историков Дизраэли был интересен и опасен. В энциклопедическом словаре (1953) он представлен как «английский реакционный деятель», который проводил «экспансионисткую внешнюю политику»: аннексировал Египет, препятствовал освобождению славянских народов на Балканах, злейший враг России и т. д. В том же словаре Дизраэли очернен и как писатель: мол, «эпигон реакционного романтизма». Старая история: кто не с нами — тот против нас.

До сих пор кое-кому не дают покоя результаты Берлинского конгресса, который состоялся 130 лет тому назад и открылся 13 июля 1878 года. Там Дизраэли сумел в связке с «железным канцлером» Бисмарком добиться существенных уступок со стороны России. Дизраэли с триумфом возвратился в Лондон и торжественно объявил собравшейся толпе перед резиденцией на Даунинг-стрит, 10: «Я привез почетный мир». Это была вершина политической карьеры Дизраэли. Королева наградила его высшим орденом — «Орденом Подвязки», учрежденным короле Эдуардом III в далеком 1348 году.

Доволен был и Бисмарк, в кабинете которого после Берлинского конгресса появился третий портрет и всем гостям хозяин объяснял: «Это мой государь… это моя жена… а это мой друг Дизраэли…» А в России по поводу достигнутых соглашений царило уныние, и руководитель российской делегации Горчаков вынужден был доложить российскому императору: «Берлинский трактат есть самая черная страница в моей служебной карьере».

Королева Виктория благоволила к Дизраэли, а он верно ей служил и всегда живописно докладывал ей о всех политических событиях в стране и мире. Как писатель, он всегда находил интересные сравнения и метафоры, приводил интересные детали и пикантные подробности встреч. А еще Дизраэли умел льстить королеве: «Я живу только для Вас и работаю только для Вас, и без Вас все будет потеряно». Когда Дизраэли упрекали в откровенной лести, он отвечал: «Меня называют льстецом. И это верно. Все любят лесть. Но когда дело касается королей, то здесь вы должны льстить, не стесняясь». Но Дизраэли в отличие от многих придворных льстил не грубо, а весьма изящно (опять же писатель!).

Дизраэли был не просто льстецом, но еще и человеком, хорошо знающим психологию отношений между людьми. И советовал: «Говорите человеку о нем самом, и он будет слушать вас часами». Разве это не правда? И еще: «Если вы хотите завоевать человека, позвольте ему победить себя в споре». О, тонкое наблюдение!..

Многие годы главным политическим противником Дизраэли был Уильям Гладстон. Гладстон и победил на выборах 1880 года, и заставил тем самым Дизраэли уйти в отставку. По поводу своего врага Дизраэли сказал немало ехидных слов. Вот его ответ на вопрос, какая разница между несчастьем и бедствием, Дизраэли ответил: «Если Гладстон свалился в Темзу — это несчастье. Но если бы кто-нибудь бросился его спасать, это было бы уже бедствием…»

21 апреля 1880 года Дизраэли провел последнее заседание своего кабинета. «Что бы ни говорили философы, — написал он чуть позднее, — но существуют такие вещи, как везение и удача… Шесть плохих урожаев один за другим, каждый последующий хуже предыдущего, явились причиной моего свержения. Как Наполеона, меня сломила стихия…»

Уйдя в отставку, Дизраэли снова взялся за перо и написал роман «Эндимион», за который он получил солидный гонорар — 10 тыс. фунтов и смог купить себе дом в фешенебельном районе. С новым рвением он взялся за очередной роман «Фэльконет», но закончить его не смог. Роман оборван на тридцатой странице. Жесткая простуда прервала работу над произведением, а тут еще и застарелая астма ожила, — и Дизраэли стало совсем худо, встревоженная королева посылала больному Дизраэли букетики его любимых цветов — подснежники. В ощущении своего конца Дизраэли сказал: «Я предпочел бы еще пожить, но я не боюсь смерти».

19 апреля 1881 года Бенджамин Дизраэли скончался в возрасте 76 лет. Он захоронен вместе с женой. Память о Дизраэли очень чтима в Англии — он много сделал для величия империи. 19 апреля отмечается в стране как «День подснежника» — любимого цветка Дизраэли. И еще создана «Лига подснежника», Дизраэли продемонстрировал для всех англичан пример, чего можно достичь благодаря упорству, не будучи аристократом. По его стопам пошла и Маргарэт Тэтчер, дочь лавочника.

Бенджамин Дизраэли был не только замечательным политиком и крепким романистом, но еще и примечательным мыслителем, оставив в наследство человечеству много здравых наблюдений и советов. Приведем некоторые из них:

— У того, кто в 16 лет не был либералом, нет сердца; у того, кто не стал консерватором к 60, нет головы.

— Дипломатия — это профессиональная ложь! Но она должна быть в глазах общества выглядеть респектабельнее и убедительнее правды.

— То, что называют общественным мнением, скорее заслуживает имя общественных чувств.

— Справедливость — это правда в действии.

Лично мне нравятся многие афористичные высказывания Дизраэли. Я согласен с ним, что «насколько легче быть критичным, чем правдивым». Стараюсь следовать чисто психоаналитическому совету писателя. «Не позволяйте вашим мыслям концентрироваться на том, чего вы хотите, но чего вы не получили; всегда фиксируйте ваш мозг на том, чего вы добились». Как полезно!..

И самый мой любимый дизраэливский совет: «Когда я хочу прочесть хорошую книгу, я сажусь и пишу ее».

Мне захотелось пообщаться с интересным человеком, я выбрал Бенджамина Дизраэли и не прогадал.

Денди в арестантской робе

Нет книг нравственных или безнравственных. Есть книги хорошо написанные или написанные плохо. Вот и все.

Оскар Уайльд. Портрет Дориана Грея

Я только рыцарь и поэт,

Потомок северного скальда.

А муж твой носит томик Уайльда,

Шотландский плед, цветной жилет…

Твой муж — презрительный эстет.

Александр Блок. Встречной, 2 июня 1908

В литературе есть немало трагических имен. Одно из них — Оскар Уайльд. Его трагедия в том, что он преступил Закон. Проигнорировал Мораль. И это произошло в викторианской Англии, где фарисейство было возведено в традицию. А коли так, то вчерашний кумир общества был немедленно подвергнут остракизму: осужден и изгнан. Уже после его смерти российский поэт Константин Бальмонт побывал в Англии и поинтересовался у одного английского ученого: «Вам нравятся произведения Оскара Уайльда?» Собеседник уклонился от ответа и перевел разговор на другую тему: «Вам удобно здесь, в Оксфорде?»

Так в чем же провинился Оскар Уайльд? Как долгие годы писала наша стыдливая советская пресса, писатель попал в тюрьму «по обвинению в безнравственности». Сегодня стыда уже нет, и пишут просто: по обвинению в гомосексуализме. Из «голубых», значит! — фыркнет кто-то. Но какое значение имеет «цвет» писателя, если он талантлив и его книги доставляют читателям превеликое удовольствие? Не будем отвечать напрямую на этот, в сущности, риторический вопрос и лучше вкратце расскажем о жизненном пути писателя.

Оскар Уайльд родился 16 октября 1854 года в Ирландии, в Дублине, в семье… Вот именно: как важно знать, в какой семье родился человек и что окружало его с первых шагов! Ведь детство не только отбрасывает отсвет на всю дальнейшую жизнь, но и подчас определяет ее.

Отец Оскара, доктор Уильям Уайльд, был знаменитым хирургом и специалистом по ушным болезням. В этом незаурядном человеке бушевала неистовая энергия. Мало того, что он с рвением отдавался работе, у него еще хватало времени и сил на женщин и вино. Однажды он был даже обвинен одной из своих пациенток в попытке изнасилования, однако в ходе судебного разбирательства отделался всего лишь штрафом.

Если отец Оскара был неуемно — даже неумеренно — энергичным, то мать, леди Джейн Франческа Уайльд, — чересчур восторженной и эмоциональной. И не случайно, ведь она занималась сочинительством. И все ее писания отдавали театральной риторичностью, напыщенностью. Разброс ее творчества огромный: от лирических стихов до революционных прокламаций. В ее характере странно сочетались экзальтация и практичная находчивость, романтизм и юмор, чисто английский — тонкий и саркастический.

Как написал в своем этюде об Оскаре Уайльде Корней Чуковский: «В таком неискреннем воздухе, среди фальшивых улыбок, супружеских измен, преувеличенных жестов, театральных поз и театральных слов — растет этот пухлый, избалованный мальчик, Оскар».

Уже с детства им владела жажда выделиться из круга товарищей. В 12 лет по воскресеньям он щеголяет в цилиндре на своих девических кудрях — надменный и независимо гордый. Естественно, один его вид воспринимался сверстниками как вызов. Однажды за подобный «выпендреж» Оскар был избит. И что? Он пожаловался матери? Ничего подобного. Придя домой основательно помятым и украшенным синяками, молвил лишь:

— Какой удивительный вид отсюда с холма!

Чуковский отмечает, что у Оскара Уайльда, как и у его матери, «была тысяча разных талантов, но не было одного: таланта искренности». Поза для этого человека была второй натурой. Он жаждал прослыть оригинальным, быть не похожим ни на кого. Он постоянно стремился к эпатажу. А через него — к успеху, к популярности, к славе. И все это сопровождалось презрением к толпе, к ее серости и заурядности.

Один из многочисленных афоризмов Уайльда (а у него есть сотни, тысячи блестящих и парадоксальных выражений) гласит: «Только два сорта людей по-настоящему интересны — те, кто знает о жизни все решительно, и те, кто ничего о ней не знает». То есть основную массу людей, всю преобладающую «середку» писатель как бы выключил из сферы своих интересов. Опасная позиция. Впрочем, это признавал и он сам: «Гораздо безопаснее ничем не отличаться от других. В этом мире остаются в барыше глупцы и уроды». Они, если развивать эту мысль дальше, — вне человеческой зависти, а следовательно, их жизненному существованию людская злоба не грозит.

Ах, эти уайльдовские парадоксы: натянуть мысль как тетиву лука и выпустить стрелу, которая попадает в самую точку. И если не убивает, то по крайней мере больно жалит.

Для Оскара Уайльда центр мироздания — он сам. И он не скрывал этого, утверждая, что «любовь к самому себе — это единственный роман, длящийся пожизненно».

Современники писателя в девятнадцатом веке и наши с вами в двадцатом непременно бубнили и бубнят с удручающим пафосом о своей любви к народу, ко всему человечеству, а вот Оскар Уайльд честно признавался, что он — эгоист, эгоцентрик. И признавался в этом с обескураживающей улыбкой. «Люди не эгоистичные всегда бесцветны, — утверждал он. — В них не хватает индивидуальности».

В 1871 году Оскар получил высшее отличие на выпускных экзаменах в школе Портора и право поступить стипендиатом в дублинский Тринити-колледж. За три года учебы в колледже он завоевал много призов на конкурсах сочинений по античной литературе, в том числе стипендию из фонда поощрения научных исследований и золотую медаль имени Беркли за работу о греческих классиках.

Да, это был очень одаренный юноша. В 1874 году 20-летний Оскар Уайльд добился высшего академического успеха — стипендии в оксфордском колледже Магдалины. Учился он всегда замечательно, но это не приносило ему полного удовлетворения, он вечно был недоволен собой. 3 марта 1877 года Оскар сообщает в письме к своему бывшему соученику Уильяму Уорду:

«В понедельник экзаменуюсь на „Ирландию“. Господи боже мой, как беспутно я проводил жизнь! Я оглядываюсь назад, на эти недели и месяцы сумасбродства, пустой болтовни и полнейшей праздности, с таким горьким чувством, что теряю веру в себя. Я до смешного легко сбиваюсь с пути. Так вот, я бездельничал и не получу стипендии, а потом буду страшно переживать… Я ничего не делаю, только сочиняю сонеты и кропаю стихи…»

Все обошлось благополучно. Поэзия нисколько не помешала учебе, и 28 ноября 1879 года 25-летний Оскар Уайльд получил степень бакалавра искусств. Знания приобретены, а дальше Уайльд занялся шлифовкой собственной индивидуальности: живя в основном в Лондоне, он учился пленять общество как собеседник и рассказчик, развивая свои эстетические вкусы.

Высший свет всегда был для него притягательной целью, но как проникнуть туда, будучи провинциалом и не имея никакого аристократического титула? Оскар Уайльд решил эту задачу — и не за счет интенсивного труда (он гнул спину как критик-фельетонист в лондонских газетах), не за счет творчества (первый сборник стихотворений, изданный им за свои деньги, почти не удостоился внимания рецензентов). Пропуск в политические и литературные салоны сначала Англии, а потом Америки дал ему замечательный устный дар рассказчика.

Своей знакомой миссис Льюис писатель сообщает в 1882 году из Нью-Йорка:

«…Даже у Диккенса не было такой многочисленной и такой замечательной аудитории, какая собралась у меня в зале. Меня вызывали, мне аплодировали, и теперь со мной обращаются как с наследным принцем. Несколько „Гарри Тириттов“ исполняют обязанности моих придворных секретарей. Один день-деньской раздает поклонникам мои автографы, другой принимает цветы, которые и впрямь приносят через каждые десять минут. А третий, у которого волосы похожи на мои, обязан посылать свои собственные локоны мириадам городских дев, в результате чего он скоро лишится шевелюры.

Бывая в обществе, я становлюсь на самое почетное место в гостиной и по два часа пропускаю мимо себя очередь желающих быть представленными. Я благосклонно киваю и время от времени удостаиваю кого-нибудь из них царственным замечанием, которое назавтра появляется во всех газетах. Когда я вхожу в театр, директор ведет меня к моему месту при зажженных свечах, и публика встает. Вчера мне пришлось уйти через служебный вход: так велика была толпа. Зная, как я люблю добродетельно оставаться в тени, Вы можете сами судить, сколь неприятна мне устроенная вокруг меня шумиха; говорят, со мною носятся больше, чем с Сарой Бернар…»

Оскар Уайльд лукавил: вся эта помпа доставляла ему истинное удовольствие. Так чем он так пленил публику? Слово Корнею Чуковскому:

«За столом, усыпанным фиалками, за бокалами шампанского, в освещенных огромных залах — в Бостоне, в Париже или в Лондоне, по-французски, по-английски он рассказывал детские сказки, притчи, легенды, повести, драмы, — и великосветские люди рыдали как дети, слушая его импровизации. Он гений разговора, беседы. Не то чтобы „оратор“ или „рассказчик“, а именно повествователь, собеседник».

Биограф писателя Роберт Шерард свидетельствует: «В истории всего человечества не было такого собеседника. Он говорил — и все, кто внимал ему, изумлялись, почему же весь мир не внимает ему».

Если следовать биографической канве, то часть заработанных денег в Америке Уайльд потратил на то, чтобы пожить в Париже. Там он познакомился с Верленом и Виктором Гюго, с Малларме, Золя, Дега, Эдмоном де Гонкуром и Альфонсом Доде. Уайльд сделал себе волнистую прическу, как у Нерона на бюсте в Лувре, и стал одеваться по последней парижской моде. «Оскар первого периода умер», — провозгласил он. Еще бы! Оскар Уайльд перешел на положение «Шехерезады великосветских салонов», как назвал его Корней Чуковский, тоже замечательный сказочник.

Итак, искрящийся каскад красноречия, блеск и фейерверк ума: отточенные фразы, афоризмы, парадоксы, блестящие сравнения, тонкие наблюдения, необычные метафоры, остроумные эскапады. И венчает все это дендизм, поднятый Уайльдом на недосягаемую высоту; внешность, прическа, одежда, аксессуары — все продумано и все вызывает неоднозначную реакцию, так как выбивается из общего ряда, обжигает новизной.

«Тщательно подобранная бутоньерка эффективнее чистоты и невинности», — изрекает Уайльд. «Красиво завязанный галстук — первый в жизни серьезный шаг», — наставляет он учеников, а у него всегда были ученики. Он учил их, как носить жилеты, подбирать цветы и, самое главное, поклоняться красоте. «Апостол эстетизма» — таково было в английском обществе официальное звание Оскара Уайльда, так величали его газеты, именно это пристрастие писателя вышучивали юмористы.

Красота и наслаждение — вот чему он поклонялся. Вот что было для него божеством «Живите! — декларировал он в „Портрете Дориана Грея“. — Живите той чудесной жизнью, что скрыта в нас. Ничего не упускайте, вечно ищите все новых ощущений! Ничего не бойтесь! Новый гедонизм — вот что нужно нашему поколению».

Он и сам пытался именно так построить свою жизнь. «Я рожден для антиномий. Я — один из тех, кто создан для исключений, а не для правил», — высказывался он позднее, подводя итоги прошедших лет. «Раньше в моем сердце всегда была весна — без конца и без края. Моя натура была родственна радости. Я наполнял свою жизнь наслаждением до краев, как наполняют чашу с вином до самого края, — писал он в пространном письме лорду Альфонсу Дугласу из Редингской тюрьмы в январе — марте 1897 года. — Теперь я смотрю на жизнь совсем с другой стороны, и подчас мне невероятно трудно далее представить себе, что такое счастье…»

Но это писал Уайльд, когда, как говорится, грянул гром, а до того он был весь счастье и весь весна. Как тут не вспомнить нашего Бальмонта:

Я весь — весна, когда пою,

Я — светлый бог, когда целую!

Свое упоение жизнью, свой гедонизм Оскар Уайльд сочетал — надо отдать ему должное — с упорным трудом: писал он много, азартно, без передышки, совершенствуя свой стиль в различных жанрах. И не вымучивал тексты, как многие сочинители, а создавал их легко, играючи, опьяняясь от высоты полета собственной фантазии.

Своими романом «Портрет Дориана Грея», пьесами «Веер леди Уиндермир», «Идеальный муж», «Как важно быть серьезным», «Саломея», сказками, рассказами, статьями Уайльд добился признания в обществе как блестящий литератор. Пьесы его шли с успехом на сцене, романами зачитывались, уайльдовские афоризмы и парадоксы были в ходу, как народные пословицы и поговорки. Он был на высоте положения и мог себе позволить на премьере «Веера леди Уиндермир», имевшей аншлаг, бросить аудитории: «Я так рад, леди и джентльмены, что вам понравилась моя пьеса. Мне кажется, что вы расцениваете ее достоинства столь же высоко, как я сам». В восторге публика «скушала» и этот эксцентричный пассаж Уайльда.

Уайльд — в моде, он овеян славой, а стало быть, при деньгах. Все это давало ему возможность вести почти роскошный образ жизни, устраивать приемы и кутежи, в которых он себя постоянно утверждал как острослов, мастер эпатажа и глашатай эстетизма.

Человек светский до мозга костей, Оскар Уайльд большую часть своей жизни провел в окружении друзей и поклонников, среди женщин и юношей. В какой-то степени он был «гуляка праздный», как и его отец, но только более утонченный и рафинированный. К женщинам он относился весьма своеобразно и считал, что «женщины никогда не бывают гениями. Это декоративный пол». Но если они настоящие личности, как, скажем, Сара Бернар, и красивы, как Элен Терри, то он готов воздать им должное.

Как ни странно, Оскар Уайльд был женат. Он женился на Констанции (Констанс) Ллойд. Многие считали, что сделал он это из-за денег. Маловероятно: в нем жил эстет, но не прагматик.

Свою будущую жену Констанс Мэри Ллойд (1857–1898) Уайльд встретил в Лондоне в 1881 году. Их обручение произошло в Дублине двумя годами позже. В январе 1884 года Уайльд пишет в письме американскому скульптору Уолдо Стори:

«Да, мой дорогой Уолдино, да! Изумительно, конечно, — это было необходимо… Итак, мы венчаемся в апреле, а затем едем в Париж и, может быть, в Рим… Будет ли приятен Рим в мае? Я хочу сказать, будете ли там ты с миссис Уолдо, папа римский, полотна Перуджино? Если да, мы приедем.

Ее зовут Констанс, и это юное, чрезвычайно серьезное и загадочное создание… само совершенство… она твердо знает, что я — величайший поэт, так что с литературой у нее все в порядке; кроме того, я объяснил ей, что ты — величайший скульптор, завершив тем самым ее художественное образование.

Мы, конечно, безумно влюблены. Почти все время после нашей помолвки мне пришлось разъезжать по провинциям, „цивилизуя“ их при помощи своих замечательных лекций, но мы дважды в день шлем друг другу телеграммы… я подаю мои послания с самым суровым лицом и стараюсь выглядеть так, как если бы слово „любовь“ означало зашифрованный приказ: „скупайте акции „Гранд Транкс“, а слово „любимая“ — „распродайте по номиналу“… Дорогой Уолдо, я совершенно счастлив и надеюсь, что ты и миссис Уолдо полюбите мою жену…“»

В другом письме Уайльд рисует портрет Констанс как настоящий поэт и поклонник красоты: «…я женюсь на юной красавице, этакой серьезной, изящной, маленькой Артемиде с глазами-фиалками, копною вьющихся каштановых волос, под тяжестью которой ее головка клонится, как цветок, и чудесными, словно точеными из слоновой кости, пальчиками, которые извлекают из рояля музыку столь нежную, что, заслушавшись, смолкают птицы…»

По всей вероятности, Оскар Уайльд любил свою жену, но, правда, не единственной любовью. Достаточно вспомнить одну все объясняющую фразу, вложенную в уста главного героя «Портрета»: «Поверхностными людьми я считаю как раз тех, кто любит только раз в жизни. Их так называемая верность, постоянство — лишь летаргия привычки или отсутствие воображения».

О, чего-чего, а воображения у Уайльда было более чем достаточно. Даже в избытке. И тут напрашивается еще одна цитата — из пьесы «Как важно быть серьезным» («легкомысленной комедии для серьезных людей» — так сам Уайльд определил ее жанр). Вот диалог между двумя героями:

Джек: Я люблю Гвендолен. Я и в город вернулся, чтобы сделать ей предложение.

Алджернон: Ты же говорил — чтобы развлечься… А ведь это дело.

Джек: В тебе нет ни капли романтики.

Алджернон: Не нахожу никакой романтики в предложении. Быть влюбленным — это действительно романтично. Но предложить руку и сердце? Предложение могут принять. Да и обычно и принимают. Тогда прощай очарование. Суть романтики в неопределенности. Если мне суждено жениться, я, конечно, постараюсь позабыть, что я женат.

Джек: Ну, в этом я не сомневаюсь, дружище…

И «дружище» вскоре позабыл, что он женат. Он изменил с другой? Нет, дело обстояло не столь просто. Мы уже отмечали, что Уайльд поклонялся красоте. Красивые юноши, подобные богу Аполлону, всегда привлекали его к себе. Одним из первых его пленил студент Роберт Росс, племянник канадского губернатора. Затем в его «списке» появился Джон Грей. Притяжение было взаимным: Оскара Уайльда к юношам притягивала их красота, а они сходили с ума от его интеллекта. Здесь приходит на память один из уайльдовских афоризмов: «Единственный способ отделаться от искушения — это поддаться ему».

Но вот что странно. В молодости Уайльд был однозначно гетеросексуалом. Гомосексуализм его даже шокировал. Первой любовью была Флорри Бэлкум, однако она предпочла другого мужчину, Брэма Стокера, автора «Дракулы». Неудачной оказалась и попытка ухаживать за красавицей актрисой Лилли Ланггри. Были и другие увлечения. Кроме того, Уайльд пользовался услугами проституток. Однажды вечером он объявил своему другу Роберту Шерарду, что его зовут страсти, и отправился на улицу, чтобы их заглушить. На следующее утро он сказал Шерарду: «Какие же мы все же животные, Роберт». Когда Шерард сказал, что очень опасался, как бы Уайльда не ограбили, тот ответил: «Крошкам отдают все, что есть в этот момент в карманах».

До сих пор неясно, что именно заставило Уайльда стать гомосексуалистом. По одной из версий, до встречи с Констанс он болел сифилисом, затем, перед женитьбой, его залечил. Однако через два года он обнаружил рецидивы болезни, прекратил все сексуальные отношения с женой, стал прибегать к услугам лиц мужского пола. Но возможна и другая версия: Оскар Уайльд родился уже с наследственным предрасположением к гомосексуальности, и в какой-то момент это выявилось сполна.

Не будем перечислять мужские связи Оскара Уайльда, для его судьбы важен был лишь один роман с белокурым красавцем по кличке Бози. На его беду, Бози был сыном маркиза Куинсберри, представителем высшего света Англии. В один из дней 1891 года лорд Альфред Брюс Дуглас, то есть Бози, пришел к знаменитому автору «Портрета Дориана Грея» в гости на Тайн-стрит.

Любовь Оскара Уайльда к Бози затмила его любовь к Констанс. Вот одно из писем, написанное им в январе 1893 года и адресованное молодому лорду:

«Любимый мой мальчик, твой сонет прелестен, и просто чудо, что эти твои алые, как лепестки розы, губы созданы для музыки пения в неменьшей степени, чем для безумия поцелуев. Твоя стройная золотистая душа живет между страстью и поэзией. Я знаю: в эпоху греков ты был бы Гиацинтом, которого так безумно любил Аполлон…»

И подпись в конце письма: «С неумирающей любовью, вечно твой Оскар».

Вопросы есть? Вопросов нет: все и так ясно о характере их любви, типичная гомосексуальная любовь, но с изысканным литературным налетом.

Еще одно письмо. Апрель 1894 года.

«Дорогой мой мальчик, только что пришла телеграмма от тебя; было радостью получить ее, но я так скучаю по тебе. Веселый, золотистый и грациозный юноша уехал — и все люди мне опротивели, они такие скучные. К тому же я скитаюсь в пурпурных долинах отчаяния, и с неба не сыплются золотые монеты, чтобы развеять мою печаль. В Лондоне жизнь очень опасна: по ночам рыщут судебные приставы с исполнительными листами, под утро ревут кредиторы, а адвокаты болеют бешенством и кусают людей…»

Но даже тогда, когда слепая любовь к Бози привела Оскара Уайльда к краху, и он ожидал решения суда, — даже тогда его чувства нисколько не изменились к белокурому красавцу. 20 мая 1895 года Оскар Уайльд писал лорду Альфреду Дугласу:

«Моя прелестная роза, мой нежный цветок, моя лилейная лилия, наверное, тюрьмой предстоит мне проверить могущество любви. Мне предстоит узнать, смогу ли я силой своей любви к тебе превратить горькую воду в сладкую. Бывали у меня минуты, когда я полагал, что благоразумнее будет расстаться. А! То были минуты слабости и безумия. Теперь я вижу, что это искалечило бы мне жизнь, погубило бы мое искусство, порвало бы музыкальные струны, создающие совершенную гармонию души. Даже забрызганный грязью, я стану восхвалять тебя, из глубочайших бездн я стану взывать к тебе. Ты будешь со мною в моем одиночестве. Я полон решимости не восставать против судьбы и принимать каждую ее несправедливость, лишь бы остаться верным любви; претерпеть всякое бесчестье, уготованное моему телу, лишь бы всегда хранить в душе твой образ. Для меня ты весь, от шелковистых волос до изящных ступней, — воплощенное совершенство… Ты для меня то же, что мудрость для философа и Бог для праведника. Сохранить тебя в моей душе — вот цель той муки, которую люди называют жизнью. О, любимый мой, самый дорогой на свете, белый нарцисс на нескошенном лугу…»

Прервемся на секунду, чтобы перевести дух. От возмущения. По крайней мере лично меня возмущает это письмо, возмущает тем, что оно обращено к мужчине, а не к женщине. О, как бы это чудесно звучало, если бы было обращено к Констанс или к какой-либо другой женщине, а не к этому его Бози!

«Люби меня всегда, люби меня всегда, — страстно взывал Уайльд в том же письме. — Ты высшая, совершенная любовь моей жизни, и другой не может быть».

И концовка:

«О, прелестнейший из всех мальчиков, любимейший из всех любимых, моя душа льнет к твоей душе, моя жизнь — к твоей жизни, и во всех мирах боли и наслаждения ты — мой идеал восторга и радости. Оскар».

Но вернемся к середине мужского романа. В один прекрасный, как пишут романисты, день маркиз Куинсберри застал своего сына Альфреда и Оскара Уайльда в кафе «Ройяль»; глядя на них, не приходилось сомневаться в характере их отношений. Для маркиза это был настоящий удар, тем более что старший сын до этого оказался замешан в гомосексуальной связи и вынужден был застрелиться. Терять второго сына? Нет! Этого нельзя допустить! И маркиз пишет Альфреду записку следующего содержания: «Ваше поведение доказывает, что между вами действительно существует эта мерзкая, отвратительная связь. За всю свою жизнь я не видел ничего более ужасного. Если дойдет до скандала, я в упор застрелю мистера Уайльда. Твой негодующий отец».

Естественно, разгорелся скандал.

Лучшим выходом для Уайльда был бы окончательный разрыв с Бози и отъезд из Англии. Но он не сделал ни того, ни другого. Не покинул Лондон и не вышел из огненного круга своей страсти. Друзья говорили, что он «просто сумасшедший», поступая таким образом. На что у него нашелся прекрасный ответ: «Я вполне согласен, что все гениальные люди безумны, но вы забываете, что все нормальные люди идиоты».

Оскар Уайльд еще более усугубил свое положение, когда по совету своего любовника вступил в выяснение отношений с маркизом Куинсберри (надо заметить, что Бози отца ненавидел). Дело кончилось для Уайльда оскорблением. Как эстет, как денди, наконец как поэт, он не смог ответить каким-то радикальным действием, и вся эта история попала в судебные инстанции. Маркиз Куинсберри объявил Уайльда «содомитом». 6 апреля 1895 года Уайльду было предъявлено обвинение в нарушении норм общественной морали. Стало быть, суд. Ответчик наивно ожидал гуманного решения, а вместо него получил жестокую кару.

Процесс был громким. Пуританское английское общество получило прекрасную возможность посчитаться с человеком, который многие годы «задирал» приличных буржуа, развенчивал их мнимые добродетели и вообще раздражал их своей чрезмерной язвительностью.

25 мая 1895 года, оглашая приговор, судья сказал:

— Преступление, которое вы совершили, настолько ужасно, что я с трудом удерживаюсь, чтобы не выразить все те чувства, которые испытывал бы при этом любой честный человек, присутствующий при унизительном разбирательстве.

Что за разбирательство? Дело в том, что маркизу, то бишь истцу, ничего не стоило с помощью частных детективов набрать «компромат» против Уайльда, и все представшие перед судом одиннадцать юношей дружно дали показания о том, что на стезю порока их вывел не кто иной, как Оскар Уайльд. Что именно он — их совратитель.

Уайльду дали максимальный по тем временам и законам срок: два года тюрьмы. Во дворе суда собралась толпа, которая по случаю приговора устроила хороводную пляску с хохотом и пением. Когда Уайльда вместе с другими осужденными перевозили из Лондона в небольшой городок Рединг, находящийся по соседству с Оксфордом, городом его юности, кто-то из зевак в толпе, окружившей арестантов, узнал писателя и плюнул ему в лицо.

Поверженный кумир! От любви до ненависти — всего полшага. Сразу перед Уайльдом разверзлась пустота. Друзья покинули его. Поклонники его таланта разом замолчали. Жена ушла от него еще до начала процесса. Скрытые враги, ликуя, перешли в лагерь врагов открытых. В театрах перестали ставить его пьесы. Книготорговцы сжигали его книги. Каждый норовил заклеймить позором своего бывшего кумира.

Для писателя началась совсем другая жизнь. Однако он не жаловался ни на кого, никого не обвинял, он остался верен себе и мужественно и смиренно отбыл свой срок заключения, весь этот двухлетний ад, и все — «за чрезмерность мечты», как выразился Бальмонт. Хотя, конечно, иногда отчаяние перехлестывало через край. В одну из таких минут он писал лорду Альфреду:

«После страшного приговора, когда на мне уже была тюремная одежда и за мной захлопнулись тюремные ворота, я сидел среди развалин моей прекрасной жизни, раздавленный тоской, скованный страхом, ошеломленный болью. Но я не хотел ненавидеть тебя. Ежедневно я твердил себе: „Надо и сегодня сберечь любовь в моем сердце, иначе как проживу я этот день?“ Я напоминал себе, что по крайней мере ты не желал мне зла. Я заставлял себя думать, что ты только наугад натянул лук, а стрела пронзила Короля сквозь щель в броне. Я чувствовал, что несправедливо взвешивать твою вину на одних весах даже с самыми мелкими моими горестями, самыми незначительными потерями. Я решил, что буду и на тебя смотреть как на страдальца. Я заставил себя поверить, что наконец-то пелена спала с твоих давно ослепших глаз. Я часто с болью представлял себе, в каком ужасе ты смотришь на страшное дело рук своих. Бывало, что даже в эти мрачные дни, самые мрачные дни моей жизни, мне от всей души хотелось утешить тебя. Вот до чего я был уверен, что ты наконец понял свою вину…»

Но Бози ничего не понял, и Оскар Уайльд никак не хотел этого замечать. Больше всего он страшился крушения мифа их любви. Однако Бози был на свободе и продолжал пользоваться всеми благами жизни, а Уайльд был их начисто лишен. Условия содержания в тюрьме были ужасными. Эстет и денди был одет в грязную и рваную одежду, в лохмотья, которые отнюдь не выглядели живописными. Прибавьте к этому плохое и скудное питание. Отвратительные запахи… Но еще горше были моральные муки.

В «Балладе Редингской тюрьмы» Оскар Уайльд писал:

…Но вот настиг решетки свет.

По стенам их гоня,

Вцепились прутья в потолок

Над койкой у меня:

Опять зажег жестокий бог

Над миром пламя дня…

И в сердце каждого из нас

Надежда умерла…

И оставалось только ждать,

Что знак нам будет дан,

Мы смолкли, словно берега,

Одетые в туман,

Но в каждом сердце глухо бил

Безумец барабан…

Примечательно, что бывший эгоцентрик не пишет о своих индивидуальных страданиях, не выпячивает свое «я», а все растворяет в слове «мы».

Тюремная исповедь озаглавлена словами католической молитвы «De profundis Clamavi» («Из бездны взываю…» — лат.). Уайльд не оправдывал себя, с горечью констатировал, что «гениальности часто сопутствуют страшные извращения страстей и желаний». Эволюция во взглядах: раньше «наслаждения», теперь — «извращения».

В тюрьме Уайльд начал терять слух и зрение. Он пережил минуты страшного отчаяния: «Ужас смерти, который я здесь испытываю, меркнет перед ужасом жизни». За несколько месяцев до того, как покинуть Редингскую тюрьму, он писал Роберту Россу: «Даже если я выберусь из этой отвратительной ямы, меня ждет жизнь парии — жизнь в бесчестье, нужде и всеобщем презрении».

Оскар Уайльд вышел на свободу больным, сломленным и опустошенным человеком. Он понимал, что в Англии ему нет места, и начинается трехгодичное скитание по Европе. Отверженный попытался найти пристанище на Капри, куда сбежал после скандала молодой лорд Альфред. Он искал участия и тепла, но Бози в основном интересовали лишь деньги. Еще в тюрьме Уайльд получил от него письмо, в котором были такие слова: «Когда вы не на пьедестале, вы никому не интересны…» Ну, а вышедший из тюрьмы Уайльд был еще дальше от пьедестала.

Жена оставила Уайльду деньги, но при условии, что он не будет докучать ни ей, ни двум их детям — сыновьям Сирилу и Вивиану. Но «откупные» кончились, опять же Бози помог их быстро промотать. Закончила жизненный свой путь и Констанс. Она умерла в Генуе. Когда Уайльд пришел на ее могилу, то с горечью прочитал на надгробной плите не свою фамилию, а ее девичью: Ллойд. Это означало, что она навечно отреклась от своего непутевого мужа.

В начале весны 1899 года Уайльд сообщает Роберту Россу о своем посещении кладбища в Генуе: «…Невыносимо тяжело было увидеть ее имя, высеченное на камне, — фамилия, данная ей мною, конечно, не упомянута, просто „Констанс-Мэри, дочь Хораса Ллойда, адвоката“ и строфа из „Откровения“. Я положил на могилу букет цветов. Я был потрясен до глубины души — но меня не оставляло сознание бесполезности всех сожалений. Ничто не могло произойти иначе, и жизнь — страшная вещь…»

Да, «жизнь — страшная вещь». Оскар Уайльд практически потерял все. Остались только воспоминания, тоска и одиночество. И еще — нищета. «Трагедия моей жизни стала безобразной, — писал он Андре Жиду. — Страдания можно, пожалуй, даже должно терпеть, но бедность, нищета — вот что страшно. Это пятнает душу».

Однажды Уайльд подошел к оперной певице Нелли Мельба, с которой когда-то был знаком и которую прозвал «королевой весны». От былой славы и красоты писателя ничего не осталось, и она его не узнала. Тогда Уайльд решил напомнить о себе: «Я Оскар Уайльд, и я собираюсь сделать ужасную вещь — попросить у вас денег». Вот в какую бездну был низвергнут некогда кумир и идол публики.

Одно время писатель живет в заброшенной деревушке под именем Себастьяна Мельмота, отверженный и всеми забытый. Затем перебирается в Париж, в Латинский квартал. В письме к друзьям (к оставшимся друзьям) он бодрится: «Во Франции я нашел восхитительное убежище, приняли меня с симпатией, могу сказать, радушно. Эта страна стала матерью для всех современных художников, она всегда утешает, а порой и исцеляет строптивых сыновей…»

Однако Уайльд никак не исцелился от своей горячей привязанности к лорду Альфреду. 23 сентября 1897 года в письме к Реджинальдо Тернеру Оскар Уайльд пишет:

«Роман мой, конечно, трагичен, но от этого он не перестает быть романом, и Бози любит меня страстно, любит так, как он никого больше не любит и не полюбит никогда, и без него моя жизнь была бы кошмаром…»

Нет, положительно Оскар Уайльд никак не мог избавиться от своей навязчивой иллюзии — якобы любви Бози. В марте 1898 года он писал Россу:

«Четыре месяца Бози бомбардировал меня письмами, предлагая мне „кров“. Он обещал мне любовь, признательность, заботу, обещал, что я не буду нуждаться ни в чем. Наконец я сдался; но, встретившись с ним в Эксе по дороге в Неаполь, я увидел, что у него нет ни денег, ни планов и что он начисто забыл все свои обещания. Он вообразил, будто я в состоянии добывать деньги для нас обоих. Я действительно добыл 120 фунтов. На них Бози жил, не зная забот. Но когда я потребовал с него его долю, он тут же сделался ужасен, зол, низок и скуп во всем, что не касалось его собственных удовольствий, и, когда мои деньги кончились, он уехал…»

Так и хочется воскликнуть: и это любовь?!

Все чаще в письмах Уайльда мелькают выражения «как жестока жизнь», «я очень несчастен». Здоровье его совсем расшатано. В конце февраля 1900 года он пишет Роберту Россу: «Я очень болен, и врач экспериментирует надо мной, как только может. Мое горло — раскаленная топка, голова — кипящий котел, нервы — клубок ядовитых змей…»

Осенью того же года Уайльду стало совсем худо. 20 ноября 1900 года он пишет свое последнее письмо, которое заканчивается строчкой: «Очень надеюсь получить от тебя 150 фунтов, которые ты мне должен». Письмо адресовано Фрэнку Харрису.

В последние дни писатель очень исхудал, тяжело дышал и был мертвенно-бледен. В час пятьдесят минут пополудни 30 ноября 1900 года Оскар Уайльд умер (он скончался в возрасте 46 лет, а Констанс умерла в 40).

Смерть наступила в Париже в третьеразрядном отеле «Эльзас» (до этого он жил в «Отеле де ла Пляж» и «Ницца»). Отель помещался на улице Изящных Искусств, что само по себе символично. Умер Уайльд в нищете и забвении. Похоронили великого парадоксалиста и остроумца на кладбище в Баньо на временном участке (опять же эти проклятые деньги!). Провожали в последний путь всего 7 человек. Венков, правда, было больше: 24. Один из них принадлежал хозяину отеля, который не читал книг покойного и не знал его как писателя — просто относился к нему с сочувствием. Хозяин отеля украсил гроб изделием из бисера с трогательной надписью: «А mon locataire» («Моему жильцу» — франц.).

В 1909 году останки писателя перенесли на престижное кладбище Пер-Лашез. На надгробье выбиты строки самого Уайльда:

Чужие слезы отдадутся

Тому, чья жизнь — беда,

О нем отверженные плачут,

А скорбь их — навсегда.

Сразу после смерти Оскара Уайльда началась его посмертная слава. Он снова стал велик и любим.

Оскара Уайльда простила даже католическая церковь. В ноябре 2000 года, к 100-летию со дня смерти писателя, во влиятельном иезуитском журнале «Ла Чивилита Каттолика» появилась статья, в которой ему отдается должное за обращение к духовной жизни. По словам преподобного Антонио Спарадо, время, которое Уайльд провел за решеткой, стало решающим для писателя. Он, несомненно, обратился к Богу, хотя в момент смерти, замечает Антонио Спарадо, и был в полусознательном состоянии.

После своей смерти великие нужны всем. При жизни они могут быть гонимы, но, покинув ее, способны служить любым идеям.

Вот, пожалуй, и все о парадоксальной жизни Оскара Уайльда. Добавим еще одно определение, которое дал Константин Бальмонт: «Оскар Уайльд напоминает красивую и страшную орхидею. Можно говорить, что орхидея — ядовитый и чувственный цветок, но это цветок, он красив, он цветет, он радует».

А теперь о «голубизне».

Как изменилось время! В конце XIX века Оскара Уайльда пригвоздили к позорному столбу. Британский истеблишмент отринул писателя и проклял. А в конце XX века — осенью 1994 года — в Италии вышел художественный фильм Кристиана де Сика «Мужчины, мужчины, мужчины», посвященный феномену гомосексуализма. И никакого скандала, лишь интерес к теме. Да и то слабый: подумаешь, чем удивили!..

Весной 1998 года на Бродвее сразу шли две постановки, посвященные Оскару Уайльду: «Поцелуй Иуды» английского драматурга Дэвида Хейра и пьеса Мозеса Кауфмана «Грязная непристойность: три тяжбы Оскара Уайльда». В кинотеатрах демонстрировался фильм Брайана Гилберта «Уайльд». Центральный эпизод — окончательно сломленный писатель, сжавшись, равнодушно наблюдает из угла гостиничного номера постельную сцену, в которой участвует лорд Альфред Дуглас и его более молодой любовник. Сцена эта — чисто режиссерская фантазия, и она вызвала небольшой скандал в Великобритании. Смысл скандала: это уж чересчур!

Следует упомянуть и вышедшую в 1995 году книгу Пола Рассела «100 кратких жизнеописаний геев и лесбиянок», которую на следующий год, сгорая от нетерпения, перевели и издали в России. Оскар Уайльд в ней представлен третьим по значимости персонажем после Сократа и Сафо. Вообще тема гомосексуализма стала чуть ли не постоянной на страницах российских газет и журналов и уже выглядит несколько будничной. Называются разные цифры гомосексуалистов, «врожденных» и «приобретенных», — цифра эта колеблется от одного до четырнадцати процентов. Так что «голубизна» — дело житейское. Необычно лишь то, какие всплески чувств выбрасывают подчас эти отношения.

И в заключение слова Оскара Уайльда: «Порок — единственная красочность, сохранившаяся в нашей жизни».

Однако за эту «красочность» сам он заплатил слишком высокую цену. Просто опередил свое время. Ныне порок стоит значительно дешевле.

30 ноября 2000 года исполнилось 100 лет со дня смерти Оскара Уайльда. Уайльдисты, поклонники писателя, устремились на кладбище Пер Лашез, чтобы воздать дань своему поверженному некогда кумиру. Свой восторг они выражают сочинением различных граффити, цитируют и самого Уайльда. А еще их привлекает нагой ангел на могиле писателя — работы Якоба Эпштейна. Поклонницы и поклонники обычно целуют нагого ангела, отчего он приобрел красноватый оттенок от губной помады.

«Граффити, нанесенные фломастерами и маркерами, сводятся с камня вполне успешно, как, впрочем, и процарапанные надписи. Но губная помада содержит животные жиры, которые впитываются в поверхность, и скульптуре ничто уже не сможет помочь», — с огорчением говорит внук писателя Мерлин Холланд, проживающий во Франции, и призывает посетителей Пер Лашез бережнее относиться к памяти своего великого деда.

А что говорила героиня писателя, старая герцогиня Бервик?

— Какой вы ужасный циник! Приходите к нам завтра обедать!

Цинизм и парадоксы Оскара Уайльда ныне особенно в цене.

Апостол сексуальной революции

Читаю Фрейда — без увлечения.

Корней Чуковский. Дневник, 27 июня 1924

Я призналась, что меня раздражает фрейдизм, что я во Фрейда не верю.

— Не скажите. Я многого не понимала бы и до сих пор в Николае Николаевиче, если бы не Фрейд. Николай Николаевич (Пунин — муж Ахматовой. — Ю. Б.) всегда стремится воспроизвести ту же сексуальную обстановку, какая была в его детстве: мачеха, угнетающая ребенка…

Лидия Чуковская. «Записки об Анне Ахматовой». Запись от 9 август 1939

Славу и ненависть он познал при жизни. Его возносили до небес и поносили последними словами. Его боготворили в США и жгли его книги в Германии. Доктор Зигмунд Фрейд подарил миру психоанализ. «Эдипов комплекс» — основа его учения — прочно вошел в американскую лексику, почти как выражение «диктатура пролетариата» в советскую. Западная мода — непременно посещать психоаналитика, чтобы разобраться в своих комплексах и стрессах, — перекочевала нынче к нам. Пациент (пациентка) ложится на кушетку, и сидящий рядом специалист-фрейдист начинает задавать каверзные вопросы, что, мол, и как. Льется бессвязный поток воспоминаний. Психоаналитик копается в нем, пытаясь установить причинно-следственную связь. И дает советы. Кому-то это помогает, кому-то нет. Но платить за консультации надо непременно.

Новый взгляд Фрейда на человеческую психику и мотивацию поведения повлек за собой пересмотр традиционных представлений об антропологии, морали, социологии, религии, мифологии, общественной жизни, культуре, литературе и искусстве. Практически вся современная литература пронизана идеями фрейдизма: сексуальный инстинкт, сексуальная энергия, которой Фрейд дал название «либидо», «сублимация» и другие расхожие ныне термины. Фрейд ввел два краеугольных понятия: Я и Оно. Оно — это бессознательная сфера влечений. Я — сфера сознательного, регулируемого. Между ними происходит постоянное противостояние, которое и вызывает психическое расстройство. Табу и прочие общественные запреты в области морали деформируют естественное состояние человека. Совокупность подавленных инстинктов, неосознанных влечений, то есть «либидо» по Фрейду, давит на психику человека и сублимируется (или более понятно: проявляется) самым различным способом. У маньяка — в насилии и убийстве, у поэта, скажем, у Александра Блока, — в творчестве. Его сексуальная энергия отчеканивалась в лирических строках.

Смычок запел. И облак душный

Над нами встал. И соловьи

Приснились нам. И стан послушный

Скользнул в объятия мои…

В связи со 100-летием издания книги Фрейда «Толкование сновидений» (1900) Михаил Золотоносов писал в «Московских новостях»: «Главное, что сделал Фрейд, — предложил способ преодоления старинного и неразрешимого дуализма „души“ и „тела“, дуализма духовного и телесного (соматического). Он представил Тело как источник психических переживаний и объяснил соматические недуги травмами в психике. По большому счету, Фрейд реабилитировал Тело, его потребности и позывы. То, что считалось безнравственным, под влиянием Фрейда стало пониматься как естественное. Секс пугал, поэтому в XIX веке с ним пытались бороться, укрощая специальной диетой, хирургическим вмешательством, обертыванием в мокрые простыни, связыванием и настойчивой, антисексуальной пропагандой.

Но пришел Фрейд и избавил человечество от одного из его главных страхов. Психоанализ Фрейда снял запреты, которые тяготели над психикой людей, над их высказываниями, над их собственной духовной жизнью». В качестве маленькой иллюстрации строки из стихотворения «Сирена» поэта дальнего зарубежья Николая Щеголева:

Сидит — поджатые колени,

Большие лунные глаза, —

Оцепенелая сирена,

Как затаенная гроза…

Hи высказать, ни проявить себя. И вдруг человек получил возможность говорить о том, что считал преступным желанием.

По сути, благодаря Фрейду — как отмечал Стефан Цвейг — свершилась целая революция в моральной сфере, которая связана с реабилитацией не просто плоти, но либидо и удовольствия как такового. Понятие греха, существовавшее даже в секуляризованной культуре, существенно модернизировалось после экспансии фрейдизма.

А можно сказать и по-другому. До Фрейда сексуальность была, как правило, скрыта, затемнена, завуалирована. А после Фрейда она вышла на авансцену — яркая, бесстыжая, кричащая о своих желаниях, с голыми коленками и выставленными грудями напоказ. И все вокруг приобрело сексуальную окраску. Безвинное помешивание чайной ложечкой в стакане чая стало восприниматься как имитация полового акта, вязание — как символическое замещение того же соития. Автомобиль уже воспринимается как чисто фаллический образ, бороздящий лоно пространства. И даже Вавилонская башня (ну и небоскребы со шпилями) превратилась в символ эротического желания мужчины дотянуться до Бога. Сексизм победно зашагал по планете.

В язвительном памфлете «Что всякий должен знать»? (1931) Владимир Набоков писал: «Господа, вы ничего не разберете в пестрой ткани жизни, если вы не усвоите одного: жизнью правит пол. Перо, которым пишет возлюбленной или должнику, представляет собой мужское начало, а почтовый ящик, куда письмо опускаем, — начало женское. Вот как следует мыслить обиходную жизнь… Куда ни кинем глаза или взгляд — всюду половое начало…»

Западная мысль давно осваивает и развивает наследие Фрейда, у него тысячи последователей и учеников. А вот в России доктору Фрейду не повезло. Точнее сказать, вначале психоанализ встретили «на ура». Его адептом в России стал врач Николай Осипов, учившийся в университетах Германии и Швейцарии. Он стал активным разносчиком «фрейдовой инфекции» — идей психоанализа. Осипов считал, что Россия — благодатная почва, на которой произрастает удивительный материал для психоанализа, особенно в среде творческой интеллигенции. Разве сложные и запутанные отношения Блока, Любови Менделеевой и Андрея Белого — не фрейдизм в его чистом виде? А все поэты-символисты, бредущие в лабиринтах снов, оговорок и догадок, — разве они не идеальные пациенты для специалистов по психоанализу?

Короче, до 30-х годов внимание к Фрейду было огромным, им интересовался один из вождей Октября Лев Троцкий, потом Троцкого разоблачили как врага и предателя революции, а заодно — выкинули и Фрейда. «Наполеон неврозов», как именовали Фрейда, не вписался в марксизм-ленинизм и был заклеймен как «продажный буржуазный идеолог».

Сегодня любопытно читать, как писали о Фрейде и его идеях в недавние советские времена: «Фрейдизм возник как отражение идей буржуазии, находящейся в полном моральном упадке, и в наши дни он служит подтверждением сексуальной распущенности, разврата, порнографии, морального разложения, распространившихся в капиталистических странах… Больше, чем любая другая теория, фрейдизм питает собой атмосферу морального разложения, которая все усиливается в империалистических странах».

Сам доктор Фрейд именовался не иначе как жидомасон, и, как заметил писатель Юрий Поляков: «Лишь совсем недавно наши соотечественники узнали, что Фрейд — это не ругательство, а имя великого ученого». Все это неудивительно. Труды Фрейда почти 60 лет не издавались на русском языке. Сегодня они хлынули потоком на прилавки книжных магазинов. Совсем недавно появился еще один — «Жизнь и творчество Зигмунда Фрейда». Его автор — английский профессор-медик Эрнест Джонс, ученик и сподвижник Фрейда, член венского Комитета психоаналитиков. Трехтомник Джонса издан в 1954 году, к нам дошел всего лишь однотомник и спустя 43 года.

В наши дни о Фрейде охотно пишут газеты и журналы. Развившиеся неврозы и стрессы, что ли, тому причиной? Так или иначе, Зигмунд Фрейд ныне модный автор, кстати, в 1930 году он был удостоен премии Гёте по литературе. Фрейд — не только ученый, но и литератор, точнее сказать, ученый с литературными способностями.

Ну а теперь самое время рассказать немного о нем самом.

Зигмунд Фрейд родился 6 мая 1856 года в небольшом чешском городе Пршиборе, который в ту пору именовался Фрейбургом и входил в состав Австро-Венгерской империи. Семья была еврейской, отец, Якоб Фрейд, торговал тканями, дома говорили по-немецки. Мальчика любили, еще бы: ему предсказали великое будущее, и пророчество это сбылось. Особую привязанность маленький Зигмунд испытывал к матери, Амалии Фрейд. Вообще детство его было безоблачным. «Счастливый ребенок из Фрейбурга» — так вспоминал о себе Фрейд в зрелые годы.

В 1859 году семья переехала в Лейпциг, а затем в Вену. В лицее он был первым учеником. Еще в детстве Зигмунд обнаружил в себе тягу к знаниям и практически всю жизнь учился, постигая все новые и новые области знания. Фрейд выучил семь иностранных языков, в том числе и «мертвые» — древнееврейский, древнегреческий и латинский.

В 1873 году Фрейд поступил на медицинский факультет Венского университета. Работал в клиниках Вены, Парижа, Нанси. Вел частную практику. Над его столом висели два любимых девиза: «Работать не философствуя» (из Вольтера) и «В случае сомнения воздерживайся» (из святого Августина).

В 1881 году Фрейд получил степень доктора медицины. С 1902 года он — профессор Венского университета. В 1891 году вместе с Йозефом Брейером выпустил книгу «Исследование истерии», от которой принято вести отсчет истории психоанализа.

В ночь с 23 на 24 июля 1895 года доктору Фрейду приснился сон, вошедший в историю психоанализа под названием «сна об инъекции, сделанной Ирме». Оттолкнувшись от этого сна, ставшего впоследствии историческим, Фрейд занялся отгадкой тайн сновидений. В 1900 году вышла его книга «Толкование сновидений», в которой он проанализировал 43 собственных сна, и эти толкования дали старт дальнейшим исследованиям ученого. Книга вышла сначала тиражом в 600 экземпляров, но в дальнейшем косяком пошли переиздания. После «Толкования сновидений» Фрейд написал еще много книг: «Очерки по теории сексуальности», «Остроумие и его отношение к бессознательному», «Очерки истории психоанализа», «Тотем и табу», «Моисей и монотеизм» и другие.

В 1938 году после вторжения нацистов в Австрию Зигмунд Фрейд стал узником гетто. Его имущество, издательство и библиотека были конфискованы, книги публично сожжены. Этой акцией руководил сам Геббельс: «Когда я слышу про психоанализ, я хватаюсь за револьвер». Как коммунистам, так и фашистам идеи Фрейда были ненавистны. Четыре сестры ученого погибли в газовых камерах Освенцима. Под огромным нажимом мировой общественности Гитлер согласился выпустить Фрейда в Англию за выкуп в 100 тысяч шиллингов. Их заплатила принцесса Мария Бонапарт, внучка императора, продав два своих замка. Фрейда выпустили на свободу, но к этому времени он уже был смертельно болен: рак гортани. Чтобы прекратить страдания, он добровольно ушел из жизни, попросив лечащего врача сделать спасительную инъекцию. 23 сентября 1939 года, в возрасте 83 лет, доктор Зигмунд Фрейд покинул этот мир, оставив нам свое бессмертное учение и вечные споры о нем.

Фрейд-ученый и Фрейд-человек — далеко не однозначные понятия. Лично его не терзали открытые им комплексы, он не падал в бездну сексуальных томлений. И вообще забавно то, что специалист по сексуальным расстройствам оставался девственником до 30 лет.

В 16 лет Фрейд влюбился в некую Гизеллу Флюс, однако она отвергла любовь будущего светила, чем, возможно, способствовала вытеснению его грешных мыслей в подсознание. Фрейд вообразил себе другую девушку по имени Жизель и грезил о ней. Мечтаниям, ничего большего. Он был собранным и целеустремленным человеком, все ответы на вопросы жизни пытался найти в науке. Короче, ни о каком «сексуальном разгуле» не могло быть и речи. Более того, в своих чувствах он был целомудренным. Встретил еще одну девушку. Полюбил ее. Женился. Заимел детей. И никаких отклонений от нормы, впрочем, кое-что все-таки было, но об этом чуть позже.

Свою избранницу — Марту Бернайс из добропорядочной еврейской семьи — он впервые увидел 7 мая 1883 года. Они понравились друг другу и торжественно отпраздновали помолвку, но вот ожидание свадьбы затянулось на несколько лет — не только по вине родственников, но и потому, что сам Фрейд намеревался сначала крепко встать на ноги и разбогатеть, чтобы достойно содержать семью. Доводы понятны, хотя мотивы, возможно, были и другие: в глубине души Фрейд сомневался в себе и в своей невесте. Он хотел видеть в ней не только сексуальную партнершу и мать будущих детей, но и нечто большее. «Мы обеднили бы наши взаимоотношения, если бы я видел в тебе только лишь возлюбленную, а не друга», — писал он ей в одном из писем. Писем этих насчитывается более двух тысяч, многие из них дозволялось вскрыть лишь после 2000 года. Сын Фрейда Эрнст часть писем издал после смерти родителей под названием «Письма к невесте», как правило, они начинались словами: «Сокровище мое, Мартхен…»

Фрейд писал Марте Бернайс четыре года от помолвки до свадьбы (1882–1886), рано утром и поздно вечером, иногда днем и даже ночью. Писал в лаборатории, в своем кабинете в клинике, в отеле, в гостинице. В этих письмах он разговаривал со своей невестой не только о дружбе и любви, но и о самых различных исторических, философских и бытовых проблемах. И, конечно, о литературе, которую Фрейд блестяще знал, легко цитируя Гёте, Шекспира, Шиллера, Гейне, Лессинга и других классиков. Звучали в письмах и финансовые темы:

«…Ах, если бы ты была здесь со мной, моя маленькая принцесса! Я должен собраться с силами и в течение 14 дней очень ограничить себя в бездумном наслаждении жизнью, чтобы заработать деньги…»

В переписке Фрейд предупреждал свою принцессу-невесту, что главная цель его жизни — врачебно-исследовательская деятельность, ради которой он должен «упорно заниматься наукой», а для этого ему нужен «значительный стимул», верный друг и надежная опора.

Фрейд не ошибся в Марте. Семейная их жизнь в целом удалась, она не была, конечно, идеальной, но вполне прочной. Дети встали на ноги. Дочь Анна пошла по стопам отца и стала известным ученым-психоаналитиком. Пятеро сыновей избрали другие, гуманитарные профессии. Творец психоанализа разбирался в тайниках человеческой души и знал, что именно скрепляет семейные узы: «Мы должны каждый день говорить, что все еще крепко любим друг друга. Это ужасно, когда два любящих сердца не способны найти ни достойной формы, ни времени для ласковых слов. Они как бы берегут эти нежности на случай неожиданной беды, болезни. И тогда сама ситуация вынудит их к этому. Не надо скупиться на нежность. Чем больше тратите ее, тем активнее она восполняется. Если о нежности забывают, то незаметно утрачивается душевная связь, и отношения супругов бывают подобны в таком случае ржавому замку. Вроде бы и есть замок, да на что он годен, если весь заржавел?..» — так думал и говорил Фрейд.

И еще одно высказывание мэтра психоанализа: «Суть того, что мы называем любовью, есть, конечно, то, что обычно называют любовью и что воспевается поэтами, — половая любовь…»

В годы активной переписки Фрейд называл Марту «маленькой принцессой» и писал, что слова «нет» он не переживет. Но время — великий разрушитель любой любви. В 1907 году в гости к Фрейду приехал его коллега Карл Густав Юнг с женой, но, прежде чем принять их, Фрейд извиняющимся тоном сказал: «Я прошу прощения за то, что не могу проявить подлинного гостеприимства. У меня дома ничего нет, кроме старой жены».

Год спустя, в 1908-м, Фрейд грустно писал в одном из писем: «Семейная жизнь перестает давать те наслаждения, которые она обещала сначала…»

Да, семейная жизнь — не ровная дорога. В один из тупиков угодил и сам Зигмунд Фрейд. «Тупиком» оказалась сестра Марты Минна, про которую Фрейд писал, что она похожа на него, что «оба они неуправляемые, страстные и не очень хорошие люди, в отличие от Марты, человека очень положительного». Очевидно, это было написано в минуту какого-то психологического срыва, ибо вся жизнь Фрейда опровергала его утверждение о том, что он — человек «неуправляемый» и «страстный». Минна проявляла активный интерес к психиатрии и этим, наверное, еще более привлекла к себе Фрейда. Судя по всему, у них была интимная связь, более того, Минна забеременела. Но в конечном счете все обошлось: страсть к сестре жены оказалась недолгой, и Минна оставила доктора, к большому облегчению Марты. А сам Зигмунд Фрейд заявил, что отказывается от сексуальной жизни. Неизвестна реакция на это Марты, но, возможно, такой поворот ее вполне устроил. Все это напоминает известные нам случаи кастрированных котов, которые не докучают хозяйкам и поэтому особенно любимы ими.

Итак, и у положительного Фрейда был в жизни грешок, всего лишь одна маленькая интрижка, хотя по статусу родоначальника фрейдизма он явно тянул на большее. Жан Поль Сартр, изучавший биографию Фрейда, считал, что друг ученого Вильгельм Флисс сыграл в его жизни отрицательную роль искусителя. В пьесе Сартра коллега великого психоаналитика Мейнарт говорит: «Нормальные люди, Фрейд, вот кто наши враги…»

Да, это так. Но враг сидит и внутри нас. Враг — это тайные желания.

Однажды Фрейд признался Юнгу:

— Я очень плохо сплю, с тех пор, как приехал в Америку. Мне все время снятся проститутки.

— Ну так почему бы тебе не предпринять что-нибудь для решения этой проблемы? — спросил Юнг.

— Но ведь я же женат! — с ужасом воскликнул Фрейд.

В книге французского психоаналитика Лидии Флем подробно рассказано о взаимоотношениях Фрейда с женой, братьями, сестрами и с детьми. Одна лишь цитата: «Став больше родственником, чем учителем, он рассказал нам о том, что загнанное вглубь все время пытается прорваться на поверхность, что то, о чем молчат губы, выдают руки и что лишь сознание может одержать верх над бессознательным».

Еще раз повторим: тайные желания. Человеческие бездны. Это как раз то, что интересовало и нашего Достоевского, который был любимым писателем Фрейда. Фрейд читал его десятилетиями, но однажды изнемог над мрачными страницами русского гения и написал в письме к Рейку: «…при всем моем восхищении Достоевским, его интенсивностью и совершенством, я его не люблю. Это потому, что моя терпимость к патологическим случаям истощается во время анализа».

Бездны Достоевского были глубже и страшнее глубин Фрейда.

Но оставим частную жизнь ученого в покое, а поговорим лучше о значении того, что он сделал. «Первопроходцем будущего» назвал Фрейда Томас Манн. Его высоко ценили такие авторитеты в мировой литературе, как Герман Гессе, Стефан Цвейг, Роберт Музиль… Однако были и противники, среди них, как ни странно, — Владимир Набоков, который называл Фрейда не иначе как «венский шарлатан, мистик и пошляк». Это Набоков пустил в оборот язвительное словечко «либидобелиберда».

Но как не иронизируй, а «либидо» играет свою роль в жизни практически всех людей, порой и роковую. Уже в наше время в архивах австро-венгерской жандармерии был обнаружен документ о покушении на Фрейда в 1925 году. Совершил его земляк, который долго выслеживал ученого и произвел роковой выстрел. Но… ирония или причуда судьбы: жертвой оказался не Зигмунд Фрейд, а некий венский дантист, разительно похожий на ученого. На суде покушавшийся так объяснил свой поступок:

«Не мог я нормально жить, когда прочитал книжонки Зигмунда. Завел он всех нас в тесную комнату подсознания и приковал кандалами комплексов… Гнусная, античеловеческая выдумка этот его психоанализ, а ведь немало судеб попортил! Я решил заступиться за людей».

Можно подумать, что если бы этот антифрейдист убил Зигмунда Фрейда, человечество перестало бы мучиться от тягот своего пола!

Конечно, спокойнее ничего не знать и не ведать. Ни об эросе, ни об «инстинкте смерти» (так Фрейд называл агрессию), но незнание само по себе не исправляет и не облегчает человеческую жизнь. Уже давно она развивается во многом по тем законам, что открыл доктор Фрейд, нравится это кому-то или нет. И не надо забывать о том, что именно Фрейд предсказал появление в XX веке новых культов, когда на место мифических божеств встанут люди, подобные Гитлеру или Сталину, а миллионы будут им слепо поклоняться.

«Массы никогда не знали жажды истины, — говорил Фрейд. — Они требуют иллюзий. А тот, кто угадает желание толпы, не нуждается в логической проверке своей аргументации, ему подобает живописать ярчайшими красками, преувеличивать и всегда повторять одно и то же».

Так что старик Фрейд был прав — и в любви, и в политике.

«Заповедь» нобелевского лауреата

Миссис Фетли взглянула и содрогнулась. Потом наклонилась к миссис Эшкрофт и поцеловала ее в желтый восковой лоб и в поблекшие серые глаза.

— Ведь муки зачтутся… Зачтутся?

Р. Киплинг. Дом чудес, 1924

Мы обошли всю карту,

Все новые пути,

Нам острова светили,

Которых не найти…

Р. Киплинг. Купцы, 1893

О Киплинге не утихают споры по сей день. Одни называют его великим поэтом, другие считают безнадежно устаревшим. Третьи числят Киплинга всего лишь писателем для подростков, как, скажем, Дефо или Марка Твена. Между тем Редьярд Киплинг — лауреат Нобелевской премии, ее он получил в 42 года — за всю историю этой премии не было среди писателей лауреата моложе, чем он. Это был пик его популярности, далее она пошла на убыль. Особенно несправедливы к Киплингу его соотечественники — англичане. «Киплинг променял славу поэта на славу политика», — презрительно бросил Честертон. Для многих рядовых англичан Киплинг — колонизатор, солдафон, всего лишь солдат Британской империи.

В России избранные рассказы Киплинга вышли впервые в 1908 году. Издавали его и в первые годы советской власти: сказки в переводах Корнея Чуковского, стихи — в переводах Самуила Маршака. Затем произошел поворот в отношении к Киплингу, и в 1936 году о нем писали уже так: «Творчество Киплинга усиленно пропагандируется и поднимается на щит».

Женщины, лошади, власть и война.

А уж про солдатскую правду, пожалуй, никто лучше Киплинга и не написал:

«Эй, Томми, так тебя и сяк, катись, и черт с тобой!»

Но он — «защитник родины», когда выходит в бой.

Да, Томми, так его и сяк, не раз уже учен,

И Томми вовсе не дурак, он знает, что почем!..

«Талант его неистощим, язык точен и богат, выдумка его полна правдоподобия; обширные поразительные знания, вырванные из подлинной жизни, во множестве горят и сверкают на страницах его книг…» — так писал о Киплинге Константин Паустовский.

«Киплинг не был интеллектуалом, — отзывался о нем английский литературный критик Мартин Симур-Смит, — он написал немало (и наговорил еще больше) чепухи, а порой он просто рылся в помойных ямах; но не было в новейшей литературе другого писателя, у которого можно было бы найти столь глубокие и разнообразные суждения о природе вдохновения и об ответственности художника».

Киплинг жестко смотрел на современный ему жесткий и жестокий мир, где война — непременное условие жизни людей. Борьба за выживание. Борьба за превосходство. Мир, в котором все иерархизировано и все подчинено дьявольской системе подчинения слабого сильному. В рассказе «Слуга его величества» на вопрос, умны ли животные, как люди, следует ответ:

«— Они слушаются, как люди. Мул, лошадь, слон или вол, каждый повинуется своему погонщику; погонщик — сержанту, сержант — поручику, поручик — капитану, капитан — майору, майор — полковнику, полковник — командующему тремя полками, командующий — генералу, который подчиняется вице-королю, а тот — слуга ее величества. Вот как делается у нас».

А у нас?.. Но оставим риторические вопросы и расскажем немного о самом Киплинге. Его родители — художник и скульптор Локвуд Киплинг и голубоглазая жена Алис — были романтической парой и назвали сына по имени озера Редьярд в графстве Стаффордшир, где они решили связать свои судьбы. Джозеф Редьярд Киплинг родился 30 декабря 1865 года в Бомбее. В Индию родители отправились затем, что в Англии им не очень везло, а Индия представлялась страной больших возможностей и сказочных приключений.

Свое детство Редди провел в обществе сестры Трико и трех собак-терьеров Боги и Тоби и пекинеса Чанга. В 1871 году 6-летний Редди был отправлен в Англию, где он провел несколько лет в семье капитана Холлоуэя, который научил робкого и застенчивого мальчика морским песням, морскому жаргону и крепким ругательствам. Однако это не придало юному Киплингу мужества, он оставался хилым и неуклюжим подростком, который не мог попасть по мячу теннисной ракеткой. Книгочей и очкарик, он тем не менее не сломался, выстоял и, более того, принял «закон стаи». Его одноклассники вспоминали, что юный Редди отличался «такими блестящими способностями и таким цинизмом, что окружающие его от всей души ненавидели».

В 16 лет Киплинг вернулся в Индию, к родителям, и был принят в местный Лахорский клуб, но и здесь отличался своим независимым и почти наглым поведением. Это характерная черта Киплинга как человека и как писателя — переступать общепринятые рамки, нарушать всевозможные табу и запреты. Он был подлинным разрушителем социальных, расовых и религиозных перегородок. И вместе с тем сам тяготел к закрытым обществам (клуб, кружок, полк или стая в широком смысле) и к возникающим в них особым сигналам и шифрам, а также питал интерес к разного рода рубежам и границам. Эти рубежи Киплинг любил не только защищать, но и пересекать. «По дороге в Мандалай…»

Денег на университет не было, и университетом для 16-летнего Киплинга стала местная газета. Редьярд Киплинг бесстрашно вступил на журналистскую тропу. Сначала он приобрел всеиндийскую славу, а к 25 годам — всеанглийскую. Параллельно с журналистикой Киплинг начинает свою писательскую деятельность.

Любопытно, как был напечатан первый рассказ Киплинга. Редактор газеты был в отпуске, и, воспользовавшись этим обстоятельством, Киплинг «тиснул» свой рассказ «Ворота 100 печалей» об умирающем курильщике опиума. Это было в 1884 году.

Сначала индийские газеты, потом английские. Рассказы, стихи, в которых Киплинг выступал в роли бунтаря, бросал вызов властям и общепринятым понятиям. Разрушителем всяческих табу он и вошел в большую литературу. Короче, литературную славу он приобрел, а вот мужской славы, славы покорителя женщин у Киплинга не было. Его первая любовь Фло Гарранд откровенно смеялась над ним. И когда другая девушка, Каролин Балестье, оказала ему знаки внимания, Киплинг не мог устоять. Он сделал предложение, женился на ней, вызвав немалое удивление у своих друзей. Так, Генри Джеймс сказал: «Это не женщина, а мужик в юбке». И действительно, в доме командовала именно Кэрри, а отнюдь не «железный Редьярд» (в своем творчестве он был именно железным, а вот в быту, увы, совсем другим), Кэрри распоряжалась и командовала всем в доме и даже заставила своего знаменитого мужа перебраться из Англии в Америку.

В 1899 году Киплинг тяжело заболел, одновременно заболела и одна из дочерей, Джозефин. Кэрри предпочла ухаживать за мужем, сосредоточив на нем все свое внимание. Но когда Джозефин умерла, Кэрри сочла себя ее убийцей, а Киплинга — соучастником преступления. Нет, в личной жизни Редьярд Киплинг был далеко не счастливым человеком.

Вернувшись в Англию, Киплинг купил мрачный особняк XVII века, дом-крепость в Сассексе, и жил там почти отшельником, отклоняя большинство приглашений на всяческие светские церемонии и встречи. Он страдал бессонницей. Его одолевали приступы нервного плача. Но тем не менее внутри, в душе, Киплинг оставался крепким и несгибаемым человеком, истинным солдатом британской короны. Своим пером он боролся с врагами Англии. В период англо-бурской войны его милитаристские призывы шокировали очень многих. В круг его друзей входили премьер Джозеф Чемберлен, генерал Сесил Джон Родс и другие «ястребы».

Этот внутренний позыв к действию, к «подвигам, доблести, славе» (как выстраивал подобный ряд наш Александр Блок) привел к тому, что Киплинг заставил своего хилого сына Джона вступить в действующий полк и отправиться на арену Первой мировой войны. В первом же бою Джон Киплинг был в ранен в голову и погиб. Редьярд испытал двойственное чувство: как отец — печаль утраты, как поэт — гордость за сына-воина, погибшего в бою. Все, как в творчестве:

Огнями мысы не зажглись,

И банки не видны,

Мы безнадежно отдались

Слепой игре войны.

Сам Киплинг скончался в Лондоне 18 января 1936 года в возрасте 70 лет. Характерно, что на похороны не пришел ни один видный писатель, зато были премьер-министр, генерал и адмирал.

После смерти Киплинга стал наблюдаться взрыв интереса к его творчеству. Как написал английский поэт Огден:

Время всем на удивленье

Киплингу дало прощенье…

Простили многие. Только не жена. Она сожгла записные книжки писателя, содержавшие, кроме дневниковых записей, наброски его творческих замыслов и незаконченные произведения, которые так и не были опубликованы. Более того, она потратила немалые суммы на то, чтобы выкупить у различных адресатов письма Киплинга, которые также были преданы огню. Таким образом, супруга Киплинга стала основоположницей традиции сжигания писательского архива.

Чего она страшилась? Может, американских увлечений мужа? В одном из уцелевших писем Киплинг писал: «Помимо всего прочего, я безнадежно влюблен приблизительно в восемь американских девиц. Каждая представлялась мне верхом совершенства, пока в комнату не входила следующая… Девушки Америки затмевают всех. Они умны и любят поговорить…»

Этого боялась Кэрри: что есть женщины и умнее ее? Но ведь Киплинг писал и нечто иное:

Пусть сердце, полно сокровищ, идет с кораблем ко дну,

Довольно продажных женщин, я хочу обнимать одну!

Буду пить из родного колодца, целовать любимый рот,

Подруга юности рядом, а других пусть черт поберет!

В мечтах, в грезах, сновидениях Киплинг хотел превратиться в бирманца — «оберну тело двадцатью ярдами настоящего королевского шелка, изготовленного в Мандалео, и буду курить сигареты одну за другой… и гулять с девушкой цвета миндаля, которая тоже будет смеяться и шутить…»

Но это все лирика, не очень характерная для него, человека жесткого и интровертированного, эгоцентричного и высокомерного. Джордж Оруэлл писал о Киплинге: «Вот уже пять литературных поколений прогрессивной интеллигенции презирает его, но теперь подавляющее большинство этих интеллигентов забыто, а Киплинг все еще с нами».

Действительно, с нами. Не будем говорить об истинных любителях поэзии и хорошей прозы. И о детях, которые обожают сказки Киплинга про «Кошку, гуляющую сама по себе», про «Краба, который играл с морем», про любопытного Слоненка, пятнистого Леопарда, про Маугли и Рикки-Тикки-Тави. Все это любимо и все это читаемо. Но даже далекие от изящной словесности политики любят цитировать крылатые слова Киплинга о том, что

О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с места они не сойдут,

Пока не предстанет Небо с Землей на Страшный Господень суд.

Правда, политики-патриоты при этом интерпретируют слова Киплинга в том смысле, что мы — Восток и начхать нам на Запад. Запад — это наш враг. Но не будем об этом. Лучше ответим на вопрос, а есть ли в творчестве Киплинга русский след? Да, есть. В 1918 году Киплинг написал стихотворение «Россия — пацифистам». Он адресовал его западной интеллигенции, не поддержавшей Белогвардейское движение. Киплинг резко критиковал Октябрьскую революцию, повлекшую за собой голод, террор и разруху. Вот это стихотворение в переводе Ксении Атаровой:

Бог в помощь, мирные мужи, поклон вам и привет!

Но только из-за ваших забав — от мертвых прохода нет!

Войска мертвы, дома мертвы, селенья пали в прах…

Бог в помощь, буйные мужи, к чему бы этот знак?

Припев.

Ройте окоп для усталой толпы —

Ей земли иной не сыскать.

Прилечь отдохнуть — вот венец мечты.

А кто еще хотел бы, друзья,

В такой траншее поспать?

Бог в помощь, кроткие мужи, а ну, с пути долой!

Мы роем яму для страны — с Британию длиной.

Держава, слава и почет, и доблесть наша, и мощь —

Лелеяли мы их триста лет — в триста дней все спустили прочь!

Припев.

Масла в огонь — для прозябшей толпы,

Что дрожит у обочин и шпал!

Отогреться быстрей — вот венец мечты.

А кого бы еще в огонь, друзья,

Чтоб ярче костер запылал?

Бог в помощь, мудрые мужи, покойных всем вам снов!

Но не осталось от страны ни звука, ни следов —

Лишь только звук рыданий да сполохи огней,

Да след еле заметный втоптанных в грязь людей.

Припев.

Хлеба скорей — для голодной толпы!

Неужели ей век голодать!

Накормить — коль идут под ярмо, как скоты.

А кто еще на попятный, друзья,

За подачку — кто отступать?

Бог в помощь, буйные мужи, удачи вам в делах!

Как удалось так быстро вам страну повергнуть в прах?

Чтоб с сева и до жатвы — лишь месяцев за пять —

Оружие, ищу, надежду, честь, даже имя — все потерять!

Припев.

А ну, спускай ногами вперед!

Землей забросаем — и двинемся прочь!

Вот и схоронили страну и народ.

А кому б еще вам помочь, друзья,

Кому еще падать помочь?

Мрачное стихотворение. Эта мрачность усиливается воспоминаниями — войной в Чечне, многочисленными взрывами домов и гибелью атомной подлодки «Курск».

Вперед, погружаясь носом, котлы погасив, холодна…

В обшивку пустого трюма глухо плещет волна,

Журча, клокоча, качая, спокойна, темна и зла,

Врывается в люки… Все выше… Переборка сдала!

Слышишь? Все затопило, от носа и до кормы.

Ты не видывал смерти, Дикки? Учись, как уходим мы!

Это концовка стихотворения «Мэри Глостер» (1894). А вот и про высшее руководство:

Начальники наши горды

И пока что держат бразды.

(«Стелленбос»)

Все персонажи Киплинга — отчаянные игроки на арене Вселенской бойни. Это концепция Киплинга. Существует хаос, стихия страстей, зла и несправедливости. И чтобы все это преодолеть, надо действовать по определенным правилам Игры, каждый должен следовать закону своей «стаи» (своей социальной группы) и защищать определенные ценности. Помните знаменитое: «Несите бремя белых…» Или: «Вставай! Иди на бой! В ворота Гунн стучится…»

Да, Киплинг защищал колониальную Англию, но при этом воспевал мужество маленьких людей, их готовность выполнить до конца свой долг, играть по правилам, хотя они и тяжелы:

День-ночь, день-ночь — мы идем по Африке,

День-ночь, день-ночь — все по той же Африке,

(Пыль-пыль-пыль-пыль — от шагающих сапог!) —

Отпуска нет на войне!..

Если убрать милитаристский налет, то это можно прочесть и как необходимость ставить определенные цели и неуклонно к ним идти «день-ночь», не обращая внимания на «пыль от шагающих сапог». Ибо только так можно добиться какого-то результата. В противном случае — неразбериха, хаос или, как говорил один коммунистический вождь, «разброд и шатание».

Баллады Киплинга — гимн мужеству, самоотречению, долгу.

В 1910 году в «Америкэн мэгэзин» появилось программное стихотворение «If». Его переводили многие поэты и переводчики. Лучший, классический перевод принадлежит Михаилу Лозинскому. Слово «if» («если») он перевел как «Заповедь».

Владей собой среди толпы смятенной,

Тебя клянувшей за смятенье всех,

Верь сам в себя, наперекор вселенной,

И маловерным отпусти их грех;

Пусть час не пробил, жди, не уставая,

Пусть лгут лжецы, не снисходи до них;

Умей прощать и не кажись, прощая,

Великодушней и мудрей других.

У

мей мечтать, не став рабом мечтанья,

И мыслить, мысли не обожествив;

Равно встречай успех и поруганье,

Не забывая, что их голос лжив;

Останься тих, когда твое же слово

Калечит плут, чтоб уловлять глупцов,

Когда вся жизнь разрушена, и снова

Ты должен все воссоздавать с основ.

Умей поставить, в радостной надежде,

На карту все, что накопил с трудом,

Все проиграть и нищим стать, как прежде,

И никогда не пожалеть о том;

Умей принудить сердце, нервы, тело

Тебе служить, когда в твоей груди

Уже давно все пусто, все сгорело.

И только Воля говорит: «Иди!»

Останься прост, беседуя с царями,

Останься честен, говоря с толпой;

Будь прям и тверд с врагами и друзьями,

Пусть все, в свой час, считаются с тобой;

Наполни смыслом каждое мгновенье,

Часов и дней неумолимый бег, —

Тогда весь мир ты примешь, как владенье,

Тогда, мой сын, ты будешь Человек!

Увы, мы живем не по «Заповеди» Киплинга. У нас если победа, то гром, и шум, и ликование на всю страну. Если поражение — то крик и стенанья несусветные, голова посыпается пеплом и слезы в три ручья. Надо быть сдержаннее. Скромнее. Мудрее. А главное, это обращение к каждому из нас:

Наполни смыслом каждое мгновенье.

И тогда бремя России не покажется таким уж тяжелым.

Поэты

Первый, кто сравнил женщину с цветком, был великим поэтом, но уже второй был олухом.

Генрих Гейне

Стихотворение есть растянутое колебание между звуком и смыслом.

Поль Валери

Я получил блаженное наследство

Чужих певцов блуждающие сны…

Осип Мандельштам

Поэт-гладиатор

«Поэт-гладиатор» — так назвал Генриха Гейне Иннокентий Анненский. Коммунистические вожди считали его поэтом-революционером. В 1918 году в Москве в Нарышкинском сквере большевики поставили памятник Гейне. Какой-то чахоточный господин с бородой сидел в кресле, а у ног, ластясь, примостилась полуголая баба с распущенными космами — не то Лорелея, не то Муза. Памятник был сделан из какой-то белой дряни и внутри пуст. «Зимой 1921 года, — вспоминает Владислав Ходасевич, — я проходил мимо него. У Гейне нос был совсем черный, а у Лорелей отбили зад».

И тем не менее советская власть продолжала любить и издавать Гейне, игнорируя самую сущность творчества поэта: не социализм он любил с коммунизмом, а только свободу, свободу личности, которая активно подавлялась в Стране Советов.

В предисловии к книге «Лютеция» Гейне писал: «Действительно, только с отвращением и ужасом я думаю о времени, когда эти мрачные иконоборцы достигнут власти, грубыми руками беспощадно разрушат они все мраморные статуи красоты, столь дорогие моему сердцу; они разобьют все те фантастические игрушки и безделушки искусства, которые так любил поэт; они уничтожат мои лавровые рощи и будут сажать там картофель; лилии, которые не трудились и не пряли, а все же одевались так, как не одевался и царь Соломон в славе своей, будут вырваны из почвы общества, если только не захотят взять в руки веретено; розы, эти праздные невесты соловьев, подвергнутся такой же участи; соловьи, эти бесполезные певцы, будут изгнаны, и — увы! — из моей „Книги песен“ бакалейный торговец будет делать фунтики, в которые будут сыпать кофе или нюхательный табак для старух будущего. Увы! Все это я предвижу, и несказанная печаль овладевает мной при мысли, что победоносный пролетариат угрожает гибелью моим стихам, которые исчезнут вместе с романтическим старым миром…»

Поэты всегда пророки. И из нового российского мира стали изгонять «соловьев, этих бесполезных певцов» — Анну Ахматову, Николая Гумилева, Осипа Мандельштама и много-многих других. Мыслителей посадили на «философский пароход» и изгнали из родины. Все это предвидел Гейне.

«Последний сказочный король романтизма» — так однажды назвал себя Генрих Гейне. И он же установил, что великая мировая трещина проходит через сердце поэта. А мир полон зла и несовершенства.

Почему под ношей крестной

Весь в крови влачится правый?

Почему везде бесчестный

Встречен почестью и славой? —

спрашивал Гейне, повторяя вопрос древнейших египетских и шумерских текстов: почему дурным хорошо, а хорошим дурно? И вместе с тем Гейне не отрицал действительность, не мазал ее сплошной черной краской. Он отчетливо видел в океане мирового зла отдельные островки умиротворения и радости. В «Книге ЛеГран» он писал:

«Мир так приятно запутан: это — сон опьяневшего бога, потихоньку, a la francaise, ушедшего из компании бражничающих богов и уснувшего на уединенной звезде. Он и сам не знает, что творит все, что видит во сне, и сновидения эти безумно пестры или разумно гармоничны; Илиада, Платон, Марафонская битва, Моисей, Венера Медицейская, Страсбургский собор, Французская революция, Гегель, пароход и т. д. — лишь отдельные хорошие мысли этой сонной божьей грезы».

В этом ряду, возможно, удивляет французская революция, но это дань юности поэта. В зрелом возрасте Гейне осуждал революцию и предупреждал об опасности новых Робеспьеров. Да, Генрих Гейне частенько выступал в роли пламенного публициста, но все же главное в его творческом наследии — поэзия. Самое время рассказать о ней. Но, как справедливо написала Марина Цветаева: «Кто может рассказать о поэтическом пути (беру самых великих и бесспорных лириков) Гейне, Байрона, Шелли, Верлена, Лермонтова? Они заполнили мир своими чувствами, воплями, вздохами и видениями, залили его своими слезами, зажгли со всех четырех сторон своим негодованием…»

Так что никакого литературоведения. Единственно следует отметить, что Гейне обладал поистине неисчерпаемой фантазией, в нем причудливо сочетался сатирик и лирик, он блистательно чередовал, а то и соединял серьезную аналитику с иронией и юмором, всегда был остроумен и любил парадоксы. Был ли он счастлив в жизни? Сопутствовал ли ему успех? На этот счет чисто гейневские строки:

Удача — резвая плутовка:

Нигде подолгу не сидит;

Тебя потреплет по головке

И, быстро чмокнув, прочь спешит.

Несчастье — дама много строже:

Тебя к груди, любя, прижмет,

Усядется к тебе на ложе

И не спеша вязать начнет.

Очень кратко, конспективно о жизни Генриха Гейне. В семье его называли Гарри. Родился он 13 декабря 1797 года в Дюссельдорфе в еврейской семье мелкого торговца мануфактурными товарами. Наибольшее влияние в детстве на него оказали мать, Бетти Гейне, и дядя, Симон Гельдерн. С их подачи он полюбил сказки, легенды и страшные истории с привидениями. Первые книги, которые произвели впечатление на маленького Гарри, — «Дон Кихот» и «Путешествие Гулливера». Мать всячески развивала задатки сына и мечтала о военной карьере с «самыми золотыми погонами». Но золотопогонником Генрих Гейне не стал. Когда ему было 15 лет, отец отвез его во Франкфурт и определил к делу, на бакалейный склад. Однако в силу своего характера и творческой фантазии Гейне никак не мог работать бакалейщиком, он открыто ненавидел торгашество и презирал изворотливых евреев-купцов.

И вот новый поворот в судьбе: Генрих Гейне — студент-юрист. Он слушает лекции Августа Шлегеля, и «священный трепет пробегает в его душе». Гейне учился в Бонне, Гёттингене и Берлине. Как свидетельствуют современники, черты лица у молодого Гейне были тонкие, лицо белое с легким румянцем, маленькие усики и постоянное ироническое выражение на губах. Он всем запомнился дерзким острословом и всегда воспринимал действительность насмешливо и критически. Даже после встречи в Веймаре со своим богом — Гёте — Гейне с улыбкой вспоминал, что ему захотелось говорить с классиком исключительно по-гречески, настолько Гёте парил в облаках своего величия.

Гейне получил диплом доктора права, но адвокатом стать не захотел. Предпочтя вольные литературные хлеба, он существовал на гонорары и подачки богатого дяди, банкира Соломона Гейне. В Германии поэт редактировал газеты, писал стихи, выпускал книги и весь кипел от негодования «вследствие господствующей всюду лжи». Но переселиться он мечтал не в пустынную Аравию, к верблюдам, а в шумный, давно уже притягивающий его к себе Париж, где «по крайней мере, — говорил Гейне, — мне не будут колоть глаза тем, что я еврей».

Париж как мечта жизни. Гейне приехал в столицу Франции в мае 1831 года. Здесь он приобрел новых друзей, здесь выпустил «Современные стихотворения», поэму «Германия. Зимняя сказка» и — когда уже был прикован к кровати — скорбно-ироническую книгу «Романсеро». В Париже Гейне вел весьма противоречивую жизнь, братаясь с плебсом в пивных и трактирах, выступая с революционными подстрекательскими речами и оставаясь при этом эстетом, наделенным аристократической брезгливостью ко всему грубому, плебейскому. Противоречивость Гейне проявилась и в борьбе за наследство дяди, банкира-миллионера: благородный Гейне рьяно бился за свои низменные интересы. Но не будем судить его строго как человека, тем более что на его долю выпала ужасная участь: прогрессирующий паралич, почти 8 лет он пролежал не выходя из дома, в «матрасной могиле» на улице Амстердам. Неизбежно приближаясь к концу, будучи парализованным и почти слепым, Гейне проявлял удивительную силу духа и до последнего дня продолжал писать и участвовать в беседах с приходящими к нему друзьями.

За несколько часов до его смерти в комнату к нему проник австрийский поэт Мейснер. Он осведомился, каковы его отношения с Богом. Гейне, улыбаясь, ответил: «Будьте спокойны. Бог простит меня. Это его профессия».

Генрих Гейне умер 17 февраля 1856 года, в возрасте 58 лет. Хоронили его на кладбище Монмартра 20 февраля. За гробом шла горстка людей, но среди них Теофиль Готье и Александр Дюма. Хоронили, согласно его воле, без религиозных обрядов, и на могиле не произносили речей.

«Вместо креста возложите на мою могилу лук и стрелы», — говорил Гейне. Он действительно был бойцом и сам называл себя «храбрым солдатом в войне за освобождение человечества». В стихотворении «Доктрина» Гейне писал:

Стучи в барабан и не бойся,

Целуй маркитантку под стук;

Вся мудрость житейская в этом,

Весь смысл глубочайших наук…

А теперь просто необходимо коснуться темы «маркитанток». С ранних лет Генрих Гейне проявил себя очень влюбчивым. Маленькая Вероника, дочь палача Иозефа, или «красная Зефхен», как звали ее… Большая и безответная любовь к кузине Амалии… Амалия предпочла выйти замуж за другого и превратиться в почтенную мадам Фридлендер. А Генриху Гейне оставалось изливать свою сердечную боль в стихах.

Юноша девушку любит,

А ей приглянулся другой;

А этот любит другую,

Назвал своею женой.

За первого встречного замуж

Выходит с досады она;

Юноша бледный тоскует,

Лишился покоя и сна.

Вот старая сказка, что новой

Останется навек;

А с кем она случится,

Тот — конченый человек.

«Конченый человек» все же нашел в Париже (и где? в обувной лавке) свою женщину, 18-летнюю Эжени Миро, которую он назвал Матильдой. Девушку весьма простую и по умственному развитию явно не тянувшую на статус музы поэта. Гейне пытался дать ей образование, но она не смогла учиться. «У нее чудесное сердце, но слабая голова», — говорил Гейне своим друзьям. Она безрассудно тратила деньги и часто взрывалась не по делу, отчего Гейне прозвал ее «домашним Везувием». Почему он выбрал именно ее, остается загадкой. Может быть, потому, что она была веселого нрава, искусной любовницей и преданным другом? Весьма возможно. Когда Гейне окончательно слег и почти не вставал с постели, Матильда превратилась в заботливую и нежную сиделку, самоотверженно ухаживала за больным и как могла утешала его. К тому же она совершенно не ревновала Гейне к его поклонницам, среди которых была и последняя возлюбленная поэта, Камилла Сельдей, маленькая брюнетка с плутовскими глазами по прозвищу «Муха».

Сохранились письма Гейне к «милой, дорогой Mouche». Вот некоторые отрывки из них:

«…Радуюсь тому, что вскоре увижу тебя и запечатлею поцелуй на твоем милом личике. Ах, эти слова получили бы менее платонический смысл, если бы я еще был человеком. Но, к сожалению, я уже лишь дух; тебе, может быть, это приятно, меня же отнюдь не устраивает… Чувствую себя по-прежнему плохо: ничего, кроме неприятностей, припадков бешеной боли и ярости, вызванных моим безнадежным состоянием. Мертвец, жаждущий самых пылких наслаждений жизнью! Это ужасно! Прости!..»

«…Я был бы так рад видеть тебя, последний цветок моей печальной осени! Безмерно любимое существо!

Остаюсь вечно преданный тебе с глупою нежностью, Г. Г.»

«Дорогая Mouche! Я простонал всю очень дурную ночь и почти теряю мужество. Надеюсь, что завтра услышу над собой твое жужжанье. При этом я сентиментален, как влюбленный мопс…»

Матильда, этот «домашний Везувий» и официальная жена Гейне, любимый ею попугай Кокото и последняя возлюбленная, «Муха» — вот основной круг общения великого поэта. «Не будь у меня жены и попугая, — острил Гейне, — я — Господи, прости мне этот грех! — покончил бы с собою, как римлянин!»

Однажды больного Гейне навестил его старый знакомый Карл Маркс. В этот момент поэта переносили на простыне на кровать, и он заметил слабым голосом: «Видите, дорогой Маркс, дамы все еще носят меня на руках».

Юмор не покидал Гейне даже в тяжелые минуты. Однако паралич производил свое разрушительное дело — рвоты, обмороки, судороги… Последними словами поэта было: «писать… бумагу, карандаш…»

Генрих Гейне испил до дна предназначенную ему судьбой горькую чашу. Остается только утешаться его лирикой, иронией и юмором.

Несколько эпизодов из жизни Гейне.

Однажды у поэта, возвращавшегося из-за границы в Германию, таможенники спросили, не везет ли он запрещенных книг.

— О, очень много! — ответил Гейне.

— Где? — спросили бдительные чиновники.

— Тут, — ответил поэт, указывая на голову.

Гейне был весьма невысокого мнения о всех государственных служащих и говорил: «Существует лишь одна мудрость, и она имеет определенные границы, но глупостей существуют тысячи, и они беспредельны».

И еще одно «однажды». Как-то вечером Гейне и Бальзак прогуливались в Париже по Елисейским Полям. Мимо них прошла очаровательная дама.

— Посмотрите на эту женщину! — воскликнул Бальзак. — Как она держится, какое достоинство во всем теле! Этому нельзя научиться, это врожденное! Держу пари, дорогой друг, что она княгиня!

— Княгиня? — усмехнулся Гейне. — Готов поспорить, что это кокотка!

Они поспорили. Навели справки через знакомых, и выяснилось, что оба правы. Дама была действительно княгиня, но и кокотка тоже. Как говорится, едина в двух лицах.

А теперь еще один характерный для Гейне стих:

Как сообщают негры, у льва

Часто от скуки болит голова.

Тогда, чтоб избавиться от припадка,

Мартышку съедает он без остатка.

Я, правда, не лев, не помазан на царство,

Но я в негритянское верю лекарство,

Я написал эти несколько строф

И, видите, снова — бодр и здоров.

Это перевод Вильгельма Левика, а вообще Гейне переводили многие, до советских времен — от Лермонтова до Блока. Ну а после тоже многие.

Из дневника Корнея Чуковского, запись от 21 ноября 1932 года: «…В ГИХЛе выходят мои переводы из Гейне… предисловие написано Шиллером (был такой советский литературовед. — Ю. Б.) — ну топорно, ну тупо, но ничего, а вот примечания Берковского, это черт знает что — наглость и невежество…»

Бывало и так. Но гордились другим: много в СССР издавали и пропагандировали Гейне, в то время как в гитлеровской Германии книги поэта сжигали на кострах. В Советском Союзе даже был свой Генрих Гейне — Михаил Светлов, которого называли «красным», «советским Гейне». Вроде бы похожи лирика, ирония и юмор. Действительно, есть что-то сходное, однако одна существенная разница: степень таланта. Да и масштаб личности не тот. Не случайно известный пародист Александр Архангельский написал довольно-таки язвительную пародию под названием «Лирический сон» с намеком на популярную светловскую «Гренаду»:

Я видел сегодня

Лирический сон

И сном этим странным

Весьма поражен.

Серьезное дело

Поручено мне:

Давлю сапогами

Клопов на стене.

Большая работа,

Высокая честь,

Когда под рукой

Насекомые есть.

Клопиные трупы

Усеяли пол.

Вдруг дверь отворилась

И Гейне вошел.

Талантливый малый,

Немецкий поэт.

Вошел и сказал он:

— Светлову привет!

Я прыгнул с кровати

И шаркнул ногой:

— Садитесь, пожалуйста,

Мой дорогой!

Присядьте, прошу вас,

На эту тахту,

Стихи и поэмы

Сейчас вам прочту!..

Гляжу я на гостя —

Он бел, как стена,

И с ужасом шепчет:

— Спасибо, не на…

Да, Гейне воскликнул:

— Товарищ Светлов!

Не надо, не надо,

Не надо стихов!

Не надо ангажированных стихов. А что касается настоящего искусства, то тут… О статуе Венеры Милосской в Лувре Гейне вспоминал: «Я долго лежал у ее ног и плакал».

Таков был Генрих Гейне. Поэт-гладиатор с нежным сердцем. Во всяком случае, таким он мне представляется. Но возможны сотни других вариантов. К примеру, Наум Коржавин изложил всю жизнь поэта по-своему:

Была эпоха денег,

Был девятнадцатый век.

И жил в Германии Гейне,

Невыдержанный человек.

В партиях не состоявший,

Он как обыватель жил.

Служил он и нашим, и вашим —

И никому не служил.

Был острою злостью просоленным

Его романтический стих.

Династии Гогенцоллернов

Он страшен был, как бунтовщик.

А в эмиграции серой

Ругали его не раз

Отпетые революционеры,

Любители догм и фраз.

Со злобой необыкновенной,

Как явственные грехи,

Догматик считал измены

И лирические стихи.

Но Маркс был творец и гений,

И Маркса не мог оттолкнуть

Проделываемый Гейне

Зигзагообразный путь.

Он лишь улыбался на это

И даже любил. Потому,

Что высшая верность поэта —

Верность себе самому.

Так что жизнь Генриха Гейне или любого гения и всеобщего кумира можно изложить в толстенном научном исследовании, можно в коротком эссе, что я и сделал, а можно и в одном стихотворении. Словом, Гейне в разных вариантах. Выбирайте любого!

И, пожалуй, последнее. Пушкин и Гейне. Соприкасались ли два великих поэта или нет? Лично они знакомы не были, но заочно интересовались друг другом. К тому же они были почти ровесники. Пушкин моложе немецкого собрата менее чем на полтора года. В 1835 году Александр Сергеевич в письме шведско-норвежскому посланнику Густаву Нордингу благодарит его за «любезную контрабанду» — присылку четырех томов собрания сочинений Генриха Гейне, изданных по-французски в Париже в 1834–1835 годах. Эти книги, запрещенные в России, передал Пушкину граф Фикельмон.

Совсем недавно в Институте Генриха Гейне в Дюссельдорфе в его архиве нашли листок с заказом Гейне, который просил прислать ему в Париж из Гамбурга по каталогу Вильгельма Жовьена повести Пушкина во французском переводе. Стало быть, Гейне читал Пушкина, Пушкин — Гейне. Вот вам и пример часто встречающегося «странного сближения».

И легко предположить, что двух великих поэтов одолевали одни и те же «Ночные мысли» (так называется одно из стихотворений Генриха Гейне):

Как вспомню к ночи край родной,

Покоя нет в душе больной…

Свет и тень лорда Байрона

— Я всем сердцем присоединяюсь к тому, что ваше превосходительство говорили о Байроне, — заметил я, — но, как ни велик, как ни замечателен этот поэт, мне все же думается, что развитию человечества он будет способствовать лишь в малой мере.

— Тут я с вами не согласен, — отвечал Гёте. — Байронова отвага, дерзость и грандиозность — разве это не толчок к развитию? Не следует думать, что развитию и совершенствованию способствует только безупречно-чистое и высоконравственное. Все великое формирует человека.

И. П. Эккерман. «Разговоры с Гёте»

С каждым поэтом или писателем мы знакомимся — а затем возвращаемся к ним — в определенном возрасте: с одним в юные годы, с другим — в зрелые или даже поздние. Отсюда и разное восприятие одних и тех же текстов. В молодости мы выискиваем рассуждения о любви, в старости нас привлекают совсем иные мысли — о страдании, о смерти, о вечности.

К Байрону меня приобщила Марина Георгиевна Маркарьянц, учительница английского языка, которая, будучи любительницей литературы, приносила в школу своим любимым ученикам редкие или запретные тогда книги, например Анну Ахматову. Марина Георгиевна устраивала литературные семинары. На одном из них по ее совету я выступил с докладом о творчестве Байрона. Шел 1949 год, и надо было иметь определенную смелость говорить не о Фадееве или Шолохове, а именно о лорде Байроне. Это был мой первый литературоведческий опыт, о качестве которого уже ничего не скажешь: не сохранился. Но, готовясь к выступлению, я начитался Байроном всласть. Он мне нравился. Нравится и теперь.

И как справедливо писал М. Дубинский в книге «Женщины в жизни великих и замечательных людей» (она вышла в 1900 году в Санкт-Петербурге и переиздана уже в наши дни):

«Нет, пожалуй, ни одного великого поэта, который был бы так родственен русскому духу, как Байрон. Это почти русский поэт. Он писал пером Пушкина, водил рукой Лермонтова. Он царил в наших гостиных двадцатых и тридцатых годов, разочарованно зевал под маской Онегина, беспокойно блуждал по Руси под плащом Печорина и с негодованием метал громы устами Чацкого на балу у Фамусова. Он и теперь еще продолжает носиться со своей вечной тоскою по захолустным уголкам нашего обширного отечества, ничего не забыв и ничему не научившись. Даже его отрицательное отношение к своей родине — в какой-то степени наше отношение, потому что мы, как и он, не любим своекорыстной Англии, потому что, прикрывая громкими словами свою ненасытную алчность, она и в нас, как в великом творце Чайльд Гарольда, всегда будила чувство стыда и негодования, которых не заглушить никакими фразами о свободе, труде и цивилизации…»

Ах, этот байронизм! Вечно изводящая тоска. Разъедающая хандра. Гнетущее разочарование. И полнейший дискомфорт в душе. Откуда он? Сам Байрон пытался разобраться в своих эмоциях и записывал в дневнике 5 января 1821 года:

«В чем причина того, что всю мою жизнь я был более или менее ennuye (скучающий — франц. — Ю. Б.)? И что сейчас, пожалуй, даже меньше, чем в двадцать лет, насколько я помню? Не знаю, как ответить на это, но полагаю, что дело в каких-то врожденных свойствах; по этой же причине я просыпаюсь в дурном расположении духа — и так уже много лет. Умеренность в еде и усиленные физические упражнения, к которым я по временам прибегал, почти ничего не изменили. Больше помогала сильная страсть — под ее прямым воздействием я бывал странно возбужден, но не подавлен.

Доза солей вызывает у меня кратковременное опьянение, подобно легкому шампанскому. А вино и другие крепкие напитки делают угрюмым, даже свирепым — но молчаливым, замкнутым и не склонным к ссоре, если со мной не заговаривать. Плавание также вызывает у меня подъем духа, но обычное мое состояние — подавленность, которая усиливается с каждым днем. Это безнадежно; ведь я теперь даже менее ennuye, чем в девятнадцать лет. Заключаю так из того, что мне тогда не нужны были азартная игра, вино или какое-нибудь движение, иначе я чувствовал себя несчастным. Сейчас я научился хандрить спокойно и предпочитаю одиночество любому обществу — кроме общества дамы, которой я служу. Но что-то заставляет меня думать, что я — если доживу до старости — „начну умирать с головы“, подобно Свифту. Однако я не так страшусь идиотизма или безумия, как он. Напротив, я считаю, что некоторые спокойные формы их предпочтительнее того, что считается у людей здравым рассудком».

Однако хандра не помешала (а может быть, наоборот, способствовала) Байрону стать титаном периода романтизма в литературе и искусстве. Он был кумиром эпохи, как Наполеон. Наполеон — символ победных войн и умелой организации государства, Байрон — символ литературной и частной жизни. Наполеон наводил порядок в Европе, а герои байроновских поэм «Гяур», «Корсар», «Манфред» и «Каин» выступали в роли мятежников, не принимающих этот порядок. Они отвергали любые его утешительные иллюзии и прямо смотрели в «ночной, беззвездный» мрак «железного века».

Нужно мне

Напомнить о тебе, цивилизация!

О битвах, о чуме, о злодеянии

Тиранов, утверждавших славу нации

Мильонами убитых на войне…

Нет, Байрон не принимал мировой порядок тиранов (хотя и преклонялся перед Наполеоном как сильной личностью). Сердце поэта переполнялось страданием, когда он видел, что происходит вокруг, и прежде всего в его любимой Англии. С язвительной иронией изъясняется он в своей любви к родине, перечисляя все ее «блага»:

Налог на нищих, долг национальный,

Свой долг, реформу, оскудевший флот,

Банкротов списки, вой и свист журнальный,

И без свободы множество свобод…

А далее саркастически добавляет:

Клянусь регенту, церкви, королю,

Что даже их, как все и вся, люблю.

Как тут не вспомнить строки Лермонтова «Люблю отчизну я, но странною любовью!..» Параллели слишком явные, хотя Михаил Юрьевич и утверждал: «Нет, я не Байрон, я другой…»

Но вернемся к первоисточнику, то бишь к Байрону, чтобы взглянуть на него с другой стороны. Мы уже сказали вкратце о политических взглядах поэта (вся его жизнь была вызовом обществу), о его вкладе в мировую литературу. Вскользь добавим, что Байрон еще и богоборец, гордец, бунтарь, скептик, храбрец, отличный спортсмен и стрелок, человек щедрый и одновременно скаредный… Но речь поведем не об этом, а исключительно о Байроне как покорителе женских сердец, для которого чувство греха было неведомо.

Наш соотечественник поэт Павел Антокольский записывал о Байроне в дневнике как о благожелательном, добром, спокойном человеке: «Но совсем иное — Байрон и женщины. Это, конечно, обыкновенный Казанова, но с рефлексией…» (28 мая 1964).

Чтобы избежать тоски, сплина, хандры, лорд Байрон прибегал к женщинам как к своеобразному лекарству. Женщины врачевали его скорбный и печальный дух. Сколько их было? «200, хотя эта цифра, возможно, неточна. Я их последнее время перестал считать», — записывал Байрон в своем дневнике в Италии. Многих он не помнил совсем, многим даже посвящал стихи. Эти музы составляли, кстати, целую коллекцию: Лесбия и Каролина, Элиза и Анна, Марион и Мэри, Гарриет и Джесси… Во всех стихотворениях, посвященных своим любовницам-врачевательницам, чародейкам-искусительницам, Байрон романтически страстен.

О, только б огонь этих глаз целовать, —

Я тысячи раз не устал бы желать!

Всегда погружать мои губы в их свет,

В одном поцелуе прошло бы сто лет!

Но разве душа утомится, любя?

Все льнул бы к тебе, целовал бы тебя.

Ничто не могло б губ от губ оторвать:

Мы все б целовались опять и опять.

И пусть поцелуям не будет числа,

Как зернам на ниве, где жатва спела.

И мысль о разлуке — не стоит труда;

Могу ль изменить? — Никогда, никогда!

Стихотворение называется «Подражание Катуллу», написано оно в 1804 году, перевел его на русский Александр Блок. Стихотворение лирическое, отнюдь не эротичное, никаких «Джорджиад» — аналогов пушкинской «Гавриилиады» — Байрон не писал. Но если в поэзии он предпочитал аристократическую сдержанность, то в реальной жизни полигамия была стихией английского гения.

Повышенная сексуальность лорду Байрону, очевидно, передалась с генами, и прежде всего повинен в этом его отец, капитан Джон Байрон. Отчаянный авантюрист и ненасытный гуляка, за что получил прозвище «Бешеный Джон», он даже имел кровосмесительную связь с родной сестрой, но этого уже не выдержал дед поэта, тоже носивший характерное прозвище «Джек Ненастье». Он выгнал сына из дома и лишил его наследства. Отец Байрона отправился во Францию и там нашел богатую любовницу. Из троих детей, родившихся на чужбине, выжила только Аугуста, к этой сводной сестре позднее и воспылал любовью Джордж Байрон. Гены отца?..

Джордж Гордон Байрон появился на свет 22 января 1788 года с искривленной ногой — в результате родовой травмы. Знаменитая хромота Байрона! Ему удалось свести свой изъян почти на нет плаванием и верховой ездой. Но сексуальность!.. К его эротическому воспитанию приложила руку (и не только руку) некая Мей Грей, служившая нянькой в семье поэта. Три года подряд эта юная шотландка залезала в постель к мальчику, чтобы «поиграться его телом». Более того, приглашала его посмотреть, как она занимается сексом со своим очередным любовником. Неудивительно, что, став взрослым, лорд Байрон смело ринулся в пучину любовных страстей.

Когда умер отец, Джордж Гордон оказался единственным наследником: так, в десятилетнем возрасте, он стал лордом и шестым пэром Байроном.

Учился он в привилегированной школе Харроу и Кембриджском университете, науки давались ему легко. Но не занятия заботили юного лорда, а чувственные удовольствия. Через его жилище в Лондоне прошло множество проституток. Буйная плоть требовала буйных любовных игр. Чтобы поддержать свои физические силы, Байрону приходилось прибегать к настойке опия.

А еще попойки с друзьями, оргии на лоне природы… Прямо падший ангел. Но все эти оргиастические увлечения Байрона можно объяснить и еще одной причиной: несчастливой любовью. В юности он был без ума от Мэри Хэворт, но она его отвергла, бросив своей воспитательнице роковую фразу, которую он случайно услышал: «Ты думаешь, мне очень нужен этот хромой мальчик?!» О, если бы она тогда ответила взаимностью на чувства юного лорда, вполне возможно, он удержался бы от распущенности, но этого не произошло. Отказ — и на сердце Байрона осталась незаживающая рана.

Катастрофа, которой закончилась первая любовь, родила, как утверждает Андре Моруа, потребность сентиментальных переживаний, ставших для Байрона необходимостью. «В покое он не мог найти вкуса к жизни. Настроен был услышать голос каждой страсти, если бы только могла она вернуть ему неуловимое чувство собственного существования».

Молодой лорд отправляется в путешествие — подчиняясь зову и романтически мятежных, бунтарских, и чувственных страстей. Португалия, Испания, Греция, Албания… Новые страны — новые женщины. Но не только. В порыве вдохновения он создает свое «Паломничество Чайльд Гарольда», которое приносит ему мировую славу. Первый тираж книги разошелся мгновенно. В Англию Байрон вернулся триумфатором. Хозяйки салонов наперебой стремились заполучить модного автора. Замужние дамы и невесты на выданье млели при одном лишь упоминании его имени.

Жил в Альбионе юноша. Свой век

Он посвящал лишь развлеченьям праздным,

В безумной жажде радостей и нег

Распутством не гнушаясь безобразным,

Душою предан низменным соблазнам,

Но чужд равно и чести и стыду,

Он в мире возлюбил многообразном,

Увы! лишь кратких связей череду

Да собутыльников веселую орду…

Прочитав «Гарольда», одна из хозяек модного салона леди Каролина Лэмб пожелала увидеть автора. Он был ей представлен. «Это прекрасное бледное лицо — моя судьба», — записала она в дневнике.

Каролина стала любовницей Байрона, причем весьма настырной и ревнивой. Она устраивала для него приемы, писала ему письма и сама доставляла их на дом, переодетая пажом или кучером. Вскоре «леди Каро» наскучила поэту, он хотел ее бросить, но это оказалось делом трудным. Потеряв самообладание, она учинила громкий скандал своему возлюбленному, разбила окно и осколками стекла порезала себе руки, заявив присутствующим (а все это происходило на балу), что ее покалечил Байрон. Кстати, об их шумном романе был снят в конце XX века в Великобритании фильм под названием «Леди Каролина Лэмб». Заглавную героиню сыграла Сара Майлз.

Роман леди Каро с Байроном длился семь с половиной месяцев: с 25 марта по 9 ноября 1812 года. Рассказывают, что они встретились много лет спустя. Каролина Лэмб была уже старой и ехала с мужем в экипаже, навстречу им повстречалась траурная процессия. На вопрос мужа Каролины: «Чьи это похороны?» — ему ответили: «Лорда Байрона». Леди Каро не расслышала этих слов, а муж не рискнул их повторить.

Но это произошло много лет спустя. А тогда, после кровавой сцены, имевшей шумный общественный резонанс, Байрону пришлось спешно уехать в Оксфорд, где его утешительницей стала Джейн Элизабет Скотт, 40-летняя жена графа Харли.

В июле 1813 года произошло то, что назревало давно: 25-летний Байрон и 21-летняя Аугуста вступили в кровосмесительную связь. Джордж с детства старался опекать Аугустину и всегда нежно к ней относился. «Помни о том, дорогая сестра, что ты самый близкий мне человек… на свете, не только благодаря узам крови, но и узам чувства».

Платоническая любовь перешла в сексуальные отношения. Позднее Байрон утверждал, что Аугуста отдалась ему скорее из сочувствия, чем из страсти. Для него сестра являлась страшным соблазном, который долго его искушал. Знаток человеческих душ Андре Моруа считает, что Байрону всегда достаточно было только подумать об опасной страсти, чтобы она начала его преследовать. А как заметил кто-то из великих, чтобы избавиться от искушения, надо ему поддаться. И поэт поддался.

Положение сложилось крайне двусмысленное и запутанное. Аугуста была замужем и имела троих детей, а тут еще и «дитя греха»: она родила от Байрона дочь Медору. Продолжать отношения было чрезвычайно опасно, и они в конечном счете расстались. Байрон дарит Аугусте свой портрет, а она в ответ прядь своих волос и письменное признание на французском:

Делить все твои чувства,

Смотреть только твоими глазами,

Слышать только твои советы, жить

Только для тебя — вот мои желания,

Мои намерения, единственная судьба,

Которая может дать мне счастье.

Само собой разумеется, тайну их отношений скрыть не удалось. Как отмечает один из биографов поэта, Байрон никогда не хотел и не умел скрывать свои дела, считая справедливым их судьей только себя. Атмосфера вокруг светского нарушителя морали сгущалась, и тот наконец понял, что стоит перед выбором — либо уехать из Англии, либо жениться и коренным образом изменить жизнь. Женитьба была бы для него сумасшествием, но именно поэтому ему подходила… Его избранницей стала Анабелла Мильбанк. Казалось бы, все прекрасно: молода, хороша собой и богата. К тому же наивна. Анабеллу увлекали больше математика и метафизика, чем сплетни и пересуды вокруг мужа.

Но… ничего хорошего из этого брака не вышло. Байрон не только не любил свою супругу, но и дурно с ней обращался. Жизнь превратилась в кошмар для обоих. Не исправило положения и рождение дочери Ады. Все это происходило еще до разрыва с Аугустой. Отношения брата с сестрой вскоре стали известны Анабелле. Будучи созданием весьма кротким, она была готова примириться с жизнью втроем, но и это не сохранило мира в их семье. «Я была близка к сумасшествию, — писала Анабелла, — но, чтобы не допустить чувства мести, вычеканила в себе другое чувство — романтического прощения».

Все кончилось разводом и разделом имущества. Леди Байрон покинула лондонское жилище на Пикадилли, 13, и с маленькой дочкой отправилась в Кирби. Байрон никогда больше их не видел. Но, покидая Англию, он написал письмо Анабелле: «Я уезжаю, уезжаю далеко, и мы с тобой уже не встретимся ни на этом, ни на том свете… Если со мной что-то случится, будь добра к Аугусте, а если и она к тому времени станет прахом, то к ее детям».

25 апреля 1816 года Джордж Гордон Байрон покидает берега Альбиона.

Дул свежий бриз, шумели паруса,

Все дальше в море судно уходило,

Бледнела скал прибрежных полоса,

И вскоре их пространство поглотило…

Так описывает свое отплытие Байрон в поэме о Чайльд Гарольде.

Вначале он жил в Женеве вместе со своим другом — поэтом Перси Биши Шелли и его молодой женой Мэри. Здесь, оставаясь верным себе, он соблазнил сестру Мэри — Клэр Клэрмонт, которая забеременела от него. И, бросив ее, отправился в Венецию. Нет, положительно Байрон не приносил женщинам счастья. О своих «подвигах» он неизменно писал Аугусте в Англию: «Я испытал столько ненависти, что не худо бы для разнообразия посмотреть, что такое любовь».

В Венеции Байрон прожил с перерывами два года, написав третий акт «Манфреда» и сатирическое произведение «Беппо», которое можно считать предшественником такого шедевра, как «Дон Жуан». Творческие порывы перемежаются у поэта, как обычно, с любовными порывами. Он завел сразу несколько романов с прекрасными итальянками, которые отнюдь не принадлежали к высшему обществу. Байрон не скрывает своих многочисленных связей, ему даже доставляет удовольствие слышать ропот своего сословия. Вызов обществу — это привычное его состояние.

На одном из светских приемов Байрон знакомится с молодой и красивой Терезой Гвиччиоли, дочерью и сестрой известных заговорщиков графов Гамба. «Тициановская блондинка с прекрасными зубами, густыми локонами и чудесной фигурой», Тереза чем-то напоминает ему Аугусту. К тому же она пылкая патриотка, и это импонирует свободолюбивому английскому поэту. Она замужем, но ради Байрона разводится со своим старым мужем. Байрон серьезно подумывает о женитьбе на ней.

«Я люблю тебя, — писал он графине Гвиччиоли 25 августа 1819 года, — и ты любишь меня, по крайней мере так говоришь ты и так действуешь, словно любишь меня, что при всяких обстоятельствах является для меня огромным утешением. Я же не только люблю, я не могу перестать тебя любить…»

Он любит, но не забывает своей Аугусты, которой регулярно сообщает о всех своих сердечных маршрутах и адресатах.

Последнее место действия любовного романа с Терезой — город Пиза, куда ссылают семейство Гамба.

Чем еще занимался в Италии Байрон? Вот одна из записей в дневнике, датированная 17 января 1821 года:

«Ездил по лесу — стрелял — обедал. Получил связку книг из Англии и Ломбардии — английских, итальянских, французских и латинских. До восьми читал, пошел в гости.

Сегодня верхом не ездил, так как почта пришла с опозданием. Читал письма — получил всего две газеты вместо двенадцати, которые ожидал. Поручил Леге написать Галиньяни об этой небрежности и добавил поскриптум. Пообедал.

В восемь собирался выйти из дома. Явился Лега с письмом относительно одного неоплаченного счета из Венеции, который я считал давным-давно оплаченным. Я пришел в такое бешенство, что едва не потерял сознания. С тех пор чувствую себя больным. Поделом мне за мою глупость — но как было не рассердиться на этих мошенников? Впрочем, счет всего на двадцать пять фунтов».

Любопытно, правда? Великий поэт и великий любовник в быту.

Новые отношения с графиней Гвиччиоли зашли в тупик. Она стала надоедать Байрону своей ревностью и сентиментальностью. И еще одно обстоятельство: пока она была замужем и приходилось скрывать свою связь, это волновало Байрона, но как только Тереза оказалась свободной и беспрепятственно доступной, страсть быстро увяла в атмосфере покоя и повседневности. К тому же Байрона увлекла новая идея: свобода Греции.

3 августа 1823 года после долгого и опасного плавания он прибывает в Кефалонию. Здесь разворачивает активную деятельность: набирает добровольческие отряды, лично участвует в строевой подготовке солдат, разрабатывает планы военных действий. Затем переезжает в Миссолонги, поближе к боевым действиям. Вдохновляет. Организует. Участвует.

В день своего 36-летия, 22 января 1824 года, в Миссолонгах, он пишет стихи:

Пора мне стать невозмутимым:

Чужой души уж не смутить;

Но пусть не буду я любимым,

Лишь бы любить!

Мой сад — в желтеющем уборе,

Цветы осыпались давно:

Червь точит грудь, и только горе

Мне суждено…

Байрон чувствует, что конец его близок. «Я должен довести дело греков до конца — или оно меня», — шутит он. Но на самом деле ему не до шуток. Победа, за которую он борется, на самом деле кажется ему призрачной. Психика его расшатана. Здоровье доставляет массу неприятностей. Как следствие неразборчивых связей — гонорея, «проклятие Венеры», как он ее называл.

Короче говоря, Байрон, как и чуть позднее Пушкин, его российский собрат, сам жаждал гибели. Александр Сергеевич нашел ее в дуэли, а Джорджа Гордона Байрона подстерегла злокачественная лихорадка на болотах Миссолонги.

19 апреля 1824 года в возрасте 36 лет и 3 месяцев лорд Байрон скончался. Агония его была мучительной. Умирая, он якобы сказал:

— Думаете, я дорожу жизнью? Вздор! Разве я не взял от нее все возможное и невозможное?

Игорь Северянин поместил Байрона в свой цикл «Медальоны»:

Не только тех он понял сущность стран,

Где он искал — вселенец — Человека,

Не только своего не принял века —

Всех, — требовательный, как Дон Жуан.

Британец, сам клеймящий англичан,

За грека биться, презирая грека,

Решил, поняв, что наилучший лекарь

От жизни — смерть, и стал на грани ран.

Среди аристократок и торговок

Искал внутри хорошеньких головок

Того, что делает людей людьми.

Но женщины для песнопевца воли

Объединились вплоть до Гвиччиоли

В угрозу леди Лэмб: «Remember me».

(1927)

Лорда Байрона хоронили как воина. Гроб был покрыт черным плащом, на крышке лежали шлем, меч и лавровый венок.

Вот и все, пожалуй, о Байроне — поэте-воине, если, конечно, рассказывать коротко. Но он обладал еще и способностью аналитически мыслить, а этой чертой обладают далеко не все поэты и практически никто из воинов.

В дневнике Байрона от 28 января 1821 года есть приписка, имеющая подзаголовок «Еще одна мысль». Интересно с ней познакомиться. Вот она:

«Отчего на вершине всех человеческих стремлений и успехов светских, общественных, любовных, честолюбивых и даже стяжательских — примешиваются некоторое сомнение и печаль — страх перед грядущим — сомнение в настоящем — воспоминания о прошлом, заставляющие предугадывать будущее? (Лучший из предсказателей Будущего — это Прошедшее.) Отчего все это? Не ведаю. Быть может, потому, что на вершине мы более всего подвержены головокружению и что с большой высоты падать страшнее — чем выше, тем ужаснее и величественнее. Мне кажется поэтому, что страх отчасти относится к ощущениям приятным; Надежда, во всяком случае, к ним относится; а разве бывает Надежда без примеси страха где-то в глубине? А что может быть сладостнее Надежды? И если бы не Надежда, где было бы будущее? — в аду. Где находится настоящее, говорить бесполезно, большинство из нас и без того это знает. Что касается прошедшего — что остается от него в памяти? Обманутые надежды; во всех делах людских мы видим Надежду — Надежду — Надежду. Любого обладания нам хватает на шестнадцать минут, хоть я их и не считал. Откуда бы мы ни начинали, мы знаем, где все должно окончиться. Но что из того, что мы знаем? Люди не становятся от этого ни лучше, ни мудрее. Во время ужасов чумы люди были еще более жестоки и развратны, чем всегда. Тайна сия велика. Я чувствую почти все, но ничего не знаю…»

И еще одна запись из января 1821 года, с изрядной долей печали:

«Течение веков меняет все в мире… За исключением самого человека, который всегда был и будет жалкой тварью. Бесконечное многообразие жизней не ведет ни к чему иному, кроме как к смерти, а бесконечность желаний приводит всего-навсего к разочарованию…»

То есть к байронизму. Ну, что ж, Байрон есть Байрон.

Пусть будет песнь твоя дика. — Как мой венец,

Мне тягостны веселья звуки!

Я говорю тебе: я слез хочу, певец,

Иль разорвется грудь от муки…

Это «Еврейская мелодия» Байрона в классическом переводе Лермонтова. Словом, «душа моя мрачна». Вам хочется света? Тогда перевернем страницу.

«Цветы зла» вчера и сегодня

Безумье, скаредность, и алчность, и разврат

И душу нам гнетут, и тело разъедают;

Нас угрызения, как пытка, услаждают,

Как насекомые, и жалят и язвят.

Упорен в нас порок, раскаянье — притворно;

За все сторицею себе воздать спеша,

Опять путем греха, смеясь, скользит душа,

Слезами трусости омыв свой путь позорный.

…Сам Дьявол нас влечет сетями преступленья,

И, смело шествуя среди зловонной тьмы,

Мы к Аду близимся, но даже в бездне мы

Без дрожи ужаса хватаем наслажденья…

Шарль Бодлер. Вступление к книге «Цветы зла». Перевод Эллиса

I

Впервые с творчеством Бодлера я познакомился в молодости, в январе 1953 года. То была волнующая пора исканий, метаний и неуверенности в себе. Призыв Бодлера из стихотворения в прозе «Опьяняйтесь» пришелся весьма кстати:

«Нужно быть всегда в опьянении. В этом все, в этом единственная задача. Чтобы не чувствовать ужасной тяжести Времени, которое ломит ваши плечи и пригибает вас к земле, нужно опьяняться беспрерывно. Но чем? Вином, поэзией, добродетелью, — чем хотите, но опьяняйтесь… Чтобы не быть рабами и мучениками Времени, опьяняйтесь, опьяняйтесь без конца! Вином, поэзией или добродетелью, — чем хотите».

Лично Бодлер опьянялся поэзией, наркотиками и любовью. Но так и не смог победить Время. Он, правда, не использовал еще одну возможность — добродетель, но этот искус ему оказался не по плечу. «Он был несчастен, несчастен глубоко — отнюдь не только внешней судьбой, но и внутренне» (Н. Конрад). «Жил во зле, добро любя» — сказал о нем Горький. Если использовать выражение Гегеля, то Бодлер — классический пример «несчастного сознания».

Можно сказать иначе: каждый из нас полководец своих сил и возможностей и ведет битву — кто просто, чтобы выжить, кто за достойную жизнь, а кто за славу и деньги. Бодлер тоже вел свои «полки», но вел их неумело и потерпел, по выражению Сартра, «жизненное поражение». В жизни он ничего не добился и ни в чем не преуспел. А в поэзии? Да. Но опять лишь посмертно.

II

Однако отложим оценки и обратимся к краткой канве жизни. Сохранилась любопытная биографическая заметка самого Бодлера. Воспроизведем ее:

«ДЕТСТВО: старая мебель в стиле Людовика XVI, античности. Консульства; пастели, общество из восемнадцатого века.

После 1830 года — коллеж в Лионе, тумаки, битвы с учителями и товарищами, тяжкое уныние.

Возвращение в Париж, коллеж; воспитание под руководством отчима (генерала Опика. — Ю. Б.).

ЮНОСТЬ: исключение из коллежа Людовика Великого, история с экзаменом на степень бакалавра.

Путешествие в Пиренеи с отчимом.

Привольная жизнь в Париже, первые литературные связи: Урлиак, Жерар, Бальзак, Ле Вавассер, Делатуш.

Путешествия в Индию: первое приключение, корабль лишается мачт; Маврикий, остров Бурбон, Малабар, Цейлон, Индустан, Капская колония (Кейптаун); блаженные прогулки.

Второе приключение: возвращение на судне без провианта и кораблекрушение.

Возвращение в Париж; новые литературные связи: Сент-Бёв, Гюго, Готье.

Очень долгие и тяжкие усилия заставить какого-нибудь издателя газеты меня понять.

Постоянная тяга с детства ко всем произведениям изобразительного искусства.

Одновременное углубление в философию и в прекрасное в прозе и поэзии; вечная, ежесекундная связь идеала с жизнью».

А теперь раздвинем рамки автобиографической заметки и кое-что расшифруем.

Автор предисловия к изданию книги Бодлера (1993) Георгий Косиков пишет:

«Он родился от „неравного брака“, когда 9 апреля 1821 г. (литературная энциклопедия дает иную дату: 17 апреля. — Ю. Б.) Шарль Пьер появился на свет, его отцу, Жозефу Франсуа Бодлеру, было уже 62 года, а матери, Каролине, — 28 лет. Хотя Франсуа Бодлер умер, когда ребенку не исполнилось и 6 лет, тот на всю жизнь сохранил к отцу теплое детское чувство, граничащее с преклонением, и любил вспоминать благородного седовласого старца с красивой тростью в руке, гулявшего с ним по Люксембургскому саду и объяснявшего смысл многочисленных статуй.

Впрочем, психическая травма, полученная Бодлером в детстве, заключалась для него не в раннем сиротстве, а в „предательстве“ матери, которая уже на следующий год после смерти мужа решилась вступить в новый брак — на этот раз с 39-летним майором Жаком Опиком. Прямой, честный и дисциплинированный, Опик, хотя и не смыслил ничего в изящных искусствах и литературе, все же не был ни грубым солдафоном, ни жестоким человеком, способным притеснять пасынка. И однако Бодлер до самой смерти отчима так и не простил ему того, что он „отнял“ у него мать, которая, со своей стороны, совершила повторную „измену“: в 1832 году, когда семье по служебным делам майора пришлось перебраться в Лион, 11-летнего Шарля и вовсе удалили из дома, отдав в интернат при лионском Королевском коллеже. Обида, ревность и ненависть беспомощного существа, брошенного на произвол судьбы, — вот что привело к возникновению знаменитой „трещины“ в душе Шарля Бодлера, чувства оставленности, изводившего его всю жизнь».

Кстати, фамилия «Бодлер» переводится как обоюдоострый нож. И в этом есть некий символ: судьба кромсала сердце Бодлера, а в ответ он кромсал сердца ближних. «Совсем еще ребенком, — писал Бодлер, — я питал в своем сердце два противоречивых чувства: ужас жизни и восторг жизни».

«Восторг жизни» — это близость и тепло матери, но она его предала, как считал Бодлер. Приведем выдержку из очерка Сартра о Бодлере:

«Еще вчера он был целиком погружен в исполненную согласия и единодушия жизнь четы, состоявшей из него самого и его матери. И вот эта жизнь отхлынула, словно отлив, оставив его на берегу, как одинокий сухой камень; лишившись всякого оправдания, он со стыдом обнаружил свою сирость, обнаружил, что его существование дано ему „просто так“. К чувству бешенства, испытываемому изгнанником, примешивается чувство отлученности. Вспоминая это время, Бодлер писал в „Моем обнаженном сердце“: „С детства — чувство одиночества. Несмотря на родных — и особенно в среде товарищей, — чувство вечной обреченности на одинокую судьбу“. Уже тогда он воспринимал свою отторженность как судьбу…»

Сартр приводит свидетельство Жюля Бюиссона, дружившего с поэтом в юности: «Бодлер обладал весьма чувствительной, тонкой, своеобразной и нежной душой, давшей трещину при первом же столкновении с жизнью».

Словом, Бодлер не был бойцом и не хотел им быть. Он жил на содержании семьи. Не удосужился научиться какому-нибудь профессиональному мастерству, ибо считал любое дело, кроме литературы, совершенно ненужным. Уже в зрелые годы он говорил: «Быть полезным человеком всегда казалось мне ужасной гадостью». Особенно возмущали его коммерсанты и коммерция: «Коммерция по сути своей дело сатанинское».

Итак, Бодлер — исключительно поэт. Вольная пташка. Впрочем, еще денди. Он всегда стремился быть денди, безупречно выглядеть «в любое время дня и ночи». Красил волосы. Они у него были длинные, как у женщины. Красил ногти. Любил носить розовые перчатки. Придавал большое значение своей обуви. Здесь следует вспомнить основателя дендизма Джорджа Брэммеля, который, как гласит предание, чистил свои ботинки шампанским. Нет, Бодлер не употреблял шампанское в качестве моющего средства. Но он был истинным денди-фланером, любящим гулять, фланировать по улицам Парижа, превращая свои прогулки в некий перфоманс. Он любил не только наблюдать и подглядывать (а это уже вуайеризм), но и выглядеть яркой фигурой, привлекающей внимание толпы.

Современник рисует такой портрет Бодлера: «Медленными шагами, несколько развинченной, слегка женской походкой Бодлер шел по земляной насыпи Намюрских ворот, старательно обходя грязные места и, если шел дождь, припрыгивая в своих лакированных штиблетах, в которых с удовольствием наблюдал свое отражение. Свежевыбритый, с волнистыми волосами, откинутыми за уши, в безупречно белой рубашке с мягким воротом, видневшимся из-под воротника его длинного плаща, он походил и на священника, и на актера».

Кто-то может усмотреть в этом портрете признаки «голубизны». Странно, что сам Бодлер часто распускал о себе слухи как о гомосексуалисте, хотя, возможно, им совсем и не был. Еще ему нравилось представлять себя тайным агентом полиции, а когда этому верили, он от души веселился.

Очень странным человеком был этот Бодлер. Не любил природу за ее пышность и плодородие. Тяготился солнцем. Больше всего любил сумеречное время дня, подернутое дымкой небо, «белесые дни, теплые и туманные», «юные болезненные тела». Ему нравились все создания, вещи и люди, которые выглядели ущербными. Он тяготел к распаду.

Бодлер — певец сплина, скуки и зачарованной задумчивости. Одно из своих стихотворений он так и назвал — «Задумчивость»:

Остынь, моя Печаль, сдержи больной порыв.

Ты вечера ждала. Он сходит понемногу

И, тенью тихою столицу осенив,

Одним дарует мир, другим несет тревогу.

В тот миг, когда толпа развратная идет

Вкушать раскаянье под плетью наслажденья,

Пускай, моя Печаль, рука твоя ведет

Меня в задумчивый приют уединенья.

Подальше от людей. С померкших облаков

Я вижу образы утраченных годов,

Всплывает над рекой богиня Сожаленья,

Отравленный закат над аркою горит,

И темным саваном с Востока уж летит

Безгорестная Ночь, предвестница Забвенья.

(Пер. С. Андреевского)

Однако вернемся к биографии поэта. После получения степени бакалавра он не стал продолжать образование, предпочтя рассеянный образ жизни: встречи с друзьями, литературные знакомства, ленивое ничегонеделанье, интерес к злачным местам («Ранняя тяга к женщинам, mundi muliebrus, ко всем этим струящимся, мерцающим, благоухающим одеяниям, порождает высшую гениальность», — утверждал Бодлер). Общение с проститутками не прошло даром: осенью 1836 года Бодлер заразился сифилисом, но это обстоятельство ничего не изменило в его жизни.

В 1843 году Бодлеру привалило отцовское наследство (100 тысяч франков), и это дало ему возможность продолжать жизнь скучающего денди, беспечно сорящего деньгами. Обеспокоенные родственники не могли допустить такого мотовства и установили через суд опеку над ним. Все последующие годы после суда Бодлер получал лишь ежемесячное скромное пособие, небольшую ренту, что, естественно, приводило его в бешенство. Во время революции 1848 года он призывал разгневанную толпу «расстрелять генерала Опика!» К тому времени отчим стал генералом.

Кстати, а что делал Бодлер в революционные июньские дни в Париже? Сражался с оружием в руках на баррикадах. Что привело его к бунту? Позднее Бодлер сам попытается дать объяснение своему порыву:

«Мое опьянение в 1848 году. Какой природы было это опьянение? Жажда мести. Природное удовольствие от разрушения. Литературное опьянение; воспоминания о прочитанном».

Это как понимать? Будоражил пример Робеспьера и других бешеных якобинцев? Но так или иначе, никакой подлинной революционности в Бодлере, конечно, не имелось. Было лишь общее неприятие реальности, отвращение к общественным нормам. Невыносимо давила опека. Мучительно не хватало денег. Литература, которой он стал заниматься, не освобождала от внешних и внутренних проблем. В силу всех этих причин Бодлер постоянно находился в тисках тоски, байроновской «мировой скорби».

Вы, ангел радости, когда-нибудь страдали?

Тоска, унынье, стыд терзали вашу грудь?

И ночью бледный страх… хоть раз когда-нибудь

Сжимал ли сердце вам в тисках холодной стали?

Вы, ангел радости, когда-нибудь страдали?

Вы, ангел кротости, знакомы с тайной злостью?

С отравой жгучих слез и яростью без сил?

К вам приводила ночь немая из могил

Месть, эту черную назойливую гостью?

Вы, ангел кротости, знакомы с тайной злостью?

Вас, ангел свежести, томила лихорадка?

Вам летним вечером, на солнце у больниц,

В глаза бросались ли те пятна желтых лиц,

Где синих губ дрожит мучительная складка?

Вас, ангел свежести, томила лихорадка?

Вы, ангел прелести, теряли счет морщинам?

Угрозы старости уж леденели вас?

Там в нежной глубине влюбленно-синих глаз

Вы не читали снисхождения к сединам?

Вы, ангел прелести, теряли счет морщинам?

О, ангел счастия, и радости, и света!

Бальзама нежных ласк и пламени ланит

Я не прошу у вас, как зябнущий Давид…

Но, если можете, молитесь за поэта

Вы, ангел счастия, и радости, и света!

Это стихотворение Бодлера «Искупление» в переводе Иннокентия Анненского. Замечу попутно, что Бодлера весьма охотно переводили русские поэты. Одним из самых преданных «бодлерианцев» являлся поэт Эллис. Что касается «Искупления», то существует и другой прекрасный перевод — Ревича, последние две строки у него звучат так:

А я прошу у вас лишь благостных молений,

Мой ангел радостный, мой светоносный гений!

III

Каждое время имеет свою литературу. После эпопеи наполеоновских войн и революции 1848 года во Франции установился буржуазный порядок, который принес многим глубокое разочарование. Усиленное развитие капитализма, растущая власть денег… Время накладывало существенный отпечаток на любые человеческие отношения, на мораль и искусство. Все это болезненно переживал Бодлер, «новизна жизни» еще больше усиливала его склонность к ипохондрии. Поэзия для Бодлера стала своеобразным убежищем от суетного потока жизни. «Словесное мастерство, музыкальную и ювелирную точность выражения он возлюбил как средство перечеканить свои печали в произведения искусства и тем самым хоть несколько утолять их» — таково мнение Анатолия Луначарского (бывшего советского наркома можно ругать за что угодно, но он действительно любил искусство — в частности, поэзию — и неплохо разбирался в нем).

Как всякий чувствительный человек, Бодлер тяготел к идеальному. При всем своем внешнем дендизме он мечтал о совершенном устройстве общества, где воплотились бы в жизнь великие принципы свободы и равенства людей, где торжествовала бы гармония труда и искусства. Но, присматриваясь к действительности, изучая историю человеческой цивилизации, Бодлер пришел к выводу, что никакой счастливой Аркадии, страны грез и красоты, быть не может по причине несовершенства самого человека, органических пороков, присущих ему изначально. Не случайно в стихотворении, предваряющем сборник «Цветы зла», Бодлер восклицает:

…Среди чудовищ, рыкающих, свистящих,

Средь обезьян, пантер, голодных псов и змей,

Средь хищных коршунов, в зверинце всех страстей,

Одно ужасней всех: в нем жестов нет грозящих,

Нет криков яростных, но странно слиты в нем

Все исступления, безумства, искушенья;

Оно весь мир отдаст, смеясь, на разрушенье,

Оно поглотит мир одним своим зевком!..

Кто это «оно»? Человеческое «я» и одолевающая его скука.

Как это удивительно перекликается с «Записками из подполья» Достоевского: «…Нисколько не удивлюсь, если вдруг ни с того ни с сего среди всеобщего будущего благоразумия возникнет какой-нибудь джентльмен… упрет руки в боки и скажет всем: а что, господа, не столкнуть ли нам все это благоразумие с одного разу, ногой, прахом, единственно с той целью, чтоб все эти логарифмы отправились к черту и чтоб нам опять по своей глупой воле пожить!..»

История общества давала Бодлеру массу печальных примеров, когда кровь человеческая лилась рекою в надуманных войнах, в нелепых конфликтах, из-за непонимания, глупости или личных амбиций сильных мира сего.

Ты, ненависть, живешь по одному закону:

Сколь в глотку ни вливай, а жажды не унять.

(«Бочка ненависти», пер. А. Эфрона)

Иррациональность человеческих поступков, непостижимый размах качелей добра и зла пугали Бодлера.

«Ужас жизни» превалировал над «восторгом». Свои настроения поэт выразил в прекрасном стихотворении «Человек и море»:

Свободный человек! недаром ты влюблен

В могучий океан: души твоей безбрежной

Он — зеркало; как ты, в движеньи вечном он,

Не меньше горечи в твоей груди мятежной.

Как по сердцу тебе в него нырять,

На нем покоить взгляд! В его рыданьях гневных

И диких жалобах так любо узнавать

Родные отзвуки своих невзгод душевных!

Равно загадочны вы оба и темны,

Равно объяты вы молчаньем ледовитым.

Кто, море, знает ключ к твоим богатствам скрытым?

Твои, о человек, кто смерит глубины?

И что же? Без конца, не зная утоленья,

Войну вы меж собой ведете искони!

Так любите вы смерть и ужасы резни.

О, братья-близнецы, враги без примиренья!

(Пер. П. Якубовича)

Еще более страшила Бодлера железная поступь прогресса. В черновом отрывке находим такие строки: «Машинное производство так американизирует нас, прогресс в такой степени атрофирует у нас всякую духовность, что никакая кровавая, святотатственная, противоестественная утопия не сможет даже сравниться с результатами этих американизации и прогресса…»

«Прогресс нынешнего времени ведет к тому, — обращался далее Бодлер к современному ему буржуа, — что из всех твоих органов уцелеет лишь пищеварительный тракт! Время это, может быть, совсем близко, кто знает, не наступило ли оно!..»

Американизация, духовность — ну прямо из словаря нынешних российских патриотов, с той лишь разницей, что слово «духовность» понимается по-разному: Бодлером — как достижения мировой культуры, а нашими патриотами-почвенниками — как община и православие, с внутренней изоляцией от всего мира.

Свои опасения по поводу американизации Бодлер высказал в 1855 году, а спустя сто с лишним лет его родина действительно превратилась в вотчину межнациональных корпораций и подверглась интеллектуальному оскоплению. Империализм в области культуры стал интенсивно насаждать в Европе свою розовую мечту о стандартизации и единообразии. «Я не знаю, что такое иностранец», — с гордостью заявил французский политик 1970-годов Жан Жак Серван-Шрейбер. Американская, а точнее, всемирная, культура с ее стандартным набором идей и материальных благ безудержно разливается ныне от берегов Сены до Вислы, и уже докатилась до Волги. Похоже, что «битва против джинсов», по выражению Мишеля Жобера, увы, проиграна.

Бодлер пришел бы в ужас от того, во что вылилось, во что материализовалось его предчувствие: француз и американец в настоящее время читают одни книги, ходят в одинаковых джинсах, слушают одну и ту же музыку, смотрят одни и те же фильмы. Но о кино Бодлер, к счастью для себя, не догадывался, а тем более об Интернете. Его страшила даже такая, казалось бы, безвинная вещь, как фотография.

В статье 1859 года «Современная публика и фотография» Бодлер отмечал, что «неправильно использованное развитие фотографии в значительной мере способствовало, как и вообще всякое материальное развитие, оскудению гения французского народа, уже без того довольно скудного. Поэзия и прогресс — это два честолюбца, ненавидящих друг друга инстинктивной ненавистью… Пусть фотография станет служанкой наук и искусства, но очень покорной служанкой, такой, как печать или стенография, не создающие и не заменяющие литературы. Если же ей позволят… овладеть всем тем, что приобретает ценность потому, что человек вложил в это свою душу, — тогда горе нам…»

С неприязнью относился Бодлер и к газетам.

«Какую газету ни прогляди, за какой угодно день, месяц, год, — непременно наткнешься в каждой строчке на свидетельство самой чудовищной людской испорченности, соседствующее с самым поразительным бахвальством собственной честностью, добротой, милосердием, а также с самыми бесстыдными декларациями касательно прогресса и цивилизации.

Что ни газета, от первой строчки до последней — сплошь нагромождение мерзостей. Войны, кровопролития, кражи, непристойности, истязания, преступления властителей, преступления народов, преступления частных лиц, упоение всеобщей жестокостью.

И вот этим-то омерзительным аперитивом ежеутренне сдабривает свой завтрак цивилизованный человек. В нынешнем мире все сочится преступлением — газета, стена, лицо человеческое.

Не представляю себе, как можно дотронуться до газеты чистыми руками, не передернувшись от гадливости».

Какое точное современное ощущение! Да, Бодлер — наш современник. Так и хочется обратиться к нему: дай руку, товарищ далекий!.. Но не подал бы. Гордый был человек. Чернь презирал.

Еще одна цитата из книги записок под названием «Мое обнаженное сердце»:

«Вера в прогресс — учение лентяев, учение бельгийцев. Ее можно уподобить расчету человека на то, что порученное ему дело исполнят соседи.

Не может быть прогресса (настоящего, нравственного) нигде, кроме как в человеке и посредством усилий самого человека.

Но мир полон людей, умеющих мыслить только сообща, всем скопом. Отсюда все эти Бельгийские общества.

А еще есть люди, которые умеют веселиться только в стаде. Истинный герой веселится в одиночку.

Вечное превосходство Денди…»

Так что Денди руки не подает. Денди бродит в одиночестве, и все его мысли — об утраченном эдеме:

О, как ты стал далек, утраченный эдем,

Где синий свод небес прозрачен и спокоен,

Где быть счастливыми дано с рожденья всем,

Где каждый, кто любим, любимым быть достоин, —

О, как ты стал далек, утраченный эдем!..

Для чистых радостей открытый детству рай,

Он дальше сказочной Голконды и Китая,

Его не воротишь, хоть плачь, хоть заклинай,

На звонкой дудочке серебряной играй, —

Для чистых радостей открытый детству рай.

(Пер. В. Левика)

Так писал Бодлер в стихотворении «Moesta et errabun-da» («Грустные и неприкаянные мысли» — лат.)

«Мы скоро в сумраке потонем ледяном», — делает вывод поэт. Апокалипсический мотив звучит в знаменитых строках «Пляски смерти»:

…Скажи, безносая, танцорам слишком рьяным,

Им, тем, кто морщится в присутствии твоем:

«Признайтесь, гордые, что вопреки румянам

Вы чувствуете смерть всем вашим существом.

Вы тоже мертвецы — и свой азарт умерьте!

Увядший Антиной и лысый Ловелас,

Вы все охвачены вселенской пляской смерти.

В неведомую даль она уводит вас».

Беспечно веселясь над Гангом и над Сеной,

Не видят смертные, что наступает срок,

Что дулом гибельным нацелясь в глубь вселенной,

Труба архангела пробила потолок…

(Пер. В. Микушевича)

Бодлер, Кьеркегор, Шопенгауэр, Камю и другие пророки явственно слышали этот предостерегающий трубный звук. Воочию видели не только закат Европы, но и мира.

IV

Бодлер обладал космическим видением. Его отзывчивая душа в унисон звучала со страданиями всех живущих на земле людей. Он постигал сердцем весь этот мир разом. Он чувствовал его пульс. И не мог не понимать всей безысходности человеческой борьбы за счастье. Не умея примириться со вселенским злом, он гневно обращался к небу:

Ты — крышка черная гигантского котла,

Где человечество горит, как груда праха!

(Пер. Эллиса)

И этот образ гигантского котла, прикрытого крышкой-небом, где человечество обречено кипеть без понимания своей высшей цели и без объяснения причин небесной кары, был невыносимо тяжел для поэта.

Бодлер не просит, как Данте, горнего «света», не выпрашивает «покоя», как Мастер у Булгакова. Он хочет просто уйти от неотвязных мыслей об окружающем мире.

«Бывают случаи, когда меня охватывает желание спать до бесконечности, но я как раз и не могу больше спать, ибо мысли никогда меня не покидают», — писал он матери 26 марта 1853 года.

К тебе взываю я, о та, кого люблю я,

Из темной пропасти, где сердце схоронил;

Угрюм мой душный мир, мой горизонт уныл,

Во мраке ужаса, кощунствуя, живу я.

