Иосиф Гольман

Счастье бывает разным

1

Владимир Сергеевич Чистов сидел в своем маленьком кабинетике, положив руки на поверхность светло-коричневого полированного стола, а голову — на руки. Не то чтобы сильно устал, просто приятно было перед концом рабочего дня — довольно успешного, кстати сказать, дня — на три минутки расслабиться, ощутив щекой мягкий ворс рукавов своего любимого белого свитера.

Можно было бы и сейчас уйти домой — важных дел на сегодня более не предвиделось, — но идти, в общем-то, было некуда. Точнее — не к кому: жена, Екатерина Степановна, вернется из командировки только завтра. А торчать в одиночку в огромной пустой квартире — всегда как-то напрягало Чистова. Может, потому, что ему никогда не доводилось жить в тесноте и в коммуналках. Но что есть, то есть: Владимир Сергеевич не отказался бы от продления трудового дня еще хотя бы на пару часов. А там, глядишь, отужинав, можно было бы и спать лечь под тихо бубнящий телевизор.

Неожиданно — а потому громко — зазвонил стационарный телефон.

— Алло! — поднял трубку Чистов.

— Папик, ты как там? — послышался родной Майкин голосок. Звонит из Нью-Йорка, а ощущение, что ее можно рукой достать.

— У нас все отлично. Как у вас? — Дочка была уже на пятом месяце, так что скоро Чистов должен был стать счастливым молодым дедом.

— У нас тоже все хорошо, — доложила Майка. — Тебя бы вот еще вытащить, малыша понянчить, — не удержалась от хитрого захода дочка.

— Сама понянчишь, — улыбнулся Владимир Сергеевич. Майка была вся в маму — карьера на первом месте. Нет уж, пусть хоть ее детеныш растет около юбки, а не брюк.

— А ты не знаешь, где мама? Ни по одному телефону нет.

— Знаю, конечно. В Давосе симпозирует.

— Господи, как же я сама не догадалась? Все время ж по телику талдычат, — укорила себя дочка. — А ты один, значит, на хозяйстве?

— А что, это необычно? — неожиданно завелся Чистов.

— Да ладно тебе, папуль. У вас всю жизнь так.

Они поговорили еще пару минут и распрощались.

А Чистов вернул свою начавшую седеть — и, чего уж скрывать, чуть-чуть лысеть — голову на мягкие белые шерстяные рукава.

Это точно Майка сказала. У них всю жизнь так. Мама симпозирует — в прямом смысле и переносном, — а папа все больше по хозяйству. От кормления и вытирания крошечных поп — пока дети были совсем мелкие — до текущих хозяйственно-бытовых вопросов.

Правда, рожала Майку и Вадика все-таки Екатерина Степановна. Лично выносила, никому не передоверив. Впрочем, на тот момент суррогатных матерей еще не существовало. И грудью кормила, хоть и недолго. А вот почти все остальное делал он, Чистов.

Тут вдруг до него дошло, что даже про себя он называет жену по имени-отчеству.

Да ладно, чего уж там! А как ее еще называть, если спят они давно в разных комнатах огромной квартиры, и близость случается только тогда, когда Екатерина Степановна его позовет.

А может, это и неплохо?

Ведь когда все-таки зовет, его и в самом деле переполняет желание. Она как женщина вовсе не надоела ему за двадцать прошедших лет. Все так же екает в груди, когда видит ее ладную, аккуратную фигурку. Все так же хочется целовать в прекрасное лицо, в по-прежнему молодые, яркие глаза. Владимир Сергеевич знает, сколько денег — а главное, драгоценного времени — уходит у жены на поддержание внешнего вида. Но ему почему-то кажется, что если бы у Катеньки не было возможности прибегать к услугам лучших специалистов, то она все равно оставалась для него желанной.

В общем, не новость для господина Чистова узнать, кто главный в их по всем меркам полноценной семье. И не так уж это его уязвляет, раз столько лет терпит. Но мысли об их семейном матриархате все равно не радовали.

Тут тихонько запищал внутренний селектор, после чего пришло не вполне деловое предложение.

— Владимир Сергеевич, вы с нами кофе попьете? — Это Наталья, ее мягкий голос. Когда она в духе, конечно.

Правая рука Чистова. А если честно — то и левая тоже. Когда он в отпуске или болеет, фирма этого особо не замечает. Если, разумеется, Наталья Фирсова находится на своем месте.

— С удовольствием. Сейчас подойду, — ответил он, нажав кнопку передачи.

Наталья работала с ним уже лет восемь.

Вот кто точно мог бы занять его сегодняшний вечер.

Да и ночь тоже.

Они ни разу не обсуждали возможность непроизводственных отношений. Но такие вопросы и нет надобности обсуждать. Достаточно взгляда, жеста, движения.

Наталья была — за.

Имевшийся гражданский муж помехой не был. То ли потому, что не занимал в ее жизни вообще-то положенного мужу места, то ли действительно Наташа была серьезно неравнодушна к начальнику. Одно было однозначно: в данной ситуации не имелось и намека на возможные корыстные устремления.

Впрочем, второе тоже было однозначно: Чистову, несомненно, льстило Натальино женское влечение, но — не более того. За все годы брака он ни разу не изменил жене. Сначала даже мысль об этом казалась невозможной, настолько желанной и выстраданной была сама жизнь рядом с Катенькой. Потом появилась привычка и неосознанное нежелание менять в общем-то комфортное положение вещей.

Когда Чистов зашел в шоу-рум, там все уже было готово к кофепитию. Причем собственно процесс приготовления сакрального офисного напитка занимал меньше всего времени — Наталья, настоящая гаджетоманка, одной из первых в столице приобрела для фирмы лентяйскую машинку «неспрессо». Ни о чем не надо думать: выбрал капсулу, как в поговорке, по вкусу и цвету, нажал на кнопку — и вот тебе чашка ароматнейшего кофе.

Впрочем, ни одно из целого десятка аппетитных пирожных, украшавших стол, тоже не было создано трудолюбивыми руками собравшихся — в их бизнес-центре, как и в большинстве других, заполонивших Москву, имелся свой фуд-корт с едой на любой вкус.

А за столом уже восседал практически весь состав славной фирмы «Птица счастья». Слева от Фирсовой аккуратно присела Галина Федоровна Волкова, бухгалтер, добрейшая и весьма компетентная в своей профессии женщина. Она была одних лет с Чистовым, может, чуть старше, но — как бы это точнее выразить — добровольно отказавшаяся от продолжения своей женской жизни. Все у нее было в порядке: муж, ребенок, достаток. Настолько в порядке, что беспокойствам, свойственным молодости, просто не осталось места.

Глядя на таких женщин, Чистов часто вспоминал знаменитую фразу про то, что «у нас секса нет». А если и есть, то остатки, связанные с привычками, семейными ритуалами и даже традицией, но только не со страстью.

Далее присутствовала совсем юная Ната Маленькая — в отличие от Наташи Фирсовой, которая, тоже не будучи большой, была тем не менее лет на пятнадцать старше. Ната, племянница Волковой, сидела на телефонах и готовилась в институт. Затем шла Вера Седова, худощавая девушка с недобрым лицом, компьютерный дизайнер, контент-менеджер их сайта и сетевой администратор в одном флаконе. Заканчивал список Артем Щеглов, излишне полный, всегда улыбающийся молодой человек, их единственный менеджер.

Вот, собственно, и вся контора.

Комната была залита ароматом свежесваренного кофе, и народ ждал только одного: чтобы шеф наконец сел на свое место и праздник начался.

Ждали директора из хорошего отношения, а вовсе не из страха перед начальством — Чистов самокритично понимал, что в этой жизни его вряд ли кто опасается. Даже когда в свое время требовалось приструнить Вадика и особенно Майку, легче было напугать деток отсутствовавшей в данный момент мамой, чем присутствующим папой.

— Ну, с богом! — нестандартно сказал Щеглов и запихнул разом в рот приличного размера эклер.

— Артем, у тебя же сахар на пределе нормы, — не выдержала Волкова. — Сам говорил.

Коллектив у них был хороший, и народ друг за друга переживал.

— Здесь ключевое слово — «норма», — важно ответил Щеглов, запивая съеденное изрядным глотком кофе и нацеливаясь на второй эклер.

Менее всего этот член коллектива был похож на щегла. И вообще — на птицу, если, конечно, не принимать во внимание, что нынешние птицы — прямые потомки прежних динозавров.

— Щегол, кончай так жрать. — Фирсова никогда не была политкорректной. Да и вежливой тоже была не всегда, в основном — с клиентами, и то только до подписания договора.

— Ты за меня волнуешься или за эклеры? — деловито уточнил Артем.

— За обоих, — не стала скрывать Наталья.

— Меня вычеркни, — разрешил Щеглов и загрузил в ротовое отверстие еще одно пирожное.

— Судя по приходам — неплохой сегодня день, — перешла на рабочую тему Галина Федоровна.

— Да уж, вы молодцы, — похвалил всех директор.

Пришел отсроченный платеж, деньги по старому договору, вторая половина, причитавшаяся после отгрузки товара. И с той же фирмой сегодня подписали новый контракт на тот же товар: кожаные ежедневники с фирменным полиграфическим «нутром» в четыре краски и с блинтовым, то есть слепым, без пигмента, тиснением логотипа на первой обложке.

Возни с ними было совсем мало: заказать по готовому оригинал-макету полиграфические вставки в одной компании, кожаные заготовки, фурнитуру, окончательную сборку и упаковку — в другой. Ну и проследить за выполнением заказа, конечно. Впрочем, поскольку заказ повторялся уже в пятый или в шестой раз, то такой контроль не представлял особой сложности.

— Кстати, Владимир Сергеевич, в этот раз прибыль повыше будет, — похвасталась Наталья.

— За счет чего? — удивился Чистов. — Клиент согласился больше платить?

— Нет, конечно, — засмеялась Фирсова.

«И в самом деле смешно», — подумал Владимир Сергеевич, вспомнив представителя заказчика.

— Оригинал-макеты Верунчик немножко подработала. Разделила полиграфию на цветную и двухкрасочную. Так будет дешевле. А раньше все полноцветом печатали.

Лицо Седовой, дизайнерши, сразу повеселело и перестало казаться недобрым.

«Недохваленная она просто, — вдруг понял Чистов. — А может, и недолюбленная», — он не очень вникал в личную жизнь сослуживцев.

— В основном Щегол постарался, — продолжила Наталья. — Нашел нового импортера — с той же кожей, но почти на четверть дешевле.

— А это не опасно? — усомнился осторожный Владимир Сергеевич. Он никогда не был склонен к риску. — С прежним тоже неплохо оставалось.

— А мы с прежним и сработаем! — хохотнул Щеглов, успевший прожевать второе пирожное и подозрительно косившийся на третье.

— Стандартная схема, — пояснила Фирсова. — Переслали предложение старому поставщику и спросили, что ему приятнее: насовсем потерять клиента или уменьшить свои аппетиты? В итоге сошлись на двадцати процентах дискаунта плюс оплата после поставки.

— Отлично, — оценил Чистов. — Еще и на оборотных средствах выгадаем.

— Точно, — подтвердил довольный Щеглов, ухвативший таки очередное пирожное.

— Артем, хорош! — прикрикнула на него Наталья. — И так уже в штаны не влезаешь!

— Вот это и есть неуважение к трудящимся, — заныл Щеглов, реально побаивавшийся неполиткорректную Фирсову. — Да еще к подчиненным, к офисному пролетариату! Вон, поди, к директору претензий нет!

— Директор так эклеры не жрет, — парировала Фирсова. — А по утрам пятерку каждый день бегает. Хоть в дождь, хоть в мороз.

«Интересно, откуда она узнала?» — подумал Чистов, не сильно склонный к нерабочему общению даже с приятными ему сотрудниками.

— Пять километров? — ужаснулся Артем. — Каждый день? — Он посмотрел на Чистова как на инопланетянина.

— Ну да, бегаю, — пришлось согласиться Чистову. — Уже лет двадцать. Как спорт бросил.

— Так вы еще и спортсмен? — Похоже, у Щеглова сегодня был день открытий.

— Кандидат в мастера спорта по боксу, — гордо ответила за него Наталья. — Выступал на первенстве Москвы.

— Среди студентов, — сбавил накал славы точный Чистов.

— Ну и дела, — только и смог сказать пораженный менеджер, после чего на некоторое время умолк — пока Фирсова пиарила директора, он все-таки успел ухватить последнее пирожное, на этот раз — бисквит с вишенкой.

— Ну, всем пока, я пошла, — попрощалась Ната Маленькая. У нее были какие-то подготовительные курсы. Вместе с ней ушла ее тетя, Галина Федоровна.

Чистов вернулся в свой кабинет, посмотрел на настенные часы — раритет прежней эпохи, когда, в отличие от сегодняшних реалий, время нельзя было узнать ни в компьютере, ни в телефоне, ни в холодильнике.

Прошел час.

Очень хорошо, меньше останется пустого времени до сна. Хотя нет, столько же.

Поскольку от ужина, после всех этих эклеров, придется отказаться. Раньше, когда дети были дома, одиночество никак не напрягало Чистова, даже в отсутствие жены — она и тогда часто укатывала по работе.

Пожалуй, все-таки не так. Отсутствие или присутствие жены вообще не слишком сказывалось на жизни Владимира Сергеевича, пока дети были дома.

Вот с ними ему никогда не было скучно.

А сейчас идти в пустую квартиру по-прежнему не хотелось.

Дверь скрипнула.

В кабинет заглянула Наталья:

— Вы еще здесь, Владимир Сергеевич?

— Да, побуду пока. Я поставлю на охрану, можешь идти.

— Может, вы чаю хотите? — спросила Фирсова.

Он вдруг понял, что Наталье тоже не хочется домой.

Однако решать проблему одинокого вечера подобным образом Чистов не хотел. Он ни в коей мере не был ни ханжой, ни лицемером — просто привык смотреть на отношения между мужчиной и женщиной так, как было принято в семье его родителей, а потом и в собственной.

Быстрые отношения там не практиковались.

«Хотя восемь лет знакомства — это быстро или не очень?» — ухмыльнулся про себя Владимир Сергеевич.

— Так чаю попьете или неохота? — переспросила Фирсова. — А то у меня сегодня именины, а дома — никого.

— Почему? — машинально спросил Чистов.

— Будете смеяться, но муж в командировке, — лукаво стрельнула глазами Наталья. — Хотя вы, похоже, не по этой части.

— Похоже, — согласился Владимир Сергеевич. — А что ж ты остальным не сказала?

— Сказала. Даже пирожные принесла. Но именины — все же не день рождения. Так себе, полупраздник. Хотя, раз уж вспомнила, все равно не хочется в одиночестве.

— Не надо в одиночестве, — неожиданно для себя самого согласился Чистов. — Даже если это полупраздник. Давай наливай чай.

Наталья быстро сбегала к кулеру за кипятком, принесла две чашки. Потом пошла за оставшимися вкусностями — Щегол, как выяснилось, не любил овсяного печенья, наверное, оттого, что если и напоминал в профиль некое животное, то уж точно не лошадь.

Тут Владимиру Сергеевичу стало стыдно за свои обидные для Артема мысли. Щеглов, может, слегка и похож на бегемота, но все равно молодец. И благодарный директор, вместо того чтобы, пусть и не вслух, злословить, постарается найти ему хорошего диетолога, благо у жены есть связи и в этой области.

Наталья опять забежала, на этот раз с сахарницей. Поставила на чистовский стол и пошла за забытыми чайными ложечками.

А Владимир Сергеевич вдруг вспомнил про плитку черного шоколада в кармане куртки — купил утром перед работой в палатке и забыл.

Он тоже вышел из-за стола и направился вслед за Натальей.

Встретились они в дверях полутемного коридора.

Она даже затормозить не успела, въехала на бегу прямо в начальника.

Он машинально ее подхватил, обняв по-прежнему крепкими руками.

Наталья подняла голову — она была заметно ниже ростом. Глаза у нее были красивые и голубые: спроси Чистова о цвете ее глаз на три минуты раньше — не ответил бы.

«А, будь что будет!» — вдруг принял несвойственное для себя решение Чистов и теперь уже обнял Наталью не случайно.

Тело ее — даже под кофтой и белой блузкой — было мягким и теплым.

А еще — манящим.

Как и ее глаза, которые Наталья не хотела или не могла отвести.

Чистов нежно провел рукой по ее груди, мягко и аккуратно расстегнул пуговки.

Вот теперь его руки касались ее тела не через одежду и чем дальше и дольше касались, тем неотвратимее развивались события.

И тем приятнее они были.

— Ой, подождите секундочку, — вдруг легко выскользнула Наталья. — Дверь же открыта! Вдруг уборщица придет? — Она повернулась к Чистову спиной и, взмахнув, как крыльями, полами расстегнутой блузки, исчезла в полутьме длинного коридора.

Уже через несколько секунд раздался характерный щелчок дверного замка — она вернулась.

Сама сняла то, что им еще мешало.

А когда уже ничего не мешало, стало очень хорошо.

— Да, отметили именины, — улыбнулась Наталья, когда они наконец пришли в себя. — Необычно, прямо скажем.

— Да уж, — улыбнулся Чистов. — Ты, кстати, не сердись, если что не так. Я как-то не в курсе новаций. Наверное, отстал от жизни.

— А я думаю, и нет никаких новаций, Владимир Сергеевич. Людям либо приятно, либо нет. Мне было приятно. Очень.

— Мне тоже, — не кривя душой, сказал Чистов.

«А ведь действительно странно, — подумал он. — Нарушено пожизненное табу — а мир не перевернулся. Или еще перевернется? А может, просто табу устарело?» — вдруг пришла горькая мысль. Как в старой притче о кобре, которая всю жизнь стерегла сундук. А тот оказался пустым.

Хотя кобре-то какое дело? Вот ему — другой случай. Неплохо бы знать наконец, что же он такое стерег всю жизнь.

Да и в отношениях с Натальей тоже следует разбираться сразу.

Впрочем, тут она его опередила.

— Вы расстроены? — спросила Фирсова. — Извините, если нарушила душевный покой.

— Все нормально, — отозвался Чистов. — Спасибо тебе.

— За что?

— За тепло. За то, что не просидел вечер перед телевизором. За возможность подумать надо всем этим. Ты-то переживать не будешь? — забеспокоился он. Кроме его проблем, наверняка есть и ее.

— Буду, конечно, — честно ответила она. — Не из-за мужа. С ним как раз все понятно. Жалко, что я в вас не влюблена.

— Почему? — не понял он.

— Тогда бы я за вас боролась. Но все равно спасибо.

— А спасибо тогда за что?

— За передышку, наверное. Знаете, как зимой бывает: носишься по городу, замерзнешь как собака, зайдешь в чужой подъезд погреться. Потом дальше бежишь.

— Вот с подъездом меня раньше никогда не сравнивали, — тихо засмеялся Чистов.

— Не обижайтесь, Владимир Сергеевич, — попросила она.

— А я и не обижаюсь. — Он снова обнял Наталью, она приникла к нему, но теперь никакого влечения не было. Просто снова грелись у чужого тепла.

Как очень быстро выяснилось, события дня на этом не закончились.

Фирсова уже убежала, наотрез отказавшись от Владимира Сергеевича в качестве провожатого. Он сидел за столом, приводя в порядок чувства и допивая чай — свой и Натальин.

Телефон вдруг зазвонил как-то особенно требовательно и жестко.

Черт, телефон — в зависимости от вызывающего — может изменить мелодию звонка. Но уж точно не может звонить особо требовательно и жестко.

Однако Чистов был готов поклясться, что на том конце провода — его жена, Екатерина Степановна Воскобойникова, которую с малых лет большинство знакомых знали как Джет Кэт. Или — в вольном переводе с английского — Реактивная Катя. В вольном вообще многое допускается — можно на слух перевести и как Бешеная Кошка.

Произносили все по-разному: кто — с любовью и уважением, кто — с опаской, а то и с ненавистью, — но глобальный смысл от этого не менялся.

— Володя, здравствуй, — сказала она. — Как ты там?

— Нормально, — ответил Чистов. — А ты?

— В порядке. Слушай, есть дело.

— Слушаю.

— Сейчас тебе позвонит Иван Басаргин. Помнишь такого?

Еще бы не помнить!

Захочешь — не забудешь.

Вовчик Чистов, сын известного профессора-экономиста, всю сознательную жизнь сох по своей одногодке Катьке Воскобойниковой, дочке серьезного карьерного дипломата. Семьи дружили, благо дачи находились по соседству, а квартиры — неподалеку.

Володя был влюблен в Реактивную Катю столько, сколько себя помнил. Влюблен безответно, поскольку особыми талантами никогда не обладал, а склонен был к музицированию — непрофессиональному — да к живописи, тоже не особо оригинальной. Ну и ежиков с котятами болезных постоянно на дачу да домой притаскивал, к огорчению домработницы.

Катя же была человеком-ракетой, одновременно победительницей олимпиад по математике и танцевальных районных конкурсов. Куда уж там робкому Володе.

Однако родители дружили домами, и шутки об их будущем семейном счастье шли с детства.

Вообще же Катя тоже неплохо относилась к Вовчику, с теплом. Примерно так же, как к своему любимому щенку: помогала, жалела, заступалась. Правда, в отличие от любимого щенка, активно использовала, когда надо было выполнить какую-то скучную работенку, на которую не хотелось тратить время самой.

Оба поступили на экономический факультет МГУ. Катя — потому, что жаждала карьеры и больших горизонтов, Володя — потому, что туда поступила Катя. А еще потому, что на биофак — юный Чистов все дни проводил в кружке юннатов Московского зоопарка — родители поступать не разрешили. Живой уголок в квартире — это не карьера.

Учился Володя хорошо, потому что был умный. Катя училась блестяще — и потому что была умна, и потому что ей хотелось горы свернуть, тем более что в стране начинали происходить события, когда на лидирующие роли могли выйти молодые и смелые люди.

В общем, счастье в душе Чистова было полным, хотя и недолгим, потому что на третьем курсе к ним из свердловского вуза перевелся Иван Басаргин, победитель какой-то олимпиады. Здоровенный, весьма толковый и, к сожалению для Чистова, очень симпатичный.

Все с таким трудом достигнутое рухнуло в одночасье.

Точнее — плавно перетекло к влюбленной парочке.

Вот там все было как на ладони.

Даже Чистов скрепя сердце в измученной душе это признавал.

Однако жизнь переменчива.

Катины родители были крайне недовольны намечавшимся мезальянсом и делали все, чтобы их дочь не стала женой Ивана, сына рабочего-металлурга и воспитательницы детского сада. Катя сначала стояла насмерть, и Воскобойниковы уже были готовы сдаться, собираясь перетащить счастливчика Ивана в другой социальный стат.

Однако тот оказался человеком упрямым: перетаскиваться не захотел. А захотел увезти любимую к себе на родину, в самый центр мира — то ли в Нижнюю Салду, то ли Верхнюю Тывду.

И Катя была не против, потому что — любила.

Вот тут-то старшие Воскобойниковы и сказали — нет.

Иван оказался крепким орешком — нет, значит, нет. И уехал экономистом-плановиком на свой богом забытый металлургический комбинат, а Джет Кэт в середине июля, вскоре после получения дипломов, позвонила Вовчику и поинтересовалась, по-прежнему ли он хочет — в свете произошедших событий — на ней жениться.

Вовчик хотел по-прежнему.

С тех пор — двадцать с большим хвостиком лет без сучка без задоринки.

Если, конечно, не считать сегодняшнего эпизода.

— А с чего он вдруг меня вспомнил? — прервал неприлично затянувшееся молчание Чистов.

— Не знаю. Вернее, не все знаю. Он сам тебе расскажет, — ответила жена и, снимая возможные неприятные вопросы, добавила: — Он нашел меня в социальной Сети. Но ему почему-то нужен ты. Я дала твои телефоны, рабочий и мобильный. Все. Увидимся.

— Увидимся, — машинально ответил Владимир Сергеевич.

И в самом деле, многовато событий для одного скучного дня. Чистов честно просидел в кабинете еще четверть часа, однако звонка не дождался.

Хорошо, пусть звонит на мобильный — все равно Владимир Сергеевич скоро спустится в метро. Честно говоря, несмотря на давность произошедших событий, он до сих пор недолюбливал Ивана Басаргина.

2

Майка быстро шла по залитому апрельским солнцем Бродвею, в сторону Батарейного сквера, к океану. Заметно округлившаяся фигурка никак не мешала ей ловко лавировать в довольно плотном людском потоке. Дел у нее тут никаких особых не было, просто выпали три свободных часа — заранее запланированная важная встреча отменилась, так что все совпало: встречаться должны были на Манхэттене (ньюйоркцы смешно произносят — Ман’этен, не выделяя, а лишь обозначая звук «х»), встреча отменилась не по ее вине. Поэтому вовсе не стыдно потратить некоторое время на бестолковое, но такое симпатичное занятие: потолкаться в веселой нарядной бродвейской толпе, наполовину состоявшей из туристов, полюбоваться на прекрасные витрины модных магазинов в районе Пятой авеню, а потом, пройдя мимо огромного чугунного бычары, вечно оседланного детьми и молодежью, выйти к заливу и поглазеть на океан.

Откровенно говоря, это было совсем неконструктивно. Скорее в духе папы, чем мамы. Но — безумно приятно.

Вообще, данная темка часто занимала Майкины мозги.

Мама, несомненно, была кумиром и примером для подражания. Столько интеллекта, перемешанного с куражом, бешеной жаждой созидания и самоутверждения, Майка больше ни у кого не встречала. Хотя и сама училась в достойном вузе и общество себе всегда выбирала по привитому мамулей вкусу.

Папик — стопроцентно обратная картина.

Умен — однозначно. Не просто умен, а глубоко и разносторонне. Выглядит тоже на все сто. Тетки до сих пор оборачиваются, когда он легкой походкой крейсирует по бульвару. Но ему без разницы, что надевать.

Ему без разницы, с кем общаться.

И самое главное — ему без разницы, чего он в конце концов добьется в этой жизни.

Перед самым отъездом в Америку, где она продолжила московское образование, Майка совершенно случайно познакомилась с папулиным тренером по боксу, довольно старым, хоть и бодрым дедуном Виктором Иванычем.

Мир-то тесен: его дочка оказалась Майкиным тренером по фитнесу. Подружились, пригласила в гости, там — общительный дед, ну, в общем, слово за слово…

Так вот, узнав, что Майка — Чистова и учится в МГУ, дед спросил, не дочка ли она Вовчика Чистова, мальчишки с факультета экономики.

А дальше выяснилось столько всего интересного…

Хотя — нет.

Ничего принципиально нового не выяснилось. Просто картина дополнилась множеством характерных деталей.

Дед до сих пор считает, что у него не было более талантливого ученика, чем ее папуля.

Природная «физика» плюс быстрые мозги делали его уникальным спортсменом. Вовчик Чистов на ринге был почти неуязвим. Он так стремительно и умно перемещался, что гораздо более опытные бойцы просто не могли в него попасть.

И если другие спортсмены вызывали аплодисменты зала своими жесткими, хлесткими ударами, то папуля восхищал публику финтами, красивыми уходами или даже — когда нечасто подхватывал кураж — полностью открытой стойкой, с опущенными руками, то есть мишень была — вот она, а попасть в нее противник не мог.

Виктор Иванович сказал, что такого высшего пилотажа в плане защиты он больше за всю свою долгую тренерскую карьеру не встречал.

— А что же ему мешало? — поинтересовалась тогда Майка. — Плохо держал то, что все-таки проходило?

— Нет, — ответил дед. — Нормально держал. Уже не так феноменально, как защищался, но и не плохо. Достаточно стойкий был пацан. На твердую четверку.

— Что ж он не стал чемпионом? Даже до мастера спорта недотянул, — спросила переживавшая за папулю дочка.

И тут дед ответил.

Да так ответил, что Майка и сейчас, пробираясь по запруженной народом Батарейке, тот ответ вспоминала.

А дед сказал следующее: не может даже выдающийся боксер стать чемпионом, если ему чертовски не хочется делать больно сопернику.

Ни больше ни меньше.

Дальше уже было не так интересно. Не революционно. Просто информация к отчету, так сказать.

Все папулины победы — а они, разумеется, имели место, иначе бы камээса не получил — были по очкам. Нокаутом он выиграл один-единственный бой. И то — почти вынужденно: соперник был не слишком техничен, зато быковат и сильный боец, отличный панчер. Кроме того, любовь к окружающему миру и жалость к партнерам на ринге точно не мешали ему боксировать.

В итоге Вовчик в первом же раунде получил обиднейшее рассечение, причем не в результате честного попадания перчаткой, а после бессовестного бодания головой.

Соперник заработал предупреждение, с него сняли два очка, но по очкам Вовчик вчистую выиграл бы и без этого.

А тот рациональный парнишка стал яростно целить в и без того обильно кровившую бровь. Уходить же стало труднее, так как глаз заливало, а без бинокулярного зрения дистанцию точно не определить.

Рефери дважды за раунд останавливал бой, подзывая врача. Тот осматривал, протирал, охлаждал рану, качал головой, но поединок пока не прекращал.

В перерыве Виктор Иванович простым русским языком объяснил Вовчику, кто он есть, а главное — кем он станет: и сегодня на ринге, и завтра, и вообще. Если, конечно, не прекратит танцевать и не начнет драться.

Вовчик только улыбался.

Может, ему и в самом деле было без разницы.

Хотя вряд ли, в этом случае проще было сразу пойти в бальные танцы, у него бы тоже точно получилось.

А бычок во втором раунде решил повторить успех и снова попытался войти в клинч и боднуть головой. Далее Вовчик все сделал на автомате: шаг назад, полшага влево и — классическая двойка, причем вторая перчатка вошла в цель буквально через доли секунды после первой.

Второй удар был абсолютно акцентированный, в него вошли не только годы тренировок, но и бессознательная ярость от боли, обиды, вкуса и запаха собственной крови.

Бычок упал не сразу, секунду-две пошатался. Потом — рухнул.

С ринга его унесли под вой осчастливленной толпы.

Вовчик же был близок к панике и моральному самоуничтожению.

Старый тренер с минуту подумал и принял до сих пор обидное решение: пусть погибнет чемпион, но останется хороший мальчишка. Они даже вместе съездили навестить поверженного бычка. Тот очень удивился: не ожидал таких нежностей, тем более что сломанная переносица и вывих нижней челюсти — обычные атрибуты жизни боксера. Так же, как и несколько сопутствующих карьере сотрясений мозга.

Вот такую историю услышала Майка в доме своего фитнес-тренера.

И если уж совсем честно, то по размышлении она не особо много добавила в папулин портрет.

Разве что несколько штрихов.

На набережной ярко светило солнце. По воде бегали катера и паромы, мерно ходили крупные суда.

На табло высветилось, что сейчас уйдет паром на другую сторону залива. Можно было бесплатно прокатиться, Манхэттен — остров, и, чтобы разгрузить мосты и тоннели, власти придумали такую завлекаловку. Дополнительное удовольствие — во время рейса паром пройдет мимо статуи Свободы, позеленевшей от времени и визуально уменьшившейся в размерах на фоне манхэттенских и нью-джерсийских небоскребов, но по-прежнему притягательной для туристов.

Майка подумала и на паром не пошла. Здесь было намного приятнее: солнце, яркая толпа, чайки, огромные и действительно белокрылые. Оказывается, это и есть знаменитые альбатросы, если источник информации — местная девчонка из их университета — ничего не перепутала.

Впрочем, гордые альбатросы предпочитали вместо дальних полетов питаться здесь же, неподалеку, благо ресторанов на берегу хватало, да и судов с отдыхающими тоже было немало.

Вообще полгорода представляло из себя пристань.

А приставало к берегу самое разное: от яхт, паромов и элегантных пассажирских лайнеров до огромных грязно-ржавых сухогрузов и даже гигантского авианосца. Последний по совместительству был музеем. Майка еще до него не добралась, но обязательно доберется: уж больно нестандартен был вид этой серой громады, нависшей над берегом.

Очень ей здесь, у океана, нравилось, не то что около ее американского дома.

Сама она жила в Бронксе, час на метро отсюда, и там был совсем другой Нью-Йорк.

Без небоскребов, без праздношатающихся красивых толп.

Маленькие, как правило, двухэтажные, домишки стояли правильными квадратами, образуя стрит и авеню. Между ними были еще безымянные проезды, по которым пробирались к своим гаражам владельцы домиков, а в случае нужды — подъезжали амбулансы и пожарные машины.

Все соседи знали друг друга. Селились по национальной и социальной принадлежности. Это было заметно, даже когда Майка рассекала пространство под городом в метро.

На одной остановке зашли азиаты, заняв почти весь вагон. Потом также дружненько вышли. После подтянулись афроамериканцы. Вслед за ними — латиносы.

Нет, не восхищала Майку двухэтажная Америка — тот же Тамбов, разве что гораздо более удобный для человеческого проживания.

Поражало не богатство страны, сгребающей к себе финансовые и людские ресурсы со всего мира, а самоуважение людей и их взаимная ответственность, за исполнением которой жестко следит государственная машина.

Например, дорожки перед домиками дворники здесь не чистят — за неимением дворников. А снегопады — хорошие. Покруче московских бывают. Да еще со штормом в придачу. Так вот, то, что нападало, убирают сами жильцы. Если не вычистят — могут попасть на большие бабки: кто-нибудь поскользнется перед чужим домиком, ногу сломает — потащит владельца в суд. Волчьи законы капитализма.

Так что асфальт скребут все, кроме больных и старых, — их обслуживают социальные работники. Можно, конечно, и откупиться: после каждого снегопада по их району ходят афроамериканцы с латиносами, предлагают почистить территорию. Местные белые мальчишки тоже ходят, на игрушки подзаработать. Или на травку — кто на что. Цены — божеские, Майке было лень махать лопатой, обошлась пятнадцатью долларами.

А еще ей нравится, что здесь серьезное отношение к деньгам. Не такое, как в Москве. Здесь никто не швыряется чаевыми. Здесь, проехав весь Манхэттен, можно оставить таксисту пару долларов (причем безналом, с карточки, как и основной платеж), и он не будет считать себя униженным. Здесь студенты, дети весьма состоятельных родителей, пол-лета ишачат в кафе, чтобы заработать свои собственные деньги. Даже если потом недельку-другую проведут на родительской яхте.

Или вот еще история, и не кем-то рассказанная — Майка все видела своими глазами.

Она ведь в Штатах уже второй раз. Первый — год назад приезжала на языковую стажировку и жила в религиозной семье в другом районе Нью-Йорка, Бруклине. Очень приятные люди. Дом без излишеств, у Майки в Москве все гораздо круче и современнее.

Каково же было Майкино удивление, когда выяснились кое-какие прикольные детали.

Например, Двора-Лея, мама семейства, женщина лет пятидесяти, родившая и воспитавшая восьмерых (!) детей, оказалась весьма востребованным специалистом-педиатром. Точнее — детским психологом с выдающимися результатами при работе с малышами, страдающими аутизмом.

К ней в клинику и на домашние консультации приезжали родители со всей страны.

