Григорьев Евгений Александрович

Отцы

Евгений Григорьев — драматург, заслуженный деятель искусств РСФСР, лауреат Государственной премии РСФСР. Окончил ВГИК в 1963 году. Автор сценариев фильмов «Наш дом», «Три дня Виктора Чернышева», «Горячий снег» (с Ю. Бондаревым и Г. Егиазаровым), «Романс о влюбленных», «Иванцов, Петров, Сидоров» (с О. Никичем), «Отцы и дети» (с О. Никичем) и других.

Сценарий «Отцы» был задуман в 1965 году, первый вариант закончен в 1968. Это мой четвертый сценарий. Тогда титра — «1965 год» не было, он понадобился мне сейчас, чтобы обозначить ушедшее время.

Я принадлежу к поколению «детей войны», то есть тех, кто видел войну глазами детства, но в силу возраста не мог участвовать в ней. Хотя мы знаем и тех детей, которые волей особых обстоятельств участвовали в войне наравне со взрослыми, и тяготы, трагедии войны, в том числе и смерть, не всегда миновали их. Таким образом речь идет о том, что все наше поколение было свидетелем, хотя из-за возраста и пассивным, но весьма эмоциональным в силу драматического характера событий сорок первого года. На наших глазах отцы отступали, а затем наступали и в итоге дошли до Берлина, где водрузили над рейхстагом наш красный флаг. Вот в этом диапазоне — от временных поражений и до победы над страшным и сильным врагом — и сформировалось пред-ставление о старшем поколении — о народе, к которому я принадлежу, о родине, об отцах.

Другой важной вехой, не менее повлиявшей на мировоззрение моего поколения, была оглушающая правда XX съезда партии. Все случившееся в стране было названо своими именами, всему была дана строгая партийная оценка, сказано истинное слово обо всем, даже о самом горьком.

Когда я задумал этот сценарий, мы, мое поколение, еще были, так сказать, относительно молоды — нам было за тридцать. Хотя по военным меркам — это целая жизнь, очень много. Так вот, в это время стали нарождаться какие-то новые непонятные критерии: сначала, стесняясь и оттого прячась за скептицизм (не всем оказалась по плечу суровая правда 1956 года), стал выползать голый практицизм: «конкретное поведение при конкретных обстоятельствах», иными словами: «кто платит, тот и заказывает». Этот отход от основных нравственных устоев, выстраданных нашей куль-турой и нашей историей, в частности недавней Отечественной войной, то не принимался всерьез, то как-то озадачивал, однако вырастала особая поросль, противопоставившая личное правде общественной. Да, мы не воевали, не участвовали в войне, но, когда выросли, как можно было стать на колени перед обстоятельствами в ущерб общей памяти, долгу перед страной, неоплаченному долгу перед отцами? И это снижение высоты, эту коленопреклоненность я и постарался понять, постарался разобраться в этом как можно полнее. Ради этого и писался сценарий. Ради этого. Чтобы обратиться с экрана к своему поколению и спросить: что с нами происходит? Куда мы пошли? Разве не стоят за нами наши отцы: наша кровь, наша память? Тогда почему же мы столь изменились, чего вдруг устрашились, перед чем смешались? Или высокая правда и высокая истина уже не едины и нужны суррогаты, чтобы объяснить и оправдать свою усталость и смятение? Я не сомневался, кто в моем сценарии прав. Конечно, Дронов. Именно поэтому он написан без полутонов и полутеней. Я не хотел и не мог писать его иным, и потому, может быть, фигура Дронова получилась романтической, балладной, ближе к притче, в то время как линия молодого героя скорее напоминает социологическое исследование. Но для него, ради него и делалась эта работа. С отцами все было ясно. Они — наша память, наши корни, наш вечный бронепоезд на нашем вечном запасном пути.

Думаю, что фильм поэтому был бы для того времени своевременным и современным. Но, к сожалению, попытки снять картину не завершились успешно. Прошли годы. То, что было остро, сейчас уже, к счастью, освоено в нашем искусстве, в литературе и в кинематографе, в частности. Для меня принципиально, что я написал этот сценарий про то — тогда. Как и другие работы, которые я сделал, они сделали и меня самого.

Е. Григорьев

Евгений Григорьев

Отцы

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Новиков В. С.

Титр: 1965

Демонстранты отступали, оставляя плакаты и транспаранты.

Полиция свирепствовала: избивала налево и направо.

Отдельные кадры были ужасны — упавшая девушка, на голову которой обрушился град ударов. Кровь… Озверелые лица блюстителей порядка.

— Это — их мир! — произнес женский голос с актерской мелодраматической интонацией. — Это — их демократия!

От ее голоса, а больше всего от интонации Владимир Новиков вздрогнул и, оторвавшись от экрана, посмотрел на ее лицо, освещенное снизу лампочкой пульта.

Это лицо, увешанное дорогими и, наверное, модными побрякушками, и этот актерский голос абсолютно не соответствовали тому, что происходило на экране. И это чрезвычайно раздражило Новикова.

— Народы мира, — продолжала читать дама, и в ее голосе звучал апломб стареющей красавицы, — продолжают борьбу за мир, за свои права, за равноправие…

И снова демонстрация протеста против войны во Вьетнаме. В Америке. В Японии. В Италии. В Западном Берлине.

Конная полиция, джипы, удары дубинок, собаки, наручники, кровь…

Снова насилие и смерть.

Американские самолеты в небе Вьетнама.

Бомбы. Напалм.

Разрушенные города.

Плачущая мать над убитым ребенком.

— Но Вьетнам борется, Вьетнам победит! Партизаны Южного Вьетнама.

Зенитчики — Северного.

— Международная помощь и солидарность других народов. В первую очередь — советского народа, великого друга и брата героического вьетнамского народа.

Митинг на ЗИЛе. На «Трехгорке». В Киеве и в Новосибирске.

По всей Советской стране советские люди протестовали против американской агрессии во Вьетнаме.

И в первых рядах молодежь.

— Мы знаем, что такое война.

И кадры войны и горя.

Разбитый Киев.

Блокированный Ленинград.

Новиков смотрел не отрываясь.

Дальше шли кадры Победы и Освобождения.

И уже возвращаются солдаты, и женщины обнимают их. Мир.

— То же самое будет на многострадальной вьетнамской земле. Придет время — будет победа!

И вновь шли партизаны на боевое задание, будто шел весь народ Вьетнама.

Зажгли свет в зале. Зал был небольшой, человек на двадцать, народу и того меньше — шесть человек. Все смотрели на пожилого мужчину.

Мужчина помолчал. Подумал. Сказал:

— Виктор Александрович, здесь будем разговаривать или пройдем ко мне?

Виктор Александрович, режиссер, к которому был обращен вопрос, наклонил голову.

— Как вам удобнее.

— Ну что ж, — сказал пожилой мужчина, — я думаю, здесь можно поговорить. Какие будут мнения?

Все молчали, и он заговорил сам.

— У меня такие замечания… в первой половине… Женщина в очках достала блокнот и приготовилась записывать.

— …В первой половине надо сделать упор на демонстрации рабочих… показать стачки, пикеты, голод, социальную разницу двух миров. Подчеркнуть ее! Материал у вас найдется?

— Найдется, найдется!.. — закивали и ответили в несколько голосов.

— Подберите. А студентов поменьше, зачем этих волосатиков показывать? Покажите хорошие рабочие лица. Мужественные, простые!..

— Но ведь в Америке, например, студенты, они… — начал было режиссер.

— Мы знаем роль студенчества, но не надо ее раздувать и превращать борьбу за социальный прогресс в занятие какой-то интеллигентской прослойки, это — политический аспект. В борьбе участвуют широкие массы, и прежде всего надо подчеркнуть направляющую силу — рабочий класс!

Снова закивало несколько голов.

— Да, да, рабочий класс. Конечно.

— Точное замечание…

— Это надо сделать.

— Конечно, конечно…

У режиссера были рыбьи глаза, он, видимо, очень переутомился.

— Понятно, — кивнул режиссер. — Сделаем. Тамара Николаевна, вы записали?

— Да, да… — закивала женщина в очках.

— Во второй половине: митинги у нас надо сделать более стремительными, динамичными. А то получается, что там дерутся, а у нас стоят и слушают.

Снова закивали головы.

— Да, да… Может возникнуть такое превратное мнение.

— Сделайте покороче планы, чтобы передавалось ощущение всенародного гнева, и закончите каким-нибудь человеческим планом. Вот там в одном месте женщина серьезно так посмотрела, женщина-мать, ее возьмите! Подберите мужчин, ветеранов войны, чтобы руки были тяжелые, рабочие… Чтобы ощущалось… Несколько простых мужественных парней подберите, что же, у нас людей нет? Материал должен быть!

— Есть у нас люди, есть…

— Подыщем, подыщем…

— Должны быть, должны!

— Войну, я думаю, в таком объеме давать не надо, тем более юбилей прошел недавно, об этом сказано достаточно, хотя, конечно, материал блестящий! — Он прочувствованно покачал головой, видимо, тоже был ветеран войны. — Прекрасный материал! Вроде уже видели столько раз, и все равно, каждый раз смотришь, дрожишь весь!

— Да, да…

— Материал хороший!

— Я тоже дрожу: переживаю.

— С поездом, с поездом — это прекрасно!

— Очень хорошо! Очень!

— Но я думаю, не надо здесь перебивать одно другим, в тексте есть об этом, да мы и сами знаем, что воевали и победили, так что, пожалуй, не надо масло масленым делать.

— Верно, верно. Это правильное замечание. Перегрузка получается.

Новиков сидел. Смотрел. Слушал. Он был посторонний, гость.

— В конце надо дать такие кадры жизни, чтоб не оставалось осадка от напалма и этих ужасов войны.

— Чтоб не было перебора, — обаятельно улыбнулась женщина, сидящая за пультом.

— Да. А так все хорошо: работа проведена большая. Молодцы! Пришлось порыться в материалах?

— Пришлось, пришлось…

Все стали жаловаться на трудности, начальство терпеливо выслушало, потом, когда решило, что все уже высказались, подвело итоги:

— Я думаю, недели вам хватит. Будет трудно, поднажмите.

Режиссер и редактор как-то развели руками, но он пожал им руки, улыбнулся.

— Всего хорошего! До свидания!

Он встал, и все встали тоже. И тут неожиданно для всех прозвучал голос Новикова. Он говорил спокойно, несколько растягивая слова, будто он век привык выступать вот так и по такому поводу.

— Я думаю, что нам незачем умалять свои победы. Надо воспитывать молодежь, чтобы она поняла, какой ценой была добыта наша великая победа.

Редактор быстро стрельнул глазами в Новикова, в начальство, в режиссера и снова в Новикова.

— Что вы имеете в виду? — спросило начальство.

— Я имею в виду… — и голос Новикова напрягся и стал резким, жестким. — Я имею в виду двадцать миллионов наших людей. Здесь были кадры блокады Ленинграда. Я сам ее пережил и знаю, что это такое. И не надо об этом забывать!

Все молчали и смотрели на седого человека.

Режиссер буркнул:

— Это мой товарищ.

— Новиков. Владимир Сергеевич, — представился Новиков и особо, доверительно добавил: — Я из поколения детей войны…

Он как-то особенно улыбнулся седому человеку, будто их связывало нечто общее. И седой человек принял эту улыбку и доверительность. Он закивал. И за ним закивали остальные.

— Это правда, — сказал седой человек. — Никто не забыт, ничто не забыто! Обратите внимание на это, Виктор Александрович!..

Он пожал руку режиссеру, редактору, Новикову, остальным только кивнул: «Желаю удачи». И вышел.

Под бодрую, веселую мелодию марша физкультурники передвигались по зеленому полю стадиона.

Вот одни присели, другие встали, одни подняли красные флажки, другие — синие, и на поле образовались гигантские буквы: «Слава КПСС».

Еще раз присели, привстали, взмахнули флажками, и возникло: «Миру — мир!»

И еще раз: «Дружба».

Ворвалась тревожная мелодия, и черная бомба легла среди поля.

Но вот добрые силы в музыке победили, и страшная бомба была перечеркнута. Зазвучал нежный хор. По полю поплыл белый голубь, а на противоположной трибуне закачались белые цветы и опять появились буквы: «Миру — мир!»

— В этом месте, — сказал распорядитель, обращаясь к членам комиссии, — мы выпустим голубей.

Все согласно кивнули, а человек в светлом плаще, который стоял рядом с Новиковым, поинтересовался еще:

— Выпускать будете до появления голубя на поле или после?

Распорядитель выслушал его внимательно. Подумал. Ответил:

— Мы как раз хотели посоветоваться по этому поводу. Как вы считаете?

Все задумались.

— Надо — до.

— Нет, лучше после, как будто это большой голубь, а это — его маленькие голубята.

— А дойдет, вы думаете?

— Надо сделать так, чтобы дошло.

— А не отвлекает это от главного? — вмешался и здесь Новиков.

— Может быть, выпустить в середине, когда голубь на поле только появится?

— Пожалуй, верно.

— Лучше в середине.

— Правильное решение, — согласился руководитель-распорядитель. — Значит, на раз-два — выпускаем. Валя, запишите: раз — приготовить голубя, два — подбросить!

Самолет венгерской авиакомпании «Малев» совершил посадку. Подкатили трап.

Группа встречающих двинулась к самолету. Девушки несли цветы.

С трапа спускались гости.

Когда осталось метров десять, обе группы заулыбались и раскрыли объятия. Среди встречающих был Новиков.

Потом он кому-то звонил из будки телефона-автомата.

Уже в своем кабинете крупного строительного треста разговаривал с кем-то по телефону и слушал только, и молчал, и расхаживал с телефонной трубкой вокруг стола.

В пустом зале сидела небольшая группа. И среди них — Новиков.

На сцену вышел человек с быстрыми глазками и очень проворный. Другой, очень похожий на него, сел за рояль и ударил по клавишам. Первый встрепенулся, напрягся и запел:

— Ррабочий паррень в ррабочей кепке…

Новиков брезгливо усмехался.

Днем Новиков обедал с приятелем. Сидели за отдельным столиком. Приятель быстро набрался и теперь тыкал вилкой в заливную рыбу и говорил, говорил банальные истины, слушать которые было тяжело и тошно, но и остановить этот поток не было возможности. Новиков слушал его рассеянно, обед был испорчен, и, собственно говоря, досиживали.

— Ты пойми меня правильно, — говорил приятель. — Я не жалуюсь. Сам терпеть не могу, когда ноют и ноют. Плохо?! Иди — повесься!.. Только не ной!.. Ненавижу!

Новиков налил себе боржома, сделал несколько глотков.

— Ненавижу! — повторил приятель.

— Ты только не суетись, пары не выпускай напрасно. Я вот посмотрел на тебя сегодня на совещании: сидишь, молчишь — тихо, скромно.

Он знал, что это заденет его собеседника, и хотел его задеть.

— Не все такие… боевые… — нашел слово собеседник. — Как ты.

— Не все, — легко подтвердил Новиков. — Но у тебя своя жизненная программа, ей и соответствуй.

Собеседник усмехнулся — он был несогласен.

— Ты боржом? — в его голосе слышался упрек.

— Есть еще дела. Да и тебе пора этот краник закрывать.

— Ты тоже?

— Если тебе уже говорили, значит, я — тоже. Ты какой парень был? Какой? Сколько планов! Возможностей! Живи — не хочу! А сейчас распустился, неудачника из себя корчишь, как подросток, ищешь виноватых, стыдно смотреть. А виноват ты сам: жизнь какая есть, такая есть. Ей прямо в глаза надо смотреть.

Собеседник слушал Новикова и смотрел на него с каким-то сожалением, как смотрят иногда взрослые на детей.

— Не все такие мужественные, Володя, как ты. Не у всех хватает сил смотреть жизни в глаза.

Новиков расслышал иронию.

— Я понимаю твою иронию, — сказал он спокойно, — но пойми и других, которые работают, каково им слушать тоску и печаль, рассуждения о жизни.

— Которые дело делают, — поправил приятель.

— Называй, как хочешь, что меняется? Она одна — жизнь! Твоя! Хочешь — сам ее проживи, будешь думать — тебя используют, и не заметишь ради кого-то или чего-то.

— Ты — мудрый.

— Сил не хватает — поменяй. Придумай чего-нибудь. Тебе будет хорошо. И людям лучше. — И позволил себе улыбнуться.

Собеседник тоже улыбнулся, разговор начинал его занимать.

— А ты думаешь, Володя, в нашей жизни главное — плечом давить? Главное — состояться любым способом?

— Не думаю. Не только плечом.

— Я люблю свою работу, но приходится иногда… иногда… делать вещи глупей себя. Понимаешь, я не самый умный, к счастью. Для кого же я их делаю? Получается, ГЭС построена, а работает одна турбина. Я ж хочу на полную мощность работать. И не за деньги…

— Хоти. Работай, — отрезал Новиков: это словоизлияние раздражало его. — Что ты анализируешь все, как мамкин сын? Возраст не тот. Пора уже не мечтать и не рассуждать, а жить и действовать, успели ведь «сорок тысяч всяких книжек прочитать»? Или как?

— Все сложно.

Новиков откровенно засмеялся. Он хотел как-то помочь, но от этого бесцельного, беспомощного, бесперспективного, бессмысленного разговора устал, физически устал.

— Брось! Про сложности трусы и лентяи рассуждают. Работать не хотят… Ты — не такой. Все даже очень просто, каждый должен отвечать за свое место, соответствовать, как ты говоришь, а боишься или не справляешься — отойди в сторону, не мешай другим, руби по себе сук!.. У нас самый возраст, и время сейчас такое, жизнь брать за рога. Кое-что мы напахали, теперь надо жать…

— А чье жнешь? Новиков глянул ему в глаза.

— Свое. А ты как считаешь?

— И я думаю, что свое.

— А я уж решил, что ты хотел меня обидеть, — пошутил Новиков и встал. — Пошли?

— Я не тороплюсь.

— Ладно, — Новиков улыбнулся, похлопал приятеля по плечу, положил купюру на стол. — Только не перегибай.

— Конечно, — приятель улыбнулся на купюру и тоже похлопал Новикова по плечу. — Ты тоже веди себя хорошо, не нарушай правила уличного движения.

— Не злись. Не так все страшно!

— Конечно. Только надоело. Поеду к брату в Тулу, проветрюсь…

— Когда ты думаешь ехать?

— Одно дело кончу и через неделю.

— Комната у тебя остается?

— Комната?.. Остается. Тебе ключ нужен?

— Да.

— Дам. Только книги чтоб не лапал никто.

— Не беспокойся.

— Я за тебя не беспокоюсь. Позвонишь тогда в понедельник, с утра и договоримся.

— Добро.

— Это… девочка, которую я видел? Таня?

— Имеет значение?

— А как же — комната моя и книги мои.

— Ты — принципиальный?

— Да, как ни странно. — И взял со стола купюру и повертел в руках.

— Та, — сказал Новиков, чтоб прекратить разговор.

— Таня, — сказал приятель. — Хорошая девочка. Зачем она тебе? Она идеалистка.

— А зачем мне материалистка?

— Ах, да, ты — хозяин жизни. Вот видишь, и я тебе пригодился.

— Пригодился, старик, спасибо.

Оба поулыбались друг другу, пожали друг другу руки.

— Пока.

— Пока.

— Будь здоров!

— Будь здоров!

Он долго выбирал букет.

Кавказец сказал недовольно:

— Бэри любой, все хорошие.

Новиков поднял на него глаза и разглядел его. Он не любил этих людей, хотя и пользовался их услугами. За услуги платил, но терпеть не мог слушать их советы.

— Слюшай, — заговорил Новиков вдруг с акцентом. — У тэбя мама ест, жэна ест?.. Дэти ест? Большой… Уважаемый человек… Работаешь! Им советуй!

Новиков выбрал один букет, другой… Расплатился.

Из двух букетов составил один хороший. Остальные цветы бросил тут же в урну.

Продавец смотрел на него диким, осуждающим взором. Но был воспитан, молчал, пока не удалился клиент.

Потом Новиков выбрал один цветок, завернул аккуратно в газету и спрятал отдельно в портфель.

Час был вечерний, и таксисты приостанавливали машины и выкрикивали: «В парк, на Ленинский…»

Новиков нагнулся к машине.

— Таганка.

— Нет, — заторопился таксист.

— Рубль сверху.

Машина рванулась и тут же затормозила.

— Садись.

Ехали быстро, все время давали «зеленый».

Таксист — молодой, хорошо одетый парень — покосился на цветы.

— Балуем баб, а зря!

— Чего?

— Я говорю, балуем женщин, а потом они нам на голову садятся. Я свою в порядке держу, чтоб не пикала, за домом чтоб лучше смотрела.

— Может, не привыкла к цветам?

— Отчего ж? Я когда за ней ходил, я не жалел! Что хочешь! Я такой, если любовь, ничего не пожалею! Она у меня грамотная, с образованием, английский язык знает в натуре! Я для нее каждый день рубашку менял и цветы, пожалуйста! Все путем, как у людей. А сейчас жена, чего деньги зря транжирить, лучше купить для дела что-нибудь.

— Так, может, ей цветы нужны?

— Ей — нужны, только я — хозяин дома, а она баба, хоть и с образованием.

— Она тебя не разлюбит?

— Куда? Двое детей. Куда она денется?

— И брал бы себе такую, что шмотки любит.

— Зачем? Я люблю образованных, чтоб с высшим образованием была и рассуждать умела. У меня две бабы только были простые: первая, это, конечно, и любовь моя, там я уже не смотрел, хотя тоже с десятью классами и мать учительшей работала. А так только образованные.

— Тянешься, значит, к свету? Хохотнул:

— Ага… Я им после процедуры всегда говорю, хоть ты, говорю, и образованная, пять лет училась, а я шофер простой, с шестью классами, но больше твоего зарабатываю, и пастись тебе подо мной приходится. Какая заплачет, я говорю: молчи, милая, поздно уже слезы лить! Логика жизни!

— Не били?

— Одна замахнулась, стерва лихая! Каблуком чуть глаз не выбила, крик подняла. Я — ей. Она захлебнулась. Со мной, говорю, такие штуки не пройдут! Она пока там дышала, я оделся и ушел, пусть потом кричит, сколько хочет! А ходил за ней два месяца. Выставки, театры, разговоры… Больше чем на двести меня выставила. Да мне денег не жалко, я их всегда заработаю, тем более здесь. Очень она мне, нравилась. Очень!..

— Чего ж ты с ними так грубо?

— А не люблю гонор, я простоту в человеке люблю. А тут начинают из себя воображать… Вожу я их, вижу, что с ними делают. Насмотрелся, наслушался… Нас они не стесняются, за людей не считают. «Гони, шеф!», «Давай, шеф!», щупаются, ругаются… Считают, раз он платит, значит, хозяин. Ты не московский?

— Сейчас московский.

— Я тоже сейчас московский, приехал из армии и женился на своей. Не возвращаться же в деревню, что я, хуже других?

Машина резко свернула вправо. Обогнула девушку. Та вздрогнула и напряглась. Таксист крикнул ей в лицо:

— Куда смотришь? Зад подбери. Разгулялась… Тоже небось какая-нибудь аспирантка.

— Воспитываешь интеллигенцию?

— Их в колхоз всех, на трудодни. Они бы тогда по радио меньше трепались! Ишь ходят! Цыпы-дрыпы!

— А сам ты принципиально не учишься?