Полгода там царит холодное светило,

Полгода кроет ночь безмолвные поля;

Бледней полярных стран, бесплодная земля

Ни зелени, ни птиц, ни вод не породила…

(Пер. А. Кублицкой-Пиоттух)

Нет ничего страшней жестокости светила,

Что излучает лед. А эта ночь — могила,

Где Хаос погребен! Забыться бы теперь

Тупым, тяжелым сном — как спит в берлоге зверь…

Забыться и забыть и сбросить это бремя,

Покуда свой клубок разматывает время…

(Пер. А. Эфрон)

Это стихотворение, данное в двух разных переводах, называется, как и заупокойная молитва, «De profundis clamavi» («Из бездны взываю» — лат.)

Поэт просит сна. Однако сон — лишь кратковременная передышка, уход в мир приятных иллюзий, но с неизбежным возвращением назад, в горькую действительность. Эта действительность, как палач с секирой, стоит над подушкой. Проснувшись, поэт вынужден видеть

…эту бледную мглу над безлюдьем полей.

Разве только вдвоем, под рыданье метели,

Усыпить свою боль на случайной постели.

(«Туманы и дожди», пер. В. Левика)

V

Итак, боль можно усыпить на случайной постели? Отвечая на этот вопрос, переходим к следующей теме: Бодлер и женщины, отношение поэта к любви, к чувственным наслаждениям, а проще говоря, к сексу.

В пору юности Бодлеру казалось, что для полноты чувств достаточно, чтобы «шел дикий, душный аромат любовный» и чтобы

…бархатное, цвета красных роз,

Как бы звуча безумным юным смехом,

Отброшенное платье пахло мехом…

(«Призрак», пер. В. Левика)

А дальше можно продолжить цитатой из другого бодлеровского стихотворения, «Экзотический аромат»:

Когда, закрыв глаза, я в душный вечер лета

Вдыхаю аромат твоих нагих грудей,

Я вижу пред собой прибрежия морей,

Залитых яркостью однообразной света!..

(Пер. В. Брюсова)

Страсть, чувственный экстаз представлялись поэту «драгоценней, чем вино».

…Изгиб прильнувших к груди бёдр

Пронзает дрожь изнеможений;

Истомой медленных движений

Ты нежишь свой роскошный одр…

…Склонясь в восторге упоений

К твоим атласным башмачкам,

Я все сложу к твоим ногам:

Мой вещий рок, восторг мой, гений!

Твой свет, твой жар целят меня,

Я знаю счастье в этом мире!

В моей безрадостной Сибири

Ты — вспышка яркого огня!

(«Песнь после полудня», пер. Эллиса)

Если ограничиться только этими строками и не касаться подлинной жизни Бодлера, то возникает ложная картина: поэт — сверхчувственный мужчина, стопроцентный самец, мачо, обожающий секс, понимающий в нем толк, умеющий доставить и себе и женщине истинные наслаждения. Но все это не так. Еще раз обратимся к пространному очерку Сартра:

«…Бодлера подозревали в импотенции. Несомненно лишь то, что физическое обладание, столь близкое к сугубо природному удовольствию, и вправду не слишком его интересовало. О женщине он с презрением говорил, что „она в течке и хочет, чтобы ее …“. Что же до собратьев-интеллектуалов, то он утверждал, что „чем больше они отдаются искусству, тем хуже у них с потенцией“, — слова, которые вполне можно истолковать как личное признание Бодлера… Говоря попросту, чувственность преобладает в нем над темпераментом. Опьяненный собственными ощущениями, темпераментный человек полностью забывается; Бодлер же не умеет терять над собой контроль. Сам по себе половой акт вызывает у него ужас именно потому, что он природен, брутален, равно как и потому, что его суть заключается в слиянии с Другим. „Совокупляться — значит стремиться к проникновению в другого, а художник никогда не выходит за пределы самого себя“. Существуют, впрочем, удовольствия, получаемые на расстоянии, когда, например, можно видеть, осязать женское тело или вдыхать его запах. Вероятно, такими удовольствиями Бодлер по большей части и пробавлялся. Соглядатаем и фетишистом он был именно потому, что пороки как бы смягчали в нем любострастие, потому что они позволяли ему обладать вожделенным объектом на расстоянии, так сказать, символически; соглядатай сам ни в чем не участвует; закутавшись по самую шею, он во все глаза смотрит на обнаженное тело, не дотрагиваясь до него, — и вдруг по всему его телу пробегает совершенно непристойная, хотя и сдерживаемая дрожь…»

Прервем цитату и немного переведем дух, ибо для некоторых, возможно, текст Сартра слишком изощрен. Но все же попытаемся его осилить. Итак, дрожь. Но почему? Сартр отвечает: Бодлер «творит зло, и ему это ведомо; ведь, вступая в обладание другим на расстоянии, сам он ему не отдается. В этом смысле не так уж и важно, получал ли Бодлер сексуальное удовлетворение в одиночку (на что кое-кто намекал) или прибегал к тому способу, который с нарочитой грубостью называл: „е…“, поскольку, строго говоря, даже в акте соития он все равно остался бы одиночкой, мастурбатором, умея, в сущности, получать наслаждение только от самого факта прегрешения…»

И далее о Бодлере:

«Множество прочих форм зла: предательство, низость, зависть, насилие, скупость, да мало ли что еще, — все это осталось для него совершенно чуждым. Себе он выбрал роскошный аристократический грех».

Бодлеровский грех — эротика, но эротика именно по-бодлеровски. Его сладострастие — это специфическая смесь созерцания и удовольствия. Любви во всем этом нет, она как бы вынесена за скобки, ибо, как признавался Бодлер: «Любовь раздражает тем, что для этого преступления необходим сообщник».

Какая презрительная надменность по отношению к женщине: сообщник! Следует отметить, что мало кто из поэтов так негативно писал о прекрасном поле, как Бодлер:

«Меня всегда удивляло, как это женщинам дозволено входить в церковь. О чем им толковать с Богом?»

«Вечная Венера (каприз, истерия, фантазия) есть одна из соблазнительных личин Дьявола…»

«Женщина не умеет отделить душу от тела. Она примитивна, как животное. Сатирик объяснил бы это тем, что у нее нет ничего, кроме тела» («Мое обнаженное сердце»).

Тем не менее в своих дневниках Бодлер часто возвращается к теме любви: она его занимала. Она его тяготила. Она его мучила, ибо он мечтал о любви и одновременно страшился ее.

«Любовь хочет выйти за пределы самое себя, слиться со своей жертвой, как победитель с побежденным, но все-таки сохранить преимущества завоевателя».

И где-то в соседней записи:

«Любовь очень похожа на пытку или хирургическую операцию. Но эту мысль можно развить в самом безрадостном духе. Даже если оба возлюбленных как нельзя более полны страсти и взаимного желания, все равно один из двоих окажется равнодушнее и холоднее другого. Он или она, — хирург или палач, а другой — пациент, или жертва. Слышите вздохи, прелюдию к трагедии бесчестья, эти стоны, эти крики, эти хрипы? Кто не издавал их, кто не исторгал их из себя с неудержимой силой? И чем, по-вашему, лучше пытки, чинимые усердными палачами? Эти закатившиеся сомнамбулические глаза, эти мышцы рук и ног, вздувающиеся и каменеющие, словно под воздействием гальванической батареи, — ни опьянение, ни бред, ни опиум в их самых неистовых проявлениях не представят вам столь ужасного, столь поразительного зрелища. А лицо человеческое, созданное, как верил Овидий, чтобы отражать звезды, — это лицо не выражает более ничего, кроме безумной свирепости, или расслабляется, как посмертная маска…»

Ну как вам эта картина страсти? Какими ядовитыми красками она нарисована! Да, страсть искажает лицо, происходят некие низменные метаморфозы — ну и что из того? Страсть — это ведь и полет. Упоение. Высшее наслаждение из всех, что даны человеку создателем. Однако Бодлер видел в любовном слиянии лишь гримасы и стоны. Но это все в теоретических построениях на бумаге. А что было в действительности? В будуаре?..

VI

Как ни презирал Бодлер женщин, без них обойтись он никак не мог. Случайные связи оставим в стороне, обратимся к постоянной подруге поэта, к темпераментной мулатке Жанне Дюваль.

Поначалу связь с содержанкой представлялась Бодлеру вызовом обществу, протестом против мещанской добропорядочности. Чувственный характер отношений с Жанной, ее порочность, склонность к пьянству, вымогательству и к грубым скандалам дополнили переживания, связанные с разочарованием поэта в матери, — так считает Н. Балашов в статье «Легенда и правда о Бодлере».

А вот как излагает биографические вехи Бодлера Георгий Косиков:

«Элегантная внешность и „английские“ манеры молодого человека производили впечатление на женщин, однако Бодлер даже не пытался завязать роман с приличной замужней дамой или хотя бы с опрятной гризеткой. Робость, гипертрофированная саморефлексия, неуверенность в себе как в мужчине заставляли его искать партнершу, по отношению к которой он мог бы чувствовать свое полное превосходство и ничем не смущаться. Такой партнершей стала некая Жанна Дюваль, статистка в одном из парижских театриков. Бодлер сошелся с ней весной 1842 года, и в течение 20 лет она оставалась его постоянной любовницей. Хотя „черная Венера“ (Жанна была квартеронкой) на самом деле не отличалась ни особенной красотой, ни тем более умом или талантом, хотя она проявляла открытое презрение к литературным занятиям Бодлера, постоянно требовала у него денег и изменяла ему при любом удобном случае, ее бесстыдная чувственность устраивала Бодлера и тем самым отчасти примиряла с жизнью; кляня Жанну за ее вздорность, нечуткость и злобность, он все же привязался к ней и, во всяком случае, не бросил в беде: когда весной 1859 года Жанну, питавшую излишнее пристрастие к ликерам и винам, разбил паралич, Бодлер продолжал жить с ней под одной крышей и, вероятно, поддерживал материально вплоть до самой своей смерти».

Более чем странную любовницу выбрал себе поэт! И тем не менее она стала его музой, по крайней мере ей он посвятил цикл стихотворений из своего сборника «Цветы зла», для него она была «Нега Азии и Африки зной».

Связь с Жанной длилась долго и вконец измучила поэта.

От поцелуев, от восторгов страстных,

В которых обновляется душа,

Что остается — капля слез напрасных,

Да бледный контур в три карандаша.

(Пер. В. Левика)

Когда рассеивался дурман чувственности и оседал угар страсти, пусть даже фетишистской, поэт оставался наедине с самим собой, с ощущением ужасающей пустоты. Он жаждал общения на высоком языке искусства, поэзии, но такое общение с Жанной было исключено. К тому же она, издеваясь над ним, беспрестанно предавала его с другими. Часто у него возникало желание бросить ее. Растоптать. Унизить. Но, будучи человеком слабым, без настоящего мужского начала, он не мог этого сделать. Более того, он не мог преодолеть своей привязанности к ней. Что оставалось делать? Только одно: яростно низвергать ее в стихах.

Ты на постель свою весь мир бы привлекла,

О женщина, о тварь, как ты от скуки зла!

Чтоб зубы упражнять и в деле быть искусной —

Съедать по сердцу в день — таков девиз твой гнусный.

Зазывные глаза горят, как бар ночной,

Как факелы в руках у черни площадной,

В заемной прелести ища пути к победам,

Но им прямой закон их красоты неведом.

Бездушный инструмент, сосущий кровь вампир,

Ты исцеляешь нас, но как ты губишь мир!..

(Пер. В. Левика)

И в конце стихотворения Бодлер обозначает две противоборствующие стороны: он — мужчина, гений; она — женщина, животное, грязь, но, увы, божественная грязь.

В жизни Бодлера была не одна Жанна Дюваль. В промежутке возникала и Лушетта, женщина с еще более сомнительным поведением, чем Жанна. Результат общения?

С еврейкой бешеной, простертой на постели,

Как подле трупа труп, я в душной темноте

Проснулся и к печальной красоте

От этой — купленной — желанья полетели…

(Пер. В. Левика)

Чисто бодлеровский парадокс: презирать и любить, чувствовать отвращение и тянуться к источнику отвращения, переводить свои чувства на язык поэзии и петь «прелестей твоих заманчивый эдем».

Этот странный переплав чувств возникал у Бодлера постоянно, то с Жанной, то с Лушеттой, то с проституткой Сарой, известной в среде литературной богемы под кличкой Косоглазка. Даже в косоглазии он находил идеал печальной красоты. С мучительной горечью искал Бодлер в женщинах нравственный идеал, не находил его, отчаивался и снова пускался в поиски, но самое смешное и забавное заключалось в том, что он искал не там, где можно было встретить женщину неиспорченную и с возвышенной душой.

…Дай сердцу верить в ложь, дай опьяняться снами;

В тени ресниц твоих позволь дремать часами,

Как в грезах, утопать в зрачках любимых глаз!

В грезах, только в грезах это происходило, а в жизни этого у Бодлера быть не могло. Вот еще одно очередное разочарование: пышнотелая и пышноволосая артистка Мари Добрен.

Дитя, сестра моя!

Уедем в те края,

Где мы с тобой не разлучиться сможем,

Где для любви — века,

Где даже смерть легка,

В краю желанном, на тебя похожем…

…Там сладострастье, роскошь и покой…

(Пер. Ирины Озеровой)

Стихотворение это называется «Приглашение к путешествию». Но, зная Бодлера, легко можно предположить, что подобное путешествие не состоялось и вообще не могло состояться, ибо практически Бодлер жаждал не любви собственно, а всего лишь так называемых прикосновений. Сартр отмечает, что в письме к Мари Добрен «Бодлер как раз и предвкушает подобное наслаждение: он будет молча вожделеть к ней, окутает ее своим желанием с ног до головы, но сделает это лишь на расстоянии, так что она ничего не почувствует и даже ничего не заметит:

„Вы не можете воспрепятствовать моей мысли блуждать возле ваших прекрасных — о, столь прекрасных! — рук, ваших глаз, в которых сосредоточена вся ваша жизнь, всего вашего обожаемого тела“».

Говоря без изыска, все это напоминает какого-нибудь современного застенчивого юношу, который, запершись в ванной комнате, смотрит изображения обнаженных женщин в журнале «Плейбой» и занимается самоудовлетворением. В одиночестве…

Показательна увлеченность Бодлера Аполлонией Сабатье в 1852 году. Бодлеру 31 год, Аполлонии — 30. Она — светская куртизанка и устраивает у себя еженедельные обеды, на которые собираются такие знаменитости из мира литературы, как Александр Дюма-отец, Альфред де Мюссе, Теофиль Готье, Гюстав Флобер… Среди них и Бодлер. Аполлония, в отличие от всех женщин Бодлера, не только привлекательна, но и умна, искушена в салонных беседах. И Бодлер, который умел либо незаслуженно презирать, либо незаслуженно обожествлять женщин, вообразил, что г-жа Сабатье — это его Беатриче. И как он поступил? Затеял с ней некую платоническую игру, свою традиционную любовь «издалека», «близость» на расстоянии: писал ей инкогнито письма и стихотворения.

…Игра идет к концу! Добычи жаждет Лета.

Дай у колен твоих склониться головой,

Чтоб я, грустя во тьме о белом зное лета,

Хоть луч почувствовал — последний, но живой.

(Пер. В. Левика)

Бодлер всегда страдал болезненно обостренной чувствительностью. Жаждущий идеального, не признающий никакие компромиссы, склонный к сарказму, мизантропии и эпатажу, он был еще «невыносимее», чем Байрон. Общаться с ним было нелегко. Он делал все возможное, чтобы выглядеть гадким в глазах окружающих, оттолкнуть и отвратить их от себя. Об отношении к женщинам и к любви мы уже говорили. Как тут не вспомнить нашего Александра Сергеевича:

Пока не требует поэта

К священной жертве Аполлон,

В заботах суетного света

Он малодушно погружен…

Правда, в случае с Бодлером следует сделать поправку: не малодушно, а презрительно и надменно, но это не меняет дела. Обычный человек, хотя и с большими странностями. Однако вернемся к дальнейшим строкам Пушкина: «Но лишь божественный глагол…» И опять поправочка: «божественный глагол» у Бодлера был божественным лишь в звучании, а сатанинским по существу, недаром сам он рядился в тогу «сатанинского поэта». Он был поэтом, который сознательно выращивал «цветы зла».

Любопытно прочитать, к примеру, такие строки из его дневника:

«После загула всегда чувствуешь себя более одиноким, более заброшенным. И нравственно, и физически я всегда ощущал близость бездны — не только бездны сна, но и бездны действия, воспоминания, мечты, желания, печали, раскаяния, красоты, множества и т. д.

С наслаждением и ужасом я пестовал свою истерию. Теперь у меня все время кружится голова, а сегодня, 23 января 1862 года, мне было дано странное предупреждение, я почувствовал, как на меня повеял ветер, поднятый крылом безумия».

Бодлер был склонен к крайним чувственным напряжениям, к пограничному состоянию между покоем и бурей, между ясностью ума и безумием.

VII

Свое отвращение к буржуазному миру Бодлер выразил в книге «Цветы зла» («Les fleurs du mal»). Этот сборник, вначале имевший другое название, «Лесбиянки», поступил в продажу 25 июня 1857 года. В эту «жесткую книгу я вложил все мое сердце, всю мою нежность, всю мою веру (вывернутую), всю мою ненависть», — признавался Бодлер в письме к опекуну 18 февраля 1866 года.

Книга вызвала скандал. Правительство Наполеона III восприняло «Цветы зла» как пощечину. Против Бодлера, как за полгода до этого против Флобера, был затеян судебный процесс.

20 августа 1857 года поэт предстал перед уголовным судом, «приравненный таким образом, — как писал Жак Крепе, — к ворам и эксгибиционистам». Судьи сочли «Цветы зла» вульгарной порнографией — сочинением, содержащим «непристойные и аморальные места и выражения».

А что Бодлер? Защищался? Отнюдь нет. Он проявил малодушие и трусость, пытаясь доказать суровым гонителям, что-де искусство — это всего лишь «паясничанье» и «жонглерство». Таким образом, свои «Цветы зла» он отдал на поругание судьям. В обвинительном приговоре поэту поставили в вину «грубый и оскорбляющий стыдливость реализм». Его подвергли штрафу в размере 300 франков (смешная сумма по нынешним временам), издателю предложили изъять из сборника 6 стихотворений, среди них «Лесбос» («Мать греческих страстей и прихотей латинских, о Лесбос, родина томительнейших уз…») и «Проклятые женщины»:

Предайся жениху в преступно глупом блуде,

Пусть искусает он тебя наедине;

Свои клейменые поруганные груди

Ты принесешь потом, заплаканная, мне…

Бодлер был ошеломлен приговором. Он не воспринимал ни похвалу («Вы творите новый трепет» — обратился к нему Виктор Гюго), ни хулу и насмешки (в пику Бодлеру был даже выпущен сборник «Цветы добра»). Он еще более стал ненавидеть общество, в котором жил, его ненависть приобрела характер патологической одержимости. «Да здравствует разрушение! — говорил он. — Да здравствует искупление! Да здравствует возмездие! Да здравствует смерть!»

VIII

После выхода в свет «Цветов зла» Бодлер прожил еще 10 лет. Написал он за эти годы совсем немного. После суда он иронически заметил: «Отныне мы станем писать только утешительные книги, доказывающие, что человек от рождения хорош и все люди счастливы». Конечно, в подобный соцреалиазм Бодлер не впал. Он по-прежнему оставался записным пессимистом, погруженным в бездну своих мрачных фантазий. Об этом свидетельствовали его новые книги: «Салон 1859 года», «Искусственный рай», книга о гашише и опиуме (в ней он отразил личные ощущения наркомана), и, наконец, его второй шедевр — «Стихотворения в прозе».

Силы поэта шли на убыль. Его жизнь превращалась в сплошной кошмар. Внешне он казался старцем. Жак Крепе, первый биограф Бодлера, так описывает его облик: «…какая душераздирающая тоска в темных глазах, какой в них к тому же упорный вызов! Сколько брезгливости в складках, спускающихся от ноздрей, сколько презрения в губах, сжатых, будто чтобы подавить тошноту. Поистине это лик отверженного, принявшего на себя все грехи этого мира».

В начале 1862 года Бодлер стал ощущать последствия сифилиса, полученного в молодости: постоянные головокружения, бессонница, жар, упадок физических и психических сил. Он не в состоянии писать. Среди веселой и нарядной парижской толпы поэт выглядит мрачным угрюмцем, почти мертвецом.

В апреле 1864 года Бодлер уезжает в Бельгию — переменить обстановку и заработать деньги публичными лекциями. Планам не суждено сбыться: Бельгия ему не нравится даже больше, чем Франция, а лекции не приносят ни успеха, ни денег. Неизлечимо больному Бодлеру приходится вести почти нищенский образ жизни, он стремительно приближается к роковому концу.

4 февраля 1866 года в церкви Сен-Лу в Намюре он теряет сознание и падает на каменные плиты. Паралич. Он лишается речи. Дальше — прогрессирующее слабоумие. Его недвижное тело перевозят в Париж, где процесс умирания растягивается на долгие месяцы. Бодлер не в состоянии понять, что с ним произошло. Проблеск мысли возвращался к нему лишь на какие-то минуты, когда былая возлюбленная, мадам Сабатье, приходила играть для него на фортепьяно.

«Моя маленькая дурочка, моя милая возлюбленная подавала мне обед, а я созерцал в открытое окно столовой плавучие замки, которые Бог сооружает из паров, — эти волшебные строения из неосязаемого…» — так начинается одно из стихотворений в прозе Бодлера «Суп и облака».

31 августа 1867 года, в возрасте 46 лет, Шарль Бодлер скончался. Он был похоронен на кладбище Монпарнас, рядом со своим ненавистным отчимом генералом Опиком.

Уже после смерти Бодлера состоялся суд над его сборником «Книга обломков»…

Осенью 1946 года Учредительное собрание Франции кассировало приговор 1857 года по сборнику «Цветы зла». Хотя и с запозданием, были заклеймлены «церковные, судейские и академические тартюфы». Ярлык порнографа был снят, и Бодлер вернулся в добропорядочную семью мировой литературы.

Несколько слов о том, как писал Бодлер. Он никогда не бывал доволен написанным и постоянно что-то доделывал и переделывал, некоторые из его стихотворений существуют в 10–12 вариантах. Что касается бодлеровского шедевра «Цветы зла», то до сих пор не найден его оригинал — ни первого издания в 1857 году, ни второго 1861 года. Пропал оригинал и последнего издания «Цветов», выправленный автором и дополненный новыми стихотворениями, который был привезен в чемодане из Брюсселя после смерти поэта.

Такая вот несчастная судьба «Цветов зла». То, что известно нам, не всегда соответствует тому, что написал Бодлер. Переписчики рукописи частенько ошибались. Так, в одном из вариантов вместо «tristess de la lime» (печаль луны) выведено «vitess de la lune» (скорость луны).

Известно выражение: рукописи не горят. Но они иногда бесследно пропадают.

IX

Прошли годы. Отшелушились слухи и нелепицы вокруг имени поэта. Все явственнее проступает подлинный лик Шарля Бодлера. Его эпатирующие поступки забылись и стерлись, на первый план вышло творчество, магия бодлеровского стиха. Но и поныне, как верно отмечает. Николай Конрад, «Бодлером одни будут увлечены, другие возмущены». Это истинная правда. Не всем по вкусу придут, к примеру, такие безжалостно-точные строки:

Вы помните ли то, что видели мы летом?

Мой ангел, помните ли вы

Ту лошадь дохлую под ярким белым светом,

Среди рыжеющей травы?

Полуистлевшая, она, раскинув ноги,

Подобно девке площадной,

Бесстыдно, брюхом вверх лежала у дороги,

Зловонный выделяя гной…

…Из-за куста на нас, худая, вся в коросте,

Косила сука злой зрачок,

И выжидала миг, чтоб отхватить от кости

И лакомый сожрать кусок.

Но вспомните: и вы, заразу источая,

Вы трупом ляжете гнилым,

Вы, солнце глаз моих, звезда моя живая,

Вы, лучезарный серафим.

И вас, красавица, и вас коснется тленье,

И вы сгниете до костей,

Одетая в цветы под скорбные моленья,

Добыча гробовых гостей.

Скажите же червям, когда начнут, целуя,

Вас пожирать во тьме сырой,

Что тленной красоты — навеки сберегу я

И форму, и бессмертный строй.

(Пер. В. Левика)

Это стихотворение «Падаль» высоко ценил Флобер. Однако для других оно было литературой «мертвецких, боен и притонов». Жесткие истины, высказанные Бодлером, были и остаются не для уха среднего человека. Мещанин, обыватель, буржуа требует усыпляющих грез. Его радует букет банальных красивостей. Уставая от жизни, он хочет забыться и испить чего-то вкусненького и сладенького, эдакий ликерчик от искусства. А Бодлер тычет его лицом в разлагающуюся падаль и постоянно твердит: «Remember!» («He забудь!»), Memento mori! («Помни о смерти!»).

Смерть подстерегает каждого из нас. Обычный человек не хочет в это верить. Он убежден, что будет жить вечно, и ему нестерпимо тошно смотреть в глаза реальности. Он предпочитает смотреть в другую сторону, а еще лучше — совсем закрывать глаза. Прятать, как страус, голову в песок.

В «Истории живописи Италии» Стендаль констатировал, что чувство скорби у его современников стало интенсивнее, нежели оно было в античности. Стендаль критиковал тех, кто осуждает изображение полей сражений или больниц как чего-то непоэтического, и призывал осознать, что говорить правду о своем времени — это нередко означает «рассказывать ужасы» (dire des horreurs). Бодлер эту горечь ужасов еще более сгустил. Она ощущается на зубах. Она проникает в глотку. Она разъедает организм. Такова сила бодлеровской горечи.

Сырой, холодный мрак пропитан трупным смрадом.

Дрожу от страха я с гнилым болотом рядом,

И под ногой моей — то жаба, то слизняк…

(«Романтический закат», пер. В. Микушевича)

Бодлер отважно бросается в бездны «подполья» и там зажигает факелы, чтобы яснее лицезреть запрятанные глубоко человеческие язвы и пороки.

В провалах грусти, где ни дна, ни края,

Куда Судьба закинула меня,

Где не мелькнет веселый проблеск дня,

Где правит ночь, хозяйка гробовая,

На черной мгле я живопись творю,

Всегда язвимый богом ядовитым,

И, как гурман с могильным аппетитом,

Свое же сердце к завтраку варю…

(Пер. В. Левика)

Бодлеру чистая радость не в радость, незамутненная красота не в красоту. Для него не существует светлого, гармонического совершенства.

Не стану спорить, ты умна!

Но женщин украшают слезы.

Так будь красива и грустна,

В пейзаже зыбь воды нужна,

И зелень обновляет грозы…

(«Грустный мадригал», пер. В. Левика)

Этот мотив человеческой красоты, обостренной перенесенными страданиями, до Бодлера встречался у Данте, у Китса и других поэтов. Истинный поэт не может наслаждаться личным счастьем, покуда кругом разлито море людских страданий и слез. Куда бы он ни пошел, повсюду его преследует видение Ада. Всюду он встречает юдоль обид и горестей. Повсюду натыкается на «бессердечие гранита». «Мы — каждый за себя! Нет ничего святого!» — восклицает Бодлер в «Исповеди». В отличие от поэтов он эстетизирует страдание, оно — альфа и омега бодлеровского существования. Если его нет, то нужно его найти. И находит.

Но сжал ли грудь твою хоть раз

Железный обруч отвращенья?.. —

обращается он к ближнему. Поэт верит, что железный обруч сжимает каждого.

Неверие в свет, в мир, в человека, в прогресс и сделало Бодлера роковым поэтом зла, неким Антихристом поэзии. Бодлеровский культ всего извращенного, порочного, искусственного, порожденного городской цивилизацией, его эстетизм и аморализм, — все это оказало значительное влияние на русских символистов: Мережковского, Минского, Анненского, Брюсова, Бальмонта, Сологуба…

А наш современный классик Андрей Вознесенский? Не пошел ли он по стопам Бодлера, когда написал, что:

Видно, душа, как печенка, отбита…

Ну, а пока что — да здравствует бой,

Вам еще взвыть от последней обоймы.

Боль продолжается. Празднуйте боль!

Больно!

Одна только разница: у Бодлера боль непреходящая, как доминанта всей жизни, а у Вознесенского — как некий поэтический каприз лирического настроения: сегодня больно!.. Как пошутил некий критик, Вознесенский организовал целый трест под названием «Главболь».

X

«Стихи Бодлера, — писал Анатолий Луначарский в первом выпуске советской литературной энциклопедии, — производят впечатление сдерживающего себя, полного достоинства констатирования ужаса жизни. Перед нами поэт, который знает, что жизнь представляет собою мрак и боль, что она сложна, полна бездн. Он не видит перед собою луча света, он не знает выхода. Но от этого не отчаялся, не расхандрился, напротив, он словно сжал руками свое сердце. Он старается сохранить во всем какое-то высокое спокойствие, стремится как художник доминировать над окружающим. Он не плачет. Он поет мужественную и горькую песню именно потому, что не хочет плакать. Позднее поэты этого упадочного типа совершенно утеряли такое равновесие и такую суровую граненность формы…»

Любопытная попытка советизировать Бодлера. Первые большевики вообще преклонялись перед ницшеанским сверхчеловеком. В этом ряду Луначарский числил и Бодлера: мол, ему худо, а он тем не менее «поет мужественную и горькую песню». Но, увы, никаким сверхчеловеком Бодлер не был. Наоборот, он был слабым человеком, увязшим в гипертрофированной рефлексии.

Сартр пишет:

«Исконная поза Бодлера — это поза человека, склонившегося над самим собой. Склонившегося, словно Нарцисс. Его непосредственное сознание само является предметом неотступного и пристального взгляда. Нам, людям обыкновенным, довольно и того, что мы видим дом или дерево; целиком поглощенные их созерцанием, мы не думаем, забываем о самих себе; Бодлер же не способен забыть о себе ни на секунду. Он смотрит и в то же время наблюдает за тем, как он смотрит, наблюдает, чтобы увидеть, как он наблюдает; он созерцает собственное сознание о дереве, о доме…»

И еще выводы Сартра:

«Бодлер — человек, чувствующий себя бездной. Терзаемый гордыней, скукой, головокружением, он видит себя вплоть до самых потаенных душевных глубин: он неповторим, оторван от других людей, не создан, абсурден, безосновен, брошен в полнейшее одиночество, где и несет свою ношу, обречен на то, чтобы самому оправдывать собственное существование, он непрестанно ускользает от самого себя, выскальзывает из собственных пальцев, он погружен в созерцание…»

Дистанция времени позволяет Сартру судить Бодлера со всей строгостью:

«Высказавшись в пользу зла, Бодлер тем самым сделал выбор в пользу собственной виновности. Угрызения совести — вот что позволяет этому грешнику воплотить свою единственность и свою свободу. Чувство виновности не покидало его в течение всей жизни…

…Этот человек отверг жизненный опыт, никакие внешние воздействия не смогли изменить его, и он ничему не научился… Каким он был в 20 лет, таким мы находим его и на пороге смерти…»

И все же, добавим от себя, понять до конца, каким был Бодлер человеком, задача из самых сложных. Лунный ландшафт его горемычной души еще предстоит изучать многим исследователям.

Поэт, как альбатрос, отважно, без усилья,

Пока он — в небесах, витает в бурной мгле,

Но исполинские, невидимые крылья

В толпе ему ходить мешают по земле.

Так перевел концовку стихотворения «Альбатрос» Мережковский. Якубович перевел иначе:

Но исполинские тебе мешают крылья

Внизу ходить, в толпе, средь шиканья глупцов.

Толпа (глупцы) обломала крылья альбатросу. Он истекал кровью. И эта боль страдания сделала Шарля Бодлера великим поэтом.

Спившийся бог

Я люблю нырять в энциклопедический старый словарь — три черных тома выпуска начала 50-х годов прошлого века. Какие железобетонные формулировки, какие зубодробительные оценки и ярлыки в отношениях «врагов» и деятелей Запада. Возьмем интересующего нас Поля Верлена: «французский поэт, декадент. Его поэзия далека от действительности, проникнута меланхолическими и религиозными настроениями». И все — как отрезали: не наш!..

В литературной энциклопедии (1962) помягче, но тоже брошена тень на чуждого поэта, на его «символистские эстетические установки». Вместе с тем приведены слова Брюсова о том, что Верлен обогатил лирику разнообразными оттенками переживаний, сблизил ее с задушевной беседой, придал стиху тонкую музыкальность. О, это уже похвала!..

В июне 1952 года в беседе с Лидией Чуковской Анна Ахматова сказала: «Когда у одного француза спросили, кто лучший поэт Франции, он ответил: „Hugo, helas“ („Конечно, Гюго!“ — Ю.В.). Это, разумеется, не соответствует истине: взять хотя бы Верлена, он в 20 раз лучше».

Высказывания соотечественника Верлена, французского писателя Жюля Ренара: «От Верлена не осталось ничего, кроме нашего культа Верлена. Он похож на спившегося бога».

Приведу собственную публикацию о Верлене в газете «Вечерний клуб» от 15 марта 1994 года (интересно вспомнить).

Изысканный и тоскующий

В этом месяце исполняется 150 лет со дня рождения Поля Верлена. Не все знают знаменитого французского поэта, одного из основоположников символизма. Поэтому познакомим читателей вкратце с жизнью и творчеством поэта-символиста.

Верлен родился 30 марта 1844 года в Меце, в семье офицера. По окончании лицея служил чиновником Парижской ратуши, рано начал писать стихи. На первом этапе испытывал влияние Бодлера. Первый сборник «Сатурновские стихотворения» Верлен выпустил в 1866 году. Затем вышли сборники стихов «Галантные празднества» и «Песнь чистой любви».

Примечательный штрих в биографии Верлена: в 1871 году он служил в бюро прессы Парижской коммуны. После поражения коммунаров вынужден был уехать за пределы Франции. Его следующая книга «Романсы без слов» отразила болезненную тоску растерявшегося интеллигента.

Пусть будет прихоть нечиста или невинна,

Порок иль скромная мечта — мне все едино.

Я воплощу любой твой бред, скажи, в чем дело?

— О, дьявол, — я ему в ответ, — все надоело!

Другие моменты из жизни Верлена: ссора с Рембо, заключение как участника Коммуны в тюрьму. В дальнейшем разочарование, пессимизм, нищета, забвение в алкоголе. Он умер 8 января 1896 года в возрасте 51 года, вконец отравленный абсентом. На похоронах кто-то вскрикнул: «Женщины сгубили Верлена!»

Да, он любил женщин, ну и что из того? Прочитаем одно из стихотворений Верлена из его книги «Песня для нее» (1891) в переводе Федора Сологуба:

Не надо ни добра, ни злости,

Мне дорог цвет слоновой кости

На коже ало-золотой,

Иди себе путем разврата,

Но как лелеют ароматы

От этой плоти, боже мой!

Безумство плоти без предела,

Меня лелеет это тело,

Священнейшая плоть твоя!

Зажженный страстностью твоею,

От этой плоти пламенею,

И, черт возьми, она — моя!

До наших душ нам что за дело!

Над ними мы смеемся смело, —

Моя душа, твоя душа!

Но что нам райская награда!

Здесь, на земле, любить нам надо,

И здесь нам радость хороша.

Но здесь нам надо торопиться,

Недолгим счастьем насладиться,

Самозабвение вкусить.

Люби же, злая баловница,

Как льются воды, свищет птица, —

Вот так и. мы должны любить.

Верлен принадлежал к тому типу поэтов, у которых запрограммирована страсть сжигать самих себя. Тем выше градус горения, тем ярче огонь творчества. Таковы Верлен, Байрон, Высоцкий (да простят меня за такой выстроенный ряд!..) Степан Цвейг писал о Верлене и ему подобных: «Они пропивают, проигрывают, проматывают себя, их сметает внутренний вихрь их существа».

В заключение приведем одно из стихотворений Верлена в переводе Бориса Пастернака, весьма характерное по тональности для творчества французского поэта-символяста:

И в сердце растрава,

И дождик с утра.

Откуда бы, право,

Такая хандра?

О дождик желанный,

Твой шорох — предлог

Душе бесталанной

Всплакнуть под шумок.

Откуда кручина

И сердца вдовство?

Хандра без причины

И ни от чего.

Хандра ниоткуда,

На то и хандра,

Когда не от худа

И не от добра.

Пусть хандра. Пусть погодные аномалии. Пусть наследия. Пусть дробящиеся мелкие осколочки нашего российского быта. Но мы выживем. Опыт Варлама Шаламова говорит о том, что поэзия может спасти человека в любое трудное время. Поэтому совет: хоть иногда, хоть изредка давайте читать стихи — настоящих Поэтов, в том числе и Поля Верлена. Как говорил Евгений Баратынский: «Болящий дух врачует песнопенье». Все просто. И никаких дополнительных лекарств…

А теперь копнем поглубже

Так было написано в газете. Коротко. Недурненько и вполне литературненько, — скажем в рифму. Но не объемно. Необходимо расширить рамки текста. И заглянуть в верленовские бездны. Вспомнить его гей-повороты, дикарство и пьяные выходки, Именно это привлекает нынешнего читателя: не сделай нам «красиво», как раньше, а нарисуй нам «кроваво». Крутое время — крутые рассказы.

Итак, дополнительные штрихи к биографии Поля Верлена.

Отец поэта был армейским офицером, а мать простой, не очень образованной женщиной. Верлен был единственным ребенком в семье. До появления сына на свет мать его трижды рожала и все три раза дети оказывались мертворожденными. Но Поль выжил и поэтому неудивительно, что мать любила своего единственного сына и всячески баловала его. Верлен до самой своей смерти оставался любимцем матери. Она считала его, и не без основания, слабым, безвольным, безответственным и требующим постоянной опеки.

Чувственность в Верлене проснулась рано. Однако его внешность и постоянная неряшливость не позволяли ему надеяться на ответные чувства, у него было широкое плоское лицо с маленькими глазками, почти спрятанными под густыми бровями, невыразительное и почти уродливое. Он походил на преступника-дегенерата. В школе Верлена всегда дразнили и над ним издевались — «урод, урод!..» Первый биограф поэта — Эдмон Лепететье — писал: «Верлен был вызывающе безобразен. С годами его лицо, странное и ассимитричное, — с горбатым черепом и носом картошкой стало казаться совершенно невыносимым. Но оно излучало блестящий ум в ореоле таланта. К этому звериному лицу привыкаешь, когда оно смеется, и смиряешься с его загробностью, когда он говорит серьезно».

Но, будучи звероподобным, Верлен еще со школьных лет тянулся к ангелоподобным мальчикам из младших классов, предлагая им «горячую дружбу». С юности поэт был бисексуалом: одинаково тянулся как к женщинам, так и к мужчинам. С 17 лет стал пользоваться услугами проституток. И появилась тяга к алкоголю. Его любимым напитком был ядовито-зеленый абсент. Веселая богемная распутная жизнь… В какой-то момент Верлену она надоела. Он встретил удивительно чистую 16-летнюю девушку Матильду Моте и влюбился в нее, а в 1870 году женился на ней. Она восхищалась его стихами, а он пламенел от ее тела. «Я не люблю тебя одетой…» — писал он.

Глядеть на платье мне досадно —

Оно скрывает беспощадно

Все, что уводит сердце в плен:

И дивной шеи обаянье,

И милых плеч очарованье,

И волхование колен…

Я не знаю французского и не могу воспроизвести, как это звучит в подлиннике, но переводчик Федор Сологуб, сам блестящий поэт, нашел изумительный русский эквивалент: «волхование колен»…

Позднее в своих воспоминаниях Матильда Моте писала, что влюбленным Верлен был таким счастливым, что «он перестал быть уродливым, а я даже вспомнила о сказке „Аленький цветочек“, в которой любовь превращает чудовище в принца-красавца». На протяжении всех 10 месяцев, пока они были помолвлены, Верлен оставался преданным и целомудренным, забыл про абсент и писал стихи, прославляющие любовь. Но женитьба и последующая за ней совместная жизнь расставили все по местам. Пелена влюбленности прошла, и супруги предстали друг перед другом в своем истинном обличии. Матильда оказалась женщиной пустой и тщеславной, мелкой по своим интересам и не способной понять, что рядом с нею творит поэт. Ну, и Верлен для Матильды оказался вовсе не «принцем» из сказки, а настоящим «чудовищем» в реальной жизни. Он снова стал много пить и у него появились пугающие приступы дикой агрессии, которые, впрочем, чередовались с проявлением искренней нежности: он вдруг как бы прозревал. Однажды в порыве необузданного гнева Верлен попытался поджечь волосы на голове Матильды, а в другой раз в ярости швырнул своего новорожденного сына так, что тот ударился о стену. Но, слава богу, все обошлось без тяжелых последствий.

И все же какое-то время у Верлена была семья (раздоры, ссоры, — а кого их нет?!), он служил, и сохранилась, таким образом, некая буржуазная респектабельность. Но в 1871 году в жизни Верлена появился Артюр Рембо, и все мнимое благополучие полетело в тартарары. Жена не выдержала дружбы-любви своего мужа с Верленом и развелась с ним. Прошло всего лишь 3 года со дня их знакомства. И — финиш.

Верлен и Рембо

Артюр Рембо — еще одна знаменитость французской поэзии, — был на 10 с половиной лет моложе Верлена (родился 20 октября 1854). Он, как и Верлен, тоже был связан с Парижской коммуной и посвятил ей несколько стихотворений: «Нужны ли сердцу моему озера крови…» Рембо писал оригинальные стихи, а еще был преоригинальным человеком: неисправимым хулиганом, жестоким извращенцем и садистом, — гений и злодейство в нем сочетались вполне мирно. Рембо считал, что поэту необходимо испытать все формы любви, страдания и безумия, и только все это может позволить найти поэтическую «истину».

Рембо послал свои стихи Верлену, как мэтру, а в сентябре 1871 года и сам появился в Париже, оборванный, грязный и без гроша в кармане. С появлением Рембо нормальная жизнь Верлена кончилась: все пошло вразнос. Обратимся к книге, вышедшей на Западе, — «Интимная сексуальная жизнь знаменитых людей» (1981):

«Верлен вначале поселил Рембо в доме родственников своей жены, где и сам жил в то время, затем Верлен стал устраивать Рембо в домах своих друзей по очереди. Один из них, музыкант-гомосексуалист привил Рембо любовь к гашишу. День и ночь Верлен и Рембо веселились и пировали. На публике они специально вели себя очень провокационно, оказывая друг другу знаки любви и внимания, наедине Верлен и Рембо проводили „ночи Геркулеса“, занимаясь тем, что они сами называли „любовью тигров“. Из них двоих Рембо явно был доминирующим партнером, Верлен, который считал себя „женственным“ человеком, ищущим любви и защиты, был просто очарован этим „юным Казановой“, с его неотразимым сочетанием красоты, гениальности и насилия. Рембо однажды полоснул Верлена ножом, чтобы развлечься и проверить заодно свое могущество над старшим товарищем. Он также постоянно насмехался над „супружеской респектабельностью“ Верлена.

В июле 1872 года Верлен оставил семью и уехал из Франции вместе с Рембо. По всей вероятности, мать Верлена оказала им финансовую помощь, поскольку она ревновала Верлена к Матильде. Верлен и Рембо путешествовали почти год. Этот год стал для Верлена самым счастливым в его жизни. Он позже вспоминал этот год „интенсивно, всем своим существом“. Сначала они путешествовали по Бельгии, а затем перебрались в Лондон, где стали жить в самых дешевых гостиницах. Иногда они пытались зарабатывать на жизнь, давая уроки французского языка. В основном же они жили на деньги, которые присылала им мать Верлена и которая позже подсчитала, что Рембо обошелся ей в 30 000 франков.

Это был период подъема творческой активности Верлена. Вскоре, впрочем, отношения между ними стали портиться. Они все чаще стали ссориться, поскольку Рембо надоело быть в постоянной зависимости от своего старшего товарища-поэта. Верлен, не в состоянии более выносить накаленной до предела обстановки, внезапно покинул Лондон и уехал в Брюссель в июле 1883 года. Он разослал письма с уведомлением о том, что собирается покончить жизнь самоубийством, всем лицам, которым это могло касаться, включая свою бывшую жену, и стал ждать, кто из них и когда его спасет. Первой примчалась мать Верлена, за которой приехал и весьма агрессивно настроенный Рембо. Во время пьяного эмоционального разбирательства, переросшего в ссору, Верлен схватил пистолет, с помощью которого собирался покончить жизнь самоубийством, и выстрелил в Рембо, ранив его в кисть руки. Рембо обратился за помощью в полицию, опасаясь повторного нападения со стороны Верлена. Верлен был арестован. Во время медицинского обследования были найдены доказательства его участия в гомосексуальных половых актах. Верлен был приговорен к двум годам тюремного заключения за попытку убийства…»

Прервемся, чтобы перевести дух. Уф! Какие безумные страсти! Вот до чего может довести «Пьяный корабль»! Это хрестоматийное стихотворение под таким названием написал Артюр Рембо до своего появления в Париже:

… Ну, ее если Европа, то пусть она будет,

Как озябшая лужа, грязна и мелка,

Пусть на корточках грустный мальчишка закрутит

Свой бумажный кораблик с крылом мотылька.

Надоела мне зыбь этой медленной влаги,

Паруса караванов, бездомные дни,

Надоели торговые чванные флаги

И на каторжных страшных понтонах огни!

(Перевод Павла Антокольского)

Все надоело! Такое вот было мировосприятие молодого Рембо. А теперь обратимся к книге Пола Рассела «100 кратких жизнеописаний геев и лесбиянок» (1995). Другой ракурс и несколько другая трактовка отношений и событий тех верлено-рембовских лет:

«В Париже Рембо посещал известных поэтов, отпугивая своим поведением всех, кроме Верлена, с которым стал поддерживать любовную связь. К ноябрю 1871 года в прессе появилось немало домыслов об этих взаимоотношениях, и когда однажды Рембо с Верленом появились на одном литературном собрании, шокированная публика вышвырнула их вон. Затем последовал период беспробудного пьянства и шумных скандалов. Между любовниками происходили бесконечные ссоры, расставания и примирения. Кульминация наступила, когда10 июля 1873 года в Брюсселе Верлен, не помня себя от выпитого, выстрелил в Рембо и попал ему в запястье. Ужаснувшись содеянным, Верлен дал пистолет Рембо, настаивая, чтобы тот убил его. Рембо отказался, и они отправились в больницу, чтобы обработать рану. Однако на улице Верлен затеял новую ссору, вновь вытащил оружие, и Рембо пришлось умолять проходящего полицейского о защите. Артюра Рембо забрали в больницу, а Верлена арестовали. Обвиненный в покушении на убийство, сгоравший от любви поэт был приговорен к двум годам лишения свободы.

За время беспокойной любовной связи с Верленом Рембо создал два своих наиболее значительных произведения: великолепное и ужасное „Одно лето в аду“ и абстрактные стихотворения в прозе „Озарения“. С художественной точки зрения Верлен был окончательно превзойден. Ганс Майер оценивает развитие отношений между двумя поэтами следующим образом: „Это было именно то, на что Верлен не был способен: сильное и постоянное чувство на фоне скандальных переживаний. Он оставался глупейшим любовником супруга преисподней, и, как „глупейшая девственница“, так и не уразумел, почему всему когда-нибудь приходит конец“.

Вот так кратко представлены Верлен и Рембо в книге Рассела. А что было дальше? В 1875 году, когда Верлен вышел из тюрьмы, он и Рембо встретились лишь один раз, и пути их разошлись окончательно. Верлен в тоске по утраченному любовнику взялся за публикацию произведений Рембо, а в 1884 году написал о нем книгу „Проклятые поэты“.

Что касается Рембо, то он вскоре забросил поэзию и, по словам Майера, покатился „от любви к скандальной славе до скандальной безвестности“. Несколько раз посещал Африку, вел какие-то там торговые дела, занимался поставками оружия. Жаркий климат ему был противопоказан, но он туда возвращался вновь и вновь, как бы стремясь поскорее убить себя. И убил. Скончался 10 ноября 1891 года в Марселе, в возрасте 37 лет. Верлен пережил своего друга-любовника на 5 лет.

Связь, связка Верлен-Рембо до сих пор не дает покоя многим. В 1995 году на экраны вышел фильм бывшей полячки, а ныне „гражданина мира“ Агнешки Холланд — „Полное затмение“ („Total Eclipse“). В роли Верлена снялся англичанин Томас Тьюлис, а роль Рембо исполнил любимец Голливуда Леонардо ди Каприо. Картина эта не документально-биографическая, а нечто иное, ближе к исследованию. История о том, как энергичный гениально-испорченный юнец-хам-провинциал Рембо совратил (морально и сексуально) гениального, но слабовольного, не способного противостоять ненавистному мелкобуржуазному окружению Верлена.

Кто-то из киноведов посчитал, что праотцом фильма Агнешки Холланд явился… Борис Пастернак, который еще в 1944 году пересказал сюжет (вот и Пастернаку была интересна эта захватывающая история двух знаменитых поэтов): Он (Верлен. — Ю.Б.) запил. Тут судьба послала ему злого гения в виде чудовища одаренности, каким был буян, оригинал и поэт — подросток Артюр Рембо. Он сам на свою голову выкопал этого „начинающего“ где-то в Шарлеруа и выписал в Париж. С поселения Рембо у Верленов их нормальная жизнь кончилась. Дальнейшее существование Верлена залито слезами его жены и ребенка. Начались скитания Рембо и Верлена, навсегда оставившего семью, по большим дорогам Франции и Бельгии, совместный запой, полуголодная жизнь в Лондоне на грошовые заработки, драка в Штутгарте, каталажки и больницы. Однажды в Брюсселе после крупной ссоры Верлен выбежал от уходившего от него Рембо, два раза выстрелил по нем вслед, ранил, был арестован и приговорен судом к двухгодичному заключению в тюрьме в Монсе».

Одна и та же история, повторяемая по кругу и напоминающая ритмику знаменитого «Болеро» Мориса Равеля. Кстати, этот французский композитор жил во времена Верлена, хотя и был значительно моложе. Для своих нескольких вокальных произведений Равель выбрал тексты близких ему поэтов, в том числе Поля Верлена.

Но вернемся к фильму «Полное затмение», в нем ярко отражена страсть творческого организма — к самосжиганию. Чтобы поскорее забыться, уйти от проклятой действительности, сжечь себя дотла. Достичь полного затмения…

Верлен, разбитый, усталый, с опустошенным сердцем и высохшим умом, не верил в счастливую зарю человечества. Сын больного века, он с молоком матери всосал в себя пагубную страсть и чрезмерную чувствительность, с каждым годом все ниже опускаясь на дно порока.

Тюрьма и свобода

После бурной жизни Верлен оказался в тюрьме с ее строгим и жестким распорядком дня и ночи. Пришлось подчиниться и смириться. В тюрьме он узнает, что просьба жены о разрешении ей жить отдельно от мужа удовлетворена судом. В порыве отчаянии Верлен зовет к себе священника, просит почитать ему Священное писание и излагает на исповеди все свое грешное прошлое. Для священника эта была страшная исповедь. Сам Верлен признавался, что священник даже спросил его: «Не были ли вы также и с животными?» Исповедь произвела впечатления и на самого Верлена (у Пушкина есть строчки: «Грех алчный гонится за мною по пятам…»), впрочем, не одного Верлена потрясал черный список собственной жизни. Результатом тюремных признаний и размышлений явилось создание цикла стихов «Мудрость» (потом под этим названием вышла книга), в них Верлен предстает перед читателями в образе кающегося грешника. Вот одно стихотворение из «мудрости» в переводе Сологуба:

Я в черные дни

Не жду пробужденья,

Надежда, усни,

Усните, стремленья!

Опускается мгла

На взор и на совесть.

Ни блага, ни зла,

О, грустная повесть!

Под чьей-то рукой

Я — зыбки качанье

В пещере пустой…

Молчанье, молчанье!

Верлен вышел на свободу в январе 1875 года. Его выпустили из тюрьмы за полгода до окончания срока за примерное поведение. Верлен вышел и бросился искать Рембо, но «пьяный корабль» ушел, в 1879 году, когда Верлен работал учителем в провинциальной школе, он познакомился с молодым студентом, который своим расхристанным поведением и, в частности, наглостью напомнил ему Артюра Рембо. Это был крестьянский парень, 19-летний Люсьен Летинуа, который с радостью воспринял знаки внимания и финансовую поддержку 35-летнего поэта.

Верлен рассказывал всем сентиментальную историю о том, что Люсьен является его приемным сыном. Он взял его с собой в Англию и стал платить за его проживание в Лондоне, а сам начал работать преподавателем в графстве Хэмпшир. Но как только Верлен узнал, что его «приемный сын» влюбился в молоденькую англичанку, то сразу примчался в Лондон «спасать» Люсьена. Затем Верлен купил во Франции ферму и поселил там всю семью Люсьена, чтобы они там жили, работали и благоденствовали. Однако эта сельская идиллия закончилась полным банкротством. Вскоре Люсьен ушел в армию, и Верлен стал писать стихи о «красивом бодром солдате». Люсьен Летинуа умер в 1883 году от брюшного тифа. Верлен оплакал его в 24 стихотворениях («Плач по бедному Люсьену Летинуа»). Еще в жизни стареющего Верлена был юный Фредерик-Аугуст Казаль.

Умерла мать Верлена, и он остался, по существу, один как перст. Здоровье его окончательно расшаталось, и Верлен находился на излечении в больнице. Там он повстречался с двумя стареющими проститутками Филоменой Буден и Южени Кранц. Они были некрасивыми, грязными и неряшливыми. По описанию одного из биографов Верлена, они удовлетворяли его сексуальные запросы и стимулировали его мазохизм, ссорясь и ругаясь с ним, а иногда и избивая его. Эти опустившиеся женщины были жадными и требовали, чтобы Верлен писал стихи. Листки со стихами они вырывали у него из рук и тут же бежали их продавать.

Поль Верлен умер 8 января 1896 года, в возрасте 51 года.

Южени (Евгения) была с поэтом, когда он умирал. Она же и руководила похоронами с траурной повязкой вдовы. Затем стала бойко торговать поддельными литературными сувенирами, а пьянство на заработанные на Верлене деньги быстро свело ее в могилу.

Пусть будет прихоть нечиста

или невинна,

Порок иль скромная мечта —

мне все едино…

Запись в дневнике Жюля Ренара: «Похороны Верлена. Верно сказал один академик, похороны возбуждают, вселяют бодрость… Он вскричал: „Женщины сгубили Верлена!“»

Нет, всё значительно сложнее. Его душа ребенка не вынесла тягот мира.

В дне вчерашнем иль завтрашнем —

Где мы?

Где мы, сердце? В тумане глубоком

Ты провидишь недремлющим оком

Всем поэтам присущую тему.

Умереть бы в печалях, весельях, —

О, любовь! — как часы и мгновенья,

В непрестанном и вечном движенье…

Умереть бы на этих качелях!

Верлен и качался на этих смертельных качелях, от печали к веселью, и до конца смерти, сохранял бессознательную потребность ласки. Но ни ласки, ни счастья по существу не узнал. Оставалось одно: успокоение в смерти. Смерть — «этого единственно ему не хватало», как написал французский писатель-эстет Поль Клодель. И он же:

Старик ушел. Он вернулся туда, откуда его прогнали…

Только голос — то ли женщины, то ли ребенка,

То ли Ангела — «Верлен!» — позвал его из тумана.

(Перевод Ольги Седаковой)

«Верлен» — имя нарицательное. Символ пьяного поэтического бреда и метущегося сердца.

«Дитя с душой чистой и честной» (Жюль Леметр).

«Волнующая непосредственность». «Стоны и крики бедного, безвольного дитя». «Бессознательное существо». «Полузверь-полубог».

По мнению Франсуа Коше, Верлен «навсегда остался ребенком, сохранившим свою детскую душу, всю свежесть чувства».

Из завещания Верлена:

«Мое завещание.

Я не оставляю ничего бедным, потому что я сам бедняк.

Я верю в Бога.

Поль Верлен».

Незадолго до смерти от воспаления легких Верлена избрали «королем поэтов», самым великим из всех живущих во Франции.

На смерть Верлена отозвался Максим Горький в «Самарской газете» статьей «Поль Верлен и декаденты», в ней «Буревестник» отметил «розги, которыми судьба сечет культурные классы Европы» (а в России не секла?). Непосредственно о поэте: «Верлен был яснее и проще своих учеников: в его всегда меланхолических и звучащих глубокой тоской стихах был ясно слышен вопль отчаяния, боль чуткой и нежной души…» А далее Горький дал характеристику всем декадентам сразу: «Сначала это были дети, чистые сердцем дети, какими бываем все мы, к сожалению, очень краткое время…» Выросли — и «вопль отчаяния» от ужасной действительности. И как в одной песенке: «Мама, я хочу домой!..»

На рубеже XIX и XX веков Верлен был весьма популярен в России. Его любил переводить Федор Сологуб, находя у французского символиста созвучия со своей душой и судьбой. В дневниках Корнея Чуковского есть запись от 7 мая 1923 года: «Одинокий старичок, неприкаянная сирота, забитый критиками и газетами, недавно переживший катастрофу, утешается саморегистрацией. — Моих переводов из Верлена у меня зарегистрировано семьдесят».

Сам Верлен ничего не регистрировал.

Современник поэта Рене Гиль рассказывал, как застал Верлена за сосредоточенной молитвой, а через несколько минут тот уже весело восседал в плохоньком кафе. А на удивление Гиля ответил в духе героев Достоевского: «В нас, во всех людях, есть два существа, поддерживающие друг друга, но враждебные, ах, как враждебные! — ангел и свинья! Да, решительно свинья!..»

Кстати, о парижских заведениях. Всем туристам непременно посоветуют посетить ресторан «Лапель Анжель» («Ловкий кролик») на улице Соль, где собирались многие знаменитости: Пикассо, Аполлинер и, конечно, Поль Верлен. И еще — кафе «Дё Маго» на площади Сен-Жермен-де-Пре. Здесь частенько сиживали Поль Верлен и Артюр Рембо, ну, а позднее — Жан-Ноль Сартр и Симона де Бовуар. Это кафе славится лучшим горячим шоколадом в Париже. Но вряд ли в свое время Верлен и Рембо увлекались шоколадом: они предпочитали что-то горькое и хмельное.

Надо заканчивать повествование о Верлене. Дитя и поэт. Бюрократ и коммунар. Бродяга и иждивенец. Фермер и хулиган. А еще новатор. В стихотворении «Искусство поэзии» Верлен говорил о необходимости переосмыслить роль слова и поэзии, и, конечно, великий саморазрушитель: сознательно разрушал свою телесную оболочку, чтобы высвободить творческую энергию. Кто-то из несведущих в поэзии по-житейски сказал бы: непутевый…

И прислушаемся еще к одному мнению. Авторитета. Эмиль Золя:

«Верлен создавал свои стихи так же, как груша производит свои плоды. Ветер дул, а он шел туда, куда гнал его ветер. Он никогда не хотел чего-либо, никогда не спорил о чем-либо, не обдумывал, не исполнял, никогда он ничего не делал при полной деятельности своего сознания. Можно придумать для него иную среду, можно подвергать его разным влияниям, наделить его совершенно различными точками зрения, и несомненно, что его творчество преобразилось бы и приняло бы другие формы, но он остался бы столь же несомненно рабом своего чувства и гений его придал бы такую же силу песням, которые непроизвольно срывались бы с его уст. Я хочу сказать, что при такой натуре, вышедшей из равновесия и доступной всяким внешним проявлениям, почва имеет весьма мало значения, так как все в ней растет в полноте неотразимой личности».

Короче, Верлен как «листок, носимый по ветру».

Верлен — трудный поэт для перевода: очень много словесных нюансов. Пожалуй, лучше всех Верлена переводил, чувствуя его звук и ритм, Георгий Шенгели. Он в 1945 году подготовил книгу о Верлене: стихи, примечания. Но ей было суждено храниться в столе переводчика более 50 лет. Книга увидела свет лишь в 1997 году.

У Верлена трудная судьба и после его ухода.

Алхимик слова

Польский поэт, переводчик, сатирик и страстный антифашист Юлиан Тувим жил в трудные времена. Он выжил благодаря лирике и остроумию. Лирика множила его друзей. А шутки разили врагов. Вот лишь одна запись из записной книжки Тувима: «Помни о бедных, — говаривал некий лодзинский фабрикант, — это ничего не стоит». И еще одно знаменитое определение: «Эгоист — тот, кто заботится о себе больше, чем обо мне». Поистине, подобное мог написать человек с золотым пером.

Юлиан Тувим родился в Лодзе, в еврейской семье, 13 сентября 1894 года. Он очень любил Польшу и любил город, в котором родился — Петраковская улица, базар, гостиница «Савой», фабрики и нищие Балуты:

Пусть те восхваляют Сорренто, Крым,

Кто на красоты падок.

А я из Лодзи. И черный дым

Мне был отраден и сладок.

Родился Тувим в мелкобуржуазной интеллигентной семье, которая вечно колеблется между народными чаяниями и вкусами правящей элиты. Вечное неудовлетворение в душе и путанице в голове. Отец был банковский служащий средней руки, человек по характеру методичный, замкнутый и отрешенный. Мать — моложе его на 15 лет — натура более чуткая, нервическая, с идеальными порывами. Сын перенял от отца методичность, а от матери — артистичность натуры, родители жили недружно, дом был неуютен, средств мало, — вот в такой атмосфере формировался будущий поэт.

Поначалу Юлиан увлекся наукой. Хотел быть химиком и алхимиком, но после взрыва в домашней лаборатории переключил свой интерес на марки. Марки как путешествие по миру. Затем наступило «лингвистическое помешательство»: Тувим увлекся «словесной алхимией» и боготворил слово до конца своей жизни. Первым любимым поэтом стал Леопольд Стафф и, как признавался Тувим, «в душе всё заклекотало от ритмов. Поэзия стала живой. Стихи выскочили из книг и стали бродить по городу».

После Стаффа Юлиан Тувим влюбился в поэзию Артюра Рембо. Затем его наставниками стали классики Кохановский и Словацкий, из русской поэзии — Пушкин, Блок, позднее — Маяковский. Из прозы на Тувима особое впечатление произвели «Петербургские повести» Гоголя.

В 1916 году Юлиан Тувим поступает на правовой факультет Варшавского университета, затем переводится на филологический, но университетского курса так и не кончил. Бурная литературная жизнь отвлекла его от образования. Свои первые стихи Тувим опубликовал в студенческом журнале. Вскоре вышла первая книга стихов «Подстерегаю бога». В 1920 году выходит вторая — «Пляшущий Сократ», вслед за ней — «Седьмая осень».

Пусть будет ветер, будет гром!

Мы знаем, вихрь, твою замашку, —

Бей окна, рви с меня фуражку!

Гей, красный дом, высокий дом —

Все двери-окна нараспашку!

Дионисийское, вакхическое настроение владело молодым Тувимом. А тут подоспели и политические перемены. Октябрьская революция в России потрясла Польшу. Жизнь завихрилась и забурлила. В Варшаве и Лодзе появились многочисленные литературные кафе и кабаре, и на время Тувим становится эстрадным поэтом. Но истинная поэзия перевешивает эстраду. Горькая действительности превращает Тувима в злого поэта-сатирика.

Ваши слова — как салонные моськи,

А мои — как разъяренные псы!..

Пишет в стихах Тувим, а в воспоминаниях отмечал: «В земле еще лежали неразорванные снаряды I9I4 — I9I8 годов, а мы уже чуяли и выжидали снаряды Люфтваффе. Под этим перекрестным огнем мы ходили по земле зигзагом, цепляясь за любые „идеи“, „течения“ и „направления“, как пьяный за забор».

В 1924 году в варшавском театре «Новая комедия» была поставлена тувимовская инсценировка повести Гоголя «Шинель». Оказалось, Акакий Акакьевич — это не только забитый маленький русский человечек, но и такой же загнанный в угол поляк. Затрагивая социальные язвы общества, Тувим наживал политических врагов и вызывал непонимание друзей. Тувим пытался оправдываться: «Политика не является моей профессией. Она — функция моей совести и темперамента». В случае с Тувимом совесть была беспокойная, а темперамент почти африканский. Еще более темпераментным был его русский друг Владимир Маяковский, которого Тувим с удовольствием переводил на польский. Особенно сильно прозвучало «Облако в штанах», по-польски — «Облак в споднях».

Маяковский отмечал, что Юлиан Тувим «очень способный, беспокоящийся, волнующийся поэт».

В 1922 году состоялось знакомство с Тувим еще с одним русским — Ильей Эренбургом. Эренбург и Тувим сразу нашли общий язык. «Почти всю жизнь мы прожили в разных мирах и встречались редко, случайно. А вот мало кого я любил так нежно, суеверно, безотчетно, как Юлиана Тувима», — отмечал в своих мемуарах Эренбург. «При первой встречи меня поразила его красота. Ему тогда было 28 лет. Впрочем, красивым он оставался до конца своей жизни. Большое родимое пятно на щеке придавало строго обрисованному лицу трагический характер, а улыбался он печально, почти виновато; порывистые движения сочетались с глубокой застенчивостью».

«Польша не всегда была ласкова к Тувиму, но он всегда любил Польшу», — замечал Эренбург. В 30-е годы Тувим нещадно критиковал народившийся класс буржуа, в его стихах часто звучала тема — круговращение денег:

Из кассы в карманы — круговоротом,

Разменной монетой и крупным банкнотом,

Кривым лабиринтом, кругом и обходом,

По всем направленьям, и сущей и бродом…

Отрицательно относился Тувим к военщине. В стихотворении «К генералам» он писал:

Бомбовержцы, какой вы оставите след,

Хроме дыма, пожаров, увечий!

Но огнями живыми

Через тысячу лет

Наших слов будут рваться картечи!

Так бросьте же притворяться львами,

Смешные люди, на львов не похожие!

Помните: здесь генералы мы сами,

Мы сами, задумчивые прохожие.

Мощная критика обрушилась на Тувима за это стихотворение, его назвали «беспримерным по своей большевистской наглости хулиганским рекордом Тувима». Поэт стоял по другую сторону социальных баррикад, борясь стихом против власти и ее генералов, против богатых и довольных жизнью.

Мой боже, молюсь я жарко,

Мой боже, молюсь я сердечно

За горечь всех оскорбленных,

За дрожь ожидающих тщетно,

За невозвратность мертвых,

За отчаяние одиноких,

За скорбь никому не нужных,

За безнадежно просящих,

За высмеянных, гонимых…

И далее в стихотворении «Литания»: «за выгнанных, обойденных… за слабых, униженных, битых…» Поэт молился «за беды их, за обиды, печали и неудачи».

В сентябре 1939 года гитлеровские войска вступили в Польшу. «Меня выбросило сперва в Париж, потом в Португалию, затем в Рио-де-Жанейро (чудо из чудес), наконец в Нью-Йорк… А должно было забросить в Россию», — писал Тувим в одном из своих писем. Но, может быть, Тувима хранил Господь, что не забросил его в Россию, ибо в этом случае его могла ожидать Катынь.

В 1944 году Юлиан Тувим написал обращение, озаглавленное «Мы — польские евреи». Вот несколько выдержек из этого блестящего публицистического выступления:

«И сразу я слышу вопрос: „Откуда это мы?“ Вопрос в известной степени обоснованный. Мне задавали его евреи, которым я всегда говорил, что я — поляк. Теперь мне будут задавать его поляки, для подавляющего большинства которых я был и остаюсь евреем. Вот ответ тем и другим. Я — поляк, потому что мне нравится быть поляком. Это мое личное дело, и я не обязан давать кому-либо в этом отчет. Я не делю поляков на породистых и непородистых… Я делю поляков, как евреев, как людей любой национальности, на умных и глупых, на честных и бесчестных, на интересных и скучных, на обидчиков и на обиженных, на достойных и недостойных. Я делю также поляков на фашистов и антифашистов… Я мог бы добавить, что в политическом плане я делю поляков на антисемитов и антифашистов, ибо антисемитизм международный язык фашистов… Я — поляк, потому что в Польше родился, вырос, учился, потому что в Польше узнал счастье и горе, потому что из изгнания я хочу во что бы то ни стало вернуться в Польшу, да даже если мне будет в другом месте уготована райская жизнь…»

Сделаем паузу. Наберем снова воздуха и продолжим страстный монолог Юлиана Тувима:

…Я слышу голоса: «Хорошо. Но если вы — поляк, почему вы пишите „мы — евреи“?» Отвечу: «Из-за крови». — «Стало быть, расизм?» — «Нет, отнюдь не расизм. Наоборот. Бывает двоякая кровь: та, что течет в жилах, я та, что течет из жил. Первая — это сок тела, её исследование — дело физиолога. Тот, кто приписывает этой крови какие-либо свойства, помимо физиологических, тот, как мы это видим, превращает города в развалины, убивает миллионы людей и в конце концов обрекает на гибель свой собственный народ. Другая кровь — это та, которую главарь международного фашизма выкачивает из человечества, чтобы доказать превосходство своей крови над моей, над кровью замученных миллионов людей… Кровь евреев (не „еврейская кровь“) течет глубокими, широкими ручьями; почерневшие потоки сливаются в бурную, вспененную реку, и в этом новом Иордане я принимаю святое крещение — кровавое, горячее, мученическое братство с евреями… Мы, Шломы, Срули, Мойшки, пархатые, чесночные, мы, со множеством обидных прозвищ, мы показали себя достойными Ахиллов, Ричардов Львиное Сердце и прочих героев…. Мы, с ружьями на баррикадах, мы под самолетами, которые бомбили наши убогие дома, мы были солдатами свободы и чести. „Арончик, что же ты не на фронте?“ Он был на фронте, милостивые паны, и он погиб за Польшу…»

В эмиграции Юлиан Тувим начал колдовать над огромной поэмой «Цветы Польши» — это нечто среднее между «Евгением Онегиным» Пушкина и «Дон Жуаном» Байрона, своеобразная энциклопедия польской жизни. После возвращения на родину Тувим активно работал, был увлечен театром, выпустил антологию польской поэзии, сборник сатирических произведений «Пером и перышкам», много переводил — «Медного всадника» Пушкина, «Горе от ума». Грибоедова, «Кому на Руси жить хорошо» Некрасова, еще Бальмонта, Брюсова, Блока… А еще Тувим проявил себя как детски поэт.

Кто не знает об артисте

Тралиславе Трулялинском!

А живет он в Припевайске,

В переулке Веселинском.

С ним и тётка — Трулялетка,

И дочурка — Трулярюрка,

И сынишка — Трулялишка,

И собачка — Труляляка.

Есть у них еще котёнок,

По прозванью Трулялёнок,

И вдобавок попугай —

Развеселый Труляляй!..

Но из всех жанров главный для Тувима всё же сатира. Его афоризмы, или фрашки, пользовались и продолжают пользоваться с большим успехом. К примеру, о женщинах: «Добродетельная девица не гонится за женихами. Где это видано, чтобы мышеловка гналась за мышью?» Или: «Как умны были женщины, если бы обладали всем тем разумом, который мужчины из-за них потеряли». И последний вздох: «Как жаль, что я не знал вас 20 лет тому назад». Ну а 40–50 тем более…

Еще в 20-е годы Юлиан Тувим мечтал поехать в Советский Союз. Он приехал в Москву весной 1948 года и с приступом язвы попал в Боткинскую больницу. А подлечившись, уехал домой, так что в Москве он увидел только номер гостиницы в «Национале» да больничный в Боткинской. В духе своих сатир. Под занавес немного лирики:

А может, снова, дорогая,

В Томащув на день закатиться.

Там та же вьюга золотая

И тишь сентябрьская длится…

В том белом доме, в том покое,

Где мебель сдвинута чужая,

Наш давний спор незавершенный

Должны мы кончить, дорогая.

«Безумья капелька запала в мой тусклый мозг игрою радуг», — как-то заметил о своем творчестве Тувим. Он умер относительно рано, в расцвете сил, не успев докончить «Цветы Польши», в 59 лет — 27 декабря I953 года.

Давно нет с нами Юлиана Тувима, но его золоченые фразы и шутки продолжают доставлять нам удовольствие. А если вам нездоровится, можно утешаться его мудрым изречением: «Здоровье — только одно, а болезней тысячи». А если повезет не вам, а другому, то и тут на помощь придет Тувим: «Брось счастливчика в воду — и он выплывет с рыбой в зубах».

Ну, и пусть! Ему — рыба. Вам — улыбка. Это тоже неплохо. И спасибо за всё Юлиану Тувиму.

Прозаики

Беседовать с писателями других веков — почти то же, что путешествовать.

Рене Декарт

Писать — значит читать себя самого.

Макс Фриш

Начинаешь писать, чтобы прожить, кончаешь писать, чтобы не умереть.

Карлос Фунтэс

Жизнь чаще похожа на роман, чем наши романы на жизнь.

Жорж Санд

Вечный Дон Кихот

Не так давно Нобелевский комитет в Осло провел опрос среди ведущих писателей мира по поводу лучшего произведения мировой художественной литературы. Лучшим был назван «Дон Кихот». История о «рыцаре печального образа» сумела опередить произведения Достоевского, Шекспира, Толстого и Кафки. А раз так, то давайте вспомним и порассуждаем о Сервантесе и Дон Кихоте.

Сначала об авторе. Неизвестно, когда точно родился Мигель Сервантес де Сааведра, но точно известна дата его крещения — 9 октября 1547 года. В биографии великого писателя много белых пятен. Первый биограф Сервантеса Григорио Маянс, составивший его жизнеописание в начале XVIII века, простодушно заявлял, что обстоятельства жизни Сервантеса достоверно неизвестны. И все же канва жизни Сервантеса представляется такой.

Сервантес родился в городке Алькала-де-Энарес, недалеко от Мадрида. Он был младшим сыном бедной, но знатной семьи идальго. Маленькому Мигелю достались только рассказы деда и отца о былом величии фамилии. «О! бедность, бедность, — восклицает Сервантес в „Дон Kиxoтe“, — к чему ты гнездишься по преимуществу между гидальго и дворянами? К чему ты заставляешь их класть заплаты на башмаки свои и на одном и том же камзоле носить пуговицы всякого рода: костяные, шелковые, стеклянные?..»

Учился Сервантес в коллегии иезуитов в Вальядолиде, потом в Мадриде. Был солдатом испанской армии. Отличился в морской битве с турками при Лепанто, где был ранен в грудь и левую руку, оставшуюся парализованной «к вящей славе правей». В 1575 году был захвачен пиратами и продан в рабство алжирскому паше. После неудачных попыток бегства Сервантеса выкупили миссионеры, и он вернулся в Мадрид.

12 декабря 1584 года Сервантес вступил в брак с донной Каталиной Воцмедиана, тоже весьма бедной женщиной, приданое которой составляло лишь полдюжины кур. Тем не менее брак был счастливым, Сервантес прожил с женою более 30 лет и умер на ее руках. «Законная жена, — утверждал Сервантес, — не вещь, которую можно продать, переменить или уступить, а часть нас самих, неотделимая от нас до конца жизни…»

Семью надо кормить, и Сервантес становится писателем. В 1585 году появился на свет пасторальный роман «Галатея», затем еще «20–30 драм, представленных в театрах Мадрида без свистков и скандалов». Но, увы, и без большого успеха «Алжирские нравы», «Обитель ревности», «Лабиринт любви», «Великая султанша» и т. д. (Сочинения Сервантеса затмил другой драматург, его соотечественник Лопе де Вега, создатель испанской «комедии плаща и шпаги»). Основной конфликт — любовь и честь. Мизерность литературного заработка заставила Сервантеса «оставить перо и комедию», переехать в Севилью и стать комиссаром по закупке провианта для «Непобедимой Армады». Еще Сервантес поработал сборщиком недоимок и трижды попадал в тюрьму. Именно в севильской тюрьме Сервантес в 1602 году начал писать своего легендарного «Дон Кихота». «Дон Кихот» имел успех, и это вдохновило писателя на создание других произведений — новелл, комедий и интермедий. Уже на смертном одре Сервантес закончил роман «Странствия Персилеса и Сихизмунды», который он считал самим лучшим своим творением (старая история: авторы зачастую не в состоянии оценить то, что они создали). «Великий Персилес» оказался на обочине мировой литературы, а «Дон Кихот» вознесся на Олимп.

Сервантес до конца своей жизни не мог избавиться от нищеты и унижения. Перед смертью он принял посвящение в монахи и был похоронен за счет братства терциариев. Могила Сервантеса затерялась. Он скончался 23 апреля 1616 года, в год смерти Шекспира. Прижизненных портретов Сервантеса до нас не дошло (а и были ли они вообще?) Во всех книгах воспроизведется лишь портрет английского художника Кента, сделанный им в 1738 году, спустя 122 года после смерти творца «Дон Кихота». Первый памятник Сервантесу был установлен в Мадриде на Plaza del Estamento в 1835 году.

Великий роман Сервантеса возник из скромного замысла — высмеять модные в его время новорыцарские романы. Примечательно, что Сервантес писал его дома, в окружении 6 женщин (жены, дочери Изабеллы, сестры донны Андреа, племянницы Констанцы, дальней родственницы Магделены и еще служанки) — женщины добывали средства к жизни, вышивая придворные костюмы, а Сервантес «вышивал» узоры Дон Кихота. Роман задумывался как пародия, а получилось глубокое философское произведение о человеческой природе, о дуализме двух психологических типов — «идеалиста» рыцаря Дон Кихота и «реалиста» оруженосца Санчо Пансо. Сервантес гениально показал, что рядом с безумно храброй, по-рыцарски благородной и невероятно высокой идеей всегда едет рысцой трусливая, мелкая и практичная глупость. Ее носитель глупец-оруженосец готов тут же реализовать идею, потому что идея никогда не способна реализовывать себя сама — на то она и идея. Воплощать в проекты в жизнь — ремесло трезвых реалистов, и они, как правило, доводят идею до абсурда (помните русскую поговорку: заставьте дурака богу молиться, он и лоб расшибет). Итак, благородная идея превращается в безумный хаос. Снова возникает идея, и так без конца — идет исторический процесс развития, в благородстве и зле.

Но «Дон Кихот» — это не только удивительный сплав философии, метафизики, но еще и юмора. Роман заставляет смеяться над людьми, над их грехами и пороками, но одновременно и любить их. Сервантес, как и Рабле, продемонстрировал «бесшабашные порывы физического раскрепощения». «„Дон Кихот“ — эпическая шутка», — так отозвался на роман Виктор Гюго.

Бедный, однорукий, пишущий ветеран армии Сервантес верноподданнейше посвятил «Дон Кихота» герцогу Бехарскому. Кто, кроме специалистов, знает сегодня, кем был герцог Бехарский?.. То-то и оно: значение власти и денег мимолетно. Талант и гений — категории вечности.

Прежде чем быть опубликованным роман, «Дон Кихот» прошел цензуру Святой инквизиции, которая сделала в нем немалые купюры и потребовала переписать некоторые места, показавшиеся ей сомнительными. А в целом инквизиция оказалась слепой и дозволила появиться на свет роману, полного гуманистического и вольнолюбивого духа, воспевающего Человека и защищающего слабых, и протестующего против мракобесия и отрицания человеческой личности в мрачном ведомстве Торквемады.

26 сентября 1604 года «Дон Кихот» получил лицензию короля Фелипе III на выход в свет, а 6 января следующего года тираж романа поступил в продажу в Мадриде. И началось победное шествие «Дон Кихота» по Европе: в 1612 году творение Сервантеса появилось в Лондоне, в 1614 — в Париже, в 1622 — в Риме… В XVII веке роман выдержал примерно 70 изданий, в XVIII — более 150, в XIX — около 600, ну, а в XX столетии еще больше. А сколько исследований, диссертаций, монографий о Сервантесе и Дон Кихоте! Испанский эссеист Ф.Фигероа советует «не рассуждать о Дон Кихоте», а «жить по Дон Кихоту», ибо «кихотизм — это почти христианство».

«Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» пришел в Россию в конце XVIII века в переводе с французского, кстати, в начале его именовали иначе: Дон Кишот. Незаконченный перевод «Ламанхского рыцаря Дон Кишота» появился в 1769 году (переводчик Н.Осипов). Затем появились другие переводы. В России, как и в Европе, первоначальное восприятие романа Сервантеса было как литературно-пародийное. Лишь позднее пришло осознание, что «Дон Кихот» — это не только «сатира на романы», а нечто большее. Гавриил Державин ввел в обиход слово «донкишотствовать». Виссарион Белинский определил образ Дон Кихота так: «Люди с пламенным воображением, любящею душою… но без рассудка и такта действительности… Каждый человек есть немножко Дон Кихот». Герцен пошел дальше и высказал мысль о типе: «Дон Кихот в революции» — «все это… упорно рвущееся вперед и вязнущее в тине, не поддержанное волною, все это Дон Кихоты…» Достоевский смотрел на героя Сервантеса иначе, более трагически, видя в образе печального рыцаря «глубочайшую и роковую тайну человека и человечества». Вечный образ борца с ветряными мельницами. Модернистскую точку зрения на Дон Кихота и Санчо Пансо выдвинул Дмитрий Мережковский (оба героя «уходят в беззаботную игру»). От трагедии до игры, от скорби до кривляния. Михаил Светлов в стихотворении «Дон Кихот» (1929) писал:

Годы многих веков

Надо мной цепенеют.

Это так тяжело,

Если прожил балуясь…

Я один —

Я оставил свою Дульцинею,

Санчо Пансо в Германии,

Лечит свой люис…

Кстати, о Санчо Пансо. Он отправился, конечно, не в Германию, а в одну из испанских провинций губернатором на пожалованный ему остров, и Дон Кихот дал ему несколько практичных советов, которые не потеряли актуальности и спустя века:

«Чтобы снискать любовь народа, коим ты управляешь, тебе, между прочим, надобно помнить о двух вещах: во-первых, тебе надлежит быть со всеми приветливым…, а во-вторых, тебе следует заботиться об изобилии съестных припасов, ибо ничто так не ожесточает сердца бедняков как голод и дороговизна».

«Не издавай слишком много указов, а уж если задумаешь издать, то старайся, чтобы они были дельными, главное, следи за тем, чтобы их соблюдали и исполняли, ибо когда указы не исполняются, то это равносильно тому, как если бы они не были изданы вовсе».

Похоже, наши нынешние российские правители не читали «Дон Кихота» и никогда не слышали его советов. И не ветряные мельницы их интересуют, а только труба. Нефть и газ застят глаза, и они вовсе не видят, как живет народ, особенно в провинции. И, увы, нет сегодня в России подлинных Дон Кихотов, которые боролись бы за правду и справедливость. Последним таким Дон Кихотом был Андрей Дмитриевич Сахаров.

И еще вспомним один совет Сервантеса о вежливости: «По части учтивости лучше пересолить, чем недосолить». Какая учтивость в наши дни? Приходят люди в масках, выволакивают человека из дома в трусах, ну, и, конечно, мочат в сортире. Бедный Сервантес, он, наверное, вздрагивает на небесах.

И чем же закончить краткое повествование о человеке, которому исполнилось 460 лет! Может быть, строчками другого Мигеля — Мигеля де Унамуно, тоже знаменитого испанца, философа, романиста и поэта:

… И правда, если плач похож на ливень,

Тень — на тоску без тени утешенья,

А ветер, словно вздох души, надрывен,

То жизнь — сплетенье ливня, ветра, тени…

Это написано в 1973 году. Но тоже про жизнь, про человека, который воспевал Сервантес и очень ему сочувствовал. В конце концов «Дон Кихот» — это не только идеал, борьба добра со злом, но и сочувствие, сопереживание, соучастие. Так что, дорогой мой читатель, ты не одинок и не стесняйся быть «немножко Дон Кихотом».

Гулливер в книге и в жизни

Первое знакомство русского читателя с творчеством Свифта относится к 1772–1773 годам, когда вышли «Путешествия Гулливера», переведенные Ерофеем Коржавиным с французского языка. И тут уместно вспомнить замечания Белинского о том, что век Просвещения «…выразил себя в особенной, только одному ему свойственной форме: философские повести Вольтера и юмористические рассказы Свифта и Стерна — вот истинный роман XVIII века».

Великий сатирик Свифт повлиял на очень многих писателей Запада: на Филдинга, Смоллетта, Годвина, Байрона, Анатоля Франса, Бернарда Шоу, Брехта. Свифтовская сатира имела влияние и в России. Как отмечал Тургенев, «История одного города» Салтыкова-Щедрина своим «злобным юмором напоминает лучшие страницы Свифта».

Образы Гулливера и лилипутов широко используются в общественной жизни: вожди и лидеры стран — Гулливеры, а народ — это всего лишь мелочь, какие-то там лилипуты.

А каким был сам Свифт?

Джонатан Свифт родился 30 ноября 1667 года в Дублине. Детство куда хуже: отец — мелкий судейский чиновник, умер до рождения сына, а мать, по существу, бросила ребенка и укатила в Англию. Что такое бедность, сиротство и зависимость от чужих людей, Джонатан познал рано. Но, закончив школу, а затем колледж св. Троицы Дублинского университета, Свифт практически самостоятельно выбился в люди, презирая до конца жизни псевдоученность своих учителей. В 1689 году он переехал в Англию и начал службу в качестве литературного секретаря у некоего Темпла, философа и политика.

Свою литературную деятельность Свифт начал с од, в которых гневно нападал на современное ему порочное общество: «Ода Конгриву», «Битва книг», «Сказка о бочке». Будучи по натуре не только наблюдателем, но и аналитиком, Свифт с печалью наблюдал, как воюет между собой партия вигов и тори, как они, выдавая себя за патриотов, нагло притесняют и эксплуатируют народ. В своих памфлетах он осуждал жестокость колониального господства Англии. В 1726 году Свифту удалось издать книгу «Путешествия в некоторые отдаленные страны света Лемюэля Гулливера, сначала хирурга, а потом капитана нескольких кораблей» — книгу, которая стала мировым бестселлером. В ней полностью проявился сатирический талант Свифта. С помощью язвительного смеха он ведет читателя по лабиринтам политической системы, показывая смешную никчемность политиков и их приспешников. Находясь у лилипутов, Гулливер обнаруживает у власть имущих ненасытную жажду завоеваний и порабощения свободных народов. Государственный аппарат Лилипутии жестко подавляет каждый протест против действий своего императора. И ведет несуразную войну со страной Блефуску, с которой Лилипутия разделяет абсурдный спор, с какой стороны правильнее разбивать вареные яйца.

В произведении «Рассуждения на темы серьезные и праздные» Свифт утверждает: «Мы религиозны ровно настолько, чтобы уметь ненавидеть друг друга, но не любить».

И еще: «Вся история с ее раздорами, войнами, переговорами кажется нам настолько незначительной, что нас поражает, как это людей могли волновать столь преходящие проблемы; современная история ничуть не отличается от прошлой, однако ее проблемы отнюдь не представляются нам незначительными».

Но вернемся к книге о Гулливере. Описываемые им в дальнейшем человекозвери Йэху вызывают у автора отвращение: они жадны, похотливы и откровенно глупы. Разумные лошади, гуигнгнмамы со своей мечтой об обществе без конфликтов тоже вызывают подозрение, что и доказали в дальнейшем французская и русская революции. Короче, Свифт глазами Гулливера ужаснулся в книге миру лапутян, струльдбургов, йэху. В отличие от многих просветителей Свифт не считал, что человек по своей природе склонен к добру, скорее напротив, в нем больше зла, чем добра. И этим писатель-сатирик вызвал гнев многих англичан. «Цель Свифта — очернить человеческую природу», — надрывались критики. «В последнюю часть свифтовского Гулливера… заглядывать стыднее, нежели в те книги, что мы запрещаем как самые растленные и непристойные», — заявлял один из критиков Свифта. А знаменитый Теккерей советовал вообще не читать четвертую часть книги.

Свою великую книгу Свифт писал в Ирландии, после того, как ему пришлось покинуть Англию и стать деканом собора Св. Патрика в Дублине. Атмосфера вокруг него была мрачная, ибо после написания Гулливера Свифта зачислили в сумасшедшие. Был ли он безумен? Не более чем наш Петр Чаадаев. Он мыслил предельно ясно и точно. Он видел правду, ту правду, от которой почти все отворачивались и не замечали ее: мир прекрасен, живи и наслаждайся!

Только вот Свифт никак не хотел наслаждаться. Он продолжал писать едкие памфлеты и скорбные элегии, а в 1731 году — «Стихи на смерть доктора Свифта» (за 14 лет до официальной кончины). Он не жаловался ни на судьбу, ни на карьеру, ни на хулу, выпавшую на его долю: «Меня возмущает, что колода плохо перетасована, но лишь до тех пор, пока мне не придет хорошая карта», — говорил он. Постепенно Свифтом овладевала тоска — это отчетливо прослеживается по его письмам. А потом болезнь и беспамятство.

Джонатан Свифт скончался в Дублине 19 октября 1745 года в возрасте 77 лет. Похоронен в соборе Св. Патрика. В черный мрамор врезаны чеканные слова эпитафии, написанные перед смертью самим Свифтом: «Джонатан Свифт, бывший в течение 30 лет настоятелем этого собора, покоится здесь, где яростное негодование не может более терзать его сердце. Иди, путник, и, если можешь, подражай тому, кто был мужественным борцом за свободу».

Свифт завещал свои деньги на постройку дома для умалишенных. В стихотворении «На смерть доктора Свифта» он написал: «Он отдал все немногое, что имел, на постройку дома для глупцов и безумцев, и этим доказал, что ни одна другая нация не нуждается сильнее в подобном заведении».

Любопытный сюжет: Свифт и женщины. Как обычно с усмешкой и иронией сатирик говорил: «Что делают в раю, мы не знаем; зато мы знаем, чего там не делают: там не женятся и не выходят замуж». У Свифта были длительные отношения с замечательной женщиной Ванессой Ваномри. В их отношениях было больше писем, чем любви. Ванесса по-настоящему полюбила настоятеля собора, умного и начитанного мужчину, а он боялся отдаться ответному чувству.

Ванессе меньше двадцати,

Поэту сорок пять почти,

Он пожилой, подслеповатый —

(В последнем книги виноваты), —

писал Свифт в поэме «Каденус и Ванесса». Некий доктор Эванс, следивший, как развивается их роман, доносил начальнику Свифту, архиепископу Кентерберийскому: «Молодая женщина мисс Ваномри (тщеславная и остроумная особа с претензиями) и декан состояли, в большой дружбе и часто обменивались письмами (содержание коих мне неизвестно). Говорят, будто он обещал жениться на ней… В апреле она узнала, что декан уже женат… и высказала по этому поводу крайнее негодование, написав новое завещание и оставив все доктору Беркли».

Был ли женат на самом деле Джонатан Свифт? По одной из версий, на Эстер Джонсон. Писатель сохранял брак в тайне, впрочем, и от Ванессы, как героини своей поэмы, он требовал тщательной конспирации. А она… «Любовь, которую я питаю к вам, заключена не только в моей душе: во всем моем теле нет такой мельчайшей частицы, которая не была бы ею проникнута».

Увы, Джонатан Свифт не был создан для любви. Он был создан для сатиры на людей.

Нелишне привести цитату из Льва Толстого: «Шел по деревне, заглядывал в окна. Везде бедность и невежество, и думал о рабстве прежнем. Прежде видна была причина, видна была цепь, которая привязывала, а теперь не цепь, а в Европе волоски, но их так же много, как и тех, которыми связывали Гулливера. У нас еще видны веревки, ну бечевки, а там волоски, но держат так, что великану народу двинуться нельзя».

Николай Тихонов в своей ранней поэзии тоже использовал образ Гулливера, написав стихотворение «Гулливер играет в карты»:

В глазах Гулливера азартный нагар,

Коньяка и сигар лиловые путы, —

В ручонки зажав коллекции карт.

Сидят перед ним лилипуты.

Пока банкомат разевает зев,

Крапленой колодой сгибая тело,

Вершковые люди, манжеты надев,

Воруют из банка мелочь…

И концовка этого романтического стихотворения:

И, плюнув на стол, где угрюмо толпятся

Дрянной, мелконогой земли шулера,

Шагнув через город, уходит шататься,

Чтоб завтра вернуться и вновь

Ну, и каким аккордом закончить материал о Джонатане Свифте? Наверное, его же словами: «Истинный гений всегда неугоден любой бездари».

Родоначальник садизма

Пороки будут существовать до тех пор, пока будут люди.

Бенедикт Спиноза

Визитная карточка

Нельзя забывать о маркизе де Саде, хотя бы потому, что мы с вами, достопочтенные читатели, живем в эпоху садизма (он плавно перешел из XVII века в XIX, вовсю разгулялся в XX и, похоже, не собирается прятаться в кусты в XXI веке). О более древних веках стыдливо умолчим.

Совсем недавно сочинений де Сада почти никто не знал, но многим его имя было скандально известно, и все осуждали его за какое-то запредельное беспутство. Энциклопедический словарь, вышедший в 1955 году, проигнорировал самого де Сада и не выделил его в самостоятельную статью, но упомянул термин «садизм»: «страсть к жестокости, мучительству (по имени де Сада, франц. писателя конца XVIII — начала XIX в., описавшего этот вид психопатологии)».

Маркиз де Сад долго пробивался к массовому читателю. Более 200 лет потребовалось, чтобы его наконец признали на родине. Сочинения де Сада были изданы в 1990 году в престижной библиотеке «Плеяда» и сам маркиз был объявлен национальным достоянием Франции.

Это событие совпало с отечественной гласностью (советской цензуры нет, нет и запретов — издавать можно все, что приносит издателям прибыль), и замелькали, закружились в разных изданиях публикации о французском развратнике. С ходу забыли про Казанову, и все гуртом бросились на аллею де Сада. Вот только некоторые заголовки:

«Маркиз де Сад, великий и ужасный».

«Мой Сад, мой современник».

«Театр жестокости маркиза де Сада».

«Маркиз де Сад как зеркало российской действительности».

«Метафизический бунтарь».

«Гениальный распутник: палач иди жертва?»

«Маркиз де Сад — исчадие ада или козел отпущения?»

«Этот неискоренимый республиканец маркиз де Сад».

«Философия в спальне».

«Саду цвесть» и т. д.

То есть де Сад со всех сторон. Сначала газетно-журнальные публикации, затем книги самого «ученика дьявола»: от «Злоключения добродетели» до «120 дней Содома». Издали и биографию маркиза, написанную Дональдом Томасом и весьма посредственно переведенную на русский язык. Кто прочитал, тот ближе познакомился с пророком порока, или, как говорят, приобщился. Кто не прочитал, тот непременно хоть краешком уха услышал и взял в свой лексический ряд имя де Сада, к примеру, рассказывая о криминальных «художествах» своего приятеля, обязательно добавлял: «Ну, садюга!»

Жизнь как авантюра

Можно не читать книги маркиза де Сада, но достаточно познакомиться с его жизнью, чтобы всласть насладиться шоком. Какие повороты! Какие изгибы! Какая безудержная фантазия! Какой эротизм!

Давайте пробежимся хотя бы галопом по основным вехам жизнедеятельности великого сластолюбца и писателя (отметим: сначала сластолюбца, а уж потом писателя).

Родился Донасьен Альфонс Франсуа, а именно такое имя носил наш герой, 2 июня 1740 года в Париже, во дворце Конде возле Люксембургского сада. И происхождение имел самое высокое: отец граф Жан-Батист де Сад — воин и дипломат (между прочим, некоторое время был послом Франции в России), один из фаворитов Людовика XV. Мать Мари-Элеонор де Мэлле носила почетное звание компаньонки принцессы Каролины Бурбон-Конде. Политический вес в обществе, многочисленные замки и земли, — все это наследовал единственный сын графской четы маркиз де Сад. Почему не граф? Нет, он был графом, но, прославившись как маркиз де Сад, решил именоваться так впредь. Маркиз де Сад — это как псевдоним, как Максим Горький, хотя в данном случае он вполне мог носить имя: Маркиз Сладкий!..

Маленький Донасьен рос в неге, роскоши и ласках. В основном его воспитывали женщины и, соответственно, прививали ему мягкость манер и романтическую нежность. Однако в мальчике проявились совсем иные черты: неистовость и страстность, себялюбие и жестокость. Сеем одно, а вырастает что-то другое…

Далее последовал колледж Луи-де-Гран и служба в армии. В 15 лет Донасьен Альфонс Франсуа получил звание младшего лейтенанта без содержания. А тут вскоре приключилась Семилетняя война, и маркиз де Сад стал ее участником. Никаких военных подвигов он не совершил, зато, будучи в Пруссии и уже став капитаном бургундской кавалерии, предался чувственным наслаждениям. Нанимал немецких проституток за деньги. Грешил и… каялся. Снова грешил и снова каялся, проявляя тем самым двойственность своей натуры.

Тут сделаем отступление и обелим плотоядного молодого человека. В какое время он жил? Во времена вседозволенности и эротической распущенности среди аристократии. Достаточно вспомнить бабушку маркиза, Шарлотту де Бон. Эта великосветская дама имела любовную связь с Генрихом IV и одновременно с герцогом де Гизом. К тому же она была фавориткой Екатерины Медичи и, как другие приближенные к королевской особе дамы, должна была пребывать в состоянии полной обнаженности, когда королева настраивала свой организм на встречу с любовником. Женские обнаженные попки возбуждали Екатерину Медичи, она с удовольствиям шлепала по ним и таким образом возбуждалась.

Еще пример. Герцог Орлеанский Филипп, регент при малолетнем Людовике XV, помимо многочисленных женщин пользовал и собственных дочерей. Он выдавал их замуж, а затем на глазах у молодых супругов занимался с ними сексом. Подобные кровосмесительные связи были не редкостью, а просто любовная распущенность — банальностью. Церковь на сексуальные излишества и даже преступления взирала весьма либерально, установив всего лишь папский «тариф» — размер штрафов за те или иные плотские прегрешения.

Так что сексуальные фантазмы маркиза де Сада возникли не на голом месте. Он был дитя своего времени. Просто, в отличие от других, все делал намеренно дерзко и бросал вызов нравственным устоям общества, ведь де-юре оно все же было ханжеским и лицемерным по отношению к порокам. Де Сад же стал певцом и глашатаем порока, за что и был наказан.

Сначала ничего не предвещало бури. Уволенный из армии бывший капитан, молодой и богатый человек, просто срывает цветы удовольствий, вступая в любовную связь то с одной женщиной, то с другой. Родные обеспокоены: ему надо жениться! Брак с мадемуазель Лор де Лори не получился, а вот с Рене-Пелажи де Монтрей состоялся. Причем принес де Саду дополнительные значительные финансовые выгоды. Венчание состоялось 15 мая 1763 года в церкви Сен-Рош в Париже. Женившись на Рене-Пелажи, де Сад стал добиваться ее младшей сестры Анн-Проспер. Дуплетом в угол?!.. Безоблачными были лишь первые месяцы брака, а потом пошли косяком сплошные неприятности. Когда жена была на пятом месяце беременности, де Сад укатил от нее в Лион со своей любовницей мадемуазель Бовуазен. А затем и вовсе скандал из скандалов. Роз Келлер. Но не она была первой в садистских усладах маркиза.

Первый садистский его «подвиг» относится к осени 1763 года (да, да, он только что женился!). Маркизу 23 года, и он проделал некую экзекуцию над уличной женщиной Жанной Тестар. Он привез ее к себе в некий уединенный домик и выпорол. И еще проделал несколько сексуальных экспериментов: к примеру, устроил ей вагинальный душ. При этом все время угрожал бедной женщине пистолетом. Жанне Тестар удалось вырваться от своего мучителя из мрачной черной комнаты, и она обратилась к стражам порядка за помощью. Так, впервые маркиз де Сад попал «на заметку». Его обвинили в «преступном разврате» и заключили в Венсенский замок. Мне довелось увидеть этот замок в предместьи Парижа, он довольно мрачный. Неуютно, наверное, было там и маркизу де Саду. Он публично раскаялся в своих прегрешениях и 13 ноября 1763 года был выпущен на свободу и отправлен в ссылку, в Нормандию, в дом Монтреев в Эшофуре.

Однако вскоре он объявился в Париже и, сняв сразу несколько квартир, устраивал в них оргии — ночи безумной любви, в них принимали участие до четырех женщин. Содомия стала коньком де Сада. А другой конек: сечь своих любовниц розгами и испытывать при этом оргазм. Живописать далее подобные «игры», наверное, не имеет смысла. Зато интересно узнать, как относилась к ним жена маркиза Рене-Пелажи (как вы знаете, все тайное со временем становится явным)? Сначала она, естественно бурно возмущалась, потом как-то примирилась, как обычно примиряются многие жены с какой-то «слабостью» своих мужей: ну, вот он такой, что делать?.. Но относительное хладнокровие Рене-Пелажи взорвали не шалости мужа на стороне — любовная связь с ее сестрой Анн-Проспер. Это уже было слишком! Де Сад оправдывался, и его слова врачевали сердце Рене-Пелажи. И долгие годы маркиз не только жил с обеими сестрами, но и по-садистски сообщал в письмах о своих развлечениях и забавах: с младшей — старшей сестре, со старшей — младшей. Бедные женщины, проклиная все на свете, тем не менее не могли оторваться от этих писем, охваченные жаждой познания. Мазохизм? Это уж точно. Мазохизм и любопытство.

Супруга де Сада то гневно удалялась от маркиза, то страстно сближалась с ним. В результате одного из сближений в августе 1767 года родился сын, Луи-Мари де Сад, а затем и второй — Донасьен Клод Арман, зачатый во время посещения Рене-Пелажи тюрьмы, в которую во второй раз угодил ее беспутный супруг.

Ни рождение сыновей, ни смерть старого отца, ни другие драматические события не могли, однако, остановить любвеобильного, нет, точнее — сексообильного маркиза. В его садистском гареме со всякими «штучками» — ремнями, хлыстами, цепями (сегодня все это преспокойно продается в любом секс-шопе) побывали многочисленные жертвы его — или собственной порочности.

В день Пасхи в 1768 году де Сад пригласил к себе молодую нищенку Роз Келлер, немку по происхождению, и устроил с ней сеанс садизма: поначалу выпорол, затем, связав, резал ножом, точнее говоря, делал надрезы на теле, лил в них расплавленный воск, а затем врачевал раны какой-то особой мазью. Беззащитность жертвы крайне возбуждала маркиза.

Дело Роз Келлер получило огласку. Семья Монтрей хотела откупить блудного сына за 2400 ливров и семь луидоров на лечение, но Роз Келлер заупрямилась. Началось судебное разбирательство. Королевский двор был взбешен — и не тем, что де Сад издевался над какой-то уличной девкой, а что это издевательство произошло именно на Пасху, в святой день. И снова — тюрьма. Отсидев некоторое время, маркиз был отпущен в свой родовой замок Ла Кост.

Успокоился де Сад? Конечно, нет. Он устроил очередную оргию с четырьмя девицами. Их имена попали в мировую историю: Мариэтта Борелли, Марианна Лаверн, Марианетта Ложье и Роза Кост. В оргии принимал участие и верный слуга маркиза Латур. Итак, формула секс-битвы 2x4. Содомия во всех вариантах, с возбуждающими «конфетками» и тонизирующими розгами. Секли и самого маркиза, а он, одержимый магией цифр, скрупулезно подсчитывал полученные им удары. Раз — оргазм, два — оргазм…

Вся эта история всплыла наружу (две девицы чуть не простились с жизнью), и де Сад, спасаясь от ареста, обратился в бегство. Жене Рене-Пелажи он поручил подкупить участниц оргии, а сам со слугой и младшей сестрой жены отбыл в Марсель. Тем временем суд в Экс-ан-Провансе постановил обезглавить маркиза де Сада, тело его сжечь и пепел развеять по ветру, ну прямо как Лжедмитрия.

После долгих поисков власти герцогства Сардинии по просьбе французских властей и главным образом семейства Монтрей в ночь на 8 декабря 1772 года арестовали де Сада и препроводили его в старинную крепость Молан. Просидев всего четыре месяца, де Сад подкупил тюремщиков и бежал из крепости: уже аналогия с графом Монте-Кристо. Вернулся во Францию и без тревог зажил у себя в замке Ла Кост. Жил, разумеется, по-своему, по-де садовски: эротизировал и содомизировал рекрутируемых им женщин, как бы репетируя свои будущие страницы из «120 дней Содома». Снова разгорелось общественное возмущение, и вновь маркиз вынужден был скрываться, на этот раз в Италии. В Риме на площади Навона де Сад предавался историческим фантазиям, вспоминая времена Древнего Рима и ненасытную императрицу Мессалину, супругу Клавдия. Если бы существовала «машина времени», то они могли бы многое поведать друг другу — Мессалина и де Сад, — и обменяться огромным сексуальным опытом. Однако было бы неправильно говорить только о чувственных интересах французского секс-пилигрима: маркиз де Сад в Италии восхищался и прекрасными произведениями мастеров искусства: архитектурой, живописью, скульптурой.

По возвращении во Францию и после очередных оргий в феврале 1777 года в одном из парижских отелей де Сада арестовывают и отправляют в уже знакомую ему Венсенскую крепость. Его теща, г-жа Монтрей, уговорила-таки нового короля Людовика XVI оградить общество от опасного сексуального маньяка. И вот — одинокая камера в Венсене. Де Саду 37 лет.

Рассказывать дальше? Как говорят в Одессе, вы будете смеяться, но маркиз снова бежал из застенка, и, разумеется, вновь был пойман. В тюрьме де Сад испытал гамму разнообразных чувств, от слез и отчаяния до гнева и ярости. Стражники побаивались этого сатанинского маркиза, как они его называли. С внешним миром де Сад общался посредством писем. Он писал жене Рене-Пелажи, ее сестре и второй жене де-факто Анн-Проспер, писал всем представителям французских властей. «Я либертен! — упорно повторял де Сад. — Но я не преступник и не убийца!»

«Либертен» значит свободный человек, вольный в своих желаниях. «Я уважаю любые пристрастия и любые фантазии, какими бы странными они ни казались», — аргументировал маркиз свою позицию.

Тюремная жизнь — бесконечно долгая жизнь, и надо было ее чем-то заполнить. Де Сад много читал, в частности досконально изучил «Исповедь» Руссо и «Человеко-машину» Ламетри, а потом принялся сочинять сам — пьесы и романы.

29 февраля 1784 года (де Саду уже 44 года) его переводят в Бастилию и заточают в одну из мрачнейших башен, которая в насмешку называется «башней свободы». Именно там, в Бастилии, де Сад пишет свою книгу «120 дней Содома». Писал тайно, тщательно пряча от тюремщиков написанные листки. В Бастилии де Сад написал «Злоключения добродетели», «Жюстину», «Новую Жюстину» и другие свои книги, насыщенные эротическими фантазиями. В этих книгах он выступал почти как «французский Боккаччо», с той лишь разницей, что у Боккаччо описываемые им сексуальные утехи полны шаловливости и игривости, а у де Сада они изощренны и предельно мрачны.

Тем временем во Франции происходили различные революционные события и потрясения. Уловив момент, 2 июля 1785 года де Сад из своего тюремного оконца через металлическую трубу, которую он обратил в рупор, обратился к собравшейся толпе около тюрьмы и призвал взять Бастилию штурмом. В конечном счете Бастилия пала, но в ней маркиза уже не было: его перевезли в приют для умалишенных в Шарантон к юго-востоку от Парижа. А народ, к которому взывал де Сад, не только овладел Бастилией, но и растащил все бумаги, которые не успел взять с собой писатель. Так что часть литературного архива де Сада оказалась утраченной навеки.

2 апреля 1790 года после 13 лет заключения маркиз по амнистии был освобожден. Началась новая глава жизни: согласно новым республиканским веяниям, маркиз де Сад, становится гражданином де Садом. Он проклинает семейство Монтрей, жену Рене-Пелажи и… влюбляется в свои 50 лет в актрису Мари-Констанс Кене, которая была почти вдвое моложе его. Именно с Мари-Констанс прожил 24 года, разлучаясь только на время своего очередного заключения. Любовь? Или «и на старуху находит проруха»? Ответа нет, известно лишь, что де Сад питал к ней нежные чувства, а, может быть, параллельно и садистические, — кто знает? Напечатанный роман «Злоключения добродетели» он посвятил именно Мари-Констанс.

На свободе де Сад пишет новые пьесы, — их ставят в театре, но они не имеют успеха. Де Сад огорчен: его фамильный замок Ла Кост полностью разграблен «революционными массами» и нужен элементарный доход, чтобы жить. Он записывается в национальную гвардию и сочиняет революционные памфлеты, бичуя Людовика XVI и Марию-Антуанетту, воспевает тиранию якобинского режима и приветствует усиление репрессий против «врагов народа». Де Сад в роли защитника простого народа? Неожиданный поворотец!..

Апофеоз слияния с массами: де Сад становится председателем революционного суда в округе, но при этом (еще один парадокс) проявил себя принципиальным противником смертной казни. Он помиловал семейство Монтрей, хотя вполне мог насладиться местью.

Атмосфера тотального террора не пугала де Сада, он утверждал, что большая кровь революции в конечном итоге приведет к установлению справедливого и добродетельного общества. Также заблуждались в России многие революционеры и большевики: сначала кровь, а потом благоденствие…

Всего три года провел де Сад на свободе и — новый арест, на этот раз теми самыми республиканцами, которыми он так восторгался. «Друзья народа» обвинили маркиза в предательстве на основании того, что он переписывался с неугодными революции людьми. 27 марта 1794 года де Сад оказался в камере бывшего монастыря Пикпюс, из окна которой была прекрасно видна гильотина, установленная в тюремном дворе. Вот уж действительно ирония судьбы! Прежде де Сад получал удовольствие от криков и стонов своих жертв, а теперь сам трепетал от страха, когда приводили в действие адскую машину террора. В письме к своему управляющему Гофриди (хотя управлять, строго говоря, уже было, нечем) де Сад написал, что видел 800 мужчин и женщин, которые пошли на смерть ради удовлетворения амбиций Робеспьера, «верховного существа», как он себя именовал.

Чтобы избежать ужаса от душераздирающих сцен, де Сад приступил к «Философии в будуаре». В новой книге маркиз все более отходил от механического эротизма и погружался в философию сексуальных влечений. И, пожалуй, впервые для себя исследует истоки лесбийской любви.

Де Саду повезло, он избегает эшафота: был казнен «пламенный революционер» Робеспьер, ситуация изменилась, и маркиз-литератор вышел на свободу 15 октября 1794 года, проведя в тюрьме 10 месяцев.

Свобода пришла вместе с нищетой. Как написал в своей книге Дональд Томас, де Сад предстал свету как «безработный служащий, непризнанный драматург, ограбленный землевладелец». Осталось одно «богатство» — Мари-Констанс (Анна-Проспер умерла давно: в 1781 году), Де Сад издает «Новую Жюстину», сборник новелл «Преступления любви», но особых денег это не приносит. Он упорно ищет место хранителя какого-нибудь музея или библиотеки с небольшим, но гарантированным доходом, но, увы, такого места не находит.

Между тем Франция попадает под пяту первого консула Наполеона Бонапарта, и все в стране разом заговорили не столь о свободе и равенстве, сколь о сильном правительстве, твердой руке и нравственном возрождении. А кто расшатывал моральные устои французского общества? Конечно, де Сад. Любому режиму нужны знаменитые узники! И 6 марта 1801 года маркиз де Сад арестован — в седьмой раз. И опять насмешка судьбы: именно тогда, когда он пребывает в заключении, его семье вернули остатки состояния. Есть деньги, но есть и тюрьма! Обидное сочетание, и де Сад умоляет Наполеона в письме вернуть ему свободу. Но Бонапарт непреклонен: не выпускать до смерти! Из тюрьмы Бисетр узника переводят в Шарантонский приют умалишенных.

Что остается? Де Сад вновь погружается в литературное творчество, как в омут забвения, но полицейские стражи строго следят, что он пишет, и изымают сочинителя часть крамольных, на их взгляд, рукописей,

В 1812 году де Сад написал «Аделаиду Брауншвейгскую». В этом историческом романе нет ни единой непристойной сцены. Просто рассказана скучная история. Помимо романов, де Сад сочиняет и ставит пьесы, которые разыгрывают самодеятельные актеры из числа умалишенных или считающихся таковыми. Это позволило уже в наши дни Петеру Вайсу написать пьесу «Преследование и убийство Марата, представленное артистической труппой психиатрической лечебницы в Шарантоне под руководством маркиза де Сада».

В 1810 году умерла жена де Сада, многострадальная Рене-Пелажи. Но маркизу эта смерть не принесла никакой боли, он давно считал своей женой другую — Мари-Констанс. В последние годы своего пребывания в Шарантоне он привязался к юной дочери одной из служащих приюта — Мадлен. Когда ей исполнилось 14 лет, Мадлен стала любовницей почти 70-летнего маркиза, причем с благословения матери. О времена, о нравы?.. Очевидно, сыграли свою роль не только деньги. Днем Мадлен работала швеей, а по вечерам навещала старого де Сада. Она мечтала стать актрисой и просила маркиза научить ее секретам заветной профессии. Де Сад учил.

Он научил ее многому, и чувственной Мадлен эта «учеба» пришлась по нраву.

Надо отметить, что в конце жизни судьба улыбнулась маркизу: Мари-Kонстанс ухаживала за ним, Мадлен ублажала, в его распоряжении была обширная библиотека и небольшой сад для прогулок. Де Сад с удовольствием пользовался всеми этими благами, подчас забывая о том, что он находится в неволе.

В конце ноября 1814 года маркиз почувствовал какое-то недомогание. Затем ему стало получше, и он размечтался о новой близости с Мадлен, заранее предвкушая аромат ее юной плоти. Но около полуночи 2 декабря де Сад тихо скончался, без боли и страданий. Он прожил 74 года и еще ровно 6 месяцев. Долгая и чрезвычайно бурная жизнь!

Эпилог, или эхо де Сада

Маркиз де Сад покинул сей мир без всякого раскаяния, будучи уверенным, что он жил правильно, то есть именно так, как того хотел. Не демоны его искушали, а он сам рождал демонов в своей душе и в своем теле.

Согласно завещанию, де Сад хотел быть похороненным в саду в Мальмезоне (там были его родовые земли) без всяких церемоний и почестей. Но, как это часто бывает, завещанием пренебрегли, и умершего похоронили на Шарантонском кладбище по церковному обряду (похороны обошлись в 65 ливров); над могилой поставили каменный крест как знак примирения богохульного маркиза с религией. Через несколько лет тело де Сада перезахоронили, и точное местоположение могилы ныне неизвестно. Некий прыткий и любознательный доктор Рамон при перезахоронении изъял череп де Сада, принялся его изучать и пришел к выводу, что он напоминает череп одного ив святых отцов церкви. Потом череп исчез, говорят, что его вывезли в Америку. Так что от маркиза де Сада не осталось никаких следов. Кроме книг, разумеется, но и то им пришлось долго ждать своего часа.

Всю литературоведческую часть опускаю, поговорим лучше на тему «Маркиз де Сад и Россия».

Когда-то Шарль Бодлер говорил: «Надо постоянно возвращаться к де Саду, чтобы наблюдать за родом человеческим в его естественном состоянии и понять сущность зла». Как вы знаете, сам Бодлер написал сборник «Цветы зла». Эти цветы и цветочки нашли благодатную почву в России. Возможно, по подсказке интуиции де Сад в своей «Жюльетте» вывел чудовищный персонаж — некоего Минского, родом из России, с берегов Волги, обосновавшегося в окрестностях Флоренции. На счету этого Минского много кошмарных преступлений. «Я люблю засыпать с мыслью, — говорит этот монстр, — что в любой момент могу совершить шестнадцать убийств».

Стоит ли вспоминать нашего Ивана Грозного и прочих отечественных людоедов? А наша славная Октябрьская революция 1917 года? Де Саду и не снились такие масштабы убийств и такие чудовищные зверства. Маркиз де Сад хлестал женщин по розовому заду, чтобы получить сексуальное удовлетворение, а тут уничтожали миллионы людей во имя прекрасного и мифического будущего. Вечно живой и кровавый садизм. Помните строчку Владимира Маяковского: «Через четыре года здесь будет город-сад…»? Может быть, поэту надо было написать де Сад?..

Жизнь давно превзошла все «преступления страсти» маркиза де Сада и превратилась в грандиозную мистерию торжества мирового зла.

Если говорить о советском периоде истории, то он вписывается в литературные творения двух писателей: маркиза де Сада и Леопольда фон Захер-Мазоха — садизм властей и мазохизм народа. Кстати, следует отметить, что термин «садизм» и его антоним «мазохизм» ввел в оборот Краффт-Эбинг в своей работе «Psychopatia Sexalis» (1876). Бьет — значит любит. И мазохистская тоска по крепкой руке. По хозяину…

Все мысли маркиза де Сада в основном вращались вокруг mone Veneric (Венерин холм — лат.), ну, а последователи де Сада уничтожали всего человека. Бога нет! — и все можно. Рядом с «бесами» Достоевского маркиз де Сад всего лишь урчащий котенок, игриво бьющий своей лапкой.

Что касается секса, то ныне мы живем при его весеннем разливе, идет полномасштабная сексуализация и садизация всего сущего. Откроешь газету, а там объявление солидного медицинского центра: «Секс — наше богатство!» Или взять многочисленные объявления частных лиц, ну, например, такое:

«Эффектная и стильная, гармонично сочетающую в себе ум и сексуальную привлекательность, красивая москвичка будет рада познакомиться с солидным мужчиной. Со мной возможны любые Ваши сокровенные желания и фантазии».

Далее — номер телефона, имя и важная приписочка: «Дорого». Но встречаются объявления, где совсем недорого, и, что весьма существенно: «В любое время».

Здравствуйте, маркиз де Сад!..

P. S. Сегодня мы живем в мире войн, коррупции, заказных убийств и черных масок. Так неужели прав де Сад, который устами одной из своих героинь говорил: «В полностью развращенном мире не посоветую тебе ничего другого, кроме порока»?

Правда, подули другие ветры. И нам предлагают порядок. Железный порядок.

Человеческая комедия

Возможно, равенство — это право, но никакая сила на земле не сделает его фактом.

Оноре де Бальзак

Трудно измерить влияние французской литературы на русскую жизнь. От Вольтера до Пруста, от Расина до Сент-Экзюпери. От… Тут надо остановиться, чтобы не утонуть в перечислениях и вспомнить хотя бы еще одно имя: Бальзак, автор необъятной «Человеческой комедии». Склоним голову перед великим романистом. Хотя, историзма ради, нужно оговориться: не все в России почитали и любили французских писателей, включая Бальзака. Так, Василий Жуковский гневливо писал в 1835 году:

«Тенденции современной литературы, и особенно литературы французской, меня приводят в ужас. В ней царит какой-то наглый материализм. Я уже не осмеливаюсь прикасаться ни к одной из книг, если вижу на обложке имена Бальзака, Жанэна и компании…»

«Наглый материализм» — усмехнемся мы сегодня. Да, романтик Жуковский живописал «Людмилу» и других «спящих дев», предпочитал подталкивать жизнь к идеалу, «творца, друзей, любовь и счастье воспевать». А Бальзак, этот неисправимый материалист и прожженный реалист, в своих книгах раскрывал, как осуществляется власть денег, как действуют социальные механизмы, как калечатся судьбы людей. Писатель отразил в своих книгах мир, в котором бушуют страсти, господствуют ложь, шантаж и безответственность, где все покупается за деньги и где нет ни справедливости, ни правды.

Как сказал в своей надгробной речи 26 августа 1850 года на кладбище Пер-Лашез Виктор Гюго: «Господин Бальзак был одним из первых среди великих, одним из лучших среди избранных… Все его произведения составляют одну книгу — книгу живую, блистательную и глубокую, где живет, движется и действует страшная, жуткая и вместе с тем реальная наша современность… сам того не зная, хотел он того или нет, согласился бы с этим или нет — автор этого огромного и причудливого творения был из могучей породы писателей-революционеров».

Высоко ставил Бальзака Фридрих Энгельс. А Владимир Набоков считал Бальзака гигантом, но из глины. Что ж, каждый имеет свое мнение. А что думал о себе сам Бальзак? В одном из писем к Эвелине Ганской он написал:

«Три человека заслужат бесконечную жизнь: Наполеон, Кювье, О’Коннел, — и я хочу быть четвертым. Первый жил жизнью Европы, он сросся с армиями! Второй объял земной шар! Третий воплотил в себе народ (отстаивал независимость Ирландии. — Ю. Б.). Я отражу все общество в своей голове!»

И отразил. Его «Человеческая комедия» — шедевр, созданный подлинным гением.

Бальзак для Франции то же, что пирамиды для Египта.

А теперь очень кратко биография Бальзака. Он родился в провинциальном Туре 20 мая 1799 года и, значит, был старше Пушкина всего лишь на 17 дней. Отец писателя носил простую фамилию Бельса, но переиначил ее на аристократический лад — де Бальзак. Когда Оноре де Бальзаку было 15 лет, семья переехала в Париж. Честолюбивый провинциал мечтал его завоевать. Кем он только не был, прежде чем стать одним из великих писателей своего времени! Клерк у нотариуса, издатель газеты, владелец типографии (быстро разорившийся), журналист, делец. Он попытался спекулировать серебром, добываемым на шахтах острова Сардиния, из-за чего чуть не оказался в долговой тюрьме. Он не умел благоразумно относиться к деньгам и всегда был в долгах.

Рассказывают, что однажды к писателю явился кредитор с требованием вернуть долг. У Бальзака денег не оказалось, что возмутило посетителя.

— Я к вам прихожу уже не в первый раз! Но вас или нет дома, или, когда вы дома, у вас нет денег!

— А что ж тут странного? — парировал должник. — Когда у меня есть деньги, зачем мне сидеть дома?

Писательство не принесло Бальзаку материального благополучия, хотя он очень старался заработать как можно больше. Деньги легко приходили к нему и с такой же легкостью покидали его.

С самого начала своей писательской карьеры Бальзак мечтал стать Наполеоном в литературе. Около письменного стола в его кабинете всегда стоял мраморный бюст покойного императора. Бальзак работал по 18–20 часов в сутки и написал огромное число произведений, которые принято разделять на три группы: этюды о нравах, философские этюды и аналитические этюды. В его романах «Человеческой комедии» действуют 2504 персонажа: банкир Нусинген, финансист Тийе, ростовщик Гобсек, фабриканты Куэнте и отец Горио, молодые честолюбцы Рафаэль и Люсьен и сотни других людей различных профессий и устремлений. И, конечно, множество женщин, среди которых выделяется Евгения Гранде, одноименный роман о которой стал первой книгой Бальзака, переведенной на русский язык. «Евгению Гранде» перевел Достоевский в 1843 году.

Игорь Северянин в своих «Медальонах» дал такую поэтическую характеристику Бальзаку:

В пронизывающие холода

Людских сердец и снежных зим суровых

Мы ищем согревающих, здоровых

Старинных книг, кончая день труда.

У камелька, оттаяв ото льда,

Мы видим женщин, жизнь отдать готовых

За сон любви, и, сравнивая новых

С ушедшими, все ищем их следа.

Невероятных призраков не счесть…

Но «вероятная невероятность» есть

В глубинных книгах легкого француза,

Чей ласков дар, как вкрадчивый Барзак,

И это имя — Оноре Бальзак —

Напоминаньс нежного союза…

Итак, есть мостик для дальнейшего рассказа: женщины. Бальзак и женщины. Он их знал. Он их любил. Он их описывал. Один из его романов, «Тридцатилетняя женщина», породил выражение «бальзаковская женщина» или «женщина в бальзаковском возрасте» — зрелая, опытная, понимающая толк в любви и спешащая воспользоваться последней надеждой. Была ли такой Эвелина Ганская? Об этом чуть позже. А вот Лора де Берни — точно, она была в летах (ей шел пятый десяток) и одинокой, и она в течение 15 лет утешала молодого Бальзака, который был на 20 лет ее моложе. Особенность писателя: молодым женщинам он предпочитал зрелых. При знакомстве он неизменно говорил: «У меня никогда не было матери. Я так и не познал настоящей материнской любви». Естественно, его утешали.

Другая категория женщин состояла из поклонниц его таланта, им очень хотелось узнать, а каков автор романов в постели. Один из биографов Бальзака отмечал: «Он не был особенно разборчив. Он спал с аристократками, куртизанками и просто шлюхами. Его сексуальные способности были столь же ослепительно разнообразны, как и его литературный стиль. Его жажда настоящего, глубокого, подлинного романа, как, впрочем, и все остальные его аппетиты, была просто ненасытной».

«Женщины — это хорошо накрытый стол, — заметил однажды Бальзак, — на который мужчина по-разному смотрит до и после еды».

Однако все любовные романы и утехи писателя со временем как-то сошли на нет, и на первый план вышла неведомая никому, да к тому же не живущая во Франции — Эвелина Ганская. Истинно бальзаковская женщина?

Эвелина Ганская, урожденная Ржевусская, была замужем за бароном русско-польского происхождения Венцеславом Ганским, который был старше ее на 20 лет. Жила она в имении Верховня на Украине, далеко от так называемой западной цивилизации. Раз в год местная знать ездила на балы в Киев, еще реже — в Москву и Петербург. Замкнутая, тихая, сельская идиллическая жизнь без телевизора, радио, видео и прочих игрушек XX века. Оно и понятно: на дворе начало XIX столетия. Чем занимались молодые женщины? Музыка, рукоделие, болтовня, книги. Новости черпали из французских газет и книг, получаемых по абонементу из Парижа. Газеты и книги читали и активно обсуждали. Эвелина Ганская свободно владела французским, говорила еще и по-немецки и знала немного английский — тогда это было в порядке вещей и никто этому не удивлялся.

Конечно, жизнь текла скучновато, и надо было ее чем-то разнообразить. И тут Эвелине и ее знакомым дамам попалась на глаза какая-то книга Бальзака, а может быть, рецензия на его книгу. Прочитали вслух. Заинтересовались и решили написать автору письмо, поиграть в некий эпистолярный флирт. Письмо получилось зазывно-романтическим. Гувернантка мадмуазель Анна Борель переписала его начисто красивым почерком, а госпожа Ганская подписала французским словом L’etrangere, что означает — «незнакомка, иностранка».

Письмо с Украины полетело в Париж и попало в руки Оноре де Бальзака. Как романист, он ему нисколько не удивился и только подумал: «Une femme et une fortune» («Женщина — это удача» — франц.) Почему-то Бальзаку представилось, что дама, приславшая письмо, очень богата и очень красива, и эти два обстоятельства были как никогда кстати: Бальзак вечно страдал от долгов, а что касается красоты, то какой француз может устоять?..

С фантастически случайного письма завязалась вполне реальная переписка, в которой у каждой из сторон был свой интерес. В конце концов и самолюбию Эвелины Ганской льстило повышенное к ней внимание знаменитого писателя. Первая их встреча произошла в Швейцарии. Бальзак с радостью констатировал, что его адресат вполне соответствует его мечтам: еще молодая, около 30 лет, холеная, элегантная — светская дама до кончиков пальцев. А как выглядел Бальзак? Плотного телосложения, коренастый, с лицом несколько одутловатым, — увы, не красавец, но книги, книги свидетельствовали о том, что их создатель — гениальный человек.

В течение нескольких лет шла переписка и происходили отдельные встречи — в Швейцарии, Италии, в Вене. Наконец умирает муж Эвелины Ганской, и она становится вдовой, богатой вдовой. Казалось бы, открыта дорога к новому браку и 20-летняя переписка должна увенчаться брачными кольцами, но нет, Эвелина Ганская застывает как бы в раздумье.

Шведская писательница Герд Реймерс в книге «В тени гениев. Жены и музы» размышляет следующим образом:

«Возможно, Эвелина просто устала от игры в прятки за спиной барона? Или теперь, когда появилась возможность выйти замуж, у нее пропало желание стать мадам Бальзак? Видимо, жизнь в русском Полесье, несмотря на всю ее изолированность, все-таки была столь прекрасной в своей беззаботности, что она не хотела лишаться ее. Не было ли здесь влияния родственников? Не надо забывать и о материальной стороне дела. Может быть, она просто не хотела рисковать своим состоянием ради пожирателя денег из Парижа? Какую роль во всей этой истории играла ее дочь Анна? Дочь была чисто внешней отговоркой, к которой мадам прибегала вначале. Но, может быть, это было больше, чем просто отговорка. Женщина, родившая семерых детей, шестеро из которых умерли, должна была испытывать к единственному оставшемуся в живых ребенку более сильные, чем обычные материнские, чувства. Ее вполне можно понять…»

Итак, на предложение Бальзака руки и сердца Эвелина Ганская ответила отказом.

В письме к брату Ганская делится своими сомнениями: «…Его письма — большое событие в моей одинокой жизни. Я жду их, я мечтаю о том обожании, которое изливается на меня с их страниц. Меня переполняет искреннее желание стать для него тем, чем ни одна другая женщина не была. Ибо он гений, один из самых великих людей, которых когда-либо дала миру Франция, и, когда я думаю об этом, все другие мысли отступают, а мою душу охватывает радость от сознания его любви, хотя я, по существу, не стою его. И тем не менее, когда мы с ним наедине, я не могу не отметить значительные различия между нами, и мне больно при мысли, что и другие могут обратить на это внимание и сделать свои выводы…»

Наконец сомнения и колебания устранены, и в 1845 году в Дрездене Эвелина Ганская встречается с Бальзаком, но не одна, а с дочерью Анной, которая только что вышла замуж за графа Жоржа Мнишека (знакомая фамилия по русской истории). Все вчетвером они совершают увлекательное путешествие по Европе. И неожиданный сюрприз: 45-летняя Ганская забеременела от Бальзака. Но — преждевременные роды, и она теряет ребенка.

Бальзак не перестает ежедневно умолять Ганскую вступить с ним в официальный брак. Почти весь 1849 год писатель гостит (в качестве кандидата в женихи?) в ее имении.

В холодное и серое утро 2 марта 1850 года Эвелина Ганская сдалась и пошла под венец в костеле Св. Варвары в Бердичеве.

Бальзак записал в своем дневнике: «Итак, три дня назад я женился на единственной женщине, которую любил, люблю больше чем прежде… Мне кажется, что Господь вознаградил меня этим союзом за столько бедствий, столько лет труда, столько трудностей, перенесенных и преодоленных. У меня не было ни счастья, ни юности, ни цветущей весны. Но у меня будет самое сверкающее лето и самая теплая осень».

На «лето» и «осень» судьба отпустила Бальзаку немногим больше пяти месяцев: 18 августа 1850 года писатель умер. Он убил себя титанической работой и губительным образом жизни: чрезмерно много ел, много употреблял кофе и вина — его излюбленными напитками были бордо и порто.

Восемнадцать лет длился последний любовный роман Бальзака в письмах, встречах и в короткой женитьбе. Любила ли его Эвелина Ганская? Ответить на этот вопрос трудно: диапазон ответа от «нет» до «да».

А нам следует затронуть другой вопрос: Бальзак в России.

В первый раз писатель приехал в нашу страну в 1843 году: 29 июля он появился в Петербурге, поселился на Большой Миллионной, напротив особняка Эвелины Ганской. «Мы не виделись с самой Вены, — записывал Бальзак. — Прошло долгих семь лет, и все это время она оставалась среди пшеничных просторов, а я — в людской пустыне, именуемой Парижем».

Бальзак ради любимой женщины готов был остаться в России и заниматься здесь литературой и театром, но его останавливало незнание русского языка. Его приезд не остался незамеченным, более того, российские власти внимательно за ним следили, о чем свидетельствует шифрованная депеша, которую поверенный в делах граф Киселев отправил из Парижа своему министру, графу Нессельроде:

«Если г-н Бальзак, романист, еще не появился в Санкт-Петербурге, то он появится со дня на день, поскольку уже 14 июля ему была выдана виза, с тем чтобы он выехал из Дюнкерка в Россию. Так как финансовые дела этого писателя постоянно находятся в критическом состоянии, а в настоящий момент хуже, чем когда бы то ни было, вполне вероятно, несмотря на противоположные утверждения газет, одной из целей его путешествия является литературная спекуляция. В таком случае, идя навстречу г-ну Бальзаку в его желании заработать денег, можно попытаться использовать перо этого автора, который сохраняет еще здесь некоторую популярность, как, впрочем, и в Европе, и убедить его написать нечто противоположное враждебному и клеветническому сочинению г-на Кюстина».

Книга маркиза де Кюстина «Россия в 1839 году» считалась очернительной и вызывала гнев властей. Сам маркиз так оправдывал свою позицию: «Моя ли в том вина, если, прибыв в страну с неограниченной государственной властью в поисках новых аргументов против деспотизма у себя дома, против беспорядка, именуемого свободой, я не увидел там ничего, кроме злоупотреблений, чинимых самодержавием?..»

Свою книгу Кюстин закончил таким «ужасным» пассажем: «Нужно жить в этой пустыне без покоя, в этой тюрьме без отдыха, которая именуется Россией, чтобы почувствовать всю свободу, представленную в других странах Европы, какой бы там ни был образ правления… Всегда полезно узнать, что существует на свете государство, в котором немыслимо счастье, ибо по своей природе человек не может быть счастливым без свободы».

Опровергать Кюстина и обелять Россию в глазах Запада бросился Николай Греч, но у него это плохо получилось. Российские власти возлагали большие надежды на Бальзака: вот кого действительно могут послушать в Европе. И предложили французскому гостю политико-литературную сделку. Оноре де Бальзак с холодной вежливостью отказался. В дневнике об этом он написал так:

«Мне говорят, что я упустил возможность заработать большие деньги, отказавшись написать „опровержение“. Какая глупость! Ваш монарх слишком умен, чтобы не понимать, что наемное перо никогда не вызовет доверия. Я не пишу ни за, ни против России».

Так что золотое перо Бальзака не стало наемным. Он сохранил самого себя и свое достоинство. Но при этом не заработал денег и явственно ощутил холодок правительственных чиновников. «Я получил пощечину, предназначенную Кюстину», — так охарактеризовал он свой первый приезд в Россию по возвращении во Францию.

А вслед ему петербургский журнал «Северная пчела» делился своими размышлениями с читателями: «Бальзак провел у нас два месяца и уехал. Многие теперь задаются вопросом, что он напишет о России. С некоторых пор Россия хорошо знает себе цену и мало интересуется мнением иностранцев о себе, зная наперед, что от людей, приезжающих сюда туристами, трудно ждать истинного суждения, потому что они черпают информацию у своих друзей, вместо того чтобы лично изучить жизнь страны и ее жителей».

Прожитые в России два месяца Бальзак провел в вакууме: ему не удалось познакомиться ни с одним русским писателем, журналистом или критиком. Своими личными впечатлениями он поделился лишь однажды, сравнив Невский проспект с парижскими бульварами: «Проспект похож на Бульвары не больше, чем стразы похожи на алмаз, он лишен этих живительных лучей души, свободы поиронизировать над всем… свободы, которой так славятся парижские фланеры… Повсюду одни мундиры, петушиные перья, шинели… Ничего непредвиденного, ни дев радости, ни самой радости. Народ, как всегда, нищ и за все отдувается».

Ну что? Очередная филиппика? Навет? Или суровый реализм Бальзака?..

В 1847 году писатель приехал погостить на Украину в имение Эвелины Ганской. Гостил он еще раз в 1848 году, и наконец — венчание в 1850. 24 апреля на огромном рыдване, набитом багажом, Бальзак и Ганская покинули Верховину, направляясь в Париж, где молодые супруги поселились на улице Фортюне (ныне улица Бальзака). А дальше — горестный финал. Примечательно, что вдова Бальзака на Украину так и не вернулась. Однако в Бердичеве до сих пор вспоминают необыкновенную пару: украинскую аристократку и французского писателя. В его честь бердичевские пищевики уже в наше время выпустили слабоалкогольный напиток «Оноре де Бальзак». И в местных магазинах можно услышать фразу: «Дай-ка, хозяюшка, пару бальзачков на опохмел».

«Человеческая комедия» продолжается.

На десерт высказывания Бальзака, отточенные, как афоризмы:

— Всякая власть есть непрерывный заговор.

— Деньги нужны даже для того, чтобы без них обходиться.

— Скупость начинается там, где кончается бедность.

— Быть повсюду дома могут только короли, девки и воры.

— Адюльтер приносит больше зла, чем брак — добра.

— Ухаживая за женщинами, многие, так сказать, подсушивают дрова, которые будут гореть не для них.

— Каждой ночи необходимо свое меню.

И в заключение любопытный факт из жизни Бальзака. В Париже, в Булонском лесу находится дом писателя, в котором он скрывался от своих кредиторов. Для друзей был установлен пароль: «На мне бельгийские кружева». Тому, кто приходил без «кружев», дверь не открывали.

Любимый мой читатель, вы носите «бельгийские кружева»? Или проще: читаете ли вы Бальзака?..

Наблюдатель человеческого сердца

Он оставил нам прекрасные романы, удивительные описания путешествий и систему взглядов и мыслей — «бейлизм» — особую манеру чувствовать и жить. Гоняться за счастьем и поклоняться красоте и искусству.

Но сначала не о Стендале, а о себе. Как тяжело сражаться со Стефаном Цвейгом и Андре Моруа! Очень сильные противники! Это все равно, чтобы какой-то физкультурный клуб «Макаронник» или «Железобетон» противостоял на футбольном поле таким грандам лиги чемпионов, как «Бавария» или «Манчестер юнайтед». Премьер-лига всегда предпочтительнее и победна. Разный класс. Разный уровень игры (в нашем случае игра слов).

О Стендале писали не только Цвейг и Моруа, но и другие маститые авторы, к примеру, Анатолий Виноградов — «Три цвета времени». Попробуем и мы: попытка не пытка. Дерзость города берет, тем более что Стендаль — это псевдоним, взятый по названию германского городка (а мог быть и Ульм). Будем писать о Стендале, опираясь на «наработки» классиков мемуарного жанра (Остап Бендер сказал бы: «классики нам помогут!»)

Коротко о жизненном пути. В «Автобиографических заметках» Стендаль писал: «Я родился в Гренобле 23 января 1783 года в семье, заявлявшей претензии на благородство происхождения, то есть принимавшей всерьез дворянские предрассудки, оправдывавшие классовые привилегии. Католицизм почитался в семье, ибо вся семья признавала, что религия есть опора трона. Это семья, имя которой я ношу, по существу была семьей зажиточных горожан-буржуа…»

У Анри Бейля (настоящее имя Стендаля) были непростые отношения в семье. Отца Шерюбена Бейля и особенно тетушку Серафи он откровенно не любил, зато любил всю материнскую линию, особенно маленького Анри восхищал Ромен Ганьон, местный сердцеед. Почти все мы формируемся в детстве. Уже в 8 лет человек становится пессимистом или оптимистом и не меняется до конца жизни. Стендаль с ранних лет испытал на себе тиранию, сначала отца, потом священника. Вот почему уже мальчиком он делил человечество на две части — на негодяев и на людей возвышенных, которые всегда романтичны и в кого-то влюблены. В дальнейшем, отмечает Моруа, чертами характера Стендаля стали благородство, стремление не быть человеком заурядным, человеком низменным. Он не обладал никаким мужским тщеславием. Почти все женщины, которых он любил, не отвечали ему взаимностью. Не было в нем и честолюбия. «Жизнь слишком коротка, и не следует проводить ее, пресмыкаясь перед жалкими негодяями», — писал он.

В 16 лет Стендаль покинул Гренобль и отправился в Париж. Формально он поехал поступать в Политехническую школу, а на самом деле, чтобы избавиться от провинции, испытать, что такое Париж, этот манящий и волшебный город! Париж встретил юношу неприветливо: еще один искатель счастья в столице! Спас юношу его дядя Пьер Дарю, близкий человек к всемогущему Бонапарту. Он устроил Анри в военное министерство, где ему пришлось заниматься рутинной работой — письмами, докладами и рапортами.

Начались наполеоновские войны, и Стендаль уже унтер-офицер 6-го драгунского полка. Толстый и пухлый, он не очень смотрелся в кавалерийском наряде, и к тому же он сделал открытие, что «не требуется много ума, чтобы размахивать саблей». Тем не менее Стендаль участвовал в итальянском походе Наполеона. В 19 лет вышел в отставку, пробовал себя на писательском поприще и снова вынужден был вернуться в армию. С 1806 по 1814 год в качестве военного интенданта он исколесил Германию, Австрию, Польшу. Был очевидцем Бородинского сражения, видел, как горела Москва, и вместе с разгромленным наполеоновским войском покинул Россию. После падения Наполеона Стендаль уезжает в Италию. Он «наелся» войной и хочет жить исключительно для себя. Довольно с него всяких полномочий и бумаг, отечеств и битв, чинов и орденов. Он не хочет отдавать другим приказы, но и сам не желает никому подчиняться. Италия — это страна его мечты. «Моя навязчивая идея — восхищаться Италией», — признается Стендаль в одном из писем. Какие прекрасные пейзажи, какая замечательная архитектура, какие внушительные статуи, величественные дворцы, а сколько интересного таят в себе итальянские музеи!..

В одном из музеев однажды Стендаль от чудовищного восхищения потерял сознание и долго потом приходил в себя. Этот случай, описанный позднее самим писателем, вошел в мировую психиатрию как синдром Стендаля. Восхищение красотой до крайних пределов. Упоение красотой.

Восхищаясь Италией, Стендаль постоянно толковал о свободе, и это, естественно, вызывало подозрение властей (свобода во всех странах — подозрительная вещь), и Стендаль в 1821 году возвращается в Париж. Пишет статьи и книги, посещает литературные салоны. Но, как замечает Цвейг, ни одна из дам не берет его с собою после окончания вечеринок (тусовок — по нынешнему времени), не приглашает его к себе. Как рассказчик анекдотов он еще котируется, но в остальном не представляет для женщин никакого интереса…

В 1830 году Стендаль становится французским консулом в Триесте, затем в Чивитавеккьи, где провел последнее десятилетие своей жизни. Ну, а смерть настигла Стендаля в Париже на пороге его славы: восторженная статья Бальзака о «Пармской обители». Но здоровья уже нет. Стендаль грузен и тяжело передвигается с помощью палки. 22 марта 1841 года прямо на улице около Парижской биржи Стендаля настигает удар. 23 января он умирает в возрасте 59 лет. В своей маленькой комнате отеля, заваленной бумагами, начатыми трудами и тетрадями дневников. И в одной из них написаны странно пророческие слова: «Не вижу ничего смешного в том, чтобы умереть на улице, если только это не намеренно».

Стендаля похоронили на Монмартрском кладбище. На надгробии надпись: «Арриго Бейле. Миланец. Жил. Писал. Любил». Почему миланец? И почему Арриго? Француз Анри Бейль, родившийся в Гренобле, просто пошутил в последний раз. Вводить других в заблуждение — такова была его постоянная забава. Быть честным с самим с бой — такова его подлинная, непреходящая страсть.

Лишь немногие лгали больше и мистифицировали мир охотнее, чем Стендаль. Лишь немногие полнее и глубже него говорили правду, — это замечание Стефана Цвейга. Свои письма Стендаль всегда подписывал другим псевдонимом. Усердные биографы выудили более 200 таких фантастических подписей: Коттинэ, Гайяр, барон Дорман и т. д. Вопреки распространенному мнению причина этого шутовства — не только страх перед черным кабинетом австрийской полиции, но и врожденная, от природы присущая страсть дурачить, изумлять, притворяться, прятаться. Стендаль не прочь приврать без всякого внешнего повода — только для того, чтобы вызвать к себе интерес и скрыть свое собственное «я». Он вообще был странным человеком этот Стендаль, впрочем, как и каждый гений или талант. Лишь слабоодаренные люди всегда обычны и нормальны.

Согласно завещанию Стендаля громадный деревянный ящик с бумагами достался его двоюродному брату Ромэну Коломбо (детей у Стендаля не было, впрочем, как и жены). Коломбо вскрыл ящик и подивился: сколько всякого вздора нагородил этот брат-графоман, да еще многое к тому же зачем-то зашифровал, чтобы скрыть истинный смысл своих записей. Бумаги — не деньги, и они были спокойно отправлены в гренобльскую библиотеку — все 60 томов! — долгие годы пылились в библиотечном архиве. Господи, сколько всяких бумагомарак на свете! И все пишут, пишут…

Через пару десятилетий имя Стендаля, как писателя, было основательно забыто, но вмешалось Провидение или счастливый случай. Молодой польский преподаватель языков Станислав Стриенский, заброшенный в Гренобль и отчаянно скучающий там, роется в библиотеке и наталкивается на архив Стендаля. Чем больше он читает, тем интереснее становится материал. Нет, это не должно пылится на полках! — решает Стриенский, находит издателя: на свет появляются дневник, романы «Анри Брюлар» и «Люсьен Левен», а вместе с ним впервые и подлинный Стендаль.

С молодых лет Стендаль хотел стать писателем и делал многочисленные попытки, начинал писать, бросал недописанные рукописи и снова начинал. Его литературное ученичество затянулось на долгие годы. Он увлекается музыкой и живописью. Музыку Стендаль называл своей «самой сильной» страстью. Он написал работы «Жизнь Гайдна, Моцарта и Метастазио», «Жизнь Россини». Тяготел к операм Чимароза, к симфонизму Гайдна и Моцарта. Еще Стендаля увлекала живопись: «История живописи Италии», «Рим, Неаполь и Флоренция», «Прогулки по Риму». Пишет он и исследование «Расин и Шекспир».

Но по-настоящему Стендаль садится за работу лишь в 40 лет, когда его стала одолевать полнота, денег становилось все меньше, а незаполненного времени все больше и практически никакого успеха у женщин, — и вот тогда книги становятся для Стендаля спасением. Стефан Цвейг добавляет: «Кроме того, попутно можно развлечься, иной раз выставить дураками своих врагов, поиздеваться над тупостью света; можно поведать самые тайные движения своей души, приписывая их какому-нибудь вымышленному юноше, чтобы не выдать себя под этой маской и не подвергнуться насмешкам первого попавшегося тупицы, можно быть страстным, не компрометируя себя, и по-мальчишески грезить в пожилом возрасте, не стыдясь себя самого. И вот творчество становится для Стендаля наслаждением, затаеннейшим восторгом умудренного искателя наслаждений…»

Высшее благо для Стендаля: одиночество и независимость. То и другое дают ему книги. Он пишет их для себя. «Стареющий эпикуреец нашел себе новую, последнюю и тончайшую усладу — писать или диктовать при двух свечах, за деревянным столом, у себя наверху, в мансарде, и эта интимная безмолвная беседа со своей душой и своими мыслями становится для него к концу жизни важнее, чем все женщины и утехи, чем дебаты в салонах и даже музыка».

В 43 года Стендаль начинает свой первый роман — «Красное и черное» (более ранний — «Арманс» — не может идти в счет), в 50 лет — второй, «Люсьен Левен», в 54 года — третий, «Пармская обитель». Эти три романы — три литературные вершины Стендаля. И все они сделаны по одной схеме. Как отмечает Моруа: «Это всегда история молодого человека, который приобретает жизненный опыт и ощущает трагический разрыв между волшебным миром детства и миром реальной действительности». И опять же противостояние героя с врагами, с отпетыми негодяями. Все три героя Стендаля — Жюльен, Фабрицио и Люсьен Левен грезят Наполеоном. И все они несут навстречу женщине смятенное и нетронутое сердце, полное затаенной страсти… Где ныне эти стендалевские юноши? Можно мечтать о них. Ждать их. Звать. Но никто не откликнется: их нет. Они вымерли, как динозавры. Романтические динозавры.

Последний роман Стендаля «Анри Брюлар» — роман о самом писателе, воспоминание о самом себе. Он написал его как свой автопортрет, — искренне, «как частное письмо», но при этом Стендаль не достиг художественных высот, хотя, возможно, он к этому не стремился, ему было важно просто зафиксировать мгновения своей жизни, чтобы с помощью пера оживить сцены прошлого.

В письме Бальзаку Стендаль писал: «Говоря по правде, я вовсе не уверен в том, что я обладаю достаточным талантом, чтобы заставить читать меня. Иной раз мне доставляет большое удовольствие писать. Вот и все».

Стендаль зря сомневался: его читают! И еще как — с упоением. Вот что записал далеко не рядовой читатель Корней Чуковский в своем дневнике от 19 июня 1917 года: «Совсем не сплю. И вторую ночь читаю „Красное и черное“ Стендаля, толстый 2-томный роман, упоительный. Он украл у меня все утро. Я с досады, что он оторвал меня от занятий, швырнул его вон. Иначе нельзя оторваться — нужен героический жест; через пять минут жена сказала о демонстрации большевиков, произведенной в Петрограде вчера. Мне это показалось менее интересным, чем вымышленные страдания Жюльена, бывшие в 1830 г.».