Папа и старший сын рулили фирмой по производству автоматов для продажи напитков и снэков. С очень хорошими — даже для Америки — оборотами.

При этом папа раз в неделю дежурил на телефоне в обществе «Ангел» — совершенно бесплатной общественной тусовке, помогающей водителям при неисправностях их авто. То есть сами они ничего не чинят, но по вызову диспетчера выезжают на место поломки или аварии и помогают отбуксировать машину на станцию, а водителя разместить в отеле по карману.

Сынок, Самуил, как и положено, пошел дальше папы.

Будучи по образованию инженером-механиком, а по роду деятельности — крупным бизнесменом, он в свободное от работы время закончил курсы… парамедиков, то есть младших медицинских работников.

Тоже, кстати, затратное по часам мероприятие. И теперь два раз в месяц, в собственный выходной, раскатывал на амбулансе их района, выезжая не только по вызовам «своих» — в основном благополучных жителей, — но и на результаты разборок в соседнем, гораздо более бедном, негритянском квартале.

Да, чтобы не забыть: амбулансы эти — вовсе не государственные, а купленные на пожертвования жителей района. Чтоб не ждать обычную «Скорую», пока она проедет по нью-йоркским пробкам.

При всем при этом никакой идиллии в американском обществе Майка не наблюдала. И наркоманы здесь присутствовали, и бандиты, и коррупционеры. Но все это, включая коррупцию, жило под постоянным давлением тяжелой государственной длани, а вовсе не при ее попустительстве или, не дай бог, прямой поддержке.

Майка вдруг резко сменила ход мыслей. Меньше всего сегодня ее интересовала американская коррупция. А больше всего — что ей делать с Сашкой.

Поженились они год назад. Шикарная свадьба, лимузины, ресторан на Рублевке. Но это не для них, это для родителей. («Правда, предварительно исключив из их числа моего любимого папика», — додумала Майка, потому как Владимиру Сергеевичу Чистову было наверняка абсолютно фиолетово, в какого класса ресторане будет бракосочетаться его дочка.)

А у них была такая любовь-морковь, что, наверное, и перспектива жить в шалаше их бы не остановила.

Сашка вообще был равнодушен к деньгам. Сначала Майке это нравилось — напоминало папулю. Теперь — пугает, потому что молодой муж не только ничего не делает, чтобы заработать денег, но, похоже, без ее нотаций эти мысли в его голове даже не возникают.

Может, поэтому и домой неохота?

Майка и так знает, что там увидит: толпу поддатых обожателей-прихлебателей.

Она всегда сопровождает Сашку. Всегда и везде. Ему нравится быть добрым и щедрым, тем более что для этого ничего не надо предпринимать, разве что сбегать лишний раз к банкомату.

Майке не жалко денег свекра. Ей жалко Сашку, своего мужа. И еще — себя. Потому что она не видит своего будущего — и будущего своего ребенка — рядом с амебой в брюках, пусть даже и очень материально обеспеченной.

Мамуля, успокаивая напуганную дочь, тоже не раз упоминала папика. Но разве их можно сравнивать?

Папа никогда не был лодырем. Папа всегда был чем-то занят. И папа всегда лично трудился, чтобы окружающим его людям было хорошо.

А этот — просто прожигает время.

«Господи! — ужаснулась Майка. — Я подумала про Сашку — „этот“. Полный пипец». Год назад, даже про себя, она его иначе как любимым не называла.

Расстроенная, она пошла ко входу в метро.

В рациональной Америке наземных вестибюлей не строят, вход — просто дырка в асфальте, куда уходят ступени и перила.

Похоже, с Сашкой придется расставаться. Самое ужасное, что он даже не понимает, в чем проблема. Она ему — про работу, про их будущее, а он на калькуляторе ей подсчитывает, что ему, единственному сыну стального российского магната, физически невозможно будет истратить все уже имеющиеся деньги. Так зачем же зарабатывать новые?

Вот же — знаменитое проклятие ресурсов, только на суженном, семейном уровне.

Майка набрала мамин телефон — хотелось немедленно выплакаться в родную жилетку. Вряд ли мама поймет, скорее, скажет что-нибудь типа «дополни его возможности своими». Но она-то хочет идти по жизни с мужиком, а не с кредитной карточкой, пусть даже и безлимитной.

Мама не отвечала.

Наверное, опять министр запер их готовить какой-нибудь доклад президенту — мамуля у Майки была крутая.

Тогда позвонила папе. Тот трубку снял сразу.

— Алло! — ответил папуля.

— Папик, ты как там?

— У нас все отлично. Как у вас?

— У нас тоже все хорошо. — Майке вдруг ужасно не захотелось изливать на папика свои проблемы. Он же испереживается весь.

— Тебя бы вот еще сюда вытащить малыша понянчить, — неожиданно добавила она.

Эта мысль пришла Майке внезапно, уже в процессе разговора.

Если бы только он приехал! Как хорошо было в детстве — прижмешься щекой к папиной груди (мама сантиментов не одобряла), а папа коснется губами Майкиного затылка — и все ее беды разом заканчивались.

И, наоборот, начинались праздники. Иногда, правда, немного странные. Например, сходить на набережную Москвы-реки, напротив «Красного Октября», чтобы понюхать запах шоколада.

Или прокатиться на троллейбусе маршрута «Б» пару колец по Садовке.

Или сгонять на Птичий рынок, погладить щенят и прочую живность, полную, по маминым словам, блох и болезнетворных микробов.

В общем, папа точно не был активным строителем коммунизма. А также — апологетом воспитания подрастающего поколения в духе современных требований.

Но счастливое детство двум отдельно взятым детям он обеспечил.

— Сама понянчишь, — ответил Владимир Сергеевич, и Майка, даже не видя его, точно знала — он улыбается.

Ну да, это ей намек на постоянно делавшую карьеру маму. Нет, определенно надо пройти по жизни где-то посередине между маминым и папиным путями.

— Папик, а ты не знаешь, где мама? Ни по одному телефону нет.

— Знаю, конечно. В Давосе симпозирует.

— Господи, как же я сама не догадалась? Все время ж по телику талдычат, — укорила себя дочка. — А ты один, значит, на хозяйстве?

— А что, это необычно? — Папик, похоже, разозлился.

— Да ладно тебе, папуль. У вас всю жизнь так.

Еще чуть-чуть поболтали, и Майка дала отбой.

В самом деле на душе стало немножко легче.

Только вот папуля в затылок Майку поцеловать может, однако сегодняшние ее проблемы точно не решит.

Придется самой.

Майка вытерла платочком набежавшие слезинки и с потоком ньюйоркцев нырнула в чрево подземки.

Ничего, справится.

Не подведет ни себя, ни родителей, ни своего будущего, но уже такого любимого сыночка.

3

Вадька Чистов был в семье условно младшим ребенком.

По факту рождения как раз получалось — безусловно: он родился через одиннадцать месяцев после Майки. А условность эта возникла уже позже, в середине детства.

Хоть и Майка была вполне разумной девочкой, но когда родители уезжали куда-нибудь в гости, старшим все-таки оставался Вадим. Как-то само собой выходило. Как в сказке «Мужичок с ноготок»: главное — не то, что с ноготок, а то, что — мужичок.

И Майка со временем смирилась — а что, даже удобно: что бы ни случилось в отсутствие родителей, за все отвечает брателло.

Его же это никак не напрягало. Таким родился. Мама смеялась, что он даже в младенчестве вообще не ревел и в подгузники не писал — считал ниже своего мужского достоинства. Тут уже Майка начинала открыто ревновать: «А разговаривать небось с момента рождения начал? И поди, на двух языках сразу?»

Вообще-то со злости она хотела сказать — с момента зачатия. Но сдержалась: папик бы все простил, а с мамулей надо поосторожнее.

Хотя чего злиться-то?

Действительно паренек оказался способный. Все ему давалось легко: и математика, и гуманитарные науки. Правда, именно язык почему-то не шел до поры до времени. Хотя денег на репетиторов не жалели.

А из непонятностей, пожалуй, в Вадикином детстве было лишь его странное и ничем не объяснимое желание стать морским офицером.

То есть как раз в детстве — вполне объяснимое. И даже в юности.

Но не настолько же.

Маму Катю сначала не волновало, что во время поездки в Питер или в Севастополь маленький Вадька буквально влипал взглядом во всех встречных морских офицеров. А уж если можно было полюбоваться на военный корабль, то любоваться всей семье приходилось долго.

В Москве с военными кораблями было гораздо сложнее, но и здесь Вадька находил выходы своему большому чувству. Скажем, когда Майка с папиком выдвигались нюхать запах шоколада на стрелку Москвы-реки, он всегда — если дело происходило летом — увязывался с ними. Шоколад ему был полностью безразличен, но по реке ходили суда: малоинтересные (однако лучше, чем ничего) речные трамвайчики, более «вкусные» будущему морскому глазу баржи с буксирами и даже вполне себе приличные сухогрузы типа «река — море».

Папа, все прекрасно понимая, тайно подыгрывал его интересам: когда Майка, уже нанюхавшись сладкого запаха, просилась домой, Чистов-старший обычно предлагал: «Еще три кораблика». А где три — там бывало и пять.

Если Майка начинала психовать — не из-за ожидания, а, как всегда, из ревности, — на обратном пути ей покупали что-нибудь девчачье. Вадьке ничего не полагалось, да он и не попросил бы — знал, за что расплачиваются с вредной девчонкой.

Не нужно говорить, сколько у пацана скопилось книг флотской тематики, мемуаров, сборных моделей кораблей и тому подобного счастья. Вадик тратил на это все свои карманные деньги, да и Чистов-старший регулярно вносил свою лепту, за что бывал не раз морально бит строгой супругой.

Вначале — за глупые и необоснованные траты. После — когда Вадькино увлечение стало казаться маме подозрительным — за потакание безответственным глупостям сына.

А мальчик тем временем вырос. И в выпускном классе сказал свое веское слово.

Экономистом не будет. Дипломатом — тоже. А будет офицером Военно-морского флота России. Причем сказано это было так, что даже Джет Кэт поняла: решение окончательное и обжалованию не подлежит.

Даже поплакала немного, несказанно удивив мужа.

Майка, имевшая меньше жизненного опыта, попыталась было отговорить младшего — или старшего? — брата. Ну зачем тебе — медалисту, с двумя языками (выучил-таки, когда папа объяснил, что «безъязыких» морских офицеров-судоводителей не бывает) — гробить жизнь в промозглой железной коробке? Если уж так прет от моря — иди в гражданский флот. А там и до своего бизнеса рукой подать.

Вадька выслушал внимательно — он никогда не перебивал задиристую сестренку. Потом погладил ее по голове — ну точно как папик, разве что в темя не поцеловал — и вежливо отшил. Типа не бери в нежный девичий мозг, все уже решено.

Мама даже собиралась нажать на связи — обычно она этого не делала, — чтобы сына не приняли в училище. Однако Чистов-старший припугнул ее возможной в этом случае армией. Очень даже возможной, так как Вадик вполне мог отказаться откашивать. И что в таком случае делать?

Оставалась еще вероятность, что Вадька на чем-нибудь срежется: экзамены были жесткими, как по учебным дисциплинам, так и по физическим тестам.

Все прошел мальчик. С высшими баллами. Стал курсантом командно-инженерного факультета. Командного — потому что, несомненно, в итоге хочет командовать флотом. А инженерного — чтоб командовать, понимая, как эти команды будут потом выполняться.

Короче, опять все рассчитал.

На присягу приехали втроем.

Майка всплакнула от гордости за брата — она уже была согласна на его учебу в легендарном питерском вузе. В конце концов, выучившись, можно и поменять специализацию.

Мама всплакнула по другой причине: уже поняла, что теперь всю жизнь будет переживать за тех, кто в море. Правда, ее слегка взбодрили слова местного авторитета: выпуск будет вполовину меньше приема — и флот не растет, и запросы у выпускников, как правило, сильно превышают флотские возможности.

А вот Чистов-старший был спокоен. Он, всегда так трясшийся от всех детских недомоганий, обегавший с дитями всех заслуженных врачей и честно завоевавший репутацию безумного папаши, сейчас был рад и горд за сына.

Ведь чего он, папа, для него хотел?

Счастья.

А что сейчас светится в Вадькиных глазах?

Оно и светится.

Вот так примерно все и проистекало.

Но сейчас лейтенант Вадим Чистов, подходя рано утром к своему кораблю, думал вовсе не о сложностях собственного пути сюда.

А думал он о том, какой это кайф — неяркое северное солнце, холодные, даже зрительно, серые воды залива и стремительный силуэт МПК, малого противолодочного корабля, у стенки причала. Настоящего боевого корабля.

Корвет — по западной классификации.

Это слово нравилось молодому офицеру больше, чем аббревиатура МПК. Скажешь корвет — и все понятно: ветер, море, паруса.

Ну и пушки, конечно.

Потому что лейтенант Чистов — начальник боевой части, БЧ-2. То есть — отвечает за все ракетно-артиллерийское вооружение своего корабля.

А оно — вполне серьезное: Российский флот всегда отличался от западного большим количеством вооружений на единицу тоннажа. Понятно, что жертвовать при этом приходилось удобствами экипажа.

Впрочем, не факт, что такая позиция неправильная: в бою чем больше пушек, снарядов и ракет, тем больше шансов после сражения воспользоваться пресловутыми удобствами. Потому как на дне морском они уже никого не интересуют.

А может, логика и не столь линейна. Те же японцы набивали на борт еще больше пушек и снарядов. Доходило до того, что у них на эсминцах проектов времен Второй мировой вообще не было матросского камбуза — готовили, если не штормило, на палубе, в полевой кухне. Если штормило — обходились сухим пайком.

А главный калибр их линкоров класса «Ямато» — 460 мм — долгое время был самым большим на флотах. Монстр выплевывал тонну взрывчатки за 70 километров. Что не помешало ему, получив множество прямых попаданий торпед и авиабомб, закончить свой путь на грунте рядом с небольшим тихоокеанским островом.

Да, наверное, линейность логики здесь под большим вопросом.

Иначе та же Япония войну не проиграла бы, а выиграла: и техника неплоха, и ресурсами в географических захватах разжилась, и моральный дух достаточен — не зря же слово камикадзе вошло во все языки.

Да и с Россией только логика к положительным результатам анализа не приведет.

Причем смотреть можно и на исторические примеры, и на сегодняшнюю жизнь.

Например, два последних десятилетия флот жил со знаком «минус».

Однако, хотя пострадал изрядно, до сих пор жив.

И на курсе Чистова таких, как он, энтузиастов было не один и не двое.

Впрочем, логически мыслящих тоже хватало.

Из уже выпустившихся восемнадцати офицеров сразу демобилизовались четверо. Романтика кончилась, а перспективы не начались.

Остальные много чего испытали.

Прежде всего — нехватку офицерских должностей.

Кто-то пристроился при штабе.

Кто-то занял старшинскую в надежде на вакансию.

Вадику предложили службу в Главном штабе, в Москве или Питере.

Разумеется, он отказался. Надо ли было всю жизнь стремиться к волнам, чтобы потом променять боевую рубку на кабинет?

Настойчивость ли вознаградилась или просто повезло, однако Чистов в итоге распределился на Северный флот.

И теперь за спиной не только хорошая должность, приличная зарплата, но и три самостоятельных выхода в открытое море в качестве командира БЧ-2. В последнем — неплохо отстрелялись (говорят, реальные стрельбы — первые за три года). Вадик получил благодарность от командира корабля.

И еще — испытал ранее неведомое чувство: совсем молодые, двадцатидвухлетние парни блестяще сыграли в вовсе не детские игры.

После, в припортовой кафешке, он посмотрел на сослуживцев каким-то другим взглядом. Вроде те же веселые дурни, вон с девушками кокетничают.

Но сутки назад они и выглядели иначе, и голоса у них были другие, и даже глаза.

Ну что ж, путь был выбран сознательно, и страна об их выборе не пожалеет.

Вадим уже собирался подняться на борт своего «корвета», как вдруг остановился, пораженный сколь фантастическим, столь же и привычным зрелищем.

Два мощных буксира, натужно пыхтя неслабыми дизелями, разворачивали в бухте гигантский подводный атомный крейсер, собиравшийся на боевое дежурство.

Этот черный мастодонт с плавными зализанными обводами занял едва ли не половину акватории. Чистов вспомнил про состав его вооружения — не зря же все годы на «отлично» сдавал экзамены и зачеты. Это уровень не его МПК. Это оружие ядерного сдерживания. Если, не дай бог, его мощь была бы приведена в действие, испарилось бы несколько крупных областей вместе с их обитателями.

Не дай бог.

Но подобная техника для того и существует, чтобы не стрелять, а лишь сдерживать вероятного противника, хотя с последним сейчас тоже все непонятно.

Те же Штаты, конечно, не лучшие друзья России.

(Вообще насчет лучших друзей России все было сказано два века назад: это армия и флот. Сейчас можно было бы еще пару родов войск добавить, но смысл от этого не поменяется.)

Однако уж точно США не станут бомбить Россию или оккупировать ее территорию.

Им это просто ни к чему. Они и так эксплуатируют полмира, ничем не рискуя.

Кто может претендовать на наши пространства — так это Китай. Но вряд ли претензии будут реализованы открытым вторжением. Скорее — интенсификацией уже имеющегося тренда: женитьбой трезвых и работящих китайцев на истосковавшихся по непьющим мужикам женщинах нашего Дальнего Востока.

Вот с этим бороться сложнее. И уж точно не военными средствами.

А еще опаснее для страны трясина коррупции, когда непонятно, за что радеют высшие государственные чины — за Родину или за собственные коммерческие интересы, прикрытые женами, детками, родственниками и партнерами.

Но — опять-таки — не лейтенанту Чистову с этим в данный момент бороться.

Его дело в данный момент — чтоб малый противолодочный корабль под номером 3371 в любой момент был готов показать любому противнику все свои зубы.

Рабочий день, вместив в себя тысячу дел, должен был бы тянуться бесконечно. Однако пролетел мгновенно и закончился как-то внезапно.

Ушли домой контрактники, а без своих сотрудников Вадим мог бы подчистить уже далеко не все, что хотел. Он поковырялся со схемами, проверил выполнение своих дневных заданий и засобирался домой.

Да, теперь у него есть дом. Получил квартиру, причем — двухкомнатную.

Влез в долги, купил мебель, потому что Томка приезжает на следующей неделе, презрев все — вполне логические — предостережения ее родителей и подруг.

Бракосочетание — здесь же, в Североморске.

Работу ей найти будет непросто. Ну да что в этом мире делается просто?

Вадик попрощался с вестовым у трапа и спустился на причал.

На сегодня — все.

Кое-что из не высказанного вслух

Владимир Чистов, муж Воскобойниковой, отец Майи и Вадима Чистовых. Город Москва

Я никогда не жалел, что женился на Кате. И потому, что очень хотел этого. И потому, что считал, что это предопределено.

А потому старался не сильно обижаться на нее, даже когда было действительно обидно. Какой смысл обижаться на дождь? Или на землетрясение?

Не нравится — да.

Пытаешься как-то сгладить проблему — опять да.

Но для обид — в чистом понимании этого слова — в душе как-то не оставалось места.

Тем не менее…

Помню, как маленький Вадька получил серьезное сотрясение мозга — свалился с теннисного стола, не без помощи чуть более старшей Майки.

Сестренка, остро переживая беду и собственную вину, отчаянно ревела.

А вот Вадька молчал, заставляя мое измученное страхом сердце биться через раз.

Катя, разумеется, была еще на работе, несмотря на вечер пятницы.

Я схватил обоих, затолкал Майку в машину на переднее сиденье, Вадика положил на заднее и, не дыша, осторожно, поехал в ближайшую больницу, Третью клиническую. Пока доехали — сынуле стало чуть лучше.

Но все равно он почти не говорил сам и на вопросы отвечал с заметным запозданием.

Молодой доктор проверил неврологические параметры и предложил госпитализировать ребенка. Я спросил: каков прогноз?

Он ответил честно: «Не знаю». Сказал, что, хотя пока все относительно неплохо, за Вадиком нужно постоянно смотреть, буквально неотрывно.

Если вдруг будет ухудшение — немедленно ехать в Морозовскую или еще куда-то, где есть дежурные нейрохирурги, разбираться с возможной внутричерепной гематомой. Компьютерных томографов тогда почти нигде не имелось, и главным было непрестанное наблюдение.

— А у вас будут так смотреть? — спросил я.

Спасибо парню, он ответил честно:

— В выходные здесь только дежурные врачи. По одному на корпус. Невропатолог подойдет к нему в понедельник утром. А нейрохирургов у нас нет вообще.

После этого я написал расписку, что принимаю ответственность на себя, и забрал сына домой. Выяснив адрес Морозовской больницы, оставил машину под окном — обычно я отвозил ее на стоянку. Положил Вадьку на диван, включил неяркую лампу и стал ждать, время от времени проверяя фонариком реакцию его зрачков на свет или задавая какой-то вопрос.

Часам к одиннадцати пришла Катя, усталая, замученная, — она в то время уже была начальником отдела, самым молодым в министерстве.

Конечно, расстроилась новостям, но, убедившись, что все делается правильно, пошла спать — завтра ей предстоял не менее тяжелый день.

А я подумал, что, если б и мог кому передоверить дежурство, все равно бы не пошел спать. Как можно уйти, когда ответ о будущем твоего сына находится здесь? Глаза мои стали закрываться только к утру. И то только после того, как они весело раскрылись у Вадьки.

А еще был запомнившийся эпизод с Майкой. Тоже связанный с болячками.

На этот раз — последствиями ветрянки. Мы переболели ею довольно легко, сразу с обоими, играя в «елочку» — раскрашивая лопающиеся волдырики зеленкой. Все бы хорошо, но на затылке пара болячек никак не засыхала. Я уж их и зеленкой, и фуксином мазал — ничего не помогало. А любые болячки на голове ребенка меня здорово напрягали — слишком близко к мозгу.

В общем, поехал я к старой подруге мамы, педиатру-кожнику.

Она намутила какой-то белесой болтушки и велела мазать болячки, предварительно убрав рядом находившиеся волоски.

Болтушка оказалась классной: все, что не могло пройти в три недели, прошло за четыре дня.

Вот только одно «но».

Я тогда здорово вымотался — со своей диссертацией возился плюс больные дети — и попросил Катю провести первую процедуру. Она слегка удивилась, но согласилась. А разбудил меня отчаянный рев. Вбежав в детскую, я застал Майку в абсолютном горе. Сон у нее всегда был исключительно крепкий, и Катя так ее спящую и постригла. Ручной машинкой. Наголо.

Я проявил чудеса изворотливости, реанимируя раненую дочкину психику. Мы купили ей пару платков, а один — чудовищно уродливый — даже связали с ней вместе. Это был мой первый и последний опыт вязания крючком.

И все равно, пока волосики не отросли заново, Майка сильно страдала.

Когда я попытался поговорить на эту тему с Катей, она, похоже, меня просто не поняла: волосы срезаны и уже растут вновь. Пугавшие нас болячки на голове исчезли без следа. Ну а слезливость девчонки — следствие слишком нежного воспитания.

Я так и не смог объяснить Кате, что все люди — разные. И что это — нормально. Ненормально, если бы все были такими, как я. Или как она.

Впрочем, объяснил, не объяснил — что это меняет?

В Кате — ничего. В моем к ней отношении — тоже.

И все осталось, как есть, к обоюдному, похоже, удовлетворению.

4

Басаргин так Чистову и не позвонил.

Басаргин к Чистову приехал.

Фирсова подошла к Владимиру Сергеевичу слегка встревоженная:

— Тут вас какой-то серьезный мужчина домогается. «Лексус» еле в наш переулок вполз. И два охранника.

Чистов сразу понял — Басаргин пожаловал.

Видать, несколько продвинулся в этой жизни сын рабочего-металлурга и воспитательницы детского сада. А еще говорят, что капитализм не дает людям низших сословий никаких шансов.

Врут, похоже.

А вот и сам Иван, лично.

Тяжелой походкой и с тяжелым дыханием.

За ним мелькнул было тревожным глазом специфический человек, совсем не запыхавшийся на лестнице. Но был прогнан недовольным движением басаргинской брови.

— Здравствуй, Володя, — протянул он руку-лопату и тяжело плюхнулся в кресло напротив.

— Привет, — нейтрально поздоровался Чистов и протянутую руку пожал.

В конце концов, Басаргин не сделал ничего, за что ему нельзя было бы пожимать руку. Увод любимой в поступки такого рода явно не вписывался.

— Я понимаю, что вызываю у тебя… противоречивые чувства, — отдышавшись, наконец сказал Иван.

— Да ладно, — махнул рукой Чистов. — Быльем поросло.

— Э-э, не скажи, — не согласился Басаргин. — Что реально зацепило, быльем не порастет.

— Наверное, ты прав, — не стал спорить Владимир Сергеевич.

Да тут особо и не поспоришь. Все так остро, как будто и не было двадцати лет между.

А похоже, будет еще острее: не зря приперся к нему этот кошмар его ночей. И не зря так щемит чистовское сердце.

Басаргин неспешно осмотрелся.

В этом кабинетике его, мягко говоря, недешевые костюм и часы смотрелись явно неорганично.

Зато Владимир Сергеевич, в своем свитерке и джинсах, выглядел лет на десять моложе. И несравнимо здоровее гостя.

Но не все же можно купить за деньги.

— Слушай, Володя, — наконец совсем пришел в себя Иван. — У меня к тебе несколько просьб тире предложений.

Так и сказал — «тире».

— Валяй, — отозвался Чистов.

Он никогда не искал приключений. Но никогда и не прятался от них.

Тем более куда ж от них спрячешься.

— У меня жена есть, Марина, — начал Басаргин

— Поздравляю, — усмехнулся Владимир.

— Чего ты ржешь? — улыбнулся Басаргин. — Думаешь, старик олигарх пригрел молоденькую дурочку?

— Ну какой же ты старик? — ушел от прямого ответа Чистов.

— Я знаю, на сколько я выгляжу, — хмуро сказал Иван. — И медицинское заключение свое читал, хоть врач не рекомендовал. У меня ж двенадцать лет вредного стажа. Да по факту — по полторы смены в среднем, с кадрами на комбинате была проблема. Так что насчет старика — почти верно. Насчет олигарха и молоденькой — еще ближе. Правда, дурочкой там не пахнет.

— А чем пахнет? — Чистов действительно заинтересовался. Даже, скажем так, слегка сочувственно заинтересовался. Все же наличие жены у Басаргина делало его несколько менее опасным для Чистова.

Хотя с этим субъектом никогда ничего не скажешь наперед.

— Любовью — вряд ли, — задумался Иван.

— А тогда чем же? Деньгами?

— Точно нет. — Басаргин, похоже, раздумал раскрывать карты. — В общем, долго объяснять. Особенно то, что самому до конца не ясно. Короче, ей нужна работа. Что-нибудь связанное с экономикой. Зарплата значения не имеет. Тем более я ее тебе все равно буду возвращать.

— Так ты предлагаешь твою жену у меня трудоустроить? — наконец сообразил Чистов. — Ты хоть в курсе, какого масштаба у меня фирма?

— В курсе, — усмехнулся Иван. — Я на свою службу безопасности трачу больше, чем у иной области бюджет.

— И отчего тогда такой выбор? — Владимир действительно не понимал басаргинской логики, и это начинало напрягать.

— Она у меня, — попытался объяснить Басаргин, — человечек своеобразный. Сложно рассказывать. Узнаешь ее — может, поймешь. Мне, в принципе, без разницы, где она будет работать. Лишь бы не со мной и с порядочными людьми.

— Звучит двусмысленно, — ухмыльнулся Чистов. — Не со мной, но с порядочными.

— Я сказал — и с порядочными. — Лицо Ивана побагровело. — Я не сказал — но.

— Ну ты уж так не нервничай из-за деталей, — улыбнулся Владимир.

— Иная деталь может дорого стоить, — пробурчал Басаргин.

Теперь непонятно отчего завелся Чистов.

— Я по сценарию должен испугаться? — тихо спросил он.

Басаргин неожиданно расхохотался:

— Да тебя хрен испугаешь! — Он, похоже, реально развеселился. — Если хочешь знать, я всегда тебе завидовал.

— Это еще почему? — Прыжки мыслей Ивана сбивали Чистова с толку.

— Потому что! — ответил Басаргин. Но снизошел, разъяснил все-таки: — Ты ни разу в жизни ни за что насмерть не дрался, а у тебя все было — деньги, квартира, статус. Даже кандидата в мастера по боксу получил, не боксируя.

— То есть? — разозлился Владимир. — Что значит — не боксируя?

— Я специально дважды ходил, смотрел. Ты в драке был бы жертвой.

— Думаю, я бы тебя на пятой минуте точно уложил, — спокойно проговорил Чистов. — У тебя ж тогда охранников не было.

— Не спорю, — согласился Иван. — Спортом никогда не занимался. Ко второму раунду с таким танцором, как ты, я был бы никакой.

— Ну так в чем тогда твоя логика?

— А в том, что в первые пару минут я бы постарался тебя…

— Убить, что ли? — подсказал Чистов.

— Обезвредить, — подобрал наконец слово Басаргин. И врезал-таки: — Даже когда я у тебя Катьку забрал, ты за нее драться не стал.

— Как можно драться за женщину, которая любит другого? — не понял Чистов.

— Вот-вот, — неизвестно с чем согласился Иван. — Тем более она все равно тебе досталась. Вместе с моей дочкой.

— С моей, — теперь Чистов вновь стал спокойным. — С моей дочкой. Ты к Майке отношения не имеешь. Разве что на клеточном уровне.

Басаргин аж рот раскрыл от изумления:

— А клеточный уровень — это что, мало?

— Это — ничего, — отрезал Чистов. — Зеро. Ноль. — И сказал — как добил: — Тебе этого не понять.

Оба прекрасно понимали, что имел в виду Чистов, тоже кое-какой информацией, пусть и без службы безопасности, обладавший: у Басаргина никогда не было детей, хотя его сегодняшний брак был вторым.

— Бабушка надвое сказала, — пробурчал Иван. Но на рожон лезть не стал. — Я не за ссорой пришел.

— А за чем?

— Все так странно сложилось… Я полгода назад залез в «Одноклассники». Знаешь, сеть такая, социальная?

— Слышал, — Чистов никогда не увлекался интернет-серфингом, предпочитая живое общение с тем, кто ему был интересен.

— Там нашел Катьку. Списался с ней.

У Чистова больно кольнуло в груди.

Катерина о переписке ничего не говорила.

— И вот я у тебя с моими просьбами.

— Тире предложениями, — добавил Чистов.

— Именно, — согласился Басаргин. — Первую я уже высказал. Удовлетворишь?

Владимир задумался. Честно говоря, ему ничего не хотелось делать для этого человека.

Иван как подслушал:

— Не для меня. Для нее. Ей очень тяжело в Москве.

— Хорошо, — согласился Владимир Сергеевич. Действительно, неведомая ему Марина не должна страдать из-за его странных взаимоотношений с Басаргиным. А то, что ей сложно будет найти работу, имея такого супруга, было очевидно.

Вернее, не так.

Имея такого супруга, найти работу будет проще простого. Но если она не хочет быть тенью мужа, то все стремительно усложняется.

— Какие следующие просьбы? — Чистов решил добить все вопросы до конца.

— Следующая снова касается Марины.

— Чем я еще могу ей помочь?

— Нужно сделать ее жизнь ярче. Ты ж всегда увлекался театром, литературой, балетом.

— Балет — тоже театр. И балетом я не увлекался никогда.

— Черт с ним, с балетом! Мне нужно, чтобы Маринка была веселой. Она пошла за мной… — Басаргин остановился, недоговорив. — Короче, я не выполнил взятых обязательств.

— Слушай, ты меня ни с кем не спутал? — усмехнулся Чистов. — Я не служба эскорт-услуг.

— У тебя мелкий бизнес, — Басаргин как всегда пер напрямую. — Где деньги платят — тем и занимайся. Мне нужно, чтоб Маринка была счастлива.

— То есть ты не смог сделать ее счастливой и теперь хочешь этого, недостающего, прикупить?

— Слушай, умник, — спокойно сказал Иван. — А по-твоему, порядочнее бросить ее в тоске?

Нет, логика Басаргина точно сбивала Чистова с панталыку.

— Зачем же бросать ее в тоске? — Он явно запутался в басаргинских построениях.

— Так выходит, — ответил тот. — Я забираю у тебя Катьку, а Маринка остается одна. С деньгами у нее проблем не будет. Но дело не в деньгах. Вот.

Чего-то подобного Чистов и ожидал. В горле ни с того ни с сего возникла жгучая горечь, а в животе, чуть ниже солнечного сплетения, тягучая звонкая пустота.

Широкое лицо Басаргина затянулось какой-то дымкой. Чистову вдруг нестерпимо захотелось в это лицо ударить. Он даже подумал, что не сможет пересилить себя.

Однако пересиливать не пришлось.

Ярость отступила так же стремительно, как и пришла.

И в самом деле, какой смысл драться за женщину, которая любит другого…

5

Катерина проснулась даже раньше обычного, хотя и обычно вставала не позднее половины седьмого. День сегодня предстоял крайне сложный. И важный. А потому, несмотря на то что задействованы и востребованы будут только мозги, выглядеть следовало на все сто. Однако для того, чтобы по-настоящему ослепительно выглядеть после сорока — кроме природы, химии и пластической хирургии, — следует не жалеть на красоту не только денег, но и времени.

Их отношения с Володей внешне не изменились.

Разве что после ее возвращения из довольно долгой командировки не случилось супружеской близости. Впрочем, она и раньше не всегда бывала регулярной, хотя Володя никогда не отказывался, он как будто не старел, закупорившись в своей комфортной, не слишком напряжной жизни.

Это порой даже раздражало Катерину.

Она-то впахивала, как буйвол. Иногда, после закрытия темы или важного совещания с присутствием первых лиц страны, когда именно ее головой намечались стратегические планы, она возвращалась просто в изнеможении.

Даже не телесном, а моральном, душевном. Спать хотелось так, что одежду начинала сбрасывать еще в гостиной. Ловила на себе удивленный и желающий взгляд мужа и вместо удовольствия от своей желанности испытывала только раздражение. Ему, легко порхающему по жизни, просто не понять, что такое настоящая усталость. Это ведь не когда мышцы ноют после отбеганных километров. И не когда чертовски хочется закрыть глаза, пропев у костра полночи под гитару. Настоящая усталость — это когда закончено важное, очень важное дело. Ты сделал все, что мог, теперь от тебя уже ничего не зависит, и ты наконец можешь рухнуть в койку, ни на полграмма не чувствуя себя дезертиром. А пока дело не закончено, ты на такую усталость просто не имеешь права. Иногда чувствуешь себя быком на арене: весь в качающихся пиках, окровавленный, но упорно целящий рогами в тореадора и при первой возможности выстреливающий во врага всю тысячу килограммов своего яростного тела.