— Почему? Я школу кончаю, рабочей молодежи. Может, в институт пойду. Сейчас в партию вступил, — он подмигнул пассажиру. — А куда денешься? Хочется пожить. Первый класс у меня есть, на книжке тоже, меня друг в Африку на работу обещал устроить, в Египет, три года отработаю, шмоток на десять лет хватит, машину куплю, за границей опять же побываю, посмотрю, как там люди живут, интересно. Ты не был?

— Был.

— Ну как?

— Ничего, интересно.

Таксист с уважением взглянул на пассажира.

— А у вас какая профессия, что за рубежом?

— Биолог я. Кенгуру развожу.

— Чего? Это которая прыгает?

— Она.

— А для чего разводят-то, для зоопарка?

— Для мяса, консервы будем выпускать. А главное — для замши. Замшевые куртки уважаешь?

— Ничего, — неопределенно согласился таксист. — Что-то я не слышал про это, хотя выписываю «Огонек» и «Неделю», и пассажиры не рассказывали… И платят много?

— Пятьсот в месяц. И премиальные.

— Ишь ты… И работа нетрудная?

— Трудная, — выдохнул Новиков. — Деньгам не обрадуешься. Таксист заметно повеселел.

— Деньги нигде зря не платят. Хочешь жить — умей вертеться!.. Вот и я говорю, что я, хуже других: жизнь проживешь, ничего не увидишь. А вернусь, там надо устраиваться, хочется тоже, как говорится, как человек: меньше ишачить — больше получать и в белой рубашечке ходить. А с этой коломбины я уйду, конечно, работу найду получше.

— Значит, собираешься все же учиться?

— Чего ж, если для дела. Мне смешно на учителей и врачих. Учатся, учатся, недоедают, а после на семьдесят, на девяносто рублей? Ну, я понимаю, евреи или черные, те свой кусок не упустят и зря учиться не будут, а вот наша учительница, Надежда Николаевна, приехала из Ленинграда к нам в деревню, так чего она добилась? Из Ленинграда! Хоть хорошая она женщина, хорошая, но не скажешь, чтоб очень умная.

— Она приехала вас учить. Без нее вы так и остались бы темными.

— Не остались.

— Для чего же она тогда приехала, ты считаешь?

— Ну такая, начиталась книжек, идейная… Пользы-то для нее никакой нет.

— Для страны. Для вас! Значит, и для нее.

— Если так подумать, конечно. Справедливо… Но шальная, зачем это ей?

— В ее дочь влюбился?

— Ее. Такая любовь была, мне теперь больше никогда так не полюбить. Я трактористом уже работал, из-за нее пить перестал, курить даже, я и сейчас не курю, с ребятами разругался. Считай, из-за нее я такой заводной стал и Москвы добился. А она никак: за товарища, мол, принимаю, а больше ничего не разрешу. Я уж в Одессу ездил, хотел в китобои устроиться, думал, вернусь со славою, но там такой блат, не пробьешься. А тут один тип приехал из столицы, техник. У нас дорогу рядом стали строить. Он был парень такой, московский, она к нему прилипла, думала с ним уехать, любовь у нее была. Я терпел, терпел, надо мной ребята смеются, а я думаю, чего его трогать. Во-первых, парень, сам он не виноват: раз добро лежит, чего не подобрать… Потом их много было все же, человек двадцать и из Москвы, черт его знает… его тронь — и срок схватишь… Ну, выпили мы один раз крепко, пошли в клуб, его отозвали, чтоб она не видела. Я ему говорю: «Что ж ты чужое подбираешь, она — моя!» А он ничего так оказался: «Бери, говорит, мне не жалко!» Выпили мы с ним еще полбанки, как полагается, покорешили, расцеловались, он пошел за ней. Вывел ее за овраг, будто на прогулку, а мы тут. Она к нему жмется: «Юра, Юра!» А он говорит ей: «Что ты за меня держишься, ты за себя отвечай». Здесь она, конечно, сразу вся опала, заплакала, без голоса, правда, бери ее голыми руками. Я говорю ей: «Что ж ты отвергла честную любовь? Подстилкой московской стала?» Ударил ее, как с ребятами договаривались. Честное слово, так любил, рука не поднималась, мечта все-таки, но перед ребятами неудобно. Она — ничего, только кровь вытерла, я ее еще два раза… И точно, легче стало… Парни тут подошли тоже. Подняли ей юбку, задрали на голову, иди, говорим, отсюда, такая-сякая! А она хоть бы сопротивлялась, молчит, как виноватая. А какая была принцесса! А у нас Витя был, хороший парень, умный такой, морячок, в отпуск приехал, говорит: «Ребята, как бы она на себя сдуру руки не наложила. От нее все можно ждать». Пошли за ней, догнали, она рыдает, а лицо опухло, я не рассчитал — сильно ударил.

— Милиция-то у вас есть?

— Милиция? Дядя Гриша. Мы с ним уже выпили и договорились. Он нас только предупредил, чтоб без ножей и лицо не трогали, а я погорячился. Но Витя-морячок сообразил: «Надо ее водкой напоить». Сбегали, принесли. Тут она кусалась, царапалась, плевалась, но не кричала и не просила, видимо, все же гордость осталась. Мы ей влили два стакана, неполных, часть разлили, но она утихла, вырвало ее, она вся перепачкались, стала плакать. Мы пошли за девками, говорим: «Идите, возьмите Лидку, пьяная валяется!» Отвели ее домой, все же видят, в каком она виде, а ее совсем разобрало, еле идет. А девкам мы сказали, со строителями ее видели. Стройбат около нас стоял. Мать как вышла, увидела ее, услышала о стройбате, по морде ей, чтоб видели все, какая она принципиальная! Из дому, говорит, выгоню! Вот тебе и Лидочка! А сейчас за шестьдесят рубчиков вкалывает на стройке в Новгороде подсобницей. Я в прошлом году ездил, заезжал специально посмотреть: живет в общежитии, одна койка, нищая, в общем, уже полапанная, а я еще мечтал о ней! Вот так!..

— Ну и сволочь же ты! Махровая!..

— Чего?

— Сволочь, говорю, гнусная! Машина резко прижалась к тротуару.

— Гони деньги и вылетай отсюда, гад!

Таксист сунул левую руку, но Новиков навалился на него, ударил коротко в поддых. Шофер охнул, осел.

— Брось, что ты взял! Лязгнуло железо.

— Я тебя выучу, хамло! Поехали, чего смотришь!

— До первого милиционера. Сдам сейчас к черту!

— Я тебя самого сдам: вылетишь из Москвы и из партии, дерьмо! Шофер затаенно и молча посмотрел, но ехал ровно, не останавливаясь.

— Здесь останови. Машина остановилась.

— Сдай назад.

— Куда я сдам? Пассажир сказал тихо:

— Сдай.

Машина поехала назад.

— Теперь вперед два метра. Проехала вперед точно два метра.

Новиков достал деньги, записную книжку, записал номер.

— А свидетелей не было, и я ничего политического не говорил.

— Разберемся. Давай сдачу!

Получил сдачу.

— В партию, значит, вступил, за границу рвешься поехать, машину купить?.. Прыщ деревенский.

— Ты, конечно, человек, а я — нет, — очень спокойно сказал таксист. — Тебе — можно, другим — нельзя!

— Ты…

Но тот смотрел и молчал. Спокойно смотрел. Новиков вышел, и тогда он закрыл за ним дверь и аккуратно, без рывков, отъехал.

Новиков дождался, пока машина исчезла среди других машин.

Прошел двор. Еще один. Оглянулся. Шагнул в парадное.

Поднялся по лестнице.

Остановился перед дверью. Дал два коротких звонка.

Ждал. Посмотрел на часы.

Дверь распахнулась. Он шагнул туда, еще раз кинув взгляд на лестницу. Дверь за ним закрылась.

Он обнял ее, и она зарылась в него и спряталась, прижавшись к его груди. От, тихо гладил ее голову, волосы, и они долго стояли, чувствуя тепло друг друга.

Потом она раскладывала букет в красивой вазе.

Поставила вазу на маленький низкий столик.

Поставила рюмки, поставила тарелки. Разложила ножи и вилки.

— Еще один пропавший день. — Он выложил из портфеля конфеты, лимоны, яблоки, бутылку коньяка и бутылку боржома. — Суета и разговоры. Иштван приехал. Надо будет его пригласить.

— Ты нас познакомишь?

Но он говорил о своем.

— Не пойму Виктора: есть конкретное интересное дело! Ноет и ноет! Надоело!..

— Ты просто устал, — сказала она. — Много работаешь.

— Если бы! Я не работаю, я функционирую. А потом удивляешься, куда уходит время. Живем, как цари, барствуем, тратим жизнь на необязательные разговоры.

Она молча и осторожно погладила его. И он вдруг успокоился — затих.

— Глупо, конечно, — уже улыбался.

Выключили верхний свет и включили маленькую настольную лампу и поставили ее на пол, накрыв косынкой.

Он выключил радио, и в сумерках и тишине стало слышно тиканье маленького будильника. Она зачем-то взяла его и завела.

Он перебирал пластинки. Выбрал. Поставил на проигрыватель. Приглушил звук. Мелодия была старая, классическая.

Он сидел на тахте. Откинувшись. Прикрыв глаза.

Она сидела напротив и смотрела на него.

— Ты здесь? — спросила она. — Тебе плохо?

— Когда с тобой — нет. — Он открыл глаза.

Она сразу вся засветилась.

— Ты устал. Ты устал, — уговаривала она его, как маленького ребенка. И гладила его волосы. — Ты устал. Отдохнешь — и все пройдет. Слушай, что я тебе говорю… Ты хороший… умный… — перечисляла она. — И мой любимый! Помни об этом, и тогда все печали отойдут…

— Куда? — спросил он.

— Я их отгоню.

— Отгоняй!.. Отгони!!.. — Взял ее руки, стал их осторожно целовать. Тронул губами висок… шею… губы.

…Потом сидели за столом.

— За тебя!

— За тебя, мой милый!

…Он снял пиджак. Снял галстук. Стал расстегивать рубашку.

Она остановила его.

— Посидим, у нас есть еще время.

Он обнял ее, взял на руки, стал носить по комнате. Она счастливо смеялась.

Он опустил ее на тахту. Долго целовал.

Онасказала тихо:

— Подожди, я встану.

Он сел. Разлил снова коньяк. Нехотя стал жевать яблоко.

Она принесла простыни и подушки. Села рядом, обняла, поцеловала.

Он поднял рюмку и снова сказал:

— За тебя! Ты — моя любимая! — И он бережно погладил ее по голове.

Она закрыла глаза от счастья, потянулась к нему и поцеловала ему руку.

Потом он расплетал ее старомодную косу, и она затихла от счастья.

Потом он снял рубашку, и она сказала тихо:

— Погаси свет.

Он погасил свет, и на фоне серого окна было видно, как она снимает платье через голову. Он спросил ее:

— Пластинку оставить или выключить? Она тихо засмеялась и сказала ласково:

— Как тебе нравится, мой милый.

Он прошел через комнату, снял иглу, послушал тишину и снова поставил пластинку.

За окном разгуливал, постукивал, поскрипывал ветер.

Старая музыка рассказывала про вечные старые страсти. Потом она кончилась, и стало слышно, как за стеной о чем-то зло и раздраженно спорили женские голоса.

…Зазвонил будильник. Она протянула руку и остановила его. Включила свет.

Молчали. Он сказал первый:

— Пора.

Она попросила:

— Есть еще время, я приготовлю кофе.

Она поцеловала его, встала, запахнулась в халат и вышла.

Он сел. Посидел, устало закрыв глаза. Налил рюмку. Выпил. И тут же налил другую.

Его вещи аккуратно были развешаны на спинке стула.

Он вздохнул тяжело. Еще раз выпил. Достал сигареты.

Курил, лежа на спине.

Вошла она.

— Как ты, милый? Возьмешь красное полотенце.

…Он стоял под душем. Долго. Неподвижно. Закрыв глаза…

Разглядывал свое лицо в зеркале. Разгладил пальцами мешки под глазами.

…Чистил тщательно зубы.

…Оделся. Причесался. Осмотрел себя.

Онасказала за дверью:

— У меня все готово, милый.

— Иду.

Постель была прибрана. Шторы раздвинуты, и окно открыто. Старый, истрепанный диванчик застелен вытертым ковриком.

Комнатка была маленькая, уютная, вся в салфеточках, вышивках. Все это вылезло при свете, и все это делало ее жалкой и бедной.

Девушка уже переоделась, надела туфли, сделала другую прическу и сейчас сидела перед зеркалом и подводила глаза.

— Извини, — сказала она.

Кофе уже был на столе. Она налила ему чашку.

— Ты будешь с коньяком?

— Спасибо.

Кофе пили молча. За стеной было слышно радио. Кажется, передавали «Последние известия».

— Кофе хороший, — сказал он.

— Спасибо, — сказала она. — Я очень старалась.

Помолчали.

— «Последние известия», вроде, уже передают? — сказал он. — Сколько же времени?

— Одиннадцать.

— А подруга во сколько придет?

— У нее вторая смена.

— Ты будешь ждать ее?

— Да.

— Ты занималась сегодня? — он кивнул на учебники.

— Занималась.

Опять молчали и пили кофе.

Он оделся, собрался. Она стояла рядом — стройная, красивая, молодая и очень спокойная.

Он сказал:

— До свидания, Танюша!

— До свидания, Володя!

Он приобнял ее, и она потянулась к нему, растеряв все свое спокойствие.

— Как не хочется, чтобы ты уходил!

Он пожал плечами.

— Извини.

За дверью по лестнице шли люди, и слышны были их голоса, видимо, возвращались из гостей. Они подождали, когда голоса затихли, и тогда он приоткрыл дверь, улыбнувшись на прощание натянуто и несколько раздраженно.

Он быстро спустился по лестнице.

Вышел из подъезда и, не оглядываясь, быстро зашагал.

Ехал в такси по ночному городу. Молчал таксист, молчал и он, думая о своем.

Поднимаясь по лестнице своего дома, он вытащил из портфеля завернутый в газету цветок, расправил лепестки. Газету скомкал и отбросил.

Тихо открыл дверь. Прошел по комнатам.

Разделся в темноте.

В дальней комнате зажегся свет. Затем появилась жена, красивая ухоженная женщина. Раздражение делало ее красивое лицо неприятным.

— Ты не спишь, Ларик, — сказал муж. — Я тебе цветок принес. Лучший выбрал, остальные были плохие.

Он потянулся поцеловать жену, но она отстранилась.

— У какой шлюхи ты был?

— Перестань. Что ты говоришь?

— Хороший цветок, — сказала жена, осмотрела его и понюхала. — А букет где? Шлюшке своей отдал? Мерзавец!

Она ударила его цветком, и он схватил ее за руки.

— Что у тебя за дурацкая фантазия? Вечно ты выдумываешь!

— А где ты был до сих пор? Может, на работе?

— Да, на работе. — Он озлился и прошел на кухню. Открыл холодильник, достал вино, налил, выпил залпом. — Это ты целый день дома торчишь, от нечего делать выдумываешь всякую ерунду.

— А круги у тебя откуда? От работы? Ты посмотри на себя.

— Да, я устал! — заорал он. — Устал! От тебя, дуры, устал!

— Еще бы, на два фронта приходится работать.

Он бессильно рассмеялся. Жену свою он не любил, но и расходиться с ней не собирался; не видел, что может поменяться в его жизни.

— Ну, на два фронта, ты довольна?

— Подлец!

— Что дальше?

— Подлец!

— В первый раз у тебя получилось более искренне.

— Какой ты подлец!

— Прекрати свое разнообразие. — Он вдруг заговорил устало. — Целый день мотался. У Витьки неприятности. Хандрит. Пить начал. Вот пришлось его откачивать, душевные разговоры вести.

— А тебе, конечно, больше всех надо, — уже заботливо-примирительно сказала жена.

— Но товарищ же, куда деваться. А ты бы что делала? Сколько ты на Светку сил и времени потратила.

Упоминание о ее благотворительной деятельности супруге было приятно.

— А что, Виктор правда пьет? — спросила она уже совсем заботливо. — Ему же нельзя.

Муж ответил тем же тоном глубоко озабоченного товарища.

— Пытался я с ним говорить. И так и этак. Ничего не получается. Ушел в себя, все вокруг виноваты.

— Плохо, — вздохнула жена и вдруг опять взвилась. — И ты был с ним все время? Ну, придумай что-нибудь!

— Если бы ты знала, как ты надоела мне со своими штучками.

— А ты уйди. Уйди! Что ж ты не уходишь? Трус!.. Ничтожество. Я думала, ты действительно настоящий мужчина, а тебя, кроме как на девок, больше не хватает. Кто она?

— Кто?

— Твоя «любовь». Фабричная или продавщица? Я знаю твой рабоче-крестьянский вкус.

— Прекрати идиотничать.

— Подлец!

— Не кричи, детей разбудишь.

— Пусть они знают.

— Ну, перестань, перестань. — Он взял ее за руки.

— Не прикасайся ко мне.

— Ларик! Малыш!..

— Я звонила тебе на работу, где ты был?

— Я тебе объясняю, был с Виктором, потом делегацию встречали.

— Опять врешь!

Он посмотрел на нее почти снисходительно.

— Иштван приехал. Завтра-послезавтра в гости придет, надо обед подготовить. Светку пригласить. Может, Виктора, пусть рассеется.

— Иштван? — Она понемногу начинала верить и понемногу успокаивалась. — А ты меня не обманываешь?

Он расстегнул портфель, извлек маленький сверток в подарочной бумаге, изящно перевязанный ленточкой.

— От Иштвана…

— Спасибо, — неуверенно сказала она.

— Глупый ты мой. — Он обнял жену, приласкал, поцеловал в щеку.

— Все равно я тебе не верю…

Он взял ее на руки. Понес через комнаты.

— Пусти меня, я не хочу! Пусти!..

Он уложил ее на кровать. Стал целовать.

— Маленькая моя!.. Соскучился по тебе!..

— Что ты делаешь? Свет погаси…

Он погасил свет.

Утром он проснулся.

Жена, разомлевшая, белотелая, породистая, лежала рядом. Ее красивое тело колыхалось в такт дыханию. Он посмотрел на нее и пошевелил брезгливо губами.

Жена зашевелилась, потянулась лениво, приоткрыла глаза.

— Здравствуй, мое солнышко, — сказал он ласково. — Ты проснулась?..

— Не люблю тебя. — Она заворочалась и повернулась спиной.

Не меняя выражения, он сказал так же ласково:

— А я тебя люблю, моя хорошая, спи, отдыхай.

Потом он тщательно и долго делал зарядку. Парень он был крепкий и сбитый.

Стоял под холодным душем.

Ожесточенно растирался полотенцем.

Занимался с детьми. Детей было двое. Юленька, старшая, очень закормленная и очень рассудительная девочка, она занималась музыкой; Никита — тоже сытый, ухоженный ребенок. К обоим он относился равнодушно.

— Покажи, что ты там нарисовал? — попросил он сына.

— Танк.

— Танк… Самолет… Тоже самолет… Этот у тебя нарисован плохо.

— А это американский.

— Ну и что ж? У них хорошие самолеты. Это они умеют… Корабль…

— Ракетоносец, — поправил сын.

— Понятно. А это у тебя кто? Собаки зайца ловят? Травят?

— Травят? — переспросил сын. — Волки. На оленя напали.

— А что ж у тебя олень такой маленький?

— А он в детстве рахитом болел.

— А волки не болели?

Сын хихикнул.

— Нет. Пап, а что Юлька ко мне пристает, рисунки мои трогает.

— Юля, зачем ты к нему пристаешь? Нехорошо, ты старше.

— А пусть он не ябедничает.

— Зачем ты ябедничаешь? Ябед не любят, Никита. И жаловаться никогда не надо.

Вошла мама. Она была хороша. Спокойна. Царственно улыбнулась.

— Вы готовы?

Дети кинулись к ней, запрыгали вокруг нее.

— Готовы, готовы!

Ехали на машине. За рулем сидел папа. Рядом — Никита. Мама с Юленькой — сзади. Из радиоприемника лилась веселая, бодрая мелодия. У всех было хорошее, воскресное настроение. За окном проносились подмосковные дачные пейзажи.

Дедушка и бабушка шли от дома, растопырив руки.

Внуки, прилежные, чистенькие, нарядные, побежали им навстречу и вручили им подарки.

— Ох ты, мой хороший!

— Девочка моя родная!

Вылизали внучат. Расцеловались с родителями.

— Здравствуй, папа.

— Здравствуй, Володя.

— Здравствуйте, мама.

— Здравствуй, Вова.

Пошли к дому родственной гурьбой. Володя держал тещу под руку, любимую жену — за плечи.

С веранды спускались многочисленные тетушки, родственники и знакомые бабушки, в них Новиков никак не мог разобраться. Тетушки охали, ахали и восклицали, и Новиков никак не мог понять, то ли это из-за «хорошего» воспитания, то ли из-за врожденного идиотизма.

Потом Володя фотографировал их в разных композициях и составах.

Потом он играл со своей женой Ларисой в бадминтон, а старшие накрывали на стол.

— Может, тебе маме помочь? Мама, может, Лариса поможет вам?

— Какой ты заботливый, — сказала жена. — Как тещу любишь.

— Слушай, малыш, ну чего ты портишь такой прекрасный день?

Тесть вышел из глубины дома с каким-то загадочным импортным транзистором. Передавала вражеская волна.

Женщины сразу замахали на него руками.

— Выключи, выключи эту зурну!..

Дедушка даже не посмотрел в их сторону.

— Видал, — сказал он зятю, — как шуруют? Умеют, подлецы, работать, умеют. В любую щелку умеют нос засунуть.

— Элементарщину порют.

— Хе-хе. Не скажи. Слушать надо. Тебе особенно. Врага знать надо.

Прибежали дети. Запрыгали. Ничего не придумали, опять убежали. Дедушка крикнул вслед:

— А какая у нас белочка живет!

— Где, где?

— А вот там… Стали смотреть.

— Как ее подбить? — спросил Никита.

— Зачем ее подбивать, она хорошая.

— Ка-а-ак дать в глаз. Из рогатки ее можно убить? Папа, из рогатки ее можно убить?

Папа посмотрел, прикинул.

— Можно, если маленьким шариком и попадешь. Можно…

— Белка — живая природа, — важно вмешалась Юля. — Ее охранять надо.

— Ее охранять, а тебя подбить. — Никита прищурил глаз, будто целился.

— Правильно Юля говорит, — вмешался дедушка. — Природу беречь надо.

Били в гонг.

— К столу, к столу!

Сидели за столом на веранде в соломенных креслах-качалках. Обед кончился, и все наслаждались беседой, потягивая пиво и соки. Говорила одна из бабушкиных подружек.

— Я их просила, предупреждала: я вам прибавлю, только осторожнее. Все равно всю мебель поцарапали. Адочка столько за ней ходила по комиссионным.

— Хамы, они и есть хамы, — сказал дедушка. — Распустили народ, разбаловали, вот теперь и пожинаем. Делать ничего не хотят. Дисциплины никакой. Вот она, неумеренная самокритика.

Новиков сидел с непроницаемым лицом: к тестю он питал искренние чувства, но пытался скрыть их даже от самого себя.

— Мы когда в Австрии жили, — сказала бабушка, тоже барыня послевоенного разлива, — у нас восемь комнат было. Одна горничная убирала и всегда улыбалась. Всегда всем довольна, приятно на нее посмотреть, какая она трудолюбивая и веселая. Десять раз на день «спасибо» по-русски скажет, специально выучила. «Спасибо, фрау Мария, спасибо».