Кстати, о политике. В «Пармской обители» Стендаль образно сказал: «Политика в литературном произведении — это как выстрел из пистолета посреди концерта…»

Но Стендаль — это не только книги, а еще и дневник. Он без устали делал заметки, записывая всякое движение чувства, всякое событие. С одинаковой точностью он вел запись своим сокровенным душевным тайнам и франкам, потраченным на обед, на книги или стирку белья. Стендаль обладал некоей нервической графоманией: все записывать, все фиксировать, «остановить мгновение», хотя оно чаще не прекрасное, а, наоборот, безобразное. И эта «писанина» отражена в его литературном наследстве — в беллетристике, в письмах, в собранных даже анекдотах, где главный герой — сам Стендаль. Вот почему он мало заботился о стиле, цельности, рельефности — все, что он торопливо набрасывал на бумаге, это как бы не литературный текст, а всего лишь письмо к приятелю. И Стефан Цвейг делает вывод о Стендале, что он не живописец слова, а всего лишь фотограф-моменталист. Поэтому у Стендаля и отношения к собственным книгам как в забавным пустячкам. Никакого величия, никакой напыщенности.

Другое дело — женщины. Это куда серьезнее. Тем более что природа обделила Стендаля мужской красотой. Физиономия — круглая, красная, мещански дородная. Насмешка судьбы: нежная душа мотылька заключена в изобилии плоти и жира. У Стендаля были и соответствующие прозвища: китаец, обойщик, дипломат с физиономией аптекаря… Но в этом гигантском теле, как замечает Цвейг, дрожит и трепещет клубок чувствительных до болезненности нервов. И как с такой внешностью добиваться успеха у женщин? Он мечтал быть Казановой, а у женских ног превращался в робкого гимназиста. Он рано потерял свои волосы и был вынужден постоянно прикрывать свою лысину. Выбранный им лиловый парик был не самым лучшим его украшением. А еще большой нос, толстые щеки и короткие ноги. Впоследствии появился и живот.

Первый же опыт с женщиной закончился конфузом. А всего у Стендаля было всего 6 или 7 побед, в том числе неоднократно бравшиеся уже другими крепостями или добровольно капитулирующие добродетели. Многие из женщин, которых любил Стендаль, были для него недостижимы, включая и самую первую из них. Он признавался: «Я всегда хотел покрыть поцелуями свою мать и хотел, чтобы при этом на ней не было никакой одежды… Я всегда хотел покрыть поцелуями ее грудь». Она умерла, когда Стендалю было 7 лет.

Первая покорившаяся ему женщина — это было в Милане, в 1800 году, — наградила его сифилисом. Там же в Милане через год Стендаль пылал страстью к полногрудой Анжеле Пьертрагруа, но не мог признаться ей в любви, которую она щедро раздавала другим мужчинам. Спустя 10 лет Стендаль снова встретился с Анжелой и, наконец, признался, что был в нее влюблен. «Господи, — удивилась она, — почему же вы тогда молчали? Но, честно говоря, и сейчас не поздно», — сказала дама и увлекла Стендаля на кровать. В ознаменование любовной победы Стендаль попросил вышить на своих помочах эту знаменательную для него дату: 21 сентября 1814 года, в половине двенадцатого утра…

Были и другие женщины в жизни Стендаля: Адель Ребюффель, Меланж Гилберт, Александра Дарю, танцовщица Луазон, аристократка Джулия Роньери, которая бросила Стендалю уничтожающую фразу: «Вы старый и некрасивый…» Была еще Матильда Дембовски, вдохновившая писателя на создание книги «О любви» (любопытно, что за 10 лет после ее публикации удалось продать всего лишь 17 экземпляров).

Мысль о своей донжуанской несостоятельности постоянно угнетала Стендаля. Оставалось только теоретизировать и в своем трактате писатель классифицировал, что есть 4 вида любви: любовь-страсть, любовь-влечение, физическая любовь и любовь-тщеславие. А еще он ввел понятие «кристаллизация чувств», когда мужчина украшает женщину достоинствами, которыми она не обладает.

В своем творчестве Стендаль взял блистательный реванш за жизнь, за свои любовные неудачи. Матильда его обманула, зато Люсьен Левен женится на мадам Шатель. Анжела ему изменяла, зато герцогиня Санаверина сходит с ума по Фабрицио. В романах Стендаля происходит великий праздник сбора винограда любви — компенсация за кислый виноград личных любовных неудач писателя.

Но будущим донжуанам Стендаль оставил два великолепных завета: «Гибкость ума может заменить красоту». И второй: «Сумейте занять женщину, и она будет вашей».

Если внимательно посмотреть на всю жизнь Стендаля, то ее он построил как сознательную оппозицию своей эпохе. Будучи писателем, он игнорирует устоявшиеся литературные формы; будучи солдатом, глумится над войной. Как политик иронически относится к истории, как француз откровенно издевается над французами. Короче, Стендаль не хотел быть «бараном из стада».

Цвейг пишет о Стендале: «Он счастлив, что не подходит ни к каким классам, расам, сословиям, отечествам… лучше стоять в стороне одному, только бы остаться свободным. И Стендаль гениально умел оставаться свободным, освобождаться от всякого принуждения и влияния. Если из нужды ему приводится принять какую-нибудь должность, надеть форму, то он отдает только минимум, необходимый для того, чтобы удержаться у общественного корыта, и ни на грош больше, а всякой должности, во всяком деле, чем бы он ни занимался, умеет он, действуя ловкостью и притворством, остаться совершенно свободным и независимым».

Все это похоже на некое швейкианство, но без глупой улыбки Йозефа Швейка. У Стендаля лишь презрительная улыбка в душе.

Стендаль говорил: «Моею истинною страстью было познавать и испытывать. Эта страсть никогда не получала полного удовлетворения». И еще он говорил: «Я не порицаю, не одобряю, а только наблюдаю…» И определение: «Я наблюдатель человеческого сердца». Он же и аналитик, который в своих книгах переводит «язык страстей» на «язык математики». Соединение ума и сердца — вот что такое Стендаль.

Цвейг определил Стендаля как «нового Коперника в астрономии сердца». По существу, Стендаль разъял отдельного человека, расщепил его на кусочки и увидел в нем множество тончайших оттенков. Ну, а в себе обнаружил тартюфское ханжество. Помните, как маркиз де ла Моль в «Красном и черном» пришел в бешенство, когда узнал о романе Жюльена с Матильдой:

«Ответ подвернулся из роли Тартюфа.

— Я не ангел…»

Ни Жюльен, ни Стендаль, конечно, не ангелы, они — люди со своими пороками и заблуждениями. И что делать? Андре Моруа перефразировал обращение Стендаля к читателю о том, что не надо проводить свою жизнь «в страхе и ненависти», в иное: «Друг читатель, проводи свою жизнь в любви и в высоких устремлениях».

Ну, а теперь о значении Стендаля. В 1994 году в Москве проходил коллоквиум «Стендаль и Россия». Первыми почитателями французского писателя были люди, близкие к декабристам, и в частности князь Петр Вяземский. Одним из самым прилежных читателей Стендаля являлся Лев Толстой, на которого большое впечатление произвела батальная сцена из «Пармской обители». Привлекала Толстого и стендалевская тема человеческого счастья. Психологические открытия Стендаля повлияли и на творчество Достоевского. «Уроки» Стендаля оказали влияние на Максима Горького, Эренбурга, Фадеева и многих других советских писателей.

Французский исследователь Жорж Нива отмечает и такую странную на первый взгляд связку: Стендаль и Набоков. Нива обращает внимание на похожесть двух писателей — «абсолютным неверием, поисками счастья, страхом перед пошлостью, изгнаннической судьбой, творящей из неудобства какой-то устав веселья. „Приглашение на казнь“ Набокова — пародия на всю литературу о тюрьме… пародия на Стендаля — и в ироничности слога…»

«На всем пути от Жюльена к Цинциннату, — добавляет Жорж Нива, — русская литература старалась приспособить к себе, принять и понять Стендаля, но почти ничего не выходило. Несомненно, в ней слишком сильна неспособность к легкому, веселому неверию. Лишь постороннему ей писателю, изгнаннику Набокову, удалось хоть как-то ввести Стендаля в свой странный аллегорический мир».

Конечно, кинематограф не мог пройти мимо Стендаля. В 1947 году французский режиссер Кристиан-Жак поставил «Пармскую обитель», где Фабрицио дель Донго играл блистательный Жерар Филип, красавец и аристократ с безупречными манерами (мечта Стендаля), а в роли Джины снялась Мария Казарес. Спустя 7 лет, в 1954 года, Жерар Филип снялся в роли Жюльена Сореля в «Красном и черном» (режиссер Клод Стан-Лара). Высокий, сухопарый, с матовым цветом лица, Жерар Филип олицетворял собою силу и веру и мгновенно стал благодаря стендалевским персонажам национальным героем, символом обожания и гордости. А Фанфан-Тюльпан добавил Жерару Филипу всемирной славы. В «Красном и черном» его партнершами были Даниэль Дарье (г-жа де Реналь) и Антонелла Луальди (Матильда).

В 1976 году Сергей Герасимов тоже очаровался стендалевским романом и создал свой вариант «Красного и черного». В облике Жюльена Сореля предстал Николай Еременко, аббата Шелана сыграл Вацлав Дворжецкий, ну, а дамами предстали Наталья Бондарчук (г-жа де Реналь) и Наталья Белохвостикова (Матильда де ла Моль). Конечно, они были не француженками, им явно не хватало женственности и шарма, но тем не менее они были представителями слабого пола, суть которых так хорошо понимал Стендаль.

«Мадемуазель де Соммери, будучи поймана своим любовником на месте преступления, храбро это отрицала, а когда тот стал горячиться, заявила: „Ах, я прекрасно вижу, что вы меня разлюбили; вы больше верите тому, что вы видите, чем тому, что я говорю“».

Узнаете женскую логику? А еще, конечно, пленительная вещь — красота. Но, как справедливо замечал Стендаль, «чрезвычайно красивые женщины вызывают не такое уж изумление при второй встрече».

Стендаль был знатоком красоты, но отчетливо понимал: «красота есть лишь обещание счастья».

Добавим от себя: счастье — не что иное, как химера, но как упоительно гоняться за счастьем. И это, пожалуй, главный урок всей жизни Анри Бейля, известного нам под именем Стендаля.

Сплошной боваризм

Среди писателей первой величины, безусловно, следует назвать Флобера. Он один из первых, кто был ярым сторонником теории «искусства для искусства». Окружающий его мир буржуа, чиновников и лавочников был ему ненавистен. Ни в какие социальные преобразования он не верил. К революциям и бунту относился отрицательно. Считал, что надо отрешиться от всякой житейской суеты и от стремления ко всевозможным радостям бытия. Убежище и спасение — только искусство, именно Флобер сказал, что необходимо подняться «на самый верх» и замкнуться в «башне из слоновой кости».

Уже после смерти Флобера Валерий Брюсов в 1896 году сформулировал три завета «Юному поэту» — помните: «юноша бледный со взором горящим…»:

Помни второй: никому не сочувствуй,

Сам же себя полюби беспредельно.

Третий храни: поклоняйся искусству,

Только ему, безраздумно, бесцельно.

Флобер принес в жертву литературе время, покой, имущество… Писатели флоберовского типа всегда стремились освободиться от каких бы то ни было гражданских обязанностей: уклонялись от военной службы, сторонились общественной жизни, не принимали никаких должностей, а на пороге зрелости оказывались перед дилеммой: семейный очаг или безбрачие…

Краткая биография

Биографию можно излагать по-разному: сухо, академично, минуя все возможные подробности — только даты и факты; а можно и цветисто, эмоционально, с собственным мнением и субъективными оценками. Как это написал, к примеру, Петр Вайль в книге «Гений места» (1999), назвав Флобера «склонным к аскезе мономаном».

Но первая фраза должна быть у всех пишущих биографов одинакова: Гюстав Флобер родился 12 декабря 1821 года в Руане. Ну, а дальше — вариации. И что у Вайля?

«Сын и брат врачей, проведший детство при больнице, Флобер и писателем был каким-то медицински стопроцентным. Примечательно, что от карьеры юриста, навязанной семьей, ему удалось избавиться не путем убеждения — кто б ему поверил? — а убедительным для отца физиологическим способом. Что-то вроде эпилептического припадка свалило его в возрасте двадцати трех лет. Оправившись, Флобер возобновил занятия юриспруденцией, и припадок тут же повторился. Приходил в себя он долго: „Сегодня утром я брился правой рукой, — это письмо брату. — Но задницу подтираю все еще левой“, приступы случались еще и еще, и отец принял решение: сын бросил учебу и в итоге зажил тихой жизнью в Круассе на содержании семьи. Так исполнилось его намерение, четко осознанное еще в детстве, — десятилетний Флобер писал другу: „Я тебе говорил, что буду сочинять пьесы, так нет же, я буду писать романы…“

Так начался писательский период в жизни Гюстава Флобера, длившийся тридцать шесть лет, — до смерти, чисто писательский, сугубо писательский, исключительно писательский („Я — человек-перо“) — возможность никогда не отвлекаться ни на что другое (музыку и живопись он лишь полушутя называл „низшими искусствами“), не заботиться о публикациях и гонорарах, с прославленной медлительностью составлять и переставлять слова. Письма Флобера пестрят свидетельствами этого мазохистского наслаждения: две фразы за пять дней, пять страниц за две недели…»

Тут требуется остановка для личного негодования. И восклицания: если бы я так кропотливо складывал буквы и фразы, то я бы умер с голоду в первый же месяц. Но за Флобером была семья, рента, доходы поместья. Флобер не бился за гонорары и не вел изнурительные тяжбы с издательствами. Он занимался только искусством.

И еще один штрих из жизни Флобера: обильная еда. «У меня несварение от излишка буржуа. Три ужина и обед! И сорок восемь часов в Руане. Это тяжело, — признавался Флобер. — Я до сих пор отрыгиваю на улицы своего родного города и блюю на белые галстуки».

Флобера раздражало не только обжорство своих соотечественников, но и многое другое. «Я прошел пешком через весь город и встретил по дороге трех или четырех руанцев. От их пошлости, их сюртуков, их шляп, от того, что они говорили, у меня к горлу подступала тошнота…»

Флобера раздражал родной город и в мечтах он уносился в далекое прошлое — в эпоху Перикла, Нерона, Ронсара, куда-то в Китай, Индию, Судан, в прерии и пампасы. Однако в реальной жизни Флобер совершил лишь два продолжительных путешествия: одно — по Бретани, другое — на Восток. Побывал в Греции, Сирии, Палестине, на развалинах Карфагена. Восток произвел на него сильное впечатление. Сфинкс, стороживший египетские пирамиды, потряс писателя настолько, что ему стало дурно.

Флобер жил в основном в Круассе, а в Париже бывал наездами. «Я, как говорится, медведь, — писал в одном письме. — Живу монахом; иногда (даже в Париже) по неделям не выхожу из дому… Я посещаю ограниченный круг людей». В этот круг входили братья Эдмон и Жюль Гонкуры, Эмиль Золя, Альфонс Додэ, Иван Тургенев. С ними Флобер встречался на «обедах у Маньи», а затем на «обедах пяти». Дружеские чувства Флобер питал к Жорж Санд, Леконт де Лилю, Шарлю Бодлеру, Эрнесто Фейдо («ты — очаровательнейший из смертных») и к своему «ученику» Мопассану.

Запись из дневника Эдмона Гонкура: «Вторник 14 апреля 1874 года. — Обедал в кафе „Риш“ с Флобером, Тургеневым, Золя, Альфонсом Доде. Обед уважающих друг друга талантливых людей; в следующие зимы мы хотим устраивать такие обеды ежемесячно. Начинаем с обширных рассуждений о способностях к литературе людей, склонных к запорам и поносам, а потом переходим к механизму французского языка…»

7 января 1876 года: «Веселый прелестный обед у Доде вокруг миски с рыбной похлебкой, приправленной чесноком, и корсиканского жаркого из дроздов. Все чувствуют себя в тесном кругу симпатичных людей, среди уважающих друг друга талантов, и едят с большим аппетитом. Удовлетворение Флобера прорывается в резкости слов, от которых милая г-жа Доде вздрагивает и вся словно сжимается…»

Да, выезды в Париж были для Флобера иногда приятны, но туда он приезжал не часто. Своей многолетней «подруге» Луизе Коле Флобер писал: «Ты спрашиваешь, где я буду жить? Понятия не имею. Я на этот счет очень требователен. Все зависит от случая, от помещения. Но ниже улицы Риволи и выше бульвара я жить не буду. Я придаю большое значение солнцу, красоте улицы и ширине лестницы…»

Капризный? Привередливый? Жан-Поль Сартр в своей книге «Идиот в семье. Гюстав Флобер от 1821 до 1857» высказывается покруче. По его мнению, писатель-человек — это причудливое существо, состоящее из истерии, неврозов, извращений и отшельничества. Злой завистник, ненавидящий отца, мать, брата и все человечество, Флобер, как пишет Сартр, «претерпел свою тоталитарную интенцию дисквалифицировать то, что есть, во имя того, чего нет». Говоря иначе: происходящее в душе ему нравилось больше происходящего на улице. К людям же Флобер относился с таким скептицизмом, что еще в 9-летнем возрасте писал приятелю: «А еще тут есть одна дама, которая приходит к папе и всегда рассказывает нам какие-то глупости, я буду их записывать». Выходит, что мадам Бовари он видел в раннем детстве?..

В своей книге Сартр безжалостен к Флоберу. От «Идиота в семье» несет ужасом. Но за всеми психоаналитическими экзерсисами по поводу характера и поведения Флобера скрывается сам Сартр (разоблачая другого, он разоблачает самого себя) и его знаменитая формула «Ад — это другие». Кстати, одно из юношеских произведений Флобера называется «Мечты в аду» (1837).

Коли затронули творчество, то отметим, что первые произведения, вышедшие из-под пера Флобера («Пляски мертвецов», «Записки безумца» и другие), наполнены мрачностью. Главный роман Флобера «Госпожа Бовари. Провинциальные нравы» («Madame Bovary. province») вышел в 1857 году, когда писателю шел 36-й год. В 1858 году роман был переведен на русский язык как «госпожа», позднее как «мадам». Роман «Саламбо» появился в 1862 году. Посвящен борьбе Древнего Рима с Карфагеном. Далее — «Воспитание чувств» (1869), в котором юный Фредерик Моро пытается приобщиться, встроиться, интегрироваться в буржуазные нормы бытия, драма «Искушение Святого Антония» (1874), «Иродиада» (1877) про Иудею I века до нашей эры. И, наконец, неоконченный роман «Бувар и Пекюше».

Работая над последним романом, Флобер вернулся к своей юношеской работе — сатирическому «Лексикону прописных истин». Когда-то этот «Лексикон» читался интересно, сегодня уже не очень, разве что про блондинок и брюнеток?

БЛОНДИНКА — Более пылки, чем брюнетки.

БРЮНЕТКИ — более пылки, чем блондинки.

А еще «АКТРИСЫ» — пагуба наших сыновей… «БАЯДЕРКИ» — все восточные женщины… «ОДАЛИСКИ» — смотри «Баядерка» и т. д.

Про «Газеты» — нельзя без них обойтись, но надо их ругать. «Литература» — занятие праздных. «Проза» — легче сочиняется, чем стихи, и, пожалуй, последнее — «Эгоизм» — жаловаться на чужой и не замечать своего.

Чтобы многое понять в творчестве и личности писателя, весьма полезно посетить его дом, побывать в его «рабочей мастерской». Именно этим были движимы братья Гонкуры, когда в октябре I863 года отправились в Круассе к Флоберу, в его строгий провинциальный дом.

«Вот мы в рабочем кабинете Флобера, свидетеле столько великих, упорных и неустанных трудов, кабинете, откуда вышли „Госпожа Бовари“ и „Саламбо“… дубовые книжные полки с витыми колоннами, соединяющиеся с другими полками, идущими вдоль всех стен комнаты. Стены обшиты белыми деревянными панелями, а на камине отцовские часы из желтого мрамора, с бронзовым бюстом Гиппократа. Возле камина — бездарная акварель, портрет томной и болезненной англичанки, с которой Флобер в молодости был знаком в Париже… На дверях и окнах — драпировка из шелковой материи старинного вида… В углу — тахта, покрытая турецкой тканью, со множеством подушек. Посреди комнаты — рабочий стол Флобера, большой круглый стол с зеленым сукном и чернильницей в виде жабы. Там и здесь, на камине, на столе, на книжных полках, на консолях и просто на стенах, — всевозможные восточные безделушки: египетские амулеты, музыкальные инструменты, медные блюда, ожерелья из стеклянных бус… аляповатый Восток, и сквозь артистическую натуру хозяина проглядывает черты варварства».

Другая запись, от 1 ноября 1863 года: «Он никогда не выходит из дома, он живет своими рукописями, своим рабочим кабинетом. У него нет лошади, нет лодки… Весь день громовым голосом, с выкриками, как у актера бульварного театра, он читал нам свой первый роман, написанный в 1842 году… Сюжет: молодой человек теряет невинность с „идеальной куртизанкой“. В этом юноше есть много от Флобера, от его приступов отчаяния, от его неосуществленных стремлений, от его меланхолии, мизантропии, от его ненависти к массам…»

Спустя 9 лет — 21 июня 1872 года — уже один Эдмон Гонкур записывает о разговоре в кафе с Флобером: «И здесь, за рюмкой ликера, он продолжает: „Нет, теперь я не в состоянии переносить никаких неприятностей… Нотариусы из Руана считают меня не совсем нормальным… Знаете, по поводу раздела имущества я заявил им: пусть они берут что хотят, но только ни о чем не говорят со мной; пусть лучше меня обворуют, чем будут приставать ко мне, и так во всем, то же самое и с издателями… Заниматься чем-нибудь я теперь совершенно не могу, у меня такая лень, что для нее просто нет названия; единственно, что я могу еще делать, это работать“.

Потом он провожает меня на вокзал и, прислонившись к перилам, где стоит очередь за билетами, говорит о своей глубокой скуке, о разочаровании во всем, о желании умереть, и умереть без переселения души, без загробной жизни, без воскресения, навсегда избавиться от своего „я“.

Слушая его, — пишет далее Гонкур, — мне кажется, что я слушаю свои ежедневные мысли. О! Какое физическое расстройство влечет за собой умственная жизнь, даже у самых сильных, у самых крепких. Положительно, все мы больны, почти безумны и готовы окончательно сойти с ума». (Эдмон и Жюль де Гонкур. «Дневники»).

Сильный удар по психике Флобера пришелся от судебного разбирательства, связанного с публикацией «Госпожи Бовари». Флобер суд выиграл, но, несмотря на победу, был окончательно подавлен. «Я так разбит физически и морально после всего этого, что не в состоянии держать в руке перо…»

Последние годы жизни Флобера были безрадостными и даже мрачными. Он пережил тяжелое финансовые невзгоды, банкротство, в которое увлек его муж одной из племянниц. Тщетно пытался знаменитый писатель получить по конкурсу место библиотекаря в Париже. Хотя какая работа! Он был болен. Припадки падучей участились, он не мог работать, незадолго до смерти Флобер писал г-же Роже де Жанетт 25 января 1880 года:

«…Два с половиной месяца я провел в абсолютном одиночестве; …и в общем очень хорошо, несмотря на то, что навиделся ни с кем; мне не приходилось выслушивать глупостей! Нетерпимость к людской глупости превратилась у меня в болезнь; и это еще слабо сказано.

Почти все смертные обладают даром раздражать меня, и я могу свободно дышать лишь в пустыне…»

Гюстав Флобер умер 8 мая 1880 года в Круассе. Скончался внезапно за письменным столом, выронив перо из рук, упал, как говорили его друзья, — «убитый своей великой, единственной страстью — любовью к искусству». Ему шел 59-й год.

Как писал наш Гавриил Державин:

Приходит смерть к нему, как тать,

И жизнь внезапу похищает.

«Внезапу» — так нынче не говорят. Но как правильно!.. И еще приведем строки Державина из стихотворения «На смерть К. Мещерского»:

Смерть, трепет естества и страх!

Мы — гордость, с бедностью совместна;

Сегодня бог, а завтра прах;

Сегодня льстит надежда лестна,

А завтра: где ты, человек?..

Но такие люди, как Флобер, не исчезают. Остаются книги. Они дают возможность погрузиться во внутренний мир писателя.

Стиль — это Флобер

Кто не любит писательскую лабораторию слова, тот может спокойно не читать эту главку: в ней нет страстей и интриг, а есть описание того, как работает писатель, что такое вдохновение и что такое стиль, к которому так страстно стремился Флобер.

Максим Горький назвал Флобера «величайшим мастером стиля».

Откроем Литературную энциклопедию на слово «СТИЛЬ». «Стиль — от латинского stilus — остроконечная палочка для письма, манера письма, способ изложения, — общий тон и колорит художественного произведения; метод построения образа и, следовательно, принцип мироотношения художника…»

Оборвем цитату: чересчур литературно! Давайте что-нибудь попроще. «Ленинский стиль работы» — было такое расхожее выражение в советские времена, — нет, это не то. Скорее — «Стиль — это человек». Вот это уже ближе.

Итак, стиль — манера письма. Флобер писал об «ужасах стиля», «мучениях с ассонансами», «пытках с периодами». «Сколько унижений я терплю от прилагательных, как обижают меня относительные частицы речи, вроде „что“ и „который“…» — жаловался Флобер Луи зе Коле. Но при этом Флобер «любил свою работу неистовой, извращенной любовью, как аскет власяницу, царапающую ему тело».

«Я — человек-перо, — отмечал Флобер в письме от 1 февраля 1852 года, — я существую из-за него, ради него, посредством него. Я больше всего живу с ним».

И еще: «Я стараюсь опьянить себя чернилами, как другие опьяняют себя водкой, чтобы забыть общественные бедствия и личные горести» (22 мая 1871).

Мопассан оставил картину того, как работал Флобер: «С наклоненной головой, с лицом и шеей, налитой кровью, напрягая все мускулы, как атлет во время поединка, он вступал в отчаянную борьбу с идеей и словом, схватывая их, соединяя, сковывал и мало-помалу с нечеловеческими усилиями порабощая мысль и заключая ее, как зверя в клетку, в точную, неразрушимую форму».

Флобер говорил о стиле, словно о живом прекрасном юноше: «Больше всего я ценю крепкую, ясную форму с выпуклыми мускулами, со смуглой кожей». Он соглашался принимать всерьез только хорошо написанные книги. Под старость сетовал, что никто больше не любит красиво написанной фразы.

Вот как, к примеру, написано Флобером о смерти первой жены Шарля в «Мадам Бовари»:

«Спустя неделю у Элоизы, в то время, когда она развешивала во дворе белье, пошла горлом кровь, а на другой день, когда Шарль отвернулся, чтобы задернуть оконную занавеску, она сказала: „Аx, боже мой!“, вздохнула и лишилась чувств. Она умерла, удивительно!»

Вот это чисто флоберовский стиль! Он мечтал написать книгу без сюжета, плана, реального содержания, состоящую из одних прекрасно написанных фраз, которая бы только на них и держалась. Писать, как дышать воздухом, легко и свободно.

Луизе Коле Флобер резко писал: «Я не хочу рассматривать искусство как сточную канаву для страстей, как ночной горшок». И «Смешно делать литературу орудием своих страстей».

В сущности, работа Флобера над стилем сводилась к тому, чтобы подчинить слово мысли… творчество Флобер сравнивал с лишаем на коже: «Я чешусь и кричу. Это одновременно удовольствие с пыткой».

Приведем еще несколько высказываний Флобера о писательском труде:

«Чтобы удержать сюжет все время на высоте, необходим чрезмерно выразительный стиль, ни разу не ослабевающий».

«Вот уже три дня, как я валяюсь по всем диванам в самых разнообразных позах, придумывая, что писать!..»

«Меня увлекают, преследуют мои воображаемые персонажи, вернее, я сам перевоплощаюсь в них. Тогда я описывал отравление Эммы Бовари, у меня во рту был настоящий вкус мышьяка».

«Человек, посвятивший себя искусству, не имеет право жить как другие».

«Честность — первое условие эстетики».

И последнее о творчестве Флобера и его стиле. Французский писатель и критик Теофиль Готье подсмеивался над Флобером: «У него на душе есть один страшный грех, угрызения совести отравляют ему жизнь и скоро сведут его в могилу: в „Госпоже Бовари“ у него, видите ли, стоят рядом два существительных в родительном падеже: „венок из цветов апельсинного дерева“. Он в полном отчаянии, но сколько ни старается — иначе не скажешь…»

Стиль — это быть заложником формы.

Мадам Бовари

«Госпожа Бовари — это я», — заявлял Флобер. То ли серьезно, то ли иронически.

«Ужасная работа! Какая мука! — признавался писатель, когда бился над романом. — О искусство, искусство! Что же это за чудовищная химера, выедающая нам сердце, и ради чего? чистое безумие — обрекать себя на такие страдания…»

«Как надоела мне Бовари! Но понемногу я все же начинаю в ней разбираться. В жизни ничего мне не давалось с таким трудом, как теперешняя моя работа, как обыденный диалог; а сцена в гостинице потребует месяца три. Бывают минуты, когда я готов плакать от бессилия. Но я скорее издохну, чем обойду ее…»

Флобер работал над романом о Бовари около пяти лет. У героини романа был прототип, согласно мемориальной плите: «Дельфина Даламар, урожденная Кутюрье. Мадам Бовари. 1822–1848».

В письмах к различным адресатам Флобер уверял, что в «Госпоже Бовари» нет ничего от него, что он не вложил сюда ни своих чувств, ни переживаний, что все, что он любит, отсутствует в «Госпоже Бовари». При этом он жаловался, как трудно ему влезать в шкуру несимпатичных ему людей, изображать пошлость. Главную героиню он называл «бабенкой» и предупреждал одну свою хорошую знакомую, чтобы она не сравнивала себя с Эммой Бовари: «Это до известной степени испорченная натура, женщина, чьи чувства и поэтичность фальшивы».

«Она хотела умереть и одновременно хотела жить в Париже» — это суть Бовари. И, как отмечал ее создатель Флобер: «Сейчас в провинциальных городках страдают не менее 20 Бовари».

В юности Флобер пережил точно такие же иллюзии, какими он наделил Эмму Бовари, ее тоску по романтике, по идеальной любви. Свое разочарование, свой крах былых мечтаний писатель вложил в провинциальную мещаночку Эмму. В ней он как бы бичует собственные заблуждения молодых лет. Какова главная причина несчастий литературной героини Флобера? Причина в том, что Эмма ждет от жизни не того, что жизнь может ей дать, не того, что сулят авторы романов, поэты, художники, путешественники. Она верит в счастье, в необычайные страсти, в опьянение любовью, во все яркое и необыкновенное, ибо все это вычитано из книг, и это все ласкает и манит.

Жюль де Готье назвал боваризмом умонастроение тех, кто тщится «вообразить себя иным, нежели он есть в действительности».

Что можно сказать по этому поводу? В характере почти каждого человека можно обнаружить малую толику боваризма. «В любом нотариусе можно обнаружить осколки поэта», — и это верно.

Эмма Бовари по природе своей — эти боваризм в чистом виде. Она не желает видеть того, что ее окружает, она грезит о совсем иной жизни и не желает жить той жизнью, какая ей дана. В этом ее порок, — делал вывод Андре Моруа, — в этом же был и порок Флобера.

«Но ведь это и твой порок, лицемерный читатель!» — восклицал Моруа.

«Извечный спор: „Госпожа Бовари — это я“. По правде говоря, госпожа Бовари — это любой из нас».

И далее Моруа отмечает, что Бовари «пока только грезит о любовниках в духе Вольтера Скотта и о шикарных нарядах, она всего лишь поэт». Но едва она делает попытку сблизить мечту и реальность, тут же она погибает, — нельзя красивую бабочку трогать грубыми пальцами: она слишком нежна для этого…

А теперь цитата из Владимира Набокова: «Эмма живет среди обывателей и сама обывательница. Ее пошлость не столь очевидна, как пошлость Омэ (аптекаря Омэ. — Ю.Б.). Возможно, слишком сильно сказать о ней, что банальные, стандартные, псевдопрогрессивные черты характера Омэ дублируются женственным псевдоромантическим путем в Эмме; но не избавиться от ощущения, что Омэ и Эмма не только фонетически перекликаются эхом друг с другом, но в самом деле имеют нечто общее — это нечто есть вульгарная бессердечность их натур. В Эмме вульгарность, пошлость завуалированы ее обаянием, ее хитростью, ее красотой, ее изворотливым умом, ее способностью к идеализации, ее проявлениями нежности и сочувствия тем фактом, что ее короткая птичья жизнь заканчивается человеческой трагедией».

Роман Флобера был воспринят по-разному: кто-то хвалил, а кто-то хулил. Нашлось много критиков флоберовского метода и стиля письма. «Во многих областях по-разному, — писал строгий аналитик Сент-Бев, — проявляются особенности новой литературы: знание, наблюдательность зрелость, сила, известная жесткость. Это характерные признаки людей, стоящих во главе новых поколений. Сын и брат выдающихся врачей, Гюстав Флобер, держит перо, как иные — скальпель. Анатомы и физиологи, я нахожу вас повсюду…»

«Романист-медик», «хирург» — такие ярлыки приклеивали Флоберу. В печати было множество статей, карикатур и пародий… А еще был суд. Он состоялся 31 января 1857 года.

Суд против Бовари и Флобера

Отрывки романа напечатали в журнале «Парижское обозрение», и разразился скандал. В результате его Флобер, редактор Лоран-Пиша и типограф Пиле были привлечены к судебной ответственности по обвинению их в «оскорблении общественной морали, религии и добрых нравов».

Прокурор Пинар обвинял Флобера в том, что он прославлял в романе «адюльтер», «поэтизировал супружескую измену», отрицательно, комически обрисовал представителя церкви и т. д. Прокурор находил двусмысленными слова о молодожене, который наутро после свадьбы выглядел так, будто «это он утратил невинность», и возмущался фразой, где говорилось, что Шарль был «весь во власти упоительных воспоминаний о минувшей ночи» и, «радуясь, что на душе у него спокойно, что плоть его удовлетворена, все еще переживал свое блаженство, подобно тому, как после обеда мы еще некоторое время ощущаем вкус перевариваемых трюфелей».

По поводу прогулки Эммы и Леона в карете по Руану прокурор негодовал, что тут «ничего не написано, но все подразумевается».

Каково?! Подразумевается!..

Защитник Флобера Сенар, удачно приводя цитаты из классиков, отрицал наличие в романе «похотливых картин», на которые ссылался прокурор, и высмеял его уверения в прославлении адюльтера, приводя описания страданий Эммы Бовари.

Хотя приговор суда и снял с Флобера предъявленные ему обвинения, но роман постановлением суда был все же опорочен, черное пятно осталось на платье Бовари и на репутации Флобера. Критики направо и налево раздавали оплеухи героине романа: «буржуазная Мессалина», «дама с камелиями», «куртизанка» и так далее. Ошеломленный Флобер признавался: «Кроме всего, меня тревожит будущее: о чем же можно писать, если столь безобидное создание, если бедная моя госпожа Бовари была схвачена за волосы и, словно гулящая девка, доставлена в исправительную полицию?»

Сегодня эти нападки смешны и непонятны. Сегодня не намеки, а описание акта, — секс без конца и без края, во всех проявлениях и во всех красках. Вот одна интеллигентная поэтесса пишет:

Потрогай здесь меня — и ты поймешь,

Что женщина всегда изнанка рыбы:

Все эти жабры, впадины, изгибы

и внутренностей шелковая дрожь…

Или в прозе: «…ее цепкое скифское влагалище плотной варежкой обхватило…» Что? И ежу понятно… Стихи, анекдоты, шутки — все на одну и ту же тему. Чем ниже — тем ближе. И ничего. Прокуроры молчат, — такие нынче нравы свободные, раскрепощенные, сладкие плоды сексуальной революции… А вот бедный Флобер пострадал.

Через полвека после смерти Флобера, в 1928 году в Париже был поставлен спектакль под названием «Бум в пространстве», в котором невесть откуда явившаяся Эмма Бовари рассказывала о своих приключениях. И был инсценирован судебный процесс над романом, разумеется, не в серьезных, а уже в гротескных тонах. В заключение спектакля на сцене возникал памятник Флоберу, воздвигнутый в Люксембурском саду 12 декабря 1921 года по случаю 100-летия со дня его рождения, и прозвучала речь министра народного просвещения, превозносившего Флобера — «великого моралиста XIX века, которого Республика имела честь прославлять».

Суд перечеркнут. Забыт. А терновый венок славы надет на голову. Все аплодируют…

Флобер и Луиза

Флобер — не Мопассан. Это у Мопассана были сотни женщин, и он прославился как половой гигант, Флобер остерегался женщин и рекомендовал писателям половое воздержание. Мол, отвлекаться не надо. Только искусство! Литература — и ничего больше!..

В юности Флобер испытал сильное чувство к Марии Шлезингер, 28-летней красавице, жене музыкального издателя, в доме которого он бывал. Но Гюстав не смел даже подойти к ней и выражал свою любовь весьма оригинально, гладя и целуя ее собаку, которую она любила ласкать. Прямо как Сергей Есенин:

Ты за меня лизни ей нежно руку

За все, в чем был и не был виноват.

А потом появилась Луиза Коле — крупная южанка с низким хриплым голосом, который Флобер находил обольстительным. Альфред Мюссе называл Луизу «Венерой Милосской, изваянной из теплого мрамора». Она приехала в Париж из Прованса и мечтала о литературном успехе: Жорж Санд в те времена вдохновила многих женщин. Луиза была красива и это весьма помогала ей на избранном поприще. Получив известность, она завела литературный салон, в котором бывали многие писатели и поэты, пели ей осанну и присвоили ей даже титул «богини романтиков». Французская академия не раз отмечала ее стихи.

Итак, красивая Луиза Коле и Гюстав Флобер. В молодые годы Флобер тоже был почти красавцем, это потом он стал толстым и лысым стариком, а поначалу выглядел весьма привлекательно: длинные светлые локоны ниспадали до плеч, выразительный высокий лоб и большие умные глаза. Золотистая бородка, высокий рост, бархатный голос, — такой мужчина не мог не нравиться многим женщинам, поклонником Флобера стала и Луиза Коле: помимо всего прочего, ее привлекал и литературный талант Флобера.

Роман Флобер с Луизой длился 8 лет и протекал, если не бурно но не совсем плавно — с разрывами, объяснениями и примирениями. Они познакомились в 1846 году. Флоберу было 25 лет, Луизе — на 13 лет больше. Разницу в возрасте Флобер не чувствовал, он видел перед собою только красоту голубоглазой Венеры, а она почуяла в нем гения («Мадам Бовари» еще не была написана). Они стали любовниками. Флобер любил Луизу «с бешенством, почти до потребности убить». Из своего Круассе он писал ей в Париж: «Да убьет меня молния, если я когда-нибудь забуду тебя… Я предан тебе на всю жизнь — тебе, твоей дочери, всем, кому прикажешь…»

«Ты очаровательная женщина, я в конце концов буду любить тебя до безумия!..» Но безумие к женщине вскоре стало ослабевать и сходить на нет, а, страсть к литературе возрастать непомерно, и вот уже совсем другая тональность в письме: «Мне уже давно следовало ответить на ваше длинное и ласковое письмо, которое меня очень тронуло, но я сам, дорогая, бесконечно устал, ослабел и измучен…» (ноябрь 1851).

Устал. Париж, хотя и рядом, но Флобер устал, и они встречаются по дороге между Парижем и Круассе в Манте, ибо мать Флобера категорически запретила Луизе Коле бывать в Круассе: «Тебе она не пара!..» Редкие свидания в Манте изводили Луизу и на Флобера обрушивался поток упреков, слез и ревности. А потом между ними встала другая женщина — мадам Бовари, которой Флобер увлекся не на шутку. Литература затмила любовь…

Луиза Коле бушует: она хочет стать женой Флобера, но его такая перспектива просто пугает (былое безумие давно испарилось). И он увещивает Луизу: «…Разве ты не знаешь, что я не отрок? Как же ты хочешь, чтобы такой человек, изголодавшийся в вечных поисках идеала, которого он не может найти, человек с обостренной, точно лезвие бритвы, чувствительностью… любил, как двадцатилетний юноша?..»

Луиза Коле — женщина и писательница: она хочет, чтобы Флобер ее любил, и она хочет, чтобы он помогал ей в ее сентиментальных писаниях. С 1852 года Флобер, занятый днем и ночью своим романом, тем не менее просматривает и редактирует рукописи Луизы, которые она присылает ему в Круассе. Она торопит Флобера. Она много пишет, совершенно не заботясь о совершенстве стиля (антогинист Флобера!), и жаждет печататься. Флобера, естественно, это раздражает, и в одном из писем он ворчит: «Как вы все там, в Париже, стремитесь стать известными, спешите, приглашаете жильцов, когда еще не готова крыша для жилья! Где люди, которые следуют совету Горация — держать свое произведение 9 лет под спудом, прежде чем решиться показать его?»

Это последнее дошедшее до нас письмо Флобера к Луизе Коле. Оно датировано 1854 годом.

Все написанное Луизой было насквозь женским: «О чем думают любя», «То, что в сердце женщины» и т. д. Все писания Коле для Флобера были легковерными сочинениями, и он ей советовал: «Ты достигнешь полноты таланта, если освободишься от своего пола». Совет, конечно, абсурдный. Как освободиться от пола?

В письме от 24 апреля 1852 года Флобер открывает глаза Луизе на истинную духовную и анатомическую природу женщин: «…Ангела легче нарисовать, чем женщину; крылья скрывают горб… они искренне сами с собою, они не признаются себе в своих плотских чувствах, они принимают свой зад за свое сердце… из-за своей природной склонности к косоглазию он не видят ни истинного, когда его встречают, ни прекрасного, где оно есть…»

Можно себе предоставить, как пылала от возмущения Луиза Коле, читая эти флоберовские выпады против женщин. Да и другое признание своего любовника — «у меня человеческое сердце, и если я не хочу иметь собственного ребенка, то только потому, что тогда, я чувствую это, оно станет слишком отцовским…»

Флобер хотел одного, чтобы сердце оставалось преданным только литературе. Когда однажды Теофиль Готье спросил его, почему он не женился на Луизе Коле, Флобер ответил: «Она могла бы войти в мой кабинет». В святое святых! Нет, это невозможно!..

После окончательного разрыва Луиза никак не могла успокоиться и отдалась целиком чувству мести. Она писала Флоберу анонимные письма, в которых называла его шарлатаном, а позднее осуществила и чисто литературную месть: вывела Флобера в своем романе «Он» в образе бесчувственного эгоиста, растоптавшего прекрасные чувства любящей женщины.

Кто-то сказал: «Сладчайшая месть — это прощение». Луиза Коле не простила Флобера.

Флобер и Жорж Санд

Еще одна «флоберовская» женщина — Жорж Санд. Она была старше Флобера на 17 лет, и тут, конечно, была чистая платоника, дружба и взаимная симпатия между двумя писателями. Сверстник Флобера Шарль Бодлер относился к Жорж Санд скептически, считая, что ей «свойственна известная плавность стиля, столь дорогая сердцу буржуя…» Да, она была писательницей противоположного Флоберу стиля, но, несмотря на это, Флобер после знакомства с ней в 1857 году испытывал к ней явную симпатию и большое уважение.

«Это я — таинственное существо? — спрашивал Флобер в письме к Жорж Санд в сентябре 1866 года. — Полно, дорогой маэстро. Я считаю себя отвратительно пошлым и временами страшно досадую на буржуа, который сидит во мне…»

«Дорогой маэстро» — прелестное обращение. Они переписывались в течение 10 лет — с 1866 по 1876 год — до смерти Жорж Санд. Основная тема переписки: творчество и, если выражаться высокопарно, лаборатория мастерства. «У Вас поток идей течет непрерывно, как река, у меня же как маленький ручеек…» — не то сообщал, не то жаловался Флобер.

Это были два антипода: Флобер — трудный, склонный к уединению гений, опередивший свое время, Жорж Санд — плодовитая и популярная писательница.

«Вы пишете на века, — рассуждала Жорж Санд в письме к Флоберу, — а меня, думаю, совсем позабудут или крепко очернят уже через полвека. Таков естественный конец истории. Ведь я пытаюсь влиять скорее на моих современников… заставляя их разделить мое представление о добродетели и поэтичности».

Флобер — Жорж Санд: «Вы одна и грустите; то же самое происходит со мной здесь (в Круассе. — Ю.Б.). Откуда берутся приступы мрачного настроения, которые по временам овладевают нами? Они набегают как морской прибой, чувствуешь себя так, словно утопаешь, хочется бежать. Я в таких случаях ложусь на спину, бездельничаю, и волна отливает…»

Флобер и Жорж Санд частенько писали о своем самочувствии, о настроении, о каких-то житейских делах, но все же основное в их переписке было творчество, проблема вечного искусства, Флобер считал, что «любой буржуа может обладать и отзывчивостью, и утонченностью, другими величайшими достоинствами, но при этом не быть творцом». Жорж Санд возражала: «Вы забываете, что есть нечто, что выше творчества, мудрость, и любое творчество есть не что иное, как выражение мудрости».

«Ах, мой дорогой мэтр! — отвечал Флобер. — Если Вы только научитесь ненавидеть! Именно ненависти Вам не достает. Ведь своими прекрасными загадочными очами Вы видите мир сквозь золотистую дымку…»

А что, собственно, говоря, надо ненавидеть? Объектами ненависти у Флобера были избирательное право и христианство. «Неокатолицизм, с одной стороны, и социализм, с другой, оглупили Францию, — возмущался Флобер. — Все теперь сводится либо к непорочному зачатию, либо к завтракам для рабочих». И в другом письме: «Я ненавижу демократию… потому что она основана на морали и Евангелии, а ведь они — что бы там ни говорили — сама аморальность, поскольку возвышают милосердие в ущерб справедливости…»

Для Флобера справедливость — больная тема, ибо весь он во власти несправедливого отношения к его творчеству. У Жорж Санд иная позиция, и она пишет: «Я никогда не умела отделять справедливость, о которой Вы говорите, от любви… Тот, кто отрицает любовь, отрицает саму истину и справедливость».

А потом грянули исторические события: унизительное поражение Франции в войне с Пруссией и разгул насилия в период Парижской Коммуны, — все это не могло не отразиться во взглядах Флобера и Жорж Санд.

«Пройдет немалого времени, прежде чем мы снова двинемся вперед, — пророчествовал Флобер. — Возможно, возродятся расовые войны, и через столетия мы увидим, как миллионы людей убивают друг друга?»

Через 34 года после смерти Флобера разразилась кровопролитная Первая мировая война…

Возражая против яростной нетерпимости Флобера, Жорж Санд писала ему: «Вы слишком любите литературу. Она убьет Вас, а Вы так и не сможете уничтожить человеческую глупость. Эту несчастную, дорогую мне глупость, к которой я отношусь по-матерински. Ведь она подобна младенчеству».

Флобер не согласился: «Не уверяйте меня, что „глупость свята, как младенец“. Ведь у глупости нет производительной силы. Дозвольте мне по-прежнему верить в то, что мертвые ничего не ищут, а покоятся в мире. На земле достаточно мук, пусть же и нам дадут отдохнуть в могиле».

Очень мрачным был господин Флобер. Очень мрачным. Читал его переписку с Жорж Санд, как бы сам участвуешь в интеллектуальной оргии, затеянной двумя титанами литературы. Однако, как отметил английский критик, налицо парадокс: мрачная раздраженность Флобера не только не угнетает, а, наоборот, бодрит нас, а мягкая доброжелательность Жорж Санд успокаивает…

Ну что ж, успокоившись, перейдем к следующей главке.

Флобер и Тургенев

Флоберу понравился Иван Тургенев, этот высоченного роста русский барин, русоволосый, всем своим обликом излучающий добродушие и печаль. Флоберу исполнилось 47 лет и он пригласил Тургенева к себе в гости: «Наконец-то мы хоть немного побудем вместе, дорогой друг! Советую вам ехать утренним поездом, который прибывает в Руан в 0.40. Там будет ждать карета, которая доставит вас в Круассе за 20 минут».

Флобер и Тургенев к этому времени знакомы уже лет пять. Они встречались в Париже на «Обеде освистанных авторов», на «Обедах пяти» и на «Обедах Флобера», где постоянно велись горячие споры по проблемам литературы. Знакомство перешло в дружбу, о которой американский писатель Генри Джеймс писал так:

«Между ними было некоторое сходство. Оба — высокие, массивные мужчины, хотя русский был несколько выше нормандца. Оба отличались большой честностью и искренностью и обладали прекрасно развитым чувством юмора. Они горячо привязались друг к другу, но мне казалось, что в отношениях Тургенева к Флоберу заметно было сочувствие к судьбе друга, удивляться этому не приходилось, у Флобера было больше неуспехов, чем удач. Громадный труд не дал ожидаемых результатов… Его усилия были поистине героическими, но за исключением „Мадам Бовари“ он сам скорее „топил“ свои произведения, чем способствовал их успеху… Флобер был слишком холоден, хотя изо всех сил старался воспламениться, и не найдете в его повестях ничего подобного страсти Елены к Инсарову, чистоте Лизы, скорби стариков Базаровых. А между тем Флобер во что бы то ни стало хотел быть патетическим… Было нечто трогательное в этом сильном человеке, который не мог вполне выразить самого себя».

Переписка Тургенева и Флобера 1863–1880 годов была опубликована во Франции под заголовком «Нормандец и москвич», в ней выражено восхищение друг другом. Флобер восхищался тургеневскими «Записками охотника», Тургенев — «Мадам Бовари» и сетовал на то, что повстречал французского романиста «так поздно» в своей жизни.

Оба классика были разными людьми, но, может быть, эти разности и притягивали их друг к другу. Тургенев был рассеян, склонен к тихой грусти, скептичен, немного ленив и в то же время активно жизнелюбив, изъяснялся он на изумительном французском языке, каким пользовались, по свидетельству Ипполита Тэна, в салонах XVIII века. Личная жизнь Тургенева известна: «на краю чужого гнезда» в семействе Полины и Луи Виардо.

Нормандец (Флобер — житель Нормандии) был одинок, эгоцентричен, подвержен приступам ипохондрии — словом, представлял собой законченный тип «артистической натуры». Дом в Круассе, по свидетельству Генри Джеймса, он превратил в жилище литературного поденщика. Здесь он трудился «как помешанный», «как 36 миллионов негров», «как целое племя чернокожих невольников», здесь оттачивал художественное совершенство своих произведений.

Флобер трудно сходился с людьми, Тургенев явился редким исключением — с ним «нормандец» любил беседовать, читал ему свои рукописи, изливал душу, «для меня вы — единственный Человек, которого я считаю действительно достойным так называться», — писал Флобер Тургеневу в марте 1873 года. «Никогда ни к кому не тянуло меня так, как к вам. Общество моего милого Тургенева благотворно для моего сердца», — писал Флобер в 1878 году. И подобных признаний в 250 письмах, написанных Флобером Тургеневу, очень много.

Но, увы, Тургенев тяжел на подъем, он только обещает приехать в Круассе — «нам есть что рассказать друг другу, от чего затрясутся стены комнаты!» Флобер в предвкушении потирает руки, смотрит на стены — они не трясутся, и Тургенева как не было, так и нет. Но тем не менее Тургенев, бывая в разных уголках Европы, регулярно присылает Флоберу вырезки из статей, где упоминаются книги Флобера.

В своих посланиях Тургенев дает Флоберу всякие советы (русские обожают советовать!), например ходить пешком: «Я знаю, вы не любите ходить пешком, но нужно, чтобы вы принуждали себя к этому». В ответ следует письмо Флобера: «Знаете ли вы, что я сломал ногу ровно через пять минут после того, как прочел письмо, в котором вы рекомендуете мне совершать пешие прогулки? Разве это не забавно?»

Тургенев чувствовал, что его французского друга гнетет тоска, и в своих письмах старался передать частицу покоя и тепла, другими словами, утешал. Тургенев постоянно делал вид, что здоровье его совершенно не занимает, и когда говорил о надвигающейся собственной старости, то делал это с изрядной долей самоиронии: «Я стал похож на перезревшую грушу или разношенный башмак». Возможно, Тургенев так делал специально, подлаживаясь под пессимизм своего французского друга и желая дать ему почувствовать, что тот не одинок в своих бедах. Тургенев умел хорошо сочувствовать, тем более что у него было отменное лекарство от собственной тоски — приехать в Россию и «бродить по аллеям старого парка в Спасском-Лутовинове и вздыхать полной грудью сельские запахи».

У Флобера такой отдушины нет. На него природа действовала угнетающе. По совету врачей он отправлялся в горы в Швейцарию, но возвращался с еще более расстроенной нервной системой. «Я не принадлежу к числу любителей природы, — признавался Флобер Тургеневу. — Я говорю ей:

— Ты прекрасна — недавно я вышел из тебя и вскоре вновь возвращусь в твое лоно. Оставь же меня в покое, мне нужны другие увлечения».

Эти «увлечения», согласно переписке, нескончаемые беседы со своими персонажами: святым Антонием, служанкой Фелисате из романа «Простая душа» («моя добрая подружка»), с забавными чудаками Буваром и Пекюше… Книги для Флобера были выше всяких гор и любой природы.

Если собственные книги порождали у него порой тоску, то некоторые произведения других авторов доставляли ему наслаждение. После того как он прочел присланный ему Тургеневым роман Толстого «Война и мир», его буквально взорвало: «Расскажите мне об этом писателе! Это его первая книга? Как хотите, а это богатырь! Превосходно, действительно, превосходно!»

Тургенев чаще посылает в Круассе подарки, чем является сам.

«Здесь, в Круассе, непрерывные дожди; люди утопают, — сообщает Флобер Тургеневу в письме от 8 ноября 1876 года. — Но так как я не выхожу из дому, мне наплевать, да к тому же ведь у меня имеется ваш халат!!! Дважды в день благословляю вас за этот подарок: утром, поднимаясь с постели, и вечером около 5–6 часов, когда я облекаюсь в него, чтобы „посумерничать“ на диване.

Пожалуй, нет надежды увидеть вас у моих пенат до нового года…

Целую вас, дорогой старинушка».

И «старинушка» старел, и Флобер был не в форме. «Чувствую себя в полной прострации от усталости. Бувар и Пекюше мучают меня, и настал час положить всему этому конец. Не то конец придет ко мне», — сообщал Флобер Тургеневу.

6 мая 1880 года Тургенев отравил пиьмо в Круассе, которое заканчивалось словами: «Обнимаю и скоро увижу вас…»

Не увидел и не обнял. Ибо 8 мая Гюстав Флобер скончался от кровоизлияния в мозг. Дружба в письмах иссякла. А 3 сентября 1883 года в Бужевале, под Парижем, умер и Иван Сергеевич Тургенев.

По следам Флобера

Рожденная фантазией Флобера мадам Бовари вошла в мировую галерею великих женских образов: Джульетта, леди Макбет, Дульцинея Тобосская, Джен Эйр, Евгения Гранде, Анна Каренина, ибсеновская Нора, Настасья Филипповна, Скарлетт О’Хара…

В большую книгу афоризмов вошли высказывания Флобера:

«Художник должен присутствовать в своем произведении, как Бог во вселенной: быть вездесущим и невидимым».

«Женщины слишком доверяют мужчинам вообще и слишком доверяют им в частности».

Флоберовский сюжет «Саламбо» лег в основу оперы Мусоргского и балета Арендса под тем же названием «Саламбо».

Что касается литературных влияний Флобера на других писателей, то их было немало, многие использовали в своих героинях прием Флобера, приговорившего Эмму Бовари к банальности. Спустя 120 лет, в 1968 году, англичанин Джон Фаулз создал «Мадам Бовари» на свой лад, написав роман, тоже ставший знаменитым, — «Женщина французского лейтенанта». Ее героиню Сару Дудраф и Эмму Бовари роднят не только возраст, эпоха и фасон платья, но и многое другое. Но есть и отличие: Сара в отличие от Эммы не губительница, а проводник Жизни, хотя, возможно, поворот заключен и в мужчине, ибо старая истина: мужчина находит в женщине то, что ищет. Если сравнивать оба романа, то нюансы заключены в акцентах: Флобер призывает жить без иллюзии, а Фаулз зовет претерпеть жизнь, постоянно очищая ее от наслоений ложных смыслов, пошлости, привычки, — по крайней мере так считает молодой критик Гела Гринева.

От литературы в кино.

«Мадам Бовари» четырежды была экранизирована в кино. В 1934 году фильм по роману Флобера снял французский режиссер Жан Ренуар. В 1937 году к Флоберовскому роману обратился немецкий режиссер Герхардт Лампрехт. В его картине роль Эммы великолепно сыграла Пола Негри, немецкая и американская киноактриса, полька по национальности. В 1949 году вышла в США лента режиссера Винсента Миннелли (отца Лайзы Миннелли). И последняя экранизация — фильм Клода Шаброля «Мадам Бовари» с Изабель Юппер в главной роли. Юппер сыграла Бовари многозначно и впечатляюще, недвусмысленно показывая зрителям, что ад находится в нас самих.

Любопытно вспомнить, как в предисловии к изданному у нас однотомнику Флобера в 1947 году было отмечено, что «творчество Флобера в значительной мере носит критический характер, а острота флоберовской „буржуафобии“ — одна из положительных сторон его литературного наследия».

А мы-то все думали, что главное…

Вот и Максим Горький ошибался в своем признании «О том, как я учился писать» (1928): «Помню, — „простое сердце Флобера я читал в троицын день, вечером, сидя на крыше сарая, куда залез, чтобы спрятаться от празднично настроенных людей. Я был совершенно изумлен рассказом, точно оглох, ослеп, — шумный весенний праздник заслонила передо мной фигура обыкновеннейшей бабы, кухарки, которая не совершила никаких подвигов, никаких преступлений. Трудно было понять, почему простые, знакомые мне слова, уложенные человеком в рассказ о „неинтересной“ жизни кухарки, — так взволновали меня? В этом был скрыт непостижимый фокус, и, — я не выдумываю, — несколько раз, машинально, как дикарь, я рассматривал страницы на свет, точно пытаясь найти между строк разгадку фокуса“.

Вот что значит великий стилист Флобер! А вот Максим Горький стилистом не был. Бунин был превосходным, а вот Горький — нет. Но не будем отвлекаться.

Лично мне повезло: я побывал на родине Флобера в Руане. Это произошло 15 мая 2005, и этот день был для меня примечательным. Автобусная остановка „La Flaubert“, цветочная лавка „Сад Эммы“, магазин „Видео Бовари“, „Галереи Бовари“ и так далее, но все же главное в Руане — Жанна д’Арк, здесь ее сожгли, и все туристы фотографируются около фанерной Орлеанской девы. Устав бродить по Руану, мы заглянули в летний ресторан, который осенял памятник Флоберу. Небольшой, но весьма живой: Флобер изображен в расстегнутой куртке с бантом на шее, одна рука в кармане и весь он устремлен вперед, к каким-то неведомым далям. Народу много. Все сидят, пьют, жуют, болтают и, вроде, им нет никакого дела до Флобера. Ну, был когда-то такой писатель, ну, и что?!. Это как раз та новая генерация буржуа со старыми взглядами и манерами, которых так не любил писатель

Пустые. Напыщенные. Сосредоточенные только на самих себя.

Странно, но во время писания этого опуса (эссе?) меня преследовал незатейливый мотив старой песенки — ариэтки Александра Вертинского» и слова печальные-печальные:

Я помню эту ночь. Вы плакали, малютка.

Из Ваших синих подведенных глаз

В бокал вина скатился вдруг алмаз…

И много, много раз

Я вспоминал давным-давно ушедшую минутку…

На креслах в комнате белеют Ваши блузки.

Вот Вы ушли, и день так пуст и сер.

Грустит в углу Ваш попугай Флобер,

Он говорит «jámais» и плачет по-французски.

Почему попугая некая актрисулька назвала Флобером, — знает только она. Может быть, это была очередная Эмма Бовари, мечтавшая о любви и счастье, а получившая только боль и печаль…

Писатель иронии и надежды

Иногда тянет сопоставить себя с кем-то из знаменитых писателей. Сравнить свой литературную судьбу с чужой. Найти нечто схожее и от этого испытать особое удовольствие: не я один…

К примеру, Анатоль Франс и моя скромная особа. Я, как и он, закоренелый книжник. Извлекатель книжной премудрости. Упорный книгочей. Уважающий книги собратьев по перу и любитель цитирования. Ну, и, конечно, ирония. Иронический взгляд на мировую историю, на человека и на все его проявления. Легкая усмешка и мягкий юмор. И осознание того, что:

«Неведение — неизбежное условие, я не скажу счастья, но самого существования, если бы мы знали все, мы не могли бы перенести и час жизни. Ощущения, которые делают нам ее приятной или, по меньшей мере, выносимой, рождаются из обмана и питаются иллюзиями».

Это — Анатоль Франс.

«Чем больше я думаю о человеческой жизни, тем более я уверен, что должно дать ей свидетелем и судьей Иронию и Сострадание, как египтяне призывали к своим мертвым богиню Изиду и богиню Нефтис. Ирония и Сострадание — хорошие советчицы: одна, улыбаясь, делает нам жизнь приятной, другая, плача, освящает ее. Ирония, которую я призываю, вовсе не жестока. Она не насмехается ни над любовью, ни над красотой. Она нежна и доброжелательна. Ее смех смягчает гнев, и она учит нас смеяться над злыми и глупцами, которых без нее мы могли бы по слабости ненавидеть».

И это опять Франс. Разве не замечательно сказано? Не проникновенно? То-то и оно.

У нас с Анатоль Франсом (как приятно звучит: у нас с Франсом)) много общего в подходах к жизни и в отношении к книгам. Только вот разница: он жил с детства среди книг (сын букиниста), а в моем доме книг практически не было, и я с детства-юности пасся в библиотеках. Особенно мне повезло, когда я учился в Плехановке (ныне Экономическая академия им. Плеханова) и работал в Доме Радио на Пятницкой, — и в институтской библиотеке и на Радио были довольно-таки фундаментальные собрания книг — раздолье и пиршество. Я много читал, вникал и выписывал понравившиеся мне отрывки и пассажи или отдельные высказывания и мысли. Горы исписанных тетрадок. И когда сегодня ко мне приходят корреспонденты брать интервью и спрашивают, откуда я все знаю и где беру материал, — я неизменно шутливо отвечаю: «Из тумбочки». А если серьезно, то это хранящиеся плоды давнего интереса, любознательности и желания узнать, как можно больше,

С Анатоль Франсом я познакомился поздно, в 22 года, в апреле 1954 года, когда запоем читал его «Сад Эпикура» и прочие рассказы и новеллы. Он поразил меня своей глубиной и одновременно легкостью изяществом и мудростью. И еще — совершенным литературным стилем. Отточенным. Точным. Элегантным.

Вот одна из выписок того времени, привожу ее спустя 54 года. Анатоль Франс — одна из сказок:

«Когда юный принц Земир вступил на персидский трон, он созвал ученых своего государства и сказал им:

— Мой учитель объяснил мне, что короли, чтобы избежать ошибок, должны знать историю народов. Напишите же для меня всемирную историю, и позаботьтесь, чтобы она была полной.

Через двадцать лет ученые снова представились королю в сопровождении каравана из двадцати верблюдов, и каждый верблюд вез 500 томов.

Секретарь академии произнес краткую речь и передал королю 6000 томов.

Король был очень занят делами правления.

— Но, — сказал он, — я уже достиг середины жизни своей, и если я проживу даже до глубокой старости, я не успею прочесть столь пространную историю. Сократите ее.

Ученые проработали еще двадцать лет и пришли снова, в сопровождении трех верблюдов, везших 1500 томов.

— Вот наш труд; думаем, что мы не пропустили ничего существенного.

— Возможно. Но я уже стар. Сократите историю. И спешите.

Лишь через десять лет пришли они снова в сопровождении молодого слона, на котором было только 500 томов. Теперь они были очень сжаты.

— Правда. Но жизнь моя приходит к концу. Еще сократите!

Через пять лет явился снова секретарь. Он шел на костылях и вел на поводу ослика, на спине которого лежал толстый том.

— Спеши, — сказал офицер, — король при смерти.

— Мне придется умереть, не узнав историю людей, — проговорил король.

— Нет, — ответил старый ученый, — я изложу вам все в трех словах: рождались, страдали и умирали».

Такова сказка Анатоля Франса. А для меня далекий 1954 год был трудным: нищий студент, без особых перспектив на будущее, да еще рано женившийся и заимевший ребенка. Настроение тех дней, записанное в дневнике:

«Сегодня пасмурно и дождливо и на душе не все ясно, холодная равнодушная змея отравляет меня ядом размышлений и сомнений. Змея напоминает мне о моем положении студента, об экзаменах, о дырявом кошельке, об общественном мнении, которое порицает меня за то, что не стою крепко на своих ногах, о том, что завел семью и т. д. И этот внутренний голос совести, голос дьявола портит все…»

И далее в записи от 2 мая 1954 года:

«Но не надо казаться более слабым, чем ты есть. Смелее в будущее! И притом — с улыбкой! И, пожалуйста, уверенно шагайте через лужи и канавы, презирая их. Только нытики и пессимисты не дойдут до цели и погрязнут в мещанской тине покорности.

А ты, слезливая совесть, не ломайся и трагически не отпевай своего хозяина. Сентиментальная щепетильность не идет к моим надменным усам. Цыц, истерика! Все тверже и уверенней мой шаг. И как писал один мой знакомый:

Ты будешь первым,

Не сядь на мель.

Чем тверже нервы,

Тем ближе цель».

Вот так я писал в 22 года, под влиянием прочитанных книг (хотим мы этого или не хотим, но книги исподволь влияют на нас, формируют, корректируют, направляют… но это, правда, было тогда, когда росло читающее поколение, а нынешнее — смотрящее и исключительно визуальное… а мы были вербальным).

Однако, чтобы снять некий возникший пафос, вспомним один из афоризмов Анатоля Франса: «Никому не давайте своих книг, иначе вы их уже не увидите. В моей библиотеке остались лишь книги, которые я взял почитать у других».

От печки к Франсу

Франс — странная фамилия. Когда-то такими географическими фамилиями возмущался Василий Розанов, «мы скромные люди. А то Джек Лондон! Анатоль Франс. Ведь Франс это Франция. Хорош бы я был Василий Россия, да я стыдился бы нос показать».

Франс — псевдоним. Настоящее имя писателя Анатоль Франсуа Тибо. Родился он 16 апреля 1844 года в Париже. Начало биографии дадим по «литературным портретам» Андре Моруа. Француз о французе, писатель о писателе:

«В начале жизненного пути Франса — так же как у Стендаля, как у Бальзака — можно обнаружить немало обманутых надежд, связанных с порою детства и отрочества. Отец будущего писателя, книготорговец и издатель, был легитимистом и милитаристом, он испытал почтение перед своими богатыми клиентами. Мать Анатоля, женщина скромная, болезненная, набожная, обожала единственного сына и на первых порах приобщила его к своей ревностной католической вере, мальчик вырос в Париж; он почти все время проводит в книжной лавке, расположенной на берегу Сены, и совсем не знает природы; строй его чувств будет отмечен печатью урбанизма и книжности… В коллеже святого Станислава подросток получает классическое образование, слегка окрашенное богословием. Почти все его товарищи по коллежу принадлежали к знатным или богатым семьям, и мальчик страдал от сознания своей униженности. В самом Франсе было нечто от Пьеданьеля, подобно тому как в Стендале было нечто от Жюльена Сореля. Коллеж святого Станислава сделал его бунтарем на всю жизнь. Следует упомянуть также о юношеской любви Франса к актрисе „Комеди Франсэз“ Элизе Девойо, которую он обожал издалека. Это вынуждало юношу подавлять чувственность, и позднее в своих произведениях Франс рисовал образы актрис, капризных и сладострастных.

Первые влияния? Прежде всего — Мишле. Франс унаследует от него способность „ненавидеть сильно и страстно“. Он вообще будет развиваться „в направлении, противоположном тому, к которому его готовило полученное им воспитание“. Затем — Вольтер; ему Франс обязан своей иронией и чувством сострадания к людям. Анатоль Франс восторгается революцией, но не любит людей кровожадных: „Жестокость всегда остается жестокостью, кто бы к ней ни прибегал“. Гёте учит его спасительной гармонии, античности и культу богини Немезиды, которая олицетворяет собою не возмездие, а чувство меры и нелицеприятную справедливость. Дело в том, что этот юный бунтарь достаточно консервативен. Режим Второй империи смутно влечет его к себе. Грозная сила Парижской коммуны внушаете ему страх. Он боится и не приемлет яростных революционных взрывов, связанных с ними проявлений жестокости, он считает, что они неминуемо обречены на неудачу…»

А свой небольшой «литературный портрет» Андре Моруа заканчивает таким пассажем:

«В двух своих последних книгах — „Маленький Пьер“ и „Жизнь в цвету“ — Франс стремится описать „самого себя, но не такого, каким он был, а такого, каким он постепенно становился перед лицом старости и смерти“. У Пьера Нозьера был свой учитель, господин Дюбуа, подобно тому, как у Жака Турнеброша также был свой учитель. Но оба эти персонажа, вместе взятые, „в силу обретенного им единства раскрывают тайну их автора — тайну его двойственного существования“. Владевший им дух сомнения превратился в источник мудрости. Разумеется, существуют и всегда будут существовать фанатики и люди крайних взглядов. Анатоль Франс был другим. „Никем еще не опровергнуто, — заключает Жан Левайан (автор огромного исследования об Анатоле Франсе в 900 страниц. — Ю.Б.), — что чувство меры также служит непременным условием для спасения человека“. Таков же и мой вывод, о великая Немезида!»

Ну, что ж, спасибо, г-н Моруа, спасибо, г-н Левайан, вы дали почти готовый портрет Анатоля Франса. Осталось кое-что добавить, добавления касаются прежде всего книг, написанных Франсом. Но сначала два мнения.

Максим Горький: «Анатоль Франс для меня — владыка мысли, он родил, воспитывал ее, умел эффектно одеть словом, элегантно и грациозно выводил в свет…»

Юрий Нагибин: «Только русские писатели до конца серьезны (у нас невозможен Анатоль Франс в качестве национального гения), ибо слова не бросаются на ветер, слово предполагает давление, в каждом — зерно поступка, стон души и начало жеста…»

О-ля-ля! — как говорят французы.

Как писатель Анатоль Франс начинал с журналистики: писал заметки в библиографические каталоги, статьи в энциклопедии и справочники, рецензии, то есть писал о книгах, перед которыми у него был настоящий пиетет, «книги приносят счастье лишь тому, кто испытывает наслаждение, лаская их, — утверждал Франс. — Я с первого взгляда узнаю настоящего библиофила потому, как он дотрагивается до книги». Любовь к книгам и сделала его писателем да таким, который «непрочь засунуть вселенную в книжный шкаф».

Свою первую книгу, посвященную поэту Альфреду да Виньи, Франс написал в 24 года, книга вышла в 1868 году. После чего книги Франса стали появляться одна за другой: сборник «Золотые поэмы», поэма «Коринфская свадьба», повесть «Тощий кот». Известность Франсу принес роман «Преступление Сильвестра Боннара» (1881), дневник старого ученого-филолога, влюбленного в старину и книги, наивного и беспомощного в практической жизни. В этой книге Франс обнажает фальшь буржуазных законов, несправедливость установленных социальных порядков. Пошлости и убожеству верхов он противопоставляет наслаждение духовными ценностями и чувственными радостями.

Далее увидели свет роман «Таис», сборник «Литературная жизнь» (более 170 статей, ранее опубликованных в газете «Время»), сборник афоризмов «Сад Эпикура», «Саламандра», «Суждения господина Жерома Куэньяра». В последних двух действует герой аббат Куаньяр, мудрец и бродяга, любящий жизнь во всех ее проявлениях и относящий ко всему с большой дозой иронии, много различных новелл — «Валтасар», «Перламутровый ларец», «Клио» и другие. «Современная история» — сатирическое обозрение Франции конца XIX века. Подлинных высот сатиры Франс добился в романах «Остров пингвинов» и «Восстание ангелов».

Нельзя забыть и исторический роман «Боги жаждут» (1912) о французской революции. В нем Франс утверждает пессимистическую идею о вечной неизменности мира и, соответственно, об обреченности всякой революции. Другой исторический труд Франса — «Жизнь Жанны д’Арк». Еще романы — «Под городскими вязами» и «Ивовый манекен», герой которых господин Бержере смотрит на происходящее с позиции иронического наблюдателя. Он говорит так, что сразу и не понимаешь: говорит ли он серьезно, или шутит. Все это дало повод критикам обозначить подобное поведение, как «эффект Бержере», когда главный герой Франса созерцает мир и держится всегда лишь «на периферии событий».

Однако «на периферии событий» оставаться было невозможно, когда разразилась Первая мировая война. Как гуманист, Франс был раздавлен. «Думают, что умирают за родину, на деле умирают за промышленников», — с печалью констатировал писатель, «меня просто покидает разум; и больше всего меня убивает не злоба, людей, а их глупость», Франс жаждал гармонии, а увидел в мире жестокую бойню.

Не все оказалось благополучным и на личном фронте. Его связывала многолетняя дружба с мадам да Кайаве, которая с ним познакомилась, когда он был еще несмелым, неловким, занимался литературными, поделками, она заставила работать его по-настоящему, убедила заняться делом Дрейфуса, сделала знаменитым. Властная, слишком хорошо понимающая свои заслуги (муза-тиран), она в конце концов стала невыносимой, что и привело Франса к разрыву с ней, — так утверждает Ян Парандовский в своей книге «Алхимия слова». В 1910 году мадам де Кайаве умирает, и Франс испытывает потрясение от ее утраты, переосмысливая свои давние связи с ней.

Кстати говоря, Франс — один из немногих писателей-мужчин, относящийся ко всем нюансам женского существования очень внимательно. Он умел глубоко проникнуть в женский внутренний мир, и от этого все его литературные героини — Таис, Элоди, госпожа дез Обель, Атенаис, Роза Тевенен — не манекены в юбках, а живые, трепетные, вибрирующие существа. И каждая любит — мужа, сына, духовного наставника, Бога или любовника… и часто Бога, как любовника; любовника, как мужа… или сына… И при автор Франс не осуждает женщин. Он их понимает.

В начале XX века Анатоль Франс сблизился с социалистами, и социализм виделся ему как единственный положительной идеал будущего. Он горячо приветствовал русскую революцию 1905–1907 годов и стал даже председателем основанного им Общества друзей русского народа и присоединенных к России народов. Выступал на митингах и собраниях в защиту русской революции. Поражение русской революции было ударом для писателя.

В июле 1913 года Анатоль Франс приехал в Москву, — о, эта загадочная русская душа! — ему было жгуче интересно посмотреть на этот неведомый ему мир. Франс остановился в гостинице «Националь» и тотчас по прибытии, несмотря на усталость… «посетил Кремль, где побывал и в Гранавитой палате, и во дворцах, и в старинных соборах, осмотрел Царь-колокол и Царь-пушку…» — отмечал газетный репортер. Страстный книголюб, Франс много ходил по лавкам московских букинистов. Критик Абрам Эфрос, встретивший его в известной книжной лавке Старицына в Леонтьевском переулке, рассказывал, что «Анатоль Франс уверенными движениями перебирал книжные внутренности и вытягивал томики и брошюры… В своих черных перчатках он напоминал хирурга». В интервью газете «Голос Москвы» Франс сказал, что «Москва — это сердце России».

После Москвы Франс отправился в Петербург и ознакомился с богатствами Эрмитажа. Его сотрудников он поразил своими комментариями, словно он не раз бывал здесь. По поводу русской литературы Франс сказал, что очень жалеет, что не владеет русским языком и не может прочесть Пушкина, Лермонтова, Толстого и Тургенева в подлиннике.

1917 год Франс встретил восторженно. Он стал одним из первых друзей и защитников молодой Советской республики. В своем приветствии к 5-й годовщине русской революции Франс писал: «Она посеяла семена, которые при благоприятном стечении обстоятельств обильно взойдут по всей России и, быть может, когда-нибудь оплодотворят Европу».

Ему так хотелось. Ему так верилось. И, конечно, он ошибся. Он не знал многих ужасающих подробностей русской революции, даже не мог предположить, что Россию накроет кровавая волна насилия и установится жесткий режим диктатуры. Из знаменитой формулы французской революции: «Свобода, равенство и братство — или смерть», — в новой России уверенно торжествовала именно смерть. Франс не признавал никаких абсолютов, ни непререкаемых истин, а именно это вовсю торжествовало в советской России!

В 1896 году Анатоль Франс был выбран во Французскую академию. Примечательно, что он до этого высмеивал и Академию, и академиков, а вот с удовольствием надел на себя академическую мантию. В 1921 году он получил Нобелевскую премию. Во Франции издано полное собрание сочинений Франса в 25 томах. Много издавался Франс и у нас, ибо, как отмечал нарком Луначарский, Франс эволюционировал от иронии к надежде, и от скептицизма пришел к идеям коммунизма. Это, конечно, не соответствует книгам и взглядам Франса. Но нам так хотелось…

Многие советские писатели пытались подражать Анатолю Франсу, в частности Лидия Сейфуллина. Она попыталась писать, как Франс, «по-культурному»: «Потела я года — даже больше, сочиняла, ну просто прелесть: пейзажи, завязка, все как у людей. Прочитала на публике — и провалилась. Дышит вежливо аудитория, но пейзаж мой до нее не доходит. Ужасное положение, когда кругом дышат вежливо» (1927, по дневнику К. Чуковского).

Нет, под Франса нельзя. Надо быть просто Франсом.

Последние 10 лет жизни Анатоль Франс провел вдали от Парижа в Сен-Сир-сюр-Луар, в предместье города Тур, в небольшой усадьбе «Ла Бешеллери», откуда изредка наезжал в Париж, на Лазурный берег и за границу. Жил Франс в старинном особяке среди венецианских зеркал, итальянской мебели, античных скульптур, картин и множества других, предметов искусства. Но главное — это башня-библиотека, в ней Франс проводил многие часы, среди книг, которых были тысячи и тысячи. Полки с ними уходили под самый потолок и, чтобы достать их, писателю приходилось пользоваться высокой передвижной лестницей. Массивный стол, за которым он работал, был постоянно завален грудами газет и журналов: писатель хотел быть в курсе всех мировых событий. В свой 80-летний юбилей Франс выступил по проблеме мира: «Мы должны обеспечить мир — прежде всего…»

Анатоль Франс умер 12 октября 1924 года, на 81-м году жизни, в здравом уме и твердой памяти.

Послесловие

Франс умер и что?.. Его стали активно развенчивать на родине. Особенно усердствовали сюрреалисты, выпустившие брошюру под название «Труп», а их лидер Анри Бретон обозвал даже Франса полицейским. Бесновался и Поль Элюар. Критики Франса были модернистами, и им была чужда классичность Анатоля Франса. Они были молоды и полны всяких революционных замыслов, а Франс был стариком и отчетливо понимал, чем все кончается.

«Молодость прекрасна тем, что она может восхищаться, не понимая, — говорил Франс. — Позже является желание постигнуть известные соотношения вещей, а это уже большое неудобство».

Ирония Франса была для многих как кость в горле, многие его высказывание вызывали возмущение, типа «Создать мир легче, чем понять его» или другое — «Случай — псевдоним Бога, когда он не хочет подписываться своим собственным именем» и т. д.

И уж совсем возмутительное: «будущее укрыто даже от тех, кто его делает» (не слышится ли в этом черномырдинское: «хотели, как лучше, а вышло, как всегда»?). Служители церкви считали Франса атеистом и подрывателем общественных устоев. Ватикан в 1922 году попросту наложил запрет на все произведения Франса — «Ватикан жаждет?!»

Но Анатоль Франс пережил многих критиков. Кстати, вспомним и Анну Ахматову. 2 октября 1955 года Лидия Чуковская записала свой разговор с Анной Андреевной, которая в то время переводила Франса на русский и сетовала:

— Идет с подозрительной легкостью. Перевела в один день 13 страниц. Кончится это каким-нибудь скандалом.

— А вы не любите Франса?

— Нет, что вы! Показная эрудиция, все это выписки, когда-то мне нравились «Боги жаждут» — посмотрела недавно — да это сырой материал настриженный ножницами и еле соединенный!

Анна Ахматова судила частенько излишне строго и наотмашь. А вот другая поэтесса, прошедшая семь кругов ада в ГУЛАГе, Анна Баркова посвятила Франсу стихи:

Отношусь к литературе сухо,

С ВАППом правоверным не дружу,

И поддержку горестному духу

В Анатоле Франсе нахожу.

Боги жаждут… Будем терпеливо

Ждать, пока насытятся они.

Беспощадно топчут ветви сливы

Красные до крови наши дни.

Все пройдет. Разбитое корыто

Пред собой увидим мы опять,

Может быть, случайно будем сыты,

Может быть, придется голодать.

Угостили нас пустым орешком.

Погибали мы за явный вздор.

Так оценим мудрую усмешку

И ничем не замутненный взор.

Не хочу глотать все без разбору

Цензором одобренную снедь.

Лишь великий Франс — моя опора.

Он поможет выждать и стерпеть.

Что добавить? «Тоска поэтов — золоченая тоска, — утверждал Франс. — Нe жалейте их слишком: те, кто умеет петь, умеют скрашивать свое отчаяние; нет еще такого волшебства, как волшебство слова.

Поэты, подобно детям, утешают себя образами».

Лично я себя утешаю афоризмом Анатоля Франса: «Случай — вообще Бог». И «нам не дано предугадать…» Что будет? Как будет? Как сложится? «Непроницаемым туманом сокрыта истина от нас» — это Державин, а может, Карамзин. Иногда в этих книжных знаниях можно и утонуть. Свои критические статьи Франс называл «приключениями собственной души в мире книг!»

И финальный вздох: да здравствует великий скептик и ироник Анатоль Франс!

«Ирония — последняя стадия разочарования». Печально, но верно. Ибо мир не способен нас очаровать. В этом убеждают нас книги Анатоля Франса.

Поставил точку. Задумался. Нет, так не пойдет! Концовка какая-то упадническая, поищем еще у Франса: «Не следует предаваться сожалением о прошлом, ни жаловаться на перемены, которые нам в тягость, ибо перемена есть самое условие жизни».

И уж самое последнее:

«Жить — значит действовать».

Послушайтесь старика Франса.

«Венера в мехах» на площади Ленина

И змеи окрутили

Мой ум и дух высокий

Распяли на кресте.

И в вихре снежной пыли

Я верен черноокой

Змеиной красоте.

Александр Блок. 1907

Как изменилось время, вернее, не время, а мир, в котором мы жили. Все годы советской власти нам усиленно вбивали в голову, что «человек — это звучит гордо» и «человек создан для счастья, как птица для полета», и вообще что «мы рождены, чтоб сказку сделать былью». Нам откровенно лгали, что только на тлетворном Западе могут процветать насилие, преступность, коррупция, проституция и прочие человеческие пороки. А мир социализма — это солнечный и благородный мир, где человек человеку — товарищ и брат. И кто-то верил и, увы, продолжает верить в эту социальную идиллию, в гармонию человеческих отношений.

Слово «садизм» пугало — это там возможно, но только не у нас! Понятие «мазохизм» отталкивало своей непонятностью. И вот все это сразу обрушилось на бедного российского гражданина: отрицаемые советской пропагандой человеческие пороки и язвы (так называемые «пережитки капитализма») вылезли наружу, и все вокруг закрутилось в страшном вальсе вражды, ненависти и кровавого насилия.

Но не будем касаться всех аспектов зла (оно многолико). Поговорим только об одном, о неведомом прежде мазохизме. Что это такое и с чем это едят? Термин «мазохизм», введенный венским психиатром Краффт-Эбингом, появился как следствие творчества австрийского писателя Леопольда фон Захер-Мазоха. Хотя, конечно, желание быть объектом насилия и получать от этого удовольствие известно с давних времен, а Захер-Мазох просто облек эту модель человеческого поведения в литературный образ и «освятил» его своим именем.

Леопольд фон Захер-Мазох родился 27 января 1836 года в Лемберге (так тогда назывался Львов), в семье еврейских выходцев из Испании, бежавших в средние века с Иберийского полуострова от преследований. Печальная участь предков подтолкнула молодого Захер-Мазоха к изучению истории. Он получил образование в университетах Праги и Граца, был удостоен ученой степени и стал преподавать историю. Однако в дальнейшем интерес к литературе пересилил любовь к истории, и Захер-Мазох, отказавшись от профессуры, вступил на путь профессионального литератора.

Сначала он пишет романтически окрашенные новеллы, рисующие быт и нравы угнетенных народностей Австро-Венгерской монархии (сборники «Галицийские рассказы», «Еврейские рассказы» и т. д.). Затем из-под его пера появляются романы. Один из первых, «Венера в мехах» — роман эротический, выйдя в 1870 году, он принес писателю всемирную славу. Появление его было поистине громом среди ясного неба. Маркиз де Сад находился под запретом. Литература в основном была стыдливой и лицемерно-ханжеской, со многими умолчаниями относительно сексуальных тем, и вдруг Леопольд Захер-Мазох решил воспроизвести на страницах своего романа особые отношения между мужчиной и женщиной. О подобном, естественно, знали — знали, что так иногда бывает, но говорить об этом, то есть о мазохизме, публично было не принято.

Так что же такого ужасного изобразил Захер-Мазох в своем романе «Венера в мехах»? Он просто аналитически домыслил эпизод из своего детства, когда в десятилетнем возрасте был влюблен в свою дальнюю родственницу, гордую и надменную графиню в соболиных мехах (то есть в роскошной шубе). Графине — 40 лет, она зрелая красавица, и маленький Леопольд тихо от нее млел, и об этом он впоследствии рассказал в заметках «Воспоминания о детстве и размышления о романе».

Вышло так, что графиня «застукала» бедного мальчика, когда она в спальне принимала любовника, а Леопольд сунул туда свой нос. Графиня, рассердившись, хлыстом отстегала своего юного воздыхателя, и это событие запечатлелось в его душе, «словно выжженное каленым железом». Его били, а он получал восторг от ударов. Как отметил писатель, он открыл «таинственную близость жестокости и сладострастия»: удар хлыста от обожаемой женщины причинял ему боль и наслаждение одновременно — он испытал тот самый пресловутый мазохизм в его чистейшем виде.

Итак, жестокость и любовь, боль и наслаждение — все это органично вписывается в рамки извечной войны полов, извечной вражды между мужчиной и женщиной, борьбы за господство друг над другом. Вспоминается чисто русская поговорка: бьет — значит, любит.

Вот это первое детское мазохистское ощущение писатель положил в основу романа «Венера в мехах». Правда, он его подкрепил и взрослым опытом, заключив с двумя дамами странный договор. Один из них, с госпожой Фанни фон Пистор, он заключил 8 декабря 1869 года. Договор сроком на шесть месяцев ставил Захер-Мазоха в положение раба. Но в это положение он поставил себя добровольно, ему страстно хотелось испытать все прелести мазохизма на собственной шкуре. В переносном и в буквальном смысле этого слова. Ему хотелось стать рабом и безропотно поклоняться хозяйке. Госпоже.

В договоре отмечалось: «…при каждом его проступке, упущении и оскорблении величества госпожи (Фанни фон Пистор) она может наказывать своего раба (Леопольда Захер-Мазоха), как ей заблагорассудится. Словом, ее подданный должен повиноваться своей госпоже с рабским покорством, принимать изъявления ее милости как восхитительный дар, не предъявлять никаких притязаний на ее любовь, никаких прав в качестве ее возлюбленного. Со своей стороны Фанни фон Пистор обещает по возможности чаще носить меха, особенно тогда, когда она выказывает жестокость…»

Оригинально, да? В Европе, в конце XIX века — и такие отношения. Госпожи и раба. С одной стороны — право проявлять жестокость. С другой — полнейшая покорность и… благодарность.

Такой же примерно договор Захер-Мазох заключил с Авророй фон Рюмелин, которой тоже было дозволено проявлять «величайшую жестокость».

Приобретя необходимый мазохистский «опыт» с этими дамами, Леопольд Захер-Мазох благополучно завершил свой роман. В нем шаг за шагом описана история некоего богатого галицийского дворянина Северина фон Кузимского и 24-летней вдовы Ванды фон Дунаев. Северин упросил (буквально упросил) влюбленную в него Ванду воспринимать его не как возлюбленного, а лишь как безропотного раба Григория. Северин в романе говорит: «Перед мужчиной один только выбор — быть либо тираном, либо рабом». Тираном Северин быть не хочет, значит, остается быть рабом, тем более что именно рабства и наказаний жаждет его плоть…

И вот Ванда, — продолжаем пересказывать роман «Венера в мехах», — сначала отнекивается от этого сексуального эксперимента, но постепенно осваивается в нем и находит даже некоторое удовольствие; образовалась классическая садо-мазохистская парочка. Она стегает Северина (или раба Григория) хлыстом, а он, корчась от боли, испытывает при этом блаженное удовольствие. Такой вот эксцентрический сценарий. И еще в нем предусмотрена маленькая деталь: меха. Меха возбуждают Северина. Меха и хлыст — символы высшей степени эротического наслаждения. Известно, что сексуальным стимулятором может быть все что угодно. Пушкин вожделел к женской ножке. Кого-то возбуждают чулки, различные предметы нижнего женского белья. Чилийский поэт Пабло Неруда по всему свету таскал с собою чемодан с трусиками любимых им женщин. Для него это была реликвия. Символ сладостных любовных побед. Так что ни в коем случае не надо удивляться причудам Леопольда Захер-Мазоха. У него в главных эротических фетишах ходили меха.

Да и вообще ничему не надо удивляться. Сотрудники отдела сексологии института Минздрава России получают самые разнообразные письма-исповеди. Вот одно из таких писем: «Мне 29 лет, и, сколько я себя помню, всегда испытывал желание, чтобы меня унижали, физически издевались надо мной. Я встречался с девушками, любил, был любим, но мне всегда хотелось, чтобы они издевались, но сказать об этом не решался. Хочу быть рабом женщины 18–45 лет, желающей физически и морально издеваться надо мной».

Это вам не вымышленный герой романа «Венера в мехах», а конкретный человек. Так сказать, живой россиянин. Но механизм желания один и тот же: стать рабом, ощущать себя мазохистом. В этом контексте следует читать и такие строки Александра Блока:

Ты смела! Ты еще будь бесстрашней!

Я — не муж, не жених твой, не друг!

Так вонзай же, мой ангел вчерашний,

В сердце — острый французский каблук!

Любопытно, что литературоведы, приводя эти строчки, обычно критикуют Блока за то, что ему-де изменило чувство стиля, мол, фи! — французский каблук, это, мол, совсем не лирика. Но тем не менее в этих строках Александр Блок абсолютно точен: он, может быть, интуитивно передал желание мазохиста быть ущемленным, почувствовать боль, пострадать и через страдание получить порцию наслаждения. Удовольствие, если выражаться в терминах философии, как трансцендентальный принцип устройства человеческой души.

Возвращаясь к роману «Венера в мехах» и ее автору, поставлю вопрос: а был ли Леопольд Захер-Мазох сам мазохистом? Старая-престарая история: правомерно ли отождествлять героев литературных произведений с их создателями? По одним сведениям, Захер-Мазох не отличался в повседневной жизни особыми сексуальными отклонениями. Возможно, невероятные желания гнездились в его писательской голове и обретали форму определенных фантазий — так сказать, для творческих целей, но выхода «в жизнь» он все же им не давал. Попутно выскажу крамольную мысль: каждый человек — потенциальный Раскольников, но убивают старуху процентщицу лишь единицы, те, которые преступают моральный закон, отбрасывая евангельскую заповедь «не убий». Так обстоит дело и с сексуальными извращениями. Фантазировать на эту тему могут многие, осуществлять на практике — опять же единицы.

Что касается Леопольда Захер-Мазоха, то внешне он был вполне респектабельный господин. Собирал книги. Обожал кошек («Женщина, которая носит меха, не что иное, как большая кошка», — утверждал он). Довольно красив. «Весь в черном, тонкий, с бледным лицом, лишенным растительности, с острым профилем…» Таким впервые увидела его будущая супруга, а в целом «Захер-Мазох произвел на меня впечатление молодого богослова».

Еще одно свидетельство: «Захер-Мазох очаровывал всех женщин, и все они бегали за ним. У него бывали самые изящные, самые красивые и интересные женщины, но ни одной из них он не сумел внушить глубокого чувства».

Что-то не получалось с женщинами у Захер-Мазоха. Вернее, он не желал ровных бюргерских отношений. Ему хотелось принципиально иного, и в конце концов он нашел это «иное», заключив договор с двумя вышеупомянутыми дамами.

Одна из них — Аврора фон Рюмелин — впоследствии стала его женой. Это произошло в октябре 1873 года. Леопольд Захер-Мазох был в роковом пушкинском возрасте: 37 лет. Аврора была значительно моложе его. Она со школьной скамьи знала и почитала писателя Захер-Мазоха, более того, мечтала о том, чтобы быть с ним вместе. «Я воображала себя женой писателя в изящном доме, окруженной прелестными детьми», — вспоминала она потом. А вначале писала своему кумиру письма весьма необычного содержания:

«Доктор! Во мне бушует демон! Я не знаю, любовь или ненависть заставляет меня жаждать видеть Вас у моих ног изнывающим от желания и боли. Я хотела бы видеть Вас умирающим от страсти, — о, как дрожит мое сердце, пока я пишу это, от нетерпения…»

Расчет был верный: Аврора играла в его игру. И вот она уже превращается в Ванду фон Дунаев. Фантазия обратилась в явь, литература обернулась жизнью. Они поженились. По одной из версий, брак их был ничем не примечательным (ну, как у многих: вначале любовь, потом дети). Захер-Мазох оказался образцовым отцом. Оба — Леопольд и Аврора — занимались литературой. Аврора оказалась весьма способной к литературным упражнениям и взяла себе псевдоним: Ванда фон Дунаев. В Лейпциге, куда перебрались супруги, они основали литературный журнал. Затем жизнь в Париже. Снова интенсивная работа, обилие публикаций. Леопольд Захер-Мазох работал до последних дней. Он умер 9 марта 1895 года, в возрасте 59 лет, в немецком городе Линдхейме.

Вдова после смерти писателя опубликовала мемуары «История моей жизни». В них она нарисовала совсем иной образ мужа. Трудно сказать, что было на самом деле в их союзе, какие тайные страсти обуревали Леопольда Захер-Мазоха, а что представляет собой литературный вымысел. Но в воспоминаниях Авроры-Ванды Леопольд Захер-Мазох представлен истинным и махровым мазохистом, который провозгласил: «Любовь — это рыцарское служение, это песнь трубадура, это цепи раба».

Вдова писала, как муж заставлял ее бить его хлыстом. «Не проходило дня, чтобы я не била моего мужа… Вначале я испытывала необычайное отвращение, но мало-помалу привыкла, хотя всегда исполняла это против воли». Но хлыст — это еще не все. Захер-Мазох якобы заставлял ее встречаться с другими мужчинами и для этого самолично давал объявления в газетах. На этих организованных им самим рандеву он прятался в кустах и испытывал мазохистское наслаждение оттого, что его любимую жену обнимает другой. Погружаясь в бездну страданий, он получал от этого свое удовольствие. Поступал в духе своих романов. А Аврора, согласно мемуарам, все это терпела, выполняла эротические причуды своего мужа и продолжала любить его беззаветно. Ни один мужчина, по ее уверению, не смог сравниться с Захер-Мазохом.

Верить этим откровениям или нет? Был ли Леопольд Захер-Мазох в жизни мазохистом? Вопрос остается открытым.

А теперь вернемся к тому, с чего мы начали. К рассуждениям о человеке. Садизм и мазохизм — лишь некоторые составляющие сложной человеческой натуры. Гомо сапиенс — набор противоречий. Вспомните, как в гётевском «Фаусте» Мефистофель говорит, подхихикивая, Господу:

Божок вселенной, человек таков,

Каким и был он испокон веков.

Он лучше б жил чуть-чуть, не озари

Его Ты Божьей искрой изнутри.

Он эту искру разумом зовет

И с этой искрой скот скотом живет.

Прошу простить, но по своим приемам

Он кажется каким-то насекомым.

Увы, XX век принес полное разочарование в человеческой природе. Великий режиссер Федерико Феллини говорил: «В нашей духовной жизни есть вертикаль, ведущая от животного к ангелу. Мы колеблемся то туда, то обратно. Каждый день и каждую минуту мы рискуем сорваться, скатиться к животному…» Таких дней и минут в XX веке было предостаточно, и это не только две мировые бойни.

Ну и где выход? В идеалах? Да. Леонид Лиходеев остроумно отмечал: «Люди задыхаются без идеалов. Без идеалов они начинают хрюкать».

Предвижу крик: «Были идеалы!» Да, были, но какие? Марксистско-ленинские? Партийно-советские? Коммунистические? Да, такие существовали, но они были основаны на… мазохизме. Да-да, не удивляйтесь, на мазохизме, но не сексуальном, а социальном. Вчитаемся еще раз в роман «Венера в мехах», героиня, она же госпожа, заключает:

«В моих руках вы — слепое орудие, которое беспрекословно выполняет все мои приказы… перед вами нет у меня никаких долгов, никаких обязательств… Мне позволена величайшая жестокость, и, даже если я вас изувечу, вы должны снести это безо всяких жалоб. Вы должны работать на меня, как раб, и, если я утопаю в роскоши, а вас заставляю прозябать, терпеть лишения и попираю ногами, вы должны безропотно целовать ногу, попирающую вас…»

Многие люди по натуре рабы. Они были рабами. Они хотят ими остаться. Так что «Венера в мехах» — это не только роман об эротике.

Два культовых человека — маркиз де Сад и Леопольд Захер-Мазох — заострили внимание общества на двух человеческих склонностях — к садизму и мазохизму. Две стороны одной и той же медали. Садизм палача и мазохизм жертвы сосуществуют вместе. Любое насилие — это проявление садистического начала в человеке. Последовавшие за де Садом и Захер-Мазохом писатели, ученые и философы, пытаясь проникнуть в природу насилия, неожиданно пришли к ее апологии. Проблематика насилия лежит в основании «философской рефлексии» Мишеля Фуко, Жиля Делеза, Жака Дерриды, Жоржа Батая и других таких последователей. Есть подобные интеллектуальные радикалы и в России. XX век стал веком страшных тоталитарных режимов, веком крови и насилия. XXI век принял эту эстафету и понесся дальше, увлеченный новым видом преступления — международным терроризмом. Вперед ко вселенской катастрофе?!..

А теперь о России. В недавние советские времена партийно-государственная номенклатура купалась в роскоши, а народу доставались крохи с барского стола. Государству дозволялось все: нещадно эксплуатировать и выжимать из своих граждан (почти рабов) кровь и пот. А еще плюс жестокость. Чуть поднял голову, пикнул — и все! Для этого был создан громадный репрессивный аппарат. Следственные пытки. Изоляторы, тюрьмы. Печально знаменитый ГУЛАГ. Психушки для инакомыслящих. Но всего этого было мало. Государство требовало, чтобы его любили, клялись ему в любви и верности! Помните эти массовые демонстрации на праздниках, портреты и транспаранты, крики радости и восторга? Разве это не социальный мазохизм?

Боль и наслаждение. Радость преодоления искусственно создаваемых трудностей. Унижение и счастье. Все было перемешано в том ушедшем от нас мире. Но разве он ушел окончательно? К сожалению, болезнь социального мазохизма еще не прошла, да и пройдет ли когда-либо?

Распался Советский Союз. Исчезла всесильная власть КПСС. В стране новые времена, новые властители, новая «вертикаль власти». На словах — свобода и рынок. На деле — беспредел сильных мира сего. И как реакция на него — жажда железного порядка. И не нужна ни демократия, ни свобода, ни права личности. Суть желаний людской массы: дайте минимум жизненных благ, но чтобы при этом страна была сильной и чтобы во всем мире ее боялись. Зачем «экономическое чудо», главное — имперское величие. И все с радостью ложатся под власть и требуют: бейте нас! насилуйте нас! Господи, как больно и как сладко!..

Зигмунд Фрейд утверждал: мазохизм составляет национальную черту русского характера. Мазохистско-садистский менталитет.

Можно сказать так: мы — идущие вместе с Захер-Мазохом. Вот только украинцы немного подвели: никак не хотят переименовывать улицу Коперника во Львове, где родился в доме № 22 Захер-Мазох, в улицу имени писателя. Украинские националисты резко против, считая, что Захер-Мазох писал на немецком, большую часть жизни прожил в Австрии, да к тому же в его жилах текла еврейская кровь… Короче, геть! Не нужен. Но геть не геть, а куда денешься от мазохизма: он и на Украине, только с национальной спецификой.

Чуден мазохизм при любой погоде…

«В поисках утраченного времени»

«Потом мы заговорили о Прусте, и она час целый излагала мне содержание романа „Альбертина скрылась“. Покончив с Альбертиной, Анна Андреевна вскочила и накинула черный халат (он порван по шву, от подмышки до колена)…»

Лидия Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. 20 июля 1939 год

Анна Ахматова обожала Марселя Пруста. Она считала, что вся мировая литература XX века держится на трех китах: на Прусте, Джойсе и Кафке. Так что Пруст — один из трех основополагающих китов. Но кит этот очень странный. Писателя Пруста знают почти все, но никто не читал всех его книг до конца.

Обозреватель английской газеты «Гардиан» Стивен Мосс писал в начале 2000 года: «Мы знаем, как его манера описывать время, проводя связь между прошлым и настоящим, и прослеживать работу ума навсегда изменила искусство сочинения романа; мы знаем, что его барочный стиль письма, эти бесконечные лирические рассуждения со сменяющими друг друга метафорами, переходящими со страницы на страницу и теряющимися в складках его безграничного воображения, подобны волнам, набегающим на берег под низким ноябрьским небом. Мы знаем, что его манера письма уникальна, что она завораживает, берет нас в плен. И все же мы не читаем его. Вернее, пытаемся читать и чаще всего капитулируем. Возможно, теперь все изменится. Пруст сегодня в большой моде. Задача лишь в том, чтобы найти время на чтение».

Де Боттон, автор книги «Как Пруст может изменить вашу жизнь», пишет: «Начался новый век, и кто-то, наверное, говорит себе: „Я наконец одолею Пруста. В прошлом веке мне это не удалось. Но теперь можно начать сначала“».

«Грустно, что для чтения Пруста надо или сильно заболеть, или сломать ногу», — признавался брат писателя Роберт Пруст.

«Я сам, — продолжает Стивен Мосс, — несколько раз пытался прочесть эпопею Пруста, но не далеко продвинулся. А в середине декабря, став жертвой лихорадки вокруг нового тысячелетия, снова взялся за чтение Пруста. Теперь я уже прочитал больше, чем когда-либо раньше, и с удовольствием продолжаю читать. Я все еще на опушке леса, но намереваюсь пройти внутрь его по этим странным петляющим тропинкам. Мне не только нравится само это путешествие как таковое. Меня также радует сознание того, что я получу своего рода литературное отпущение грехов…»

Эти строки точно соответствуют и моему подходу к Прусту, и ощущению от его книг: тонкое и ароматное послевкусие, хочется не двигаться дальше, а остановиться и предаться наслаждению. Сюжет — ничто. Стиль письма — вот главное, вот что магнетизирует и завораживает. «Обретенное время» Пруста — манящий горизонт для каждого читателя. И это при том, что Марсель Пруст остается не только великим, но и самым трудночитаемым писателем XX века.

Разобраться с его творчеством действительно нелегко. Рассказать о его жизненном пути значительно проще: факты и события известны, они изложены в многочисленных биографиях.

Итак, начнем…

Начало начал

Марсель Пруст родился 10 июля 1871 года в пригороде Парижа — Отее. Отец — Адриеи Пруст (1834–1903), известный врач-гигиенист, специалист по инфекционным болезням Востока, член Медицинской академии. Мать Марселя — Жанна (1849–1905), происходила из богатого еврейского рода Вейль. В 1873 году семья перебралась в Париж, где прошла большая часть жизни писателя.

Как отмечает Андре Моруа в своей работе «Марсель Пруст», мать его, Жанна Вейль, была, по-видимому, женщиной образованной, с душой нежной и тонкой и для сына своего навсегда осталась воплощением совершенства. Именно от нее перенял он отвращение ко лжи, совестливость, а главное — бесконечную доброту. Андре Берж разыскал в каком-то старом альбоме вопросник — один из тех, которыми девушки той эпохи изводили молодых людей; Прусту было четырнадцать лет, когда он отвечал на него:

— Как Вы представляете себе несчастье?

— Разлучиться с мамой.

— Что для Вас страшнее всего? — спрашивают дальше.

— Люди, не понимающие, что такое добро, — отвечает подросток, — и не знающие радостей нежного чувства.

Отвращение к людям, не любящим «радостей нежного чувства», сохранилось у него на всю жизнь. Боязнь причинить огорчение навсегда оставалась для него движущим инстинктом. Рейнальдо Ан, бывший, вероятно, его лучшим другом, рассказывает, как Пруст, выходя из кафе, раздавал чаевые; расплатившись с официантом, обслужившим его, и заметив в углу другого официанта, который ничем не был ему полезен, он бросался к нему и так же, как первому, предлагал бессмысленно огромные чаевые, говоря при этом: «Ему, наверное, было бы очень обидно остаться незамеченным».

Наконец, уже собравшись садиться в машину, он внезапно возвращался в кафе. «Кажется, — говорил он, — мы забыли попрощаться с официантом; это неделикатно!»

Деликатный… «Слово это играло в его словаре и его поступках важную роль…» — заключает Андре Моруа.

Деликатный и болезненный. Пруста с девяти лет преследовала астма, ее приступы мучили его и во многом обусловили восприятие и образ жизни. Физиология давила на него. Не случайно тема болезни проходит через все его творчество, начиная с первой книги «Наслаждения и дни».

И тем не менее Пруст закончил престижный лицей Кондорсе и два года служил добровольцем в пехотном полку, расквартированном в Орлеане. По возвращении в Париж поступает в Высшую школу политических наук, однако ни политическую, ни торговую карьеру, как хотел отец, Пруст не сделал, его увлекла стихия парижских салонов. Именно там он прошел своеобразный университет светской жизни, посещая эту «ярмарку тщеславия», там нашел многих своих будущих персонажей.

Как выглядел Марсель Пруст? Один из его лицейских друзей Даниэль Галеви отмечал «огромные восточного типа глаза, большой белый воротник и развевающийся галстук», что напоминало всем образ «беспокойного и беспокоящего архангела», вызывая гамму противоречивых чувств: с одной стороны, восхищение и любовь, с другой — удивление, неловкость и ощущение «несоизмеримости» с ним.

О «притягательной загадочности» Пруста времен лицея вспоминал и Робер Дрейфус. Он отмечал «утонченную, неисчерпаемую» любезность Пруста, которая воспринималась окружающими как нечто утомительное. Он был сотворен «словно бы из иной субстанции». Иная «субстанция» — это душевная конституция, какой, увы, мало кто обладает.

Другой наперсник юности, Леон Пьер-Кэн, таким нарисовал портрет Марселя: «Широко открытые темные сверкающие глаза, необыкновенно мягкий взгляд, еще более мягкий, слегка задыхающийся голос, чрезвычайно изысканная манера одеваться, широкая шелковая манишка, роза или орхидея в петлице сюртука, цилиндр с плоскими краями, который во время визитов клали тогда рядом с креслом; позднее, по мере того как болезнь его развивалась, а близкие отношения позволяли ему одеваться, как он хотел, он все чаще стал появляться в салонах, даже по вечерам, в меховом пальто, которое не снимал ни летом, ни зимой, ибо постоянно мерз».

Многие годы Марсель Пруст провел как рафинированный и богатый денди, нигде не работая по найму и служа только искусству, наслаждаясь чужими произведениями и создавая свои.

В письме к Даниэлю Галеви он писал в 1888 году: «Я не являюсь декадентом. В этом веке я особенно люблю Мюссе, старика Гюго, Мишле, Ренана, Сюлли-Прюдома, Леконта де Лиля, Галеви, Тэна, Бэка, Франса. Мне доставляет большое удовольствие Банвиль, Эредиа и своеобразная идеальная антология, составленная мною из фрагментов творчества поэтов, которых я в целом не принимаю: „Цветы“ Малларме, „Песни“ Поля Верлена и т. д. и т. д.»

В круг его интересов входили и многие другие имена: Бальзак, Шатобриан, Жорж Санд, Бодлер, Лев Толстой, Федор Достоевский, Джордж Рёскин, а также философы Шопенгауэр, Ницше Бергсон и другие.

Затворничество

В 1903 году скончался отец Пруста, в 1905 году — мать. Эти две потери в корне изменили его жизнь.

«Угрызения ли совести по отношению к матери, так верившей в него, но не дождавшейся результатов его работы, заставили его тогда стать настоящим затворником, или дело было только в болезни? А может, болезнь и упреки совести были только предлогом, которым воспользовалась жившая в нем бессознательная потребность написать произведение, уже почти созданное воображением? Трудно сказать. Во всяком случае, именно с этого момента начинается та самая ставшая легендой жизнь Пруста, о которой его друзья сберегли для нас воспоминания». Так пишет Андре Моруа.

Потеря близких одновременно означала и свободу устроить жизнь по-новому, не оглядываясь и не боясь никого. В 1906 году Марсель Пруст переезжает на бульвар Османа, в дом 102, и заставляет обить стены пробкой, чтобы шум и городская суета не мешали его сосредоточенной работе, погружению в свои воспоминания. Он живет при постоянно закрытых окнах, дабы запах каштанов, болезненный для него, не проникал внутрь. По распоряжению Пруста все предметы дезинфицируются. Сам он носит вязаные шерстяные фуфайки, которые, перед тем как надеть, обязательно греет у огня.

Друзья называют его «солнцем полуночи», поскольку всю ночь Пруст проводит при искусственном освещении в окружении бесчисленных записных книжек, тетрадок, книг и фотографий. Пруст заполняет двадцать больших тетрадей, составляющих главную его книгу. Он выходит лишь ночью и только по необходимости, чтобы найти или уточнить какую-то деталь для своего произведения. Чаще всего он отправляется в ресторан «Риц» и расспрашивает официантов и метрдотеля о разговорах посетителей. Это исключительно литературные вылазки. Так он пишет с 1910 по 1922 год свой шедевр «В поисках утраченного времени». Произведение состоит из семи томов общим объемом в пять тысяч страниц — это около полутора миллионов слов. В книге (это по существу одна книга) действуют сотни персонажей, время действия с 1840 по 1916 год.

Однажды, в апреле 1955 года, Анна Ахматова разразилась монологом по поводу Эрнеста Хемингуэя в присутствии своей постоянной слушательницы Лидии Чуковской, заметив при этом: «В „Прощай, оружие!“ говорится про кого-то „у него даже был где-то отец“. Полная противоположность Прусту: у Пруста все герои окутаны тетками, дядями, папами, мамами, родственниками, кухарками…»

Это так. «В поисках утраченного времени» — это гигантская семейная и социальная фреска, отражающая угасание французского дворянства на рубеже XIX–XX веков, крах его как класса и приход на смену ему власти «денежного мешка» — буржуазии. Голубая кровь Сен-Жерменского предместья больше не в почете. Аристократы выходят из моды. И впереди всех французов ждут окопы Вердена — общество накануне Первой мировой войны. В своем многотомном романе Пруст выступает как подлинный летописец быта деградирующего класса (позднее в этой роли выступил и наш Бунин, живописуя угасание помещичьего быта).

Первую книгу своей эпопеи Марсель Пруст предложил издательству «Нувель ревю франсез». Ему отказали, не вникая особенно в текст, так как у автора не было, по существу, никакого «положения» в литературе, зато было отрицательное «реноме» завсегдатая светских салонов. После первого отказа последовали другие. И только в 1913 году Прусту удалось опубликовать свой первый том, «В сторону Свана», у издателя Бернара Грассе, и то исключительно за свой счет.

Второй том, «Под сенью девушек в цвету», появился на свет в 1919 году и принес Прусту весьма престижную Гонкуровскую премию. Читающая публика вдруг заметила нового писателя и оценила его по достоинству. Последовали переводы на другие языки. Забрезжила мировая слава. Но она пришла с большим запозданием: осенью 1922 года Марсель Пруст скончался.

Последние годы

Как жил Пруст в последние годы? Многие друзья считали его мнимым больным, но он был действительно болен. К тому же сжигал себя кошмарным режимом (ночью — работа, сон — днем), снотворными и иными лекарствами и напряженной работой. Он все время вносил дополнения, вставлял в рукопись все новые и новые куски, правил корректуры и постоянно находился в атмосфере творческого экстаза. Экзальтация истощала его, и тогда он неизменно впадал в депрессию.

В 1919 году Пруст потерял свою квартиру на бульваре Осман и переселился в убогую меблированную квартирку, весьма напоминающую аскетическую келью какого-то писателя-мистика. За ним ухаживала молодая женщина Селеста Альбаре. Нет-нет, ничего такого, Пруст был ориентирован совсем не на женщин, но об этом чуть позже. Селеста прибирала в комнатах, насколько это представлялось возможным, и готовила хозяину еду. Основным питанием — если это можно назвать питанием — для писателя были кофе с молоком да еще липовый отвар. Пруст работал ночами, до семи утра, при этом не ложилась спать и верная служанка. А потом он принимал веронал и спал до трех часов пополудни.

Бывший красавец с орхидеей в петлице с каждым месяцем все более терял свой лоск и изящество. Один из современников так описывает позднего Пруста: «Я увидел человека крупного, тучного, с высоко поднятыми плечами, затянутого в длинное пальто. Он не снял его, словно больной, который боится простуды. Поражало его необычайное лицо: голубоватые плоть залежавшейся дичи, большие глаза египетской танцовщицы; запавшие, обведенные широкими полумесяцами тени; волосы прямые, черные, подстриженные плохо и давно; усы запущенные, черные. У него вид и улыбка гадалки. Несмотря на свои усы, он похож на шестидесятилетнюю еврейскую даму со следами былой красоты. Молодой, старый, больной и женоподобный…»

Убийственная характеристика. И кто виноват в таком падении?..

Удушливый вечер бессмысленно пуст,

Вот так же, в мученьях дойдя до предела,

Вот так же, как я, умирающий Пруст

Писал, задыхаясь… —

складывал строки в эмиграции Георгий Иванов. И далее по-русски, наотмашь:

…Какое мне дело

До Пруста и смерти его? Надоело!

Я знать не хочу ничего, никого!

Георгий Иванов бился в Париже за кусок хлеба, а Марсель Пруст лихорадочно торопился завершить свою книгу-симфонию. Он вовремя успел написать слово «конец», так как заболел воспалением легких. Отказавшись от помощи врачей, он обрек себя на быструю гибель. Может быть, Пруст просто торопился выйти за таинственный круг жизни?

В свои последние часы писатель пытался диктовать сделанные им дополнения и поправки к месту в его книге, где описана смерть Бергота — коллеги-писателя, созданного его воображением. Рассказ о смерти Бергота заканчивается следующими словами:

«Он умер. Умер навсегда? Кто может сказать? …Мысль о том, что Бергот умер не навсегда, не лишена правдоподобия.

Его похоронили, но всю эту ночь похорон в освещенных витринах его книги, разложенные по трое, бодрствовали, как ангелы с распростертыми крыльями, и для того, кто ушел, казалось, были символом воскрешения…»

Марсель Пруст умер 18 ноября 1922 года. Он прожил 51 год, 4 месяца и 8 дней. И отправился в бесконечный путь к своему любимому Свану.

Пороки г-на Пруста

Пить, когда никакой жажды нет, и во всякое время заниматься любовью только этим мы отличаемся от других животных.

Пьер Бомарше

В книге Пруста «У Германтов» можно прочесть следующее: «Конечно, разумнее жертвовать жизнью ради женщин, чем ради почтовых марок, старых табакерок, даже чем ради картин и статуй. Но только на примере этих коллекций мы должны были бы понять, что хорошо иметь не одну, а „многих женщин“…»

Но вот сам Пруст не тяготел, не вожделел к женщинам. Он был «голубым», врожденным или сформировавшимся позднее, кто знает. Не он первый. Не он последний. Список знаменитых геев довольно обширен: Сократ, Александр Македонский, святой Августин, Петроний, Микеланджело, Леонардо да Винчи, Шекспир… Среди поздних писателей — Артюр Рембо, Уолт Уитмен, Андре Жид, Пазолини, Мишель Фуко… И отечественные — Чайковский, Дягилев, Нижинский, Нуриев…

В этом ряду и Марсель Пруст. Развитая его матерью жажда ласки и нежности привела маленького Марселя к мастурбации. Однажды за этим сладостным занятием его застал отец, который как врач понял, что юношу съедает сексуальная лихорадка. Чтобы утихомирить плоть, отец дал сыну 10 франков на бордель, куда и отправился младший Пруст. Но вскоре выяснилось, что будущего писателя привлекали больше юноши, чем юные и зрелые женщины. Своему другу Жану Бизе, сыну известного композитора, Марсель Пруст признавался: «Я очень нуждаюсь в твоей дружбе… Мое единственное утешение — это любить и быть любимым».

Еще одно свидетельство, более чем откровенное. В письме к Даниэлю Галеви Пруст пишет: «Есть молодые люди, которые любят других мальчиков, всегда хотят видеть их (как я Бизе), плачут и страдают вдали от них. Они не хотят ничего другого, кроме как целовать их и сидеть у них на коленях. Они любят их тело, ласкают глазами, называют „дорогой“ и „мой ангел“, пишут им страстные письма, но ни за что на свете не занялись бы педерастией. Однако зачастую любовь их увлекает, и они совместно мастурбируют. Но не смейся над ними. В конце концов это же влюбленные. И я не знаю, почему их любовь недостойна обычной любви».

По причудливой ассоциации вспоминается Михаил Кузмин, голубой поэт Серебряного века:

Нагой Амур широкими крылами

В ленивом мёде неба распластался…

Но вернемся к Прусту. Став взрослым и посещая светские салоны (особенно выделялся среди них салон князя Робера де Монтескье), он получил широкие возможности удовлетворять свои гомосексуальные наклонности. Хотя при этом действовал крайне осторожно, боясь, что слух о его нетрадиционных связях дойдет до обожаемой матери.

Среди любовников Пруста был композитор Рейнальдо Ан, сын писателя Альфонса Доде — Люсьен Доде, завитой и напомаженный светский фат. Были и другие мужские привязанности. А когда Пруст потерял родителей и стал свободным от родительского надзора, то тут писатель перестал стесняться и дал волю своей пагубной страсти. В доме на бульваре Османа у него постоянно жили молодые любовники. Пруст представлял их в качестве своих друзей или секретарей, а одного из них — молодого уроженца Монако Альфреда Агостинелли он определил в водители (у Пруста для того времени был редкостной марки автомобиль). Со временем Альфред Агостинелли привел в дом Пруста свою возлюбленную Анну (он был бисексуал), на что писатель никак не возражал, более того, приобщил Анну к издательским делам, и она покорно переписывала рукопись «По направлению к Свану». Идиллическая связь: любовь втроем, в которой дележом была не женщина, а мужчина — Альфред. Пруст его очень любил, и когда тот захотел стать летчиком, купил ему аэроплан. Что делать? Когда любишь, то готовься выполнить любые прихоти любимого. Однако новое увлечение Альфреда Агостинелли недолго его радовало. Совершая свой второй полет над Средиземным морем, тот погиб: вместе с своим аэропланом рухнул в воду и вошел в историю как один из пионеров воздушных катастроф.

Пруст очень переживал гибель Альфреда и обессмертил его образ в романе «Под сенью девушек в цвету». Все, что касается героини Альбертины, является зеркальным отображением той сложной любовной драмы, которую переживал Пруст с шофером и летчиком Альфредом.

Еще одна глубокая привязанность Пруста — молодой бретонец Альбер де Кузье. И снова Прусту пришлось раскошеливаться на своего любовника: писатель финансировал проект первого в Париже публичного дома для гомосексуалистов, который затеял Кузье, — «Отеля Мариньи». Более того, Пруст передал в бордель доставшуюся ему от родителей старинную мебель. Сам часто посещая «Отель Мариньи», Пруст со сладострастием (и, может, с некоторым садистическим удовольствием) наблюдал, как на фамильных диванах, кушетках и креслах кувыркаются посетители борделя — мальчики и мужчины. И опять же — месть детству? — Он частенько приносил с собой семейные альбомы и показывал всем идиллически благопристойные фотографии матери и ее подруг. Неизвестно, горько ли он при этом усмехался или наивно погружался в печаль воспоминаний.

Частенько Пруст снимал в борделе мальчика, просил его раздеться и заняться самоудовлетворением. При этом писатель лежал в постели и под простыней занимался тем же. Это было каким-то особым вариантом «голубой» любви.

Но не порицайте, достопочтимый читатель, господина Пруста. У всех нас есть свои слабости, все мы грешим по-своему — таков уж род человеческий. В конце концов в истории и в памяти остаются не прегрешения тех или иных персон и личностей, а похвально известные их дела, поступки и творения. Поэтому оставим сексуальные причуды Марселя Пруста, вспомним то, что он оставил нам в наследство. В Национальной библиотеке Франции хранится грандиозный архив писателя — 8 тысяч страниц рукописей, все машинописные экземпляры и все гранки с обширной правкой — тщательно систематизированные, реставрированные и микрофильмированные. Эх, нам бы так!..

Но это не все. Издательство «Галлимар» выпускает два специальных периодических издания — «Прустовские исследования» и «Тетради Марселя Пруста». Другое издательство, «Плон» выпускает том за томом «Переписку Марселя Пруста» (издано уже более 20 томов).

В юбилейные даты проводится множество семинаров, симпозиумов, коллоквиумов, лекций, книжных и художественных выставок — Марсель Пруст обожал живопись и проникновенно писал о ней. О Прусте вышла и продолжает выходить многочисленная литература, в центре внимания которой не греховные слабости Пруста как человека, а его взгляды и восприятие мира.

Глоток литературоведения

Литературоведческий анализ творчества Марселя Пруста не входит в мою задачу. Я не литературовед и уж совсем не прустовед. Поэтому сделаем всего лишь небольшой глоток из огромного и изящного сосуда под названием «Марсель Пруст».

Во-первых, присоединимся к словам одного из издателей Пруста, который сказал, что созданная писателем эпопея «заключает в себе всю классическую литературу и начинает литературу будущего».

Во-вторых, приведем отрывок самого писателя из книги «Против Сент-Бёва»:

«Все мы пред романистом — как рабы пред императором: одно его слово, и мы свободны. Благодаря ему мы переходим в иное состояние, влезаем в шкуру генерала, ткача, певицы, сельского помещика, познаем деревенскую и походную жизнь, игру и охоту, ненависть и любовь. Благодаря ему становимся Наполеоном, Савонаролой, крестьянином и сверх того — состояние, которое мы могли бы так никогда и не познать, — самим собой. Он — глас толпы, одиночества, старого священника, скульптора, ребенка, лошади, нашей души. Благодаря ему мы превращаемся в настоящих Прометеев, поочередно примеряющих все формы существования. Меняя их, мы ощущаем, что для нашего существа, обретшего такую ловкость и силу, формы эти не более чем игра, жалкая либо забавная личина, лишенная какой бы то ни было реальности. Наши невзгоды или успехи на мгновение перестают нас тиранить, мы играем ими, равно как невзгодами и успехами других. Вот отчего, перевернув последнюю страницу прекрасного романа, пусть даже грустного, мы чувствуем себя такими счастливыми».

Все это предоставлял своим читателям и Марсель Пруст. Но не только это.

В своей эпопее Пруст учит вспоминать. Воспоминание как вторая жизнь. Воспоминания далекого прошлого через непосредственные ощущения (через запах пирожного «Мадлен» восстанавливаются картины детства). Как отмечает шведский писатель Ларе Юлленстен, величайшее открытие Пруста — «галлюцинаторные, вкусовые и обонятельные рефлексии».

Справедливо и мнение о Прусте советского наркома Луначарского, который был знатоком западной литературы: «Богатство его воспоминаний — это и есть его произведение. Его власть здесь действительно огромна. Это мир, который он может приостанавливать, комбинировать, раскрывать во всех деталях, чудовищно преувеличивать, класть под микроскоп, видоизменять, если это нужно. Здесь он бог, ограниченный только своим богатством, волшебной реки своей памяти…»

Наш современник, молодой критик Глеб Шульпяков отмечает: «Жар-птица настоящего времени, за которой охотились модернисты, — это ведь так просто: Джойс пишет 700-страничный „Улисс“ для того, чтобы поймать в мельчайших подробностях один-единственный и крайне заурядный день. Пруст блуждает во временах — с тем, чтобы объяснить то, что видят его глаза в настоящий момент. Отсюда та пространственность цикла, которая напоминает картину или — лучше — готический витраж: мы видим его целиком в божественном полумраке, но все же вольны изучать, переводя взгляд с одного участка на другой, — и порядок чередования будет так же непредсказуем…» («Независимая газета», 26 ноября 1997 года).

Еще один опыт, завещанный нам Прустом: не возноситься слишком высоко. В работе «Марсель Пруст» Андре Моруа пишет:

«Пруст наблюдает своих героев со страстным и вместе с тем холодным любопытством натуралиста, наблюдающего насекомых. С той высоты, на какую возносится его изумительный ум, видно, как человек занимает отведенное ему место в природе, — место чувственного животного, одного из многих. Даже его растительное начало озаряется ярким светом. „Девушки в цвету“ — это более чем образ, это непременный период в короткой жизни человеческого растения. Восхищаясь их свежестью, Пруст уже различает в них неприметные симптомы, предвещающие плод, зрелость, а затем и семя и усыхание: „Как на каком-то растении, чьи цветы созревают в разное время, я увидел их в образе старых женщин на этом пляже в Бальбеке — увидел же жесткие семена, те дряблые клубни, в которые подруги мои превратятся однажды“».

Марсель Пруст срывает романтические покровы и с таких извечных чувств, как Любовь, Ревность, Ненависть, Равнодушие, которые составляют нашу эмоциональную жизнь. Пруст анатомирует все эти состояния. Мы влюбляемся отнюдь не в какое-то определенное существо, но в существо, волею случая оказавшееся перед нами в момент, когда мы испытываем необъяснимую в том потребность, утверждает Пруст. Любовь наша блуждает в поисках существа, на котором сможет остановиться. Комедия уже готова в нас полностью. Не хватает лишь актрисы на главную роль. Она непременно появится, и при этом облик ее сможет меняться как в театре, где роль, исполняемую основным актером, могут впоследствии играть дублеры…

Безжалостный Пруст развенчивает не только любовь, но и понятие счастья. Счастья, утверждает Пруст, в реальности нет, оно в нашем воображении. Изменится игра воображения — и счастье рассеется, исчезнет, как пыль.

Пруст и Флобер едины в том, что единственно реальный мир — это мир искусства и что подлинным является лишь тот рай, который утрачен. «Может ли рядовой человек исповедовать эту философию?» — задает вопрос Андре Моруа и сам на него отвечает: «Конечно же, нет».

Но у творцов, естественно, все по-другому. «Истинное искусство — это искусство, которое улавливает реальность удаляющейся от нас жизни…» — говорит Пруст в романе «У Германтов».

Писатель доказал, что произведение искусства — это найденное время, борьба с небытием и бесследностью…

«Все эти дни я читал „Свана“, — записывал в своем дневнике художник Константин Сомов. — Наслаждался и потел, и голова трещала, когда надо было добираться в его бесконечных извилинах и скобках до конечного смысла его мысли. Он — Пруст — великолепен и мучителен…»

Однако не всем он по душе. Исаак Бабель как-то сказал о нем: «Большой писатель. А скучно…»

Это Бабель, а что же говорить о массовом читателе, который не в состоянии одолеть мучительно неторопливое, подробнейшее повествование, стилистически сложное, метафорически насыщенное, где одна фраза порой растягивается на целую страницу. В «круговети расплывчатых впечатлений» (слова самого Пруста) читатель теряет голову и откладывает книгу. Да и мечта романиста «обежать весь мир в погоне за умчавшимся днем с его быстротечной прелестью» не всех привлекает. Куда лучше что-то конкретное и осязаемое — попить пивко «Клинское» или сжевать какой-нибудь «сникерс». Выпил, съел — как в известном рекламном слогане — «и порядок!».

И все же Пруст — это затягивает

Скучно. Тягомотно. Неинтересно. Но в то же время крайне заманчиво. Интригующе. Остро.

Одному из переводчиков Пруста, Николаю Любимову, кто-то из его знакомых написал следующее:

Коля, Пруста дай прочесть!

Окажи такую честь!

От Марселя-то, от Пруста

Ошалела наша Русь-то.

Ходишь нынче без Пруста,

Словно ж… без хвоста.

Коля, Пруста дай прочесть!

Окажи такую честь!

Даже бабы, будь им пусто,

День и ночь читают Пруста.

Только ляжешь к ней в постель,

Глядь — а там уже Марсель.

Коля, Пруста дай прочесть,

Окажи такую честь!

Николай Любимов (1912–1992) — знаменитый переводчик с французского. Переводил Рабле, Бомарше, Мериме, Флобера, Метерлинка и многих других классиков. Свое переводческое мастерство Любимов применил и к текучей неуловимости стиля Марселя Пруста.

Первый том Пруста в переводе Николая Любимова вышел в 1973 году, второй — в 1976, в 1980 году — третий. Переводы давались нелегко, тяжело приходилось преодолевать и издательские барьеры. К примеру, том «Содом и Гоморра» вышел в урезанном, искалеченном виде. Николай Любимов скончался, едва закончив перевод «Беглянки», так и не увидев ее вышедшей из печати и, главное, не успев перевести последний роман цикла — «Обретенное время».

Первым же переводчиком Марселя Пруста был Адриан Франковский в середине 30-х годов. Франковский умер от голода в блокадном Ленинграде 13 февраля 1942 года (20 лет спустя после смерти самого Пруста). Перевод им романа «Пленница» долгое время считался безвозвратно потерянным. В 1940 году основной машинописный экземпляр перевода, гранки и набор были уничтожены соответствующими органами (искусствоведами в штатском) по идеологическим причинам. Второй — и последний — рукописный экземпляр перевода «Беглянки» чудом уцелел. Его спасла известный филолог-германист Раиса Френкель. В 70-е годы роман был заявлен в «Литературных памятниках», но из издательских планов выпал: официальным властям Пруст был неугоден. И вот наконец перевод Франковского увидел свет, и знатоки французского получили прекрасную возможность сравнивать, чей перевод лучше и ближе к оригиналу: Любимова или Франковского.

В последнее время издатели накинулись на Пруста как на кассового автора. Как язвительно заметил Феликс Штирнер, «целый век Россия любит Пруста на вдохе. Целый век вместе с Марселем жует липовые „мадленки“, зябнет в тени цветущих деревьев и бесконечно теряет время». И грустный итог: «Пруста ждали — и дождались. Измазанного и коммерчески поспешного. Формула „время — деньги“ применительно к „Обретенному времени“ выглядит глупо и пошло».

Известное дело, Россия — страна крайностей: или не любим и не издаем, или любим безоглядно и издаем без разбора — в погоне за деньгами, разумеется. Пруст и деньги — что может быть нелепее! Позволительно скаламбурить: Пруст хорош, когда ты пуст. А коли богат деньжатами, то тебе нужен не Пруст, а «мерседес» и казино.

На Западе положение другое. Там изобилие, роскошь, богатство — не помеха интересу к творчеству и персоне Марселя Пруста. Можно даже сказать, что существует некая «прустомания»: множество изданий его книг и биографий о нем. Есть даже сайт в Интернете «Пруст сказал». Пруст охватил столько разных тем, чувств и проблем, что его эпопея — это подлинная Всемирная паутина. Выходят в свет специальные книги о нем — «Пруст: возвращенные рецепты изысканной кухни», «Прогулки Пруста», «Гербарий Пруста» и другие.

Не отстает и кинематограф, хотя, казалось бы, язык Пруста, как и Кафки, не поддается переложению на киноязык. И тем не менее в 1984 году вышел на экраны фильма Фолькера Шлендорфа «Любовь Свана». В роли Свана выступил Джереми Айронс, в роли Одетты — Орнелла Мути. В фильме снимались Ален Делон, Фанни Ардан и другие актеры. Картина получилась одновременно удачной и неудачной: удачной потому, что позволила приобщиться к Прусту миллионам телезрителей, неудачной — потому что невозможно передать на экране авторскую изощреннейшую цепь ассоциаций и воспоминаний и воспроизвести работу человеческой памяти, которая стоически борется с забвением, пытается отыскать утраченное время и вновь обрести его.

В 1999 году другой режиссер — чилиец Рауль Руис снял ленту по роману «В поисках утраченного времени» и тоже только слегка вскрыл многослойный пласт книги.

В Лондоне с успехом прошла тематическая выставка 16 художников, посвященная Марселю Прусту. Многие специалисты сходятся на том, что в писательской манере Пруста было что-то от кубизма. Он без конца описывал один и тот же вид, используя разные образы и смотря, к примеру, на шпиль церкви в Комбре под разными ракурсами. Это кубистский прием, и Пруст бессознательно пользовался им — так считают знатоки.

Кто-то подметил еще одну специфическую черту Пруста — писатель с таким умением и сладострастием подглядывает и подслушивает за всем происходящим вокруг него, что невольно напоминает профессионального шпиона. Забавно, не правда ли? Пруст как художник-кубист и как профессиональный соглядатай.

А вот шутовская забава в честь Пруста: ежегодно в Сан-Франциско проводятся «поминки» по писателю. Облаченные в смокинги мужчины с нафабренными, как у Пруста, усами слушают камерную музыку и потягивают шампанское. Пруста, который черпал вдохновение, макая в чай бисквит (и подробнейшим образом описал этот процесс и испытываемые им чувства), наверное, позабавила бы шутка устроителей одного из вечеров в Сан-Франциско: в зале гости увидели скульптуру Пруста во весь рост, сделанную из бисквита и марципанов.

Парадоксы бессмертия: одиночество, тоска и страдания писателя превращаются в бисквиты и марципаны. Можно изготовить и Пруста в шоколаде. Это уже совсем легко, просто и вкусно. Хотя неизвестно, как относится ко всему этому Пруст, наблюдая за земными утехами с олимпийских небес. Может быть, он огорчен. А может, тихо радуется и потирает руки: «Я всегда говорил, что люди — это только насекомые, падкие на сладкое».

И финальный аккорд. Весной 2000 года мне довелось снова побывать в Париже — о, сладостный город! Так как денег у русских (не «новых») туристов всегда в обрез, я решил продать свою книгу «Клуб 1932» и отправился в русский книжный магазин на бульвар Бомарше. Там почему-то не оказалось скупщика, и мне предложили, оценив мою книгу в 80 франков (евро еще не ввели), поменять ее на любую книгу в пределах этой суммы. И тут я увидел темно-зеленный том «По направлению к Свану» петербургского издательства «Амфора» — ценою ровно в 80 франков. «Вот эту!» — не раздумывая сказал я.

Выйдя на улицу, я долго не мог прийти в себя: каков обмен — я и Пруст! По одной цене! Мое авторское честолюбие играло победный марш. Приятно было хоть таким образом побыть рядом с Прустом. Произошел этот исторический для меня обмен 14 апреля 2000 года.

Доктор Фаустус мировой литературы

Кто такой писатель? Тот, чья жизнь — символ. Я свято верю в то, что мне достаточно рассказать о себе, чтобы заговорила эпоха, заговорило человечество, и без этой веры я отказался бы от всякого творчества.

Томас Манн. Дневники

Итак, Томас Манн. Классик XX века, сумевший существенно раздвинуть рамки романа и насытить его новым содержанием. Томас Манн вслед за Достоевским показал бездны, о которых не ведал гуманизм прошлого. Он проложил путь учению Фрейда на страницы литературы, ведя в своих романах захватывающий диалог рационального с бессознательным. Но при этом писатель никогда не забывал, что у весов две чаши, истина не посередине, а в равновесии. Он и называл себя так — «человек равновесия».

Литературовед Игорь Эбаноидзе, занимающийся творчеством Томаса Манна, рассказывает: «Еще в школе я стал читать „Доктора Фаустуса“, далеко не все, наверное, понимая или понимая очень по-своему. Но поразило меня тогда безгранично бережное отношение Манна к внутренней жизни человека — как раз то свойство его художнического мира, которое Станислав Лем счел анахронизмом для двадцатого века. А потом я прочел „Волшебную гору“, буквально „проглотил“ два тома…»

Директор архива писателя (Цюрих, дом на углу Шёнбер-гассе и Доктор-Фауст-гассе) в благодарственной речи по случаю вручения ему в 1993 году премии Томаса Манна, объясняя, почему он посвятил свою жизнь творчеству этого писателя, сформулировал семь тезисов. Вот первые два из них:

«1. Универсальность Томаса Манна. Читая его, имеешь дело со всей мировой литературой — от Ветхого и Нового Заветов, от Гомера, Вергилия, Данте… до Джойса и Пруста…

2. Интеллектуальность Томаса Манна, его способность прояснять человеческие ситуации… Он хочет видеть сразу во многих перспективах, одновременно со всех сторон… Но этот художник познания хочет видеть также и то, что стоит за вещами, за человеком, — старается видеть насквозь. А для этого сквозного видения мало рациональности, оно связано также и с ненавистью, и с любовью…»

Томас Манн родился 6 июня 1875 года в Любеке, он — младший брат писателя Генриха Манна и отец писателя Клауса Манна (на всякий случай, чтобы не было путаницы среди литературных неофитов). Еще в гимназии Томас Манн начал писать стихи. Попробовал чиновничьего хлеба: был служащим страховой компании. Свой первый рассказ «Падшая» опубликовал в 1894 году.

Широкую известность принес ему роман «Будденброки» (1901) с подзаголовком «Упадок одной семьи». Российское телевидение показывало экранизацию романа, а многие и просто читали его, поэтому нет смысла пересказывать сюжет и идеи, заложенные в нем. Отметим, что за «Будденброки» писатель в 1929 году был удостоен Нобелевской премии.

Последующие сочинения Томаса Манна органично вошли в классику мировой литературы: «Тонио Крёгер» (1914), «Признания авантюриста Феликса Круля» (1922), четырехчастевый роман-эпопея «Иосиф и его братья», над которым Манн работал с 1926 по 1942 год, «Волшебная гора» (1924), «Доктор Фаустус» (1947) и другие. И, конечно, известнейшая новелла «Смерть в Венеции» (1913), по которой режиссер Висконти поставил прекрасный фильм. Новелла лирична и философична одновременно.

Для нас важно и то, что Томас Манн любил русскую литературу и однажды назвал ее даже «святой». Он написал несколько статей о творчестве русских писателей, в частности, о Льве Толстом, которого называл гигантом, и Чехове. «Все творчество Чехова, — отмечал Манн, — отказ от эпической монументальности, и тем не менее оно охватывает необъятную Россию во всей ее первозданности и безотрадной противоестественности дореволюционных порядков…»

К своей известности Томас Манн относился весьма сдержанно: «Прижизненная слава — вещь очень сомнительная; мудро поступит тот, кто не позволит ей ни ослепить, ни даже взволновать себя. Никто из нас не знает, как и в каком ранге предстанет он перед потомством, перед временем».

Главное для Манна было писательство, литературный процесс, который доставлял ему наслаждение. «Искусство, — говорил он, — самый прекрасный, самый строгий, самый радостный и благой символ извечного, неподвластного рассудку стремления человека к добру, к истине и совершенству…»

О, если бы к добру, истине и совершенству стремились все люди на земле! Увы и увы!..

11 февраля 1933 года Томас Манн отправился с женой из Мюнхена в лекционную поездку. Ему предстояло прочесть в Амстердаме, Брюсселе и Париже известный доклад «Страдание и величие Рихарда Вагнера». На родину писатель уже не вернулся.

Обстановка в Германии изменилась почти в одночасье. К власти пришли фашисты, и тут же была развернута травля писателя: ему припомнили прошлые антифашистские высказывания, обвинили его в «пацифистских эксцессах», в «духовной измене родине» и прочих смертельных грехах. Возвращаться домой было опасно, и Томас Манн превратился в писателя-эмигранта: сначала осел во Франции, позднее переехал в Швейцарию.

В Швейцарии, в Лугано, в отеле «Вилла Кастаньола», 27 марта 1933 года он записывает в дневнике:

«Бесконечный, неисчерпаемый разговор о преступном, омерзительном безумии, о садистских патологических типах властителей, которые доходят до сумасшедшего бесстыдства ради достижения абсолютной, не подверженной критике власти… Две возможности их падения: экономическая катастрофа либо внешнеэкономическое столкновение. Душой жаждешь этого, готовый к любой жертве, к любым последствиям. Никакой крах не кажется слишком большой ценой за крах этих гнуснейших выродков…»

Обратите внимание: это написано в конце марта 1933 года, задолго до варварского нашествия на страны Европы, до Освенцима, Лидице, Орадура и Дахау, до «похода на Восток» и прочих злодеяний фашистской клики. Нутром художника Томас Манн распознал звериную поступь фашизма и охарактеризовал его как «преступное, омерзительное безумие».

Еще одна запись. 8 ноября 1933 года:

«Вечером читал… речь фюрера о культуре. Поразительно. Этот человек, представитель мелкого среднего класса с неполным средним образованием, ударившийся в философствование, — явление поистине курьезное. Нет сомнения, что ему, в отличие от типов вроде Геринга или Рема, есть дело не только до войны, но и до „германской культуры“. Мысли, которые он выстраивает, беспомощно, без конца повторяясь, все время соскальзывая в сторону и совершенно убогим языком, — мысли беспомощно пыжащегося школяра. Это было бы даже трогательно, если бы не свидетельствовало о столь ужасающей нескромности. Никогда еще власть имущие, мировые деятели, занявшиеся политикой, не изображали из себя таким образом учителей народа и всего человечества. Ни Наполеон, ни Бисмарк этого не делали…»

Фашизм и культура — вещи несовместимые. Когда после войны сын Томаса Манна Клаус вернулся в Мюнхен, он нашел дом отца обезображенным: его использовали для спаривания тевтонских самцов с нордическими самками, чтобы получить чистую арийскую нацию. В необузданной страсти нацисты сломали и испортили почти все.

Томаса Манна больше волновал даже не дом, а дневники (сокровенные записи, не предназначенные для чужих глаз), которые там остались. Дневники должен был вывезти из Мюнхена шофер писателя Ханс Хольцнер, но он отнес чемодан с дневниковыми тетрадями прямехонько в «коричневый дом» — мюнхенскую штаб-квартиру нацистской партии. Выяснилось, что Ханс Хольцнер давно являлся нацистским агентом и осуществлял за писателем слежку. В конечном счете дневники все же вернулись к Томасу Манну, чему он был бесконечно рад.

Несколько лет писатель провел в Соединенных Штатах. Там его тоже подстерегала напасть: по свидетельству журнала «Шпигель», Федеральное бюро расследований внимательно следило за политическими взглядами писателя. И в роли осведомительницы якобы выступала его дочь Эрика. По утверждению профессора Штефана, между 1940 и 1951 годами она передавала ФБР сведения о немецкой эмигрантской колонии в Штатах и о политической позиции отца. Так ли это было на самом деле или нет? Не будем гадать. По крайней мере слежка, если она и была, никак не отразилась на судьбе Томаса Манна. Последние годы своей жизни он провел в Швейцарии и скончался в Цюрихе 12 августа 1955 года в возрасте 80 лет.

12 августа 1975 года, в 20-ю годовщину его смерти, были вскрыты согласно завещанию четыре больших пакета, хранившихся в его цюрихском архиве. В них находились дневники: тридцать две тетради, более пяти тысяч довольно плотно исписанных страниц.

Большую часть своих дневников и записных книжек Томас Манн уничтожил. Он регулярно вел дневник с ранней молодости, но потомкам оставил лишь небольшую часть, относящуюся к годам перелома, эмиграции. Сохранились записи с 1918 по 1919 год и с 1933 до смерти в 1955 году.

Когда дневники были опубликованы, то читатели изумились, что гений (каковым себя считал Манн, невзирая на периодические приступы сомнения в себе) способен ежевечерне делать такие по-человечески обыкновенные, даже слишком обыкновенные записи. Равнозначно мыслям на политические и исторические темы в дневниках описываются приобретение башмаков, посещение парикмахера, прогулки, обеды, чаепития. Семье и друзьям отведена роль статистов, цель в самоотражении, выявлении самого себя. Наблюдения Манна постоянно направлены на его самочувствие, как физическое, так и душевное.

Вот, к примеру, запись от 18 марта 1933 года:

«…В постели рассказ Лескова… Спал сегодня до половины шестого. По пробуждении возрастающее возбуждение и упадок духа, состояние кризисное, с восьми под наблюдением К. Ужасная эксцитация, растерянность, дрожь мышц, озноб и страх утратить разум. При ласковом внимании К. и от таблетки люминала и компресса постепенное успокоение. Смог выпить чаю и съесть яйцо. Сигарета…»

Томасу Манну идет 58-й год. Но в данном случае дело даже не в возрасте. Это его натура.

Бросается в глаза аполитичность Томаса Манна, он не хотел быть бойцом и не бросался в гущу политических схваток. Лишь чрезвычайные обстоятельства (такие, как приход к власти нацистов) заставляли его занимать определенную позицию. Не случайно еще в 1918 году он написал «Записки аполитичного». В них он признавался, что относится к демократии с той же неприязнью, что и к писателям, вмешивающимся в политику. В пику своему брату Генриху он называл последних литераторами-цивилизаторами (как тут не вспомнить некоторых наших литераторов, с головой окунувшихся в пучину политики).

И все же «когда грянул гром», Томас Манн решительно поднял свой голос против чумы фашизма. «Страдая Германией» — так назвал впоследствии писатель свой сборник антифашистской публицистики, работая над которым он не раз обращался к дневниковым записям.

«Я не мог бы жить, не мог бы работать, я бы задохся, если бы хоть изредка, как говорят старики, не „изливал душу“, если бы время от времени не выражал прямо и недвусмысленно своего отношения ко всем гнусным речам и гнусным делам, которые наводнили Германию…»

Но все это только «изредка», а в основном записи писателя вертятся вокруг собственного самочувствия. В письме к Агнесс Майер (16 июля 1941 года) он жаловался, что в течение нескольких недель «пребывал в очень плохом и подавленном состоянии… Врач что-то предпринял для повышения моего кровяного давления… и я чувствую себя здоровяком. Вот как зависим мы, жалкие существа, от маленьких изменений в химии нашего тела. Измените в человеке функционирование нескольких желез, „внутреннюю секрецию“, и вы поставите его вверх ногами как личность. Есть тут что-то позорное и возмутительное».

Прибавим к этому рассуждение Нафты, одного из героев «Волшебной горы»: «…Человеку присуща болезнь, она-то и делает его человеком… в той мере, в какой он болен, в той мере он и человек… гений болезни неизмеримо человечнее гения здоровья…»

Что ж, это так: гениальность есть некий вывих, отклонение от нормы.

Томас Манн в своих дневниках предстает писателем с высшей степенью откровенности. В январе 1919 года он, прочитав вслух жене «Песнь о детке», записал в дневнике: «Она была очень растрогана, не одобрив лишь описание самого интимного. Самое же интимное одновременно является и самым общностным, самым человечным. Кстати, мне такие сомнения совершенно незнакомы».

Спустя годы, 7 июля 1941 года, он пишет Агнесс Майер: «…Тяжкая жизнь? Я художник, то есть человек, который хочет развлекаться, — и не надо по этому поводу напускать на себя торжественный вид. Правда, — и это опять цитата из „Иосифа“, — все дело в уровне развлечения: чем он выше, тем больше поглощает тебя это занятие. В искусстве имеешь дело с абсолютным, а это тебе не игрушки. Но все-таки, оказывается, это игрушки, и я никогда не забуду нетерпеливых слов Гёте: „Когда занимаешься искусством, о страдании не может быть речи“».