«Ну вот, — улыбнулась Катерина. — Нашла с кем себя, любимую, сравнить. С быком окровавленным». К счастью, это перебор. Да, она — чиновник точно крупного ранга. Государственного значения. Но, во-первых, чиновник, заточенный на интеллектуальную, а не административную работу. А во-вторых, не превративший свою высокую должность в вульгарную кормушку.

Таким образом, она — не в большом бизнесе. И, что еще лучше, — не в большой политике. Поэтому у нее — высококлассного и абсолютно нейтрального специалиста — не так много конкурентов. И, соответственно, врагов.

Катерина зашла в свою личную ванную комнату и сбросила мягкую, полупрозрачную — долго искала по дорогущим каталогам — ночную рубашку.

Ее ванная — единственное место в доме, которое она не доверила даже очень хорошему интерьерному дизайнеру. Все сделала сама, под себя.

Неброские светло-серые тона очень дорогой плитки оттенялись черными вставками и бордюрами.

Серьезно пришлось поработать и со светом. Теперь он мог быть любым: от нежного пастельного до жесткого заливающего, если что-то нужно внимательно рассмотреть.

Зеркала по стенам были разбросаны так, что в любой момент она могла видеть любую часть своего все еще прекрасного тела.

Она ловко повернулась, чуть присев на одну ножку, как когда-то научили в балетной студии. Что ж, все, кроме лица, ее пока удовлетворяло.

Бедрами Валентина — очень удачный выбор, косметолог и одновременно массажистка — займется завтра. Маникюр и педикюр — в ночь на среду. А сегодня весь оставшийся — ее личный — час она, опять же лично, посвятит своему прекрасному лицу, пока еще прекрасному.

С момента первой пластики прошло уже два года, результат — замечательный. Катя по-прежнему ощущает на себе взгляды встречных мужиков, причем и совсем молодых тоже.

Но так же хорошо знает, что в ближайшие пять-семь лет лицом придется заниматься все больше, а потом, как ни крути, еще одна, весьма по времени затратная, операция.

Она и так-то непростая, два микрохирурга будут работать не менее шести часов, а то и больше. Но самое главное, что после такого вмешательства, даже выполненного отличными специалистами, обязательно нужно куда-то скрыться.

У Катерины остались «технические» фото, сделанные на первый, третий и седьмой дни после операции.

Жуть.

Шок.

Фильм ужасов.

Даже Володино знаменитое спокойствие лопнуло бы, увидь он такое — с узелками из хирургических ниток за ушными раковинами.

А может, и не лопнуло бы.

Она никогда не забудет, как, окончательно расставшись с Иваном, позвонила Чистову. Спросила: «Я все еще тебе нужна?» — или что-то в этом роде.

Он же прекрасно понимал, что означал этот вопрос.

Хорошо хоть деталей не ведал: Иван был с ней — и в ней — буквально за полтора часа до того звонка, они уже догадывались, что это — в последний раз, и чуть с ума не сходили.

Хотя, скорей всего, если бы и ведал, ответил бы так же.

Чистов ее всегда любил больше, чем она его. Это факт.

И ответил предсказуемо. Что нужна.

А потом, через семь месяцев после молниеносной свадьбы, родилась девочка. Небольшого, однако почти нормального веса. Чистов, конечно, — расслабленный персонаж. Но уж точно не дурак. Тем более всю жизнь увлекался биологией. Тем не менее — ни словом, ни полсловом, ни намеком.

Катерина потом пристально наблюдала за его отношением к Майке.

Дай бог всем детям такое отношение.

Со временем ситуация потеряла остроту и подзабылась. А кроме того, все равно есть вероятность, что девочка, родись она позже, просто была бы крупной — родители-то оба немаленькие. Да и ДНК-анализ никто не проводил.

Катерина уже почти заканчивала священнодействие с собственным лицом, как в спальне зазвонил мобильный.

Господи, кто ж в такую рань? С работы? Или, не дай бог, что-то с Майкой?

Она бросилась к телефону — точно, Майка. Нажала кнопку приема.

— Дочка, что у тебя?

— У меня все нормально, — отозвалась Майка. — Это что там у тебя?

— Что ты имеешь в виду? — Катерина снова уже была в защитной броне.

— Мне звонил некто Басаргин. Нес какую-то хрень.

— Какую?

— А ты не знаешь? — ядовито поинтересовалась дочка.

— Догадываюсь, — не по-утреннему устало ответила мама.

Значит, не послушал Иван ее советов и просьб. А когда он кого-нибудь слушался?

Это ж не Чистов.

— Ну так и меня просвети, — не очень вежливо попросила Майка. — Про грехи молодости.

А вот это следовало уже пресечь.

— Дочка, ты уверена, что выбрала правильный тон? — мягко спросила она.

— Ну, пусть не грехи, — сдала назад Майка. Но сдаваться отнюдь не собиралась. — Мне ж интересно, кто у меня папа.

— А Володя тебя уже в этом качестве не устраивает? — надавила на Майкины чувства Катерина.

Но Майка на хитрости и сантименты не повелась, видно, звонок был не спонтанный.

— Мам, ты не виляй, говори прямо. Кто мой отец? — поставила она вопрос ребром.

«Вся в меня», — мысленно не смогла не оценить Катерина. А вслух честно сказала:

— Не знаю.

В трубке повисла тишина.

На том конце земного шара напряженно обдумывали ситуацию.

Потом всхлипнули.

Потом трубку бросили.

Ну и ладно. Конечно, ничего хорошего в происходящем не наблюдается.

Но и ничего ужасного. Девочка уже большая, сама скоро мамой будет.

Разберется как-нибудь.

Полностью собранная, одетая и подкрашенная, Екатерина вышла в гостиную.

На полноценный завтрак времени не оставалось, но чашку крепкого кофе у нее никто отнять не сможет, ни Майка, ни Басаргин, ни даже президент России.

Муж — или теперь уже бывший муж? — тоже был настроен на кофе. Правда, с добротно приготовленными сандвичами на поджаренном тостовом хлебе.

— Будешь? — подвинул он один к Катерине.

— Спасибо, — не смогла удержаться она.

Чистов готовил не только вкусно, но и красиво: как во время процесса, так и по его результатам.

Она взяла бутерброд, откусила кусочек. Подвинула к себе чашечку свежесваренного кофе.

Чистов, глядя на нее, печально улыбнулся: Катенька даже ест изящно и сексуально. Вот этому точно не научишься, это у женщины либо есть, либо нет.

Тяжело ему будет без нее. Казалось бы, так отдалились за последнее время… Да и раньше-то отношения были не вполне двухсторонними. Но теперь, перед близким расставанием, перспектива больше никогда не увидеть жену в их общем доме угнетала Чистова.

А в том, что Джет Кэт поступит только так, как объявила, у него сомнений не было: мол, раз она инициатор разрыва, то она и уезжает.

Не в гостиницу, конечно.

В квартиру своих покойных родителей. Ее, после их ухода из жизни, ни разу не сдавали, держали для детей.

С точки зрения комфорта у Катерины мало что поменяется. Жилплощадь у чрезвычайного и полномочного посла Советского Союза Степана Петровича Воскобойникова — в сталинской высотке между Садовой и тремя вокзалами — была серьезной даже по новорусским стандартам, имелось даже два машиноместа в подземном гараже.

Тем более что к свадьбе Майки в квартире сделали серьезный ремонт, привели в порядок всю сантехнику, поставили современное домашнее оборудование. Не трогали только историческую планировку и по возможности мебель: Кате не хотелось, чтобы исчезала хотя бы такая память о папе с мамой, да и о собственном ее детстве.

Майке, правда, квартира пока не понадобилась: они с мужем решили доучиваться в Соединенных Штатах.

Зато неожиданно понадобилась ее маме.

«И Басаргину», — уколола и без того расстроенного Чистова мысль о том, кто наверняка разделит с его Катей жизнь в старой роскошной квартире. Это никак не задевало его в материальном смысле: Чистов вполне самодостаточен, да и Басаргин ныне без малого — олигарх, головастый уральский паренек не прошел мимо уникальных возможностей 90-х. Но ведь этот товарищ не только жилое пространство собирается делить с его Катей!

Одно, несомненно, утешало и поддерживало Чистова.

Детей Катенька родила все-таки ему, а не этому уральскому нуворишу. И дети останутся его, пока Чистов ходит по этой земле.

Да и после — тоже.

— Басаргин с тобой говорил? — спросила Катя.

— Говорил, — односложно ответил Чистов.

— О чем, если не секрет?

— Секрет. — Он вовсе не хотел грубить, просто не очень понимал, как объяснить своей, пусть и бывшей, жене суть басаргинского предложения.

— Ну, как хочешь, — пожала плечами Катя. Ее почему-то задел этот запоздалый бунт на корабле: раньше-то сложно было представить, чтобы муж так ей ответил.

Но тут же улыбнулась: Володя, увидев, что она доедает вкуснейший сандвич, вскочил сделать ей следующий.

Иван точно не разбежится, она-то помнит. Он, в отличие от Чистова, привык заниматься завоеванием мира, а не его обустройством.

— Может, все-таки останешься тут? — спросил Чистов. — Я бы к маме переехал, мне все равно теперь придется к ней часто ездить.

Сказал — и пожалел о второй части фразы.

Получилось жалковато и как-то с укором: мама, мол, очень переживает, придется чаще ездить. Надо было ограничиться первым предложением.

Однако Катерина вроде таких тонких подтекстов не заметила.

Просто сказала — нет.

И опять — дело не в тонком благородстве и уж точно не в квадратных метрах. Дело — в детях. Майка может вернуться на каникулы. Вадька приедет в отпуск. Неправильно будет, если они застанут в отчем доме чужого дядю.

Так что решение окончательное и бесповоротное.

А еще Чистову почему-то ужасно хотелось узнать: они с Басаргиным уже успели или еще нет?

Ревность, конечно, имела место в этом желании знать. И она была бы почти невыносимой, не произойди на прошлой неделе некоего эпизода в вечернем офисе. Как ни странно, собственный финт слегка умерил ужас осознания того, что его Катей физически будет обладать этот верзила.

Но еще больше волновало другое: если уже — то надо попытаться смириться и жить дальше, а если еще нет — то остается надежда на чудо.

Но не спросишь же Катю — вы уже или еще нет?

Он вынул из тостера поджаренный хлеб, положил на него аккуратно нарезанный сыр и ветчину из индейки. Сверху — две тонкие дольки свежего огурчика, один кружок, тоже тонкий, помидора и пару листиков зелени. Сандвичи поставил на жостовский подносик, а уже его — два произведения прикладного искусства на третьем — подвинул к Кате.

Та улыбнулась и взяла бутерброд.

— Тогда уж еще и кофе добавки, — попросила она.

Не вопрос.

Через минуту алюминиевая капсула честно отдала свою бразильскую душу московскому кипятку — Чистов и домой приобрел это скорострельное кофесозидательное чудо. Да еще такого яркого лимонного цвета, что даже в хмурое московское утро хотелось улыбнуться.

Катенька, улыбаясь, ела.

Ему было приятно, что труд отмечен. Но мысль о том, что, возможно, это последний их домашний завтрак, отравляла радость момента.

Катерине, похоже, тоже.

Она перестала улыбаться.

«Мы в ответе за тех, кого приручили», — вспомнила Воскобойникова старую истину. Бедный Чистов! Да и окружающие от их развода будут в шоке, не говоря уже про детей. Верх нелогичности. И почему только любовь так редко совпадает с логикой?

— Все переживем, Володь, — сказала она, прикоснувшись рукой к его лежавшей на столе ладони.

— Наверное, — вздохнул он. — Куда ж нам деваться?

— Вот именно. Как на работе-то дела?

— Ничего, идут потихоньку. Твой знакомый очередной заказ на ежедневники сделал. Выгодный.

— Очень хорошо.

Екатерина Степановна у государства денег никогда не тырила, воспитание не позволяло. Но ее положение так или иначе приводило к тому, что дополнительные деньги в семье появлялись.

Тот же знакомый, о котором шла речь, — директор довольно крупной нефтяной компании, Хаджоев. По большому счету ему без разницы, где заказывать ежедневники. Да директор никогда их лично и не заказывал — не тот уровень.

Однако, узнав, что муж Воскобойниковой занимается этим мелким бизнесом, дал указание своим хозяйственникам брать продукцию у него.

Пустяк, мелкие деньги и уж точно не взятка — даже цена была вполне рыночной. Но отношения подобные жесты точно не портят. А доброжелательное деловое внимание со стороны чиновницы такого ранга уже немалого стоит.

— А что тут особо хорошего? — вдруг спросил Чистов. И спросил как-то необычно: как будто сам себя, а не сидевшую рядом пока еще жену.

— Не поняла, Володь. — Она действительно не поняла его мысли.

— Я про то, что без тебя этот заказ вряд ли бы мне достался, — объяснил он.

— Ну и что? Во-первых, я Хаджоева об этом не просила. И ничего ему за это в зубах не принесла. Во-вторых, ты с ним по реальным ценам работаешь. По нереальным его сотрудники работать бы не стали. Ну и некое «в-третьих» тоже присутствует.

— Что — в-третьих? — не понял Чистов.

— Если б ты двадцать лет не прикрывал мой тыл, я вряд ли была бы сейчас интересна Хаджоеву, — спокойно ответила она.

— Ну, сейчас ты же сможешь обходиться без этого, — грустно произнес Чистов.

— Не знаю, — также грустно ответила Катерина. — Не пробовала.

Они встали.

Владимир Сергеевич привычно взялся убирать посуду.

Катерина взглянула на часы, сжала губы и… тоже стала помогать убирать со стола. Даже протерла его влажной тряпкой, чего на памяти Владимира не делала никогда — постоянно спешила изменять мир.

— Ты и в самом деле готовишься к новой жизни, — усмехнулся он.

— Володя, старая жизнь мне тоже очень нравилась, — мягко сказала она. И добавила: — Благодаря тебе.

— Спасибо, — тихо сказал Чистов.

— Не грусти ты так. — Она просто не могла смотреть в его глаза. Они стали какими-то по-собачьему печальными. — Лучше посмотри на себя в зеркало. Меня целый коллектив обслуживает, чтобы я нормально выглядела. Массируют, мажут. Даже режут. А ты сам по себе красавчик. Аж завидно!

— Ты бы меня и без массажа устраивала, — вздохнул Владимир.

— А знаешь, — постаралась не заметить скрытых предложений Катя, — может, все и к лучшему. Может, я твои способности зажимала, а ты сейчас их раскроешь. Ведь может такое быть?

— Может, — неожиданно ответил пока еще муж. — Я подумываю о смене жизни.

— Только без резких движений, ладно? — попросила Катя. — Чтобы не получилось, что одно потерял, а другое не получил.

— Я человек осторожный, — улыбнулся Владимир. — Семь раз отмерю.

— Да уж, пожалуйста, — улыбнулась в ответ жена.

— А уж потом отрежу, — неожиданно закончил он фразу, которую она посчитала уже законченной.

Посуда вся была убрана и вручную вымыта — Чистов не доверял тонкостенные кофейные чашки посудомоечной машине.

Они вышли из кухни и остановились в большом светлом холле. На стенах висело множество фотографий Майки и Вадика — от грудничков до студентов. Все сделаны отцом, им же любовно подобраны рамки.

На них сейчас смотрели их собственные дети, причем не менее чем в полусотню глаз.

— Ну что, я пошла, Володенька? — тихо спросила Катя.

— Давай, — так же тихо ответил он, опустив голову.

— А хочешь — пойдем в спальню? — вдруг решилась Катерина.

— К министру опоздаешь, — неловко пошутил Чистов.

— Не ерничай, — закрыла она ему рот ладонью. — И так тошно. — И уже своим обычным тоном сказала: — Пошли. Ты пока мне еще муж.

И он, как обычно, пошел за ней.

Уже в спальне попытался задать вопрос:

— А ты с ним…

— Успокойся. Нет, — четко ответила она. — Я же с тобой еще не развелась.

Хотя на самом деле — да.

И уже — через два десятка лет после первой вспышки — не единожды.

Но, как почти любая женщина, уверенная в том, что неприятная для сегодняшнего партнера информация может быть скрыта, легко сказала неправду. Хотя в данном случае вовсе не для того, чтобы избежать ответственности. А чтобы просто не причинять лишней боли.

Катерина быстро разделась, машинально отметив, что тридцать утренних минут — коту под хвост.

Ну и черт с ним. В конце концов, она первый раз в жизни изменяет старому любимому со старым мужем. Чистов тоже разделся, с удовольствием поймав восхищенный взгляд жены. Пробегать по утрам пять километров ежедневно — это действительно полезно. Хотя и не всегда помогает в семейной жизни.

Он лег рядом.

Она сама его обняла, поцеловала.

Потом легла на спину, как ему нравилось.

Он медлил.

Может — потому, что не вполне понимал свое нынешнее положение.

Может — потому, что совсем недавно, впервые в жизни, был в другой женщине.

А может — потому, что предстоящие минуты могли оказаться последними такими минутами в его жизни. По крайней мере — в его жизни с Катей.

— Ну, что же ты? — ласково спросила она.

— Может, останешься? — то ли спросил, то ли попросил он, склоняясь над ней.

В ответ она молча обняла его и притянула к себе.

Больше они ни о чем не говорили.

Ни в постели. Ни после душа.

Попрощались у выхода из подъезда, поцеловались и разошлись — она к машине, водитель уже давно ее ждал, он — к парковке, где стояла его «аудюха».

6

Владимир Сергеевич, расставшись с Катериной, на работу не поехал. Ему неожиданно стало так плохо, что вернулся домой.

Плохо не физически — пульс не изменился. Просто вдруг, вещественно и ощутимо, в его мозгу вырисовалась мысль, что жить-то больше незачем.

И не для кого.

У него в прямом смысле слова опустились руки и подогнулись ноги. Он лег на диван, не раздеваясь и не снимая ботинок. Если б кто вошел — сильно бы удивился. Да и сам себе Владимир Сергеевич сейчас удивлялся. Но, во-первых, не сильно — сил-то как раз и не было. Во-вторых, как-то отстраненно. Как бы наблюдая со стороны. Так он пролежал не менее двух часов, пока в опустевшую и отяжелевшую голову не пришла другая мысль, сколь бесхитростная, столь же и очевидная.

Он вдруг представил, что Вадька и Майка остались без отца и как им плохо, одиноко и беззащитно, несмотря на то что свое совершеннолетие оба уже давно отметили.

Вот теперь пришла боль и горечь. Даже заплакать захотелось, впервые за последние тридцать с лишним лет. Зато появились силы. И когда их стало достаточно, он встал, поправил одежду, прошелся щеткой по туфлям и двинулся на работу.

Только теперь автомобилю предпочел метро: за руль садиться было явно рано.

До работы доехал ожидаемо быстро — метропоезда пока даже в Москве ходят без пробок, — а также на удивление комфортно, народу почему-то было немного. Может, из-за серой погоды — всю ночь опять шел полудождь-полуснег — и экстремально низкого атмосферного давления: те, кто мог себе позволить, остались дома.

Чистов тоже остался бы дома: сотрясенная похлеще, чем ударом тяжеловеса, голова сопротивлялась всем попыткам настроиться на работу.

Впрочем, он уже знал, что дома было бы только хуже: ведь еще вчера это был их дом, а сейчас — непонятно чей.

Фирсова встретила приятным сообщением: два новых серьезных заказа. В другой день Чистов бы обрадовался. Сейчас — лишь сделал вид, чтоб не обидеть.

Машинально отметив, что и из этих двоих самый крупный — от Катиного знакомого. Второго клиента на рекламной выставке честно выцепил Щеглов, он и в самом деле был талантливым менеджером.

Наталья, почувствовав, что начальство не в духе, не стала грузить его прочими производственными мелочами.

Вообще, с ней было максимально комфортно — и на работе, и в личных отношениях. Она вела себя так, будто ничего между ними не произошло. И делала это столь естественно, что уже и сам Чистов начинал сомневаться: а были ли на самом деле те необычно закончившиеся именины?

Устроившись за столом, решил просмотреть балансовый отчет, подготовленный Волковой. Вместо этого вновь, как в тот вечер, положил руки на стол, а голову — на руки. Разве что теперь лоб касался не мягкой и теплой шерсти свитера, а прочной холодноватой материи модного пиджака — за внешним видом мужа Екатерина следила так же, как и за своим. «Бывшего мужа», — сам себя поправил Владимир. Что это такое — одинокая жизнь после двадцати с лишним лет брака, — ему только предстояло выяснить.

Запищал сигнал внутреннего селектора. Чистов неохотно поднял голову и нажал на кнопку.

— Владимир Сергеевич, к вам пришли, — раздался голосок Наты Маленькой. — Можно зайти?

Господи, как же некстати!

Владимир мгновенно вспомнил и разговор с Басаргиным, и его, мягко говоря, нестандартную просьбу. Хорошо хоть, что сейчас может идти речь только о первой части этой просьбы — приеме его нынешней жены на работу.

А неплохая была бы рокировочка, вдруг ухмыльнулся про себя Чистов, женись он в итоге на осчастливленной жене Басаргина!

Но веселья — даже на секунду — не получилось.

Он настолько не хотел оставаться без Кати, что никакая другая женщина в данный момент его не интересовала.

— Пусть заходит, — ответил он. Отказываться нельзя, иначе получится, что вместо Басаргина он мстит и без того оказавшейся в непростом положении девице. А раз нельзя отказаться от неприятного дела, значит, надо его побыстрее закончить.

Гостья вошла, поздоровалась.

— Вы Марина? — на всякий случай уточнил он.

— Да, — подтвердила она.

Он вышел из-за стола, помог ей снять пальто и усадил за стол, напротив своего кресла.

Вообще-то он был удивлен.

Ожидал увидеть холеную даму, в свои тридцать выглядевшую на двадцать пять.

Ожидал дорогого и умелого макияжа.

Наконец, уверенных глаз ожидал и жесткой речи, свойственной внезапно разбогатевшим людям.

Все оказалось не так, ну, может, кроме первого предположения. Дама на тридцать действительно никак не тянула.

Но она и на даму — в этом смысле — тоже не тянула. Тем более — на холеную.

Скорее на симпатичную девочку-подростка, так сильно ботанившую в школе, что глазки смолоду испортила — стекла в стильных очках были явно с немаленькими диоптриями. Правда, красивых, заметно азиатского разреза, глаз они не скрывали.

«На Урале — где Азия и Европа не раз сходились то войнами, то семьями — таких глаз много», — подумал Чистов.

Макияжа не было никакого, а очень стройная фигурка — даже, пожалуй, слишком стройная, действительно с оттенком подростковости — была облачена в черные джинсы и грубоватый серый свитер. Причем вещи — обычные, не супердорогие. Вполне возможно — распродажные, модели трех-четырехлетней давности, в этом он благодаря Катерине разбираться научился.

— Не соответствую описанию? — улыбнулась девушка.

«А она не такая уж и робкая», — оценил Чистов.

— Дело в том, что у меня не было вашего описания.

— Ну, значит, ожиданиям, — еще раз удивила его гостья.

— Ну, в некотором роде, да, — вынужден был согласиться хозяин кабинета. — Так на какую позицию вы бы хотели устроиться? — перешел он к деловой части разговора.

— Я могла бы работать в бухгалтерии.

Чистов отрицательно качнул головой. На двадцать-тридцать операционных проводок в месяц второй бухгалтер точно не нужен.

— Могу переводить с английского и китайского, — продолжила Марина.

— С китайского? — удивился работодатель. — Вы и им владеете?

— Он мне родной, — улыбнулась девушка. — Мой папа — китаец, Ли Джу. Учился в Свердловске. Потом долго жил в России.

— А где он сейчас? — непонятно почему спросил Чистов.

— В Гуанчжоу, — не удивилась вопросу Марина. — Крупный предприниматель. Я несколько лет жила у отца. Да и сейчас часто летаю.

Вот те раз. Владимир настроился на другое понимание ситуации: бедная девочка зацепила матерого мужичка. Может, даже не только из-за денег — это Чистов вполне допускал: Катеньку же Воскобойникову сын пролетария Басаргин не деньгами сманил. А тут оказалось — не совсем бедная.

Скорее даже — совсем не бедная. Он почти сразу вспомнил: фамилию Ли Джу слышал от жены и знал из деловой прессы — в контексте продажи этому самому китайцу серьезной доли в российских металлургических комбинатах. А тот в ответ обещал многомиллионные инвестиции. Разумеется — не в рублях.

— А в бизнесе отца не захотели работать? — спросил Чистов. — Ему разве не нужны свои люди, к тому же — знающие русский?

— Я, вообще-то, ветеринар, — ответила Марина. — И хотела бы работать только с животными. Ну а если это невозможно — то где угодно, кроме как у родственников. Ваши дети с вами работают?

— Нет, — честно ответил Чистов.

И все же ему было кое-что непонятно.

— Марина, я не против вас взять, но если вы хотите работать в ветеринарии и материальные проблемы у вас не стоят, то зачем вам рекламно-производственная фирма?

— На самом деле все без загадок, — как-то утомленно объяснила девушка — видно, эта тема ее давно достала. — И отец, и Иван против любой моей работы. А против работы со зверьем — особенно. У них есть на то причины.

Поскольку раскрывать причины она не стала, то Чистов не стал и допытываться.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Есть у меня идея. Мы поставляем довольно много сувенирной и канцелярской продукции из Европы. Если вы найдете замещающую китайскую — не худшего качества и дешевле, — то вот она и ваша работа.

— Думаю — смогу, — просто ответила она.

А потом так же просто задала ошеломивший Чистова вопрос:

— А можно поинтересоваться: вы и вправду согласились махнуться с Иваном женами?

У него перехватило горло.

Несколько секунд Владимир Сергеевич просидел, можно сказать, с открытым ртом. Потом, придя в себя, кратко ответил:

— Нет.

— А он предлагал?

Чистов, подумав мгновение, ответил честно:

— Прямо — нет.

— Значит, косвенно все же предлагал, — усмехнулась Ли Джу. Теперь она вовсе не была похожа на старшеклассницу. — А вы ему в морду дали? — продолжила она свой более чем странный допрос.

— Нет. — Чистов уже снова был в форме.

— Почему? На труса вы не похожи.

— Спасибо и на этом, — невесело усмехнулся Владимир. И, собравшись духом, ответил на главный вопрос: — Если твоя женщина без принуждения выбрала другого, какой смысл этого другого бить? Вы же не собираетесь мстить Кате?

— Я как раз размышляю на эту тему, — спокойно сказала та, глядя своим непроницаемым взором прямо в широко раскрытые глаза Чистова.

И более не сказав ничего, лишь договорившись о дате начала работы и вежливо попрощавшись, через пару минут ушла. Даже не спросив о предполагаемой заработной плате.

Чистов задумался.

Девушка его заинтересовала. С самого начала. А уж от завершающей части беседы его пульс до сих пор полностью не восстановился.

Да и как сотрудница точно устраивает, особенно с учетом того, что ее зарплату и бонусы будет возмещать Басаргин.

Самый же главный плюс был в том, что заполнявшая его до момента встречи тоска заметно ослабла. И это внушало надежду, что со временем в самом деле может стать легче.

Главное — поменьше думать о Катерине. Что ушло, того не воротишь — вот основная мудрость его теперешней жизни.

Несомненно, Чистов принял правильное решение.

Но, как это с людьми часто случается, приняв правильное решение, он тут же совершил неправильное действие.

Почти машинально набрав Катин номер, Чистов, вместо того чтобы сбросить звонок, дождался ее ответа.

— Алло?

— Это я, Кать, — тихо сказал Владимир.

— У тебя все в порядке? — спросила она. Конечно, ей было тревожно за бывшего мужа: если он обеспечивал ей тыл, то она ему — все остальное.

— Да, — не знал, что сказать, Чистов. — Жена Ивана приходила.

— Нашли ей работу?

— Оказалось, она знает китайский и имеет серьезные контакты в Гуанчжоу.

— Вот это да! — радостно удивилась Катерина. — Да вы удвоите прибыль, когда сами начнете все возить, тем более — из Китая. А качество там вполне достойное, нужны только правильные партнеры.

— Ну да, — согласился Чистов. И, чтоб не молчать — вешать трубку совсем не хотелось, — спросил: — Из детей никто не звонил?

— Майка только. Еще утром, дома. Разве я тебе не сказала?

— Нет.

— Странно.

— Что дочка хотела?

— Узнать, кто ее отец, — в лоб объяснила Катерина. — Ей Басаргин звонил.

— Зачем? — разозлился Чистов. — Это вообще не его дело!

— Не факт, — устало сказала Воскобойникова. — Есть шанс, что и его тоже. Ты же в курсе. И всегда был в курсе.

— Да плевать мне на шанс! — заорал Чистов. — Она ж беременная! Ей сейчас нужен весь этот психоз?

— Беременность — естественное состояние женщины, — скучным голосом сказала Катерина. — Понервничает — успокоится. — И положила трубку.

Чистов с полминуты послушал короткие звонки и принялся набирать Майкин номер. Когда дело касалось здоровья детей, он всегда был чуточку сумасшедший, в отличие от спокойной и уверенной супруги.

К счастью, Майка ответила сразу, а то б седины у него прибавилось — каких только страшных картин в своем сознании он уже не нарисовал.

— Дочка, привет! — закричал он в трубку.

— Привет. — Она точно была не в лучшем настроении — уж что-что, а душевное состояние своих детей Чистов мог определять мгновенно.

— Ты что в печали? — взял он быка за рога.

— А с чего мне радоваться? — откровенно заплакала обычно стойкая Майка. — Вы с мамой расходитесь. Я с Сашкой — тоже. Да и чья я дочка — неизвестно.

— Моя, — сказал Чистов.

— А ты делал генный анализ?

— Мне плевать на генный анализ. — Теперь уже и папа разозлился. — Был бы рядом — дал бы тебе по башке!

Это, несомненно, была не более чем фигура речи: за все двадцать лет отцовства Чистов ни разу не дал детям ни по башке, ни даже по попе.

— Папик, был бы ты рядом… — прошептала Майка, которую, похоже, уже перестал волновать генный анализ.

— В общем, так, — принял решение Чистов. — Я сейчас к тебе вылетаю, на месте во всем разберемся. Через полсуток буду. Продержишься?

— Продержусь. — Майка реально повеселела.

И поскольку она даже не попыталась отговорить его от хлопотного путешествия, Чистов убедился, что лететь надо действительно срочно.

«Хоть и двадцать три девушке, — думал он, заказывая электронный авиабилет, — а приезд в критический момент папы сразу сделает этот момент чуть менее критическим. Да и в сорок один, наверное, так же.

К несчастью, чем мы старше, тем менее способны их защищать. А потом мы уйдем, и они останутся одни…»

В аэропорт поехал на электричке, так спокойнее, тем более что вещей с собой практически не было. Загранпаспорт лежал в бумажнике, так как обычный находился на замене по ветхости. Виза была с прошлого года и действовала еще семь месяцев. Более чем достаточно.

Сообщив Майке номер рейса, Чистов прошел контроль и направился к выходу, обозначенному в посадочном талоне.

Там, в маленьком накопителе, собралась уже изрядная толпа — Владимир с трудом нашел себе место.

Среди разношерстных путешественников выделялась многочисленная — несколько десятков человек — сплоченная группа. Старомодные черные лапсердаки до колен, черные шляпы и разноцветные, преимущественно тоже черные, бороды. Хотя в руках у многих — вполне современные ноутбуки и смартфоны.

— Хасиды, — пояснил недоумевающему Чистову более опытный пассажир. — Они этим рейсом часто летают. В Нью-Йорке у них духовный центр.

Хасиды тем временем стали в компактный полукруг, вперед вышел один из них и вслух начал читать молитву. Остальные читали про себя, иногда повторяя сказанное ведущим.

Не надо было знать древнееврейский, чтоб понять — они молились за то, что бы к мощи моторов и рассчитанной инженерами подъемной силе Всевышний добавил бы еще немножко божественного провидения.

Наверняка среди пассажиров были и атеисты. Но сколько Чистов ни всматривался в лица, не нашел ни одного, кто был бы недоволен обрядом.

Да и ему — в нималой степени не иудею — стало как-то спокойнее перелетать океан в такой богоугодной компании.

В салоне он оказался рядом с одним из хасидов, крепким мужичком лет пятидесяти, с полуседой могучей бородой — все сидели вперемежку. Его соседа справа звали Арье, а когда тот снял свою широкополую черную шляпу, то под ней оказалась маленькая черная вязаная шапочка — кипа.

Не успели взлететь — хасиды начали раскрывать внесенные на борт съестные припасы. У голодного Чистова аж голова закружилась от замечательных запахов. Краем глаза он углядел в пластиковых судках тушеную курицу, котлетки, жареное мясо, разнокалиберные пирожки, хумус и даже фаршированную рыбу.

Стюардесса попыталась было отчитать гурманов, ссылаясь на то, что устраивать весь этот пир желудка, пока остальные еще не получили свой авиаобед, негуманно, но хасиды резонно ответили, что еды хватит на всех.

И в самом деле, через десять минут все, кто хотел, уже жевали.

На этом незапланированная трапеза не закончилась.

Откуда-то возникло довольно большое количество литровых бутылок с водкой «Белуга». И если пронос на борт самолета еды еще как-то можно было объяснить, то одновременное явление народу двух десятков больших бутылок — между прочим, до краев наполненных, — было практически необъяснимым.

— Чудо, — ехидно поддел пассажир слева от Чистова.

Сосед справа не смутился.

— А почему бы и нет? — спросил он, весело улыбаясь сквозь бороду. — Разве от этого кому-то стало хуже?

Веселящего напитка, который к тому же оказался кошерным, тоже хватило практически всем желающим пассажирам. Даже строгая стюардесса, сначала выговаривавшая хасидам про запрет на алкоголь не из дьюти-фри, к концу перелета подозрительно зарозовела и повеселела.

Чистов сначала не хотел пить, но потом поддался и со всей честной компанией рюмочки три принял.

Сразу расслабился, спало, отступило сжимавшее его последние дни напряжение.

— Вы всегда такие веселые? — спросил Владимир религиозного соседа.

— Когда нет повода для печали — да, — кратко ответил тот.

Потом, когда разговорились, Чистов узнал от Арье много интересного.

Например, хасиды были уверены, что Всевышний создал людей — и их в том числе — для радости.

А если в жизни пока не все хорошо, то унывать тоже не стоит.

Во-первых, потому, что без печали ты просто не сможешь потом ощутить радость.

А во-вторых — и эта мысль глубоко засела в голове Чистова, — божественный свет есть в любом жизненном, материальном проявлении. Даже там, где, казалось бы, все мрачно.

И человеку, чтобы исправить ситуацию, вовсе не нужно воевать с мраком. Ему нужно лишь освободить уже имеющийся здесь свет.

Здесь — и в каждом из нас.

Потом разговор перешел на более прозаические темы.

Узнав, что у Арье девять детей, Чистов рассказал ему про Майку, которая собирается рожать своего первенца в чужом Нью-Йорке.

— Не проблема, — улыбнулся Арье, и в записной книжке Чистова появилось несколько телефонов акушеров и педиатров, которые не только были крутыми профессионалами, но и могли понять любую просьбу пациента, высказанную по-русски.