— Культура есть культура.

— А наша тетя Ксана чистотка, ничего не скажешь. Готовит хорошо. Но уж любит помолчать.

Дети сидели. Слушали. И качали ногами.

— У нее же детей на фронте убили, — сказал зять.

— Знаю, — сказала теща обидевшись, — но нельзя ж так. Мы все потери понесли, и времени столько прошло. А ты при чем? Она все же у нас живет, наш хлеб ест, могла бы и улыбнуться.

— Ну, хлеб она свой ест, — сказал дедушка.

— Мария Николавна, — вежливо сказал зять, — а какие вы потери понесли?

У тещи лицо пошло красными пятнами.

— Я не о нашей семье конкретно, весь народ понес потери.

— А-а-а, — понял зять. — Вы обо всем народе.

— Володя, ты же обещал!

Новиков обернулся к жене.

— Что я обещал?

— Подождите, — вмешался дедушка. — Ты, Володя, не горячись. Мы знаем, что ты пережил блокаду, потерял близких. Знаем, как близко ты принимаешь к сердцу. И правильно: никто не забыт, ничто не забыто. Но надо смотреть вперед, и нечего кидаться, здесь тебя любят.

— Я не кидаюсь, — спокойно сказал зять и улыбнулся. — Может, кто на меня обиделся?

— Мама, Володя все не может забыть, как он на заводе работал.

— Не могу, — сказал муж.

— И правильно, — снова вмешался дедушка, — и не надо забывать об этом: рабочий класс — это основа.

— Основа основ, — поддержал зять.

Тетенька, что жаловалась про мебель, сказала, чтобы перевести тему разговора:

— Ксана у вас, конечно, хозяйственная, но и, конечно, бескультурная.

И сочувственно покивала головой.

— Из колхоза, что ж вы хотите.

— В колхозе дураки работают, — процитировал кого-то Никита, заранее уверенный в своем успехе.

Действительно, посмеялись.

Но дедушка все же возразил:

— Посмотрим, кем ты будешь.

Никита надулся, чувствовал себя центром внимания. Юля ревниво и скептически поглядывала на брата.

— Я буду спортом заведовать! Хоккей смотреть и призы вручать. И за границу поеду.

— А что тебе заграница? — смеялся дедушка.

— Вещи привезу. Корабль.

— Умница. А бабушке привезешь? — спросила бабушка.

— Если будешь себя хорошо вести.

— Ха-ха.

— Хо-хо.

— Шустрый.

— Шустрый он здесь, — сказал отец. — А мальчишки прижмут, сразу бежит домой жаловаться.

— Правильно, и не надо связываться с хулиганьем, — защитила бабушка.

— Володя, — сказала жена, — не у всех было такое сложное детство, как у тебя.

Муж улыбнулся ей.

— Драться надо уметь, — сказал дедушка. — Для жизни это необходимо. А тебя, Никита, если кто тронет, ты возьми что потяжелее и бей. И бей сильнее! А жаловаться — последнее дело, будешь на задворках: не тебе, а ты будешь бегать за пивом для других.

— Чему ты его учишь?! — возмутилась бабушка.

— А ты что хочешь, чтоб наша порода перевелась? Чтобы поехать за границу, Никита, надо хорошо учиться. Знаешь, что дедушка Ленин говорил?

— Учиться, учиться и учиться, — сказала умная Юленька.

— Правильно. А в колхозе, внучек, такие же мальчики и девочки живут, как ты. Такие же. Пионеры. И своим родителям помогают. Ты огурчики ешь? Нравятся тебе огурчики?

— Ну-у… — сказал недовольный Никита.

— Не нукай.

Бабушка тоже решила сказать свое слово.

— Это они вырастили, юные мичуринцы.

— А ночное у костра, — вдруг заулыбалась тетенька, у которой пострадала мебель, — картошка печеная… жеребята… речка… воздух — хорошо! В городе мы это и не видим.

— В колхозе хорошо! — воспалилась другая тетенька, которая до сих пор молчала.

— В колхоз можно устроить, — сказал Новиков, — у меня связи есть!

Наступило неловкое обиженное молчание.

— Не надо, Володя, так шутить, — сказал дедушка серьезно. — Не надо этим шутить. В деревне сейчас можно жить, и жаловаться не на что.

— Лариса, — сказала бабушка, — ты приглядывай за ними. Что это за барство такое?! Мы тебя не так воспитывали. Ты у нас простой народ любила, уважала. У тебя скептицизма не было. Ты им книги почитай, расскажи. Я помню про деревню очень хорошая книга была. Я тебе читала и сама, помню, с большим удовольствием.

— «Стожары»?

— Вот-вот, прочти им. Хорошая книга, добрая, интересная… Что-то ты выглядишь плохо. У врача была?

Муж покосился на жену: вроде, ничего, здоровая, дебелая, кровь с молоком.

— А зачем ей к врачу?

— Володя, мама считает, что я ничего не делаю. Ему б хотелось, чтоб я на фабрику пошла или в прачечную.

— Ну, работать бы тебе не помешало, — сказал дедушка.

Бабушка поджала губы.

— Женщину беречь надо и холить, если любить, конечно, по-настоящему. У нас из женщины все кухарку норовят сделать, домработницу, а потом удивляются, откуда такие заезженные женщины. Лариса тебе двоих детей подарила, ты ей руки должен целовать.

Тетеньки дружно и одобрительно закивали.

— Правильно, правильно…

Зять коротко посмотрел на тещу, но ничего не сказал.

— На эту тему анекдот есть, — сказал дедушка. — Приходит один еврей…

— Перестань, — возмутилась бабушка, — перестань рассказывать эту похабщину.

А дедушка наклонился к зятю, зашептал и сам разразился хохотом. Зять тоже посмеялся. Бабушка улыбнулась. Заулыбались тетеньки. Всем стало опять хорошо и весело.

Никита лукаво улыбнулся.

— Приходит один еврей, а дальше?

Опять все посмеялись.

— Нельзя так, внучек, нельзя…

Дедушка встал.

— Пойдем поговорим. Мы пошли футбол смотреть, сегодня кубок…

Мужчины уединились. Смотрели по телевизору матч.

— Какие у вас новости? — спросил тесть.

— Почти никаких.

— А что слышно?

— Поговаривали насчет перемен, но это уже второй год говорят, я думаю, что это надолго.

Тесть усмехнулся. Когда-то он был «большой человек» и знал дело крепко. Руководил — командовал сотнями людей, и Новиков не мог забыть этого обстоятельства, не мог не уважать и не восхищаться. Сейчас был на пенсии. Отдыхал.

— Тебя в командировку посылают?

Зять удивился — он в доме не говорил, значит, тесть знал из своих источников.

— Да, — сказал Новиков.

— Будь осторожен, там дело скользкое, поскользнуться можно… Не горячись, — не отрываясь от телевизора, сказал тесть. — Есть там Белов такой… Его не трогай, он человек Руднева… — И сразу без перехода: — У тебя что, баба завелась?

— Что вы!

— Ларка матери жаловалась. Ты смотри!.. — И даже улыбнулся. — Что, не отгулял свое?

— Выдумывает она.

— Я тоже думаю, выдумывает, — согласился тесть. — Хотя были мне звонки, видели тебя.

— Кто видел?

— Не важно.

— Так мало ли с кем я мог идти, с сослуживцами…

— Ясное дело. Всякое бывает — с сослуживцами в обнимку. Смотри, попадешься — я тебе помогать не буду. Я хоть все понимаю, но тоже — отец. Помнишь того парня, сына латышского стрелка?

— Который в Казани попался?

— Тот самый. Знаешь, чем это закончилось?

— Слыхал. Так он, вроде, в порядке, процветает.

— Так вот ты так процветать не будешь, — и тесть улыбнулся. — Помнят твои шалости. Да и сейчас ты не всегда выдержан, значит, не уважаешь место, которое занимаешь.

— Кто помнит?

— Я всегда тебя считал умным парнем, хотя и был против брака. И работать ты умеешь. Можешь. Ну, это наш мужской разговор, — он приобнял зятя. — Я тебя прошу только, будь осторожен, люди завистливые. Тебе уже тридцать три. Пора быть мудрее.

— Спасибо, Михаил Иванович.

— За что спасибо-то? Родственники — не чужие. А Стрелец хорош!

— Хорош.

— Столько лет потерял, не ценим мы людей.

Вечером на веранде снова собрались за столом. Пели нестройными, но дружными голосами.

— «Я люблю тебя, жизнь, что само по себе…»

На следующий день Новиков сопровождал приезжую делегацию.

На спецавтобусе объезжали центр.

Новиков объяснял, венгры смотрели и кивали.

…Каменный мост…

…Боровицкие ворота…

…Александровский сад…

…Музей Ленина…

…«Метрополь»…

…Первопечатник…

…«Детский мир»…

…Дзержинский…

…Театральная площадь…

…Маркс…

…Гостиница «Москва», Совмин…

…«Националь»…

…Улица Горького…

…На Красную площадь вышли из автобуса. Пошли пешком.

…Возложили цветы у Мавзолея. Постояли — минута молчания.

За окнами ветви деревьев ударялись друг о друга, сопротивляясь ветру.

— Величайшая заслуга Ильича — глубокая и всесторонняя разработка целостного учения о партии, создание пролетарской партии нового типа в России. Владимир Ильич обосновал всемирно-историческую роль марксистской партии не только как руководителя классовой борьбы пролетариата и других трудящихся масс в ходе свержения власти помещиков и капиталистов, но и как организатора строительства нового общества — социализма, коммунизма.

В аудитории было уютно и тихо. Студенты писали конспекты. Некоторые читали. Некоторые просто слушали.

— На протяжении всей политической деятельности Ленин решительно и последовательно боролся против любых попыток, какими бы лозунгами они ни прикрывались, умалить значение партии, ее руководящей роли… Такие попытки он рассматривал как вольную или невольную помощь врагам рабочего класса…

Таня смотрела в окно, где бился ветер и стучали ветви.

— Революционное учение о партии является одним из основополагающих в теории и практике марксизма-ленинизма. В свое время Ленин указывал, что оселком, на котором надо испытывать действительное признание марксизма, служит признание диктатуры пролетариата… Это положение целиком сохраняет свое значение…

Седой интеллигентный человек ходил вдоль стола и поглядывал сквозь очки на сидящих студентов.

— Вместе с тем с полным основанием можно сказать, что и ленинское учение о партии является также оселком, на котором испытываются люди, носящие высокое звание коммуниста…

Таня писала. Писала быстро, торопилась. Она писала письмо. Потом она остановилась, вырвала лист и скомкала его. Посмотрела на лектора.

— Исторический опыт показывает, что отклонения от этого учения, отход от ленинских норм партийной жизни и принципов партийного руководства чреваты серьезными последствиями…

В своем кабинете Новиков Владимир Сергеевич говорил по телефону.

— Я понимаю… Понимаю, не дурак… Ну что ж делать, выгони… Это твое дело, — он засмеялся, встал и начал расхаживать вокруг стола. — Я могу это сделать, но это не моя функция… Я тоже не люблю бюрократов, — опять засмеялся. — Старик, я знаю, что ты настоящий друг, не выдашь, но из своего кармана. Я говорю: из своего… Государство — народное. — И вдруг взорвался, заговорил жестко: — Если он тебе друг, пусть сам подаст заявление и не ставит тебя в это положение… Я тоже тебя не понимаю. Хорошо, хватит о богадельне. Завтра напиши мне объяснительную. До часа, в два у меня совещание. Ну я сделаю. Я… Ты — чист. Все. Аллее!.. Саша, и не валяй дурака, я тебя люблю и помни об этом. И не для этого мы родились, чтобы потакать разным прекраснодушным лентяям. Пойми меня. Салют!

Он опустил трубку, пометил в настольном календаре. Зазвонил внутренний телефон. Он поднял трубку.

— Новиков слушает. Нонна Александровна, рад вас слышать. К шефу? Сейчас буду. Как ваша внучка? Ну и слава богу.

Опустил трубку. Поправил галстук. Выдвинул один ящик, другой — проверил, все ли лежит на месте. Оглядел стол, открыл окно и вышел.

Шеф был не один, в углу в кресле сидел начальник шестнадцатого стройуправления, которое, в основном, ориентировалось на зарубежные заказы. «Шестнадцатое» считалось в тресте аристократическим, там были лучшие кадры. Кроме них в кабинете, как всегда, присутствовала «тень шефа» — референт Юра Круглов. Отчества Новиков его не помнил, были почти ровесниками, учились на одном факультете, знали друг о друге все или почти все, но не контактовали — разные были люди.

— Владимир Сергеевич, голубчик! — Значит, у шефа было хорошее настроение.

Новиков никак не мог определить: «голубчик» — это от снисходительности или от простодушия.

— Да, Николай Степанович, — сказал Новиков и не стал ждать приглашения, сел сам.

Он посмотрел на начальника «шестнадцатого». Тот ему кивнул.

— Как здоровье? — вежливо осведомился Новиков. — Зарубежники вас не замучили? Как почки?

— Спасибо, — лаконично кивнул тот.

Оба не любили друг друга. «Шестнадцатый» считал Новикова выскочкой, хамом, наглецом. Новиков считал его старой хитрой лисой.

Круглову Новиков кивнул и улыбнулся как приятелю.

— Владимир Сергеевич, — повторил шеф, — вы знаете, Руднев болеет, вот мы здесь посоветовались и решили, возьмите-ка вы одиннадцатый объект.

Он улыбался Новикову, будто делал ему рождественский подарок. Значит, сведения у тестя были правильные, отметил Новиков.

— Одиннадцатый, — повторил Новиков и напрягся. — Это комбинат?

— Абсолютно верно, — кивнул шеф.

— Насколько я знаю, там полный завал. И не мой профиль.

«Шестнадцатый» подал голос из угла:

— Вы человек молодой, энергичный, вам и все карты в руки.

Новиков посмотрел в угол, прямо в его очки.

— Я очень ценю ваше доброе расположение. А что, разве Руднев, Александр Вениаминович, уходит на пенсию? — обратился он к директору.

— О чем речь? На одиннадцатом отстают с монтажом. И какая-то неразбериха. Здесь честь треста и план. Это ваш профиль. Поезжайте, разберитесь.

— Но почему я? У нас своей работы невпроворот.

Вновь заговорил «шестнадцатый»:

— Владимир Сергеевич, вам доверяют, вы у нас — растущий, вы должны гордиться.

— Да, я горжусь, — Новиков перевел дыхание. — Значит, мне?

— Да, вы уж постарайтесь, Владимир Сергеевич. — Шеф уже не улыбался.

— Постараюсь. Раз надо, значит, надо. Таков наш девиз, — и Новиков улыбнулся.

— Организационные вопросы, — шеф кивнул в сторону Круглова, — с Юрием Андреевичем.

— Ясно. — Новиков встал. Еще раз улыбнулся. Всем. «Шестнадцатому» отдельно. — Что это вы так с фээргэшниками нацеловывались? Ведь там, в делегации, все старшее поколение, наверняка в войне участвовали. А вы с ними так задушевно, по-русски.

Вмешался шеф. Он, конечно, дорожил «шестнадцатым».

— Война была давно, сейчас новая политика: мы торгуем, сотрудничаем.

— Да, я читаю газеты, а зачем целоваться? Может, презент подарили, они это умеют за счет фирмы, а поцелуи-то от сердца, трест не оплачивает.

— Мы знаем, Владимир Сергеевич, что вы пережили блокаду, что у вас погибли близкие, что вы выросли в детдоме, мы знаем ваши биографические данные. Все! — Голос его был ровный и спокойный. — Относительно меня вы можете не беспокоиться.

— За вас я не беспокоюсь, — Новиков уже понял, что сорвался и что проиграл.

— Хорошо, — сказал шеф. — Значит, договорились.

— Всего доброго. — Новикову еще хватило сил улыбнуться, но он уже знал, что улыбка вымученная. Он шагнул к двери и вышел из кабинета.

В коридоре его нагнал Круглов. Поравнялся. Заговорил так, между прочим, не поймешь, то ли друг, то ли знакомый.

— Зря ты с ним. Ничего ж не добился. А у него связи. Зачем тебе это нужно? Ты знаешь, что там, на одиннадцатом?

— Догадываюсь.

— Я тебе ничего не говорил. Они тебя засыпать хотят. Но я тебе ничего не говорил. Хорошо ты ему… — И он мелко засмеялся.

— Ты не говорил, я не слышал. А ты с кем?

— Мы с тобой вместе учились. Смотри сам. — Он прибавил шаг и ушел вперед.

Он стоял в стороне, поглядывая, как выходят студенты. Время катилось, и он нервничал.

Он зашел в телефонную будку. Набрал номер.

— Алло, Иштван. Сервус!

Прогрохотал автобус, и он захлопнул дверцу кабины.

Опять он ждал. Опять шли студенты, молодые, веселые, беззаботные, а Тани все не было.

Он позвонил жене.

— Здравствуй, милый. Нет, не на работе. Оформляюсь. В командировку. В Сибирь… Как Никитка? Врач был?.. Ты только не нервничай… — Тут он увидел Таню.

Она шла с подругами, с сокурсниками, все молодые, и какой-то парень догнал их, хлопнул ее по плечу и что-то сказал, и все они рассмеялись. И Новиков вдруг почувствовал, как они молоды.

— Да, — сказал он хрипло в трубку. — Хорошо. Я тебя целую! Постараюсь быть раньше.

Он вышел из кабины. Закурил. Пальцы его мелко дрожали.

Он догнал ее, когда она осталась одна, без подруг, и шла среди московских пешеходов. Он поравнялся с нею и сказал тихо:

— Здравствуй.

Она посмотрела на него и вся засветилась и даже не могла сказать «здравствуй», а только кивнула головой.

— Слушай, — сказал он, — я очень тороплюсь. Через два дня я уезжаю на неделю в Сибирь.

— Так надолго?

Он был благодарен ей за это. Он вдруг сказал неожиданно для себя:

— Поедешь со мной?

— А можно?

— А что у тебя с сессией?

— Бог с ней, с сессией…

У него пересохло во рту. Отступать было нельзя.

— Поедешь?

— Конечно, Володя.

— У тебя не будет неприятностей на факультете?

Она тихо засмеялась.

— Зато мы будем неделю вместе.

— Я беспокоюсь.

— Ну что ты. — И она взяла его за руку.

Он вздрогнул: могли увидеть, и ни к чему были все эти эмоции.

— Ты вечером у подруги?

— Да. — И хотела спросить: «Ты приедешь?», но только посмотрела.

— Я заскочу. — Он уже злился, уже торопился.

И она опять нежно сказала:

— Когда хочешь, милый. Я буду ждать весь вечер.

Он не поцеловал, не тронул даже за плечо, сказал на ходу:

— Я пошел, ладно?

И опять она нежно и тихо, одними губами, и эта умиленность среди толпы прохожих его раздражала.

— Я целую тебя, — сказала она.

— Я тебя тоже, — выговорил он.

И поспешил в сторону и не мог долго успокоиться от этой нежности посреди мостовой, среди посторонних людей.

И нам не страшен вал девятый,

И холод вечной мерзлоты,

Та-та-ра-ра-ра-та-та…

Ведь мы ребята, ха!

Ведь мы ребята, ха!

Семидесятой широты…

Юные романтики с гитарами складно и весело пели о мужестве, пригибаясь перед микрофонами. Девушки были в мужских белых рубашках с длинным вырезом и в коротких кожаных юбках с широкими поясами, длинные волосы от висков завивались кольцами на щеки. Парни были в свитерах и с гитарами и все время браво улыбались.

Новиков слушал их, смотрел, как перебирают ногами девушки, ноги были не особенно хороши, рядовые ноги, и на праздничном концерте в таких коротких юбках выступать было нельзя.

— Вот та девочка справа — ничего. Я не про голос.

— Ничего, — друг посмотрел и кивнул головой. — А дальше?

— Я уезжаю. Ты зайди к моей законной, так, между прочим. Она у тебя спросит, где я тогда был, я был у тебя.

— Спасал мою душу, — уточнил приятель.

— Точно.

— А чего ты с ней не разведешься? Ты же ее не любишь.

Новиков подумал.

— А что толку? Что изменится? Новая мебель, новые стены?

— Но ты же любишь Таню?

— Люблю. — Подумал еще. — Ее люблю.

Такси остановилось. Зажегся свет. Был уже вечер.

Новиков долго не вылезал, расплачивался и никак не мог сообразить.

Распахнул дверцу, тяжело вылез. Он был навеселе. Вытянул друга из машины, с силой захлопнул дверцу.

— Пока, шеф, дуй до горы.

Новиков был пьян и чувствовал себя молодым и сильным. Его спутник был пьян еще сильнее, и Новиков поправил на нем кепку и шарф.

— Как ты, старик?

— Хорошо.

— Пойдем набьем кому-нибудь морду.

— Можно, — кивнул спутник. — В самый раз.

Новиков обнял друга и поцеловал.

— За что люблю…

Таня открыла дверь, и Володя, непохожий на себя, веселый, открытый, возбужденный, ввалился вместе с другом.

— Танюша… Танюша…

Он стащил кепку, взял ее за руки, стал целовать.

— Знакомься: Толя. Это Таня, моя жена, настоящая.

Он обнял ее, поцеловал в щеку, ласково и просто, и совсем не по-пьяному.

— А это Анатолий, или Толя, Толян, мой лучший друг, единственный. Вот у меня какой праздник сегодня. Ты одна?

Она кивнула.

Друг Володи тоже поцеловал ей руку и посмотрел ей в глаза.

— Вы, кажется, хорошая. Толя меня зовут.

Они стягивали плащи, и Володя оправдывался.

— Не сердись и не обижайся, он хороший парень. Самый лучший из тех, что я встречал.

Он очень был непохож на себя, Володя Новиков.

Они прошли в комнату, почти не обращая внимания на нее.

— Садись, старик.

Тут же расположились, как два прожженных командировочных, подвинули столик, достали из портфеля коньяк и недопитую бутылку водки, закуски, сигареты.

— Таня, садись.

Новиков очень суетился, очень старался, накрывая на стол, и очень был непохож на себя.

— Ребята, мне тридцать три года, я один на свете, — он говорил и замирал с посудой в руках и смотрел в пол. — Отца моего, вы знаете, кокнули в тридцать восьмом за то, что был талантливым инженером и в молодости — пламенным комсомольцем. Мама как человек интеллигентный и воспитанный, врач, пошла на фронт добровольно и погибла. — Он налил себе и выпил. — Тетки и сестра умерли в блокаду. А я вот один остался. Через Ладогу меня вывезли, «Дорогу жизни». — Он налил еще и еще раз выпил. — За всех остался… Почему? Почему я?

Таня молчала. А друг сказал:

— Не гони коней, старик.

Новиков его не слышал, он думал о своем, он весь был в прошлом.

— Как мы вкалывали, ремесленники! «Все — для фронта!» Родного человека не пощадили бы, если б не остался на суточную смену! А девятое мая?! Я речь держал! За всех погибших и живых. У меня в горле звенело. Скажи мне тогда: шагни в огонь — я бы не задумываясь!

Таня смотрела на него растревоженно и по-женски заботливо.

Он молчал, подыскивая слово или просто вспоминая о чем-то.