Таким был Томас Манн, писатель и мыслитель, помогающий нам, его читателям, далеко не писателям и не мыслителям, брести по неизведанным лабиринтам жизни — по крайней мере, без отчаяния и пессимизма. Утешение (одновременно с пониманием и разумением всех сложностей жизни) всегда можно почерпнуть у Томаса Манна, у Иосифа и его братьев. Недаром близкие называли писателя не иначе как «великий чародей».

«Ну а личная жизнь Томаса Манна?» — непременно спросит кто-то из дотошных. Она на удивление скромна и небогата. В этом смысле Томас Манн — явная противоположность таким писателям, как Александры Дюма — отец и сын, Мопассан, Гюго, Байрон и другие корифеи пера, которые в своей жизни сочетали творчество с увлечением женщинами, писание книг у них перемежалось с любовными приключениями, а творческое вдохновение вполне уживалось с сердечными драмами, более того, в них они черпали силы для литературной работы.

Томас Манн стоит не в этом ряду.

«Я не доверяю наслаждению, — признавался он, — не доверяю счастью, считаю их непродуктивными. Я думаю, что сегодня нельзя быть слугой двух господ — наслаждения и искусства, что для этого мы недостаточно сильны и совершенны. Я не думаю, что сегодня можно быть бонвиваном и в то же время художником. Надо выбирать одно из двух, и моя совесть выбирает работу».

Как художник Манн был страстным и неравнодушным; как человек — уравновешенным и спокойным. Избрав свой путь, он не разбрасывался чувствами, берег эмоциональные выбросы исключительно для литературы. У него была одна-единственная жена Катя, урожденная Прингсгейм (1883–1980), которая была моложе его на 8 лет.

С ней Томас Манн прожил долгую и счастливую жизнь, 11 февраля — день своей свадьбы — они отмечали неизменно и трогательно.

Как произошло знакомство? Чинно и благородно. 28-летний Томас Манн пишет брату Генриху из Мюнхена 27 февраля 1904 года:

«…Я введен в светское общество к Берштейнам, к Прингсгеймам. Прингсгеймы — впечатление, которым я переполнен. Тиргартен с высокой культурой. Отец — университетский профессор с золотым портсигаром, мать — красавица в ленбаховском вкусе, младший сын — музыкант, его сестра-близнец Катя (ее зовут Катя) — чудо, нечто неописуемо редкое, драгоценное существо, которое самим фактом своего бытия может заменить культурную деятельность 15 писателей и 30 живописцев… В этих людях нет и намека на еврейское происхождение, не чувствуешь ничего, кроме культуры…

Возможность возникла передо мною и приводит меня в трепет. Я не могу думать ни о чем другом. Болван-чурбан упал с лестницы и все-таки получил в жены принцессу. А я, черт побери, я больше, чем болван-чурбан! Дело тут ужасно сложное, настолько, что я многое отдал бы за то, чтобы устно обсудить его с тобой в каком-нибудь тихом уголке. Сразу скажу: не стоит спрашивать, будет ли это моим „счастьем“. Разве я стремлюсь к счастью? Я стремлюсь к жизни и тем самым, наверно, „к своему творчеству“. Далее, я не боюсь богатства…»

Незадолго перед свадьбой, 23 декабря 1904 года, Томас Манн пишет очередное письмо старшему брату, в который раз пытаясь объяснить, что такое счастье лично для него:

«…Я не облегчил себе жизнь. Счастье, мое счастье — оно в слишком высокой степени переживание, волнение, познание, мука, оно слишком далеко от покоя и слишком сродни страданию, чтобы долго быть опасным для моего художничества… Жизнь, жизнь! Она остается тягостью. И поэтому она со временем еще, наверно, даст мне повод для нескольких хороших книг…

Последняя половина периода сватовства — сплошная психологическая нагрузка. Обручение — тоже не шутка, поверь мне. Изнурительные усилия войти в новую семью, приспособиться (насколько удается). Светские обязанности, сотни новых людей, надо показывать себя, надо вести себя…»

И наконец 11 февраля 1905 года свадьба. Томасу Манну идет 30-й год. Он женился на богатой невесте и испытывает все тяготы богатого дома (для него это действительно тяготы): «Я сейчас живу с Катей на широкую ногу, с „ленчами“ и „дине“, а по вечерам смокинг и лакеи в ливреях, забегающие вперед и отворяющие тебе двери… Кстати, это не хвастовство счастьем! У меня, вопреки уверениям отовсюду насчет гигиенической пользы брака, не всегда в порядке желудок, а потому и не всегда чиста совесть при этой сказочной жизни, и я нередко мечтаю о чуть большей доле монастырской тишины и… духовности. Если бы я непосредственно перед свадьбой не успел чего-то закончить, а именно „Фьоренцы“, у меня было бы, наверно, очень скверно на душе…»

Да, любовь, да, брак, но главное все же — творчество!..

У Кати проблемы с тяжелыми родами, у Томаса Манна — острый приступ нервной диспепсии, из-за которого ему прописан массаж. В письме брату он пишет 6 декабря 1905 года:

«Катя снова на ногах… Она кормит маленькую, которой это идет на пользу. Иногда, просыпаясь утром с размягченным после массажа телом и окрепшим желудком, слыша, как плачет ребенок, и чувствуя желание работать, я испытываю такое пронзительное ощущение счастья, какого у меня не было уже двадцать лет…»

Плач ребенка и желание работать — в этом весь Томас Манн. В дневниках писателя то и дело встречается упоминание о жене, он сокращенно обозначает ее буквой «К». «К», как правило, выступает в роли заботливой жены и матери его детей.

В семье Манн выделим двух детей: Эрику (1903–1969) и Клауса (1906–1949). Эрика — артистка, впоследствии журналистка и писательница. Клаус стал писателем под влиянием отца. И, как Лев Львович Толстой, сын Льва Николаевича, вечно мучился напоминанием о том, что в литературе он как бы изначально и навек только сын своего отца. Клаус Манн написал несколько значительных книг («Мефисто», «Поворотный пункт» и другие), в которых отразил историю интеллигента между двумя мировыми войнами, то есть человека, которому решающие годы жизни пришлось провести в социальном и духовном вакууме. Сам Клаус Манн окунулся в гущу политической борьбы (не в пример отцу), но не вынес всех ее драматических противоречий.

Но «старик» выдержал. Опять же спасительная сила духа. Неукротимый дух и любовь к искусству делали его настоящим Фаустом. И последняя цитата из дневников, которой вполне можно подвести черту под его богатым творчеством и скудной личной, частной жизнью:

«Искусство и там, где речь идет лично о художнике, означает повышенную насыщенность жизни. Оно счастливит глубже, пожирает быстрее. На лице того, кто ему служит, оно оставляет следы воображаемых или духовных авантюр; даже при внешнем монастырском образе жизни оно порождает такую избалованность, переутонченность, усталость, нервозное любопытство, какие едва ли может породить жизнь самая бурная, полная страстей и наслаждения».

Так что конфликты, авантюры, страсти, любовь, рок — все это, уважаемые читатели, ищите не в жизни Томаса Манна, а в его книгах.

На этом можно, конечно, поставить точку. Но, пожалуй, необходимо бросить пару темных пятен на излишне светлый портрет Томаса Манна. Добродетель никогда не гуляет в одиночку, всегда за ней тянутся какие-то черные тени. Что касается Манна, то это его гомосексуализм и антисемитизм, хотя, разумеется, это никаким образом не портит Томаса Манна как великолепного творца и художника.

Как пишет Евгений Беркович в статье «Томас Манн: между двух полюсов»: «Буквально накануне помолвки с Катей у Томаса закончился долгий, почти пятилетний роман с художником и виолончелистом Паулем Эренбергом, ставшим прототипом скрипача Руди Швердфегера в романе „Доктор Фаустус“.

Нельзя забывать, что в то время однополая любовь однозначно осуждалась обществом. С женитьбой на Кате Прингсхайм Томас Манн выбрал судьбу добропорядочного гражданина. Однако глубоко спрятанное влечение к молодым голубоглазом юношам, прорывающееся в его дневниках, до старости жило в примерном муже и отце шестерых детей».

Если внимательно читать «Волшебную гору», то легко предположить что герои романа Томаса Манна — утонченный Ганс Касторп и воинственный Иоахим Цимсен — являются для автора волнующими и притягательными образами, к ним писатель испытывает физическое влечение.

Что касается второго «греха» Манна — его антисемитизма, — то он, очевидно, связан с его провинциальностью: Любек не Берлин. К евреям Манн относился двояко. То, что он категорически осуждал в евреях, он ненавидел в себе самом. То, чем он гордился в себе, он превозносил в евреях. Один из его идейных противников Теодор-Лессинг в связи с этим назвал Манна «засахаренным марципаном из Любека». И ирония: жена — еврейка. Пожалуй, об этом он лишь однажды обмолвился брату в письме: «Это своебразная, хорошенькая и эгоистически вежливая маленькая евреечка».

Другая еврейка в жизни Томаса Манна — Ида Герц, которая была страстной поклонницей писателя, вела его библиотеку и архив, собирала все, что относилась к жизни и творчеству ее кумира, и пополняла на протяжении десятилетий сначала в Германии, потом в Лондоне, куда она эмигрировала, ставший грандиозным архив Манна. Ида Герц боготворила Манна, несмотря на все обиды и унижения с его стороны. Она умерла в 1984 году в 90-летнем возрасте.

Подводя итог, можно сказать, что антисемитизм Томаса Манна был все же мягким и никаким не оголтелым, но тем не менее фашисты зачисли Манна в свои враги и назвали его «бесспорно, большим другом евреев».

И, наконец, последняя точка. Великий Томас Манн трудной дорогой шел к идеалу и добру, и он взобрался на эту трудную «Волшебную гору». А мы все копошимся и боимся к ней даже подойти.

Исследователь человеческой души

Литературная мода, как и любая мода, меняется. В первой половине XX столетия среди европейских авторов возвышался Стефан Цвейг, а во второй половине столетия на первый план вышли Кафка, Беккет, Музиль, Сартр. Цвейг оказался немного задвинутым, впрочем, как и Андре Моруа. Цвейг и Моруа, признаюсь, мои кумиры в жанре исторических портретов. Им я не столько подражаю, сколько ими восхищаюсь: блистательнее стилисты, исследователи человеческой души, Томики Стефана Цвейга попались мне еще в школьные годы и покорили сразу, я испытал от его новелл некий «амок», — так это было необычно, интригующе и остро.

В своем творчестве Цвейг неутомимо исследовал психологию и дух человека, измерял, подобно Достоевскому (кстати, это его любимый писатель), глубины и пропасти души. Как историка, Цвейга интересовали разные звездные часы человечества и «роковые мгновения», герои и злодеи. При этом Цвейг оставался мягким моралистом. Тончайшим психологом. Рафинированным популяризатором. Он умел захватить читателя с первой страницы и не отпускать его до конца, водя по интригующим тронам человеческой судьбы. Цвейг уверен, что «судьба неизменно оказывается богаче выдумкою, чем любой роман», — вот почему его больше привлекали исторические биографии, а не художественные обманы. Заглядывая в чужие истории, Цвейг больше понимает своё собственное существование. Цвейговские параллели всегда поучительны и интересны.

В новелле о поэте Фон Клейсте Цвейг отмечает: «Всякое страдание становится осмысленным, если ему дана благодать творчества. Тогда он становится высшей магией жизни. Ибо только тот, кто раздвоен, знает тоску по единству. Только гонимый достигает беспредельности…»

Цвейг любил не только покопаться в биографиях знаменитостей, но и вывернуть их наизнанку, чтобы обнажились скрепы и швы человеческого характера. Вот, к примеру, ключевая Фраза по поводу министра полиции Жозефа Фуше: «Из всякой должности человек может сделать то, что ему хочется». Фуше хотелось власти и денег, и он этого добился. Но операция заглядывания вовнутрь не применима к самому писателю. Цвейг был чрезвычайно скрытным человеком. Не любил говорить о себе и о своей работе. Написанная им автобиография «Вчерашний мир» по сути не является автобиографией. В ней много о других литераторах, о своем поколении, о времени, и минимум личных сведений! Всё скрыто и все плотно занавешено. В этом смысле «Вчерашний мир» — молчаливая книга. Поэтому попробуем нарисовать хотя бы приблизительный портрет Стефана Цвейга и бегло проследовать по вехам его жизни.

Стефан Цвейг родился 28 ноября 1881 года в Вене, в богатой еврейской семье. Отец Морис Цвейг — фабрикант, преуспевающий буржуа, хорошо воспитанный и испытывающий тягу к культуре. Мать Ида Бреттауэр, дочь банкира, красавица и модница, женщина с большими претензиями и амбициями. Своими сыновьями Стефаном и Альфредом она занималась мало, отдав их на откуп гувернанткам. Дети росли ухоженными красавчиками, в богатстве и роскоши. Летом с родителями они отправлялись на курорт в Мариенбад или в Австрийские Альпы. Внешне всё замечательно, а внутри высокомерие и деспотизм матери давит на чувствительного Стефана. Вот почему он как только поступает в Венский институт, то сразу покидает родительский дом и живет самостоятельно. Хватит гнета, советов и назиданий! Да здравствует либерти! Да здравствует свобода!.. «Ненависть ко всему авторитарному сопровождала меня всю жизнь», — признается позднее Цвейг.

Годы учебы — годы увлечения литературой и театром. К чтению Стефан приобщился с детства. Вместе с чтением возникла и другая страсть — собирательство. Уже в юности Цвейг стал коллекционировать рукописи, автографы великих людей, клавиры композиторов. Он мог часами вглядываться в буквы, написанные Гёте, и нотные значки Бетховена, стремясь разгадать тайный шифр гения. Ну и, конечно, стихи. Новеллист и биограф знаменитых людей, Цвейг начал свою литературную деятельность как поэт. Свои первые стихи он опубликовал в 17 лет в журнале «Дойче Дихтунг»…

В 1901 году, в издательстве «Шустер унд Леффлер» вышел первый стихотворный сборник «Серебряные струны». Один из рецензентов откликнулся так: «Тихая, величественная красота льется из этих строк молодого венского поэта. Просветленность, какую редко встретишь в первых книгах начинающих авторов. Благозвучие и богатство образов!» Действительно, у Цвейга легкие и летучие строки, в которых даже чувство тоски и меланхолии лишены тяжести. Не случайно, что несколько стихотворений Цвейга были положены на музыку.

Итак, в Вене появился новый модный поэт. Но сам Цвейг сомневался в своем поэтическом призвании и уехал в Берлин продолжать образование, а заодно и знакомиться с жизнью берлинской богемы. Знакомство с бельгийским поэтом Эмилем Верхарном подтолкнуло Цвейга к переводческой и издательской деятельности: он стал переводить и издавать Верхарна. Вплоть до 30 лет Цвейг вел кочевую и насыщенную жизнь, разъезжая по городам и странам — Париж, Брюссель, Остенде, Брюгге, Лондон, Мадрас, Калькутта, Венеция… Путешествия и общение, а иногда и дружба со знаменитыми творцами — Верденом, Роденом, Ромен Ролланом, Фрейдом, Рильке… И накопление знаний. И вскоре Цвейг становится знатоком европейской и мировой культуры, человеком энциклопедических знаний, д’Аламбером и Дидро своего времени.

Стихи забыты, Цвейг полностью переключается на прозу. В 1916 году он пишет антивоенную драму «Иеремия». В середине 1920-х годов создает свои самые известные сборники новелл: «Амок» (1922) и «Смятение чувств» (1929). Это — «Страх», «Улица в лунном свете», «Лепорелла», «Закат одного сердца», «Фантастическая ночь», «Мендель — букинист» и другие новеллы с фрейдовскими мотивами, вплетенными в «венский импрессионизм» да еще сдобренные французским символизмом. Основная тема — сострадание к человеку, зажатому «железным веком», да к тому же опутанному своими неврозами и комплексами. Те же блоковские метания: «Ночь, улица, фонарь, аптека…»

В 1929 году появляется первая цвейговская беллетризованная биография «Жозеф Фуше», посвященная одному из министров наполеоновской Франции. Этот жанр увлек Цвейга, и он создает замечательные исторические портреты: «Мария Антуанетта» (1932), «Триумф и трагедия Эразма Роттердамского» (1934), «Мария Стюарт» (1935), «Кастелио против Кальвина» (1936), «Магеллан» (1938), «Америго, или История одной исторической ошибки» (опубликована в 1944).

Еще книги о Верхарне, Ромен Роллане. «Три певца своей жизни — Казанова, Стендаль, Толстой», и другие. Осталась незаконченной биография Бальзака, над которой Цвейг работал около 30 лет.

Одному из своих коллег по перу Цвейг говорил: «История жизни выдающихся людей — это история сложных душевных конструкций… в конце концов, история Франции девятнадцатого века без разведки таких личностей как Фуше или Тьер, была бы неполной. Меня интересуют пути, по которым шли те или иные люди, создавая гениальные ценности, вроде Стендаля и Толстого, или поражая мир преступлениям вроде Фуше…»

Цвейг изучал своих великих предшественников тщательно и любовно, пытаясь разгадать их поступки и движения души, при этом он не любил победителей, ему ближе были проигравшие в борьбе, аутсайдеры или безумцы. Одна из его книг — о Ницше, Клейсте и Гельдерлине — так и называется «Борьба с безумием».

Среди победителей был, пожалуй, один — Джакомо Казанова. О нем Цвейг писал: «Робкие юноши напрасно будут перелистывать его 16-томное „Искусство любви“, чтобы вырвать у мастера тайну его побед: искусству соблазна так же нельзя научиться из книг, как советской России». Цвейг писал: «… Так, в вашей! России Зиновьев, Каменев, ветераны революции, первые соратники Ленина расстреляны, как бешеные собаки, — повторяется то, что сделал Кальвин, когда отправил на костер Сервета из-за различия в толковании Священного Писания. Вечно та же техника, как у Гитлера, как у Робеспьера: идейные разногласия именуются „заговором“; разве не было достаточно применить ссылку? Она была бы даже более суровым наказанием, чем „миграция, которая /см. Троцкий/ медленно грызет, убивает, доводит до бессилия… Я понимаю, как Вы должны были страдать в эти месяцы, при Вашем сострадании к побежденным и угнетенным, при Вашем отвращении к лжи, при Вашей жажде справедливости“». Эти строки писались Цвейгом после расстрела оппозиционеров в СССР.

Конечно, политика волновала Цвейга, но главное для него было все же писательство. В книге «Люди и встречи» Владимир Лидин писал: «Цвейг вызвал меня телеграммой. Было портовое дождливое утро, когда приехал я в Гамбург. На пузырящейся от дождя воде Внутреннего Альстера плавали мокрые белые лебеди. Цвейг жил на маленькой улочке где-то возле Гостенваль-Ринга. Он жил один в большом Гамбурге. Он любил писать свои книги в чужих, незнакомых городах: слишком много людей знали его в Вене и Зальцбурге. Здесь, в квартирке какой-то вдовы, сдавшей ему на месяц жилище со всей обстановкой, его не знал никто. Цвейг писал в Гамбурге „Maрию Антуанетту“ — очередной психологический портрет одной из сложных исторических фигур…»

Каким был человеком Стефан Цвейг? Герман Кестен в очерке «Стефан Цвейг мой друг» писал: «Он был любимцем судьбы. А умер как философ. В последнем письме, обращаясь к миру, он еще раз сказал о том, что было целью его жизни. Он хотел быть человеком „позиции“. Он хотел построить „новую жизнь“. Его „главной радостью“ был „интеллектуальный ряд“. А „высшим благом“ он считал „личную свободу“. Себя он называл „слишком нетерпеливым“ …»

И далее Кестен отмечает, что Цвейг «был оригинальным, сложным человеком, интересным, любопытным и хитрым. Задумчивым и сентиментальным. Всегда готовым помочь и — холодным, насмешливым и полным противоречий. Большой буржуа по своим манерам и абсолютно не буржуазен по своим проявлениям. Комедиант и трудяга, всегда возбужден и полон психологических тонкостей. Легко волновался и быстро уставал. По-женски сентиментален и по-мальчишески легок на удовольствия. Он был словоохотливым и верным другом. Успех его был неизбежен. Он сам был настоящей сокровищницей литературных историй. Живой пессимист и зажигательный оптимист. Абсолютно лишенный самоиронии. По сути очень скромный человек, воспринимавший себя и весь мир слишком трагично…»

Это пристальный взгляд друга. Для многих других Цвейг был прост и без всяких психологических нюансов. «Ему хорошо наслаждаться жизнью. Он богат, имеет успех. Он любимчик судьбы» — такое распространенное мнение о писателе. Но не все богатые щедры и сострадательны. А именно таким был Цвейг, который всегда помогал своим коллегам: кому-то купить приличный костюм (как это было с Йозефом Ротом), кому-то дать деньги. Некоторым писателям Цвейг выплачивал ежемесячную ренту. Многим буквально спас жизнь. Он любил возиться с молодыми, и в Вене он собирал вокруг себя поэтов, выслушивал их, давал советы и угощал в модных кафе «Гринштайдль» и «Бетховен». На себя Цвейг тратил не так уж много, избегал роскоши, не приобрел даже автомобиля. Днем любил общаться с друзьями и знакомыми, а работать по ночам, когда ничего ему не мешало.

Многие воспоминания о нем варьируют высказывание Германа Гессе: «Стефан Цвейг — это человек дружбы». И все единодушно отмечают особую чувствительность писателя и его склонность к депрессиям, что и привело в конечном итоге к роковой развязке. Но прежде чем приступить к ней, вернемся к хронологии и к двум главным женщинам Цвейга.

На одном из музыкальных вечеров летом 1908 года 26-летний Степан Цвейг повстречал свою ровесницу Фредерику Мацию фок Винтерниц, замужнюю даму, католичку из еврейской семьи, женщину с притягательной внешностью. Они обменялись многозначительными взглядами. Через два года повторная встреча, в которой Фредерика уже знала, кто такой понравившийся ей незнакомец — она с упоением читала «Гимны жизни» Верлена в переводе Цвейга. Замужняя дама и мать прелестной девочки Сюзанны осмелилась написать письмо Цвейгу о том, что «звуки» его сонетов «преследуют» её. Они стали переписываться, перезваниваться, встречаться. Для Фредерики Стефан был особым мужчиной на фоне заурядного мужа-чиновника, но и Фредерика для Цвейга оказалась необычной женщиной, в ней он чувствовал родственную душу.

После одного из свиданий Цвейг записал в дневнике: «…Где-то в глубине души я понимаю, в чем разница между мужским и женским началом: у нас предвкушение наслаждения, поэтому такое изнеможение с его исполнением. У женщины наслаждение потом, поэтому без фантазий. Они живут прошедшим, мы — будущим. Быть может, поэтому у женщин и память лучше»… Забегая вперед, скажем, когда Цвейга не стало, Фредерика долгие годы жила памятью о нем.

Естественно, платонические отношения перешли в чувственные. Разумеется, была и разлука и было увлечение другой женщиной — модисткой Марцеллой, в Париже, где Цвейг предался буйной страсти, и о которой подробно исповедовался в письмах к Фредерике. Короче говоря, было много всего, прежде чем Цвейг и Фредерика соединили свои судьбы. После долгих колебаний Фредерика получила развод и, имея двух маленьких дочерей, стала женой Стефана Цвейга. Это был счастливый брак не только мужчины и женщины, но и двух творческих натур: Фредерика тоже оказалась способной писательницей. Самые счастливые годы прошли в старинном доме, который купил Цвейг в Зальцбурге, на горе Капуцинерберг. Дом XVII века с башней, который Фредерика прекрасно обуютила. На протяжении 25 лет Цвейг и Фредерика были практически неразлучны, а если и расставались на несколько дней, то непременно обменивались письмами: что делали, о чем думали… И в конце письма: «Целую тебя тысячу раз, твой Стефчи». Теплые, нежные, трепетные отношения…

В ноябре 1931 года Цвейгу исполняется 50 лет. Он на вершине литературной славы, материально обеспечен, у него любимая жена, — и именно на этом пике он попадает в яму жуткой депрессии. Своему другу Виктору Фляшеру он пишет: «Я не боюсь ничего — провала, забвения, утраты денег, даже смерти. Но я боюсь болезней, старости, и зависимости». Типичный кризис возраста. Боязнь старости (к примеру, старости очень боялся наш Маяковский). Именно в этот критический момент Фредерика несколько удаляется от Цвейга, увлеченная собственной литературной работой, и она находит «выход» — роковой выход! — пригласить в дом секретаря и машинистку для Стефана — 26-летнюю польскую еврейку Шарлотту Альтманн. Очень скромная и робкая, и к тому же вовсе некрасивая Лотта никак не виделась Фредерике соперницей — невзрачная мышка, да и только!.. Но жизнь богата на неожиданные, сюжетные ходы! Мышка заставила проснуться в стареющем писателе мужчину, и угасшая сексуальность Цвейга неожиданно зафонтанировала.

Роковой 1937 год: Стефан Цвейг покидает Фредерику и женится на Шарлотте Альтманн. В воспоминаниях Фредерики это выглядит так: «Однажды под дверью нашего дома я нашла письмо. Стефан и Лотта сообщали мне, что они поженились, церемония прошла тихо и скромно. Они просили простить их и не лишать моей дружбы.

Страх, что его верная помощница, страдалица, может попасть в концлагерь, подтолкнул его сделать этот шаг, — писал Стефан…»

Цвейг нисколько не порвал отношений с Фредерикой, и 12 мая 37-го писал ей: «Дорогая Фрици!.. В сердце у меня ничего кроме печали от этого разрыва, внешнего только, который вовсе не есть разрыв внутренний. А может быть, это лишь новая близость, ибо теперь нас так не мучают все мелочи и неприятности. Я знаю, тебе будет горько без меня. Но ты теряешь немногое. Я стал другим, устал от людей, и радует меня только работа…»

И знаменательные строчки: «Лучшие времена безвозвратно канули, и их мы пережили вместе…»

Крушение семьи совпало с мрачным нашествием фашизма на Европу. С 1934 года Цвейг жил преимущественно в Лондоне, а с 1940 — в Нью-Йорке. В 1942 году Цвейг и Лотта перебрались в Бразилию, в курортный городок Петрополис. И здесь Цвейг, вдали от любимой Европы, от друзей, окончательно сломался. Депрессия одолела его. Его письма Фредерике полны горечи: «Я продолжаю свою работу, но лишь в _ моих сил. Это всего лишь старая привычка без какого-либо творчества…»

И в последнем письме: «…Я устал от всего. У тебя есть дети. Ты должна исполнить свой долг… Я уверен, ты увидишь лучшие времена…» И о себе. «Знай, что я спокоен и счастлив». Письмо написано 22 февраля 1942 года. И в этот день, к ночи Стефан Цвейг и его вторая жена Лотта добровольно ушли из жизни, приняв большую дозу веронала. Утром их нашли спящими, а на письменном столе лежали прощальные письма.

Стефан Цвейг прожил 60 лет и 3 месяца. Его смерть невольно заставляет вспоминать героя одной из его книг — немецкого поэта-романтика Генриха фон Клейста, который закончил свою жизнь двойным убийством — убил (с ее согласия) случайную женщину Генриетту Фогель, затем себя. О Клейсте Цвейг написал: «Его прусские предки завещали ему прочное, почти слишком крепкое тело: не в плоти гнездился его рок, не в крови трепетал, а незримо витал и созревал в душе».

Очевидно, рок витал и над Стефаном Цвейгом. А депрессия была всего лишь его прикрытием. Мир оказался слишком жестким и неуютным для чувствительного Цвейга. Над гробом писателя президент Академии наук Бразилии Карнейро так сказал о последнем решении Цвейга: «…Из мира, не прельщавшего его ни деньгами, ни почестями, но который так и не стал частью мира, — а именно этого он всегда страстно желал и добивался, — из этого мира он бежал и нашел спасение в своей смерти».

Цвейга хоронили в Рио-де-Жанейро. Все магазины были закрыты. Проститься с писателем пришло все иудейское духовенство. Бразилия и весь мир скорбел.

У последнего порога

Жизнь сиянием залита,

И ее так нежно, строго

Не любил ты никогда.

Это строки одного из последних стихотворений Стефана Цвейга.

Просто «Улисс»

Ирландский писатель Джеймс Джойс написал безумную по сложности книгу «Улисс». Писать о ее авторе тоже довольно-таки безумная идея, не будучи профессиональным литературоведом, критиком и прочим спецом. Но хочется. Если есть в данной книге Кафка и Пруст, то обязательно должен быть Джойс, — три вершины мировой литературы XX века. И как говорил молодой Горький: «Безумству храбрых поем мы песню». Итак, культовый писатель Джойс.

Когда наша страна была читающей, то у просвещенных интеллигентов и книжных эстетов были два кумира: Джойс и Кафка. «Вы не читали Джойса?» — звучало, как приговор: тогда не о чем с вами разговаривать, в глухие советские времена хотелось поговорить о чем-то эдаком, о «потоке сознания», к примеру, — «это штука посильнее, чем „Фауст“ у Гёте!..»

Большинство читающих в СССР были приучены к сюжету и, главное, к производственному процессу, как закалялась сталь, как строить Днепрогэс, как осваивать целину и т. д. Героика, энтузиазм, служение родине (как в песне: «раньше думай о родине, а потом о себе…»). У Джойса ничего этого нет. Как выразился Умберто Эко: замкнутый лингвистический универсум и слепок лица автора, внутренний мир человека — его ничтожные поступки, мелкие мысли, сексуальные ощущения. Случайные ассоциации. Быстро исчезающая мимолетность. Все это как-то пугает и вместе с тем притягивает.

В 1934 году на Первом съезде советских писателей Карл Радек говорил: «Джойс именно потому, что он почти непереводим и неизвестен у нас, вызывает у части писателей нездоровый интерес… Куча навоза, в которой копошатся черви, заснятая кинематографическим аппаратом через микроскоп, — вот Джойс!..»

Умели в советскую идеологическую бытность бить по фейсу, то бишь по морде, — ничего не скажешь. Разумеется, после таких оценочных мордобитий трудно было увидеть напечатанным Джойса. Печатались лишь отрывки «Улисса», а полностью перевод в 30-е годы так и не увидел свет. Переводчик романа Игорь Романович был арестован и сгинул в лагерях. Другой, Валентин Стенич был расстрелян. Полностью перевод вышел лишь в 1989 году с предисловием академика Лихачева: Джойса, дескать, надо читать, потому что это — «явление культуры». Совсем недавно — в 1952 году БСЭ представляла Джойса исключительно как вождя европейского и американского декадентства. Но времена меняются, и вот — явление культуры…

Прошло еще два десятилетия, и лежит это «явление» на полках книжных магазинов и пылится. Не до Джойса. Одна часть населения России разживается «бабками», другая пытается выживать. Не до «Улисса». Слабая надежда, хоть эти странички прочтут и, может быть, что-то останется в памяти. Не до изысков.

Жизнь Джойса

Джеймс Августин Джойс родился 2 февраля 1882 года в Дублине. Отец писателя, налоговой инспектор, пока не спился, мог позволить обучать сына в первоклассной и дорогой школе, которой, кстати, управляли иезуиты. После разорения отца Джеймс в течение двух лет занимался дома самообразованием, а в 17 лет поступил в университетский колледж, которым тоже руководил орден иезуитов. Джойс даже подумывал о том, чтобы стать священником, но затем отказался от этой мысли, поскольку это повлекло бы за собой принятие обета безбрачия. А Джейс с 14 лет исправно посещал публичные дома.

Писать Джойс стал с 6 лет и всегда знал и верил в свою особую судьбу. Он много писал стихов, статей, эссе, пьесы, делал переводы. Потом стал работать над малой прозой, впоследствии объединил рассказы в сборник «Дублинцы». Примечательна судьба первого издания. Писатель вспоминал: «Когда же, наконец, книгу напечатали, нашелся некий добрый человек, который скупил в Дублине весь тираж и сжег его, устроив персональное аутодафе».

Затем последовал роман о юноше в пору своего духовного становления — «Портрет художника в юности». С 1914 по 1921 год был написан «Улисс» — по мнению критиков, самый великий роман XX века. К «Улиссу» мы еще вернемся.

16 июня 1904 года Джойс влюбился в Нору Барнакл, необразованную горничную третьеразрядного дублинского отеля. Все события в его знаменитом романе «Улисс» происходили именно в этот день. Джойс отказался, чтобы их брак зарегистрировал «какой-нибудь клерк с пишущей ручкой за ухом или какой-нибудь священник в ночной рубашке» и в октябре Джойс и Нора стали жить в гражданском браке и в октябре 1904 года уехали на континент, то есть в Европу. Они все же заключили официальной брак в 1931 году, поддавшись уговорам их дочери Люсии.

Почему Джойс решил покинуть родную Ирландию? Джойс заявил, что не желает жить в такой пошлой стране, в ней не должен жить «ни один человек, у которого есть хоть капля собственного достоинства…» Но вот что интересно: прокляв Ирландию, он воспел ее своим блистательным описанием жизни дублинского мещанства. По существу, Джойс сам себя обрек на добровольное изгнание, но пристально продолжал следить за всем, что происходило на его родине. Многие исследователи отмечают, что Дублин связан с именем Джойса не меньше, чем Лондон — с именем Диккенса.

В Европе Джойс жил во многих местах — в Триесте, Цюрихе, Париже, Лондоне и Риме, сменил 200 адресов и считал себя писателем-космополитом, упорно отрицая свою принадлежность к какой бы то ни было национальности. Но в своих произведениях он всегда обращался только к Дублину. Дублин — это была единственная тема Джойса.

В Европе Джойс перебивался случайными заработками. Он преподавал разговорный английский язык, писал рецензии. Дублин посещал довольно редко, поскольку считал атмосферу этого города слишком затхлой и провинциальной для таких художников, как он.

Джойс оставил обширное критическое наследство, причем вел упорную борьбу с издателями, за право печатать свои произведения без купюр. Но при этом Джойс не был критиком-профессионалом, он был критиком-любителем: в своих статьях его больше интересовал свой сложный художественный мир, нежели чужой. К примеру, он находил большое сходство «Героя нашего времени» Лермонтова со своими произведения: история молодого человека, изображение времени и эпохи через восприятие личности и иронический комментарий автора. Кстати говоря, Джойс неплохо знал русскую литературу: Достоевского Тургенева, Короленко, Горького, но выделял среди них Льва Толстого.

Большую часть своего шедевра «Улисса» Джойс написал в Цюрихе во время Первой мировой войны. Роман принес писателю славу и хулу. Первые опубликованные фрагменты романа 4 октября 1920 года подверглись аресту и обвинению в непристойности. Инициатором суда выступило американское общество борьбы с пороком. Обвинение по нынешним временам смехотворное: демонстрация голых ног девицы по имени Герти Макдауэлл. На защиту Джойса бросились многие журналисты, одна из них — Джейн Хип в «Литтл ревью» писала:

«Мистер Джойс не собирался обучать читателей старинным египетским извращениям и не изобретал новых, девушки оголяют колени везде и всюду, обнажая кружевное нижнее белье и шелковые чулочки; они носят блузки-безрукавки с глубоким вырезом, ошеломительные купальные костюмы, а мужчины, глядя на них, предаются своим думам и испытывают всевозможные эмоции — хотя они не столь выразительного и утонченного свойства, как у мистера Блума, — никто от этого не развращается».

«Улисс» повторил судьбу «Цветов зла» Бодлера и «Мадам Бовари» Флобера: судебное преследование. У «Улисса» оно длилось на 10 с лишним лет, и только в 1933 году судья Джон Булей дал разрешение на печатание книги в США. А в Англии она появилась еще двумя годами позже. К этому времени вышел «Путеводитель по роману», который помогал читателям разобраться в хитросплетениях «Улисса». Его автором был Гилберт, а помогал ему сам Джойс.

Пока шли кипения вокруг «Улисса», роились слухи и легенды вокруг самого автора. В этом отношении примечательно письмо Джойса, написанное в Париже 24 июня 1921 года и адресованное Хэрриет Уивер, дублинской меценатке, принимавшей большое участие в судьбе Джойса:

«Дорогая мисс Уивер… из легенд, ходящих обо мне, получилась бы неплохая коллекция. Вот некоторые из них. Моя родня в Дублине считает, что я нажился в Швейцарии во время войны, так как шпионил в пользу одной или даже обеих воюющих сторон. Жители Триеста, видя как я каждый день выхожу на 20 минут из дома родственников и иду в одном и том же направлении, после чего возвращаюсь обратно (в это время я как раз работал над эпизодом „Навсикая“), распространили прочно укоренившимися теперь слух о том, что я наркоман. В Дублине (пока не появился проспект „Улисса“) ходили упорные слухи, что я не в состоянии больше писать, что я сломлен и умираю в Нью-Йорке. Один ливерпулец рассказывал мне, что слышал, будто я стал владельцем нескольких кинотеатров в Швейцарии. В Америке бытуют две версии; в соответствии с одной из них, я представляю собой нечто среднее между Далай-ламой и сэром Рабиндранатом Тагором… Одна женщина распустила слух о том, что я крайне ленив и не способен закончить начатое (я же подсчитал, что потратил на „Улисса“ чуть ли не 20 тысяч часов). Мои знакомые в Цюрихе, будучи совершенно убеждены в том, что я постепенно схожу с ума, попытались уговорить меня лечь в клинику…»

И далее в письме: «…Суть, видимо, состоит в том, что я самый обычный человек, который незаслуженно попал в сферу прямо-таки художественного вымысла. Существует такое мнение, будто я строю из себя этакого Улисса, являясь на самом деле себялюбивым и циничным юным иезуитом. В этом есть доля правды, хотя себялюбие и цинизм не являются определяющими свойствами моего характера (как, впрочем, и характер Улисса); просто я уже довольно давно старательно прикидываюсь эгоистом и циником, чтобы оградить от посторонних взглядов свое хрупкое литературное создание…

Я уже несколько лет ничего не читаю. Голова забита всякой требухой, галькой, сломанными спичками и невесть откуда взявшимися осколками стекла. Задача, которую я поставил себе: написать книгу, представляющую собой восемнадцать различных ракурсов изображения и столько же разнородных стилевых манер, до которых, очевидно, не удалось докопаться моим собратьям по перу, — а также сама по себе легенда, положенная в основу книги, могут свести с ума кого угодно, сейчас хочу только одного — закончить книгу и заняться наконец своими запутанными материальными делами. (Здесь кто-то сказал про меня: „Его называют поэтом, а он только и интересуется, что матрасами“.) Так оно, собственно, и есть. Когда развяжусь с делами, хочу как следует отдохнуть, чтобы окончательно забыть про „Улисса“…»

Письмо-откровение, многое становится ясным, как жил и работал Джойс. Парижское издание «Улисса» и контрабандное, а также издания в Польше, Швеции и Японии помогли укрепить финансовое состояние семьи. Однако многие авторские отчисления от продаж и гонорары тратились на лечение душевной болезни дочери Люсии и собственного ухудшающегося зрения. Знаменитый психоаналитик Карл Юнг сказал по поводу Джойса и Люсии: «Они были похожи на двух тонущих в реке людей, только один упал в воду, а другой прыгнул».

Люсия была способной поэтессой, но подверженность приступам безумия мешала ей жить и творить. В 1934 году Джойс печально кому-то сказал по поводу дочери, что в течение предшествующих трех лет у Люсии было 24 врача, 12 сиделок, 8 подруг по несчастью, и она побывала в трех психиатрических лечебницах. Три четверти всех доходов писателя ушло на лечение Люсии.

И у самого Джойса дела со здоровьем обстояли неважно. Еще в юности, во время похождений в «ночной город» в Дублине он заразился сифилисом. Он попытался излечить болезнь самостоятельно. Это самолечение подавило все признаки сифилиса, но не саму болезнь. Считается, что из-за нее Джойс страдал потом всю жизнь от хронической болезни глаз. Зрение ухудшалось и из-за упорного литературного труда, Джойсу пришлось перенести 25 болезненных и тяжелых операций на глазах. Его мучили глаукома и катаракта, из-за которых временами писатель был практически слепым. Однако смерть пришла к Джойсу с другой стороны. Он умер от прободения язвы и обширного перитонита.

7 января I941 года Джойс ужинал с женой в цюрихском ресторане «Кроненхалле» и, беседуя с хозяйкой фрау Цумстег, Джойс как бы невзначай заметил: «Возможно, я здесь не задержусь», наверное, он что-то чувствовал. Приступ не заставил себя ждать, и Джойс впал в кому. Когда к нему вернулось сознание, он попросил рядом со своей кроватью в клинике поставить кровать для Норы, но врачи уговорили ее и сына Джорджо отправиться домой.

По воспоминаниям очевидца: «В час ночи 13 января 1941 года Джойс проснулся и попросил сиделку позвать жену и сына, потом опять впал в забытье. В два часа ночи Нора и Джорджо вызвали в больницу. Но в 2.15, до их приезда, Джойс умер».

Джеймс Джойс немного не дожил до 59 лет.

Джойс отвергал религиозные обряды и не любил цветы. Его похоронили в простом деревянном гробу и сделали скромное надгробие. На могилу возложили зеленый венок с вплетенной в него лирой — символ Ирландии.

Когда Люсия — к этому времени совершенно потерявшая рассудок — узнала о смерти отца, она заявила: «И что этот идиот делает под землей?»

Джойс покоится на кладбище в Цюрихе неподалеку от зоосада. Нора Джойс водила туда знакомых и всех желающих посмотреть на последнее пристанище автора «Улисса». «Здесь похоронен мой муж, — говорила вдова. — Он обожал львов. И я представляю себе, что вот он лежит здесь и слушает их рев».

Ирландия, а точнее, власть и церковь, после смерти Джойса противились возвращению его праха на родину и противились изданию его книг.

Ну, а теперь следующая главка.

Жена Нора

Состояние Джойса после смерти составило меньше одной тысячи фунтов. И жене Норе пришлось нелегко, но затем положение исправилось, — и потекли гонорары. По свидетельству современников, когда Норе пришлось играть роль вдовы Джойса, она наконец-то поверила в гениальность своего мужа. Она стала интересоваться литературными новостями, ей нравилось видеть, как все возрастает количество книг о творчестве Джойса.

Женщина, которая при жизни Джойса не совсем понимала, чем он занимается, после смерти писателя стала гордиться им. Однажды одна приятельница спросила ее, что она думает об Андре Жиде, который был не в восторге от писательского дара Джойса, и Нора об этом знала, — она ответила так: «Знаете, если вы были замужем за величайшим писателем современности, разве можно помнить всякую мелочь». И таким образом Нора отомстила за мужа.

Нора Джойс умерла через 10 лет после смерти Джойса. Предчувствуя скорую смерть, она попросила привести священника в монастырскую больницу. Он исповедовал ее и причастил. На похоронах священник произнес над гробом речь, где, в частности, сказал: «Она была великая грешница».

Нора Барнакл была, конечно, грешницей, но все же не великой. Обычной грешницей, каких миллионы. В «Экклезиасте» сказано: «И нашел я, что горче смерти женщина, потому что она — сеть, и сердце ее — силки, руки ее — оковы».

Вспомним и выражение одного польского писателя: «Женщина как дамская сумочка — в ней нельзя найти то, что ищешь». Но зато в женщине можно найти много разнообразных грехов, как мелочи в сумочке. Именно такой и должна быть горничная в отеле, которую ущипнуть за попку — одно удовольствие. Рыжеволосая красавица Нора а ля Меэрилин Монро, сразу сразила 22-летнего Джойса, и между ними закрутился роман. Норе он тоже понравился сразу: постоянно носящий очки, долговязый и застенчивый, он не пытался ее ущипнуть, был достаточно галантен и никогда не позволял себе ни одного бранного слова в присутствии женщины. Но при всей робости Джойс в постели был достаточно горяч, что не могло не нравиться сладострастной Норе. Он, в свою очередь, имел в ее лице всегда портативную плоть, готовую на секс в любой момент и в любом месте.

Раннее общение с проститутками породило у Джойса жажду найти женщину «с душой». Нора Барнакл оказалась именно женщиной «с душой». С несколько вздорным характером, но с душой. Джойс выбрал ее на всю, как говорят, оставшуюся жизнь, хотя однажды в Париже чуть не свернул с дороги верности, влюбившись в одну из своих учениц, в красивую евреечку Амалию Поппер. Но, натолкнувшись на преграду в лице ее отца, богатого бизнесмена, оставил девушку в покое. «В конце концов Нора лучше», — наверное, подумал Джойс и больше не предпринимал попыток найти другую.

Джойс считал себя слабым человеком, почти ребенком, который нуждается в заботе и опеке матери. Такой матерью оказалась для него Нора. Сохранилось письмо Джойса к Hope, где он признавался: «Я хотел бы, чтобы ты меня ударила или даже избила. Не в шутку, дорогая, а по-настоящему. Я хочу, чтобы ты была сильной-сильной, дорогая, и чтобы у тебя была большая грудь и большие толстые бедра. Как бы я хотел, чтобы ты отхлестала меня плетью, Нора, дорогая!»

Ба! Да, Джойс был настоящим мазохистом! А еще и фетишистом. Полный букет.

Увы, Нора не имела большого бюста и не была пышнобедрой, она походила скорее на мальчика с очень скромной грудью, но тем не менее она быстро приспособилась и освоила роль повелительницы и частенько называла великого Джойса «глуповатым Джимом». Джим, к ноге! И сиди смирно!.. В разговоре с друзьями и знакомыми Нора называла Джойса «слабаком», литературные произведения мужа она не читала и просто презирала их: какие-то писульки!..

И вот что интересно, Джойс в глазах критиков считался знатоком женской психологии, а Нора утверждала, что Джойс «ничего не понимает в женщинах». Но, несмотря ни на что, Нора оставалась верной своему Джойсу — они вместе прожили более 30 лет. Но однажды в легком подпитии она призналась друзьям, что ее муж хотел, чтобы она изменяла ему с другими мужчинами, чтобы ему «было о чем писать».

В редких письмах друг другу содержатся многие пикантности. Так, в одном из писем в 1909 году, когда Джойс уехал по делам в Ирландию, он писал Норе: «Какие-то совсем незаметные вещи вызывают у меня эрекцию, например, еле заметное движение твоих губ, маленькое пятнышко на твоих белоснежных трусиках… Я так хочу почувствовать прикосновение твоих горячих губ на всем теле…»

В следующем письме Джойс решил извиниться за некоторые фривольности: «Ты обиделась, дорогая, на то, что я сказал о твоих трусиках? Это чепуха, дорогая. Я знаю, что на них нет ни единого пятнышка, как и на твоем сердце».

Джойс, как мы уже сказали, был и фетишистом. Основным фетишем для него было женское белье, у него в кармане, например, всегда были маленькие трусики, которые он снял в юности с детской куклы. Иногда, выпив где-нибудь в кафе или баре, он надевал их себе на пальцы и изображал движение маленьких ножек, изумляя посетителей и официантов. Помните, Чарли Чаплина и его танец ножек? У Чаплина это была безобидная шутка, а у Джойса явная эротика. Но так или иначе, они с Норой прожили вполне благополучную семейную жизнь, и она не оставила Джойса, когда ему было совсем худо со здоровьем. А к концу его жизни она поняла, что живет с гением.

«Улисс»

Когда шло судебное разбирательство по поводу дела о наследстве Джойса, судья Беннет спросил: «Какого рода книги он писал?» На что адвокат сказал: «Я полагаю, что его самая известная книга называется „Улисс“.

Судья Беннет: „Это что-то греческое“. (Смех в зале.)

А вот высказывание Эрнеста Хемингуэя: „Джойс написал чертовски замечательную книгу. Вместе с тем, говорят, что он и вся его семья умирает с голоду, но каждый вечер вы видите, как эта кельтская шайка сидит у Мишо, где Бинни (жена Хемингуэя. — Ю.Б.) и я не можем позволить себе бывать лишь раз в неделю… Ох, уже эти чертовы ирландцы — вечно жалуются то на то, то на это, но вы когда-нибудь слышали об умирающем с голоду ирландце?“

Но это в порядке вступления. А теперь по существу „Улисса“. 2 февраля 1922 года к багажному вагону курьерского поезда Дижон — Париж к перрону Восточного вокзала подошел 40-летний мужчина, в котелке, сером пальто и с тростью в руках, и принял от проводника небольшой сверток. Так, в день своего рождения Джейс Джойс получил два переплетенных экземпляра своего романа „Улисс“, специально изготовленных и присланных автору из дижонской типографии Дарантьера, в то время как основной тираж романа (998 оставшихся экземпляров) еще ждал своего часа в переплетном цеху.

Полученные экземпляры были особенно ценны для Джойса, ибо до этого 500 экземпляров „Улисса“ были сожжены на американской таможне, 400 — на английской…

Прижимая сверток с экземплярами книг, вряд ли Джойс думал, что его детище совершит литературную революцию. Английский писатель и литературовед Форд Мэдокс отмечал: „Есть книги, которые меняют мир. Таков „Улисс“ независимо от того, успех это или поражение: ибо отныне ни один романист, преследующий серьезные цели, не сможет приступить к работе, пока не сформирует собственного представления о верности или ложности методов автора „Улисса“…“

„Эта книга, которой все мы обязаны, от которой не уйти никому из нас…“ — вторил ему Элиот.

Через 50 лет после смерти Джойса писатель и критик Энтони Берджесс писал:

„Улисс“ — это одно из наиболее значительных произведений нашего века; это история Дублина, превращенного в архетип города, а его герой — это архетип гражданина. Во всяком случае, Леопольд Блум — не типичный дублинец и к тому же наполовину еврей…

Умение слить образы, цвета и запахи порта на Адриатическом море с образами, цветами и запахами порта на ирландском побережье лишь подчеркивает великий космополитический характер воображения и фантазии Джойса. С другой стороны, автор лишь описывает жизнь современных городов, и с этой точки зрения Леопольд Блум олицетворяет всех современных людей.

Но не следует думать, что именно тема, затронутая в романе, делает „Улисс“ книгой, единственной в своем роде. В самом деле, сюжет романа довольно примитивный. Блум, который потерял сына, во всех своих подсознательных поисках находит ему замену в лице молодого поэта Стивена Дедала — главного героя романа „Портрет художника в юности“, являющегося также автопортретом самого Джойса.

Жена Блума, Молли изменяет ему, но с нетерпением ожидает, что Стивен станет членом ее семьи в качестве сына, спасителя, а может быть, и любовника. Роман отражает прежде всего отчаянную потребность человека в привязанности себе подобных и в общении с ними как в небольшой семейной ячейке, так и в огромной структуре целого города. Эта простая тема поднята до всеобъемлющего уровня путем сопоставления с вечным мифом о странствиях Одиссея.

Так что Блум есть не кто иной, как современный Одиссей. Банальные события, которые произошли в его жизни в один из дублинских дней, 16 июня 1904 года, описаны путем сопоставления с мимическими этапами жизни героя поэмы Гомера…»

День 16 июня 1904 года стал самым длинным днем в мировой литературе. Джойсианцы всего мира отмечают его как Bloom’s Day, то есть «день Блума».

Итак, Блум — это Одиссей (Улисс в латинской транскрипции), Стивен — Телемак, Молли Блум — Пенелопа, Бела Коэн — Цирцея и т. д. И все герои даны в жанре «автобиографического искусства», который Джойс ярко выразил в своем «Улиссе» — такого искусства, когда в основу произведения положен личный опыт создателя, но осмысленный с иной, художественной, эстетической и временной дистанции. Жизнь по Джойсу — это постоянное движение, изменение, борьба противоречий и контрастов, и в то же время это не объективная реальность, а грандиозный «поток сознания» персонажей: обрывки мыслей, случайные ассоциации, мимолетные влечения, сны и т. д. Кстати, «поток сознания» придумал отнюдь не Джойс, но именно он положил этот прием в основании всей колоссальной романной постройки своего «Улисса».

Приоритет Джойса оспаривала Гертруда Стайн. «Джойс хорош, — говорила она. — Он хороший писатель. Он нравится, потому что непонятен и в то же время любому доступен. Но кто же все-таки был первым — Гертруда Стайн или Джойс?»

В целом «Улисс» — это космос, вместивший в себя художественный опыт тясячелетий и посвященный Человеку Как Он Есть. В романе нет ни одной прямой декларации и ни одной пропагандистской строчки. С точки зрения былого советского литературоведения «Улисс» ровным счетом ничему не учит. Никуда не зовет. И не делает никаких выводов. Это чистое человековедение без всякой идеологической шелухи. Джойс никакой не пророк, взыскующий об истине и человеческих ценностях. Он — стоик, фиксирующий лишь сознание и факты. «История повторяется…, — говорит Блум. — Меняются только имена».

И небольшая выдержка из «Улисса»:

«— И еще я принадлежу к племени, — заявляет Блум, — которое ненавидят и преследуют, причем и поныне, вот в этот день. Вот в эту минуту…

— Хорошо, — говорит Джон Уайз. — Но тогда сопротивляйтесь, проявите силу, как подобает мужчине.

— Но все это бесполезно, — отвечает он. — Сила, ненависть, история — это не жизнь для человека. Всякий знает, что истинная жизнь — это совершенно противоположное.

— И что же? — Олф его спрашивает.

— Любовь, — отвечает Блум. — Я имею в виду противоположное ненависти».

Это самый простенький отрывочек, а вообще «Улисса» читать чрезвычайно тяжело, для этого надо быть достаточно начитанным человеком, чтобы прорываться сквозь чащобу цитат, аллюзий и потока сознания. Сэмюэль Беккет, друг и помощник Джойса, сам недюжинный писатель, уверял: «текст Джойса надо не „читать“, а „смотреть и слушать“. Это значит, что читатель должен быть не пассивным, а активным, не учеником автора, а самостоятельным соучастником в событии текста».

Да, в расслабленном состоянии, в «расслабухе» да еще в общественном транспорте Джойса не почитаешь! «Улисс» требует внимания, сосредоточенности и терпения над текстом, многим это просто не под силу.

Да, «Улисс» — это вершина, для многих недоступная, и по сюжету и по стилю, хотя именно стиль порой становится гораздо важнее содержания. Джойс — потрясающий лингвист. Джойсоведы подсчитали, что в романе употреблено почти 30 тысяч слов, из которых более половины были использованы всего лишь один раз. Используемый в «Улиссе» метод «внутреннего диалога» представляет собой анализ человеческого сознания, тот самый знаменитый поток сознания, именно он позволяет писателю выворачивать душу, сердце и всего человека наизнанку.

Один из почитателей Джойса спросил его, как он ищет единственно точное для текста слово? Писатель ответил: «Слова у меня уже есть. Теперь я ищу безукоризненный порядок слов в предложении. Такое точное построение фразы существует для каждой мысли. Его я и пытаюсь нащупать».

Точность и психологизм — это Джойс.

Мнения и оценки «Улисса» и его автора

Джеймс Джойс притянул к себе тысячи исследователей, загубил жизнь сотням подражателей, свел с ума десятки переводчиков. Джойса хотят понять, проникнуть во внутренний мир его произведений, расколдовать и расшифроваиь текст. Но, увы…

Отсюда и громадный разброс оценок — от «великой книги» и «значительного явления в искусстве» до «забавного анекдота», «тупика» и «чудовищной клеветы на человечество». Кому как глянулось!..

Джойса хвалили и ругали и продолжают это делать, но почти все сходится в одном: «Улисс» — это революция в литературе, шаг вперед огромной и еще не вполне осознанной важности.

Арнолд Беннетт, представитель английского критического реализма, отмечал, что Джойс «не соблюдает литературных приличий», но прочесть «Улисса» должен любой серьезный писатель. Роман можно ругать, но с ним нельзя не считаться, Джойс не столько творец, сколько мастер, его интересует не результат, а процесс, не «что», а «как». «Улисс» — это героический эксперимент, но и пародия на искусство, достижение без будущего…

Еще раз процитируем Энтони Берджеса, автора «Заводного апельсина»: «Джойс стремился показать, что обыкновенный человек тоже может быть героем и что современная жизнь столь же неизведанна и опасна, как и жизнь, изображенная в древнегреческом эпосе. Но он делает это юмористическими средставми, и мы смеемся, читая „Улисса“. Слова ведут себя необычно, Джойс имитирует или пародирует другие произведения. Одна очень длинная глава написана в форме фантастической пьесы. Другая — монолог без знаков препинания, а в третьей делается попытка имитации музыкальной пьесы. Это кажется сложным, но на самом деле забавно, свежо и ново. Джойс, как и подобает великому писателю, шел на большой риск, однако его роман имел большой успех, как самое оригинальное произведение нашего века.

… Нужно потратить немалую часть жизни, чтобы изучить эту книгу. Я читаю ее уже 43 года, но многое в ней мною все еще не разгадано. Если я проживу еще достаточно долго, то, возможно, пойму ее всю до конца, можно ворчать на эту книгу, но нельзя отрицать, что она создана блестящим и оригинальным писателем, одинаково любившим людей и язык как средство оощения между ними».

Мнение Стефана Цвейга:

«Это не роман, а духовный шабаш ведьм, гигантское „каприччо“, феноменальная вальпургиева ночь воображения. Это фильм, в котором психологические коллизии проносятся в „экспресс-темпе“, в котором проплывают гигантские пейзажи Души, полные неповторимых и на редкость метко схваченных деталей; двусмысленность, трехсмысленность — одна за другой, одна сквозь другую, одна после другой, это ощущение ощущений, — психологическая оргия, снятая замедленной камерой, которая анализирует каждое движение, каждое чувство до мельчайших подробностей… Что-то в этой книге есть героическое, и вместе с тем это и лирическая пародия на искусство».

Бернард Шоу:

«Это отталкивающий документ об отвратительном этапе развития нашей цивилизации, однако это правдивый документ…»

Ричард Олдингтон:

«… Хотя „Дублинцы“ не сулили мистеру Джойсу ни баснословных гонораров, ни успеха у глупых женщин, автор снискал восхищение и уважение почти у всех современников… Следующую его книгу ждали с нетерпением. Этой книгой оказался „Улисс“… „Улисс“ — самая едкая, отталкивающая, жестокая книга, из всех им написанных. Это чудовищная клевета на человека… В „Улиссе“ есть смех, но это глумливый смех, не имеющий ничего общего с & (грубый смех. — франц.) Рабле…»

Уильям Карлос Уильямс:

«Стиль Джойса — это стиль католического священника, да Джойс и сам, в сущности, католический священник… Джойс — ирландец-католик, пищущий по-английски, о чем свидетельствует его стиль… Словно рентгеном проникает Джойс-исповедник в человека, под одеждой которого мы видим не только обнаженные ягодицы и бедра, но и обнаженную душу. Священник под неусыпным взглядом Бога заглядывает в человека, Господь следит за каждым движением и грешника, и исповедника, — это и есть Джойс. Сквозь человеческие одежды он смотрит, чтобы угодить Богу. Отсюда и тайна исповеди: он должен, образно говоря, скрыть под подвязкой добра человеческую боль и язвы окружающего мира. Но Богу он обязан говорить только правду».

Герберт Уэллс. Из письма Джойсу:

«…что касается предпринятого Вами литературного эксперимента. Это значительное явление в искусстве, ведь Вы и сами очень значительный человек, и Ваши сочинения начинены поистине взрывной энергией. Но, с моей точки зрения, ваш эксперимент себя не оправдывает. Ведь Вы пренебрегли простым читателем, его скромными интересами, ограниченные временем и умом, и чего добились? Только того, что Ваши произведения приходится разгадывать, точно ребусы…»

Прервем цитирование и скажем, что если «Улисс» — это ребус, то последняя книга Джойса «Поминки по Финненгану» (1939) — и вовсе супер-ребус. Изощренное словотворчество писателя, его отказ от синтаксических связей приводит к распаду литературной формы романа. В итоге — тупик алогизма.

Швейцарский психолог и философ, основатель «аналитической психологии» Карл Юнг писал Джойсу в августе 1932 года: «Я совершенно замучился с Вашей книгой, я просидел над ней не меньше трех лет, прежде чем мне удалось вникнуть в ее суть… На „Улисса“ я потратил столько нервов и столько серого вещества, что не могу даже сказать, понравился ли мне этот роман… В статье (статья Юнга „Монолог об „Улиссе.“ — Ю.Б.) я не удержался и поведал миру, как засыпал над Вашей книгой, как скрежетал зубами, как проклинал ее автора — как им восторгался, растянувшийся на 40 страниц монолог Молли Блум в финале — это истинное пиршество для психолога. Думаю, что сама чертова бабушка не знает столько о женской психологии. А я и подавно…“»

Джордж Рассел считал, что Джойс «свой талант похоронил в непроходимых джунглях слов». «Мало сказать, что язык Джойса — это бунт против традиции, возвращение к свободе уличной речи и каламбурам воровского жаргона, — писал ирландский поэт и эссеист Оливер Гогарти. — Это еще и попытка выразить в словах не до конца сформировавшуюся мысль, это язык человека, который говорит, вернее, пытается говорить под анастезией. Предполагается, что это язык подсознательного».

Джойс мечтал об идеальном читателе, который посвятил бы всю свою жизнь чтению, изучению, расшифровке «Улисса». Не без иронии и некоторого злорадства он говорил, что насытил свой текст таким количеством загадок, что ученые, комментаторы, критики, литературоведы будут до скончания своих дней биться над их разгадкою и вместе с тем в «Улиссе» можно найти и много простонародной простоты, типа: «он аккуратно положил сухую козявку, которую уколупнул в носу, на выступ скалы. Желающие пусть смотрят».

Джеймс Джойс — это феномен, и у него немало последователей, которые безуспешно «джойсируют», по образному выражению Герберта Уэллса.

В июне 1995 года поджойсировать захотелось и кое-кому из наших: на вечер, посвященный Джойсу, в ЦДЛ пришел художник-авангардист Александр Бренер, достал из штанин кое-что эрегированное и зачитал свое «Письмо к ирландским писателям». Дамы визжали. Некоторые попадали в обморок, интересно, возник ли после этого интерес к самому «Улиссу»?..

Если воспользоваться словами Игоря Северянина, то «Улисс» — «удивительно вкусно, искристо и остро». Хотя, конечно, академически занудно. Но все-таки — мировая классика.

«Папа» бравого солдата Швейка

Иозеф Швейк — это мировой образ. Если Гамлета мучают сомнения, дон Кихот сражается с ветряными мельницами, и так далее по литературным героям, то Швейк швейкует, изображая из себя идиота. Ибо только так можно выжить в нашем безумном мире.

Ярослав Гашек прожил жизнь удивительную, яркую, насыщенную и … безответственную. Во что он верил? Кому служил? За что боролся? Многое непонятно. Но, может быть, это и не важно. Главное — его гениальный роман «Похождения бравого солдата Швейка» (1921–1923).

Ярослав Франтишек Гашек родился 30 апреля 1883 года в Праге, в семье учителя. Окончил коммерческое училище, служил в банке «Славил». Все так, если не раскрывать скобок. А если раскрыть, то из банка в 1903 году 20-летний Гашек был уволен за пьянки и прогулы. В 1904 году он входил в организацию анархистов (у него действительно была душа анархиста: никому не хотел подчиняться). Занимался журналистикой, писал рассказы, сатиры и фельетоны, много времени проводил в пивных — «У калика» («У чаши») и во многих других. Обожал пиво. В кабачках предлагал всем желающим вставить в свои фельетоны любые фамилии недругов. Оплата натурой. Пиво лилось рекой…

Может быть, поэтому, а может, по другой причине 10 февраля 1911 года Ярослав Гашек хотел броситься с моста во Влтаву. Его освидетельствовали и отправили в психушку. Наверное, по своему психическому складу Гашек выпадал из обычной нормы, но опять же гении, как правило, чуточку сумасшедшие. Обратимся к книге Михаила Буянова «Лики великих, или Знаменитые безумцы» (1994):

«У некоторых выдающихся людей встречался психический инфантилизм. Читая „Не жалею, не зову, не плачу“ или „Бравого солдата Швейка“, человеку, не знакомому с психическим складом авторов этих произведений, вряд ли придет в голову, что и Есенин, и Гашек — это люди с выраженной душевной незрелостью, которая, естественно, не рождала их великий талант, а губила его, приводя к необузданному пьянству и участию во всяких антиобщественных действиях. Попав под влияние более сильных и волевых людей, инфантилы легко подчиняются им и слепо выполняют их желания…

Пока Гашек находился в России и принимал участие в революции, он вынужден был держаться как взрослый человек. Как только он вернулся на родину, продолжалось все то, что было до 1914 года: безмерное пьянство, шутовство, хулиганство, отсутствие стойких социальных контактов. Только в 1921 году Гашек был физически куда уже не тот, что в молодости: пьянство быстро убило его».

Примеров лихого и безответственного поведения Гашека множество. Внук писателя Рихард Гашек рассказывал, как в 1912 году в Праге дедушка праздновал рождение своего сына Рихарда (имя как и у внука). Чтобы похвастаться перед своими приятелями, Ярослав Гашек взял новорожденного с собой в пивную. «Глядите, это мой сын», — говорил он. Все дружно выпивали, поздравляли Гашека. Потом пошли в другой кабак… Лишь на третий день беспробудного веселья Гашек вспомнил о сыне. Оказалось, что он просто забыл его в первой же пивной. Можно сказать, что крестины прошли не в костеле, а в кабаке.

Но, разумеется, Ярослав Гашек пьянствовал не всегда. Как юморист и сатирик, он любил розыгрыши и так называемые «гашковины». Однажды опубликовал сенсационный материал об открытии доисторической блохи, — и этому поверили. В одном из отелей сделал запись в книге: «Иван Кузнецов — коммерсант из Москвы». В графе «Цель приезда» написал: «Ревизия австрийского генерального штаба». Гостиницу тут же окружили. На допросе Гашек заявил: «В качестве лояльного австрийского гражданина и исправного налогоплательщика считаю своим долгом проверить, как в тяжкое для страны военное время функционирует государственная полиция». Полиция только руками развела, не понимая: то ли патриот, то ли идиот.

У Швейка был девиз: «Никогда так не было, чтобы никак не было». Но, возможно, это девиз самого Гашека. Его трактирная жизнь протекала на грани и за гранью скандала, и беспрестанное мельтешение по городу: согласно полицейским протоколам за Гашеком числилось 32 пражских адреса. Перекати-поле с веселыми песенками: «Жупайдия, жупайдас, нам любая девка даст!» или «Тот, кто хочет быть великим, должен кнедлики любить».

Когда грянула Первая мировая война, Гашек отнюдь не стремился на фронт, постоянно ссылаясь на свое «плоскостопие». Вспомним разговор в полицейском управлении из романа:

«— Я думаю, — скептически заметил долговязый, — что так, ни за что ни про что, человека не вешают. Должна быть какая-нибудь причина. Такие вещи просто так не делаются.

— В мирное время, — заметил Швейк, — может, оно и так, а во время войны один человек во внимание не принимается. Он должен пасть на поле брани или быть повешен дома! Что в лоб, что по лбу…»

Тем не менее сам писатель попал в Офицерскую школу, а далее отправился на фронт, сражался в частях австро-венгерской армии. Если вы думаете, что Гашека одолевали патриотические чувства, то вы сильно ошибаетесь. «Кусок поджаренной ветчинки, полежавшей в рассоле, да с картофельными кнедликами, посыпанными шкварками, да с капустой!.. После этого и пивко пьется с удовольствием!.. Что еще нужно человеку? И все это у нас отняла война!»

В романе Гашека есть удивительно трогательная сцена прощания Швейка с сапером Водичкой, тем самым, который сказал: «Такой идиотской мировой войны я еще не видывал!» Друзья назначали свидание «в шесть часов вечера после войны» (вот откуда слямзило название советского фильма!), в пивной «У чаши», и при этом обсуждая, есть ли там девочки, будет ли драка (обязательное условие хорошо проведенного вечера) и какое будет пиво — смиховское или великопоповицкое. Швейк и Водичка глядели вперед, в окончание войны, уславливаясь: «Приходи лучше в половине седьмого, на случай, если запаздаю! — А в шесть часов прийти не сможешь?! — Ладно, приду в шесть!»

Война — это бойня, и не всем удается вернуться домой живым. Ярославу Гашеку повезло. В первых же боях он получил даже серебряную медаль «За особое стойкое поведение в бою», и удивительная ирония: взял в плен несколько русских солдат.

Медаль за храбрость Гашек получил 13 августа 1915 года, а 23 сентября, всего лишь через 40 дней, сам сдался в русский плен у галицкой деревеньки Хорупаны. В советской биографии Гашека этот факт интерпретирован так: чтобы не принимать участие в империалистической войне против славянских братьев.

И снова вспомним роман, то место, где Швейк упорно стремился попасть в Будейовице, чтобы нагнать свой полк, но почему-то шел в противоположную сторону. Его, разумеется, поймали, как дезертира. Но он выкрутился. «Самое лучшее, — сказал Швейк, — выдавать себя за идиота».

Так что мотивы плена не совсем ясны. Ну, а дальше началась длительная российская одиссея. В родном полку Гашека сочли пропавшим без вести, и в пражских газетах незамедлительно появились некрологи. А Гашек тем временем пребывал в лагере для военнопленных. В июне 1916 года он объявился в Киеве в качестве писаря 7-й роты 1-го добровольческого полка имени Яна Гуса, который по идее царского правительства должен был воевать против Австро-Венгрии. Кто-то из чехословаков воевал, а Гашек проявил себя уже как журналист и стал даже главным редактором газеты «Чехослован». Знание русского языка помогло ему выдвинуться среди пленных чехов.

Большевистский переворот 1917 года Ярослав Гашек воспринял с воодушевлением. Переехал в Москву, где в марте 1918 года вступил в Чехословацкую коммунистическую секцию РКП(б) и в ряды Красной Армии. Как отмечают наши справочники, призывал чешских легионеров встать на защиту Советской власти. Занимал ответственные посты, вел большую партийную работу, сотрудничал во фронтовых и гражданских газетах Сибири. В своих фельетонах громил интервентов, Колчака, контрреволюционное духовенство и буржуазию. Короче, не бунтарь-анархист, а пламенный большевик. И тех же самих анархистов, только русских, отряд Гашека подавил в Самаре. Но вскоре Самару захватили белочехи, и Гашек оказался в весьма затруднительном положении: какую сторону принять? Ударился в бега и выдавал себя за «полумного сына немецкого колониста из Туркестана». Словом, швейковал.

Когда красные стали побеждать, то в их рядах снова оказался Ярослав Гашек, ему был доверен пост коменданта Бугульмы, о чем он впоследствии у себя на родине весело рассказывал. После Бугульмы — Уфа, Челябинск, Омск, Красноярск. В апреле 1920 года в Иркутске Гашека избирают депутатом городского совета. Он издает газеты на немецком, венгерском, русском и бурятском (!) языках. Только успел приобрести себе дом на берегу Ангары и зажил с русской женой, как ему в конце 1920 года предложили вернуться в Чехословакию. Не раздумывая, он согласшается, давно истосковавшись по пиву и кнедликам. И если честно, то давно надоела политика, и уже не вдохновляло, что

У моей миленки в ж…

разорвалась клизьма:

призрак бродит по Европе —

призрак коммунизма.

Но именно «призрак» в образе Коминтерна сделал Гашеку такое предложение, от которого он не мог отказаться: вернуться в Чехословакию и поддержать тамошнее коммунистическое движение, возглавить отдел «Кладненской гвардии». То есть стать разведчиком, шпионом, резидентом. Олл-ля-ля! — подумал Гашек и уже 26 октября 1920 года получил в кассе 1500 немецких марок, паспорт на имя австрийца Мозеса Штайдля, проездные документы и визы в Эстонию и Польшу.

В Кладно, однако, Гашек не поехал, а приехал сразу в Прагу, никаким коммунистическим движением не захотел заниматься, а вернулся к своему богемному образу жизни, с пивом, с друзьями и кнедликами. А сосиски, а шкварки!.. Может быть, тут сказалась еще и чешская специфика. Немецкие революции в пивных начинаются, а чешские — заканчиваются. Гашеку только и оставалось, как рассказывать друзьям истории о том, как он был комиссаром в России.

Все было бы хорошо, но возникли трудности на семейном фронте. Дело в том, что со своей чешской женой Ярмилой Майеровой не разводился, но при этом из России привез новую жену Александру (Шуру) Львову, работницу уфимской типографии. А помимо жены, сибирские пимы, медный самовар, балалайку. По приезде на родину Ярослав Гашек как-то быстро остыл к своей русской жене, а она его продолжала трогательно любить. Вспоминая его, она писала в одном из писем: «Помимо литературного творчества, необычность души Гашека сказывалась в том, что у него отсутствовало чувство ответственности».

Двоеженец Гашек стал перемещаться от одной жены к другой, не зная, на ком следовало бы остановиться. Ярмила, встречаясь с Гашеком где-то в парке, приводила с собой его 9-летнего сына, но говорила мальчику, что этот «дяденька» — всего лишь журналист. Гашек, желая понравиться сыну, кривлялся и рассказывал смешные анекдоты. Маленький Рихард смотрел на него, смотрел, а потом не выдержал и сказал: «Пан журналист, ну вы и дурак!» Ярослав Гашек не обиделся, напротив, был счастлив: «Моя кровь!»

Тут уместно вспомнить, что говорил его герой — Швейк: «Если бы все были умными, то на свете было б столько ума, что от этого каждый второй стал бы совершеннейшим идиотом».

Внук Рихард приезжал в Москву весною 1997 года и рассказывал о Гашеке: «Дед был противоречивой личностью. У него не было твердой внутренней основы. Он пытал счастья в качестве актера кабаре, был клоуном, „королем пражской богемы“, ему дважды предъявляли ордер на арест за измену родине, будучи незарегистрированным „кандидатом в депутаты парламента“, Гашек организовал „Партию умеренного прогресса в рамках закона“, которая была остроумнейшей политической пародией начала XX века».

Здоровье Гашека из-за его непутевой жизни быстро пришло в негодность. По совету друзей он покинул Прагу и переселился в маленький городок Липнице-над-Сазавою и целиком посвятил себя литературному труду. Почти за два года он написал свой знаменитый роман о похождениях бравого солдата Швейка, кстати говоря, образ Швейка впервые возник в рассказах Гашека еще в 1911 году. Роман окончательно так и не был дописан.

3 января 1923 года, не дожив 4 месяцев до своего 40-летия, Ярослав Гашек умер. Он оставил немалое наследство: в Чехословакии издано 15 томов его произведений, не считая обширной переписки.

Но главное, конечно, «Похождения бравого солдата Швейка» — великий антимилитаристский роман. Протест маленького человека против войны. Очень смешной роман, но по сути своей печальный. В нем Гашек хотел доказать, что юмор и гуманизм одерживают победу над глупостью и бесчеловечностью. В каждую эпоху Швейк звучит актуально и свежо.

«— Вы меня не знаете, — снова закричал подпоручик Дуб. — Может быть, вы знали меня с хорошей стороны, но теперь узнаете и с плохой стороны. Я не такой добрый, как вам кажется. Я любого доведу до слез. Так знаете теперь, с кем имеете дело, или нет?

— Знаю, господин лейтенант.

— В последний раз вам повторяю, вы меня не знаете! Осел!»

Да, уж эти Дубы-командиры! Сколько их над нами, и все командуют. А что остается делать маленькому человеку? Заниматься своим делом и не вникать в высшие сферы. Знаменитая сцена по поводу убийства в Сараево, из-за которого разгорелся пожар Первой мировой войны:

«— Убили, значит, Фердинанда-то нашего, — сказала Швейку его служанка.

— Какого Фердинанда, пани Мюллерова? — спросил Швейк, не переставая массировать колени. — Я знаю двух Фердинандов. Один служит у фармацевта Пруши. Как-то раз по ошибке он выпил у него бутылку жидкости для ращения волос. А еще есть Фердинанд Кокотка — тот, что собирает собачье дерьмо. Обоих ни чуточки не жалко».

Роман про Швейка переведен на 60 языков мира. В СССР роман Гашека издавали многократно. В апреле 1962 года в Москве было создано «Общество друзей Ярослава Гашека». В 1964 году Тверской-омской переулок переименовали в улицу Гашека. Улица Гашека есть и в Петербурге, и на Балканской площади, откуда она начинается, в 2003 году был открыт памятник писателю. В 1967 году специальным постановлением Президиума Верховного Совета СССР товарищ Гашек «за особо активное участие в боях за победу Великой Октябрьской социалистической революции» был награжден орденом боевого Красного Знамени (посмертно). Что это означает? Что разведчики его не забыли? Хотя из народного сознания нелепый и толстый Швейк был вытеснен элегатным и подтянутым Штирлицем (обратите внимание: оба на «ш»).

Примечательно, что к концу жизни Ярослав Гашек сделался похож на своего героя. Близкий друг писателя и художник (он нарисовал более 500 картинок к «Швейку») Йозеф Лада оставил словесный портрет: «Человек с маловыразительным, почти детским лицом… Гашек скорее производил впечатление заурядного, хорошо откормленного сынка из приличной семьи, который неохотно утруждает свою голову какими-то проблемами. Почти женское, безусое, простодушное лицо, ясные глаза…» Конечно, это Швейк.

И у Швейка было не «семнадцать мгновений», а значительно больше. Его многократно экранизировали. В одной только Чехословакии трижды: в 1926 году, в 30-е годы и в 1954 году, с Рудольфом Грушинским в роли Швейка. В СССР в 1943 году режиссером Сергеем Юткевичем был снят фильм «Новые похождения Швейка».

Что еще? Мне довелось побывать в Чехословакии в июле 1981 года, 13 лет спустя после печального знаменитого вторжения советских войск, и отзвук иронического Швейка явственно звучал в речах нашего гида Эмиля. Швейкование, очевидно, национальная черта и не только «У чаши».

И последнее. В Праге в 1883 году родились два писателя: Ярослав Гашек и Франц Кафка. И какие противоположные взгляды на мир. Один глядел веселыми глазами и спасался юмором и смехом. Другой пребывал постоянно в боли и в страдании. Каждый выбирает свой путь.

Вы за Кафку или Гашека?..

Кафкианский мир

Жизнь все время отвлекает наше внимание, и мы даже не успеваем заметить, от чего именно.

Франц Кафка

Франц Кафка — поистине культовое имя. Великое имя в мировой литературе. После Достоевского лишь три писателя — Кафка, Джойс и Беккет — заставили вздрогнуть мир, ибо, как отметил Теодор Адорно, «в их монологах звенит час, пробитый миром, и поэтому они волнуют сильнее, нежели то, что мир общительно нам изображает».

«Для меня Кафка, — заявляет С. Свитак, чешский писатель и публицист, — великий монументалист. Для меня Кафка — реалист XX века, который сумел лучше, чем многие так называемые реалисты, понять и типизировать не только характеры и среду, но и отношения между людьми и дьявольский облик современности, его обесчеловечивание, а вместе с тем и протест против обесчеловечивания, крик возмущения, боль и гнев».

Кафка на родине соцреализма

В России у Кафки особая судьба. Сначала, до появления его книг шли только смутные слухи о том, что вот-де на Западе есть какой-то странный писатель, по ту сторону социалистического реализма, живописующий какие-то неведомые ужасы и кошмары человеческой жизни. Партийные идеологи, естественно, разом всполошились и заочно оценили Кафку как врага социализма, тайного агента вражеской литературы. Как признавался Юрий Манн, ученый и толкователь Гоголя:

«До сих пор жива память о московском профессоре, который в своих лекциях походя, но внушительно давал отповедь „этой Кафке, идеологу американского империализма“. Почтенный профессор, кстати, по профессии западник, был убежден, что Кафка — это женщина, не зря же оканчивается на „а“, что она благополучно здравствует и находится по крайней мере в идеологической близости с Пентагоном».

Однако были люди, которые знали Франца Кафку и его произведения. В «Записках об Анне Ахматовой» Лидия Чуковская вспоминает, как 31 октября 1959 года «…при чужом человеке она (Анна Ахматова. — Прим. ред.) разыгралась, развеселилась, разговорилась. Говорила все время почти одна. Пересказала нам весь роман Кафки „Процесс“ от начала до конца.

Отозвалась же о романе так:

— Когда читаешь, кажется, словно вас кто-то берет за руку и ведет обратно в ваши дурные сны.

Рассказала тут же биографию Кафки. На Западе он гремит, а у нас не издается».

Это был 1959 год… Впервые же в Советском Союзе рассказы Кафки, переведенные Соломоном Аптом, появились в первом номере «Иностранной литературы» в 1961 году. В 1965 году, к концу «хрущевской оттепели», был издан однотомник Франца Кафки «Роман. Новеллы. Притчи» в переводе Риты Райт-Ковалевой. Примечательно, что книга вышла без указания тиража, что было явным нарушением всех полиграфстандартов.

Книгу выпустили, но в предисловии предупредили: она опасна. И объяснили, почему: Кафка чужд нашей эпохе и талант у него болезненный; он не понимал своего времени, не верил в человека, боялся жизни, короче, «замыкался в собственной личности, глубже и глубже погружаясь в самосозерцание, которое мешало ему увидеть полноту жизни, многоцветность мира, где господствуют не только сумрачные тона, но сияют цвета надежды и радости».

Юрий Буйда вспоминает: «Говорили, что реальный тираж книги — около 60 тысяч экземпляров. Крали ее безбожно. Когда мне ее выдавали в библиотеке провинциального университета — только в читальный зал, упаси Бог! — библиотекарша смотрела на меня как на потенциального уголовного преступника. Рассказывали, что во всей Калининградской области было всего три черных томика».

Но книгу доставали. Читали. Ахали. Ужасались. Я сам, впервые познакомившись с Кафкой, пребывал в шоковом состоянии. Особенно меня потрясла новелла «В исправительной колонии». Помните адскую машину с бороной и офицера? «Вынося приговор, я придерживаюсь правила: „Виновность всегда несомненна!“»

На книгу Кафки, как коршуны, набросились критики. Мнения, разборы, разносы. И речь уже шла не о неведомой женщине по имени Кафка, а о вполне определенном писателе мужского рода, явного антипода метода социалистического реализма.

Евгений Книпович: «Призрачный реалист, визионер, утвердивший примат внутренней жизни над действительностью окружающего мира, всеотрицающий нигилист…»

Дмитрий Затонский: «Кафка, возможно, самая странная фигура в европейской литературе начала XX века. Еврей по национальности, пражанин по месту рождения и жительства, немецкий писатель по языку и культурной традиции, Кафка стал объектом ожесточенных споров — эстетических, философских, идеологических. Но стал он им посмертно».

Когда-то видный партийный функционер Петр Нилович Демичев в бытность министром культуры CCCP отозвался о Кафке по-чиновьичьи безапелляционно и лаконично: «Этот труп мы гальванизировать не будем». Но жизнь распорядилась иначе. Вскоре все бывшие советские вожди превратились в политические трупы, а Кафка стал «живее всех живых» и без всякой гальваники.

Конечно, у Кафки и при жизни, и после его смерти все складывалось довольно непросто — такая уж у него была судьба. Кафка происходил из еврейской семьи и писал по-немецки. Заметим: евреи в Праге жили общиной, немцы — колонией, чехи были народом.

«Как еврей, — отмечал исследователь Кафки Гюнтер Андерс, — он не был своим в христианском мире. Как индифферентный еврей — ибо таковым Кафка был вначале — он не был своим среди евреев. Как человек, говорящий по-немецки, он не был своим среди чехов. Как говорящий по-немецки еврей, он не был своим среди немцев. Как богемец, он не был вполне австрийцем. Как служащий по страхованию рабочих, он не вполне относился к буржуазии. Как бюргерский сын — не целиком к рабочим. Но и на службе он не был весь, ибо чувствовал себя писателем. Но и писателем он не был, ибо отдавал все свои силы семье. Но „я живу в своей семье более чужим, чем самый чужой“, — признавался он в дневнике».

Он был чужой и всегда кому-то неугоден. Его книги сжигали то как «еврейскую литературу», то запирали в спецхран как «буржуазную». Кем его только не называли. Из него хотели сделать то еврейского сиониста, а он к сионизму относился весьма критически, то считали католическим или протестантским мыслителем, называли сюрреалистическим экзистенциалистом. Но Кафка не был ни тем, ни другим, ни третьим. Он вообще не подходил ни под одну идеологическую конструкцию, он был Кафка. Сам по себе. Одинокий созерцатель и переживатель абсурда бытия.

В мае 1963 года в Либице под Прагой состоялась конференция о творчестве Франца Кафки. Уже популярный на Западе, он не издавался в странах социалистического лагеря и потому был здесь неизвестен. Его не знали даже в Праге, где он жил и работал. Вот что вспоминает Эдуард Гольдштюкер, один из творцов Пражской весны:

«Кафку Прага не знала. Образованные люди не читали ни строчки. Уже после смерти вышел его „Замок“, но тираж не был даже распродан. Остатки тиража в войну сожгли фашисты — для них это была еврейская литература. Вспыхнувший было интерес к Кафке в году оккупации — абсурдный мир его книг как бы перекочевал в жизнь — после войны заглох. Кафка был неугоден и коммунистам. „Жечь Кафку“ — такой призыв прозвучал со страниц французского коммунистического еженедельника. „Типичный представитель загнивающей буржуазной культуры“, „декадент“, „пессимист“, „дурное влияние на молодежь“ — таковы были ходячие представления. „Агент Запада“ — точка зрения официальной советской пропаганды. А Говард Фаст написал о нем буквально следующее: „Вершина навозной кучи“. Мы решили обсудить, кто есть Кафка на самом деле, и провели международную конференцию „Франц Кафка в пражской перспективе“, на нее приехали Роже Гароди из Франции, Эрнст Фишер из Австрии, видные ученые-марксисты ГДР, Венгрии, Югославии, Польши. Два дня длились ожесточенные дискуссии, в результате которых участники конференции пришли к однозначному выводу: Кафка — выдающееся явление мировой культуры, и, стало быть, необходимо снять запрет с его имени. И Кафка был издан в Восточной Европе и в СССР».

Кафка и танки

В 1965 году издали однотомник Кафки, а в августе 1968 года советские войска вошли в Прагу, чтобы задавить, растоптать Пражскую весну по-кафкиански. Абсурдно. Тупо. Зло.

Танки идут по Праге,

Танки идут по правде, —

смело написал Евгений Евтушенко. Ну, а Леонид Брежнев, как было сказано на «Би-би-си», взял на себя роль судьи, преподав очередной урок марксизма. «Еще одна попытка „перестройки“ в пределах соцлагеря была подавлена танками в 1968 году», — так высказался Андрей Сахаров.

«При известии о вторжении, — писал известный деятель Пражской весны Зденек Млынарж, — я испытал потрясение, сопоставимое лишь с тем, какое я пережил, попав в автомобильную аварию. В моем сознании промелькнула череда сцен, как будто из какого-то абсурдного кино… Я просто физически ощущал, что это полный крах моей жизни как коммуниста».

Потом его, Млынаржа, вывезут в Москву, и он будет стоять пленником у окна гостиницы и смотреть на свой, бывший свой, Московский университет. «В абсурдности этих минут олицетворялся абсурд всей моей жизни, и меня охватило страстное желание вообще не существовать».

Вспоминая ночь ареста, когда все они, руководители страны, с Дубчеком и Чарником, сидели под дулами автоматчиков — те сопровождали их и в туалет и возвращались потом с мокрыми закатанными рукавами: искали свидетельства контрреволюционности в унитазе, — Зденек Млынарж замечал: «То был настоящий театр абсурда».

«Решение о вводе войск в Чехословакию было результатом действия кафкианской системы», — писал в своей монографии о 1968 годе политолог Иржи Валенте.

Истошный крик прессы: «Найден склад американского оружия!» А оружие оказывается в… русских мешках. Молоденький усталый солдат, вылезая из танка на улице Праги, спрашивает: «Это Израиль?» Танк, развернутый к стене, на стене надпись: «Если у нас такие братья, то лучше бы мать-Россия пользовалась бы противозачаточными средствами».

«Против оружия — лишь ирония, сарказм, презрение, — писала собственный корреспондент еженедельника „Новое время“ в Праге Инна Руденко. — Одетые в броню против голых, безоружных… Чем была Пражская весна, как не попыткой спасти идею, воплотить на деле лозунг „Социализм — это реальный гуманизм“ или „Народ и партия едины“ — и ведь были тогда едины: 75 процентов населения поддерживало коммунистическую партию Чехословакии, — но идею раздавили гусеницы тех, кто, считалось, собой эту идею воплощал. Тем самым была раздавлена и сама идея» («Новое время», 1993, № 21).

Танковая акция устрашения в Праге лишь активизировала увлечение Кафкой в Советском Союзе. Однако это увлечение было коротким и упоительным, как любовный роман на стороне.

— Как, вы не читали Кафку? Фи! — удивлялись тем, кто еще не познакомился с однотомником писателя.

— Не может быть! Я всю ночь читал (а) Кафку. Это что-то грандиозное! Сногсшибательное! Гениальное!..

Но потом Советский Союз рухнул (и опять по-кафкиански), исчезла охранительная цензура. И на прилавках книжных магазинов появилось изобилие книг ранее запрещенных, «идеологически вредных» авторов: Кафки, Джойса, Миллера, Набокова, Ницше и других блистательных мастеров пера и мысли. Сначала книги хватали, не веря в свалившееся на них счастье. Но вскоре выяснилось, что круг поклонников умной, интеллектуальной, философской литературы крайне мал. Кто жаждал, тот купил. Продажи затормозились — книги стали пылиться на полках, пугая своим тусклым отсветом черно-золотистых обложек.

Кафка стал неинтересен. Скучен. Не нужен. Сбылось веселое пророчество: «Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью!» И антисказка восторжествовала в России. Установилась пугающая тотальная власть чиновничества, в руках которых Закон стал пугалом для простого народа. За воротами власти жиреющее и богатеющее меньшинство. А большинство, оставшееся по ту сторону ворот, пытается как-то свести концы с концами и выжить. Они обращают свои мольбы, просьбы и надежды к Замку. Но Замок глух и надменен. Сценарий по Кафке.

Впрочем, можно вспомнить и его «Маленькую басню»: «„Ах, — сказала мышь, — мир с каждым днем становится все уже. Сначала он был таким широким, что мне стало страшно, я бежала все дальше и дальше, пока, наконец, справа и слева вдалеке не увидела стены, но эти длинные стены так быстро сближались, что я уже очутилась в последней комнате, а там, в углу стоит мышеловка, и я в нее-то и бегу“. — „Ты просто должна бежать в другом направлении“, — сказала кошка и съела ее».

Вот он, истинно кафкианский мир, где нет выхода. И исход всегда печальный.

Немного биографии

Если очень коротко, то можно написать так:

Франц Кафка (кстати, Кафка в переводе с чешского — «галка») родился 3 июля 1883 года в Праге, в угловом доме у Староместской площади, в семье галантерейщика-фабриканта, человека грубого, самодовольного, властного. Отец Франца, возмущенный тем, что сын не хочет идти по его стопам, презирал литературное увлечение сына.

Кафка окончил немецкую гимназию, затем, в 1901–1905 годах, изучал право и слушал лекции по истории искусств и германистике. В 1906–1907 годах прошел стажировку в адвокатской конторе и в Пражском окружном суде. В октябре 1907 года, в возрасте 24 лет, начал служить в частном страховом обществе «Assicurationi Gereli». В 1908 году слушал лекции по производственному страхованию в Пражской коммерческой академии и в том же году перешел на службу в полугосударственную организацию, занимавшуюся страхованием производственных травм. В ней он проработал четырнадцать лет. Несмотря на степень доктора юриспруденции и старательное выполнение служебных обязанностей, Кафка занимал там лишь скромные и низкооплачиваемые должности. Говоря точнее, карьеры не сделал. Да и не хотел ее делать. Верхние ступеньки социальной лестницы его пугали. Занимаясь страхованием травм, Кафка сам был травмированный — и не только бездушной и вездесущей бюрократической машиной, но и всем окружающим миром. Он боялся его, сторонился и бежал от него.

В 1917 году Кафка заболел туберкулезом. В 1922-м, уйдя на пенсию, он задумал «бегство» в Берлин, где хотел жить в качестве свободного литератора, но состояние здоровья заставило его вернуться в Прагу.

Скончался Франц Кафка в санатории Кирлинг под Веной 3 июня 1924 года, не дожив ровно месяц до 41 года.

Неудавшийся чиновник был великим писателем, чувствовавшим свое высокое предназначение. Его мучила и угнетала несовместимость творческих устремлений и повседневных занятий мелкого служащего. Механическое следование инструкциям и приказам, безмолвное подчинение вышестоящим чиновникам, жизнь робота, а не человека. Всю свою жизнь Кафка ощущал страх. Страх его преследовал как «грозный подземный гул». «Смолкнет он — смолкну и я, это мой способ участия в жизни, кончится этот гул — я кончу и жизнь», — признавался он в дневнике.

В Кафке соединились извечный страх мелкого чиновника (гоголевского Акакия Акакиевича) и кипение творческих замыслов, свободный полет художника.

«Мое счастье, моя способность и хоть какая-то возможность быть чем-то полезным лежат сейчас в области литературы. И здесь я пережил состояния… очень близкие к состояниям ясновидения». В подобные мгновения Кафка ощущал беспредельное расширение своей личности, как он говорил, «до границ человеческого». Многие из таких видений превращались в символические притчи, которые составили значительную часть его творческого наследия. «Все возникает передо мной как конструкция», — записал и подчеркнул в дневнике Кафка, и этот художественный принцип был основополагающим для его поэтики.

Можно легко представить, как Кафка в своем страховом обществе диктует что-то безнадежно рутинное машинистке и вдруг замирает в поисках нужного слова. Затем находит его, яркое и образное, помещает в канцелярский текст и чувствует, как все внутри него возмущается, ведь он расплатился «ради какого-то жалкого документа» «куском мяса» из собственного тела: «…и осталось ощущение великого ужаса, что все во мне готово к писательской работе и работа такая была бы для меня божественным исходом и истинным воскрешением».

Читая дневники Кафки, все время натыкаешься на признания.

«Моя единственная профессия — литература», «Я весь — литература». Как и Флобер, Кафка испытывал «муки слова», но никогда не пасовал перед ними и был готов «во что бы то ни стало продолжать работу, несмотря на бессонницу и канцелярию».

Конечно, он хотел успеха. Но он не был создан для успеха при жизни, ему была суждена только посмертная слава.

В дневнике от 22 ноября 1911 года 28-летний Кафка писал:

«Бесспорно, что главным препятствием к успеху является мое физическое состояние. С таким телом ничего не добьешься. Я должен буду свыкнуться с его постоянной несостоятельностью… Мое тело слишком длинно при его слабости, в нем нет ни капли жира для создания благословенного тела, для сохранения внутреннего огня…»

2 мая 1912 года: «…моя ненадежная голова, погибель в канцелярии, физическая невозможность писать и внутренняя потребность в этом».

21 июля 1912 года: «Я ненавижу все, что не имеет отношения к литературе, мне скучно вести разговоры (даже о литературе), мне скучно ходить в гости, горести и радости моих родственников мне смертельно скучны…»

Стоп. Родственники. И первый из них — отец.

У Кафки были сложные и путаные отношения с отцом. Он долго терпел его, не спрашивал ни о чем и не пытался с ним объясниться. Вся боль и все вопросы копились внутри, в душе, и наконец все выплеснулось в «Письме к отцу», которое писатель написал в 1919 году, когда ему был уже 36 лет.

«Дорогой отец.

Ты недавно спросил меня, почему я говорю, что боюсь Тебя. Как обычно, я ничего не смог Тебе ответить, отчасти именно из страха перед Тобой, отчасти потому, что для объяснения этого страха требуется слишком много подробностей, которые трудно было бы привести в разговоре. И если я сейчас пытаюсь ответить Тебе письменно, то ответ все равно будет очень неполным, потому что и теперь, когда я пишу, мне мешает страх перед Тобой и его последствия и потому что количество материала намного превосходит возможности моей памяти и моего рассудка…»

И дальше он пишет:

«Тебе дело всегда представлялось очень простым, по крайней мере так Ты говорил об этом мне и — без разбора — многим другим! Тебе все представляется примерно так: всю свою жизнь Ты тяжко трудился, все жертвовал детям, и прежде всего мне, благодаря чему я „жил припеваючи“, располагал полной свободой изучать, что хотел, не имел никаких забот о пропитании, а значит, и вообще забот; Ты требовал за это не благодарности — Ты хорошо знаешь цену „благодарности детей“, — но по крайней мере хоть знака понимания и сочувствия; вместо этого я с давних пор прятался от Тебя — в свою комнату, в книги, в сумасбродные идеи, у полуумных друзей; я никогда не говорил с Тобой откровенно, в храм к Тебе не ходил, в Франценсбаде никогда Тебя не навещал и вообще никогда не проявлял родственных чувств, не интересовался магазином и остальными Твоими делами…»

Далее в письме Франц Кафка отвергает обвинения отца в своей «холодности, отчужденности, неблагодарности». Более того, он выдвигает встречные обвинения:

«Я был бы счастлив, если бы Ты был моим другом, шефом, дядей, дедушкой (но тут уже я несколько колеблюсь), тестем. Но именно как отец Ты был слишком сильным для меня, в особенности потому, что мои братья умерли маленькими, сестры родились намного позже меня, и потому мне пришлось выдержать первый натиск одному, а для этого я был слишком слаб… Ты же, напротив, истинный Кафка по силе, здоровью, аппетиту, громкоголосию, красноречию, самодовольству, чувству превосходства над всеми, выносливости, присутствию духа, знанию людей, известной широте натуры — разумеется, со всеми свойственными этим достоинствам ошибкам и слабостям, к которым Тебя приводит твой темперамент и иной раз яростная вспыльчивость…»

Кафка напоминает отцу, что он был «робким ребенком», а он его воспитывал «только в соответствии со своим собственным характером — силой, криком, вспыльчивостью». Такой метод воспитания себя не оправдал. Слабый и хилый мальчик, каким рос Франц Кафка, требовал иного подхода к нему — ласки, доброжелательства, подбадривания. Ничего подобного отец не проявлял в отношении сына. Только сила и только самоуверенность: «Сидя в своем кресле, Ты управлял миром».

И концовка письма:

«…Ты мог, например, ругать чехов, немцев, евреев, причем не только за что-то одно, а за все, и в конце концов никого больше не оставалось, кроме Тебя. Ты приобретал в моих глазах ту загадочность, какой обладают все тираны, чье право основано на их личности, а не на разуме. По крайней мере мне так казалось».

Сложные отношения в семье наложили мрачный отпечаток не на одного Франца Кафку. От этого же страдали, к примеру, Андрей Белый и Александр Блок. Деспотизм отца так же пагубен, как и беспредельная любовь матери. Но оставим дебри воспитания, в конце концов я не Песталоцци и не Ушинский, чтобы разглагольствовать на эту тему.

Многолетний друг и первый биограф писателя Макс Брод, описывая психоаналитический портрет Франца Кафки, отмечает, что он всю жизнь колебался между двумя «полюсами притяжения» — здоровьем и болезнью. Его личность двоилась. В стадии «болезни» Кафка проявлял маниакальную требовательность к себе, щепетильную совестливость, испытывал постоянный комплекс вины перед отцом и семьей, на него находили приступы неуверенности в своем творческом призвании, гипертрофической неуверенности, казалось бы, в самых простейших ситуациях, — все вызывало у него неврастению, гнетущее чувство одиночества и самоуничижения. Это наглядно видно из дневниковых записей Кафки и его литературных сочинений. Ужас. Заброшенность. Страх.

Вместе с тем Кафка бывал и совсем другим — стадия здоровья! Макс Брод вспоминает его живым и остроумным собеседником, великодушным человеком, с чувством такта, достаточно мягким, искренним и открытым дружбе.

Как ни странно, но иногда Кафка был способен и на социальный протест. В дни англо-бурской войны он открыто сочувствовал крошечному героическому народу, который боролся против мощной колониальной державы. Претил Кафке и великогерманский шовинизм. Однажды он, в окружении злобной толпы националистов, отказался встать, когда оркестр заиграл «Wacht um Phein» («Стража на Рейне»). И это был вызов. Но таких смелых поступков в жизни Кафки насчитывалось немного.

Если верить Максу Броду, то вся жизнь Кафки была движением от тьмы к свету, от болезни к здоровью: «Две противоположные тенденции боролись в Кафке: тяга к одиночеству и стремление к общению. Но правильно понять его можно, только осознав, что он принципиально порицал в себе безусловно имевшее место стремление к одиночеству, что высшей целью и идеалом для него была жизнь, включавшая в себя общение и осмысленный труд».

Таков casus Кафки по Максу Броду.

А вот признание самого Кафки: «Без предков, без супружества, без потомков, с неистовой жаждой предков, супружества, потомков…» (21 апреля 1922).

И окончательный вывод, как приговор: «Мне надо много быть одному. Все, что мной создано, — плоды одиночества…»

Поговорим немного о «плодах».

Творения и конструкции

Я был мудрецом, если можно так выразиться, ибо был готов в любую минуту умереть, но не потому, что выполнил все, являвшееся моим долгом, а потому, что не сделал ничего и даже поверить не мог в возможность хоть что-либо сделать.

Франц Кафка

В журналах Кафка начал печататься в 26 лет, в 1909 году. Когда в январе 1913 года вышла в свет его первая книга «Созерцание» (другой перевод: «Наблюдение»), Кафка сказал одному из своих знакомых: «Одиннадцать книг было продано у Андре. Десять купил я сам. Хотел бы я знать, кто взял одиннадцатую…» При этом он не испытал огорчения, а, напротив, лукаво улыбнулся.

Отдельными книжками вышли сборники рассказов «Приговор» (1913), «Кочегар» (1913), «Превращение» (1916).

В 1915 году писатель был награжден одной из наиболее значительных литературных премий Германии — премии Фонтане. После Первой мировой войны Кафка опубликовал рассказ «В исправительной колонии» (1919), сборники «Сельский врач» (1919), «Мастер в искусстве голодания» (1924)).

Перед смертью, предчувствуя ее, Кафка завещал уничтожить все написанное им и неопубликованное. Друг и душеприказчик Макс Брод поступил по-своему, вразрез с волей Кафки. В 1925 году, через год после смерти завещателя, был опубликован «Процесс», первый из трех великих романов Франца Кафки. На него откликнулись маститые современники — Герман Гессе, Альфред Деблин и Курт Тухольский. Последний назвал «Процесс» «самой страшной и самой сильной книгой последних лет». Потом вышли в свет «Замок» (1926) и «Америка» (1927).

Томас Манн охарактеризовал книги Кафки как «своеобразные сооружения», как «пугающие, призрачно-комические», «в высшей степени мастерские и болезненные». Позднее весьма пиететно о творчестве Кафки высказались и другие знаменитые писатели XX века — Андре Жид, Олдос Хаксли, Франц Верфель, Генрих Манн и другие. Уже в 60-е годы многие оценили мрачные пророческие предсказания Кафки: тотальное администрирование, пугающую автоматизацию, засилье бюрократии. Мир развивался по сценарию Кафки, и писатель обрел посмертную славу.

А ведь было время, когда Макс Брод, стараясь опубликовать труды своего друга, напоролся на отказ Герхарта Гауптмана, который заявил, что имя Кафки он, к сожалению, слышит впервые.

Но вернемся к завещанию. Почему Кафка отказался от дальнейших публикаций своих трудов? Сразу оговорим: даже то, что появилось в свет при его жизни, было напечатано под некоторым давлением друзей. Кафка не хотел публичности, считая, что его сочинительство — это «форма молитвы», дело исключительно интимное. А продавать «молитву» — негожее дело. Он понимал, что, публикуя рукопись, он отторгает ее от себя и, стало быть, отдает в чужие руки кусочек собственного сердца. В этом смысле Кафка был похож на художника Эдварда Мунка, который редко продавал свои картины, отказываясь от самых выгодных предложений, и никого не впускал в ту часть своего дома, где создавал свои картины и хранил их. После смерти Мунка в его доме среди пыли и мышиного помета нашли свыше 10 тысяч рисунков и оттисков. «У меня ничего нет, кроме моих картин. Без них я ничто», — говорил художник. А разве знаменитый на весь мир холст Мунка «Крик» — это не крик Кафки, который несется с его страниц, переходя в надорвавшийся шепот перед самой гибелью?..

Кафка творил, как священнодействовал. В 1922 году, за два года до смерти, он писал Максу Броду:

«Творчество — это сладкая, чудесная награда, но за что? Этой ночью мне стало ясно… что эта награда за служение дьяволу. Это нисхождения к темным силам, это высвобождение связанных в своем естественном состоянии духов, это сомнительные объятия и все остальное, что опускается, оседает вниз, и чего не видишь наверху, когда при солнечном свете пишешь свои истории. Может быть, существует и иное творчество, я знаю только это; ночью, когда страх не дает мне спать, я знаю только это. И дьявольское в нем я вижу очень ясно. Это тщеславие и сладострастие, которые непрерывно роятся вокруг своего собственного или чужого образа и услаждаются им — движения множатся, это уже целая солнечная система тщеславия».

Подобное признание корреспондирует с исповедью композитора Адриана Леверкюна из «Доктора Фаустуса» Томаса Манна. Кто читал, тот помнит, как Леверкюн продал душу черту, а взамен получил «сладкую чудесную награду» — двадцать четыре часа творческого экстаза, ледяного одиночества, растапливаемого лишь адским пламенем «тщеславия и сладострастия».

В минуты «творческого экстаза», в часы визионерства и ясновидения Франц Кафка создавал свои бесподобные литературные «конструкции», как он сам выразился. Слово абсолютно точное, ибо сюжеты, образы и действия героев Кафки совершенно не расцвечены никакими метафорами и другими художественными приемами. Это всего лишь конструкции бытия. Чистая философская мысль или созерцание происшедшего.

В книге «Франц Кафка и проблемы модернизма» Дмитрий Затонский пишет, что очень часто у Кафки «не найдешь ни одного эпитета, ни одной метафоры, ни одного образного сравнения. Всего специфически художественного, всего, что может придать изображаемому даже подобие эмоциональной окраски, писатель тщательно избегает. Прилагательные — только определения; существительные — только названия предметов; глаголы — голые обозначения действий. Кафка как бы информирует, ничего не оценивая…» Но при этом черно-белый язык Кафки более впечатляющ и красноречив, чем многоцветие текстов некоторых известных писателей.

Кафка — это бег без отдыха, без оглядывания по сторонам. Никаких лишних деталей и отвлекающих движений, только бег к цели. К какой? Разумеется, к гибели, смерти, к абсурду человеческой жизни.

«Почему чукчи не покидают свой ужасный край? — спрашивал Кафка и отвечал фаталистической формулой: — Ведь везде они жили бы лучше по сравнению с их нынешней жизнью и нынешними желаниями. Но они не могут этого сделать. Да, все, что возможно, происходит, однако возможно лишь то, что происходит».

А почему в России ничего не меняется к лучшему? Да все по той же причине. Тут еще добавляются национальные особенности характера: терпение, смирение, покорность и извечная надежда на барина: вот приедет барин, барин нас рассудит…

В своих произведениях Кафка, конечно, имел в виду не только чукчей, но человека вообще, независимо от национальной принадлежности и расы. Человек, по Кафке, отнюдь не властелин природы, а, напротив, трясущийся слуга обстоятельств, пасынок бытия, персть, комок глины, страдающее существо, маленький теплый комочек, бессильно мечущийся по жизни.

Кафка рано пришел к мысли о том, что источники мучений и страданий лежат в самом человеке, в его натуре. Он писал в 1903 году своему другу Оскару Поллаку:

«Беспомощные, мы поистине подобны детям, заблудившимся в лесу. Когда ты находишься передо мной и смотришь на меня, что знаешь ты о моих страданиях, и что я знаю о твоих? И когда я бросаюсь к твоим ногам, обливаясь слезами, говорю с тобой, узнаешь ли ты обо мне нечто большее, чем об аде, о котором рассказывают, будто там ужасно и нестерпимо жарко? Не должны ли мы поэтому, мы, все люди, держаться друг перед другом с таким почтением, серьезностью и любовью, как перед вратами ада!»

Не эту ли мысль позднее вложил Булат Окуджава в одну из своих песен: «Возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке»? Иначе мировое зло восторжествует в жизни и раздавит людей.

Франц Кафка не верил, что человек способен победить в поединке со злом, ибо он сам, как индивид, не способен вырваться из-под власти иррациональных сил, господствующих над его личностью. Тут далее можно говорить уже о Зигмунде Фрейде, Ницше, Хайдеггере и прочих мыслителях. Но я этого делать не буду. Лучше о другом: кого чтил Кафка, кто ходил у него в кумирах?

Прежде всего это великий олимпиец Гёте. Симпатизировал и сочувствовал Кафка Генриху фон Клейсту. В последние годы, фактически став отшельником, Кафка был увлечен «датским Сократом» — Сереном Кьеркегором. Кафка, как и Кьеркегор, мог написать: «Я люблю тебя, тишина духовного часа, здесь в моей комнате, где никакой шум и никакой человеческий голос не нарушают бесконечность раздумья и мыслей».

Проявлял Кафка интерес к Герцену, к русской революции и даже к Ленину. О последнем он мало что знал и считал его, наверное, конструктором новой жизни и справедливых человеческих отношений. Как заблуждался Кафка! Именно Ленин стал главным разрушителем царской империи и губителем русского народа. Он заложил основы нового Замка, весьма напоминающего концентрационный лагерь. Но я не буду говорить о советских ужасах, ограничусь лишь одним стихотворением Анны Ахматовой (ее судьба типична для тоталитарной системы), тем более что в нем есть ссылка на Кафку:

Другие уводят любимых, —

Я с завистью вслед не гляжу.

Одна на скамье подсудимых

Я скоро полвека сижу.

Вокруг пререканья и давка

И приторный запах чернил.

Такое придумывал Кафка

И Чарли изобразил.

И в тех пререканиях важных,

Как в цепких объятиях сна,

Все три поколенья присяжных

Решили: виновна она.

Меняются лица конвоя,

В инфаркте шестой прокурор…

А где-то темнеет от зноя

Огромный небесный простор,

И полное прелести лето

Гуляет на том берегу…

Я это блаженное «где-то»

Представить себе не могу.

Я глохну от зычных проклятий,

Я ватник сносила дотла.

Неужто я всех виноватей

На этой планете была?

Ахматовская строка «Такое придумывал Кафка» вытекает из романа «Процесс».

«— Сначала я думал, что все кончится хорошо, — сказал К., — а теперь и сам сомневаюсь. Не знаю, чем это кончится. А ты знаешь?

— Нет, — сказал священник, — но боюсь, что кончится плохо. Считают, что ты виновен. Может быть, твой процесс и не выйдет за пределы низших судебных инстанций, но всяком случае, покамест считается, что твоя вина доказана.

— Но ведь я невиновен. Это ошибка. И как человек может считаться виновником вообще? А мы тут все люди, что я, что другой.

— Правильно, — сказал священник, — но виноватые всегда так говорят». И страшный, безжалостный конец бедного человека с инициалом К.: «…Взгляд его упал на верхний этаж дома, примыкавшего к каменоломне. И как вспыхивает свет, так вдруг распахнулось окно там наверху, и человек, казавшийся издали, в высоте, слабым и тонким, порывисто наклонился далеко вперед и протянул руки еще дальше. Кто это был? Друг? Просто добрый человек? Сочувствовал ли он? Хотел ли он помочь? Был ли он одинок? Или за ним стояли все? Может быть, все хотели помочь? Может быть, забыты еще какие-нибудь аргументы? Несомненно, такие аргументы существовали, и хотя логика непоколебима, но против человека, который хочет жить, и она устоять не может. Где судья, которого он ни разу не видел? Где высокий суд, куда он так и не попал? К. поднял руки и развел ладони. Но уже на его горло легли руки первого господина, а второй вонзил ему нож глубоко в сердце и повернул его дважды. Потухшими глазами К. видел, как оба господина у самого его лица, прильнув щекой к щеке, наблюдали за развязкой.

— Как собака, — сказал он так, как будто этому позору суждено было пережить его».

По роману Кафки режиссер Орсон Уэллс поставил в 1962 году фильм «Процесс». Он многое в нем изменил, отступив от оригинала. Режиссер перемежал современные декорации с видами Загреба, Рима, парижского вокзала Орсэ. Чтобы снять одну важную сцену, Орсон Уэллс заполнил огромную комнату 800 арендованными на время пишущими машинками фирмы «Оливетти». На роль Йозефа К. режиссер пригласил актера Энтони Перкинса, чье лицо с выражением настороженного зверька очень напоминало лицо самого Франца Кафки. Один из критиков того времени написал: «Романы Кафки представляют собой довольно реалистическое описание окружающего мира, но мир этот населен нереальными людьми — как бы из сновидений… В фильме же Уэллса — наоборот: реальные люди населяют мир кошмаров».

В 1993 году британский драматург Гарольд Пинтер и режиссер Дэвид Джонс осуществили новую экранизацию «Процесса». Съемки проходили в Праге, и текст был максимально приближен к Кафке. Иозефа К. на этот раз сыграл американский актер Кайл Маклахлен (потом он сыграет детектива в культовом фильме Линча «Твин Пинкс»), и сыграл иначе, чем Перкинс: не боязливого, не съежившегося от страха, а вспыльчивого, дерзкого и порой даже заносчивого человека, и от этого его реальное бессилие что-либо сделать или изменить выглядит более мучительным и трагическим.

И все же Кафка в кино — это редкость. Кафка же в жизни в XX веке и в начале XXI — фантасмагорическая реальность, проявляющаяся во всех странах мира — и тоталитарных, и демократических, там, где унижают и растаптывают человека. Свежий пример. Когда в июле 2003 года я писал это маленькое эссе о Кафке, в России проходила шумная и грубая атака правоохранительных органов на крупнейшую нефтяную компанию «ЮКОС». На встрече с Президентом страны Путиным президент Российского союза промышленников и предпринимателей Аркадий Вольский удивленно задал риторический вопрос: «Почему сначала сажают, а потом разбираются, а не наоборот?»

Можно смело предположить, что господин Вольский не читал Франца Кафку, иначе он бы не задал столь наивного вопроса. Как говорил офицер из новеллы «В исправительной колонии»: «Виновность всегда несомненна». И доказывать ничего не надо, особенно на бескрайних российских просторах, где либо сума, либо тюрьма, — и от судьбы никуда не уйдешь. Кругом «сплошная неразличимая масса опасностей». Эта фраза из притчи «Нора». Там мы читаем:

«…И угрожают мне не только внешние враги. Есть они и в недрах земли. Я их еще никогда не видел, но о них повествуют легенды, и я твердо в них верю…»

И далее:

«…Сидя в моей земляной куче, я, конечно, могу мечтать о чем угодно, о взаимопонимании тоже, хотя слишком хорошо знаю, что взаимопонимания не существует и что едва мы друг друга увидим, даже только почуем близость друг друга, мы потеряем голову и в тот же миг охваченные иного рода голодом, даже если мы сыты до отвала, сейчас же пустим в ход когти и зубы…»

Боже мой, как безысходно! Как мрачно в этом кафкианском мире, в этой норе, где каждый из нас вынужден обитать. Простой человек, не стоящий на пьедестале успеха, это неудачник, аутсайдер, изгой, гонимый отовсюду «вечный жид». Как уже говорилось, Кафка был евреем. А как к этой проблеме «пятого пункта» относился писатель? «Что у меня общего с евреями? — спрашивал Кафка и отвечал: — У меня едва ли есть что-нибудь общего с самим собой».

Все. Точка. Пора переходить к совершенно другой теме, и проницательный читатель догадался, к какой.

Кафка и женщины

Женщины его влекли и вместе с тем пугали. Встречам и общению с ними он предпочитал письма. Свою любовь Кафка облекал в эпистолярную форму. С одной стороны, весьма чувственную, а с другой — вполне безопасную (безопасная любовь сродни безопасному сексу?).

Четыре женщины. Три помолвки (причем с одной из женщин — с Фелицией Бауэр, дважды). И непрекращающееся одиночество. «Все заставляет меня раздумывать… — записывал Кафка по поводу Фелиции. — Страх перед соединением, слиянием. После этого я никогда не смогу быть один» — запись из дневника.

И еще одно признание: «Юношей я был так неискушен и равнодушен в сексуальном отношении (и очень долго оставался бы таким, если бы меня насильно не толкнули в область сексуального), как сегодня, скажем, в отношении теории относительности…» (10 апреля 1922).

Он не хотел, а его толкнули? Позиция явно не мужская. Не воля Кафки правит событиями, а он подчиняется обстоятельствам. Так, однажды в Веймаре ему приглянулась дочь смотрителя дома Гёте. Кафка назначил ей свидание. Она не пришла. И он не стал добиваться повторной встречи. Остыл сразу.

Первое настоящее увлечение Кафки (слово «любовь» написать трудно) — Фелиция Бауэр. Она стала героиней его дневника, и ей он написал массу писем. Дважды, в мае 1914 года и в июле 1917-го, Кафка обручался с ней, но жениться так и не решился. Их первая встреча произошла 13 августа 1912 года в доме Макса Брода. Фелиции Бауэр — 25 лет, Францу Кафке — 29 (оба отнюдь не юные). Она — берлинская рассудительная барышня из мелкобуржуазной еврейско-немецкой семьи, «ненаглядная делячка», как называл ее Кафка. Он — начинающий писатель, худосочный, мнительный и постоянно рефлектирующий гений. Они встретились и… началась переписка.

Весь корпус посланий Кафки составляет 716 страниц, основная масса приходится на первые два года (1912–1914). Письма Кафки сложные, насквозь литературные, истинно кафкианские, в них он оттачивал свое перо и экспериментировал с чувствами (полигон любви и литературы одновременно). Читать их мучительно трудно и психологически тяжело из-за откровений писателя, в них, по его признанию, «страданий сколько угодно». И вместе с тем письма Франца Кафки завораживают и не отпускают от себя.

«Меня эти письма захватили так, как уже много лет не увлекало ни одно произведение словесности, — признавался австрийский писатель Элиас Канетти. — Сказать о них „документ“ — значит сказать слишком мало. Это слово годится лишь с оговоркой, что так же мы назовем и откровеннейшие жизненные свидетельства Паскаля, Кьеркегора и Достоевского. Что до меня, то могу сказать лишь одно: в меня эти письма вошли как некая особая, своя жизнь, и отныне стали мне такими родными во всей своей загадочности, словно принадлежат мне давным-давно, с той поры, как я пытаюсь вбирать в себя людей целиком, дабы снова и снова постигать их во всей их непостижимости».

На основе этих писем Канетти написал исследование «Другой процесс. Франц Кафка в письмах к Фелице».

В первых письмах Кафка обращается к Фелиции почти официально — «милостивая государыня», затем попроще и потеплеее — «мадемуазель Фелиция» и, наконец, совсем интимно — «любимая моя».

Первое письмо датировано 20 сентября 1912 года. Затем последовало второе, третье… Фелиция не осталась равнодушной. 23 октября Кафка пишет: «…Даже если бы все три заместителя директора стояли сейчас над моим столом, заглядывали мне через плечо, я все равно ответил бы Вам незамедлительно, ибо Ваше письмо упало на меня как дар небес…»

И далее в письме: «…А Вас между тем по-прежнему задаривают. И все эти книги, конфеты и цветы громоздятся прямо на письменном столе у Вас на работе? А у меня на столе обычный канцелярский разгром, а Ваш цветок, за который целую Вам руку, я поскорее спрятал в бумажник…»

И в конце: «Ваш Франц К.».

Из письма, написанного в ночь с 20 на 21 декабря 1912 года: «Неужели ты всегда и со всякой работой справляешься? И никакие письма не заваливаются под стол, не исчезают бесследно? И никакого потайного ящичка, где давние, безнадежно просроченные дела копошатся, точно мерзкие зверюшки? У тебя хорошая память? У меня вообще никакой, так что я работаю только за счет поистине безграничной памяти моего начальника…»

В пятом по счету письме к Фелиции Кафка начинает послание жалоб на бессонницу, а заканчивает сетованиями на помехи у себя на работе, в конторе, откуда он ей пишет. После этого буквально почти ни одно письмо не обходится без жалоб. Вместе с тем Кафка испытывает творческий подъем: в один присест, за ночь, за десять часов, создает «Приговор». Далее появляется «Кочегар», главы «Америки», «Превращение» (о том, как Грегор Замза превратился в насекомое). Кафка посылает Фелиции свои сочинения и ревнует ее к другим писателям: «Я ревную тебя к Верфелю, Софоклу, Рикарде Хух, Лагерлёф, к Якобсону». И особенно ненавистен Кафке Ойленберг: «Ты вообще не должна читать „Блики и тени“».

«Мой образ жизни всецело подчинен работе, — сообщает Кафка Фелиции, — я пишу. Время мое коротко, силы ничтожны, в конторе кошмар, дома — шум, вот и приходится перебиваться всяким штукарством, раз уж красивой и прямой жизни не получается» (1 ноября 1912).

Чем дольше длится переписка, тем более ясными становятся планы Фелиции: она хочет выйти замуж, иметь семью, дом, детей. Она во власти стереотипных трех немецких «К» — киндер, кирхе, кюхе (дети, церковь, кухня). Делопроизводитель и начинающий писатель Франц Кафка — не самый лучший вариант для берлинской девушки, но и не самый худший. В конце февраля 1913 года Фелиция в письме открыто спрашивает Кафку о его планах и видах. На что Кафка отвечает довольно резко: «Меня этот вопрос удивил… Разумеется, у меня нет никаких планов, вовсе никаких видов, ходить в будущее я не умею, я могу в будущее только проваливаться, нырять с головой, скатываться в будущее, споткнувшись, лететь в будущее кувырком, — это я могу, а лучше всего умею просто лежать лежмя. Но уж планов и видов на будущее у меня точно никаких нет, если мне хорошо, то я до краев переполнен настоящим, если мне плохо — я кляну настоящее, как только что клял будущее».

Фелицию такой ответ, разумеется, не устраивал, и она снова завела разговор о будущем, о помолвке, о возможном браке. Такие желания Фелиции не на шутку испугали Кафку. Брак он воспринимал как угрозу своему ночному затворничеству, как некий эшафот, за которым неизбежно последует казнь. И Кафка в письмах начинает отговаривать Фелицию от ее намерений. «Я совсем другой человек, чем был в первые месяцы нашей переписки; это вовсе не новое превращение, это обратное превращение, и теперь уже надолго… Нынешнее мое состояние… вовсе не исключительное. Не поддавайся, Фелица, таким иллюзиям. Ты и двух дней рядом со мной не сможешь прожить… В конце концов ты же нормальная девушка и ждешь мужчину, а не мягкотелого земляного червя».

Ничего себе признание! Ничего себе самооговор! Так что же хочет Кафка?

«Я уже не раз думал о том, что лучшим образом для меня было бы запереться, прихватив с собой перо, бумагу, лампу, в самом дальнем помещении длинного, узкого подвала. Еду бы мне приносили и ставили где-нибудь, при входе в подвал. Поход за едой — в шлафроке, под сводами подвальных склепов — и был бы моей единственной каждодневной прогулкой. Потом я возвращался бы к столу, медленно, вдумчиво съедал бы свою пищу и снова принимался бы за работу. Ах, как бы мне писалось тогда! Из каких глубин я бы себя мог исторгнуть!»

Такие признания Кафки настолько запутывают отношения с Фелицией Бауэр, что требуют личной встречи и объяснения, как говорится, глаза в глаза. Кафка решается на поездку в Берлин, чтобы показать, «каков я на самом деле».

Поздно вечером 22 марта 1913 года Франц Кафка приезжает в Берлин. Снимает номер в гостинице и лежит на кушетке пять часов, приходя в себя от собственной решительности. Затем последовало свидание — первое за семь месяцев. Фелиция неожиданно для Кафки заявляет ему, что он ей необходим, несмотря на все свои причуды и страхи.

11 и 12 мая последовали новые встречи в Берлине. Более того, Кафку принимают в доме Фелиции. 16 июня под влиянием новых чувств Кафка высылает Фелиции письмо, которое он писал в страшных муках целую неделю. В этом письме, именуемом «трактатом», Кафка просит Фелицию стать его женой. «Должно быть, это самое странное брачное предложение на свете!» — восклицает Элиас Канетти.

Действительно, в письме Кафка выдвигает такие невыполнимые условия для совместной жизни, которые должны, по его мнению, неизбежно привести к отказу Фелиции от замужества. То есть Кафка хочет, чтобы отказ исходил не от него, а от Фелиции, поэтому он столь пылок и красноречив в «трактате», направленном против самого себя.

Продолжением «трактата» стало буквальное бегство Кафки в санаторий в Риве, где он знакомится с некоей «швейцаркой» и испытывает к ней любовное чувство (чтобы перебить влечение к Фелиции?). Однако Фелиция Бауэр не хочет отпускать «добычу» и посылает к Кафке, вернувшемуся в Прагу, свою подругу Грету Блох для восстановления прерванных отношений с женихом.

Далее дела еще более запутываются: у Кафки возникает интерес к Грете Блох, и начинается новая переписка, на этот раз между Кафкой и Гретой Блох. Параллельно Кафка отправляет письма и к Фелиции, более того, в 1914 году во второй раз просит ее руки. Помолвка состоялась весной 1914 года в Берлине. С одной стороны, помолвка, с другой — растущее чувство к подруге невесты. Кафка околдовал своими письмами Грету Блох и тем самым поставил ее в весьма двусмысленное положение. Создавшийся гордиев узел необходимо было во чтобы то ни стало разрубить, и он был разрублен. В июле 1914 года в отеле «Асканийское подворье» состоялась встреча Франца Кафки и двух женщин — Фелиции и Греты. Разговор этот скорее напоминал «судилище» над запутавшимся мужчиной. Обе женщины дружно обвинили его в вероломстве и непоследовательности, измене и предательстве. И после «суда» неизбежно произошел разрыв помолвки.

Как реагировал Кафка? Он не защищался. Он молчал. Он был подавлен публичной выволочкой, которую ему устроили женщины, к которым был явно неравнодушен. Элиас Канетти утверждает, что гибель Иозефа К. в романе «Процесс» — это точное отражение «суда» в «Асканийском подворье», а Грета Блох выведена в образе барышни Бюрстнер.

Итак, произошел полный разрыв с Фелицией Бауэр? Нет, они снова встречались 23 и 24 января 1915 года в местечке Боденбах на границе Чехии и Германии. И снова переписка (правда, не столь частая) и выяснение отношений. Об этом Кафка записывает в своем дневнике: «Каждый про себя твердит, что это другой непреклонен и безжалостен. Я не отступлюсь от намерения построить некий фантастический, лишь работе подчиненный образ жизни, а она, глуха ко всем немым мольбам, хочет заурядности: уютную квартиру, интерес к делам на фабрике, обильных трапез, с одиннадцати вечера — сон, натопленную комнату и переставляет мои часы, которые последние три месяца спешат на полтора часа, на правильное время».

«Правильное время» — вот что категорически отрицал Кафка. «Она переставляет часы на правильное время, бездумно попирая свободу, приспосабливая время к своему, обычному, ко времени конторы и фабрики…»

«Два часа мы были с ней в комнате наедине. Вокруг меня лишь скука и безнадежность. Не было у нас друг с другом ни одного хорошего мгновенья, когда бы я мог свободно вздохнуть…»

Кафка и Фелиция, как биллиардные шары, разлетаются друг от друга и неожиданно вновь оказываются вместе. Так, с 3 по 13 июля 1916 года они вместе проводят десять дней в Мариенбаде, в двух номерах гостиницы, через стенку. Оба умиротворены, почти счастливы. Кафка отмечает в дневнике: «Теперь все иначе и все хорошо… как только кончится война, мы поженимся, снимем где-нибудь под Берлином две-три комнаты…» Они вдвоем гуляют по тропинкам в мариенбадских лесах. Обедают в ресторане. А ночами он сидит на ее балконе за письменным столом и пишет при свете настольной лампы. Какая идиллия!..

Однако Мариенбад был всего лишь эпизодом, счастливым эпизодом в их непростых и запутанных отношениях. Покорная Фелиция наконец-то взбунтовалась и упрекнула Кафку в себялюбии и бессилии окончательно оформить их отношения. Бунт закончился их второй помолвкой в июле 1917 года. Они даже занялись покупкой мебели и поиском жилья. И, возможно, на этот раз Кафке не удалось бы отвертеться от уз брака, но спасло его нездоровье: в ночь с 9 на 10 августа у писателя пошла кровь горлом. 4 сентября врач-специалист поставил диагноз: туберкулез, который в те годы практически не поддаваяся лечению. Болезнь разом избавила Кафку от Фелиции, от страха перед семейной жизнью и от службы.

С 12 августа Кафка стал жить в Цюрау, куда однажды приехала Фелиция, отвергнутая и униженная. Он ей сообщает, что ему не суждено выздороветь.

Отступление от Кафки. Чехов

Вот так закончился любовно-эпистолярный роман Франца Кафки и Фелиции Бауэр. Фелиции не удалось сломать холостяцкое сопротивление Кафки и пришлось смириться с этим. Тут невольно возникает ассоциация с другой женщиной — актрисой Московского Художественного театра Ольгой Книппер, которая тоже домогалась писателя и добилась-таки своего. Другой писатель — это Антон Павлович Чехов, тоже больной туберкулезом, как и Кафка.

Ольга Леонардовна сумела пленить Чехова своей игрой в трагедии «Царь Федор Иоаннович». Она казалась писателю благородной и задушевной женщиной, в жизни оказалось все по-другому. Это была женщина себялюбивая, прагматическая, любовница Немировича-Данченко, поставившая себе цель стать женой знаменитого писателя, чтобы иметь право носить его фамилию — так она стала Книппер-Чеховой.

Чехов женился на ней и получил сполна. Только в этом «сполна» не было ни задушевности, ни благородства, ни участия, ни сопереживания. «Я увлекаюсь и изменяю тебе на каждом шагу — это верно. На то я человек и женщина», — писала Книппер Чехову, даже не в оправдание, а в назидание. Мол, смирись, я женщина-эмансипэ. Я актриса. А он, бедный Антон Павлович, мучился безмерно, попав в жесткие ее руки. Жить с Чеховым в Ялте, предписанной ему врачами, Ольга Книппер-Чехова не хотела и все время вызывала его в Москву: «Дусик, брось хандрить, не стоит. На январь возьми да приезжай».

Для Чехова женитьба оказалась роковой. И без того надорванное здоровье не выдержало напора жены, Немировича-Данченко и Станиславского, требовавших все новых пьес для Художественного театра. Чехов хотел не пьесы писать, а копаться в саду. Но его теребили. Его неволили.

15 июля 1904 года Чехов умер. Ему было 44 года.

Через двадцать лет ушел из жизни Франц Кафка.

Милена — женщина мечты

А что произошло далее с Фелицией Бауэр? Она хранила письма Кафки до 1954 года, а потом их продала. Письма были опубликованы в 1976 году. Сама Фелиция вышла замуж и родила двух детей. С приходом фашистов к власти эмигрировала с семьей в Америку, где и умерла в 1960 году в возрасте 73 лет.

У Франца Кафки был еще один любовный роман — с Юлией Вохрыщек, очень напоминающий роман с Фелицией Бауэр, только более скоротечный. Осенью 1919 года состоялась помолвка с ней, а 4 июля 1920 года, в воскресный день, произошел разрыв, причем мотивы разрыва Кафка изложил в своем письме.

И, наконец, последняя женщина Кафки — чешка Милена Есенска, в замужестве — Поллак. Она первая перевела Кафку на чешский язык. Задолго до знакомства с нею Кафка записал в дневнике, что встретить женщину, которая тебя понимает, значит иметь точку опоры, иметь Бога.

«Одно свойство, кажется, у нас общее, — писал Кафке Милене, — мы так робки и запуганны, каждое письмо уже иное, почти каждое страшится предшествующего, а еще более — ответного. Вы-то по природе не таковы, это сразу видно, а я — может быть, даже и я по природе не таков, но это почти стало природой и проходит лишь в приливе отчаяния, разве что в гневе и — не забыть — в страхе».

Кафке хотелось, чтобы его новая возлюбленная считалась робкой и запуганной, метущейся в «необозримых пространствах страха», как и он. Однако Милена представляла другой материал. Она была энергичной и жизнерадостной женщиной, и даже Кафка в дальнейшем признавался Максу Броду: «Она воплощенный огонь, подобного я еще никогда не видел».

«Страстная, смелая, холодная и умная — когда принимала свои решения; безрассудная — когда избирала средства для их осуществления» — так характеризовал хорошо знавший ее Вилли Хаас. Эти качества в ней, естественно, меньше проявлялись в любви; куда больше — через многие годы после смерти Кафки, когда она стала журналисткой.

Впервые Кафка и Милена встретились в 1920 году (до этого между ними велась оживленная переписка). Четыре дня, проведенные вместе, были самыми счастливыми днями в жизни Кафки — так по крайней мере он говорил сам. В Милене Кафка нашел воплощение своих снов и мечтаний. У них было много общего, но их разделяло происхождение. Он — сын еврейского коммерсанта средней руки; она — из знатной чешской семьи, увековеченной на бронзовой доске Пражской ратуши в память о военных деяниях одного из предков. «И потому мои тридцать восемь еврейских лет, — отмечал Кафка, — говорят перед лицом Ваших двадцати четырех христианских».

Но еврейство Кафки отнюдь не пугало Милену, ибо и муж ее был евреем, и этим она бросила вызов своей семье. Ее пугало совсем другое. И пугало, и одновременно притягивало к Кафке — его постоянное чувство страха. Уже после смерти писателя Милена Есенска писала: «… Дело обстоит так, что все мы как будто приспособлены к жизни, но это потому, что нам однажды удалось найти спасение во лжи, в слепоте, в воодушевлении, в оптимизме, в каком-либо убеждении, в пессимизме — в чем угодно. А он никогда не искал спасительного убежища, ни в чем. Он абсолютно не способен солгать, как не способен напиться. У него нигде нет прибежища и приюта. Поэтому он открыт всему тому, от чего мы защищены. Он как голый среди одетых».

Одна лишь фраза Милены — «он как голый среди одетых» — стоит больше всех трудов и изысканий о жизни и творчестве Франца Кафки.

Милене удалось вытащить Кафку из его мрачной «норы». Будущему душеприказчику Кафки Максу Броду Милена так описывала свою миссию: «Я таскала его за собой по холмам в окрестностях Вены — сама убегала вперед (он ходит медленно), а он топал за мной, и стоит мне закрыть глаза, как я сразу вижу его белую рубашку, и загорелую шею, и как он отдувается. Целыми днями он был на ногах, то в гору, то под гору, на солнце и ни разу не кашлянул, ужасно много ел и спал как сурок».

Кафка отчетливо понимал, что Милена — это то, кто ему действительно нужно, — не Фелиция, не Грета, не Юлия, — но она ему недоступна, она замужем и совсем не хочет расставаться со своим мужем. «Ты слишком любишь своего мужа… и потому не можешь его оставить», — констатирует Кафка в одном из писем к Милене, а в другом пишет:

«Я вовсе не переоцениваю твоего мужа, и очень даже возможно, что я его недооцениваю… В твоей совместной жизни с ним я на самом деле всего лишь мышка в „большом доме“, которой в лучшем случае раз в год дозволяется открыто пробежать по ковру».

Какое блестящее сравнение! Дорогой персидский ковер и маленькая серая мышка из маленькой норки!..

В другом письме, реально оценивая ситуацию, Кафка писал: «Милена, зачем ты пишешь о нашем совместном будущем, ведь оно никогда не наступит. Мало есть несомненных истин в мире, но вот одна из их числа: никогда мы не будем жить вместе, в общей квартире, бок о бок, с общим столом — никогда; даже общего города у нас не будет».

Да, Милена не хотела расставаться с Веной и переезжать в Прагу, не желала бросать и мужа. Она хотела лишь изредка видеться с Кафкой и общаться с ним (интеллектуальное влечение без плотского наполнения?). К тому же Кафка серьезно болен, легкая форма туберкулеза была и у Милены. «Мне кажется иногда, — вырвалось признание Кафки к Милене, — что мы, вместо того чтобы жить вместе, просто тихо-мирно уляжемся вместе, чтобы умереть».

Умереть вместе — это романтично и логично для Кафки, но это абсолютно противоестественно для Милены. Она жаждала жизни и вовсе не желала падать в мрачную бездну. Возможно, когда Кафка умер, в какой-то миг она подумала о том, что зря не согласилась на «легкую смерть» вместе с ним…

В 1991 году в Италии был снят фильм «Возлюбленный», в основу которого легли отношения Милены и Кафки. Роль Милены исполняла француженка Валери Каприски. В картине рассказывается, как после расставания с писателем героиня впадает в депрессию и, чтобы избежать боли, начинает принимать наркотики. Под их действием она рисует портреты Кафки и, выйдя из дома, пытается продать первым встречным свои странные, деформированные изображения Кафки.

Оккупация Чехословакии гитлеровскими войсками в 1939 году встряхнула Милену Есенска. Она смело вступила в ряды подпольного Сопротивления. В августе 39-го появился ее призыв «К чешским женщинам», в котором говорилось: «Если вы вступаете в связь с немцами, то автоматически исключаете себя из чешского общества». В ноябре Милена была арестована гестапо за «подготовку к государственной измене». Правда, на процессе в Дрездене суду не удалось ничего доказать. Но тем не менее гестапо вновь арестовало Милену и отправило в лагерь Равенсбрюк, где она и умерла в мае 1944 года, спустя ровно двадцать лет после смерти Кафки. Как выяснилось позже, Милену Есенска выдал провокатор Ярослав Нахтман, который был причастен к гибели более 200 борцов Сопротивления.

В 1995 году Милене Есенска было посмертно присвоено почетное израильское звание «Народная праведница».

До конца своих дней Милена Есенска не забывала своего Кафку. «Удивительны его книги. Сам он еще удивительней». Но и сама Милена была отнюдь незаурядной женщиной.

Жизнь к смерти

… Ведь нельзя же не жить. Именно в этом «ведь нельзя» таится сумасшедшая сила веры, в этом отрицании получает она свой облик.

Франц Кафка

Кафка был хилым ребенком с детства. Раздеться для него — почти психологическая травма. Всем детям купание — в радость, для Кафки — в печаль. В знаменитом «Письме к отцу» он писал: «Вспоминаю, например, как мы нередко переодевались в одной кабине. Я худой, слабый, узкоплечий, ты сильный, большой, необъятный. Уже тогда, в кабине, я казался себе жалким, причем не только перед тобой, но и перед всем миром, ибо ты был для меня мерой всех вещей».

22 ноября 1911 года 28-летний Кафка заносит в дневник следующую запись: «Ясно одно: главное препятствие на моем пути к успеху — мое физическое состояние. С таким телом ничего не добьешься… При такой хилости тело у меня непомерно длинное, в нем нет ни капельки жира для производства блаженного тепла, для поддержания внутреннего огня, того жира, которым при случае без ущерба для организма мог бы прокормиться мой дух, презрев повседневные нужды. Но где уж этому слабому сердцу, которое в последнее время так часто покалывает, прогнать кровь по всей длине этих ног…»

Кафку угнетала его худоба, и он носился, как он писал в письме Максу Броду, «с дурацкой идеей растолстеть». Однако растолстеть ему так и не удалось. Как не удалось и сохранить здоровье.

Когда Кафка заболел туберкулезом, он, не доверяя официальной медицине, сам попытался спасти себя. Запретил себе кофе, чай и алкоголь. Тщательно подбирал пищу. Надолго становился вегетарианцем. Занимался плаванием, пробежками, гимнастикой. Бегал по лестницам, чтобы тренировать свое сердце. Но ничего не помогало и ничего не укрепляло его здоровье. Бессонница и работа по ночам разрушали то, что он созидал днем.

В 28 лет, еще будучи здоровым, Кафка прогнозировал в дневнике: «Если я доживу до 40 лет… но до 40 лет я вряд ли доживу, об этом свидетельствует, например, ощущение, будто в левой половине черепа у меня набухает что-то…»

Он не дожил одного месяца до 41 года — предчувствие почти не обмануло его.

Развивающаяся чахотка раздавливала Кафку. 16 января 1922 года он писал в своем самочувствии: «…бессилие, не в силах спать, не в силах бодрствовать, не в силах переносить жизнь, вернее, последовательность жизни…»

12 июня 1923 года, за год до смерти: «Ужасы последнего времени, неисчислимые, почти беспрерывные. Прогулки, ночи, дни не способны ни на что, кроме боли…»

В последние недели жизни, в санатории в Кирлинге, Кафка по настоянию врачей не разговаривал. На вопросы собеседников он отвечал записками, некоторые из них сохранились. Однажды его спросили о Фелиции, и он написал следующий ответ: «Я собирался как-то поехать с ней на море, но из-за худобы и прочих мелких страхов устыдился».

В его голове проносились кинокадры прожитой жизни, и вновь оживали болезненные комплексы.

3 июня 1924 года Франца Кафки не стало…

Кафка дважды писал Максу Броду, прося сжечь рукописи «Процесса» и другие «каракули» после того, как он умрет. Он не хотел никакой посмертной славы, тем более что и не верил в нее. Однако Брод не выполнил просьбу своего друга, заявив, что в момент написания этих писем Кафка был одержим одним из своих приступов черной меланхолии, и в 1925 году подготовил и сдал рукопись в печать.

«Процесс» был написан в конце 1914 года после одного из разрывов с Фелицией Бауэр. Герой «Процесса», обвиняемый Йозеф К., тщетно пытается установить, что же за преступление он совершил. Однако никто ему ничего не говорит и ничего не объясняет. В сгущающейся атмосфере неопределенности и тревоги герой сам начинает верить в свою мифическую вину.

В 1933 году нацистская цензура запретила книги Кафки. В ночь накануне вступления гитлеровских войск в Прагу в 1939 году Макс Брод бежал в Палестину, захватив с собой рукописи Кафки. Позднее они были помещены на хранение в цюрихский банк. Прямые наследницы — сестры Кафки — погибли в концлагерях. Их дети — племянницы Кафки — передали большую часть рукописей в Бодлианскую библиотеку в Оксфорде. Рукопись «Процесса» Макс Брод оставил себе, но в конечном счете она попала в совсем чужие для Кафки руки и в 1989 году была продана на аукционе «Сотби» за 2 миллиона долларов. Сумма фантастическая по сравнению с теми весьма скромными гонорарами, которые получал Кафка при жизни.

«Чужие руки» — это Эстер Хоффе, секретарша и любовница Макса Брода. Она потихоньку распродавала архив Кафки и на вырученные деньги ежегодно красиво отдыхала в Швейцарии. «Процесс» она берегла особо и даже не разрешала литературоведам взглянуть на рукопись. Но когда за 600 тысяч долларов в 1987 году были проданы 500 писем Кафки к Фелиции Боуэр, Эстер Хоффе поняла: настал черед заработать и на «Процессе». И заработала…

Бедные гении! Как странно устроена жизнь… Многие титаны искусства (Моцарт, Пушкин и другие) при жизни испытывали нужду в деньгах. А после их смерти люди, стоящие при их творческом наследстве (критики, литературоведы, исследователи, юристы и прочие), получали обильную ренту с посмертной славы титанов и гениев. Кафка — неоспоримая величина в мировой литературе. Ахматова даже как-то сказала, что весь XX век стоит на трех китах: на произведениях Марселя Пруста, Франца Кафки и Джеймса Джойса. Но Кафка из материальных благ не имел ничего, а какая-то Эстер Хоффе отхватила куш. Несправедливо. Именно об этой несправедливости говорится во всех книгах великого Кафки.

Франц Кафка, так же как и Джойс и Вирджиния Вульф, ненавидел и презирал мир, в котором жил и который описывал. Мир — это бессмысленная китайская стена, которая разделила людей и заставляет народы ненавидеть друг друга.

«Зачем же… покидаем мы родные места, речку и мосты, мать и отца, рыдающую жену, детей, которых нужно воспитывать, и уходим в школу, в далекий город, а мысли наши устремлены еще дальше — к стене на севере? Зачем? Спроси начальников. Они знают нас. Им, несущим бремя столь великих забот, известно о нас, они знают наше скромное ремесло, видят, как мы сидим все вместе в низкой хижине, и молитва, которую вечером глава семьи читает в кругу близких, руководителям приятна или неприятна. И если я смею позволить себе подобную мысль относительно руководства, то должен сказать, что, по моему мнению, руководство существует с незапамятных времен и не действует подобно знатным мандаринам, которые, вдохновившись прекрасным утренним сновидением, тут же созывают совещание, быстро принимают решения и уже вечером поднимают народ барабанным боем с постелей, чтобы выполнить эти решения, пусть речь идет лишь об иллюминации в честь какого-нибудь бога, если он вчера был милостив к этим господам, а утром, когда погаснут фонарики, они высекут этот народ в темном переулке. Вернее — руководители существовали искони и решение построить стену — тоже…» («Как строилась китайская стена»).

А разве все руководители России начиная с 1917 года не являлись мандаринами, которые заставляли строить стену, а потом высекали свой же собственный народ? Подчас строительство и наказание шло параллельно. «Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью». И сделали блистательно. И отсюда — «наш народ думает об императоре с надеждой и безнадежностью». И вот уже в России появляются новые бунтари, экстремалы и фашисты, и возникает тема «Большого скандала» (так называется стихотворение некоего Ивана Овсянникова):

Шашку динамитную положа в ладонь,

Выезжает Савинков — это бледный конь.

На интеллигенцию напуская страх,

Сзади мчится Кафка в черных кандалах.

И на бронепоезде, в шапке из кудрей,

Лев Давыдыч Троцкий едет всех скорей.

Издалека видится дивный вертоград,

Так давите публику, словно виноград!

Пусть течет из публики приторный сироп,

Катится по желобу и стекает в гроб…

От одного абсурда тоталитарного к другому абсурду — террористическому. Дегуманизация человека. Сплошная иррациональность. Торжество мирового зла.

Современные критики часто сравнивают Кафку с Гоголем, находя много общего в их биографиях и в книгах. Обоих не жаловали в детстве, осыпали насмешками в ученичестве. Неприкаянно чувствовали себя Гоголь и Кафка во взрослой жизни. Оба боялись женщин. Целомудренный «девственник» Гоголь. И Кафка с платоническими возлюбленными — Фелицией и Миленой. И в книгах обоих писателей отражен человеческий ужас, крик «маленького человека», задавленного глыбой реальности.

В заключение позволю себе дерзкий перефраз из Владимира Маяковского:

Милый, не надо,

Милый, слушайте, —

Чего вы думаете, что вы только травка?

Что только вас мнут и тиранят?

Деточка,

Каждый из нас немножечко Кафка.

Каждого жизнь мучительно ранит.

Воинствующий гуманист

Что можно создать пером, даже если оно золотое? Оказывается, много, если к таланту приложено трудолюбие. Талантливым трудоголиком был Лион Фейхтвангер. Он оставил богатое литературное наследство: 17 романов, книгу воспоминаний, новеллы, драматические произведения, сборник стихотворений, много литературоведческих статей, литературных и театральных рецензий. Ряд творческих замыслов ему так и не удалось завершить. Он работал над эссе «Дом Дездемоны», вынашивал планы исторических романов «Клеопатра в Риме», о крестьянской войне в Германии, о Симоне Боливаре и намеревался продолжить роман «Гойя».

Итак, романист, новеллист, драматург, литературовед. Но еще Фейхтвангера часто называют историком. Исторический роман — это его излюбленный жанр. Сюжеты и героев своих романов он брал из истории, но удивительным образом сближал прошлое с современностью. Критики считали, что он занимается «модернизацией истории» и «историзацией современности».

Фейхтвангер не любил крайностей и был человеком середины. О себе в одном из интервью он сказал так:

«Обыкновенно, когда меня спрашивают, к какой национальной группе следует отнести меня как художника, я отвечал: я немец — по языку, интернационалист — по убеждению, еврей — по чувству. Очень трудно иногда привести убеждения и чувства в лад между собою».

Эти колебания между «чувством» и «убеждением» отразились на Иосифе Флавии — герое трилогии, который погиб, оказавшись между борющимися лагерями, между силами государственного порядка и народным восстанием, между Римом и Иудеей, духовно сроднившись с ними обеими, — так считал Борис Сучков в книге «Лики времени. Кафка, Цвейг, Фаллада, Фейхтвангер, Манн».

Сам Фейхтвангер не погиб, но был на краю пропасти, но об этом чуть позже.