Короче, полет — по личным ощущениям Чистова — прошел гораздо быстрее, чем мог бы. И гораздо приятнее, тем более что удалось еще и прилично вздремнуть.

Когда «Боинг» скользил над Гудзоном, целясь на посадочную полосу аэропорта имени Кеннеди — пассажиры, кстати, могли наблюдать процесс на экранах своих мониторов, вмонтированных в спинку впередистоящих кресел, — Чистов вернулся мыслями к Майкиной ситуации. Да и своей тоже.

И странное дело — сейчас она уже не казалась ему такой безысходной, как десять часов назад.

Он даже про себя перефразировал Высоцкого: «Хорошую религию придумали хасиды…»

А потом двадцать минут в длинной, но быстро движущейся по лабиринту из натянутых лент очереди к пограничным кабинам. Предъявил визу, приложил пальцы к сканеру. Далее — шлепок печати в паспорт, и ты уже по-настоящему на американской земле.

Повертел головой — Майку среди встречающих не нашел.

Двинулся по второму кругу — она нашла его сама.

Налетела, подпрыгнула, обняла за шею. Чистов даже испугался — какие могут быть прыжки в ее положении?

А Майка уже была с папой.

Она прижалась лицом к его груди, схватила его двумя руками за куртку. А он чуть нагнулся и поцеловал ее в макушку.

Они, несомненно, были счастливы.

Ну и при чем тут генный анализ?

Кое-что из не высказанного вслух

Алексей Годовик, одногруппник Ивана Басаргина, пенсионер по горячему стажу. Город Нижний Тагил

А я и в самом деле не знаю, кто мне Ванька — друг или враг.

Познакомились мы в Свердловске, когда сдавали в приемной комиссии института школьные аттестаты и всякие справки. С тех пор, похоже, не расставались.

Я никогда не скрывал: Ванька из нас двоих — главный. Меня это не угнетало.

Мой батя, например, закончил службу подполковником. Что ж, ему теперь всю жизнь мучиться, что не генералом?

Тем более в нашей группе — и не только нашей — многие сочли бы за честь быть даже не подполковником Ванькиной армии, а каким-нибудь сержантом. Лишь бы — Ванькиной армии.

И многие свердловские парни вздохнули с облегчением, когда мы с ним, как победители региональной олимпиады, получили право перевода в МГУ.

В Москве я тоже был «подполковником». Но быть подчиненным Ваньки, как мне казалось, не составляло особого труда.

Ванька же в Москве едва сам не стал подчиненным — у них началась любовь-война с первой красоткой курса Катькой Воскобойниковой. Честно говоря, уникальная была девица: красивая, стройная, чертовски умная и чертовски пробивная. С таким коктейлем наличие крутого папашки — настоящего чрезвычайного посла — смотрелось просто перебором.

Вот и нашла коса на камень. Или сталь на чугун.

Впрочем, мне такие продвинутые девушки никогда не нравились. Моя-то девчонка была куда проще.

Нелли не была ни красоткой, ни отличницей. И родители — обычные инженеры из Уфы.

Вот фигурку у моей Нельки не отнять — точеная. Как у балерины, только что не такая тощая.

Я ее как увидел первый раз в конце третьего курса в белом платьице в скверике возле университета — сразу понял: это моя женщина. И хотя оба никуда не торопились — через три месяца, во время запомнившейся нам теплоходной поездки, она и в самом деле стала моей женщиной.

Ванька, как всегда, помог — не только сам на полночи покинул каюту, но и выгнал еще двух гавриков: в то время студентам об одно— или двухместной каюте можно было лишь мечтать.

А вскоре…

Даже и вспоминать не хочется.

Он в очередной раз расстался с Катькой: у них всегда все было очень бурно, то расставались, то сходились.

И — вот уж чего я не ожидал — Ванька положил глаз на мою Нелли.

Сначала я не решался что-либо ему говорить.

Потом, когда Нелька стала обращать на него внимание — а как же на такого не обратить, — открыто сказал Ваньке, что это подло. Он засмеялся в ответ и сказал, чтобы я не брал в голову.

Нелли говорила примерно то же. Но впервые за время наших отношений я ей не верил.

Дошло до слежки — я просто ничего не мог с собой поделать.

До сих пор жалею об этом.

Потому что своими глазами увидел, как Нелька вошла в его комнату в общаге — я уже успел от него отселиться, и он пока жил один.

Я не знал, что мне делать. Ворваться и убить обоих?

Наверное, в тот момент смог бы.

Но как дальше жить без Нельки?

Короче, я дождался, когда она вышла из Ванькиной двери. Не так долго и ждал — может, полчаса или сорок минут. Однако они показались мне столетием: я слишком хорошо представлял, что там сейчас происходит.

Когда Нелька дошла до моего укрытия, я увидел, что она тихо плачет.

— Он взял тебя силой? — спросил я.

— Нет, — добила она меня и теперь уже заплакала навзрыд.

Мне оставалась секунда на принятие решения, и я его принял.

— Забудь, — сказал я и обнял ее.

В общем, мы оба старались забыть, и у обоих не получилось.

Мы и сейчас с ней вместе.

И я никогда не хотел другой жены.

Вот только заноза, пусть и обросшая временем, все равно иногда шевелится в моем сердце. Особенно когда выпью.

Я даже — стыдно сказать — в таком состоянии однажды ее ударил.

Она никому не пожаловалась. Стерпела.

А мне стало только хуже.

Гораздо хуже.

Казалось бы, больше я Ивана в своей жизни не увижу, разве что в прицеле обреза. Но буквально через день я перебегал проспект Мира и не заметил отходивший от остановки автобус.

Удар-то был несильный, скорость маленькая. Однако в итоге мне пришлось пропустить год, из них десять месяцев — в больнице: колесо проехало прямо по коленям плюс открытая черепно-мозговая травма от удара о бордюр.

Нелька тоже пропустила год: все время была рядом.

Мама моя с Урала приехала, сменяла Нельку, когда та окончательно зашивалась.

Но я бы все равно не встал, если б не Ванька. По крайней мере, ноги бы точно не сохранил: гангрена началась очень быстро.

Басаргин поднял всех, включая факультетский профком и Катиных родственников, меня лечили лучшие врачи, даже в барокамере держали, когда ноги спасали. А на лучшие лекарства он заработал сам: что-то — грузчиком, что-то — организовав кооператив. Он уже тогда проявлял организаторские и бизнес-способности.

Мне потом рассказывали, что пару раз он реально отдавал последнее, экономя даже на жрачке.

Нет, я не простил его.

Просто все очень усложнилось.

Видит бог, я не хотел этих усложнений.

7

В общем-то, Майка была в гораздо лучшем состоянии, чем безумный папаша Чистов ожидал.

Здесь он вынужден был отдать должное своей бывшей жене. Ее плоть от плоти на трудную ситуацию реагировала аналогично: четко выработав план действий, не собираясь отступать ни на шаг от этого плана и не забывая припудрить носик. Это уж точно в ней было не от папаши.

На сегодня ее стратегия была такова.

Последний раз поговорить с мужем, Сашкой.

Причем — письменно: такое письмо он точно прочтет, наверняка — неоднократно.

В нем объяснялись причины ее — пока временного, на один месяц, — ухода.

Аналогичное письмецо уйдет будущему деду — тот ведь сыном олигарха не был, начинал, как и все, советским инженером. Пусть почувствует, что все серьезно: и с невесткой, и с будущим внуком, и, главное, с единственным отпрыском.

К «разводному» месяцу дочка тоже подготовилась. Все, вплоть до жилья, проработала: прежние ее хозяева, бруклинские, у которых жила на разговорной практике, с удовольствием принимали ее обратно, даже денег брать не хотели, узнав про семейные затруднения. Майка не согласилась — деньги у нее как раз были — и от мамы, и насчет подработки договорилась у себя же, в универе, да и от Сашки ей получать не зазорно: он собутыльникам щедро отваливает, а здесь — как-никак соавтор того, кто теперь живет в ее животе.

Просто, как всегда, немного удивилась: американцы очень серьезно относятся к финансам. За какой-нибудь несчастный, неправедно отнятый у них доллар полжизни судиться готовы, даже — с собственным правительством. Но при этом очень легки на благотворительность и просто помощь тем, кому симпатизируют.

Так что в голове у них доллар, несомненно, присутствует. Однако — не в сердце.

— Ну, хорошо, — вникал в ее позицию Чистов, пока они в желтом огромном такси ехали из аэропорта в город. — Прожила ты месяц одна. Дальше что?

— Пусть сам решает. Либо разгоняет всю банду прихлебателей и начинает учиться… Да и поработать тоже не вредно, тут многие совмещают, вне зависимости от кошелька родителей.

— Либо? — вернул ее к главной теме Владимир Сергеевич.

— Либо пусть живет сам по себе, — твердо закончила дочь. — С папиными миллиардами.

И, точно, как мама, сердито поджала свои красивые губки.

— А ребенок будет расти без папы, — вопросительная интонация в фразе Чистова отсутствовала.

Майка молча кивнула, дополнительно показав не слишком приличный знак, направленный, надо понимать, в сторону ее пока еще нынешнего мужа. В переводе на русский ее ответ звучал примерно так: лучше пусть мальчика вырастит одна Майка — желательно с помощью любимого и безотказного папика, — чем он ежедневно будет брать пример с амебоподобного сына олигарха.

— Понятно, — расстроился Чистов.

Ему и в самом деле все было понятно.

Майка, достойный отпрыск Реактивной Кати, не уступит в обсуждаемом вопросе ни йоты. А стало быть, семейная жизнь его дочери на грани краха.

Конечно, все произойдет не одномоментно. Возможно — и скорее всего — Сашка всерьез испугается ее ухода. Пообещает все изменить. И скорее всего — не выполнит своих обещаний.

Демотивация — одна из самых больших проблем в воспитании деток из успешных семей. Чистовы ее, к счастью, избежали. Но, во-первых, лидером здесь была Екатерина Воскобойникова, не жалевшая под горячую руку ни своих, ни чужих. А во-вторых, они никогда не были олигархами, хотя зарплаты получали очень немалые.

Да, еще третье надо прибавить. И «посольская» семья Кати, и «академическая» семья Чистовых были по советским меркам очень состоятельными. Скорее даже — богатыми. Поэтому соблазны нового времени — и новых финансовых возможностей — оказались для них заведомо менее губительными. Те же, кто попал в золотую мышеловку как в поговорке — из грязи в князи, — зачастую расплатились за финансовую удачу семьями, судьбами детей да и своими собственными судьбами.

Такси уже бежало по улицам одного из нью-йоркских районов. Ехать оставалось минут двадцать: трафик был не сравним с безумным московским. Дополнительно приятно, что из конца зимы Чистов почти мгновенно переехал в начало лета.

— Чего молчишь? — потеребила его Майка.

— Думаю, — ответил Чистов.

— А я уже свое отдумала. Знаешь, папик, сначала ужас брал, что с Сашкой когда-нибудь расстанусь. А недавно поймала себя на мысли, что я его про себя называю — этот. Без имени — представляешь?

— Нет, — честно ответил Владимир Сергеевич. Он не представлял, как даже про себя называть Катеньку местоимением.

Вот и приехали.

Отель забронировала Майка.

Как и просил Чистов — невысокий, недорогой, рядом с метро.

А здесь дорогих отелей в среднем не так и много. Как и дорогих ресторанов, магазинов, салонов. Особенно — в сравнении с Москвой.

С водителем, молодым азиатом, отделенным от них пуленепробиваемым стеклом, расплатились карточкой — соответствующее оборудование присутствовало и, более того, подсказывало, как и в какой последовательности производить действия. Выдали молодому человеку пять баксов на чай — софт и это обеспечивал. Парень явно остался доволен.

Майка помогла оформить номер и проводила отца на третий этаж — всего в отеле было четыре, но рядом имелись здания еще меньшей этажности. Хоть и представляют Нью-Йорк городом небоскребов, но это, мягко говоря, не совсем так.

Сьют был без излишеств, однако со всеми удобствами. То, что надо.

Чистов бросил вещички и пошел с дочкой гулять, благо в полете хорошо выспался, а здесь, с учетом разницы в часовых поясах, был еще разгар дня.

— Куда идем? — спросила Майка. — Ты вроде в Метрополитен хотел?

— А успеем?

— Запросто.

Вот и первая цель определилась.

Владимир Сергеевич терпеть не мог актуального искусства, в котором автор или критики должны были пояснять зрителю, что же на самом деле он видит.

Но в каждом посещаемом городе старался обязательно посмотреть музей изобразительного искусства прошлых времен.

Метрополитен — годился.

Собранный из пожертвований множества людей, сегодня он представляет коллекцию, ради которой в Нью-Йорк летают и специально.

Спустились в подземку.

Скоростной поезд в Манхэттен — у них в подземке и специальные скоростные ветки есть — останавливался тут же, пересаживаться с обычного не пришлось.

Двигатели взвыли, и состав рванул вперед.

Чистов огляделся. В Москве — точно красивее. Но здесь, похоже, более функционально. Впрочем, в Америке все так.

Мосты — железные, неэстетичные. Как и пожарные лестницы, порой спускающиеся прямо по фронтонам домов.

Бесчисленные кварталы двухэтажных домишек тоже вызовут у нашего эстета скептическую ухмылку.

Но жить среди всего этого визуального аскетизма чертовски удобно.

Вышли в Манхэттене, возле гигантского Центрального парка.

Здесь уже все было по-другому: и дома повыше, и архитекторы за них не зря зарплату получали.

В поезде, среди грохота, не разговаривали.

Здесь же Чистов задал висящий на языке вопрос:

— Дочка, а ты уверена, что нужно так резко?

— А как еще, пап?

— Но он же тебя любит?

— Несомненно, — не задумываясь, подтвердила Майка.

— И ты его тоже.

— Уже и не знаю. Я не могу любить человека-плацебо. По крайней мере — долго, — добавила она после паузы.

— А ты не думаешь, что меня, по сравнению с мамой, многие тоже могут считать человеком-плацебо? — осторожно спросил он.

— Ну, ты… — задохнулась от возмущения Майка. — Ну, ты дал! Если уж ты — плацебо, то кто тогда идеал отца?

— А как насчет моей карьеры? — продолжил Чистов свою нехитрую линию. — А лидерство в семье?

— Папик, да без тебя и семьи бы никакой не было! Мамуле повезло, что она тебя нашла! — выпалила Майка и прикусила язык.

— Валяй дальше, — успокоил ее Владимир Сергеевич. — Я уже в форме.

И Майка продолжила.

— Ты просто не понимаешь коренную разницу между мужиком и мужиком-плацебо, — объявила она.

— Ну, куда уж мне, — согласился Чистов.

А Майка, хладнокровно пропустив сарказм, уже объясняла папику эту разницу.

— Ты — пахарь, папуль, — втолковывала она. — Ты всю жизнь пашешь. Сколько себя помню — кормил ты, поил ты, мыл и причесывал ты, утешал тоже ты. Когда мы болели, ночью ты трогал лбы. Когда начали влюбляться — ты был универсальной жилеткой. И все эти годы ты нас лепил. И неплохо вылепил, папик.

— Сейчас всплакну, — засмеялся Владимир Сергеевич.

— Имеешь право, — разрешила Майка и подвела итоги: — В общем, ты точно не плацебо. Просто мама инвестировала сначала в образование, потом — в карьеру. А ты всю жизнь инвестировал в нас с Вадькой.

— Мама тоже инвестировала в вас, — вступился за Катю Чистов. — Начиная с роддома.

— Этого у нее не отнять, — рассмеялась Майка. — Но если ты про деньги, то мы бы и с тобой не голодали. Уж поверь мне, ты бы что-нибудь придумал.

— Огород бы развел на даче.

— Пусть огород. Ну, ты понял, почему Сашка — плацебо?

— А может, у него просто не было возможности попробовать? — осторожно вставил Чистов. — Может, он тоже будет сидеть около вашего малыша ночами?

— Не смеши мои тапки, папик, — отрезала Майка. — Он будет сидеть со своей бандой в клубе. И еще обижаться на меня, что я с ним не пошла — он же оплатил трех домработниц и пять нянь!

Они поднялись по широченным ступеням величественного здания и вошли внутрь.

Народу было довольно много, но не настолько, чтобы мешать друг другу.

Чистов без сожаления пропустил богатейшую античную коллекцию и сразу направился в «Средние века».

Думал обойти все, но на целый час завиc в зале Эль Греко. Чудеса да и только!

Был же в мадридском Прадо, там очень много Эль Греко. Но не испытал и доли того, что ощутил сейчас.

Вот они, истоки экспрессионизма. Ау, Эгон Шиле и Кокошка.

А впрочем, какая разница, как и что называется.

Значение имеет только то, как это на человека воздействует.

И тут пришла простая до гениальности мысль.

Может, дело сейчас не в художнике — точнее, не только в художнике, — но и в зрителе? Ведь когда он был в Прадо, его не бросала Катерина. А стало быть, нервы — или что там отвечает за восприятие — не были так обнажены и обострены.

Вот на них — обнаженные и обостренные — и излил Эль Греко свой бессмертный талант.

В итоге Чистов пробыл в Нью-Йорке четыре дня.

Много чего увидел: к статуе Свободы, зеленой и трогательно маленькой на фоне небоскребов, сплавал. В нью-джерсийский аутлет отовариться по смешным ценам лучшими брендами — Майка настояла — смотал. (Кстати, возвращаясь оттуда поздним вечером, видел удивительную картину: в небе, расцвеченные огнями, гуськом, один за другим, шли к аэропорту самолеты. Фантастическое зрелище — более десятка сверкающих иллюминаторами и бортовыми огнями лайнеров можно было разглядеть с одной точки.) В кошерном ресторане с ее будущими квартирными хозяевами отобедал — они оказались, как и его сосед по самолету, хасидами, только другой религиозной версии.

И еще одно дело сделал. До сих пор не знает — правильно ли.

Уговорила его Майка сдать анализ на ДНК.

Медсестра поскребла ватной палочкой у него во рту и положила забранный биоматериал в надписанную пробирку.

— Ну, и зачем тебе это? — после, уже в аэропорту, допытывался Чистов. — При любом раскладе твой отец — я.

— Ты, ты, не переживай, — отшучивалась дочь.

Но — как-то напряженно.

— Тогда зачем время терять?

— Пап, а если биологический отец все же этот мужлан?

— А что это меняет?

— Не знаю, — задумалась Майка. — Но что-нибудь да меняет. Вот отпишет мне свое наследство — и что я с ним буду делать?

— Отдашь в какой-нибудь фонд. Желательно не в наш, чтоб не разворовали.

— Это вариант, — согласилась дочка. — Вот только…

— Что — только?

— Сдается мне, кроме меня, у него и нет никого.

— А Катя? — вырвалось у Чистова. Басаргина он пока не был готов жалеть.

— Это ненадолго, — жестко сказала дочка. — Мама просто сглупила. Она не привыкла принимать важных решений, кроме рабочих. Вот и сглупила.

— Твоими бы устами… — вздохнул Чистов.

— Папик, а ты ее не жди, — вдруг спокойно сказала Майка. — Она, конечно, вернется, но ты не жди. Ты ведь самодостаточный. И пусть все это увидят.

— О господи, о чем папа с дочкой разговаривает, — ужаснулся Владимир Сергеевич.

— Не переживай, — успокоила его Майка. — Еще молодой папа с уже взрослой дочкой.

Он обнял дочку и поцеловал ее в затылок.

— Ты попробуй все же помягче рулить, ладно? — попросил Чистов напоследок. — Дай парню шанс.

— Не бери в голову, папик, — улыбнулась Майка. — Все под контролем. И еще знаешь что?

— Что, дочка?

— Спасибо, что приехал. И вообще спасибо.

— Вообще — пожалуйста, — засмеялся Чистов. — Береги себя.

Он повернулся и легкой походкой зашагал к стойкам регистрации.

Потом обернулся, помахал рукой.

Майка помахала в ответ.

8

Странно, но путешествие в Нью-Йорк в известной мере успокоило и самого Чистова.

Главное — он убедился, что его дочка хоть и находилась в слегка растрепанных чувствах, однако вполне могла постоять и за себя, и за своего еще не родившегося сыночка.

А значит, теперь можно подумать о себе.

Это был его постоянный жизненный алгоритм: сначала — о детях, потом — по остаточному принципу — о себе.

Думать о себе предстояло в нескольких аспектах сразу. И первый был сколь банален, столь же и неотвратим — деньги.

Текущий финансовый вопрос остро не стоял: и поступления были, и расходы легко минимизировались. Скорее, если думать о финансах, то следовало принимать какие-то перспективные решения. Коль жизнь начала меняться так стремительно, Чистов не собирался останавливать этот процесс.

Так, например, он больше не был намерен по восемь часов в день просиживать на постылой работе. Но и бросать наотмашь нельзя: не будешь же каждого пятого и двадцатого звонить бывшей жене с просьбой об алиментах для брошенного мужа.

Вот почему разговор с Фирсовой был так важен.

Наталья пришла с тетрадкой: она всегда приходила к шефу с тетрадкой. Ну, может, кроме того раза, когда пришла позвать на именины.

Молча села, приготовилась записывать.

В воздухе повис незаданный вопрос: как дальше жить будем?

— По-прежнему будем жить, — вслух ответил на него Владимир Сергеевич. — Все, что было раньше, сохраняем.

Наталья согласно кивнула и что-то черкнула в тетрадке.

— Прибыль у нас сейчас ежемесячно тысяч пять-семь, так? — спросил он.

— Если в зеленых, то так, — подтвердила Наталья. — После выплаты зарплат и налогов.

— Этот уровень, скорее всего, сохранится, — размышлял Чистов. — Большинство клиентов — старые и нашей работой довольны.

— Похоже на то, — согласилась Фирсова. — Я, кстати, хотела предложить: пока у вас проблемы, я могу сама здесь справляться.

— У меня немного другое предложение, — неожиданно перешел он на официальный тон. — От текущей работы я действительно хочу самоустраниться и заняться только крупными заказами, чрезвычайщиной, если, не дай бог, возникнет, и созданием новых бизнесов.

— А вам интересно создавать новые бизнесы? — Похоже, Наталья больше удивилась этому намерению, нежели решению Владимира Сергеевича оставить директорский пост.

— Мне кажется, да, — улыбнулся Чистов. — Правда, я никогда не пробовал.

— У вас получится, — улыбнулась Фирсова. — У вас подходы фундаментальные.

— Я тоже так думаю, — не стал скромничать Владимир Сергеевич. — Теперь о тебе. Я официально приглашаю тебя в партнеры по «Птице счастья».

— С вами — куда угодно, — согласилась Наталья. — Но у меня нет финансов.

— У меня тоже, — утешил Чистов. — Это учтено. На еду будет давать «Птица». Под твоим руководством. А богатеть будем на новых проектах.

— Богатеть я всегда согласна, — жизнерадостно заявила Фирсова. — Только как будет с моей зарплатой? У меня же тылов нет.

— У меня тоже, — теперь уже открыто засмеялся Владимир Сергеевич. Хотя, казалось бы, чего здесь смешного? — Сколько ты сегодня получаешь? — спросил он.

— Сорок тысяч рублей плюс десять процентов от прибыли.

— Значит, если станешь получать половину прибыли, то ничего не потеряешь.

— Сильно выиграю, — посчитала в уме Наталья.

— Вот и выигрывай, — подытожил Чистов. — До выходных подготовь все необходимые документы. В банк, в налоговую, в регистрационную палату. А мне освободишь руки.

— Устраивает, — согласилась Фирсова. И, поскольку деловая часть явно завершалась, захлопнула тетрадку. — Ну, я пойду? — спросила она.

— Давай, Наталья. — Он уже что-то искал в компьютере, а подняв глаза, обнаружил, что новоиспеченный директор все еще в кабинетике. Стоит у двери с немым вопросом в глазах.

Очень даже ладный директор.

Красивые, стройные ноги, сексуально обтянутые темными колготками.

Копна рыжих волос над голубыми глазами, женственная фигура, крепкие груди — Чистов еще помнил их в своих ладонях.

На незаданный вопрос ответил, как сумел:

— Не знаю, что будет завтра. Сегодня я в раздрае. Но вешаться точно не стану.

— И не надо вешаться, Владимир Сергеевич, — согласилась Фирсова. — В жизни еще столько приятного.

— Очень на это надеюсь, — улыбнулся Чистов.

Наталья все поняла верно и пошла руководить «Птицей счастья» — уже в качестве полноправного директора и партнера.

А Чистов тем временем набирал телефон Ефима Аркадьевича Береславского. Профессора Береславского — тот не только занимался практическим бизнесом и исследовал его, но еще и возился со студентами.

Звонил Чистов Береславскому не слишком часто по ряду причин. Потому и пришлось искать номер в компьютере.

Об этом персонаже следует сказать несколько слов особо.

Чистов с ним не дружил.

Не в смысле — конфликтовал, вовсе нет. Относились они друг к другу замечательно.

Просто темперамент у них был разный.

И жизненные подходы.

Можно сказать, люди-антонимы.

Чистов — трудяга и человек-кремень. Береславский — лентяй, разгильдяй и сибарит к тому же.

Для Чистова долг — превыше всего. Для Береславского превыше всего — жизненные удовольствия. И чтоб побольше, побольше.

Но, значит, все-таки что-то их связывало, раз они относились друг к другу замечательно. Да и теперь, в непростой момент, именно телефон профессора так понадобился Владимиру Сергеевичу.

Ефим Аркадьевич оказался на месте, что уже было удачей — этот товарищ отличался любовью к перемене мест и с равной вероятностью мог оказаться как в своем московском офисе, так и где-нибудь в Тамбове или, того хуже, в деревеньке индейцев муату в дельте Амазонки.

— Добрый день, Ефим Аркадьич! — поприветствовал Чистов.

— Привет, Вовчик! — явно обрадовался голос в трубке. И, что дополнительно приятно, опознал редко звонившего Чистова моментально. Хотя, может, это ему определитель номера подсказал?

Кстати, Вовчиком последние тридцать лет Чистова никто не называл, кроме Береславского.

Владимир Сергеевич представил себе лысеющую, но так и не долысевшую до конца большую башку профессора, его хитрые глазки за сверкающими очочками и улыбнулся. Нет, этот человек определенно был ему приятен.

— Ефим Аркадьевич, нужен ваш совет, — попросил Чистов.

— Легко, — мгновенно согласился Ефим Аркадьевич. — У нас же страна советов.

Договорились о встрече через час в известной обоим кафешке в центре.

Уже выходя из офиса, краем глаза отметил: Марина Ли Джу — или Басаргина? — сидела за столом рядом с Волковой и что-то сосредоточенно разглядывала на мониторе. Это также была хорошая новость: бесплатный сотрудник с добротными мозгами в переходный момент лишним точно не будет.

Кафешка, предложенная Береславским, отличалась великолепной кухней и отнюдь не демократичными ценами. Сам бы сюда Чистов не пошел. По крайней мере, пока новый бизнес не начнет приносить ему ощутимый — и, главное, постоянный — доход.

Кстати, то, что Ефим Аркадьевич предложил встретиться именно здесь, тоже несло определенную информацию.

А именно — у профессора с денежкой в данный момент все хорошо.

Так бывало далеко не всегда — этот господин в течение одного года мог поменять свежий «Ягуар» на старенький «Киа», а потом — на еще более роскошный «Ягуар»: он легко зарабатывал деньги и так же легко их тратил. Как на себя, любимого, так и на свою жену Наташку, вряд ли единственную его женщину, но, несомненно, главную и обожаемую.

Про себя Чистов отметил, что надо будет посмотреть, на каком авто Береславский заруливает сегодня. Если на сильно дорогом, то как возможный бизнес-партнер Ефим Аркадьевич выпадает: пока все не потратит, работать ему не захочется. Ну, может, только какой-нибудь экзотический проект: профессор уже собирал банду таких же отморозков — с двумя-тремя высшими образованиями — и сгонял с ними на длиннобазных «Нивах» во Владивосток. Умудрился еще и денег заработать. А теперь, Чистов слышал, собирает придурков до-ехать от Москвы до Кейптауна.

Чистов неожиданно понял, что идея эта нравится и ему. Взять, все бросить и рвануть в Африку — что-то в этом есть. Но на то он и Чистов, а не Береславский, что никогда не сможет взять и все бросить: кто-то же должен быть тылом для детей и Катеньки. Впрочем, у Кати теперь другой тыл…

Ладно, не будем о грустном.

Чистов прибыл за десять минут до назначенного времени.

Свободных мест было много, и он устроился у окошка, в которое удобно было разглядывать прилегающие окрестности, для конца марта необычно заснеженные.

Береславский опоздал всего на четверть часа.

«Похоже, человек меняется», — усмехнулся Чистов.

Вылез он из длинного приспортивленного «Мерседеса»-купе.

«Значит, не боец», — сделал вывод Владимир Сергеевич.

Ну что ж, советы этого человека тоже могут дорого стоить.

— Ну, рассказывай! — Не извинившись за опоздание, Береславский шумно плюхнулся в кресло. — Рад тебя видеть. Как тебе удается так выглядеть? — Все это без перерыва, без передоха.

Профессору выглядеть так, как Чистов, явно не удавалось. И не только потому, что был он лет на десять-двенадцать старше. Но и еще по целому ряду причин.

Например, Чистов заказал себе на обед греческий салат, куриную отбивную без гарнира и компот из сухофруктов — последний как в далеком детстве, только раз в сто дороже.

А Береславский — два салата с мясом, вкуснейшую тушеную телятину с картофелем, два горяченных чебурека, пирожки с капустой и зеленым луком, огромный кусок шоколадного торта, ну и еще кое-что по мелочи. Запить все это он собирался полулитровым бокалом кока-колы.

— Я тоже решил самоограничиться, — виновато сказал он, проследив за взглядом Чистова. — Это счастье — напоследок. А то там холестерин всякий, сахар в крови.

Впрочем, оба знали, что Ефим Аркадьевич начинает самоограничиваться ровно столько, сколько они друг с другом знакомы. А знакомы не так уж мало, лет пятнадцать, не меньше.

— Катя от меня ушла, — Чистов и сам не ожидал, что так начнет разговор. Наверное, присутствие Береславского действовало: от него веяло дружелюбием и желанием помочь.

— Знаю, — сказал профессор. — Даже такие умные женщины могут ошибаться. Вернется.

— Не думаю, — отозвался Владимир. Хотя предположение Береславского его обрадовало: об аналитических способностях профессора в узких кругах ходили легенды. Потому и советовались многие.

Но здесь Чистов склонен был думать, что добрый Ефим просто хотел его утешить.

— В общем, хочу начать новую жизнь, — подвел итог своей суперкороткой речи Чистов.

— Не получится, — равнодушно сказал Береславский, мощно поглощая первый салат. — Жизнь одна.

Чистов аж растерялся.

— Все так запущено? — иронией попытался сгладить реальное расстройство.

— Ничего не запущено, — почему-то разозлился оппонент. — Все у тебя будет круто. Просто это будет не новая жизнь, а продолжение старой.

Ну, это было уже терпимо.

— Я хотел посоветоваться, чем заняться, — сказал Владимир. — У вас же кругозор широкий.

— Ага, — скромно согласился Береславский, щедро отхлебывая кока-колу. — Кроме того, я очень умный.

Давно знал Береславского Чистов, но так и не смог привыкнуть к его манере общения. Самое главное, что профессор не шутил. Или все-таки шутил?

— Что у тебя есть на данный момент? — деловито поинтересовался Ефим Аркадьевич. — Где спать, на чем ездить — есть? В случае чего могу дать ключи и от того, и от другого. У меня сейчас все пучком.

— Базис имеется, — доложил Чистов. Ему было приятно, что Береславский с такой легкостью предложил жилье и машину. А еще — как-то само собой получилось, что Владимир теперь и в самом деле докладывал этому во всех смыслах большому человеку. То есть — появилось ощущение, что есть на кого опереться.

— Отлично, — похвалил собеседник. — А деньги постоянные?

— Тоже имеются. Порядка трех тысяч баксов в месяц. Моя фирмешка.

— «Птица счастья»?

— Ага. — «Надо же, и это помнит». — Ею сейчас мой зам рулит. Очень надежная девица. Сама предложила меня прикрыть.

— Больше ничего не предложила? — спокойно поинтересовался Береславский.

«Вот же черт, он и в самом деле, что ли, мысли читает?»

— Она хорошая, — сказал Ефим. — Мы общались на фестивале. Но с Катей не сравнить.

Чистов промолчал. В том и проблема, что с Катей не сравнить никого.

— Я подумал, у вас постоянно какие-то проекты. Может, есть место и для меня? — в лоб спросил Чистов.

— Я бы с удовольствием, — задумался Береславский. — Ты — отличный работник. И деньги за тобой пересчитывать не надо. Но я как-то потерял интерес к линейному бизнесу.

— Что вы вкладываете в это понятие?

— Ну, бизнес-планы всякие. Маркетинг. Исследования. Продвижение. Скучно. Мне теперь больше по душе проектный подход. Сделал — заработал…

— …смылся, — засмеялся Владимир.

— Ну, и так бывает, — сознался Береславский. — Но я ж никого не обманываю. Я имею в виду приличных людей.

— А с неприличными — бывает? — поинтересовался Чистов.

— В жизни все бывает, — ответил Ефим и рассказал про свой последний по времени реализации проект. Именно благодаря ему Береславский сейчас катается на тачке за четыре миллиона и перестал сдавать свою лишнюю двушку, ключи от которой предложил Чистову в начале встречи[1]. — Твои связи очень бы помогли в таких делах, — задумался Береславский.

Однако Чистову такие дела как-то были не по нутру.

Его как раз интересовал линейный, по выражению Ефима Аркадьевича, бизнес.

— А знаешь, тебе не с бизнеса надо начинать, — вдруг сказал профессор.

— А с чего же? — удивился Владимир.

— С исполнения неисполненных желаний. Вот чего ты все время, пока был с Катей, хотел, но не мог себе позволить? Может, путешествия какого? Может, бани по субботам? Или собаку здоровенную?

«Черт, он и в самом деле насквозь смотрит…» Конечно, Чистов всю жизнь хотел собаку! Причем — здоровенную.

Сначала ему не разрешали родители.

Щенок мог погрызть старинную — еще от дедов — мебель. Или — в сто раз страшнее — книги из любовно собранной четырьмя поколениями библиотеки.

Потом о собаке мечтали уже втроем — с Вадькой и Майкой.

Но Катя сказала — нет.

А если Катя сказала, так тому и бывать.

— Да, я хочу собаку, — сказал Чистов. — Очень.

— Тогда кане корсо, — авторитетно заявил Береславский.

— Что это такое? — не понял Чистов.

— Собака. Здоровенная, как ты хочешь. Добрая к хозяевам и к любым детям. И недобрая к остальным.

— А у вас что, такая есть?

— Две, — ухмыльнулся Ефим Аркадьевич. — Первую Наташка категорически не хотела. А вторую — так вообще в ярости была. Но они такие прекрасные, что сейчас она их и кормит, и выгуливает. И счастлива абсолютно. Может, даже на третьего пойдем, если дачу благоустроим и с работником определимся.