— Давайте выпьем за них. За всех… Я один остался, понимаете, никого нет, и я — один. Только ребята по детдому и Марья Николавна, воспитательница, ну, в общем, бог с ним, что было, то было! Детские воспоминания! Много я видел и хлебнул, и сам хорош, но есть люди, которые не позволяют нам не быть! Не позволяют! Которым веришь, что жив человек! Жив! Вот я хочу за вас выпить! Моя любимая женщина! Мой лучший друг! За вас!

Он выпил. Поцеловал Таню. Поцеловал друга. Закрыл глаза и прижался щекой к руке девушки.

— Таня… Моя Таня…

Друг посмотрел на них.

— За вас!

Таня встала.

— Я пойду посмотрю, чем закусить… Кофе сварить?

— Свари кофе.

Они остались вдвоем, убрали пустую бутылку из-под водки, открыли коньяк.

— Видел мою Таню?

— Видел.

— Хорошая?

— Хорошая.

— Хорошая! Сейчас таких нет! Сейчас себя любят, а это — женщина. Мне иногда страшно становится, когда думаю, кто она и кто я.

— А кто она?

— Моя жена. А та… терпеть ее не могу.

— Так разведись.

— И разведусь, — сказал Новиков убежденно. — Когда-нибудь.

— Почему когда-нибудь?

— А, — сказал Новиков, — давай выпьем. За тебя, старик.

Выпили.

— А ты на человека стал похож, — сказал друг.

— А раньше на кого?

— Знаешь, кем ты был?

— Ты про старое?

— О нем.

— А чего вы добились? Что принцип свой стали тянуть? Ничего у вас не получилось. И забыли про вас! А какая польза? Видел я Вадима… Ну что? Сколько лет прошло, он все о старом. Ноет, ноет, а сам продает себя потихоньку. И весь принцип?.. Серега спился, говорят…

— Спился.

— Кузнец тоже суетится, деньги на кооператив собирает. Андрей не знаю, куда скрылся. Говорят, озлобился.

— А чего ты добился?

— Я дело делаю.

— Какое?

— Настоящее. Конкретное.

— А что это такое?

— Я знаю, что вы все обо мне думаете.

— Должен, наверное.

— В обход пошел? А вы зануды, неудачники. Один раз уперлись, чтоб принцип показать, а потом всю жизнь ноете. А кому от вашего тепла тепло? Никому! А я сколько дел хороших пробил, скольких ребят поддержал!

— А сколько заложил, считаешь?

— Знаешь, в стороне стоять и критиковать просто, а дело делать — трудно. Вы чистоплюи, а я испачкаться не боюсь! Пусть меньше, да хоть что-то будет сделано!

— Смотри, чтоб отмыться можно было.

— А я не боюсь, трус в карты не играет!

— Помню, ты смелый парень. Игрок!

— Я?.. Да, не трус.

Новиков разгорячился. Встал. Говорил громко, размахивая руками.

— В стороне стоять очень легко. А вот работать? Дело двигать? Страну вести? Трудно?.. Трудно…

— А ты страну ведешь?

— Лет через десять и мы поведем, — сказал Новиков убежденно. — Наше поколение. Куда нам деваться?.. Если ответственности не забоимся.

Вошла Таня, принесла яичницу, разложила по тарелкам.

— Спасибо, Танюша. — Володя поцеловал ее локоть. — Таня, я хочу выпить за Толика. Мы с ним три года…

— Два с половиной…

— Два с половиной в одной комнате жили. Каждый кусок делили! За тебя, старик! Время покажет, кто из нас прав! И кто нужнее!

— Я — за два с половиной!

Выпили.

— Помнишь, каким ты был?

Друг Толя прикинул, будто вспоминая. Улыбнулся — усмехнулся.

— Что было — помню, а каким был — нет. Много времени прошло. Много событий.

— Много. А «Бригантину» поешь, как раньше?

— «Надоело говорить и спорить, и любить усталые глаза…»

Таня сидела напротив них, и они не замечали ее, они спорили о своем, они пели свою песню.

Толя пел, обхватив голову руками и закрыв глаза. Потом он замолчал, и Володя пел один.

Друг заснул, и Володя долго и удивленно смотрел на него.

— Заснул, старичок?

Ответа не было.

— Поспи. Иди, Танюша.

Он хотел приласкать, но девушка отстранилась.

— Не надо, Володя.

Она вышла из комнаты на кухню. Он прошел за ней. Обнял.

— Если б ты знала, как я хочу, чтоб у нас был ребенок — твой и мой… наш.

Она сказала:

— Ты много сегодня выпил.

— Почему? Не-много!.. Немного.

— У нас могли быть, — сказала она.

— Извини, я не хотел…

— Прости меня тоже… Я хотела поговорить с тобой.

— Давай. — Он выпил воды из-под крана.

— Понимаешь, Володя, я не могу так больше. Ты уходишь, я умираю. Ты всегда спешишь, и мне страшно, я никогда не знаю, в какой момент ты сорвешься и уйдешь. Это стало мукой. Я боюсь.

— Ты же знаешь, что я не один. — Он сразу стал раздражительным.

— Я думала об этом. Тебе тоже плохо должно быть. Наверное, даже хуже. Мне иногда кажется, что ты на меня злишься за это.

— Тебе кажется.

— Но тебе должно быть плохо — это же ненормально. Ты уходишь, и я не знаю, когда ты будешь снова. Я жду, тебя нет. Я устаю ждать. Знаешь, я иногда ненавижу себя. И нашу любовь…

— Даже так?

— Да, Володя. Потом ты появляешься, когда хочешь, и все начинается сначала. И каждый раз кончается одним и тем же, ты снова уходишь и неизвестно на сколько… Я ведь тоже человек.

— Понятно. Хочешь расстаться? — Таких разговоров он не любил.

— Мне просто тяжело. — Она опустила голову.

— Мне тоже, — сказал он и прошел в комнату. Наклонился над другом. — Надо его поднять.

Друг не соображал.

— Сколько времени? — спросил Володя.

— Тебе пора идти.

— Да, пора, — согласился он, — а то опять крик будет. А с ним что делать?

— Он приезжий?

— Приезжий.

— Пусть останется. Подруги сегодня не будет.

— Ты не волнуйся, он нормальный парень. — Он раздел друга и уложил на диван.

Потом он прошел в ванную, умылся, намочил волосы.

Вернулся в комнату и стоя залпом выпил кофе.

— Спасибо. Ты не волнуйся за него.

— Я не волнуюсь. — Она смотрела, как он надевает плащ.

— Пока, — кивнул он.

— Пока.

Дверь закрылась.

Таня распахнула окно, укрыла одеялом Толика, собрала посуду, стала убирать комнату.

Утром по городу побежали трамваи. Зашумели прямо под окнами.

Друг Володи Толя открыл глаза и долго не мог понять, где он.

Потом он и Таня завтракали. Молчали.

— Вы учитесь? — наконец спросил Толя.

— Да.

— На каком курсе?

— На третьем.

— У вас родители, семья?

— Папа, мама, брат.

— А Володю вы давно знаете?

— Давно.

— Вы знаете, что у Володи семья?

— Конечно. — И она подняла глаза и посмотрела на друга Володи.

Он не отвел взгляда.

— Вас это не смущает?

— Володя особенный человек. Редкий. — Она подумала и еще добавила: — Все только о себе думают. Многие, — поправилась она, — а у него за все душа болит.

— М-да, — сказал приятель Володи Толя. — Хорошо устроился.

— Внешне он, конечно, резок… Вы знаете его биографию?.. Впрочем, вы его друг.

— Про биографию слышал. А друзей у него много?

— Наверное… Просто он меня ни с кем не знакомил.

— А вы не переживайте и не обижайтесь, — утешил Толя, друг Володи. — Потому что не с кем.

Таня усмехнулась.

— А вы, «лучший друг»?

— Я ему не друг.

— Как же так? Жили с ним два с половиной года, делили кусок…

— Два с половиной года делили кусок, а потом он… как это выразиться, «сменил»… и не только меня… Себя! Идею!..

— ?..

— Он вам не рассказывал, как он поменял профессию инженера?

— Его всегда интересовали общественные вопросы. — Она подумала и добавила: — За это я его уважаю. — Еще подумала: — И люблю.

— Я вижу, что вы его любите. Вы хорошая девушка. Правда. Да, он всегда интересовался общественными вопросами, мы все… Мода была такая. Время. Эпоха. Вот мы и сговорились — держаться вместе до конца. Тем более, считали себя правыми.

— Кто «вы»?

— Ребята… Студенты, члены комитета комсомола. А нам говорили, чтоб мы приняли другое решение. Пришел такой симпатичный парень, почти наш ровесник, улыбнулся нам, сказал: «Ребята, мы все свои. Родина у нас одна, партия — одна, дело общее, выкладывай, у кого что накипело». А мы же все советские люди, а не подзаборники… и раскрыли рты. Сердце-то горит. Равнодушие презирали. А проблем, как вы понимаете, полно было нерешенных. А потом нам сказали: «Не то вы говорите и не так». И не стали доказывать. А просто предложили: или — или.

— Как?

— Так.

— Разве так бывает?..

Друг Володи посмотрел на нее. Опустил чашку.

— Спасибо. Очень вкусно. К сожалению, бывает.

— И вы поменяли свои взгляды?

— Мы — нет.

— А при чем тут Володя?

«Лучший друг Володи в студенческие годы» помолчал.

— Видите ли, мы молодые были, наивные, начитались разных книжек: «Как закалялась сталь», «Молодая гвардия» и считали, что нельзя отходить от принципов, не по-комсомольски это, не по-советски. Вот мы и уперлись как бараны. А нас за это метлой. Чтоб не засоряли ряды. Некоторых — без права поступления. А Володя, он старше нас был, он и на заводе поработал, и на флоте побывал, он перестроился. И благополучно защитил диплом.

— Вы приехали с ним, вместе пили, обнимались, пели «Бригантину». Он вас привез ко мне. Он никого никогда не привозил! Я видела, как он к вам относится! А вы мне сейчас о нем такое говорите! Это неприлично. Это…

Друг Володи выслушал все спокойно, спокойно.

— Я закурю, можно?

Не дожидаясь разрешения, закурил.

— Привез он меня для себя — подобрал и привез: тут иллюзии нет ни у него, ни у меня. Мы ему десять лет, не все, правда, руки не подавали, но жизнь перемолола, конечно, сделала коррективы. А ему важно, чтоб мы ему руку подали и признали его предательство за разумное поведение. Вот он меня и подобрал пьяного и душу мне открывал, и целовался со мной, и к вам привез, чтоб себя оправдать.

— А вы?

— Я слабый человек, пью много. Меня хватило на пару поступков, а дальше у меня сил нет, — он усмехнулся устало, и Таня увидела, что он действительно какой-то усталый и погасший. — От меня и жена ушла, человек я действительно неудачный. Это — обо мне.

— «Слабый человек» — какое трогательное оправдание. Поэтому все можно? Какое вы имеете право о нем так говорить?

Толя, который назывался другом Володи, устало согласился.

— Права не имею, верно… Все, конечно, дико: я сижу здесь, пью кофе, вспоминаю, пусть даже факты… — он усмехнулся. — Ничего… Хорошая помойка. Кто здесь прав? Где здесь истина?.. — Он не смотрел на Таню, говорил сам с собой. Рассуждал, будто в привокзальной пивной со случайным собеседником о чужой, не о своей судьбе и жизни. — Я могу, конечно, сказать, если я даже отрицательный… Но в чем смысл?.. Вы его любите — значит, жизнь за него. — Он поднял на нее взгляд. И сообщил свое открытие: — За него! Может, он опомнился, одумался, оправился, распря-мился — встретил вас, полюбил, ему открылся подлинный смысл жизни, и он… он опомнился?.. — Он остановился. Подумал о том, что изрек. Засомневался. Покачал головой. — Тогда зачем я это говорю? Помойка… Или на всякий случай… Какой — «всякий»?.. Вдруг он человек?..

Таня встала. Голос ее дрожал.

— Вы знаете, «лучший друг», я не хочу больше об этом говорить.

Гость тоже встал.

— И все же, — сказал гость с тупой занудливостью, — а вдруг я прав?.. — Он испуганно посмотрел на Таню. — Вы выдумали романтика и подвижника, а это одинокий, несчастный человек, неспособный полюбить кого-то, понять, который стесняется своей слабости… — Он даже перестал натягивать плащ. Подумал. Посмотрел на Таню, но она молча ждала, когда он уйдет. — Он не простит вам ваши иллюзии в отношении себя. Они приятны, но… до поры… Это слишком страшно — стыдиться самого себя. Он не захочет и тогда…

Она открыла дверь.

Гость взглянул на дверь с удивлением, будто там кто-то мог появиться.

— Уходите. Я не хочу вас слушать.

Гость согласно покивал.

— Конечно, конечно… — Уже в дверях обернулся. — Права жизнь. А она — за вас. Желаю, чтоб вы были правы, даже он. Но не я. Так будет справедливее…

Самолет набрал мощность, сорвался с места, стремительно побежала взлетная полоса и ушла вниз.

Они сидели в креслах рядом. И Володя обнимал Таню за плечи, а она прижималась к нему щекой, и внизу разворачивалась Москва. Все было хорошо, замечательно, и они оба были счастливы.

Потом они летели на маленьком «местном» самолете.

Внизу раскинулось колоссальное водохранилище, знакомые по фотографиям плотина и знаменитая ГЭС.

— Как красиво! — сказала Таня и сжала его локоть.

— Грандиозно! — Володя был возбужден. — Все-таки мы строим! Строим!

ГЭС ушла в сторону, внизу тянулась тайга, однообразная и волнистая, похожая на водохранилище. Нитка железной дороги рассекала ее пополам.

Потом тайга расступилась, и они увидели разрытый котлован, конструкции, склады, краны, поднимающиеся корпуса комбината.

Дальше потянулись однообразные серые бараки — рабочий поселок строителей.

— Посмотри, — сказал он.

— Где?

— Вот эти бараки. Они делают комбинат, будущий соцгородок.

— Но это временно? — спросила она.

Он кивнул. Он был возбужден и, не отрываясь, смотрел на стройку.

— Временно. Эти снесут, построят нормальный город. Главное, чтоб был комбинат.

Она повторила:

— Главное, чтобы был комбинат.

Собрались в управлении. Комната была набита. За столом сидели Новиков и Белов, представитель от треста. Новиков встал.

— Все в сборе?

— Нет Воронова.

— А где он? — Новиков покосился на Белова.

— В больнице, — ответили из угла.

— В больнице? — переспросил недоверчиво Новиков. — А что с ним?

— У него фурункулез в тяжелой форме, — сказал парень, сидящий напротив Новикова. Он смотрел на Новикова ясным взглядом.

Белов кивнул.

— Это верно, — подтвердил он.

— Ясно, — сказал Новиков. — Товарищи! На объекте сложилось чрезвычайное положение. Я приехал сюда из Москвы, чтобы мы вместе решили эти вопросы как следует и до конца! Есть два обстоятельства. Первое: мы отстаем со сроками монтажа, не даем фронта работ и подводим таким образом всю стройку, весь коллектив. Мы подводим честь нашего треста!.. Второе: в Москву, в трест, пришли три письма, одно — анонимное, подписанное «группа строителей»…

Парень, что сидел напротив, встал и, глядя в глаза, сказал спокойно:

— Это мы писали. И об этом известно. Всем! Стройке.

Белов наклонился к Новикову.

— Сафонов. Главный бузотер.

— А работник?

Белову явно не хотелось говорить об этом, но он все же процедил:

— Ничего… хороший работник.

И в этот момент Владимир Новиков почувствовал, как ему остро неприятен этот человек, Белов.

— Мы знаем, — сказал Новиков, глядя на Сафонова. — Садитесь. Два других подписаны фамилиями. Авторы этих писем, кроме Воронова, присутствуют здесь. Я вижу, вместо того, чтобы работать и заниматься своим прямым делом, здесь решили организовать писательский кружок.

Он пошутил и сам засмеялся, но, кроме Белова, никто его не поддержал, собравшиеся смотрели на него насмешливо и враждебно.

Новиков перевел дыхание и заговорил жестко и напористо.

— Факты нарушений мы проверяли и будем проверять! Но мы отстаем по срокам, и это самое главное наше нарушение — сроки!

— Главное, чтоб порядок был, — сказали из рядов.

Новиков метнул туда взгляд и продолжал напрягшись:

— Главное — сроки!.. Все это заставляет нас быть откровенными и ответственными, поэтому я прошу выступать по делу, без дипломатии и осторожничания. Но и без демагогии. Мы все свои люди, стройка — дело наше, проблемы, кроме нас, никто не решит. Кто начнет?

Встал Сафонов.

— Разрешите мне.

Новиков нашел фамилию в списке, поставил точечку.

Сафонов был крепкий парень, с обветренным лицом, как у всех, с ясными спокойными глазами, как у всех, и говорил он спокойно — можно было подумать, что он совсем не волновался.

— Обстоятельства такие. Мы приехали сюда не за длинным рублем, мы приехали сюда выполнить свой долг, комсомольский долг, как бы это понятие некоторые товарищи не затаскивали.

Собрание дышало за его спиной одним дыханием, и это дыхание и эту поддержку Сафонов чувствовал спиной.

И Новиков это понял тоже. Ему нравился этот крепкий парень, Сафонов, хотя, конечно, надо было наказать его за строптивость, чтобы было неповадно другим.

— Мы приехали сюда работать, — говорил Сафонов, — и преодолевать трудности. Но трудности темпов строительства, а прикрывать… и расплачиваться за нерадивость и равнодушие бюрократов мы не имеем права… как комсомольцы. Нет спецодежды, элементарных резиновых сапог, масса ребят переболели фурункулезом и простудой. Почему нет сапог? Не надо ссылаться беспрерывно на Павку Корчагина и на Сашу Матросова. И за их именами прятать свое равнодушие, мягко говоря. Мы требовали снять Гринберга и ставили об этом вопрос не раз. Мер не было. А он нас стал прижимать в зарплате. И работу подсовывать похуже, как будто он — Демидов, а мы — его крепостные. Мы коммунизм строим, а не ступеньку для его карьеры.

— Не занимайтесь демагогией! — вдруг сорвавшимся голосом выкрикнул Белов. — Сапоги-то вам дали. Вы лично сапоги получили. Работать надо, а не жаловаться.

Все загудели.

Дурак, подумал Новиков обреченно, стараясь не глядеть на Белова, дурак и маменькин сынок. С кем работать приходится! И дядя с папой хороши — где карьеру «мальчику» надумали делать, на комсомольской стройке! Впрочем, этим все можно, себя они уже приучили к этой мысли и приучают остальных: новая генерация функционеров, люди без нервов и прочих атавизмов.

— Сапоги у меня были, — продолжал спокойно Сафонов. — У меня, но не у всех. Белов никаких мер не принимает, и мы вынуждены были написать в Москву, в трест. Но в тресте, видимо, много дел и без нас. Без сапог можно было неделю, месяц… Но когда они лежат на складе, а нас воспитывают, чтобы энтузиазм был и дисциплина, то мы считаем, что это хуже вредительства.

— Вы подбирайте слова, — жестко глядя ему в глаза, сказал Новиков. — За них придется отвечать.

— Демагогия, знакомая демагогия, — с готовностью подхватил Белов и принужденно засмеялся. — Фразерство, рассчитанное на дешевую популярность.

— Я отвечаю за них, — Сафонов был все так же спокоен, сбить его было трудновато. — Когда нам, комсомольцам, хамски говорят: «Не нравится — можешь уезжать!», это как называется? Эта стройка наша! Наша! А не Белова и не Гринберга, и отсюда мы никуда не уедем.

Сафонов сел. Новиков красным карандашом обвел его фамилию, поставил восклицательный знак. Покосился на Белова, тот явно чувствовал себя «не в форме», хотя и хорохорился.

Новиков поднялся над столом — пора было прекратить эти эмоциональные излияния, надо было «попробовать» аудиторию, проверить на паршивость, тронуть «головку» — Сафонова, отсечь ее при возможности.

— А почему вы, товарищ Сафонов, за всех говорите? У других что, голоса нет? А то — «мы, мы», а кто это «мы»? Конкретно?

Собрание напряглось. Белов сбоку коротко и одобрительно хихикнул.

Сафонов молчал. И тут чей-то голос четко выговорил:

— Мы — это мы!

— Кто? — Новиков метнул взгляд. — Кто?!

Поднялась одна рука.

Другая.

Сразу еще несколько.

И потянулись руки. Все! Как копья. Только один Сафонов сидел, сложив руки на груди и насмешливо рассматривал Новикова.

— Теперь ясно? — выкрикнул чей-то насмешливый голос.

Новиков растерялся и не нашелся, что сказать.

— Ясно, — машинально повторил он и присел на стул.

И еще один человек не поднял руки — это была Таня. Она сидела в углу, съежившись и забившись, как маленький зверек.

Сосед справа, счастливый всеобщим братством, повернул к ней лицо.

— А ты чего спишь?

Но тут же вмешалась девушка.

— Оставь ее, Коля. Она не наша! Она с ним приехала.

— А-а… — протянул Коля, и разочарование, жалость и презрение отразились на его лице. — С ним!.. А-а…

И тут распахнулась дверь, вбежала растрепанная девушка.

— В клубе дерутся! — выкрикнула она.

Сафонов вскочил первым.

— Витя, Юра! — И кинулся к дверям.

Комната стремительно опустела.

Новиков взглянул на посеревшего Белова и ринулся к дверям за остальными.

Около клуба, длинного барака, увешанного плакатами, клубилась толпа, слышались крики и ругательства.

Новиков ворвался в помещение. Музыка еще играла, но танцы прекратились. У стены стоял парень с красной повязкой, с разбитым лицом, а двое других держали его за волосы и постукивали головой о стену.

— Теперь грамотный? Грамотный? — приговарил один из них.

Новиков кинулся вперед.

— Тихо! — закричал он.

Все посмотрели на него, и тут же сбоку вынырнул какой-то парень.

— А это кто такой шумный?

Новиков успел перехватить его руку, другой ударить в подбородок, и тот запрокинулся навзничь. Но тут же его сзади ударили по голове. Он упал. Его ударили ногой в бок. Он откатился, успел вскочить, прижимаясь к стене, смаху ударил в чью-то наглую физиономию — та провалилась. Заметил кастет, успел схватить руку и рванул ее на излом. Закричали страшным голосом.

Свет погас. Кричали. Потом принесли фонари. С улицы кричали:

— Мы еще встретимся с тобой, падло!

Фонарь высветил рубильник. Включили. Зажегся свет. Стали осматриваться. Новиков с удивлением увидел Таню.

— Ты здесь? — спросил он.

— Конечно.

Сафонов прижимал платком щеку. Платок был в крови.

— Железкой ударили, — объяснил он.

— Распустили вы шпану, — сказал Новиков.

— Есть немного, — Сафонов кивнул и улыбнулся. — А где ты драться научился?

— Где? — Новиков держался за голову. — Я же здесь вырос, а не за границей.

— Что у тебя? — спросила Таня и достала платок.

Новиков поймал вопросительные взгляды.

— Журналистка из Москвы. Дронова, — представил он Таню.

Таня неуверенно улыбнулась.

На нее смотрели доброжелательно.

— На какой материал сразу вышли, — сказал Сафонов. — Вы от какой газеты?

— От журнала, — вмешался Новиков, — от молодежной редакции. Где я драться научился? — перевел он разговор. — В детдоме рос, на заводе вкалывал, на флоте четыре года, так что скучать не приходилось.

— И нам скучать не приходится, — сказал кто-то из ребят.