Лион Фейхтвангер родился 7 мюля 1384 года в Мюнхене в ортодоксальной семье богатого промышленника. В литературной энциклопедии написано сокращенно и хулительно: «род. в евр. бурж, семье». Фейхтвангер получил блестящее филологическое образование в двух университетах — в Мюнхене и Берлине. В 1907 году защитил докторскую диссертацию, о чем впоследствии писал в ироническом жизнеописании «Автор о себе» (1935):

«Автор провалился на докторском экзамене по древненемецкой грамматике и литературе, так как был недостаточно осведомлен в тонкостях выбивания противника из седла на рыцарском турнире. Зато он с блеском выдержал экзамен по антропологии, когда на вопрос экзаменующего профессора-клерикала, на какие основные группы подразделяются свойства человека, угодливо ответил: на телесные и духовные».

Докторская диссертация была по теме гейневского фрагмента «Раввин из Baхapaxa». Здесь впервые прозвучало то, что впоследствии стало определяющим в творчестве Фейхтвангера, — интерес ко всем вопросам иудейства и истории.

Приведем несколько цитат.

«Не народ и не государство создают общность. Смысл нашей общности — не царство, смысл нашей общности — Закон и Учение. Пока они существуют, наша связь нерушима, — она крепче, чем если бы шла от государства. Закон жив до тех пор, пока есть голос, возвещающий его. Пока звучит голос Иакова, рука Исава бессильна» («Иудейская война»).

«Времена пока такие, что еврей еще может потешить свое честолюбие. Но мне кажется более разумным не выставлять наших достижений напоказ, не мозолить другим глаза нашими деньгами, властью, влиянием. Это вызывает только зависть, а для зависти мы недостаточны сильны, мы слишком разобщены для зависти» («Иудейская война»).

«Лишь отдельная личность подлежит моральной оценке, но группа, масса, народ — никогда! Армия не может быть храброй — она состоит из храбрецов и из трусов. Народ не может быть тупым или святым, он состоит из тупых и смышленых, святых и подонков» («Иудейская война»).

История еврейского народа — да. К ней Фейхтвангер проявлял живой интерес. К религии он был менее трепетен. Не соблюдал еврейских традиций. И тем не менее будущий писатель отказался от предложенной работы в Берлинском университете, когда от него потребовали перейти в христианство.

В студенческие годы Фейхтвангер увлекался журналистикой, позднее основал литературный журнал «Шпигель». В первую мировую войну Фейхтвангер был призван в германскую армию, но вскоре демобилизовался по состоянию здоровья. В 1915 году он написал драму «Военнопленные» и еще несколько пацифистских пьес, которые были запрещены к постановке, но тем не менее это не охладило его пыла к театру. Фейхтвангер с увлечением переводил античные драмы. В начале 20-х годов он был чем-то вроде «придворного барда» мюнхенского театра «Каммершпиле». В ту пору завязалась дружба с Бертольтом Брехтом, которого Фейхтвангер, старший по возрасту, «открыл» и поддерживал. Совместно они в 1924 году переработали историческую хронику Кристофера Марло «Эдуард II». Позднее, в 30-х, Фейхтвангер и Брехт вместе редактировали журнал «Dast Wort» («Слово»), издававшийся в Москве.

Драмы, написанные Фейтхвангером, ныне основательно забыты. Их затмили исторические романы, и вместо драматурга в мировой культуре Фейхтвангер остался как исторический романист, как великий повествователь.

Основная проблематика творчества Фейхтвангера — альтернатива действия и философское созерцание. Другими словами, как поступать в той или иной ситуации, и как к ней относится с точки зрения исторического процесса. Именно под этим углом написаны ранние романы — «Томас Вендт» (1920), «Безобразная герцогиня» (1923) и особенно «Еврей Зюсс» (1920–1922). Вышедший в свет в 1925 году «Еврей Зюсс» стал быстро мировым бестселлером и переведен на двадцать один язык. В этих романах Фейхтвангера слышится щемящая нота тщеты всякого исторического действия, бесплодности надежд на торжество правды и справедливости.

В 30-е годы Фейхтвангер создает трилогию-эпос — «Зал ожидания», «Семья Оппенгейм» и «Изгнание». Особенно сильный резонанс имела «Семья Оппенгейм». Роман писался в 1933 году во французском изгнании всего за несколько недель. Вначале это был киносценарий, но заказчик утратил интерес к нему, и писатель срочно переработал его в роман, и он стал по выражению Клауса Манна, «наиболее действеннейшим, наиболее часто читаемым отображением немецкого бедствия».

Следующими романами Фейхтвангера стали «Иудейская война» (1932), «Сыновья» (1935), «Лже-Нерон» (1936), «Настанет день» (1942) и «Братья Лаутензак» (1943). Все романы без преувеличения значительные и глубокие, а «Иудейская война» не потеряла актуальности и по сей день. Сегодняшние проявления антисемитизма — разве они не идут еще из Древнего Рима? — описанные Фейхтвангером: «В кварталах, населенных ремесленниками, причину того, что император наконец решился на крутые меры, приписывали евреям. Везде ухитряются они втереться, уже все деловые кварталы полны ими, и люди радовались возможности выразить под видом патриотизма свою ненависть к их конкуренции».

А теперь вернемся к жизни самого романиста. В своей иронической биографии Фейхтвангер писал:

«Писатель Л.Ф. в своей жизни 19 раз был абсолютно счастлив, 14 раз переживал глубокую депрессию и 548 раз испытывал неописуемое состояние боли и растерянности перед лицом вселенской глупости». За этими шутливыми строчками скрывается подлинная трагедия Фейтвангера, ибо «вселенская глупость», о которой он упоминает, — это фашизм. Фейхтвангер ненавидел национал-социалистов и их «новый порядок» и боролся с ними всю жизнь. За это его нацисты подвергали жестоким гонениям.

Еще до прихода к власти фашисты преследовали Фейхтвангера как могли. Они жгли его книги, лишили его докторского звания, организовали травлю писателя в прессе, сфабриковали против него злостную политическую фальшивку, стремясь опорочить его имя. И, наконец, в 1932 году, когда Фейхтвангер совершил поездку по Англии и США, выступая с лекциями, в которых разоблачалась античеловеческая сущность нацистской идеологии, правительство Германии под давлением фашистов лишило писателя гражданства. Гонимый Фейхтвангер нашел прибежище во Франции.

Ненавидя фашизм, Фейхтвангер искал силу, которая могла бы противостоять «коричневой чуме», и ему показалось (или ему так хотелось), что он нашел её в лице СССР, где активно строилось новое социалистическое общество. Фейхтвангер приехал в СССР и прожил здесь более двух месяцев. И написал книгу «Москва 1937. Отчет о поездке для моих друзей», которую издали небывалым по тем временам тиражом в 200 тыс. экземпляров. Книга оказалась весьма полезной для Страны Советов, так как русский народ и Сталин были представлены в ней как спасители мира от угрозы фашизма. Фейхтвангер увидел только хорошее в СССР и не заметил ничего плохого, даже одобрил сталинский террор. В личных встречах с вождем Фейхтвангер вчистую проиграл Сталину, подпав под его очарование и магнетизм. Фейхтвангер не увидел и не понял, что это такой же кровавый диктатор, как Гитлер. Примечательно, что пока Фейхтвангер находился в Москве в качестве «почетного гостя», на него на всякий случай копали «компромат»: те самые переводчики, чьим искусством восторгался западный интеллектуал, ежедневно «стучали» на него, докладывая куда надо о его «крамольных» высказываниях и письмах, которые он посылал из Москвы.

«Москва 1937», безусловно, позорная книжка и лишний раз доказывает, как опасны бывают иллюзии. Вместо диктатуры Фейхтвангер захотел увидеть демократию, — слепота поразительная!.. В «Иудейской войне» говорится: «Умирать за убеждения — дело воина. Миссия писателя — передавать их другим». Книга о Москве — это единственный случай в жизни Фейхтвангера, когда он передал ложные убеждения.

Вторая мировая война застала Лиона Фейхтвангера в небольшой французской деревушке Санари-сюр-Мер. Вскоре его как иностранца подвергают аресту и отправляют в лагерь для интернированных лиц. Под покровом ночи он совершает дерзкий побег, перебирается через Пиренеи в Испанию, оттуда далее в Соединенные Штаты. О днях в лагере Фейхтвангер написал книгу «Черт во Франции» с подзаголовком «Пережитое». Примечательна концовка книги:

«Я стою на пороге старости. Страсти мои уже не так сильны, как прежде, слабее и вспышки моего гнева, умереннее мой энтузиазм.

Бога я встречал во многих обличьях и черта тоже. Но моя радость при встречах с богом теперь не уменьшилась, впрочем, оставлен и страх перед чертом. Я узнал, что человеческая глупость и злоба неистовы и глубоки, как все океаны мира, вместе взятые. Но я узнал также, что защитная дамба, возводимая меньшинством, состоящим из людей добрых и мудрых, день ото дня растет всё выше и выше».

В США Фейхтвангер получил политическое убежище. Там он регулярно встречался с Томасом и Генрихом Маннами, Бертольтом Брехтом. Эмиграция ни в кой мере не ослабила творческий потенциал писателя. В Америке Фейхтвангер написал такие романы, как «Лиса в винограднике» (1947), «Гойя, или Тяжкий путь к познанию» (1952), «Мудрость чудака, или Смерть и преображение Жан-Жака Руссо» (I955), пьесу «Вдова Капет» (1956).

Лион Фейхтвангер умер 21 декабря 1958 года, в возрасте 74 с половиной лет. В целом его судьба как писателя была счастливой: гигантские тиражи, большие гонорары, мировая слава. Одна единственная жена Марта, настоящая единомышленница. Они с женой полностью отдавали себе отчет, что состояние обязывает. Они поддерживали бедных молодых писателей и художников не только словом, но и делом. Их похожее на замок поместье в Калифорнии, в Пэсифик-Пэлисейдз, было местом встреч многих изгнанников. В Европе Фейхтвангер оставил своей секретарше внушительную сумму денег для помощи нуждающимся. При жизни Фейхтвангер с готовностью принимал всех желающих в своей огромной библиотеке и делился всеми профессиональными секретами. Он был весьма прост в общении, впрочем, прост был и его язык, его даже упрекали многие эстеты в безыскусности написанных текстов. Да, стиль писателя был прост, что, кстати, во многом облегчало труд переводчикам. Он писал просто и мудро. «Искусство начинается там, где познание сливается с любовью или ненавистью», — говорил Фейхтвангер. Он любил жизнь. И ненавидел зло.

В заключение нельзя не отметить еще одну черту Фейхтвангера — его лукавый юмор. Еще раз обратиться к его иронической автобиографии:

«В годы расцвета писателя его рост составлял 1 метр 65 сантиметров, а вес — 61 килограмм. В те времена у него было 29 собственных зубов, среди них несколько выступавших вперед. У него были густые, тёмно-русые волосы, и он носил очки. Любил хорошее вино и еще чай, но был равнодушен к спиртным напиткам и кофе… Когда к власти пришли национал-социалисты, у него имелось 28 рукописей, 10 248 книг, 1 автомобиль, 1 кошка, 2 черепахи, 9 цветочных клумб и 4212 других предметов, каковые во время обысков, произведенных национал-социалистами, были либо приведены в негодность, либо разбиты, либо растоптаны, либо украдены, либо „изъяты“ другими способами…

Писатель был один раз женат. Он спас одну девушку от утопления, двух юношей — от сценической деятельности, шестерых отнюдь не бездарных молодых людей — от профессии писателя…»

Себя Лион Фейхтвангер не только не избавил от профессии писателя, а напротив, всячески утвердил. Просто он знал, что судьба подарила ему золотое перо, и грех им не воспользоваться.

И еще, вдогонку: многие романы Фейхтвангера были экранизированы. Так что у него была и удачная экранная судьба.

Американец и русская революция

He утихают споры и дискуссии об Октябрьской революции в России. 1917 год изменил политический пейзаж всей Земли, что это было — благо или зло? — спорят об этом до хрипоты. В русской революции принимали участие не только профессиональные революционеры, не только широкие и народные массы, представляющие разные национальности, но и отдельные «чужаки», иностранцы, волею судеб оказавшиеся в бушующей России. Одним из них был американский журналист Джон Рид, написавший знаменитую книгу «Десять дней, которые потрясли мир».

Судьба

Джон Рид родился 22 октября 1887 года, за 30 лет до начала Октябрьских событий, в далеком Портленде, штат Орегон, на северо-западе США. И почему его занесло в Россию? Судьба? Расклад звезд? Или слепая случайность? «Куда несет нас рок событий», как выразился Сергей Есенин.

Из аристократов в бунтари

В случае с Джоном Ридом можно смело утверждать: он хотел бури, и он ее получил. Есть такие жаждущие люди, невротики, авантюристы, вечные скитальцы. Им нужен адреналин. В покое они погибают. Они живут только в бою. Таким вот был Джон Рид. Он родился в состоятельной семье, получил сразу доступ ко всем благам жизни или, скажем иначе, ключи от всех дверей. Закончил престижный Гарвардский университет. И уже в университете выделялся начитанностью и эпатажным поведением. Был эксцентричным, заводным и рисковым студентом. Крутил любовные романы, устраивал веселые хеппининги, пил, писал стихи. И постоянно искал что-нибудь необычное, неординарное, волнующее, будораживающее кровь. Будущая звезда американской журналистики Уолтер Липпман, тоже обучавшийся в Гарварде, написал статью о Джоне Риде и назвал его «художественно одаренным авантюристом». То есть авантюризм в Риде бушевал еще до появления его в революционной России. Позже писатель Дос-Пассос вспоминал: «Рид был даровитым юношей. Он не был ни социалистом, ни евреем, ни из Росбери родом; он был силен, жаден, имел аппетит ко всему… почему бы не революция?»

Короче, неуловимый Джо из Америки.

После окончания в 1910 году университета Джон Рид занялся профессиональной журналистикой. Его привлекали исключительно острые темы. Отсюда знакомство с носителями разных причудливых идеологий, для которых наскучил размеренный буржуазный мир и для которых все остальные люди, делающие карьеру, являлись лишь «буржуазными свиньями». Джон Рид не хотел быть «буржуазной свиньей», поэтому охотно общался с «дном» — пьяными матросами, портовыми рабочими, с проститутками, с различными нарушителями законов, с гангстерами. Ему нравились ароматы социального дна, а сытый буржуазный миропорядок ему хотелось взорвать, изменить, переиначить. В Америке это было сделать трудно, и Джон Рид, этот бунтарь-журналист, подался в Мексику, где участвовал в военных действиях революционной армии вождя Панчо Вильи, в восстании пеонов. В результате родилась книга Рида «Восставшая Мексика» (1914). «В течение четырех месяцев я скакал на коне сотни миль через палимые солнцем равнины, спал на земле вместе с солдатами, танцевал и пировал в разграбленных асьедах всю ночь напролет…»

Вот она, революционная романтика! Светловская «Гренада»: «Я хату покинул, (Пошел воевать,) Чтоб землю в Гренаде Крестьянам отдать…» И в другом стихотворении: «Полночь пулями стучала, Смерть в полуночи брела…» Но тогда в Мексике смерть только грозила Джону Риду пальчиком…

После Мексики Рид предпринял поездку по фронтам 1-й мировой войны и написал книгу «Война в Восточной Европе» (1916). А еще кучу статей и корреспонденций. Уолтер Липпман назвал Рида гением журналистики. А Киплинг утверждал, что «с Джоном Ридом начинается репортаж». Он действительно умел быстро и точно улавливать детали, найти определенную тональность повествования, сразить читателя ярким убойным словом. Сам здоровяк, богатырь? Увы. Накануне поездки в Россию перенес тяжелейшую операцию — ему удалили почку, но это не остановило Джона Рида.

В 1915 году он в качестве корреспондента одной из американских газет проникает в Россию через Румынию без разрешения русских военных властей (а идет война!). Его арестовывают за шпионаж. Выпускают. Но эти первые недели, проведенные в России, покорили американца. Рид интуитивно почувствовал, что именно здесь могут развернуться самые интересные, самые горячие события. Революция притягивала его как магнитом.

В России, в центре революционной бури

В августе 1917 года Джон Рид приезжает в Петроград со своей женой Луизой Брайант, журналисткой радикального и феминистского толка. Появляется в качестве корреспондента журнала «The masses». Останавливается в гостинице «Англетер» и пишет другу: «Никто меня здесь не помнит, кроме кислобрюхих американских корреспондентов да парня из американского посольства, который был здесь в наше время» (то есть летом 1915-го). Но это не важно, важно другое: Рид создает серию корреспонденцию о «Красной России» и практически первым на Западе рассказывает о победе русской революции.

О том, как писал Есенин: «Ревел и выл октябрь, как зверь, октябрь семнадцатого года». О настроениях революционно настроенной толпы — «На шее кучей гучковы, черти, министры, Родзянки… мать их за ноги!» Это уже Маяковский, поэма «Хорошо!» И там же: «да пулеметы, будто хрустенье ломаемых костей». И общее опьянение от победы: «Отмыкайте погреба — гуляет нынче голытьба!» (Блок. «Двенадцать»).

Джон Рид попал в родную стихию. Как писал о нем другой американский писатель Альберт Рис Вильямс, тоже участник тех событий: «В России полностью развернулись драматические и флибустьерские таланты Рида». Джон Рид разбрасывал с грузовика листовки и прокламации, патрулировал вместе с красногвардейцами улицы. Гордо носил красный бант на груди. Был общителен и весел, быстро устанавливал контакты. Он любил смешить русских камрадов, изображая то Керенского, то Родзянко, то других противников большевиков. Ему доверяли. И многим комиссарам льстило то, что он приехал из Америки (опять же вспомним Маяковского: «За тучей берегом лежит Америка. Лежала, лакала кофе, какао…»)

Рид выступил на III съезде Советов и сказал: «Сейчас я отправляюсь в страну закоренелой реакции, в страну капитала. И я обещаю вам, что расскажу американскому пролетариату правду обо всем, что происходит в России».

Он действительно рассказал в своей книге «Десять дней, которые потрясли мир» (она вышла в Нью-Йорке 19 марта 1919 года), и в серии статей «Как осуществляется русская революция». Ленин был в восторге от книги Рида: «она дает правдивое и необыкновенно живо написанное изображение того, что такое пролетарская революция, что такое диктатура пролетариата».

Книга Рида попала в исторический переплет

В русском переводе «Десять дней, которые потрясли мир» вышла в 1923 году. В предисловии Надежда Крупская простодушно написала: «На первый взгляд кажется странным, как мог написать эту книгу иностранец, американец, не знающий языка народа, быта…»

Откуда в книге «острота зрения»? Крупская отвечала, что, де, Джон Рид был «страстным революционером» и ему открылся «смысл великой борьбы». Упал с неба и открылся. А может быть, все проще: Риду помогали, собирать материал и писать отдельные пассажи русские писатели-товарищи. По дружбе и по заданию ЦК? Книга — дело полезное, надо помочь американскому коллеге. И помогли. В итоге книга Джона Рида — это сплав репортажа, публицистики, лирической прозы и социологических выкладок, плюс стенограммы заседаний и выступлений вождей (кстати, портрет Ленина: «Невысокая коренастая фигура с большой лысой и выпуклой крепко посаженной головой»). Иногда текст живой, пульсирующий, иногда кондовый и скучный. «Бдительный и осторожный петроградский пролетариат создал обширную систему разведки, выслеживая через прислугу все, что творилось в буржуазных квартирах. Все добытые этим способом сведения сообщались Военно-революционному комитету, неутомимо наносившему удары железной рукой». Уж не рука ли ЧК не только наносила удары, на и писала подобные строчки? Кто знает. Это тайна.

Интересно современное мнение известного американского политолога Ричарда Пайпса: «С исторической точки зрения книга Джона Рида не имеет никакой ценности. Приехав в Россию, он смотрел на нее как аутсайдер: он не знал русского языка, ее политики, истории. Он был скорее журналистом-любителем, который искал приключений. Все, что он написал было просто описанием того, что он видел, чем-то вроде киносценария».

Любопытной оказалась и судьба книги. Поначалу она была принята на — ура: одна из лучших книг о революции. Но в 30-е годы ее перестали не только переиздавать, но и упоминать. Какой ужас: Джон Рид никак не отметил огромную роль Сталина в Октябрьской революции, а все свое внимание уделил Ленину, Троцкому и Зиновьеву. И книга легла на полки. Ее переиздали в 1956 году, после XX съезда партии. В предисловии на этот раз отметила, что многое о России Джон Рид не узнал и не понял. Но, мол, книга тем не менее интересная… «Под пушечный гром в атмосфере мрака и ненависти, дикого страха и беззаветной смелости рождалась новая Россия…» — так писал Рид в своей книге.

Дальнейшая судьба Джона Рида

Законченным коммунистом Джон Рид в апреле 1918 года вернулся в США. Писал о русской революции, ездил по стране с лекциями и активно участвовал в создании американской компартии. И сразу возникает вопрос, а на какие деньги («Откуда деньги, Зин?!»). В 1995 году в Америке вышла книга «Тайный мир американского коммунизма». В ней, в частности, говорится, что Рид получил от большевистского правительства большую сумму денег в то время, когда Россия лежала в разрухе. Деньги, предназначались американским коммунистам, но не самому Риду, которого деньги интересовали меньше всего. Итак, Джон Рид выступил у себя на родине в роли финансового передатчика и, по сути, в роли советского агента.

В ноябре 1919 года Джон Рид в третий раз появился в России, его привлекли к работе в Коминтерне. Молодое поколение должно знать, что Коминтерн — это был международный центр распространения коммунистических идей в мире, но и не только идей, а и подготовка людей для внедрения в различные страны миры, с целью свершения мировой революции. По заданию Коминтерна Рид в начале марта 1920 года пытался вывезти из РСФСР драгоценные камни на сумму, превышающую 100 тысяч долларов («бриллианты для диктатуры»), видимо, для финансирования деятельности компартии США. Однако 5 марта финская полиция арестовала Рида в городе Або (ныне Турку) и, несмотря на заверения американского журналиста, что драгоценные камни куплены на его собственные деньги и принадлежат ему, конфисковала ценности и до 4 июня продержала Рида в тюрьме. На помощь пришел сам Ленин. Он предложил обменять Рида на двух финских профессоров, арестованных ЧК, и добавил с веселой улыбкой: «За Рида не жалко отдать и целый университет». Известное дело: профессоров Ильич не жаловал.

Джон Рид хотел вернуться в Штаты, в поэме «Америка» он писал: «Она зовет меня — моя потерянная, моя первая, Моя разлюбленная, разлюбленная, разлюбленная…», но США отказали в продлении паспорта, тем более что он собирался вернуться на родину в качестве советского консула в Нью-Йорке, однако этот номер не прошел. И Риду пришлось вернуться в Петроград. На этот раз очарование революцией исчезло, и наступила пора разочарования. Он с ужасом увидел, что в России нет свободы, нет справедливости, нет даже хлеба, а идет кровопролитная гражданская война. Разочаровали его и большевики, многие казались ему «жуликами, политиканами, отвлеченными от жизни теоретиками или безнадежными идиотами», — как он написал в одном письме. И сама идея коммунизма вдруг открылась ему полной абстракцией. Революционеры вместо того, чтобы думать о благе народа, думали только о своих интересах и, часто убивая людей, просто овладевали имуществом убитого. Какой уж тут коммунизм!..

Но Джон Рид был не одинок в своем разочаровании. Разочаровались и в нем: провалить такую блестящую операцию с бриллиантами! Председатель Коминтерна Григорий Зиновьев и его правая рука Карл Радек негодовали: этому американцу нельзя доверять! А раз нельзя доверять, то лучше избавиться от человека, который знает лишнее. И вот придуман способ устранения. Джон Рид пишет отчаянное письмо Луи зе Брайант: «Моя дорогая! Я очень огорчен тем, что не смогу встретить тебя, когда ты приедешь в Россию… вчера мне сообщили, что я обязан ехать в Баку, на Кавказ, со всем Исполкомом Коминтерна, чтобы присутствовать на съезде народов Востока…»

Обратите внимание на глагол «обязан», то есть сам по себе Рид не хотел ехать в далекий Баку, где даже не планировалось его выступление. Но кому-то эта его поездка была нужна. И он поехал. По пути бронепоезд был обстрелян. Рид участвовал в преследовании нападавших — на тачанке с винтовкой — прямо детская радость! Возвратился в Москву и 17 октября 1920 года (за 5 дней до своего 33-летия) и неожиданно скончался. Согласно официальному бюллетеню Исполкома Третьего Интернационала, умер «вероятнее всего из-за того, что ел немытые фрукты во время недавней поездки в Баку». Ели все, а умер один Джон Рид. Якобы тиф.

Историк Юрий Фельштинский, живущий в Бостоне (США), считает, что «не исключено, что Рид был отравлен по пути из Баку в Москву. Он пришелся не ко двору в Коминтерне, конфликт его с Радеком и Зиновьевым был теперь уже не только политическим, но и личным. Рид завалил операцию по вывозу бриллиантов американским коммунистам и, возможно, был заподозрен Радеком и Зиновьевым в предательстве… Рид стал неудобен и опасен, и на обратном пути его отравили…»

Такая вот версия. А далее похороны у Кремлевской стены. Как описывали современники, поклонники Джона Рида, «промозглым воскресным днем Москва провожала в последний путь гражданина Соединенных Штатов Америки. Хмурилось небо. Падал мокрый снег. Было холодно. Но люди, казалось, не замечали этого. Они шли в Дом Союзов почтить память Джона Рида, которого прозвали Джеком. Кто-то сказал: „Хороший был парень. Он пересек весь земной шар из-за нас. Это был один из наших“».

У Юрия Фельштинского мнение иное: один из чужих. «Пышные похороны у Кремлевской стены опального Рида, рвавшегося уехать из Советской России, сами по себе были удивительны и подозрительны, — пишет историк. — Спектакль с похоронами был, возможно, затеян для того, чтобы не допустить отправки тела Рида в США, где американские власти могли произвести вскрытие и установить истинную причину смерти…»

Похоронили и закрыли вопрос об американском романтике русской революции, «красном денди». Джон Рид стал частью пантеона коммунистических святых на Красной площади.

У Джона Рида есть рассказ «Красная рука», который заканчивается следующими словами: «Затем луна стремительно, как мысль, выскользнула из-под своего одеяла, и с ужасом я увидел, что она всматривается в меня сквозь большую рваную дыру в стене ректората, которая до сих пор слабо дымилась, будто курила фимиам ночи».

Короткий шлейф памяти Рида

Перефразируя известное выражение, можно сказать: мавр сделал свое дело — о мавре можно вспоминать. В 1929 году в Америке был создан первый Клуб Джона Рида. Но вскоре мода среди американских интеллектуалов на «радикальный шик» прошла, и Клубы потихоньку закрылись.

В 1981 году прогремел на экранах фильм «Красные», в котором роль Джона Рида сыграл популярнейший актер Голливуда Уоррен Битти. Лента принесла три «Оскара». Короткий всплеск и снова и тишина. В родном Портленде о Риде напоминает лишь скамейка с табличкой, установленной в одном из парков города. «Если брать Америку в целом, то мало американцев знают про Джона Рида, — говорит Вильям Ричардсон, профессор университета штата Вашингтон. — В университетах студенты читают его книги, публицистика Рида оказала большое влияние на прессу, но чтобы многие его знали — такого нет».

А многие ли знают книги и самого Джона Рида в современной России? Уверен: единицы, хотя название его книги «Десять дней, которые потрясли мир» стало крылатым. Тем более что Россию все время чем-то потрясают!.. И, конечно, многим зрителям помнится спектакль Юрия Любимова в Театре на Таганке «Десять дней», который был поставлен в 1965 году и шел на сцене более 20 лет. И каждый раз зрители с особым удовольствием накалывали билеты на штыки красноармейцев, стоявших на входе театра вместо затрапезных билетерш. На сцена была веселая кутерьма, от Тютчева до Ленина, от Блока до Левитанского, и все называлось «Народное представление в двух частях с пантомимой, цирком, буффонадой и стрельбой», что наверняка бы понравилось Джону Риду.

Революция, описанная Ридом, все же отличалась от той, которая была на самом деле. Достаточно прочитать крохотный рассказ Исаака Бабеля «Гедали». Старый лавочник Гедали говорит: «Революция — это хорошее дело хороших людей. Но хорошие люди не убивают. Значит, революцию делают злые люди…» И далее бедный и несчастный Гедали пустился в длинные рассуждения о том, что такое Интернационал и с чем его кушают.

«— Его кушают с порохом, — ответил я старику, — и приправляют лучшей кровью…»

Впрочем, спор о революции длится и длится и, видно, конца ему не будет: хорошая революция — плохая, великая — кровавая и т. д. Оставим прения, дискуссии и разговорчики. Лучше обратимся к Булату Окуджаве. С какой стати? — скажете вы, а вот с какой: у него есть любопытная песенка про Портленд, где родился Джон Рид, с рефреном:

Когда воротимся мы в Портленд, мы будем кротки, как

Овечки.

Да только в Портленд воротиться нам не придется

Никогда…

Это случайное совпадение? Или с намеком на Джона Рида? Лично я ответа не знаю.

Когда воротимся мы в Портленд, ей-богу, я во всем

покаюсь.

Да только в Портленд воротиться нам не придется

никогда…

Джон Рид не возвратился в свой Портленд. Покаялся иль нет, нам не известно. По утверждению Джона Дос-Пассоса: «Он был уверен в том, что делал, от кончиков пальцев до кончиков волос», те грозовые годы таких наивных романтиков насчитывалось немало. Ну, а по поводу «агента влияния», то эта раздача ярлыков состоялась уже после смерти Джона Рида.

Фолкнер и семечки

Уильям Фолкнер — крупнейший писатель XX века. Критики называют его Шекспиром нашего времени, король Лир мировой литературы? Для русского читателя Фолкнер особенно ценен тем, что он является наследником русского классического реализма, в частности он тесно связан с творчеством Достоевского. И, как говорится, тем и ценен.

В 1958 году в «Иностранной литературе» была опубликована статья о творчестве Фолкнера, где были такие строки: «Он (Фолкнер. — Ю.Б.) дает читателю не только зрелые плоды своего творчества, но словно раскрывает перед ним самый процесс творения, „процесс производства“: склады беспорядочного нагромождения сырья и весь ход черновой обработки, показывает и собственно „технологические процессы“, весь путь превращения заготовки и возникающие при этом отходы и мусор».

Наверняка, прочитав такое, испытываешь некоторое недоумение по поводу вывертов литературоведов (во, пишут!..). Это номер «Иностранки» попал в апреле 1958 года в руки Анны Ахматовой, и та недоуменно сказала Лидии Чуковской:

«Что за странная статья! Я долго трудилась, прежде чем из нее извлекла нечто, читатель обязан быть прилежен и трудолюбив. Я читала, читала, читала — меня очень интересует Фолкнер — и все какие-то обиняки. Но в конце концов статью есть из-за чего читать. Она питательная, хотя построена она по принципу еврейского анекдота; „Вы знаете, как делают творог? Берут выреники и ви-ко-ви-ривают!“»

Лично я не хочу, чтобы из этой книги «выковыривали» какие-то сведения. Поэтому я стараюсь излагать материал просто и почти линейно. И писать языком Бунина и Чехова. Простым классическим русским языком, без всех этих новомодных словечек «элитный» и «эксклюзивный». Без бандитских «стрелок», «крыш» и «наездов». Без интернетовской мути — «превед» и «кросавчег». Все это только мешает увидеть глыбу Фолкнера.

Начнем с библиографии. Перу Фолкнера принадлежит множество романов. Свой первый — «Солдатская награда» — он написал в 1926 году. Далее появились на свет «Сарториус», «Шум и ярость» (l929), «Святилище» (1931), «Свет в августе» (1932) — предчувствие надвигающего на мир фашизма; «Авессалом, Авессалом!» (1936), «Деревушка» (1940), «Сойди, Моисей» (1942), «Осквернитель праха» (1942), «Реквием по монахине» (1951), инсценировка Альбера Камо «Притча» (1954), «Город» (1957), «Особняк» (1959) и др.

Место действия большинства из написанного Фолкнером выдуманный им край Йокнапатофе, «клочок земли», на котором он родился и вырос. Писатель разработал историю этого мимического округа за 200 лет, от первых поселенцев, и заселил его персонажами, которые кочуют из романа в роман и за которыми тянется шлейф их предков. «Человек, — утверждал Фолкнер, — сумма своего прошлого».

Фолкнер — лауреат Нобелевской премии (1949), один из самых читаемых авторов в мире. Злые языки утверждают, что о Фолкнере больше говорят, чем читают его. Одна моя знакомая утверждала, что обожает Фолкнера. Она садилась с книгой, брала семечки, лузгала их и читала Фолкнера. Фолкнер и семечки — что может быть абсурднее!..

Фолкнер — писатель довольно-таки трудный для чтения. Некоторые знатоки утверждают, что писатель писал только варианты. Он увлекался и не знал, где остановиться, и постоянно испытывал неудовлетворенность написанным и жгучее желание переписать все заново. Отсутствие четкости и сделало Фолкнера одним из самых неудобочитаемых авторов XX столетия. Сам он объяснял это желанием втиснуть все, что знает, в одну фразу (а фразы и абзацы у него предлинные). Критики говорят об отсутствии писательской дисциплины и бесконтрольном бурлении стиля, не знавшего удержу и обязательств. Как бы то ни было, формальная сторона сочинений Фолкнера до сих пор ограничивает круг его читателей. Все, что написано им, нуждается в посредниках: комментаторах, истолкователях, пересказчиках, интерпретаторах…

Фолкнер, как и Джойс, — яркие выразители «потока сознания». Фолкнеровские тексты — это хаотичный мир мыслей, чувств, случайных восприятий, наблюдений, рассуждений и других форм живого опыта. Разобраться в этом текучем и вихрящемся потоке довольно сложно, — без семечек и не разберешься! А еще язык. Если говорить о подлиннике, об английском языке, на котором писал Фолкнер, то он неоднократно сетовал на недостаток слов и выискивал самые редкие и заковыристые, на что его читатели вынуждены были постоянно обращаться к словарям.

Одна американская журналистка спросила Фолкнера: «Некоторые говорят, что ваши книги непонятны, даже если прочитать их два или три раза. Что вы им посоветуете?» На что Фолкнер ответил: «Прочитать в четвертый раз».

Сам писатель говорил: «Я просто стараюсь писать о людях — они для меня главное. Только о человеческом сердце, а не о идеях. Я не разбираюсь в идеях и не очень-то в них верю».

Из письма профессору Уоррену Веку (6 июля 1941): «Я все время писал о чести, правде, сострадании, уважении, способности вынести горе, несчастье и несправедливость и затем вновь страдать и терпеть. Я изображал людей, которые поступали так не ради наград, и не для того, чтобы восхищались ими, а ради самой добродетели. Они поступали так для того, чтобы им остаться самим собой, когда пробьет твой час. Этим я не хочу сказать, что каждый лжец, негодяй и лицемер будет корчиться в лапах дьявола. Я думаю, лжецы, лицемеры и негодяи спокойно умирают каждый день в ореоле того, что называют святостью. Я не говорю о них. Я не пишу для них. Но думаю, что есть люди, их не обязательно много, которые читают и будут читать Фолкнера, а они скажут: „Да. Все так оно и есть. Лучше быть Рэтлиффом, чем Флемом Сноупсом. А еще лучше быть Рэтлиффом и не знать, что такое Сноупсы“.

Ну, а теперь непосредственно биография Уильяма (Билли) Фолкнерa. Он родился 25 сентября 1897 года в Нью-Олбани, штат Миссисипи, в аристократической семье. И назван был в честь прадеда, полковника Уильяма Фолкнера. Он был весьма примечательным человеком: вояка, плантатор на американском юге, адвокат, предприниматель и просто авантюрист. Погиб не на гражданской войне, а уже в мирное время, в захолустном городке, из-за угла его убил бывший компаньон. Правнук восхищался судьбой своего предка, и что он мог противопоставить ему? Уильям Фолкнер П — недоучка (не получил систематического образования), бутлегер (в годы „сухого закона“ торговал спиртным), несостоявшийся военный летчик (кончил лётную школу, но в военных действиях участия не принимал), вполне благополучный почтмейстер (заведовал университетской почтой), голливудский сценарист-неудачник (в кино Фолкнеру не повезло) и, наконец, и это главное — выдающийся прозаик XX века.

Джон Фолкнер, тоже писатель, в своих воспоминаниях „Мой брат Билл“ вспоминает, что Билл хорошо учился до 10-го класса, а потом вдруг потерял интерес к школе и формальному образованию. Он просто перестал ходить в школу. Дед пристроил его в свой банк. „Билл был счастлив целый год… у него развился почти фатовской вкус к одежде, за что он получил прозвище „Граф“…“

После университетской почты Фолкнер всерьез занялся литературой. Его первой книгой стал сборник стихотворений „Мраморный фавн“, который не имел никакого успеха, но после того, как Фолкнер стал Нобелевским лауреатом, сборник пошел нарасхват, и на одном из аукционов за сборник выложили 600 долларов (тогда доллар был более весомый, чем сегодня).

Еще Фолкнер успел поработать кочегаром на университетской электростанции. Брат вспоминал: „Работал он в ночную смену. Билл говорил, что там он написал свою лучшую книгу — „Когда я умирал“. Он рассказывал мне, как хорошо ему было там писать: тепло и тихо, никто ее мешал. Жужжание старой динамо-машины успокаивало. Он прерывался только для того, чтобы подкинуть угля в топку…“

Писал Фолкнер в основном тогда рассказы и рассылал их в редакции, как правило, их отклоняли, но после романа „Сарториус“ стали печатать даже те, которые раньше браковали. Первой книгой, имевшей коммерческий успех, стал роман „Судилище“, но книга, эта очень расстроила отца Уильяма, он потребовал изъять ее из продажи и заявив, что если Билл хочет писать книги, пусть пишет вестерны. Вестерны были единственным чтением отца. Мать говорила отцу: „Оставь его в покое. Он пишет то, что считает нужным“.

В 1949 году пришло известие, что Уильям Фолкнер удостоен Нобелевской премии. Это сообщение застало писателя за колкой дров для камина. Писатель наотрез отказался ехать в Швецию получать премию, сказав, что у него недостает бензина в баке для такого длительного расстояния. Его застыдили и уговорили поехать. Фрак для торжественной церемонии Фолкнер взял напрокат.

Нобелевская премия изменила жизнь Фолкнера. Человек, стремившийся, по его собственным словам, „остаться личностью, нигде не заприходованной“, попал под вспышки фотообъективов, под огни рампы и рекламы. Из „оксфордского затворника“ он превратился в „звезду литературной сцены“. В этой непростой ситуации Фолкнер не затерялся, не закружился и оказался достоин самого себя. Он приложил все силы к тому, чтобы разъяснить и развить основные идеи своего творчества.

В „Слове к молодым писателям“ (1958) Фолкнер сформулировал кредо: „Не только перед молодыми писателями — перед всеми нами стоит задачи, спасти душу человека, прежде чем человека не лишат души так же, как холостят жеребцов или быков; спасти личность от безликости пока еще не поздно и человек не превратился в двуногое животное. И кому же, как не прозаику, поэту, художнику, спасать человечность, ибо кто более них должен бояться потерять ее, ибо человечность — это горячая кровь творчества“.

После 1949 года всякие почести и награды хлынули на Фолкнера. Он был даже награжден орденом Почетного легиона Франции и очень гордился маленькой розочкой, которую носил в петлице. В 1955 году его роман „Притча“ получил и Национальную и Пулитцеровскую премии в США. Денег стало достаточно, но Фолкнер не пожелал изменять своих вкусов и привычек, он продолжал ездить на своем стареньком автомобиле. Кто-то ворчал по этому поводу: „Если бы у меня было столько денег, сколько у него, я бы своей кухарке не позволил ездить на таком драндулете“.

Не изменил Фолкнер и своих привычек письма. Никому не диктовал, а писал сам от руки мелким почерком, оставляя поля слева на листе для исправлений. Сам же и переписывал свои рукописи, потому что никто не мог разобрать его почерк.

Брат вспоминал: „Билл всегда развертывал действие своих романов и рассказов на фоне, который ему был хорошо знаком. Старое правило, касающееся любого писателя, — писать о своем заднем дворе — Билл знал так же хорошо, как знал и людей, о которых писал. Oн никогда специально не собирал материал для своих книг, но он постоянно смотрел и слушал, запоминал то, что увидел или услышал, чтобы когда-нибудь, возможно, использовать все это в романе или рассказе“.

В своих произведениях Фолкнер обессмертил американский Юг и перенес „черный“ вопрос в литературу, глубокий конфликт между черными и белыми», насилием белых хозяев над черными слугами. Обличая несправедливость, Фолкнер однако всегда настаивал на необходимости «терпения» жертв: ни в коем случае не ответное насилие. Достоинство человека — сквозная тема всех произведений Фолкнера.

О своем ремесле Фолкнер говорил так: «Быть писателем — значит иметь самую плохую профессию. Писатель — демоном внушаем, и тот постоянно его понукает, принуждает работать. Это изнурительный труд в одиночестве, и никогда не выходит так, как хочется. Пытаешься снова и снова — и все равно не выходит. Что за вознаграждение получает писатель — не знаю…»

— Почему вы считаете «Шум и ярость» неудачей? — однажды спросили его, и Фолкнер ответил: — «Если воспользоваться Хемингуэевским выражением, от этой книги „мне не стало хорошо“».

Фолкнера часто называли «затворником» и «отшельником», а он определял себя иначе: «Я фермер». И умер почти фермерской смертью, упав с лошади. Далее больница, кома и смерть 6 июля 1962 года, в возрасте 64 лет. Эпитафию на могиле он придумал сам: «Он писал романы и умер»

Уильям Фолкнер возмущался, что современные писатели «забыли о проблемах борющейся души… они пишут не о человеческой душе, а о волнениях тела…» А разве самого Фолкнера не тревожили «волнения тела»? Подростком он влюбился в Эстеллу Олдэм, жившую по соседству. Но она отвергла Фолкнера, вышла замуж за другого и уехала в Китай. Следующей большой любовью писателя стала Хелен Бэрд, которой он посвятил один из своих романов, но и она тоже вышла замуж за другого. Фолкнер в конце концов женился на вернувшейся в Америку Эстелле, брак их был не совсем прочным. Оба супруга довольно много пили. Ссорились, но разводиться не стали. В дальнейшем у Фолкнера была длительная связь с Метой Карпентер, он часто ей дарил свои эротические рисунки и стихи. У писателя была еще связь с коллегой по перу Джоан Уильямс, которая была моложе Фолкнера на 32 года. Так что сплошные «волнения тела».

В заключение приведем рассуждения Фолкнера, с которыми он делился с матерью в одном из писем 1925 года: «После того как я близко узнал американцев в Европе, я считаю, что именно сейчас секс для нас стал национальной болезнью. Мы изо всех сил заталкиваем его в политику и в религию, то есть в такие места, где его вовсе не должно быть, где ему просто не место. Все наше искусство — наши картины, наши романы, наша музыка — просто пропитаны им. Вот европейцы, например, относятся к сексу так, как к нему следует относиться, они держат его на втором месте. Их картины, их музыка, их литература ничего общего с сексом не имеют. Такой подход по сравнению с нашим мне кажется гораздо более здоровым».

Секс, семечки и Фолкнер — все смешалось в этом безумном мире.

На личном фронте без перемен

Ремарк и Хемингуэй — два культовых писателя советской интеллигенции. Они были ровесниками: всего лишь один год разницы. И обоих, можно сказать, взрастила война: свой военный опыт они переплавили в книги, которые потрясли мир. Только вот роман Ремарка «На Западном фронте без перемен» далеко обогнал «Прощай, оружие!» Хемингуэя. Да, и как личности они были разными. Хемингуэй — всеобщий любимец, а Ремарк находился в изоляции: многие коллеги-писатели не любили его из-за его политически нейтральной позиции и за то, что на него свалились миллионы (богатых не любят в среде писателей). Параллелей можно приводить много, но лучше расскажем о Ремарке и Хемингуэе порознь. Первый по хронологии —

Ремарк.

Жизнь

«— Налейка-ка мне рюмочку кальвадоса».

Эрих Пауль Ремарк (впоследствии в честь матери он изменит имя Пауль на Марию) родился 22 июня 1898 года в городе Оснабрюк в Нижней Саксонии. Был вторым ребенком в семье. Его старший брат Тео умер рано от менингита, и его всегда родители ставили в пример Эриху: «Тео так бы этого не сделал!» Еще в семье росли две сестры Эрна и Эльфрида, но с ними Эрих был связан лишь в детстве, а потом их дороги разошлись. Свою мать Анну Марию Шталькнехт будущий писатель очень любил, а отца, владельца небольшой переплетной мастерской Петера Франца Ремарка, просто боялся: он был неприветливым и грубым. Кстати, по отцу Ремарк был французом, и его предки сражались во время осады Ла-Рашели на стороне протестантов-гугенотов против войск Людовика XIII. И этот пристальный «взгляд поколений» Ремарк ощущал на себе. Ну, а со стороны матери он был чистым арийцем.

В детстве Ремарк много читал, но, правда, совсем бессистемно. Пробовал писать и сам, что возмущало отца: «Хватит с нас книг, которые я переплетал!» Мальчика отдали в католическую педагогическую семинарию, где готовили учителей народных школ. Учился Ремарк плохо и что-то все время писал и рисовал, за что получил прозвище «пачкун». Ремарк успел поучаствовать в литературном обществе «Приют грез» и обрести первую любовь в лице Эрики Хаазе, и тут грянула война. Первая мировая.

21 ноября 1916 года 18-летнего Эриха Ремарка призвали в армию и бросили на Западный фронт. Он был преисполнен желания храбро защищать родину и победить врага. Наивный сентиментальный юноша.

Он любил собирать фигурки ангелов и очень любил цветы. На войне торжествовал дьявол и рвались снаряды. Ремарк испытал крушение всех юношеских иллюзий, в своем позднем романе «Черный обелиск» один из героев задаст жесткий вопрос: «На чью сторону стать Богу? На ту сторону, где больше населения? Или на ту, где больше церквей?»

Герой другого романа Ремарка «Путь назад», учитель, говорит: «Чему же мне учить вас? Рассказывать мне вам, что в 20 лет вы будете искалеченными, высохшими людьми, что ваши вольные инстинкты захиреют, и вы окажетесь безжалостно спрессованными в товар — двенадцать за дюжину? Рассказать вам, что все образование, вся культура, вся наука — это жесточайшая насмешка и не больше того, пока люди будут уничтожать друг друга во имя господа и человечности ядовитыми газами, железом, порохом и огнем».

Ремарк на передовой пробыл недолго, удостоился награды Железного креста и в июне 1917 года попал в самое пекло — под Ипр, где немцы пытались прорвать англо-французские позиции и где было впервые применено новое оружие — газ (хлор). В итоге воюющие стороны оставили на поле боя десятки тысяч убитых. 31 июля «попал под раздачу» и Ремарк: осколком гранаты ранило его в левую ногу, правую руку и шею. Ремарка отправили в Дуйсбург, в госпиталь, он лечился несколько месяцев и в госпитале узнал о смерти любимой матери от рака. И тут же отец привел в дом мачеху, — удар за ударом, раненный, психологически травмированный Ремарк вернулся в родной Оснабрюк и не находил себе места. Он пытался забыться и странствовал по кабакам, как персонаж его будущих романов. Перефразируя известную песенку: «Вино и женщины — моя атмосфера!»

Молодые люди, побывавшие на фронтах мировой войны и вернувшиеся в мирную жизнь, — потерянное поколение, его выразителем и певцом стал, позднее Эрих Мария Ремарк. А на первых порах ему пришлось искать себя и свое место в жизни. Это были трудные времена: деньги обесценились, работы не было и приходилось хвататься за любую. Продавец в цветочном магазине, бухгалтер, коммивояжер, органист, учитель в школе и даже изготовитель надгробных памятников: «уродливые изваяния в виде страдающих от зубной боли львов и общипанных бронзовых орлов».

Однажды Ремарку довелось участвовать в автомобильных гонках, а потом по просьбе специализированного журнала написать рекламную статью о качестве автомобильных покрышек «Эхо Континенталь» /Интересно, а станет ли когда-нибудь Ремарком безымянный автор, рекламирующий сегодня в России «шины Пирелли»?!/

В конце 1924 года Ремарк перебрался в Берлин и стал репортером и редактором журнала «Sport im Bild» («Иллюстрированный спорт»), попутно закрутив роман с дочерью главного редактора. Спорт дал толчок к написанию первого романа «Станция на горизонте» — «повествование о хороших радиаторах», как выразился сам Ремарк. К тому времени Ремарк успел жениться на модной берлинской танцовщице и вел полубогемный образ жизни: модно одевался и неизменно посещал кабачки и бары.

Из дневника Ремарка, 1929 год: «Какие-то несчастные 8 тысяч марок! И все-таки в 9 утра это было еще что-то. А потом объявили новый курс доллара, и я теперь уже не могу на них купить даже галстук… Боже, чем все это кончится?»

В том же 1929 году вышла книга Ремарка «На Западном фронте без перемен», и этим романом писатель буквально ворвался в большую литературу. По собственным словам, целью Ремарка было без обвинений и исповеди «рассказать о поколении, которое погубила война, о тех, кто стал ее жертвой, даже если спасся от снарядов». Суровая правда о кровавой и бессмысленной мясорубке на полях сражений, о развеянных идеалах и обманутых надеждах.

Уже на следующий, 1930-й год американский режиссер Льюис Майлстоун экранизировал роман, за которым позже последовало два римейка. А первый был удостоен «Оскара». Тираж книги только в Германии к 1932 году перевалил за три миллиона. Но в Германии Ремарка уже не было. Он покинул страну до прихода к власти фашистов. Он не хотел участвовать в политических играх и не скрывал, что хотел единственного — быть богатым и знаменитым, за что, разумеется, его многие порицали.

В 1931 году Ремарк купил на средства от зарубежных изданий романа и на гонорары от Голливуда виллу в швейцарском городке Порто-Ронко на берегу живописного озера Лаго-Маджоре и оставил родину на долгие годы. В 1933 году Германия лишила его гражданства, и книги Ремарка вместе с другими крамольными авторами — Генрихом Гейне, Томасом Манном, Зигмундом Фрейдом и другими — жгли на центральной площади Берлина за «пацифизм и предательство германского духа».

Чем занимался Ремарк в своей уединенной вилле? Писал романы, менял женщин, как всегда, злоупотреблял спиртным. И не находил себе места, чувствуя какую-то неприкаянность. Не об этом ли запись в дневнике: «…играет серый котенок, чешут собак. Благоухают цветы. А что же здесь делаю я?.. Тебе уже сорок. Постарел за год на десять лет. Жизнь, растраченная впустую… Заводил патефон. Фотографировал комнату. Странное чувство: будто мне сюда уже никогда не вернуться, как будто все в последний раз: лето, дом, тишина, счастье, Европа, быть может, сама жизнь».

Приходили даже мысли о самоубийстве.

Перед войной вышли еще два романа Ремарка: «Возвращение», «Три товарища». Оба романа повествовали все о том же — о трудном выживании «маленьких людей», о любви и дружбе, и снова без яростных обличений фашизма, — Томас Манн и Лион Фейхтвангер, ярые антифашисты, этого никак не могли, простить Ремарку. А Ремарк без громких слов тратил часть своих гонораров на помощь немецким эмигрантам, но это добро другие как бы не замечали. Замечали другое: Ремарк был миллионером!..

Свое финансовое положение он укрепил в Америке, где был экранизирован роман «Возвращение». Писатель отправился в Нью-Йорк. Америка Ремарку не нравилась в принципе: «все непрерывно позируют». Рисуя Америку, Ремарк отмечал: «Это страна — рай для любителей мороженого… Между прочим, она посылает своим солдатам, которые сражаются против японцев у черта на куличках… корабли, набитые мороженым и бифштексами».

Сам Ремарк не был любителем мороженого, он был поклонником огненных напитков. Помните «Три товарища»? «Мы выпили. Ром был крепок и свеж. Его вкус напоминал солнце. В нем было нечто, дающее поддержку». И еще цитата: «Жидким золотом тек коньяк, джин сверкал, как аквамарин, а ром был воплощением самой жизни… Стойка бара была капитанским мостиком на корабле жизни, и мы, шумя, неслись навстречу будущему».

Ремарк был истинным поэтом, когда писал о своих любимых напитках: «Ром — это ведь не просто напиток, это скорее друг, с которым вам всегда легко. Он изменяет мир. Поэтому его и пьют».

В Америке у Ремарка было бурное продолжение отношений с Марлен Дитрих, о чем расскажем специально. А так жизнь в Америке, где Ремарк полюбил курить сигары и возненавидел «суматошный американский темп жизни», возвращение во Францию, снова Америка, затем Швейцария. Новые книги: «Триумфальная арка», «Искра жизни», «Время жить и время умирать», «Черный обелиск», «Жизнь взаймы», «Ночь в Лиссабоне»… Новый международный успех. А тем временем нацисты мстили Ремарку и казнили одну из его сестер — Эльфриду, причем на страшный средневековый манер: ее обезглавили.

Ремарк продолжал метаться между странами и женщинами, постоянно испытывая стресс и пытаясь снять его привычным способом: ромом или другим алкогольным напитком. Стресс возникал из-за постоянного недовольства собой. Как ни странно, но он был недоволен своими книгами и хотел чего-то большего. Чего? Здоровье его было расшатано. В 1948 года Ремарка стали преследовать мучительные головные боли — симптом редкой болезни Меньера, которую в те времена не знали, как и лечить.

В 1951 году Ремарк сошелся с американской актрисой Полетт Годар и последние свои годы провел на своей швейцарской вилле. Прежде равнодушный к политике, к старости Ремарк вдруг повернулся к ней лицом и страстно выступал против возрождения нацизма в Германии.

После долгих лет Ремарк посетил родной Оснабрюк и был тронут, когда земляки присвоили ему звание почетного гражданина города. Писатель собирался посетить и Москву, но накаленная обстановка вокруг Берлинской стены не позволила ему этого сделать.

Его уделом остался дом в Порто-Ронко.

25 сентября 1970 года Эрих Мария Ремарк скончался в клинике святой Агнессы города Ливорно от аневризмы аорты. Он давно страдал от сердечных приступов. И вот — конец страданиям. Ремарк прожил 72 года. Его похоронили в Порто-Ронко, на скромном сельском кладбище. Из близких присутствовали только Полетт Годар и сестра Эрна. Из писателей не приехал никто. И не мудрено: Ремарк избегал общения с коллегами по перу. Ему казалось, что они не верят в его талант и считают плохим писателем, и об этом он не раз жаловался в своем дневнике.

«Одиночество, — говорил доктор Равик из ремарковской „Триумфальной арки“, — извечный рефрен жизни».

Под этот рефрен и ушел в вечность Эрих Мария Ремарк.

Книги

Вскользь мы уже упоминали книги Ремарка, но необходимо к ним вернуться еще раз. Будучи начинающим сочинителем, Ремарк обратился к маститому Стефану Цвейгу за поддержкой: «Творчество для меня не литературная забава и не академическое занятие, но кровное дело, вопрос жизни и смерти… В настоящий момент в моей судьбе все-таки переплелось и запуталось, что я остро нуждаюсь в добрых советчиках».

Цвейг ответил Ремарку. «Когда я уже почти не верил, что человек может быть добр к другому человеку, Вы написали мне очень теплое письмо, — напомнил Ремарк Цвейгу много лет спустя. Я хранил его все годы среди тех немногих вещей, расстаться с которыми было просто не в силах. Оно служило мне утешением в дни продолжительных репрессий».

Свой знаменитый роман «На Западном фронте без перемен» Ремарк писал исключительно в целях самотерапии, чтобы избавиться от военных кошмаров, которые его преследовали, писал он его, как говорится, в стол. Один из друзей посоветовал Ремарку попытать счастья и отправить рукопись по редакциям. Она попала в руки к солидному издателю Самюэлю Фишеру, но тот, признав ее «вовсе неплохой», добавил, что напечатать ее не может, ибо в настоящее время в Германии никто не хочет слышать о войне, все хотят читать только «легкое»: эротику или детективы.

Но Ремарк решил не сдаваться, и в ноябре 1928 года рукопись «На Западном фронте без перемен» стала печататься с продолжением в газете «Фоссише Цайтунг». В 1929 году роман вышел отдельной книгой в издательстве «Пропиэен-Ферлаг». И — грандиозный успех.

4 декабря 1930 года в Берлине состоялась премьера поставленного в Голливуде фильма «На Западном фронте без перемен». Фашисты со многими обывателями протестовали против фильма и пытались сорвать его демонстрацию, запустив крыс в зрительный зал.

Если «На Западном фронте без перемен» — суровая правда о войне, то в следующем романе писателя «Возвращение» (1931) — суровая правда о тех же солдатах, вернувшихся домой и увидевших, что и там нет мира. Социальные различия и имущественное неравенство, разные карьерные возможности разрушили, призрачную гармонию фронтового братства. Вчерашний собрат по окопу неожиданно стал конкурентом в борьбе за жизненные блага.

В романе «Три товарища» (1933) — трагическая история о мужской дружбе, верности и любви как о последнем прибежище против враждебных и в конечном счете сокрушающих человека сил жизни. О тех обстоятельствах, которые выше и сильнее отдельной личности. В романе звучит горькое признание: «Прошло время великих человеческих и мужественных мечтаний. Торжествовали дельцы. Продажность. Нищета…»

Судьба «Трех товарищей» оказалась удивительно созвучной судьбе миллионов других «товарищей» во многих странах, особенно в разрушенной войной Европе… И потом эти магические «три», — невольно вспоминаются «Три богатыря», «Три мушкетера», «Три толстяка», «Три танкиста» и прочие «три» из разных фильмов: «Три лица Евы», «Три женщины», «Три злодея» и даже «Три грустных тигра». Кругом три?..

В романе «Возлюби ближнего своего» (1940) и в следующем — «Триумфальная арка» (1946) ярко звучит антифашистская тема. Одна лишь цитата из «Возлюби»:

«Человек велик в своих высших проявлениях. В искусстве, в любви, в глупости, в ненависти, в эгоизме и даже в самопожертвовании. Но то, чего больше всего не достает нашему миру, — это известная, так сказать, средняя мера доброты».

В «Черном обелиске» у Ремарка доминирует не только тема «расплаты с прошлым», но и «расплаты с настоящим». Переход к демократии в Западной Германии не напоминает ли нам кое-какие российские реалии? У Ремарка можно прочитать: «После поражения нацистов скульптор Бах, просидевший в концлагере и искалеченный там, влачит жалкое существование на мизерную пенсию, которая составляет десятую часть той, что получает человек, организовавший лагерь, в котором сидел Бах. Майор Волькенштейн, участвовавший в составлении законов против евреев, после поражения несколько притих, но теперь работает в министерстве иностранных дел…»

И наивная вера в «Черном обелиске», эхо от Достоевского: «Красота сильнее всякого кровавого прошлого. Она должна быть сильнее его, иначе весь мир рухнет».

Увы, не рухнет и не крякнет. Зло, а не красота правит миром. Роман «Искра жизни» (1952) Ремарк разворачивает именно в гитлеровском концлагере. Словом, «Время жить и время умирать» — еще один роман, написанный Ремарком и изданный в 1954 году. В нем один из персонажей, солдат Иммерман с горечью произносит: «У нас люди не доверяют друг другу… Столько лет нас изолировали, воспитывали в нас отвратительное, вопиюще бесчеловечное, нелепое высокомерие…»

Не знакомый ли мотив? Мы самые лучшие, мы самые главные, мы самые-самые. А раз так, то можем навязать свою волю любому другому. А ежели силой, то в самый кайф!..

В «Черном обелиске» (1956) Ремарк обращает свой взор на события 20-х годов и ищет истоки гитлеризма, откуда взошли зловещие семена?

«Они живут, как фальшимонетчики… Строят военные заводы… Отроют концлагеря и выдают себя за поборников правда» — это цитата из «Триумфальной арки». А народу предлагается жить по «коровьему счастью» — без каких-либо идей, безропотно подчиняясь власти и слепо ее любя.

Один из поздних романов ремарка «Жизнь взаймы» (1959) был встречен публикой без восторга. Герои Ремарка, как и он сам, старели и размышляли о смерти и вечности, а читатели по-прежнему ждали от него бесшабашных выходок и похождений по барам. В какой-то мере Ремарк стал жертвой «алкогольной культуры», которую проповедовал в предыдущих своих книгах: мартини, кюммель, джин, ром, кальвакадос, портвейн, коньяк, бренди. Двойная порция, две двойных, три и т. д. Об этом всегда читать предпочтительнее, чем о том, что нас ждет завтра.

— Что будете пить?

— Как обычно.

Какой короткий и простенький диалог и как все понятно. Ремарк понимал, что он пишет что-то «не то», что надо другое, более приближенное к массовой, популярной литературе. Последние его вещи «Тени в раю» и «Ночь в Лиссабоне» были полны беллетристических шаблонов, что дало основание книжному обозревателю «Нью-Йорк Таймс» объявить: «Ремарк как писатель кончился».

Последний роман Ремарка «Земля обетованная» остался незаконченным. Он обрывается на 21-й главе на фразе: «Отправимся же, чтобы перезимовать, на фабрику грез, на карнавал безумного мира, картины мы там не испортим…»

Ремарк отправился, но не туда.

Он больше ничего не написал, но написанного достаточно, чтобы каждое последующее поколение брало книги Ремарка и находило в них что-то свое.

Один из наших критиков громко вздохнул по поводу Ремарка: «Написать столько книг, столько романов и ни в одном не дать счастливого финала! Ни одной свадьбы! Только похороны, расставания, гибель друзей, возлюбленных, туберкулез, кастет молодого штурмовика. Герои Ремарка словно запрограммированы на утраты, потери, на отказ от счастья в его общечеловеческом, бюргерском понимании. У них даже быт, обыденная жизнь не как у всех прочих! Ни детей, ни уютной квартирки с легкими занавесочками на окнах, выходящих в маленький садик…» Но таков Ремарк! В нем нет оптимизма. Но нет и ненависти.

Интересно, что в Германии Ремарка чтут. Но не испытывают к его книгам симпатии. В «Истории немецкой литературы XX века» Пауля Фехтера Ремарку, в противоположность многим другим, куда менее значительным фигурам, посвящено всего полстранички, да еще с сентенцией, что «это был человек, написавший о войне книгу, которая по существу стояла вне литературы», а ее успех «едва ли можно было объяснить психологически».

Не жалуют Ремарка и в других немецких изданиях, посвященных истории немецкой литературы.

Что это? Нет пророка в родном отечестве? Или немцы не прощают Ремарку, что он покинул страну, будучи не евреем, а арийцем, а потом нашел безжалостные слова в ее адрес?

Трудно найти точный ответ, а поэтому перейдем к другой, жутко интригующей главе.

Женщины

«Все женщины великого Ремарка», — с придыханием писал еженедельник «Частная жизнь». На личном фронте без перемен? Менялись только участницы любовных событий, а сердце писателя оставалось без изменений: тревожным, ищущим, неудовлетворенным. Можно сказать, что не он выбирал женщин, а женщины выбирали его и частенько инициативу держали в своих руках. Ремарк не был мужчиной в полном смысле этого слова и никогда не подходил к женщине с плеткой, как советовал Фридрих Ницше. Он был слишком мягок и скорее терпел сам страдания, чем приносил другим. В нем были некие мазохистские наклонности, но тем не менее к психоаналитикам он никогда не обращался и терпеть их не мог.

Ремарк был видным мужчиной, высоким, с ладной фигурой, с правильными чертами лица, голубоглазый и с выражением «добродушной веселой лисицы», как на иллюстрациях Гюстава Доре. Одевался всегда модно, часто ходил с тросточкой и моноклем в глазу. На такого мужчину женщины, как мы говорим сегодня, западали. По молодости это были «доступные женщины», которых он называл «клюнтихами» — в начале XX века это словечко использовали в Берлине для грубого обозначения женских половых органов. Более благопристойное название — «ночные бабочки».

Первый роман произошел в госпитале, где лежал раненый молодой солдат Ремарк. 30-летняя дочь начальника госпиталя Эдельгейда Шуфтерле взялась обучать новобранца секса всяким постельным причудам, которые, правда, не всегда получались, ибо у молодого Эриха были проблемы, так и не решенные до конца жизни. После войны появилась Эрика Хаазе, она жила какое-то время на квартире Ремарка, вела хозяйство и пыталась отучить будущего писателя от алкоголя. Переделать Ремарка у Эрики не получилось, и она его оставила.

В Берлине Ремарк познакомился с разведенной женой крупного дельца и бывшей танцовщицей Ильзой Юттой Цамбон, с очень красивой женщиной, как будто сошедшей с картин старых немецких мастеров. К тому же она любила коктейль «Бакарди», и он сблизил их мгновенно. 14 октября 1925 года Ремарк женился на Ильзе. Совместная жизнь продолжалась до 1930 года, осложненная скандалами и взаимными изменами. Новое увлечение Ремарка — юная актриса Рут Альба. Позже она вспоминала: «Ремарк старался жить как можно незаметнее и не впускал себе в душу. До беспамятства был влюблен в одиночество, закутывался в него, словно в свои элегантные кашемировые пуловеры».

В один из сентябрьских дней 1937 года в Венеции, на пляже в Лидо, Ремарк повстречал голливудскую звезду Марлен Дитрих, оба они покинули Германию и им было о чем поговорить друг с другом.

Когда Ремарк подошел к ней, она читала книгу своего любимого поэта Рильке. «А почему не Ремарка?» — спросил он осторожно. «А разве он интересен?» — вопросом на вопрос ответила Марлен. Так начался удивительный роман любви между двумя звездами — литературы и кино, любовь-притяжение, любовь-отталкивание, любовь-непонимание, любовь-дружба, отношения длились долгие годы, они жили то в Европе, то в Америке, то сближаясь, то отдаляясь друг от друга.

Как вспоминала Дитрих: «Его трагическое мышление питалось моим природным оптимизмом. Он боялся, что сочинительство его опустошило. Это было причиной его постоянной печали. Он был хрупкой душой в хрупком теле».

А Марлен была стальной женщиной, она всегда знала, что надо делать и как надо вести себя с мужчинами. Она поддерживала «боевой дух» в Ремарке и даже тащила его на себе в бунгало в «Беверли-Хиллз», когда он слишком напивался и не мог самостоятельно двигаться. Утром Марлен методично приводила Ремарка в чувство, отпаивая мясным бульоном. Все это происходило во время создания романа «Триумфальная арка», который писатель посвятил «М.Д», своей спасительнице.

О первой знаменательной встрече с Ремарком Марлен Дитрих впоследствии рассказывала дочери:

«Мы с Ремарком проговорили до утра. Это было изумительно! А потом он посмотрел мне в глаза и произнес: „Должен тебе сказать — я импотент!“ Я тоже посмотрела на него и сказала: „О, как замечательно“. И с таким облегчением я это сказала. Ты ведь знаешь, как я ненавижу заниматься „этим“, — я действительно была так счастлива! Ведь в результате мы могли просто разговаривать и засыпать, любя друг друга: и это так мило, так хорошо!»

В 1939 году все рухнуло: Марлен Дитрих бросилась в объятия настоящего мужчины, французского актера Жана Габэна, который любил и ценил именно «это». А Ремарк, грубо говоря, остался с носом.

В 2001 году кельнское издательство «Кипенхойер и Витч» издало 300 писем Ремарка к Марлен Дитрих. Книгу тут же перевели на русский язык, и она привлекала к себе жгучее внимание читающей публики, — у нас любят литературную «клубничку», хотя в письмах содержатся не только любовные ягоды. Приведем несколько отрывков из этих писем:

25 ноября 1937 года:

«Ночь, и я жду, когда ты позвонишь из Нью-Йорка. Рядом спят собаки, играет граммофон. Пластинка „Легко любить…“ Я чувствую, очнувшись ото сна, что ты вся под каждой клеточкой кожи…»

«Нежная моя! Любимая, трепетная! У мимозы рядом с моим домом в эти дни распустились маленькие ветки. По утрам она золотится на солнце на фоне белой стены. Мягкая, как твое сонное дыхание на моем плече… Я люблю тебя, милая, мне тебя страшно не хватает, я пытаюсь об этом не думать, не думать о той темноте и о том мгновении, когда ты ко мне пришла, и свет был выключен, и ты летела из темноты прямо ко мне в объятия, и ночь распалась, и комната распалась, и мир распался, и твои губы были самыми мягкими в мире, и твои колени обнимали меня, и твои плечи, и твой нежный голос — приди же снова, снова, — трепещущая, бесконечно любимая…»

7 декабря 1937. Париж: «Маленькая очаровательная обезьянка, до чего же удручающая жизнь! Ты на другом конце света и лишь изредка шлешь телеграммы. Неужели писать письма так трудно? Я скоро здесь медленно и тихо рехнусь. Видения мягко наслаиваются друг на друга — и во всех ты смотришь на меня и о чем-то спрашиваешь. Что же ты хочешь знать?..

Маленькая меланхолическая пантера из зоопарка — смейся, осмеивай же нас всех. Об идиотах не стоит грустить. Они созданы для того, чтоб над ними смеялись.

Ну же, ну! Голубая и изумрудная волна. Беги! Пенься!.. Нетерпение — наш рок и наше счастье! И если, я так нестерпимо тебя жажду — кто наполнит это счастье желания тысячекратным обладанием. Но ты — больше, чем свершения. Любимая, вечно меняющееся видение Бога».

24 декабря 1937 года:

«Иногда ты очень далека от меня, и тогда я осознаю, что мы, собственно, так никогда и не были наедине. Ни в Венеции, ни в Париже. Всегда вокруг люди, вещи, обстоятельства. А потом приходит мысль, от которой захватывает дух: мы где-то одни, только мы, и будет вечер, и будет день, и снова вечер, а мы все еще одни, и все глубже и глубже погружаемся друг в друга, и ничто не может нас оторвать, ничто не тревожит, не волнует, не зовет, никто не скрадывает у нас даже частицы этого бесконечного дня, наше дыхание глубоко и спокойно; вчера все еще сегодня, а завтра — уже вчера, и вопрос звучит как ответ, и повседневность стала счастьем…»

4 апреля 1938 года:

«Нежная, сладостная, бесконечно любимая, неужели ты приезжаешь! Это известие непостижимо, невероятно, неправдоподобно, ошеломляюще. Оно не укладывается в голове. От него вздымаются волны, мягкие и бесконечные, плывут облака, веет ветер, бушует веснами. Алктоны над водами Стикса, разве у меня в груди не цветут нарциссы, разве чело мое не обдувает чувственный поток, разве передо мной не качаются неверные горизонты и не проносятся видения о бухтах, где никогда не бывало снега. Нежная любовь моя! Можно ли было нам расставаться! Это преступление. Но сейчас, когда ты приезжаешь, все начинается сначала…»

Прервемся, чтобы сделать ремарку (Ремарк и ремарка — дивное сочетание!). Согласитесь, уважаемый читатель, что это не просто письма, это — литературные заготовки, эскизы, наброски, примерки чувств, поиски сравнений. Литературная кухонька, где все скворчит, кипит, жарится и готовится… Но продолжим.

31 декабря 1938–2 января 1939. Порто-Ронко: «…маленькая Пума, то, что для тебя важно в жизни, важно и в работе: тебе вообще можно было бы позволить делать только то, что ты хочешь, ибо ты знаешь, что нужно и где ты нужна. Однако не все понимают твою суть и порой понуждают тебя делать то, что ты ненавидишь. Нельзя брать Пум в дом, чтобы они вели себя как домашние кошечки…»

18 января 1939 года. Порто-Ронко:

«…Люби меня! Скажи, что ты меня любишь, — и я тогда стану лучше. Я работаю лучше, спокойнее, быстрее, если ты говоришь, что любишь меня, и я живу только тем, что ты меня любишь. Люби меня, Пума».

Пума любила не одного Ремарка, в ее коллекции было много звездных имен, от нашего Александра Вертинского до президента Джона Кеннеди. Ремарк чувствовал, что Пума есть Пума и из нее уж точно не получится кошечка. От этого понимания в Ремарке еще сильнее возрастало чувство одиночества. Он постоянно находился в обществе красивых женщин и был… одинок. В 1940 году на светской вечеринке в Лос-Анджелесе Ремарк сидел между Бэтт Дэвис и Марлен Дитрих, а Артур Рубинштейн играл им на рояле Шопена. И как там у Игоря Северянина: «И, внимая Шопена, полюбил ее паж…»? Нет, это не про Ремарка. В четыре утра Ремарк привез Марлен к ней домой, она разделась и ждала Эриха, а он… «Я так устал, голова у меня раскалывалась, я ничего не хотел — ни мириться, ни ссориться, я просто поцеловал ей руку и ушел, ушел, чувствуя за спиной дыхание холода», — написал Ремарк в своем дневнике.

Любовный роман подошел к концу. В какой-то степени сыграли роль постоянные поездки Марлен Дитрих, ее внимание к другим мужчинам и попытки вмешаться в творчество Ремарка, ее советы, о чем ему стоит писать, а о чем — нет. Писатели, как правило, этого не терпят. Марлен обижалась — «твоя растерзанная Пума». Ремарк хотел жениться на Марлен, но она отвергла это предложение: Пумы на веревочке не ходят.

Вторая мировая война окончательно развела Ремарка и Марлен Дитрих. Она нашла Жана Габэна, а он так и не смог найти достойной замены Пуме. Одно короткое время он был вместе с Гретой Гарбо, но роман с ней так и не сложился. Была попытка найти общий язык любви с русской манекенщицей и актрисой Натальей Палей, княжной Романовой, дочерью великого князя Павла Александровича, казненного большевиками. Ремарк был покорен Наташей: «Красивое, чистое, сосредоточенное лицо, длинное тело — египетская кошка. Впервые ощущение, что можно влюбиться и после Пумы… — записывал в дневнике Ремарк его первое впечатление. — Проводил смятенную русскую домой».

Через несколько встреч Ремарк замечает, что у Палей «губы — неожиданно требовательные». Это ему не нравится. А ей не нравится то, что он постоянно прибегает к алкоголю, для Натальи Палей такой Ремарк — совсем не опора в жизни. Он продолжает ее считать «лучиком света среди кукол и обезьян», но это слишком мало для большой любви.

Роман с другой русской женщиной — с танцовщицей Верой Зориной, женой хореографа Джорджа Баланчина. И почему потянуло к ней? «Месяцами боли в сердце». А еще невралгия лица, мигрень, почечные колики и прочие неприятности нездорового образа жизни и наперекор всему — запись из дневника — «хочется… любви. Был ею обделен».

Дальше, как в калейдоскопе: молодая Эллен Янсон, которую Ремарк делает своим секретарем на вилле в Порто-Ронко, временами возникающая бывшая жена Ильза Ютта Цамбон, актриса Бригитта Хорни. Для стареющего и много пьющего мужчины это немало. И наконец последняя женщина — Полетт Годар, бывшая жена и актриса Чарли Чаплина — фильмы «Новые времена» и «Великий диктатор».

Ремарку 53 года, Полетт Годар на 12 лет его моложе. Они встретились в апреле 1951 года в Нью-Йорке. «Полетт в черном свитере, неправдоподобно белой юбке; бриллианты за 100 000 долларов вокруг шеи. Очень красивая, излучающая свет», — записал в дневнике Ремарк, и как быстро умел воспламеняться писатель, и вот уже следующая дневниковая запись: «вечером Полетт — здесь. Осталась. Светлая головка, все понимает, по-детски непосредственна, практична, опасна, проста. Бойкий разговор. Быстрая реакция и — в самую точку, хороша в своих многочисленных платьях. Сияющая поутру в свободной пижаме».

Оказывается, Ремарк придавал значение женским туалетам! А я-то думал: заоблачный писатель! Ошибся.

Из Нью-Йорка Ремарк и Полетт отправились в Лондон, затем на виллу Ремарка на озере Лаго-Маджоре, и пока Полетт купалась в бассейне нагая, ни чуточки не стесняясь, Ремарк дописывал последние страницы романа «Жизнь взаймы», успевая делать записи и в дневнике. «Она замечательна! Без комплексов, бегает как 17-летняя… Побольше тепла от одного, конкретного человека! Это то, чего мне не хватает».

Неужели нашел то, что было надо? Очень похоже на то: Полетт была, безусловно, красива (а как же без красоты!), в ней не было сильного собственнического эго Марлен Дитрих, не было повышенной требовательности и нервозности Натальи Палей, Полетт Годар была сама простота, и в свои 47 лет была настолько счастлива, когда вышла замуж за Ремарка, будто вышла впервые, а между тем это был четвертый ее брак.

Жизнь с Полетт Годар во многом изменила Ремарка, он обрел в бушующем внешнем мире уютную тихую гавань. Депрессивность и склонность к мучительной рефлексии у Ремарка, конечно, не исчезли, но все же чуть притупились. И пить он не перестал, но пил немножко меньше. Близость Полетт и бремя возраста во многом утихомирили Ремарка. Он даже перестал вести дневник — «он больше не нужен мне для обретения душевного равновесия».

Это душевное равновесие не нарушалось страстью Полетт к дорогим покупкам (как все голливудские звезды, она обожала бриллианты). Ремарк только умилялся: «В ювелирном магазине она ведет себя как голодающая, очутившаяся в лавке с деликатесами». Он вообще был к ней снисходителен: «Полетт вдребезги пьяна. Очаровательна…».

Между ними существовала определенная гармония. Жена писателя Ганса Габе, с которым поддерживала отношения чета Ремарков, отмечала: «Я не сомневаюсь — у них было много общего. Оба любили деньги, и их было достаточно много. Оба были знамениты, поэтому слава не играла никакой роли в их взаимоотношениях. Они отлично выглядели, были удачливы и с удовольствием окружали себя чудесными вещами, в особенности Полетт». Это не только бриллианты и драгоценности, но дорогие восточные ковры и бесценные подлинники Сезанна, Ренуара, Дега…

Свой брак Ремарк и Полетт официально зарегистрировали — 25 февраля 1958 года, но вот что странно: в разъездах и в других городах, в частности в Риме, они всегда жили врозь: снимали отдельные апартаменты в каком-нибудь доме или вообще неподалеку друг от друга, — так им было свободнее и комфортнее. Часто Полетт снималась в фильмах в Штатах, и тогда их связывала только переписка, Ремарк чувствовал себя все хуже и желал милой Полетт побольше развлекаться в Голливуде. Идеальный счастливый брак?

Свое 70-летие Ремарк отметил лежа больным в постели. Гости, приглашенные на банкет, веселились сами по себе. Полетт Годар находилась в Нью-Йорке, она вернулась лишь осенью и вовремя: 25 сентября 1970 года Ремарк скончался. Полетт Годар пережила мужа на 20 лет и все это время металась между Нью-Йорком и швейцарской виллой Ремарка.

Что касается главной возлюбленной Ремарка Марлен Дитрих, то она, узнав, что Ремарк тяжело болен, за 9 дней до его смерти написала ему: «Все мое сердце принадлежит тебе. Шлю его тебе». Этот подарок явно запаздал…

Ремарк в России

Роман «На Западном фронте без перемен» в России вышел почти сразу. Русский перевод предворял комментарий Карла Радека и уже из-за одного этого книга вскоре исчезла. В 1931 году был переведен роман «Возвращение». Ну, а основной приход Ремарка в Советский Союз состоялся в 1958 году, и интеллигенция в ту оттепельную пору забредила «Тремя товарищами»: «Ты не читал „Три товарища“? Потрясающая вещь! Не оторвешься!..»

О том первом восприятии Ремарка хорошо написал Андрей Битов: «…Нам напечатали „Три товарища“. И мы вышли на Невский в новом качестве. Мы были самые современные молодые люди: прочитавшие самую современную книгу, описавшую именно нашу жизнь и ничью другую… читая Ремарка, мы совершенно не думали, что это тридцатые, нам казалось — сейчас… Мы примеряли с чужого плеча, и как же нам оказалось впору! Мы обретали пластику, как первый урок достоинства… Мы стремительно обучались, мы были молоды. Походка наша изменилась, взгляд, мы обнаружили паузы в речи, учились значительно молчать, уже иначе подносили рюмку ко рту. Могли и пригубить. Мы отпивали слова „кальвадос“ или „ром“, еще не подозревая, что наша водка, пожалуй, все-таки вкуснее. Обращение, пластика, достоинство… что следующее? Вкус. Первый урок вкуса, самый бесхитростный и самый сладкий. Подруги наши — все сплошь Патриции Хольман. Как быстро они научились двигаться среди нас, лучше нас и одеваться столь незаметно-изысканно! Господи, тогда и дефицита-то еще не было — во что же они одевались? Однако так. Вкус… Вкус у нас в Питере возродился ни с чего, с нуля, как потребность, как необходимость, как неизбежность, как данность.

И вот мы уже чопорные джентльмены: подносим розу, целуем руку. Да вот еще! После Ремарка не стыдно стало подносить цветы, особенно ворованные — белую сирень с городского сада…»

Это был бум на Ремарка. Его читали и перечитывали. И всем читающим хотелось жить, как герои Ремарка — достойно и честно. Хотя в условиях тоталитарной системы это было не просто: пафос и ложь разъедали общество, на первом плане были государственные цели и задачи, а все человеческое, простое — в загоне, клеймилось как обывательское и мещанское…

Период увлечения Ремарком оказался довольно-таки кратким, «ремаркизм» был потеснен другими модными авторами: Хемингуэем, Сэлинджером, Генрихом Бёллем…

Читают ли сегодня Ремарка? Читают. Немного и без прежнего упоения. Голая правда со страниц его произведений уже мало кого привлекает. А вот другие излюбленные темы писателя — женщины, автомобили, алкоголь, — по-прежнему востребованы.

— Дружище, налей-ка мне рюмочку кальвадоса… нет, не то!.. лучше стаканчик виски или бренди, чтобы позабористее… и выпьем за хорошего товарища — за Эриха Марию Ремарка! Возможно, был он путаником и ветреником, но кто из нас сам без греха?.. За Ремарка! И до дна!..

Папа Хэм

Эрнест Хемингуэй. Папа Хэм. Замечательный писатель и легендарная личность. Лауреат Нобелевской премии. Несколько десятилетий (30–60-е годы) был властителем дум. Его называли Байроном XX века и даже, правда, в шутку: Эрнест Хемингуэй Ламанческий.

В самом деле были два Хемингуэя. Один для всеобщего обозрения: наполовину кинозвезда, наполовину искатель приключений, страстный охотник и рыболов, знаток корриды и почти плейбой… Другой — неутомимый труженик, охваченный безмерной страстью служения своему призванию. Писатель-спортсмен, непременно желающий выиграть у многих писателей-классиков.

«Мало кто из писателей XX века так повлиял на читающее общество, — отмечал Петр Вайль. — Вероятно, никто: немыслимо жить по Джойсу, Платонову, Прусту, Фолкнеру. По Кафке, наверное, — возможно, но уж очень страшно. А Хемингуэй давал внятные рецепты жизни на всех уровнях — от философских категорий до рекомендаций, когда пить и чем закусывать».

«Мы и закусывали Хемингуэем свою жизнь…» — добавляет Вайль.

Эрнест Хемингуэй был незауряден во всем, два раза его объявляли мертвым, дважды он менял религию. Четырежды женился. Четырежды менял профессию. Пять раз надевал военную форму. Участвовал в двух мировых войнах и в гражданской войне в Испании. Родившись в Америке, жил в Париже, в Испании и на Кубе, — с завидной простотой стирая границы между странами, языками и кухнями. Ни разу не побывав в СССР, он был кумиром советской интеллигенции. Как признавалась Майя Туровская: «Хемингуэй, как, наверное, у всех людей моего поколения, — долгая и важная полоса жизни». Книги на полке и фотография на стене: мужественный бородач в грубом свитере и с трубкой в руках…

Краткая канва жизни

Эрнест Миллер Хемингуэй родился 21 июля 1899 года в Сук-Парк, близ Чикаго, штат Иллинойс. Каждое лето семья выезжала в леса северного Мичигана, где и прошло детство маленького Эрни. Здесь он научился слушать и понимать природу, здесь пристрастился к охоте и рыбной ловле. Здесь родился и выбранный герой писателя — Ник Адамс, которому предстояло кочевать из одного рассказа Хемингуэя в другой. Ник Адамс — это история «воспитания чувств» молодого американца в мире жестокости, страданий, лжи и насильственной смерти.

Когда Эрни было 12 лет, дед подарил ему первое ружье — однозарядное, 20-го калибра. Эрни был счастлив: он не знал, что по сценическому закону Чехова в третьем акте ружье должно обязательно выстрелить. Оно и выстрелило 49 лет спустя…

Мать Эрнеста Грейс была очень властной женщиной, задававшей тон в семье. Отец Кларенс Хемингуэй был стопроцентным добропорядочным человеком, по профессии врач, по положению в браке — подкаблучник, и в один прекрасный день неожиданно для всех покончил жизнь самоубийством. Однажды в кругу близких Эрнест Хемингуэй высказал такое предположение относительно самоубийства отца: «Возможно, он струсил… Был болен… были долги… И в очередной раз испугался матери — этой стерве всегда надо было командовать, все делать по-своему». Тут Хемингуэй прикусил язык и перевел разговор на другую тему.

Рос Эрни вместе с младшим братом и четырьмя сестрами, даже в ванной мылся вместе с ними. После школы Эрнест работал репортером в Канзас-Сити, в газете. В 18 лет Эрнест Хемингуэй бросает журналистскую работу и уезжает в Европу, охваченной огненными событиями Первой мировой войны. Он уже не журналист, а шофер санитарной машины миссии американского Красного Креста на Итало-Австрийском фронте. Там он спасает раненого итальянца, сам получает ранение и попадает в госпиталь /о военно-госпитальном романе чуть позже/.

По возвращении в Штаты Хемингуэй вновь занимается журналистикой, оттачивает свое мастерство, и в 1922 году он уже — европейский корреспондент торонтской газеты — разъезжает по Европа, освещает международные конференции, берет интервью у видных политиков. В конце 1920 года оставляет газету, переезжает в Париж, становится журналистом и начинает писать свой первый роман «С восходом солнца» (английское издание называлось «Сиеста»). В начале 20-x в Париже паслась американская литературно-художественная богема. Хэм знакомится и дружит с Гертрудой Стайн, Эзрой Паундом, Скоттом Фицджеральдом. Свой знаменитый телеграфный стиль — короткие, динамичные фразы и обрывистые диалоги, — Хемингуэй позаимствовал у Эзры Паунда.

Парижский период — годы развлечений, но и упорного ученичества. Из развлечений — это скачки, на которых Хемингуэй часто выигрывал, еще бокс, ну, и, конечно, вино, живопись, женщины. А ученичество — это русская литература, которую молодой Хэм глотает с восторгом — Толстой, Достоевский, Чехов, Тургенев, — русские книги очаровывали американца, и Хэм пытался разгадать, в чем же именно их очарование и, соответственно, их успех.

Вышедший в 1926 году роман «Фиеста» принес Хемингуэю мировую славу. Эпиграфом его стали слова Гертруды Стайн: «Все мы потерянное поколение». Поколение, обожженное войной и с трудом находящее себе место в жизни. Как жить дальше? — центральный вопрос книги. И в ней же ярко представлены сцены народных празднеств — фиесты и корриды.

Далее Хемингуэй покидает Европу и поселяется во Флориде и там рождается его второй роман «Прощай, оружие!», сделавший писателя окончательно знаменитым и богатым, фраза Хемингуэя «Художник должен ходить голодным» окончательно ушла в прошлое, теперь Хэм мог позволить себе многое. О романе поговорим позднее. А если следовать хронике, то 30-е годы для Хемингуэя стали годами мучительных сомнений и исканий. Сафари в Африке, коррида в Испании, светские скандалы и мелкие интрижки. И по существу творческий кризис: всего лишь два серьезных рассказа — «Недолгое счастье Френсиса Макомбера» да «Снега Килиманджаро». Ну, еще и дневник, который вел писатель.

Ох, уж эти дневники! Тетради потаенных мыслей! 30 августа 1949 года Юрий Нагибин записывал в своем дневнике: «Я так давно не писал, что единственная форма, в какой я сейчас мог бы писать, это вопль Хемингуэя в рассказе „Снега Килиманджаро“, вопль о том, что он не написал о том-то, о том-то и о том-то…»

Казалось, что Хемингуэй как писатель иссяк. Но наступил 1936 год — год гражданской войны в Испании, и произошел новый мощный всплеск журналистской и писательской активности Хэма. В 1940 году был издан великий роман «По ком звонит колокол». Многоплановый, трагический роман. В нем Хемингуэй, в частности, показал, как незаметно происходит превращение партизан-героев в обыкновенных убийц, испытывающих наслаждение от унижения себе подобных.

Не успел закончиться «испанский период», как наступил другой — началась Вторая мировая война. Хемингуэй вновь «на коне»: работает военным корреспондентом в Лондоне, летает с английскими летчиками и 25 августа 1944 года с американскими войсками входит в Париж.

И еще один период жизни Хемингуэя — это его пребывание на Кубе, где он живет с 1939 по 1960 год в усадьбе «Финка Вихия» (Дом с башней) вблизи Гаваны, здесь, кстати, был завершен роман «По ком звонит колокол». И здесь же в рыбачьем поселке Кохимар стоит бронзовый памятник Хемингуэю.

Хемингуэй купил этот дом «Финка Вихия» с парком в окружении пальм и манговых деревьев с небольшим плавательным бассейном, где любила плавать обнаженной одна из богинь Голливуда Ава Гарднер. Дом переоборудовала третья жена Хэма Марта, а окончательный вид ему придала четвертая супруга Мэри. Повсюду в доме охотничьи трофеи. На почетном месте висел ключ от комнаты в парижском отеле «Ритц», еще один ключ — от каюты корабля «Нормандия», кинжалы африканского племени масаи, статуэтки сомалийских мастеров, подлинник картины Пабло Пикассо, поддельный Гойя, начищенные мокасины, авторучки, бутылки из-под рома и джина, ящерица в формалине, радиоприемник, череп льва и прочие украшения и безделушки, и, конечно, книги.

Эрнест Хемингуэй много работал в Вихиа. Он поднимался рано утром на заре. Брал ручку и начинал писать, стоя на шкуре дикого зверя в своей комнате, чаще, чем в кабинете. Работа писателя проходила под неподвижным взглядом антилопы, убитой во время охоты в Кении в 1933 году. Днем он садился за свой рояль и начинал играть.

Здесь, на Кубе в свои первые годы Хемингуэй постоянно пробовал свои силы на боксерском ринге. Его кубинский друг Грегорио Фунтэс вспоминает: «Когда мы познакомились с Хемингуэем, он без конца дрался со всеми профессионалами Кубы. Но в последние годы, мне кажется, ему подыгрывали, делали все, чтобы победил именно он. Каждый раз, когда объявляли, что сегодня на ринге Эрнест Хемингуэй, вся Гавана сбегалась посмотреть на любимца. Я делал ему массаж и надевал перчатки. Вот таким мне нравится вспоминать Папу. Всегда готовым отразить любой удар. Один против всего мира».

Кстати, почти все близкие и знакомые Хемингуэя звали его Папой за маститость и мудрость. Не римский Папа, а писательский Папа. Сын Грегори вспоминает: «В 50 лет Папа стал снобом и пустозвоном. Постоянно звучало: „Во дворце… в палаццо… граф такой-то очень милый человек, тебе он понравится, Гиг“. Граф такой-то, как правило, оказывался пустышкой и вовсе не сиятельной особой. „А девчушка, Гиг, правда, в ней что-то есть?“ А она была сама скука, да еще, словно пришитая, сновала вокруг крюконосая мамаша… Папа вошел в международные круги, и мне казалось, что я потерял его. „Я прожил чудесную жизнь, Гиг. Никогда не стыдился своих поступков. Ну, разве не весело, Гиг? Ну не здорово ли, черт побери! Приказываю, Гиг, — жизнь должна быть прекрасна…“ Мне хотелось провалиться сквозь землю. Но куда деться?..»

Отцы и дети. Иногда им так трудно понять друг друга. Сын ищет свое место в жизни, пробует писать, как отец, а Папа тем временем снимает богатый урожай со своих трудов. Повесть-притча «Старик и море» приносит Хемингуэю дополнительные лавры славы: премии Пулитцера и Нобеля (Нобель — «за повествовательное мастерство, в очередной раз продемонстрированное в „Старике и море“, а также за влияние на современную прозу»). По состоянию здоровья Хемингуэй не мог отправиться в Стокгольм, и речь за него читал американский посол. Там говорилось: «…творчество — это в лучшем случае одиночество… Писатель растет в общественном мнении и за это жертвует своим одиночеством. Ведь писатель творит один, и, если он достаточно хороший писатель, ему приходится каждый день иметь дело с вечностью — или с ее отсутствием».

В 1959 году на Кубе произошла революция. Несмотря на ее угрозы, Хемингуэй вернулся на Кубу и сделал официальное заявление в газете «Революсьон»: «Я счастлив снова оказаться на Кубе, потому что считаю себя еще одним кубинцем… Не хочу, чтобы меня считали янки…»

Наверное, после этих слов Папы Хэма Дядя Сэм заскрежетал зубами.

Два знаменитых бородача — Эрнест Хемингуэй и Фидель Кастро встречались лишь однажды. В одном из интервью Кастро сказал: «В первую очередь Хемингуэй меня привлекает своим реализмом. Он описывает все с необычайной точностью ясностью. В его произведениях нет слабых мест. Все крайне убедительно и реалистично, и еще меня в нем привлекает его авантюризм. Он авантюрист, в лучшем смысле этого слова. В том смысле, который я высоко ценю. Я имею в виду, что он не из тех, кто живет в согласии с миром, который его окружает, а считает своим долгом изменит: этот мир. Он хочет порвать с условностями и поэтому бросается в авантюру…»

Спустя несколько лет после гибели Хемингуэя корреспондент парижского «Фигаро» побывал на Кубе и рассказал о доме, где зазвонил колокол. И в частности отметил: «Сам Хемингуэй — своего рода коктейль из амбиций, эгоцентризма, великодушия и альтруизма, взрывного темперамента и депрессии. Это человек удивительной, редкой тонкости, хрупкости души, хотя он и имел косую сажень в плечах, бицепсы окружностью в 43 сантиметра. Ему льстили, его чествовали безмерно, но он всегда оставался одиноким, хронически беспокойным. Потенциальным самоубийцей».

Концовка жизни Эрнеста Хемингуэя оказалась печальной. Многочисленные травмы и раны, полученные им в разные годы, сказались на здоровье: его мучили боли, донимала непреходящая депрессия. Лечение в клинике не помогло, и тогда он прибег к радикальному способу избавления от всех бед — к самоубийству. Он не дожил немного до 62 лет.

После смерти Хемингуэйя хлынула лавина книг и воспоминаний о нем. Кто-то с громадным удовольствием рвал на части мертвого Льва. Летом 1967 года Корней Чуковский записал в своем дневнике: «Прочитал „Papa Hemingway“, развязную, вульгарную книгу — со странным концом — о сумасшествии великого писателя…»

О развенчании, топтании и хулении Хемингуэя мы поговорим позднее. А пока предлагаю вспомнить об отдельных удивительных фактах из жизни, писателя, о том, как ходил он по лезвию ножа и как случайности сыпались на его голову, и это далеко не 33 несчастья чеховского Епиходова.

Под знаком гибели

Одна из причин преждевременного ухода из жизни — это старые раны Хемингуэя. Мало найдется другой писатель, который бы столько раз попадал в различные аварии, был ранен, находился на волоске от смерти, как Хемингуэй. Про него можно было смело сказать: старый травматик.

Все началось еще в юности, когда Хемингуэй увлекался боксом. Три перелома носа, травма левого глаза, несколько сотрясений мозга, — вот во что обошлось ему увлечение рингом. Но не отвратило от бокса, которым Хэм продолжал заниматься и в последующие годы. Тренируя тело, — он тренировал свой мозг. И изживал попутно страх, примечательно, что в книгах Хемингуэя, в его письмах, в разговорах часто возникало слово «страх». Он не понаслышке знал, что такое страх, но всегда преодолевал его. Он любил риск, а риск без страха не бывает.

8 июля 1918 года на фронте Первой мировой войны Хемингуэй спас итальянского солдата, попал под артиллерийский обстрел, но продолжал ползти и тащить незнакомого ему итальянца. В итоге сам оказался в госпитале с простреленными коленями и пробитой ступней, начиненный 22 мелкими осколками, некоторые из них остались в теле писателя на всю жизнь, итальянский хирург сделал невозможное и поставил Хэма на ноги.

Уже в мирное время — в ночь на 1 ноября 1930 года, — возвращаясь на машине с охоты на лося в штате Вайоминг, Хемингуэй был ослеплен фарами встречного грузовика и улетел в кювет. Когда его вытащили из автомобиля, то рука висела как плеть. Но Хемингуэй решил вести автомобиль «одной левой» и сам довез себя до ближайшего госпиталя. Рентген показал, что рука была сломана в нескольких местах. Десять раз врачи пытались правильно соединить кости, лишь на одиннадцатый раз им это удалось.

В апреле 1935 года Хемингуэй вышел в первый рейс на своем катере «Пилар» к острову Бимини. Поймав на крючок акулу, Хэм подтянул ее к борту и собирался прикончить ее из пистолета, но катер качнуло — и пуля попала не в акулу, а в ногу охотника за акулами. Превозмогая боль, Хэм направил катер к берегу. Об участи акулы история умалчивает.

25 мая 1944 года. Лондон. Темный вечер. Машина, на которой ехал военный корреспондент Хемингуэй, врезалась в цистерну с водой. Писатель сильно ударился головой о ветровое стекло и получил очередное сотрясение. К его счастью, не произошло взрыва, Уэма доставили в госпиталь Святого Георгия, через 7 дней он убедил врачей, что с ним все в порядка. И, несмотря на сильные головные боли, уже 2 июня он вылетел на юг Англии, где сосредоточились для высадки на материк союзнические войска. Как военный журналист Хемингуэй не мог пропустить такое важное событие.

Во время боевых действий в Нормандии Хемингуэй старался чаще бывать на передовых позициях, чтобы все увидеть своими глазами и получить свеженький материал. Однажды он раздобыл немецкий мотоцикл и на нем прорвался глубоко в тыл фашистов. Естественно, его засекли и разбили в пух и прах мотоцикл, показавшийся немцам подозрительным. Однако Хэмингуэй успел выброситься из мотоцикла в кювет и часа два, затаясь, ждал своей печальной участи. Нo его не обнаружили. Пронесло и на этот раз.

Война закончилась и казалось, все дальше будет тихо и мирно. Хемингуэй вернулся на Кубу в свой дом. 20 июня 1945 года он, спеша отвезти на аэродром свою жену Уэлш, потерял управление, и его автомобиль врезался в дерево. Как говорят французы: о-ля-ля! Снова разбитая голова, сломанные ребра и повреждена нога. И тут снова можно удивляться мужеству Хэма, он, весь травмированный, опять же, несмотря на собственные болевые ощущения, поднял Мэри на руки и отнес на руках в ближайший поселок, думая, что его спутница получила тяжелейшую травму, а у нее была лишь рассечена щека, но кровь и ее стоны заставили Хемингуэя забыть о себе. Он спасал Мэри.

В 1949 году на утиной охоте в Венеции кусочек пыжа попал ему в глаз. Итальянские врачи опасались, что после лечения зрение писателя не восстановится. «Я слишком устал — я веду свою борьбу, — сообщал Хемингуэй своему издателю Серибнеру. — Доктора в Кортина д’Ампеццо думали, что инфекция может перейти в мозг и привести к менингиту, поскольку левый глаз был поражен целиком и совершенно закрылся, так что, когда я открывал его с помощью борной кислоты, большая часть ресниц вылезала».

Это была опасная травма, но, увы, в жизни Эрнеста Хемингуэя не последняя. 21 января 1954 года во время охоты в Африке легкий самолет, на котором он летел с Мэри, потерпел аварию в районе водопада Мэрчисон-Фоллз. Авария, к счастью, не закончилась трагическим исходом: и пилот, и чета Хемингуэй остались живы. Всего лишь два сломанных ребра у Мэри, раздробленное в который раз колено у Эрнеста, ну, и, конечно, ушибы и синяки. Страшнее было другое: ночь тройка людей провела в ночном тропическом лесу, кишащем дикими зверями. Но все обошлось. Тем не менее, узнав об аварии самолета, телеграфные агентства всего мира передали скорбную новость о гибели лауреата Нобелевской премии Эрнеста Хемингуэя. А он был жив и отбивался камнями от диких слоних. Случайно — «случай, вообще, Бог!» — говорил Анатоль Франс, — потерпевших бедствие увидели английские туристы с катера, направлявшиеся на экскурсию к водопаду Мэрчисон-Фоллз.

С помощью англичан Хемингуэй и Мэри добрались до ближайшего селения Батиабаж, где их уже поджидал летчик, брошенный на их поиски, то бишь, спасатель. Но на этом приключения не кончились. Едва они взлетели на самолете «Хевиленд», как аэроплан рухнул. К счастью, с небольшой высоты, иначе не собрать бы всем пассажирам своих костей! И тем не менее от удара на землю на самолете начался пожар. Хемингуэй не растерялся (закалка в подобных переделках?), вышиб плечом дверь самолета, вытащил из горящей кабины Мэри, помог выбраться пилоту. Он нес Мэри на руках, а сам истекал кровью. Картина для триллера!..

В госпитале Хемингуэй ознакомился с многочисленными газетами, в которых на видном месте был помещен некролог о смерти знаменитого писателя. У Хэма хватило сил для шутки: «Даже я не мог бы так хорошо написать о себе». Но врачам было не до шуток: в результате обследования они выявили у пациента целый букет травм и недугов. Вот этот скорбный перечень: разбита голова, повреждено колено, позвоночник, кишечник, печень, почки, потеряно зрение левым глазом, утрачен слух левым ухом, зафиксированы растяжения связок на правой руке и плече, отмечена травма левой ноги, плюс ожоги на лице, руках и голове…

Наш современник польский публицист Ян Збигнев Слоевский как-то заметил: «Никогда не известно, сколько судьбы в нас, а нас — в судьбе». Этот афоризм можно с полным правом отнести к Эрнесту Хемингуэю. Судьба вела его, но он к сам вел судьбу, как собачку на поводке.

Но вернемся к последнему случаю. Все травмы, недуги свои Хэмингуэю удалось преодолеть, и если не полностью, то хотя бы частично. И, едва поправившись, писатель на рыбацкой лодке на берег индийского океана в Шимони. А там, в охотничьем лагере, его подстерегло очередное чрезвычайное происшествие (ЧП и Хэмингуэй по алфавиту недалеко друг от друга) — начался лесной пожар. Полуздоровый, полубольной Хэм бросился тушить пламя, поскользнулся и упал в огонь. Его вытащили с тяжелыми ожогами ног, груди, рук и лица.

Он выстоял и на этот раз, еще раз подтвердив свои слова в своей повести «Старик и море»: «Человек не для того создан, чтобы терпеть поражения. Человека можно уничтожить, но его нельзя победить».

Но к 60 годам Хемингуэй оказался в кольце старых травм и болезней. Его беспокоила печень, давали о себе знать ожоги, поврежденный позвоночник. Не могли пройти без последствий и многочисленные ранения головы. А еще простреленная «чашечка» ноги… Английская поговорка гласит: «Если вам за пятьдесят, и вы только что проснулись, и у вас ничего не болит, значит, вы уже умерли». У Хемингуэя болело все. И это стало одной из причин его решения уйти из жизни.

Но не только это. Еще старость. Он смолоду держал себя в хорошей форме, как бы подсознательно отдаляя себя от дряхления. Хемингуэй жил, как спортсмен на тренировочных сборах, по жесткому расписанию. «Вставал он раньше всех, в шесть часов утра, занимался спортивной зарядкой, плавал в бассейне, потом принимался за работу, — вспоминал Ренэ Виллареал, слуга и почти приемный сын писателя. — Писал он, всегда стоя босыми ногами на полу».

В книге Грегори Хемингуэя «Папа. Личные вспоминания» говорится: «Он всегда во что бы то ни стало старался выиграть, терпеть не мог проигрывать и часто говорил мне: „Гиг, удачу свою создавай сам“, или: „Знаешь, как научиться уметь проигрывать — все время быть при деле“.

У него всегда все было. В молодости — это судьба как кинозвезды, сопровождаемый таким поклонением женщин, в какое трудно было поверить, пока не убедишься воочию; натура, тонко чувствующая; отлично развитый, энергичный и жизнерадостный, что позволяло ему не щадить свое тело и быстро оправляться от травм, как физических, так и моральных, травм, которые могли уничтожить более слабых; человек с исключительно развитым воображением и в то же время рассудительный, здравомыслящий — одна из самых редких комбинаций качеств характера; и еще — удача, почти всегда само собой разумеющаяся, какая-то генетическая — иметь все и больше, удача вставать на ноги после такой тяжелой раны, какая ставит человека на грань, за которой начинается ничто…»

И, конечно, такой человек, как Хемингуэй, считал, что старость — это не для него. Но она навалилась на него со всей своей непомерной тяжестью.

О смерти Хемингуэй писал много. Смерть не была для него самым худшим. С ранней юности самоубийство казалось ему одним из приемлемых решений, возможным выходом из трудных проблем общества отчуждения. Эту тему писатель затрагивал и в разговорах, и в письмах известно его высказывание о том, что если бы он не отдал так много времени охоте и рыбной ловле, то смог бы написать больше, но вероятно, кончил бы самоубийством. А вот старость была для него чем-то неожиданным, непривычным и страшным.

«В молодые годы писателю не приходили в голову мысли о неизбежном наступлении старости, — отмечает Мэри Крус в своей статье „Хемингуэй — навсегда“. — А теперь Хемингуэй все чаще замечает, что приближается такой момент, когда никакое усилие воли, даже жесткая рабочая дисциплина, которой он всегда себя подчинял, не смогут предотвратить угасания его творческого дара, как не смогли занятия спортом, приключения в джунглях и на море остановить упадка физических сил. Пред ним, преждевременно состарившимся, столько раз раненным /во время войны, в автомобильных и авиационных катастрофах, на охоте, в корридах, в море/, вырастала новая страшная угроза: остаться с жизнью один на один, на сей раз ослабленная ударами, невзгодами, без тех преимуществ, что дает молодость…»

И что прикажете делать? И как жить дальше, тихо стареть и угасать? Это не для Хемингуэя, в период гражданской войны в Испании Хэм оборонил фразу: «Мужчина не имеет права умирать в постели. Либо в бою, либо пуля в лоб».

Он выбрал это второе «либо».

После трагической развязки друг Хемингуэя Джед Кайли сказал: «Его таинственная гибель получила гораздо большую огласку, чем смерть любой знаменитости. У Эрнеста была широкая, могучая натура: если работать — так работать; если играть — так играть; драться — так драться. Даже смерть он себе выбрал трудную…»

Коллеги по перу по-разному восприняли неожиданную смерть Хемингуэя. Жорж Сименон в своем дневнике сделал такую запись:

«Среди глупостей, которые пишут в газетах по поводу самоубийства Хемингуэя, меня поражает одна деталь. Почти все считают, что такой конец был неизбежен. При его темпераменте Хемингуэй, видимо, так должен был отреагировать на угрозу медленного умирания, прогрессирующего творческого бесплодия. Но вот меньше года тому назад умер другой писатель — Блез Сандрар, характер и жизнь которого довольно схожи с характером и жизнью Хемингуэя. Сандрар тоже немало поколесил по свету в поисках приключений, воспевал в своих романах грубые радости и благородство бесстрашного мужчины. Тем не менее он выбрал другое решение. Он не только не покончил с собой — он прожил многие годы, больной, парализованный, ожесточенно борясь с болезнью, и, говорят, отказался от всех лекарств, которые могли бы утешить его страдания, с тем чтобы до конца иметь ясную голову. Я верю, что это так. Это очень на него похоже, потому что его я хорошо знал. Сегодня я много думаю об этих людях, проживших одинаковую жизнь и по-разному кончивших ее. Это задача для психологов. Данный человек, с данным характером, в данных обстоятельствах не всегда действует согласно какой-то определенной логике. Иначе существовала бы логика Хемингуэя и логика Сандрара, применимая к обоим случаям. И никто не мог бы сказать, какое из двух решений более оправдано…»

Справка. Блез Сандрар (французский поэт и прозаик швейцарского происхождения, 1887–1961). Поэзия Сандрара повлияла на сюрреалистов. В прозе создал образ современного авантюриста. Несколько романов посвятил России. Из книг можно выделить «Ром» (1930), «Жизнь, полная риска» (1938), «Ампутированная рука» (1946).

Финал

За два десятилетия между созданием романа «По ком звонит колокол» (1940) и самоубийством Хемингуэй опубликовал только две новеллы — «За рекой в тени деревьев» — разочаровавшую читателей. Зато «Старик и море» снискали огромную популярность.

Правда, за эти годы он написал еще тысячи страниц, но никак не мог должным образом их скомпоновать и закончить. Неоконченным остался грандиозный роман «Сад Эдема». Серьезные нарушения мозговой деятельности препятствовали нормальной творческой работе. И Хемингуэй все чаще стал впадать в депрессивное состояние.

«Хемингуэй, — рассказывал Фуэнтес, — говорил своим друзьям, что во сто крат предпочел бы покончить с собой, нежели дать возможность этой „шлюхе“ смерти распорядиться его жизнью. Он даже разработал церемонию того, как это должно происходить в его доме, и нередко репетировал самоубийство в присутствии доктора Сотолонго. Он садился босиком в кресло, устанавливал приклад своего охотничьего ружья на подстилку, лежащую в салоне, нагибался, подставляя висок обоим его стволам. Затем нажимал на спусковой крючок с помощью пальца ноги… Раздавался щелчок и… Хемингуэй поднимал голову с шикарной торжествующей улыбкой…»

Короче, сначала шутка. А потом трагедия. Роковому самоубийству предшествовали две попытки: первый раз — выбросившись из самолета, второй — ринувшись на вращающийся пропеллер. Обе попытки оказались безуспешными.

В 1960 году со здоровьем Хэма стало совсем плохо. Эрнест и Мэри переехали в городок Кетчум (штат Айдахо). В этих краях была прекрасная охота, и сюда приезжало множество друзей писателя. Но депрессия уже не отпускала Хемингуэя. Сын Грегори вспоминает:

«Когда болезнь начала брать верх — никто и не заметил, рассеянность сначала казалось случайной. Произошло все вдруг — перемена была резкой. Он быстро утомлялся, мучила бессонница, беспричинные страхи. Все больше угнетало нарастающее чувство одиночества, вины, он стал подозрительным, в действиях окружающих искал злой умысел, и подводила память. Даже в уютном Кетчуме, дома, не чувствовал себя спокойно. Считал, что ФБР следит за ним. И выглядел ужасно — по виду ему было далеко за шестьдесят. Вскоре Мэри поняла, что без интенсивного лечения не обойтись. 30 ноября 1960 года в остановке секретности, избегая лишних контактов, его поместили под чужим именем в клинику Мэйо, а Рочестере (штат Миннесота). К середине января, однако, все уже знали, где он находится. Хлынул поток телеграмм от друзей и доброжелателей, знакомых и чужих. Только что избранный президент Джон Кеннеди прислал приглашение на торжественную церемонию приведения его к присяге. Пришлось отказаться. И, хотя вскоре ему разрешили отправиться домой, депрессия не проходила. Подолгу стоял у окна и смотрел в сторону расположенного неподалеку кладбища. Мэри уговаривала не падать духом, один раз почти вырвала из рук ружье (в другой раз это пришлось сделать другу). Приехавший доктор дал успокоительные таблетки — в полубессознательном состоянии его вновь отправили в клинику. Применяли электрошоковую терапию — он все сносил покорно.

От друзей теперь уже ничего не скрывали. Прислал письмо даже Дос Пассос, с которым он поссорился и не виделся тысячу лет: „Хэм, надеюсь ты не извратишь это в привычку. Не унывай там. Держись“. Писал и Гари Купер, уже смертельно больной. На письма Хемингуэй не отвечал. С докторами, впрочем, вел себя хитроумно, убеждал их, что вполне здоров…»

Ну, а теперь воспоминания жены, Мэри Уэлш:

«…Я приехала в назначенное доктором время и остолбенела, увидев Эрнеста, готового выскочить на улицу и ухмыляющегося как чеширский кот. „Эрнест готов ехать домой“, — произнес доктор Ром. „Я знала, что Эрнеста не вылечили, что его одолевают те же галлиционации и страхи, из-за которых он попал в клинику, и я с ужасом поняла, что он очаровал и заставил доктора Рома поверить, что находится в здравом уме…“»

Дорога домой на автомобиле заняла несколько дней, и наконец дом в Кетчуме.

«В субботу, 1 июля, — рассказывает далее Мэри, — Эрнест вытащил Джорджа Брауна на прогулку… а вечером пригласил его и меня в ресторан „Христиния“… Когда мы с трудом рассаживались вокруг крошечного углового столика, Эрнест обратил внимание на двух мужчин, сидевших в дальнем конце ресторана, и спросил Сюз, нашу официантку, кто это такие. „Наверное, торговцы из Твин Фоллс“, — сказала Сюзи. „Они из ФБР“, — пробормотал Эрнест. „Да что ты, дорогой, сказала я. — Они не проявляют к нам никакого интереса. Закажем бутылочку вина?“

Джордж, к вину не прикасавшийся, аккуратно отвез нас домой. Раздеваясь наверху в большой комнате, я напевала итальянскую народную песню „Все называют меня блондинкой…“ Эрнест, находившийся в соседней комнате, подпевал… „Спокойной ночи, ягненочек, — окликнула я его. — Хорошего сна“. „Спокойной ночи, котенок“, — сказал он. Голос у него был теплый, дружеский.

На следующее утро меня разбудил звук как будто с грохотом задвинутого ящика. Еще не отошедшая от сна, я спустилась вниз и увидела в прихожей, ведущей в гостиную, смятую груду в купальном халате и кровь, ружье, лежащее в разорванной плоти…»

2 июля. 1961 года, не дожив всего лишь 19 дней до своего 62-летия, Эрнест Хемингуэй свел счеты с жизнью.

Никакой посмертной записки Хемингуэй не оставил. Рядом с ним нашли лишь пожелтевшие письма Агнессы. Возможно, воспоминания молодости, войны и Италии временами накатывали на него, как волны. И это были приятные, освежающие волны… А потом он взял инкрустированную серебром двустволку «Ричардсон» 12-го калибра и спустил курок.

Мир вздрогнул: не стало Эрнеста Хемингуэя. Ушел из жизни кумир нескольких поколений.

Интересны воспоминания, данные парижским корреспондентом писателем Дмитрием Савицким по радиостанции «Свобода» по поводу 100-летия со дня рождения Хемингуэя:

«2 июля 61-го года мне было 17 лет. Я работал рабочим сцены в „Современнике“, практически жил в этой каменной коробке между подвалом, где было кафе и Валя Никулин играл Брубека на взмокшем от духоты рояле, и кулисами, где пахло пылью, гримом, винами, где на колосниках я прятал завернутый в драный свитер дедовский „маузер“. В тот день ближе к вечеру я вошел в репетиционный зал, где собиралась вся труппа и шел какой-то невеселый спор, и Ефремов, повернувшись к дверям, спросил: „Ну, что там у тебя?“ „Хемингуэй застрелился“, — стуча зубами, чуть слышно выговорил я. „Я только что услышал эту новость по радио“. „Не слышу!“ — гаркнул режиссер. Но повторять не пришлось, так как сидевшие рядом с дверью хорошо расслышали мой шепот, и разгоряченные лица побледнели и волна этой бледности растекалась по залу. Наступила тишина, и я понял, почему гонцам с плохой вестью отрубали головы».

Все бросились обсуждать: прав Хемингуэй или не прав, окончив жизнь самоубийством? Владимир Корнилов написал стихотворение «Смерть Хемингуэя»:

Это право писателя

Подставлять пуле лоб.

Так что необязательно

Сыпать мненья — на гроб.

Это право художника

Знать шесток свой и срок.

И примите как должное.

И поймите как долг.

Никакой здесь корысти,

И не стоит карать:

Это воля артиста

Роли не доиграть.

Если действо без цели

И дерьмо режиссер,

Рухнуть прямо на сцене —

Доблесть, а не позор.

И сразу вспоминаются давние споры и плачи по поводу преждевременной гибели Сергея Есенина. Иосиф Уткин тогда написал: «Бунтующий и шалый,) Ты выкипел до дна./ Кому нужны бокалы,/ Бокалы без вина?../ Кипит, цветет отчизна,/ Но ты не можешь петь!/ А кроме права жизни,/ Есть право умереть».

Литература как бокс

Многие критики считают, что Хемингуэю было отпущено славы столько, сколько никому больше. Андре Моруа писал: «Каждый молодой писатель во Франции преклоняется перед Хемингуэем. Остается непреложным фактом, что он оказал огромное влияние на молодое поколение французов. Его стиль уникален, ему подражали во всем мире». Ну, а про Советский Союз и говорить не приходится: на советских просторах Хемингуэй был непререкаемым мэтром, кумиром, любимым «русским» писателем.

Но любой мэтр, кумир, классик начинается с азов, с первых робких шагов, с упорного ученичества. Такой путь прошел и Хемингуэй, учась у многих мастеров классической литературы. Но, будучи человеком весьма оригинальным, Хемингуэй свое ученичество превратил в боксерский поединок, в поле боя. Он страстно любил бокс и сформулировал принципы боксирования, поведения на ринге, предложил некую модель боксерского поединка:

«Боксер, который только защищается, никогда не выигрывает, не лезь на рожон, если не можешь побить противника. Загони боксера в угол и выбей из него дух. Уклоняйся от свинга, блокируй хук и изо всех сил отбивай прямые…»

Все эти советы из практика Папы Хэма. Эти же спортивные принципы он применял и в литературной работе.

«Я начал очень скромно и побил господина Тургенева, — откровенничал Хемингуэй. — Затем — это стоило большого труда, — я побил господина де Мопассана. С господином Стендалем у меня дважды была ничья, но, кажется, в последнем раунде я выиграл по очкам. Но ничего не заставит меня выйти на ринг против господина Толстого».

Шутка шуткой, но Хемингуэй соревновался с классиками литературы всерьез. Он жаждал войти в пантеон всемирной славы, этот писатель-боксер. А еще он вел бои со своими современниками — с Джойсом и Скоттом Фицджеральдом. Быть первее и лучше их являлось задачей Хемингуэя.

Любопытен список «обязательной литературы», составленный Хэмом по просьбе Лилиан Росс, одного из биографов писателя: «Пышка» и «Дом Телье» Мопассана, «Красное и черное» Стендаля, «Цветы зла» Бодлера, «Мадам Бовари» Флобера, «Будденброки» Томаса Манна, «Тарас Бульба» Гоголя, «Братья Карамазовы» Достоевского, «Анна Каренина» Толстого, «В поисках утраченного времени» Пруста, «Алая буква» Готорна, «Геккельбери Финн» Марка Твена, «Моби Дик» Мелвилла, «Мадам де Мов» Джеймса.

Уже в своей первой книге «В наше время» Хемингуэй уловил и установил свой своеобразный писательский стиль: отход от традиционных многословных описаний, а взамен этого — точная и бесстрастная фиксация действия и фактов, простота лексики и синтаксиса, немногочисленность тропов, установка на устную речь. И знаменитый хемингуэевский принцип айсберга — главное не на поверхности, а внутри — внутри текста, в глубине человеческой души. Подтекст. Подразумеваемый текст.

В романе «И восходит солнце» (1926, другое название — «Фиеста») Хемингуэй с большой силой передал боль, разочарование и отчаяние «потерянного поколения» в годы послевоенного «процветания».

В США Хемингуэй написал антивоенный роман «Прощай, оружие!» (1929), где дегероизировал войну, показал глубокую враждебность войны человеку. Но вот парадокс: война была родной стихией Хемингуэя и как военного репортера, и как писателя. И когда кончились войны — кончился и Хемингуэй.

Одна лишь цитата из романа «Прощай, оружие!»: «Вот чем все кончается. Смертью. Не знаешь даже, к чему все это… Тебя просто швыряют в жизнь и говорят тебе правила, и в первый же раз, когда тебя застигнут врасплох, тебя убьют. Или убьют ни за что, как Аймо. Или заразят сифилисом, как Ринальдо. Но рано или поздно тебя убьют, в этом можешь быть уверен…»

Хемингуэй однажды сказал, что для него писатель, который не побывал на войне, — не писатель, трудно спорить с этим. Вполне возможно, что война для многих людей — уникальный учебник жизни. Наверное, именно это имел в виду Синклер Льюис, когда заявил: «У нас есть Эрнест Хемингуэй, свирепый молодой человек, прошедший суровую жизненную школу, вышколенный высокой требовательностью к себе, настоящий художник, для которого жизнь — родная стихия».

В начале 30-х Хемингуэй пребывал в мучительных сомнениях и исканиях, недаром изданный им сборник рассказов назывался «Победитель не получает ничего» (1933). В 1937 году Хэм издал роман «Иметь и не иметь», в котором резко критиковал верхушку США. Судьба главного героя Гарри Моргана, превращающегося в годы экономического кризиса в преступника и убийцу, воплощает обреченность в современном мире борьбы в одиночку за свои права. «Надо писать честную прозу о человеке», — декларировал свою позицию Хемингуэй в 30-е годы. Он отвергал такие слова, как «честь, „нравственность“ или „патриотизм“, потому что эти слова, затасканные политиканами и пропагандистами, потеряли свой высокий смысл. В замену этим понятиям Хемингуэй выдвинул этический принцип „чистого ощущения“: „нравственно то, что дает чувство удовлетворенности собою, а безнравственно то, что внушает тебе чувство неудовлетворенности“.

В одном из писем 1954 года Хемингуэй восклицал: „На свете нет ничего прекраснее Африки, как нет ничего прекраснее молодости или любви к человеку, которого любишь, как нет ничего прекраснее — проснуться утром, не зная, что принесет тебе день, но зная, что он принесет что-то…“

Гражданская война в Испании вызвала у Хемингуэя новый творческий подъем: репортажи, очерки, документальный фильм „Испанская земля“, пьеса „Пятая колонна“. И апофеоз — роман „По ком звонит колокол“ (1940). Американец-интербригадовец Роберт Джоржан — это „микромир“, в котором сошлись героика, романтика и трагедия испанских событий. В этом романе писатель употребил выражение „щемящая тоска желаний“. Вот диалог из романа между Робертом Джоржаном, динамитчиком, „инглес“ и Марией:

„— Сейчас ты отсюда уйдешь, зайчонок. Но и я уйду с тобой. Пока один из нас жив, до тех пор мы живы оба. Ты меня понимаешь?

— Нет, я хочу с тобой.

— Нет, зайчонок, то, что мне сейчас нужно сделать, я сделаю один. При тебе я не могу сделать это как следует. А если ты уйдешь, значит, и я уйду. Разве ты не чувствуешь, что это так? Где один из нас, там оба“.

Вот он, знаменитый стиль Хемингуэя! Диалог-айсберг! Но после смерти писателя, в 60-е годы наметился новый стилевой рубеж, и началась полоса отлива от лаконизма. Английская писательница Айрис Мердок обвинила Хемингуэя в излишней „сухости“ текста. Мода была — и мода прошла…

После „Колокола“ у Хемингуэя наступил заметный спад с единственным всплеском литературной удачи, которая пришла к писателю с повестью-притчей „Старик и море“ (1952). И заслуженная награда: Пулитцеровская (1953) и Нобелевская (1954) премии.

После смерти Хемингуэя вышли беллетристические воспоминания о Париже 20-х годов — „Праздник, который всегда с тобой“. И опять же без великолепной хемингуэевской цитаты не обойтись: „Не волнуйся. Ты писал прежде, напишешь и теперь. Тебе надо написать только настоящую фразу. Самую настоящую, какую ты знаешь“. И в конце концов я писал настоящую фразу, а за ней уже шло все остальное».

Нет, что ни говори: Хемингуэй неподражаем!..

У советских критиков был свой взгляд на творчество Хемингуэя. По их мнению, Хемингуэй — писатель трагического мироощущения, он противопоставил несправедливости и хаосу окружавшей его жизни веру в человека, его нравственные силы и способность к подвигу. Подвиг — это как раз то, что особенно любили в Советском Союзе. Подвиг во имя родины, во имя власти, во имя вождя. Словом, умирай во имя!..

Близкий к троцкизму американский критик Макс Истмен опубликовал о Хемингуэе злую «проработочную» статью под залихватским названием «Бык после полудни». В ней между прочим говорилось: «Похоже, что определенные обстоятельства заставляют Хемингуэя постоянно испытывать потребность доказывать свою кровожадную мужественность. Она должна проявляться не только в развороте его широких плеч, в манере одеваться, но и в стиле его прозы, в эмоциях, которым он позволяет выплескиваться в его произведениях. Эта тенденция его характера достаточно сильна, чтобы начать формировать зачатки нового направления в английской литературе — литературного стиля, который можно назвать фальшивыми, волосами на груди».

Естественно, Хемингуэй страшно возмутился подобной оценкой и, когда столкнулся в издательстве «Скрибнерс» с Максом Истменом, то пустил в ход свои боксерские кулаки. Потом Хемингуэй всем рассказывал, как он «наказал» Истмена, и показывал книгу с кровавым пятном на одной из страниц как доказательство своей победы. Ну, что тут сказать? Действительно, писатель-боксер.

Пожалуй, следует привести и отрывок из письма Хемингуэя Роберту Кантуэллу, американскому писателю и критику, от 25 августа 1950 года: «Дорогой Боб… Я беспокоился и ждал твоих книг. Ты был моей главной надеждой в американской беллетристике… что касается неприятных сторон известности… Вот примерно как это бывает: в ночных клубах незнакомые люди подходят к тебе и говорят: „Так это вы Хемингуэй?“ — и без дальнейших объяснений виснут у тебя на шее. Или начинают лапать тебя, что малоприятно, а то и твою жену или знакомую, а когда ты делаешь им замечания, предупреждаешь и, наконец, вынужден дать им пинка, то это попадает в газеты…

Нельзя же все время сидеть дома, но стоит выйти, и, как только что-нибудь случается, газеты тут как тут. Они почему-то не пишут ни о том, что ты встаешь на рассвете и принимаешься за работу; ни о том, что никогда не отказываешься послужить своей стране; ни о том, что ты сам, твой брат и старший сын были ранены на последней войне; ни о том, что оба твои деда сражались и были ранены в гражданской войны (в США 1861–1865 годы. — Ю.Б.); ни о том, что ты был ранен врагом 22 раза, из них шесть раз в голову, и тебе прострелили обе ноги, оба бедра и обе руки, ни о том, что твоя единственная цель — быть лучшим американским прозаиком… Я никогда не был святым, Боб, и в наш век жить куда труднее, чем в средние века, а ведь я прожил в нем полсотни лет да плюс еще год. И, может статься, скоро сенатор Маккарти, да провались он в преисподнюю, решит, что со мною пора кончать… Я стараюсь писать как можно лучше и мало что знаю о наших предках и не пытаюсь романтизировать их, как это делает Фолкнер…»

И в приписке письма: «Боб, дорогой, пожалуйста, не говори никому и не пиши о том, сколько раз меня ранило. Я просил „Кейп“ и „Скрибнерс“ (американские издательства. — Ю.Б.) не распространяться о моей военной службе — мне это неприятно и портит все, чем я горжусь. Я хочу, чтобы меня знали как писателя, а не как охотника, бузотера или выпивоху. Я хотел бы быть честным писателем, и пусть меня судят как такового».

Хемингуэй постоянно пытался разделить свой образ писателя и человека. И всегда возмущался, когда ему что-то навязывали, в частности с теориями Карла Маркса: «Нет, я не могу читать Мавра, — говорил он, — он только испортит мой стиль. Оглянуться не успеешь, как я начну употреблять такие слова, как прибавочная стойкость, абсолютное и относительное обнищание пролетариата, диктатура пролетариата и так далее».

В письме к своему русскому поклоннику, пропагандисту его творчества и переводчику Ивану Кашкину Хемингуэй писал в августе 1935 года: «…Я не могу быть сейчас коммунистом, потому что я верю только в одно: в свободу. Прежде всего я подумаю о себе и о своей работе. Потом позабочусь о своей семье. Потом помогу соседу. Но мне дела нет до государства. Оно до сих пор означало для меня лишь несправедливые налоги…»

И далее в письме: «Писатель — он что цыган. Он ничем не обязан любому правительству. И хороший писатель никогда не будет доволен существующим правительством, он непременно поднимет свой голос против властей, а рука их всегда будет давить его. С той минуты, как вплотную сталкиваешься с любой бюрократией, уже не можешь не возненавидеть ее. Потому что как только она достигает определенного масштаба, она становится несправедливой…»

«Единственная награда писателя в том, чтобы хорошо делать свое дело, и это достаточная награда для каждого. Нет для меня зрелища недостойнее того, чтобы человек пыжится, стараясь попасть во Французскую академию или в любую академию…»

Читаешь признания Хемингуэя, а перед глазами возникают картины награждения наших отечественных деятелей культуры, в том числе и писателей, из державных рук. Как подхалимно принимают они награды, как по-детски радуются этим побрякушкам, как присягают на верность служить режиму. Ангажированность и холуйство — мета многих наших «властителей дум». И думы-то у них в основном кремлевские… Но, как говорят на Украине, «извиняйте, дядьку». Вернемся к Хемингуэю. Еще в одном письме к Ивану Кашкину он писал:

«Вы, должно быть, не пьете. Я заметил, что вы с пренебрежением отзываетесь о бутылке. Я пью с 15-летнего возраста, и мало что доставляло мне большее удовольствие. Когда целый день напряжение работала голова и знаешь, что назавтра предстоит такая же напряженная работа, что может отвлечь мысль лучше виски и перевести ее в другую плоскость?.. Я лучше откажусь от ужина, чем от стакана красного вина с водою на ночь. Только в двух случаях пить нехорошо — когда пишешь и когда сражаешься. Это надо делать трезво…»

Хемингуэй много и охотно говорил о литературе и о том, как он работает. «Писать хорошо — значит писать правдиво. А правдивость рассказа будет зависеть от того, насколько автор знает жизнь и насколько добросовестно он работает, чтобы, даже когда он выдумывает, это было как на самом деле…» «Никто толком не знает, что такое воображение, кроме того, что мы получаем его задаром. Может быть, оно заложено в наследственном опыте. Вполне вероятно. После честности это второе качество, необходимое писателю…»

Совет: «Всегда останавливайтесь, пока еще пишется, и потом не думайте о работе и не тревожьтесь, пока снова не начнете писать на следующий день». «Не думайте о работе. Как только начнете думать об этом, сейчас же одергивайте себя. Думайте о чем-нибудь другом. Этому непременно надо научиться». Думать о другом, это, наверное, думать о спорте, о рыбной ловле и женщинах?..

Кто-то спросил Хемингуэя, как узнать, есть ли талант или нет? Папа Хэм ответил: «Пишите. Поработайте лет пять, и если тогда поймете, что ничего из вас не выходит, застрелиться всегда успеете» Мысль о роковом выстреле, очевидно, никогда не покидала Хемингуэя.

И последняя главная цитата: «О том, как надо создавать художественное произведение, правил нет. Иногда оно пишется легко и достигает совершенства. Иногда процесс этот подобен сверлению скалы, а затем подрыву ее с помощью заряда». Взрывайте, любители литературы, взрывайте!..

Хемингуэй и женщины

Если обратиться к книге «Интимная сексуальная жизнь знаменитых людей», вышедшей на Западе в 1981 году, то в главе о Хемингуэе можно прочитать следующее:

«…Во время близости с женщинами Хемингуэй не любил пользоваться предохранительными средствами. Он всегда предпочитал иметь дело с такими женщинами, которые „были бы согласны идти на риск“. Во время сексуального акта Хемингуэй часто бывал не на высоте, а иногда даже страдал от импотенции, которую вызывали частые возникающие стрессовые ситуации.

Хемингуэй любил хвастать своими сексуальными возможностями, уверяя, что его любовницами было множество женщин, включая Мату Хари, итальянских графинь, греческую принцессу и проституток, с которыми он особенно часто имел дело в молодости и в те годы, когда жил в Гаване. На самом деле Хемингуэй был гораздо более целомудренным человеком, а его отношение к сексу было иногда даже почти ханжеским. Ему часто снились Марлен Дитрих и Грета Гарбо, а в жизни он предпочитал красивых и послушных блондинок. Друзья и знакомые считали, что Хемингуэй просто пуританин, потому что он заметно краснел и стыдился, если к нему где-нибудь на улице обращалась с предложением проститутка, поскольку он считал, что любовью могут заниматься только влюбленные».

…Когда Хемингуэй был помоложе, он предпочитал более зрелых женщин. Хэдли была, например, на 8 лет старше его. В более зрелом возрасте он стал предпочитать женщин, которые были значительно моложе его. Некоторые из них явились прототипами его литературных персонажей, таких, к примеру, как Бретт Эшли в романе «И восходит солнце». Ни одна из них, впрочем, так и не сумела завоевать его сердце. Хемингуэй всегда старался держать женщин на некотором расстоянии, боясь, очевидно, что они будут пытаться управлять им.

Вот что по этому поводу сказал Хемингуэй: «Знаю я этих женщин. Любая женщина — это всегда масса проблем».

Ну, а теперь отложим чужую книгу и к теме женщин приблизимся ближе.

Первая любовь Хемингуэя наложила отпечаток на всю его жизнь. В миланском госпитале Красного Креста раненый 19-летний шофер медицинского автофургона Эрнест Хемингуэй встретился с ночной медсестрой, американкой Эгнесс фон Куровски. Она была старше, ей было 26 лет, и она отличалась редкой красотой. Естественно, Эрнест влюбился в нее без памяти. Хемингуэй писал ей страстные послания и хотел немедленно на ней жениться. Она благосклонно принимала ухаживания забавного соотечественника и отвечала на его записки и письма (их сохранилось 52), но выйти за него замуж категорически отказывалась. Были ли они любовниками? И да, и нет.

Обычно Эгнесс дежурила по ночам, стараясь отвлечь Эрнеста разговорами и заглушить боль. Они рассказывали друг другу о своем детстве, делились большими и маленькими секретами. Когда Эгнесс дежурила на другом этаже, он писал ей записки и посылал с кем-нибудь из сестер.

В соседней палате с Хемингуэем лежал Генри Виллард, ставший позже послом США, он вспоминал об Эгнесс: «Она словно светилась изнутри. Свежая, жизнерадостная, красивая в своей длинной до пят, форменной одежде. Эгнесс выполняла свои непростые обязанности с удивительным изяществом. Она все делала быстро, но вместе с тем никогда не торопилась. Она излучала энергию и жизнерадостность. В нее были влюблены все, но только Эрни нашел к ней какие-то особые подходы. Однажды я увидел, как он нежно держит ее за руку…»

Записка от 17 октября 1918 года: «Эрни, мой самый дорогой! Сегодня я получила от тебя замечательное письмо, и очень оно мне понравилось. Думаю, что каждой девушке было бы приятно иметь мужчину, который бы говорил ей, какая она замечательная и что он не может обойтись без нее. Когда ты мне все это говоришь, я просто схожу с ума …Удачи тебе, мой самый дорогой. Не забывай меня и то, что я тебя люблю. Твоя Эг».

21 октября: «Вчера и сегодня я получила еще два твоих письма. Какой праздник! Я люблю тебя все больше и больше…»

29 октября: «Эрни, дорогой! Ужасно хочу, чтобы ты был рядом, чтобы я могла с тобой поговорить. Я раньше в своей жизни никогда ни по кому не изнывала. Никогда не думала, что смогу писать все это так просто и откровенно. Эгги».

Но настал час, и они расстались. Эгнесс фон Куровски поняла, что у них нет будущего, и 7 марта 1919 года она писала Хемингуэю: «…Теперь, через пару месяцев, что мы врозь, я знаю: ты мне по-прежнему очень нравишься. Но мое чувство — это скорее чувство матери, чем влюбленной женщины. Сможешь ли ты когда-нибудь меня простить за мой непреднамеренный обман? Но и сейчас, и всегда буду слишком старой для тебя… надеюсь, что ты, все обстоятельно обдумав, сможешь простить меня, найдешь себе замечательное занятие и всем покажешь, какой ты на самом деле чудесный мужчина. Всегда восхищающаяся тобой твоя подруга Эгги».

Эгнесс прожила долгую жизнь (была счастлива или несчастлива — это не суть важно), на склоне лет в 1976 году, уже после смерти Хемингуэя, она говорила повстречавшемуся с ней Генри Вилларду о том, что Эрнест ей действительно очень нравился, но был излишне импульсивным, нетерпеливым, никогда толком не знающим, чего же ему хочется на самом деле. И Эгнесс опасалась, что после войны он превратится в неприкаянного странника без родины и без корней, неспособным найти свое место в жизни. Она уговорила Хемингуэя вернуться в Америку, что он и сделал.

Хемингуэй вернулся с раной в сердце. Режиссер Аттенборо поставил фильм о потерянной любви и назвал его «В любви и на воине» (роман «Прощай, оружие!» был посвящен Эгнесс фон Куровски). «Мне кажется, что Хемингуэю так и не удалось оправиться после этого удара, — говорил Аттенборо. — Он думал, он верил, что познал вечную любовь. Их отношения были преисполнены глубины, такое он переживал впервые…»

Эрнест Хемингуэй как-то сказал своему младшему брату Лестеру: «Если по-настоящему любишь кого-то, ты уже никогда не избавишься полностью от этой любви».

Впоследствии Хемингуэй будет четырежды женат, и каждой из своих жен с какой-то болезненной маниакальностью не только рассказывал об Эгнесс, но и откровенно говорил, что для него новая жена — лишь бледная копия первой любви, не более того.

Первой женой Хемингуэя стала Элизабет Хэдли Ричардсон, способная пианистка и «по-настоящему спортивная девушка». Через полгода после знакомства, 3 сентября 1921 года они поженились, а еще через 3 месяца на старом французском пароходе «Леопольдина» отплыли из Нью-Йорка в испанский порт Виго, а далее в Париж — на тот самый «праздник, который всегда с тобой».

В Париже Хемингуэй играл на скачках, увлекался боксом, много времени проводил с друзьями, писал за столиком в знаменитом кафе «Ротонда» и любил свою жену. Хэдли была легким человеком, не очень думала об уюте, зато с удовольствием пешком вместе с Эрнестом исходила весь Париж и много с ним путешествовала. Брак был почти идеальным до тех пор, покуда Хемингуэй не встретил другую женщину — Полин Пфейфер.

Американский писатель Скотт Фицджеральд говорил: «Эрнесту, чтобы писать хорошую книгу, нужна новая женщина». А Мальком Каули, друг Хемингуэя, отмечал: «Он влюбляется, подобно тому, как рушится огромная сосна, сокрушающая окружающий мелкий лес. Кроме того, в нем есть пуританская жилка, которая удерживает его флиртом за коктейлем. Когда он влюбляется, он хочет жениться и жить в браке».

На фоне несколько консервативной и будничной Хэдли Полин Пфейфер явно выигрывала: богатая американка, она работала в модном журнале «Вог», прекрасно и эффектно одевалась и обладала изысканными светскими манерами. Хемингуэй женился на Полин, а потом признавался, что развод с Хэдли был «величайшим грехом» его жизни.

Отношения развивались стремительно: сначала знакомство, затем Полин — подруга жены, следующий этап — любовница, и уже потом развод. Роман с Полин проходил на глазах Хэдли, и она все это смиренно терпела, говоря подругам, а что же делать, я старше Эрнеста на 8 лет, и к тому же «Шустрый Котик», как звал ее Хемингуэй, смертельно устал от жизни с Хэмом. Короче, они разошлись и на вопрос «почему?» Хемингуэй ответил веско: «Потому что я — сукин сын».

Свой роман «И восходит солнце» Хемингуэй посвятил Хэдли и своему сыну Джону. А далее новый восход уже с Полин Пфейфер. Они прожили вместе почти 13 лет, и она родила Хемингуэю двух сыновей — Патрика и Грегори. Но счастья в новом браке писатель не обрек. Полин оказалась губительницей его таланта и предпочитала видеть мужа не за рабочим столом, а в обществе праздно живущих богатых бездельников. В какой-то момент Хемингуэй увлекся Джейн Грант, но Полин удалось удержать Эрнеста в браке. Но в 1940 году брак все же рухнул.

Третьей женой Хемингуэя стала Марта Геллхорн, с которой он познакомился в Мадриде во время гражданской войны. Как и Хемингуэй, Марта была журналисткой и писательницей (ее роман «Горе, которое я видела» высоко ценил Герберт Уэллс). Она была бесстрашной, независимой, умной и любящей, — казалось бы, именно такой женщиной, каких любил описывать Хемингуэй в своих книгах. Но одно дело — книги, другое — жизнь. И Хемингуэя скоро стало раздражать, что Марта слишком самостоятельна в своих решениях и поступках, даже то, что она его в шутку называла «своей любимой домашней коброй». Они жили вместе не более 5 лет. В мае 1944 года Хэм повстречал Мэри Уэлш, а через год она стала его официальной, 4-й по счету женой. И, прощай, Марта!..

Мэри Уэлш, как и все женщины Хемингуэя, была хороша собой. Как и Марта, она преуспела на журналистском поприще, но в отличие от нее сразу забросила работу и все внимание переключила на мужа. Это Марта позволила себе сказать, что у Хемингуэя не было за душой никаких хороших качеств, кроме умения писать. Мэри нравился Эрнест и как мужчина, более того, она его любила.

Хемингуэй и Мэри Уэлш познакомились в мае 1944 года в лондонском ресторанчике «Белая башня», где встречались военные корреспонденты. Мэри работала в лондонском бюро американских журналов в «Таймс», «Лайф» и «Форчун», а ее муж в газете «Дейли мэйл». Маленькая белокурая 36-летняя журналистка сразу сразила 43-летнего Хемингуэя. Он сказал ей прямиком: «Мэри, я совсем вас не знаю. Но я хочу жениться на вас. Вы такая живая. Вы такая красивая, как блесна. Если не удастся сегодня, так я готов ждать сколько угодно, но обязательно на вас женюсь!..» Мэри была ошеломлена таким предложением и напором и поняла, что Хемингуэй — это титан в сравнении с ее мужем, пигмеем.

Весь следующий год Хемингуэй и Мэри обменивались письмами. Иногда Эрнест писал ей по два раза на день: «Любовь моя, это всего лишь записка, чтобы рассказать, как я тебя люблю… Я влип основательно, так что ты уже побереги себя для меня или для нас, и мы будем изо всех сил бороться за все, о чем говорили, и против одиночества, фальши, смерти, несправедливости, косности (нашего общего врага), суррогатов, всяческого страха и прочих никчемных вещей; бороться за тебя, грациозно сидящую рядом на постели, хорошенькую, — красивее любой фигурки на носу самого красивого и высокого корабля, который когда-либо поднимал паруса или кренился от ветра; за доброту, постоянство, любовь друг к другу, и за ночи и дни, полные любви. Малыш, я очень люблю тебя и буду твоим спутником, другом и настоящей любовью».

В другом письме: «Я просто счастлив и мурлычу, точно хищник в джунглях, потому что я люблю тебя, а ты любишь меня. Надеюсь, малыш, ты говорил серьезно, потому что мне уже нет пути назад, как бронетанковой колонне в узком ущелье».

Какой образ: бронетанковая колонна в узком ущелье?! Так написать мог только военный писатель. А повернуть назад, к Марте, — уже невозможно!.. Вскоре Хемингуэй попал в автокатастрофу. Марта увидела его в бинтах и рассмеялась. Этого издевательского смеха Хемингуэй перенести не смог. Разрыв был окончательный. И в марте 1946 года Папа Хэм женился на Мэри Уэлш. И сразу их брак подвергся тяжелому испытанию: у Мэри оказалась внематочная беременность, и она истекала кровью. Врач сказал Хемингуэю, что надо мужаться, ибо возможен плохой конец. На что Хэм ответил: «Глупости! Никакого конца не будет!» и самолично, вспомнив былые навыки медика, принялся за переливание крови. Мэри была спасена.

И еще в их жизни был труднейший момент, когда в январе 1954 года они отправились смотреть водопады в Восточной Африке, их маленький самолетик рухнул вниз. А потом и другой, на котором они добирались дальше, тоже упал на землю и загорелся. Без тяжелых травм не обошлось, но оба они — Эрнест и Мэри выжили.

Вместе они прожили 15 лет. Возможно потому, что Мэри не пыталась переделывать Хемингуэя, исправлять его характер, она принимала его таким, каким он был — чересчур деятельным, импульсивным, достаточно вздорным и малоуправляемым. Прежде всего она создала ему все условия для успешной работы, и Хэм ежедневно отправлялся в «студию» на своей кубинской усадьбе, чтобы выполнить установленную им самим норму 700–800 слов ежедневно. Ну, а Мэри в это время занималась садом, кошками, а их было более 40, бойцовскими петухами и гостями. Несмотря на присутствие 13 слуг (из них 4 садовника), вилла была в запущенном состоянии, и работы на ней было невпроворот. Папа Хэм не особенно утруждал себя хозяйственными мелочами, выпивка — это совсем другое дело. В Гаване у Хемингуэя было два любимых бара: «Бодегита дель Медио» и «Флоридита». Мэри всегда знала, где вечером можно найти Эрнеста.

О выпивках Хэма ходили легенды. Однажды, будучи в хорошем подпитии, он поджег пальмы рядом с домом, а когда приехали пожарные, споил всю команду, но ему показалось этого мало, и он устроил гонки вокруг дома. Мэри только пожимала плечами. На упреки детей — Патрика и Гилберта, — в безволии и неспособности повлиять на папу она неизменно отвечала: «Я — жена, а не полицейский».

В своих воспоминаниях Мэри писала: «Я любила Эрнеста и его поступки, громадные, неотесанные, как гранитные глыбы». Поэтому она легко смотрела, как Хемингуэй за вечер мог опрокинуть 12 порций смеси дайкири без сахара и двойной порции рома, так называемый «Хемингуэ спешл». «Спешл» валил с ног, а Мэри добродушно улыбалась. Она прощала ему многое, в том числе и открытое ухаживание за другими женщинами. Апофеозом этого был случай, когда сильно подвыпивший Хэм притащил в дом юную проститутку и посадил ее за общий обеденный стол, на этот раз Мэри возмутилась, но, правда, не очень. Хемингуэй очень ценил ее всепрощенство и «солнечный» характер. «Мой карманный Рубенс», — он ее часто так называл. А еще «котенок», а она его — «барашек».

«Думаю, самое плохое, что я совершил в жизни, — признавался Хемингуэй в дневнике, — боролся со своей любовью. Меня женщины просто любили, а я боролся за их любовь, поэтому я потерял всех своих любимых женщин. Они не вынесли моей борьбы за их любовь.

Только последняя любовь была у меня без борьбы».

Не боролась и Мэри, когда в жизни стареющего Хемингуэя появилась 19-летняя итальянка югославского происхождения Андриана Иванчич. Молодость, красота и художественная одаренность Андрианы (она рисовала и писала стихи) заворажили Папу Хэма. Он питал к ней почти отеческие чувства и называл «дочкой». Чувства к ней позволили писателю пережить новый порыв вдохновения и написать роман «За рекой, в тени деревьев». Новая женщина — новый роман, — в подтверждение слов Скотта Фицджеральда. Все это происходило на глазах жены, и Мэри выдержала и это испытание.

Но главное было другое — здоровье Хемингуэя, которое под конец совсем разладилось, дошло до того, что Эрнест мог читать только первые десять минут, потом буквы расползались какими-то непонятными иероглифами. Он не был в состоянии писать, но и наговаривать тексты не получалось — слова и мысли растекались, как жидка каша, и собрать их было невозможно. И вот тогда Мэри приняла решение положить Хемингуэя в клинику. Что произошло дальше, — об этом мы уже писали.

В 1995 году сын писателя Патрик Хемингуэй дал интервью германскому журналу «Шпигель», в котором он вспоминал события того рокового дня: «Мэри, по правде говоря, вела себя странно. Обстоятельства самоубийства моего отца нужно было тщательно расследовать. Не хочу допускать опрометчивых высказываний, но, когда страдающий от депрессии пациент вроде него, неоднократно покушавшийся на собственную жизнь, содержится в закрытой клинике с зарешеченными окнами, а потом передается под надзор жены, наличие в доме заряженного оружие представляется странным. Это вопиющая безответственность…»

Мнение Патрика: от самоубийства Хемингуэя выиграла только вдова, ибо она впоследствии распоряжалась рукописями Хемингуэя.