Он достал маленький комп и показал Чистову фотографии. Первая псина была тигрового окраса, с устрашающей мордой и недобрыми глазами.

Устрашающей — так показалось Чистову, пока он не увидел фото второго пса. По сравнению с этим первая казалась уже довольно безобидной животинкой.

— А с ним не опасно? — спросил Владимир, показывая на второго.

— Абсолютно. Хотя зализать может до смерти. Очень любвеобильный.

Фотки на экране закрутились одна за другой. Псы бегали, прыгали, терлись о колени хозяев, катали на себе какую-то маленькую девочку. И только на одном кадре свирепо атаковали инструктора в специальном защитном обмундировании.

— Да, хочу, — пробормотал Чистов.

Это было нелепо, глупо и несвоевременно — обременять себя сейчас щенком.

Но Береславский попал в точку. Именно этого Чистов сейчас и хотел.

Тут же, в Интернете, нашли телефоны заводчиков. Ефим дал координаты и тех, у кого брал щенков сам.

«Завтра же попрошу Марину — она ведь ветеринар — и выберу щенка», — решил Чистов.

Ему вдруг стало ясно, что в замечании Береславского был скрыт глубочайший смысл. Жизнь-то действительно одна. И надо, наконец, исполнить собственные желания. Тем более что теперь они никому не мешают.

А убрать за щенком следы его деятельности — для Чистова вообще не проблема. Он же не Береславский. Двух детей вырастил этими самыми руками, безо всяких нянь. И гулять найдет время. Главное — что он очень этого хочет.

— Спасибо, — с чувством сказал Владимир. Он уже представлял в своих руках маленькое теплое тельце с веселыми глупыми глазами.

— Не за что, — ответил Береславский. — Кстати, если тебя так прет от живности, могу еще идейку подбросить. Знаешь, сколько стоит мини-пони?

— Кто-кто? — не понял Чистов.

— Ну, микролошадь такая. От полуметра в холке.

— И сколько?

— До черта. Посмотришь потом в Сети. Очередь на них стоит от полугода. Забабахай ферму. Со сбытом я тебе помогу. Есть у меня выходы на ценителей дорогого и ненужного. Землю тоже получишь бесплатно.

— С чего это? — усомнился Чистов, уже пробующий неожиданную идею на вкус.

Очень похоже, что о чем-то подобном он и мечтал. Просто — неосознанно, так как всерьез подобные идеи воспринимать непросто.

И еще он подумал про Ли Джу.

Все клеится один к одному. Не зря же она ветеринар.

— У меня приятель делает крупную экологическую деревню. Серьезный проект. На большие миллионы. У него земли — относительно недалеко, в ста километрах, — почти четыре сотни гектаров. А ферма с мини-пони — хорошая аттракция для такого бизнеса. Особенно если будешь организованно принимать социальные экскурсии.

Расстались, оба весьма довольные встречей. Еще в машине Чистов начал набирать телефоны собачьих хозяев. Щенки «к выдаче» были у троих.

Значит, на завтра у него занятие есть.

9

Уже полгода служит Вадим Чистов Российскому военно-морскому флоту. А телячьих восторгов — как в первые недели. Хотя много чего за это время произошло — и хорошего, и не очень.

Хорошего — больше.

Ребята на корабле — как на подбор. Все пришли с четким знанием того, чего хотят. У большей части желание служить России под знаменами ВМФ если не с детства, то с ранней юности точно. Многие — потомственные моряки.

Конечно, и здесь работают связи да родственные отношения.

Но все равно есть очень большая разница — пристроить сына вице-президентом банка или офицером на действующий малый противолодочный.

Корабль свой тоже успел полюбить.

Хотя было дело — пришлось несладко. В зимний шторм выходили на боевые стрельбы. МПК прыгал на волнах так, как квадроциклы в песчаных карьерах не скачут. Но там ты хоть сам себе хозяин. Надоело — слезай и иди развлекаться как-то иначе. Здесь же — не просто нужно выдержать, но еще и выполнить боевую задачу, добившись того же от подчиненных.

Вот с ними больше всего мороки.

Казалось бы, контрактники, люди взрослые, пришли на корабль осознанно.

Как бы не так.

Есть, конечно, и среди них люди, преданные делу. Но в основном прельстили подъемные и регулярная зарплата. Отсюда и уровень сознательности.

Вадик помнит охвативший его ужас, когда перед боевым выходом одного его специалиста на борту не оказалось. Сорок минут — и корабль отвалит от причальной стенки. А этого гада нет. Хорошо, друг подбросил на машине по домашнему адресу. Старшина мирно спал, а батарея пивных бутылок вдоль стены — и если бы только пивных — подсказала молодому командиру БЧ-2 причину столь позорного прогула.

В итоге старшине крупно не повезло. Его не только разбудили — ведром ледяной воды в постель, — но и слегка начистили рыло. Кстати, если б он потом пожаловался, Чистов вполне мог вылететь с флота за рукоприкладство.

Но старшина не пожаловался.

Видно, действия молодого — на семь лет младше его самого — офицера показались ему настолько убедительными, что лучше было просто предать эпизод забвению.

Командир корабля — тоже молодой. Капитан третьего ранга, возрастом несильно за тридцать.

После последнего похода расчувствовался, сказал что-то типа — когда за его спиной Москвич, он спокоен. Москвич — это Вадькина кликуха. Не секрет, что столичных жителей в частях особо не жалуют. Но в данном случае Москвич звучало вполне уважительно.

Вадим оглядел свою квартиру. А не такая уж и маленькая. Пока двушки вполне достаточно. Если же Томка решится рожать здесь, на Севере, то обещают сразу трешку. Вообще, могли трешку и первоначально выдать.

Была возможность. Вадим подумал и сам отказался. Она была гораздо более убитая, чем эта квартира. И располагалась на десять минут пешком дальше. А не пешком там не получается.

И еще одна причинка была остановиться на квартире меньшей площади.

Вадик впервые в своей жизни сам зарабатывает — причем немалые деньги. И сам тратит. Так вот, оказалось, что прилично обставить двушку куда дешевле, чем трешку почти вдвое большей площади. А ведь, кроме мебели, хочется еще много чего. Они с Томкой уже купили телик, видеоплеер, дорогой фотоаппарат. Ну и еда здесь, на Севере, недешевая. А после работы, особенно на свежем ветре, есть хочется чертовски.

Конечно, можно было бы взять денег у родителей, его или Томкиных. Они постоянно предлагают. Но здесь уже задевалось достоинство офицера Российского флота. Так что пусть уж меньше, зато — честно заработанные.

— Томчик, ты скоро? — крикнул он жене.

— Минутку, Вадик! — Она занималась последними приготовлениями перед выходом, и это по определению не могло быть быстрым делом. Вадик готов был поспорить, что он мог бы приготовить к стрельбе все оружие малого противолодочного корабля быстрее, чем Томка завершит макияж.

Впрочем, ее можно понять — идут на свадьбу к другу Вадима.

Вместе учились, вместе распределялись. Он тоже на офицерской должности, только на другом корабле их же дивизиона. И учился послабее, и специалист пожиже. Зато парень нормальный, несмотря на то что сын вице-адмирала.

Ну ничего. Наберет опыта — не уступит Чистову. Вадик всегда готов помочь другу.

Да, похоже, жизнь налаживается. Обещают новые корабли. Пусть не быстро, но раньше вообще ничего не обещали. Молодым офицерам относительно прилично платят. Московские клерки, конечно, получают больше. Но не всем же быть клерками. Кому-то надо этих клерков защищать.

Здесь они с Томкой всегда спорят. Она не понимает — от кого защищать?

Кто конкретно решит захватить Североморск и чьи субмарины захотят топить и без того немногочисленные российские корабли в северных водах?

Вон океанский БПК, большой противолодочный корабль, с их базы недавно ходил к берегам Сомали. Ломал бизнес местным бандитам. Вот это — понятно.

Атомный крейсер сходил в Венесуэлу, к другу Чавесу, Америку позлить.

Тоже понятно, хотя остаются большие вопросы, нужны ли нам такие друзья.

Атомные субмарины, восхищающие своими безумными размерами и такой же безумной разрушительной мощью — опять есть ясность: они — инструмент длящейся полвека большой политической игры, и судя по тому, что в эти полвека крупных войн не было, — игры полезной.

А Вадимова служба что дает Родине?

Томка, конечно, большая умница. Не зря с красным дипломом окончила экономический факультет хорошего московского вуза. А еще большая умница, что не послушала никого и приехала к любимому к этому ледяному морю.

Но и она не понимает простых вещей. Какой бы строй в России ни был, какие бы правители ею ни правили, она должна быть сильной и самостоятельной. А эти две вещи жестко взаимосвязаны.

И еще.

Какой бы строй в России ни был, какие бы правители ею ни правили — в этой стране всегда найдется миллион-другой людей, готовых отдать свои жизни за такие, казалось бы, призрачные вещи, как Родина, независимость, свобода.

Томчик уважает его взгляды и, наверное, даже гордится своим мужем, офицером Российского флота. Но вопросы задает болезненные.

Родина — это что?

Если страна умерщвляет своих граждан голодом, экспортируя в то же время пшеницу эшелонами, — это Родина или нет?

Если бросает миллионами в лагеря и отнимает у крестьян паспорта — это Родина или нет?

Или, как сейчас, когда, похоже, даже оборонительная политика строится с учетом конкретных частных экономических интересов, — это Родина или нет?

Да, наверное, Томчик права.

Вопросы неприятные и ответов однозначных не имеют.

Но Вадим, умный и образованный человек, готов отказаться от постановки и обсуждения этих вопросов вообще.

Он принял присягу и не станет обсуждать условия ее выполнения.

Он просто будет ее выполнять.

А вот и Томка. Какая же она у него красивая! Аж дух захватывает от мысли, что вернутся со свадьбы и лягут вместе в постель. Кстати, купленную уже на офицерские Вадикины деньги.

Господи, неужели нужно ждать до вечера?

— Вадька, ты что, сумасшедший?!!

Томка сердится, но как-то не очень грозно. Конечно, лучше бы потерпел до вечера. А еще лучше — что он так ее любит. Как и она его.

Короче, полчаса тяжкой работы насмарку. Снова в ванную, снова за косметичку. Хорошо хоть праздничное платье не придется подглаживать, успела от него аккуратно освободиться.

Ну, теперь, наконец, точно вышли.

У дома молодоженов уже собралась небольшая, радостно шумящая толпа.

— Вадька, Томка, давайте сюда! — Это Лена, озорная девица, работает у них в санчасти и тоже в скором времени надеется стать офицерской женой. — Вадик, иди, помоги ребятам. А мы с девчонками займемся выкупом.

Хорошее дело, хотя и шумное.

Народ собрался нарядно одетый. Яркие платья девушек, модные прикиды парней. Вадим усмехнулся, представив ребят перед выходом, в походных бушлатах: суровые, серьезные лица. А здесь — пацанва, дурачатся, как дети.

Хотя вон тот старлей как-то попортил Вадьке крови. Не по своей воле, конечно. Выполнял указания вышестоящих начальников. Проверял уровень бдительности вахты. Уровень подкачал.

В итоге выяснилось, что запечатанный почтовый пакет, переданный старлеем командиру корабля, — а пропустил его с пирса вахтенный матрос в Вадькино дежурство — содержал только одну бумажку, на которой, в свою очередь, было напечатано только одно слово «бомба».

Все, убит капитан третьего ранга. И если Николай Викторович погиб условно, то квартальной премии Вадим Чистов лишился реальной. Это был удар ниже пейджера: они с Томкой столько всего на эти деньги собирались купить. Даже посмеялись по этому поводу — мол, хорошо, что денег не дали, а то б замучились делить их между мечтами. Но все равно было чертовски обидно.

А праздник тем временем набирал обороты.

Жених вышел весь в черном, стройный и красивый. Невеста была уже немножко беременна, что, впрочем, никого по нынешним временам не смущало. Все, веселье началось. И чем дальше, тем более бурное.

Только почему-то показалось Вадику, что с ним как-то необычно общаются. Как будто у него большие проблемы и его лишний раз не хотят беспокоить.

Он даже костюм оглядел перед зеркалом: не вылил ли что на себя ненароком.

Да нет, даже если б вылил, сказали бы, наверное. Когда третий или четвертый сослуживец уклонились от общения, Вадим взял молодожена за горло.

— Миха, что случилось? Чего от меня, как от чумного, шарахаются?

Тот опустил глаза.

— Не хотел тебе говорить, Вадька. Ты — лучший из нас. И ты мой друг.

— Так что случилось-то? — не понял Чистов.

— Ну, ты же слышал: на три корабля дивизиона оставляют два штатных состава.

— Слышал. А как это нас касается? Мы же только из училища, года не прослужили.

— Касается, Вадька. По тебе приказ подписан. Я у бати спрашивал, можно ли что-то развернуть, — он говорит, это не местная инициатива.

— Какой приказ? — все еще не понимал Вадим.

— Ты увольняешься в запас. По сокращению штатов.

— Как в запас? — ахнул Чистов.

Они незаметно ушли со свадьбы.

Вадику хотелось плакать. И чтоб папа Вова гладил его по голове рукой и говорил: будущие офицеры не плачут.

Будущие — и не плакали.

А бывшие?

Томка молча шла рядом, тревожно посматривая на любимого.

Она не знала, радоваться ей или печалиться. По всему выходило — радоваться. Сам бы Вадька никогда с флота не ушел, а значит, торчать ей здесь, без работы и развлечений.

Но как здесь порадуешься, когда твой любимый человек похож на большую, смертельно раненную птицу?

Томка не выдержала, подошла, обняла мужа. Нагнула его голову к себе.

Поцеловала прямо в глаза. Почувствовала на губах соленую влагу.

Что же ты делаешь, Родина?

10

Утром Чистов проснулся в неожиданно хорошем расположении духа. Точнее, он всегда просыпался в хорошем расположении духа. Пока не вспоминал, что Катя от него ушла.

Однако сейчас, вспомнив про это несуразное обстоятельство, в глухую тоску — как все последние времена — не ушел. Не сразу, но сообразил — почему: скоро, очень скоро он поедет осуществлять мечту своего детства, а также детства его детей.

Он поедет покупать щенка странной породы кане корсо.

Кстати, вчера, поделившись с обоими детьми этой новостью, получил горячее одобрение от Вадьки и просто кипящее — с воплями и радостными междометиями — от Майки.

Быстро умылся, сделал зарядку — она у Чистова была довольно продолжительной и изнурительной. Зато всегда доставляла удовольствие. Он же не Береславский, искренне считающий, что лучше сидеть, чем стоять, и лучше лежать, чем сидеть. Потом залез под ледяной душ и простоял ровно столько, пока кожа не стала розовой, а сердце вернулось из пяток.

Все, можно ехать.

На работе пообщался с Натальей — дела на фирме шли даже лучше, чем обычно: то ли кризис заканчивался, то ли старый директор наконец-то перестал мешать работать новому.

Марина тоже была в офисе, она активно собирала данные по китайским производителям сувениров. В меньшей степени — с помощью Интернета, в большей — переписываясь по электронной почте со своими многочисленными друзьями из Поднебесной.

Чистов позвал Марину — она все же оказалась по паспорту Ли Джу, а не Басаргина. Та вошла в кабинетик и, дождавшись приглашения — вот же китайские церемонии, тот же Щеглов плюхнулся бы сразу, — аккуратно села в кресло напротив.

— Марина, у меня к вам не совсем обычное предложение, — начал он. И натолкнулся на похолодевший взгляд. — Ничего личного, — поспешил объяснить Чистов, но тут немножко запутался. — То есть, наоборот, все совсем личное, и вы не обязаны в этом участвовать.

Марина по-прежнему молчала, предоставляя Владимиру Сергеевичу самому выпутываться из ситуации.

— Короче, я хочу купить собаку, — наконец выпалил Чистов. — Если хотите, это мечта всей моей жизни. А один умный человек вчера посоветовал мне ее реализовать незамедлительно.

— Психолог, что ли? — усмехнулась Ли Джу.

— Ну, типа того, — секунду подумав, согласился Владимир. — И бизнес-консультант в придачу.

— А вы понимаете, что это значит — купить собаку? — Лицо Марины, несмотря на произносимые слова, явно потеплело. — Вы представляете, сколько с ней хлопот?

— Мало пугает, — отсек Чистов. — Я столько в своей жизни грязных поп вытер, что щенком больше, щенком меньше…

— Ну, вам виднее, — улыбнулась она. — Конечно, я помогу.

— Тогда поехали сразу. — Лицо у совладельца «Птицы счастья» стало таким просящим, что Марине пришлось сдержать улыбку.

— Хорошо, поехали.

Они вышли на улицу.

Солнце жарило вовсю. Глядишь, еще неделька — и природа вспомнит, что на календаре весна, но пока что пейзаж со всех сторон был приправлен грязным московским снегом.

Чистов брелком открыл свою «Ауди».

— Я не думаю, что за щенком надо ехать на «Ауди», — усмехнулась Ли Джу.

— Почему? — искренне не понял Владимир Сергеевич.

— Потому что щенок сразу станет процентов на двадцать дороже. И еще потому, что его от первого автопутешествия скорее всего стошнит. Химчистка тоже встанет недешево.

— Но у меня другой машины нет, — растерялся Чистов.

— У меня есть, — успокоила Марина и прошла мимо чистовской дорогущей красотки.

Они свернули за угол и подошли к белому «Пежо Партнеру». Тут даже брелок не был предусмотрен, Марина открыла дверь ключом.

— Садитесь, если не страшно, — пригласила она.

«Ну, это уже перебор», — решил Чистов. Можно подумать, он сам в свое время не начинал со старого «Москвича». Конечно, родители могли купить ему и новую «Волгу». Но, как писали тогда в стихах, «у нас, советских, собственная гордость».

«А ведь у Марины, похоже, тоже собственная гордость», — вдруг сообразил Чистов. Папа, владеющей кучей металлургических комбинатов, вполне мог прикупить дочке что-нибудь более основательное.

— Это у меня любимый автомобиль, — пояснила она. — Я все-таки ветеринарию до конца не бросила, так что такая машина очень удобна.

— А как же отцовский запрет? — поинтересовался Владимир.

— А ваши дети исполняют все ваши указания? — улыбнулась она.

— Я уже давно не даю детям никаких указаний, — вздохнул он.

Потом все же не удержался:

— А когда он в Москву прилетает, вы его на этом аппарате встречаете?

— Нет, на «БМВ», — коротко ответила та.

Опять не угадал Чистов с чужими семейными отношениями.

Впрочем, ничего удивительного: он и со своими тоже не особо справился.

— Куда едем? — спросила Марина, включив двигатель.

— Есть три телефона, — отозвался Чистов. — Двое могут показать щенков и в Москве, и за городом. Одна — только за городом.

— В Москве смотреть не будем, — деловито сказала Ли Джу. — Если они два месяца развивались в тесной квартире — уже не очень хорошо. А если их разводят за городом и в город вывозят только на показ, то совсем плохо. Мы не увидим реальных условий содержания щенков и мамаши.

— Логично, — согласился Владимир. Похоже, девушка была с головой.

Первый адрес был на северо-западе, по Ленинградке.

Видимо, даже Всевышний оценил степень желания Чистова приобрести щенка: пробки, конечно, были — куда ж деваться? — но раза в три меньше обычных.

У первой хозяйки пробыли недолго.

Громко названный питомник представлял собой избушку на курьих ножках и небольшой безжизненный участок с грязным — весь в желтых пятнах — снегом, затянутый по периметру рабицей. И хотя Чистову безумно понравились все пять высыпавших на смотрины полосатых щенят, Марина вежливо поблагодарила владелицу и пошла обратно к машине.

Разочарованный и недовольный, Чистов поплелся за ней. Как говорится — счастье было так близко.

— Что вам не показалось? — несколько обиженно спросил он, когда они отъехали от «питомника».

— Воняет, — лаконично ответила девушка.

— А разве не везде так? — удивился Чистов.

— Не везде, — подтвердила Марина.

— А интересно, на хорошей ферме фиалками пахнет? — Он все еще переживал, что его увозят от таких прекрасных щенков, даже не дав их подержать в руках.

— На хорошей — сеном и молоком, — ответила она. — Ну и навозом немного. Но так, негусто. Чтоб просто не забывали, где находитесь.

— Понятно, — пробурчал он.

Вторым номером программы был питомник по Дмитровскому шоссе.

Войдя в дом, даже неопытный Чистов почувствовал разницу.

Для собачьих прогулок здесь имелось не менее пятнадцати соток, к тому же уставленных всякими специальными штуками: барьерами, лестницами, лабиринтами. Даже толстая пластиковая труба имелась, сквозь которую, надо полагать, тоже лазили эти псы-спецназовцы.

Щенки содержались в щенячьем детском саду: небольшом помещении с обогреваемым полом. Они весело возились в просторном вольере, а когда один из них, тормознув, налил лужицу, туда пулей метнулась хозяйка с тряпкой в руках.

Вот почему здесь не воняло.

Щенков тоже было пять, причем все — голубого цвета. Реально голубого, как в старом мультфильме. Удивительно красивые звери.

А когда хозяйка продемонстрировала их огромных родителей — кстати, разномастных: черного и голубого, — Чистов и вовсе расслабился. Ему было ясно, что без щенка он из этого чудесного места не уедет.

И действительно, они провели здесь не меньше часа.

Марина оживленно разговаривала с заводчицей. Они произнесли кучу терминов, но Чистов их не слушал, так как ему разрешили залезть прямо в вольер и сесть там на теплый плиточный пол.

Щенки, довольно крупные и шустрые, быстро приняли его в игру, кусали за пальцы, толкались мордочками, царапали лапами, а главное — давали себя погладить по безумно нежной, мягчайшей серо-голубой шерстке.

Единственное, что напрягало: они нравились ему все.

Выбрать кого-то одного не представлялось возможным.

Он уже начал подумывать о жребии, как Марина, закончив долгую беседу, позвала его на выход.

Как, опять без щенков?

В первый раз за день мелькнула мысль, что некоторые дела лучше делать без специалистов.

— Дисплазия, — коротко объяснила Ли Джу.

— Это что такое? — спросил он.

— Неправильное расположение костей.

— И все щенки больны? — удивился Чистов.

— Нет. Пока все здоровы. Но заболевание может проявиться и позже. У голубых не все хорошо с генетикой. Это, по сути, ослабленный генетический подвид черных.

— Господи, а мне это важно? — вырвалось у Чистова. — Я что, их в космос готовлю?

— А мы голубых и не отбрасываем, — опять удивила Марина. — Щенки отличные. И заводчица — умница. Просто я хочу посмотреть все варианты. Третья где живет?

— На Новорязанском, — посмотрев в блокнот, сказал Владимир.

— Вот туда и поедем.

По дороге Чистов настоял, и они остановились перекусить.

Придорожное кафе прельстило аккуратным внешним видом и хоть какой-то удаленностью от грязной и шумной трассы. Летом на веранде здесь, наверное, вообще приятно посидеть.

Сейчас же пришлось довольствоваться залом, правда, маленьким и довольно уютным.

Они сели за небольшой столик, официантка сразу принесла меню.

Выбор был небогатым, зато чарующие запахи, приходящие с кухни, обещали многие удовольствия.

— Так почему вам не разрешили заниматься ветеринарией? — спросил Чистов.

— Была тяжелая история, — не стала отнекиваться Марина. — Мы с девочками проходили практику на ферме, в Сибири. Я ведь не в Москве училась. В общем, непредвиденный случай: нарвались на сибирскую язву. Одна девочка погибла.

— Да, — вздохнул Владимир. После этого Ли Джу-старшего вполне можно понять. Хотя, с другой стороны, если лечить городских собак и кошек, на сибирскую язву не нарвешься точно.

Он это и высказал.

Марина ответила не сразу:

— Надо знать папу. Он предпочитает решать проблемы под корень. В бухгалтерии максимум грипп подхватишь. А я была слишком юная, чтобы сопротивляться. Да и вообще у нас не принято спорить с папой. Короче, стала дипломированным бухгалтером.

— Второе высшее? — удивился Чистов. — Когда успели? Вы выглядите максимум на двадцать три.

— Мне двадцать семь. Наверное, мое восточное происхождение сказывается. До сих пор за подростка принимают.

Принесли еду. Стандарт подобного заведения. Салат «Столичный», зажаренные окорочка с картошкой. Зато все было вкусно. И быстро.

— Кстати, — вспомнил Чистов, — вы что-нибудь знаете про мини-пони?

— А почему вы ими заинтересовались? — удивилась Ли Джу.

— Вчерашний знакомый предложил, как бизнес. Говорит, стоят немерено, со сбытом проблем нет. Плюс — у него есть земля для фермы.

— Не думаю, — качнула головой Марина. — Очень сложные технологии. А потом, это не фабрика, здесь раз-раз не получится.

— Жаль. — Чистов уже как-то свыкся с этой идеей. — Интересно, а заводчицы наши много зарабатывают?

— Первая — не знаю, не видела затрат. Вторая — точно нет. В помете было восемь щенков. Троих купили. Средняя цена продажи — сорок тысяч рублей. Значит, общая максимальная сумма, без скидок и алиментного щенка, триста двадцать тысяч. А вы видели, какой у нее корм?

— Какой? И что такое — алиментный щенок?

— Корм очень дорогой, премиумный. А про щенка — у собак все не как у людей. Здесь алименты платят хозяйке кобеля. Этим самым алиментным щенком. Причем она может выбрать лучшего.

— Понятно. Значит, на собаках миллионов тоже не заработать.

— Нет. Если только не ввезти какую-то очень редкую породу, когда можно снять сливки. Ведь заводчица не только на корм тратит. Она по выставкам должна ездить, иначе в элиту не попадет. На медуслуги куча денег уходит. Вон этих всех уже рентгеном посмотрели, по дисплазии. И анализ крови сделали. А посмотрите потом, на сколько витамины для вашего щенка потянут. Да и продаются щенки не всегда быстро. А кормить и ухаживать за ними нужно каждый день.

— Все, — пробормотал Чистов. — Ни лошадей, ни собак.

— Похоже на то, — согласилась Марина. — Если хотите заработать, проще возить из Китая аксессуары. Я сейчас специально не искала, но под руку много попадалось. Раз в десять дешевле, чем здесь, в зоомагазинах. Так что прогореть сложно.

Тем временем принесли салаты.

Вазочки простенькие и давно щербатые. Но Чистов попробовал — реально вкусно.

Ли Джу встала помыть руки.

Владимир посмотрел ей вслед. Сейчас, когда она была в юбке и сапогах, то выглядела вполне сексуально. Разве что слишком молодо для Чистова. Он раньше вообще, пока Майка не выросла, на молоденьких девушек мужским взглядом смотреть не мог — педофилией попахивало.

«А вот Басаргин подобными проблемами не озабочен», — вдруг пришла в голову мысль.

Интересно, почему Ли Джу-старший согласился на их связь? Девочка влюбилась в личность — а Басаргин, как это ни печально, несомненно, был личностью — или это был морганатический брак, когда сливались не только два тела, но и два состояния?

А Марина уже возвращалась.

«Вид спереди» — вот же чертово техническое образование! — даже больше понравился Чистову. Красивая грудь Ли Джу и женственные формы даже для Чистова четко переводили ее из разряда подростков в разряд молодых женщин.

Так она же еще и без очков, вдруг понял Владимир. Почему-то это его задело.

— А вы и без очков можете водить? — спросил он.

— В линзах, — объяснила Марина. — Если не сажусь за руль, то — очки, мне так почему-то удобнее. Если на машине — то в линзах.

— Понял, — сказал Чистов. Не понял другое — почему ему понадобилось это знать. Может, подумал, что она из-за него свои ужасные очки сняла? С какой стати? Да и с какой стати его самого это волнует?

И в этот момент зазвонил телефон. Легок на помине.

— Вчерашний «психолог» с мини-пони, — улыбаясь, объяснил он.

А Береславский уже вопил в трубку:

— У меня для тебя еще пара идей!

— Ефим, можно я громкую связь включу? Я с бизнес-консультантом, чтоб он тоже слышал.

— Валяй, — разрешил профессор. Он никогда не боялся, что его идеи сопрут. Ведь такое количество идей спереть невозможно.

Справедливости ради следует отметить, что были в его арсенале и действительно отменные мысли. Так что Чистов приготовился слушать с полным вниманием.

— Первое, — бодро начал Береславский. — Деньги из говна.

— Профессор, я — с дамой, — сдержал улыбку Владимир.

— Ну и что? — удивился собеседник. — Говно как ни называй, оно все равно говно. Тем более лошадиное.

Да, этот человек мог удивлять.

— При чем здесь конский навоз? — спросил Чистов.

— У меня много друзей, — ушел от ответа Ефим Аркадьевич.

Это, несомненно, было правдой. У Береславского было столько друзей и в столь разных сферах, что серьезные проблемы, в которые он периодически попадал, до сих пор сходили ему с рук. Но он и сам был отличный друг. Вон, вчера сразу два ключа предложил Чистову. И, сто процентов, бесплатно. Так что все сходится.

— Один из них, — продолжил Ефим Аркадьевич, — купил конный завод. Очень большой. И до сих пор работающий.

У Марины аж глаза блеснули. Вот бы где ей хотелось потрудиться.

— Так вот, лошади каждый день какают, а навоз никто не забирает. Раньше, говорит, хозяйства увозили, а сейчас — просто труба. Тракторами в кучу сгребают, скоро до облаков дойдет.

— А в чем идея? — не понял Чистов.

— Товарищ мой заниматься навозом не будет. Он и завод в нагрузку взял, социальную. За землю. А второй мой друг — помнишь, я тебе про экодеревню рассказывал? — говорит, что есть мини-установки по термической обработке навоза и мелкой фасовке для любителей городских цветов. Поскольку говно тебе отдадут даром, может выйти толк.

— Может, — кивнула Марина. — Рынок есть.

— У тебя умный бизнес-консультант, — оживился Береславский. — И, наверное, красивый.

— Красивый, — согласился Чистов. — Слушай, а почему ты этому экодеревенщику про дармовой навоз не расскажешь?

— Но меня же ты просил помочь! — удивился Ефим. — Тому помогать не надо, у того все и так хорошо.

— Понял, спасибо. Еще какие идеи?

— Вторая тоже с говном, — стоял на своем Береславский. — У одного моего друга — спиртоводочный завод. От производства остается так называемая барда. Выливать в реку ее нельзя, огромные штрафы. А в ней высокое содержание питательных веществ. Ее можно перерабатывать и продавать как корм для сельскохозяйственных животных.

Чистов посмотрел на Марину, она согласно кивнула.

— Так вот, мужик согласен вложиться: оплатить НИОКР, закупить оборудование и платить за каждую тонну этой барды, которую у него будут забирать. У него только одно условие — никак его не припахивать. У него и с водкой куча головной боли.

— Что такое НИОКР? — спросила Ли Джу.

— Научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы, — объяснил Чистов.

Эта идея тоже показалась ему интересной. Но следовало пройти по списку до конца.

— Я так понимаю, вы не только с этими друзьями пообщались?

— Не только, — согласился Ефим. — Есть еще друг в Сыктывкаре. Это под две тысячи километров от нас. У него несколько лесопилок. За опилки пожарные штрафуют нещадно. А их немерено, и каждый день все больше. Сжигать — не приветствуется. У него, по сути, то же предложение. Он оплачивает все расходы, платит за утилизацию каждой тонны, а партнер превращает опилки в продукт. Вариантов — два. Либо в плиты, что сложно. Либо в топливные брикеты, что гораздо проще. Или хоть в космос их отправляет, ему без разницы. И то же самое условие: его к работе, кроме финансовых вопросов, не привлекать.

— Опять интересно, — сказал Чистов.

Здесь, правда, его несколько смутило расстояние до поставщика сырья. Поскольку сырье дешевое, оборудование нужно будет ставить там. А значит — постоянно ездить, особенно на первых порах.

— Сами-то какую из трех считаете наиболее перспективной? — спросил Владимир.

— Четвертую, — усмехнулся Береславский. — Этот мужик, с экодеревней, подписал под нее государственные деньги. Большие. И не собирается их тырить. Но лучше всего, на мой взгляд, там делать не сельхозпредприятие, а коммуникационную площадку для экотехнологий и оборудования. Подтягивать всех — производителей ветряков, тепловых насосов, микрогидротурбин, солнечных коллекторов и батарей. Им это будет выставка с продажей. А целевую аудиторию нагнать на всякие приманки: экодеревню, опытные поля, экосельхозтехнологии. Ну, чего я тебе объясняю, ты же сам из рекламного бизнеса.

— Какой из меня рекламист, — усомнился Чистов.

Но действительно все идеи казались привлекательными.

В них было главное, то, что отличает бизнес от пустого трепа: понятный сбыт, реальное финансирование и сильная потребность в реализации идеи у тех, кто ее продвигает.

— Я тебе подробности на почту кинул, — продолжил Береславский.

— Спасибо, профессор. Все внимательнейшим образом изучу.

Но из громкоговорителя его телефона уже неслись короткие гудки — Ефим Аркадьевич Береславский был, безусловно, человеком стремительным.

— Первые три идеи — очень интересные, надо подробно смотреть, — сказал Чистов Марине.

— А мне четвертая понравилась, — ответила она. — Реально и с размахом. Всё одно к одному ложится: сельское хозяйство к альтернативной энергетике, экология к стремлению людей возвращаться к корням. Если всерьез сделают — может быть большая фишка. Тут и Басаргин, и мой отец могут помочь. Им это нужно в нынешней ситуации.

— Ну, может быть, — ушел от обсуждения непонятной ему темы Владимир. — Просто для меня это слишком круто.

И наткнулся на оценивающий взгляд Марины. Не осуждающий, а именно оценивающий.

— Вас напрягает, если человек сам себе ставит ограничения? — спросил он.

— Если планка занижена — напрягает, — созналась Ли Джу. — На Востоке лень и трусость считаются пороком.

— На Западе тоже, — почти обиделся Чистов. Но ограничился намерением более не подставляться.

Эта девушка начинала его интересовать. Впрочем, пока скорее как личность, чем как женщина.

К третьей заводчице приехали — уже начало смеркаться.

Татьяна, так ее звали, была на удивление неприветлива. Чуть не с поджатыми губами провела в идеально чистое помещение, где резвились малыши.

Здесь все было не только блестяще продумано, но и скрупулезно выполнено.

Автоматические люки открывались… самими собаками, которые тут были везде: и в большом доме, и на участке, и в пристройке, где, в частности, был расположен «детский сад».

Взрослые были разных окрасов и породных линий: голубые, черные, даже шоколадные. Они и сложены были по-разному: если коричневые и голубые вырастали высокими и стройными, то черные выглядели как атлеты-штангисты в тяжелом весе. Их лапы казались вдвое шире, чем у голубых, хотя ростом они особо не отличались.

Щенки были черными все четверо.

— Это — мамаша? — спросил Чистов, когда к нему подошла обнюхать мощная, с квадратными челюстями, черная сука.