Все засмеялись. Всем уже нравился этот представитель из Москвы. Нравилось, что он такой: умел драться, умел говорить на «ты», нравилось, что он был в детдоме, был тоже работяга и служил на флоте — в общем, свой парень.

— Главное, — сказал Новиков упрямо, потирая голову, — это сроки. — Таня стояла рядом с Сафоновым, и тот что-то говорил ей, и она слушала и кивала, и улыбалась, и чем-то они были похожи. И оба молоды. — Сафонов, — окликнул его Новиков, — сроки, понял? Не для Белова и не для Гринберга, не для меня и не для дяди, а для комбината, для страны, для нас всех!

Сафонов улыбнулся и оглянулся на Таню. И та тоже улыбнулась, будто они были уже из одной компании.

— За нами, — сказал Сафонов, — дело не станет. Верно, ребята?

Все кивнули. И Таня тоже с ними.

— Ты приходи на собрание, — сказал Сафонов и улыбнулся даже несколько покровительственно, как младшему. — Послушаешь народ.

— Приду, — кивнул Новиков. Обнял за плечи Сафонова, сказал искренне: — Эх, ребята! Если на кого надеется Россия, Советская власть, так это на вас!

И никто из ребят не удивился.

Это была картина века. Они шли в темноте и пели «Марчука». Все свои ребята! И тут же в ночи светилась стройка и бухало, и ахало железо. И все было свое, все было сделано своими, вот этими руками. ГЭС. Величественная. Мощная. Знамение века.

Настало утро, и люди шли на работу — все одинаковы», в одинаковых телогрейках и робах, в касках, мимо одинаковых бараков. Они всешли водну сторону, как приливная волна, — на работу.

Новиков смотрел на них из окна Дома приезжих. Таня стояла рядом.

— Смотри, как они идут, — сказала она.

— Как?

— Красиво.

— Красиво.

— Хорошие ребята!

— Нормальные парни.

— Нет, — не согласилась она и засмеялась вспоминая. — Я видела, какой ты вчера был растерянный. Растерялся?

— Когда? — он недовольно покосился на нее.

И она счастливо рассмеялась.

— Когда они подняли руки. Все!

Он коротко посмотрел на нее.

— Тебе весело?

— Очень! Хорошие ребята, — повторила она. — А Сафонов просто настоящий парень.

— Нарвется этот твой Сафонов когда-нибудь, сломают ему хребет.

— Кто?

— Найдутся. Ему дай волю, так он действительно вообразит, что он пуп земли, а он бригадир, строитель. Вот и строй.

Она смотрела на него остановившимся взглядом. Он не видел ее, смотрел на улицу, на людей, идущих на работу.

— Все до поры до времени. Правдоискатели! Трахнутся о жизнь головой, растеряются и завоют. А Сафонова надо придержать — для работы он хорош, энтузиаст, а людей смущать не надо.

— Ты же не завыл, — тихо сказала она.

— Не завыл, потому что знаю — бесполезно. Я тоже жил в таком рабочем поселке, тоже получал свои сто десять и премиальные. — Он обернул к ней свое лицо. — Ты бы хотела стать женой такого работяги? Каждый вечер после работы — телевизор или заниматься любовью… Или выяснять отношения с соседями. Потом нарожать детей, чтобы не быть хуже других…

— Но ты же, ты же… — начала она.

— Что я? Я всегда знал, что выскочу, не буду, как все…

— Ты вчера обнимался с ребятами. Говорил им громкие слова.

— Ну и что? — он посмотрел на нее зло, как на врага. — Я пел с ними, и они пели со мной, им нравилось, и мне тоже. Что случилось? Кому я должен?.. Для меня главное дело — сроки. Сроки! Для этого я сюда приехал, «тем и интересен», — процитировал он. — А не для пения… Сафонов хороший парень, но это не профессия. Гол как сокол, всего лишь бригадир и член бюро… Мелковат для истины, за которую права качает. Кто за него? — И усмехнулся. — Его ребята, его парни?.. Это не капитал: Я уже разговаривал с Москвой. Его снимать будут. Может, не сразу… Переводом или повышением…

— Как?

— Так, обыкновенно. Мы зачем приехали? Экзотику смотреть?

— Зачем?..

— Дело сделать. Белов здесь навалял, но с него другие спросят, кто за ним стоит, а не я или эти ребята. У ребят — вера и энтузиазм, а у Белова — связи.

— Ты будешь против Сафонова? — спросила она тихо.

Он посмотрел на нее, усмехнулся.

— Что, испугалась? Думаю, как вывернуться. А тебе жалко?

— Ты сам говорил: он настоящий.

— Настоящий… Говорил… — И снова усмехнулся. — Сам когда-то был такой, все за правду-матку выступал.

— Ты и сейчас такой, — сказала она и обняла его за плечи.

Он посмотрел на нее. Засмеялся.

— Не такой. Умнее. А ты хочешь, чтоб я из-за твоего Сафонова имел жалкий вид? Тебе кто дороже?..

Она опустила голову. Подумала. Подняла глаза.

— Я перестаю понимать тебя. Я боюсь.

Он чуть не рассмеялся. Успел сдержать себя в последний миг.

— Постарайся понять, — сказал он. — Ты живешь в придуманном мире. В прекрасном, но придуманном. — Он говорил горячо, убежденно, как о выстраданном. — И когда жизнь непохожа на то, что ты придумала, ты сердишься, ты обижаешься, ты восклицаешь. А надо обижаться на себя, извини, на себя и на свой идеализм. Это хорошо, распрекрасно, непосредственно, когда в девочках, но не надо навязывать взрослым, нормальным людям, чтобы они любили свой идиотизм и орали: «Наш идиотизм — лучший в мире, качественный!» Я люблю думать сам! Сам!..

— За что ты так не любишь их?

И он снова взвился, сорвался:

— А за что мне их любить?.. На работе кто-нибудь глупость скажет, перемигнуться не с кем. К начальству приходишь, боишься проговориться, показаться умнее, чтобы не нарушить гармонии. Их? Людей я уважаю. Если есть за что. Я стада не люблю и этот инстинкт стадный. «Как все». Ненавижу!

— Я хочу у тебя спросить, — тихо сказала она.

— Ну?

— Я хочу у тебя спросить, — повторила она. — Я никогда не спрашивала, ты был… после меня… со своей женой?

— Какое это имеет значение?

— Имеет. — И она требовательно посмотрела ему в глаза.

Ему сразу стало скучно с ней, сразу захотелось расстаться, а главное — не выяснять эти дурацкие отношения. Прекратить как можно быстрее этот бесполезный разговор. Голос его стал вялым и скучным.

— Тебе со мной плохо?

Она рассмеялась неожиданным смехом, такого смеха он от нее никогда не слышал. И вообще она была непохожа на привычную Таню, которая преданно, с восхищением ловила каждое его слово. И эта новая Таня вызывала у него раздражение и тревогу.

— Как просто ты со мной расстаешься. Да… Такая наша любовь… А я молилась, ждала: он особенный… Аборты делала…

— Перестань… Ты сама меня выдумала. Я тебе ничего не обещал.

Она посмотрела на него долгим взглядом.

— Сама, — усмехнулась. — Да, ничего не обещал, только брал. Ты обычный.

— Да, я — обычный, — он торопился закончить разговор. — И я рад, что меня наконец не выдумываешь.

— «Полюбите нас черненькими», — она потерла виски. — Интересно, за кого же ты меня принимал? За девку?

— Ты знаешь, — сказал он устало и неубедительно, — я люблю тебя.

Она оскорбительно рассмеялась.

— Ты не знаешь, бывший мой милый, что это такое.

— Хорошо, — перебил он. — Ну что, поговорили? Разогнали кровь?

— Поговорили. — Она посмотрела на него. — Сейчас ты скажешь: тебе надо на собрание.

— Да, мне надо. — Он попытался сострить: — Со временем плохо — некогда переживать.

— Будешь опять рассказывать, как ты работал на заводе, про блокаду…

— Да, придется поговорить. — Он думал о своем, не вслушиваясь в ее слова, он уже был там, на собрании.

Она заглянула в его потустороннее лицо.

— Новиков, — она впервые назвала его по фамилии, и он вздрогнул. — Новиков, я потеряла тебя. И ухожу.

Он смотрел на аде и не мог найти ответа. Наконец выговорил:

— Ты взрослый человек. Тебе виднее.

— И все? — она усмехнулась.

— Все, — он не улыбался, он был серьезен.

Он странно усмехнулся. Подошел к двери, повернул ключ и положил его в карман. Она, скорее, изумилась. Он снял пиджак и повесил его на стул.

— А я переживаю, что у нас не как у людей, — ни одной сцены! — Он подошел к окну, чуть отстранив ее рукой, и задернул штору.

Она испугалась.

— Ты что?

Он крепко взял ее за плечи. Стал целовать лицо, искал губы…

Она вырывалась, но он держал крепко.

— Мне больно… Я не хочу… Люди услышат…

— А ты не шуми, не услышат…

Ей показалось, что она ослышалась.

— Ты зачем со мной приехала? Помогать мне?.. Помогай!..

— Прошу тебя… — она задыхалась. — Я боюсь… Володя! — У нее не было сил. — Я не хочу так…

— А я люблю… малыш…

— Что?

— Я хочу.

И от его слов она заплакала.

— Я не люблю… Прошу тебя…

— Я люблю… — повторял он. — Я…

Вечером люди шли с работы, как отлив, все в одну сторону, все одинаковые, в одинаковых телогрейках и робах, все одинаково возбужденно-усталые после работы.

— Товарищи, — сказал председатель собрания, — тут товарищ из Москвы просит слова. Дадим ему?

— Пускай говорит, если умеет, — отозвалось собрание.

— Только покороче.

— Пусть про Москву расскажет, что нового…

Новиков шагнул из зала. Встал около председательствующего. Привычно оглядел зал. Привычно улыбнулся.

— Товарищи, я, конечно, уже не комсомолец, но поскольку дело наше общее, и как старый комсомолец я хочу сказать несколько слов.

Зал слушал его рассеянно, еще не понимая, куда он клонит. В последнем ряду сидела Таня. Она слушала внимательно, вслушивалась в каждое слово, в каждую интонацию.

— У нас нет капиталистов и помещиков, с ними покончено, — и Новиков рубанул рукой воздух. — Мы — хозяева нашей страны. Наши отцы строили Комсомольск и Днепрогэс. По колено в воде, под бандитскими пулями, и они не жаловались, потому что было некому, потому что они были хозяевами, и только себе, себе они могли сказать: «У нас есть неполадки». Они не ждали, когда другие создадут им условия, потому что они себя считали ответственными перед эпохой… Коммунистами… Они себя считали ответственными перед своими детьми, которым они завещали свое дело! Перед своими отцами, которые сквозь кровь, голод и тиф пронесли красное знамя революции!

Собрание слушало на одном дыхании, слова были правильные и настоящие, и оратор говорил искренне, с сердцем.

И среди этих взволнованных лиц, среди этих распахнутых доверием глаз — бледное лицо Тани и закушенные губы.

— Они считали себя ответственными перед историей, перед идеей, перед всем миром, где наши товарищи и братья ждали и надеялись. А враги выжидали — выстоим ли мы в этой жестокой битве. И они выстояли, потому что они были мужественными людьми и потому что они работали в своей стране. В своей!..

Кто-то захлопал. И собрание дружно подхватило аплодисменты.

Таня окаменела.

— Вы знаете, что это не красивые слова, это лишь то, через что прошел наш народ, и то, что стало историей: Индустриализация, Великая Отечественная, Целина, Юра Гагарин, Братск, я вам не буду называть примеры. Мы — дети тех, кто создал эту страну. И ее победы — наши победы. И ее недостатки — наши недостатки. И если ты называешься комсомольцем и приехал на ударную комсомольскую стройку, работай, а не «качай права»…

Он сделал паузу, но собрание отозвалось выжидательным молчанием.

— Белов дискредитировал высокое звание руководителя.

Аплодисменты.

— Мы должны решить, оставить ли такого человека руководителем. Я считаю… Такие люди не имеют никакого морального права занимать такой пост, и этот вопрос будет еще разбираться в Москве.

Бурные аплодисменты. Крики: «Правильно!»

Сидящие вокруг Тани бурно и одобрительно реагировали: громко хлопали и переговаривались между собой.

— В самую десятку дает.

— Под корень рубит, под корень.

— Наш парень, наш.

— Да мне рассказывали, он сам из работяг.

— С понятием, это видно.

— Неправда все это, — голос у Тани сорвался. — Неправда!

— Что неправда? — На нее обернулись и посмотрели злыми глазами.

— Что неправда? Белов — сволочь. Ты с какого участка?

У нее не хватало сил говорить.

— Вот и молчи в тряпочку. «Неправда»!..

— Здесь выступал товарищ Сафонов, — продолжал Новиков. — Хорошо говорил. Страстно. Товарищ Сафонов неравнодушный человек. Но романтика заключается не только в том, чтобы хорошо работать и красиво думать. Страна и партия доверила нам объект государственной важности. Мы взрослые люди и должны отвечать за свои поступки. И нам не нужны демагоги, пусть даже талантливые и честные, но объективно — демагоги…

Аплодисменты.

— Нам не нужны люди, кидающиеся при первой трудности в сторону и поднимающие панику.

Шум в зале.

— Я не думаю, что товарищи Сафонов, Силин, Воронов, Агеев и другие хотели сознательно сорвать сроки. Нет, они делали это из хороших побуждений, они, так сказать, пытались бороться с бюрократизмом, но объективно — они подвели стройку. Подвели!

Шум в зале.

— Они взрослые серьезные люди, и за ошибки должны отвечать. И мы с них спросим. Как с комсомольцев!

Натянутая напряженная тишина.

— Что касается предложения об исключении их со стройки и из комсомола…

Гробовая тишина.

У сидящих рядом с Таней были вытянуты от напряжения шеи.

— …я считаю, что это слишком строгое наказание. Мы были бы слишком жестоки к ним и к самим себе, если бы перестали доверять им, своим товарищам… с которыми мы проработали вместе… Они заслуживают строгого выговора и не достойны быть в комитете… но они с нами и должны дальше рядом шагать по жизни. Это — наши товарищи…

Бурные аплодисменты.

Таня плакала. Слезы беззвучно катались по лицу.

— Ложь, — сказала она, и голос у нее сорвался. — Ложь.

Она встала и пошла к выходу, задевая колени сидящих, мимо рукоплесканий, мимо оживленных лиц, мимо сияющих глаз. И чей-то насмешливый голос кинул ей в спину: «Иди, иди! Поплачь, мама пожалеет!»

Новиков подъехал на попутной машине. Соскочил.

— Спасибо. Привет!

Ребята в кузове загалдели.

— И тебе привет!

— Будь здоров!..

— Приезжай почаще!..

Машина взвыла и, покачиваясь, скрылась в клубах пыли.

У Новикова было прекрасное настроение, настроение после победы. Он ощущал себя молодым и сильным, и теперь он мог все!

Он улыбнулся администраторше, и администраторша улыбнулась ему.

— Ваша спутница уехала, — сказала она. — Вот записка.

Он машинально развернул записку, машинально прочел, машинально продолжал улыбаться — никак не мог сообразить, что произошло. Никак не мог представить и поверить.

Администраторша продолжала вежливо улыбаться.

— Все в порядке? — заботливо осведомилась она.

— Да, — он пришел в себя. — Спасибо.

Он прошел в свою комнату. Еще раз развернул записку. Перечитал.

Записка была короткая: «Я презираю тебя».

— Ладно, — сказал он вслух. — Ваше дело. — Попробовал улыбнуться, но ничего не получилось.

Он скомкал бумагу, швырнул в угол. Стал собирать чемодан. Потом подошел к комку бумаги и поддал его ногой. Развернул его. Перечитал. И вновь скомкал и бросил.

По радио передавали «Последние известия».

ГЭС. Мощная, величественная стройка века — вся в вечерних огнях — среди необъятных просторов.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Иван Дронов

Столичный аэродром встретил суетой и беспрерывными объявлениями о прибытии и отправлении самолетов.

В киоске Новиков взял газеты.

— «Правду», «Известия», «Культуру», «Экономическую», «Спорт». «Вечерка» не нужна.

В машине просматривал газеты. Быстро листал и откладывал в сторону.

На улицах было много людей. Таксист сказал:

— Придется в объезд.

— Почему?

— Сегодня кто-то приезжает. В газете-то есть?

Новиков заглянул в газету.

— Давай в объезд.

— Из Африки? — поинтересовался таксист.

— Нет. — Новиков посмотрел ему в спину. — Политикой интересуетесь?

— Так, — шофер сделал неопределенный жест. — В меру.

Шеф был в хорошем настроении.

— Вы молодец. — Он с удовольствием оглядел Новикова и прошелся по кабинету. — Сидите, сидите. Все очень довольны. Звонили с места. Значит, еще остался комсомольский дух?! Это хорошо!.. — Помолчал. — А Белова нельзя было оставить?

— Никак. Зарвался совсем. И я не отстранял — поставил вопрос.

— Ты знаешь, — он перешел на «ты», что было признаком наивысшего расположения, — его поддерживают Сытов и Руднев. Это их человек.

— Я думал об этом. — Об этом Новиков действительно думал много. — Но он зарвался. Цари иногда любимых бояр выдавали, чтоб спокойно было.

Шеф посмотрел на него долгим изучающим взглядом.

— Вы еще и историю знаете! — перешел он на «вы». — Цари? Цари нам не указ!

— Неудачно пошутил, — улыбнулся Новиков. — Устал.

— Да… — Шеф подумал. — Белов, конечно, хамоват. Надо было его раньше перевести, не доводить до скандала.

— Зарвался.

— Но вы тактичнее об этом расскажите, — покрутил пальцами. — Вы умеете. Как там вообще?

— Замечательные ребята, золотые.

— Хорошо. — И снова перешел на «ты»: — А что за баба с тобой была?

— Какая?

Шеф смотрел на него весело, даже ободряюще.

— Сытов мне сообщил. Интересуется тобой, естественно.

— Встретил одну знакомую… Сестра моего друга.

— А-а… Ну, если знакомую… Иди отдыхай, устал с дороги.

— Ничего. Рано еще уставать.

— Это верно. Говорят, береги честь смолоду, а нам ее всегда в норме надо… А как ГЭС?

— Колоссально.

— Вот все говорят, никак не выберусь.

— Под лежачий камень, говорят, вода не течет. К тому же, и главное, что мы не должны, не имеем права ждать милости от природы, а именно и конкретно: взять и отобрать у нее — и есть наша задача! Что наше — наше, а наше — что ухватим и удержим!.. Не надо путать — что ущипнем или что налапаем… Хотя… хотя?! В общем, конечно, ухватить, взять, урвать!.. Нет, урвать — вульгарно, вульгарно, даже пошло, хотя и по-бойцовски: урвать… «Ждать и догонять»… — тоже хорошая, проверенная жизнью и кипучей действительностью пословица. Что еще можно вспомнить? Может, на данный момент достаточно. Пожалуй… И… мы сами — кузнецы своего собственного… Аллее! — Он подбросил монету. Поймал. Сжал кулак. — Орел или решка — все мое! — Не глядя, отбросил монету. — Волка что кормит? Ноги, ноженьки. Бегунчики! — Сказал весело и нараспев: — Поехали, поехали… Без цветов и водки и без подготовки…

Дверь открыла женщина, обыкновенная городская женщина, после работы, магазинов и кухни.

— Вам кого?

— Мне Дроновых, — сказал Новиков.

— Мы Дроновы.

— Таня дома?

Женщина внимательно посмотрела на него.

— Тани нет.

Новиков подумал. Повернулся было уходить.

— А хозяин дома?

— Дома, проходите.

Хозяин, Дронов Иван Васильевич, крупный, неповоротливый мужчина, сидел перед телевизором и смотрел передачу. Показывали про войну. Документальный фильм.

— Ваня, к тебе пришли.

— Здравствуйте, — сказал Новиков.

— Здравствуйте, — привстал хозяин. — Проходите. Досмотрим передачу? Очень интересная. Воспитательная.

— С удовольствием, — Новиков присел и стал исподволь разглядывать комнату и отца Тани.

На телевизионном экране промелькнули кадры блокады…

Освобожденного Киева.

Освобожденного Белграда.

Поверженного рейхстага.

Салют Победы.

И, наконец, возвращение победителей. Белорусский вокзал. Плачущие от счастья женщины. Растерянные дети. Лица солдат, которые наконец поняли, что войне — конец.

Зазвучала музыка, пошли титры. Дронов выключил телевизор.

— Извините, — сказал он гостю, в его глазах стояли слезы. — Как вспомнишь, сколько пережили…

— Я понимаю, — быстро сказал Новиков. — Я сам блокаду видел.

— Да-а? — и хозяин по-новому посмотрел на гостя. — И родители тоже?

— Отец — еще до войны. А мать на фронте — военврач. Погибла.

Хозяин сокрушенно покивал головой: человек он, видать, был добрый и душевный. И дочь Таня, видно, вся в него.

— Да, много горя было, много… Аня! — позвал он жену. — Накрой что-нибудь, гости пришли.

— Сейчас, сейчас, — отозвалась хозяйка.

Они сели за стол напротив друг друга под старомодным матерчатым абажуром. Хозяйка принесла графинчик, рюмки, тарелки. Улыбнулась гостю.

Помолчали. Еще раз пришла хозяйка, принесла хлеб, вилки и ножи. Улыбнулась опять и ушла.

— Такие, значит, дела, — сказал хозяин, чтобы начать разговор. — А вы, значит, от Николая?

— Нет, — сказал Новиков.

Хозяин удивился.

— Извиняюсь, не признал. — Разлил в рюмки. — Будем здоровы!

— За ваше здоровье.

— Так вы?.. — начал отец.

— Я знакомый Тани, — сказал Новиков. Подумал и добавил: — Я люблю ее.

Дронов надел очки и посмотрел на него.

— Так, — сказал он, — Дронов Иван Васильевич. А это — моя жена, Анна Сергеевна, — он показал в сторону кухни.

— Новиков Владимир Сергеевич, — представился Новиков.

— Очень приятно, — сказал Дронов и снял очки. — Жаль, что Тани нет. Он разлил еще. Улыбнулся вежливо, как отец дочери.

— За знакомство.

— За знакомство.

Помолчали.

— Аня, — позвал хозяин, — чего ты там? Иди сюда.

— Иду, — отозвалась жена, — сейчас.

— А вы, значит, работаете?

— Работаю, — охотно отозвался Новиков, — с тринадцати лет. После детдома, сначала в ремесленном, потом на заводе. Ну и после института — по специальности.

— Прошли, значит, трудовую школу?

— Прошел. Пришлось пройти.

— Это хорошо, — сказал хозяин. — А вы, простите, с Таней давно знакомы?

— В общем, да. — Новиков помедлил. — Видите ли в чем дело: я женат и у меня двое детей…

Он помолчал, но хозяин не отозвался. Вошла Анна Сергеевна, снимая на ходу фартук, как всегда, улыбаясь.

— А вот и я, заждались небось? — Она подсела к столу.

— Нюра, — сказал тихим голосом ее муж, — оставь нас, пожалуйста. Нам поговорить надо.

Она посмотрела на мужа, кинула взгляд на гостя, улыбнулась мужу. Встала и вышла.

— Огурчиков не принести? — обернулась в дверях.

— После, — уронил Дронов.

Еще помолчали.