Патрик не может простить мачехе и захоронение отца в «картофельном» штате Айдахо. «Это все равно, как если бы Томаса Манна зарыли на аэродроме Чикаго». Оценки Патрика Хемингуэя в отношении Мэри, четвертой жены писателя, за годы резко изменились: сначала Мэри Уэлш была для него ангелом, а потом превратилась в черта. Что ж, так бывает нередко…

Эрнест Хемингуэй любил женщин с короткой стрижкой, прогулки на природе, охотничье ружье, любил бороться с 330-килограммовым тунцом, попавшимся на его крючок в карибских водах. Любил Париж, и только тогда, когда Париж оказывался во власти праздника. Эрнест любил алкоголь. Корриду в Испании. Снега Килиманджаро. Он не любил одного себя. Хотя это утверждение некоторых знатоков Хемингуэя и спорное.

Любопытно, что все женщины, с которыми был связан Папа Хэм, были отчаянными. В Париже Джейн Мейсон, замужняя красотка, забиралась к писателю в номер отеля по водосточной трубе. Вместе они любили после выпивки сесть в ее спортивный автомобиль и устраивать гонки по бездорожью. Это была игра: кто первый вскрикнет: «Осторожно!» или «Тормози!», тот и проиграл.

В Испании во время гражданской войны повторилась история с Эгнес из Первой мировой войны, на этот раз в госпитале каталонского города Матаро, и снова медицинская сестра — 17-летняя Мари Санс, и она стала образом Мари в романе «По ком звонит колокол». Но, когда ей, уже старой женщине, поведали о том, что она стала литературным прототипом, она сказала, что никогда не читала роман Хемингуэя, но хорошо помнит «громозкого и приветливого американца», однако совсем не знала, кто он такой. Вот уж поистине: роман без романа.

Примерно такой же, а может, в иной вариации, — кто знает точно? — был у 50-летнего Хемингуэя, когда он охотился в Африке, бурный роман с 18– летней африканкой по имени Дебба. Об этом писатель поведал в неоконченной рукописи «Правда первых лучей» по следам африканского сафари. В романе рассказано, как он изменял спящей жене с туземкой («Она была похожа на мужчину, крепко сложена, коротковолоса и с квадратным лицом»), покупая ее любовь за шесть бутылок пива. И опять же, кто знает, что было на самом деле? Последняя любовь писателя? Сын Патрик по этому поводу заметил: «Отец любил красивые истории и был большим выдумщиком».

Невыдуманными, а вполне реальными были отношения между Хемингуэем и голливудской звездой Марлен Дитрих. Дочь Марлен Мария Рива в своих воспоминаниях писала:

«То, что Дитрих и Хемингуэй были настоящими друзьями, это факт. То, что она называла его „папа“, а он ее „дочка“, это тоже факт. Но то, что они были в близких отношениях, это неправда. Зато чистейшая правда, что ему нравилось, что мир думает иначе, и что она не сердилась за это на него, — это правда. Мать, до безумия обожавшая любые фантазии Хемингуэя, без памяти восхищалась им и была убеждена, что лучшего друга у него не было никогда. Когда он покончил с собой, мать предалась неутешному горю, без конца повторяя: „Зачем он совершил такую глупость? Это его жена довела“».

Роман с Эрнестом Хемингуэем длился почти 30 лет, и в этом романе действительно было больше дружбы, чем любви. Они оба не верили в любовь друг к другу. Марлен считала, что Хэм любит других женщин, а Хемингуэй полагал, что она тоже отдает предпочтение другим — Габену и Чарли Чаплину. Оба восхищались друг другом: Хемингуэй — красотой Марлен Дитрих, а она — его романами. Кстати, в «Островах в океане» Хэм изобразил героиню-актрису, явно списанную с Дитрих. Но Марлен не только восхищалась писателем, но и могла позволить себе его покритиковать: «Знаешь, Эрнест, твоя последняя книга — это дерьмо». И Папа Хэм принимал критику.

Однажды ночью Хемингуэй позвонил Марлен по телефону и сообщил ей, что ему пришла в голову блестящая идея.

— Какая? — спросила Марлен.

— А почему бы нам при встрече не заняться «этим»?

— Почему такая идея пришла тебе в голову так поздно? — удивленно спросила Дитрих.

— Ну, знаешь, — ответил Хемингуэй, — у меня сильно упали тиражи книг, и читателей надо чем-то взбудоражить. Если пустить слух, что у нас настоящий любовный роман, люди опять заинтересуются нами — моими книгами и твоими фильмами.

Однако Хемингуэй кокетничал: публика и без того числила обоих в кумирах, без всякого дополнительного «этого».

Ну, а женщины Хемингуэя в книгах? Восприятие текста у всех, конечно, разное. Вот, к примеру, специфическое мнение одного критика: «Женщины у Хемингуэя — либо отвратительная продажная тварь, лишенная всякой привлекательности (типа жены Макомбера), и тогда он ее ни секунды не романтизирует, — либо женщина-товарищ, женщина-единомышленник, каковы жены и возлюбленные всех его любимых героев, и прежде всего испанки из „Колокола“… Он любил надежность…»

У современного польского журналиста Хенрика Хороша есть выражение: «Женщина — что оконная занавеска, узор миленький, но мира уже не увидишь».

Хемингуэй любил раздвигать «занавески» и внимательно разглядывать мир. «Занавески» хорошо, но мир лучше.

Хемингуэй в России

Впервые Хемингуэй был упомянут в советской печати в 1929 году в журнале «Вестник иностранной литературы».

В 1989 году в июньском номере «Вопросы литературы» Раиса Орлова опубликовала статью-исследование «Русская судьба Хемингуэя». «За 60 лет Хемингуэя у нас издавали и запрещали, ему поклонялись и его обличали, превозносили и разочаровывались. История взаимоотношений с ним, исполненная крутых поворотов, подчас горько иронических, тесно связана с историй нашего общества, нашего самосознания, нашей литературы».

Как все начиналось? В 1928 году Максим Горький рекомендовал своему секретарю Крючкову для последующего издания на родине рассказ Хемингуэя о бродягах. В 1929 году в журнале «На литературном посту» появилась статья американского социалиста Майкла Голда «Поэт белых воротничков», в которой Хемингуэй был представлен человеком сухим и бессердечным, как «закоренелый эгоист». То есть книги Хемингуэя в СССР еще не появились, а критика начала формировать образ неведомого «Папы Хэма».

Первые рассказы Хемингуэя появились в 1934 году в журналах «30 дней», «За рубежам» и «Интернациональная литература». А затем вышел и первый сборник Хэма «Смерть после полудня». Составителем, редактором и автором вступительного слова был Иван Кашкин, который и стал первым пропагандистом Хемингуэя в СССР. Хотя Кашкин и назвал Хемингуэя «джентльменом с трещиной», — иначе было нельзя! — он решительно стал двигать его «в массы». Русский читатель был ограничен, связан, все время находился под прессом власти, всего боялся и вечно оглядывался, а тут американец — свободный, раскованный, ответственный только перед собой и этим был весьма привлекательным. И неудивительно, что Хэм стал самым советским американским писателем.

«С детства я хотела путешествовать, — признавалась Раиса Орлова. — И мечтала о Париже — не только из-за французов, но и из-за Хемингуэя. В Париж никто вокруг меня не едет и не поедет. И я не поеду. Читаю наши газеты, читаю Хемингуэя — прошусь в Испанию. Тщетно. Меня не берут. Это все — внешний слой. Хемингуэй входил глубже. В бессознательное. Туда, где мне ох сколько не хватало. Где я была нищей по сравнению с героинями Хемингуэя. Не умела грустить. Не умела задумываться. Видеть ужас не умела. А ужаса вблизи было больше, чем рядом с Хемингуэем. С романтическими героями и героинями не сосуществуешь — на них взираешь издали: возмущаешься ли, любуешься ли — но издали. Они в ином измерении».

В 1974 году Орлова обратилась к некоторым писателям с вопросом: «Какую роль в вашей жизни сыграла американская литература?»

Юрий Домбровский ответил: «Кто открыл для меня действительно новые горизонты — это Хемингуэй. Я понял, прочитав его, главное: литература была покорена русской прозой — психологическим реализмом таких титанов, как Лев Толстой, Достоевский и Чехов, но она казалась не только вершиной, но и концом психологической прозы в том смысле, что дальше идти уже некуда… а пришел Хемингуэй и открыл то, что давно знали актеры и некоторые драматурги (например, Шекспир), но никогда не знали писатели — подтекст, — и это открыло новые необозримые горизонты. Я думаю, что хотим мы или не хотим, а мы все… пользуемся в той или иной мере (чаще всего незаметно для себя) его методом и его достижениями».

Давид Самойлов: «Для нас американская литература как образцовая начала сознаваться через Хемингуэя, который лет 15–20 был чуть ли не самым любимым писателем. Это место Хемингуэй занял в 30-e годы. И утратил, вытесненный Томасом Манном, Фолкнером, отчасти Кафкой, которого мы долго знали лишь понаслышке.

Видимо, ни одного из названных писателей мы не полюбили с той силой, с какой любили Хемингуэя, который нам представлялся еще и образцом современного характера… Любовь к Хемингуэю в нашей стране было любовью романтической. Она несколько напоминает русский байронизм XIX века. Подобно прадедам, накидывающим гарольдов плащ, советские читатели тянулись к далекому Хемингуэю. Некоторые литераторы пытались копировать его рубленые, короткие фразы. Однако привлекал не только стиль, но и поведение его героев, его собственные поступки».

«Сквозь летящей, неживой, неестественный, неостанавливающийся, бредовый мир пьянства, дансингов, застольной болтовни вдруг проступают вперед перед ними (героями — Ю.Б.) видения реальной и могущественной красоты природы и человека», — писал Юрий Олеша в рецензии 1936 года на роман «Фиеста».

Но то — писатели, а рядовые читатели? Они, выражаясь современным языком, тащились от героев Хемингуэя. Юрий Буйда в одной из статей в еженедельнике «Новое время» (1999) писал:

«Влияние творчества Хемингуэя на советскую литературу, на образ жизни советской интеллигенции было огромным в 50–60-е годы. Именно в те годы, когда размытый иррациональный групповой героизм обрыдл дальше некуда. Юрий Нагибин, Булат Окуджава и некоторые другие писатели и кинематографисты попытались хоть как-то изменить ситуацию. Ну, надоел омассовленный героизм („если страна прикажет стать героем, у нас героем становится любой“ — большей дичи и вообразить нельзя) и назначенные герои вроде Зои Космодемьянской, так и не успевшей поджечь вражескую конюшню, но в соответствии с религиозно-коммунистическим каноном ставшей национальной героиней… В искусстве возникло целое направление, эксплуатировавшее „геолого-альпинисткую“ тему. Брадатые герои бодро „захемингуэли“ на целлулоидные горные вершины, откуда легче просматривались родимые пятна капитализма на чистом теле общества…

Смутное недовольство персонажа прозябаньем в свинячьем болоте, в отсутствие внешнего врага, пробуждало нового оппортуниста искать форму приспособления в этой жизни, и он, сунув портрет „старика Хэма“ в рюкзак, бежал в страну „простых мужественных людей“ — туда, куда его родителей еще недавно гнали под конвоем…»

Хемингуэй был любим шестидесятниками, они называли его просто Хэм. «Ham-and-eggs» — ветчина с яйцами — завтрак настоящих мужчин: первопроходцев, золотоискателей и журналистов-стрингеров. Кумир для подражания. И тут просто просится отрывок из рассказа Хэма «Белые слоны»:

«— Все это могло быть нашим, — сказала девушка. — Все могло быть нашим, но мы сами виноваты, что это с каждым днем становится все более невозможным.

— Что ты говоришь?

— Я говорю, что все могло быть нашим.

— Все и так наше.

— Нет. Не наше.

— Весь мир наш».

Боже, как хотелось советским людям, чтобы весь мир был «наш». Не наш в смысле красной империи, а наш в смысле доступности. Об этом грезили во времена железного занавеса. Выехать на Запад было не дано, но зато было можно освоить хэмовский стиль — трубки, женщины, спорт, оружие, хорошая литература. И Хемингуэем бредили…

А теперь мнение Дмитрия Быкова:

«Многие интеллигенты (и особенно интеллигентки) держали фото Хэма в свитере грубой вязки — но не потому, что им уж так нравилась его скупая проза, и не из любви к его рыбалкам, сафари, парижским кафе, быстрым ручьям и немногословным диалогам. Хэма держали не как икону, а как талисман. В нем было что-то ободряющее и защищающее, русский интеллигент, какого бы свитера он ни натянул и на какую бы охоту ни поехал, в душе существо рефлектирующее и не особенно храброе. Герои получались из немногих. Фото Хемингуэя ставили на шкаф как пример, напоминание, да и просто как оберег, — как символ несломленного духа и нескомпрометированных ценностей. Этот писатель поучаствовал во всех самых грязных и страшных катаклизмах своего века, от Первой мировой войны до кубинской революции. И отовсюду вышел чист, да еще вынес первоклассные тексты…» («Вечерний клуб», 24 июля 1999).

А далее Быков высоко оценил хемингуэевский мачизм и выдал провокационную концовку: «…Да сегодня перечитать Хемингуэя — значит расписаться в собственной непреодолимой гнусности, раз ты живешь в такой среде и все еще жив!»

В том же 1999 году молодые поклонники писателя устроили акцию «Хемингуэй приехал в Москву». Смысл акции: а если бы Хемингуэй в 99-м году захотел приехать в столицу, то что? После общего собрания в Александровском саду толпа рассредоточилась по центру города, задавая прохожим вопросы типа: «Хемингуэй здесь уже проезжал?», «Вы не знаете, он уже в гостиницу поехал?», «Не в курсе, его в Думу сегодня повезут?» и находились такие, кто действительно видел, как «такой большой, с седой бородой» садился в машину с мигалками и ехал по направлению к Манежной.

Как говорится, молодежь прикалывалась.

Увы, Хемингуэй никогда не приезжал в Москву. В 1939 году он писал Кашкину: «Мне очень хочется повидать Вас и побывать в СССР». Однако Хэм так и не приехал.

После выхода романа «По ком звонит колокол» в журнале «Интернациональная литература» появилось открытое письмо участников интернациональных бригад Испанской республиканской армии, в котором было заявлено, что «мы отвергаем книгу как искажение подлинной картины войны в Испании». Перевод «Колокола» был заморожен, бродили слухи, будто рукопись перевода прочитал Сталин и сказал: «Интересно. Печатать нельзя». Но копии рукописи уже разлетелись по разным городам. А потом грянула Великая Отечественная, и среди писателей была уверенность: «Вот кончится война, наверно, многие напишут настоящие книги. Как Хемингуэй…»

Переводчица Зонина вспоминала о настроениях начала войны среди молодых: «Нужно было быть, как Джордан. Нужна была во что бы то ни стало справедливость, справедливость была дороже жизни».

В первое десятилетие после Победы американская литература в СССР исчерпывалась тремя именами: Теодор Драйзер, Говард Фаст и Митчел Уилсон. Что касается Хемингуэя, то его книги в течение 16 лет (1939–1955) у нас не издавались. Как вещал журнал «Знамя»: «…Хемингуэй не оказался на уровне передовых идей, область которых он затрагивает…» (1947). Однако Хемингуэя продолжали читать: его книги уцелели в библиотеках, государственных и частных.

Поэт Владимир Корнилов: «Хемингуэя читал не переставая лет двадцать с гаком. Оказал огромное влияние. Долгое время считал его не только лучшим писателем, но и учителем жизни. Последние лет восемь несколько поостыл. Посмертная вещь „Острова“ дико не понравилась».

Деталь в духе тех старых советских времен: в 1954 году пресса даже не сообщила, что Хемингуэю присудили Нобелевскую премию. Через 4 года Нобелевскую премию получил Борис Пастернак. Началась вакханалия и травля поэта. Среди поддержавших Пастернака на Западе был и Хемингуэй. «Я подарю ему дом, — сказал он в одном интервью, — и сделаю все, чтобы облегчить ему привыкание к жизни на Западе. Я хочу создать ему такую атмосферу, которая необходима для продолжения его творчества… Я знаю, насколько глубоко в его сердце укоренилась Россия. Для такого гения, как Пастернак, решение покинуть родину трагично. Но если он все же приедет к нам, мы не должны его разочаровывать. Я сделаю все, что в моих скромных силах, чтобы сохранить для мира этот творческий дух. Думаю о Пастернаке ежедневно».

В 1959 году многострадальный двухтомник Хемингуэя все-таки вышел в СССР. За ним люди стояли в очереди ночью. Хэм снова с нами! Юрий Казаков признавался: «Мы гордились им так, будто он был наш, русский писатель. Мысль о том, что Хемингуэй живет, охотится, плавает, пишет по тысяче прекрасных слов в день, радовала нас, как радует мысль о существовании где-то близкого, родного человека» («Физкультура и спорт», 8–1961).

А судьба «Колокола» оставалась тяжелой: роман подготовили к печати, но пламенная Долорес Ибаррури, руководитель Испанской компартии, встала на дыбы, и набор был рассыпан. «По ком звонит колокол» вышел в свет полностью, без купюр — так называемым закрытым изданием, — в 1965 году. Его выдавали под расписку тем людям, у которых был «допуск». И только еще через 3 года — в 1968-м, — в третьем томе Собрания сочинений Хемингуэя роман стал доступен для простых смертных читателей. И тем не менее «По ком звонит колокол» не попал в 200-томную «Библиотеку всемирной литературы». Шлейф «опасного писателя» тащился за Хемингуэем.

Как писала Раиса Орлова: «…Начиная сознавать, что мы были в плену лживой, бесчеловечной идеологии, что мы долго были обманутыми и обманывали сами, мы судорожно искали иной системы верований, необходимо включающей нравственные начала. В пору этого острого, мучительного кризиса многие из нас и открывали роман Хемингуэя — не самый ли русский иностранный роман XX века?..» («Вопросы литературы», 6–1989).

Что касается отечественных властителей дум, то многим из них хотелось бы писать, как Хемингуэй, свободно и без оглядки, но… власть этой вольности не дозволяла, и Борис Пастернак признавался с горечью:

Мне думается, не прикрашивай

Мы самих безобидных мыслей,

Писали б, с позволенья вашего,

И мы, как Хемингуэй и Пристли.

Юрий Трифонов вспоминал, что когда он учился в Литинституте, то его директор Федор Гладков (автор знаменитого советского романа «Цемент») громыхал на семинарах: «Я вам покажу, как подражать этому пресловутому Хемингуэю!»

Да, судьба Хемингуэя в Советском Союзе была непростой, об этом красноречиво говорят заголовки публикаций о писателе. 30-е годы: «Трупный запах», «Трагедия одиночества», «Замкнутый мир», «Трагедия пацифизма», «Сила в пустоте», «Проповедь одичания и империалистического разбоя» и т. д., в этом же разнузданном духе.

60-е годы тональность резко меняется: «Наперекор отчаянию и смерти», «Нашедший дорогу к сердцам», «Неизменная совесть», «Человека нельзя победить», «Короткая, прекрасная жизнь»…

И это все об одном и том же человеке.

Развенчание кумира

Крылатое латинское выражение Sic transit gloria mundi — «Так проходит мирская слава». И с этим ничего не поделаешь.

Хемингуэй умер, а книги его продолжали выходить. К 100-летию со дня его рождения — в 1995 году вышел в свет роман, составленный на основе его зарисовок, сохранившихся у родственников. «Истина утреннего света» — история последнего путешествия писателя по Африке, его страсти к охоте и красивым женщинам. В связи с его выходом писательница Джоан Дидион поместила на страницах журнала «Нью-Йоркер» эссе, назвав подобную практику «сие тематическим изготовлением рыночной продукции… ведущей к затемнению работ, опубликованных при жизни писателя».

Публикование неопубликованного, незавершенных и неотделанных вещей — предприятие рискованное, наносящее урон имиджу писателя, если это совпадает с тем, что имя писателя выходит из моды и к тому все же его творчество подвергается ревизии.

Столетие Хемингуэя стало в этом смысле показательным. С одной стороны, гром фанфар, особенно постаралась организация Oak Park’s Ernest Hemingway Foundation, которая провела юбилейное торжество с достойным размахом: тут и конференции, и выступления многочисленных писателей, и реставрация дома-музея Хемингуэя, и выпуск красочных буклетов и плакатов, фильм «Здравствуй, Хемингуэй», и фестиваль двойников Папы Хэма, и любимые блюда писателя, изготовленные лучшими ресторанами Чикаго, и много чего еще.

А с другой стороны, многочисленные нападки, развенчание кумира. Испанская газета «Мундо» выступила с сенсационными разоблачениями. «Эрнест Хемингуэй шпионил для ФБР на Кубе» и в другой публикации — «Лауреат Нобелевской премии доносил о деятельности испанской фаланги во время Второй мировой войны». Обвинения серьезные. Не только писатель, но и разведчик? Американская контрразведка рассекретила некоторые документы аккурат к столетию Хемингуэя, по котором выходит, что Хэм выполнял на Кубе секретную миссию и, помимо службы на ФБР, создал свою сеть осведомителей и проявил себя великим конспиратором. То ли играл, то ли создавал всерьез вокруг себя некий плутовской роман.

Лавина критики неожиданно накрыла уже мертвого писателя. Кто он — гений, герой или враль? Хемингуэю припомнили все. И то, что он рекламировал объемистую трилогию о Второй мировой войне, но так ее и не написал. И то, что в военных кампаниях слишком бравировал личной отвагой, при этом вспыли слова британского журналиста Сирила Рэя: «Хемингуэй шныряет кругом, потрясая своим револьвером. Как же он охоч до дешевой популярности!»

В книге Чарльза Уайтинга Хемингуэй назван «туристом в каске», который почти всю войну просидел в барах фешенебельных отелей «Дорчестер» и «Риц» в Лондоне и Париже. А Майкл Рейнолдз, автор пятитомной биографии Хемингуэя, написал: «Возможно, он и помог „Свободной Франции“ угробить пару немцев, но едва ли стоит верить утверждениям Хемингуэя о том, что он лично убил 26 фашистов. Тем паче что впоследствии, рассказывая о двоих военных подвигах, он довел число врагов, истребленных им в пяти войнах, уже до 126».

Конечно, Хемингуэй был склонен к преувеличениям. Он даже выдумал, что однажды провел ночь с самой Маттой Хари и нашел ее «несколько тяжеловатой в бедрах».

Победы Хемингуэя над женщинами вообще вызывали яростный гнев феминисток и феминисток-критиков, кричавших во все горло, что они «объелись „этой мужской свиньей-шовинистом“», который менял жен и любовниц как перчатки, жестоко обращался с ними и даже занимался рукоприкладством.

Вслед за феминистками яростно поднимали свой голос защитники окружающей среды и борцы против жестового обращения к животным. Они обвиняли Хемингуэя как охотника и как писателя: один описывал, а другой убивал львов, тигров, орлов, обезьян и далее по длинному списку.

Борцы за трезвость кляли Хемингуэя за его алкоголизм, фрейдисты изничтожали писателя за его попытки скрыть маниакально-депрессивный психоз, которым он страдал.

В хор недоброжелателей Хемингуэя включилась и негритянская общественность, возмутившаяся патерналистским отношением писателя к Африке и характеристиками африканцев в его последнем романе, где говорится о том, что жена Мэри была благожелательно к тому, что Хэм завел черную любовницу Деббу: «Я думаю, что это просто замечательно, что у тебя будет женщина, которая не умеет ни писать, ни читать. Так что тебе не придется получать от нее писем…»

Короче, все разом набросились на память Хемингуэя и стали упрекать его в том, что он приукрашивал свои военные и охотничьи подвиги, свои донжуанские победы и умение перепить любого и каждого.

В этой связи следует вспомнить слова Гертруды Стайн, отозвавшейся о Хемингуэе еще в его первый парижский период: «Эрнеста любят все — и мужчины, и женщины, и даже собаки. Мужчины хотят походить на него, женщины бросаются ему на шею. Тут уж сам он ни в чем не виноват».

А вот такую всеобщую любовь многие и не прощают. В дневнике Юрия Нагибина (от 4 ноября 1982) есть такое рассуждение:

«Люди охотно развенчивают тех, кто приносит наибольшую радость: Верди, Чайковского, Кальмана, Дюма, Джека Лондона; в Америке стало модно оплевывать Хемингуэя, французы третируют Мопассана, в грош не ставят Анатоля Франса. И у нас на какое-то время развенчали Пушкина. Сальноволосые студенты орали, что он в подметки не годится „гражданственному“ Некрасову. Этот список можно продолжить Рубинштейном, Рахманиновым…»

Хемингуэю досталось, пожалуй, больше всех, вознесенного до небес, его кинули с грохотом наземь. Его знаменитый стиль, ставший эпохой в прозе XX века, разжалован в «манерность». Мужественная мускулатура его книг объявлена «слякотной мужской сентиментальностью», как выразился один американский критик. Его обвинили в «метафизическом провинциализме», и вообще было сказано, что Хемингуэй «не Флобер, не Джойс и не Пруст». Это верно. Он — Хемингуэй. И это звучит гордо!..

Руководители Лубянки, отвечающие за идеологию и нравственность советского народа, тоже недолюбливали Хемингуэя. Все они — Берия, Абакумов, Игнатьев, Круглов, Серов и Шелепин — сделали все, чтобы не допустить приезда Папы Хэма в Советской Союз. Советская контрразведка собирала на писателя обширный компромат, среди которого оказалась и любимая Хэмом эмигрантская песня:

По аллеям Нескучного парка

С пионером гуляла вдова.

Пионера вдове стало жалко

И она пионеру дала…

Шпион да еще с такими низменными вкусами? Ему не место в СССР! Словом, хамы против Хэма. В марте 1955 года небезызвестный Александр Чаковский приехал на беседу в Министерство иностранных дел к Молотову и, в частности, спросил его мнения о хемингуэевском «Старике и море». Молотов ответил: «Мне сказали, что это — глупая книга».

А тем временем мода на Хемингуэя начала угасать и в России. «Через Хемингуэя мы все прошли, а он прошел через нас», — некогда сказал Анатолий Приставкин. И выделим слово: «прошел».

«Он победно завоевал наконец издательства, журналы, сцену. Но из внутреннего мира многих начал уходить. Расставание совпало с признанием… Каждый читатель уже мог выбирать себе писателя, нужного ему сейчас: писатель — это тоже величина переменная» (Юрий Давыдов).

«В последние годы, — отмечал Юрий Трифонов, — я слышал много пренебрежительных и иронических замечаний о Хемингуэе у нас в стране и на Западе, видел насмешливые улыбки снобов. „Неужели вам нравится Хемингуэй?“ Я должен был конфузиться и чувствовать себя старомодным и недостаточно интеллектуальным господином, польстившимся на ширпотреб. Но я не конфузился. Да, Хемингуэй вышел из владений снобов и в каком-то смысле передвинулся в область ширпотреба (портреты Хемингуэя продавались в магазинах вместе с галстуками и портсигарами, вместе с фотографиями кинозвезд, Есенина и Маяковского. — Прим. Ю.Б.). Однако это удел всех классиков от Сервантеса до Толстого. Отсвет ширпотреба — та мзда, которая взимаемся за всемирную популярность.

Мне кажется, Хемингуэй — один из немногих писателей, сумевших создать волну в этом бескрайнем море, называемом литературой».

И в порядке парадокса: когда Патрика Хемингуэя спросили, считает ли он своего отца величайшим писателем, он ответил: «Нет, мой кумир — Тургенев. Я много раз его перечитывал».

И самое время поговорить о родственниках, о клане Хемингуэя. Не клан Кеннеди, но все же…

Судьба близких

Последняя жена Хемингуэя Мэри Уэлш пережила его на 25 лет и скончалась 26 ноября 1986 года в возрасте 78 лет. После смерти Эрнеста она занималась журналистикой, выпустила книгу «Как это было», возглавила фонд Хемингуэя, который активно поддерживал молодых писателей. Под конец жизни много пила и ей не давали покоя мысли о том, почему она оставила на столе тот проклятый ключ от шкафа, где находилось ружье.

Младший брат писателя Лестер Хемингуэй в 1962 году написал книгу «Мой брат, Эрнест Хемингуэй», а через 20 лет, в 1982 году сам покончил жизнь самоубийством. Сначала отец Кларенс, затем сын Эрнест и вот младший Лестер, что навело журналистов на мысль, что в семье Хемингуэев суицид стал устойчивой привычкой. Слава Богу, что сыновей — Джека, Патрика и Грегори это участь миновала. Патрик и Грегори стали писателями, но до вершин отца, разумеется, не дотянули.

Прославилась внучка Эрнеста Хемингуэй Марго, которая в ранней юности заявила, что «люди из рода Хемингуэев должны испытать в этой жизни все». В 16 лет Марго сбежала из дома. В 21 лет она стала процветающей фотомоделью. Далее съемки в кино. Параллельно алкоголь и наркотики. «Я живу, как мой дед, — рассказывала 35-летняя Марго репортерам, — с одним только „но“: алкоголь довел его до самоубийства, меня — нет». Ой, не говори «гоп!»

О Марго Хемингуэй часто писали в прессе как о «красавице с бутылкой». «Когда однажды в туалете какого-то аэропорта я рухнула без сознания, потому что перед этим опять основательно напилась, ко мне вернулись остатки разума», — признавалась Марго. Ей пришлось пройти в клинике жесткий курс лечения от алкоголизма, сбросить лишние килограммы, после чего Марго написала книгу «Возвращение из ада». Но ад не отпускал ее.

Пикантный эпизод из жизни Марго: когда Франсуаза Саган неосторожно сказала, что Хемингуэй был «третьеразрядным писателем», она нанесла француженке удар в челюсть (ну, прямо, как дед!) и, оказавшись на полу, Франсуаза Саган была вынуждена признать: «Ваш дедушка был великим писателем».

Еще в жизни Марго Хемингуэй был буддизм, Индия, увлечение магией американских индейцев и кино. В фильме «Губная помада» она с треском провалилась. В итоге она не оправдала надежд и перспектив, которые выглядели поначалу блестящими. Не избежав, как и ее дед, психиатрической больницы, 40-летняя Марго Хемингуэй в 1996 году ушла из жизни, распотрошив упаковку сильнодействующего снотворного. Газеты безжалостно написали о ее уходе: не слишком знаменитая актриса, не слишком удачливая фотомодель, не слишком добропорядочная женщина средних лет, питавшая очевидную слабость к алкоголю, простилась с этим миром…

Зато грозила стать звездой третья внучка Хемингуэя Мэриел (Мэрилин). В 17 лет она сыграла в фильме Вуди Аллена «Манхэттен» и была выдвинута в число претенденток на «Оскар». С успехом она снялась, в отличие от Марго, в картине «Губная помада». Сестра Мэрилин Джоан пытается стать писательницей (гены Хемингуэя!), но ни капельки не преуспела на поприще литературы. Возможно, отыграются правнуки?.. Одна из них Дри, дочь Мэрилин, начинающая актриса и мечтает сняться в фильме по одному из романов своего прадеда.

Ну, и концовка затянувшегося рассказа, какая она должна быть — оптимистическая или пессимистическая? Повторим слова Эрнеста Хемингуэя, которые он произнес с легкой усмешкой: «Быть человеком — тяжелая профессия. Никто не выживает».

В рассказе «Смерть после полудня» Хэм написал: «Все истории, если рассказывать их достаточно долго, кончаются смертью. И тот, кто утаит это от вас, не является подлинным рассказчиком».

Можно рассказывать долго. А можно просто выстрелить.

«В ожидании Годо»

Чего ради мы появляемся на свет? Неужели жизнь — сплошное, бесконечное несчастье?

Артюр Рембо

Когда я пришла, они кончали обедать. Когда я уходила, они все еще сидели. Может быть, они ждали Годо?

Нина Берберова. «Курсив мой»

Когда в 1986 году отмечали 80-летие Сэмюэла Беккета, французский журнал «Лир» так отозвался о нем: «Писатель, драматург, возможно, святой, наконец, человек, единственный в своем роде на этой земле».

У нас в России, где господствовала литература социалистического реализма, с жизнеутверждающим пафосом и неизменным оптимизмом, Беккета долго не признавали. Точнее, поносили. Литературная энциклопедия отнесла писателя к представителям современного декаданса, отметив, что его творчество насквозь пропитано отчаянием, наполнено ощущением бессмысленности жизни, а все речи героев — бессвязный «поток сознания». Советские критики на все лады отмечали, что Беккет — это «апостол отчаянья и одиночества», а его театр — «гнездо патологических комплексов», «мир ледяного ужаса». Короче, нам такой Беккет не нужен! (По аналогии со знаменитым криком спортивного комментатора Николая Озерова по поводу жесткой игры канадцев: «Нам такой хоккей не нужен!»)

Прошли годы. Распался Советский Союз, а вместе с ним канули куда-то официальные пафос и оптимизм. Наступили времена дикого капитализма, и на российских просторах задул ледяной ветер отчаяния. Кинутым властью гражданам некогда великой империи вдруг стало одиноко и страшно, впрямь как героям романов и пьес Сэмюэла Беккета. Оказалось, что и у нас есть «гнезда патологических комплексов», более того, их хорошенько разворошили, и волна преступности с головой накрыла некогда беззаботных обывателей. Стало «страшно, аж жуть!» — как пел Владимир Высоцкий. И вот тут наступил час признания Беккета. Как говорится, он был востребован. Его книги стали издавать, а пьесы ставить в театрах. В 1989 году только в Москве появились сразу четыре различные постановки беккетовского шедевра «В ожидании Годо». Пришедшие в театр зрители попадали в зал ожидания абсурда и испытывали на полную катушку маяту напряженного ожидания, когда надеяться на что-то — уже глупо, но и уйти не можешь, не дождавшись, потому дождаться — нельзя. Однако ни Годо, ни Господь Бог так и не появляются. Ожидание бесполезно. И человек испытывает крах всех надежд и иллюзий. В этом вся суть беккетовского «В ожидании Годо».

О жизни Беккета известно не так уж много. Есть два типа писателей: одни кричат о себе на каждом переулке и закоулке, раздают интервью направо и налево, при этом обнажая себя и всех, «светятся» на телеэкранах; другие предпочитают толпе одиночество, предпочитают молчать и не разглагольствовать. Ко второму типу как раз принадлежит Сэмюэл Беккет. Он был не только молчальником, но и затворником. Сторонился встреч с журналистами, поклонниками своего таланта и просто любопытствующими — все это его раздражало. Беккет не давал интервью, не читал лекции, не вел семинаров, он вообще избегал всякой публичности. Лишь на склоне лет немного «раскололся», а точнее говоря, его «раскалывала» — в течение семи лет! — американская журналистка Дэрд Бейер. Изменив своим правилам, Беккет встречался с ней, охотно разговаривал, но при этом не позволял записывать что-либо, ни тем более пользоваться магнитофоном. На Западе книга Бейер вышла перед новым, 1990 годом. После смерти писателя — появились подробные биографии Беккета — это книги Джерри Дьюкса и Анне Атик.

Немного биографических сведений. Сэмюэл Беккет родился 13 апреля 1906 года в Дублине. Он такой же великий ирландец, как и Джойс, и второй нобелевский лауреат — после Йейтса. Рос Беккет своенравным ребенком. Со школьных лет он привык не подчиняться никому и никогда. Его друзья вспоминают, что он никого не приглашал к себе домой. Он сам определял, где встретиться с друзьями, чтобы в нужный ему момент спокойно и беспрепятственно уйти. Родители, когда он повзрослел, отдали сыну пустующий верхний этаж отцовского офиса, чтобы тот сделал из него студию, где, как они считали, он должен был заниматься литературным творчеством. Однако Сэмюэл больше проводил время в пивных, чем в студии, куда приходил только отсыпаться. Однажды его спросили: «Что же наконец ты хочешь?» На что Беккет ответил: «Все, что я хочу, — это бездельничать и думать о Данте».

Однако его внешнее бездельничанье было не праздным: он обдумывал свои литературные идеи. Свой первый роман Сэмюэл Беккет написал в 1932 году всего за шесть недель и назывался он так: «Мечты о прекрасных и посредственных женщинах». В это время Беккету исполнилось 26 лет. Он отчаянно нуждался в деньгах и признании, мотаясь без гроша в кармане между Парижем, Дублином и Лондоном в поисках издателя. Издатели долгое время не хотели печатать произведения Беккета, в основном это были поэмы и эссе. Одно эссе «Его Пруст» (1931) Беккет сам отказался публиковать, считая себя недостойным языка знаменитого французского романиста. Что касается других своих вещей, то он хотел, чтобы они были опубликованы, но этого не желали издатели, и, как признавался сам писатель, он «отовсюду получал пинки».

Впервые в Париж Беккет приехал в 20-летнем возрасте. Потом вернулся в Дублин. Жизнь в Ирландии не сложилась (причина: теократия, цензура), и в 1936 году Беккет возвратился в Париж, где и обосновался окончательно. Писал стихи, романы, пьесы, сначала на английском, потом на французском. По его признанию, «чувствовал, что так лучше». Одно время помогал своему великому соотечественнику Джойсу, потерявшему зрение: по его просьбе находил в книгах нужные фрагменты и читал вслух.

В 1952 году Беккет написал пьесу «В ожидании Годо», в 1957-м — «Эндшпиль», в 1959-м — «Последнюю ленту Крэппа»; «Счастливые дни» — в 1960-м.

В конце 1969 года, когда Беккету присудили Нобелевскую премию по литературе, он и его жена находились в Тунисе: каждую осень они бежали на юг, спасаясь от сырости и простуды. На телефонный звонок, раздавшийся 23 октября, ответила Сюзанн. Выслушав сообщение о присуждении Беккету высопрестижной премии, сказала: «Это катастрофа». Она поняла, что пришел конец спокойной жизни, что эта премия принесет им массу неприятностей и сложностей.

Беккет не только не поехал в Стокгольм на вручение премии, но все полученные деньги раздал нуждающимся друзьям и сиротам, причем сделал это анонимно, вот почему французский журнал «Лир» назвал его святым человеком.

Да, Сэмюэл Беккет был странным человеком и странно жил, не только без роскоши (в старости он был богатым человеком), но и без мебельных гарнитуров и без автомобилей. Его парижская квартирка была предельно скромной, лишь на стенах — множестве живописных холстов. На садовом участке за городом был разбит всего лишь газон, и никаких бассейнов.

У Беккета были странные отношения с матерью и женой Сюзанн Дюшево-Дюмесни. Без сыновьей привязанности и любовных судорог. Он вообще отличался пассивностью в отношениях с женщинами. К нему питала определенные чувства дочь Джойса — Люсия, но он не пошел им навстречу (возможно, боясь потерять дружбу с Джойсом). Со многими женщинами его связывали какие-то особые отношения. Биограф писателя Дэрд Бейер рассказывала о связях Беккета: «Они были самые разные. Я, например, совершенно точно знаю, как к одной он постоянно приезжал, чтобы поболтать. С другой женщиной его связывали интимные отношения. С третьей любил ходить по ресторанам и напиваться…»

В рассказе Беккета «Первая любовь» есть любопытное определение: «То, что называют любовью, — это ссылка и редкие весточки с родины — вот что я понял в тот вечер. Когда она затихла и мое „я“ вернулось ко мне, утихомиренное мгновенным беспамятством, я оказался в одиночестве…»

Любовь по Беккету — не соединение сердец и душ, а всего лишь краткое беспамятство.

Израильская журналистка Мира Аврех в 1976 году встретилась с Беккетом в Берлине (оба были гостями Берлинской академии искусств). Она вспоминает:

«Около одиннадцати часов вечера в дверь моей комнаты кто-то постучал. На пороге я увидела высокого худощавого человека в очках с золотой оправой. У него были голубые, со стальным отблеском глаза, густые кустистые брови, коротко остриженные седеющие волосы, лицо, изборожденное глубокими морщинами. В одной руке он держал бутылку виски „Джони Уокер“, в другой — два стакана из искусственного хрусталя. „Можно войти?“ — вежливо спросил он. Передо мной был нобелевский лауреат, известнейший драматург Сэмюэл Беккет…»

Так Беккет пришел к израильской журналистке пообщаться, немного поболтать, хотя при этом немного печально пробурчал: «Я не ищу новых знакомств. Ничто не должно доставаться слишком легко, в противном случае утрачивается его значимость».

В ходе беседы выяснилось, что Беккет любит Гайдна и восхищается Кафкой. О себе он сказал, что его беспокоит глаукома и что его старое тело истерзано болезнью и страданиями.

— Скажите, Сэм, — спросила Мира, — чего бы вам хотелось больше всего, что бы вы сделали, если бы чувствовали себя вправе распорядиться своей судьбой?

Пять минут слышалось за столом только звяканье столовых приборов. Наконец Беккет поднял голову и сказал:

— Мира, вы спрашиваете, что бы мне больше всего хотелось сделать? Больше всего мне хотелось бы утопиться.

И это называется интимная встреча? Писатель пришел к понравившейся ему женщине? Но это — Беккет. В рассказе «Конец» написано: «Обессиленный, я размышлял без сожалений о рассказе, который чуть было не написал, намереваясь развернуть в нем правдивую картину всей своей жизни. Той жизни, которую нет мужества оборвать и нет сил продолжать».

Жизнь оборвалась естественным образом. Беккет умер в 83-летнем возрасте 22 декабря 1989 года в Париже, в клинике для престарелых. На его ночном столике лежала «Божественная комедия» Данте на итальянском языке — свою любимую книгу он читал в подлиннике. Думать о Данте было любимым занятием Беккета.

Тень Данта с профилем орлиным

О Новой Жизни мне поет… —

писал Александр Блок. Дантовское inferno. «Его современность неистощима, неисчислима и неиссякаема», — отмечал Осип Мандельштам.

Однако вернемся от Данте к Беккету — от одного культового имени к другому. В своем творчестве Сэмюэл Беккет немного похож на Кафку и Ионеско — те же абсурдистские приемы и мотивы. Но Беккет и отличается от них тем, что все написанное им сродни классической японской поэзии: традиционность темы и словаря при бесконечном разнообразии нюансировки. Каждая фраза концентрирована и несет в себе огромный эмоциональный заряд. Приведем отрывок из стихотворения Беккета (со своеобразным синтаксисом):

чтоб я делал без этого безликого

безразличного мира

где «быть» длится только миг

и где каждый миг

падает в пустоту в неведенье «было»

без этой волны в конце

поглощающей тело и тень

что б я делал без тишины

где умирают шепот

потуги дикие выходки помощи

и любви ради

без неба реющего

над балластом праха

что б я ни делал я дела

вчера и позавчера

из крошечного оконца

высматривая другого

что бредет как я кружа вдали

от вcero живого

в содрогающемся пространстве

средь голосов безгласных

теснящихся в моем укрытье

У героев пьес Беккета необычное мышление. Оно сбивчиво, противоречиво, все время кружит в замкнутом кругу. У них особый ритм движения, как будто бег на одном месте. И все они, и это главное, в ожидании чего-то. Ожидания события для них — как наркотик. Вся пьеса «В ожидании Годо» — кафкианская пьеса ожидания. Старшее поколение читателей помнит, как мы тоже долгие десятилетия ждали чуда — обещанного коммунизма, а в конечном итоге оказались у разбитого корыта.

У Беккета другое ожидание — апокалиптическое предчувствие надвигающейся гибели мира, тщетность и бессмысленность человеческого существования. Этот неведомый Годо нависает над всем миром. Но и чисто индивидуальный ужас — кошмар существования между рождением и могилой.

«Владимир. А где же мы, по-твоему, были вчера вечером?

Эстрагон. Не знаю. Где-то еще. В другом загоне. Пустоты хватает».

Действительно, персонажи Беккета «В ожидании Годо» находятся в Зоне, где всего лишь одно «украшение» — засохшее дерево.

— Что мы тут делаем, вот о чем мы должны спросить? — рассуждает Владимир. — И мы знаем ответ: мы ждем Годо. Могут ли то же сказать о себе другие? Миллионы?

«В ожидании Годо» — трагикомедия о неведомой цели.

«Слабый крик родившейся жизни, единственный вдох и выдох, второй слабый крик, а затем — молчание. Вот и вся наша жизнь», — заметил Беккет в одном из редких интервью в 1964 году.

Еще одна знаменитая пьеса Беккета — «Конец игры» (1957). Герои — четыре жалких человеческих существа, больных и старых, оставшихся на земле после какой-то катастрофы. Тема чудовищного физиологического и духовного распада человека, злобной разобщенности людей. В этой пьесе Беккет с печалью констатирует, что вегетативная, животная основа человеческого существования превалирует над интеллектом человека. Вегетация выше разума. Одни критики возмутились, назвали «Конец игры» «философским цирком», «философской клоунадой», удачным номером кабаретной программы в «театре трупов». Другие посчитали пьесу Беккета высокой трагедией шекспировского плана.

Беккет отнюдь не издевается над людьми, напротив, он проявляет к своим маленьким и беззащитным героям состраданье, он сочувствует им, таким как, к примеру, Винни, «женщине лет пятидесяти» из пьесы «Счастливые дни»: «Когда приходишь в уныние и завидуешь всякой твари — это чудо как утешает», — говорит Винни, неисправимая оптимистка, своему молчаливому спутнику Вилли. Однако их «счастливые дни» заканчиваются следующей ремаркой драматурга: «…Улыбается, переводя глаза на Вилли все еще стоит на четвереньках, смотрит на нее. Улыбки как не бывало. Они смотрят друг на друга. Долгая пауза».

Пьеса «Последняя лента Крэппа». Герой приходит к выводу, что вся его жизнь была никчемной. А это уже определенное мужество. И почти всех героев Беккета преследуют боли и похоть. И все страдают. Один из персонажей «В ожидании Годо» сравнивает себя со страдающим Христом. На что другой отвечает ему: «Но ведь там жарко было. И распинали быстро!»

У Беккета распятие длится мучительно. Хотя в одной пьесе «Дыхание» он сократил страдания до 30 секунд — ровно столько длится эта предельно короткая пьеса. Никаких актеров: только плач ребенка да чье-то тяжелое дыхание, многократно усиленное динамиком.

Таков Беккет. И несмотря ни на что, «мы обязаны Беккету, может быть, самыми впечатляющими и наиболее самобытными драматургическими произведениями нашего времени», — утверждает Питер Брук. А он — величина в театре.

Мы все в зале ожидания Сэмюэла Беккета. И все ждем появления мифического Годо.

Совесть немецкой нации

В один и тот же день — в разные годы, разумеется, — рождаются герои и злодеи. Так, 21 декабря родился величайший тиран современности Иосиф Сталин и совесть немецкой нации писатель Генрих Бёлль, при чем Бёлль появился на свет в 1917 году, — еще одно сближение с историей России.

Будущий лауреат Нобелевской премии Генрих Бёлль родился в Кёльне, в семье столяра. Родители воспитали в нем простоту, скромность и ненависть к нацизму. В 1939 году студент-филолог Кёльнского университета был мобилизован в вермахт и, хотел он этого или нет, — ему пришлось повоевать, сначала во Франции, потом в Польше и России. Бёлль испытал на себе все ужасы войны. Был трижды ранен, его мать погибла во время бомбежки. Попал в американский плен и в 1945-м вернулся в Кёльн (а если бы попал в русский, то маяться было бы ему и маяться в заснеженной Сибири). После войны Бёлль поступил снова в Кёльнский университет на факультет германистики. Закончил его. Пережил голод, и холод, и разруху послевоенной Германии, тяжелое восстановление экономики. Увиденное и пережитое бурлило в душе и требовало выхода, — и Бёлль стал писателем. Все очень просто и логично.

Одним из первых заметных произведений Бёлля стал антивоенный рассказ «Поезд пришел вовремя» (1949). Затем вышли в свет романы «Где ты был, Адам?» (1951), «Дом без хозяина» (1954), «Биллиард в половине десятого» (1959), сборник рассказов «Хлеб ранних лет» (1955), — все эти творения писателя принесли ему мировую известность. А еще были написаны романы «Глазами клоуна» (1963), «Групповой портрет с дамой» (1971). Неудивительно, что Генриху Бёллю присудили в 1972 году Нобелевскую премию по литературе.

Ранние произведения писателя посвящены теме войны и ее последствий, позднее он средствами литературы выступал против сытости и вялости тех, кто заглушал голос совести, хотел забвения. Бёлль был прекрасным беллетристом, пристальное внимание обращал на подробности и детали, на психологические и бытовые приметы эпохи. И еще ему была свойственна некая дерзость замысла, он часто поражал своими нестандартными писательскими ходами. При этом Бёлль не претендовал на особую философскую глубину и, несмотря на чрезвычайную начитанность, никогда не кичился своими знаниями и мыслями. Напротив, как отмечал критик Дмитрий Затонский, старался выглядеть ровней обыкновенному читателю и не выказывать ему никакого превосходства. И это не было игрой или притворством: Бёлль и правда был простым человеком. Только видел дальше, чувствовал тоньше и умел отразить в своих книгах неожиданные повороты и изломы примелькавшейся обыденной жизни.

Примечательно, что он не рисовал портретов фашистских главарей и идолов, его больше интересовали нелюди иного рода, — менее одиозные, но более актуальные и трудно истребимые. Или скажем иначе: люди с нацистским сознанием, склонным к насилию. Войну Генрих Бёлль классифицировал как занятие нелюдей. В речи, произнесенной в 1957 году по поводу «Дня поминовения героев», он сказал: «Были ли героями те, все те, кто вопил, молился и проклинал в окопах, госпиталях, на лестничных клетках, в погребах, на грузовиках, в повозках, в железнодорожных вагонах?.. Геройская смерть, которую им с такой щедростью приписывают, не более как разменная монета политики, а значит, фальшивые деньги».

Легко вспомнить военные романы советских писателей, где на первый план выпячены геройство и подвиги, и все во имя и за, — во имя Родины, и за Сталина…

Генрих Бёлль рисовал войну совсем другими красками. По поводу одной из своих героинь, Лени, писатель сказал: «Ее нельзя назвать героической или негероической — она такая, какая есть».

В этой фразе ключ ко всему творчеству Генриха Бёлля.

Было ли ему легко работать? А кому бывает легко? Своим русским друзьям, германистам, Раисе Орловой и Льву Копелеву 53-летний Бёлль писал в письме от 12 мая 1970, года вспоминая свои встречи в Москве: «…Смогу ли при следующем посещении пить коньяк, — сомнительно… Моя болезнь, так же как болезнь Аннемари (жена Бёлля. — Ю.Б.), — это, по-моему, просто полное истощение, опустошенность: уже время до 1933 года было невеселым из-за экономической нужды, с 33 до 45-го менее всего веселым, и мы совершенно истощенными, опустошенными, уже с детьми и в напряженной работе, попали в послевоенное говно, которое до 1954–1955 годов тоже не доставляло радости, и все это время работа, работа, работа. Теперь, приводя в порядок архивы, списки и записи, я походя установил, что наши общие „Oeuvres“ (сочинения. — Ю.Б.), включая переводы и мои неопубликованные романы, рассказы, радиопьесы и т. д., статистически достигают примерно 12 тысяч страниц на машинке, не считая, разумеется, писем. А к тому же еще и все путешествия — в большинстве случаев — с детьми — поездами, автомобилем, кораблями, — в общем сумасшествие, „производственные достижения“. Наши болезни, видимо, в том и заключаются, что мы просто не можем избавиться от этого ритма „активистов производства“…»

И любопытная приписка в конце письма: «P.S. Аннемари внизу занята на кухне. Я сижу на втором этаже и гляжу на коров в нашем саду и на цветущие фруктовые деревья. Коровы эти, так сказать, — „коровы на пансионе“. Они в течение полугода пасутся на нашей земле и я, как капиталист, получаю по 50 марок за их пансион, потому что они едят мою траву. Они едят и наши яблоки, когда те падают. Аннемари работает также в огороде и перезванивается с сыновьями, а меня переполняет Lebensangst (страх перед жизнью. — Ю.Б.), потому что расходы на жизнь все растут и растут, и хотя я знаю, что я вроде умен, но знаю, что умен недостаточно.

Благослови вас Бог.

Генрих.»

Первый раз Генрих Бёлль приехал в Москву в 1962 году, затем последовали другие визиты, в СССР у него было много друзей, что не мешало ему резко высказываться о режиме в стране. О внешней политике Советского Союза и тогдашней советской жизни Бёлль высказывался, не стесняясь в выражениях, особенно когда дело касалось положения с инакомыслящими писателями. Генрих Бёлль протестовал против суда над Синявским и Даниэлем, против преследования Виктора Некрасова, Владимова и Войновича. Спустя годы были опубликованы секретные письма, которые шли из Союза писателей СССР в ЦК партии и соответствующие органы, а оттуда рекомендации: «…всем советским организациям целесообразно в отношениях с Бёллем проявлять в данное время (документ датирован 1975 годом. — Ю.Б.) подчеркнутую холодность, критически высказываться о его недружественном поведении, указывать, что единственный правильный для него путь состоит в отказе от сотрудничества с антисоветчиками, которое бросает тень на имя писателя-гуманиста и ведет его в идейно-творческий тупик».

В СССР Генриха Бёлля сначала широко печатали (в театре имени Моссовета с успехом шла его пьеса «Глазами клоуна»), а потом перестали из-за его «плохого поведения». Особенно не понравилось властям отношение Бёлля к Александру Солженицыну, которого планомерно травили в стране (название некоторых публикаций: «Презрение и гнев», «Докатился до края», «Отпор литературному власовцу», «По какой России плачет Солженицын» и т. д.). Солженицынский «Архипелаг ГУЛАГ» был для советской власти страшнее любого зверя.

В немецкой газете «Ди цайт» от 11 января 1974 года Генрих Бёлль писал о будущем ходе событий: «Итак, теперь все повторится заново: клевета, поношения, оскорбления, война нервов против Солженицына. В широко распространяющихся газетах и журналах будут печататься обычные в таких случаях статьи. И снова нас (западных писателей — Ю.Б.) будут обвинять в том, что мы являемся сторонниками холодной войны. Коллеги Солженицына отмежуются от него и примут участие в травле.

Я спрашиваю себя, но также секретарей и членов Союза советских писателей: неужели все это будет вечно продолжаться? Неужели это не прекратится до тех пор, пока Солженицына с его семьей не выбросят или не заставят уехать за границу? Писателя, в своей стране поставленного вне общества и полностью беззащитного?..»

И что предложил Генрих Бёлль?

«Я хорошо понимаю, насколько безумно звучит мое предложение опубликовать Солженицына в Советском Союзе. Но иногда бывает, что самое безумное предложение представляет собой единственный реалистический выход. Такая большая страна, как Советский Союз, которая, по-видимому, действительно заинтересована в разрядке международной напряженности, не может позволить себе в течение длительного времени сохранять эту внутреннюю напряженность, проистекающую из наличия прошлого, но все еще не изжитого ужаса, который воссоздает Солженицын в своей книге…»

Дальнейшее известно. Обнародование статьи Солженицына «Жить не по лжи!» и в тот же день, 12 февраля 1974 года, арест писателя. А 13 февраля Солженицын был выслан за пределы СССР. В Германии, у трапа самолета Александра Солженицына встречал Генрих Бёлль. В связи с этим появилась разухабистая частушка о неожиданной встрече:

Самолет в Москве взлетает,

Солженицын в нем сидит.

«Вот-те нате, хрен

в томате», —

Бёлль, встречая, говорит.

Чисто народное восприятие событий, конечно, Генрих Бёлль обратился к Солженицыну со словом «герр», но оно легко по-русски переиначивается в простые обращения — сами, знаете, какие, — ну, а «хрен» самое безобидное. Главное, конечно, другое: немецкий писатель приютил русского писателя в своем доме, во Франкфурте-на-Майне. А уже потом изгнанник из России перебрался в Цюрих.

Генрих Бёлль и Солженицын часто вели споры между собой, и в частности о том, что будет делать Германия в случае внезапной агрессии СССР. Бёлль, как немецкий гуманист, считал, что Западу нужно будет немедленно капитулировать: иначе русские танки, пройдя по узким улочкам европейских городов, разрушат исторический облик Европы. На что Солженицын ехидно спросил:

— А что вы будете делать при советской оккупации?

— Как что? — ответил шутливо Бёлль. — Пить пиво и обсуждать философские проблемы.

— Первое, что вы увидите наутро после прихода советской власти, — сурово ответил Александр Исаевич, — это табличка на дверях баров: «Пива нет».

Солженицын знал, что говорил. Ну, а все западные интеллектуалы, в том числе и Бёлль, сохранили некую наивность в отношениях действий Советского Союза, им ГУЛАГ и не снился…

У Генриха Бёлля были свои проблемы, и ему все время приходилось на них реагировать, а власти Германии, в свою очередь, реагировали на действия и высказывания писателя. Так, Генрих Бёлль осудил практику реакционной газеты «Бильд», принадлежащей издательскому концерну Шпрингера, а в ответ тут же получил порцию злостной критики. Шпрингеровская пресса объявила Бёлля «человеком, симпатизирующим террористам». Всё дело в том, что в те годы Германию терроризировала группа Баадер-Майнхоф, и полиция вела за ними охоту. Так вот, в это время Бёлль высказался за то, что даже на Андреаса Баадера и Ульрику Майнхоф необходимо посмотреть как на людей, а не как на «исчадие ада», и постараться понять мотивы их поведения, что привело их к терроризму. «Террористы, уголовники, иностранцы, беженцы — это все люди, равно и коммунисты, даже капиталисты», — говорил писатель. И это вызвало в стране гнев негодования.

Еще одна волна критики накрыла Генриха Бёлля, когда он стал важной фигурой в антивоенном движении, борясь за сохранение мира и за разоружение. Писатель был в рядах демонстрантов, блокировавших военную базу США в Мутлангене, где размещались американские ракеты «Першинги-2».

Так что Генрих Бёлль не был писателем-затворником и не сидел в своей башне из слоновой кости, он находился с народом, и не случайно его считали «совестью немецкой нации». Он был ярым антифашистом. И как моралист противопоставлял лжеморали, поверхностности и бездушию ответственность, любовь и сострадание. У него было обостренное чувство справедливости, ненависть к войне и искреннее желание помочь ближнему человеку, поддержать простых людей. Получавший большие гонорары, Бёлль оказывал и материальную поддержку начинающим немецким писателям.

В одном из интервью Генрих Бёлль изложил свое кредо: долг писателей и интеллектуалов вмешиваться повсюду, где царит беззаконие, где попирают права человека, зажимают правду…

Так и хочется поставить вопрос: а что делать писателю в условиях несвободы? В речи на открытии городского театра в Вуппертале в 1966 году Бёлль сказал: «Искусству не нужна свобода, искусство само есть свобода». И в той же речи: «Человеку, имеющему дело с искусством, государство не нужно. Ему нужна провинциальная администрация, которую он, как и другие, содержит, платя налоги».

Другими словами, Генрих Бёлль был категорически против ангажированности деятелей культуры.

Последнее интервью Генрих Бёлль дал 11 июня 1985 года, и оно было опубликовано в «Ди цайт» 26 июля уже после смерти писателя и стало своего рода его политическим завещанием, в нем Генрих Бёлль сказал, что ни в коем случае нельзя опираться ни тоталитарную систему, ни на сильную личность — «мы должны полагаться на парламент и на парламент воздействовать».

«Мы живем в расточительном обществе, расточительном во всех смыслах, и расточительство выдаем за развитие. Я думаю, многие политики в нынешнем правительстве, да и в любом правительстве, понимают это. Но у них нет мужества экономить наверху…»

В этом последнем интервью Генрих Бёлль выразил сожаление, что «все больше вымирают свободные профессии», что людей свободных профессий вытесняют «мульти», крупные корпорации, фирмы, объединения, которые все делают быстрее, рациональнее и дешевле.

«Каждый день умирает частица свободы, как отнимается каждый день у земли кусок для дорог и так далее», — печально констатировал Генрих Бёлль. «Индустриализация, концентрация — вот в чем великая опасность».

«В моей профессии — она ведь тоже свободная — большая часть моих коллег каждый день теряет свободу, в том числе и свободу экономическую. Мы ведь всегда замечаем только звезды первой величины, которые производят свои бестселлеры. А они не составляют и двух процентов писателей, остальные работают не меньше, чем „звезды“, порой даже больше. Я ли пишу роман, который, быть может, будет хорошо продаваться, или мой коллега — работает-то он над ним так же, как я, — понимаете, это какое-то безумие, звездомания во всех областям. И здесь тоже разрушается свобода, а вся суета вокруг киноактеров — сплошное сумасшествие, бессмыслица…

Во всех свободных профессиях, в том числе у писателей, художников, только единицы взмывают высь: кинорежиссеры, кое-кто из писателей, кое-какие художники — человек десять, может быть, двадцать, — остальные прозябают. Этим стоит бы заинтересоваться политикам, которые по меньшей мере десять раз на дню говорят о свободе».

Так говорил Герних Бёлль за месяц до своего ухода. Он умер 16 июля 1985 года, в возрасте 67 лет. Похоронен в небольшом селении Мертен, расположенном между Бонном и Кёльном. На могилу поставлен простой деревянный крест, на нем написано: «Генрих Бёлль, 1917–1985».

Его последний роман «Женщины перед речным пейзажем» остался недописанным. Но и то, что написано Генрихом Бёллем и увиденное им «глазами клоуна», вполне достаточно для мировой славы.

Умберто Эко — забытый член «Клуба 1932»

Умберто Эко — безусловно, культовое имя последних двух десятилетий. Многогранный деятель культуры. Но лично я его воспринимаю на свой лад. Для меня он прежде всего забытый член «Клуба 1932».

Кому довелось познакомиться с моей книгой «Клуб 1932» (издана в 2000 г.), тому объяснять ничего не надо. Ну, а если нет, то надо сказать, что это придуманный мною виртуальный клуб, в который входят все звезды и знаменитости, родившиеся в 1932 году. В этом-году родился и я, поэтому мне было интересно рассказать о своих ровесниках, а заодно сопоставить свою судьбу с другими. Когда вышла книга, то я с ужасом обнаружил, что кое-кого забыл (точнее, не забыл, а не нашел в имеющихся справочниках точной даты рождения). Среди «забытых» оказался и Умберто Эко. И не один он. Еще Джон Апдайк, певица Майя Кристалинская, художник Виктор Попков, скульптор Олег Комов, астронавт Дейвид Скотт, писатель Леонид Жуховицкий, журналисты Алла Гербер, Ярослав Голованов и Лев Колодный, Евгений Дунаевский, сын композитора Исаака Дунаевского, актер Джонни Кэш, дирижер Владимир Федосеев, эстрадный артист Вадим Тонков. На этом поставим окончательную точку и вернемся к Умберто Эко, который стал настоящим классиком, и, как ровесник, я горжусь этим.

Наша знаменитость Юрий Лотман (увы, член другого Клуба) представлял Умберто Эко так: «Семиотик, эстетик, историк средневековой литературы, критик и эссеист, профессор Болонского университета и почетный доктор многих университетов Европы и Америки, автор десятков книг, число которых он увеличивает со скоростью, поражающей воображение, Умберто Эко — один из самых бурлящих кратеров вулкана современной интеллектуальной жизни Италии…»

К этому следует добавить, что Умберто Эко — автор четырех романов-бестселлеров: «Имя розы» (1980), «Маятник Фуко» (1988), «Остров накануне» (1995) «Бодолино» (2000). Помимо этого, Умберто Эко печатает сборники публицистических и научных статей, работает над огромными энциклопедиями культуры («Семнадцатый век», «Восемнадцатый век»). Каждую неделю ведет рубрику «Почта Минервы» в журнале «Экспрессе» (наши «Итоги» — аналог итальянского издания). Выдумывает компьютерные экзамены для отбора студентов на свой семинар в Болонском университете (конкурс — 70 человек на место) и читает курсы лекций, на которые стекаются такие толпы, что не хватает и залов соседствующих кинотеатров, куда по видео транслируются лекции.

Но это не все. Умберто Эко беспрерывно путешествует — с конференции на конференцию, с континента на континент. В 1998 году он приезжал в Россию, прочел две лекции, дал пресс-конференцию. На вопросы отвечал, небрежно стряхивая пепел, в стакан с боржоми и отчаянно, по-итальянски, жестикулируя.

Живет в Милане. Его дом на Замковой площади смотрит окнами на Кастелло, точную копию Московского кремля (когда я увидел замок, то ахнул — «как похож!» — но это совсем не удивительно, ибо наш Кремль — точная копия миланского замка, их строил один и тот же архитектор — Солари). Квартира профессора напоминает средневековую аббатскую библиотеку: она круглая, посередине двор-колодец, а вокруг высятся книжные стеллажи. Море, нет, океан книг.

И, конечно, страшно любопытно, как Умберто Эко относится к такому культовому писателю, как Кафка. Выясняется, что он его чтит, но не разделяет при этом главную идею писателя: «Все в мире черное». Аналогично относится к Джойсу, у которого «в мире все серое». Умберто Эко ратует за многоцветие мира — это раз, а во-вторых, очень ценит русскую литературу, в которой Льва Толстого ставит выше Достоевского, а как драматурга выделяет Чехова. А еще, признавался Умберто Эко, когда пребывал с визитом в Москве, в ранней юности он прочитал всего Дмитрия Мережковского, а это, на всякий случай, 12 томов! И больше всего «Смерть богов. Юлиан Отступник», а в нем, как и в другом романе Мережковского «Воскресшие боги. Леонардо да Винчи», не только историческая ткань повествования, но и философские дискуссии. Именно эти две линии Умберто Эко перенес во все свои романы — они исторические, философские, но, в отличие от Мережковского, еще и детективные.

У Мережковского есть стихотворение «Morituri» («Идущие на смерть» — лат):

Мы бесконечно одиноки,

Богов закинутых жрецы.

Грядите, новые пророки!

Грядите, вещие певцы,

Еще неведомые миру!

И отдадим мы нашу лиру

Тебе, божественный поэт…

Эти строки написаны в 1891 году, а Умберто Эко — этот «новый пророк», «вещий певец» и «божественный поэт» — появился на свет через 41 год — в 1932-м. И еще из Мережковского:

Холод утра — это мы.

Мы — над бездною ступени,

Дети мрака, солнца ждем…

Но хватит параллелей. Лучше выясним, как Умберто Эко относится к русскому кино. Он краток: «Дивная формальная красота с невыносимым занудством».

А теперь о политике. Умберто Эко придерживается левых политических взглядов. Во время предвыборной кампании 1996 года ему предложили пост министра культуры, но он отказался, в отличие от наших Губенко, Сидорова и Швыдкого, которые с радостью пошли во власть. У Эко — другие интересы.

«Единственная эпоха, в которой я хотел бы жить, — эта та, в которой я живу. Я могу восхищаться древними египтянами, но я не хотел бы жить в Древнем Египте. Ну, а если бы я жил в средние века, то уже бы двадцать лет как умер», — сказал в одном из интервью Умберто Эко.

В ученом мире Эко ценят как специалиста по знакам и коммуникативным системам. Вместе с Романом Якобсоном Эко организовал Международное общество семиотики. Тогда-то, в 60-е годы Эко познакомился с русскими семиотиками, с тартуской школой и, в частности, с работами Юрия Лотмана. С Лотманом Эко стал переписываться и в 1974 году пригласил его и других русских семиотиков в Милан на Первый Международный конгресс семиотиков. Зная, как неохотно Академия наук СССР выпускала за рубеж своих ученых, Умберто Эко попросил прибывшего высокого чиновника из Советского Союза поспособствовать в этом поле. За ужином с вином Эко обратился к гостю из России: «Я вас очень прошу помочь вызвать в Италию десять русских ученых. Я прекрасно понимаю, что большинство из них вы не захотите пускать и подсунете на их место ваших кретинов. Давайте заключим джентльменское соглашение. Семь умных и три кретина».

Московский чиновник удивленно вскинул брови, и тогда Эко сказал: «Ладно, пять умных и пять кретинов» «Нет, это непроходимо, — ответил гость, — ты пойми, там в Академии такие сволочи, поэтому могу попросить у них лишь трех умных и семь неумных, как ты говоришь».

В итоге торга прислали трех умных, да и то совсем не тех, на кого рассчитывал профессор из Болоньи. Лотмана советские власти тогда так и не пустили. Лишь при правлении Горбачева Лотману позволили побывать в Италии. «Под конец, — рассказывает Эко, — случился очень печальный эпизод. Его обокрали в Равенне, вытащили все деньги, которые он отложил, заработанные за свои выступления. Я не знал, как помочь, и не помог никак. Потом Лотман еще приезжал на туринский книжный салон. А потом заболел и умер…»

Юрий Лотман — грандиознейший российский талант, который, увы, так до конца и не раскрылся, в отличие от Умберто Эко. Мало обладать талантом, надо иметь еще возможности его реализовать. В этом смысле Италия, как и весь Запад, — благодатное место, а СССР и постсоветская Россия для цветения талантов, скажем помягче, не совсем благоприятная почва. Никакой бы «Маятник Фуко» в Стране Советов не прошел бы, только — «Цемент» и «Как закалялась сталь».

Все книги Умберто Эко — сложные, интеллектуальные, с вывертом, требующие солидной эрудиции, недаром к «Маятнику Фуко» был специально издан дополнительный словарь, расшифровывающий отдельные имена, события, термины и понятия. Книги Эко — это не кроссворд для дачной электрички, а настоящая интеллектуальная игра забава для высоколобых. Сам Умберто Эко говорит: «Роман должен воспитывать и в то же время развлекать».

«Да, я развлекаюсь, когда пишу», — признается писатель. По поводу своего романа «Имя розы», ставшей культовой книгой, Эко откровенничает: «Я хотел, чтобы читатель развлекался. Как минимум столько же, сколько развлекался я. Современный роман попробовал отказаться от сюжетной развлекательности в пользу развлекательности других типов. Я же, свято веря в аристотелевскую поэтику, всю жизнь считал, что роман должен развлекать и своим сюжетом».

В отличие от литературного авангарда XX века, отчужденного от стереотипов массового сознания, книги Умберто Эко обеспечивают «радости текста», для многих читателей они узнаваемы и созвучны, к тому же детективные сюжеты, как выразился критик Чезаре Дзаккариа, «лучше других жанров выражают неумолимый заряд насилия и страха, заложенный в мире».

Действие первого романа Эко «Имя Розы» происходит в бенедиктинском монастыре XIV века. Экзотический колорит средневековья сочетается с захватывающим криминальным сюжетом. По поводу «Имя Розы» один знаток, а именно Энтони Берджесс, точно заметил: «Люди читают Артура Хейли, чтобы узнать, как живет аэропорт. Если вы прочтете эту книгу, у вас не останется ни малейшей неясностей относительного того, как функционировал монастырь в XIV веке».

Сенсационный успех романа Умберто Эко «Имя Розы» в мгновение ока сделал итальянского профессора мировой знаменитостью. «Имя Розы» стал культовым романом и по итогам национальных опросов в Италии 9 лет продержался на первом месте в «горячей двадцатке недели» (на последнее место в той же «двадцатке» итальянцы почтительно поместили «Божественную комедию» Данте).

Если в первом романе («Имя Розы») отправным началом был убитый монах, то во втором («Маятник Фуко») — сам маятник. После первого успеха последовал некий провал, по крайней мере так утверждали критики, хотя цифра продаж «Маятника Фуко» по всему мира составила более 8 миллионов экземпляров. Роман оказался сложным для многих читателей, и многие не дочитали книгу до конца. Возможно, обывателям было психологически тяжело воспринимать выставленные, как на параде, противоречия окружающей действительности, им хотелось чего-то попроще, чтобы читать, не прибегая к усилиям своего интеллекта.

В «Маятнике Фуко» Умберто Эко ясно заявил: «Проблема не в том, что люди больше ни во что не верят, а в том, что они верят во все».

Третий роман Умберто Эко («Остров ушедшего дня») критик Ли Маршалл из английского журнала «Европеец» определил как «дрейф в океане идей» и изложил содержание романа следующим образом (не все его прочитают, но по крайней мере будут знать, о чем идет речь):

«В 1643 году 30-летний Роберто де ла Гриве, единственный уцелевший пассажир потерпевшего крушение корабля, к своему удивлению, оказывается на другом судне, стоявшем на якоре около одного из островов Фиджи. В юности Роберто участвовал в боях при осаде замка Монферрато в родном Пьемонте — одном из многочисленных сражений Тридцатилетней войны. Затем он поехал в Париж, где зачастил в салоны либертинцев. По недоразумению Роберто попадает в тюрьму, куда его заключил кардинал Мазарини. Он предлагает Роберто сделку: он отпустит его на волю и хорошо вознаградит, если тот согласится стать его шпионом на борту флагманского корабля. Роберто принимает предложение.

Повествование начинается и заканчивается на Дафне (а точнее сказать, в близлежащих водах). На 470 страницах Роберто пьет ром, исследует корабль пишет длинные, витиеватые письма Лилии.

Где-то в середине романа происходит одно-единственное событие: Роберто натыкается на Незнакомца, о пребывании которого на корабле он давно догадывался. Остальная часть романа — это воспоминания Роберто, его мысли о метафизических и научных вопросах, которые порой выражены в беседах с Незнакомцем…»

Все романы Эко, включая последний, — пишет Ли Маршалл, — можно рассматривать как эксперимент, призванный доказать его убежденность в том, что история идей может быть не менее увлекательна, чем голливудский боевик.

Возможно, поиск психологической глубины и органичности повествования всего лишь современный предрассудок. Быть может, лучше воспринимать этот роман как свод странных идей, блестящего стиля и прекрасных образов — как своего рода современную «Анатомию Меланхолии». Заключительные строки книги звучат ироническим предостережением племени критиков: «Что же до содержания… Это всего лишь упражнение в маньеризме. Вы же знаете, как они писали в том Веке — не вкладывая в это душу».

Такой вот пересказ и оценка третьего романа Умберто Эко.

Лично меня, как пишущего человека, поразили слова на последней странице «Острова ушедшего дня»: «Что бы ты ни писал, всегда есть ощущение, будто ты уже это где-то прочитал — никогда не удается избежать Тревоги Влияния». Возможно, это беда всех начитанных людей. Возможно, это происходит из-за слишком узкого круга идей и тем, в котором мы вращаемся. В конце концов все сводится к Жизни и Смерти, Любви и Ненависти, к Войнам и Конфликтам, к Страданиям и Счастью… Все это варьируется в тысячах вариантах. И разница лишь в подборе слов и стиле изложения. У Умберто Эко богатая палитра слов, а стиль совмещает в себе академический язык с поэтическим и современным разговорным. И, конечно, искрящийся фонтан идей — тут и Лейбниц, и Паскаль, и Декарт, и многие другие философы и литераторы.

И еще одна характерная черта творчества Умберто Эко, о которой он говорит сам: «Ирония — это мой подход к жизни. Знаете, люди делятся на тех, кто любит выставлять свои трагедии напоказ, хотя их жизнь на самом деле спокойна и благополучна, и на полных иронии насмешников, жизнь которых поистине трагична».

Последний роман Эко «Бодолино» — это тоже история, и глубокая. Мальчик Бодолино родился в городке Александрия в итальянской провинции Пьемонт, в XII веке. «Чтобы описать его судьбу, — признавался писатель, — мне понадобилось 500 с лишним страниц и все три месяца — с мая по сентябрь 2001 года. К моменту, когда я поставил точку, у меня родился внук, которому я и посвятил эту книгу».

Бодолино — усыновленный ребенок Фридриха Барбароссы, посланный в Парижский университет, где юного студиоза приохотили к изощренным богословским и философским спорам, ну и так далее, до «видения Грааля», устроенного Бодолино для Барбароссы, и до разграбления и предания огню столицы Византийской империи Константинополя. Короче, Бодолино — проводник историй и идей Умберто Эко, текст самого маэстро — причудливая ткань реальности и фантазии, сдобренная к тому же различными мистификациями, недаром Джордже Челли написал рассказ «Как я убил Умберто Эко», Умберто Эко — писатель, с которым можно проделывать все что угодно.

Вместе с Габриэлем Гарсия Маркесом и Норманом Мейлером Умберто Эко — писатель с мировым именем. Он даже удостоился имени «византийского Вольтера» то есть философа-остроумца, помноженного на византийскую пышность и тщательную отделку деталей. «У меня маниакальное стремление к точности, — признавался Эко корреспонденту газеты „Фигаро“. — Если, например, я пишу: „Поезд сделал пятиминутную остановку на вокзале Пуатье, и он вышел из вагона купить газету“, то обязательно еду туда, чтобы проверить, возможно ли это».

«Изучая „Трех мушкетеров“, — продолжал Эко, — я обнаружил, что Александр Дюма поселил Арамиса в доме на улице Сервандони, названную в честь известного итальянского художника и архитектора. Действие романа происходит в 1615 году, а Сервандони нарисовал фасад стоящей на площади церкви лишь столетия спустя, да и сама улица носит его имя лишь с 1806 года. Стало быть, Арамис жил на улице, которая не существовала. В конце концов я обнаружил, что улица Сервандони называлась раньше улицей Фоссуайёр (могильщиков). Так я порой пытаюсь найти противоречия в романе… Знаете, чтобы написать несколько строчек, мне иногда приходится терять несколько дней».

Конечно, Умберто Эко работает с компьютером и черпает что-то из Интернета, но он все же полагается исключительно на самого себя и подчас занят индивидуально-личностным поиском. В мае 1998 года он побывал в России и выступил с рядом лекций в МГУ, одна из них называлась «Компьютер и книга». В ней ученый рассказал о проделанном пути человечества от Гутенберга к Интернету. А итог, по мнению Эко, следующий:

«Все всякого сомнения — это новая реальность. И сегодня мы не в состоянии предугадать, куда она нас заведет. Не так давно Интернет объединял 2 миллиона человек, потом 20, теперь уже 200 миллионов. При таких темпах развития почти невозможно давать какие-то путные прогнозы. Абсолютно непредсказуемо воздействие, которое Интернет окажет на страны третьего мира… Не исключено, что развитие киберпространства будет иметь не только положительные, но и негативные последствия. С одной стороны, в странах, где у власти находятся диктаторские режимы, увеличение количества информации — это прямой путь к революции. С другой стороны, избыток информации не сулит ничего хорошего. Слишком много — это то же самое, что ноль. Раньше я шел в библиотеку, рылся в каталогах, выписывал себе две-три книги по интересующей меня теме, нес их домой и читал. Сегодня я лезу в Интернет и с одного-единственного запроса получаю десять тысяч названий. И что прикажете с ними делать? В подобной ситуации десять тысяч книг равнозначны нулю» («Известия», 20 мая 1998).

Естественно, когда Умберто Эко говорил о соотношении книг и Интернета, никто не мог сохранить спокойствие: а что будет с книгой в будущем? Итальянский профессор улыбнулся и сказал: «Спите спокойно, книги никуда не денутся. Хотя бы потому, что Интернет пока что нельзя читать, лежа в ванной, а книгу можно».

Спасибо, Умберто, ты нас утешил. У Всеволода Рождественского есть сонет:

Стареют книги… Нет, не переплет,

Не тронутые плесенью страницы,

А то, что там, за буквами, живет

И никому уж больше не приснится.

Остановило время свой полет,

Иссохла старых сказок медуница,

И до конца никто уж не поймет,

Что озаряло наших предков лица.

Но мы должны спускаться в этот мир,

Как водолазы в сумрак Атлантиды, —

Былых веков надежды и обиды

Не только стертый начисто пунктир:

Века в своей развернутой поэме

Из тьмы выходят к Свету, к вечной теме.

И, как справедливо замечал испанец Рамон Гомес де ла Серна: «Оказывается, лучшие киносценарии уже написаны в XVI веке — Шекспиром!»

Добавим еще и строки Георгия Иванова:

Поэзия: искусственная поза,

Условное сиянье звездных чар,

Где, улыбаясь, произносят — «Роза»

И с содроганьем думают: «Анчар».

Где, говоря о рае, дышат адом

Мучительных ночей и страшных дней,

Пропитанных насквозь блаженным ядом

Проросших в мироздание корней.

Итак, книга, по Умберто Эко, все же останется. Компьютер навязывает свой темп, необходимый для прочтения банковского отчета, метеосводки, но Платона, например, так читать невозможно, считает Эко. По его мнению, книга — пока все еще самая, экономичная, гибкая и практичная форма транспортировки и передачи информации.

«Главная опасность новой электронной цивилизации, — говорит Умберто Эко, — не исчезновение книги как таковой или любого другого печатного материала. Чепуха. Компьютер не убьет книгу. Так же, как фотография не убила живопись. Больше того, без изображения Дагерра не стал бы возможен импрессионизм. Главная проблема — в одиночестве. В том, что это своего рода великое планетарное электронное сообщество состоит из одиноких особей, сидящих перед экраном. Многие находят утешение в компьютере, если поссорились со своей девушкой, или вообще не имеют девушки, или остались без своего мужчины или женщины. Компьютеры создают иллюзию общения, но чаще всего — общения с самим собой. Они как зеркало…»

Проясним отношение Эко к телевидению. «Я люблю телевидение — говорит он, — точно так же, как я люблю ветчину и машину. Но я не провожу всю свою жизнь за поеданием ветчины или за рулем. Я каждый вечер провожу перед экраном один час, просматривая фильм или что-нибудь еще… Телевидение и Интернет не должно превращаться в наркотик!»

Всегда интересно узнать, как строят свою жизнь знаменитые люди, добившиеся успеха, может быть, нам хочется разгадать их секрет? Умберто Эко в своей постоянной работе и в своем творчестве непременно пробивает окошечко и на какое-время куда-то уезжает, забывая и телевидение, и компьютер. «Иногда месяц, два живу без автомобиля, — говорит он. — Очень, скажу вам, полезно. Это ведь старая еврейская идея шабата, субботнего отдыха и воздержания, — в течение какого-то времени ни до чего не дотрагиваться, даже свет не включать… дать отдохнуть своему телу».

И, конечно, голове. «У меня полно идей, но это слишком много — нужна только одна».

Не знаю, как другим, а мне это состояние очень близко: я постоянно в плену у многочисленных идей — написать то-то и то-то, а сил уже не так много, и надо из множества идей выбирать только одну.

И еще один деликатный вопрос: деньги. «Что вы делаете с деньгами?» — спросил однажды у Умберто Эко один из журналистов и получил следующий ответ: «Деньги становятся серьезной проблемой, если их нет. Когда они появляются, то на них не обращаешь внимания. Вообще не надо быть пленником денег… До 50 лет я был далеко не богат, но никогда не воспринимал это как трагедию. На что я расходую деньги? Главное для меня — иметь в кармане какие-то деньги, чтобы взять такси…»

Браво, Умберто! Взять такси, когда захочешь, — какая маленькая свобода! Но какая приятная…

Таков вкратце портрет Умберто Эко, родившегося 5 января 1932 года. За 56 дней до моего рождения — он уже пищал и сучил ножками… И в дальнейшие годы я все время плелся позади своего коллеги, члена «Клуба 1932»; он — профессор, а я даже не кандидат наук; он — всемирная знаменитость, а я — всего лишь «один из» — один из современных русских писателей; он читает лекции в университетах мира, а я лишь скромно выступаю перед читателями московских библиотек; он курит, а я — нет; он играет на флейте, как Вуди Аллен на кларнете, я не играю ни на одном музыкальном инструменте…

Он — я… и так без конца. Единственное, что нас объединяет с Умберто Эко — это ирония. У нас один взгляд на жизнь — грустный и иронический.

Драматурги

В театр приходят не смотреть слезы, а слушать речи, которые их исторгают.

Дени Дидро

Романист может потерять читателя на протяжении нескольких страниц; драматург не может; позволить себе потерять зрителя ни на минуту.

Теренс Раттиган, английский драматург

Автор пишет одну пьесу, актеры играют другую, а зрители видят третью.

Шарль Баре, французский импресарио

Корифей комедии нравов

У истоков мирового театра стояли древние классики Еврипид, Софокл и Эсхилл. Не будем тревожить их тени. Обратимся в средние века. Там царствуют три имени: Гольдони, Бомарше и Мольер. Мольера не трогаем: после Михаила Булгакова и рука не поднимается. И вот о Гольдони и Бомарше поговорим-повспоминаем немного.

Карло Гольдони — итальянский драматург, корифей комедии нравов. Его «Трактирщица» (или «Хозяйка гостиницы») и «Слуга двух господ» — театральные хиты, не сходящие со сцены до сих пор. Умная Мирандолина благодаря хитрости и женскому обаянию дурачит увивающихся за ней богатых господ, и ловкий слуга Труффальдино, умеющийся вывернуться из любой ситации, — неизменно покоряют зрительские сердца.

Но эти две комедии — лишь малая часть того, что создал Гольдони. Он прожил 86 лет (родился 25 февраля 1707 года), а умер 6 февраля 1793 года) и написал 267 пьес: 155 комедий в прозе и в стихах, 18 трагедий и трагических комедий, 94 либретто серьезных и комических опер. Не слабо, правда? Апогей его славы — сезон 1750–1751 годов, — когда он выпустил в свет 16 новых комедий.

Карло Гольдони родился в Венеции и с ранних лет был очарован театром. В возрасте 11 лет сочинил первую пьесу, а уже через год выступил в любительском спектакле, и что примечательно: в женской роли. Родители Гольдони были против увлечения сыном театром, и он получил профессию адвоката, но избавиться от театральных чар уже не смог до конца жизни. И его захватила страсть стать драматургом. Первая пьеса оказалась неудачной, а потом пришел успех, а дальше, как говорится, покатило!..

Гольдони стал не просто автором успешных пьес, но задумал осуществить реформу итальянского театра. И осуществил — сломал традицию игры исключительно в масках и только развлекательные буффонады — комедии дель арте. Вместо импровизаций Гольдони предложил актерам свои оригинальнее тексты, — никакой отсебятины, а только выполнять авторский замысел. Это была революция.

Вот как рисует эту смену театральных вех знаменитый Павел Муратов в своей хрестоматийной книге «Образы Италии»:

«Итальянская комедия немыслима без венецианца Панталоне и венецианки Коломбины, без двух шутов Арлекина и Бригеллы, родившихся в венецианских провинциях Бергамо и Брешии. В Венеции комедия масок быстрее всего расцвела, и здесь она прежде, чем где-либо, стала клониться к упадку. Здесь в 1707 году родился Карло Гольдони, с именем которого связана уже новая эпоха в истории итальянского театра. Гольдони вырос среди масок, он воспитывался на старой комедии и бессознательно воспринял многие из ее традиций, удержал многое из духа. Но он чувствовал себя реформатором, призванным свергнуть комедию импровизаций, чтобы на ее место поставить новую, свою комедию. Он объявил маскам беспощадную войну и среди своих шумных успехов подписал смертный приговор тем наивным и пестрым созданиям, которые столько веков бесхитростно веселили Италию.

Когда теперь, через 150 лет, мы обращаем взор к тем временам, то для нас ясно, что Гольдони руководила историческая судьба вещей. Комедия масок рано или поздно должна была уступить место писаной реалистической комедии, и Гольдони был просто выражением некоей исторической потребности…»

Гольдони, подобно большинству просветителей, искал нравственный идеал эпохи Просвещения и находил его не в буржуазной среде, а в народе. Быт и нравы итальянской аристократии он жестоко высмеивал. Гольдони стал одним из первых в Европе, кто изобразил на сцене массовый народный быт. Венеция на него обиделась, и Гольдони был вынужден покинуть родной город и переехать в 1762 году в Париж, где жил при французском королевском дворе. В Париже Гольдони и умер.

Гольдони умело высмеивал человеческие пороки («Льстец», «Мот», «Банкрот», «Феодал», «Самодуры», «Ворчун-благодетель» и другие комедии) и, главное, он вдохнул в свежий ветер реализма. «Вы вырвали свое отечество из рук Арлекино», — писал Вольтер в одном из писем к Гольдони.

Гольдони много писал про лукавство и измены женщин, но сам был счастливым семьянином, прожив более полувека со своей Марией Николеттой («Николетта, Николетта, чьи глаза — как два стилета!»). Среди его комедий — «Женщина что надо», «Хитрая вдова», «Честная девушка», «Щепетильная женщина», «Персидская невеста», «Прекрасная дикарка» и т. д.

Знакомство русского зрителями с комедиями Гольдони началось еще при жизни автора. В Александрийском театре в Петербурге прогремела «Хозяйка гостиницы», тогда она называлась — «Мирандолина, или Седина в бороду, а бес в ребро». Эту искрометную комедию переводили многие: Джевелегов, Щепкина-Куперник, Лозинский, Соколов и другие. А ставили ее в различных театрах бесчисленное количество раз, в одном МХАТе были три постановки (1898, 1914, 1931). Замечательно играл кавалера ди Риппафрата сам Станиславский в паре с Мирандолиной в исполнении Книппер. Трактирщицу блистательно играли многие российские звезды — Самойлова, Асенкова, Савина, Комиссаржевская, Еланская, Пыжова, Марецкая…

В заключение следует отметить, что в СССР Гольдони среди иностранных авторов стоял по количеству поставленных комедий на первом месте (выше Шекспира!).

«Слуга двух господ» — возможно, в этом есть что-то русское: и вашим, и нашим, ходить под законом и в то же время нарушать закон. Однако оставим опасные параллели. Лучше вспомним о том, что в последние годы жизни Гольдони занимался сочинением «Мемуаров» на французском языке (они вышли в 1787 году в трех томах), являющихся ценнейшим источником по истории итальянского и французского театров XVIII века. И, конечно, вспоминал свою родную Венецию. У Михаила Кузмина есть стихотворение «Венеция», а концевые строки такие:

Молоточки бьют часочки…

Нина — розочка, не роза…

И секретно, и любовно

Тараторит Чимароза.

Крестный отец Фигаро

Французский драматург Пьер Огюстен Карон де Бомарше выдумал Фигаро — Фигаро тут, Фигаро там!.. Сегодня жизнь самого Бомарше, отца-создателя, основательно забыта, зато его творение — Фигаро — по-прежнему живет. Блистает. Комбинирует. Интригует. И острит!..

Бомарше

У многих писателей жизнь не наполнена приключениями и яркими событиями. Они живут. Пишут. Издают. И ничего необычного. Не таков Бомарше! Его жизнь — это не плавное течение реки, а бурно низвергающийся водопад. Автор «Женитьбы Фигаро», смелый обличитель всякой неправды, защитник угнетенных, он очень часто оказывался совсем не на той дороге, куда призывал других. Он жил интригами, авантюрами и эпатажем. Он — классический карьерист, для которого все средства хороши. Богатство и знатность — вот цель его жизни.

Пьер Огюстен Карон родился 24 января 1732 года. Рос чувствительным мальчиком (как Керубино?). В 13 лет влюбился в какую-то девицу и начал писать стихи. Старик Карон долго терпел безалаберность сына и наконец выгнал его из дома. Вскоре, ветреник и гуляка, сын вдруг сделался усердным работником и продолжил отцовскую профессию часовщика. Изобрел особый ходовой анкер, сделал часы для мадам Помпадур (часы-перстень) и стал весьма популярен в Версале… Женщины были поражены его высоким ростом, тонкой талией, свежим лицом и невольным жаром, которым он загорался при виде женщин.

Мария-Мадлена Франке, 30-летняя красавица, жена дряхлого контролера отчетности на кухне французского короля, увлеклась юным часовщиком. В итоге контролер уступил Пьеру Карону свою должность. Эта должность, как и многие другие (заведующий галстуками короля, хранитель посуды, генерал-лейтенант королевской охоты и т. д.), являлись налогом на тщеславие и одновременно средство увеличения французской казны и, разумеется, будущий драматург не забывал и о собственном кармане. Во время придворного обеда контролер отчетности, на кухне, со шпагой на боку, принимал участие в церемонии подачи блюд и собственноручно ставил их на королевский стол. Для представителя третьего сословия — это уже был грандиозный успех.

Старик Франке умирает, и молодой Карон женится на его вдове. С этой поры сын часовщика получает дворянский титул и увеличивает свою фамилию прославленной им прибавкой — Бомарше. Менее чем через год после свадьбы — 29 сентября 1757 года супруга умирает. Враги утверждают, что Бомарше отравил ее. Однако вряд ли это так, ибо все имущество переходит к родственникам, и Бомарше опять почти нищ. Проиграл Бомарше и судебный процесс с наследниками своего компаньона банкира Дювернез. Его обвинили в неуплате долга банкиру, а потом еще в клевете и подкупе. Бомарше был признан судом первой инстанции нечестным и приговорен к клеймению. Бомарше защитился, написав четыре памфлета — «Мемуары». Написанные им затем комедии «Севильский цирюльник» (1775) и «Женитьба Фигаро» (1784) сделали Бомарше любимым писателем Франции того времени.

Популярность стяжал Бомарше и в музицировании. После многие финансовых неудач он стал страстным поклонником входящей в моду арфы. Усовершенствовал в ней педаль и предстал учителем принцесс в игре на арфе при дворе. Конечно, его завистники постоянно называли его выскочкой и проходимцем, но Бомарше неизменно отвечал уколом на укол. Он удачно женился во второй раз на молодой вдове Женевьеве Левек, удвоил свое состояние и вновь во второе раз лишился супруги: в 1770 году она умерла.

Но это еще не все повороты и зигзаги в судьбе Бомарше. Еще он занимался торговлей тёсом и бревнами. И был агентом Людовика XVI, который 2 мая 1776 года приказал выделить миллион ливров для тайной помощи американским колонистам, борющимся за свою свободу против Британии. Король Франции предписал продавать колонистам по низкой цене излишки оружия из французских арсеналов. Покупателем оружия выступила фирма «Хорталес и К», которую возглавил Бомарше под именем Дюрана, — миллион, выделенный королем, как раз и послужил капиталом фирмы.

Бомарше вступил в контакт с представителем американских колонистов Артуром Ли и предложил поставить оружие в обмен на большую партию американского табака, умолчав, что капитал фирмы «Хорталес и К» образован щедротами короля Франции, стремившегося нанести максимальный ущерб вечному сопернику — Британии.

Бомарше проявил себя знатоком тайных операций, как бы сказали сегодня. Удивительно, что за год до описываемых событий, в 1775-м, в «Севильском цирюльнике» доктор Бартоло, используя аргументы, более всего приличествующие профессиональному сыщику, доказывает, что Розина писала письмо, воспользовавшись отсутствием доктора. Изящество аргументации Бартоло делает честь автору — Бомарше, и если бы тайный агент французского короля уделял меньше времени и энергии поддержке американских колонистов, борющихся против английской короны, возможно, мир увидел бы не один детектив, рожденный неуемным талантом Бомарше. Но… возможно, на годы позже родились бы независимые Соединенные Штаты, так простим Бомарше ненаписанные романы и пьесы.

Свою «Женитьбу Фигаро» Бомарше писал как будто между делом: листы рукописи лежали на его письменном столе вперемешку с банковскими счетами, рапортами капитанов кораблей, надушенными анонимными письмами. Коловерть сумасшедших дней. Жизнь Бомарше — это тысяча и один «безумный день». «Если время измеряется событиями, его наполняющими, я прожил двести лет», — сказал Бомарше.

Он прожил 67 и скончался 18 мая 1799 года. Ходили слухи, что он отравился…

Современный французский писатель Ролан Барт так отозвался о Бомарше: «Это был божественный наглец и благородный выскочка, акула и угорь, целая эпоха, целая Европа. Это был человек гуттаперчевый, но несгибаемый, смесь Растиньяка, Манон Леско, Арагона, Казановы и Калиостро, он сам — одно из великих литературных творений жизни. Но можно сказать иначе: это был автор „Женитьбы Фигаро“».

Фигаро

Постановку «Женитьбы Фигаро» Людовик XVI запрещал в течение 5 лет, чувствуя ее революционный запал. Впервые творение Бомарше было сыграно в 1783 году перед придворными зрителями, а первая постановка на профессиональной сцене — 27 апреля 1784 года в театре «Комеда Франсев», роль Фигаро исполнил актер Дазенкур. Первая русская постановка в переводе Лабзина под названием «Фигарова женитьба» была осуществлена 15 января 1787 года (220 лет тому назад!) в Петровском театре, в Москве. Первый русский Фигаро — М.Волков (не знаменитый Федор Волков).

Ну, а далее победное шествие «Фигаро» по сценам мира и России. Не забудьте еще две бессмертные оперы на тему Фигаро, написанные Моцартом и Россини.

Кто только не играл за долгие годы Фигаро и, как правило, актерские звезды: Иван Сосницкий, Дмитрий Ленский, Сергей Шуйский, Александр Южин, Мариус Петипа, сын Петипа. В советские годы — Борис Горин-Горяйнов, Александр Закушняк, Николай Баталов и Марк Прудкин во МХАТе… А певцы! Эцио Пинца, Джино Беки, Брин Терфель… И, возвращаясь к драматическим актерам: Андрей Миронов в блистательном спектакле Плучека в Театре сатиры, Дмитрий Певцов в Ленкоме. И последняя из последних премьер. Новейший Фигаро — Евгений Миронов.

Все в жизни меняется. Поменялась и «Женитьба Фигаро» в авангардной постановке Кирилла Серебрянникова. Текст Бомарше переиначен и осовременен, тут тебе и «клево», и «стерва», и «сучка», и «подстилка», и новые афоризмы. Сюзанна провозглашает главный постулат мирового феминизма: «Права не получают, раздвигая ноги». Некогда искрометным репликам Фигаро, типа «У бедняка не должно быть ни единого недостатка — это общее мнение!» — уже нет места. Они не звучат. Как признался Кирилл Серебрянников, ему хотелось, «чтобы пьеса зазвучала более жестко, не так по-барочному „кучеряво“, как в старом переводе Николая Любимова…»

И закучерявилось, так что «полиглот» Фигаро вместо изящного ругательства God damn’t говорит более пахучее Fuck you… И все монологи и реплики звучат в манере современного стёба. И, соответственно, задранные юбки, ноги, груди — сплошная обнаженка, милая нынешнему времени. Хорошо, что за всем этим не стирается главная идея Бомарше, выраженная устами Фигаро: «С умом и характером добиться повышения? Шутить изволите, ваше сиятельство… Подобострастие и бездарность — вот залог успеха».

Позвольте, да это основа нынешних карьерных взлетов! Серость и личная преданность. А если еще и выходец из мест его Сиятельства, тогда только вперед! Интрига — форма существования белковых тел. Как советовал наш классик: откупори шампанского бутылку и перечти «Женитьбу Фигаро»!

И ново, и старо!..

Экс-властитель дум

Исторические сближения и удивительные повторы порой потрясают. 11 сентября 1908 года Корней Чуковский записывал в дневнике: «Кажусь за работу над Ибсеном. Раннее утро…» И вот сто лет спустя я тоже сел за работу над Ибсеном (в феврале 2008 года) и, как Корней Иванович, пытаюсь разгадать феномен одного из самых знаменитых драматургов мира. С той лишь разницей, что Чуковский писал статью к 80-летию со дня рождения Ибсена, а я к его 180-летию.

Как говорится, не я первый, не я — последний. Если говорить о соотечественниках, то об Ибсене писали Блок, Андрей Белый, Бердяев, Луначарский и многие другие. Совсем недавно Ибсен вдохновлял Венедикта Ерофеева и Сергея Юрского. Список академических трудов, обширных статей, различных рецензий на ибсеновские спектакли и просто упоминаний о нем огромен. Целое ибсеноведение. Дерзну и я внести в него свою толику, не претендуя ни на какую научность, — а исключительно любительскую: просто мне интересен Генрик Ибсен, и мне захотелось познакомиться с ним поближе. Чисто человеческий интерес.

Отклики, оценки, параллели

А начну с того, как относились к Ибсену и как его оценивали знаменитости. Александра Блока привлекали пьесы Ибсена, и он находил их демоничными и уводящими в туманную даль (в пору проводить параллель: Ибсен и «Незнакомка»). «Новейшие драмы Ибсена, — писал Блок, — обнаружили только, что все его творчество подобно стремительному бурному потоку, в котором много подводных камней… Все творчество его многозначно, все говорит о будущем, о несказанном — и потому соблазнительно».

Луначарский: «Всякий раз, как ощущалась потребность в неясном радикальном течении, Ибсен принимался как пророк такого течения, и даже сама неопределенность его была при этом хороша, ибо она подходила к разным странам, разным группам… нечто роковое и волнующее…»

Корифей русского театрального искусства Станиславский: «Ибсен был для нас одним из тех драматургов, которые помогли нам нащупать правильные пути сценического творчества. Он сыграл для нашего театра ту же роль, что Чехов, Горький, Гауптман».

И в подверстку слов Константина Сергеевича: в репертуаре Художественного театра в 1898–1912 годах количество пьес Ибсена превышало почти всех зарубежных авторов, вместе взятых.

Отрывок из работы Сергея Юрского «Играем Ибсена»:

«Ибсен при жизни, и довольно рано, был признан великим драматургом. Все — и поклонники, и ругатели — сознавали это. Только он сам позволял себе сомневаться в этом. Он шел дорогой своего героя — Бранда. Он шел опасной горной дорогой, где зияют пропасти и скатываются снежные лавины. Но он не был Брандом. Он не был фанатиком веры, он был художником. Как и Бранд, он звал за собой и знал, что за ним идут. В отличие от Бранда, у него было чувство ответственности за тех, кто идет за ним. Путь Бранда прям и лишен сомнений. Цель — прямизна! И жизнь, и смерть равны. Перед тобой пропасть — шагай в пропасть, и пусть идущие сзади шагают за тобой — лишь бы не сбиться с курса. Цель Ибсена — вывести тех, кто идет за ним, туда, где царствует гармония. Различить опасность, обнаружить и, если можно, преодолеть. Отсюда и сомнения в себе самом, в своем праве быть поводырем.

Тридцать тысяч зрителей посмотрели в этом сезоне в Театре имени Моссовета пьесу Ибсена „Гедда Габлер“. Что приходят смотреть зрители 1984 года? Давно не шедшую пьесу великого Ибсена? Постановку? Игру актеров? Красивую декорацию? Судьбу экстравагантной норвежки столетней давности? Просто очередную московскую премьеру? Пусть социологи разберутся, что приводит в театр ежевечерне тысячу с лишним человек. Но вот гаснет свет. Началось действие…» («Вопросы литературы». № 4–1985).

К Юрскому мы еще вернемся. Юрский — актер и режиссер. А вот Венечка, Венедикт Ерофеев — писатель и тоже драматург, ему оказывается был близок норвежский коллега, достигший вершин славы. Будучи студентом педагогического института во Владимире, Ерофеев неоднократно перечитывал пьесы Ибсена, пытаясь отгадать магию их успеха, и написал даже две статьи о его творчестве, предложил их в редакцию «ученых записок Владимирского пединститута», а там Венедикту сказали, что его статьи «методологически никуда не годятся». Статьи эти затерялись и до сих пор, к сожалению, не найдены. Какие-то черновики остались, например, строки, где Ерофеев разбирает ибсеновского героя Бранда и его желание «разбудить души людей от вялого сна». Сам Венечка не любил обезличенных, серых людей. Он ценил индивидуальность, неповторимость в каждом человеке и ему были близки слова Бранда, что основное право любого человека — быть самим собой.

Разбирал Ерофеев и драму Ибсена «Строитель Сольнес». Главный ее герой был симпатичен Венечке, ибо был слаб и одинок. Причиной его гибели стала дама сердца Сольнеса Хильда, «пушистая комсомолка», как назвал ее Венечка. Заклеймил Ерофеев и фру Альвинг из драмы «Привидения», ибо она пренебрегла обязанностями супруги и матери, что было созвучно личной драме Ерофеева.

Кировский поэт Галина Гладких (1952–2006) посвятила стихотворение, в котором сопряжены два имени — Ибсен и Венедикт Ерофеев. Оно малоизвестно и поэтому приведем его полностью:

Заполярный Ерофеев,

Всем знаком сегодня он.

В окруженье Ерофеев

Был всегда со всех сторон.

Чем Норвегия приглядна?

Пусть в стихе будет понятно,

Восхищал его при жизни,

Теперь знаем, Генрик Ибсен.

Бьёрнсон, Гамсун близки были —

Воображение в нем будили.

Им четыре статьи веских

Ерофеев посвятил.

И писателей норвежских

Он в статьях для нас явил.

Мы найдем их? Прочитаем?

Но вот пьесы перечтем.

Вот тогда мы и узнаем,

Ерофеев чем прельщен!

Ибсен — он великолепен!

Пьесы три любимых есть,

Ерофеева отметим!

С ним хотим мы их прочесть!

«Кукольный дом» — пьеса эта,

Где любви дороже честь.

Нора, почему уходит

От детей и от семьи?

Ерофеев в ней находит

Аналогии свои.

Доктор Ранк, герой любимый,

Безнадежно он больной.

За грехи отцов, родимый,

Расплатился он судьбой.

Есть и пьеса «Враг народа»,

А еще есть пьеса «Бранд».

Ерофеев открыл с ходу

Ибсена большой талант!

Генрик Ибсен — «враг народа»,

О себе так говорил.

Семи лет было от роду —

Ерофеев сам испил

Чашу горькую в те годы —

Что отец стал — «враг народа».

Что двоих свело однажды?

Притяжение души?

Ерофеев, Ибсен — каждый

В своем роде хороши!

И культуры крепкой нитью

Нас связали, знать, судьба.

Ерофеев, Генрик Ибсен.

Не на миг, а навсегда!

Стихи, конечно, наивные, простодушные, слабенькие. Но искренние и хорошо ложатся в тему: Ибсен и Ерофеев. Возможно, и кому-то из читателей данной книги Ибсен ляжет в строку его судьбы или будет интересен своими идеями и мыслями, ну, и, конечно, сюжетом своих пьес.

По следам биографии

Генрик Ибсен родился 20 марта 1828 года в небольшом норвежском городишке Шиене в семье коммерсанта Кнуда Ибсена. Ходили слухи, что Генрик — незаконорожденный, и называли отцом некоего Турмуда Кнудсена, поэта, позднее ставшего бургомистом и депутатом. Слухи — вещь неприятная. Но неприятности были и в самой семье, ибо отец (настоящий или нет) оказался тираном, да к тому еще неожиданно для всех разорился, и материальное благополучие мигом улетучилось.

В детстве и юности Ибсен был необыкновенно одинок. Между ним и семьей пролегла пропасть: родители не понимали сына, а он не воспринимал родителей как учителей жизни. В 16 лет он покинул отчий дом и начал работать учеником аптекаря в городе Гримстаде. В свободное время читал, рисовал и писал стихи, изживая свой комплекс одиночества. Затем переехал в Христианию (ныне Осло) и сделал попытку поступить в университет. С университетом не получилось, и Ибсен принял предложение переехать в Берген и там, в театре, поработать в качестве «автора пьес». Шесть лет Ибсен создавал какие-то тексты и получал за них гроши. Шесть лет нищеты и прозябания. Эти годы Ибсен назвал «ежедневным абортом»: боль и неосуществленные надежды. Он был амбициозен и готовил себя в великой судьбе.

Первые стихи Ибсена появились в печати в 1849 году, а первая драма «Катилина» появилась на свет через год. Расходилась она плохо, и торговец использовал ее как оберточную бумагу. Впоследствии цены на экземпляр первого издания «Катилины» поднялись, как на картины Сезанна или Рембрандта. 26 сентября 1850 была поставлена на сцене первая пьеса Ибсена — одноактная лирическая драма «Богатырский курган». Авторитет Ибсена поднялся, и в 1852–1857 годах он уже руководитель театре в Бергене — первого национального театра в стране. Ибсен совмещает организаторскую работу с писательской и создает несколько пьес, в которых гордые и благородные герои прошлого противопоставлены мелочному и корыстолюбивому буржуазному обществу. В 1857–1862 годах Ибсен возглавляет уже «Норвежский театр» в Христиании. А в 1864 году 36-летний Ибсен вместе с женой Сюзанной покидает Норвегию и отправляется по сути своей в добровольное изгнание на длительный срок — на 27 лет.

По свидетельству биографов, Ибсен покинул Христианию из-за окружающей среды, из-за мелочных дрязг, из-за лицемерия и фальши общества. Ибсен живет попеременно то в Риме, то в Дрездене, то в Мюнхене. Он живет в континентальной Европе и медленно, но неуклонно идет к своей славе драматурга. Свои лучшие пьесы — «Бранд» (1866) и «Пер Гюнт» (1867) он создает именно вне дома (ну, прямо как наш Гоголь. В своих многочисленных пьесах Ибсен с гневом обрушивается на капиталистический мир, на мир чистогана, который-де формирует души людей. Ибсеновские пьесы интеллектуальны, эмоциональны и несколько революционны. Драмы Ибсена, как отмечал Фридрих Энгельс, «…рисуют нам хотя маленький и среднебуржуазный, но совершенно неизмеримый с немецким мир — мир, в котором люди еще обладают характером и инициативой и действуют хотя зачастую с точки зрения иноземных понятий довольно странно, но самостоятельно». К концу 70-х годов XIX века Ибсен — на вершине мировой славы.

В возрасте 63 лет Ибсен возвращается в Норвегию и его 70-летие становится национальным праздником в стране. Через три года, в 1901-м, его настигает первый удар. Затем последовали еще два. После третьего поползли слухи, что в любой момент можно ожидать его смерти. Но Ибсен протянул целых три года. Потерял речь, но сохранил свои умственные способности… 23 мая 1906 года Генрик Ибсен скончался в возрасте 78 лет. Таких похорон, которые устроили Ибсену, Норвегия не знала. Во главе траурной процессии шел молодой король, за ним члены правительства, дипломатический корпус, цвет страны.

В пьесе Ибсена «Когда мы, мертвые, пробуждаемся» (1899) есть такой диалог:

Ирена. Непоправимое мы видим лишь тогда…

Профессор Рубек. Ну?..

Ирена. Когда мы, мертвые, пробуждаемся.

Профессор Рубек. А. что, собственно, мы видим тогда?

Ирена. Видим, что мы никогда не жили.

Что касается самого Ибсена, то он, конечно, построил свою жизнь по-своему, добился славы, но она не принесла ему счастья. А женщины?

Женщины драматурга

Сначала я хотел назвать главку просто как «Женщины Ибсена». Но потом решил написать: драматурга. Ибо Ибсен выстраивал свои отношения с женщинами, как драматург, драматургически и без всякого хэппи-энда. В своих пьесах и драмах Ибсен смело ставил вопросы семьи и брака. Его героиня Нора из «Кукольного дома» говорит: «Прежде всего я человек, а потом уже жена и мать». И вся благополучная семья Хельмеров распадается. Нора уходит от мужа, оставляя детей. Для почтенных буржуа это было аморально, но для радикально настроенных женщин это была поддержка, недаром Ибсен сделался кумиром феминисток. Но это в своих произведениях. А как складывались отношения Ибсена с женщинами в его личной жизни?

Начнем с того, что в юности Генрик был чрезвычайно робок с прекрасным полом. В бытность его ученичества в аптеке он сошелся со служанкой Эльзой Йенсдаттер. Ей было 29 лет, Ибсену — 19, и неизвестно еще, кто кого соблазнил. А результатом соблазнения явился ребенок. Естественно, Ибсен не захотел узаконить свои отношения и решил поискать себе ровню. В Бергене он сделал предложение Рикке Хольст, однако отцу жених резко не понравился. Однажды он застал молодых в постели вдвоем и, как пишет один из биографов Ибсена, «позеленел от ярости». Реакция Ибсена? Он попросту сбежал и больше никогда не встречался с Рикке.

В l858 году Ибсен все же женился на Сюзанне Торесен, дочери священника, молодой женщине весьма энергичной и с весьма радикальными взглядами. Свою жену поначалу Ибсен называл «кошечкой», но она скорее была более крупным зверем — львом или пантерой и играла в семейной жизни Ибсена главенствующую роль, вполне возможно, что известности Ибсен добился благодаря именно ей. Она поддерживала и разделяла многие идеи своего мужа, и он говорил, что она — «именно такая натура, какая мне нужна». «Лишь когда я женился, — отмечал Ибсен, — жизнь моя стала более полной, содержательной».

В дальнейшем семейный корабль не раз попадал в жизненные штормы, его бросало и трепало, но он выстоял. Выстоял благодаря тому, что Ибсен как человек был отличен от Ибсена-драматурга. Это герои его драматических произведений могли принимать смелые решения и решительно рвать семейные узы и идти наперекор традициям и устоявшейся морали. Ибсен был не таким. «Я никогда не отличался особой храбростью», — признавался он сам. Его уделом были литературные фантазии, в своих пьесах он смело выходил за рамки круга. Что ни пьеса, то «безрассудство», — отмечал Ибсен в одном из своих писем. А вот в личной жизни доминирующим чувством был страх. Страх нового. Страх непредвиденных последствий. Страх потерять то, что имеешь и ничего не найти взамен.

Ибсену очень нравились девушки и молодые женщины, но нравились «чисто эстетически, как если бы он разглядывал картину или статую». Известность Ибсена, а потом свалившаяся на него слава сыграли с Ибсеном злую шутку: он оказался в кругу своих поклонниц, которые искушали его, соблазняли, будоражили. В него влюблялись молодые женщины, а он старался не отвечать на их чувства и превращал их в персонажи своих произведений. По всей вероятности, он избегал сексуальных отношении (возможно, в силу холодного темперамента, возможно, из-за страха осложнить себе жизнь) и предпочитал увлекаться на расстоянии, — и в этом случае он избегал всякого риска. Он любил мечтать стать очень богатым, купить лучший корабль в мире и отправится на нем в дальнее путешествие. А на корабле чтобы находились «самые прекрасные женщины в мире».

После рождения сына Сигурда отношения с женой Сюзанной изменились. Она по-прежнему поддерживала Ибсена как писателя. «Ты гениален, — говорила она. — Какое тебе дело до того, что пишет весь этот сброд!» Но физическая близость, судя по многим признакам, сошла на нет. Она стала всего лишь платонической подругой для драматурга, и он порой из-за этого впадал в длительные депрессии.

У Ибсена была история с Лаурой Килер, которая написала продолжение пьесы Ибсена под названием «Дочери Бранда». Они встречались в Германии, и Ибсен называл Лауру «ласточкой», однако никаких продолжений не произошло. Ибсен использовал Лауру всего лишь как прототип своей Норы.

В 1889 году в жизни Ибсена появилась 18-летняя Эмилия Бардах из Вены. Она, как говорится, по уши влюбилась в 60-летнего драматурга, заслужившего славу женского рыцаря и заступника женщин в литературе. Эмилия захотела отдать ему свою молодость и посвятить всю жизнь Ибсену. Стать музой, а еще лучше — легендой, чтобы их имена навечно были связаны вместе. Ибсен называл ее «майским солнцем в сентябрьской жизни». Эмилия приехала в Госсензас, где жили супруги Ибсен, с матерью, которая быстро нашла общий язык с фрау Ибсен — обе страдали одними теми же болезнями и недугами, — а в это время муж фрау Ибсен и дочь фрау Бардах вели между собою захватывающие дух беседы о глупостях, о смелых поступках, о безрассудстве и, конечно, о пламени любви. Они расстались, но стали обмениваться письмами. Эмилия ратовала за то, чтобы совершить «безумие» и соединить судьбы под солнцем любви. Ибсен никак не мог бросить стареющую подагрическую жену и в конце концов попросил Эмилию больше ему не писать и не ломать ему жизнь.

Тут следует, наверное, привести давнее высказывание мачехи жены Сюзанны по поводу Ибсена: «Было что-то забавное, но не изящное, скорее неуклюжее и трусоватое в его манере держаться, он боялся оконфузиться, стать предметом насмешек, он еще не научился презирать свое окружение, и потому ему недоставало уверенности в себе».

Со временем к Ибсену пришла уверенность, но страх перед манящей юностью остался. После отъезда венской искусительницы что-то заподозрила жена Ибсена, но он ее успокоил: «Готов торжественно присягнуть, что мне и в голову не приходили подобные мысли».

Позднее Ибсен назвал Эмилию Бардах маленькой демонической разрушительницей, которая заманивает и отнимает мужей у других женщин. Эмилия послужила прототипом для Гедды Габлер — героини ибсеновской пьесы, которая играла в опасную игру. Она коварна, завистлива и холодно жестока. Своего бывшего возлюбленного она толкает на самоубийство, но и сама под занавес сводит счеты с жизнью. Гедда — натура сложная, она любит исподтишка причинять несчастия другим и радуется от этого, мужчин она боится и презирает их. Так Ибсен переиначил характер Эмилии: любовь переплавил в ненависть.

Супружеская жизнь Ибсена с каждым годом усложнялась и от былой идиллии не осталось и следа. И не мудрено, что появилась еще одна другая. Этим последним проблеском солнца в жизни старого писателя стала молодая пианистка Хильдур Андерсон. Когда жена Ибсена куда-нибудь уезжала, все свое время он проводил с Хильдур. Эта связь длилась 9 лет. И свою первую встречу 19 сентября 1891 года Ибсен и Хильдур всегда отмечали, как самый светлый и радостный день жизни. Они были близкими духовными друзьями. Однако когда жена опять что-то заподозрила и почувствовала угрозу семейному «счастью», то Ибсен тут же порвал все отношения с Хильдур, как и в случае с Эмилией. Ибсен мог повторить горькие слова: «Мы потерпели фиаско и в амплуа любовников, и в амплуа героев».

Странно, но, когда пишешь об одном герое, почему-то вспоминаешь другого. Такая вот кинематографическая ассоциация из фильма «Простая история» — два персонажа в исполнении Нонны Мордюковой и Михаила Ульянова. Ульянов нерешителен, как Ибсен, и Мордюкова говорит ему с сожалением: «Хороший ты мужик, но… не орел!»

Генрик Ибсен никогда не парил орлом. В личной жизни он никогда не нарушал запреты и табу. Недаром ему принадлежит такой афоризм: «Чистая совесть — самая лучшая подушка».

У позднего Ибсена можно прочитать такую зарисовку, очень напоминающую автопортрет: «Перед источником… сидит отягченный грехами человек, который не может вполне стряхнуть с себя земной прах. Я называю эту фигуру раскаянием в загубленной жизни. Он сидит, погрузив пальцы в струю источника… чтобы омыть их… и его грызет и точит мучительная мысль, что ему никогда, никогда не удастся этого. Во веки веков не освободиться ему, не восстать для новой жизни. Он навеки останется в своем аду».

И еще одна цитата из Ибсена (непонятно к кому обращенная — к себе или к другим?): «Большинство людей умирают, так по-настоящему и не пожив. К счастью для них, они этого просто не осознают». Но Ибсен-то осознавал или старался не сознавать, ибо так было легче и спокойнее? Вопрос.

Ибсен как человек

Впрочем, об этом уже говорилось в предыдущей главке, интересный портрет Генрика Ибсена набросал Александр Блок: «Появляется любезный, сухой и злой Ибсен… К назойливому лезущему не вовремя гостю он выходит с пером в руках… Это единственный знак досады, ни слова нелюбезного, — и гость сконфужен. Фрау Ибсен блюдет покой и пищеварение супруга. Когда на улице наберется достаточно народу, она отдергивает занавеску: взорам зевакам представляется Ибсен, погружаемый в работу».

«Любезный, сухой и злой Ибсен, в щегольской и всегда застегнутом сюртуке и в перчатках», — продолжает Блок. Молчальник, затворник, таинственный сфинкс… Сам Ибсен признавался другому норвежскому классику Бьёрнсону: «У меня такое чувство, будто огромная, бесконечная пустыня отделяет меня от Бога и людей».

И далее: «Я знаю свой недостаток — неспособность тесно, душевно сходиться с людьми… Я не могу заставить себя раздеться донага. И я чувствую, что в своих отношениях с людьми я вообще не в состоянии вполне выразить то, что ношу в глубине души и что составляет мое настоящее „я“, поэтому я предпочитаю совсем замкнуться в себе». Вам это не напоминает знаменитое тютчевское:

Молчи, скрывайся и таи

И чувства и мечты свои…

Невозможность общения, невозможность коммуникации, если выражаться современным языком, — испытывал не только Федор Иванович Тютчев, но и Генрик Ибсен:

Как сердцу высказать себя?

Другому как понять тебя?

Поймет ли он, чем ты живешь?

Мысль изреченная есть ложь…

Это написано в 1830 году, когда Ибсену было всего два года. Но, вглядываясь, в сумрачный лик зрелого Ибсена — чудовищные седые бакенбарды и пытливые глаза-буравчики под очками, — кажется, именно эти тютчевские мысли одолевали Ибсена.

И все же, в отличие от Тютчева, у Ибсена было доверие к словам. Слова кипят и бурлят в его пьесах. Вообще Ибсен был весьма противоречивым человеком. В своих драмах метущийся и бурлящий, в быту вполне благополучный господин, заботящийся о своих материальных интересах. Любящий знаки общественного внимания, и в частности, ордена, которые он носил с удовольствием. Встречаясь на улице с ландо, украшенными королевскими или дворянскими гербами, даже без их владельцев, Ибсен снимал шляпу и почтительно кланялся. И это тем более удивительно, что в своих работах он не испытывал ни какого пиетета к государственному устройству, более того, считал, что государство — проклятие для индивида. «Перемена форм правления — не что иное, как игра в бирюльки, — немножко лучше, немножко хуже, а в общем, все ни к чему…» Ибсен шел даже дальше теоретиков-анархистов в своем утверждении, что государство должно быть вообще упразднено. «К чему двигать пешками? Кулаком всю доску смахните», — пишет он в стихотворении «К моему другу, революционеру».

Нет, никаким революционером Ибсен не был, хотя в России его долгое время чтили именно как революционного поэта и драматурга. Ибсен резко негативно относился к социал-демократии и партиям. «Я вообще никогда не принадлежал ни к одной партии, как, вероятно, и не буду принадлежать впредь, — заявлял Ибсен. — У меня органическая, природная потребность действовать на свой страх…»

Любопытно, что под влиянием именно Ибсена русский философ Николай Бердяев сбросил марксистские путы. Он писал, что Ибсен «имел огромное значение… в моем освобождении от марксизма».

Ибсен одним из первых начал ломку старого и выразил «новый дух», герой пьесы «Враг народа» (1882) доктор Томас Стокман борется за истину и утверждает, что «большинство никогда не бывает право». И он же о партийных сплочениях: «Партия — как мясорубка, смалывает все головы в одну общую кашу, вот и получается фаршированные головы, и начиненные и мясом, и кашей, и всякой дрянью».

Отвлечемся от Ибсена и вспомним недавнюю всесильную и всемогучую КПСС: она так нафаршировала головы всякими мифами и дрянью, что и поныне многие «товарищи» гоняют и одну и ту же заезженную пластинку о привольном житье при социализме под мудрым водительством гениального Сталина. И никакие выведенные на свет исторические факты и цифры не могут опровергнуть имперское величие страны.

Возвращаясь к Ибсену, следует отметить, что он выступал за максимальную эмансипацию человека от всех государственных и социальных институтов, в которых прежде всего видел форму насилия, — он более, чем анархист. Для него революция означала прежде всего изменения в человеческом сознании, в душе, а ни в коем случае не море крови и человеческие жертвы. Да, он грозил «новым всемирным потопом», но это была всего лишь метафора, брошенная недовольным драматургом в адрес норвежского парламента. Другое дело, что семена анархии, брошенные Ибсеном, попали в благодатную почву и принесли «цветы зла» — революционное насилие, организованную жестокость отдельных террористических групп, да и весь международный терроризм а ля Бен Ладен, достаточно вспомнить волну терроризма, прокатившегося по Европе в 70-х годах прошлого века, от группы Баадер-Майнхоф в Германии до «Красных бригад» в Италии. Побудительный мотив террористов простенько выразила Ульрика Майнхоф: «Насколько интереснее учиться грабить банки и выскакивать на полном ходу из машины, чем сидеть за пишущей машинкой».

Конечно, Генрик Ибсен никаким образом не ответственней за терроризм, так же как Фридрих Ницше — за фашизм, а Жан Поль Сартр — за студенческие бунты. И тем не менее и Ибсен, и Ницше, и Сартр, да и многие другие писатели и мыслители вбросили в общество Слово. Ну, а дальше — «нам не дано предугадать, как наше Слово отзовется». В этом вся и штука!..

И еще одно словечко вдогонку. Ибсен просил: «Пожалуйста, не употребляйте этого иностранного слова „идеал“. Скажите просто, по-нашему „ложь“».

Пьесы и герои

Вспомним основные драматургические произведения Ибсена: «Бранд» (1866), герой которого зовет людей покинуть привычные устои жизни и отправиться за ним «в высь». «Пер Гюнт» (1867) — здесь Ибсен решительно рвет с романтизмом и выводит своего героя, Пера Гюнта — человека обычного, рефлектирующего, избегающего открытой борьбы и склонного к компромиссу. К «Перу Гюнту» норвежский композитор Эдвар Григ написал музыкальную сюиту. Нежную и прелестную…

Драма «Кесарь и галилеянин» (1873) посвящена императору Юлиану-отступнику. В ней Ибсен представил обобщенную философскую картину всего мира и утверждал, что грядет синтез духовного и плотского начала в человеке.

В пьесах «Столпы общества» (1877), «Кукольный дом» (1879), «Привидения» (1881), «Враг народа» (1882) отражено несоответствие между показным блеском и фальшивой внутренней сутью личности. По поводу «Кукольного дома» Венедикт Ерофеев записывал в тетради: «Заново перечитываю „Кукольный дом“. Мелодрама в теплом гнезде. Избалованная куколка Нора — она уходит, хотя „теперь все хорошо“ и гроза пронеслась. Уходит».

Муж говорит Норе: «И ты можешь пренебречь своими священными обязанностями по отношению к мужу, к детям!»

Нора отвечает: «У меня есть более священная обязанность, — по отношению к себе самой».

Ибсен беспощаден к своим героям, когда они осуществляют свое призвание за счет других людей, — пьесы-драмы «Росмерсхольм» (1881). «Гедда Габлер» (1890), «Строитель Сольнес» (1882).

Гедда — дочь генерала Габлера — красивая женщина, страстная и глубокая натура. Но она и чудовище. По существу многие пьесы Ибсена были новыми драмами для театра и представляли по сути своей пьесы-катастрофы. Катастрофы для отдельных героев. «Кукольные дома» разваливались на глазах у зрителей как карточные домики. А людей-кукол безжалостный автор смахивал в реквизитную коробку. Зрители в залах глубоко переживали за героев Ибсена, сопережали их судьбам, разделяли или протестовали против реплик автора о вечных темах — любви и ненависти, рождении и смерти, о браке, о религии, о вере, о долге, о назначении человека…

Ибсен на русской сцене

Мы уже говорили, что Ибсен был кумиром русской интеллигенции в предреволюционное время. Его пьесы ставили во многих театрах. Особенно выделялись мхатовские постановки: «Гедда Габлер» (1899), где Гедду сыграла Мария Андреева; «Доктор Штокман» («Враг народа», 1900) — в роли главного герой сам Станиславский; «Когда мы, мертвые, пробуждаемся» (1900) — в главных действующих лицах — Качалов, Савицкая, Книппер; «Бранд» (1906) с блистательным Василием Ивановичем Качаловым; «Пер Гюнт» (1912) — здесь уже блистал Леонидов. Тексты и образы Ибсена позволяли многим актерам создавать яркие роли, которые потрясали зрителей: Нора — Мария Савина, фрау Альвинг — Мария Ермолова и Павел Орленев — Освальд в «Привидениях». Вера Комиссаржевская блистательно сыграла Гедду Габлер. Перечислять можно и дальше.

Упомянем и шедший во многих музыкальных театрах России и балет «Сольвейг, или Ледяная дева» на музыку Грига, созданный на материале драматической поэмы Ибсена.

И финальный аккорд

В Норвегии с 1990 года проводится фестиваль Генрика Ибсена. Он начинается с «Поезда Ибсена». По пути следования в Шиен, где родился великий драматург, пассажиры многое узнают о жизни Ибсена, о его пьесах, посещают дом, где он родился и другие мемориальные места. Кроме того, 10 старших классов из гимназии 10 губерний страны представляют свои трактовки постановок Ибсена. Короче, в Норвегии Ибсен — это норвежское всё!

Хотя не только норвежское. Генрик Ибсен оказал большое влияние на многих драматургов мира, в частности на Бернарда Шоу, Герхарта Гауптмана, Джона Голсуорси, Артура Миллера, Джона Пристли и других писателей, кто писал для театра. На кого из русских авторов? Пусть ответят специалисты-театроведы. Я, как говорится, не Копенгаген (хотя Ибсен родился не там).

Устарел ли Ибсен сегодня?

В одном из стихотворений Ибсен изобразил Европу как плывущий пакетбот, в трюме которого труп.

Тут слово донеслось в неясном шуме

Наверх, где я у мачты сел в раздумье, —

Как будто кто-то громко произнес

Среди кошмаров и смятенных грез:

«Боюсь, мы труп везем с собою в трюме!»

Тут Ибсен смыкается с Освальдом Шпенглером — сплошной закат Европы.

Звучит песня Сольвейг…

Все? Нет. Пожалуй, следует вспомнить, как Сольвейг вдохновляла Александра Блока, и он написал несколько стихотворений на тему Ибсена. В стихотворении «Сольвейг» взял в качестве эпиграфа ремарку из «Пер Гюнта»: «Сольвейг прибегает на лыжах». В стихотворении образ девушки хотя и прибежавшей на лыжах, но принесшей с собою дыхание весны: «Сольвейг! Песня зеленой весны!» Такова концовка блоковского стихотворения.

В декабре 1906 года Блок вновь обращается к ибсеновской девушке:

Сольвейг! О, Сольвейг! О, Солнечный Путь!

Дай мне вздохнуть, освежить мою грудь!..

…Дай отдохнуть на уступе скалы!

Дай расколоть это зеркало мглы!

Чтобы лохматые тролли, визжа,

Вниз сорвались, как потоки дождя,

Чтоб над омытой душой в вышине

День золотой был всерадостен мне!

Словом, сплошные просьбы: «дай вздохнуть», «дай отдохнуть»… у Владимира Маяковского в «Облаке в штанах» просьба прямая и грубая: «Мария — дай!», мол, надоела, навязла «черствая булка вчерашней ласки». Ни Блок, ни Ибсен до этого примитива не доходили. Они требовали нечто иное, возвышенное и недосягаемое. И, может быть, именно поэтому драмы Ибсена не устаревают. Конечно, это не шекспировские кровавые хроники, но хроники психологические, христианские, как отметил Юрский: «Все пьесы Ибсена — пьесы без бога. Он сразу стал отступником веры. Это и есть „новая драма“. Это и есть жизненная драма самого Ибсена».

Всё так серьезно в конечном счете, что хочется чуть пошутить:

Ибсен — человек из гипса?

Нет! Он — мрамор.

И в этом — драма.

Непревзойденный мастер флирта и парадоксов

Кто такой Бернард Шоу? Это — великий ирландец (как Свифт, Уайльд и Джойс). Знаменитый английский писатель. Потрясающий драматург. Сатирик и парадоксалист. Настоящий «Ученик дьявола» (так называется одна из его пьес) и неисправимый шутник. «Серьезность, — говорил Шоу, — это потуги маленького человека на величие». Но это не все. Еще Шоу — великолепный мастер флирта. Но данную грань его таланта оставим напоследок рассказа, на десерт, а вначале набросаем несколько штрихов из его общественной и литературной жизни.

Джордж Бернард Шоу родился 26 июля 1856 года в Дублине. По гороскопу он Лев. Лев и по жизни. Самое удивительное, что первые самостоятельные шаги Шоу сделал в качестве клерка, рядового конторского клерка, хотя, с другой стороны, что в этом удивительного? Ведь надо как-то зарабатывать себе на хлеб. «Подсознательно я никогда не сомневался в том, что займу свое место среди гениев», — скажет он позднее.

В 1876 году 20-летний юноша приезжает в Лондон и вступает на стезю журналистики и литературы, а начинает он всего лишь с музыкальных рецензий. Его первые романы («Неразумный брак», «Любовь артиста» и другие) были отвергнуты издателями из-за вызывающей антибуржуазной тенденциозности и печатались в социалистической периодике.

Тут следует сразу отметить, что Бернард Шоу был всю жизнь увлечен социалистическими идеями и даже участвовал в создании Фабианского общества. Он неустанно пропагандировал идеи социализма, но, как заметил величайший знаток этого дела Фридрих Энгельс, Шоу ничего не стоит как экономист и политик, хотя он и честен и не карьерист. Так и тянет сказать: спасибо, классик!..

Бернарда Шоу возмущало современное ему общество, в котором процветали жестокая конкурентная борьба и неравенство (увы, оно было, есть и будет еще долго). Шоу говорил: «Если выживает сильнейший и процветает вреднейший, значит, природа — бог негодяев». Конечно, парадокс, но с изрядной долей истины, что мы и видим с вами в современной России.

Бернарду Шоу, как и многим интеллектуалам Запада, мерещилось, что в СССР строится справедливый общественный строй. Он безмерно восхищался советским лидером Иосифом Сталиным — при всей своей прозорливости. Гостей Советского Союза всегда поражало в Сталине сознание огромной власти при показной скромности и простоте. Совершая кругосветное путешествие, Шоу посетил СССР и вечером 29 июня 1934 года его принял в Кремле Сталин. «Я ожидал увидеть русского труженика, — вспоминал Шоу несколько месяцев спустя, — а вместо этого передо мною предстал грузинский джентльмен с романтическим коварным взглядом. В моих глазах он казался незаконным сыном какого-нибудь кардинала-аристократа».

Любопытная характеристика, не правда ли?

Идиллия встречи кумиров и идолов была нарушена Нэнси Астор, приятельницей Шоу, приехавшей с ним в Москву.

— Когда вы перестанете, — спросила она, обращаясь к Сталину, — убивать людей, как в царской России?

Сталин не счел нужным отвечать английской леди. Он ограничился загадочной улыбкой.

Удивительно, что Бернард Шоу не изменил своих взглядов на советскую систему перед лицом нарастающего вала сталинских приговоров и ссылок, предшествующих великим чисткам 1934–1938 годов, он сохранял привычную невозмутимость. «Преступления, — так комментировал Шоу происходящее, — это лишь нечто вроде текущего ремонта, к которому прибегает Россия для защиты коммунизма». Оправдывал Шоу и действия советской тайной полиции, то есть НКВД.

Ну что ж, как гласит русская поговорка: и на старуху бывает проруха. И на Шоу нашло политическое затмение. Он, надо сказать, вообще все видел по-своему, у него был свой Шоу-ракурс. Так, Надежду Крупскую он назвал «ангелом революции» и заявил, что вдова Ленина очаровала его своей «подкупающей некрасивостью». Так что лучше всего оставить эту тему, хотя, конечно, вдогонку ей все же следует заметить, что Шоу был наивным человеком, скорее даже трезвым до цинизма, ибо ему принадлежат необычайно меткие высказывания о таких краеугольных понятиях, как революция и демократия. Вот они:

«Революции еще никогда не облегчали бремени тирании: они только перекладывали его с одних плеч на другие».

«Демократия не может подняться над уровнем того человеческого материала, из которого сделаны избиратели».

Согласитесь, что эти высказывания Шоу прямо про нас, про нашу многострадальную страну. А еще, как справедливо говорил Шоу, и это мы наблюдаем с вами, «искусство управления заключается в организации идолопоклонства». Мы в книге разбираем в основном идолов от культуры и искусства, а ведь есть идолы посерьезнее — идолы политические, которые вершат судьбы стран и народов.

Однако пора переходить к литературе. Бернард Шоу один из создателей современной драмы идей. Он утвердил тип пьесы-дискуссии. Излюбленные его персонажи — реалисты, трезво, без иллюзий принимающие жизнь. Среди драматических произведений Шоу есть «Пьесы неприятные» («Plays unpleasant») и «Пьесы приятные» («Plays pleasant») Однако как те, так и другие остроумны и наполнены парадоксами. Поздние пьесы напоминают даже эксцентриады. Основной пафос пьес: цивилизация зашла в тупик, нужны новые подходы организации жизни, но, увы, «единственный урок, который можно извлечь из истории, состоит в том, что люди не извлекают из истории никаких уроков».

Вот вкратце и все о Шоу — литераторе и мыслителе. Еще одна грань (и одна из многих) — Шоу-фотограф. Он любил фотографировать знаменитых людей и прежде всего себя. Шоу создал необычайную галерею шутливо-хвастливых автопортретов, либо в экстравагантных одеждах, либо совсем нагишом. «Камера способна так великолепно передавать тело, — писал он, — что, если бы смел я никогда бы не фотографировал, не попросив свою модель раздеться».

Однажды, когда Шоу сломал ногу и ходил на костылях, он сфотографировал себя и опубликовал снимок в журнале «Академия», назвав его «Умирающий вегетарианец».

Да, он был вегетарианцем и прожил аж 94 года (скончался 2 ноября 1950 года). Когда его кто-то спросил: «В чем секрет вашего долголетия?», он ответил: «Мне по вкусу вегетарианский образ жизни. Вот уже полвека он — источник моей молодости. Но этим я не хочу сказать, что каждый, кто ест свеклу и капусту, может сравняться с неким Джорджем Бернардом Шоу. Это было бы чересчур оптимистично».

В 1925 году этот вечный шутник получил Нобелевскую премию. Разумеется, не за шутки, а за литературу, которая, правда, донельзя нашпигована парадоксами и остротами. Ну, а теперь наступил тот момент, когда можно поговорить на заветную тему: Бернард Шоу и женщины.

«Настоящий художник для женщины — наполовину вивисектор, наполовину вампир. Он изучает ее, как изучают насекомое на булавке, и этот процесс он называет вдохновением» — это слова из пьесы Бернарда Шоу «Человек и сверхчеловек», поставленной в Лондоне в 1905 году, но их можно с успехом отнести ко всей его жизни. Писатель всю жизнь бился над тайной отношений между мужчиной и женщиной, но так ее и не открыл. То, что легко расшифровал Казанова, ему не удавалось никак. Механизм женских поступков и чувств для него оставался непостижимым, закрытым за семью печатями. И это тоже своеобразная загадка: как человек столь умный и проницательный не мог проникнуть в суть женской души. Возможно, он инстинктивно этого боялся. Вероятно, все дело в каком-то вялом физиологическом темпераменте.

Свои отношения с женщинами писатель строил весьма оригинально. «Женщины не занимали в его жизни важного места, зато в искусстве он отдавал им первые роли, и объясняется это тем, что по женщине сильнее изнемогает его воображение, нежели плоть», — так утверждал английский биограф Шоу — Хескет Пирсон.

На вопрос Сесиля Честертона, является ли он пуританином в жизни, Шоу как-то признался, что половой акт представляется ему занятием чудовищным и низким, и он не в силах понять, как могут уважающие себя мужчины и женщины лицезреть друг друга, проведя вместе ночь. До 29 лет Шоу продержался в «незапятнанной чистоте». Его «чистоту» нарушила одна вдовушка, миссис Дженни Петерсон, которая буквально овладела сопротивляющимся Шоу. Впрочем, сам писатель лукаво заметил по этому поводу: «Я не устоял: — слишком велико было любопытство».

Любопытство и только?!.

Бернард Шоу так построил свою жизнь, что на первом месте в иерархии ценностей у него была работа. Ну а женщины?.. Близкие отношения, возникшие на сексуальной почве, — такой любви Шоу не знал и не хотел знать. Он обожал любовные приключения. То есть любил не столько женщин, сколько адюльтер и прежде всего ценил в нем красивое обрамление, внешний «интерьер» любви.

«Лишь почта может обеспечить идеальное любовное приключение, — признавался он своему биогоафу. — Моя переписка с Эллен Терри была вполне удавшимся романом… Ей успели надоесть пять мужей, со мной она не соскучилась, отношения с миссис Патрик Кэмпбелл у меня были самые невинные… Она свела в могилу двух мужей, но ее последнее письмо ко мне, написанное перед смертью, начиналось словами: „Милый, милый Джой!“»

Шоу влюбился в актрису Эллен Терри, а не в женщину по имени Эллен. «Увидев ее на сцене, я врезался по уши, а, сойдясь лицом к лицу, — не знал, что мне с нею делать…» — откровенно признавался драматург в одном из писем. Лучший способ очистить любовь от бытовых наслоений по методу Шоу — это заняться перепиской, строить отношения с женщиной посредством писем и записок, перевести любовь в эпистолярный регистр.

Практически все любовные приключения Бернарда Шоу сублимировались лишь в красноречии. А в нем он знал толк! Недаром ему принадлежит афоризм: «Существует 50 способов сказать слова „да“ и „нет“, и только один способ написать это слово». Но тем не менее и в разговоре и в письмах он умело жонглировал словами на натянутом канате чувств и ни разу не свалился в бездну.

Шоу флиртовал чуть не с каждой понравившейся ему женщиной. А, как известно, женщины любят ушами, поэтому не одна попадалась на удочку такой лести. Его победам не было числа. Среди «побежденных женщин» — Анни Безант, активная деятельница фабианского движения, лучший митинговый оратор, издательница журнала «Наш уголок». Помните романс: «Наш уголок нам никогда не тесен. Когда ты в нем, то в нем цветет весна…»? Вот такой уголок, любовное гнездышко, хотела соорудить Анни Безант. Однако Шоу никак не ловился на все ее ухищрения, он категорически не хотел попасть в семейное гнездышко. Анни лишь измучилась в своих бесплодных попытках, поседела и даже подумывала о самоубийстве. Но «милый лжец» так и остался неуловим.

Также не получилось, не вышло опутать нашего героя семейными сетями и у миссис Блэнд. «Женщины многое теряют на мне… — хитро прищурившись, говорил Шоу. — Я их надуваю по крупной. В моих карманах полным-полно разменной монеты любви, но это не обычные деньги, а фальшивые… У большинства женщин на уме одно: заполучить своего мужчину и скоротать с ним свой век…»

Ну а что же в конце концов искал Шоу в словесных любовных турнирах и в своевременном бегстве с поля сражения? «Любовь доставляет мне развлечение, восстанавливает силы…»

Ответ прост и ясен, выдает с головой. Шоу предстает в отношениях с женщинами как чистейший эгоист и себялюбец. «О, не надо, не надо, не надо влюбляться в него, но не надо и отказывать ему в радости, которую он черпает в том, что любит вас», — говорит автор пьесы «Дом, где разбиваются сердца», в которой выведена как персонаж одна из возлюбленных Шоу актриса Патрик Кэмпбелл.

Еще в жизни Шоу была Флоренс Фарр, актриса, игравшая в пьесах Шоу, «милая женщина с бровями полумесяцем», Эрика Коттерилл и другие. И только одной женщине удалось набросить уздечку на сноровистого эгоиста-скакуна. Этой женщиной была Шарлотта Пейн Таузенд, ирландка. В своих воспоминаниях Галина Серебрякова пишет:

«Жена Шарлотта была ему самым близким и верным другом. Была на два года старше мужа. Вышла замуж за Бернарда Шоу, когда обоим было уже за сорок, и брак их остался счастливым до конца. Она стала его помощником в любом начинании».

Увы, все не было таким идиллическим, как представлялось Серебряковой. Во-первых, брак был чисто платоническим: супруги не спали вместе. Во-вторых, в быту, в совместной жизни Шоу никак нельзя назвать «подарком», хотя, конечно, жить с великим человеком рядом иногда и доставляет удовольствие. В устах Шарлотты постоянно звучали полярные оценки Бернарда Шоу, от «Вы очень любопытная личность» до «Какое вы чудовище!»

1 июня 1898 года был официально зарегистрирован их брак. В тот день Шоу был в старой куртке, растянутой костылями, на которых он ковылял. Сначала новобрачная возилась с его ногой, через несколько дней он сломал руку у запястья…. Но в целом брак как содружество двух людей состоялся. Этому в немалой степени способствовало то, что Шарлотта была секретарем Шоу и помогала ему во всех писательских и общественных делах. Умерла она в сентябре 1943 года. Бернард Шоу пережил ее на 7 лет. Детей у них не было.

«Дети? — удивился Бернард Шоу, когда его об этом спросили. — Конечно, их у меня нет. Иметь идиотов или посредственные натуры? Видите ли, — продолжал он с философской рассудительностью, — когда природа дошла до предела, дальше она может начать сначала…»

Сказав это, он по-детски весело рассмеялся. Бернард Шоу всегда оставался Бернардом Шоу, человеком с парадоксальным взглядом на любые вещи и явления и с иронической улыбкой на губах.

Вы думаете, что это конец рассказа? Нет. Есть еще пикантное продолжение, еще одна «лав стори» из жизни Бернарда Шоу. Самый, конечно, громкий его роман со знаменитой английской актрисой Стеллой Патрик Кэмпбелл, которую публика любовно звала миссис Пат, широко известен, хотя бы благодаря пьесе американского драматурга Джерома Килти «Милый лжец». Написанная в 1959 году на основе подлинной переписки этой пары, она триумфально прошла по всему миру. Переписку, кстати, обнаружили случайно после смерти актрисы, она хранилась в корзине из-под шляпы.

Патрик Кэмпбелл умерла 9 апреля 1940 года, в возрасте 75 лет. Узнав об этом, 83-летний Шоу написал в одном из своих писем: «Да, она умерла, и все ощутили большое облегчение; а сама она, пожалуй, в первую очередь; ибо на последних своих фотографиях она отнюдь не выглядит счастливой. Она… была великой чаровницей; каким образом удавалось ей производить на людей столь сильное впечатление, не знаю; но уж если она хотела покорить вас, то вы могли бы ждать этого совершенно спокойно; потому что она была неотразима… Ориентия в „Тележке с яблоками“ — это ее портрет в драме».

Наверное, к месту привести авторскую ремарку из драмы «Тележка с яблоками»:

«Ориентия обхватывает его обеими руками за шею и держит, злорадно усмехаясь. В дверь стучат, но ни он, ни она не слышат стука. Ему удается оторвать ее руки, но в ту же минуту она обхватывает его снова, поперек туловища. Оба сваливаются с тахты и катаются по полу».

Идет увлекательная борьба за обладание, но кем — Стеллой Патрик Кэмпбелл или Бернардом Шоу? Ведь пьеса весьма и весьма автобиографична.

Еще одну борьбу за Шоу предприняла другая актриса, американка Мэри Артур (сценический псевдоним, придуманный ей Шоу, — Молли Томпкинс). В 1921 году, когда писателю было 65 лет, но выглядел он на удивление бодрым, к нему в Лондоне прямо на улице подошла Мэри Артур (тогда ей было 24 года) и без обиняков изложила ему идею: в Джорджии, городе своего мужа, известного скульптора, создать театр Бернарда Шоу и играть там исключительно его пьесы. Разумеется, ведущей актрисой должна быть она, Мэри Артур.

Несмотря на бодрость, Шоу все же был уже старым человеком, а Мэри, сменившая имя на Молли, — молоденькой и привлекательной актрисой, короче, Шоу не устоял и решил стать для нее профессором Хиггинсом из своей же знаменитой комедии «Пигмалион». Драматург обучал Молли секретам театральной славы. Потом они расстались и встретились уже в Италии, в маленьком городке на берегу Лаго Маджоре. Закрутился роман в обычном для Шоу стиле: водопад слов, фейерверк красноречия (златоуст есть златоуст) и минимум эротики. Молли это надоело, и она предпочла гения заурядному итальянцу, который говорил меньше, но действовал значительно больше. С ним она укатила в Париж. Раздосадованный Шоу засыпал ее письмами, в одном из которых написал, что она проклятая душа и в ней сидят 77 бесов. Великий человек любил побеждать, но совсем не умел проигрывать.

Бернард Шоу не оставлял попыток снова затянуть Молли в свои сети и довел ее до попытки самоубийства: она наглоталась снотворного, но ее спас муж Лоренс. В конце концов Молли разлюбила театр и полюбила живопись. Узнав об этом, Шоу нанял ей студию и оплачивал труд натурщиков.

Когда в 1943 году умерла жена Шоу Шарлотта, несколько женщин предлагали драматургу себя в супруги. Писатель был весьма привлекательным женихом: нобелевский лауреат, очень богат и очень стар (87 лет). Сначала в числе претенденток Молли не значилась, а потом вдруг решилась (она давно уже была в разводе с мужем) и написала ему в письме: «Я хочу выйти замуж за очень старого гениального богача — за тебя». Шоу посчитал это издевательской шуткой и запретил ей приезжать к нему и даже пригрозил, что застрелится, если она это сделает.