— Бабушка, — пояснила Татьяна. — Она уже не рожает. Шестой год пошел, может быть вредно для здоровья. И так, слава богу, два отличных помета.

А вот черного папу они узнали без представления.

Он открыл люк с улицы, зашел в пристройку и деловито обнюхал гостей. Лапы его были вряд ли тоньше рук Чистова. Широченная грудь подошла бы и владимирскому тяжеловозу. Короткая приоткрытая пасть показывала чудовищных размеров клыки, а небольшие, в красном обрамлении, глаза внимательно и цепко осмотрели каждого, после чего папа удалился так же внезапно, как и вошел.

— Он у меня с характером, — объяснила Татьяна.

Могла бы и не объяснять.

Характер — достоинство, отвага и любовь — легко читался в этом животном даже теми, кто никогда не общался с собаками. Но любовь не ко всему человечеству, а к конкретно взятой Татьяне. Он, даже когда выходил, незаметно дотронулся до любимого человека.

Его порода передалась и всем щенкам, правда, в разной мере. Двое были точной копией папы, двое — чуть с иными, менее брутальными, пропорциями. Еще была сучка, но поскольку гости хотели приобрести кобелька, ее не показали.

— Какой же он огромный! — восхитился Чистов.

— Это так кажется, — охладила Татьяна. — Он не выше голубого. А что крепкий — так, слава богу, сухих кормов в жизни не знал, все на натуралке.

Марина ничего не сказала, но видно было, что восхищена.

— Сколько ж у вас денег уходит на мясо? — изумился Владимир.

Вопрос был воспринят неправильно.

— Если хотите сэкономить, то лучше не на моих щенках, — ответила Татьяна.

Сказано было на грани грубости. А может, и за гранью. Но обижаться почему-то не хотелось. Может, потому, что очень понравились собаки. И потому, что был понятен гигантский труд, стоящий за этими красавцами.

— А они не опасны для других людей? — спросил Чистов.

— Если обучены, как мои, то не опасны. А если невоспитанны, то любая дворняга порвать может. Особенно когда в стае.

— А как он отличит, когда надо защищать, а когда еще рано?

— Отличит, — уверила хозяйка. — К тому же он не только защищает. Он в прошлом году девочку семилетнюю из пруда вытащил. Зимой.

— Из проруби? — ужаснулся Чистов, в котором на секунду проснулся безумный папаша.

— Да, — подтвердила Татьяна. — А сам в гипсе был.

— Как в гипсе?

— Прыгнул неудачно, лапу сломал. В Москве эндопротез ставить отказались, пришлось в Питер ехать.

— А его — на руках? — поразился Владимир.

— Куда же деваться? Пока на лапу становиться не разрешили — таскали на руках.

Татьяна вышла на минуту за документами, и Чистов тихо спросил Марину:

— Ну как?

— Здесь на собаках точно не зарабатывают, — улыбнулась Марина.

— А собаки как? — не терпелось Чистову.

— Да вы сами все видите, — ответила его консультант.

А тем временем Татьяна вернулась с метриками и свидетельствами.

— Вы точно решили брать собаку? — спросила она. — Вы понимаете, что это не игрушка?

— Без щенка не уедем, — весело ответил Чистов, уже разобравшийся в психологических сложностях Татьяниного поведения.

Та вновь сердито поджала губы.

«Да ей просто жаль расставаться со щенками», — улыбнулся про себя Чистов. Но в данном случае хозяйке нечего опасаться: покупатели точно будут любить своего пса. Он передержал на руках всех четверых. Все черные, теплые, с удивительно мягкой шерсткой и толстенными лапами. У двоих мордочка чуть длиннее, у двоих — короче.

Если бы не бирки на ошейниках, их было бы легко спутать. Но только пока они на руках. На воле каждый демонстрировал свой характер: кто-то озорничал и наскакивал на братьев, кто-то держал нейтралитет, а один вообще норовил вздремнуть, даже на руках у Чистова.

— А их было пять в помете? — спросила Марина.

— Шесть, — после странной паузы ответила Татьяна.

— Шестого продали?

— Нет.

— А что с ним?

— Ничего. Он не продается.

— Почему?

— Прикус неправильный. Буду убирать дефект.

— А можно на него посмотреть? — вдруг неожиданно для себя попросил Чистов. И в самом деле, зачем ему шестой с дефектом, если пятеро — нормальных?

В глазах Татьяны читалась прямо-таки борьба. Наконец решилась.

— Ладно, покажу.

Сходила в большой дом, принесла на руках черное чудо, ничем не отличающееся от первых двух братьев: мощнейшие грудь и лапы, купированные, уже поджившие уши и хвост.

И хитрющие, веселющие глаза.

Чистов взял его на руки, тот немедленно попробовал на зуб его нос.

— Но-но, парень, — предупредил Владимир. В его доме будет только один хозяин. Правда, и собака только одна.

«Парень» сразу все понял, переключился на чистовские пальцы.

Потом по просьбе Марины его спустили на пол посмотреть в движении.

Это было лишнее — Чистов уже принял решение, невзирая ни на какие прикусы, но смотреть на шустрого щенка было приятно. Тот тут же навел порядок в стае, и тихое до того помещение огласилось щенячьими воплями и криками.

Потом герой дня лихо подлетел к Чистову и, преданно глядя ему в глаза, слегка присев, написал на его ботинок.

— Все, берем, — сказал Чистов.

Татьяна явно колебалась.

— Назовите цену, я заплачу, — настаивал покупатель.

— Он так похож на дедушку… — Она чуть не плакала.

— Ну вот, у вас останется дедушка, у меня — внук.

— Дедушку сбила машина, — выдохнула Татьяна.

— Соболезную, — искренне сказал Чистов.

Татьяна, конечно, была чуть сумасшедшая. Но Чистову всегда нравились такие сумасшедшие.

— А у вас есть условия его содержать? — спросила она. Впрочем, это была последняя — и слабая к тому же — попытка не отдать пса.

Уже в машине, выслушав от Татьяны кучу наставлений и получив даже письменные инструкции, Чистов спросил Марину:

— А как мы будем лечить ему прикус?

Она засмеялась в ответ:

— У него правильный прикус.

И как же он сам этого не понял!

Кое-что из не высказанного вслух

Марина Ли Джу, официальная жена Басаргина. Город Москва

Папа всегда мне напоминал: «Помни, дочка, у сильного человека в душе — пламень, на лице — лед».

Думаю, я его не подвела.

Когда Иван сообщил мне, что жить теперь будет с этой министерской чиновницей, я лишь улыбнулась в ответ — как скажешь, милый.

А что я могла еще ответить? Он ведь и в самом деле просто сообщил о своем решении. Предоставив мне уже без него принимать свое.

Нет, конечно, можно было разбить что-нибудь из коллекционного фарфора и сказать: ни за что!

И что дальше?

Иван ведь все равно сделает по-своему, а я навсегда потеряю возможность его вернуть. Еще хуже было бы давить на логику и папины ресурсы. Результат был бы тот же, что и в первом варианте, только быстрее.

Так что выступила я хоть и незачетно, как говорит нынешняя молодежь, но, пожалуй, единственно верно. Разумеется, это не значит, что я удержу Басаргина, но это значит, что — попытаюсь.

Поплакала я уже дома, оставшись в одиночестве. Никогда так еще не плакала, аж до икоты. Выходила из непотребного состояния, сама себе надавав ладонями по щекам. Было и больно, и — одновременно — успокоительно: безусловные рефлексы всегда сильнее условных.

Придя в себя, почувствовала то, что сопровождает меня теперь постоянно: гнетущее ощущение беды. Нет, не постоянно, конечно. Отвлекаюсь на вкусную еду — опять безусловные рефлексы. На разговоры с умными людьми. На решение каких-то бытовых проблем. Но стоит остаться без забот — как вот оно. Особенно это неприятно ощущать по утрам. Я и с Иваном привыкла просыпаться в одиночестве — он слишком редко ночевал дома, да и само слово «дом» было для нас понятием условным. Но раньше его утреннее отсутствие означало лишь то, что наша встреча обязательно состоится.

Сейчас такой главной уверенности в моей жизни нет.

Иван, кстати, вовсе не пропал. Наоборот, окружил меня бытовой заботой. Помог с трудоустройством, хоть и с дьявольской подоплекой. Я, конечно, тепло его поблагодарила, ни словом не намекнув на полное понимание ситуации, и покорно пошла по указанному им курсу.

Я пятнадцать лет терпеливо занималась различными видами восточных единоборств — папа всегда находил мне лучших учителей — и точно знаю, как важно уметь подчиниться силе соперника. Чтобы потом ее использовать.

Вторая причина, почему я пошла в эту недоделанную «Птицу счастья», — Владимир Сергеевич Чистов, официальный муж пожилой басаргинской прелестницы. Мне важно было понять расклад сил. И еще — в какой мере этот мужчина, допустивший рокировку женами, может быть мне полезен.

Действительность оказалась гораздо сложнее моих предположений. Подкаблучник и неудачник Чистов и в самом деле был мужчина. В моем полном понимании этого слова. Понаблюдав за ним в разных ситуациях, я пришла к парадоксальному выводу.

Басаргин завоевал меня именно потому, что был русским самураем. Я таких, кроме папы, раньше не встречала — нежный и беспощадный. А встретив, не пожелала пропустить.

Чистов же — антиБасаргин. И при этом — не менее самурай, чем Иван или мой отец. Это было так необычно и неожиданно, что, похоже, он меня заинтересовал не только как союзник, хотя по сравнению с желанием вернуть Ивана все мои прочие желания как-то меркнут…

Навела детальные справки и о Екатерине Степановне. Наступлю на горло собственной песне и скажу: в ней есть что любить. Но и надежда появилась.

Судя по всему, вдвоем с Басаргиным им будет несладко.

Неправильно сказала.

Вдвоем с Басаргиным никому не будет сладко. Но я, Марина Ли Джу, готова раствориться в этом человеке. Без прогнозов и прикидок, без страха и сожалений. Готова ли на подобное Воскобойникова — большой вопрос.

Второй вопрос — готова ли она навсегда расстаться с бывшим мужем?

Сейчас — наверное, да. Однако когда его действительно не будет с ней рядом — тогда посмотрим.

И все же эта крутая тетка — полнейшая дура. Прожить жизнь с самураем и не заметить этого — надо суметь.

Впрочем, Воскобойникова не сильно глупее меня: связать жизнь с ураганом — тоже не слишком умно…

11

За эти два месяца много чего произошло в жизни Екатерины Воскобойниковой. И не только в личной.

Она — неожиданно для себя — стала заместителем министра, то есть перешла из страта, в котором решения обдумывали и готовили, в страт, где задачи, собственно, ставились, а затем — после теоретической проработки — велось их реальное исполнение.

А еще — она перешла работать в узкое, донельзя концентрированное пространство, где текли, сливались, расходились и перехлестывались огромные финансовые потоки огромной страны, на которые алчно взирало множество глаз и к которым — с недвусмысленной целью — тянулось множество рук.

Зачем она согласилась — до сих пор не понимает. Хоть вроде бы отвечает в основном за те же вопросы научного обеспечения принимаемых решений, но работа в правительстве — это работа в правительстве.

Возможно, надо было сказать — нет. Однако с детства полученные навыки и душевная закалка не позволили отказаться.

«Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин, помчат машины в яростный поход».

Строчки перепутаны, но смысл не исказился.

На самом деле в советском поэтико-идеологическом арсенале есть много сходных сентенций, иллюстрирующих данную ситуацию. Самая прямая: «Партия сказала — надо, комсомол ответил — есть». А раз комсомол ответил, то чего теперь жалеть.

Катя и не жалела.

Времени и раньше чудовищно не хватало. Сейчас же она даже спать научилась в машине и в самолете. Раньше не могла писать на компе во время движения — сразу начинало укачивать. Сейчас может.

Хорошо хоть дети выросли. А то б вообще знали маму только по портретам да теленовостям.

Нынешней же семейной жизни такая ее загрузка особо не мешала. Басаргин сам был загружен не меньше, мотаясь по своим многочисленным комбинатам, областным администрациям, правительственным кабинетам.

Они встречались за это время раз шесть, не больше. И еще дважды — не сговариваясь — на приемах: первый раз — в индийском посольстве, второй — на международной конференции по стратегическому инвестменту.

Второй раз уже было смешно.

Оба раза, конечно, переезжали в один номер. Басаргинский. Катя не могла переступить некие, привитые в семье, ценности, и ее номер был недостаточно велик для басаргинского дорожного багажа. Иван же никогда не морочился с такими мелочами, как деньги.

Катя вспоминала, что он и в бедную студенческую жизнь мог просадить полстипендии на букет роскошных роз.

Да уж, Иван, молниеносно перескочивший с десяток этажей социальной лестницы (у многих жизнь уходит, чтоб переползти на следующий, а большинство так и умирают, где родились), вообще игнорировал некоторые непреодолимые для Катерины вещи.

Так, например, у него в системе работал бывший губернатор, которого он за большие деньги отмазал от тюрьмы.

— Зачем он тебе? — удивилась Воскобойникова, когда узнала. — Он же хапуга из хапуг. За всю жизнь ничего стоящего не создал.

— И не надо, — засмеялся Басаргин. — Я ему другие цели определил.

— Какие? — не понимала Катя.

— Он все про всех знает — первое, — начал загибать толстые пальцы Иван. — Он не продаст, потому что его все ненавидят, — второе. Третье — нынешний губер видит, что и для него может быть завтра создан запасной аэродром. И умеряет сегодняшние аппетиты. А вообще — пальцев не хватит, чтоб объяснить, зачем этот хмырь мне нужен.

— Все равно неприятно с ним работать, — брезгливо повела носом Воскобойникова. — Даже если ты прав.

— А я с ним и не работаю, — уже серьезно сказал Басаргин. — Я с ним обеспечиваю возможность работать другим. Гораздо более созидающим личностям.

Несколько раз Иван просил Катю помочь в своих делах. Когда дело касалось только знакомства и представления, Воскобойникова не отказывала. Однако лоббировать невыгодное стране решение — но весьма выгодное для империи Басаргина — отказалась наотрез.

Это, наверное, и была их первая серьезная размолвка.

— Пытаешься быть святее папы? — усмехнулся Иван.

— Нет, — спокойно ответила Катя. — Пытаюсь просто честно выполнять свою работу.

— А про твоего министра хочешь расскажу? — предложил Басаргин. — Минут на сорок хватит. И статей на двадцать. Уголовного кодекса. А уж лет — не сосчитать.

— Не хочу, — отказалась Катя. — Наверное, ты прав. Но то, что я лично для него — и с ним — делаю, стране точно полезно.

— То, что ты делаешь, — не сомневаюсь, — скривил губы Иван. — Но ты вокруг-то посмотри.

— А зачем? — спросила Воскобойникова. — Зачем мне смотреть вокруг? Чтобы модернизировать свои взгляды? Мне еще отец говорил — у каждого своя совесть.

— Ага. И на воротах Освенцима тоже было написано: «Каждому — свое».

Катя не захотела продолжать этот разговор.

Все она знала.

Все понимала.

Но каждый действительно выбирает для себя. Ей комфортно не воровать и не химичить. И во власти, кстати, отнюдь не одна она такая. Просто власть, утеряв противовес в лице реальной оппозиции, утеряла и единственный реально сдерживающий коррупцию фактор.

Но тут она уж точно ничего поделать не может. На митинги с оппозиционерами не пойдет. И оппозиционеры, имеющиеся на данный момент, ей конкретно не по душе. И сами митинги тоже.

Каждый выбирает сам. Вадька вон выбрал российский флот. Чистов выбрал детей и Катю. Майка — гигантскую интернациональную компанию.

Катя — служение по мере сил и за очень хорошие деньги в администрации страны. А Басаргин — построение страны личной, живущей не только по российским, но и по басаргинским законам.

Что ж, это его право.

А ее право — не делать то, что считает неправильным.

Теперь — о семейной жизни.

Ее новая семейная жизнь складывалась не то чтобы непросто, но, скажем так, нестандартно. Про то, что редко виделись, — понятно. Однако Вадька, когда станет командиром океанского корабля, тоже будет по нескольку месяцев не видеть свою Тамару. Правда, у них наверняка общий кошелек. С Иваном так сделать сложно. Он с ней на тему денег вообще ни слова не сказал. Просто его курьер привез конверт, а в нем — платиновая карта известного банка, оформленная на ее имя.

С этим же курьером эта самая карта и уехала назад.

С семейным гнездом пока тоже не сложилось.

Басаргин наотрез отказался переезжать в квартиру чрезвычайного посла. Катя вообще заподозрила, что Иван так и не простил послу недоверия насчет басаргинского будущего. Именно так: не то, что Катю удержали, а то, что величия Ивана не прочувствовали своевременно.

Катя тоже не хотела жить хоть и в роскошном, но гостиничном номере.

Иван обещал подумать насчет дома. Однако дом, даже при наличии больших денег, все равно не быстрая песня. Да и ездить из загорода на работу Катерине не хотелось.

Зато секс у них был. И не просто был, а — безумный. Иван был круче, чем в молодости. Катя и на первого мужа в этом плане никак не могла пожаловаться. Скорее уж она была инициатором отложить и перенести на потом — очень уставала на службе. Но здесь сложилось все вместе. И страсть. И отложенные на двадцать лет желания. И, конечно, завоевательные наклонности Ивана.

Он же все завоевывает вокруг. А где, как не в сексе, это проявляется ярче всего?

Когда они впервые после разлуки встретились — полдня не вылезали из постели. Сейчас чуть успокоились, но все равно, на той же экономической конференции, где, не сговариваясь, оказались оба, он ей устроил бурную ночь.

Уже утром, встав пораньше, чтобы Басаргин не увидел ее со сна — с Чистовым она об этом как-то не думала, — Катя обнаружила в ванной пустую облатку из-под виагры.

В следующую встречу проследила уже специально. И ужаснулась:

— Иван, что ж ты делаешь? Ты же сердце сорвешь!

Он, спокойно проглотив последнюю пилюлю, спросил в ответ:

— А ты пошла бы за импотента?

— Не знаю, — честно ответила Катя. — Может, и не пошла бы. Но мертвый муж мне тоже не нужен. Я лучше неделю-другую потерплю без отношений.

— Я лучше буду мертвым мужем, чем живым импотентом! — заржал Иван и крепко сжал ее в своих объятиях.

Потом она некоторое время реально ни о чем не думала. Но после душа неприятные мысли вернулись. На эти чудесные ночи он берет в долг у собственной жизни. Нет, Катя не против виагры и иных научных достижений. Жизнь не должна кончаться в сорок или пятьдесят лет. Но если ты любишь своего мужа, то ты не готова получать удовольствие любой ценой. По крайней мере, Катя не готова.

Воскобойникова еще дважды попыталась обсудить эту щекотливую тему.

Ведь если они когда-нибудь съедутся, он убьет себя этими безумными дозами.

Впрочем, жизнь проистекала так, что скорый съезд новоиспеченным супругам пока не грозил. Так что и проблема хоть оставалась острой — Катя в минуты близости теперь думала о его больном сердце, — однако перестала быть чрезвычайной.

Кстати, их отношения пока не были никак оформлены. Катя официально была замужем за Чистовым, благо тот никоим образом не возражал. Басаргин же был женат на Ли Джу, к которой, похоже, стал равнодушен, хотя сам рассказывал, что в свое время влюбился как мальчишка. Но это бывает с завоевателями.

Разводиться с ней, как он сказал, несвоевременно. Так и сказал — «несвоевременно». У него с ее отцом готовится какая-то крупная сделка, связанная с обменом акций, и Ли Джу-старший, хотя знал об их фактическом разрыве, соглашался на нее только в том случае, если его единственная дочь будет официальной женой Басаргина. Это сильно уязвляло Катю. Но не будет же она просить Басаргина узаконить с ней отношения. Да еще не факт, что, если даже попросит, он пойдет ей навстречу. Сказал же — несвоевременно…

Еще он сказал, что впишет в завещание Катю и Майку, которую твердо считал своей дочерью. Катя попыталась объяснить ему, что ей, Воскобойниковой, его завещание без надобности, а у Майки оно вряд ли что-нибудь вызовет, кроме негодования, потому что она искренне считает Басаргина виновником развода родителей, который она переживает почти так же тяжело, как и свой собственный.

А еще Катя скучала по Чистову. Говорят, хорошо с тем прожить жизнь, с кем не скучно. С Чистовым скучно точно не было, но все было — как бы это точнее выразить — предопределено. Чистов был абсолютно предсказуем. Это хорошо, очень хорошо. Однако должна же быть в жизни какая-то загадка.

Вот с Басаргиным загадок — полные руки.

Начиная с того, что каждый раз неизвестно, когда и где они теперь встретятся. А заканчивая — супернеопределенностью в любой области их совместного будущего.

И тоже совсем не скучно.

Но почему-то она постоянно скучает по Чистову.

Кое-что из не высказанного вслух

Вера Дмитриевна Ванина, учительница литературы, бывшая классная руководительница Кати Воскобойниковой, пенсионерка. Город Москва

Я Катюшку давно не видела, много лет уже, а тут встретились. В дверях гастронома. Он, правда, давно уж не гастроном, а супермаркет, но мне так привычнее.

Идет на каблучках, вся ладненькая, в платьице красивом и, видать, дорогом, — никак ей ее сорока пяти не дашь.

Обрадовалась мне, остановилась — точно не из вежливости. Мы всегда друг к другу хорошо относились — может, потому, что все вокруг ею восхищались, а я — жалела.

До сих пор не забуду, как нашла ее, зареванную, в уголке спортзала, за сложенными стопкой матами. Классе в пятом она была. Точно в пятом: первый год после начальной школы. Другая девочка, из нашего же класса, шепнула: «А Воскобойникова в спортзале спряталась и ревет!»

Это была полная неожиданность. Плачущая Воскобойникова — картина представлялась невероятной. Я испугалась очень, подумала — у нее в семье что-то ужасное произошло. Прибежала. Она такая жалкая была.

Всегда причесанная, умытая, как с плаката «Будь готов!». А тут — даже ростом уменьшилась. Потом я уже сообразила, что она всегда пряменькая ходит, как на сцене. Здесь же горе переживалось без зрителей.

— Что случилось, солнышко? — спросила я.

— Ничего, — ответила она, тщетно пытаясь кулачками вытереть слезы.

Я взяла ее, как маленькую, на руки — при моей комплекции это было несложно, да и молодая была. Прижала к груди.

— Успокойся, Катюшка, — сказала я. — Сейчас во всем разберемся. — Мне уже было ясно, что проблема скорее духовная, чем материальная.

Она сначала попыталась вырваться из моих рук, а потом вдруг уткнулась мне в грудь и выплакалась с облегчением.

Я не стала тащить ее из зала. Устроились здесь же, на скамейке.

— Ну, рассказывай.

И она после короткого раздумья рассказала, что ожидала стать первой на районной олимпиаде, а стала второй.

— Не страшно, — сказала я. — На городскую едут все три призера.

Впрочем, мы обе понимали, что дело отнюдь не в олимпиаде. Это просто повод, спусковой крючок. Причина гораздо глубже и неприятнее.

— Со мной никто не дружит, — проговорила она тихо.

— Ну, ты скажешь, — не согласилась я. — Да за тобой полкласса табуном бегает. И плюс еще — из параллельных.

— Мальчишки — да, — шмыгнув носом, согласилась Катюха. — А девочки меня не любят.

— И при этом все хотят с тобой дружить.

— Вроде хотят, но мне кажется, они рады любой моей неприятности.

— Все не так страшно, — вздохнула я. Похоже, мне предстояло обсудить пусть с умным, но еще ребенком совершенно недетскую тему. — И потом, разве не ты заводила во всех классных делах?

— Они меня не любят, — повторила Катя, снова всхлипнув. — Они не настоящие подруги. Подруги должны радоваться, если у меня что-то получается.

— А ты всегда рада успехам соперниц? — осторожно спросила я. — Ну, на своих легкоатлетических соревнованиях, например. Или на танцевальных.

— Но там же спорт, — возразила девочка. — Сами говорите — соревнования.

— Катенька, милая, — улыбнулась я. — Вся наша жизнь — это соревнование.

— И папа мне так же говорит, — еще больше расстроилась она.

— Боюсь, что мы с твоим папой вкладываем в это понятие немножко разный смысл, — мягко сказала я, не отпуская от себя притихшую девочку.

— В чем — разный?

— Папа ведь всегда хочет, чтоб ты была первой?

Это стандартная болезнь всех пап, родивших вместо мальчика девочку. Но об этом я не стала говорить.

— Конечно, — не поняла Катюха. — А разве можно иначе?

— Можно, — ответила я. — Главное — быть не первой, а счастливой. Это не всегда взаимосвязано.

— То есть можно быть последней и счастливой? — не поверила она.

— А почему нет? — Я попыталась вывести девочку за грань привычных стереотипов. — Представь себе, что ты не добежала марафон, сошла с дистанции. Ужас, правда?

— Правда, — согласилась она. — Я никогда не схожу с дистанции. Папа говорит, надо бежать до второго дыхания.

— Твой папа мудрый, — теперь согласилась я, но продолжила свою линию: — Так вот, сошла ты с дистанции. Сидишь, плачешь. Как сейчас. А тут на велосипеде едет принц. Поразился твоей красоте, а ты — его, влюбились вы разом и все такое. Но если б ты по-прежнему бежала в толпе марафонцев, вы бы с ним просто не встретились, разминулись. Понимаешь, к чему я?

— А если я сошла с дистанции, а принц не пришел?

— Такое тоже бывает, — вынуждена была признать я. — Я просто хочу сказать, что жизнь сложнее любой модели. Даже построенной таким мудрым человеком, как твой папа. И еще хочу сказать, что ты, в своей гонке, много чего пропускаешь.

— Что я пропускаю? — спросила Катюха, но, по-моему, она уже сама дошла до ответа. И это очень меня обрадовало.

— Тебе не хватает настоящих друзей, но ты же не идешь им навстречу.

— Вы Вовика имеете в виду? Так я с ним дружу.

— Когда есть время, правда?

— Правда, — потупила она глазки.

— А он — настоящий друг. И на настоящего друга всегда должно находиться время. Машеньку Карамышеву ты тоже не замечаешь?

— Да я вижу, как она за мной ходит. Но, Вера Дмитриевна, она такая чуня! Чулки перевернуты, в очках, ни побегать, ни попрыгать. Мальчишки заденут — сразу реветь.

— А ты заступись. Я же вот за тебя заступаюсь, когда ты ревешь. Даже если вовсе не из-за мальчишек.

Катюха задумалась.

— Машка умная, — наконец задумчиво проговорила она.

— Главное не в этом, — возразила я. — Главное — что она в тебе души не чает. И уж точно не будет радоваться твоим неприятностям. В общем, друг мой, смотри по сторонам внимательнее — обнаружишь много интересного. И постарайся понять, что любая победа сама по себе счастья не принесет.

Катя уже успокоилась, мы вскоре вышли из спортзала — я отправилась проверять тетрадки с домашним заданием, она пошла домой. Я выглянула в окно — могла и не выглядывать: ее верный Санчо Панса, Вовик Чистов, уже тащил ее школьный ранец.

Да, так с чего я начала? Вот ведь, старость — не радость! Ну, конечно — я встретила Катюшку у гастронома. Она тут же отпустила водителя на огромной черной машине, схватила меня за руку и потащила в кофейню.

Мне было неловко, я знала, что платить будет Катя — там чашка чая стоит, как пять моих обедов. Но отказаться сил не хватило — так хотелось поговорить с девочкой.

Катюша заказала для себя большую чашку крепчайшего кофе, а мне, как я ни упиралась, — мое любимое какао с шарлоткой. Оказывается, помнит с наших школьных застолий. Мне было очень приятно.

— Как жизнь? Как детки? — спросила я.

— Все, в общем-то, неплохо, — ответила она. Но глаза были какие-то невеселые.

Я не стала лезть ей в душу, спросила только про Вовку Чистова — такой же он сумасшедший папашка, как раньше, или подуспокоился.

— А мы с Вовой расстались, — огорошила меня Катерина. И по ее заблестевшим глазам я поняла, что эту тему сейчас лучше не трогать.

Катенька сидела за столиком прямая, красивая, молодая.

А мне хотелось, как тогда, в полутемном пустом спортзале, обнять мою маленькую глупую Катюху, прижать ее к груди и дать выплакаться, а потом еще раз попросить внимательнее смотреть по сторонам и не гоняться за верхней ступенькой пьедестала почета.

Через полчаса мы расстались.

Я долго смотрела ей вслед и просила Бога, чтоб он открыл ей глаза и послал удачу.

12

Майка шла к месту встречи, как к месту казни.

Вроде все уже решено, все сказано. Но как вспомнит недоумевающие Сашкины глаза — и половины решимости как не бывало. Он ведь хороший, ее Сашка. Добрый. И любит ее по-настоящему — настолько, что уже третий день не ходит вечером в клуб. Правда, на лекции пока тоже не ходит, говорит — начнет с понедельника. Прямо этими словами.

Папик когда-то — еще в детстве — назвал их формулой неудачника. И надо сказать, чертовски неприятно слышать формулу неудачника от собственного мужа.

Вот почему Майка пока осталась жить на новой «старой» квартире. И вот почему на сегодняшней встрече — оценив, видать, ее судьбоносность — будет присутствовать Сашкин отец, Николай Андреевич. Майке даже слегка неудобно — она представляет его загрузку. Но вот счел нужным, выбрался из Москвы, хотя и всего на один вечер. Двадцать часов полета на два часа в ресторане. Приличное обременение для любых переговоров. Впрочем, сынок у него единственный. Однако Майка все равно испытывает уважение к поступку Николая Андреевича. Хотя, может, лучше бы он больше времени уделял Сашке раньше, тогда бы и такие перелеты не понадобились.

Сама же Майка пока живет по ею же выработанному жесткому плану.

Для начала съехала из роскошной квартиры, которую Сашка получил от отца к началу учебы и адрес которой уже известен всей русскоговорящей золотой молодежи Нью-Йорка. Вот почему заниматься там было просто невозможно — тусовка шла круглосуточно, лишь на время мажоры выкатывались на своих «мерсах» и «БМВ» в какие-то пафосные, но от этого не менее злачные места.

Однажды Майка не выдержала и предложила тусовщикам немедленно убираться восвояси, со всеми своими бутылками, сигарами и понтами. Так ее демарша сначала даже не заметили, а заметив, все внимание сконцентрировали на Сашке. Он же хозяин. А она — всего лишь его жена. Сашка, попав в неловкую ситуацию, как всегда, начал глупо улыбаться и пытался пустить дело на самотек. И лишь когда Майка сказала, что в противном случае квартиру покинет она, народ потихоньку разошелся. А любимый стал ныть и нести всякую хрень, что, мол, так себя в обществе не ведут, что это плохой пиар и что все должны жить дружно, особенно вдали от Родины. Это еще сильнее взбесило Майку, потому что настоящая Родина большинства Сашкиных друзей — в заднице. Ибо они — паразиты по определению, то есть родственники глистов.

Новое ее жилье было на порядок менее комфортным. Хотя — грех жаловаться. В стандартном двухэтажном бруклинском домике из темно-красного кирпича ей выделили комнату. Даже скорее квартиру, потому что вход в нее отдельный, со двора. Теоретически это хозяйственное помещение. Но все восемь деток Дворы-Леи уже давно выросли. У двух из них — дома по соседству. Так что площадь освободилась.

Майке там кажется очень уютно. Семь ступенечек вниз — счастливое число. Окна тоже есть, просто начинаются прямо от земли и выходят в крошечный задний дворик. Метров двадцать квадратных, не больше. Но восемь сортов замечательных роз Майка там насчитала, при том что садовника, как и любой другой прислуги, в этой весьма состоятельной семье не было.

Встретили ее замечательно.

Двора-Лея и ее муж, Исаак, очень обрадовались. Дети — тоже. Двое, которые живут рядом, уже забегали поздороваться. Двора-Лея приняла живейшее участие в ее положении, так что телефончики русскоговорящих акушеров и гинекологов, привезенные папиком, не понадобились: у Дворы были свои связи, основанные на личном богатом опыте.

Забавно, что оба врача, которым она показала Майку, были с русскими фамилиями — точнее, белорусской и украинской: Борткевич и Данько. Оба оказались евреями, Майка теперь четко разбирается в этом вопросе. В еврейских домах на косяке входной двери висит мезуза — такой цилиндрический пенал с вложенным в нее текстом из Торы: она, по мнению хозяев, оберегает дом от всех напастей.

Врачи не знали по-русски ни слова. Но когда Майка у гинеколога в его пыточном кресле вдруг слегка запаниковала, тот улыбнулся ей и чистенько пропел несколько слов из знакомой с детства колыбельной. Точнее, мотив был от колыбельной. А слова, повторяемые четырьмя — или более? — поколениями теперь уже нью-йоркских матерей, давно утратили свой украинский смысл.

Все у нее и у малыша оказалось хорошо. Майка настояла на УЗИ, хотя Двора-Лея не советовала. Но когда Майка все-таки сделала исследование, то на следующий день получила подарок от хозяев. Оказалось, что Двора, везде сопровождавшая Майку, взяла копию картинки у Данько, а Исаак оформил ее в красивую рамочку с надписью на английском «Мое первое фото».

Было смешно и приятно.

А еще ее пригласили на субботнюю трапезу.

Она уже бывала на подобных встречах в этой семье. Все будет очень долго, немножечко скучно и необыкновенно, просто фантастически вкусно.

Когда Майка посетовала, что с такими обедами наберет много лишних килограммов, Двора-Лея только посмеялась и предположила, что Всевышний не допустит никаких проблем. Это было ее повседневное предположение, она раз двадцать в день уверяла в этом себя и окружающих.

«Все-таки хорошо им живется, — подумала Майка, — с такой непоколебимой уверенностью в свои особые отношения с Богом».

Размышления ее на этом прервались, потому что она уже почти дошла до цели.

Вон и Сашкин «Феррари» стоит, ярко-красный кабриолет. Это ж надо, такую дурь — и за такие деньги. В городе вонь, шум. Крышу опускали, наверное, раза три, и то ненадолго. Но у мужа на подобные штуки есть веское обоснование, которое тоже бесит Майку — возможно, именно потому, что исходит от Сашки.

Он, покупая за бешеные деньги очередную фигню, делает умный вид и важно произносит: «Положение обязывает». И смех, и грех. Положение глиста.

Судя по тому, что рядом стоял еще один, черный, дорогой и при этом прокатный «Мерседес», Николай Андреевич тоже присутствовал в ресторане.

Место было не из тех, куда требуется ходить, раз положение обязывает. Так что случайные «мерсы» сюда не подъезжали. Кабак выбрала Майка — она его нашла еще в прежний приезд, недорогой, со среднеамериканской кухней. Ничего особенного, кроме того, что располагался он, как и многие нью-йоркские рестораны, прямо на причале, а его панорамные окна смотрели в океан, точнее, на Гудзон, недалеко от того места, где недавно один умелый и чертовски везучий пилот посадил свой «Боинг», в котором птицы, как террористы-смертники, ценой собственной жизни заглушили оба двигателя. Пилот прославился на всю Америку и даже на весь мир: ни один человек при этом знаменитом приводнении не погиб.