— Жену я не люблю, — сказал Новиков. — Но дети… Я уж не говорю про работу, бог с ней, ясно, что будут неприятности…

Дронов молча разглядывал его.

— Гуляете? — В комнату вошел парень лет двадцати пяти.

— Сережа, сын, — обронил Дронов.

— Владимир, — представился Новиков.

— Сергей.

Сын был не похож ни на отца, ни на сестру. Худой, юркий. Присел к столу, сам себе налил.

— А огурчики где? Зажала мать. Ну, поехали — за знакомство!

Сам выпил. Сам закусил.

— О чем речь ведете?

Отец сказал тяжело, глядя на Новикова:

— Вот, пришел знакомый Татьяны.

Сын встрепенулся.

— Ну! Жених, что ли, а?

Гость молчал. И отец тоже.

— Или ухажер просто? — Парень рассматривал их обоих с большим интересом.

— Кавалер, — сказал отец, глядя на Новикова.

— Так выпьем?

— Ты не гони, — остановил его отец. — Не суетись. Пойди помоги матери.

— Что? — удивился сын.

— Иди, сказал.

Сын посмотрел на графинчик, столкнулся со взглядом отца, вздохнул. Вышел.

— А что вы от меня хотите? — спросил Дронов. — От нас? У вас семья, дети, зачем вам Таня?.. Мы зачем?

— Я люблю Таню, — сказал Новиков.

— Не понимаю, — сказал отец Тани.

Новиков искал слово, но не мог найти, а сидящий напротив человек, отец Тани, смотрел на него тяжелым, немигающим взглядом. И ждал.

— Она… как вам сказать… обижается, не понимает…

Новиков опять не мог найти слова.

— Вы зачем пришли?

— Хотел видеть Таню.

— Ее нет, — сказал отец Тани.

Новиков не знал, что сказать. Молчал и Дронов.

— Я пойду, — сказал Новиков и встал.

Хозяин не удерживал.

Уже в прихожей, когда гость натягивал плащ, щелкнул замок, и вошла Таня. Прошло немногим больше недели, как они виделись в последний раз, но как она изменилась! Это была уже не та девушка, глаза которой светились готовностью радоваться и восхищаться, улыбка у которой не сходила с лица. Была другая Таня — повзрослевшая, пережившая и передумавшая. Глаза куда-то спрятались, лицо было спокойно, прическа — гладкая, строгая, какую обычно носят взрослые женщины.

— Ты? — тихо изумилась она.

— Здравствуй, — сказал гость осторожно.

— Здравствуй, — кивнула она и стала расстегивать пуговицы плаща. — Что ты здесь делаешь?

Ее спокойствие поразило и испугало его. И восхитило. Он неуверенно протянул руки, чтобы помочь ей снять плащ.

Она глянула на него и кивком поблагодарила.

— Спасибо. Я сама.

Взглянула на отца. Улыбнулась.

Дронов смотрел на дочь, будто не видел ее долгое время.

— Вы познакомились?..

— Познакомились, — сказал Новиков несколько поспешно.

Она заглянула в комнату, увидела мать, брата. Улыбнулась матери.

— Здравствуй, мама. Здравствуй, Сережа.

— Обедать будешь? — спросила мать.

— Буду.

Она обернулась на Новикова.

— Интересно, — сказала она. — Интересно. Зачем ты пришел?

— Хотел увидеть тебя, — он попытался улыбнуться.

— Зачем? — Она прикидывала и старалась понять, зачем он, этот человек, пришел сюда и что здесь происходило до ее прихода.

— Поговорить…

— Поговорить? — Ничего, кроме презрения, не было в ее голосе. — Ну говори. — И она посмотрела ему прямо в глаза.

Он молчал.

— Все? — еще раз спросила она. — Все? Можешь идти…

— Так нельзя, — вмешался строго отец. — Говорите, но не ругайтесь.

Она развернулась к отцу и засмеялась ему в лицо.

— Ах, он и тебе успел в душу пролезть? Ты знаешь, кто это?

— Он сказал, — сказал отец.

— Что он сказал?

— Я хочу с тобой поговорить, — сказал Новиков.

— О чем? О чем?! — вскрикнула она. Но вновь овладела собой и сказала спокойно, и это спокойствие было для Новикова самым удивительным, самым страшным и самым восхитительным — Хорошо, пойдем поговорим, — сказала она и распахнула дверь.

Гость наклонил голову.

— До свидания, Иван Васильевич. Извините.

— До свидания, — протянул неопределенно Дронов.

Вышли на лестницу. Стали спускаться вниз.

— Зачем ты пришел в дом? Зачем трогаешь моих родителей? Они чистые, честные люди…

— Да, они мне понравились.

Она замотала головой от негодования.

— Они не могут тебе понравиться. И ты не имеешь права об этом говорить. Не имеешь… Что ты им сказал?

— Сказал, что люблю тебя.

— Что? — У нее вытянулось лицо, она даже не могла справиться с собой. — Ты негодяй! Тебе никого не жаль! Никого!.. Хочешь, чтобы они страдали?..

— Но это правда, — сказал он и протянул руки к ней и взял за плечи. И теперь он хотел сжать ее сильно-сильно, и целовать в лицо, в губы, насильно, как тогда, при их последней встрече, и опять увидеть ее слезы и услышать ее слабость и чувствовать себя сильным. — Я люблю тебя. — И он верил, что это так и есть. — Люблю!.. Малыш… Ты — моя!.. — сказал он с придыханием. И сжал. Сдавил. И уже потянулся губами к ее лицу. И натолкнулся на ее глаза.

— Отпусти, — сказала она холодно и брезгливо. — Я ударю тебя!

И он разжал руки.

Хлопнули двери. Появились две женщины, пожилые, усталые, с сумками. Покосились на них. Тяжело переставляя ноги, стали подниматься к лифту. Одна не выдержала, оглянулась на них.

— Вы бы другое место нашли обниматься.

— Хорошо, найдем, — сказал Новиков.

Его спокойствие вывело из себя другую женщину.

— Ишь ты, все по моде. — Подошел лифт, и они открыли дверь. — Она-то из семнадцатой… Анина дочь. Уже по парадным целуется. Любовь… Родители — приличные люди, работают, а она по парадным…

Лифт поднялся.

— Ну что ты? Что изменилось?

Она начинала уставать от его упорства.

— Зачем ты пришел? — спросила она устало.

— Ты уехала. Мне было трудно, так трудно, а ты уехала.

Она посмотрела на него. Замотала головой как от наваждения.

— Да у тебя нет совести. Нет!.. Ты никого не хочешь слышать, кроме себя… — Она еще подумала. — Нет. Ты все понимаешь. Все! Ты тонкий! Ты войну пережил, у тебя замечательная биография… Ты… — И вдруг нащупала, поняла причину и цель его приезда. — Ты испугался?.. — Удивилась. Изумилась. Спросила себя. И поняла — это и есть правда. — Ты испугался, вот почему ты пришел…

— А чего мне бояться? — он ответил резко и зло. И выдал себя, и понял, что выдал. И разозлился еще больше. — Что?.. И кого?..

— Вот как… — Наконец она все поняла и удивилась. — Ты боишься скандала… Ну, конечно… — Она была изумлена и разочарована. — Ты трус… Даже трус… А я-то себя мордую-придумываю… Бедный мой, сколько ты перенес…

— Прекрати истерику!

— Конечно, ты не любил свою жену, это я за тебя придумала, — и она засмеялась. — Вот измучила тебя… муки свои душевные… А ты боялся скандала… Просто и пошло!.. Ладно, успокойся, мне не нужна твоя грязь… ты не виноват, я сама все придумала… Иди… И больше не ищи меня. Я устала от тебя… Тебя нет…

Она повернулась и, не оглядываясь, ушла.

Он испытал облегчение, все закончилось, он еле сдержал вздох. Он не хотел ничего говорить, но само вырвалось, не мог же уйти вот так, молча, проиграв.

— Ты звони мне! — крикнул ей вслед. — Я буду ждать.

Шаги на лестнице замерли. И он расслышал шелест-шепот:

— Да что же это такое…

Лифт опустился. Вышла девочка с собакой. Рыжий сеттер посмотрел на него ласковыми глазами и качнул хвостом. Он улыбнулся собаке, и девочка, сияя от гордости, с готовностью сказала:

— Ее зовут Альфа.

— Очень хорошее имя, — одобрил он и достал сигарету…

Таня стояла на лестнице, прижимая руки к лицу. Понемногу стала успокаиваться, задышала ровнее. Достала платок, вытерла лицо.

В окно лестничной клетки было видно, как пересекает двор Новиков. Воротник плаща был поднят, шел он спокойно-уверенно. Вот остановился, закурил, отбросил спичку и пошел дальше той же спортивной походкой.

Таня усмехнулась. Что-то прошептала. Медленно стала подниматься по лестнице.

Отец по-прежнему стоял в прихожей все в той же позе. Он молча наблюдал, как дочь снимает плащ.

— Ну что, папа? — Дочь слабо улыбнулась, она знала, что отец ее любит особой любовью, и понимала, как он сейчас переживает за нее.

— Что? — уронил отец.

Она прошла в комнату и увидела накрытый стол. Остановилась.

— Хахаль твой приходил, — объявил радостно брат.

— И ты с ним пил! — крикнула она.

— А чего ж.

— И ты? — Она обернулась к отцу.

— Да. Он сказал, что любит тебя.

Ее неожиданно одолел смех. Неожиданно для нее самой.

— Перестань смеяться! — крикнул отец и схватил ее за плечи. — Перестань так смеяться!

— Господи, — смеялась она, — да он вас всех презирает. А вы ему душу… Бедные мои… милые… хорошие…

— Успокойся, Таня, успокойся! — Отец тряс ее за плечи.

Она так же неожиданно вдруг успокоилась. Стала очень спокойной, слишком.

— Я спокойна, — сказала она усталым голосом, и отец отпустил ее. — Я спокойна. — Она подошла к столу налила рюмку. Выпила. Поморщилась. — Какая гадость!

— Даешь, — хмыкнул брат. — Горька любовь-то?

— Помолчи, — оборвал его отец.

— Таньке — можно, мне — нельзя.

— Может, что-нибудь скажешь? — обратился Дронов к дочери.

— А что говорить? Ты хороший, папа, хороший! Но он что захочет, то с тобой и сделает. Если захочет… Ты сам не заметишь.

Дронов подумал, не понял.

— В чем же он сильнее? Образованнее?

— Нет, папа, в подлости.

— Ну дает! — восхитился брат Сережа. — Вот что значит университет.

— Подлость — не сила, — тяжело выговорил отец как истину, проверенную жизнью. — Это — слабость, трусость.

Дочь обняла его за плечи, как маленького или как старенького.

— Папа, я тебя очень люблю. Что ты такой, вот такой, но жизнь — другая. Другая!

— Чего это ты околесицу несешь? — вмешалась мать. — Все живут и живут. Работают. И остальное. И мы, слава богу, не хуже других, можем людям прямо в глаза смотреть.

— Да, — сказала дочь, — потому что вы не мешаете ему. Пока!.. И он позволяет вам так жить.

— Кто это нам позволяет? — переспросила мать. — Сами мы и живем. Совсем рехнулась. Надо было столько умных книг читать, чтобы потом глупости в дом приносить.

— Подожди, — остановил ее Дронов. — Говори. Продолжай.

— Я видела сама, как он одного хорошего человека, нескольких… изничтожил, когда они ему стали мешать, хотя они не для себя старались, не для себя!

— Значит, он что, подлец? — уточнил Дронов. — Проходимец? Надо его разоблачить. Написать куда следует. За правду надо бороться.

Дочь стала смеяться.

— Разоблачи… У него на все есть слова. Связи. Ничего ты с ним не сделаешь.

— Такой недоступный? — отец впервые усмехнулся.

— Он тебе про свою жизнь рассказывал? Про блокаду?

— Ну? — насторожился отец. — Придумал?

— Не придумал, с ним так было, но он все равно врет. А ты, конечно, добрый мой папа, расчувствовался, стал его за стол усаживать.

— Конечно, — заступилась мать за мужа, — а почему мы волками на других должны смотреть. Мы честные люди… И забудь про него, подлеца. Лучше об учебе думай…

— Об учебе?.. — повторила пораженная дочь. — Об учебе… Он мне душу… А потом приходит и с отцом водку пьет, о своей любви рассказывает! Об учебе! Он мне сейчас говорит: звони, ничего, мол, не произошло. Давай дальше. Что дальше? — Зарыдала, не выдержала. — Не могу! Грязь!.. Грязь!..

Она кинулась в свою комнату, хлопнула дверью.

— Ваня! — закричала мать. — Закрылась!

Отец прыгнул к двери, рванул пальцами планку, отодрал. Зарычал. Ударил всем телом в дверь. Еще раз!.. Ворвался в комнату. Дочь открывала окно. Он схватил ее за руки. Подскочила мать, стала бить по щекам.

— Я тебе дам…

— Не трогай, — сказал отец. — Оставь ее.

Отнес на руках, уложил в постель.

— Что с тобой?

Дочь трясло.

— Я не могу, не могу. Все — грязь, грязь… Я все равно, все равно… Я не хочу…

— Не хочет она! — закричала мать. — Дать тебе хорошенько, чтоб вся дурь вышла! Ее кормили, одевали, надеялись, а она жить не хочет! Тебе губы за эти слова оторвать надо!.. И кому говорит? Матери говорит… Отцу… Родителям! Бессовестная!

— Нюра, — сказал Дронов. — Ты погоди немного — поговорить надо.

— А я что, чужой человек? — может, впервые в жизни возразила она своему мужу. — Я — мать. Избаловал ты ее своей любовью. «Танюша, Танюша моя». Вот вся и благодарность. Срам какой, как теперь людям в глаза смотреть!.. — Она заплакала.

— Погоди, Нюра, — снова тихо повторил муж.

Жена вышла, и отец с дочерью остались одни.

— Таня, послушай меня.

— Да, — отозвалась дочь.

— Ты это взаправду, что он предлагал дальше встречаться?

— Да.

— Он что, не понимает?

— Понимает.

— Тогда почему? Ничего не боится?

— Боится… — сказала дочь. — Но нас — нет.

— Так, — кивнул Дронов. — Ясно. Про это — ясно. Про жену и детей знала?

— Знала.

— Сразу?

— Почти сразу.

— Почему же ты?.. Хотел развестись, требовала от него чего-нибудь?

— Нет… Я любила его.

— Это хорошо, что не требовала и любила. А сейчас?

— Я себя презираю.

— Значит, еще любишь, — кивнул отец.

— Нет…

— Отрежь! — приказал отец. — Он тебе не нужен. Любила?.. Понятно. Ошиблась?.. Бывает хуже, если б ты хорошего за плохого приняла. Никаких разговоров, никаких звонков! Все!.. Отрежь! Чтобы заражения крови не было. О нем ни слова — вы все выяснили… Теперь у меня с ним свои дела…

— Какие свои?

— Свои. Ему мать сказала, что тебя нет. А он захотел со мной повидаться, со мной поговорить: о войне, о родителях погибших… Понимал, кому говорит… фронтовику! Точно в десятку, в душу!.. Может! Умеет! Он знает этот закон, а я сделать вид, что не вижу или не заметил, не могу!

— И что? — Дочь лежала затихшая, обессиленная, слабо улыбаясь. — Письмо напишешь?

— Какое письмо?

— В газету или на работу.

— Я письма не пишу, — сказал Дронов. — Это не мой хлеб, у меня другой профиль работы.

— Побьешь его?

Дронов расслышал иронию и даже снисходительность.

— Возраст не позволяет, — вздохнул Дронов. — И положение: я отец, глава семейства, фронтовик, ударник труда… не шпана какая-нибудь… Нет, мордой здесь не обойтись. Но что?.. — спросил сам у себя. — Что-то надо… Надо… А то ведь… все можно, так?.. Нет, нет…

— Я тебя люблю, папа.

— Еще бы: родителей и не любить?.. Ты думаешь, если у тебя отец тихий, так ничего не умеет, только у станка стоять?.. Войну выиграли, а с ним я как-нибудь… Матери — ничего: не говори, не рассказывай. Она тебе не подружка твои глупости слушать… И смотри, с тобой что случится, мать поседеет, а отец запьет — вся жизнь насмарку! О себе забудешь — о нас вспомни! Ты не одна! Все образуется!.. Я больше тебя прожил, видел всяких людей… И плохих тоже. Сколько веревочке не виться… Плохой у них конец. У всех!.. Отдыхай и будь умницей!

На кухне плакала жена. Вошел Дронов. Посмотрел на нее. Вышел — успокаивать не стал.

Он прошелся по комнате. Сын сидел за столом, тыкал вилкой в колбасу. Дронов остановился. Долго тяжело думал, опустив глаза в пол. Еще прошелся. Опять остановился. Еще подумал. Мысли были трудные, тяжелые. Посмотрел на сына.

— Надо тебе за сестру заступиться.

— А я при чем? Она сама взрослая, сама гуляла.

— Да-а… — задумчиво протянул Дронов. — Говно ты мое, а не сын.

Он еще раз прошелся, подумал еще. На кухне всхлипывала жена. Сын, дурной, таращил на него глаза, и не было от него никакого прока. А в дальней комнате лежит, отвернувшись к стене, дочь — надежда семьи. Был дом. Не стало дома! Был покой. Один прах остался! Здорово его, Дронова, резанули. Под корень! Намертво! А ведь вроде жил тихо, спокойно, открыто жил, никому не завидовал, рад был и своему и чужому счастью, горе мог разделить и с незнакомым ему человеком, ведь все — люди; так нет же, надо было кому-то тронуть его, кому-то он помешал жить, стал поперек. Ну ладно!

Жена с тревогой и испугом в глазах смотрела, как расхаживает ее спокойный муж по комнате и что-то шепчет, и скрипит зубами, и сжимает кулаки.

— Ваня, — сказала она заботливо, — хоть ты успокойся. Что ты себе душу травишь? Ну что теперь поделаешь?..

Муж остановился, будто наткнулся на стену, глянул на нее.

— Вот думаю, что поделать. — И ухмыльнулся зло и насмешливо.

— Успокойся, Ваня. Выпей. Душа отойдет.

Он машинально взял стакан, поднес к губам. Водка! Сжал стакан с остервенением. Рассыпалось стекло. Ладонь была в крови.

Жена заплакала, она была перепугана, она никогда не видела своего мужа таким.

— Ваня!.. Ваня!.. Что ты делаешь? Господи! Таня! — позвала дочь. — Таня!..

Испугался и сын.

— Ты чего, отец, чего?..

Дочь, Татьяна, выбежала, кинулась к нему, обняла за шею, стала целовать сквозь слезы.

— Папа, не надо!.. Не надо!..

Окружили его, заобнимали. Все как дети малые, один он, Дронов, взрослый человек, и потому он один за все в ответе.

— Все в порядке, все в порядке, — успокаивала его дочь. — Все будет хорошо.

— Что все в порядке? — И Дронов усмехнулся. — А хорошо — будет. Должно быть!.. Отпустите, пойду руку замою. Сами перепугались и меня в грех ввели. А ты, — сказал он сыну, — помоги матери убрать, а то кавардак навели.

Он перевязал руку. Долго стоял у окна. Думал. И вдруг — придумал. Да так, что самому страшно стало. Мотнул даже головой.

— Да нет. Нет! — сказал вслух.

Жена услышала и вновь забеспокоилась, тревожно поглядывала в его спину.

У Дронова пот выступил на лбу, но мысль не уходила. Не покидала, сверлила, жить не давала.

Дронов закрыл глаза. Капли пота текли по лицу. Открыл. Видать, от правды и от жизни никуда не денешься, никуда не скроешься!

— Не достанешь! — повторил он вслух. — Ты меня достал. До самого! И ятебя достану!

Жена прислонилась к его спине.

— Что теперь будет, Ваня? Что теперь будет?

— Успокойся, ты жена честного человека. Успокойся. — Это был опять все тот же спокойный, уравновешенный, уверенный ее муж. Дронов Иван Васильевич. — Следи за Татьяной и никуда не выпускай…

Он прошел в комнату к дочери. Дочь лежала ничком. Присел рядом.

— Таня, послушай меня. Подожди неделю. Уважь отца. Не может быть так все, я согласен.

Поздно вечером он сидел на кухне за столом, в очках, перед листом бумаги. Подумал. Потом сказал вслух, себе: «Список дел». И записал. Подумал и еще раз сказал: «Первое — взять отпуск».

Дронов стремительно прошел через весь цех, ткнул в мастера заявлением.

— Николай Николаевич, подпиши.

— Что? — вздрогнул мастер. — Что подписать?.. За свой счет? Не дам, работать некому! С рукой что?

— Рука в порядке, — отмахнулся Дронов.

Мастер пошел боком в сторону, считая разговор законченным.

— Погоди, куда побежал! — Дронов схватил его за локоть, так, что все посмотрели в их сторону. — Ты прочти сначала — потом беги!

— Чего хватаешь? — Мастер был маленького роста человек и очень желчный. — На неделю? Кто ж тебе даст на неделю?

— Читай!

— Ну?.. «Личные причины». Какие «личные причины»?

— Мои — личные причины.

— Понимаю, что твои — не мои, а какие? Заболел кто?

— Здоровы все, бог миловал! Я написал: «По личным причинам»!

— А какие?

— Тебе какое дело?! Мои причины!

— Раз никакого дела… — сказал мастер, но успел перестроиться. — Никто тебе недели не даст — ни по личным, ни по каким.

— Давай сюда! — Дронов вырвал из рук заявление и пошел быстро через цех.

Перед дверью кабинета начальника цеха он остановился, кивнул секретарше.

— У себя?

— У себя, — сказала женщина. — К нему нельзя, у него Казачков.

— Подождем. — Дронов привалил свое огромное тело к косяку и застыл, глядя неподвижно перед собой.

— Валя, Иван Матвеевич у себя? — Мастер покосился на Дронова.

— Он с Казачковым. Мастер ткнулся в дверь.

— Погоди, Николай Николаевич, — Дронов отвел его рукой. — Вместе пойдем.

— С ума сошел?!

Секретарша посмотрела с удивлением.

— Ты думаешь, что делаешь? — сказал мастер тихо, он не хотел скандала.

— Не зуди.

Дверь открылась, вышел начальник техбюро Казачков, покосился на Дронова, поздоровался с мастером: «Здравствуй, Николай Николаевич».

Дронов шагнул в кабинет.

— Здравствуйте, Иван Матвеевич.

— Здравствуй, — сказал начальник. Головы он не поднял.

Мастер прошел вперед и сел на стул.

Дронов ждал стоя.

— Садись, — сказал начальник. — Что у тебя?

Он взял заявление. Прочел. Отложил.

— Неделю не дам, три дня.

— Три мало, за четыре управлюсь.

— А что за дела?

— Есть.

Начальник поднял голову и посмотрел на Дронова, взял ручку, спросил у мастера:

— Людей отпускаешь, а справишься? Жаловался, что работать некому.

Мастер помолчал.

— Справимся, — сказал он обреченно.

Начальник подписал, подвинул бумагу.

— К Вале.

— Спасибо, — сказал Дронов. — До свидания.

— До свидания.

— Неприятности какие, Иван Васильевич? — спросила секретарша, подкалывая заявление.

— Все нормально.

— Я вижу, вы на Николая Николаевича накинулись.

— Сам виноват: под горячую руку лезть не надо. До свидания, Валя.

— До свидания, Иван Васильевич. Приятно провести время!

— Спасибо.