Молли мгновенно отреагировала из Нью-Йорка: «Ты чудовищно неверно понял меня. Неужели ты в самом деле думаешь, что я променяю безмятежность своей свободы на жизнь с кем бы то ни было, чтобы быть перед ним в ответе за свои слова и мысли: к черту, нет! Я не хочу больше слышать о тебе».

Для Шоу это было полное поражение. Взбунтовавшаяся Галатея оттолкнула своего Пигмалиона. Увы, старого. Очень старого. Незадолго до своей смерти драматург отослал Молли Томкинс свою фотографию, где он стоит у ворот дома, с надписью:

«И через тридцать лет,

Все так же любя,

Старик у калитки

Ждет новостей от тебя,

Молли».

Но новость пришла к самой Молли из Англии: на 95-м году жизни умер великий драматург и великий мастер флирта Джордж Бернард Шоу.

Трудно закончить рассказ о Шоу (все-таки удивительно симпатичный старец) и поэтому еще несколько любопытной информации о нем.

Подсчитано, что за свою жизнь Бернард Шоу написал по меньшей мере четверть миллиона писем и открыток. Сам драматург полагал, что вполне мог бы создать еще 20 новых пьес за то время, которое потратил, отвечая на письма… Больше шансов получить ответ от великого человека имели те авторы, чьи послания были неожиданными, дерзкими, занятными или же имели отношение к таким волнующим его вопросам, как вегетарианство, обязательная вакцинация, смертная казнь, проблема трезвости…

Одному человеку, желающему покончить жизнь самоубийством, Бернард Шоу ответил: «Убивать себя или нет — решать вам и только вам, никто не может остановить вас. Если вы уверены, что ни на что не годитесь и только мешаете всем жить, то самоубийство — выход, который заслуживает рассмотрения. Но всегда лучше отложить это решение на завтра — вдруг уже сегодня вечером произойдет что-то важное»…

Мудрец из мудрецов. Если у вас нет друга или советчика, то обращайтесь к книгам драматурга, к его статьям и афоризмам.

«Жизнь для меня не тающая свеча, — говорил Шоу. — Это что-то вроде чудесного факела, который попал мне в руки на мгновение, и я хочу заставить его пылать как можно ярче, прежде чем передать грядущим поколениям».

Очень выспренно — скажете вы. Тогда, пожалуйста, другое, но тоже из Бернарда Шоу:

«Если когда-нибудь, гоняясь за счастьем, вы найдете его, то, подобно старухе, искавшей свои очки, обнаружите, что счастье было все время у вас на носу».

Не ищите иллюзий. Осмотритесь вокруг. Вот в чем смысл советов Бернарда Шоу.

«Мы не имеем права потреблять счастье, не производя его». Разве это не правильно? И еще: «Счастье и красота — побочные продукты».

Великий парадоксалист Шоу! Ему многие пытались подражать, и в частности один советский писатель Михаил Левидов, — и у него, конечно, не получилось. Кто-то съязвил:

Левидов от ума большого

Стал сочинять подобно Шоу.

Но то, что хорошо у Шоу,

То у других нехорошо.

Бернард Шоу один. А мы все другие.

Романтик естественных чувств

По хронологии вслед за Бернардом Шоу идет Эдмон Ростан, французский писатель, драматург, автор нескольких нашумевших пьес. Если в комедиях и драмах Бернарда Шоу вскипают идеи, бьется мысль, ведут между собою сшибку парадоксы, то Эдмон Ростан совсем другой. Он создавал для актеров роли, которые можно дописывать и домысливать, то есть предоставлял широкие возможности для сценической импровизации. Порыв, патетический жест, мечтательность — характерные состояния его героев. Да и сам Эдмон Ростан был неисправимым романтиков в духе своего главного героя — Сирано де Бержерака.

Конечно, он не Казанова

И дон Жуану не сродни,

Он просто так — любовник слова

(Иль, проще, фразы), как они…

Давайте в томике Ростана

Раскроем юность, хоть на миг.

Что для мечты милей обмана

И что обманчивее книг? —

писал о Ростане поэт Всеволод Рождественский.

Эдмон Ростан родился 1 апреле 1868 года в Марселе, в семье провинциального чиновника, получил юридическое образование. Но старая история из юриста переквалифицировался в литератора. Писал водевили («Красная перчатка», «Два Пьеро») и стихи (сборник «Шалости музы», 1890). В гербе рода Ростана были слова: «Действовали и пели…» Ростан предпочитал петь, чем действовать.

Комедия «Романтики» (1891), в которой утверждалась красота естественных человеческих чувств, не стала литературным успехом Ростана, так же как и «Принцесса Греза» (1895), несмотря даже на то, что главную роль исполняла Сара Бернар. Хотя кое на кого это сочинение и произвело впечатление: «Принцессу Грезу» изобразил Михаил Врубель, а Игорь Северянин воскликнул:

Кто из жрецов поэзии и прозы!

Не сотворил в себе Принцессы Грезы,

О ком вздохнуть, — и на глазах роса?..

Подлинной вершиной Эдмона Ростана стала героическая комедия «Сирано де Бержерак». Ее премьера состоялась 27 декабря 1897 года в парижском театре «Порт-Сен-Мартен». Накануне премьеры режиссер и исполнитель главной роли Констан Коклен ходил мрачнее тучи, в предчувствии неудачи. 29-летний Ростан оледенел и ждал только одного: провала. Ан, нет! грянул успех. И какой! Жюль Ренар записал в своем «Дневнике»: «Ростан… одним легким движением — поднял на ноги искусство… Значит, еще можно будет говорить о любви, проявлять самоотверженность, беспричинно плакать и загораться воодушевлением…»

Прекрасным романтическим ветерком дохнуло со сцены, и все освежились и зарделись. Сирано де Бержерак очаровал всех, родившийся в XVII веке поэт, солдат, остроумец и неудачник оказался живее всех живых. Он пленил своими чувствами людей конца XIX века — любовью к Роксане, гневом в адрес окружающей его пошлости и глупости. «Сражаться с мельницами — опасная игра» — предупреждал надменный де Гиш, а Сирано отвечал ему: «Но мне не мельницы грозят, а флюгера!»

Парадоксальность пьесы Ростана: красавица Роксана любит красавца Кристиана, который способен лишь мычать, а за него говорит умный и пылающий любовью уродливый Сирано, ибо у Сирано нет шанса на взаимность. Кристиан, стоя под «балконом в обрамлении жасмина, цветы которого трепещут и осыпаются», произносит слова рядом стоящего суфлера Сирано. Де Бержерак сгорает от любви к Роксане, а она —

Она целует все ж, склонясь в его объятьях,

Не губы, а слова, что ей сумел сказать я!

Но пьеса Ростана не только о любви, она и о силе поэзии, о благородстве и подлости, успех был грандиозный, и уже 1 января 1898 года автору «Сирано» становится кавалером ордена Почетного легиона. Проходит всего две недели и в петербургском журнале «Всемирная литература» появляется первый русский перевод финала ростановской пьесы. Вот это оперативность! Вот это быстроногая, слава!..

В 1900 году Эдмон Ростан создает свою бонапартистскую драму «Орленок», которая поразила в самое сердце юную Марину Цветаеву. У нее в ранние годы был культ Наполеона Бонапарта, а тут подоспел Ростан со своей драмой о юном герцоге Рейхштадтском, «Орленок» — образ возвышенного прекрасного юноши, мечтавшего о славе отца, но лишенного свободы мученика и пленника. Цветаева перевела «Орленка» на русский, но, узнав, что его уже перевела Щепкина-Куперник, спрятала или уничтожила свой перевод и никогда не вспоминала о нем. Текст, естественно, не сохранился. У романтически настроенной Цветаевой в молодые годы в кумирах были Наполеон, Гюго и Ростан. «Орленок» стал вторым успехом Эдмона Ростана. Слава возложила на его голову венок и ушла к другому. С таким положением Ростан никак не мог смириться. Он страдал неврастенией, хотел покончить с собой. Постоянно играл ножами, оружием, бутылками, не выпускал из рук орудий самоубийства. Его жена мечтала о том, чтобы какая-нибудь женщина вернула его к жизни, она была готова самой бросить некую Роксану в объятия мужа, лишь бы его спасти. Ростан из-за постоянной депрессии не вставал с постели, а если вставал, то тут же падал в кресло и ничего не хотел делать. На своих бумагах рисовал бессмысленные рисунки. Таким описывает Ростана Жюль Ренар в своем дневнике: «Во всем этом нет ни радости, ни философии. Разве что таинственная грусть и беспричинная скорбь».

— Но почему бы ему не превратить все это в литературу, ведь поступали же так Байрон, Мюссе, Ламартин и другие? — задавал себе риторический вопрос Ренар и находил ответ:

— Но у него нет даже мелкого тщеславия.

Спустя два года Ренар записывает: «Лучше всего Ростану работается в поезде… У него полсотни сюжетов, таких чудесных, как „Сирано“. Он любит все, что от театра, даже запахи театрального ватерклозета…»

Увы, все последующие за «Сирано» и «Орленком» произведения Ростана не стали литературными событиями, даже пьеса «Шантеклер» (1910), где он опять воспел восторженного идеалиста. Неоромантизм Ростана вырождался и превращался в манерность и словесную эквилибристику. Живое чувство окончательно ушло из его сочинений.

2 декабря 1918 года в возрасте 50 лет Эдмон Ростан покинул белый свет. Его Сирано оказался более крепким и живучим, чем он сам. Сирано, даже пережив неудачную любовь, не потерял вкуса к жизни, сказав, «…что и в моей судьбе был все же шелест платья».

В заключение немного о русской судьбе «Сирано де Бержерака». Его весьма быстро перевела Татьяна Щепкина-Куперник для бенефисного спектакля Лидии Яворской (была такая скандально знаменитая актриса — для суворинского Малого театра). Любопытно открыть дневник Алексея Суворина, знаменитого издателя, богатея, мецената:

1898 год, весна, без даты: «Вчера обедала у меня Яворская, приехала, по ее словам, больная и есть не будет. Однако отлично ела».

Еще запись, очевидно, сделанная в Париже: «Познакомились с Ростаном, были у Сары Бернар. Ростан: „Как считают Яворскую? Талантливой?“ — „Да“ — „Она, кажется, любит подражать?“ — „Да“. Вообще, о Яворской недоброжелательно. А она говорила, что он в нее влюблен. Вчера, когда я ехал с ней, она мне говорила, что ее поклонники постоянно угрожают застрелиться, когда она не отвечает на их любовь. Да Вы бы им сказали: „Стреляйтесь“. Охотников не нашлось бы».

В том же 1898 году в Петербурге у Суворина был сыгран «Сирано де Бержерак», в роли Роксаны — Лидия Яворская, Сирано — актер Тинский. С той поры «Сирано» покатился по всем российским театрам. Таиров поставил комедию Ростана в своем Камерном театре в 1915 году, роль Сирано сыграл там сын Мариуса Петипа. Событием в театральной жизни стал вахтанговский спектакль «Сирано», премьера которого состоялась в военном 1943 году. Блистательный дуэт: Рубен Симонов (Сирано) и Цецилия Мансурова (Роксана).

Уже не театральным, а литературным событием стал выход в серии «Литературные памятники» том с новым переводом «Сирано», который сделала Елена Баевская. Новый перевод более точный, звучный, полный, и не разностопным ямбом, как у Щепкиной-Куперник, а александрийским стихом, и без прежних псевдоромантических аффектаций. В переводе Баевской очень точны, разят антибуржуазные инвективы, звучат весьма современно:

Льнуть к покровителю, выгоды ища,

Опутать толстый ствол подобием плюща

И, хитро пользуясь высоким доброхотом,

Не силой — ловкостью вскарабкаться к высотам?

Спасибо, не хочу! Примкнуть к толпе шутов,

Банкирам посвящать плоды своих трудов…

Как хорошо, что жив Сирано, — мы так устали в России от всех прихлебателей, шутов и холопов. И как хорошо, что звучит голос давно ушедшего неоромантика Эдмона Ростана!

Секс и творчество

Андреа. Несчастна страна, в которой нет героев.

Галилей. Нет! Несчастна та страна, которая нуждается в героях.

Бертольт Брехт. Жизнь Галилея

У каждой эпохи есть свой выразитель, глашатай и пророк. Когда над Германией сгустились тучи фашизма, то именно Бертольт Брехт наиболее ярко выразил идеи защиты нормального, среднего человека, его права на жизнь, не геройскую, а самую обыкновенную, в своем доме, в своей семье.

Пропаганда, угрозы, сила примера, писал Брехт, способны превратить в героя чуть ли не каждого, ибо они отнимают у человека собственную волю. Брехт спорил с французами, с Сартром и Ануем, которые утверждали, что только герой, нравственно возвысившийся над другими людьми, способен противостоять фашистскому государству; в ответ на это Брехт язвительно твердил, что фанатичные и самоотверженные герои именно фашистскому государству и нужны, без них оно долго не протянет, на оболваненных энтузиастах — не на одних только штыках — фашизм держится.

Брехт исходит из того, что «пока массы остаются объектом политики, все, что с ними случается, они воспринимают не как опыт, а как рок; пережив потрясение, они узнают о его природе не больше, чем подопытный кролик о законах биологии» (Брехт Б. Театр. М., 1964. Т. 3. С. 88). В «Хвале диалектике» Брехт писал:

У зла сегодня уверенный шаг.

Угнетатели устроились на тысячу лет.

Насилие заверяет: все останется так, как есть.

Не слышно ни одного голоса, кроме голоса правящих…

Тот, кто жив, не говори: «Никогда!»

Самое надежное ненадежно.

Так, как есть, не останется.

Когда скажут угнетатели,

Будут говорить угнетенные.

Кто решится сказать: «Никогда?..»

И кто решился написать эти строки? Бертольт Брехт — немецкий поэт, драматург, теоретик искусства, реформатор театра. Он родился 10 февраля 1898 года в Аугсбурге, как отмечает литературная энциклопедия, «в бурж. семье». Что значит «в бурж. семье»? А это значит, что Брехт — сын директора бумажной фабрики. Сын капиталиста — в советские времена такой факт биографии просто шокировал.

Но тем не менее Брехт был почти «наш». Почему почти? Потому что он отрицал старое, буржуазное искусство и создавал новое, революционное. Не случайно Брехт питал стойкую антипатию к Томасу Манну. Называл автора «Будденброков» и «Волшебной горы» «удачливым буржуазным поставщиком искусственных, полных тщеславия и бесполезных книг».

Брехту претили буржуазная честность и здравый смысл Томаса Манна. Он восставал против них, и это наиболее выпукло выражено в брехтовских шедеврах: «Мамаша Кураж…», «Добрый человек из Сезуана», «Свендбортские стихотворения»…

Брехт во многим реформировал старый театр, его пьесы взорвали все привычные театральные каноны. Брехт широко использовал так называемые «эффекты отчуждения». Смысл техники «эффекта отчуждения», пояснял Брехт, «заключается в том, чтобы внушить зрителю аналитическую, критическую позицию по отношению к изображаемым событиям». Для этого драматург использовал хоры, сольные песни (зонги), условные декорации. Кто видел «Доброго человека из Сезуана» или «Галилея» в театре на Таганке, тот ясно представляет новую, революционную стилистику Брехта. В своем творчестве он продолжал и развивал приемы таких бунтарей в литературе, как Франсуа Вийон и Артюр Рембо. Однако не будем заходить в дебри литературоведческого и театроведческого анализа (на эти темы написаны специальные книги), а сфокусируем внимание читателей на другой, еще не остывшей для многих из нас теме: Брехт и. социализм.

В 1953 году в СССР вышел трехтомный энциклопедический словарь. В нем есть Брешко-Брешковская («одна из организаторов партии эсеров, яростная противница советской власти, белоэмигрантка») и Аристид Бриан («французский реакционный деятель, ренегат рабочего движения»), но между ними, как было бы положено по алфавиту, нет Брехта. Почему? Вроде бы он был другом Советского Союза. Да, был, но другом, постоянно находившимся на подозрении у органов НКВД, впрочем, как и все другие иностранцы — гости Страны Советов.

На Брехта стали собирать компромат еще с первого его приезда в Москву в 1932 году, когда он появился в столице со своим фильмом о безработных. Лубянку очень интересовало, насколько просоветски или антисоветски был настроен Брехт. Советский Союз ощущал себя «осажденной крепостью» (кругом враги!), и тотальная подозрительность была атмосферой 30–50-х годов.

12 мая 1935 года в Клубе иностранных рабочих (был такой) состоялся вечер Бертольта Брехта. Почти все немецкие эмигранты, принявшие в нем участие, все эти пропагандисты творчества «большого пролетарского художника», были впоследствии арестованы. Актриса Карола Неэр, женщина ослепительной красоты, сгинула в лагере близ Оренбурга.

В те годы «хватали» многих немецких антифашистов и деятелей немецкой культуры. На очереди стоял и Брехт, который являлся подозрительным для карательных советских органов хотя бы потому, что был «шибко умный». Умных система особенно опасалась.

Сильнейшее потрясение испытал Брехт, когда «взяли» советского «пресс-атташе» Брехта, первого его переводчика на русский язык, писателя Сергея Третьякова. Арестовали и отправили на тот свет ближайших друзей Брехта — Марию Остен и Герберта Вальдена. Кольцо вокруг Брехта (Бехт, как назвал его один отечественный особист) все более сужалось.

Я, конечно, знаю:

единственно по счастливой случайности

я пережил стольких друзей.

Но прошлой ночью во сне

я слышал, как эти друзья

говорили про меня:

«Выживают сильнейшие».

И я ненавидел себя.

Так писал Брехт, выражая свою глубокую муку и «вину», хотя ее и не было, перед теми, кого уничтожила советская машина.

В печально знаменитом 1937 году, будучи в Дании, куда он был вынужден эмигрировать после прихода к власти фашистов в 1933 году, Брехт писал:

«Говорить будут: „Были мрачные времена“. Но скажут: „Почему их поэты молчали?“»

А потом умер Сталин, которого уже позднее Брехт назовет «заслуженным убийцей народа». Но вот что странно: Брехт так до конца не понял и не разобрался с сутью антинародного режима в Советском Союзе. Поэту и драматургу мешали идеализм и неувядаемая вера в строящееся общество якобы полной справедливости на Востоке. И еще один существенный момент: при жизни Брехта не были обнародованы секретные архивные документы о преступлениях сталинского режима.

Как трагический парадокс можно рассматривать присуждение Брехту Сталинской премии. Она была ему вручена в Свердловском зале Кремля 25 мая 1955 года. В качестве переводчика Брехт попросил Бориса Пастернака — эту маленькую крамолу ему разрешили. Среди приветствовавших Брехта был Николай Охлопков, театр которого закрыли именно тогда, когда он собирался ставить пьесу Брехта. Сам немецкий драматург произнес ответную речь, в ходе которой исхитрился ни разу не упомянуть имени «отца народов».

Короче, творец «Галилея» Брехт сам оказался в горестной ситуации собственного героя, который силой обстоятельств вынужден был во времена мракобесия называть черное белым и наоборот.

Но это все политика. Поговорим лучше… о женщинах. Много шума наделала в мире вышедшая в 1995 году книга профессора Мэрилендского университета Джона Фьюджи «Брехт и компания: секс, политика и современная драма». Основной мотив книги — все брехтовские произведения написаны в действительности его талантливыми помощницами Элизабет Гауптман, Рут Берлау и Маргарет Штеффин, которых он якобы использовал для творчества и постели.

Дочь драматурга, Барбара Брехт-Шаль, возмутилась и назвала книгу американского профессора «филологическим преступлением». Однако вопрос остался: были ли в жизни Брехта женщины — литературные рабыни? Рабыни не рабыни, но истинно были. Совсем недавно в издательстве «Совершенно секретно» вышла книга Юрия Оклянского «Гарем Бертольта Брехта», этот роман-исследование подтверждает многие эпизоды творческой и личной судьбы Брехта. Достаточно сказать, что первая глава в книге носит заголовок «Сексуальные пляски у подножия монумента». И начинается она так:

«Брехт магически действовал на женщин. Женщин самых разнообразных свойств, красок, тонов и оттенков вокруг него всегда было много. Чем привлекал их к себе этот астенически худощавый человек, с длинным плоским носом, наподобие хищного клюва загнутым на конце, с брезгливыми тонкими губами и глубоко посаженными буравчиками маленьких умных глаз господин?..»

Читая книгу, убеждаешься, что Брехт был сексуалом высокой марки («ненасытный пожиратель радостей бытия», по определению Оклянского). По поводу одной из многочисленных женщин — Марилуизы Фляйсер — сказано: «Трудно установить грань, кем она была — его сотрудницей, подругой, возлюбленной или женой». Брехт прикладывал свое перо к ее сочинениям, она в свою очередь безотказно сотрудничала и помогала ему. Совместный труд и любовь — прекрасное сочетание!..

Более того, Брехт жил со своими женщинами почти семейно. Он явно тяготел к полигамии. Это были его фактические жены, с которыми он делил повседневные заботы, кров, труд и мытарства бесконечных переездов. Брехт высоко ставил секс в своей жизни, но еще выше — интеллект: «За одну сильную мысль я готов пожертвовать любимой бабой, почти любой. Мыслей гораздо меньше, чем баб».

Брехт фонтанировал идеями. То, что приходило ему в голову, было неизмеримо грандиозней, чем успевала отстукивать его пишущая машинка. Поэтому Брехт всегда находил помощников и писцов. Он вообще исповедовал принципы коллективного труда, на чем, собственно, и «погорел» в глазах потомков. Ему предъявили обвинение, что он широко использовал литературных «негров». По версии все того же профессора Фьюджи, именно Элизабет Гауптман принадлежат целые акты прогремевших брехтовских пьес, включая «Трехгрошовую оперу» и «Доброго человека из Сезуана».

Так и хочется воскликнуть: вот тебе и матушка Кураж!

Любовь, постель, книги — хорошенький сплав, придуманный Бертольдом Брехтом. Хотя, конечно, не он первый и не он — последний.

Умер Брехт душной ночью 14 августа 1956 года, в возрасте 58 с половиной лет, от обширного инфаркта. Сердце не выдержало нагрузок любви и творчества.

Похоронен Брехт неподалеку от могилы Гегеля. Последнему принадлежит известное выражение: «Ничто великое никогда не совершается без страсти».

Страстей у Бертольта Брехта было предостаточно и соответственно — творческих свершений.

Классик абсурда

Рецепт успеха массовой литературы заключается в трех «С»: секс, страх, смерть. И тогда книги расхватываются, как горячие пирожки. Мэтр французской литературы Эжен Ионеско не имеет отношения к выпечке пирожков. В его пьесах и книгах отсутствует детективная интрига. Секса немного или совсем нет. Страх присутствует. Смерть — одно из ключевых слов. Ионеско — яркий представитель другой литературы: интеллектуальной. Он один из создателей театра абсурда. Можно даже сказать: Ионеско — классик абсурда.

До 1965 года в СССР не переводили и, соответственно, не читали Эжена Ионеско, зато были в курсе разоблачений его литературных «пасквилей». Первая публикация в журнале «Иностранная литература» — пьеса «Носорог» произвела шок. Таких «носорогов» в наших литературных зоопарках не держали. Все просвещенные и просветленные читатели разом заговорили об Ионеско. Непросвещенные и затемненные читатели до сих пор ничего не знают о нем. Да он им и не нужен в донцово-устино-марининском крае простоты и ясности.

Золотое перо? Несомненно. Но очень особой редкой пробы. «Какая терапия — письмо! Белая страница, которую я испещряю черными или синими буквами в зависимости от чернил, вбирает в себя мои тревоги. Принимает в себя, исповедует. Это действует на меня так же благотворно, как живопись…» (цитата из книги Ионеско «Прерывистый поиск»).

Эжен Ионеско родился родился 26 ноября 1912 года в румынском городе Брашов (ныне Слатин). Мать француженка, отец румын, то ли с польской то ли с еврейской кровью. Во всяком случае в справочнике «Евреи в русской культуре» (1966) Ионеско вместе с Кафкой и Фейхтвангером отнесен к еврейским писателям Запада (лично у меня точных данных на этот счет нет). Когда Эжену был всего год, его перевезли на родину матери, там он жил в Париже и в городке Ла Шанель-Антенез, воспитывался в католических правилах, приобщился к французской литературе и пробовал писать. Сам Ионеско рассказывал: «Приступил к сочинительству в 11 лет, взявшись сразу за мемуары. В 12 лет стал писать стихи и в 13 лет сочинил первую пьесу…»

В автобиографической статье «Зачем я пишу?» Ионеско объяснял так: «Об этом мне надо себя спросить. Я пишу очень давно… Одна из главных причин, почему я пишу, — это, наверное, чтобы вернуть чудо моего детства наперекор обыденности, радость наперекор драме, свежесть наперекор ожесточению…»

В 14 лет Ионеско вернулся в Бухарест к отцу, который имел адвокатскую практику, и продолжил обучение уже в Румынии. Здесь он опубликовал сборник стихов и ряд парадоксальных эссе, выражающих радикальное сомнение в литературе таковой: если Бог есть, зачем нам еще литература? Если Бога нет, какой смысл заниматься чем бы то ни было? То есть в юные годы Ионеско мыслил оригинально и отнюдь не стандартно, как его сверстники. Далее последовал разрыв с отцом, в котором Ионеско видел прежде всего деспота и приспособленца, а еще он разочаровался в порядках, царивших в Румынии, из-за «железной гвардии» — тоталитаристкого движения, сходного с нацистским. Тоталитаризм Ионеско возненавидел на всю жизнь. Да и все румынское общество, настроенное конформистски и профашистски, было ему чуждо, и Ионеско в 1938 году переехал во Францию. Ему было 26 лет.

Но поводу Франции Ионеско говорил не раз: «Это моя настоящая родина, именно здесь я сделал всю свою карьеру». В Париже его захлестнул театр. Играть в театре он мечтал еще в Бухаресте, но отец не позволил ему выходить на сцену: «Это унизительно для настоящего мужчины. Это не профессия, это фиглярство». Свою актерскую мечту он частично все же осуществил: он снялся в фильме «Тина». «Я это сделал, потому что хотел, чтобы люди все-таки увидели мое лицо, — говорил Ионеско. — Но фильм не понравился публике — наверное, потому, что я не так красив, как Грета Гарбо, мало кто помнит этот фильм, но он был дорог мне своей идеей, что мир настолько несовершенен, что не мог быть сотворен Богом, а является порождением дьявола…»

Эжена Ионеско увлекли пьесы, и он вместе с Сэмюэлем Беккетом и Артюром Адамовым независимо друг от друга, создал супер-авангардистский театр — театр Абсурда. По поводу этого нового и безусловно мрачного театра было много шума, домыслов и фантазий, что это такое? Эжен Ионеско много раз терпеливо объяснял непонимающим: «Любой театр абсурден. То, что происходит с Эдипом или с Иовом, — абсурд! В „Макбете“ есть такие слова: „Жизнь… это история, рассказанная идиотом: в ней много слов и страсти, нет лишь смыла…“ Эти шекспировские слова я считаю исчерпывающими в отношении театра Абсурда. Театр Абсурда — это театр правды: это то, что мы постоянно чувствуем. А „абсурд“ в дурном смысле слова — это натуралистический театр, театр реалистический…»

В 1950 году Ионеско написал пьесу «Лысая певица», затем появились «Стулья» (1952), «Жертвы долга» (1953), «Амадей, или Как от него избавиться» (1954), «Убийца по призванию» (1958), «Носорог» (1959), «Небесный пешеход» (1962)… Уже первая пьеса — «Лысая певица» — сделал Ионеско имя. Пьеса из жизни условных англичан. Авторское пояснение для первой сцены: «… Долгое английское молчание. Английские настенные часы бьют 17 ударов». Первая реплика г-жи Смит:

«Смотри-ка, девять часов. Мы поели супа, рыбы, картошки с салом, андийского салату. Дети попили английской воды. Сегодня мы хорошо поели. А все ведь потому, что мы живем под Лондоном и носим фамилию Смит».

Дальше идут банальности и несуразицы жизни абсурда. И финальный комментарий Ионеско:

«Они пришли в ярость и кричат все вместе на ухо друг другу. Свет погас. И в полной тьме крики слышатся во все ускоряющем ритме: „Иди туда! Иди сюда! Не ходи туда! Иди сюда! Не ходи туда! иди сюда! Не ходи туда! Иди сюда!“ Вдруг все стихает. Врубают освещение. Г. и г-жа Мартен сидят так же, как сидели Смиты в начале пьесы. Пьеса начинается вновь, Мартены произносят те же самые реплики, которые произносили Смиты в первой сцене. Занавес медленно опускается».

Театр абсурда иногда называют еще «Иррациональным театром», в нем Ионеско изображает человеческую жизнь как кошмарный сон, вещи — как загадочные символы, смешивает живое и мертвое, плоско-обыденное со сложно-аллегорическим, драматург часто подчеркивал, что не он изобретатель абсурда, что элементы абсурда были в произведениях Шекспира, Гоголя и Достоевского, у Кафки, Фолкнера и Джойса, на полотнах Малевича, Кандинского и Шагала. «Творчество, — утверждал Ионеско, — не есть серия ответов, оно есть серия вопросов, оно не объяснение, оно есть требование объяснения…»

В одном из интервью Эжен Ионеско говорил: «Мы — Беккет, Адамов и я — создали „трезвый“, „искушенный“ театр, драматургию без иллюзий. Эта драматургия выводила на сцену „голое“ человеческое существование, то есть чистейший экзистенциализм. При этом мы особое внимание обращали на язык. Мы убивали слова, их пустую лозунговость, их идеологию — убивали буржуазный театр. Сначала я считал, что театр призван выражать живые эмоции. В моей первой пьесе „Лысая певица“ текст служит только опорой, поддержкой для эмоций, но постепенно слова становятся бессмысленными, они взрываются. Позднее я писал и более традиционные пьесы…»

Говоря об истории мирового театра, Ионеско подчеркивал, что он постоянно деградирует. «Во времена Расина театр играл важную роль. В театре была Любовь. Люди умирали от любви. В XIX веке в театре тоже была любовь. Но с XIX века в театре стали говорить о ней часто с насмешкой. Ирасинианская любовь превратилась в адюльтер…» Что, кстати, мы с вами и наблюдаем сегодня. Вместо любви сплошное тяготение тел. Или секс — как лекарство от скуки.

Ионеско — выразитель самой важной проблемы — эксзистенциальной проблемы человека: его отчаяния, трагизма его судьбы, смехотворности его судьбы, абсурдности его судьбы.

В пьесе «Стулья» (ее не раз в последние годы ставили на российской сцене) представлена история двух стариков, которые живут на маяке на пустынном острове. Чтобы как-то развеять скуку своего существования, они организуют у себя «прием». К ним, естественно, никто не приходит. Но старики ведут себя, словно к ним являются гости, все новые и новые люди, и они приносят для них все больше и больше стульев. В конце концов стулья заполняют всю сцену и он становится причиной гибели героев пьесы. Таков вот сюжетец.

В пьесе Ионеско «Жертвы долга» мещанская чета — Шубер и его жена Мадлен — мирно коротают вечер. Внезапно появляется полицейский, разыскивающий привратницу. Тронутые молодостью и скромностью полицейского, супруги приглашают его к себе, угощают кофе. Обласканный гость постепенно превращается в тирана и палача. Он начинает допрашивать Шубера по поводу того, как писалось имя прежнего жильца этой квартиры — Малло (Mallot) с буквой «т» или «д» в конце. Шубер никогда не знал Малло, но детектив ему угрожает, и измученный Шубер наговаривает на себя. Следует ряд превращений, наконец появляется новый персонаж Николай, он убивает детектива и сам выполняет функцию полицейского и тоже становится «жертвой долга». А долг по своей сути абсурден: кому нужна правда об орфографии фамилии Малло?!..

Я специально кратко рассказываю содержание нескольких пьес Ионеско, ибо не всем читателям удастся посмотреть их на сцене, некоторое представление о них надо иметь (пьесы Ионеско тоже входят в культурный багаж интеллигентного человека).

«Жертвы долга» — это притчевый рассказ о том, что любой долг перед обществом лишен смысла, как «проблема Малло». Выполнение всякой обязанности перед каким бы то ни было «законом» социальной жизни связывает, унижает человека, умерщвляет его мозг, примитивизирует чувства, превращает мыслящее существо в автомат, в робота, в полуживотное. Так случилось и с робкой женщиной Мадлен, которая считала, что люди должны быть «хорошими гражданами», «подчиняться законам», «выполнять свой долг», «иметь чистую совесть», и с независимым Шубером, который дал себя обмануть мнимой мягкости носителя закона — полицейского, а потом был сломлен и духовно умерщвлен его беспощадной жестокостью, и даже с Николаем, который убил «закон», но сам не смог освободиться от гипнотической власти его традиций. Власть всегда при помощи пропаганды и опираясь на законы стремится поставить человека ниже себя, унизить его, растоптать, довести до состояния послушного и покорного, или, как мы говорим сегодня: зомбировать каждого члена общества, каждого избирателя.

Мамаша Пип из пьесы Ионеско «Убийство для заработка» демагогически вещает избирателям: «Я обещаю все изменить, чтобы все изменить, не нужно ничего изменять. Меняют названия, но не вещи… Мы будем преследовать, но будем наказывать и вершить правосудие. Не будем колонизировать, но будем оккупировать, чтобы освободить. Принудительная работа будет называться добровольной. Война будет называться миром».

Один из шедевров Эжена Ионеско — пьеса «Носорог» — рассказ о превращения людей в тупых, опасных и коварных животных. Эта метафора тоталитаризма в любых его ипостасях, история коллективной «идеологической» эпидемии, история людей, имеющих твердые «убеждения». Под носорогами, как заявлял Ионеско, он имел в виду прежде всего нацистов, но не только. «Носорожье» — это всякая идеология, превратившаяся в «догму», в «идолопоклонство», в «новую доктрину» или «новую религию», коллективное безумство, овладевающее массами, что мы знаем с вами из истории фашистской Германии и Советской России. Почему Ионеско выбрал именно носорогов? Драматург искал образ животного, устрашающего и упрямого, которое все сметает на своем пути. И однажды, листая энциклопедию, наткнулся на рисунок носорога. Выбор, по его собственным словам, не совсем удачный. Для его замысла подошли бы больше бараны, но они слишком «мягкотелые» животные, и сразу вспоминается наш Пушкин:

Паситесь, мирные народы!

Вас не разбудит чести клич.

К чему стадам дары свободы?

Их должны резать или стричь.

Наследство их из рода в роды

Ярмо с гремушками да бич…

Баранов, соответственно, пасут, стригут и режут — таков их удел В сущности, мои носороги, — признавался Ионеско, — это спятившие бараны. Они могут быть правыми, левыми или центристами, фашистами и коммунистами, либералами и консерваторами. Они существуют во всех режимах.

Интересно, что, спустя полвека после «Носорога» Ионеско, в 2005 году Андрей Вознесенский напишет своего «Носорога», правда, без всяких ссылок на своего французского предшественника.

Мы живем, забыв о Боге.

Быт в квартире все тесней.

Люди — это носороги.

Нет людей.

Но до абсолютного «носорожья» было еще далеко, и тогда, в 60-е годы Эльза Триоле, мнение которой высоко ценилось в СССР, подкинула идею поставить «Носорога» на советской сцене, мол, это уничтожающая критика буржуазного общества. Пьесу тут же перевели на русский и попросили Ионеско внести кое-какие исправления в текст, чтобы у советских зрителей — упаси Бог! — не возникло никаких ненужных параллелей и опасных ассоциаций с обществом, в котором ему было суждено жить. Ионеско категорически отказался, и «Носорог» в те годы так и не появился на нашей театральной сцене.

Уместно отметить, что у Ионеско было четкое и ясное отношение к коммунизму вообще и к советскому в частности. В интервью, данном им «Независимой газете» (14 февраля 1991), он отмечал: «В Восточной Европе происходит падение коммунистического режима. Это означает, что коммунистическому движению не удалось достичь своих целей, коммунизм — это апогей, финальная точка Французской революции 1789 года, которая также не достигла своих целей. Революционеры 1789-го хотели установить Свободу, Равенство, Братство, а вместо этого они установили эксплуатацию человека человеком. Они хотели ликвидировать эксплуатацию, а вместо этого получили коммунизм, который привел к полному развалу в политике, экономике, нравственности. Я считаю, что это — последний этап процесса, начавшегося 200 лет назад с французской революции».

«Ни одно общество не было в состоянии упразднить печали человеческие, ни одна политическая система не может освободить нас от тягот жизни, от страха смерти, от нашей жажды абсолютного…» — вот твердое убеждение Эжена Ионеско.

В пьесе «Этот ужасный бордель!» Ионеско вывел маленького человека, который, по существу, проспал всю жизнь и вдруг проснулся и ужаснулся увиденному, и начал истерически кричать: «Я должен был давно это понять. Какой фарс! Сногсшибательно! Какая ерунда! Такая отменная ерунда, дети мои… Какой бордель! Какой ужасный бордель!» Так истерически кричал маленький человек Ионеско, впавший в состояние как бы катарсиса наоборот: увиденное не очистило его душу, а сделало отпетым циником — полноправным действующим лицом той самой нелепой, сумасшедшей жизни, от которой он хотел отстраниться… Этот ужасный бордель! И куда от него деться?!..

Конечно, не все, что пишет Ионеско, сводимо только к трагедии. В его пьесах много комического, того, что критики назвали «метафизическим фарсом». Сам Ионеско говорил: «У меня, действительно, много фарсового, ибо весь мир являет собою фарс, мир — это розыгрыш, который Бог устроил для человека, и мы вступаем в Его игру, подчиняемся этой игре».

Одну из причин многих несчастий людей Ионеско видит в коллективизме, в стремлении людей сбиться в группы, в стаи. А людям, по Ионеско, нужно одиночество. Но одиночества нет. Есть одиночество толпы, близость другого, чувство чужого локтя в вашем боку. Человек постоянно в толпе, а толпа не имеет лица, не имеет индивидуальных черт. Это — чудовище, об этом, кстати, писали многие философы Запада.

«Я всегда был человеком одиноким, окруженным людьми, которых люблю, — говорил Ионеско корреспонденту „Известий“ в январе 1993 года. — Я боялся народных масс и всего того, что считаю вульгарным. Самое главное для меня — театр, моя жена, с которой мы вместе живем уже 55 лет, и дочь. Больше всего я ненавижу зло, а потом, наверное, буржуазный конформизм.

Наша жизнь, как и мой театр, абсурдна, смешна, ничтожна и печальна, — продолжал Ионеско свою исповедь пришедшему журналисту, — то, что мы с вами сидим, беседуем о разных вещах, мне кажется каким-то непонятным чудом… Самое важное в жизни — Бог. Искусство не имеет никакой цели, но человек неверующий может заменить веру искусством… Что же касается религии, то она дает слишком простые ответы на самые мучительные вопросы. Разумеется, надо возлюбить ближнего. Но в отличие от святой Терезы, которая хотела отправиться в ад, чтобы спасти заблудшие души, я к этому не готов. Да к тому же боюсь жары…»

В 1971 году, в возрасте 59 лет Эжен Ионеско попал в пантеон «бессмертных» — его избрали членом Французской академии. Его туда приняли, — бунтаря и философа, «едкого наблюдателя, безжалостного коллекционера людских глупостей и образцового дураковеда», как выразился один из французских критиков. Почему дураковеда? Очевидно, потому, что в майские студенческие волнения 1968 года в Париже мэтр поддержал бунтующих и их лозунги: «Запрещено запрещать!» и «Бог умер, Маркс умер, и я тоже себя неважно чувствую». Но это интеллектуальное фрондерство никак не испортило репутацию Ионеско, а лишь добавило чуть пикантности, и вот он — академик. И тут же последовало его ироничное замечание: «Значение этого института (Французской академии. — Ю.Б.) заключается в его полной бессмысленности. Главная привилегия академиков — сидеть в гостях за столом на самом почетном месте, справа от хозяйки…»

«Какова ваша концепция жизни и смерти?» — однажды спросил Эжена Ионеско один южноамериканский репортер, едва драматург ступил на землю с трапа судна с чемоданами в руках. Он поставил чемоданы, вытер пот со лба и попросил разрешения подумать над вопросом лет 20, не обещая при этом найти ответ.

Подобные вопросы Ионеско задавали все последние годы, полагая что он-то знает ответы. А он не стеснялся отвечать, что не знает. «Я не перестаю поражаться всему тому, что нас окружает, — говорил он. — Мне кажется, что люди существуют в бессмысленном мире. Как мы сюда попали? Почему на Земле больше зла, чем добра? Вот на этот вопрос, который я задаю себе всю жизнь, я так и не смог найти ответа».

В одном из интервью Ионеско сказал: «Человек всегда ищет абсолют. И нужно его искать и к нему стремиться. И никогда он не будет найден и достигнут. Никогда! Но никогда нельзя останавливаться. Надо любить. И не убивать».

— А чего вы больше всего страшитесь в жизни? — еще один из принципиальных вопросов к Ионеско.

— Смерти без Бога, — ответил Ионеско после большой паузы.

— А после смерти?

— Я надеюсь, что что-то будет. Я не знаю, верю ли я в это действительно. Я верю, что верю. Я как тот человек, который молился каждое утро: «Боже, дай мне веру в тебя!»

В Париже Ионеско жил не в слишком обширной квартире в доме 96 по бульвару Монпарнас. Разумеется, среди множества книг. В последние годы он выглядел плохо: лицо в мелких морщинах, тяжелые мешки под глазами. Но он продолжал трудиться. Помимо новых пьес, он написал роман «Отшельник» и еще много прозы: «Разбросанный дневник», «Прошедшее, настоящее — настоящее, прошедшее». И одна из последних книг — автобиографическая повесть «Прерывистый поиск».

Это печальная книга старого человека, которому есть что вспомнить и есть о чем сожалеть. Вот только маленький отрывок:

«Меня гложет тоска, что делать с тем небольшим количеством времени, которое мне осталось на жизнь? У меня нет ни к чему интереса, мне даже с друзьями скучно беседовать, а они навещают меня время от времени. Итак, что желать? Божественное недоступно мне. Я кубарем лезу вниз. Словно отпустил державшую меня руку Бога.

Только ради моей бедной жены я живу, вернее, прозябаю, существую.

Итак, что же дальше? С девочками покончено. Пить я не могу. Есть? Одни и те же блюда, и занимает это немного времени, скука, скука — вот что такое моя жизнь…»

«…Что я сделал за три четверти века, что прожил? Спал и проснулся: уже поздно, поздний вечер. Спал и потерял время, а время потеряло меня. Но может быть, никогда не бывает поздно? Оно еще придет. Оно может появиться в последний момент, в последнюю минуту, в последнюю секунду…»

«…Вчера вечером: странное покалывание, озноб в плечах, в спине, необъяснимое, нервирующее покалывание, холодные мурашки вызвали у меня чувство, что не доживу до утра, что меня поразила смертельная болезнь. Увы, конечно, плохое кровообращение. Да-да, я иду навстречу ледяному холоду, невидимым снегам, неосязаемым ледникам… меня всегда преследовали страхи, даже в ранней юности: в 18, 19 лет я был, как говорили тогда, психостеником… Но тогда не было, в дополнение к страхам, таких физических, физиологических ощущений… Впрочем, нет, и тогда у меня возникало ощущение холода да, тяжести или, вернее, я чувствовал тяжесть в затылке. Может быть, у меня был слабый мозжечок?..»

Ну, и так далее, в том же духе. Старый писатель понимал, что кому-то это совсем неинтересно да и просто скучно, и он советовал отложить «Прерывистый поиск» и начать читать Агату Кристи.

Агату Кристи, конечно, читать легче, чем Эжена Ионеско. Но это разные литературы. «Я метафизик, — утверждал Ионеско. — И как писатель — тоже метафизик, и убежден, что побуждать людей размышлять над нравственными категориями, над этической ценностью жизни — это и есть единственный смысл занятия литературой».

Трудно возражать. Но сам Ионеско глубоко и горько вздохнул и добавил: «Увы, мы живем не в литературную, а в политическую эпоху. Весь мир болен политикой, тогда как есть вещи куда более важные, для меня политики — это умные кретины. Общество больно политикой, а власть, как известно, коррумпирует. Чем больше власти, тем больше она развращает. Конечно, демократия — это наименьшее из всех зол, но истиной владеет не большинство, а узкий круг, элита…»

Это было сказано Эженом Ионеско зимой 199З года. С той поры мир стал еще более политизированным. Коррупция пышно расцвела во всех странах. А власть попросту обнаглела в своей бесконтрольности и наглости, — и в России, и в США… Театр абсурда, — говорил Ионеско. Нет, абсурд самой жизни.

Парадоксалист, абсурдист, классик французской литературы один из создателей театра абсурда Эжен Ионеско умер 28 марта 1994 года в возрасте 81 года, в своем парижском доме. За несколько лет до своего ухода он записал в дневнике: «И сам разыграю собственную пьесу „Король умирает“ и исполню в ней главную роль».

Король умер и не вышел на поклоны публики, ушел из жизни с твердым убеждением: «Когда Вселенная недосчитается моего жалкого, субъективного видения, то она станет иной, это будет иная Вселенная».

Она и стала иной, но не менее абсурдной, чем при жизни короля абсурда.

Фантасты

Фантастика имеет дело не с человеком, а с человеческим родом как таковым, и даже с возможными видами разумных существ.

Станислав Лем

Фантасты — это люди, которым не хватает фантазии, чтобы понять реальность.

Габриэль Лауб, чешско-немецкий афорист

Научная фантастика — метафизика для бедных.

Александр Генис

Пропуск в будущее

Великий фантаст Жюль Верн был великим реалистом. Он предвидел многое из того, что нас окружает сегодня. Наверное, его прозрения хватит нам еще на долгие годы. Жюль Верн — это пропуск в будущее.

У Жюля Верна счастливая и одновременно несчастливая судьба. Счастливая: он широко издаваемый автор по всему миру. Несчастливая — потому что его загнали в узкие рамки писателя для подростков. А он на самом деле писатель больших глубин, и в частности социальных.

В 1927 году Игорь Северянин сочинил сонет, посвященный памяти Жюля Верна:

Он предсказал подводные суда

И корабли, плывущие в эфире.

Он фантастичней всех фантастов в мире

И потому — вне нашего суда.

У грез беспроволочны провода,

Здесь интуиция доступна лире,

И это так, как дважды два — четыре,

Как всех стихий прекраснее — вода.

Цветок, пронизанный сияньем светов,

Для юношества он и для поэтов,

Крылатый друг и ползущих враг.

Он выше ваших дрязг, вражды и партий.

Его мечты на всей всемирной карте

Оставили свой животворный знак.

Жизнь Жюля Верна не богата на внешние события. Он родился 8 февраля 1828 года в Нанте (Франция) в почтенной семье адвоката. Мальчиком грезил о море и даже пытался в возрасте 11 лет наняться юнгой на шхуну, отправляющуюся в Индию, — море и дальние страны будоражили его воображение. Но с корабля его сняли. И пришлось ему стать адвокатом, а не моряком.

В Париже Жюль Верн получает степень лицензиата права, но продолжать дело своего отца категорически отказался. Тогда отец лишил сына материальной поддержки, и Жюль отправился в самостоятельное «плавание» по жизни, работал секретарем директора театра, финансовым агентом, а с 1849 года пробует свои силы в драматургии. Его кумир — Виктор Гюго.

Успех пришел к Жюль Верну в 35 лет, когда в 1863 году вышел его первый роман «Пять недель на воздушном шаре». Далее романы стали выходить один за другим (всего их более 60): «Путешествие к центру Земли», «С Земли на Луну», «Вокруг Луны», «Путешествия и приключения капитана Гаттераса», «Дети капитана Гранта», «20 000 лье под водой», «Вокруг света за 80 дней», «Таинственный остров», «Пятнадцатилетний капитан», «Робур-завоеватель» и т. д.

И тут следует сказать об издателе жюльверновских романов. Кто знает, состоялся ли Жюль Верн как великий фантаст, если бы он не попал в опытные и цепкие руки издателя Пьера-Жюля Этцеля? Этцель сразу понял, что перед ним тот самый человек, который ему нужен для выполнения задуманной программы соединения науки с литературой. Грубо говоря, Этцель закупил Жюль Верна на корню, подписав с ним контракт на издание всего, что напишет писатель — 3 тысячи франков за каждый том. Сумма оставалась постоянной, а прибыли неуклонно росли. Подсчитано, что издатель заработал в 8 раз больше, чем писатель. Жюль Верн не был деловым человеком и был благодарен судьбе именно за такой поворот своей писательской судьбы. Он писал Этцелю: «Ваш Верн, которого вы изобрели». Да, Этцель умел раздувать творческий огонь в Верне и его заслуга в творчестве писателя несомненна. Однако кто помнит имя Этцеля? Оно кануло в Лету. А произведения Жюль Верна живут и восхищают.

Восхищает и удивляет фантазия Жюль Верна, сколько он всего предугадал: широкое использование электричества, подводную лодку, телефон, трамвай, кинематограф, автомобиль, самолет, телевизор, радиосвязь… Рей Бредбери говорил: «Все мы в той или иной мере дети Жюля Верна. Очень может быть, что без него нам и в голову не пришло полететь на Луну». Да, Верн не только предсказал возможность полета на Луну, но и место старта: мыс Канаверал во Флориде, откуда ныне и взлетают американские «шаттлы». А возвращаются астронавты на землю и попадают в Тихий океан опять же приблизительно в том месте, описанном Жюль Верном. Именно там приводнился «Аполлон — IX». А гигантская пушка, описанная писателем, стала прототипом немецкой Большой Берты во времена Первой мировой войны.

Удивительные совпадения? Или гениальная интуиция? А может быть, умелое выращивание кристаллов идей из коротких сообщений в мире науки и техники? Жюль Верн вел огромную исследовательскую работу и выстраивал свои фантазии на реальных фактах. Но мало набрать фактуру, надо уметь еще выстроить сюжет, закрутить интригу и все это изложить легким читаемым стилем, и всем этим Жюль Верн владел в совершенстве.

«Есть ли у вас план, мистер Фикс? О-о! У меня есть целых три плана, мистер Фикс!» (Ж.Верн. «Вокруг света за 80 дней»). «Почему-то многие думают, что мои произведения — чистейшая импровизация, — говорил писатель. — Какой вздор! Я не могу приступить к работе, если не знаю начала, середины и конца своего будущего романа». Это — сюжет. А детали? В архиве Жюль Верна скопилось тысячи тетрадей с вырезками и выписками сведений по всем отраслям знаний.

«Романы Жюль Верна превосходны! — говорил Лев Толстой в разговоре с физиком А.Цингером в 1891 году в Ясной Поляне. — Я их читал совсем взрослым, и все-таки, помню, они меня восхищали. В своей интригующей, захватывающей фабуле он удивительный мастер, послушали бы вы, с каким восторгом отзывается о нем Тургенев! Я прямо не помню, чтобы он кем-нибудь так восхищался, как Жюль Верном».

В России Жюль Верна ценили, помимо Тургенева, высоко Максим Горький, Брюсов, не говоря уже об ученых — Менделееве, Н.Жуковском, Циолковском, Обручеве и других. Немногие знают, что и пьесы Верна, и в частности инсценировка «Вокруг света в 80 дней», пользовались успехом. Поставленная в Москве, она в декабре l875 года, по свидетельству газеты «Московские ведомости», — имела «фурорный» успех. Хотя, конечно, были у Жюль Верна и критики. Один из них — его соотечественник Эмиль Золя, который, разбирая романы Жюль Верна в «Парижских письмах», говорил: «Со своей стороны, я отдаю предпочтение „мальчику-с-пальчику“ и „Спящей красавице“. Но я вынужден засвидетельствовать невероятный успех произведений Жюля Верна…»

Научные фантазии, сюжет, интриги, стиль — всем этим, повторим, Верн владел прекрасно, но одного он все же не умел делать: «Я совершенно не умею изображать любовные чувства. Меня пугает написание уже самого этого слова „любовь“. Я отлично вижу свою неуклюжесть, мучительно извиваюсь, но у меня ничего не получается», — признавался Жюль Верн.

Ну и что?! Любовь умели вдохновенно, легко и изящно описывать тысячи поэтов и писателей, а вот так сочинять научную фантастику, как это делал Верн, практически никто не умел. Поэтому скажем так: Мопассану мопассаново, а Жюлю Верну — жюльверново.

В последних своих романах Верн уделил внимание и историко-политическому предвидению. Выступал против использования достижений науки в интересах богатых людей, достаточно вспомнить романы «Плавучий остров», «500 миллионов Бегумы», «Властители мира», «Необычайные приключения экспедиции Барсака» и другие вещи, которые неизменно кончаются бесславной гибелью преступных героев. Жюль Верн всегда был на стороне положительных и романтических героев, истинных гуманистов, борцов против тирании и национального угнетения. Таких, как знаменитый капитан Немо, бывший магараджа, решивший беспощадно мстить угнетателям-англичанам. Любопытно, что его последние слова в рукописи у Жюль Верна были — «Независимость!» А издатель заменил на другое: «Бог и родина!» Что, конечно, сменило акценты.

Жюль Верн редко покидал свой дом (свою парижскую квартиру он впоследствии сменил на дом в Амьене). Лишь изредка писатель путешествовал на собственной яхте, да и то недалеко. В основном он «путешествовал», не выходя из кабинета и пролагая маршруты по находившемуся у него в доме большому глобусу.

Жюль Берн умер 24 марта 1905 года, в возрасте 77 лет. На открытии памятника в Амьене (9 мая 1909) о Жюль Верне говорили как о «наиболее ученом из беллетристов и лучшем беллетристе среди ученых». Он повлиял на многих писателей — на Артюра Рэмбо («Пьяный корабль»), на Фридриха Ницше (у Заратустры легко прослеживаются черты капитана Немо), на Марселя Пруста, Франсуа Мориака, Жана Кокто и даже Умберто Эко. Нет-нет, Жюль Верн — не детский писатель, а вполне взрослый и очень серьезный.

В 1989 году потомки писатели неожиданно обнаружили рукопись неизданного романа Жюля Верна «Париж в XX веке», который был написан начинающим писателем и отвергнут издателем Этцелем в 1863 году: «…Даже если бы вы были пророком, то и тогда никто не поверил бы вашим пророчествам… Давайте вернемся к вашей книге лет через двадцать».

Издатель к книге не вернулся, и рукопись провалялась свыше 100 лет. И вот ее издали, и снова Жюль Верн оказался настоящим провидцем, угадав будущий Париж, ярко освещенным, с широкими бульварами, запруженными автомобилями, с богатыми магазинами, с огромными отелями, в которых одновременно могут жить тысячи путешественников, с поездами, разрешающими воздух с фантастической скоростью… Но это не все. Главное — мрачный взгляд Жюль Верна на общественно-культурную жизнь конца XX века, тотальный культурный геноцид. Падение уровня образования. Искареженный французский язык. Поэзия и драматургия не в чести. Искусство вообще превращено в фиглярство. Потрясающе: Жюль Верн предугадал и появление «мыльных опер», смонтированных на основе банка реплик и написанных коллективом авторов. Художники больше не художники, а по существу коммерсанты. Музыка утеряла гармонию и в основном ценится по громкости звучания: чем громче, тем лучше. Пианино служит всего лишь обеденным столом… Мужчины уже не те, да и женщины совсем другие. Чудовищно изменились моральные нормы… Вот таким увидел Париж в XX веке начинающий писатель, 35-летний Жюль Верн. Издатель Этцель не мог допустить появления таких пугающих пророчеств. Но жизнь не издатель, она — творец, и она претворила видения Жюль Верна в нынешнюю реальность.

И, пожалуй, последнее: о потомках Жюль Верна. Единственный сын писателя Майкл промотал отцовское наследство и стал наркоманом. Внук писателя Жан-Жак был мелким служащим и никак не проявил свою наследственную гениальность (природа отдыхала на нем). Лишь правнук Жюля Верна — Джин Верн как-то сумел себя проявить, вырваться из колеи ординарности и стать известным оперным тенором.

«Дети капитана Гранта»… Но это уже кино. Кинематограф щедро использовал романы Жюля Верна, многие знаменитые режиссеры ставили свои фильмы по произведениям великого фантаста, и они прекрасно смотрелись. А песни, навеянные Жюль Верном?

Капитан, капитан, улыбнитесь,

Ведь улыбка — это флаг корабля.

Капитан, капитан, подтянитесь,

Только смелым покоряются моря!

Да, «жил однажды капитан…» И это был Жюль Верн.

Влюбленный в факты и знания

Айзек Азимов — великий американец, родившийся в России. Один из лучших писателей-фантастов мира. Человек энциклопедических знаний. Человек-уникум. Человек — оригинал. Хозяин Звездных морей и Неутомимый аргонавт Галактики боялся летать на самолетах. Он парил только в своих фантазиях.

Итак, Айзек Азимов. Хотя он совсем не Айзек, а Исаак. Еврейский мальчик Исачок родился 2 января 1920 года в местечке Петровичи, к югу oт Смоленска. Фамилия его звучала иначе, чем знаем мы. «Сначала дед, а потом и мой отец, владевшие мельницей, торговали зерном, в том числе и озимыми хлебами, — рассказывал писатель. — В округе о них так и говорили: „Поезжай к Озимовым“. Позже было добавлено традиционное русское окончание „ов“, перешедшее в документы. Когда же отец приехал с семьей в США, то эмиграционный чиновник записал фамилию с ошибкой. Вот очень просто родился на свет писатель-фантаст Азимов».

После революции евреям-смолянам было худо, и семья отправилась в 1923 году в Америку, именно на Америке настаивала мать Исаака Рахиль. Трехлетнего ребенка пересадили с российской почвы на американскую. Он мгновенно прижился. И бурно расцвел. Причина? Оглядываясь на прошлое, Айзек Азимов без ложной скромности утверждал: «Среди моих предков, близких, даже моих детей от первого брака — сына и дочери, — нет людей с ярко выраженными способностями, тем более талантами. Я среди них некая белая ворона. Плюс к тому же я всю жизнь работал, как лошадь…»

Труд и талант — старая формула успеха. Айзек работал с детства, помогая отцу в его кондитерской лавке. А попутно, в паузах от работы, жадно «глотал» журналы, продаваемыми вместе с пирожными.

А потом, пристрастившись к чтению, уже не мог жить без библиотеки.

Постигал мир, вникал в факты, осмысливал информацию, делал выводы. Словом, смышленный Айзек!.. Миллионы людей читают механически, а Азимов читал творчески.

В азимовской повести «Ловушка для простаков» есть такой пассаж: «Всю свою жизнь эти люди ничего не делают — только читают, смотрят и слушают… Неважно, какие сведения они запоминают… Любые сведения могут когда-нибудь пригодиться. Это основная аксиома. А время от времени кто-нибудь из мнемонистов: делает такие сопоставления, какие не могли бы сделать ни одна машина, потому что ни одна машина не может располагать этими совершенно не связанными между собой сведениями, а если она их и имеет, то ни один нормальный человек никогда не задаст ей нужного вопроса. Одна хорошая корреляция, предложенная мненимонической службой, может окупить все затраты за десять лет, а то и больше…»

Уникальная человеческая память. Именно такой и обладал Азимов и довел ее до совершенства. С детства читая многочисленные рассказы, Азимов решил сам написать нечто подобное. Первые рассказы он написал в 18 лет и, как водится, они были все отвергнуты издателями. Но Азимов не сдавался. И через год, в 1939 году его рассказ «Затерянные у Весты» увидел свет. Вскоре был издан сборник рассказов «Я — робот», который сделал ему литературное имя.

Знаменитые три правила: роботы не должны причинять вред человеку и не должны допускать, чтобы такой вред был причинен; робот должен подчиняться командам человека, если это не входит в противоречие с правилом первым; роботы должны защищать самих себя, если это не входит в противоречие с двумя нервными правилами.

Книга Азимова «Я — робот» оказалась пророческой: ученые в срочном порядке занялись робототехникой, и роботы стали широко применяться на производственных конвейерах. В 60-е годы у нас, в России, была очень популярная песенка «Робот» со словами-обращениями:

Робот! Ты же был человеком…

Робот — это выдумка века,

Я прошу: — Ну, попробуй —

Стань опять человеком!

В общем, социализм: все шиворот-навыворот. И прогноз: «Неужели в две тысячи первом году Нам заменят сердца на транзисторы?..» Свое писание Азимов вначале рассматривал как «второстепенный источник заработка», чтобы оплатить учебу. Его мечтой было стать ученым-химиком. Азимов закончил Колумбийский университет, где получил степень бакалавра и магистра наук, защитил докторскую диссертацию по химии. В 1949 году он стал адъюнктом-профессором на медицинском факультете Бостонского университета, а в 1979 году — профессором. Ему нравилось быть профессором.

В одном из интервью 1989 года Айзек Азимов рассказывал: «В пятидесятых годах, когда дети были маленькими, а я зарабатывал на жизнь преподаванием, я написал 32 книги, в шестидесятых — 70, а в семидесятых, сосредоточив все свое внимание на писательской деятельности, — 109. А вот за последнее десятилетие количество написанных книг перевалило за 200 — я наконец-то начал работать всерьез».

Эти цифры не могут не поражать. Последнюю точку в своем творчестве Азимов поставил на 467-й книге. Он хотел написать 500 книг, но не успел. С некоторой грустью он признавался, что «книга рекордов Гиннесса утверждает, что английский писатель Джон Кресси опубликовал более 500 книг. Но было бы только справедливо указать, что никто не написал такого числа книг на столь разные темы, как я». Так говорил Азимов и таким образом утешал себя за непобитый рекорд.

Действительно, широта интересов Айзека Азимова потрясает: фантастика, биохимия, философия, история, астрономия, зоология… Книги о ядерной физике и органической химии. Прибавьте к этому, что он составил 4-томную «Историю Северной Америки», написал двухтомник «Путеводитель по Библии». Выпустил такие классические произведения, как «Обнаженное солнце», «Вокруг всей вселенной», «Сами боги»; серию популярных книг: «Основание», «Основание и империя», «Второе основание», «Край основания»; серию научных — «Жизнь и время», «Внеземные цивилизации», «Взгляды на Вселенную». Автобиография на 1.500 страниц, такие увлекательные повествования, как «Спутник интеллигентного человека», «Сегодня и завтра и…» Вот именно «и»: можно перечислять и перечислять. Все, написанное Азимовым, захватывающе интересно. Его коллега по цеху фантастов Рэй Брэдбери в одном из интервью признался: «Я люблю, люблю и буду любить Азимова. И это не прозвучит банально, не бойтесь так написать. Ибо Азимов и банальное несовместимы». Какая уж банальность, когда в одной из телепрограмм, посвященный сексу, Азимов явился перед камерами с бюстгальтером на голове. Он еще и шутник!..

Книги Азимова привлекают простотой, ясностью мысли и легким стилем изложения. Себя он считал «прирожденным популяризатором», говорил, что нет большего счастья для автора, если по прочтении его книги человек стал чуть добрее, умнее, словом, чуть лучше, наконец. И тут же вздохом Азимов добавлял: «Есть, увы, писатели, предпочитающие создавать чисто развлекательные вещи. В США выходит сколько угодно книг, наполненных откровенной чепухой. И они тоже имеют своего читателя, ибо некоторой категории американцев чепуха только и нужна, они боятся работы мысли, приносящей им некий дискомфорт…»

Как работал Айзек Азимов? Когда ему подарили первый компьютер, он целый год боялся подойти к нему, потом все-таки собрался, освоил и уже не вставал из-за дисплея, печатая четыре книги в месяц. Первый вариант текста он набрасывал все же на машинке, а второй, окончательный — на компьютере.

И говорил: «Мне просто необходимо видеть перед собой стопку бумаги. Как только я вспоминаю, что все придуманное мной может уместиться на маленьком магнитном диске, мне становится как-то не по душе. Я не отвергаю плодов технологического прогресса, просто элементарно сопротивляюсь переменам».

Работал Азимов всегда упорно, с раннего утра до позднего вечера. Выходил из дома крайне редко. Типичный домосед и трудоголик. Он жил в Нью-Йорке в квартире близ Сентрал-парка, на 33-м этаже, откуда открывался прекрасный вид на город, — и это было для Айзека достаточно. Его вторая жена Жанет Джеппсон, писательница и психиатр, на балконной террасе квартиры устроила маленький садик. Так вот, как это не покажется невероятным, Азимов ни разу не посетил цветущий сад. Постоянно отправляющийся в космические путешествия в своих книгах, писатель в жизни боялся высоты. Самолетом он летал лишь однажды. «Это было в армии, и отказаться значило угодить под трибунал», — вспоминал он. Из-за этого комплекса Азимов не выезжал за границу и не путешествовал по Америке. Он отказался от многих ученых степеней из-за того, что за наградой надо куда-то ехать, а этого Азимов предпочитал не делать. Куда приятнее сидеть в своей квартире среди множества книг и писать свою, очередную.

Как выглядел Айзек Азимов? Один из советских корреспондентов, встречавшийся с ним в Нью-Йорке в 1983 году, дал следующий портрет писателя: «Спадающая почти до самых плеч грива уже полуседых волос, длинные белоснежные баки английского лорда конца XIX столетия… Клетчатый пиджак, ковбойская рубашка, из-под воротника вместо галстука свисает шнурок, продетый в серебряную пряжку. Если бы не последняя деталь, могло показаться, что передо мной — оживший герой романов Диккенса или Теккерея».

Однако Азимов жил не в XIX, а в XX веке и его очень заботили современные проблемы. Он никогда не поддерживал гонку вооружений. Войны и оружие постоянно напоминали ему о хрупкости космического корабля по имени Земля. По своим убеждениям Азимов был истинным гуманистом.

Человек, предсказавший роботизированные конвейерные линии в 1939 году, являющийся автором теории «предсказания тенденций будущего путем математического анализа» (1941) и увидевший компьютерную революцию в 1950 году, Азимов с оптимизмом смотрел в будущее.

Проблема старения? Разве это проблема? Приведите стариков обратно в колледжи: «При таких условиях, усвоив жизненность пословицы „Век живи — век учись“, они смогут сохранить ясный, творческий образ мыслей до самых последних своих дней» — вот мнение Азимова.

Загрязнение воздуха? Посмотрите в окно. Вы увидите самые эффективные воздушные фильтры за все время существования Земли — деревья: «Они поглощают углекислый газ и производят кислород. Чего большего остается желать? К тому же они неплохо вписываются в природный ландшафт. Перестаньте вырубать леса, сажайте больше зелени, и про грязный воздух никто не вспомнит».

Переселение Земли? Очень просто. «Колонизируйте Луну. Постройте космические станции. Затем переходите к Марсу и другим планетам. Там бездна солнечной энергии, горы полезных ископаемых и миллионы

Фантастично? Но вместе с тем и просто. Но, увы, эта простота не дается нынешним властелинам мира: они обеспокоены лишь личными и национальными амбициями…

Но вернемся к Айзеку Азимову. Жене было очень трудно оторвать его от работы, чтобы выйти из дома и походить по роскошным магазинам на Пятой авеню, — писатель был далеко не бедным человеком в конце своей жизни, гонорары позволяли и красиво шикануть. Иногда он поддавался на уговоры жены и заявлял: „Сегодня мы хотим чего-нибудь нового. Сегодня мы пойдем в самый шикарный магазин и… купим еще несколько книг“.

Безоблачная в целом жизнь? „Пишу, и книги выходят в свет“. Напряженная умственная деятельность в конце концов сказалась: в 1977 году Айзек Азимов перенес инсульт, в 1983 году — тройной коронарный инфаркт. Писатель мгновенно сделал выводы и, не испытывая особой привязанности к физическим упражнениям, занялся спортивным тренажером, имитирующим ходьбу на лыжах по пересеченной местности. Сел на диету и сбросил излишний вес. „Если я смог избежать почти фатальных последствий для своего организма, — сказал Азимов докучливым репортерам, — то почему мир не может сделать то же самое“.

Айзек Азимов умер в ночь с 5 на 6 апреля 1992 года, в возрасте 72 лет, в больнице Нью-Йоркского университета по первоначальному диагнозу от сердечной и почечной недостаточности. Позднее вдова Жанет выступила с сенсационным заявлением, согласно которому писатель скончался от СПИДа. Азимов заразился СПИДом в результате переливания крови во время операции на сердце в 1983 году. СПИД был обнаружен перед проведением новой операции в 1989-м. Мы это решили скрыть, — сказала вдова, — ибо в те времена даже очень образованные люди боялись дотрагиваться до больных СПИДом».

Вот вам проза и фантастика. Еще одна сенсация грянула в 1998 году, когда сын писателя от первого брака — Дэвид Азимов оказался под следствием как владелец огромной фотоколлекции детского порно. Порочные наклонности Азимова-младшего приносили ему неплохие дивиденты. Яблочко далеко откатилось от яблони, — и такое нередко встречается в жизни. Айзек Азимов был интеллектуал и гуманист, считал, что «научная фантастика — это ветвь литературы, которая исследует реакцию человека на изменения происходящие в науке и технологии». А сын оказался во власти не изменяющихся веками человеческих пороков.

В 2004 году на экраны вышел детектив «Я — робот» — история радикально не азимовская. Из интеллектуальной фантастики писателя сделали большой и шумный боевик. К сожалению, ум ныне не в чести. В моде только сила.

А тем временем земляки Айзека Азимова из тех, кто еще не спился и увлекается фантастикой, в райцентре Шумячи, недалеко от Петровичей, где родился Азимов, устроили маленький музей, посвященный великому земляку (перефразируя поэта: «Ты помнишь, Азимов, дороги Смоленщины?»). Земляки даже послали письмо в Америку с приглашением посетить мать-родину. Айзек Азимов ответил коротким благодарственным письмом, но не приехал: дальше 400 миль от нью-йоркского дома он никуда не ездил. И осталось смоленским любителям фантастики лишь перечитывать книги Азимова. Слава Богу, что их много — читать не перечитать.

У Азимова есть коротенький рассказ «Необходимое условие» о том, как неожиданно взбунтовался суперкомпьютер и отказывался работать. Компьюторщики долго копались в сложном механизме и наконец нашли причину сбоя: машине требовалось «необходимое условие»: сказать волшебное слово: «пожалуйста!»

Мечта всех утопистов и фантастов мира переделать мир с помощью «волшебного слова». И — «Долой оружие!» Это уже роман не Азимова, а австрийской писательницы Берты фон Зутнер.

Таинственный «Солярис»

Три «Ф» (фантаст, футуролог, философ) — это Станислав Лем, покинувший наш бренный мир 27 марта 2006 на 85-м году жизни. Он умер в Кракове в клинике кардиохирургии Ягеллонского университета. Лем — автор 55 романов, переведенных на 41 язык, совокупный тираж которых превышает 27 миллионов экземпляров. О Станиславе Леме много известно. Он неоднократно бывал в России и не скупился на интервью. Попробуем соединить воедино его биографию, творчество и высказывания по различным вопросам.

Но сначала отметим две «туманности» в биографии Лема: еврейство и отношение к СССР. Во всех справочниках Станислав Лем — польский писатель. Поляк — и точка. Но у него были еврейские корни. Во Львове в еврейском музее «Хесед» Лем — почетный представитель иудейского народа. Его отец — Самуэль Лем заведовал оталаринголовым отделением во львовской еврейской больнице, которая существует и поныне на улице Раппопорта. Самуэль Лем был достаточно обеспеченным человеком. Его сын Станислав родился 12 сентября 1921 года. Ребенком, еще не научившись читать, он любил часами рассматривать книги из домашней библиотеки. Человек книги с младых ногтей!..

В 18 лет Станислав окончил львовскую гимназию имени Короля Шейнохи и сразу попал в исторический переплет: 1939 год, начало Второй мировой войны, раздел Польши, и Львов уже часть советской Украины. И тут же выпускник гимназии Лем становится дважды изгоем, как еврей и как буржуй. Еле-еле, благодаря связям отца, он поступает во Львовский мединститут. Вскоре грянул 41-й год, и уже гитлеровская оккупация. Всех евреев загоняют в гетто. Семья Лемов спаслась тем, что приобрела фальшивые «арийские» документы и избежала тем самым уничтожения. В оккупации Лем-младший работал автомехаником и сварщиком. «К технике меня всегда тянуло, — вспоминал писатель, — к тому же в гараже было на редкость удобно заниматься саботажем. Засыпать в бак немного песочка, надрезать тормозные шланги… Было приятно чувствовать, что и я причастен к какому-то патриотическому делу».

То, что видел Лем и то, что чувствовал в годы оккупации стали основой его первого романа «Человек с Марса». Немцев прогнали, пришли советские войска, и сразу возникла дилемма: брать советский паспорт или убираться в Польшу. Лемы насмотрелись советских порядков и, оставив во Львове всё свое имущество, налегке уехали в Краков, где Станислав был зачислен в Ягеллонский университет. Медицинский факультет он закончил в 1948 году, но был уже не медиком, а писателем: писал стихи, повести, романы. В 1951 году появились первые публикации: комедия «Яхта „Парадиз“» и роман «Астронавты».

1953 год оказался для Лема знаменательным: 29 августа он женился на Барбаре Лесьняк (это его первая и единственная жена), а 27 декабря в еженедельнике «Жице литерацке» опубликован первый рассказ из цикла «Звездные дневники». «Еще ребенком я больше интересовался разными механизмами, чем всякими округлостями, — вспоминал Лем. — Разумеется, меня занимали девочки, но большее волнение вызывали звезды». Но Барбара оказалась исключением и «после двух или трех лет осады она согласилась стать моей женой».

«Долгое время я был приходящим мужем, — продолжал свой рассказ Лем. — Я снимал комнату: нишу без дверей в три квадратных метра. Там находилась груда книг, кровать, маленькое врачебное бюро моего отца, пишущая машинка „Ундервуд“, которую я протаскал с собой всю оккупацию. Жена жила с сестрой на другом краю Кракова, я ездил к ней на трамвае. Жена работала рентгенологом, я был рядовым членом Союза писателей. Бедность была крайняя, гонорара хватало лишь на салаты и лопухи. Но, как бы плохо ни было, я всегда знал: может быть еще хуже. И не жаловался…»

Уже в молодые годы Станислав Лем был философом. «Главное в своей биографии я считаю нелегкий духовный труд. Все остальное — житейские пустяки».

1955 год. Выходят книги «Магелланово облако» и «Неутраченное время». Лем — признанный автор и, соответственно, награжден «Золотым крестом за заслуги».

1957 год — «Звездные дневники», «Диалоги». 1959 — «Эдем», «Расследование», «Вторжение с Альдебарана». 1961 — «Солярис», «Возвращение со звезд», «Рукопись, найденная в ванне», «Книга роботов». Далее прервем хронику лемовских изданий, и поговорим о «Солярисе». «Солярис» — это, можно сказать, визитная карточка писателя. Если кто-то и не читал Лема, то наверняка слышал о нем благодаря «Солярису», который экранизировал Андрей Тарковский. Фильм Тарковского «Солярис» вышел на экраны в 1973 году и рассорил двух мэтров — Станислава Лема и Андрея Тарковского. «Я просидел шесть недель в Москве, пока мы спорили о том, как делать фильм, потом обозвал его дураком и уехал домой», — вспоминал Лем о разногласиях с режиссером. «Тарковский в фильме хотел показать, что космос очень противен и неприятен, а вот на Земле — прекрасно. Но я-то писал и думал совсем наоборот… Я во всех своих основных книгах удирал в космос. А Андрей пытался заземлить сюжет „Соляриса“, дать Крису земную жизнь, обложить его со всех сторон семьей и родственниками. Я ему кричал тогда: „Андрей! Ты из фантастической, космической истории хочешь сделать нечто соцреалистическое!..“» Фильм Тарковского «Солярис» Лему явно не понравился, но многим миллионам зрителей он нравится. Может быть, именно из-за его «притяжения» к Земле.

Редко кто из журналистов не задавал вопрос Лему о «Солярисе». В одном из последних интервью писатель высказался так: «Я не чувствую себя в силах смотреть этот фильм полностью. Врачи велят мне избегать сильных переживаний. Я не разделяю нравственные сомнения главного героя на экране. „Солярис“ должен был стать вопросом о границах человеческого познания, а не психологической драмой типа „Преступления и наказания“ в космосе. Когда я об этом думаю, меня охватывает чудовищное раздражение».

Действительно, Лем писал свой «Солярис», этот мыслящий океан с точки зрения его постижения человеком: способен ли человек понят это неведомое, небывалое, загадочное, таинственное, что есть в космосе, или не способен? Это главное, а не рембрантовское покаяние блудного сына по возвращении на Землю, мыслящий океан, этот «жидкий гигант», как называет его главный герой романа, психолог Крис Кельвин, способен на всякие «жестокие чудеса». И, возможно, даже на добрые…

В «Солярисе» океан с легкостью воспроизводит «матрицу человека» (это название Лем придумал первым) и материализует человеческие грехи, страхи, фобии, а у каждого из нас в подсознании спрятано нечто стыдное или ужасное, что иногда называют «больной совестью». К Крису океан возвращает любимую женщину Хари, когда-то покончившую с собой. Ее давно нет, и вдруг она является, живая, теплая, трепетная, — и Кельвин испытывает состояние шока. Дальше аннигиляция. Появление новой Хари и т. д.

Станислав Лем ставит новую проблему перед человечеством: появление роботов, электронных созданий по образу человека, андроидов, — они уже созданы и с каждым годом совершенствуются, они не только деятельны и эффективны, но и способны проявлять первейшие чувства. Выдержит ли человек соседство с собою разумных машин или нет? — вопрос непростой.

Лем поставил вопрос, нам, людям XXI века, на него отвечать.

Если идти дальше по хронологии, то в 1962 году Станислав Лем впервые осуществил поездку в Советский Союз. Далее он приезжал сюда в 1965, 1969 годах. Что-то ему понравилось (наверняка, как его гостеприимно принимали), что-то нет (тоталитаризм он не выносил на дух). «У вас, к несчастью, случается всякое. И всякое всегда случается к несчастью», — жесткие слова Лема, но, увы, справедливые. Любопытен его прогноз, сделанный в 1991 году: «Я боюсь, что в Советском Союзе будет балаган…» Балаган и получился, и конца ему кажется и не видно. Следует вспомнить и еще одно рассуждение писателя, сделанное в 2000 году: «Раньше говорили, что советский строй вытаскивает наверх дураков. На посмотрите на наш сейм и ваш парламент: дураки по-прежнему наверху. Самое горькое разочарование для таких натур, как я, постоянно убеждаться, что наш мир состоит в основном из идиотов. В 60-е годы я категорически отверг идею машины, управляющей государством, а сегодня мне кажется, что она бы хозяйничала куда беспристрастнее любого политика».

В 1964-м вышла нашумевшая книга Лема «Сумма технологии». Ее лейтмотивом было «Догнать и перегнать Природу!» Правда, позднее Лем уже говорил: осторожнее, осторожнее, «человек — существо творческое, и необходимы стагнирующие системы, чтобы обуздать в нем неуправляемый творческий порыв».

В «Сумме технологии» Лем создал образ гипотетического будущего, где люди погружены в некие «фантоматы» (считай: компьютерные имитаторы) и с их помощью зажили виртуальной, иллюзорной жизнью, напрочь забросив физическую, объективную реальность. Сегодняшнее развитие Интернета говорит о том, что мы на пороге этого нового мира, предвиденного Лемом почти полстолетия назад. Предвидел Лем и возможное клонирование живых существ и массу прочих современных «заморочек» Подобная литература предвидения будущего — «сайенс фикшн» — была продолжена Лемом и в последующие годы. 1965 — «Кибериада». 1968 — «Рассказы пилота Пиркса», «Глас господа», «Философия случайности». Одна только фраза: «Уменье ко всему приспосабливаться и как следствие все принимать — одна из величайших опасностей для человечества».

1970 — книга Лема «Фантастика и футурология». Ах, эта наука о будущем! Притягательно-загадочный «футур»! Прогнозируя предстоящие изменения в мире, Лем постоянно подчеркивал, что это его взгляд, и этот взгляд не бесспорен. «Каждый автор прогнозов является самозванцем, а если его читают и цитируют с кафедр, то он становится профессионалом даже тогда, когда он полностью ошибается. Я же был только любителем, туристом в будущее, предсказывал, занятый небылицами, не строил Вавилонской башни… Я не описывал будущие события, а только представлял различные МОДЕЛИ того, что возможно (согласно моему мнению)».

В одном из последних интервью Станислав Лем был более категоричен и заявил: «Будущее вызывает у меня скорее грусть и страх, чем желание творить. Темп изменений столь огромен, что мы уже давно перестали его контролировать». Это было сказано по поводу будущего книг. Но разве только книг?!..

Вообще с годами Лем стал меняться. Все меньше энтузиазма, все больше скепсиса (по Экклезиасту: «Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания — умножает скорбь»?..). Он заявил, что не является Нострадамусом. «То, что произошло с моими футурологическими построениями при встрече с действительностью, немного напоминает автомобильную катастрофу. Мы имеем совсем не то, о чем мне когда-то мечталось. Осуществилось только то, что оказалось доходным, что удалось хорошо продать. Мы взяли из будущего не самое красивое и возвышенное, не то, что могло сделать каждого из нас лучше, а все, что показалось наиболее коммерчески перспективным, с чем были связаны наилучшие маркетинговые планы молодых специалистов в больших рекламных агентствах».

Кто хочет конкретики, пусть обратился к повести Лема «Футурологический конгресс. Из воспоминаний Ийона Тихого» (1971), где, помимо прочего, описывается банкет Освобожденной Литературы: «…прелестные девушки в одних шароварах — их бюсты были расписаны незабудками и подснежниками… Грянул шлягер „Прочь кретинов и каналий, кто не любят гениталий, нынче всюду стало модно славить орган детородный!“»

…Разве не к этому пришла западная цивилизация? Разве не царит ныне фаллосократия? А уж какие шлягеры поют и про ТО, и про ЭТО! …Повсюду новации… Стареющий Лем был обескуражен их напором: «Новинки беспощадно вытесняют всё старое. Мне уже не надо лезть в толпу из материальных соображений, а морализировать среди грохота и визга будет, наверное, бесполезно. Слишком много и книжек, и авторов». Это Лем говорил по поводу того, почему он забросил беллетристику.

И еще по поводу чтения: «Никто ничего не читает; если читает, ничего не понимает; если понимает, немедленно забывает».

Отрицательное отношение установилось у писателя и к научной фантастике: «галактическое пустомельство». В последние годы он не раз высказывался о нерациональности полетов человека на Луну и Марс. Впустую растраченные средства. «Если людей интересует освоение крайне негостеприимных областей, то пусть лучше займутся Сахарой или Антарктидой. Но человечеству нравятся масштабные зрелища, и поэтому высадка астронавтов на Марсе в течение XXI столетия представляется весьма вероятной».

После всего сказанного стоит ли возвращаться к хронике писательских достижений Станислава Лема? Книги выходят почти каждый год: «Диалоги», «Мнимая величина», «Маска», «Насморок». На писателя, как из рога изобилия, сыпались награды и премии. Командорский крест возрождения Польши, литературная премия имени Франца Кафки (Австрия). Он почетный доктор многих университетов. Но было и еще кое-что, когда в Польше забурлила «Солидарность» и над страной нависла мрачная опасность «защиты социализма» со стороны Советского Союза. Станислав Лем хорошо помнил Венгрию 1956-го и Чехословакию 68-го, поэтому не стал искушать судьбу и в 1980 году уехал из Польши в Западный Берлин. Потом перебрался в Вену. А через 9 лет вынужденной эмиграции в 1988 году вернулся домой, в Краков.

Короче, событийная линия жизни Станислава Лема была не очень богата, практически он оставался кабинетным писателем. Многие десятилетия он поражал всех своей колоссальной работоспособностью. О своем распорядке работы рассказывал так: «С 5 утра до 6.30 занимался корреспонденцией, потом начинал писать. Усталось в кончиках пальцев чувствовал раньше, чем в голове. Компьютером никогда не пользовался. Четыре пятых всех своих книг написал на тихо стучащей машинке „Ремингтон“. Весну обычно проводил в Закопане, в доме творчества „Астория“, тарахтя без перерыва на машинке. Чтобы глотнуть воздуха, ходил по горам…» Одинокая жизнь? А где встречи, друзья, гости, пирушки? «Я был так занят мирами, которые придумывал, что никогда не чувствовал недостатка в обществе».

«Человек должен познать самого себя, свои ограничения и возможности: установить контакт с сами собою, — советует Лем. — Это возможная терапия против ужаса пустоты, окружающей человека в мире людей, а человечестве — в пространстве космоса…»

«Иногда я напоминаю себе старого еврея из популярного анекдота. Он в магазине вращает глобус, ища страну, в которой ему хотелось бы навеки поселиться. Не находит и с надеждой в голосе спрашивает продавца: „А нет ли у вас другого глобуса?“»

Найти нужную тебе страну и хороших людей в своем окружении — это ли не мечта каждого? Но Лем, будучи футурологом и философом, крайне пессимистично смотрит на мир: «Жестокость была и остается константой человеческой приводы. Изменяются лишь ее формы: никакой цезарь, никакой фараон не был в состоянии убить разом сто тысяч человек, сбросив на них атомную бомбу. Сегодня это возможно. Сегодня мы убиваем сноровистее…» Да, еще добавляют изрядную порцию зла современные СМИ, особенно ТВ, специализирующиеся на шокирующих и ужасающих событиях, требуя, как сказал Лем, «крови, крови, еще раз крови, немного порнографии. Налицо — общая брутализация и тех, кто создает какой-то „продукт“ (кино, книгу и т. д.) и тех, кто его потребляет (читает, смотрит)».

Станислав Лем даже хотел написать книгу под заглавием «Глупость как движущая сила истории». «В самом деле, — говорил он, — если присмотреться к многим трагическим событиям прошлого, то окажется, что в начале их лежала обычная глупость. Когда она дремлет в рядовом обывателе, ее, как правило, не замечают. Но когда она появляется в людях, вершащих судьбами народов, она всегда трагически влияет на ход истории…» О, это мы знаем: Гитлер, Сталин, Пол Пот и другие калибром поменьше. Да и рядовой человек, по мнению Лема, «не создан ни для абсолютной свободы, ни для абсолютной несвободы.

Лучше всего он чувствует и проявляет себя в „умеренном климате“, где насилия, правда, нет, но доступ к благам не слишком легок и даром ничего не дается».

И в одном из интервью Лем мизантропически добавил: «Мы, люди, ужасны; я говорю это с подлинным сожалением…»

Ну, и что ждет нас, несовершенных? Лем прогнозирует: через четыре миллиарда лет Земля станет маленьким обгоревшим угольком. Погибнут даже бактерии. По Лему: «Мы — эфемерные созданьица во Вселенной», а отнюдь не боги и не цари. И участь наша жалка. А если говорить об отдельном конкретном человеке сегодняшнего дня, то вот мнение Лема: «Я давно уже понял, что жизнь не бесконечна, что к ее исходу нужно научиться отказываться от многих еще совсем недавно существенных для тебя вещей. Ведь человек не умирает весь и сразу, человек умирает квантами, частями. Последний лыжный спуск с гор, последняя женщина, последний сет в теннис, последняя сигарета, последняя рюмка водки. Интересные и важные для человека вещи умирают первыми. Потом уже умирает и сам человек…»

Какой печальный философский пассаж! Но разве можно возразить Станиславу Лему? Он знал значительно больше, чем мы, и был более приближен к Истине. Кто-то из журналистов-оптимистов, послушав фантаста и философа, спросил: «Так царство разума никогда не наступит?» «Нет, никогда, — ответил Лем. — Это можно сказать совершенно определенно». Тут можно вспомнить отчаянные строки нашего классика:

Дар напрасный, дар случайный,

Жизнь, зачем ты мне дана?..

Пушкин — любимый автор Станислава Лема. Но польский классик не мучился этим вопросом: он предпочитал горькие истины, а не возвышающий нас обман.

Мыслители

Подумай, как трудно изменить себя самого, и ты поймешь, сколь ничтожны твои возможности изменить других.

Вольтер

Не печалься, что люди не знают тебя, печалься, что ты не знаешь людей.

Конфуций

Философией называется не самая мудрость, а любовь к мудрости.

Августин Блаженный

Только один человек меня понял; да и тот меня, по правде сказать, не понял.

Гегель

Подлинный философы ничего не умеет делать и обо всем может судить.

Юрий Крижанич (XVII век)

Обличитель человеческой глупости

У нас в России в кумирах кто только не ходил. Если брать недавно ушедший XX век, то тут вам и Карл Маркс с Фридрихом Энгельсом, террористы Иван Каляев с Софьей Перовской, вожди Ленин и Сталин, писатели Александр Фадеев с Николаем Островским, и вообще, как писал Маяковский, «разве не лучше, как Феликс Эдмундович, сердце отдать временам на разрыв?» Однако многие из наших прошлых кумиров предпочитали рвать не свое сердце, а чужие. И никогда не пользовался популярностью на безбрежных российских просторах великий европеец, гуманист № 1 Эразм Роттердамский, глава невидимого «государства ученых», «князь гуманистов». В истории европейской и мировой культуры — да. В нашей российской — нет.

Нам, гражданам великой страны гуманизм Эразма Роттердамского был чужд, он стеснял наши широкие души. Его призыв «Ничего сверх меры!» никак не соответствовал безграничному разливу наших чувств. А уж насчет космополитических мыслей («гражданин мира» и прочее) — это вообще для нас неприемлемо. Только Россия. Только березки. Только православие. Только община. Только коммунизм.

Эразм Роттердамский (его настоящее имя Герхард Герхардс) родился 28 октября 1469 года в Голландии, в Роттердаме. Летом 1495 года приехал в Париж, чтобы учиться в Сорбонне. Жил во многих странах — во Франции, Англии, Германии, Италии и Швейцарии. «Я хочу быть гражданином мира, общим другом всех стран, или — еще лучше — гостем в любой из них», — писал Эразм Роттердамский швейцарскому гуманисту Ульриху Цвингли в 1532 году.

Эразм-то хотел дружить, да жил он в недружественные, воинственные времена, когда в жесткой схватке схлестнулись между собой гуманизм и Реформация. Другой вариант — быть везде гостем, то есть стоять над партиями и враждующими сторонами и заниматься чистой наукой — не прошел тоже. В разгар идейной борьбы он был ввергнут в гущу событий. Его именем клялись, на его авторитет ссылались как католики, так и протестанты. Было у Эразма и много врагов, и прежде всего среди фанатиков веры во главе с самим Лютером. Отцы церкви, богатые и сытые бюргеры, пороки которых обличал Эразм, ненавидели его. «Человеческое для него больше, чем божественное», — раздраженно говорил о нем Мартин Лютер.

Противники великого гуманиста готовы были растерзать его, а он сам в письме к папе Адриану VI (от 22 марта 1523 года) призывал воздержаться от жестокостей в борьбе с последователями Лютера: «…силою устрашения и угроз мы стараемся заставить людей верить в то, во что они не верят, любить то, чего они не любят, и понимать то, чего они не понимают». Именно так жестоко воспитывали и советских людей — старшее поколение это помнит прекрасно.

Эразм Роттердамский не выносил принуждения и давления. Он тянулся к независимости, несвязанности догмами, испытывал отвращение к строгой определенности, к заданным схемам, к четким границам, решительным и категорическим суждениям. Всякое категорическое суждение, считал Эразм, несет в себе зародыш нелепости, одностороннего искажения истины, и лишь в столкновении различных взглядов заключена необходимая поправка, спасающая от такого искажения. Сегодня мы сказали бы иначе: обществу, как воздух, нужна свобода слова.

Крайности опасны во всем, в большом и малом, — это отчетливо понимал великий гуманист. Он постоянно призывал к чувству меры, соразмерности. В сочинении «О возлюбленном согласии в Церкви» он писал:

«Главный рассадник раздора — это то, что мы злобным глазом следим за недостатками ближних. Пусть же он закроется, этот злобный глаз, и пусть откроется добрый, которому видны все достоинства. Если мы будем чистосердечными ценителями достоинств, нас меньше будут раздражать изъяны. Невозможна дружба ни между братьями, ни между супругами, если хотя бы на некоторые изъяны друг друга они не смотрят сквозь пальцы…»

Согласитесь, как было бы хорошо, если мы все следовали советам Эразма. Но, увы…

А война!.. Эразм Роттердамский был первым, по существу, европейским пацифистом, он видел в войнах самое страшное проклятие человечества, сближающее его с дикими животными… В своей страстной «Жалобе Мира, отовсюду изгнанного и поверженного» (1517) он спрашивал:

«…Ты чувствуешь отвращение к грабежам? Именно этому учит война. Ты проклинаешь братоубийство? Именно этому учатся на войне. Разве побоится убить одного человека тот, кто за скромную плату уничтожает множество людей? Пренебрежение законами быстро ведет к гибели государства, а когда вступает в дело оружие, законам вообще приходится молчать. Если противны тебе разврат, кровосмесительство и другие, еще большие мерзости, то знай: всему этому учит война…»

Однако человеческие пороки проявляются не только в ходе войн, они лишь в них усугубляются. Пороки органично присущи человеку — об этом Эразм Роттердамский и поведал в самой знаменитой своей книге «Похвала глупости» (1509). По существу это свод взглядов философа на все вопросы человеческого существования, покоящийся на двух важнейших тезисах: парадоксальная двойственность всех явлений бытия и пагубность любого насильственного волевого акта, экцесса, состояний одержимости, ослепленности. По Эразму, куда ни кинь взгляд — всюду вражда, насилие, торжество ее величества госпожи Глупости.

Примечательно, что русский перевод «Похвалы глупости» был осуществлен лишь в 1884 году (А. Кирпичниковым). Стало быть, мы не спешили развенчивать глупость, которая так мила русской ментальности. Все эти «38 снайперов», «один десантно-парашютный полк», «хотели как лучше, а вышло как всегда», «лодка утонула» и прочие озвученные реалии последнего десятилетия — разве это не лукавая усмешка госпожи Глупости? Последний период в истории России — это цепь глупостей, нелепостей, ошибок, заблуждений, а то и просто абсурда за гранью здравого смысла, за гранью того, что исповедовал Эразм.

Эразмианство — это свобода и ясность ума, миролюбие и воздержанность, здравый смысл, образованность, простота и никакого привычного для нашей власти византийства с его пышностью, обманом и лукавством. Эразмианство — это протест против всяких запретов (наподобие вечного советского «Ни-зя!»), вызывающих лишь тоску по свободе. На этот счет Эразм говорил: «Многие редко, а то и все никогда не покидают города, где родились, но если вдруг им запретили бы выезжать за его пределы, они страшно досадовали бы на себя — зачем не ездили прежде! — и прониклись бы нестерпимым желанием расстаться с отечеством. Это чувство всеобщее…»

Помните, какая была волна эмиграции, когда существовали препоны, и как эта волна схлынула, когда препоны отменили?

Естественно, ратуя за свободу человека, Эразм Роттердамский не приемлел тирании, считая, что она несет «несчастнейшее рабство». Эта «пагубная зараза», писал философ, поражает граждан страны, портит лучших, превращает государство в «разбойничью шайку». По Эразму, страшен не один тиран, а вкупе с сообщниками. Все это «нагромождение» — его опора и суть (вспомним имена вождей и их соратников, спаянных между собой коллективно пролитой кровью).

Тирания порождает рабов. «Людьми не рождаются, а воспитываются», — утверждал Эразм.

На знаменитом портрете 1526 года Альбрехт Дюрер запечатлел Эразма Роттердамского над листом бумаги и чернильницей, с пером в руке — мыслитель, сосредоточенный на вечных вопросах бытия. Эразм прозорливо видел, что человек постоянно балансирует на грани добра и зла, силы и слабости, истинного благочестия и скрытой гордыни, творит гармонию мира, если он художник, и сам же ее нарушает. От этого всеобъемлющего непостоянства сам мыслитель спасался иронией — как в литературном, так и в бытийном плане. Он никогда никого ни о чем не просил, ни перед кем не был в долгу, сохранял беспристрастность и независимость. Препятствия и невзгоды преодолевал с помощью усмешки и иронии.

В сборнике «От Эразма Роттердамского до Бертрана Рассела» приведена примечательная цитата Томаса Манна: «Ирония — пафос середины… Она и мораль ее, и этика, интеллектуальная оговорка, она резвится между контрастами и не спешит встать на чью-либо сторону и принять решение, ибо она полна предчувствия, что в больших вопросах, где речь идет о человеке, любое решение может оказаться преждевременным и несостоятельным и что не решение является целью, а гармония, которая, поскольку речь идет о вечных противоречиях, быть может, лежит где-то в честности, но которую уже несет в себе шаловливая оговорка по имени Ирония».

С печальной иронией относился Эразм и к смерти. В трактате «О приготовлении к смерти» он писал: «…жизнь дается безвозмездно, но на том условии, что может быть отнята в любой миг, и этого мига человек не знает… Нас уносит — наподобие вихря — беспрерывный бег веков, хотя и нам самим, и окружающим чудится, будто мы неподвижны».

Сам философ обладал слабым здоровьем и всю жизнь боролся с недугами, настоящими и мнимыми. Но забывал о них, когда погружался в свои писания. Писал он поразительно быстро — мысль легко вела перо по бумаге. Он умер в Базеле 12 июля 1536 года, в возрасте 66 лет.

Его смерть вызвала поток эпиграмм-эпитафий, доказывающих, сколь не в чести у черни ироничное здравомыслие. Вот лишь одна из них:

Здесь Эразм погребен. Был он гнуснейшей мышью.

Грызть других он привык. Черви грызут его днесь.

В Роттердаме философу воздвигли памятник. Во время своего «великого посольства» на этот памятник обратил внимание Петр I. В новоевропейской культуре это был первый публичный памятник писателю и ученому. Обстрелянный и сброшенный в воду испанскими солдатами, он был восстановлен в XVII веке — несмотря на решительный протест ревнителей кальвинистской ортодоксии. Фанатизм и невежество по-прежнему противостояли великому философу.

Как ученый-гуманист и богослов, Эразм Роттердамский мечтал о «чистом Евангелии», грезил (ну разве не золотая греза?) о гармонии человека и мира в духе античных философов.

В 1517 году он осуществил переиздание «Нового Завета» — греческий оригинал был переведен им на латынь с обширным комментированием евангельских текстов. Тут следует заметить, что Эразм писал на латыни, на универсальном языке тогдашней образованной Европы (приведем уместное здесь латинское изречение: Res ipsa loquitur — «Дело само говорит за себя»).

Сегодня, в начале XXI века, многие мысли великого гуманиста эпохи Возрождения не теряют своей актуальности. Например, о патриотизме. Его, как орудие военной пропаганды, Эразм считал либо глупостью, либо коварной приманкой для глупой толпы. «Какая нелепость! Какая подлость! Людей разъединяет пустое название места, где они живут! Почему же не объединяет столько других вещей?..» («Жалоба Мира…»)

Не перечисляя всего прочего, заметим, что сегодня нам не хватает двух эразмовских черт — снисходительности и иронии. Мы слишком непримиримы, никак не можем изжить в себе ксенофобию, всюду нам чудятся враги. Чеченцы, евреи, немцы, американцы «и разные прочие шведы» нам категорически не нравятся, зато мы в восторге от самих себя. Мы упоены своей мнимой силой и былым величием. Нам не хватает легкости, и мы чрезмерно серьезны. Конечно, пару раз с дамой по имени Глупость можно прогуляться, но нельзя этими прогулками злоупотреблять.

Лучше Эразм, чем маразм, — позвольте скаламбурить. И воздадим должное рацио, непредвзятому и критическому, трезво осознающему как достоинства, так и относительность добываемых истин.

Глупости — нет!

Разуму — да!..

И напоследок кое-что из отечественной истории. Был такой в России Александр Диесперов (1883–1931). Отнюдь не культовое имя, более того — малоизвестное. Знакомо лишь узкому кругу знатоков российской культуры; поэт, критик, историк литературы. Борис Зайцев вспоминает, что Диесперов «воспевал… Русь, апрель, колокола, березки, некий град Китеж, иногда приходил ко мне, задыхаясь от волнения и слез. Он был мистиком, но не декадент. Страстно поклонялся Андрею Белому, Блоку. Поэзию и святую бедность он избрал себе в обручение». Не имея постоянного пристанища, Диесперов кочевал с места на место, носил с собой «свои рукописи, десяток книг и несколько пар белья», на жизнь зарабатывал уроками.

Такие люди, как Диесперов, нередко встречаются в России. Человек какой-то идеи. Одержимый. Так вот, в студенческие годы он увлекся Эразмом Роттердамским.

«Представьте себе, — писал в одном из писем в июле 1913 года Павел Муратов своему адресату, — этот чудак ухитряется обыкновенную университетскую работу затеять как том в 750 страниц!..»

В «Повести об одном десятилетии (1907–1917)» Константин Локс пишет: «…Уже давно я замечал на факультете мрачную фигуру в сапогах, рубашке, подпоясанной ремнем, и с волосами, зачесанными назад. Похож он был на сельского дьячка или учителя, вернее — на того и другого вместе. Вне стен университета эта фигура шествовала по улицам Москвы в потертом романовском полушубке с дубиной в руке. Вид у него был угрожающий. На самом деле это был А. Ф. Диесперов, поэт и филолог, приступивший в ту пору к огромной диссертации об Эразме Роттердамском».

Диесперов брал огромные фолианты из университетской библиотеки и «изучал с зловещим вниманием. Однажды, пристально, со злобной радостью взглянув на меня, он сказал: „Да, вот отец современной Европы и предшественник Вольтера. Куда там Вольтер! Прочтите, что он пишет о Христе в „Похвале глупости““. И открыв том, он показал мне известную страницу о входе в Иерусалим. Не знаю, что случилось с этой диссертацией. Первый том был закончен к 10-му году, в нем было страниц 400. Я читал эту диссертацию с интересом, тем более понятным, что Александр Федорович написал ее под сильным влиянием В. Розанова, на которого он буквально молился…»

Увы, труд Диесперова не сохранился. Отечественный биограф и интерпретатор творчества Эразма Роттердамского канул в небытие. Очередное российское небрежение, ну и глупость, конечно.

Мыслитель и бунтарь

С чего начать? Пожалуй, с веселой сценки, блестяще описанной Ильфом и Петровым в «Золотом теленке», которая произошла в предбаннике председателя исполкома города Арбатова. Помните? Остап Бендер выговаривал рыжеволосому Шуре Балаганову:

«— Вы зачем полезли в кабинет? Разве вы не видели, что председатель не один?

— Я думал…

— Ах, вы думали? Вы, значит, иногда думаете? Вы мыслитель. Как ваша фамилия, мыслитель? Спиноза? Жан-Жак Руссо? Марк Аврелий?»

Итак, первым мыслителем, который пришел на ум «продвинутому» Остапу Бендеру, был Спиноза. Если бы великий комбинатор был знаком и с философским словарем, то он бы добавил, что Спиноза — это нидерландский философ-материалист, пантеист. Ну хотя бы это, без упоминания всех сложных философских построений Спинозы — бесконечных модусов и проблемы человека как сложного модуса.

А теперь немного биографических данных. У Спинозы два имени: по-еврейски он — Барух, по-европейски — Бенедикт, что дало возможность одному из исследователей Спинозы сказать: «Бенедикт — первый среди новых мыслителей, Барух — последний из средневековых».

Барух (Бенедикт) Спиноза родился 24 ноября 1632 года в Амстердаме, в еврейской купеческой семье. Когда ребенку исполнилось семь лет, его определили в религиозное училище «Эц-хаим» («Древо жизни»). По окончании его Спиноза прошел курс в школе Франциска ван ден Эндена, где изучал латынь, математику, естественные науки и философию Декарта.

В марте 1654 года умер отец Спинозы, и юноше предстояло возглавить торговое дело, но коммерция была ему не по душе, и он добровольно уступил эту роль сестрам, заявив: «Богатства мне не нужны, у меня совсем иные цели». Цель эта — философия, в глубины которой молодой Спиноза погрузился с головой. Он изучал сочинения Маймонида, Ибн-Гебироля и других еврейских средневековых вольнодумцев. Углубленные знания сначала отвратили его от иудейской, а затем и вообще от всякой религии.

Во многом знании содержится не только много печали, но и бунт против существующего миропорядка. Начитавшись, Спиноза выступил с критикой первых пяти книг Библии. Он считал, что истинные знания в Библии искать бесполезно, а божественное откровение неуловимо и его не дано постигнуть. В королларии (комментарии) к 17-й теореме пятой части «Этики» Спиноза веско заявил: «Бог… никого ни не любит, ни не ненавидит». То есть Бог нейтрален. Он над схваткой.

За подобное вольнодумство молодого бунтаря строго наказали. 27 июля 1656 года в амстердамской синагоге на Спинозу наложили «великое отлучение и проклятие» («херем»), и он был «отдален от народа Израилева». Любопытно, что в том же самом акте, в котором извещалось о состоявшемся отлучении, на той же странице было напечатано объявление о том, что живописец Рембрандт считается несостоятельным должником. Спиноза пострадал из-за веры (точнее, из-за безверия), а Рембрандт — из-за денег.

Философу пришлось покинуть Амстердам; в дальнейшем он жил так, как сам считал нужным: отказался от наследства, не принял предложенного ему поста профессора в Гейдельберге и стал зарабатывать средства к существованию шлифовкой оптических стекол, в чем достиг значительного совершенства (по вопросам оптики переписывался даже с Лейбницем).

Лет двадцать назад в журнале «Юность» было опубликовано стихотворение Александра Куликова, приведу отрывок из него:

Когда Спиноза шлифовал

Рукой задумчивою линзы

И пот со лба он вытирал,

То вот как думал он о жизни:

Живи, работай, не ленись,

Мир постигается руками,

За каждой истиной нагнись —

Лежащий с виду легок камень.

Параллельно со шлифовкой стекол Спиноза писал свои философские книги. При жизни были опубликованы лишь «Основы философии Декарта…» (1663) и «Богословско-политический трактат» (1670). Последняя книга вышла анонимно и в Голландии была запрещена. После смерти философа была издана «Этика», которой Спиноза посвятил 20 лет жизни, до этого она ходила лишь в рукописных списках (самиздат существовал и в те времена). Был издан и «Трактат об усовершенствовании разума» (1662). И только спустя почти два века, в 1852 году, исследователи разыскали «Краткий трактат о Боге, человеке и его счастье», практически ранний набросок знаменитой «Этики».

В своей «Этике» Спиноза провозгласил единство знания и морали. «Истинное счастье и блаженство человека состоит только в мудрости и познании истины». Поэтому по-настоящему свободен лишь мудрец. Спиноза мечтал о том, что познание приведет людей к победе над низменными страстями, изменит общественный порядок согласно принципам человеческой природы, поможет создать всеобщее братство. Философ призывал «направить все науки к одной цели, а именно к тому, чтобы мы пришли к высшему человеческому совершенству». Человек у Спинозы — это «мыслящая вещь».

О, эти рассуждения, «что есть человек?»! Кого они только не волновали! Можно вспомнить и Наума Коржавина, который в 1974 году, спустя 300 лет после смерти Спинозы, писал:

Пусть я не только плоть, но я и плоть…

Прошу покоя у тебя, Господь,

Простите, люди… Кто я впрямь для них?..

Лежащий камень… мыслящий тростник…

Барух (Бенедикт) Спиноза умер от туберкулеза 21 февраля 1677 года в Гааге, в возрасте 44 лет. И тут уместно привести высказывание философа о том, что «человек свободный ни о чем так мало не думает, как о смерти, и его мудрость состоит в размышлении не о смерти, а о жизни».

Себя Спиноза считал «Евклидом философии», и в своей «Этике» нидерландский мыслитель выдвинул тезис: «Для человека нет ничего полезнее человека». «Высшая природа человека, — считал Спиноза, — есть не что иное, как познание единства, в котором дух живет заодно с природой».

Спиноза отрицал Бога как творца мира. Называя богом природу, философ полагал, что она есть причина самой себя, причина всего сущего. Есть лишь одна субстанция — «Deus sive natura» («Бог, или природа»), которая вечна и бесконечна. Кроме того, «в природе вещей нет ничего случайного». Во всем есть четкая причинно-следственная связь.

В политике Барух Спиноза был сторонником республики как устройства, наиболее созвучного природе человека. Задача государства, по мнению мыслителя, помогать людям и содействовать тому, чтобы они помогали друг другу. Увы, сегодня мы ничего подобного не видим. Наоборот, государство порабощает человека, попирает его права.

В свое время политические и философские взгляды Спинозы подвергались яростной критике. Его называли «Князем атеистов», «Моисеем для вольнодумцев», а Новалис говорил о нем как о философе, «опьяненном Богом». Шопенгауэр увидел в великом голландце пессимистического теоретика мертвого абсолюта, в котором затухает всякая искра жизни. Споры о Спинозе идут и по сей день, ему, как Ницше и Вагнеру, частенько навешивают на шею разных собак. А суть поисков Спинозы (если отбросить сложнейшие философские построения) была предельно проста, и она выражена в короткой фразе:

«Моя цель не плакать и не смеяться, а понимать».

Из всех благ Спиноза ценил больше всего дружбу с людьми и привязанность к истине. Он рекомендовал никого не ненавидеть, ни на кого не гневаться, никому не завидовать, а довольствоваться своим состоянием и быть всегда готовым прийти на помощь ближнему.

Взаимопонимание и взаимопомощь — возможно, именно это спасет человечество в XXI веке.

Философ на все времена

Удивительный день 22 апреля: родился Иммануил Кант, в этот же день появились на свет Владимир Ленин, Александр Керенский и, наконец, 22 апреля родился Роберт Оппенгеймер, знаменитый физик-ядерщик. Итак: один философ, два политика и один физик. О политиках говорить надоело. О таком ученом, как Оппенгеймер, надо писать целый роман. А вот о философе, да еще о Канте, — это и интересно, и, как сейчас модно говорить, — в нашем «формате».

Где родился и кем был

Один из четырех великих немецких философов-идеалистов (Фихте, Шеллинг, Гегель), Иммануил Кант родился в Кенигсберге (ныне Калининград), в семье шорника, 22 апреля 1724 года, в день святого Иммануила (библейское имя, означает «С нами Бог»). Был четвертым ребенком в семье, а всего детей насчитывалось девятеро. Низкое происхождение, бедность да к тому же ранняя потеря родителей, казалось, сулили Канту заурядную жизнь и прозябание. Но судьба одарила его жаждой познаний, и благодаря этой ненасытной жажде (все узнать и все понять) он добился многого и золотыми буквами вписал свое имя в историю человечества.

Канту удалось при всей своей бедности поступить в Кёнигсбергский университет и в 1745 году закончить теологический факультет. Но для этого ему приходилось преодолевать свое нездоровье — он часто болел, был слабосилен, подвержен нервным припадкам и имел склонность к ипохондрии. И добывать средства для жизни: он репетиторствовал, а еще играл на бильярде и в карты на деньги (передергивал ли карты будущий философ — неизвестно).

Закончив университет в 21 год, Иммануил Кант в течение 9 лет выполнял роль домашнего учителя в различных аристократических семьях, а на досуге упоенно предавался философским раздумьям и изысканиям. И тут можно привести первую цитату из сочинений Канта:

«Философию вообще нельзя выучить. Математике, истории, физике можно обучиться, а философии нельзя, можно только научиться философствовать. Философии нельзя обучиться потому, что она еще не существует в форме готовой, признанной науки. Всякий философ строит свою систему на обломках предыдущей, но никогда не была построена еще система, которая сохранилась бы во всех своих частях. Итак, философии нельзя обучиться уже потому, что ее еще нет до сих пор».

Итак, Кант много размышлял и строил свою кантовскую систему философии, о которой пойдет речь чуть ниже.

А пока вехи жизни. В 31 год он получил звание приват-доцента университета и в течение 42 лет, с 1755 по 1797 преподавал в университете метафизику, логику, философию, физику и математику. Звание профессора логики и метафизики Кант получил в 46 лет, а до этого, в ожидании профессуры, ему пришлось подрабатывать в Кёнигсбергской дворцовой библиотеке помощником библиотекаря. Он разбирал чужие книги и писал свои. Главное свое сочинение, «Критика чистого разума», Кант написал, когда ему было 57 лет.

Выбравшись из бедности, ученый достиг только среднего достатка (увы, и раньше интеллектуальный труд не приносил больших дивидендов). Ему прислуживал всего лишь один лакей — старик Лампе. У Евгения Винокурова есть прелюбопытные строки о философе и его слуге:

Старый Кант подсел поближе к лампе

и листает вырезки цитат…

Но вздохнул лакей ворчащий Лампе,

честный, старый отставной солдат:

Что-то, дескать, пишет все в тетрадку!

А ведь мог бы… Да с его умом!..

…Кант спокоен: в мире всё в порядке:

Звезды в небе, совесть в нем самом.

«Работа — лучший способ наслаждаться жизнью», — утверждал Кант, и он наслаждался вовсю! В старости, когда у него не было сил читать лекции, он зарывался дома в книги. Во время таких интеллектуальных бдений в доме стояла гробовая тишина.

Любопытно, что с января 1757 года по июль 1762 года Кант был российским подданным, но российская бюрократия оказалась не лучше прусской, и письмо философа на имя российской императрицы Елизаветы Петровны с просьбой предоставить ему освободившуюся в университете вакансию заведующего кафедры, логики и метафизики последствий не возымело. Назначили другого — разумеется, не самого умного.

Иммануил Кант не дожил двух месяцев до 80 лет и скончался 12 февраля 1804 года (т. е. 200 лет тому назад). Умер он в достатке и оставил трем родным сестрам и брату состояние в 20 тысяч гульденов. Кенигсберг понял, какого великого человека потерял, только когда Канта не стало. 28 февраля, в день похорон, 28 лучших студентов Альбертины (так назывался университет) несли гроб с умершим. И тут же было образовано «Общество друзей Канта», однако оно впоследствии не смогло отстоять дом на бывшей Модиттенштрассе, в котором жил великий философ. Его отдали какому-то купцу под ресторацию, а потом и вовсе снесли. Сегодня его место занимает некий павильон с мемориальной доской: «На этом месте стоял дом, в котором Иммануил Кант жил и учился с 1783 по 1804 год». Был в прежние времена мемориальный музей, но его давно разорили. Один сундук, где хранились гениальные рукописи, остался.

Давно растворился в воздусях дух Кенигсберга. Калининград — русский город. И Кант не Пушкин. Особого почтения со стороны властей к его памяти нет. Подумаешь, был иностранным членом Петербургской академии наук при Екатерине Дашковой. В советские времена, в годы репрессий единственного прямого потомка его брата (сам философ не был женат и детей не имел), одного из руководителей завода «Уралмаш», ликвидировали. И не таких кантов ставили к стенке!..

Философские построения Иммануила Канта

По существу, Кант первым сформулировал теорию познания и сделал ее основным предметом философии. Он написал три важные книги: «Критика чистого разума» (1781), «Критика практического разума» (1788) и «Критика способности суждения» (1790) — фундаментальные философские работы, принесшие ему репутацию одного из выдающихся мыслителей XVIII века. В абсолютистской Пруссии он был единственным интеллектуалом, который последовательно обосновывал доктрину либерализма, защищал систему гражданских прав и свобод, и сразу возникает вопрос: а были ли знакомы с учением Канта классики марксизма-ленинизма? Оказывается, нет. Ни Маркс, ни Энгельс, ни Ленин Канта не читали, а знали его понаслышке — так утверждает академик Теодор Айзерман, крупнейший кантовед в России. Ленин вообще походя, отвергал Канта и называл его «мелким мыслителем».

Но бог с ними, с классиками марксизма, Кант сам был классиком. Он писал: «Поприще философии в этом широком значении можно подвести под следующие вопросы: 1. Что я могу знать? 2. Что я должен делать? 3. На что я могу надеяться? 4. Что такое человек? На первый вопрос отвечает метафизика, на второй — мораль, на третий — религия и на четвертый — антропология. В сущности, все это можно было бы свести к антропологии, ибо три первых вопроса сводятся к последнему».

«Чем дольше я размышляю, — отмечал Кант, — тем более две вещи наполняют душу мою все новым удивлением и нарастающим благоговением: звездное небо надо мной и нравственный закон во мне».

Нравственный закон — это, наверное, то, что в России забыто многими. Везде и всюду царит попрание моральных принципов. А они очень просто и вместе с тем величественно были сформулированы Кантом: «Поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству и в своем лице, и в лице также всякого другого как к цели и никогда не относился бы к нему только как к средству».

И еще: «Отречение от своего внутреннего убеждения есть поступок низменный».

«Закон, живущий в нас, называется совестью. Совесть есть собственно применение наших поступков к этому закону».

Увы, согласно Канту, человек больше склонен к злу, чем к добру. Человек, по Канту, часто стремится уклоняться от следования основным принципам морали, то есть идет от блага и совершенства к злу и несовершенству. Поэтому все наши поступки должны находиться под строгим контролем чувства долга, готового моральным принуждением заставить нас исполнять нравственный закон. Все воспитание ребенка и подростка должно внедрять в него сознание морального долженствования. Сознание исполненного долга есть единственная награда за хорошие поступки — такова этика Канта.

Однако не будем вдаваться в дебри этических воззрений философа. Лучше упомянем его знаменитый трактат «К вечному миру» (1795), в котором он говорил, что каждый человек должен иметь возможность посетить любой уголок земли (и Париж, разумеется) и не подвергаться при этом нападению и враждебным действиям. Это — «право всеобщего гостеприимства».

Кант мечтал о вечном мире. «…Вечный мир (конечная цель всего международного права) есть, разумеется, неосуществимая идея. Но политические принципы, нацеленные на то, чтобы вступить в такие (международные) связи, которые служили бы постоянному приближению к состоянию вечного мира, вполне осуществимы…»

Современник Канта Кёстнер в связи с этими умозаключениями философа из Кенигсберга написал эпиграмму:

Завет исполнен мудреца,

Народы мирные ликуют:

Навеки изгнана война.

И лишь философы воюют.

Увы, до вечного мира весьма далеко, и мечты Канта остаются всего лишь мечтами. Но сегодня политикам всех стран, а уж нашим тем более, следует взять на вооружение хотя бы один категорический завет Канта: «Не надо лгать!»

А теперь оставим философию и поговорим о житейском.

Кант как человек и обыватель

Иммануил Кант как человек не менее интересен, чем философ. Он удивительным образом построил свою жизнь и прославился своей пунктуальностью. Однако строгим и точным Кант стал не сразу, поначалу он был, как все молодые люди, расхлябанным и необязательным. К скрупулезной точности Кант приобщился под влиянием своего знакомого — английского купца Грина. Педантичность и аккуратность стали его второй натурой. Вся его жизнь была размеренна, высчитана и уподоблена точнейшему хронометру. Ровно в 10 часов вечера он ложился в постель, ровно в 5 часов вставал. И так в продолжение 30 лет. Ровно в 19 часов он выходил на прогулку, и жители Кенигсберга проверяли по нему свои часы.

Рассказывают, что размеренный ритм домашних дел и ученых занятий был нарушен Кантом лишь два раза: однажды его заставило обо всем забыть чтение «Эмиля» Руссо; а во второй раз его вывела из душевного равновесия депеша о взятии Бастилии.

Кант был низкого роста (157 см) и тщедушного телосложения. Белокурые волосы, живые умные глаза, высокий лоб, умение хорошо держаться делали его вполне привлекательным. Одевался он со вкусом. «Лучше быть дураком по моде, чем дураком не по моде», — лукаво говорил он. Кант вовсе не был затворником, как его порой представляют в воспоминаниях. Да, он уединялся для работы и трудился, конечно, в одиночестве. Но вообще любил общество, обеды в компании гостей. Он обожал вино и презирал пиво, и никакие «Три толстяка» или «Клинское» не могли бы его увлечь. Своим гостям по столу он часто говорил: «Дорогие друзья, друзей не существует».

Несмотря на свою тщедушность, Кант в зрелом возрасте практически никогда не болел. Этого он добился силой своей воли. Разработал стройную систему гигиенических правил и неукоснительно их придерживался. Возможно, эти правила кого-нибудь заинтересуют сегодня, они вполне разумны, а главное, эффективны: держать в холоде голову, ноги и грудь. Мыть ноги в ледяной воде. Меньше спать, но спать обязательно и строго по часам. Чтобы поскорее заснуть, Кант использовал слово «Цицерон», которое повторял про себя и тем самым рассеивал свои мысли. Попробуйте: «Цицерон, Цицерон, Цицерон» — и вот вы уже спите.

Вот некоторые другие правила: больше двигаться, гулять в любую погоду. Дышать носом. Ограничивать себя в питье. Есть (о, как это возможно?!) один раз в день. К лекарствам Кант относился отрицательно — прибегал в основном к самовнушению. В итоге до преклонного возраста сохранял ясность мысли, бодрость духа, интерес к любимому делу — к философии.

Свою последнюю лекцию (по логике) Кант прочитал 23 июля 1796 года. Ему шел 73-й год (по тогдашним меркам — пора дряхлости). Потом философ еще три семестра объявлял лекционные курсы, но с оговоркой: «если позволит состояние здоровья». Увы, здоровье уже не позволяло, и лекции отменялись.

Помимо гигиенических правил представляет интерес и свод житейских мудростей Канта, к примеру такие:

— Кто отказался от излишеств, тот предостерегся от лишений.

— Страдание — это побуждение к деятельности.

— Склонность к удобствам в человеке хуже любого другого зла в жизни.

— Всего долее живут в том случае, если менее всего заботятся о продлении жизни.

— Когда справедливость исчезает, то не остается ничего, что могло бы придать ценность жизни.

— Глупость — это недостаток, и против него нет лекарства.

Особо хочется выделить кантовское наставление: «Имей мужество пользоваться собственным умом». И утверждение, что правитель нуждается в услугах философа, ибо «обладание властью извращает свободное суждение разума».

Ну а теперь:

Кант и женский вопрос

Кант не был женат ни разу, оставался холостяком до последних своих дней. Впрочем, у философов это далеко не редкость, достаточно привести такой «холостяцкий» ряд: Платон, Декарт, Гоббс, Локк, Лейбниц, Юм, Кьеркегор, Ницше и многие-многие другие, по тем или иным причинам избравшие безбрачие. Кант в молодые годы мечтал о женитьбе, но… «Когда мне могла понадобиться женщина, — признавался он, — я не был в состоянии ее прокормить, а когда я был в состоянии ее прокормить, она уже не могла мне понадобиться…»

Все четко и ясно. Так или иначе, но в своих высказываниях Кант не раз прославлял женщину. Он говорил: «Женщины даже мужской пол делают более утонченным». Этот аскет умел быть дамским угодником! Сохранилась примечательная записка, которую 38-летний холостяк Кант 12 июня 1762 года (дата зафиксирована точно) получил от кёнигсбергской красавицы Марии Шарлотты Якоби: «Дорогой друг! Вас не удивляет, что я решаюсь писать Вам, великому философу?.. Претендую на Ваше общество завтра в послеобеденное время… Мы ждем Вас, мои часы будут заведены…»

Что означает последняя загадочная фраза? Вполне возможно — фривольный намек на интимные отношения. В популярном тогда романе Стерна «Тристрам Шенди» отец героя имел обыкновение по воскресеньям заводить большие напольные часы, а затем выполнять свои супружеские обязанности…

Кант любил книги Стерна. Мадам Якоби слыла начитанной женщиной. Вот вам и вероятная разгадка послания.

Эротика, по словам Канта, — источник величайшего чувственного наслаждения. Кант ценил это наслаждение, но вряд ли им часто пользовался: для него философия была все же выше плотской любви.

Да, еще одна кантовская дефиниция. Брак Кант определял как «соединение двух лиц разного пола ради потенциального обладания половыми органами другого». Вот вам другой Кант — возможно, ближе к истинному: никакого романтического флера. Все трезво и прагматично.

Маленький финальный аккорд

Что сказать в заключение? Читать Канта трудно. Понимать (имеются в виду философские построения) еще труднее. Но понятая мысль радует и возвышает… Лев Толстой зачитывался Кантом и был уверен, что их воззрения совпадают. Других ревностных ценителей Канта среди российских светил, пожалуй, и не было. Тем не менее все, и особенно политики, часто повторяют его постулаты. Но повторять — не значит им следовать. В пьесе немецкого писателя Томаса Бернгардта попугай бессмысленно повторяет: «Императив, императив, императив…»

Совет Канта: «Умей мужественно пользоваться собственным умом» — трудный совет.

А еще труднее — не лгать! Это уже совсем не по-русски. Нам с Кантом не по пути. Мы кантуемся по-своему.

Мир как воля, или Отшельник-философ

Когда говорят о европейской философии, то сразу вспоминают трех великих немецких философов — Канта, Гелеля и Шопенгауэра… Три философских раскидистых дуба, под сенью которых развивались и мужали позднейшие немецкие титаны мысли — Ницше, Гуссерль, Хайдеггер, Ясперс и другие.

В России вначале был популярен Гегель. Проспер Мериме, знаменитый автор «Кармен» и большой друг России, писал в предисловии к французскому изданию тургеневского романа «Отцы и дети»: «Не так давно в Санкт-Петербурге мыслили по Гегелю, в настоящее время в большой славе Шопенгауэр». Да и сам Тургенев советовал Герцену: «Шопенгауэра, брат, надо читать поприлежней, Шопенгауэра».

О распространении идей Шопенгауэра в дореволюционной России поговорим позднее, а сначала вспомним, как относились к философу совсем недавно, в советские времена. Вот кратенькая энциклопедическая справочка:

«Нем. философ-идеалист, идеолог прусского юнкерства, резко враждебно относящийся к революции, народу, демократии, философия Ш. — волюнтаризм, проповедь пессимизма, отрицание научного познания и историч. прогресса. Волюнтаризм и человеконенавистничество Ш. являлись одним из источников идеологии герм, фашизма» (Энциклопедический словарь, т.3, 1955).

Философский словарь 1983 года по-прежнему числил Шопенгауэр в философах-идеалистах, но, правда, уже не связывал его с идеологией фашизма.

Листая подшивку журнала «Наука и жизнь», я натолкнулся на публикацию очерка Максима Коробейникова «Читая Шопенгауэра» (4–1993). В нем автор вспоминает, как он в 50-е годы сдавал кандидатский минимум по философии. Один из членов экзаменационной комиссии ехидно спросил:

— А что вы знаете об Артуре Шопенгауэре?

Коробейников похолодел: конечно, он не читал и не знал Шопенгауэра, но тут же вспомнил совет своего научного руководителя: «Имейте в виду, что зарубежную философию никто из экзаменаторов не знает. Главное — не робейте, критикуйте, разносите в пух и прах Смело, решительно и убежденно». И Коробейников бросился «драконить» Шопенгауэра: идеалист, метафизик, иррационалист, волюнтарист, пессимист, аскет, такой и сякой. Экзаменаторы слушали с явным удовольствием и похвалили в итоге: «Это серьезная критика буржуазной философии».

После экзамена Коробейников решил познакомиться с сочинениями повергнутого им Шопенгауэра и был очарован им: оказывается, Шопенгауэр учит думать, размышлять и рассуждать. «Почти полтораста лет назад он высказал такие мысли об обществе, прогрессе, личности и морали, которые не только не устарели, но сейчас приобретают еще большую, особую актуальность. И это крайне важно», — признался бывший гонитель Шопенгауэра. Естественно, в советское время Шопенгауэра не чтили, не уважали, третировали и запрещали. Ату его! У нас есть Маркс-Энгельс-Ленин-Сталин, — и нам этого достаточно по горло. Во!..

В начале 90-х марксистско-ленинская идеология, а вместе с ней и официальная философия затрещали по всем швам. Появились «новые», а точнее сказать, основательно забытые и задвинутые в угол старые имена, былые кумиры, властители дум, и среди них в первых рядах оказался Шопенгауэр. Появились публикации — Авраама Новикова «Парадоксы Артура Шопенгауэра» («Аврора», 8–1991), Бориса Хазанова «Черное солнце философии» (ЛГ, 7 июля 1993) и др.

Уволенный в запас философ вновь встал в строй. Оказалось, что вопросы, мучившие его и заставившие его размышлять о человеке и о тайнах мира, вновь востребованы.

Немного биографии

Помимо философских взглядов, весьма интересна и фигура самого философа. Неординарный. Необычный. Эксцентрический человек. Мизантроп и пессимист.

Артур Шопенгауэр родился 22 февраля 1788 года в Данциге (ныне Гданьск, Польша). Отец Генрих Флорис Шопенгауэр, коммерсант и банкир, полуголландского происхождения. Замкнутый, строгий, угрюмый человек. Мать, чистокровная немка Иоганна Генриетта Трозинер, напротив, была чрезвычайно общительна, жизнерадостна и неуравновешенна. Странная генная смесь для сына. Когда Артуру было 5 лет, родители перебрались в Гамбург, там он учился в местном коммерческом училище. А еще обучался в Англии и во Франции и в молодые годы много разъезжал по странам Европы. Впоследствии Шопенгауэр в своей биографии, представленной в университет, отмечал свой космополитизм: воспитанный как гражданин мира, он считал, что его отечество обширнее Германии. К тому же он считал себя пацифистом и предполагал служить человечеству не своими кулаками, а своим мозгом.

По требованию отца Артур Шопенгауэр занимался бухгалтерией, счетоводством, банковскими операциями, что ему абсолютно было чуждым, и роковой случай избавил его от всех этих нудных манипуляций с цифрами. 20 апреля 1805 года отца обнаружили мертвым в канале — очевидно, самоубийство. А 17-летнему Артуру Шопенгауэру досталось около 20 тысячи талеров наследства, что составляло вполне приличный капиталец и позволило ему до конца жизни не знать материальных тягот.

Из Гамбурга с матерью и сестрой Аделаидой будущий философ переехал в Веймар, где увлекся классической филологией — изучением греческого и латинского языков и античной литературы. В Веймаре Шопенгауэр познакомился с Гёте, но гётенианцем не стал, считая, что у него свой дорога, свой особый путь. Он не признавал никаких авторитетов.

Осенью 1809 года 21-летний Шопенгауэр поступил в престижный Геттингенской университет, где проучился два года. Кроме философии, усердно занимался физикой, химией и ботаникой, а также анатомией и астрономией, то есть проявлял настоящую жажду знаний. Но все же главными были «божественный Платон» и «изумительный Кант». «Философия, — писал он матери 8 сентября 1811 года, — это высокая альпийская дорога, к ней ведет лишь крутая тропа с острыми камнями и колючими шипами; она единственная и становится тем пустыннее, чем круче по ней восходишь…»

Покинув Геттинген, Шопенгауэр поступил в Берлинский университет и очень быстро, через два года — 2 октября 1813 года — получил диплом доктора наук. Из Веймара переезжает в Дрезден, увлекается браманизмом и создает свой основной труд, который он завершил в 30-летнем возрасте. «Мой труд, — писал Шопенгауэр издателю Брокгаузу 28 марта 1818 года, — представляет собою новую философскую систему… новый ряд мыслей, которые до сих пор еще никогда не приходили в голову ни одного человека…»

Труд назывался «Мир как воля и представление». Это главная книга Шопенгауэра, все последующие его сочинения — некие вариации ее. Из 800 экземпляров «Мира как воли…» за полтора года было продано лишь 100. Оставив для продажи 50 экземпляров, издатель превратил все остальные в макулатуру. Спустя четверть века Шопенгауэру удалось переиздать первый том «Мира как воли и представления» и второй том (750 и 500 экземпляров и, как всегда, без оплаты авторского гонорара). И снова никакого особого интереса, что заставило Шопенгауэра с горечью воскликнуть: «Как велика бездна между народом и книгами!». «Полное пренебрежение, которому подверглись: мои труды, — писал Шопенгауэр в своих франкфуртских размышлениях в 1832 году, — доказывает либо то, что я не был достоин современности, либо наоборот. В том и другом случае это значит: „The rest is silence“» («дальнейшее — молчание» — Ю.Б.).

Философские мысли, рассуждения и построения Шопенгауэра оставим на потом, а пока рассмотрим некоторые узоры на канве его жизни. 21 февраля 1820 года Шопенгауэр был зачислен приват-доцентом в Берлинском университете и начал читать лекции параллельно Гегелю. Более того, решил с ним соревноваться и назначал свои лекции именно в те часы, в которые выступал Гегель. И, конечно, проиграл: к Гегелю студенты валом валили, а к Шопенгауэру приходили не более 4–5 студентов. 24 семестра числился Шопенгауэр приват-доцентом, а преподавал всего лишь первый семестр. Во всех последующих занятия не состоялись. Завидовал ли Шопенгауэр Гегелю? Мягко сказано. Он его ненавидел. Вот что он писал о нем:

«Одно искусство действительно понимал этот Гегель, именно искусство водить немцев за нос. Но это не великое искусство. На каждой странице, в каждой строчке сквозит старание обморочить и обмануть читателя. Беспристрастный и независимый читатель, раскрывающий сочинения и спрашивающий себя, тот ли это мыслитель, который хочет поучать, или шарлатан, который задумал обморочить, — не может и пяти минут оставаться в сомнении об этом: до того все дышит в них недобросовестностью».

Вот так — наотмашь. Так же нелицеприятно отзывался Шопенгауэр о Фихте, мол, как философ он недоразвит. Короче, берлинский период был для Шопенгауэра неплодотворным, разве что несколько любовных интрижек, одна из них с хористкой берлинской оперы Каролиной Рихтер. И вдруг на Берлин в конце августа 1831 года напала холера, которая унесла в могилу главного противника Шопенгауэра — Георга Вильгельма Фридриха Гегеля — в возрасте 61 года. Боясь холеры, Шопенгауэр срочно покидает Берлин. Долголетнее томительное и бесплодное пребывание в прусской столице было наконец-то прервано. Можно сказать: не было бы счастья, так холера помогла. «Я благодарен холере, — писал Шопенгауэр много лет спустя, — за то, что 23 года тому назад она изгнала меня оттуда…»

Следует отметить, что Шопенгауэр был мнительным и весьма боялся за свою жизнь. Так, он бежал из Неаполя — как только узнал о первых случаях заболевания в городе оспой. Слухи об отравленном табаке заставили его покинуть Верону. У него явно прослеживалась мания преследования. Как отмечает биограф Шопенгауэра, философ жил всегда в нижнем этаже, чтобы удобнее было спастись в случае пожара, боялся получать письма, брать в руки бритву, никогда не пил из чужого стакана, опасаясь заразиться какой-нибудь болезнью… исключительной и постоянной заботой его было собственное Я, которое он старался возвеличить всеми способами… Недаром Чезаре Ломброзо в своей книге «Гениальность и помешательство» приводит в качестве примера и Шопенгауэра. В нем действительно было явное отклонение от нормы: экстравагантность вместо заурядности. Шопенгауэр был весь пропитан эгоцентризмом. Сам о себе Шопенгауэр говорил так: «То, что я думаю, что пишу, представляет для меня ценность и это мне важно; а то, что происходит лично со мною, что касается меня самого — это имеет второстепенное значение, и я отношусь к этому с насмешкой».

Далее коснемся темы женщин. И тут можно вспомнить веселую старую песенку из кинофильма «Небесный тихоход» с маленькой перефразировкой: «Первым делом, первым делом — философия, ну, а девушки? А девушки потом!» Шопенгауэр к женщинам так и относился. По молодости у него было несколько любовных связей, в частности в Берлине. Одну, как он выразился, «Дульцинею», он возил даже в Венецию. Но в целом он плохо относился к противоположному полу и был настоящим женоненавистником. Достаточно вспомнить, что он говорил о прекрасном поле:

«Низкорослый, узкоплечий, широбедрый пол можно назвать красивым только отуманенный половым возбуждением рассудок мужчины. И вся ее красота кроется в этом возбуждении… Женщина по своей натуре обречена по повиновение, ей нужен господин… Они напоминают священных обезьян Бенареса, которые в сознании своей святости и неприкосновенности позволяют себе все и вся… Природа одарила женщину искусством притворства. Из этого проистекает лживость, неверность, измена, неблагодарность…»

Невольно возникает вопрос, кто же так «насолил» бедному философу, что он презирал женщин и стал апологетом полового воздержания?..

Ненависть к женщинам Шопенгауэр выместил на своей соседке по квартире, 47-летней швее Маркет, которая часто досаждала философу своими криками и шумом, доносившимися из ее дверей. В 1821 году разозленный очередным шумовым эффектом, Шопенгауэр, повстречав соседку, выговорил ей все, что о ней он думал и в порыве слов сильно ее толкнул. Она полетела с лестницы кувырком и получила увечья. Был длительный судебный процесс, и Шопенгауэру пришлось не только уплатить 300 талеров штрафа, но и в течение 20 лет платить ей пособие по нетрудоспособности. Когда она скончалась, Шопенгауэр выразил радость: «Слава Богу, что старуха умерла!»

За год до смерти самого философа, ему пришлось пережить небольшое любовное увлечение. Молодая красивая француженка Елизавета Ней, внучка знаменитого наполеоновского маршала, решила вылепить бюст Шопенгауэра. Очарованный ею, он согласился. Она поселилась в доме Шопенгауэра, работала над бюстом, пила с ним по утрам кофе и совершала прогулки, мило болтая о всяких пустяках. «Я никогда не думал, что может существовать такая милая девушка, — писал Шопенгауэр своему приятелю. — Ней — самая милая девушка, какую я только встречал».

Наверное, повстречай в молодые годы подобную женщину, как Елизавета Ней, Шопенгауэр не стал бы женоненавистником. Но такая «милая девушка» ему не встретилась, и он стал женоненавистником. Гипсовый бюст, вылепленный Елизаветой Ней, очень нравился философу.

Итак, Шопенгауэр всю жизнь прожил холостяком, без женщин. Были ли у него друзья? Фактически нет. Только приятели и знакомые, да и то он предпочитал с ними встречаться как можно реже.

«Истинная дружба, — иронически заметил однажды Шопенгауэр, — одна из тех вещей, о которых, как о гигантских морских зверях, известно, являются ли они вымышленными или где-то существуют».

Поселившись во Франкфурте-на-Майне, Шопенгауэр в продолжение 27 лет, до конца своей жизни, оставался там, ведя, представленный самому себе, одинокую жизнь отставного приват-доцента. На своей философской «альпийской вершине» он оставался в полном одиночестве. В юности он сказал: «Жизнь — очень сомнительная вещь, я решил посвятить мою жизнь размышлениям о ней». Он и посвятил. Оказался верным своей привязанности и страсти до последних дней.

Издательство «Мысль» в 1975 году в серии «Мыслители прошлого» выпустила книжечку Бернарда Быховского «Шопенгауэр». Приведем отрывок из нее.

«Современность отвернулась от него, и он повернулся спиной к современности, замкнулся в себе, в свои философские раздумья. „Я живу как отшельник, целиком и полностью погрузившись в свои изыскания и занятия“, — писал он Г. Лабесу (30 мая 1835). „Кто не любит одиночества — тот не любит свободы, ибо лишь в одиночестве можно быть свободным“. Большую часть дня проводил он в кабинете своей двухкомнатной квартиры, поглощенный писанием и чтением. Его окружали бюст Канта, портрет Гёте, тибетская статуя Будды, 16 гравюр на стенах с изображением собак и книги, книги, книги… 1375 томов хранилось в его библиотеке. „Не будь на свете книг, я давно пришел бы в отчаяние…“, — признавался он.

Образ жизни Шопенгауэра был монотонным и однообразным. Он придерживался строгого режима. Надев старомодный фрак и аккуратно повязав шею белым бантом, он в установленный час шел обедать в близлежащий ресторан. Совершал длительные прогулки, на ходу разговаривая с самим собой. Его сожителем и постоянным спутником был белый пудель Астма (брахманское: духовное первоначало, „самость“). Шопенгауэр-младший, — называли его соседи. „Эй ты, человек!“ — бранил пса Шопенгауэр. По вечерам философ отдыхал, играя на флейте, а перед сном читал произведения античных поэтов (многие из которых он знал наизусть). Но наибольшее удовольствие доставляло ему чтение „дупнекхата“ — 50 отрывков из упанишад.

Так шли год за годом, десятилетие за десятилетием монотонной, безрадостной жизни. „Вы знаете, что я никогда не был особенно общителен, а теперь я живу еще более замкнуто, чем когда бы то ни было“, — делился он в последний год жизни с невесткой Гёте… Его не печатали, не читали, не слушали. Его сочинения, как правило, игнорировали. Он видел в этом „заговор профессоров“ против него…»

Что добавить к этому? Шопенгауэр жаждал славы, но ее так и не было. Он хотел услышать хотя бы отклики на свои сочинения и для этого нанимал людей, которые выписывали любые упоминания о нем в немецких и иностранных газетах. Он ждал признания несколько десятилетий, мучительно размышляя о том, почему его все нет, сидя с длинной трубкой у камина и листая страницы лондонской «Тайме». И все же он, как отмечает Борис Хазанов, дожил до своей славы и сравнивал себя с рабочим сцены, который замешкался и не успел во-время уйти, когда поднялся занавес. В иронии Шопенгауэру не откажешь…

Современники Шопенгауэра, разглядывая фотографии и портреты философа, говорили: «Он похож на Вольтера, на Бетховена, на Талейрана». Внешне — да, но не своей сутью, у него был мрачный прокурорский взгляд. И натуру он имел весьма двойственную. Сентиментальная чувствительность вполне уживалась в нем с жестокосердием, особенно в отношениях с родными. Необычное высокомерие — с неизбывной потребностью в общении. Горделивый аристократический аристократизм — с непреодолимой зависимостью от бытовых мелочей и работой о сохранении капиталов. Презрение к людям — с почти детским тщеславием. Противоречива была и вся его философия.

С Шопенгауэром хотел дружить Рихард Вагнер. Но «Нибелунги» не вдохновили Шопенгауэра и он отверг преданнейшую любовь композитора. Шопенгауэр остался верен своему любимому Джоаккино Россини. Именно его вещи Шопенгауэр с вдохновением исполнял на своей флейте.

Вот так и жил Артур Шопенгауэр. Он дожил до момента, когда «философию Шопенгауэра» стали преподавать в Боннском и Лейпцигском университетах, что позволил ему в одной из рукописей повторить слова Петрарки: «Все это преодолено — закат моей жизни стал зарей моей славы»

Шопенгауэр умер 21 сентября 1860 года в возрасте 72 лет. На его могиле нет никаких эпитетов, никаких чинов, званий, степеней. Только имя: «Артур Шопенгауэр».

Когда Шопенгауэра на склоне лет спросили, где он хочет быть похороненным (в середине XIX века этот вопрос не считался бестактным), он ответил: «Мне все равно, меня — найдут».

Его «нашли». И вознесли.

Философия здравого пессимизма

Современному обычному человеку из толпы толковать о философии бессмысленно: кому нужны эти мудрствования, коль забота одна — у бедных выжить, у богатых — заработать? Все эти мудреные философские построения, термины, «вещи в себе» и так далее, — попробуй разберись. Недаром сам Гегель шутил: «Только один человек меня понял, да и тот меня, по правде сказать, не понял». Понять до конца Шопенгауэра тоже не просто, хотя его посыл к философскому осмыслению мира и человека довольно-таки прост.

«Уже в 17-летнем возрасте, — признавался Шопенгауэр, — я был настолько проникнут горечью жизни, как Будда в своей молодости, когда узрел болезнь, старость, страдания и смерть…» Большинство людей старается не акцентировать свое внимание на всех негативах жизни, не замечать их, а тем более не «пережевывать» их в голове. А вот Шопенгауэр, напротив, погружался в них без остатка. В своих произведениях он писал «о ничтожестве и горестях жизни», которая «как в великом, так и в малом — всеобщее горе, беспрерывный труд, непрестанная сутолока, бесконечная борьба, подневольная работа, связанная с крайним напряжением всех физических и духовных сил». Он считал, что человек — «главный источник самых серьезных зол», ибо человек homo homini lupusest (человек человеку волк. — Ю.Б.) и «взаимные отношения людей отмечены по большей части неправдой, крайней несправедливостью, жесткостью и жестокостью».

Все это писал Шопенгауэр задолго до XX века, до Первой и Второй мировых войн, до применения газов, до взрывов атомных бомб, до Освенцима и Дахау, до Бабьего Яра, до миллионов жертв советского ГУЛАГа. Он как бы предвидел, что человеческое зло может стремительно идти по нарастающей. Социальный оптимизм по Шопенгауэру лишен всякого основания: «Прогресс — это сновидение XIX века, подобно тому, как воскресение из мертвых было сновидением X века; у каждого времени свои сны».

«Все прекрасно лишь до тех пор, пока вас не касается… — говорил Шопенгауэр. — Жизнь никогда не бывает прекрасна; прекрасна только картина жизни… в очистительном зеркале искусства».

Основные идеи своей философии Шопенгауэр изложил в первом томе «Мира как воли и представления» и отчасти в книге «О воле в природе». Что такое мир и что мы можем о нем знать? Шопенгауэр утверждает, что все сущее вокруг нас есть, собственно, не сам мир, не вещи сами по себе, а наши представления о них. То есть все сконцентрировано в восприятии человека, не сам мир — это слепая «воля к жизни», которая дробится в бесконечном множестве «объективизации», речное бессмысленное коловращение. И вывод: жизнь не имеет смысла, не имеет цели или, говоря иначе, она сама для себя цель. «Всегда и повсюду истинной эмблемой природы является круг, потому что он — схема возвратного движения, а оно действительно самая общая форма в природе, которой пользуется везде…» Постоянное умирание и постоянное возрождение, как смена сезонов: весна — лето — осень — зима — снова весна и так бесконечно. И все подчинено воле. Воля есть темный безначальный порыв — воля к существованию. И эта воля в человеке, в животных, в растениях, во всей живой и неживой природе.

Однако воля человека — это не только достижение какого-то конкретного результата, но главное — осознание бессмысленности и безнадежности собственного существования. Жизнь — это смена страдания и скуки, скуки и страдания. Our life is faise nature, — как говорил почитаемый Шопенгауэром лорд Байрон, наша жизнь — недоразумение, и даже самоубийство не обещает никакого выхода.

Но самоубийцы — это все же единицы, а так человек в массе больше всего любит свое существование, инстинкт самосохранения — первая заповедь воли к жизни. Неудержимое, непрестанное стремление к благу, к наслаждению, к радости — ее движущая воля, воля к жизни претворяется к неустанной погоню за счастьем. А счастье — это по сути своей химера. Это понимал не только Шопенгауэр, но понимали до него и после него. Зигмунд Фрейд меланхолически замечал: «Задача — сделать человека счастливым — не входит в план сотворения мира».

«Главная и основная пружина в человеке, как и в животном, есть эгоизм», — считал Шопенгауэр и различал две разновидности эгоизма: эгоизм, который хочет собственного блага, и гипертрофированный, злобный эгоизм, который хочет чужого горя. В первом случае обычно он прикрывается вежливостью, этим «фиговым листком эгоизма». Во втором он выступает как обнаженное злодеяние: «Иной человек был бы в состоянии убить другого только для того, чтобы его жиром смазать себе сапоги!» Но при этом, добавляет Шопенгауэр, «у меня осталось сомнение, действительно ли это гипербола».

Второй вид эгоизма, или, иначе говоря, зависть, черная зависть расцвела в России при сломе социалистической системы и построения капиталистической. Все общество пропитано черной завистью, злобой и ненавистью.

Шопенгауэр выделяет и третью пружину человеческих поступков: сострадание, которое хочет чужого блага, доходит до благородства и даже до великодушия. Люди остались бы чудовищами, если бы природа не дала им в помощь разуму сострадание. Но, увы, оно не так распространено, как зависть и ненависть. Давно замечено, что сопереживание радости соседа (товарища, коллеги и т. д.) обычно дается человеку трудней, чем сопереживание его неудач. Неудача другого — это тихая радость завистника.

Человеческая судьба, по Шопенгауэру, есть «лишения, горе, плач мука и смерть». Мир — юдоль скорби и страдания — таков лейтмотив всей его философии. Шопенгауэровский афоризм к месту: «Всякое страдание есть не что иное, как неисполненное и пресеченное хотение».

«Жизнь всякого отдельного человека… собственно, всегда трагедия, — такой безрадостный вывод делает Шопенгауэр, — но разобранная в частности, она имеет характер комедии». Этот мир, по Шопенгауэру, еще ужаснее Дантова ада, ибо в нем каждый человек, гоняющийся за своим счастьем, «должен быть дьяволом для другого» («Ад — это другие», — скажет позднее Сартр). В конце концов «дьявол» не что иное, как «персонифицированной воля к жизни», или скажем от себя: счастье одного основывается всегда на несчастии другого.