Майка вошла в самораскрывающиеся стеклянные двери и двинулась по длинному широкому коридору. В стороны от него отходили залы и кабинеты, но она четко и осознанно шла к океану.

Вот сюда она привела Сашку, когда они, уже вдвоем, приехали в Нью-Йорк.

Здесь он признавался ей в любви и говорил, как бескрайне счастлив.

Самое обидное, что не врал.

Эх, кто бы мог подумать, что все так кончится.

Впрочем, раз она сюда пришла, значит, шансы еще есть. Или ей просто страшно признаться даже самой себе, что ее семейная жизнь закончена навсегда?

Вот они. За столиком.

Трое.

Так, первые новости. Третий — явно американец. Они, если пообвыкнуть, сразу отличимы от наших. Странно.

Майке казалось — и сейчас кажется, — что третий здесь лишний. Она и насчет Николая Андреевича сомневается. Но с ним уже был договор, так что — пусть будет.

— А почему нас четверо? — поздоровавшись, спросила Майка.

— Адвокат, — угрюмо буркнул Сашка.

Так, похоже, все упрощается.

— Боюсь, вы неправильно поняли, Майя, — это уже Сашкин папа. Он всегда обращался к невестке на «вы». — Сэм нам понадобится, но чуть позже. А для чего — я сейчас хочу объяснить.

Американец по просьбе Николая Андреевича пересел за соседний столик, куда ему принесли обильную и дорогую еду.

Николай Андреевич взял на себя ответственную функцию модератора.

— Я полагаю, — начал он, — положение серьезное.

— Я тоже так полагаю, — согласилась Майка.

Сашка фыркнул недовольно, но ничего не сказал. Впрочем, собеседники поняли его позицию: что может быть серьезного, если все здоровы и молоды, денег — куча, а Америка — прекрасная страна?

— Если в двух словах, Майя, вы считаете, что Александр — патентованный бездельник и у него нет будущего.

— Если в двух словах — да, — подтвердила Майка.

— Ну, вы даете, — не выдержал Александр.

— Помолчи, — перебил его отец.

— А по-моему, пусть лучше говорит, — сказала Майя. — У него же есть право голоса.

И Сашка заговорил.

— У меня такое ощущение, что все вокруг спятили, — взял он быка за рога. — Нам только по двадцать три года. Мы молоды и сильны. Мы любим друг друга. У нас скоро будет ребенок. У нас нет никаких материальных проблем. Что плохого в нашем будущем?

— Ты не защитился в Москве. Ты не учишься здесь, — сказала Майка. — Я уж не говорю про работу.

Сама Майка, кроме того, что получала МВА, подрабатывала постоянно, а последние два месяца ее взяла на стажировку крупная интернациональная компания, конечно, пока в лице маленького местного отделения. Но ей уже сказали, что возьмут в штат, несмотря на очевидность ее положения.

— Ты же помнишь московскую историю, — загорячился Сашка. — У меня вымогали деньги. Ты сама запретила мне платить за диплом.

— Я платить запретила, а не писать и защищать, — отрезала Майка.

Сашка попытался еще повыступать — он так и не понял, что именно напрягает жену, — как в разговор вступил Николай Андреевич.

— Мне давно все ясно, — устало сказал он. — Я все как-то надеялся, что само собой образуется. Но, наверное, уже не образуется.

— Да что ж вы меня все хороните, — не выдержал Сашка. — Можно подумать, я законченный наркоман или алкоголик.

Майка вздрогнула. На воре, что ли, шапка горит?

Она дважды находила в туалете их квартиры шприцы. А уж про кокс его гости в открытую говорили.

— А что, и это возможно? — как-то разом посерев, спросил у Майки Николай Андреевич.

— Надеюсь, нет, — сказала она, похоже, возвращая его к жизни. — Но одно из моих условий — чтобы Сашка прошел тест на наркоту. Мне ребенка рожать и воспитывать. И я не собираюсь ничего упускать.

— Ты не забыла, что ты на седьмом месяце? — усмехнулся Сашка. — Даже если б я был наркоман, проходить тесты поздно. Уже ничего не изменишь.

— Изменишь, — недобро усмехнулась Майка. — Если окажется, что ты употребляешь, я пойду на пренатальную программу реабилитации. Есть такие. А ты лишишься родительских прав.

— Да не употребляю я! — чуть не заплакал Сашка, не ожидавший такой жесткости. — Ну, может, курнул два раза.

— Или три, — сказала Майка.

— А это преступление? Мы с тобой были в Амстердаме. Помнишь, сколько там таких кафе?

— Я не собираюсь жить в Амстердаме, — устало сказала Майка.

К столу подошел официант.

— Что вы будете, Майя? — спросил Николай Андреевич.

— Воду без газа.

Сашка, хоть и был весь в переживаниях, заказал салат с морепродуктами и стейк средней прожарки.

Его отец, как и Майка, ограничился водой, которой сразу запил какую-то таблетку.

— Еще что-то скажешь? — спросил он сына, вернувшись к роли модератора.

— На лекции начинаю ходить с понедельника. В клубы вообще не хожу. Ложусь спать в одиннадцать часов вечера, один. Что еще нужно, чтобы ты вернулась? — спросил он у жены.

— Чтоб понедельника не ждал. Чтобы завтра начал. «Начать с понедельника» — формула неудачника. Мой папа крепко вбил нам с Вадькой в головы.

— Знаешь что, Майка, — перешел в наступление Саша. — Для тебя твой папа — главный авторитет. Он и мне симпатичен, не спорю. Но почему ты меня считаешь неудачником, а его ставишь в пример и цитируешь?

— Только цитирую, — сухо поправила молодая жена. — В пример не ставлю. У каждого — своя жизнь.

— Но он после института чего-нибудь грандиозное создал? — бил в точку Сашка.

— Если меня рассматривать как нечто грандиозное — то да, — улыбнулась Майка. — Я ему обязана всем, что имею и умею. Вадька — тоже.

— Но ты ж еще не родила, — не сдавался муж. — Может, и я возьму на себя все пеленки.

— Не возьмешь, — спокойно отозвалась она. — Пеленок уже нет. Подгузники одноразовые. Да и не будет мой описанный сын ждать понедельника. И я не буду.

Официант принес заказ. Саша, несмотря на неприятный разговор, с аппетитом принялся за еду. Майя и Николай Андреевич молчали. Когда Сашка доел, Николай Андреевич подвел итог.

— Значит, так, — сказал он. — Мой сын, безусловно, идиот.

Сашка обиженно вздрогнул.

— Претензии его жены — то есть вас, Майя, — безусловно, оправданны.

Сашка только рукой махнул, мол, говорите, что хотите. Но следующие слова отца заставили его сильно напрячься.

— Я все это понимал и раньше. И хотя виноват не меньше Саши, исправить сейчас вряд ли что смогу. Вот почему я позвал сюда Сэма, — тот, услышав свое имя, взглянул на Николая Андреевича, но, повинуясь его жесту, остался сидеть на месте. — Я хочу сделать следующее. Официально лишить сына права распоряжаться любыми денежными средствами, кроме карманных. Ну и, конечно, заработанных им лично.

Сашка подавленно поник на стуле. Даже принесенный десерт отодвинул. Видно, аппетит пропал.

Майя молчала.

Николай Андреевич продолжил:

— Деньги я, как и прежде, буду перечислять вашей семье. Но распоряжаться ими сможет только Майя Владимировна. — Он впервые назвал невестку по имени-отчеству. — Что скажете, Майя? У вас в руках будут все аргументы.

— Не нравится мне это, Николай Андреевич, — честно сказала Майя. — Все эти аргументы были и у вас в руках. А результаты мы видим. Теперь еще плюс наркота.

— Какая наркота? — взвыл уже по-настоящему расстроенный и обиженный Сашка. — Вы еще меня в психушку упрячьте.

— Майя, я прошу вас подумать над моим предложением, — попросил свекр.

Майке было жалко этого человека, она ему очень симпатизировала, но ответила отрицательно, объяснив, что, на ее взгляд, лучше вообще не давать денег в их семью — может, хоть тогда Сашка задумается об окружающем материальном мире.

— Но вы дадите ему шанс? — спросил Николай Андреевич. — Или все уже решили?

— Ты совсем меня разлюбила? — вдруг жалобно проговорил Сашка. На глазах у него блестели слезы.

— Боюсь, что нет, — ответила Майка. — Не разлюбила. И шанс дам. Но либо ты становишься моим мужчиной — во всех смыслах, либо будешь мужчиной-плацебо без меня.

— Что еще за мужчина-плацебо? — спросил Сашка.

— Я тебе потом объясню, — сказал Николай Андреевич. И не удержался, объяснил сразу: — Пока ты — пустышка, Майи тебе не видать.

В Сашку наконец вселилась хоть какая-то способность к сопротивлению:

— Я не пустышка. Я не хочу, чтобы Майка уходила. Но если уйдет, и без нее не пропаду.

— Ты — идиот, — второй раз за вечер оскорбил сына отец. — С твоими — вернее, моими — деньгами на тебя завтра же десяток девок кинется. За счастье почтут. Но только у тебя с ними счастья не будет. И еще, сынок. Я не вечен. А большие деньги имеют свойство стремительно исчезать. Так что лучше попробуй сделать все, чтобы Майя осталась с тобой.

— Я попробую, — вдруг покорно согласился Сашка. Его нежная психика сегодня претерпела слишком большие нагрузки.

Уже когда Майя подъезжала к дому, ей позвонил из аэропорта Николай Андреевич:

— Майя, хочу два слова сказать на прощание.

— Николай Андреевич, я с вами рада в любой день говорить, — искренне сказала Майка. Ей было очень жаль Сашкиного отца. Даже больше, чем Сашку.

— Майя, я вас очень прошу, подумайте, пожалуйста, еще об одной вещи.

— Какой?

— Вы ведь любите Сашу. Я же видел, как вы друг к другу относились в Москве.

Майя промолчала. Да и что тут скажешь?

— Но ведь Саша — не игрушка, купленная в дорогом магазине. Его нельзя сдать по гарантии или обменять на аналогичный товар, — продолжил свекр.

— Аналогичный — точно, — усмехнулась Майка и прикусила язык.

— Если вы его любите, Майя, попытайтесь ему помочь. Без вас он пропадет. Вы ведь понимаете, о чем я говорю.

— Понимаю, — вздохнула Майка.

На том и расстались.

Майка зашла в свой крошечный дворик, когда уже начало темнеть.

Подошла к ближайшему розовому кусту, резковато нагнулась, чтобы понюхать пышный бутон. Мальчишке, похоже, не понравилось: он ощутимо толкнулся у нее внутри. Кстати, Данько и Борткевич, не сговариваясь, в два голоса советовали ей избегать физических и нервных напряжений.

А как их тут избежишь.

Особенно нервных.

Правда, Двора-Лея, как всегда, потом утешила:

— Ешь, детка, что хочешь. Пей, что хочешь, и делай, что хочешь. Плохого все равно ничего не сделаешь. А даже если что не так, не сомневайся — он поможет. — И показала пальцем куда-то в космос.

13

Вот и в Москву пришло лето.

По календарю — пока еще весна. Но по жизни, несомненно, лето. И к тому же — самая приятная его часть: зелень свежая, не пожухлая и не покрытая пылью, а девушки на ставших жаркими московских улицах раскрыли восхищенным взорам свои прекрасные тела, только подчеркивая прелесть этих восхитительных недель.

Весна действовала на всех: Ната Маленькая влюбилась и забросила свои занятия на подготовительных курсах. Волкова места себе не находила, чувствуя ответственность за племянницу. Чистов же был на стороне девчонки: та как-то созналась ему, что вовсе не желает, как тетя, всю жизнь сводить дебет с кредитом. Бесшабашный нырок в омут любви показался ей куда более увлекательным занятием.

Владимир Сергеевич тоже беспокоился за девчонку. Он так был устроен, что беспокоился за окружающих, причем — за всех без исключения. Возможно, нечто от генетически переданного ощущения вождя маленького племени. То, что за дальним лесом, волновало мало. Но то, что было в своей маленькой пещерке, все касалось его лично. Поэтому он не поленился, выяснил, с кем же закрутила роман Ната. Оказалось — нормальный парнишка, работающий студент, на два года старше ее.

Ну и пусть. Получится что-либо в дальнейшем — хорошо. Не получится — все равно нужен свой опыт, даже отрицательный. По крайней мере, здесь не было ни грязи, ни криминала. А то уж Волкова чего только не надумала, вплоть до одурманивания девочки наркотиками и ссылки в бордель.

Слава богу, все было проще и обычнее.

Значит, так тому и быть.

Да что там говорить про юную Нату.

Сам Чистов и тот не избежал шального дыхания весны. Три недели назад он вдруг понял, что некие, казалось бы, давно забытые побуждения просто мешают ему работать. Привыкший к спокойному самоанализу, поставил себе диагноз и сильно задумался, не зная, что делать дальше.

С новой любовью явно не складывалось — старая не давала. Не проституток же вызывать? Чистов ничего не имел против жриц любви, считая, что они выполняют важную социальную роль — снижают уровень агрессии в обществе. Но сам пока не был готов воспользоваться их услугами.

Проблема решилась сама собой.

Они с Натальей снова уходили с работы последними. Фирсова, как и в первый раз, выступила инициатором. Но теперь не случайного взрывного секса в офисном коридоре, а спокойного и неторопливого — в номере гостиницы, благо сегодня с комнатами на час проблем нет. Они поднялись на этаж. По очереди приняли душ. А потом, не спеша и не опасаясь быть застуканными уборщицей, постарались доставить друг другу удовольствие.

Наталья оказалась довольно опытной в некоторых интимных вопросах. А Чистов, благодарный ей за инициативу — сам бы, наверное, не решился — и за физическую радость, тоже постарался, чтобы женщине было максимально приятно.

В общем, покидали они гостиницу, как говорится, усталые, но довольные.

И все же Чистов понимал, что это — эрзац требуемых ему лично отношений. Но даже эрзац отношений для живого человека лучше, чем их полное отсутствие.

Впрочем, мысли о сексе в это раннее утро мало интересовали совладельца «Птицы счастья», хотя беседовал он в своем кабинете все с той же Натальей Фирсовой. И платье на ней было то же, что в день их посещения гостиницы. И Чистов легко мог представить, что под платьем.

Но он так устроен, что коль начали о работе, то и думать будет о работе.

Первым вопросом был самый приятный — дележ заработанных денег.

Наталья доложила результаты месяца: лучше, чем раньше. После зарплат, аренды и всех налогов — без малого одиннадцать тысяч долларов, по пять с половиной на брата. Ну, с учетом потерь — по пять. Тоже очень недурно.

Чистов получает прежние деньги, практически не сидя на работе. А Наталья свои прежние доходы удвоила. Есть за что бороться.

— Делим или откладываем? — спросила Фирсова, кивая на толстые пачки сине-зеленых тысячных и фиолетовых пятисотенных купюр, лежавшие на столе.

— Это теперь тебе решать, — улыбнулся Владимир Сергеевич.

Наталья предложила по сто тысяч рублей каждому забрать, остальное положить в фонд развития фирмы.

— О’кей, — согласился Чистов. — Но на закупку или если еще чего замутим, все равно придется кредитоваться.

— Это верно, — согласилась Фирсова. — Однако и запас не помешает.

Вторым вопросом как раз был закупочный или «замутить чего-то еще».

Здесь основным докладчиком была Марина Ли Джу. Она вошла, как всегда, спокойная, села рядом с Натальей напротив Чистова.

Сейчас, в круглых очках, узких джинсиках и маскирующей грудь серой кофточке, она снова выглядела ботанкой-старшеклассницей.

— Вот что я в итоге нашла. — Марина выложила на стол три листа бумаги, аккуратно размеченные цветными фломастерами. — Красным — позиции, в которых больше пяти «концов» между закупкой и розницей в Москве. Синим — от трех до пяти. И наконец, зеленым — до трех.

— Ну, зеленый можно, наверное, вычеркнуть, — предположила Фирсова. — Привезти, растаможить, складировать и продать — в убыток попадем.

— Смотря что везем, — не согласилась Ли Джу. — Вот, например, — она произнесла что-то совсем невнятное для русского уха. — Его можно в Москву ввозить более тонны в месяц. Все уйдет в китайскую диаспору, я в принципе уже договорилась. Рентабельность операции — с учетом ежеквартальной поставки — двадцать процентов. Не двести, конечно, но при отсутствии форс-мажора — практически гарантированно.

— А сколько в деньгах будет? — спросил Чистов.

— Полторы тысячи евро чистой прибыли в месяц.

— При обороте примерно в восемь, — задумалась Наталья. — В квартал — двадцать пять. — И в свою очередь спросила: — А почему, если сбыт гарантирован, никто это не возит?

— Мелкие деньги, — объяснила Ли Джу. — Никого не интересует.

— Ну, для нас — не такие уж и мелкие. Особенно если ежемесячно, — подытожила директор. — Думаю, годится. В качестве одной из позиций.

— Марин, ты хоть объясни в двух словах, что это такое, — рассмеялся Чистов. — Сувениры? Гаджеты? А то, не дай бог, еда? Нас же санинспекторы одолеют.

— Не еда, — своеобразно объяснила Марина. — Но для еды, — еще более своеобразно закончила она свое объяснение.

— Понятно, — не стал углубляться Чистов.

Затем они продолжили изучение Марининого списка.

Поработала она очень неплохо: для дальнейшего — уже детального — исследования легко смогли набрать четыре позиции, не считая первой, где все было понятно с деньгами. Единственно, что импортер так и не понял: что же он такое ввозит?

Закончила же свой доклад Марина и вовсе неожиданно.

Она сказала, что возить китайские товары, конечно, хорошо, но малоперспективно. Это было правдой: сильным торговцем без сети сбыта и серьезных оборотных средств «Птица счастья» стать не могла.

По этой же причине Марина отвергла — после детального анализа — варианты с «навозным» и «опилочным» бизнесом. Вариант со спиртовой бардой она даже рассматривать не стала: очень ядовитая штука, не дай бог прокол — всю жизнь будешь расплачиваться.

Главным же делом будущего Марина видела участие в проекте с экологической деревней.

Наталья, послушав несколько минут, самоустранилась: сказала, что это очень далеко от ее сегодняшней деятельности. В общем-то, так оно и было.

Поэтому дальнейший разговор Чистов и Ли Джу перенесли на дорогу: они собирались сегодня же посетить поля маркиза Карабаса.

Вообще-то, владельца земли, очередного приятеля Береславского, звали Марк Барабаш. Но «маркиз Карабас» звучало как-то привычнее.

Поехали на «четверке» «аудюхе» Чистова.

Время, начало двенадцатого, выбрали — хоть и не специально — удачное: раньше — все в пробках из едущих на работу. Ехать же еще позже — рискуешь не успеть за день: до полей «маркиза» надо было преодолеть более сотни километров, причем двадцать из них — по Москве.

Пробки, к счастью, оказались не жестокими, но к тому моменту, как выскочили на Новорижское шоссе, около часа потеряли. Можно было бы ехать и по Минскому, однако сообща решили, что по широкой Новой Риге все равно будет быстрее. Да и нельзя считать этот час потерянным.

Чистов на автомате — хоть коробка и была с ручным переключением — втыкал передачи, тормозя и ускоряясь на бесчисленных светофорах, что никак не мешало ему вникать в выкладки Марины.

А идеи у нее были глобальные.

Более всего ее грело, что основатель проекта вовсе не хочет в итоге получить десяток изб с населением из бородатых мужиков в зипунах, пашущих землю деревянной сохой и поклоняющихся Перуну.

Она тоже мечтала о современном проекте, одновременно научно-исследовательском, социальном и прежде всего — даже не сельскохозяйственном, а коммуникационно-экологическом. При этом Ли Джу совершенно трезво просчитывала экономическую сторону предстоящего бизнеса и сопутствующие риски.

Предварительные переговоры с Карабасом — «Тьфу, черт, — выругался про себя Чистов, — ляпнешь же где-нибудь вслух» — велись серьезные. Тот очень настроен на сотрудничество. И потому, что видел в Ли Джу — Чистов отдавал себе отчет, что в ней, а не в нем, — хорошего аналитика. И потому, что мгновенно выяснил бизнес-вес Марининого папы и политические связи жены Чистова. А также — потому, что (как он сам признался) от Береславского подлецы не приходят.

Они уже давно съехали с Новой Риги и теперь пилили по неплохого качества бетонке, только узкой, пару раз пересекавшей по пути речку Рузу по аккуратным одинакового вида мостам.

Потом свернули в сторону, на грунтовку, буквально на сотню метров, и остановились прямо за черным «Лендкрузером» Карабаса. Он, видно, тоже только что подъехал: еще пыль в воздухе висела. «Тьфу, черт! Барабаша!» — в очередной раз поправил себя Чистов, после чего, совершенно нерационально, решил себя больше не поправлять. Вроде не должен ляпнуть. А ляпнет — посмеются. Если Карабас умный — простит. А если неумный — то нечего с ним и проекты разводить.

Вылезли из машины, размяли затекшие ноги. С поля навстречу им уже двигался Карабас.

— Это все ваше? — спросил его Владимир после ритуала встречи.

— Да, — гордо ответил тот. — Вон от того леса до во-он того холма.

— Включая реку? — уточнил Чистов.

— Река — общее достояние. Но документы оформлены давно, так что береговая линия тоже принадлежит нам. Сейчас такой фокус уже бы не прошел.

— А те поля чьи? — Марина показала рукой на пространства через узкую дорожку, где они оставили свои машины.

— Маркиза Карабаса, — заржал собеседник. — Только не надо говорить, что вы не шутили на эту тему.

— Шутили, — созналась Ли Джу.

— Короче, здесь без малого четыреста гектаров, — подвел итог хозяин. — Я очень давно их купил. Точнее, за долги забрал. Можно было раздербанить на участки, но что-то душа к этому месту прикипела. Отсюда ж совсем недалеко до Рузского водохранилища. А лес, а просторы? Да и денег я достаточно уже заработал. В общем, когда Ефим мне идею подкинул насчет экологической деревни, я клюнул.

— И я, — улыбнулся Чистов.

— И я, — засмеялась Ли Джу. — Он меня активно консультировал, я же в альтернативной энергетике не специалист.

— Вот старый жук, — заржал Карабас. — Очень увлекающийся товарищ. И увлекающий. Надо будет ему процент дать.

— Это было бы справедливо, — согласилась Марина.

Потом они начали активно обсуждать проект. Похоже, дело действительно могло пойти. Закончили разговор около восьми вечера. Еще было светло, но ночь не за горами.

Сели по машинам и поехали обратно в столицу, рассекая просторы в приятном, мягко заливающем из-за спины солнечном свете.

Приехали далеко за девять — если на шоссе легко держали сто двадцать, то город сразу съел скорость.

Ли Джу, когда пересаживались на «Ауди», бросила свой автомобиль рядом с домом Чистова.

Владимир Сергеевич предложил Марине зайти к нему. И вновь натолкнулся на холодный взгляд.

— Марина, вы же обещали посмотреть моего Фунтика.

— Вы его Фунтиком назвали? — смутилась Ли Джу. Она действительно обещала посматривать на щенка и пока ни разу не заехала.

— Вообще-то у него какое-то породное имя. Длинное. Но мне нравится Фунтик. А еще ему идет Дурень Cлюнявый.

— Почему?

— Сейчас сами увидите.

Фунтик обнаружил себя, как только они открыли дверь лифта.

Сип, соп, визг, писк и стук когтей по полу и двери — все слилось воедино в радостную музыку встречи хозяина.

— Он еще не кусается? — на всякий случай осведомилась Марина, увидев песика — Фунтик за это время успел набрать килограммов двадцать пять.

— Нет, но зализать может до бесчувствия.

Впрочем, Марине это не грозило.

Все счастье от возвращения блудного хозяина безраздельно принадлежало Фунтику и Чистову. Щенок, несмотря на противодействие Владимира, сумел-таки взгромоздиться к нему колени и сейчас, с глупыми и счастливыми глазами, вылизывал тому лицо и уши.

— Ну, хватит, Фунтик, хватит, — повторял Чистов, а сам то и дело ласково прохаживался рукой по его черной широкой и мускулистой спине.

Однако Фунтик еще долго считал, что не хватит, пока наконец хозяин не согнал увесистую тушку с колен.

— А как он целый день терпит? — спросила Ли Джу.

— В биде научился ходить, — объяснил Чистов. — А уж утром и вечером мы с ним гуляем вволю.

— Да, я смотрю, мышечный корсет основательный. Как вам удалось его так накачать?

— Пять километров бегаем утром, три — вечером.

— Молодцы, — одобрила она.

Отдельно Фунтика тоже одобрила — пес развивался отлично. Некоторая его слюнявость — что, конечно, имело место — радикально ликвидировалась салфетками: Чистов, похоже, делал это уже автоматически, в результате чего Фунтиков вид был перманентно приличен. А еще она отметила, что в чистовской квартире не было ни малейшего запаха, которые так пугают собаконенавистников. И ни шерстинки на полу.

Молодец Чистов.

Они выпили чаю.

Фунтик все время крутился рядом, при этом неотрывно и умильно взирая на хозяина. Теперь было понятно, почему — Дурень. Не дурак — глазки для его возраста достаточно смышленые, — а именно Дурень. Ну что еще скажешь про пса, который, чтобы привлечь драгоценное внимание Чистова, даже задом наперед научился передвигаться?

— Хороший пес, — искренне похвалила Марина.

— Я уже и не представляю, как без него жил, — сказал Чистов. И внезапно замолк, вспомнив, что совсем недавно в доме была Катя. А с ней — хорошо было и без Фунтика.

Тем временем окончательно стемнело. Марина засобиралась домой — машину она оставила на парковке неподалеку. А Чистов переоделся в спортивный костюм, взял Дурня на поводок и пошел провожать девушку.

У подъезда он на секунду замешкался, ответив на какой-то вопрос пожилой соседки.

Ли Джу не стала ждать, пока они договорят, пошла дальше, сквозь арку, на тихую темноватую улицу, поэтому, когда Чистов ее догнал, он, прежде чем что-то увидел, уже все услышал.

И то, что он услышал, ему не понравилось.

Невидимый пока гражданин с угрозой крикнул:

— Эй, косоглазая! Иди сюда!

Чистов перешел на бег, отстегнув собаку.

— Кому я сказал, тварь! — продолжил тот.

А вот и он. И не один. Двое — у стены, пока не вмешиваются. Третий, самый активный, двигается за ускорившей шаг Мариной. Но на каблуках не очень-то разбежишься. Он уже догнал Ли Джу, схватил ее за плечо. Больше ничего не успел сделать: сильнейший удар сзади в ухо сбил урода с ног, тот рухнул на мокрый после недавнего дождя асфальт.

Марина обернулась и… остановилась!

— Беги отсюда! — крикнул ей Чистов.

К нему уже подлетали двое друзей потерпевшего. У первого на руке был кастет.

Нападавший замахнулся и с лету ударил.

Мимо.

Но и Чистов не сумел воспользоваться моментом, так как не убедился, что Марина в безопасности. Пока оглядывался — тот нанес новый удар.

Металл чуть задел кожу.

В мозгу вспыхнуло давно забытое — и всего-то один раз прочувствованное ощущение — желание убить. Надо было только точно понять, где третий, последний член банды.

Хватило полувзгляда.

Третьего трепал щенок — еще неумело, не жестко. Но осознанно и с ненавистью. Тот, не распознав с лету возраст собаки, был здорово напуган.

Все.

Теперь можно действовать.

Застывшее было время как будто включилось вновь.

Рука с металлом опять выстрелила в его лицо.

И — как много лет назад — обманное движение, уход в сторону — и акцентированная двойка в голову нападавшего.

Правда, теперь, когда у того хрустнула кость, мозг Чистова не сжался в животном испуге. Наверное, потому, что за спиной была так и не убежавшая Марина.

А еще потому, что в трех метрах от него Фунтик безуспешно пытался сгрызть ногу третьего мерзавца. А следить надо было за руками.

Точнее — за правой рукой, в которой появился нож.

— Если порежешь собаку — умрешь, — спокойно сказал Чистов.

Тот с ужасом смотрел на молча рвущего его штаны пса и на только что поверженных соратников. Из-под лица обладателя кастета на асфальт вытекала черная в свете далекого фонаря кровь.

— Брось нож, — еще раз сказал Чистов. — Или я тебя убью.

Тот разжал пальцы, нож звякнул об асфальт, и Дурень переключился на железку.

Чистов свистнул Фунтику, схватил не слишком напуганную Марину за руку и потащил ее по направлению к парковке. Обернувшись, крикнул продолжавшему тупо стоять парню:

— Вызови «Скорую»! Ты ничего не видел!

Тот, как зомби, кивнул, а троица, включая Фунтика, стремительно удалилась с места происшествия.

— Поехали отсюда. — Теперь инициативу взяла в свои руки Марина.

— Зачем? — не понял Чистов.

— Вам нужны разбирательства? — спросила она.

Понял. Не нужны. Он сел с ней в машину, Фунтик запрыгнул в заднюю дверь. Она завела мотор, и неприметный автомобильчик быстро тронулся. Осмотрелись уже у Марины дома.

На щеке Чистова была царапина. А завтра, видимо, появится и синяк.

Кровь была и на морде Фунтика. Сначала Чистов решил, что это кровь третьего. Но, приподняв его отвислую губу, увидел изрезанные десны и щеки — Фунтик пару раз укусил нож за лезвие.

— Дурень ты, дурень, — ласково сказал Чистов.

Марина приподняла губы и тоже осмотрела пасть собаки.

— Ничего не надо делать, — сказала она. — Там достаточно слюны.

Слюны действительно было достаточно. Чистов вытирал ее бумажными салфетками, выданными по его просьбе Мариной. Сначала следы были красными. Потом — розовыми. Минут через десять кровотечение из поверхностных порезов практически прекратилось. И в самом деле, зажило как на собаке.

Чистов непедагогично поцеловал Фунтика в морду. Тот попытался сделать алаверды, но хозяин уклонился и собрался уходить домой.

— Я вас довезу, — сказала Марина.

Владимир Сергеевич не стал отказываться.

На этот раз поехали на «бумере» — большей частью из конспиративных соображений. За полсотни метров до арки — предварительно осмотревшись — Чистов с Фунтиком попрощались с водителем и сошли.

На месте происшествия уже никого не было. Зато консьерж, многие годы здесь работающий пожилой отставник, несмотря на позднее время, сидел на посту и смотрел в свой телевизор.

«Черт, у него же еще и камера над аркой есть», — вдруг вспомнил Владимир. Там, конечно, было темно, но, похоже, разборок все-таки не избежать. И то, что они скрылись, не очень хорошо. «Однако гораздо лучше, чем если бы нас изуродовала гопота», — спокойно додумал свою мысль Чистов.

Он все ждал, что его опять охватит ужас от звука треснувшей после удара кости гопника. Но уже понял, что, скорее всего, не дождется. Что ж, с годами все меняется, даже лабильная психика боксера-неудачника.

А потом, его тогдашний соперник не пытался никого ограбить или изнасиловать.

Так что все правильно.

И пусть себе, кому положено, разбираются.

— Владимир Сергеевич, вы уже про происшествие знаете? — почему-то шепотом спросил его консьерж.

— Слышал, — уклончиво ответил Чистов.

— Двоих на «Скорой» увезли, третьего менты забрали.

— Ну и хорошо, — ответил Владимир. Он вдруг ужасно захотел спать.

— А диск я расформатировал, — показывая рукой на стоящий под столом компьютер, еще тише прошептал дед. — Меня как раз внук на той неделе научил.

— Предусмотрительный у вас внук, — улыбнулся Чистов. — Спасибо вам.

— Не за что, — усмехнулся дед. И хитро подмигнул на прощание: — А девушка-то — ничего!

Кое-что из не высказанного вслух

Наталья Фролова, директор компании «Птица счастья». Город Москва

Я — женщина приземленная. Нет, ноги у меня как раз вполне ничего, по длине — почти модельные. Просто я не витаю в облаках.

Чуть-чуть повитала — года два с половиной — и решила, что хватит.

Приехала из Саранска, потому что… Ну в общем, почему девчонки из Саранска едут в Москву, объяснять не надо. И как раз вот эти два с лишним года пыталась найти свое счастье по образцу «люкс». Искала честно: я и работать могу как вол, и быть верной как лебедиха — или кто там еще из животного мира.

Первое мое качество было востребовано постоянно. А вот второе оказалось мало кому нужным.

Сначала был женатый мужчина. Общее будущее рисовалось очень красочным, но осталось будущим.

Потом был один веселый ловкач, он мне действительно нравился. Его — то есть наша — контора занималась обналичкой. В принципе — ничего особо опасного, вся страна так работает. Единственное «но» — нельзя попадать в сферу чьих-то серьезных интересов. Кто-то украл у Родины миллиард, обналичив через крупную контору, с которой работали и мы. В итоге моего веселого бойфренда взяли под уздцы — точнее, за другое, гораздо более чувствительное, место. Сам он их не интересовал, интересовали обналичившие миллиард, и то неизвестно, с какой целью — вернуть Родине или забрать себе.

Короче, попал мой бойфренд в камеру, да не в какую-нибудь Матросскую Тишину, а в настоящее Лефортово — когда паны дерутся, у холопов очень даже трещат чубы. Просидел пять месяцев, я была рядом. Не в камере, конечно, но рядом. Странное дело, но мысли о поиске другого мужчины тогда даже в голову не пришли. Говорю же, лебедиха.

Выпустили его по какой-то сложной договоренности. Дали два дня на сборы и отъезд в республику, если не ошибаюсь, Коста-Рика. Двух дней ему хватило. Вытащил деньги из тайников, обезналичил и перевел к будущему месту нашей жизни. Даже в ночное время не залез, поэтому ночное время полностью принадлежало нам.

Я ублажала его изо всех моих сил и умений — и потому, что сама соскучилась, и потому, что он мне начал всерьез нравиться. Ну и потому что лебедиха, наверное. Лебедь-то все-таки не с курорта приехал. Из тюрьмы.

В общем, он прямо стонал от счастья и обещал вечную любовь. Правда, в Коста-Рику улетел один. Объяснил, что сначала надо устроиться.

Мог и не объяснять, я хоть и лебедиха, но голова у меня человечья.

Вот тут и появилась в моей жизни небольшая фирмешка «Птица счастья». А в моей постели — гражданский муж Виталий. Инженер, наладчик каких-то автоматических линий по выпуску микропроцессоров. Неплохой парень, неплохой мужчина. Если бы рядом не было Чистова — я была бы удовлетворена.

Но рядом был этот человек, и теперь уже не мужик тянул с оформлением семейных отношений, а женщина. То есть я.

Мне все казалось, что вот-вот у Чистова откроются глаза и он бросит свою жену, вышедшую замуж вовсе не за него, а за карьеру.

Я вообще не понимала, зачем ему такая жена.