Они сидели в павильоне соседнего парка, восемь взрослых мужиков, все семейные, все отцы, с одной работы, из одного цеха.

На столе, кроме пива, водки и хлеба с нарезанной колбасой, ничего больше не было.

Взяли стаканы, подняли.

— Гуляй, Иван Васильевич!

— Спасибо. — Он церемонно обошел все стаканы. — Спасибо за компанию! Спасибо, что уважили!

Чокнулся с мастером. Мастер спросил:

— Что делать-то будешь?

— Есть. Будем! А то рука засохнет.

Выпили водку. Записи пивом. Взяли хлеб, колбасу. Стол сразу опустел.

…Уже допили пиво и съели закуску.

— Пошли, мужики?

— Спасибо тебе, Ваня, за угощение!

— По домам.

— Хорошо посидели.

— Подожди, — сказал Дронов. — Сейчас еще возьмем, сидим хорошо.

— Разгулялся, Иван Васильевич!

— Живем один раз! Деньги честные, трудовые! Свои.

И уже пели. Весь стол был заставлен пустыми и полными кружками пива и закуской — выпили, видно, здорово.

Пели, закрыв глаза, чувствуя друг друга через песню:

Вот год прошел, казак стрелою в село родное прискакал,

Навстречу шла ему старуха, такие речи говоря…

Прощались. Дронов расцеловался с каждым.

Мастер спросил:

— Ты на меня не обижаешься?

— Обижался бы — так…

В охотничьем магазине он купил двустволку. Осмотрел покупку и кивнул продавцу.

В просторном подвале-мастерской домоуправления тускло горела одинокая лампочка. С открытки на стене смотрел Юрий Гагарин. Улыбался и держал голубя в руках. Еще на стене висело несколько табель-календарей прошедших, ушедших лет, все исчерканные, исписанные телефонами и именами. Текущий год — 1965-й — был заполнен только наполовину и выглядел среди других новеньким и свежим — его еще надо было прожить.

Дронов огляделся. Закрыл дверь на ключ. Тронул тиски. Поставил мягкие алюминиевые губки. Взял в руки ножовку. Примерил… Кивнул. Еще раз глянул на Гагарина и улыбнулся. Кивнул и плакатам майских и октябрьских праздников. Осторожно развернул сверток — блеснули вороненые стволы ружья…

На пустом кухонном столе в ряд, как солдат, расставил десять охотничьих патронов.

Убирал их по-одному, ведя счет, в мешок. Два последних отложил отдельно.

Он вышел из ГУМа. В руках были покупки и чемодан. Он остановился среди толпы. Разложил чемодан. Открыл. Переложил все покупки.

На той стороне, у Мавзолея, собрались люди — шла смена караула.

Электричка мягко пошла вперед, набирая ход, и Москва за окнами побежала назад все быстрее и быстрее, не в силах догнать поезд.

В вагоне было тесно. Люди стояли в проходах. Плакал и никак не мог успокоиться ребенок.

Они играли в домино: Дронов, два железнодорожника и парень с металлическими зубами. Били с размаху по чемодану.

За окном бежали, подпрыгивая, телеграфные столбы, и рвали воздух встречные электрички.

Он вышел на привокзальную площадь, за спиной мешок, в руках — чемодан. Огляделся. Заглянул в бумажку и зашагал в сторону автобусов.

Внизу текла Ока, широкая и покойная. На реке было пусто, и, кроме бакенов, ничего не было видно. На лугах стояли стога. В небе полз, карабкаясь выше, самолет. Тишина уже легла над землей и лежала густо и неподвижно.

Залаяла собака.

— Есть кто дома?

— Замолчи ты. Перестань. Вам кого?

— Козловы здесь живут?

— Здесь, — сказала женщина настороженно, приглядываясь к гостю.

— Здравствуйте!

— Здравствуйте!

— Василь Никифоровича можно видеть?

— Можно. Вась! К тебе. Проходите…

— Чего там? — От дома шел мужчина, в сандалиях на босу ногу, под телогрейкой проглядывала майка, на голове — зимняя шапка.

— Пришли к тебе, — сказала женщина.

— Слушаю, — мужчина посмотрел на гостя.

Дронов, улыбаясь, снял мешок, поставил чемодан, шагнул вперед.

— Здорово, Вася!

— Здрасьте.

Гость обнял хозяина, прижал к себе. Тот удивился, но не сопротивлялся.

Расцеловал. Уже после спросил:

— Не узнал?

— Ты, что ль, Иван?

— Я.

И еще раз обнялись.

— Это жена моя — Клавдия. А это — Ваня Дронов, приятель, воевали вместе.

Жена уже улыбалась, уже оправила платок, вытянула вперед ладошку.

Дронов отвел руку, взял за плечи, расцеловал в щеки.

Муж взял чемодан.

— Тяжелый. Пошли в дом. Ты что, проездом?

— К тебе. На денек погостить приехал. Принимаешь?

— На денек? А ты откуда же с таким чемоданом? С лагерей или за границей был.

— Из дома я, из Москвы.

— Из Москвы… Клав, покорми свиней-то. Юрку пошли в магазин. Если закрыла, пусть домой сходит.

— Да есть выпить. Есть! Привез я.

— Ладно. Ты проходи. Что привез — твое, а угощаю я.

Все собрались в доме, и Дронов вытаскивал из чемодана подарки и вручал домочадцам. Жене достался отрез на платье, хозяину — модная рубашка.

— Из фээргэ.

— Ишь ты. Небось рублей двадцать отвалил.

— Есть… Галстук к ней.

— И галстук? — удивился хозяин.

— Запонки.

— Все по культуре.

— А что ж мы? Бабушке платок.

— Спасибо. Ой, какой красивый! Это, Клав, тебе. Куда ж мне в нем людей пугать… Скажут, нарядилась старуха.

— Юре — на рубашку. — И Дронов стал оправдываться — Размера не помню, решил материала купить.

Хозяйка пришла на помощь.

— Какая красивая материя.

— Красивая, красивая, — подхватила бабушка.

— Юрка теперь зафорсит.

— Все девки теперь твои, Юрка.

— И авторучка — это уж без размера. — Дронов протянул авторучку. — Держи, Юра.

— А мишка зачем? — спросил хозяин.

— Мишка? — Гость держал в руках большого симпатичного мишку. — Думал, еще кто есть. Пусть останется память обо мне. Вот здесь пусть сидит, только не дарите никому. Примета плохая. Будут мне неприятности.

— Никому не отдадим.

— Для внучат пригодится.

— Бутылки убери обратно, — сказал хозяин и заглянул в чемодан. — Куда ты столько наворочал? Водки, думал, здесь нет? В России водка есть всюду, без нее не проживешь. Садись к столу.

Сидели за столом. Все, как полагается. Парень ушел по хозяйству. Бабушка тоже. А жена подавала и убирала, не мешая мужскому разговору.

— Мы с тобой сколько лет не виделись?

— Годов десять, считай.

— Больше. Ты когда последний раз приезжал?

— Сталин помер, я приезжал главнокомандующего проводить… Потом — когда ГУМ открыли, за товаром…

— Помню.

— И тетку Ивановну привозил, глаз вырезать. Это, считай, последний.

— Как она?

— Ивановна? Померла. Давно уже. Рак, он все съедает.

— Жаль.

— А чего жалеть? Если б молодая была, а она свое пожила, в годах, да и жизнь у нее, не пожелаешь: детей побило, внуков не осталось… Без денег тоже. Только мы, а так, конечно, хороший был человек.

— А за сыновей она разве не получала?

— Отказалась. Не продавала, говорит, своих детей, погибли за Родину. А от денег отказалась.

— Справедливая старуха.

— Нормально… святая. Соберет копейки, Юрке сует, чтоб он девок в кино водил… Бог с ней, земля ей пухом… После, значит, я приезжал, но вас уже сломали.

— Через справочное?

— Так и сделал. Пока искал, новый район, а потом, вырвешься в Москву, намотаешься по магазинам, наберешь полный рот, где-нибудь в столовой перекусишь и — домой. Я вот цирк с сорок пятого, как мы с тобой ходили, никак не могу увидеть, а любитель большой, первая моя любовь, можно сказать.

— А ты так здесь и живешь?

— Поездил. Весь Союз обшарил: в Казахстане был, на Карпатах, рыбу ловил на Севере…

— На заработках?

— Ну да. А так на хрен мне нужно от своего дома таскаться. Застудил я себя, болею, больше не могу, сижу, не рыпаюсь. И надоело — деньги неплохие, а больше ничего не видишь, жрать у нас не всюду обязательно, водка тоже до добра не доведет, а с бабами — схватил я от одной, еле выкрутился.

— Чего ж так?

— А куда денешься? По полгода в море. Живого человека хочешь видеть… Корову купил… Продал… Опять купил. С этой политикой ни хрена не поймешь: то можно, то нельзя, то «личное хозяйство», то «обогащение». В общем, живем, как все, за бесплатно, правда, работать не приходилось.

— А сейчас где?

— Здесь устроился, близко. Восемьдесят рублей имею и так, сверху делаю. В общем, хватает. А ты в начальствах сейчас ходишь?

— Почему?

— А вид такой: в галстуке, здоровый, как бугай. Я смотрю, что за фофан пришел, инспектор, что ли?.. Потом вижу: чемодан — не должен, значит.

— Я на старой работе. Хотел перейти, да все сначала, люди новые, а я это не умею.

— А получаешь много? Москва, говорят, вся куплена: снабжение лучше и против остальных — за работу в два раза платят, чтоб не шумели.

— Врут. Снабжение, сам понимаешь, — столица. А платят, как всюду. У меня — сто пятьдесят при моей квалификации.

— Скромно. А так что-нибудь нарабатываешь?

— Нет.

— Понятно. Значит, жена работает?

— Работает.

— Подарков чего понавез столько? На день приехал, а сотенную небось выбросил?

— Странно тебе?

— Не пойму, куда гнешь.

— Я тоже не понимал. А то, что мы с тобой по десять лет не видимся, не странно тебе?

— Жизнь не такие вещи с людьми делает.

— Вот я за десять лет должок и привез: подарки и что не выпито. Мало, конечно, но у меня пупок один.

Хозяин сидел в майке, небритый. Курил. Ничему не удивлялся.

— Раз приехал — значит приехал. За встречу, значит…

Солнце догорало за рекой и на глазах становилось меньше. От реки поднимался туман. Мычали коровы. Где-то повизгивали девчачьи голоса и ржали в голос парни. Продзинькал велосипед.

Дронов и Козлов сидели на крыльце. Хозяин курил и слушал.

— Сын — как будто не я сделал, — рассказывал Дронов. — Работать не любит. Выпивает. И никакой гордости. Дочь — моя: ласковая, добрая, умная. — Он вздохнул. — Но о ней после.

Помолчали.

— Испохабил ее один тип. Совсем в жизни разочаровалась и так далее… Я еле отговорил, испытательный срок назначил…

— По любви или снасильничал?

— Она — душой вся отдалась, а он ее скомкал.

Хозяин кивнул.

— Сдушегубил, значит?

— То оно и есть. Ты с работы завтра отпросись, поговорить надо.

— Ясное дело, отпрошусь.

Солнце зашло совсем. Горела заря. Уже подавали голос ночные птицы.

Утром следующего дня Дронов предстал при полном параде.

Хозяин тоже одевался.

— Ты побрейся, — сказал Дронов. — Костюм одень, галстук, туфли почисть.

— Это еще зачем?

— Пойдем куда-нибудь, поговорим.

— В Серпухов, что ли, поедем, в ресторан?

— Зачем нам ресторан? Пойдем на волю, в лес.

— Так на хрена мне туфли чистить и галстук надевать — в лесу и так сойдет.

— Для себя. Ты уж уважь меня.

— Религиозный ты стал. В секте, что ли?

Хозяин сел бриться. А Дронов стал собирать мешок.

— Третью-то чашку зачем берешь?

— Надо.

— Ну-ну…

Дронов достал платок, развернул, и в руках засияла колодка орденов и медалей. Он прицепил ее к пиджаку.

Хозяин только покосился, но промолчал. Продолжал бриться.

— Ты тоже свои надень, — сказал Дронов.

— Мама! — крикнул хозяин. Появилась старушка. — Найди мои регалии, у тебя где-то в чулках валялись.

— Ордена у меня, — заспешила старушка, — а медали у Юрика. Он ведь две медальки променял…

— Вот засранец. Давай те, что остались.

— В райком собираетесь?

— В райком, — сказал хозяин. — Ты, мать, давай поживее.

Бабушка засуетилась. Достала пластмассовую коробку «800 лет Москве», вытащила нитки, веревочки, ленты, какие-то бумажки, старые письма, достала ордена. Порылась еще в одной коробке, но ничего не нашла. Ушла и вернулась с двумя медалями.

— Что-то маловато, — сказал хозяин, — больше было. За что ж я кровь проливал? — Он уже побрился и натягивал брюки.

— Ищу, ищу, — сказала старушка.

— Ищи, мать, как хлеб.

Хозяин одевался, а Дронов чистил его медали и ордена, мастерил какие-то ленточки, прилаживал их к пиджаку.

— Ты и ранения повесить хочешь? Зачем? Они все при нас, не скроешь.

— Надо.

— Раз надо — давай. Пиджак тоже уродовать будешь? — сказал он, глядя, как Дронов прикладывает к его пиджаку орден Красной Звезды.

— Не жалей.

— Дырявь, ладно.

Пришла бабушка, суетливо на ходу разматывая клубок шерсти. Извлекла медаль.

— «За победу над Германией»! Ишь, куда запрятали. А где еще?

— Больше нет, все обыскала, — виновато сказала старушка. — А Юрика надо спросить.

— Ждать нам его не с руки. А где ж «За Белград»? Неужто выменял? Распустили вы, мама, парня. Я за этот город чуть ноги не лишился, пусть сам навоюет, потом дарит.

— Я тебе ленточку дам, — сказал Дронов.

— Давай. И эту, у меня тоже где-то была такая.

Сидели одни, совсем одни. Вокруг никого и ничего лишнего. Над головой — высокое небо. С трех сторон лес, внизу река, за рекой — поля, еще дальше — горизонт и еще — облака, тихие и спокойные.

— Вася, ты меня вчера не понял, а я тебя не узнал. А сегодня мы видим друг друга. Ну, здравствуй.

— Здравствуй.

Выпили. Тут же налили еще по одной, и Дронов поставил третью чашку и плеснул туда тоже.

— Скажи мне, пожалуйста, кто и что — Советская власть?

— Известно — кто.

— Я тебе скажу. Кто строил, недоедал и недосыпал? Мы! Кто войну воевал? Кто Россию грудью прикрыл? Чья кровь лилась? Наша!.. Чьи жены на работе измотались, нас ожидая? Наши!.. Кто победил? Страну восстановил кто? Детей воспитал? Крови и пота своего не жалел? Кто? Мы… Так кто есть Советская власть? Мы и есть! Мы!..

— В общем, да.

— И когда на нее руку поднимают, это на нас замахиваются, а на нас — значит, на Советскую власть. А мы? Мол, обойдется?

— Есть такая привычка.

— Я так думаю. Мы не должны, не имеем права… молчать, когда нас обидеть хотят. И давай чтоб мы всегда, до последнего, и ни шагу назад!

Дронов протянул руку к третьей чашке и перевернул.

— Ты зачем водку выливаешь?

— Давай за ребят. Мы с тобой тоже могли не вернуться.

— Могли. Я когда в армию уходил, точно был уверен, что не вернусь, — такая длинная, большая война была.

— Мы с тобой живые остались не потому, что трусы, судьба нам легла такая. А у Саши двое детей осталось. Мы с тобой собирались, помнишь, говорили, с детьми повидаться, рассказать, как и что… А как жена выворачивалась с ними? Одна. Ты думаешь, Саша простит нам?

— Ты душу не трави. Давай выпьем лучше — за него и за всех, кто не вернулся. Может, и за себя, мы тоже, может, там остались: я на себя погляжу иногда, узнать не могу, другой человек в моей шкуре ходит. Я ведь до войны петь любил, на баяне играл, а сейчас не могу. Давай, за светлую память!

Нагнули головы. Помолчали.

Дронов снова протянул руку, снова вылил водку в землю из третьей чашки.

— Ты водку все же не выливай на землю, хоть крови и пролили много, а этим сейчас не исправишь. Не переводи продукт, не надо. Лучше мы за них выпьем… Вижу, широко ты живешь, душевно.

— А чего же?

— Я на прошлые праздники разговорился было тоже, а потом чуть не подрался. А добро не переводи больше.

— Чашку убрать, чтоб не маячила, — сказал Дронов.

— Брось туда.

— Сейчас мы ее. — Дронов сунул руку в мешок, пошарил, вытащил обрез.

— Друг покосился. Сел. Достал «Беломор».

Дронов достал патроны. Разложил.

Друг зажег спичку, прикурил.

— Приспичило тебе?

— Будь здоров.

Друг взял обрез, осмотрел. Провел ногтем по спиленному стволу.

— Короткий. На сто метров и клопа не убьет.

— Мне на десять хватит.

— Можешь. Стволы-то не разнесет?.. Да нет, ничего. Сам делал?

— Сам.

— Знаешь, какая статья?

— Не думал.

— Вижу, гуляешь.

Друг швырнул в сторону обрез, затянулся папироской, уставился на луга за рекой.

— Дерьмовая это игрушка. Я после войны видеть эту дурость не могу. Тебе не надоело воевать?

— Надоело, — сказал Дронов, — вот так. Я уж думал, никогда не придется!.. Но на роду, видать, у меня написано.

Помолчали.

— Перебиться не сможешь?

— Все время на это надеялся. Не люблю я скандалов. Криков не люблю. Мне лучше промолчать лишний раз, с меня не станет. Вот и пользуются. «Дай рубль». На. «Снимай рубашку». Возьми, не будем ссориться. «Давай штаны». Бери. «Пусть жена придет полы помоет». Иди, жена. Садятся на голову. Хорошо, сиди, шея крепкая. «Пляши!» Чего ж не поплясать! «Кричи: «Ура! Ура! Самый счастливый человек на свете!» — оно так и есть. «Сбривай усы!» А пошел-ка ты к матери!.. Так получается!

Друг помолчал. Подумал. Растер окурок.

— Надоело, значит, дерьмо глотать, решил выплюнуть?! Пойдем попробуем.

Он поднялся, захватив чашку, отошел на несколько шагов.

— Готов?

— Кидай.

Чашка взлетела по дуге. Долго-долго падала.

Дронов поднял обрез и опустил — не мог!

Друг сходил за чашкой. Поднял. Стоял, ждал.

— Ну как?

— Кидай!

— Смотри не промахнись, мне еще за картошкой ехать.

— Я аккуратно.

Чашка взлетела. Ударил выстрел. Другой. Чашка благополучно приземлилась.

Дронов перезаряжал.

— Дай стволы гляну, — сказал друг.

— Осторожней, заряжено.

— Боязливый ты стал, — усмехнулся друг. Осмотрел стволы. — Нормально.

Снова взлетела чашка. Ахнули выстрелы. Снова мимо.

— Охотник ты хороший.

Друг ждал. Снова закурил.

— Кидай, — сказал Дронов.

Друг снял кепку. Подбросил. Ударил выстрел. Кепка подпрыгнула в воздухе. У самой земли ее рвануло еще раз.

Друг подобрал чашку. Нагнулся над кепкой, осмотрел, натянул на голову.

— Попадешь, — сказал он. — Есть еще патроны?

— Это не твое — мое.

— Брось. — Он зарядил. Осмотрел оружие. — Кидай!

Дронов подбросил чашку.

Козлов как-то неприязненно смотрел, как она падает. Уже когда она была у земли, шевельнул рукой обрез. Посыпались осколки.

— Могу еще… Патрон остался.

Осмотрелся. Снял с головы подранную кепку, посмотрел на рваные края дыр.

— Метров двадцать… Жаканом пробьет все.

Кинул вперед кепку и опять с локтя, когда она было уже коснулась земли, ударил по ней выстрелом. Полетели клочья.

— Глаз у тебя остался, — сказал Дронов.

— Убери эту дрянь, смотреть не хочется. — И Козлов кивнул на обрез. Потом он сходил за кепкой, захватив пустую бутылку. Связал вместе и бросил в реку.

— Выпить надо, — сказал Козлов. — Противно что-то.

— Будь здоров.

— Твое здоровье.

Стали закусывать, и Козлов сказал:

— Может, еще потерпишь?

— До дна достали, — сказал Дронов. — Не меня, дочь тронули. Если она не останется, разуверится, значит, и меня не было. А хочется, чтобы осталась. Что же я, жил-жил, и как будто не было меня. Зачем же я столько всего перевидел? Перетерпел?

— Смотри, долго тебе придется коммунизм за бесплатно строить.

— Не это меня качает.

— Я тебе нужен?

— Нужен.

— Говори.

— Ты вчера удивился, что я столько подарков привез.

— Конечно, удивился. Приехал купец.

— Я сначала взял бутылку и поехал. Потом думаю, нельзя.

— Задобрить меня хотел?

— Не для тебя делал — для себя. Для себя. Хотелось, чтобы все было по-человечески. Кого смог, обошел, поговорил, предупредил.

— О чем же?

— Жизнь моя может повернуться, хочу быть спокойным, что не останутся мои одинокими. Болит у меня душа. Разрываюсь я.

Козлов лег на спину и смотрел в небо.

— Самолеты что-то не летают, им по такой погоде в самый раз… Руки у меня есть, корова…

Вечером в доме Козловых собралось много народу. С улицы было видно, как в окнах маячат люди, и слышно, как они поют: «Хотят ли русские, хотят ли русские, хотят ли русские войны?..»

Он обошел всех и с каждым обнялся, хотя здесь были люди, которых он видел первый раз в жизни и не думал больше встретить никогда, но они провели вместе эти часы, этот вечер, вместе разделили хлеб и водку, вместе пели и вместе пытались разобраться в жизни.

И они тоже восприняли это как должное.

Еще ему на прощание женщины сунули гостинцы: банку грибов, банку огурцов, кусок окорока — все было домашнее.

Они стояли на перроне, и последняя электричка уже засветилась огнями. Перрон был пуст, и в освещенных вагонах тоже никого не было видно.

Они молча обнялись, помедлили. И Дронов, не оглядываясь, вошел в вагон.

Он вошел в вагон и пошел вперед по ходу поезда, не оглядываясь на перрон, на друга, будто его уже не было и будто он, Дронов, хотел быстрее дойти до Москвы.

Поезд будто почувствовал это, двери с шипением захлопнулись, отделяя насовсем его от прошедшего дня.

И Козлов запомнил, как шла мимо перрона, среди ночи, сверкая окнами, электричка, а внутри нее, как в аквариуме, человек, идущий по ее ходу, один, в пустом освещенном вагоне.

И он все смотрел на пробегающие окна и, когда увидел живого человека в конце поезда, поднял для него руку, и тот с готовностью поднял свою. И Козлову так и запомнился этот уходящий поезд с неизвестным проводником с поднятой рукой. И они, эти двое, неизвестные друг другу пожилые и обветренные житейскими ветрами, держали поднятые в приветствии руки, пока ночь не разъединила их.

Дронов шел вперед по пустому поезду, и двери хлопали за ним, а за окнами раскачивалась ночь.

В следующем вагоне он увидел баяниста. Баянист тоже шел вперед по ходу поезда, перебирая лады. Его мучило и оскорбляло одиночество, дикое отсутствие аудитории, почитателей его таланта. К тому же он крепко выпил, и тоска совсем пригибала его.