Что может облегчить страдания? По мнению Шопенгауэра, существуют две вещи, приносящие облегчение. Прежде всего, созерцание чужих страданий. Не какая-нибудь оценка их, которая бы давала возможность помочь страждущим, а просто сочувствие, временно отвлекающее от собственных страданий. Созерцание несчастной судьбы других людей помогает нам легче переносить собственную судьбу, — утверждает Шопенгауэр.

Временное облегчение может принести созерцание произведений искусства. Созерцание приостанавливает действие воли. Погружение в красоту на какое-то время утешает нас. Еще один вывод франкфуртского отшельника. Пример из личной жизни. Когда я приехал во Флоренцию, то шел дождь, ненастная погода портила настроение, в душу закралось отчаяние. Но, всматриваюсь, в полотно Боттичелли «Весна», душа прояснялась и делалось радостнее. Красота красок и линий очаровывала и заставляла забыть об окружающем мире.

Шопенгауэр своеобразно смотрел на историю человечества, считая, что ее периоды (или главы) не отличаются по своему существу друг от друга, а «только именами и хронологией». «Все, о чем повествует история, это в сущности только тяжелый, долгий и смутный кошмар человечества». «Устройство человеческого общества колеблется, как маятник, между двух зол» — деспотизмом и анархией. Применительно к России скажем: или пугачевская вольница с раззором и насилием и смертью, или аракчеевский полицейский намордник. Крайние варианты: Иван Грозный и Иосиф Сталин, и море крови.

В реформы Шопенгауэр не верил, революции презирал и считал, что «никакие конституции и законодательства, никакие паровозы и телеграфы никогда не сделают из жизни чего-нибудь истинно хорошего». Сегодня мы с вами видим, как научно-технический прогресс многое сделал для облегчения труда людей, но сделал ли он их счастливее? — вот в чем вопрос, появилось много всяких технических «штучек», но они не смогли решить человеческие проблемы.

Какой прок от просветителей, реформаторов, гуманистов? — спрашивал Шопенгауэр: «чего добились на самом деле Вольтер, Юм, Кант?» Все их старания — тщетные и бесплодные усилия, ибо «мир — это госпиталь неизлечимых».

Говоря о соотношении веры и знания, Шопенгауэр говорил, что они — вера и знания — «это две чашки весов: чем выше одна, тем ниже другая». Необходимо выбирать: либо-либо. «Кто любит истину, тот ненавидит богов, как в единственном, так в множественном числе».

И вернемся снова к понятию счастья. Тут, как считает Шопенгауэр, многое зависит от темперамента. Один продолжает смеяться там, где другой близок к отчаянию. Один, достигнув девяти целей из десяти, не радуется девяти удачам, а печалится об одной неудаче, другой в одной-единственной удаче находит утешение и радость. Богатые и бедные. У каждого из них свои радости и печали, на этот счет у Шопенгауэра есть следующее рассуждение:

«Подобно тому, как та страна всего счастливее, которая менее нуждается или совсем не нуждается в импорте, так надо это же сказать и о человеке, которому достаточно его внутреннего богатства и который мало чувствует потребности во внешних благах или даже совсем может обойтись без них, ибо подобного рода привозные товары дорого стоят, лишают независимости, вовлекают в опасности, причиняют досады и в конце концов все-таки являются лишь плохой заменой для произведений собственной почвы».

Шопенгауэр стоит на позициях древнегреческого писателя Лукиана «Только в богатстве души настоящее наше богатство; все остальное таит больше печалей в себе».

Вот и Брунгильда в «Кольце Нибелунгов» говорит: «Я покидаю дом желаний…»

Надо не желать бесполезного, а надо действовать. «Наша жизнь — безостановочное движение, и полное безделье скоро становится невыносимым, порождая отчаянную скуку. Эту потребность в движении надо регулировать, чтобы методически — и следовательно полнее — удовлетворять ее…» Только вот, увы, мир ценностей, как во времена Шопегауэра, так и в нынешние, перевернут. И как точно выразился другой немецкий мыслитель Лессинг: «Одни бывают знаменитыми, другие заслуживают это». Такое положение с горечью констатировал и Шопенгауэр. Общество отталкивает умных людей своим принципом равноправия, то есть равенством притязаний при неравенстве способностей, следовательно, и заслуг, «вообще вся общественная жизнь, — говорит Шопенгауэр, — есть непрерывное разыгрывание комедии».

И финальный аккорд: «Потому-то, как бы ни менялись на мировой сцене пьесы и маски, но лицедеи в них остаются все те же. Мы сидим вместе и говорим, и волнуем друг друга, и разгораются глаза, и голоса становятся громче… но точно так же за тысячу лет сидели другие: было все то же, и было все так же: как раз то же самое будет и через тысячу лет».

Герои и собеседники уходят, умирают, исчезают, но все «неизчезновенно» (таков дословный перевод выражения Шопенгауэра). Материя и мир вечны.

Шопенгауэр в России

Первым переводчиком на русский язык сочинений Шопенгауэра был Афанасий Фет. Он перевёл и, судя по всему не без удовольствия, «Мир как воля и представления». Предисловие к этому переводу написал Николай Страхов, который заметил, что у Шопенгауэра пессимизм, закрывающий все выходы к оптимизму, имеет настоящий религиозный характер и его книга «может служить прекрасным введением к пониманию религиозной стороны человеческой жизни».

Читать подобное странно. Шопенгауэр — христианский философ? Но вот и оксфордский профессор, англичанин Дж. Сток утверждал, что тщательное изучение доктрины Шопенгауэра «обнаруживает, что прокламируемый им атеизм, его цинизм, а порою и грубость есть лишь не что иное, как предохранительный щит, за которым скрывается вызывающее глубокую симпатию сердце, жаждущее истины, благодати и спасения».

Возможно, что именно это и вычитал у Шопенгауэра, русский поэт признавался: «Шопенгауэр для меня не только последняя крупная филосовская ступень, это для меня откровение, возможный человеческий ответ на те умственные вопросы, которые сами собой возникают в душе каждого».

Один из мучительнейших вопросов бытия — смерть. Ее Фет воспринимал почти по-шопенгауэровски:

Еще ты каждый миг моей покорна воле,

Ты тень у ног моих, безличный призрак ты;

Покуда я дышу — ты мысль моя, не боле,

Игрушка шаткая тоскующей мечты.

Или другие строки. Подчиняясь общим законам мировой воли:

Покорны солнечным лучам,

Так сходят корни в глубь могилы

И там у смерти ищут силы

Бежать навстречу вешним дням.

Вечное коловращение природы. И вот уже Фету пишет удивительное письмо Лев Толстой, не начинающий писатель, a уже автор «Войны и мира»: «Знаете ли, что для меня нынешнее лето? — На переходящий восторг перед Шопенгауэром и ряд духовных наслаждений, которых я никогда не испытывал. Я выписал все его сочинения и читаю, и читаю … теперь я уверен, что Шопенгауэр гениальнейший из людей… Я начал переводить его. Не возьметесь ли и вы за перевод его? Мы бы издали вместе».

Отзвуки шопенгауэровской воли можно найти на страницах «Войны и мира». Не без влияния Шопенгауэра Толстой пришел к выводу: «Необходимо отказаться от несуществующей свободы и признать неощущаемую нами зависимость». Словом, все детерминированно!..

В 90-е годы XIX столетия влияние Шопенгауэра в России достигло своего апогея. «Философия Шопенгауэра была разлита в воздухе», — вспоминал Андрей Белый.

Многие положения Шопенгауэра нашли лирическое выражение в поэзии Федора Сологуба, про которого критик Аким Волынский сказал: «какой-то русский и вышедший из удушливого подвала… подвальный Шопенгауэр».

Живы дети, только дети, —

Мы мертвы, давно мертвы.

Смерть шатается на свете

И махает, словно плетью,

Заплетенной туго сетью

Возле каждой головы…

…Торопись дышать сильнее,

Жди — придет и твой черед.

Задыхайся, цепенея,

Леденея перед нею.

Срок придет — подставишь шею, —

Ночь, неделя или год.

В этом стихотворении 1897 года Сологуб перекликается с положением Шопенгауэра о жизни как о постоянном умирании.

У Шопенгауэра это выражено так: «Всякий день есть маленькая жизни; всякое пробуждение и вставание — маленькое рождение; всякое свежее утро — маленькая юность; всякое приготовление ко сну и засыпание — маленькая смерть».

Следует упомянуть, что портрет Шопенгауэра был единственным в кабинете Льва Толстого. До Толстого Тургенев, Анненков и Боткин верили в разумность всего существующего, в возможность устроить мир по законам добра и справедливости, воспитать людей свободными от зависти и взаимной враждебности. Жизнь опровергла эти иллюзии и подтвердила пессимистические взгляды Шопенгауэра. Порок мизантропии и декаданса оказался прав: у человечества мало надежд на его исправление.

Ледяное дыхание философа ощущается и по сей день. Неудачные теории Маркса и практика большевиков в России вернули интерес к подзабытому Шопенгауэру.

К 220-летию со дня рождения Артура Шопенгауэра в «Независимой газете» (22 февраля 2008) порезвился молодой критик Михаил Бойко. Он заявил, что стихийных шопенгауэрианцев больше, чем стихийных марксистов, ницшеанцев и фрейдистов вместе взятых. «Все, кто верит в „закон бутерброда“ (иногда его называют „законом подлости“), — стихийные шопенгауэрианцы. Каждый, кто в минуты беспричинной грусти вздыхает: „Все плохо“, а после пятиминутного размышления уточняет:

„Очень плохо“, — тоже…»

А разве в знаменитом признании бывшего российского премьера «Хотели как лучше, а получилось как всегда» — не таится отзвук шопенгауэровской философии, некий перифраз философа?..

Грустно взирая на новую Россию с беспределом практически во всех сферах жизни и ее неумением и нехотением войти в цивилизованную европейскую семью, хочется, как завещал Шопенгауэр — «желать, как можно меньше, а знать как можно больше». Хотя это знание и отравляет жизнь.

И на десерт

Престранным был человеком Артур Шопенгауэр. Престранным. Мало того, что он ненавидел женщин, он был еще и свирепым антисемитом. Не любил и другие нации. Считал, что англичане — лицемеры, итальянцы — бесстыдники, американцы — пошляки, французы… «В других частях света есть обезьяны, в Европе же — французы». Не жаловал Шопенгауэр и немцев: «И презираю немецкую нацию за ее чрезмерную глупость и стыжусь своей принадлежностью к ней».

Шопенгауэр всячески восхвалял свое одиночество, свое отчуждение от толпы, от окружающей его черни, «уединение, — говорил он, — избавляет нас от необходимости жить постоянно на глазах у других, и, следовательно, считаться с их мнениями». Надо «довольствоваться самим собою, быть для себя всем и иметь право сказать: „Omnia mea mecum porto“ („Все свое ношу с собой“. — Ю.Б.) — это бесспорно важнейшее данное для счастья».

Короче, декаданс, упадничество, мизантропия. А высокие цели? «Стараемся выдуть мыльный пузырь как можно больше, хотя отлично знаем, что он лопнет».

А есть ли счастье? По Шопенгауэру, его нет. Но сам он все же счастье испытал. Жить более среди книг, нежели между людей.

Призрак коммунизма

Есть знаменитые люди, которых вспоминают исключительно по юбилейным датам. Грянуло 100, 200 лет — и вот он снова явился. А есть такие редкие личности, которых помнят не только ежегодно, но и почти ежедневно. Ими постоянно восхищаются или их постоянно бранят. Таков Карл Маркс. Вечно живой. Кто он? Кем был? Фигура сложная, неоднозначная, противоречивая…

О жизни Карла Маркса написаны горы книг, статей, защищены тысячи научных диссертаций. Созданы романы, сочинены песни. Была, к примеру, такая «Песня о Марксе» с визгливым припевом «Бессмертен Маркс! Его дела живут…» И, конечно, «бесстрашный, мудрый и могучий, Влюбленный в правду Прометей». Человек-легенда. Человек-миф.

Родился Карл Маркс 5 мая 1818 года в Трире. Чудесный такой немецкий городок. Мне довелось там побывать и видеть собственными глазами дом, где родился основоположник марксизма. Дом как дом. А совсем рядышком с ним находился бордель. Однако он не успокоил индивидуальные страсти Маркса, его одолевали страсти общечеловеческие, как добиться в мире социальной гармонии. Он учился в Боннском и Берлинском университетах. В апреле 1841-го получил степень доктора философии за диссертацию «Различия между натурфилософией Демокрита и натурфилософией Эпикура». Женился на Женни фон Вестфален. Переехал в Париж. В 1844 году подружился с Фридрихом Энгельсом (сладкая историческая парочка). Вместе участвовали в революционной жизни Парижа. Создали труд «Немецкая идеология», а в феврале 1848-го запугали весь читающий мир призраком коммунизма, выпустив свой знаменитый «Манифест коммунистической партии». Этот призрак с косой появлялся во многих странах, от России до Кампуччии.

Власти разных стран не очень жаловали Маркса и его отовсюду высылали — из Франции, Германии, Бельгии. Наконец он обосновался в Лондоне и после многолетних бдений в Британском музее создал свой главный труд — «Капитал». Первый том вышел из печати 14 сентября 1867 года в Гамбургe. Последующие тома вышли после смерти его создателя. Еще Маркс участвовал в создании I Интернационала и международного товарищества рабочих. Однако при жизни марксистские идеи не получили широкого распространения. Карл Маркс 14 марта 1883 года на 65-м году жизни, будучи уже болезненным стариком, тихо заснул в своем кресле. На его похоронах присутствовало всего лишь 20 человек. Энгельс сокрушался: «Самый научный ум нашей партии перестал мыслить…» И выразил надежду, что имя Маркса переживет века. И как в воду глядел. В конце XIX века идеи Маркса, можно сказать, накрыли мир с головой. Мир забулькал от революционного брожения. Революция стала локомотивом истории, как и предполагал великий социальный предсказатель.

Задолго до того, как локомотив Маркса разогнал сумасшедшую скорость, Отто Бисмарк, хорошо знавший Маркса, пророчески сказал: «С этим бухгалтером мы еще намучаемся». Почему бухгалтер? Да потому, что Маркс обладал немецкой тщательностью и педантичностью, находил и приводил массу цифр и прочего статистического материала в пользу своей теории социализма. Он из утопии (помните, Кампанеллу и других утопистов?) превратил социализм в науку. И в этом был по-бухгалтерски сверхточен. «Капитал», конечно, великая книга, впрочем, и другие сочинения Маркса достаточны интересны и глубоки. Вспомним лишь его мысли о самоотчуждении труда, о принудительном характере труда, о тяжелой и монотонной работе, от которой «бегут, как от чумы». «В результате получается такое положение, — рассуждал Маркс, — что человек (рабочий) чувствует себя свободно действующим только при выполнении своих животных функций — при еде, питье, половом акте, в лучшем случае еще расположусь у себя в жилище, украшая себя и т. д. — а в своих человеческих функциях он чувствует себя только лишь животным…» («Труд и отчуждение»).

А разве не актуально звучит рассуждение Маркса о том, что «…вместе с ростом массы предметов растет царство чуждых: сущностей, под игом которых находится человек… Вместе с тем человек становится все беднее как человек, он все в большей мере нуждается в деньгах, чтобы овладеть этой враждебной сущностью, и сила его денег падает как раз в обратной пропорции к массе продукции, т. е. его нуждаемость, возрастает по мере возрастания власти денег».

Цитировать и восхищаться Марксом не только как теоретиком, но и как стилистом (золотое перо ему явно не чуждо) можно долго. Но есть ужасное «но». Маркс вкупе с Энгельсом выдвигал крайне опасные лозунги — уничтожения частной собственности, уничтожения классов, уничтожения государства и прочие «уничтожения» (сначала теории, а потом революционные песни о разрушении старого мира «до основанья, а затем…», а затем штыки, винтовки и пули). Маркс, как истинный романтик, мечтал о счастливом гармоничном мире для всех, но при его построении говорил о необходимости насилия, как о повивальной бабке, истории. Все это не могло не понравиться Ленину, и он провозгласил, «марксизм не догма, а руководство к действию». Очень удобная форма. Под марксизм можно подвести какие угодно действия, типа отправить всех мыслителей вон из России на «философском пароходе», безжалостно расстреливать представителей «чуждых классов» и т. д. И вот уже из марксистских кирпичей Ленин построил государство рабочих и крестьян (а потом Сталин его перестраивал на свой лад) и завел бывшую царскую империю в социально-политический тупик. Все, что было хорошо в теории, на практике обернулось совсем другим, — забыли про овраги!..

Теории Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина оказались губительными для миллионов людей. «Капитал», погруженный на корабль истории, привел к кораблекрушению. А может быть, не так читали и не то вычитали из сочинений великого Карла? Лично мне довелось читать «Капитал» при подготовке к экзамену «История экономических учений». Но что я? Прочитал и — забыл. А другие?

И вот сестра разводит,

Раскрыв, как Библию, пузатый «Капитал»

О Марксе, Энгельсе…

Ни при какой погоде

Я этих книг, конечно, не читал.

Это строки из стихотворения Сергея Есенина. А вот один из персонажей пьесы Николая Эрдмана «Самоубийца» говорит: «Я Маркса прочел, и Маркс мне не понравился». На имя Маркса можно натолкнуться во многих книгах. Корней Чуковский, вспоминая Василия Розанова, пишет о том, что он не умел слушать, никого не хотел понимать и выдумывал свое. «Это свое совпало с Марксом». Но то Розанов — истинный, но своевольный мыслитель. А простые люди, массы не обладают никакой пытливостью, у них нет никаких запросов, никаких сомнений, они только слушают своих вождей и начальников, что скажут — так и будет. Главное, жить и действовать под портретами вождей. Об этом написал еще Маяковский в стихотворении «Служака» (l928):

А на стенке декорацией

Карлы-марлы борода…

Главное, борода. И вот уже молодое поколение распевает: «Мой бой с бородой…» Но вернемся однако к самому Марксу.

«Он во всем был масштабен, как океан», — восторженно сказала Наталья Сац. Кто спорит? Был умнейший и эрудированный человек. Изучал философские труды Шеллинга, Канта, Гегеля, Лессинга. Переводил Тацита и Аристотеля. Сочинял стихи. Писал любовные письма. «Я работаю, как бешеный, ночи напролет над подытоживанием своих экономических исследований…» — сообщал Маркс Энгельсу. Чтобы написать в «Капитале» 20 страниц об английском законодательстве по охране труда, он проработал целую библиотеку «синих книг», которые содержали отчеты фабричных инспекторов Англии и Шотландии.

«Филистер не хочет быть мыслящим существом, ни свободный человеком, его единственная в жизни — жить и оставить после себя потомства, — писал Маркс в письме к Руге (1843). — Лишенный чувства свободы, филистер принимает мир таким, какой он есть, филистерский мир — это мир общественных животных, мир рабов-филистеров и господ-филистеров, принцип которых — обесчеловеченный человек…»

Филистерский мир — понятно. А еврейский? Как относился Маркс к этому миру, будучи евреем. Более того, по обеим линиям — отцовской и материнской — он был потомком длинной череды известных раввинов. Его мать Генриэтта Пресборк происходила из голландской раввинской семьи. Отец — Гиршель /Генрих/ Маркс был адвокатом, но тоже из раввинских корней. Примечательно, что мать в конце жизни говорила, что лучше было бы, если бы ее сын вместо того, чтобы писать о капитале, составил себе капитал. Маркс не составил. Более того, не хотел считать себя евреем, а считал исключительно немцем. К богатеям-евреям был непримирим: «…Мы знаем, что за каждым капиталистом стоит еврей… Поэтому нам нужно уничтожить евреев, чтобы их зловонием пробудить рабочих всего мира к классовой борьбе…» то есть классовая борьба выше всякого еврейства! Силен Карлуша! И это при том, что он был наречен еврейским именем Мордехая и обрезан по еврейскому обычаю.

Впрочем, он не любил не только евреев, но и к другим народам относился без всякого почтения: хорваты и чехи, поляки — ничтожная нация, — сброд, оборванцы русские — «собаки». С высот своих теоретических изысканий и прозрений Маркс даже о гегемоне писал не в парламентских выражениях: «Не найти больше ослов, чем эти рабочие. Жаль, что с такими людьми приходится делать мировую историю», другими словами, Маркс любил абстрактное человечество, но отнюдь не отдельных людей. Кстати, и в семейном жизни он проявлял часто эгоизм деспотизм и грубость. «Борьба… была его подлинной стихией», — говорил друг Энгельс. А раз борьба, то какие могут быть сантименты?!..

Недавно во Франции вышел роман Франсуазы Жиру о семейной жизни Маркса, и с ее страниц предстает совсем иной Маркс — «всегда элегантный, он носил монокль, любил хорошие сигары, хорошие вина, хорошую жизнь. Всю жизнь гонялся за убегающей дичью — деньгами…»

Увы, он был плохим охотником. И часто жил за счет своего друга Энгельса. Был в его жизни период, когда было нечем платить за жилье, а хозяин продовольственной лавки отказывался отпускать товары в кредит. Оказавшись в отчаянном материальном положении, Маркс пытался получить место писаря в железнодорожном депо. Однако человек, который знал об экономике Англии, о законах развития общества больше, чем все экономисты королевства, вместе взятые, получил отказ. На том основании, что у него плохой почерк. Так что всякое было в жизни Маркса — и хорошие сигары с винами, и пустые полки.

Частная жизнь — сфера, конечно, деликатная. Не вторгаясь в нее, вспомним всего лишь два факта. Первый — малоизвестное письмо Маркса своему юному другу 24-летнему Полю Лафаргу, который полюбил вторую дочь Маркса — Лауру и вознамерился на ней жениться. И вот Маркс ему пишет:

«Дорогой Лафарг! Если Вы хотите продолжать свои отношения с моей дочерью, то нужно будет отказаться от Вашего метода „ухаживания“. Вы прекрасно знаете, что твердого обещания нет, что всё еще неопределенно. И даже если бы она была помолвлена с Вами по всем правилам, Вы не должны были бы забывать, что дело это затяжное… На мой взгляд, истинная любовь выражается в сдержанности, скромности и даже робости влюбленного в отношении к своему кумиру, но отнюдь не в непринужденном проявлении страсти и высказывании преждевременной фамильярности… Если, находясь вблизи нее, Вы не в силах проявлять любовь в форме, соответствующей лондонскому меридиану, придется Вам покориться необходимости любить на расстоянии…»

Вот таким пуританином выглядел Карл Маркс в письме. Суровый лондонский меридиан и никаких африканских страстей. А тем временем сам (и это второй факт из жизни Маркса, очень долго скрываемый и законспирируемый), так вот он сам при живой жене, выражаясь языком Пушкина, обрюхатил Елену Демут, живущую в их доме и выполнявшую в нем роль экономки и одновременно мажордома. Она появилась в доме Маркса в апреле 1845 года и разделила с семьей все тяготы эмиграции, нищету, болезни и смерть четырех детей Маркса, все радости и горести дома. И вот эта Елена Демут, будучи незамужней, одинокой женщиной, рожает 23 июня 1851 года сына Генри Фредерика. Имя отца в свидетельстве о рождении отсутствовало. Со временем он стал инженером и часто навещал дом Маркса. Дочери Маркса полагали, что отцом Фредди был Энгельс и возмущались, почему тот не только не хотел помогать «сыну», но и избегал с ним встречи. Так кто все-таки был отцом бедного Фредди? Тайна раскрывалась в одном из писем Клары Цеткин: Карл Маркс — вот кто был истинным отцом внебрачного сына Елены Демут. Кто кого соблазнил: Маркс экономку дома или она его? — это уже не откроется никогда. Но вот отцовство открылось, и архивисты, обнаружив компрометирующее письмо, обратились к Сталину, что же делать? Вождь начертал резолюцию: «Пустяковое дело. Пусть лежит весь этот „материал“ глубоко в архиве. И. Сталин. 2. 1. 34».

Так что и в личной жизни Карла Маркса теория и практика расходились между собой. Меридиан двоился… Но в конечном счете все личные завихрения человека уходят вместе с ним. Нам, собственно, какая разница, каким именно был, скажем, Спиноза или Генрих Гейне. Главное — их сочинения. Так и Карл Маркс. Спал — не спал. Любил — не любил. А вот что писал — это главный интерес. Но у писания, как и всякого творческого наследия, своя причудливая судьба. Сочинения Маркса ныне не в чести, их мало читают, еще меньше изучают, появились новые пророки, и провидцы. От Маркса осталась марка, имя, бренд. Он частично ушел в фольклор. Ребенок спрашивает бабушку: «А кто такой Карл Маркс? — Экономист. — Как наша тетя Циля? — Нет, она — старший экономист».

И еще Маркс вошел во все сборники мировых афоризмов. Крылатые, отчеканенные фразы, типа: «Невежество — это демоническая сила, и. мы опасаемся, что оно послужит причиной еще многих трагедий». Фраза в самую десятку. А мне лично нравится высказывание Маркса по поводу «Свободная печать — это зоркое око народного духа, воплощенное доверие народа к самому себе, говорящие узы, соединяющие отдельную личность с государством и с целым миром».

Как точно! И как криво извратили эти прекрасные слова Карла Маркса его последователи — марксисты, коммунисты и чекисты. Идеи Маркса для них — всего лишь прикрытие, ширма, чтобы показывать свои политические и социальные «фокусы».

Британский политик Клемент Эттли как-то заметил: «русский коммунизм — незаконное детище Карла Маркса и Екатерины Великой».

Ну, вот: всегда так, начали с Маркса, а закончили Россией. Как известно, Маркс никогда не бывал в России. Путешествовали по ней и бороздили ее просторы только его идеи.

Человек мысли и дела

Помните Лермонтова: «Да, были люди в наше время, Не то, что нынешнее племя: Богатыри — не вы!..» Альберт Швейцер — один из таких богатырей — жил сравнительно недавно в конце XIX — в середине XX века и его вполне можно назвать нашим современником. Мыслитель, философ, лауреат Нобелевской премии мира, а еще — музыкант-органист, видный музыковед и органный мастер. Но и это еще не всё. Он был доктором, лечил и спасал людей. Равносторонний, многогранный человек. Человек-оркестр…

Краткая биография

Альберт Швейцер родился 14 января 1875 года в многодетной семье пастора Луи Швейцера. Примечательно, что его мать, урожденная Адель Шилленгер, была дочерью пастора. Их сын Альберт вполне мог стать священником, но он избрал более широкий спектр деятельности: его интересовали не только дела небесные, но и земные. Альберт появился на свет в маленьком городке Кайзерсберге, что среди Вогезских гор, в Верхнем Эльзасе. И по рождению у него было две родины: Германия и Франция (Эльзас переходил то к одной стране, то к другой). Он и владел двумя языками — немецким и французским.

Альберт Швейцер рос хилым и болезненным ребенком, а вырос здоровым и сильным, о себе он говорил: «Я сосна Вогезских гор». А сосны в тех краях исключительно стройные и крепкие. С детства у Альберта были две страсти: музыка и книги. Они и определили главные приоритеты в его жизни.

Первые знания он приобрел в деревенской школе, затем «реальщуле» в Мюнстре, гимназия в Мюльхаузене, университет в Страсбурге, изучение философии в Берлине.

В 30 лет Альберт Швейцер принял неожиданное для окружающих решение все свои дальнейшие годы заняться практическим делом — лечить туземцев в глухих джунглях — Экваториальной Африке, а для этого получить необходимые знания, и он поступил на медицинский факультет. Этот поступок многие из его друзей и знакомых восприняли как некое сумасшествие, как зарывание своего таланта теолога и органиста в землю. Но Швейцер упрямо шел к своей цели. И вот весной 1908 года доктор философии уже сдавал практический экзамен по приему родов.

До получения диплома врача Швейцер вместе с другими видными музыкантами Франции создает в Париже Баховское общество, выступает на концертах в качестве органиста и зарабатывает деньги, чтобы в Габоне открыть больницу: приобретает необходимую аппаратуру, инструменты, лекарства.

26 марта 1913 года Альберт Швейцер вместе с женой Хелен Бреслау отправился в Африку, в Габон, где начинает строить больницу в Ламберене на берегу реки Огове, среди девственных джунглей. Хелен была верной и преданной женой Швейцера, его единомышленницей, но, увы, её здоровье не вынесло тяжелых условий проживания в джунглях, и в 1957 году она скончалась. Альберт Швейцер пережил её на 8 лет.

На ее похоронах были сказаны следующие примечательные слова: «Она обручилась не только с человеком, Альбертом Швейцером, она обручилась также с работой, к которой побуждало его призвание».

Возникает вопрос, почему преуспевающтй доктор философии, автор уже многих популярных книг, в том числе о Бахе, Канте, Иисусе Христе и апостоле Павле, бросил комфорт Европы, пренебрег своим успехом как мыслитель и как органист, и уехал неведомо куда, в африканские джунгли (как не вспомнить стихи Корнея Чуковского: «Не ходите, дети, в Африку гулять!..»)? Действительно, почему? Захотелось неизведанного? Романтики? Острых ощущений? Отнюдь нет. Сам Швейцер дал простое объяснение: «Я хотел стать врачом, чтобы можно было работать, а не заниматься разговорами. В течение многих лет я выражал себя в словах…»

Человек мысли — Альберт Швейцер — захотел стать человеком дела, недаром его любимым изречение были слова Гёте: «Вначале было Дело». Больница в Ламберене стала настоящим делом, где Швейцер лечил прокаженных, врачевал язвы, принимал роды и делал многое другое, чтобы облегчить физические страдания детей и взрослых. Туземцы не знали слова «врач», они звали его на свой лад «Оганга», что означало — целитель. А европейские друзья Швейцера шутили: «В Африке он лечит старых негров, а в Европе старые органы».

В одном из писем друзьям Швейцер писал: «Каждое утро, отправляясь в больницу, я ощущаю как невыразимую милость тот факт, что в то самое время, когда стольким людям приходится по долгу их службы причинять другим страдание и смерть, я в состоянии творить добро и способствовать спасению человеческих жизней, то чувство помогает мне бороться с любой усталостью».

Интересно, как оценивал африканскую деятельность Швейцера его друг Альберт Эйнштейн: «Больница в Ламбарене — это в значительной степени результат бегства от наших нравственно окаменевших и бездушных традиций цивилизации — зла, против которого одиночка бессилен».

Все последующие годы Альберт Швейцер проводил между Африкой и Европой. В европейских столицах он выступал с органными концертами, читал лекции, выпускал книги, отдыхал, общаясь с друзьями. А в Африке неустанно, неутомимо работал, помогая всем страждущим и больным. В конце 20-х годов он построил новую на холме Адолинанонго. Подробности своей африканской жизни и деятельности доктор Швейцер изложил в книге «Письма из Ламберене».

Альберт Швейцер осудил фашизм. Позднее боролся против ядерных испытаний и гонки вооружений. В 1953 году он был удостоен Нобелевской премии мира. На вручение не смог приехать, и в ноябре следующего года прочел в Осло Нобелевскую речь о проблеме войны и мира. Он говорил об очень простых и понятных вещах — о том, что люди, пережившие ужасы двух мировых войн, не должны пренебрегать попыткой предотвратить появления нового разрушительного зла. Послание к людям Швейцар назвал «Декларацией совести». Английская королева Елизавета II вручила великому гуманисту XX века «Орден чести», самую почетную награду Британии для гражданского лица.

Несмотря на почтенный возраст, «Старик из джунглей» оставался деятельным и активным. Он мог уйти на покой, греясь в лучах своей славы, но нет. Он до конца своих дней оставался верным своей задаче служить людям.

5 сентября 1965 году, на 91-м году жизни Альберт Швейцер скончался. Умирал он спокойно и величественно. Незадолго до смерти сам смастерил себе деревянный крест, на котором было начертано: «Альберт Швейцер». И — всё. Его похоронили по африканскому обычаю под окнами его рабочего кабинета в Ламберене. Африка объявила Швейцера своим приемным сыном.

По окончании XX столетия радиостанция «Эхо Москвы» провела голосование по мультимедийному проекту «Персона века». В номинацию зарубежных духовных лидеров вошли: 1. Рон Хаббард. 2. Махатма Ганди. 3. Мартин Лютер Кинг. 4. Мать Тереза. 5. Зигмунд Фрейд. 6. Альберт Швейцер. 7. Мао Цзэдун. 8. Адольф Гитлер. 9. Аятолла Хомейни и 10. Иоанн Павел II. С этим списком, конечно, можно спорить, но одно имя бесспорно: Альберт Швейцер.

Музыка

Ощущение музыки посетило Альберта Швейцера в раннем детстве. Первым музыкальным инструментом, на котором он научился играть, было фортепиано. Затем его полностью захватил орган. Орган стал для него поистине родным инструментом. Он разбирался не только в его звуках, но и в устройстве, отлично зная, что влияет на тембр, чистоту и силу звучания, какая разница между старыми и новыми органами и т. д.

Альберт Швейцер рано овладел мастерством органиста и в 16 лет ему доверили аккомпанемент на органе к «Реквиему» Брамса. В дальнейшем он стал одним из лучших органистов в Европе и выступал с концертами в лучших залах и соборах Европы.

Любимым композитором Швейцера был Иоганн Себастьян Бах. На втором месте стоял Рихард Вагнер. О Бахе Швейцер написал книгу сначала на французском, потом на немецком языке. В книге он с любовью рассказал о жизни и творчестве Баха, расшифровал, как Бах создавал свои великие «Страсти по Матфею». Как тут не вспомнить поэтические строки Николая Ушакова:

Мне дорог Бах…

Ну, как бы вам сказать,

Не то, чтоб нынче музыки не стало,

Но вот такого чистого кристалла

Еще нам не являла благодать.

Какое равновесие страстей,

Какая удивительная повесть

О брошенной в века

души моей!

Конец XIX века в Германии ознаменовался зарождением баховского культа, и Швейцер внес свой немалый вклад в него. Он выступал почти на всех баховских концертах в европейских столицах. Работая в Африке, он не упускал возможности доказать, что он — превосходный органист. И не только исполнитель органной музыки, но и прекрасный органный мастер и плюс к этому тонкий музыковед.

В жизни Альберта Швейцера философия и музыка тесно переплетались между собой: в его философских сочинениях явно ощущался баховский темп и выводы достигали высот баховских хоралов, а в музыке, которую исполнял Швейцер, поражала философская глубина.

И еще одна маленькая деталь. Альберт Швейцер унаследовал любовь к органу от своих родителей и, в свою очередь, передал эту любовь к единственной дочери Рене, которая вышла замуж за органного мастера.

Философия

Любовь к философии пришла к Альберту Швейцеру из книг. Он с одинаковым увлечением читал Диогена Лаэртского (III век н. э.) и сочинения Гёте. Получив прекрасное философское и теологическое образование, он по кирпичику начал строить свою философскую систему. Он признавал величие греческих и римских стоиков, которые побуждают человека к внутренней собранности и напоминают ему о чувстве ответственности.

В раннем возрасте, в 19 лет, он решил посвятить себя служению людям. А в 30 лет сделал первые шаги к заветной цели, начав осваивать медицину. Главное, что Швейцер уяснил для самого себя — это сопричастность с человеческим родом. Отринув индивидуализм и эгоизм, он проявил сочувствие и понимание к людям, окружающим его. «Всякий, кто избавлен от боли, должен ощутить в себе потребность помощи утолению чужой боли, — утверждал Швейцер. — Все мы должны нести свою долю горя, выпавшую нашему миру».

Наследник традиций протестантской этики, Швейцер пассивному приятию воли Божией предпочитал благой и деятельный труд соучастия в этой воле. Причем, «тот, кто намеревается делать добро, не должен ожидать, что люди уберут все камни с его пути; он обязан спокойно принять свой жребий и в том случае, если ему навалят новые».

Как моралист, он дополнил традиционную европейскую этику самоусовершенствованием — этикой самоотречения.

В зрелые годы к голосу Швейцера прислушивались многие, и он стал властителем дум и учителем жизни наподобие Махатмы Ганди и Льва Толстого. Он не уставал проповедовать идею преклонения перед жизнью, благоговения перед формулой: «Я — жизнь, которая хочет жить». Смысл человеческой деятельности, считал Швейцер, заключается в благоговейном отношении ко всякой жизни: хорошо поддерживать, взращивать жизнь, возвышать её до высшей, то есть человеческой ценности, а плохо — уничтожать жизнь, вредить ей, стеснять её. Благоговение перед жизнью и оценка человека как высшей ценности составляют, по Швейцеру, основу нового гуманизма.

Нам, гражданам некогда великой России, по этому поводу остается только вздыхать, ибо сегодня цена человеческой жизни упала до копейки. Человека легко убивают, унижают, третируют, и сами люди, и власть. Но это, как говорится, другая тема.

В 1928 году Альберт Швейцер выпустил «Философию культуры» в двух томах, свое главное философское сочинение. В I960 году в Мюнхене вышла книга «Культура и этика». «Будьте сами своими светильниками», — часто повторял в своих сочинениях Швейцер слова Будды Гаутамы. Основной принцип буддизма: никакой авторитет не должен стоять между учеником и истиной, даже авторитет самого Будды. Ученик должен открыть истину сам и только сам. Это тем более важно, что в современном обществе пропаганда окончательно заняла место правды, а школьные учебники истории — рассадники исторической лжи.

Швейцер очень пессимистически оценивал состояние современного мира, он считал, что мы вступили в новое средневековье. Мы беспрестанно приносим свою личную нравственность на алтарь отечества, вместо того, чтобы оставаться в оппозиции к обществу и быть силой, побуждающей его стремиться к совершенству, — так считал Альберт Швейцер.

И еще раз обратимся к мнению Альберта Эйнштейна об Альберте Швейцаре: «Он не проповедовал, не убеждал и не мечтал о том, что его пример станет образцом к утешением для многих. Просто он действовал, исходя из внутренней необходимости».

Не будем бродить в философских дебрях Альберта Швейцера, лучше всего непосредственно обратиться к его сочинениям, а закончим наше короткое представление о нем словами одной из западных газет:

«Альберт Швейцер — святой нашего века… Он облагораживает, нас, созданных из того же человеческого материала. Его истории — живая проповедь братства. Он даёт перспективу избавления от страданий нашего века».

Наступил XXI век. И какое в нем место отведено Альберту Швейцеру?..

Гениальный и странный…

У каждого из нас есть любимые фразы. Когда мне говорят, что вот-де все плохо или, напротив, все распрекрасно, — я неизменно отвечаю: «Все относительно». Действительно, следует ли шибко радоваться или горько огорчаться, лучше оценить ситуацию с позиции вечности или вращения Земли. То есть обратиться к гениальному автору теории относительности, к Альберту Эйнштейну — суперзвезде, мировому гуру, интеллектуальному лидеру человечества.

Вехи биографии

Альберт Эйнштейн родился 14 марта 1879 года почти в полдень, в 11.30, в небольшом швабском городке Ульме на юге Германии. Отец Герман Эйнштейн был предприимчивым, но неудачным коммерсантом. Мать Полина — домохозяйка. На вопрос, кто был главный в семье, ученый впоследствии ответил честно: «Не знаю». И все же это была мать, по натуре властная и требовательная. С раннего детства Альберта она уверовала, что сын непременно станет знаменитым профессором. Ее надежды оправдались, хотя поначалу маленький Альберт не был силен даже в арифметике. Его сестра Майя отмечала, что брат ее был «умеренно способным». Мальчик не участвовал в шумных играх сверстников, не интересовался спортом, предпочитал одиночество, любил слушать музыку и распевал придуманные им самим песенки.

Эйнштейн рос спокойным и несколько заторможенным ребенком и некоторым казался туповатым. Одноклассники в школе дразнили его Biedermeir, то есть простаком. Кстати, мюнхенскую гимназию он так и не закончил. Учителя решительно заявляли ему: «Из вас, Эйнштейн, никогда ничего путного не выйдет». И в Цюрихе, в университете, говорили, что у него достаточно усердия и доброй воли, но ему не хватает способностей. Да, так бывает в жизни: обращают внимание на громкоголосых и не замечают тихих, но именно тихони делают неожиданные карьеры и добиваются многого.

В 1901 году Альберт Эйнштейн закончил технологический институт в Цюрихе, получил швейцарское гражданство и намеревался преподавать науку, но не смог найти постоянной работы. Пришлось зарабатывать на хлеб в качестве эксперта патентного бюро. Но он не отчаивался и упорно искал новые тропинки к вершинам науки. Один из его первых трудов — «Новое определение размеров молекул» — был принят в качестве докторской диссертации. В 1905 году, в 26 лет, Эйнштейн сформулировал так называемый принцип относительности и стал «непризнанным гением». Однако непризнанным он пробыл недолго, его настиг вал не только признания, но и мировой славы.

В качестве профессора он успел поработать в Цюрихе и Праге, а затем получил приглашение в Берлин, где стал членом Прусской академии. Именно в Берлине, в 1916 году, Эйнштейн окончательно сформулировал общую теорию относительности, установил связь между пространством, временем и материей. Структура космоса, космические полеты, атомная бомба, электроника и даже открытие «черных дыр» — на всем этом лежит отпечаток гения Эйнштейна. Не случайно об ученом и его работах написано в мире более 5 тысяч книг!

В 1922 году Альберт Эйнштейн был удостоен Нобелевской премии. Но это не помешало фашистам, когда они пришли к власти в Германии, презрительно отозваться об ученом как о «еврее, который произвел большую шумиху своими путаными идеями». А в нацистском журнале были опубликованы портреты врагов рейха. Под фотографией великого ученого значилось: «Эйнштейн. Еще не повешен».

Новой родиной для Эйштейна стали США. В 1940 году он получил американское гражданство и стал работать в качестве профессора физики в городе Принстоне в Институте фундаментальных исследований. По своим убеждениям Эйнштейн был социалистом, либералом и интернационалистом, непримиримым врагом нацизма. Был несколько наивен: верил в эффективность централизованного управления экономикой и считал, что СССР — оплот мира, демократии и справедливости. В Советском Союзе Эйнштейн никогда не был. Отношение к ученому у нас неоднократно менялось, в зависимости от его высказываний по тем или иным проблемам, от «большого друга Страны Советов» до «заблудившегося западного интеллектуала». К примеру, идея Эйнштейна создать единое мировое правительство (Эйнштейн — глобалист?) никак не могла вызвать одобрение у советских вождей.

Советская власть подозрительно относилась к интеллектуальным проектам Эйнштейна, а советская интеллигенция любила неординарного ученого. Его фотоснимок со всклокоченными волосами и высунутым языком украшал многие квартиры наряду с фотографией не менее любимого Хемингуэя, «папы Хэма» с бородой и трубкой во рту.

Альберт Эйнштейн прожил 76 лет и умер 18 апреля 1955 года, умер легко: заснул и не проснулся. Он не хотел ни могилы, ни памятника, ни публичной траурной процессии… Его прах был развеян по ветру, а мозг сохранен — оказался обыкновенным с виду, средних размеров. Мозг Эйнштейна, помещенный в раствор формальдегида, пребывал в течение 40 с лишним лет в гараже у доктора Томаса Харви — патологоанатома клиники Принстонского университета, которому выпала честь произвести вскрытие трупа великого ученого. Доктор Харви хранил мозг Эйнштейна в… банке из-под печенья. После его смерти банка попала в руки журналиста Майкла Патернити, который перевез бесценный груз на другой конец Америки.

«Это был чистый театр абсурда, — вспоминал Майкл Патернити, — ехать по современной Америке с мозгом Эйнштейна в банке, заходить с ним в закусочную „Макдоналдс“, заносить на ночлег в гостиницу. Ничего невероятнее не придумаешь…»

Мозг Эйнштейна стал темой еще одной книги в огромной эйнштейниане.

Эйнштейн как человек

Когда ученый умер, на тумбочке в госпитале лежали листки неоконченной статьи в защиту мира. Последняя написанная его рукой фраза гласила: «Повсеместно разыгравшиеся политические страсти требуют новых жертв».

В речи на праздновании в честь 60-летия Макса Планка Альберт Эйнштейн сказал: «Как и Шопенгауэр, я прежде всего думаю, что одно из наиболее сильных побуждений, ведущих к искусству и науке, — это желание уйти от будничной жизни с ее мучительной жестокостью и безутешной пустотой, уйти от уз вечно меняющихся собственных прихотей. Это причина толкает людей с тонкими душевными струнами от личного бытия вовне в мир объективного видения и понимания. Эту причину можно сравнить с тоской, неотразимо влекущей горожанина из окружающей его шумной и мутной среды к тихим высокогорным ландшафтам, где взгляд далеко проникает сквозь неподвижный чистый воздух, тешась спокойными очертаниями, которые кажутся предназначенными для вечности».

Возвышенный стиль Эйнштейна переложим на более понятный. Как и Шопенгауэр, Эйнштейн был философом (сначала физиком, а потом философом — или наоборот?). Он был замкнутым человеком, отрешенным от окружающего мира и погруженным в собственный внутренний мир. Таких людей называют аутистами. Они ощущают трудности в общении и налаживании контактов с другими людьми. Аутистам трудно поддерживать разговоры на самые обычные житейские темы. Они предпочитают говорить только о высоком. И собеседники их, как правило, не понимают.

Говорил Эйнштейн бессвязно и тихо, особенно в конце жизни. А по молодости казался подчас жизнерадостным и не чуждым юмора. Очень скромно оценивал самого себя: «У меня нет никакого таланта, а только страстное любопытство». Был равнодушен к театру и кино. Любил литературу и много читал. Среди любимых его писателей: Шекспир, Гейне, Шиллер, Лев Толстой и Достоевский. «Достоевский дает мне больше, чем любой ученый, — признавался Эйнштейн. — Он вызывает у меня этический порыв такой непреодолимой силы, какой возникает от истинного произведения искусства».

Закономерный вопрос: как относился Эйнштейн к религии? 24 апреля 1920 года раввин Нью-Йорка Герберт Гольдштейн по поручению городской еврейской общины послал ученому телеграмму с единственным вопросом: «Верите ли в Бога?» Эйнштейн тут же телеграфировал ответ: «Я верю в Бога Спинозы, который обнаруживается во всеобщей гармонии всех вещей, а не в Бога, который интересуется судьбами и делами людей».

И еще одна формулировка Эйнштейна: «Наука без религии ущербна, религия без науки слепа».

Какие водились за Эйнштейном привычки и пристрастия? Любил природу, удивлялся всяким жучкам, любил слушать пение птиц. Никогда не употреблял спиртного. Однако курил. Дружил с шахматным экс-чемпионом мира Эммануилом Ласкером, но не играл в шахматы. Обожал плавать на яхте под парусами и, разумеется, в полном одиночестве. В быту был абсолютно непритязателен. Для бритья использовал мыло, которым мылся: «Два сорта мыла — это слишком сложно для меня». Предпочитал ездить в поездах в третьем классе и останавливался в дешевых гостиницах. Комфорт для него как бы не существовал вовсе. Одевался проще простого: фуфайка да сандалии. И последнее: никогда не расставался со скрипкой, брал ее даже с собой в гости. Играл посредственно. Но то, что пело внутри него, не слышал никто.

Сухарь-ученый? А как же женщины?

Женщины Эйнштейна

Существует расхожая теория о том, что великим людям необходимо несколько жен, минимум — четыре: одна — в качестве идеала, другая — для ведения домашнего хозяйства, третья — для удовлетворения плотских страстей, четвертая — для восстановления душевного покоя. Объединить все эти четыре типа женщины в одной еще никому не удавалось.

Не удалось и Эйнштейну. У него вообще отношение к женщинам было двойственное. С одной стороны, он их не любил и даже пугался, особенно «холодных блондинок, чуждых понимания и не допускающих сомнений». С другой стороны, он находился всегда в женском обществе. Без них как бы не мог.

В Цюрихе Эйнштейн познакомился в институте с сербкой Миленой Марич, которая была на 4 года старше его (она родилась 19 декабря 1875). Современники вспоминают ее как «милую, застенчивую, доброжелательную» девушку, «непритязательную и скромную». Ну а Эйнштейн в те молодые годы — форменный красавец с правильными чертами лица, с густой черной шевелюрой и почти фатовскими усами. Он излучал обаяние и покорил Милену с ходу. Впрочем, и она его покорила: они были единомышленниками и оба пламенно любили науку.

До Милены у Эйнштейна был роман с Мари Винтеллер, дочерью шведского профессора. Но Милена оказалась более интересным и привлекательным объектом. На период каникул им пришлось расстаться, и Эйнштейн пишет Милене: «Я с грустью вспоминаю о днях нашей поэтической печали. Именно тогда, сидя часами около Вас, моей очаровательной, прекрасной спутницы, я внезапно осознал нашу необычную близость, невероятное родство наших душ и тел».

В ответ Милена: «Мой дорогой маленький Иоханесл! Я так сильно тебя люблю, а ты так далеко от меня! Как мне обнять тебя? Я требую, чтобы ты сказал мне, любишь ли ты меня так же, как я тебя. Ответь немедленно. Тысячи поцелуев от твоей Дорксель».

Чувства переполняют Эйнштейна, и он раскрывает их матери, надеясь на ее сочувствие и понимание. Однако Полина Эйнштейн оценивает ситуацию влюбленности сына иначе. «Мать бросилась на постель, — пишет Альберт Милене, — спрятала голову в подушки и принялась плакать, как ребенок. Потом, внезапно справившись с первоначальным шоком, перешла в наступление. „Эта женщина пусть не надеется, что войдет в нашу респектабельную семью“. Я ответил, что мы не состоим в любовной связи. Потом она пыталась меня убедить, что ты мне не пара. „Она слишком стара, чтобы составить твое счастье. Это не женщина, это книга. Это не то, что тебе необходимо“».

Но вопреки предостережениям матери Альберт Эйнштейн женился на Милене Марич в 1903 году. К этому времени у молодых уже родилась дочь Лизерль, которая оказалась увлеченным физикам обузой, и ее отдали в приют. Никто из родителей не интересовался малюткой, и следы ее затерялись.

Примечательный штрих — и какой! — накануне бракосочетания 20 января 1903 года Эйнштейн составляет для Милены послание, регламентирующее будущие семейные отношения и весьма напоминающее домострой. Вот этот уникальный документ:

«А. Ты должна обеспечить: 1. Чтобы моя одежда и белье всегда были в порядке. 2. Чтобы мне в комнату подавали еду три раза в день. 3. Чтобы моя спальня и кабинет всегда содержались в порядке и чтобы на моем столе, кроме меня, никто ничего не трогал.

Б. Ты отказываешься от всех личных отношений со мной, за исключением тех случаев, когда это необходимо для жизни в обществе. В особенности ты не должна требовать: 1. Чтобы я сидел с тобой дома. 2. Чтобы я ходил или ездил с тобой куда-нибудь.

В. Ты обязуешься строго соблюдать следующие правила в отношениях со мной: 1. Ты не должна ждать от меня привязанности и не должна упрекать меня за ее отсутствие. 2. Ты должна отвечать сразу, как только я с тобой заговорю. 3. Если я прошу тебя уйти из моего кабинета или спальни, ты должна уйти тут же, безо всяких возражений.

Г. Ты должна обещать ни словом, ни делом не компрометировать меня перед детьми».

Если текст подразумевал юмор, то это легко и весело, а если это всерьез, то мучительно и ужасно.

В официальном браке были рождены два сына — Эдуард и Ганс Альберт. Эдуард, будучи душевнобольным от рождения, пребывал в лечебнице (он скончался в 1965 году). Судьба Ганса Альберта была более или менее благополучна.

Отцом Альберт Эйнштейн оказался, мягко говоря, плохим. Он витал в научных облаках и спускаться на грешную землю, к горшкам и пеленкам, никак не хотел. Не занимался он и воспитанием детей. Короче, физика — да! Педагогика — нет! Отвлекал Эйнштейн от детей и Милену, заставляя ее помогать ему в теоретическях изысканиях и делать множество математических расчетов. Недаром он в одном из разговоров признался: «Всем достигнутым я обязан Милене. Она мой источник вдохновения, мой ангел, предохраняющий от всех ошибок в жизни и еще в большей степени в науке. Без нее я бы не смог ни приступить к работе, ни закончить ее».

Когда Эйнштейн расстался с женой, он перевел на имя Милены все деньги, полученные в качестве Нобелевской премии. Чем это было продиктовано? Великодушием и благородством? Признанием научных заслуг Милены? Как отметил доктор Бергман, работавший с Эйнштейном в конце 30-х годов: «Когда люди сотрудничают в теоретической физике, трудно определить размер вклада каждого из них в это общее дело». Или Эйнштейн таким образом просто откупился от бывшей жены и возложил на нее целиком заботу о детях? Точного ответа нет.

Доподлинно известно лишь то, что брак с Миленой, когда прошла первая влюбленность, начал трещать по всем швам, и Эйнштейн стал обвинять супругу во всем — и в том, что один сын часто болеет, а другой ненормален, и что сама она излишне ревнива и т. д. Тривиальный набор обвинений, когда в семье нет и остатков любви.

В 33 года, в возрасте Христа, в 1912 году Эйнштейн влюбился в другую. Другая оказалась совсем близкой женщиной — в буквальном смысле тоже — его двоюродной сестрой Эльзой Левенталь. Молодая, красивая, энергичная и эмансипированная. Из своей связи с кузеном Эльза не делала секрета. В отчаянии Милена Марич написала ей гневное письмо: «…Надо тебе знать, мадам, что ты бессовестная шлюха. А потому желаю тебе всего самого плохого. И не надейся, что твоя судьба будет складываться лучше моей…»

Любопытно и письмо Эйнштейна, адресованное Эльзе по поводу своих отношений с женой: «У нас с ней давно разные спальни, и я отношусь к ней только как к моему сотруднику, которого я, к сожалению, не могу уволить…»

В 1914 году Эйнштейн окончательно покинул жену, то есть оставил «сотрудника» без работы и любви. Конечно, была тяжба, слезы, обвинения, угрозы, но все закончилось мирным разводом. И 14 февраля 1919 года, аккурат в День влюбленных, Альберт Эйнштейн вступил во второй брак с кузиной Эльзой и удочерил двух ее девочек от первого брака. Одна из них — Маргот жила с ними постоянно.

Еще одна пикантность. Во время второго брака Эйнштейн никак не хотел иметь детей, опасаясь рискованного фактора — близких родственных отношений. И тем не менее 14 апреля 1932 года Эльза Эйнштейн родила сына, которого тут же в родильном доме передали другой женщине, что было сделано, естественно, в строжайшей тайне. И только в конце 90-х годов Людек Закл (кстати говоря, тоже физик) объявил, что он сын Альберта Эйнштейна. И это стало мировой сенсацией. Одна из отечественных газет съязвила: «Старина Эйнштейн зачал не только теорию относительности».

Обо всех этих тайнах личной жизни ученого поведала сенсационная книга Пола Картера и Роджера Хайфилда «Эйнштейн». В ней он предстал не только как выдающаяся личность, мудрец и оракул, но и как человек со странными наклонностями. Душевный интраверт, социальный одиночка, семейный тиран. О себе Эйнштейн говорил: «Я никогда по-настоящему не принадлежал ни к какой общности, будь то страна, государство, круг моих друзей и даже моя семья… мое желание уйти в себя с возрастом все усиливается».

Институт брака Эйнштейн считал всего лишь «культурной оболочкой рабства». В книге Картера и Хайфилда Эйнштейн предстает женоненавистником, человеком, который третировал обеих жен и изменял им. И оставался безразличным к судьбе своих детей.

Любовно-шпионский роман

Последним «приколом» в жизни Альберта Эйнштейна стал его роман с молодой и очаровательной Маргаритой Конёнковой, супругой скульптора Сергея Конёнкова, жившего в Америке и захотевшего изваять бюст великого ученого.

Маргарита Конёнкова и Альберт Эйнштейн познакомились в 1936 году, в год, когда умерла Эльза и ученый остался вдовцом. Ей было немного за сорок, Эйнштейну — 57 лет. Они долго встречались, переписывались, снова встречались и писали друг другу нежные письма, полные таинственной зашифрованности. Так, «гнездом» они именовали свое скромное место свиданий в Принстоне, «Альмар» — обозначение всего их имущества, образованное от имен Альберт и Маргарита. Итак, Мастер и Маргарита или Физик и Маргарита.

Самое интересное в этом романе то, что Маргарита Конёнкова была не просто влюбленной в великого человека женщиной, а советской шпионкой, действовавшей по заданию спецслужб и имевшей оперативный псевдоним Лукас. В ее задачу входило оказывать влияние на ученых, занятых разработкой ядерного оружия в рамках проекта «Манхэттен». Агент Лукас свела Эйнштейна с советским вице-консулом в Нью-Йорке и одновременно кадровым разведчиком Павлом Михайловым. Что удалось выудить из Эйнштейна? Возможно, ничего существенного, хотя и существует версия, что ученый передал советской стороне важные материалы о «сверхмощном лазерном оружии».

Десять любовных писем Эйнштейна, написанных Маргарите в период с 1945 по 1946 год, были проданы 26 июня 1998 года на аукционе «Сотби» за кругленькую сумму. В письмах, кроме лирики, никаких секретов нет.

Итак, на склоне лет Альберт Эйнштейн познал любовь русской женщины. Оценил ли он всю относительность этой любви? Различил ли он, где была открытая любовь, а где скрытый шпионаж? Или чувства оказались ценнее, чем физические уравнения? Кто знает… В любом случае это не умаляет громадную роль Альберта Эйнштейна в мировой науке.

И в заключение следует признать, что по Земле ходит много женоненавистников, тиранов и бонвиванов, однако про каждого из них можно сказать: «Эйнштейном здесь и не пахнет!»

Альберт Эйнштейн — один-единственный. Гениальный и странный.

С ним связано много историй, вот одна из них. Однажды Эйнштейн в задумчивости шел по улице и встретил своего приятеля. Он пригласил его к себе домой.

— Приходите ко мне вечером, у меня будет профессор Стимсон.

Приятель удивился:

— Но я ведь и есть Стимсон!

Эйнштейн возразил:

— Это не важно — все равно приходите.

Семейные тандемы

Счастлив тот, у кого есть семья, где он может пожаловаться на свою семью.

Жюль Ренар

Писатель и жена, хранительница очага, — много тысяч раз встречающаяся ситуация.

Писатель и муза, вдохновительница творчества, — тоже часто встречающийся случаи, почти банальный.

A вот два писателе в одной семье. В одной упряжке. В едином тандеме. Это все равно, что два медведя в одной берлоге.

Две классические писательские пары: Арагон и Триоле, Сартр и Бовуар. Удивительное дело: они ужились. Вместе жили, любили. Творили. И как это им удалось? Это почти детектив с элементами триллера, или можно сказать иначе: любовь в свободном полете. Летите, голуби, летите!..

Юрий Безелянский

Метаморфозы Луи Арагона

Французский писатель Луи Арагон прожил длинную и путанную жизнь. Поэт-сюррелист. Автор реалистических романов. Бунтарь против капиталистического мира. Активный коммунист, разочаровавшийся в конце концов и в коммунизме, и в практике социалистического строительства в СССР. И тем не менее горячо любимый во Франции. Истинный классик литературы.

Появление на свет Луи Арагона 3 октября 1897 года является неординарным. Сам он считал свое рождение ошибкой. Префект полиции Парижа Луи Андрие крутил роман с гризеткой Маргаритой Тука-Масийон, и вот неожиданная и нежелательная беременность. Префект в шоке. Он дает мальчику не свою, а чужую фамилию Арагон (пикантно: в честь своей другой любовницы, испанки) и определяет — полиция все может! — мальчика Луи приемным сыном его бабушки, то есть матери Маргариты, и получается, что Маргарита — мать и сестра в одном лице. И все же Арагону грех жаловаться на судьбу: его любили и мать, и бабушка, и другие дамы (мать содержала небольшой пансион). Конфеты; кружавчики и всё такое.

Далее лицей, медицинский факультет и служба санитаром в военном госпитале в первую мировую войну. Медицина — это временно, а литература — на всю жизнь. Он много и жадно читает, от Лотреамона до Толстого. Андре Моруа так сказал об Арагоне: «Он обладает огромной культурой, он прочитал все, что читают все, и всё, чего никто не читает». И куча друзей, начинающих литераторов — Поль Элюар, Андре Бретон и другие будущие звезды литературы. Увлечение модными литературными течениями — дадаизм, сюрреализм. Арагон прокламирует смятенного человека в таинственном и непознаваемом мире. Усыпление разума, погружение в «волну грез». Арагон и его друзья, дадаисты-сюрреалисты, стремились очистить личность от социальной, нравственной «шелухи». Человек без границ и берегов.

Но не одними декларациями жил Арагон, он много и упорно писал. Меньше чем за 10 лет он написал романы «Анисе, или Панорама», «Приключения Телемаха», «Париж», «Ночь», «Вечное движение», «Парижский крестьянин», «Эссе о стиле» и одну из самых противоречивых своих вещей — «Защиту бесконечности». Последний роман «Защита бесконечности» был предан огню, и его из камина в последний момент вытащила издательница и любовница Арагона Нэнси Кунар, эксцентричная английская аристократка. Она буквально спасла роман, но спасти Арагона от постоянных приступов депрессии не смогла. В Венеции она решила поменять французского любовника на черного американского пианиста. Арагон в отчаянии попытался покончить с собой, но принятая доза снотворного его не взяла, он остался жив и расстался с Нэнси Кунар. Это было в сентябре 1928 года, а в ноябре того же года (а если быть точным, то 6 ноября) в Париже в кафе «Куполь» на Монпарнасе Арагон встретил Эльзу Триоле, младшую сестру Лили Брик, жившую во Франции.

Небольшая рыжая женщина с полной грудью, с молочно-белой кожей, ни красивая, ни уродливая, по воспоминаниям современника, стала судьбой для Арагона. Она, как говорится, в одночасье перевернула его жизнь. Она познакомила его с Маяковским, устронила всех соперниц и уложила Арагона в свою постель. Затем Эльза Триоле, став женой Арагона, превратила сюрреалиста в коммуниста и привела его в редакцию «Юманите». И бунтарь поэт стал пламенным коммунистом, более того, оставил весь этот сюрреалистический бред и перешел полностью на рельсы социалистического реализма, — господи, чего только не сделаешь ради любимой женщины!

Осенью 1930-го Луи Арагон и Эльза Триоле приезжают в СССР, затем Арагон принимает участие в Первом съезде советских писателей (1934 год), в 1935-м выпускает сборник статей «За социалистический реализм». Короче, наш человек в Париже! Это была классная вербовка (по архивным данным, Эльза Триоле, как и Лиля Брик, работала на советскую разведку). Далее Арагон неизменно стоял на коммунистических позициях и источал симпатии к Советскому Союзу. Когда фашисты напали на СССР, Арагон поддерживал нас своими статьями и стихами:

Просыпайся, кто спит,

Не сгибайтесь, кто тужит,

Пусть нас горе не гложет,

веселье не кружит,

Пусть примером нам

русское мужество служит.

Первая неприятность из-за России произошла у Арагона в год смерти вождя. Арагон, возглавлявший еженедельник французских коммунистов «Леттр Франсез», решил откликнуться на трагическое событие и к различным высказываниям и оценкам великого Сталина присовокупил попавшийся ему на глаза портрет молодого, 30-летнего Сталина, нарисованный Пабло Пикассо. Портрет оказался не подобающим: мрачным и отталкивающе неприятным, — чего совершенно не заметил Арагон, а заметили товарищи по партии. 12 марта 1953 года вышел номер «Петр Франсез» и разразился скандал: какое неуважение к «отцу прогрессивных народов»! И как мог Арагон, «мужественно борящийся за развитие реалистического искусства, позволил себе подобную публикацию!» Арагону грозил «строгач» по партийной линии. Будучи человеком слишком впечатлительным и экспрессивным, Луи Арагон решил … застрелиться и пошел в магазин купить револьвер (тогда во Франции оружие продавалось свободно). далее он отправился домой попрощаться с Эльзой, но та завопила: «Срочно иди в ЦК!»

Отложив на время самоубийство, Арагон отправился в центральный комитет французских коммунистов, где его ожидала реабилитация от генсека Мориса Тореза: он из Москвы, где лечился, прислал телеграмму с указанием не наказывать строго Арагона, мол, вышла всего лишь досадная промашка.

Это был первый звонок к отрезвлению. Дальше — больше. В дальнейшем Арагон, когда в Москве шла травля Синявского и Даниэля, выступил с открытым обвинением брежневской идеологии, пытался защитить и от судебных обвинений кинорежиссера Сергея Параджанова, в противном случае грозил публичным отречением от всех советских орденов. А наград у него было немало.

В 1957 году он был удостоен Ленинской премии «За укрепление мира между народами». Луи Арагон, действительно, боролся за мир и много сделал полезного. И многочисленные его произведения — «Базельские колокола», «Богатые кварталы», «Пассажиры империала», «Коммунисты» и другие — были чрезмерно реалистические и социалистические, слишком уж Арагон хотел понравиться соцлагерю.

В своих мемуарах «Люди. Годы. Жизнь» Илья Эренбург вспоминает, как он познакомился с Арагоном «в 1928 году, когда он был молодым, красивым сюрреалистом… Сюрреалисты напоминали наших футуристов, Арагон был одним из самых боевых. Потом он стал сторонником реализма, коммунистом, создавал различные организации, редактировал журналы, газеты. Мы продолжали с ним встречаться и порой отчаянно спорили… Он, человек очень сложный, он часто меняет свои оценки, но справедливо сердится, когда пробуют противопоставить один его период другому, — он всегда оставался Арагоном. В нем есть одержимость… Мне кажется, что он преемник Гюго, только нет у него ни внуков, ни уютной бороды, ни некоторых идиллических картин, которыми утешался Олимио, а близок ему Арагон блистательностью, красноречием, неугомонностью, ясностью, гневом, романтикой реальности и реализмом романтического. Конечно, у Арагона куда больше горечи — на дворе другое столетие…»

К счастью, Арагон оставил в наследство не только поэму «Красный фронт», но и другие произведения, уже чисто литературные, без пропагандистского налета — «Нож в сердце», «Глаза Эльзы» и другие. Перевел непереводимого «Евгения Онегина». Написал серию прекрасных портретов: Стендаль, Рембо, Гюго, Ромен Роллан, Анри Матисс… По поводу последнего Эльза Триоле сообщала в письме к Лиле Брик 30 декабря 1968 года: «Он сам говорил, что это лучшее, что он когда-либо написал… Время от времени пишет короткие рассказы. Это необыкновенно хорошо и ни на что не похоже. И весело, с арагоновским особым юмором, и отчаянно как всегда».

Но «Арагоша», как звала его Эльза, писал не всегда «весело». После отрезвления от коммунистических миражей Арагон вернулся к словотворчеству и словотрюкачеству. В этом смысле показательным оказался его роман «Гибель всерьез» (1965). Название роману дала строчка из Бориса Пастернака про старость, которая требует от актера «не читки» как надевания очередной маски на один вечер, но «полной гибели всерьез». В своем романе Арагон весьма исповедален, ломает разные временные рамки, чувствует себя одновременно то Гамлетом, то Яго, то Жюльеном Сорелем, то Ланцелотом. И всё это похоже на разговор с собственным отражением в зеркале. Некий симбиоз фрейдизма с модернизмом. И, конечно, полный отход и отказ от некогда привлекавшего его социалистического реализма.

Кстати говоря, некую эволюцию взглядов и стиля пережила и Эльза Триоле.

Луи Арагон и Эльза Триоле — это удивительный творческий союз двух писателей. Они прожили вместе более 40 лет, создавая как бы наперегонки одно произведение за другим. В Арагоне пылал дух соперничества, и он часто говорил Эльзе: «Это хочу написать лучше тебя!» Кто лучше, кто хуже — какое это имеет значение. Эльза Триоле тоже оставила имя в большой литературе.

Эльза Триоле умерла 16 июня 1970 года. Арагон пережил ее на 12 лет. После них остался огромный архив: около 60 тысяч страниц рукописей, около 10 тысяч писем и многие тысячи других документов. Их летняя резиденция — «мельница» в Сент-Арну-ан-Ивелин на речушке Ремард официально стала национальным достоянием Франции. Незадолго до смерти Арагон написал:

Здесь на земле одной

С людьми соседи мы —

И мы должны любить,

Как никогда — любить…

При Эльзе Луи Арагон не замечал никакой диктатуры в СССР, не видел никаких недостатков. Но события в Венгрии (1956 год) и Чехословакии (1968) на многое открыли Арагону глаза. Он перестал сочинять гимны революции и лирические песнопения социализму. Явственно ощутил себя обманутым в самых лучших своих надеждах. Стал разочарованным коммунистом и в конце жизни обронил очень горькую фразу: «Я не тот, кем вы хотите меня представить. Я исковеркал свою жизнь, вот и все».

Но эту личную трагедию писателя не все заметили во Франции. В связи с 85-летием Луи Арагона многие французские газеты от «Матен де Пари» до «Котидьен де Пари» сожалели: «Ах, если бы Арагон не был коммунистом!» И недоумевали по поводу некоей «умственной аномалии»: 50 лет верности компартии, да как же это возможно! Арагон — это «живой труп». Подобное читать было бы больно, но Арагон не читал всей этой газетной критикой. «Мой удел сочинять безоглядные стихи на созвучьях себя распиная», — как когда-то он сформулировал свою позицию в мире.

Я на пороге жизни и смерти с потупленным взором

и с пустыми руками стою…

Арагон, как и многие великие (Гёте, к примеру), в преклонном возрасте вдруг понял главное: уходит жизнь, и ее надо хватать, зацепить, удержать. Удерживал он ее своеобразно, по-своему, в обществе юношей, вернувшись к юношескому гомосексуализму. Как написал Андрей Вознесенский: «Белые кудри над черной фаустовской бархатной крылаткой и цветным чулками мотались по Елисейским полям, пугая ночных прохожих. Он подбегал ночью к статуям Майоля, млеющим на лунном газоне перед Лувром, пылко обнимал и чувственно целовал их. Обескураженный полицейский урезонивал: „Господин, по газонам ходить воспрещается“ — „Ну погоди, — сверкал глазами безумец века, — через час ты сменишься на дежурстве, и я тогда поимею их всех“. В шутовстве этом, в буффонстве а ля 20-е годы он хотел повернуть время вспять…»

И Вознесенский заканчивает свое слово об Арагоне: «Прощайте, последний поэтический безумец века! Стихийное безумство покидает нас. Остаются рациональные сумасшедшие…»

Можно соглашаться с Вознесенским, а можно его опровергать, не в этом суть. Главное — жизнь Луи Арагона, его любовь и эстетика энтузиазма, созданная им литература и его личная трагедия. Он это знал: «После меня с молотка продадут мои сны и развеют по ветру душу…»

Сны Арагона продаются в его книгах. А душу… душу пытаются расшифровать и разгадать. И, наверное, безуспешно.

Легкое перо и тяжелые объятия

Две сестры Каган. Две яркие судьбы. Старшая сестра известна как муза Владимира Маяковского. Младшая вышла замуж за знаменитого французского писателя Луи Арагона, но и сама состоялась как писательница, как романистка. Это — Лиля Брик и Эльза Триоле.

Они родились в интеллигентной еврейской семье в Москве. Отец Урий (Юрий) Александрович Каган, юрисконсульт в австрийском посольстве. Мать Елена Юльевна — преподаватель музыки. Родители, большие поклонники Гёте, назвали дочерей в честь героинь своего любимого немецкого писателя — Лили (позднее она стала Лилей) и Эльзой. Старшая, Лили, родилась в 1891 году, младшая, Эльза, 12 (24) сентября 1896 года. Девочки получили блестящее образование, с детства свободно говорили по-французски и по-немецки и, естественно, играли на рояле — в начале XX века каждая интеллигентная девушка играла на рояле, а многие еще и пели. Словом, Каганы были обеспеченной семьей и у детей было счастливое, золотое детство.

Между сестрами была разница в пять лет. При некоторой схожести они были все же разные: Лиля была ярко-рыжей с огромными карими глазами, а Эльза — белокурой, широко распахнутыми голубыми глазами. Два кукленка. Два ангелочка, но отнюдь не с ангельскими характерами, а, напротив, с невиданно цепкой и жесткой хваткой — такие в обиду себя не дают! Сестрам довелось жить в трудные времена, когда ломались судьбы и коверкались жизни, но обе выстояли, неплохо устроились и вписали свои имена в историю мировой литературы.

О Лиле Брик написано много (совсем недавно вышли ее дневники и письма), об Эльзе Триоле известно значительно меньше. Поэтому расскажем об Эльзе. Пока старшая сестра Лиля металась в поисках профессионального «я» и налаживала семейную жизнь с Осипом Бриком, младшая успешно закончила архитектурный институт. Летом 1915 года состоялось знакомство Эльзы Триоле (тогда она еще носила девичью фамилию — Каган) с Владимиром Маяковским. Она увлеклась стихами молодого поэта и им самим. Рослый. Необычный. Талантливый. Эльза привела Маяковского в дом и познакомила с Лилей. И… Так бывает в жизни: познакомишь с подругой, с сестрой — и прости-прощай, возлюбленный. Именно так и произошло с Эльзой.

Маяковский сразу забыл про Эльзу и, как говорится, по уши влюбился в Лилю Брик.

Версты улиц взмахами шагов мну.

Куда я денусь, этот ад тая!

Какому небесному Гофману

выдумалась ты, проклятая?!..

«Проклятая» Лиля была не выдуманной женщиной, а вполне реальной. И весьма прагматичной. Она быстренько прибрала к рукам пылкого поэта как приятное дополнение к мужу-критику. Эльза? Эльза без боя уступила «Володю» сестре, она всегда уступала Лиле как старшей. Несомненно, она переживала, что потеряла поклонника, но не очень, так как были на тот момент и другие влюбленные в нее интересные литераторы: Василий Каменский, Роман Якобсон, Виктор Шкловский. Особенно неравнодушен к Эльзе был последний. «Люблю тебя немыслимо, — писал Шкловский Эльзе. — Прямо ложись и помирай».

Эльза отвергла всех отечественных воздыхателей, в 1918 году вышла замуж за французского офицера Андре Триоле и укатила с ним в Париж, покинув холодную и голодную Россию, раздираемую гражданской войной. Первая часть жизни, российская, Эльзы Каган закончилась, началась вторая, французская, но уже Эльзы Триоле.

В одном из первых писем Эльза писала Лиле в Москву: «Андрей, как полагается французскому мужу, меня шпыняет, что я ему носки не штопаю, бифштексы не жарю и что беспорядок. Пришлось превратиться в примерную хозяйку… Во всех прочих делах, абсолютно во всех — у меня свобода полная…»

Разумеется, когда «свобода полная», то браки разваливаются. Как написала Эльза: «Андрей страстно любит лошадей и счастлив только, когда он верхом или хоть возле лошадей!..» Лошадей Эльза не любила, она любила литературу. Короче, Эльза Триоле рассталась со своим первым мужем Андре (он же Андрей), а через несколько лет повстречала своего второго избранника — Луи Арагона, который был, кстати, на год ее моложе.

К этой судьбоносной встрече они подошли в разном психологическом состоянии. Эльэа искала прочную опору в жизни, к тому же человека своих литературных интересов. То есть она была в холодном рассудочном поиске. Луи Арагон, напротив, находился в состоянии душевного раздрызга. Он не мог прийти в себя после того, как его бросила английская любовница Нэнси Кунар. И ради кого? Ради кого-то чернокожего американского пианиста. Черный пианист лучше французского поэта?! И Арагон в отчаянии пытался свести счеты с жизнью. Однако смерть отвернулась от него. Он остался живым, но абсолютно потерянным, и не знал, как ему жить дальше. И тут подоспела встреча с Эльзой Триоле. Она-то прекрасно знала, что делать дальше.

Они встретились 6 октября 1928 года в Париже, на Монпарнасе, в кафе «Куполь». И все сразу решилось: две линии жизни, одна и них — вибрирующая Луи Арагона слилась в одну единую, твердую. Роль лидера взяла на себя 32-летняя женщина из России. Она сразу сумела взять в полон красивого и умного француза, уложила его как миленького в свою постель, а на утро устранила всех соперниц (помимо Нэнси, их было несколько) громким выбором: «Или я одна или они! Выбирай!!.»

Арагон выбрал Эльэу. Вот как описывал ее один из завсегдатаев кафе «Куполь»: «Небольшая рыжая женщина с полной грудью, с молочно-белой кожей, не красивая, не уродливая, с лицом серьезным и не особенно приветливым… Запомнился ее голос, тихий голосок, интонации которого могли быть одновременно властными и неприятными… Она смотрела прямо в глаза мужчинам, но, кажется не придавала этому никакого значения».

Но разве главное в женщине внешность? Нет, конечно. Главное нечто другое, некие токи, флюиды, зов пола. А в сочетании с умом — это уже убойная сила, противостоять которой просто невозможно. Эльза Триоле, как и Лиля Брик, умела порабощать мужчин и диктовать им свою волю. Лиля господствовала над Маяковским. Эльза властвовала над Арагоном. Эльза Триоле сумела отвадить французского поэта и бунтаря от двух его увлечений — сюрреализма и гомосексуализма и заставила его поклоняться новой религии — коммунизму (сама она не любила большевиков, но быть коммунистом во Франции в те годы имело некоторый прагматический смысла). Под давлением Эльзы Луи Арагон вступил в коммунистическую партию, стал сотрудничать с газетой «Юманите». Посещая Советский Союз, не видел никаких недостатков, о ГУЛАГе не догадывался и все расхваливал достижения социализма. И лишь позднее, на склоне лет, Луи Арагон прозрел и сделал печальное признание: «Я не тот, кем вы хотите меня представить. Я исковеркал свою жизнь, вот и вы хотите меня представить. Я исковеркал свою жизнь, вот и все».

Но не будем анализировать жизнь и творчество Арагона, нас интересует в первую очередь его жена — Эльза Триоле. Их брак оказался удачным, и это вызывает удивление. Два творческих человека уживались вместе тихо и спокойно в течение 42 лет, без особых взрывов и потрясений. В чем секрет? Он прост: их соединила общая любовь к литературе. Как жили супруги, наблюдала Майя Плисецкая, когда гостила у Эльзы и Арагона в Париже:

«Жить у Арагона и Эльзы было занятно. Оба писатели просыпались на рассвете, выпивали по чашке черного кофе и писали, полусидя в постели, до полудня. В эти часы я для них не существовала. На вопросы они не отвечали, на звонки у дверей — и подавно, к телефону не подходили. Когда я шла в балетный класс, то первые дни старалась вежливо предупредить — ухожу, мол, дверь захлопну сама, до свидания… Тишина. Только скрип перьев да посапывания…»

Скрипели перья Арагона и Эльзы на славу: оба были весьма плодовитыми писателями. Первая книга Триоле, написанная по-русски, «На Таити» вышла в 1925 году. Первая книга на французском «Добрый вечер, Тереза!» появилась в 1938 году. А далее книги выходили одна за другой: «Вооруженные призраки», «Никто меня не любит», «Инспектор развалин», «Конь красный», «Луна-парк», «Великое никогда», «Послушайте, поглядите» и т. д.

За сборник «За порчу сукна штраф 200 франков» Эльза Триоле в 1945 году получила Гонкуровскую премию, самую высокую литературную премию Франции. Впервые за 40 лет премия была присуждена женщине. В годы войны Эльза Триоле приняла участие в борьбе французов против фашистских оккупантов. В 1957-м получила «Премию Братства», утвержденную организацией движения борьбы против расизма, антисемитизма и в защиту мира.

Эльза Триоле написала книгу о Чехове, была одним из авторов сценария знаменитого фильма «Нормандия-Неман», много переводила Маяковского на французский язык. Когда Маяковский приезжал в Париж, была его гидом и переводчицей. Как замечал сам поэт, в Париже он говорил исключительно «на языке Триоле».

Эльза Триоле прожила 73 года. Она скончалась 16 июня 1970 года. В год смерти вышел ее последний роман «Соловей замолкнет на заре». Она и замолкла, заставив Луи Арагона погрузиться в глубокую печаль.

И если мир сметет кровавая гроза,

И люди вновь зажгут костры в потемках синих,

Мне будет маяком сиять в морских пустынях

Твой, Эльза, дивный взор,

твои, мой друг, глаза, —

писал Арагон в стихотворении «Глаза Эльзы».

Он пережил свою жену и подругу на 12 лет. Согласно его завещанию Луи Арагон и Эльза Триоле покоятся вместе в саду своего загородного дома в Сент-Арнуан-Ивли (департамент Сена и Уаза). На могильной плите цитата из романа Эльзы: «Мертвые беззащитны, но надеемся, что наши книги нас защитят».

Эльза Триоле. Одна из удивительных женщин XX века.

Огнедышащий философский камень

Одну «сладкую» писательскую парочку мы, можно сказать, проштудировали. Теперь обратимся к другой: Сартр и Бовуар. Здесь скандалёза и эпатажа явно побольше. Да и сам Сартр по масштабу личности и по влиянию на мир значительно крупнее Арагона.

По своему творческому потенциалу Сартр многолик: он — писатель-публицист, философ, теоретик искусства, драматург. Исторический процесс Сартр понимал как непрестанную борьбу живительной «аннигирующей» силы индивидуума с мертвящей материей безликого множества, составляющего инертную серию. Только личность вносит в жизнь осмысленное единство в распыленность массы, группы, института. Таков Сартр с философской стороны. А вот и лирическая в определениях Андрея Вознесенского:

Я тормошу его: «Мой Сартр,

мой сад, от зим не застекленный,

зачем с такой незащищенностью

шары мгновенные летят?

Как страшно все обнажено,

на волоске от ссадин страшных,

их даже воздух жжёт, как рашпиль,

мой Сартр!

Вдруг все обречено?»

К философским идеям Сартра и к его книгам мы, конечно, вернемся. А сначала дадим краткую биографическую канву.

Жан Поль Сартр родился 21 июня 1905 года в Париже и принадлежал к среде французской мелкой буржуазии. Его мать Анн-Мари Швейцер была родом из Эльзаса, и знаменитый Альберт Швейцер приходился Сартру родным дядей. Отец будущего писателя, офицер военно-морского флота погиб молодым, и в своей автобиографии Сартр написал предельно жесткие слова: «Останься мой отец в живых, он повис бы на мне всей своей тяжестью и раздавил бы меня. По счастью, я лишился его во младенчестве. Где-то в прошлом я оставил молодого покойника, который успел стать моим отцом и мог бы теперь быть моим сыном».

Уверен: многих передернет от таких слов. Но это Сартр по прозвищу Крошка Цахес, аморалист и бунтарь.

«Я начал свою жизнь, как, по всей вероятности, и кончу ее — среди книг», — говорил Сартр. Действительно, он узнавал людей главным образом из книг. Энциклопедический словарь «Большой Ларусс» заменил ему жизненный опыт. Он был единственным ребенком у рано овдовевшей матери и, естественно, она в нем души не чаяла. Она убедила себя и окружающих в том, что ее сын непременно станет великим писателем. Да и дедушка — Шарль Швейцер, в доме которого они жили, был убежден, что его любимый внук — вундеркинд. В романе-воспоминании «Слова» Сартр напишет: «Я не выбирал призвания, мне его навязали. Взрослые, угнездившиеся в моей душе, указывали пальцем на мою звезду: звезды я не видел, но палец видел и верил им, якобы верившим в меня».

Маленький Жан Поль сочинял «романы плаща и шпаги» — сюжеты черпал из бульварных романов и кино. И вот эти первые и, конечно, беспомощные литературные опыты 8-летнего романиста читались в кругу семьи под громкие возгласы восхищения. В отрочестве Сартр понял, что к чему, и сбросил с себя вериги вундеркиндства. Он понял, что надо писать для себя, а не для других, чтобы им понравится.

Учеба в Эколь Нормаль сделала Сартра серьезным молодым человеком. B 1929 году он окончил ее, получил ученую степень и право преподавания философии. Преподавал философию в лицеях Гавра, Лана и Нейи. В 1934–1935 годах стажировался во Французском институте в Берлине, где изучал феноменологию Гуссерля и онтологию Хайдеггера. Позже создал собственное учение «атеистического экзистенциализма». Заодно уже скажем, что в своих философских трудах «Бытие и ничто» (1943), «Критика диалектического разума» (1960) и других Сартр разрабатывал прежде всего теорию поведения личности. Сартр брал за исходный пункт анализа свободы изолированного одиночки, которая не знает никакой изначальной предопределенности, в том числе и божественной. У Сарта «я» — чистая духовность — сталкивается с «другим», соседним «я» и со всем исторически сложившимся наличным бытием. И тут возникает пропасть между внешним миром и человеком. И что делать в этих условиях? «Человек приговорен быть свободным», — утверждал Сартр, и это означает, что человеческое сознание ни на кого и ни на что не может положиться, оно в самом себе ищет силы для становления, человек сам вырабатывает для себя законы, и ничто в мире не может служить для него безусловной опорой. «Быть человеком, — говорит Сартр, — значит стремиться быть Богом: или, если угодно, человек есть глубинное желание стать Богом».

Отчаяние свободы, — в этом весь Сартр.

Как писатель Сартр начался с романа «Тошнота» (1936) и сборника рассказов «Стена» (1939), в них он выразил смятение умов, охватившее французскую интеллигенцию перед надвигающейся военной катастрофой. Покинутый и отчужденный от всех и всего одиночка прозревает в них абсурдность своего земного удела — отсутствие какий-либо метафизических оправданий своему появлению на свет и своей смерти, затерянность среди равнодушно-враждебных к нему вещей и столь же чуждой ему толпы людей. Открытие это вызывает в нем головокружение и тошноту…

«Тошнота» — роман без событий. Это метафизический дневник Антуа на Рокантена, который живет в номере гостиницы, пишет, сам не зная зачем, о жизни некоего маркиза де Рольбона. Ощущает себя очень далеким от окружающих его людей.

«Мне кажется, что я принадлежу к существам иного рода. Возвращаясь после работы из контор, они с удовольствием оглядывают дома и площади и думают о том, что это их город, красивый: буржуазный город. Они не испытывают никакого страха, они чувствуют себя в безопасности. Они не видят ничего, кроме воды, исправно текущей из кранов, света, излучаемого электролампами, стоит только повернуть выключатель, чахлых деревьев, поддержанных подпорками. Сто раз в день они получают подтверждение того, что все совершается с точностью механизма, что мир подчинен постоянным и неизменным законам… Идиоты! Меня тошнит, когда я представляю себе, что мне снова придется видеть их толстые, самодовольные рожи…»

Тошнота — это отвращение ко всему, не только к людям, но и к вещам… «Существование лишено необходимости. Существовать — значит быть здесь, только и всего… Все бесцельно — этот сад, этот город и я сам. Когда приходишь к этому выводу, с души воротит и все плывет — это Тошнота, это то, что пытаются скрыть от себя Сволочи с их идеей Права. Но какая жалкая ложь! Ни у кого нет права. Сволочи так же бесцельны, как и все прочие люди…» И далее по Сартру: они — в излишке. Мы все — в излишке.

Сартр отрицал существование людей, а если они есть, то его знаменитая формула: «Ад — это другие». Полная философия отчаяния. «История каждой жизни — это история поражения».

2 сентября,1939 года Сартра призвали на войну. Он начинает вести дневник и 14 сентября записывает: «Я отправился в армию „стоиком“, это предполагало, что мне пришлось, с одной стороны, перечеркнуть всю прошлую жизнь, а с другой — принять будущее, в котором собственных моих возможностей больше не существовало».

Никакой героики. Никаких подвигов. По косоглазию Сартр попал не на передовую, а в нестроевой метеоотряд — следить за приборами, определяющими погоду. Свободного времени много, и Сартр начинает писать трилогию «Дороги свободы» и дневник, который он вел до самого немецкого плена в июне 1940 года. Дневник огромный, в нем Сартр фиксирует все — вещи, людей, свое настроение, свет луны, мимику офицеров, перебранки солдат, свое впечатление от прочитанного у Андре Жида, Экзюпери, Достоевского, Кафки, свое самочувствие и рефлексию. «Даже на войне мне все нипочем. Потому что я сразу думаю о том, чтобы записать, что чувствую и что вижу…» Это не «Война и мир» Толстого, а это всего лишь движение по направлению к Ничто, — чистый Сартр.

В 1940 году Сартр попадает в немецкий плен, в лагерь XII D под Триром. Там же в лагере для военнопленных пишет и ставит рождественскую мистерию «Бариона, или Сын грома». После выхода из лагеря Сартр участвует в печати Сопротивления и с 1945 года возглавляет журнал «Les Temps modernes» («Новые времена»).

После войны Сартр — огнедышащий философский камень: бросается от одного к другому, делает невероятные зигзаги в идеях, пытается совместить несовместимое — либерально-демократические ценности с левацким радикализмом. Многие лозунги Сартра были взяты на баррикады студенческой молодежи в майские дни 1968 года в Париже. Сартр весь в пылу борьбы: борется за предотвращение войн, за ликвидацию колониализма и неоколониализма, за предоставление независимости Алжиру (в его квартиру националисты бросают бомбы), он твердо отстаивает республиканскую демократию во Франции.

Гуманист? Демократ? Да. Но еще Сартр и великий путаник, не умеющий отделить зерна от плевел. Он защищал Сталина, Мао, Фиделя Кастро, Пол Пота и других монстров. Ему нравились и стучащий башмаком в ООН Никита Хрущев, и ультра-революционность Гевары и особый путь Тито. Сартр поразил многих своей поддержкой террористической организации Rote Armec Fraktion в Германии. Он демонстративно приехал в тюрьму для особо опасных преступников, чтобы поговорить с Андреасом Баадером (лидером группировки Баадер-Майнкоф). Правда, после беседы с ним якобы сказал: «Ну, и паршивец же этот Баадер!»

Странно, что, будучи обладателем острого аналитического ума, Сартр легко поддавался на пропагандистскую удочку, посещая Советский Союз, Кубу, Китай и Югославию. «В СССР можно критиковать кого угодно», — убежденно говорил он в 1954 году. «Если кто-нибудь еще раз дерзнет сказать мне, что в Советском Союзе преследуют верующих или что религия там вообще вне закона, я дам этому человеку по морде».

Ай-да Сартр! На Западе говорили о несвободе в Советском Союзе, о тирании властей, а Сартр уверенно говорил: «Я не встретил там рабов. Люди производят радостное впечатление. Они полностью свободны!» Конечно, в Москве Сартра встречали с широкими объятиями, — борец за мир, противник американского империализма! — и показывали ему то, что было надо. Но вместе с тем за Сартром внимательно приглядывали: а вдруг выкинет какое-нибудь идеологическое коленце? Гидом у Сартра была молодая и красивая женщина, агент КГБ, которой не составило труда соблазнить Сартра и потом писать доносы в свою «контору» о его высказываниях.

1956 год поколебал Сарта: он никак не мог понять необходимое подавление Венгерской революции, ну, а советские танки в Праге в 1968 году окончательно подорвали веру Сартра в коммунизм советского образца.

Занимаясь активно политикой, Сартр успевал и плодотворно заниматься писательским трудом. Он стремился быть одновременно Спинозой и Стендалем, бунтарем-философом и наблюдателем человеческого сердца. Пока его не поразила слепота, он писал по 6 часов в день, взбадривая себя сигаретами, алкоголем и амфетаминами.

Итог написанного немалый: 700 страниц трактата «Бытие и Небытие», 2000 страниц романов на тонкой бумаге книжной серии «Плеяда», 1300 страниц «критики диалектического разума», 3000 страниц биографии Флобера «Идиот в семье», только за десять лет (1943–1953). Сартр опубликовал четыре философских сочинения, романную трилогию, программное эссе «Что такое литература?» (по Сартру, литература должна «не созерцать мир, а его переделывать»), а еще работы о Бодлере и Жане Жене, написал 6 пьес (его «Муха» была поставлена в 194З году в оккупированном Париже), два киносценария и даже слова к песне Жюльетт Греко…

«Ни один французский интеллектуал не может оспорить в это время его первенство. Ни один писатель, ни один философ не может сравниться с ним по продуктивности. Есть феномен по имени Сартр, как в предыдущем веке существовал феномен Виктора Гюго», — мнение историка Мишеля Винока.

Сартр никогда не прятался в «башни из слоновой кости», он хотел быть и был причастным ко всем заботам, тревогам и страстям своего века. Он осознавал себя с помощью истории, внутри истории и для истории. Все его романы, рассказы, пьесы — это удивительное слияние литературы и философии, и в этом, кстати, тоже одна из причин успеха Сартра. Его слово было подобно оружию. Страстный полемист, он не боялся оскорбить или унизить, он был абсолютно свободен в своих высказываниях, свобода была для него абсолютом. «Я не связан ничем из того, что я написал». Сегодня одно, завтра — другое. Некоторые критики даже говорили об интеллектуальной шизофрении Сартра: то он — чистый сострадатель, то апологет насилия, то на стороне добра, то переходит за грань зла. «Философствующий динозавр», — как кто-то его назвал. Не случайно, когда Сартр ушел со сцены, появились книги с характерным заголовком «Нужно ли сжечь Сартра?» и «Сартр без табу».

Одними из последних работ Сартра стали пьесы «Некрасов» (1956) и «Затворники из Альтоны» (1960) В «Некрасове» писатель протестует против государственной машины как фабрики лжи, а в «Затворниках» Сартр вскрывает истоки фашистских изуверств. В этих и в других своих пьесах Сартр показывает зрителю многообразие ситуаций выбора. Ситуация — это уникальный шанс противостоять историческому Абсурду событий и сохранить собственное достоинство. Но борясь за свое достоинство, человек разделяет ответственность и за то, чтобы и у Истории было истинное человеческое лицо. Если же у Истории оказывается «абсурдное и ужасное лицо», — это означает одно: недостаток решимости бросить вызов Абсурду.

В 1964 году Сартру присудили Нобелевскую премию в области литературы, однако он отказался от получения этой премии, заявив, что она присуждена ему консервативными силами. Вот так решил — и отказался! Захотел остаться свободным и не зависимым ни от кого! И невольно вспоминаются наши деятели культуры, которые — только помани их пальчиком! — бегут в Кремль за наградой, преданно заглядывая в глаза власти. Сартр на награды и подачки не покупался!..

К середине 70-х годов, презирая здоровый образ жизни и работая чрезмерно много, он почти ослеп. И, хотя он говорил раньше: «Я мог бы писать и во мраке», — ему пришлось объявить о своем уходе из литературы. А свое пристрастие к куреву, выпивке и транквилизаторам только усилил. Жене и подруге Симоне де Бовуар он признавался, что с виски и таблетками он «соображаем в три раза быстрее, чем без них».

Думал ли Сартр о смерти? О смерти он рассуждал неоднократно в своих писаниях. «Вы хотите, чтобы я вам сказал, почему вы не боитесь смерти? — потому что каждый из вас думает, что она поразит не вас, а соседа».

В работе «Дьявол и Господь Бог» (1951) Сартр писал:

«Я умолял, выпрашивал, слал послания к небесам — никакого ответа. Небо ничего не знает, ему даже имя мое не знакомо. Я ежеминутно задавал себе вопрос: что я в глазах бога? Теперь мне известен ответ: ничто, бог меня не видит, бог меня не слышит, бог меня не знает. Ты видишь эту пустоту над нашими головами? Видишь этот пролом в дверях? Это бог. Видишь эту яму в земле? Это бог. Это тоже бог. Молчание — это бог. Отсутствие — это бог. Бог — это одиночество людей».

Еретик. Безбожник. Хотя, возможно, умирая, Сартр обращался именно к Богу, как к последней инстанции…

Незадолго до смерти Сартр опубликовал в «Нувель обсерватер» большое интервью. Это последнее Слово прозвучало страшновато. Он сказал о своем отчаянии, о том, что пришел к мысли: «Ничем это никогда не кончится, нет цели, а есть только маленькие задачки, во имя которых сражаются; мир кажется безобразным, дурным и безнадежным…»

Это о мире, и об индивиде: «Всякое существо рождается без причины, продолжает себя по слабости и умирает случайно».

Жан Поль Сартр умер 15 апреля 1980 года в Париже, в возрасте 74 лет. До 75 не хватило двух месяцев с несколькими днями.

Как написал Ромен Леик в журнале «Шпигель», «Сартр умер изнуренным стариком с потухшим взором, бормоча что-то невнятное, — и в то же мгновение духовный пастырь мятежного поколения вошел в царство легенд, ступил туда с ликом величавым, просветленным, отрешенным. Официальных похорон не было. Предчувствуя близкий конец, Сартр сам попросил об этом. Однако к похоронной процессии, которую составили лишь близкие покойного, на пути к Монпарнасскому кладбищу стихийно присоединились более 50 тысяч человек. Это было прощание с эпохой…»

Однако идеи и сочинения Сартра не ушли в забвение. Старый гуру востребован и в наши дни, хотя, конечно, как отмечает «Шпигель»: «Время ангажированного интеллектуала а-ля франсэз, который с одинаковым успехом мог быть партизаном, агитатором, писателем, журналистом, ученым, прошло. Он тоже стал жертвой глобализации».

И все же, все же Сартр по-прежнему в интеллектуальном строю, хотя точнее сказать: в разброде.

В записных книжках Венедикта Ерофеева отмечено: «У Сартра очень лихо: „Существование другого — недопустимый скандал“».

А мы с вами живем по-прежнему среди других… Стало быть, Сартр вечнозеленый!..

Противница семейных оков

А теперь — Симона де Бовуар. Тоже парижанка. Моложе Сартра на два с половиной года — родилась 9 января 1906 года. Писательница. Автор романов «Гостья» (1943), «Чужая кровь» (1945), «Мандарины» (1954, Гонкуровская премия), автобиографической трилогии «Мемуары хорошо воспитанной девушки» (1958), «Сила зрелости» (1960), «Сила вещей» (1963), повести «Прелестные картинки» (1967), эссе, путевых заметок и других произведений. О книге «Второй пол» — разговор особый.

Родилась Симона в добропорядочной буржуазной семье, но с бунтарским сердцем и с детства отличалась своенравием и капризами.

Постоянные крики: «Я сама!» и «Я так хочу!» Симона буквально терроризировала родителей, и те потакали любым ее прихотям, лишь бы она, как говорится, не возникала. Контролировать маленького бесенка было невозможно, она была «кошкой, гуляющей сама по себе», уже во взрослом возрасте, Симона, вспоминая свои ранние годы, говорила: «Все дело в моей сильной жизнеспособности и жажде экстремизма». Такой бытовой, комнатный экстремизм.

Знакомство Симоны и Сартра состоялось в 1929 году в Сорбонне. Внешне они никак не подходили друг к другу. Стройная и красивая Симона де Бовуар, всегда элегантно одетая и ухоженная, и Сартр — непонятно какой — некрасивый, маленького роста, щуплый, с редкими волосами, левый глаз косил, на правом бельмо. Да еще с рано образовавшимся брюшком. Словом, красавица и чудовище. А вот, возьми, поладили и прожили вместе 50 лет!

До встречи с Сартром Симона была девственницей, а у Жана Поля уже был некий сексуальный опыт. Когда ему было 19 лет, он случайно оказался на чьих-то похоронах, и там ему приглянулась 22-летняя Камилла, весьма искушенная проститутка. Она научила его многому. Четыре дня и ночи они прожили, нет, этот глагол не подходит, лучше — пробуйствовали в постели, пока родственники Сартра не развели их по сторонам. Но тем не менее связь Сартра с Камиллой продолжалась до встречи с Симоной. Сартр нашел красивую интеллектуалку, а Камилла — богатого любовника. И они благополучно расстались.

Увидев красавицу Симону, Сартр влюбился в нее до безумия, а чем пленил ее некрасивый «малыш» Сартр? Интеллектом. Симона была поражена блеском его ума, его способностью полемически ярко вести споры и дискуссии на любые философские темы. От слов Сартра Симона буквально загоралась. Оказалось, что они исповедуют одни и те же взгляды на жизнь и у них кровь одной «философской группы». Вскоре они стали любовниками. «Он был первым мужчиной, с которым я спала…» — написала Симона в одном из позднейших писем и в нем же добавила, что с сексуальной стороны у них не все получалось — «в основном, по его вине…» то есть Сартр как любовник был никудышным, но как собеседник, как друг и как интеллектуал — выше похвал.

Сартр полностью отрицал «буржуазный брак», как лживый и прогнивший институт. Симона, в свою очередь, хотела сохранить репутацию «свободомыслящей особы». Обсуждая мысли и теории о браке, любви и сексе, Сартр и Симона пришли к идее создать свободный любовный союз.

У английской писательницы Айрис Мердок есть выражение, что «брак — это долгое плавание в тесной каюте». Тесной каюты и Симона и Сартр категорически не хотели. Они выбрали большую палубу на гигантском лайнере под названием «Вседозволенность». И заключили некий пакт: быть вместе, поддерживать друг друга; но если возникнет чувство к кому-нибудь другому на стороне, то не препятствовать этому и ни в коем случае не ревновать. Более того, обязательно рассказывать о новой любовной связи, не скрывая никаких деталей, — ведь оба писателя, философы, и это им всегда интересно, как развивается любовный процесс.

И как говорил Михаил Горбачев: процесс пошел!

Свободное плавание под знаком дозволенности

Моногамия — это однообразная скучная проза. Полигамия — это приключение, детектив с неясным концом. Сартр и Симона отправились на любовную охоту, при этом они постоянно подчеркивали, что «мы по-своему верны друг другу».

В 1934 году, во время учебы в Берлине, Сартр в первый раз воспользовался правом заключенного пакта с Симоной и открыто влюбился в некую Мари, жену одного из студентов. Симона решила «взглянуть» на Мари, посмотрела и убедилась: всего лишь любовная интрижка, Сартр как был, так и остался в ее власти.

В 1938 году Сартр и Бовуар обосновались в Париже и поселились в разных номерах отеля «Мистраль». Никакого общего стола, домашних обедов, — богема так не живет! — только кафе, только встречи с друзьями и товарищами по искусству: Андре Мальро, Жан Ануй, Альбер Камю и другие яркие личности. Споры до хрипоты. Фонтан идей. Интеллектуальное наслаждение…

В конце 30-х Симона де Бовуар стала опекать одну из студенток, приехавшую из России, — Ольгу Козакевич. Опека переросла в нечто большее, Ольга стала членом семьи и разделила постель с Сартром, одним из столпов экзистенциализма. Симона смотрела на эту связь вполне спокойно: Сартр ведь дома, а не с кем-либо там на улице. Чуть позднее и у самой Симоне возник интерес к Ольге — лесбийский интерес. «Философский союз» Сартр — Бовуар получил «второе дыхание». Вскоре подоспела и младшая сестра Ольги — Ванда. Семья обзавелась новым членом. Затем было образовано сексуальное трио с рыжеволосой Бьянкой Бьененфельд. Тут только успевай поворачиваться: литература, кафе, секс…

Симона не отстает от Сартра и заводит любовный роман с одним из студентов Сартра из Сорбонны Жак Лораном, который был на 17 лет моложе ее. Жак Лоран тоже вошел в «семью», параллельно он находился в любовных отношениях с Ольгой, — все перепуталось в доме Сартра — Бовуар! И при всем при этом Сартр и Симона сохранили хорошие, нет, отличные отношения между собой. В годы второй мировой войны Сартр писал Симоне: «Любимая, десять лет знакомства с тобой были самыми счастливыми годами моей жизни. Ты самая прекрасная, самая умная и самая страстная. Ты не только вся моя жизнь, ты моя гордость». А еще Сартр называл Симону своей сутью.

Когда Симона де Бовуар вошла в зрелый 40-летний возраст, ее суть взбунтовалась: влияние интеллекта ослабло, и ей захотелось грубого «мачо» — таким мачо явился молодой американский писатель Нельсон Олгрен. «Приходи, любимый, — писала она Олгрену, — приходи и возьми меня в свои сильные, нежные и жадные руки». Их роман начался в 1947 году в Чикаго и длился четыре года, а потом она вернулась к «милому малышу» Сартру, а переписка продолжалась еще 27 лет! «Любимый крокодил» — называла Бовуар Олгрена, а он ее — «пьяной лягушкой», и она признавалась ему, что «лежать в крокодильем желудке лягушке, должно быть, приятно, тепло и уютно».

Кто кого съел: «крокодил» «лягушку» или, наоборот, «лягушка» «крокодила», не совсем ясно, но они расстались не очень дружелюбно. А потом неожиданно появилась на свет «Письма к Нелсону Олгрену» с подзаголовком «Трансатлантическая любовь 1947–1964» и в ней вывалены все пикантности и пряности их отношений. А до этого любовные письма Симона использовала в романе «Мандарины», за которую получила Гонкуровскую премию. Нельсон Олгрен негодовал: «Черт ее побери! любовные письма — это слишком личное. Я не раз бывал в публичных домах, но даже там женщины держат двери закрытыми». То женщины, а то — писательница: ей важно пережить любовную связь на страницах книги!..

После Нельсона Олгрена в 1954 году появился Клод Ланцман, который был на 20 лет моложе Бовуар. Он был очарован ее проницательным и смелым умом. Связь эта продолжалась 7 лет.

Как это всё понять? С обычной обывательской точки зрения трудно. Но Симона де Бовуар была не обывательницей, а искательницей новых отношений между женщиной и мужчиной. Ее друзья часто шутливо называли ее Нотр Дам де Сартр и Ла Гранд Сартрез (по аналогии с Сартром и коньяком), но она хотела играть не второстепенную роль, а главную.

В 1949 году вышла книга Симоны де Бовуар «The second sex», которую переводят как «Второй пол» или как «Второй секс». Она стала не только манифестом, но и библией феминизма. Знаменитая фраза: «Никто не родится, пока не появится женщина». В книге много эпатажа — нападки на церковь: как можно запрещать аборты, но благословлять мужчин, идущих на войну? Это не лицемерие, а отношение Симоны к лесбийской любви, которую она считала «идеальной формой посвящения юной девушки в таинства секса». Плюс апология свободной любви. «А не обязательно быть матерью, чтобы рожать себе подобных». И апофеоз: «Сам принцип брака непристоен, поскольку он превращает в право и обязанность то, что должно основываться на непроизвольном порыве». Не это ли воспевал наш Игорь Северянин?

Душа — как парус, душа — как арфа.

О чем бряцаешь? Куда летишь?..

И вообще все — «Свежо и знойно. Светло и смело». Как написала Симона в книге «Второй пол (или секс)»: «Нас интересуют перспективы личности не на пути к счастью, а к свободе». Женщина — не самка, не вещь, она — личность! Естественно, книга имела шумный успех и ее многократно переиздавали во всех странах, кроме России, разумеется.

Пока Симона была в своем свободном полете — то сестры Коз, как она называла Ольгу и Ванду, то Олгрен, то Ланцман, то еще кто-то, Сартр перебирал свою сексуальную колоду: Долорес и кто-то еще. «Главная причина, по которой я окружаю себя женщинами, — говорил Сартр, — заключается в том, что я предпочитаю их компанию мужской компании. Мужчины обычно нагоняют на меня скуку».

И опять же можно подверстать Северянина: «Ах, в каждой фее искал я фею…»

Влюбленности вспыхивали и гасли. Отдалившись друг от друга, Сартр и Симона вновь сблизились и стали вместе разъезжать по миру.

Последний «взбрык» Сартра — Арлетт эль-Каим, молоденькая студентка из Алжира, ставшей не только убежденной сторонницей философского учения Жана Поля, но и любимым секретарем обожаемого «гуру». 17-летняя пламенная евреечка утешала Сартра и в постели, да так страстно, что даже хотел на ней жениться. Потом передумал и… удочерил. «Дочь» нисколько не мешала Симоне.

Конец Сартра был печальным. Он почти ослеп. Перестал писать. И 15 апреля 1980 года отправился в царство теней. Для 72-летней Симоны де Бовуар это был удар, к тому времени ее страсти к другим «объектам» поутихли. По поводу Сартра она написала: «Его смерть разъединила нас. И даже, когда я умру, мы не будем вновь вместе». Она отгородилась от мира и прожила еще 6 лет в квартире с окнами, выходящими на кладбище Монпарнас.

Симона де Бовуар умерла 14 апреля 1986 года, за день до дня ухода своего неофициального мужа и большого друга Жана Поля Сартра. Ее похоронили рядом с ним. И в каком-то мистическом смысле они оказались рядом и продолжили путешествие в вечность.

Вот, пожалуй, и все об удивительном тандеме писателей: Жане Поле Сартре и Симоны де Бовуар.

И в финале — «Тошнота», отрывок из романа: «…Им тоже, чтобы существовать, надо держаться кучно… Когда живешь один, вообще забываешь, что значит рассказывать правдоподобные истории исчезают вместе с друзьями. События тоже текут мимо: откуда ни возьмись появляются люди, что-то говорят, потом уходят, и ты барахтаешься в историях без начала и конца».

Добавлю от себя: гиганты уходят, пигмеи остаются. Вот в чем ужас. И в 100-летие Сартра в одной из наших газет появилось смешливая заметка о «маленьком смешном человечке в толстых очках» с такой гламурненькой концовкой: «Смешной, маленький… Он похож на юмориста Евгения Петросяна. Такой зайчик».

Ох, уж эти литературные моськи — так и хочется кого-то из великих облаять и, может быть, даже ущипнуть за ногу. Зайчик!? Сартр — это настоящий динозавр мировой литературы.

«Все, буквально все, написанное Сартром, надо перечитывать», — требует видный деятель французской культуры Бернар-Анри Леви.

Что ж, будем перечитывать…

Путешествие на Запад

Путешествие!.. Господи, сколько лет сидели за железным занавесом и вдруг дозволили увидеть мир. Незнакомый. Чужой. Притягательный.

«Жизнь во время путешествия — это мечта в чистом виде», — утверждала Агата Кристи. А Гилберт Честерсон с луковой усмешкой говорил: «Путешествие развивает ум, если, конечно, он у вас есть».

Лично я обожаю путешествовать. Но скажу откровенно: только не на Восток. Довелось мне побывать во Владивостоке, в Бухаре и в Каире, — не понравилось. Восток — не по мне. Мое — это Запад. Запад меня пленяет и очаровывает. Может быть, в какой-то реинкорации я жил в Европе?.. По крайней мере, когда я впервые оказался на Западе (в составе престижной группы советских журналистов в июле 1973 года в Льеже, а далее поездка по Бельгии, Люксембургу и Голландии), то первое, что я почувствовал, что я — дома. И мне было там хорошо и комфортно, невзирая на все «гримасы капитализма».

Я видел Рим, Париж и Лондон,

Везувий мне в глаза дымил… —

писал Константин Случевский. Но при этом, конечно, не забывал я и про горько-сладкий «дым отечества». И какого русского не гнетет «тоска по родине»?! Как там у Марины Цветаевой?

Но если по дороге — куст

Встает, особенно — рябина…

Русский писатель на Лазурном берегу

Нет, я не в том тебе завидую

С такой мучительной обидою,

Что уезжаешь ты и вскоре

На Средиземном будешь море…

… Я это сам не раз испытывал…

Николай Гумилев. «Отъезжающему»

Предлагаю читателям беглые заметки про Италию. Мне посчастливилось, — что там лукавить! — в третий раз посетить эту удивительную страну. Божественную Италию. Великолепную Италию. Конечно, там есть своя драматическая, история, даже свой итальянский фашизм, существуют многочисленные проблемы (а где их нет!), но я пишу не социологическое исследование, не социально-экономический трактат, а всего лишь небольшое лирическое повествование, и даже не повествование, а крохотный сюжетик. Некий размышлизм по поводу Италии. И тут надо сделать признание: Италия создана специально для наслаждения. Здесь даже у самых холодных людей пробуждается чувственность. Отчаявшиеся люди возрождаются, к жизни. Больные выздоравливают, а влюбленные и вовсе теряют голову. Страна-праздник. Сиеста длиною в жизнь.

В кровавые 30-е годы Мандельштам восклицал:

В Европе холодно. В Италии темно.

Власть отвратительна, как руки брадобрея…

В Италии ночью, конечно, темно, а так — солнце, солнце!.. Когда в Москву нагрянула хмурая осень со слякотью и жаркими предвыборными бурями, особенно хочется вспоминать Италию. Ее вечно голубое небо и состояние вечной Примаверы — не сменяющейся Весны.

Русские поэты об Италии

Как тут не вспомнить нашего Пушкина. В своем «Путешествии в Арзрум» он мечтал:

Поедем, я готов; куда бы вы, друзья,

Куда бы ни вздумали, готов за вами я

Повсюду следовать, надменной убегая:

К подножию ль стены далекого Китая,

В кипящий ли Париж, туда ли, наконец,

Где Тасса не поет уже ночной гребец,

Где древних городов под пеплом

дремлют мощи.

Где кипарисные благоухают рощи,

Повсюду я готов. Поедем…

Но, увы, Александр Сергеевич так и не поехал ни в Китай, ни в Париж, ни на родину поэта Торквато Тассо в Италию. Пушкину пришлось странствовать лишь по российским дорогам.

Другим повезло больше. Например, Гоголю. После Италии Швейцария и Германия казались ему «низкими, пошлыми, гадкими, серыми, холодными…» Он пишет с дороги: «Не успел я въехать в Италию, уже чувствую себя лучше. Благословенный воздух ее уже дохнул». Через две недели по приезде Николай Васильевич признается: «Небо чудное, пью его воздух и забываю целый мир».

Борис Зайцев подтвердил: «Вечное опьянение сердца» Италией.

Герцен: «В Италии все определенно, ярко, каждый клочок земли, каждый городок имеет свою физиономию, каждая страсть — свою цель, каждый час — свое освещение, тень как ножом отрезана от света; нашла туча — темно до того, что становится тоскливо; и светит солнце — так обливает золотом все предметы, и на душе становится радостно».

«Волшебный край!» — восклицал Яков Полонский. «Италия для нас не географическое, не национальное понятие, — утверждал Николай Бердяев. — Италия — вечный элемент духа, вечное царство человеческого творчества… В Италии русскому вольно дышится».

Многие русские писатели и поэты приезжали и жили в Италии: Баратынский, Батюшков, Языков, Зинаида Волконская и Растопчина, Тургенев и Некрасов, Бунин и Брюсов, Мережковский и Блок, — всех не перечислишь.

А художники! В Российской академии художеств бытовала традиция — посылать лучших учеников стипендиатами в Рим на стажировку. Многие ездили туда и после окончания Академии, а кое-кто подолгу жил на Аппенинах. Александр Иванов — автор знаменитой картины «Явление Христа народу» — прожил в Италии 30 лет, а замечательный художник-пейзажист Сильвестр Щедрин умер в Италии и похоронен в Сорренто. Много лет провел в Италии Орест Кипренский.

Но вернемся к писателям и поэтам. Павел Муратов написал толстенную книгу «Образы Италии». «Эта вечная зелень… волнует и очаровывает сердца северных людей…» — отмечал он.

Поэт Арсений Голенищев-Кутузов писал в стихотворении «В садах Италии» (1904):

Если ждет твое сердце любви — поспешай

В тот излюбленный солнцем, пленительный край,

Где у склонов цветущих прибрежий и гор

Расстилается моря лазурный простор,

Где красу юных пальм сторожит кипарис,

Где с землей небеса в томной неге слились.

Там недвижной теплынью окутанный день

Будет нежить мечтаний беспечную лень;

А крылатая, черная южная ночь

Обоймет… обольстит… и умчит тебя прочь

От забот и боязни, сомнений и слез

В звездный мир воплощенья несбыточных грез.

Этот мир… он — порыв, он — безумье, он —

бред!

Ни минувшего в нем, ни грядущего нет!

Он, лобзая, молчит, потому что нет слов,

Чтобы выразить зной его пламенных снов;

К жизни робкого сердца, объятого тьмой,

Он прильнет лишь на миг… но тот миг —

будет твой!

Звучит, возможно, это архаично, но так писали прежде. Классика. С этим надо смириться. «В ночи лазурной почивает Рим…» — писал Тютчев. О Вечном городе Бунин: «Дул теплый ветер. Точно сея/ Вечерний сумрак, жук жужжал./ Щербатый остов Колизея/ Как чаша подо мной лежал…»

Валерий Брюсов:

Я — неведомый прохожий

В суете других бродяг;

Пред дворцом, где жили дожи,

Генуэзский вьется флаг…

«Флоренция, ты ирис нежный», — восхищался Александр Блок. В своем цикле «Итальянские стихи» писал: «В черное небо Италии) Черной душою гляжусь». И строки, посвященные «Девушке из Spoleto»:

Тихо я в темные кудри вплетаю

Тайных стихов драгоценный алмаз.

Жадно влюбленное сердце бросаю

В темный источник сияющих глаз.

Николай Гумилев в книге «Колчан» посвящает строки разным городам Италии: Венеции, Риму, Болонье, Падуе… «В Генуе, в палаццо дожей/ Есть старинные картины,/ На которых странно схожи/ С лебедями бригантины…» И еще:

В глухой таверне старого квартала

Сесть на террасе и спросить вина,

Там у воды приморского канала

Совсем зеленой кажется стена.

Еще один поэт Серебряного века — Вячеслав Иванов. В 1924 году он из России безвозвратно уехал в Италию. Там перешел в католичество, поселился в Риме на Терпейской скале. Умер 16 июля 1949 года в Риме. Оставил циклы стихов «Римские сонеты» и «Римский дневник 1944».

Люблю домов оранжевый загар,

И людское меж старых стен тесненье,

И шорох пальм на ней в полдневный жар;

А ночью томной вздохи каватины

И под аккорды бархатных гитар

Бродячей стрекотанье мандолины.

В Италии появился на свет роман «Доктор Живаго», который принес Борису Пастернаку славу и хулу, и привел поэта к преждевременной смерти. В 1964 году в Италии Анне Ахматовой была вручена литературная премия «Этна-Термина».

Поэтам из ахматовского окружения — Бродскому и Рейну судьба тоже подарила Италию, а Бродский и вовсе покоится на кладбище в Венеции, рядом с Сергеем Дягилевым. Он с полным правом мог сказать: «И я когда-то жил в городе, где на домах статуи…»

Площадь пустынна, набережные безлюдны.

Больше лиц на стенах кафе, чем в самом кафе…

Друг Иосифа Бродского Евгений Рейн выпустил книгу итальянских стихов «Сапожок»: «Стационе Гран-Канале!/ Правый Боже! О, взгляни!/ Были!/ Нас не доконали/ отраженья и огни».

За вокзалом в закатном кармине

я сидел, опрокинувши джус.

Никакой ностальгии в помине,

о, проклятый Советский Союз!

Несусветные мотоциклеты

пролетавши безумной стрелой

и фонтаны плясали балеты,

и цыгане бродили толпой…

Стихи об Италии можно приводить без конца. И я, грешный, не удержался и обольстился звуками лиры:

В России серость и грязь,

И вдруг аномалия:

Искусства древнего вязь —

Италия!..

Сан-Ремо

В эту поездку в Италию я не посещал ни Рим, ни Флоренцию, ни Венецию, ни Ассизи, ни Пизу, ни Милан, а на короткое время обосновался на севере Италии, в Лигурии, на Лазурном берегу. Чудесненькое местечко, — я вам доложу. Даже больше: вариант рая на земле. Если вся Италия — это сапог, то Лигурия — жемчужная брошь, сверкающая на солнце. Или праздничная бирюза, как выразился Бродский.

Представьте, кромка берега, защищенная горами и обращенная к морю. Особый климат. Вечная весна. Солнце светит 3 тысячи часов в год. Температура воздуха в районе +20–25, самая нижняя холодная точка +8. И не надо никаких шуб и ватников.

Лазурный берег — сплошная вереница белоснежных вилл и живописных парков, неожиданно переходящих в скопище многоэтажек современного дизайна. Итальянская Ривьера (а есть еще французская) делится на две части: Ривьера Цветов (гвоздики, розы, мимозы, хризантемы экспортируются во все страны Европы, прибывают и благоухают у нас) и Ривьера Пальм (более 40 разновидностей. Если пальмы в Гаграх — это экзотика, то тут повседневность). Нежно голубое небо. Переливающееся всеми оттенками синевы и аквамарина Лигурийское море. Белоснежные яхты. А еще — «шлюпки, моторные лодки, баркасы, барки,/ как непарная обувь с ноги Творца» (Бродский). Песочные и галечные приветливые пляжи с разноцветными зонтами. Очевидно, Остап Бендер не знал о существовании Лазурного берега, иначе он не мечтал бы о Рио-де-Жанейро. В Средиземноморье лучше. Правда, тут ходят не в белых штанах, а в трусах и шортах, а иногда и без оных. И такая кругом благодать. Лежбище миллионеров. Пристанище туристов. Воплощенная мечта романтиков и идеалистов. И, конечно, здесь отдыхали и жили многие знаменитости: Мопассан (в Портофино он начал писать «Милого друга»), Хемингуэй, Чарли Чаплин, Луи Армстронг, Мадонна и далее по звездному списку. А уж как любили Лазурный берег художники, и прежде всего импрессионисты! Клод Моне млел от городка Бордигерра. А кто не млел?!..

Городков и поселений на Лазурном побережье множество, мы выбрали с женой Сан-Ремо, столицу Цветочной Ривьеры (59 тыс. чел.) Его основание относится к 1 веку до нашей эры. Курортным городом Сан-Ремо стал с середины XIX века. Здесь обосновалась в те времена русская община. Были консульство, библиотека, небольшое издательство книг и газет на русском языке, а кроме того, настоящая русская баня и пекарня, где пекли черный хлеб. И самое главное — Русская церковь. Она была освящена в декабре 1913 года. Автором проекта выступил Алексей Щусев (да, тот самый, кто спроектировал мавзолей в Москве). Сам Щусев в Сан-Ремо не прибыл, а привязку к местности и ведение строительства осуществил местный архитектор Пьетро Агости. Церковь небольшая, но изящная. В годы Второй мировой войны в нее попала бомба: пробила крышу, но не взорвалась, — Бог хранил! А главный храм Сан-Ремо — собор Сан-Сиро, построенный в XII веке.

Знаменит Сан-Ремо своей набережной, которая называется corso Imperatrice. Это супруга Александра II Мария Александровна не раз бывала в Сан-Ремо и подарила городу пальмовые деревья, которые стали украшением приморского променада (или скажем привычней: бульвара). Променад выложен красивой плиткой, затенен пальмами и овеваем морским ветерком. Эх, в Москве бы такой!..

Еще достопримечательность Сан-Ремо — казино и театр «Аристон», где проходят известные в России музыкальные фестивали итальянской песни (первый состоялся 29 января 1951). Любопытно, что в Сан-Ремо проводится еще один песенный конкурс как бы в противовес основному фестивалю. Он посвящен певцу Луиджи Тенько, который покончил жизнь самоубийством в январе 1967-го, выразив тем самым протест против необъективности жюри. Вот такие разыгрываются иногда страсти в городе Красоты и Цветов.

Об архитектуре Сан-Ремо не пишу — в основном это стиль «либерти» и разнообразная эклектика, но вполне красивая. В городе много ресторанов, баров, кафе. И тут надо отметить, что итальянцы — большие любители поесть. Еда в Италии — это не просто еда, это — культ, нечто святое. Не случайно книга «Искусство хорошей еды» Пеллегрино Артузи — самая издаваемая и читаемая книга за всю историю Италии после «Обрученных» Алессандро Мандзони и «Пиноккио» Карло Коллоди. Каждый итальянец проводит на кухне 3 часа 11 минут ежедневно. Еще бы! Прежде чем приготовить, надо выбрать из чего. 365 различных паст /или макарон, по-нашему/ и 365 видов соусов! Головокружительные комбинации! А салаты? А вина?.. Нет, только не перечислять, а то можно увязнуть, пустить слюни и срочно бежать на собственную кухню что-то перехватывать. Конечно, у нас нет традиционных итальянских лепешек с сыром фокаччо-фомаччо, но что-то тоже обязательно найдется …

Толстых в Сан-Ремо немало, особенно выделяются необъятными формами женщины. На диетах в Италии сидят только топ-модели, а все остальные кушают в удовольствие. Много пожилых и стариков, нежащихся под постоянным солнцем. Жители Сан-Ремо в шутку называют свой город домом престарелых. Достойная пенсия, вечное тепло, красивые виды — что еще надо на закате жизни?..

Вилла и деньги Нобеля

И еще одна достопримечательность Сан-Ремо: вилла Альфреда Нобеля. Для тех, кто не знал или запамятовал: Нобель — крупный капиталист конца XIX века, владелец 93 заводов, создатель динамита, искусственного шелка и газовых моторов, увековечивший свое имя на листке бумаги, исписанном от руки. Он учредил премии тем, кто «принес человечеству наибольшую пользу». Это завещание Нобель написал в Париже 27 ноября 1895 года. Он сделал 85 научных открытий, но только этот листок завещания обеспечил ему бессмертие. Нобелевские премии! Это престиж, слава и деньги!

Оставим в покое историю присуждений Нобелевской премии, хотя это тоже увлекательная история (ее не получил из-за каких-то бумажных формальностей Лев Толстой). Вспомним, что до 1917 года первыми русскими нобелевскими лауреатами были физиологи Павлов и Мечников. Сколько выдающихся физиков, а сколько и лириков! Среди русских писателей — Бунин (1933 год), Пастернак (1958), Шолохов (1963), Солженицын (1970) и Иосиф Бродский (1987).

В своей нобелевской речи Бродский отметил значение именно литературы: «Хотя бы уже по одному тому, что насущным хлебом литературы является именно человеческое разнообразие и безобразие, она, литература, оказывается надежным противоядием от каких бы то ни было — известных и будущих — попыток тотального, массового подхода к решению проблем человеческого существования. Как система нравственного, по крайней мере, страхования, она куда более эффективна, нежели та или иная система верований или философская доктрина».

А теперь о самом Альфреде Нобеле. Он родился 21 октября 1833 года в Стокгольме. Когда ему шел 9-й год, семья переехала в Санкт-Петербург. Одним из учителей его стал петербургский профессор, знаменитый химик Николай Зинин, это он привил мальчику любовь к науке, хотя поначалу Альфреда Нобеля больше привлекала литература, и он сочинял пьесы и писал романы. Но дело, бизнес перевесили все. Со своими братьями Людвигом и Робертом Альфред Нобель организовал «Товарищество нефтяного производства братьев Нобель», и к концу XIX века Нобели контролировали до 90# российской нефти. В 1917 году нефтяная компания была национализирована.

Все братья Нобели были талантливыми трудоголиками и утверждали: «В тот день, когда не хочешь работать, не должен и есть». Альфред Нобель многое успел сделать, но к концу жизни из-за сложных отношений с французским правительством покинул Париж и переселился на купленную им в Сан-Ремо виллу, где в течение своих последних 5 лет продолжал проводить научные эксперименты. Трехэтажная вилла Нобеля достаточно скромная, мебель, кабинет и спальня — все почти аскетические. Наш какой-нибудь богатей, торгующий стиральным порошком, наверняка имеет более роскошные апартаменты, но будут ли его помнить потомки?.. А вот Нобель! Нобель на века.

Несколько штрихов из частной жизни Альфреда Нобеля: он не был женат и не имел детей. Увлечение Бертой Кински (в замужестве баронесса фон Зуттнер) ни к чему не привело. И были еще долгие и мучительные отношения с Софи Хесс, цветочницей из венских окраин. Он дал ей образование, обеспечил ей роскошную жизнь, но все тщетно: леди из цветочницы не получилось. В конце концов она вышла замуж за бывшего кавалерийского капитана фон Капивара и продолжала шантажировать своего богатого покровителя. После смерти Альфреда Нобеля она выменяла 216 интимных писем, обращенных к «фрау Софи Нобель», у родственников покойного за кругленькую сумму. Пошлая и ничтожная женщина! А великий Нобель умирал в Сан-Ремо на своей вилле в одиночестве. У его постели не оказалось никого, кроме слуг, разумеется, не понимавших шведского — языка своего хозяина. А он из-за инсульта не мог говорить ни по-английски, ни по-французски.

Альфред Нобель умер 10 декабря 1896 года, в возрасте 63 лет. В день его смерти и происходит присуждение Нобелевских премий. Мне, скромному литератору, она, конечно, не светит, и об этом я грустно написал в книге посетителей на вилле Альфреда Бернхарда Нобеля, мол, греет талант других нобелиатов — Бунина и Пастернака. А мой удел: писать и писать. Как язвительно говорил Паниковский Балаганову: «Пилите, Шура, пилите…»

Ницца

Живя в Сан-Ремо, мы с женой сделали несколько марш-бросков по Лазурному побережью. Посетили Монако и Монте-Карло, о котором Маяковский писал: «А вот Монте-Карло не спит, в казино дуют пиковые дамы, продуваясь в сто систем». Продувать таким тяжелым трудом заработанные маленькие литературные гонорары — не хотелось. Мы гордо встали в позу Владимира Владимировича:

Сквозь звезды утро протекло…

на грандиозье Монте-Карло

поганенькие монтекарлики.

Нас привлекала Франция. Ницца — неофициальная столица Лазурного берега (343 тыс. чел.), куда мы и устремились. В октябре 1843 года Гоголь писал Жуковскому: «Ницца — рай: солнце, как масло, ложится на всем…» Действительно, все утопает в лучах, солнце играет и резвится, как ребенок. Хотя не для всех этот солнечный город был радостью, в тяжелые минуты своей жизни Тютчев писал:

О, этот Юг! о, эта Ницца!..

О, как их блеск меня тревожит!

Жизнь, как подстреленная птица,

Подняться хочет и не может.

Нет ни полета, ни размаху —

Висят поломанные крылья.

И вся она, прижавшись к праху,

Дрожит от боли и бессилья…

Эти строки Федор Иванович написал 21 ноября 1864 года в Ницце, где пребывал в одиночестве, пытаясь унять боль после смерти Елены Денисьевой.

Описывать белоснежную и трепетную Ниццу, раскинувшуюся вдоль залива Ангелов, не буду — на то есть туристические путеводители. Отмечу лишь знаменитый 6 километровый Promenade des Anglais (Английский променад) и лучший отель города «Негреско» — здание в стиле бель-эпок с огромным куполом — неофициальный символ Ниццы. Моя задача иная: поговорить о русских в Ницце) и выбросим за борт французских художников Рауля Дюфи и Анри Матисса, творивших на Лазурном берегу, — нельзя объять необъятного. Но с кого начать — с венценосных особ или с простых смертных, с подданных русских царей? Начнем с верхушки вертикали.

Царские истории

Император Николай 1, который был «гонителем передовой русской культуры», по оценке советских историков, «и всеми средствами старался укрепить самодержавие», был мужчиной статным, видным и красивым. И непрочь, как говорится, пошалить. Ему приглянулась 20-летняя невинная девушка, дочь гувернантки-шведки. Император провел с ней часок, получил удовольствие и… зачал ребенка, дитя соблазна и любви. И появилась на свет незаконорожденная Жозефина, сокращенно Юзи, девочке дали фамилию одного из советников царя Кобервайна. Не касаясь деталей ее судьбы, скажем, что она влюбилась художника Жозефа Фрисеро, обвенчалась с ним 1 января 1849 года и, с царского согласия, уехала на родину мужа в Ниццу. У них родилось четверо сыновей, которым дали имена русских императоров и великих князей из-за благодарности за денежки из царской казны. Но прошлое, однако, не давало покоя бедной и одновременно счастливой Жозефине, и она в конечном счете обратилась в католичество и постриглась в монахини. Умерла в женском монастыре. В жилах ее многочисленных потомков течет русская кровь, один из них Серж Рома написал книгу о своих предках, о прабабушке, которая не смогла отказать русскому императору в «таком маленьком удовольствии», если использовать выражение Владимира Набокова.

Вдовствующая императрица Александра Федоровна, супруга Николая I, дважды (в 1856–1857 и 1860 годах) останавливалась в Ницце для поправления здоровья. За ней следовал небольшой двор. А после того как король Виктор Эммануил III подписал договор, в соответствии с которым залив Вильфранш сделался российской военно-морской базой, жители Лазурного берега горячо приветствовали русских матросов и дарили им цветы, золотые кольца, а кое-кто и еще что-то поценнее. Но в итоге эта важная в стратегическом плане военно-морская база была утеряна Россией (не первая и не последняя потеря) и вместо русского флота там обосновалась американская флотилия.

С Ниццей связана судьба и другой русской императрицы — Марии Александровны, супруги Александра II. Ее первенец, цесаревич Николай был помолвлен с датской принцессой Дагмарой. 24 сентября 1864 года он писал: «Ближе знакомясь друг с другом, я с каждым днем более и более ее люблю… Конечно, найду в ней свое счастье…» Но судьба распорядилась иначе. Приехав в ноябре 1864 года в Ниццу, он почувствовал резкое обострение давней болезни, полученной от ушиба спины при падении с лошади еще 4 года назад. Состояние больного быстро ухудшалось. Императрицу врачи уверяли, что у сына ревматизм. Но это было смертельное заболевание. В Ниццу срочно приехали младший брат великого князя Александр и нареченная невеста. Николай Александрович, чувствуя приближающийся конец, собственными руками наложил десницу будущего Александра III на голову Марии Федоровны (так названа была при переходе в православие Дагмара) в самый час кончины 12 апреля 1865 года. Александр III и Мария Федоровна в честь умершего наследника назвали своего сына тоже Николаем. Николай II стал государем-мучеником.

Останки почившего были перевезены на фрегате «Александр Невский» в Кронштадт, но память о нем осталась в Ницце надолго. Улица вдоль виллы «Бермон», где скончался цесаревич, названа «Бульваром Цесаревича». Рядом с виллой в 1912 году возник Русский православный кафедральный собор Св. Николая (архитектор Преображенский). Собор построен в стиле нарышкинского барокко. Внутренний декор и иконостас принадлежит кисти Леонида Пьяновского. В крипте собора находится Музей русской колонии в Ницце. Много личных вещей императора Александра II, в том числе рубашка, которая была на нем в момент покушения, стоившего ему жизни. Русские эмигранты первой волны отдали музею многие бесценные реликвии.

Сразу за собором расположена Мемориальная часовня великого князя-наследника. Раз в году, в день смерти Николая Александровича, здесь проходит торжественная поминальная служба.

Императрице Марии Федоровне тоже пришлось испытать немало горя и несчастий на русской земле. Покидая Россию, 25 апреля 1919 года она сделала в своем дневнике следующую запись: «Смерть Никсы 54 года назад… Незабвенный Никса до последнего вздоха держал мою руку в своей руке…»

И последняя царская история, связанная с Александром II. Тайный роман императора с 18-летней княжной Катенькой Долгоруковой (32 года разницы!). Супруга Мария Александровна, конечно, очень переживала из-за этого, тем более что это был не краткий роман, а длительный, для нее бесконечный. Императрица рожала детей, теряла здоровье и испытывала потрясения из-за измены супруга. Она часто выезжала на Ривьеру. Жила в Сан-Ремо, занималась благотворительностью. Фрейлина двора Анна Тютчева, дочь поэта, писала, что Мария Александровна — императрица-страдалица, а император Александр II — тиран и самодержец. Тиран не тиран, но именно он отменил крепостное право в России и провел необходимые реформы. А Катенька (Катрин, как он ее звал) была его истинной любовью, сохранилось более тысячи писем, которыми обменивались император и его возлюбленная («моя восхитительная фея», — писал он ей).

Спустя 40 дней после смерти в мае 1880 года Марии Александровны, Александр II тайно женился на Екатерине Долгорукой и узаконил их троих детей, предоставил княжеский титул и фамилию — Юрьевские. После гибели императора княгиня Юрьевская покинула Россию, жила в Ницце, где она купила виллу «Жорж», в отелях Парижа и Берлина, жила, разумеется, безбедно (Александр II позаботился о ней) и представляла из себя свергнутую императрицу. Появлялась она и в России. Однажды Александр III, недовольный ее образом жизни, сказал ей: «На вашем месте, вместо того чтобы давать балы, я бы заперся в монастыре». После этой фразы Юрьевская больше не приезжала в Россию. Она умерла 15 февраля 1922 года. Кто-то из журналистов сказал: «Жизнь княгини Юрьевской в истории России была как айсберг, половина которого — тайна».

Другие русские в Ницце

У Николая Заболоцкого есть стихотворение «У гробницы Данте»:

Так бей, звонарь, в свои колокола!

Не забывай, что мир в кровавой пене!

Я пожелал покоиться в Равенне,

Но и Равенна мне не помогла.

Но то итальянец Данте и Равенна, а как жили и упокоились другие русские, не царской крови? В середине XIX века, после того как стал ходить прямой поезд Санкт-Петербург, — Ницца, город в заливе Ангелов, стал называться «зимней столицей» российского царствующего дома. За знатью потянулись и другие обеспеченные люди, кто мог позволить себе холодной русской зимой понежиться под лучами южного солнца.

Мария Башкирцева, художница и мемуаристка, писала: «Я люблю Ниццу; Ницца — моя родина, в Ницце я выросла, Ницца дала мне здоровье, свежие краски. Там так хорошо!.. небо, море, горы…» Картины Марии Башкирцевой украшают Музей искусств Ниццы, а одна из улиц носит ее имя. В разные годы здесь жили Гоголь, Герцен, Достоевский, Чехов (Антон Павлович 5 раз совершал поездки в Ниццу, четыре зимы останавливался в русском пансионе на улице Гуно, в квартале композиторов, в отеле «Оазис», где и создал свою пьесу «Три сестры»); еще Бунин, Георгий Адамович, Марк Алданов… Великие революционеры освятили своим посещением Ниццу — Ленин и Плеханов. В отеле «Негреско» останавливался знаменитый пианист Артур Рубинштейн. Однажды на одном из его концертов кто-то из богатых зрителей возмутился: «Какие пальцы! А какой фигней занимается!»

Русская Ницца. В 1911 году русская колония в Ницце насчитывала более 3 тысяч человек. Одна из главных улиц называется Кронштадтской.

В рассказе «Генрих» из бунинских «Темных аллей» герой с насквозь промерзшего Белорусского вокзала едет на Лазурный берег: «А дальше уже вольный, все ускоряющийся бег поезда вниз, вниз и все мягче, все теплее бьющий из темноты в открытые окна ветер Ломбардской равнины, усеянной вдали ласковыми огнями. И перед вечером следующего, совсем летнего дня — вокзал Ниццы. Он… думал о том, что в Москве теперь двадцать градусов мороза…»

Необходимо вспомнить предпринимателя русско-балтийского происхождения Павла фон Дервиса, нажившего огромное состояние на строительстве и концессии железных дорог в России. В Ницце Дервис купил заброшенный парк Вальроз и построил в нем величественный дворец, а еще разбил сад с каскадами и гротами. Фон Дервис был увлечен не только оборотом денег, но и искренно любил музыку, содержал симфонический оркестр и в Шато Вальроз построил театр на 400 мест. Именно здесь 5 января 1879 года прошла премьера оперы Глинки «Жизнь за царя». Однако неожиданная смерть дочери сразила предпринимателя-мецената, и музыкальная жизнь в Шато Вальроз угасла. Правда, до сих пор функционирует открытая им школа в Ницце. В честь фон Дервиса названа и одна из улиц города.

В Ницце есть и русское кладбище, где покоится прах многих известных русских, прежде всего Александр Герцен. Он умер в январе 1870 года, в Париже и похоронен на кладбище Пер-Лашез, но согласно его завещанию был перезахоронен в семейном склепе в Ницце. «Былое и думы» не могли быть вне Ниццы.

Здесь нашел успокоение поэт Серебряного века Георгий Адамович (1892–1972). Одна из его книг, выпущенная на Западе, носит; символическое название «Одиночество и свобода». Адамович оставил пронзительные стихи. И все время возвращался к теме России:

Что там было? Ширь закатов блеклых,

Золоченых шпилей ям легкий взлет,

Ледяные розаны на стеклах,

Лед на улицах и в душах лед…

И тем не менее Адамович признавал: «На земле была одна столица,/ Все другие — просто города».

В Ницце находится прах Николая Юденича (1862–1933), который согласно «Советской азбуке» Маяковского на букву «Ю»: «Юденич хочет Питер „брать!“» Он, действительно, во главе северо-западной армии пытался взять революционный Питер, но в декабре 1919 года потерпел поражение. Вынужден был эмигрировать. В старой энциклопедии Юденич представлен как «белогвардейский генерал, враг советского народа, ставленник англо-американских империалистов».

Еще один царский генерал Дмитрий Щербачев, который во время Первой мировой войны командовал румынским фронтом, а затем был представителем белых армий при союзном верховном командовании в Париже. Помимо генералов и белых офицеров, есть захоронения царских сановников, камергеров, чиновников, которых накрыла волна революции и которые покинули свою родину.

Фамилии многих неизвестны. К примеру, Леонид Мунштейн (1867–1947). Кто его помнит? Поэт, драматург, фельетонист. Постоянный автор театра-кабаре «Летучая мышь». В эмиграции выпустил один из лучших своих сборников «Пыль Москвы». Очень ностальгировал по прошлому: «Мы глядим на беженскую елку,/ вспоминаем старую Москву./ Рождество… Я плачу втихомолку,/ опустив усталую главу». Мунштейн до конца своих дней оставался непримиримым к советской власти. Задолго до «большого террора», в 1931-м, он напутствовал советских студентов: «Дети! Кончивши вузы с дипломами…/ Не старайтесь встречаться с наркомами…/ Знайте: тот, кто сегодня нарком,/ Может завтра расстаться с пайком,/ Может быть уничтожен тайком…»

В Болье-сюр-Мер, близ Ниццы, лежат останки Марка Слонима (1894–1976). Некогда известный политический деятель, литературный критик, переводчик. В книге «Русские предтечи большевизма» (Берлин, 1922) Слоним писал, что корни большевистской идеологии «уходят далеко в глубь прошлого столетия, не только в учение Маркса, но и в доктрину славянофилов, в коммунистический анархизм Бакунина или социальный максимализм Герцена». Одна из последних книг Слонима: «Три любви Достоевского».

Революция выкинула из России многих заслуженных и достойных людей. Грустно все это. Грустно и мне, старому москвичу, прожившему долгую жизнь в России, от Сталина до Путина. И что в итоге? Остается лишь повторить строки Кирилла Померанцева, поэта дальнего зарубежья (родился в 1906 в Москве, умер в 1991 в Париже):

Опять на дорогах Италии, —

Порывисто дышит мотор,

Венеция, Рим и т. д.,

Помпеи, Миланский собор…

… Но мне ли теперь до Венеции,

До кружев ее базилик,

Когда оборвавшись с трапеции

В бессмыслицу, в старость, в тупик…

Финальный аккорд

Финал. Финиш. Или, как говорят итальянцы: баста! Надо заканчивать эти итальянские заметки чем-то веселеньким, за здравие. У Шолома-Алейхема есть строки (цитирую по памяти): «Что это вы все о грустном да о печальном. Давайте поговорим о другом: как насчет холеры в Одессе?..»

Нет, Одесса нынче не в моде. Вот Куршавель — это да! Хотя и он уже начинает выходить из моды. У Vip-персон из России нынче зуд на Италию. Они пачками скупают дома на побережье, в Форт деи Марми в Тоскане. Местные жители в ужасе от богатых и шумных «новых русских». Сразу в бассейне появляется девушка модельных размеров, на столах — черная икра, шампанское и водка. Гвалт, шум, неразбериха. Как отметила газета Daily Telegraph: «нашествие русских вытесняет итальянцев в горы». Кто-то из них с горечью сказал: «Мы же не покупаем ваш Кремль».

Остается хмыкнуть: н-да или повторить восклицание Владимира Познера: «Такие времена!» Хотя задолго до Познера Владимир Маяковский сказал точнее и лучше: «Время — что надо — распроститучье».

Но опять же «времена не выбирают». В них надо жить, выживать и искать свои ниши и варианты, что я лично и делаю. Необходимо много вкалывать, пахать, а потом получить возможность махнуть во Францию или Италию. Правда, всего лишь на короткий срок, — вот в чем проблема! Всегда надо возвращаться обратно, домой в Москву. Как там у Евгения Рейна?

Выпив граппы, взойдем по траппу

И отчалим в обратный путь,

И вернемся сюда когда-нибудь

В том великом Когда-Нибудь.

Граппа — это итальянская водка. На этом, пожалуй, и закочу свои излишне лирические сумбурно литературные заметки. «Грацие!» — спасибо за внимание. Если что не так, то «скузи» — простите!..

Сан-Ремо, Ницца — Москва.

Сентябрь 2007

Content

Юрий Безелянский
Знаменитые писатели Запада. 55 портретов

Безелянский Юрий

Пристрастие в любви

Писатели и не только…

Парадигма Вольтера

Профессионал и кудесник любви

Великий олимпиец

Гёте и Россия

Женщины господина тайного советника

«Дитя природы» — Христиана

Любовь с «улыбкою прощальной»

Финальный и несколько скандальный аккорд

Писатель и политик

Денди в арестантской робе

Апостол сексуальной революции

«Заповедь» нобелевского лауреата

Поэты

Поэт-гладиатор

Свет и тень лорда Байрона

«Цветы зла» вчера и сегодня

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Спившийся бог

Изысканный и тоскующий

А теперь копнем поглубже

Верлен и Рембо

Тюрьма и свобода

Алхимик слова

Прозаики

Вечный Дон Кихот

Гулливер в книге и в жизни

Родоначальник садизма

Визитная карточка

Жизнь как авантюра

Эпилог, или эхо де Сада

Человеческая комедия

Наблюдатель человеческого сердца

Сплошной боваризм

Краткая биография

Стиль — это Флобер

Мадам Бовари

Суд против Бовари и Флобера

Флобер и Луиза

Флобер и Жорж Санд

Флобер и Тургенев

По следам Флобера

Писатель иронии и надежды

От печки к Франсу

Послесловие

«Венера в мехах» на площади Ленина

«В поисках утраченного времени»

Начало начал

Затворничество

Последние годы

Пороки г-на Пруста

Глоток литературоведения

И все же Пруст — это затягивает

Доктор Фаустус мировой литературы

Исследователь человеческой души

Просто «Улисс»

Жизнь Джойса

Жена Нора

«Улисс»

Мнения и оценки «Улисса» и его автора

«Папа» бравого солдата Швейка

Кафкианский мир

Кафка на родине соцреализма

Кафка и танки

Немного биографии

Творения и конструкции

Кафка и женщины

Отступление от Кафки. Чехов

Милена — женщина мечты

Жизнь к смерти

Воинствующий гуманист

Американец и русская революция

Судьба

Из аристократов в бунтари

В России, в центре революционной бури

Книга Рида попала в исторический переплет

Дальнейшая судьба Джона Рида

Короткий шлейф памяти Рида

Фолкнер и семечки

На личном фронте без перемен

Жизнь

Книги

Женщины

Ремарк в России

Папа Хэм

Краткая канва жизни

Под знаком гибели

Финал

Литература как бокс

Хемингуэй и женщины

Хемингуэй в России

Развенчание кумира

Судьба близких

«В ожидании Годо»

Совесть немецкой нации

Умберто Эко — забытый член «Клуба 1932»

Драматурги

Корифей комедии нравов

Крестный отец Фигаро

Бомарше

Фигаро

Экс-властитель дум

Отклики, оценки, параллели

По следам биографии

Женщины драматурга

Ибсен как человек

Пьесы и герои

Ибсен на русской сцене

И финальный аккорд

Непревзойденный мастер флирта и парадоксов

Романтик естественных чувств

Секс и творчество

Классик абсурда

Фантасты

Пропуск в будущее

Влюбленный в факты и знания

Таинственный «Солярис»

Мыслители

Обличитель человеческой глупости

Мыслитель и бунтарь

Философ на все времена

Где родился и кем был

Философские построения Иммануила Канта

Кант как человек и обыватель

Кант и женский вопрос

Маленький финальный аккорд

Мир как воля, или Отшельник-философ

Немного биографии

Философия здравого пессимизма

Шопенгауэр в России

И на десерт

Призрак коммунизма

Человек мысли и дела

Краткая биография

Музыка

Философия

Гениальный и странный…

Вехи биографии

Эйнштейн как человек

Женщины Эйнштейна

Любовно-шпионский роман

Семейные тандемы

Метаморфозы Луи Арагона

Легкое перо и тяжелые объятия

Огнедышащий философский камень

Противница семейных оков

Свободное плавание под знаком дозволенности

Путешествие на Запад

Русский писатель на Лазурном берегу

Русские поэты об Италии

Сан-Ремо

Вилла и деньги Нобеля

Ницца

Царские истории

Другие русские в Ницце

Финальный аккорд