Дронов обогнал его, и баян позвал-откликнулся за его спиной.

Дронов оглянулся.

— В Москву спешишь, батя?

— В Москву.

— Гулять едешь?

— Гулять.

Больше баянист ничего не мог придумать и ударил чечетку, прошелся влево, вправо, не спуская глаз с Дронова.

Эх, полна, полна моя коробушка,

Есть и ситец и парча…

— Эх!.. — закричал Дронов, и баян тут же подстроился под него, а баянист от удовольствия прикрыл глаза.

Пожалей, пожалей, моя зазнобушка,

Молодецкого плеча!..

Дронов ударил каблуком, свистнул. Он почувствовал себя молодым и сильным, сбросил мешок и пошел на баяниста. Баян плакал. Баянист, счастливый счастьем обретения партнера, таял, закрыв глаза.

Цены сам платил немалые,

Не торгуйся, не скупись:

Подставляй-ка губы алые,

Ближе к молодцу садись!..

Опять рванулся свист, застучали каблуки, и пошли друг на друга — Дронов вприсядку, баянист чечеткой. Разошлись, глядя друг на друга влюбленно. Отбили. Отыграли припев.

Эх, легка, легка моя коробушка,

Плеч не режет ремешок!..

Дронов пел один, пританцовывая, а баянист зорко следил, чтобы вместе, волной, подняться в припеве.

— А всего-о… — протянул Дронов и остановился, развел руками и перешел на речь, и баян завздыхал. — А всего взяла зазнобушка…

Секунды молчания, и оба прыгнули в свою бесконечность, в свою жизнь.

Эх!.. Бирюзовый перстенек…

— А-а-а! — кричал поезд. — А-а-а! — И рвался к Москве, разрывая ночь пополам.

Он склонился над телефонной трубкой.

— Я тебя очень прошу… Спасибо!.. Спасибо!.. Значит, через неделю будешь обязательно? Ждем. Целую тебя. Всех твоих. До свидания!..

Дронов повесил трубку, вышел из автомата, тут же, не отходя, достал из кармана бумагу, список дел, которые надо было сделать, развернул ее, просмотрел, порвал и бросил в урну.

Достал платок, отер лицо, шагнул снова в автомат.

Набрал номер. Подождал гудка.

— Мне Новикова Владимира, будьте добры!

Ждал. Смотрел, как на улице подкатила бочка с квасом и стала выстраиваться очередь.

— Новиков Владимир? Здравствуй. Дронов Иван Васильевич тебя беспокоит. Знаешь такого?.. Живу хорошо. Как ты? Много дел? Оставь их, тебе не о них сейчас надо думать… Встретимся, расскажу, что случилось… Погода прекрасная, мне тоже нравится… Никак не можешь?.. К тебе на работу я не хочу приезжать… Я тебе говорю, ты наплюй сейчас на дела, забудь о них! Приветы я не передаю… В шесть? Хорошо… Найду…

Повесил трубку, посмотрел на автомат, ударил ладонью. Зазвенела монета. Дронов достал монету, усмехнулся, бросил ее обратно в автомат — чужого ему было не надо.

Большие электрические круглые часы напротив показывали начало первого.

Его тщательно постригли.

Побрили.

Он положил деньги.

— Это вам.

— Спасибо.

Он остановился перед баней. Безногий инвалид разложил березовые веники.

— Почем товар?

— Полтинник.

Дронов долго перебирал.

— Бери, бери — все хорошие.

— А где ноги, друг, оставил?

— Ноги? Под Курском, на память закопали!

Дронов вытащил трояк.

— Выпей за них и за меня. Дронов меня зовут, Иван Васильевич.

— Дронов Иван Васильевич, запомню. — Вытащил из-под тележки веник. — Возьми этот, до души пробьет!

— Спасибо тебе!

— И тебе — спасибо.

В парной вздыхали и захлебывались от наслаждения.

— А-ах… А-ах! Поддай еще!..

— Парку прибавь…

Дронов встал, поблагодарил:

— Спасибо, ложись ты.

Компаньон растянулся на лавке. Дронов взял в обе руки по венику. Приладился. «Припудрил» спину. «Погладил». Сделал компресс. Оттянул. И пошел наяривать: левой, правой, двумя сразу.

Вышли из парной, прикрывая свои надобности. Вытерлись. Закутались в простыни. Из бидона налили пива. Вытянули залпом. Выдохнули:

— Хорошо!

Еще налили, только пригубили и отставили.

— Хорошо!

Соседи смотрели с уважением.

— Водочки бы сейчас, — сказал компаньон. — Вас как зовут?

— Иваном. Водочки — в самый раз!

— Иваном? А по батюшке?

— Васильевичем.

— Иван Васильевич, может, послать, сбегают?

— Сегодня не могу, — сказал Дронов. — Не имею права! День такой.

Он развернул белое, свежее исподнее белье.

С треском натянул хрустящую от крахмала рубаху. Белую и чистую.

Банщик окликнул:

— Эй, белье забыл!..

Дронов обернулся.

— Оставь себе. Ношено мало.

Было без малого четыре, и стрелка на больших часах на площади перескочила, и стало ровно четыре дня, или шестнадцать часов по московскому времени.

Он зашел к дочери. Она лежала ничком.

— Дочка, — сказал он ласково. — Танюша, смотри, какой я тебе подарок принес!

Он положил сверток рядом с дочерью, но она даже не шевельнулась.

— Таня, — сказал он снова, — ты у меня хорошая. И отец тебя любит! Разве ж он позволит, чтоб тебя кто-нибудь обидел? Никогда!

Он встал. Постоял. Нагнулся, неловко поцеловал своего взрослого ребенка в волосы.

— Отец тебя любит, и ты его не подводи…

С сыном он заперся на кухне.

— Слушай. И не перебивай. Ты — мой сын, и мое сердце должно быть спокойно за тебя. Ты все же рабочий человек, и хотя бы за что-то у тебя должна быть гордость.

Сын удивленно слушал отца.

— Не перебивай и не мешай, — остановил его Дронов. — Ты должен помнить, что ты мужчина: у тебя будет семья, и твоя жена должна будет гордиться тобой и видеть в тебе опору. А дети должны любить, и душа их должна быть спокойна, что у них настоящие, честные родители, и отец, который… Не перебивай, слушай!.. Ты — мужчина в доме и должен защищать мать и сестру. И перестань пить, перестань болтаться, как дерьмо в проруби, иначе я тебя не прощу, я тебя не пожалею: прокляну к чертовой матери!.. Запомни, что я сказал. Ничего не говори… Иди!.. — И подтолкнул сына.

Остановил. Обнял. Поцеловал.

— Будь здоров, сынок!

Он открыл дверцы шкафа и проверил, все ли висит на месте, все ли в порядке.

Обошел комнату.

Другую.

Посмотрел на двор. Сказал жене:

— Окна надо помыть.

— На праздники помою.

Дронов покивал головой.

Закрылся в туалете. Достал обрез, патроны. Вложил. Поставил предохранитель. Спрятал.

На кухне жена мыла посуду. Дронов походил около нее, присел.

— За газ уплатила?

— Заплачено.

— А квартплата?

— И за квартиру.

— Хорошо, — сказал Дронов.

Жена мыла посуду. Он сидел и молчал. И смотрел на нее.

— Татьяна ела?

— Поела немного.

— Я позвонил Михаилу… И Анатолию позвонил, должны приехать завтра. Помогут с нею.

— Может, воздействуют, — вздохнула жена.

— Береги ее. И на Сергея внимание обращай — совсем разочаровался парень в жизни. Совсем от рук отбился… Ты брось посуду-то, поговорить надо.

— Немного осталось, сейчас домою.

— Нюр, ты держись. Войну пережили, надо и это пережить. Не давай себя отчаянию, у нас дети: если их не поднимем, грош нам цена и нашей жизни.

— Волнуешься? — Жена вытерла руки и присела рядом. — Ты с ними спокойно говори, строго. Пусть ему, паршивцу, хоть выговор сделают.

Дронов глянул на нее и опустил глаза, чтобы не выдали.

— Поговорю я, — сказал он неопределенно. — Как сумею.

— Если самого его увидишь, скажи, мол, подлец и плюнь ему в морду… если рядом никого не будет.

— Нюр, смотри, какой я тебе платок купил!

— Ух, ты!

— А это — Сережке, передашь ему от меня. Завтра только передай, под подушку положи.

— Раздарился ты чего-то.

— Тебя-то я не баловал.

— Я не жалуюсь.

— И правильно, у тебя хороший муж: и тебе, и детям — защитник.

Раздался стук, выскочила кукушка, заторопилась ку-ку, ку-ку, ку-ку, ку-ку, ку-ку.

— Пять, смотри, не опоздай.

— В самый раз. Сядем на дорогу…

В черной кепке, в темном длинном плаще шел он быстро по улице мимо витрин и прохожих.

Ехал в троллейбусе, и город проплывал мимо, прощаясь с ним. И город был самый обыкновенный, какой он бывает на четвертый день недели, в четверг.

Пассажиры перекидывались словами о погоде, передавали билеты, кто-то рассказывал за спиной, что сегодня давали в ГУМе утром.

Дронов смотрел прямо перед собой, и профиль его покоился на фоне уходящего за окном города.

Свидание было назначено в открытом кафе на Ленинских горах.

Кафе было небольшое, столиков на десять. Внизу, под склоном, мальчишки играли в футбол. Дальше — была река. А еще дальше — раскинулись Лужники. Из-за них, левее, торчали кресты монастыря.

По зеленой насыпи, отделяющей стадион от белых домов города, полз длинный товарный состав. Вагончики отсюда казались маленькими и ненастоящими.

В кафе было немного народу: две пары, одинокий мужчина, пожилая женщина — она допивала кефир, и Дронов очень расстроился, когда увидел новых посетителей — семью: родителей и двоих маленьких детей.

Они уселись, посоветовались, и Дронов все еще надеялся, что они уйдут сами. Но они решили, видимо, остаться, и тогда он подошел к их столику.

— Я очень извиняюсь, — сказал он. — Я вас попрошу, не оставайтесь здесь.

Женщина сразу заволновалась, дети тоже притихли, а мужчина обиделся.

— А в чем, собственно, дело? — спросил мужчина.

— Дети, — сказал Дронов. — Не надо, чтоб они видели. — Он оглянулся и увидел, что идет его клиент. — Я вас очень прошу, уходите отсюда. Я не могу вам объяснить, у меня нет документов, но я вас прошу! — Он старался быть вежливым и понятным, чтоб не наступить на гонор. Он кивнул еще раз и отошел.

— Здравствуйте, Иван Васильевич.

— Садись.

Он посмотрел в сторону семьи, как они там переговариваются, решая, что делать, он надеялся на женщину — матери не могут спокойно сидеть с детьми там, где им ни с того, ни с сего предлагают уйти, не объясняя причины.

— Что будем пить?

— Пей, что хочешь.

— Вы?

— Я — нет.

— Так в чем дело?

— Слушай.

— У меня всего час времени.

— Хватит, — сказал Дронов. — Вполне.

Краем глаза он еще успел заметить, как стала подниматься из-за стола та семья, потом он уже ничего не видел и не слышал, кроме человека, который сидел напротив него в светлом дорогом плаще, молодой, лихой, ладный.

Дронов сидел перед ним закрытый и застегнутый, положив свои большие руки на стол ладонями вниз.

— Слушай меня. Я — Дронов Иван Васильевич. Года рождения девятьсот девятнадцатого. Работаю с пятнадцати лет. Воевал две войны: финскую и Отечественную — с июля сорок первого и до Австрии. Был в дивизионной разведке. Два раза про меня писали в нашей фронтовой газете. Командиру нашему сам командующий отдал свой орден. Имею четыре ранения, из них одно тяже-лое. Награжден девятью правительственными наградами, в том числе тремя орденами. Имею семью — жену и двоих детей. Жене — муж, детям — отец. Работаю. Перед людьми и перед собственной совестью чист. Скажи теперь, кто ты такой.

Новиков в продолжение всей речи Дронова прикидывал и приглядывался, стараясь понять, куда и зачем клонит собеседник.

— С Таней что случилось? — спросил он.

— С Таней у вас — ваши дела, а у нас с тобой — наши.

— Какие наши? — удивился Новиков, но повеселел: с Таней пронесло.

— Обыкновенные. Ты ко мне в дом приходил. Душу свою открывал? Биографию рассказывал?

— Говорил, да…

— Отцом прикрываешься?.. Матерью?.. Блокадой?.. Погибшими? Святым торгуешь?! Мол, и я тоже такого же рода-племени?.. Врешь!.. Свой, да порченый, был наш, да сплыл!.. Предал и продал!..

— Ты чего это? Чего орешь? Судья нашелся! Школьную историю рассказываешь: воевал, работал… Что было, то прошло.

— Очнись. «Ничто не забыто, никто не забыт!» Под этими словами твои лежат. Ты против кого идешь? На кого замахнулся? Против своих?

— Это каких своих? Конкретно?

— Ты меня тронул. Конкретно. И память. Нашу. Общую. Конкретно.

— Ты смотри — тебе не у станка стоять, просветили все же вас. Ты на себя погляди, что ты такое? Трудился, работал, войну воевал, детей народил?.. Так все живут — в любые времена, в любой стране. Чем хвастаешься? Добавь, что ты не воруешь и не грабишь на дорогах, тогда сразу памятник поставят за честность! А ты хоть раз подумал? Задал себе вопрос? Пошевелил мозгой, кроме телевизора и футбола? Кроме, как «на троих»? Не нравится? Потерпи, ты мне тоже комплименты говорил… Ты еще о чем-нибудь думал, отчего и почему?.. На собрании против хоть раз выступил? Поперек? Один?! Иль только скопом, с массой, народом, вслед за козлом? «Как все, так и я», «не хуже других». Да от таких, мой душевный, как ты, весь и вред, потому что, кроме водки и «ура», ничего больше не можем. И не умеем! Так?.. А спесь спасителя человечества, гегемона… Знаешь, что такое гегемон, проходили?

— Не любишь ты людей.

— За что мне их любить? За глупость? Душевность?.. Простоту, что хуже воровства? Не люблю, нет. Не буду скрывать. Поделюсь, так сказать, откроюсь.

— За себя отвечай.

— Давай отвечу. Ты только конкретнее: ты, как я понимаю, народ, рабочий класс, так сказать, совесть наша… Тебе что нужно, папаня? Что? Конкретнее! Не будем размазывать кашу или как это?.. Что я тебе должен?.. Скажи. Ты густо, ты смачно режешь правду-матку, по-нашему, по-рабочему. Я ведь пойму, тоже человек простой, жизненные проблемы очень «чуйствую» и по-нимаю.

Дронов смотрел на него не отрываясь.

Новиков чувствовал, что перегибает, но не мог удержаться: достал его этот старый пень, достал, и он теперь разряжался, облегчал душу.

— Ну что ты смотришь? Что надо-то, говори?..

Дронов молчал. И смотрел.

Нельзя было, не надо, но Новиков не сдержался — рассмеялся.

— Жалко мне тебя, — вдруг сказал Дронов.

— Ну…

— За предательство отвечать надо.

— Ну…

— Твоей смерти хочу. А то вы всех перезаразите.

Новиков откинулся на стуле.

— Ух, ты… Ах, ты — все мы космонавты!.. Как возвышенно! Откуда дровишки-то? Культпоход в театр состоялся? Смерти…

— Я тебе сказал.

— Ну, сказал.

Дронов опять сказал спокойно:

— Предупредил.

— Предупредил. Что дальше-то?

— Ты меня услышал?

— Ну, услышал. Услышал, услышал!.. Точно, был в театре. У меня тоже есть потребности, тоже морального свойства.

Дронов перегнулся через стол. Шепнул:

— Не дразнись. Успокойся. Перед смертью стоишь!

Новиков остановился.

— Помолчи, — тихо попросил Дронов.

Молча смотрели друг на друга.

— Ты успокоился? — опять тихо спросил Дронов.

— Успокоился.

— Ты меня услышал? Понял?..

Новиков смотрел на него. Прикидывал.

— Понял, — сказал он. — Логика есть.

— Ты готов?

Новиков посмотрел на Дронова: простой человек, работяга, простой рабочий человек… хороший простой рабочий человек — отец Тани.

— Готов, — сказал он.

Дронов встал.

— Тогда пошли, — сказал он.

И откинул плащ, чтобы показать оружие.

Удивление, изумление, даже уважение — вот что почувствовал Новиков, глядя на эти два коротких спиленных ствола и пытаясь прикинуть весь путь этого человека, который сидел перед ним, который еще мгновение назад казался до мелочи понятным и скучным и который неожиданно оказался собранным из другого материала. И не о выстреле думал он, не о выстреле в него, а о выстреле того человека, сможет ли он сделать последний, удивительный шаг, и он даже на какую-то секунду забеспокоился, а вдруг не сможет. Раньше он был железно, точно уверен, что не сможет. Не способен на это! Не бывает так! Хотя уже все предыдущее ни на что не было похоже.

Он перевел взгляд и увидел лицо Дронова, его глаза и тогда понял — всё. Так вот какие они, отцы! Вот почему они вытащили, выиграли эту страшную войну, которую по всей логике выиграть было нельзя. И Новиков даже испытал чувство гордости и подумал: я ведь тоже имею к этому отношение.

— Ты подумал, что ты делаешь? — выговорил Новиков. — Нажмешь с психа! Убери! Сейчас же! — вдруг закричал он.

Дронов раздвинул губы в усмешке.

— А ты трусоват.

Смотрели друг другу в глаза.

— Убери дуру, стыдно, люди смотрят. Что они подумают? У тебя же дети…

Дронов взял его за плечо, обернулся к столикам — там кто-то привстал.

— На место, это наши дела.

Придерживая рукой, он повел его вниз по спуску. Новиков продолжал улыбаться застывшей улыбкой и оглядывался на Дронова.

— Ты же взрослый человек. У тебя семья! Ты о ней подумай! Это ж — тюрьма! Возьми себя в руки!

Дронов уронил обрез. С правой ударил наотмашь.

— Ты что со мной делаешь?!

Поднял обрез, крикнул:

— Вставай! Вперед! Стой!..

Мальчишки, которые играли неподалеку в футбол, было остановились. Но один крикнул:

— Что стоишь? Пьяных не видел?

Они поиграли еще немного, и тут один опять остановился.

— Это не пьяные. Видишь, у мужика какая штука, вроде ружья? Счас как рванет, будь здоров!

— Жди, рванет.

— Рванет.

— Спорим?

Они все остановились и стали смотреть на взрослых, которых они уже успели научиться презирать.

— Повернись лицом, — сказал Дронов. — Прощайся! Молись своей вере.

И Новиков понял, что все! Все!.. Это — все!

И он увидел: там, наверху, в кафе, люди, эти идиоты, смотрят, как его, Новикова, сейчас будут убивать, и эти мальчишки с любопытством маленьких зверьков, и крик-ор с той стороны реки, со стадиона, там, видимо, забили гол или промахнулись, и этот большой несуразный человек перед ним, у которого все эти дни фантастически работали винтики, и вот он теперь стоит, определив все заранее: его, Новикова, судьбу и свою в дальнейшем — после этого. Конечно же, он уже придумал, что будет с ним — после, он, который так старательно, прилежно выговаривал свою дурацкую речь-приговор ему. И после этого… После чего этого?..

Он вдруг увидел, как там, в кафе, наверху, замахали руками и закричали:

— Милиция! Милиция! Скорее! Скорее!..

— Готов? — спросил Дронов и поднял оружие.

Голова у Новикова работала быстро, очень быстро, надо было жить! Надо было выжить!

— Милиция… — Он протянул руку.

И Дронов посмотрел туда, где никого не было, только река и пароход с танцевальной музыкой, а Новиков уже прыгнул, упал, покатился, вскочил и услышал этот сволочной выстрел… И его ударило… Он начал было подниматься, но рука провалилась куда-то, и он упал лицом в траву. И он крикнул, хотел или казалось. И больше не хватало сил набрать дыхание, а на животе было много-много крови, и весь дорогой костюм, недавно из химчистки, был вымазан. А этот человек — он все же смог выстрелить, смог — стоял теперь отвернувшись и смотрел в сторону реки.

Он упал и понял, что этот старый солдат из разведки, этот старый идиот, этот идеалист, пень, этот отец своей дочери покалечил его.

И он услышал мальчишеский возглас: «Попал!» И еще страшные слова, которые поразили его сознание, как будто уже никому в мире до него не было никакого дела.

— Я же говорил, что будет стрелять.

И Новиков понял: всё с ним, с Владимиром Новиковым, кончено… И ему вдруг стало легко, неожиданное облегчение и спокойствие охватили его.

— Отец, — выкрикнул он, прохрипел, выхаркал кровью. — Прости меня, отец!.. Прости…

Но тот… тот посмотрел на него и отвернулся.

Новиков хотел крикнуть еще, но кровь мешала, кровь — она пошла изо рта, через горло и мешала. И он пытался сплюнуть ее и рукой, пригоршней, собрать ото ртаи отбросить, а она мешала ему и мешала…

Дронов бросил ружье: он вдруг почувствовал, как все болит у него. Ему хотелось сесть на траву, его тошнило, но нельзя было, надо было стоять и так дождаться милиции, и кончить это дело — стоя.

Они, двое, сбегали от кафе, и револьверы прыгали в их руках.

— Стой! — кричал один, хотя он стоял и не двигался.

Мальчишки, сбившись в испуганную кучу, смотрели потрясенные, как взрослые выясняют свои отношения.

Новиков был упрямым человеком. Он хотел успеть. Он сплюнул всю свою кровь, приподнял голову, чтоб мочь, разжал губы и крикнул — ему так казалось — навстречу сбегающим милиционерам:

— Это не он… Я… во всем виноват!.. Я…

И тут опять пошла кровь. И он хотел выпрыгнуть из своего онемевшего, предавшего его тела, оставить его к черту и выбежать вперед и загородить, заслонить этого человека, отца, и крикнуть, крикнуть.

И он хрипел и задыхался.

— Не трогать… Я сам… Я сам…

И еще он хотел, чтобы отец подошел к нему и положил руку на голову, и, думая об этом, он заплакал впервые после той страшной блокадной ночи в Ленинграде, когда умерла тетка и он остался совсем один.

Дронов устал. Осунулся. Постарел. Было самое время умереть, но и нельзя было, и ему не хотелось думать, что там впереди, потому что самое трудное и страшное было пройдено.

Он еще подумал, все ли он сделал, как надо, все ли он сделал правильно, не забыл ли чего, и он подумал и сказал вслух и громко, чтоб услышать себя и свой голос. И он сказал:

— Теперь мы снова честные люди!

И он еще смотрел перед собой, будто старался всмотреться во что-то, в свою жизнь, и понять, и оценить ее.

И он увидел, увидел, как во сне: как медленно подходит к перрону поезд тогда в сорок пятом, как плывут по воздуху, выпрыгивая из вагонов, солдаты, как медленно, будто во сне, бегут им навстречу женщины и как он, Дронов, в гимнастерке и в орденах, молодой и красивый, тянет руки навстречу своей жене, и та тянется, тянется к нему, а на руках дочка, его Татьянка. И она смеется и обнимает ручонками своего отца. И он закрывает глаза, чтобы коснуться своего чуда, и целует свою прекрасную, родную, свою дорогую дочь!..

Content

Григорьев Евгений Александрович Отцы

Евгений Григорьев Отцы

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Новиков В. С.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Иван Дронов