Я видела, как он общался с Майкой — она уже большая была, лет пятнадцати, — и с сыном Вадиком. Я не очень понимала, где в этих отношениях осталось место для Екатерины Степановны.

Она красивая, спору нет. Но резиновые женщины тоже красивые, однако не сравнить с настоящими, иначе бы нам — обычным, ненарисованным — капут. К счастью, любая живая барышня — ну, или почти любая — для мужиков привлекательнее, чем самая красивая искусственная.

Что я такого нашла в Чистове? Даже не смогу выделить главное.

Мозги — несомненно. Они с таким запасом перекрывали потребности фирмы, что становилось даже за них обидно. Впрочем, Владимир Сергеевич столь активно делился интеллектом с детками и окружающими, что вопрос о бесполезности его мозгов не ставился.

Теперь о мужской силе.

Не в медицинском смысле — с этим-то я лишь совсем недавно познакомилась, — а в общечеловеческом.

Он — как скала.

За ним можно спрятаться от урагана. А еще можно очень комфортно и с удовольствием прожить целую жизнь.

Это даже мы, сотрудники, чувствовали. Конечно, не так, как его дети или жена, но чувствовали точно — во многих ситуациях проверялось.

Единственно, мне всегда казалось слишком несоразмерным использовать такие данные в таких условиях. Это как из пушки — даже не по воробьям, а по комарам.

Кстати, через несколько лет знакомства я не то чтобы поменяла эту точку зрения, но как бы скорректировала. Я увидела, как он — слово сложно подобрать, формирует, что ли? — своих детей. Совершенно неспециально, но с каким умением и с какой любовью. Ну и чем не создатель? Разве один отдельно взятый ребенок, с собственной душой и судьбой, менее важен, чем какой-нибудь большой завод?

Короче, я жила с Виталием и ждала Чистова, пока не убедилась в том, что мои ожидания беспочвенны.

Убедилась на совсем смешном примере.

Мы ходим в частную столовую — в бизнес-центре очень дорогой ресторан, поэтому мы обедаем в крошечном заведении с двумя тетушками-грузинками.

Так вот, Владимир Сергеевич, сколько лет его знаю, берет на обед всегда одно и то же. Его уже и не спрашивают, сами дают — салат из овощей с брынзой, куриную отбивную с цветной капустой. Ах да, еще компот из сухофруктов, наподобие того, которым нас поили в детском саду.

При этом — никакого фанатизма. Если блюда нет — съест другое. Но это если нет.

А поскольку Екатерина Степановна, со своими массажами и СПА, будет жить вечно, то придется мне выйти замуж за моего Виталия.

Если б он узнал о моих мыслях, ему было бы обидно. Но он не узнает.

Да и вообще не прогадает. Я вновь стану лебедихой.

Я никогда не разочарую его в постели. Я не буду финансовой обузой семьи — «Птица счастья» дает свой кусочек хлеба с маслом, а теперь еще и с икрой.

И главное — я рожу ему двух детей. А может, трех. Хоть в чем-то обставлю Екатерину Степановну.

Смешно, но я уже знаю их по голосам. Почти каждую ночь слышу.

Будет ли это отказом от мечты?

Может, и будет.

Но, во-первых, дети — это уж точно часть мечты.

А во-вторых, я не Ассоль, чтобы полжизни ждать алые паруса.

К тому же полжизни — моей женской — уже прошло…

14

Уже две недели прошло с того злополучного дня, когда Чистов-младший узнал о своем предстоящем увольнении. Но так и не пришел в себя.

Умом все понимал.

И тактику подобных действий — что ж поделать, если военные училища выпускают в два раза больше офицеров, чем нужно похудевшим в семь (!) раз с советских времен вооруженным силам. И стратегию: в этой стране люди всегда были расходным ресурсом, недаром говорят, что Москва слезам не верит. Но эта страна была единственной, которую он считал своей и которой готов был служить до последней капли крови.

Он бы простил Родине все: и плохую оплату труда, и вполне возможную бедную старость, и отнятое на службе здоровье. Он даже готов умереть за нее в бою, его ж не заставляли идти в офицеры.

Но Чистов не был готов к тому, что все его жертвы просто никому не нужны.

Тамара сначала втайне обрадовалась известию.

С такой головой и с таким упорством Вадик, конечно же, найдет себя и в мирной жизни. К тому же — не североморской, а московской.

Но когда увидела, что делается с мужем, сама встревожилась. Вадька никогда еще на ее памяти не был таким. Ему с удовольствием дали положенный отпуск, и он целыми днями, небритый и какой-то жалкий, лежал на диване в их новой квартире.

Впрочем, были у него и всплески.

Он трижды сходил на прием к морским начальникам. Последний раз — у приехавшего из Москвы ответственного сотрудника кадрового управления. Свои разговаривали сочувственно, подтверждали, что — отличный молодой моряк. Но кого увольнять? Это ж не сокращение штатной единицы, никем не занятой. Здесь все были живые люди. На втором приеме, высказав примерно то же самое, что и командир дивизиона на первом, их контр-адмирал, замкомандира базы, сам проплававший много лет на разных флотах, вдруг выматерился, как старый боцман.

— Ну что я могу сделать, что? — стукнул он по столу так, что стакан с ручками подпрыгнул. — Командиров БЧ-2 в дивизионе три человека. Все — молодцы. И ты через пару-тройку лет стал бы лучшим, у меня глаз наметан. А может, через пару-тройку лет ты бы уже и старпомом ходил. Но для этого я должен сейчас уволить одного из двоих оставшихся. Вопрос — кого? — И он подвинул к Вадиму листок с двумя фамилиями.

Чистову-младшему листок был без надобности: он отлично знал обоих. Один — старлей из его же училища, выпустился четыре года назад. Тоже болен морем, тоже живет работой. Только гораздо опытнее и совсем недавно получил благодарность командования за боевые стрельбы.

Второй — капитан-лейтенант. Этот звезд с неба не хватал, потому и задержался в одной должности на восемь лет, да и со званием давно засиделся, уже лысина еле фуражкой закрывается.

По-хорошему — Чистов сильнее. Или очень скоро будет сильнее.

А по-человечески — у капитан-лейтенанта трое детей, один из них, девочка, — хронически и тяжело больна.

— Тебе карандаш дать? — спросил, тяжело дыша, контр-адмирал. — Сам вычеркнешь, кого решишь.

— Не надо. — Чистов впервые за годы службы вышел не по-уставному, не попрощавшись.

К третьему визиту готовились вдвоем: Томка уже так испугалась за Вадьку, что готова была служить с ним где угодно, лишь бы он стал прежним.

Сидели, продумывали аргументы и даже тренировали рапорт — Томка была вместо адмирала.

Вадим пришел на прием к приехавшему большому начальнику с почти боевым настроем. Он решил соглашаться на любое предложение, хоть на речную флотилию, хоть на старшинскую должность. Лишь бы остаться на флоте.

Остальное он докажет службой.

Вице-адмирал действительно пытался помочь.

Он и приехал с некоторыми наметками (проблема затронула отнюдь не только Чистова), и при нем дважды звонил в разные углы страны. Задача оказалась нерешаемой даже для такого начальника: сокращали единицы на всех флотах. И на каждом в первую очередь старались сохранить своих — тех, кого знают. Да и чего скрывать — тех, кого жальче. К тому же некоторых парней с громкими фамилиями в принципе нельзя было уволить — а для совсем некоторых даже должности появлялись. Но об этом думать и вовсе не хотелось, так что итог визита оказался прежним.

Появилась, правда, зацепка: обещали провентилировать вопрос насчет морских погранцов. Там, конечно, никаких дальних походов. Но зато на море наглядишься — чуть не каждый день. И с деньгами неплохо.

Почему не ответили сразу — потому что это было уже другое ведомство, фээсбэшное. Граница традиционно числилась за ними.

Томка, узнав, в очередной раз взгрустнула. Морская граница есть не только в Калининграде и в Сочи, но и на Курилах с Камчаткой. И что-то ей подсказывало, что сочинские штатные единицы могут быть уже заняты.

Через неделю выяснилось, что курильские заняты тоже.

На приеме в управлении ФСБ предложили путь для сохранения погон: отправить на полугодовую переподготовку — и служи дальше, уже в качестве оперативного работника. Но Вадик-то мечтал не погоны сохранить. Он о море мечтал, о мостике ходовом.

В этом же ведомстве для выслеживания шпионов или еще кого плавсредства явно не использовали.

Вадик снова оккупировал диван. А перепуганная Томка втайне от мужа кинулась звонить его родителям. Мама, Екатерина Степановна Воскобойникова, сухо выслушала главную новость и сказала, что этого и следовало ожидать. Еще сказала, что неизвестно, плохо ли то, что случилось. На ее взгляд — нет.

Томка тоже так думала, впервые узнав о новости.

Но Екатерина Степановна не видела своего сына, днями пролеживавшего диван.

И все же Тамара не стала говорить об этом Воскобойниковой. А набрала номер Чистова-старшего.

Тот внимательно выслушал. Вежливо поблагодарил. Сказал, чтоб Тома не волновалась, он попробует сам все уладить.

Тамара еще подумала, что у Владимира Сергеевича имеются какие-нибудь могущественные связи.

Однако Чистов-старший улаживать ситуацию предпочел другим путем.

Он сам позвонил Вадьке.

— Здравствуй, пап, — тихо ответил на его приветствие сын.

— Вадь, я в курсе, — сказал отец. — Ничего объяснять не надо. У тебя еще долго отпуск?

— Короткий — неделю, — ответил Вадим. — Далее — всю жизнь.

— Про далее будет далее, — отозвался Чистов-старший. — Томка еще не беременна?

— Нет, вроде.

— Жаль, — непонятно почему сказал отец.

Впрочем, уже повесив трубку и подумав дополнительно, Чистов-младший понял глубинный смысл сказанного. Перед тем как повесить трубку, отец предложил ему встретиться в Питере на пару дней.

— Когда? — спросил сын.

— Ну, допустим, сегодня вечером, если билет успеешь купить. Если нет, то завтра утром.

Отказывать отцу Вадим не привык, к тому же и оснований не было: отпуск ведь. Поэтому, собрав все душевные силы, с дивана слез и поперся в Питер.

Встретились на следующее утро. Вадим был в гражданке — он испытывал чуть ли не физическую боль при мысли, что надо надевать форму, которую осталось носить считаные недели.

Теперь было видно, что отец и сын очень похожи — оба сухие, подтянутые.

Оба с короткой стрижкой, одеты аккуратно и чуточку спортивно. Правда, сын перерос папу сантиметров на восемь, что служило поводом для постоянных укоров со стороны Майки: мол, все берегли для сыночка, а ей оставили ее метр шестьдесят два.

— С каблуками — метр семьдесят минимум, — отшучивались они.

— С чего начнем программу? — спросил Вадим.

— Как всегда, — ответил отец.

Питер был их город.

Их двоих.

Чистов-старший, несмотря на упреки жены, считавшей, что отец потакает дурацким мечтам сына, постоянно вывозил сюда Вадима.

Нева — не Москва-река у конфетной фабрики. Здесь они стояли часами, наблюдая не только настоящие суда, но и самые настоящие боевые корабли.

А потом еще и есть старались в таких местах, чтоб вода была видна. И в Кронштадт ездили, даже когда разрешение еще требовалось, отец специально договаривался. Вот там кораблей было сколько угодно.

Еще ездили в Петергоф.

При желании водоизмещающие плавсредства обнаруживались и здесь, с морского берега. Но, конечно, в Петергоф ехали за красотой, уже по первому разу насытившись кораблями.

Вадим никак не мог взять в толк, зачем его вызвал отец. То есть, зачем вызвал, понятно — поднять боевой дух личного состава. Но почему — сюда, где каждый камень на набережной, каждый плеск невской воды напоминает о тяжком пути к осуществлению его главной жизненной мечты и о ее полном и безоговорочном крахе?

А Владимир Сергеевич объяснений давать не торопился. Они долго гуляли по питерским улицам и набережным. Потом сплавали на кораблике. Потом, уже ближе к вечеру — ночи в это время года здесь не бывает, — рванули в Петергоф: отец с упорством садиста продолжал свое дело.

Облазив Петергоф — наверняка протопали с десяток километров, не меньше, — вернулись в город. Здесь зашли в давно им известную недорогую гостиничку — оказалось, отец еще из Москвы забронировал номера — и без задних ног упали в койки.

Утром — продолжение банкета.

Нева.

Питерские улицы.

Снова Нева.

Правда, добавился Русский музей.

Про дело, из-за которого оба сюда примчались, не говорили вообще. Про Майку говорили — Вадик расстроился, она брата берегла и ничего не писала. Про архитектуру и искусство говорили.

Про их любовь с Томкой — тоже. Вадиму даже интересно стало: а вообще-то отец хоть слово скажет про его гнусное увольнение?

Сказал. Уже на вокзале. Правда, пришли сильно заранее, времени для разговора оставалось достаточно.

— Сынок, я все понимаю, но на диване ты больше лежать не будешь.

— Томка сдала? — улыбнулся Вадька. Второй раз за встречу.

— Я и без нее понял.

— Это каким же образом? — серьезно спросил сын. — Что ты лучший отец в мире, я знал всегда. Но что экстрасенс…

— Когда твоя мама от меня ушла, я лег на диван. Ты — мой сын. Не надо быть экстрасенсом.

— И долго ты пролежал? — тихо спросил Вадим, судорожно вспоминая, что он сам в это время делал и почему, несмотря ни на что, не примчался к отцу — знал же о мамином уходе.

— Два часа, — признался Чистов-старший. — Она пошла к своей машине, а я — к своей. Потом понял, что не могу, и вернулся.

— А потом?

— А потом подумал о вас. И пошел на работу.

— Я понял, пап, — отозвался Вадька.

— Ты всегда все понимал с ходу, — похвалил отец.

Потом они попили кофе в привокзальной кафешке. И не только кофе: сынок вырос.

— Я не знаю, как сложится, — подытожил Владимир Сергеевич. — Думаю, стоит еще побороться. Но даже если с флотом не выйдет, ты больше на диван не ляжешь.

— Не лягу, — пообещал Вадим.

— Я хочу выпить за тебя. — Отец поднял стопку и аккуратно коснулся ею поднятой стопки сына. — На флоте или нет, мужчина Вадим Чистов состоится в любом случае. И в любом случае будет опорой для своих детей. Вот за это я пью.

Они еще раз чокнулись и выпили.

Уже когда вагон медленно тронулся, а младший Чистов шел вровень с еще открытой дверью тамбура, в котором стоял отец, Вадик вдруг крикнул ему:

— Папа, прости, что я тогда не приехал!

Чистов, конечно, понял — когда.

— Детям вернешь, — усмехнулся он, помахал сыну рукой и повернулся к внутренней вагонной двери.

15

Постепенно Ли Джу заразила Чистова энтузиазмом по отношению к проекту экологической деревни.

А может, никто его и не заражал. Просто настроение такое появилось, захотелось, чтобы работа была не связана с городом, чтобы природа вокруг была не на редких выездах за город, а ежедневно и постоянно.

И еще одна мысль — не слишком разумная — возникла: Фунтику носиться по зеленой травке будет уж точно приятнее, чем по дубовому дорогущему паркету.

Хорошо, что Катя не в курсе — а то усомнилась бы в его умственных способностях и настойчиво порекомендовала бы вообще избавиться от собаки.

На этом месте своих неторопливых размышлений Владимир Сергеевич испытал аж два сильных чувства сразу. Первое — мгновенная острая грусть от того, что нынешней Кате Воскобойниковой не до его идей и переживаний, второе — противоположное, то есть мгновенная острая радость: пребыванию Слюнявого Дурня в квартире Чистовых сегодня ничто не угрожает, поскольку Владимир уже слабо представлял себе жизнь без общения с этим зубастым перфекционистом.

Сначала решили заняться синицей в небе — подготовить почву под собственный мелкомасштабный импорт, ведь «Птица счастья» оставалась на данный момент единственной кормилицей Чистова и Фирсовой.

Катя уже дважды или трижды в разной форме пыталась предложить бывшему мужу финансовые средства, но Чистов и думать не хотел жить на деньги бывшей жены. А раз так — требовалось гарантировать наличие собственных. И чем больше, тем лучше.

Вот почему все эти мысли крутились в голове Владимира Сергеевича, когда их самолет готовился к посадке в Гонконге.

А до того были шесть часов полета до Пекина и довольно неприятная пересадка. Три часа они ждали стыковку с гонконгским рейсом, причем два с половиной из них — в полуконфликтном общении с пограничным чиновником. К Чистову у китайцев претензий не было, и ему сразу разрешили проследовать в транзитный сектор. С Ли Джу дело обстояло иначе. Ее без объяснений попросили подождать у стойки, забрав и унеся с собой все документы. Встревоженный Владимир Сергеевич, разумеется, остался рядом, несмотря на попытки китайцев его удалить.

— Чем они недовольны? — спросил он Марину, чье лицо все это время оставалось красивой, непроницаемой для чувств маской.

— Пока не знаю, — ответила она.

Потом китайцы вернулись еще с каким-то местным начальником, тоже в форме. Тот заговорил с Мариной, как показалось Чистову, громко и раздраженно. Марина односложно отвечала, не выказывая никаких эмоций. Так продолжалось довольно долго — Чистов уже подумывал звонить в консульство или отцу Ли Джу, как вдруг китайцы расслабились и выпустили Марину из своих лап.

На посадку буквально бежали: Чистов с обоими чемоданами, а Марина — держа в руках туфли на высоченных каблуках — босиком получалось гораздо быстрее.

Но — успели. И еще через три с небольшим часа полета их лайнер разворачивался над морем. Еще немного — высота была уже никакая, — и они спустятся на землю Гонконга.

А вот земли-то как раз видно и не было. Самолет явно садился, небольшие серо-зеленые волны с белыми пенными гребешками отлично просматривались под крыльями. Вот и джонка совсем рядом промелькнула, ярко раскрашенная, с характерно приподнятым носом.

Черт, где же земля?

— Не волнуйтесь, — прошептала Марина, легонько дотронувшись до чистовского плеча. — Здесь полоса как мост. Идет на сваях, прямо над морем.

Словно в подтверждение ее слов, шасси коснулись бетона, «Боинг» вздрогнул и, включив реверс мощных двигателей, начал стремительно сбрасывать скорость.

Далее было как везде: очередь к стойкам, неторопливые погранцы, загрузка в большой трансферный автобус — русских на сувенирную выставку приехало довольно много. После — не слишком долгая поездка теперь уже по твердой земле.

Чистов с интересом смотрел в окно, но ничего такого потрясающего пока не видел. Разве что дома очень высокие — сказывалась отчаянная нехватка территории. А вот когда въехали в город, стало гораздо интереснее.

Наверное, вообще не бывает некрасивых городов, если они раскинулись по берегам широкого и очень глубокого залива: по нему, среди мошек городских паромов, буксиров и катеров, величественно проплывали океанские суда. Небоскребы по высоте здесь были, возможно, не рекордные. Зато невысоких домов, похоже, не было вовсе.

Гостиница с виду была обычной, однако когда Чистов вошел в номер и распахнул тяжелую темно-коричневую портьеру, ему уже так не казалось. Панорамные окна позволяли рассмотреть и высоченное, из сплошного стекла, здание выставочного центра, и залив со снующими по нему разнокалиберными судами.

Зашедшая спросить о планах на вечер Ли Джу так и осталась стоять у окна, не в силах отвлечься от открывшейся картины.

— У нас какой этаж? — спросила она. — Тридцать седьмой или сорок седьмой?

— Не знаю, — сознался Владимир, обладавший очень избирательной памятью: то, что казалось ему не важным, он и не помнил. На карте-ключе все написано.

Он было пошел ко входу посмотреть, что же написано на карте-ключе, вставленной в специальное углубление — пока не вставишь, свет в номере не включится, — но остановился, пораженный новой картиной: в городе — чуть не кварталами — начали включать свет. И теперь сине-серые сумерки разбавились яркими, белыми и желтыми огнями уличных фонарей и бесчисленными цветами световой рекламы. Дополнительный штрих в картину вносили мазки света от многочисленных судов и катеров в заливе.

— Как здорово, — прошептал Чистов.

— Стояла бы и смотрела, — почему-то тоже шепотом согласилась Марина.

— Стойте и смотрите, — рассмеялся Владимир. — Хотя я уже не прочь поужинать. Как вы на это смотрите?

— Пошли, — легко согласилась Ли Джу.

Они спустились на скоростном лифте и вышли из холла. Сначала подались в сторону моря, была даже идея прокатиться на ферри — паромчике — на другой берег, в старый город. Однако быстро раздумали: у моря становилось прохладно, временами начинал накрапывать дождь.

Решили просто погулять в городе по эту сторону залива.

Улочки между махинами домов оказались на удивление узкими. Попадались даже не очень освещенные.

— Нас там не ограбят? — спросил Чистов у Марины. Он особо никого не боялся, но не хотелось приключений с паспортами и обратными авиабилетами.

— Здесь — вряд ли, — непонятно чему усмехнулась Ли Джу.

Хотя понятно. Здесь — в смысле не в Москве. И — теперь уже усмехнулся Чистов — даже если найдутся подонки, то точно не обзовут косоглазой.

Все же они выбрали для первой прогулки не слишком широкую, но хорошо освещенную улицу.

Магазины еще работали, прохожих тоже хватало. Машин только было немного — основной поток шел по тоннелю вдоль моря.

Первая же витрина удивила: в почти ларьке — метров семь квадратных весь магазинчик — были выставлены нехилые украшения. Ювелирный ларек предлагал уличным прохожим несколько сетов, в которых кольца были украшены не менее чем каратными бриллиантами, а серьги и кулон — даже еще большими. Ни охранника, ни решеток на окнах Чистов не обнаружил.

— А в таких местах дорогие вещи не страшно покупать? — спросил Владимир.

— Нет, — ответила Марина. — Этому магазину больше ста лет. Семейный бизнес.

Потом было два ювелирных побольше. Один — вообще настоящий, почти как в Москве, с бронзовой подсвеченной вывеской, двумя продавцами и столиками из красного дерева, покрытыми бархатными скатертями.

Правда, рядом с ним, прямо на улице, босоногий парень в белой несвежей куртке чистил в тазике морепродукты. Дочистив, взял пакет со съедобным содержимым, а вот содержимое тазика выплеснул прямо на улицу, на решетку ливневой канализации.

Необычно, но Чистов сделал вид, что так и надо.

Марине даже вида делать не пришлось — похоже, ее вообще ничего в этой жизни не удивляло.

Чуть дальше была телефонная лавочка. Очень кстати: они зашли, купили местные симки, чтобы не разориться на роуминге. Девчонка-продавщица не просто вежливо, а с удовольствием помогла им переставить карты в их телефоны.

Вообще народ здесь был улыбчивый, и резкий говор — на европейское ухо грубоватый — вовсе не отражал настроение случайного собеседника. Впрочем, и по-английски здесь тоже говорили все — и взрослые, и дети.

Тут Чистов вспомнил про пекинское приключение.

— А что в итоге они хотели от вас? — спросил он.

— Трудно сказать, — ответила Марина.

— Внешне вы совсем не нервничали, — сказал Чистов. — В отличие от меня.

— Я и внутренне не нервничала, — улыбнулась Ли Джу. — Все, чему суждено случиться, случится. Так чего понапрасну нервничать?

— Мне бы такой подход, — искренне позавидовал Владимир. Когда дело касалось его самого, он еще мог взять нервы в руки, но когда что-то угрожало детям, легко впадал в панику. Правда, лишь до того момента, пока не начинал действовать.

Они начали присматриваться к многочисленным кафешкам и ресторанчикам. Стандартный чистовский метод выбора общепита — идти, куда идет народ, — здесь не годился: народ был везде.

Наконец определились: кафешка была полна посетителей, но, во-первых, свободные места все же имелись, а во-вторых, тут были картинки заказываемых блюд. Марина, конечно, могла бы и сама перевести, однако сделала так, как было удобнее коллеге.

Заказали очень по-разному: Ли Джу — что-то такое, что по-русски и названия не имеет. Чистов — курицу в кисло-сладком соусе, которую любил заказывать в китайских ресторанах в Москве, и рис с овощами.

Принесли почти сразу, вкуснотища необыкновенная.

Марина предложила Чистову попробовать ее блюдо. Он осторожно попробовал и не понял, зачем для этого ходить в ресторан — можно просто глотнуть бензина и поднести спичку.

Нет уж, действительно: каждому — свое.

Потом двинулись по улице дальше.

Народу становилось все больше. Через некоторое время они уже не шли, а проталкивались, причем окружающие нисколько не стеснялись прокладывать себе путь локтями, животами и иными частями тела.

— Что ж они все такие бесцеремонные, — не выдержал Чистов, чье прайвеси было на грани самоликвидации.

— Они не бесцеремонные, — улыбнулась Марина. — Просто их много.

В итоге решили поворачивать назад: завтра рано вставать, для первого дня достаточно.

Пожелав друг другу спокойной ночи, разошлись по номерам. Чистов, позвонив детям и убедившись, что с ними все в порядке, быстро уснул.

Марина никому не звонила.

Просто зашла в душ, потом легла и отключилась.

Следующий день был еще колготнее предыдущего.

С утра рванули в выставочный центр, благо для этого даже на улицу не пришлось выходить: все соединялось подземными переходами. Там провели четыре суматошных часа, пока наконец не поняли бессмысленность затеи обойти всех экспонентов — их тут было сильно больше трех тысяч.

Решили сосредоточиться на тех, кто уже вызвал интерес. И в итоге до конца дня имели предварительные договоренности с двумя китайскими континентальными фирмами. Аналогичную продукцию они знали еще в Москве, часто закупали для своих клиентов, а вот цены оказались действительно в пять раз ниже московских. Такого запаса хватит на все: транспорт, таможню, проценты по кредитам на оборотные средства.

Закончив переговоры — Ли Джу и здесь была бесстрастной, но отчего-то каждый раз добиваясь своего, — пошли к выходу: хотелось все-таки съездить в старый город. Назавтра они уже не успевали — самолет был в семнадцать пятьдесят по местному времени.

По пути встретили группу наших. Их легко было отличить: у каждого — сумка на колесиках, куда складывались бесчисленные проспекты и семплы. Это были, как правило, представители больших компаний, закупающиеся здесь на серьезные деньги.

Коллеги, кстати, вечером собирались сплавать на пароходике, пригласили в компанию. Чистов и Марина отказались, у них был свой план.

Еще через час, оставив вещи в отеле, они уже шли к ближайшей станции парома.

Небольшие, но пузатые и очень вместительные суденышки ходили здесь, покачиваясь на волнах, как в Москве ходят троллейбусы, разве что в пробках не застревая.

Чистов купил билетики, и, подождав минут десять на бетонных ступенях пристани, путешественники поднялись на борт парома.

Цель была не город вообще, а конкретно Лэйдис-маркет, где продавали все и всё, а потом уж город.

Идея исходила, разумеется, не от Чистова, индифферентного к шопингу. Но должно же быть в Ли Джу что-то общедевчачье, так что Чистов даже обрадовался, услышав ее просьбу.

Лэйдис-маркет, как и следовало из названия, представляла собой улицу-магазин. Нет, здесь были и обычные магазины, вдоль улицы, но и сама мостовая была магазином. Вдоль нее в несколько рядов сидели, стояли и бродили тысячи бизнесменов, каждый из которых специализировался на своем — от носков до телевизоров, от свадебных платьев до компьютеров. Впрочем, женские товары явно преобладали. Не зря же дали улице такое имя.

Вот теперь Марина не была бесстрастной. Она уже сто раз извинилась, что задерживает прогулку, что не мешало ей в сто первый остановиться около очередного продавца. Правда, интересовала ее не одежда, которой было здесь выше крыши, а нефритовые фигурки животных. Далее Чистов наблюдал сцену эталонного восточного торга.

Понравившаяся девушке фигурка имела вполне приемлемую, на взгляд Чистова, цену. Но во время торгового спектакля (Марина время от времени спокойно отходила на целых три секунды, а продавец время от времени, снижая цену, объяснял покупателям, что boss непременно kill him) стоимость падала еще в несколько раз.

— Он бы обиделся, если б я сразу заплатила, — объяснила Марина недоумевающему спутнику. А уж когда Чистов понял, еще раз перевернула ситуацию: — Кроме того, у меня не слишком много денег, а нравится буквально все. А вам неужели ничего не хочется купить?

Чистов задумался.

Вроде бы ничего не хотелось.

— Я думаю, вам костюм надо купить, — сказала Марина и свернула с торговой улицы в сторону.

Чистов послушно пошел за ней.

Надо так надо.

Он еще со старых времен привык в этих вопросах подчиняться женщине.

В итоге в фирменном магазине за смешные — по московским меркам — деньги купили очень стильный костюм, выбранный Мариной.

— А здесь тоже торгуются? — спросил, улыбаясь, Чистов.

— Здесь везде торгуются, — серьезно объяснила она. — Нам дали десять процентов скидки и подарили ремень.

Время летело быстро, пора было возвращаться — если опоздаешь на паром, залив вплавь не переплывешь.

С пакетами в руках пошли обратно.

По дороге какой-то парень, чьим прилавком была газета на асфальте, пристал к Чистову, требуя купить его продукцию — кожаные ремни. Чистов уже получил один в подарок в фирменном магазине, и сейчас он вынул свой ремень из пакета, сравнивая с лежащими на земле.

Прикольно, но разницу отличить было практически невозможно.

Парень счел это за начало торговли и предложил цену в пять долларов — в магазине цена была выше в два раза, однако второй ремень Чистову был без надобности, и, чтобы отвязаться, он сказал, что больше двух баксов не даст.

— О’кей, — неожиданно согласился тот, хотя и добавил стандартный рефрен про босса-убийцу. Так Чистов стал счастливым обладателем второго ремня.

Потом они шли мимо швейного ряда.

Торговцы сидели прямо на земле, протягивая к прохожим каталоги известнейших марок. К изъявившим интерес тут же подскакивали с матерчатым сантиметром, чтобы снять мерку.

— Назавтра будет костюм, — объяснила Марина.

— Прямо фирменный? — улыбнулся Чистов.

— Практически да. Материя та же, лекала те же. Да и руки не сильно отличаются: они ведь не в Париже свои изделия шьют.

— А чего ж мы тогда переплачивали? — рассмеялся Чистов. — Измерили бы нас сейчас, и все дела.

— А иерархия Маслоу? — вопросом ответила Ли Джу. — Ведь мы же знали бы, что это фэйк.

Так и не решив этот философский вопрос, поспешили к причалу.

Перебравшись через залив — по пути любовались черной блестящей водой и мерцающими на ней отражениями, — решили поужинать. Долго выбирали место, пока не остановились в… «Макдоналдсе».

— Надо же было так далеко уезжать, — проворчал Чистов, усаживаясь в до боли знакомых интерьерах.

Начинала чувствоваться усталость.

После легкого перекуса пошли домой.

Он проводил девушку до ее номера.

Она медлила.

— А если я к вам приду, вы будете рады? — наконец спросила Марина.

— Буду, — ответил он.

Похоже, опять все решено без него.

Но решение ему нравилось.

Минут через десять Марина пришла.

Без стука открыла незапертую дверь номера.

Чистов сидел в кресле, напротив расшторенного окна.

Рядом стояло второе кресло. Пустое.

Они молча сидели в почти полной темноте, смотрели на мерцающий залив и движущиеся огоньки кораблей.

Потом Марина легко поднялась и вышла в ванную.

А когда вошла — они больше не смотрели на залив.

Он поднял ее на руки — это было несложно. И бережно положил на широченную кровать.

В полумраке обнаженная Марина по-преж-нему казалась очень хрупкой и маленькой. Но — абсолютной женщиной. Педофилией здесь и не пахло.

Потом они долго лежали, обнявшись.

Чистову, несомненно, было хорошо.

Но он точно знал, что если бы сейчас так же обнимал свою Катюшку — было бы несравнимо лучше.

16

Утром Чистов проснулся непривычно трудно.

Вспомнив предыдущий вечерок, усмехнулся: старый конь, может, борозды и не портит, но все же несколько отличается от коня молодого, и, к сожалению, не всегда в лучшую сторону. Впрочем, лучше в эту тему не углубляться. А прикрыть ее.

Чистов задумался, чем бы ее прикрыть. Наконец понял: лучше, чем пятикилометровая пробежка, от нехороших утренних мыслей ничто не отвлечет.

Но сначала нужно предупредить Ли Джу.

Он постучал в дверь ее номера. Она открыла сразу, будто ждала.

Вежливая доброжелательная улыбка. И не более того. Будто и не было ничего вчера. Будто и не выдыхала она протяжно и сладко в его руках и под его телом.

Вот ведь женщины…

А может, оно и к лучшему.

Ему очень нравилась Марина.

Если с Натальей было лишь влечение соскучившегося по женскому теплу мужчины, то с Мариной — все иначе.

Но даже с ней — даже в ней — он не забывает о другой.

А значит — пока не надо.

Потом — видно будет. А пока — не надо. Причем, похоже, Марина для себя решила так же.

— У нас ведь есть еще время? — спросил Чистов.

— Почти весь день, — улыбнулась Марина. — На выставку мы больше не пойдем, я думаю — все, что надо, уже получили.

— А как насчет пробежаться? — спросил Владимир. И не слишком удачно добавил: — Я один не люблю. В Москве-то я со Слюнявым бегаю…

Он испугался, что девушка откажется или вообще обидится, но Ли Джу засмеялась и согласилась.

— Постараюсь заменить вам Слюнявого, — сказала она. — Только не судите строго.

Солнышко спряталось за плотными тучами, зато было не жарко. Лишь бы дождь не пошел, пока не вернутся.

Они быстро добрались до парка — был выходной, и машины почти не досаждали. Здесь, по посыпанной мелкими округлыми красными камешками и достаточно широкой для двоих дорожке, неспешно побежали среди деревьев.

Сначала молча — Чистов боялся, что непривычная к спорту девушка собьет дыхание, потом, быстро поняв, что она еще и ему фору даст, как-то разом заговорили.

Беседа была вроде бы ни о чем, но Чистова все время не оставляла мысль, что сейчас, вот-вот, будет сказано что-то важное.

И оно было сказано.

Просто — чуть позже.

Дорожка кончалась небольшим пятачком на вершине поросшей соснами горы. Точнее, сосны были с трех сторон. С четвертой — некрутой обрыв и — на сколько хватает глаз — море, окаймленное такими же зелеными берегами.

На пятачке, также засыпанном красными камешками, они были не одни: немолодая пара занималась китайской гимнастикой. Чистов уже подумал уйти, чтобы не мешать, но те, видимо, закончили и скоро покинули тихое местечко.

А еще на пятачке — лицом к морю — стояла одинокая небольшая скамейка на двоих, деревянная и даже не крашенная. На нее Чистов с Мариной и присели.

— На море можно смотреть бесконечно, — сказала Марина. И тут же виновато добавила: — Ну почему хочешь сказать то, что остро чувствуешь, а получается банальность?

— А мне кажется, банальность — не всегда ругательство, — спокойно заметил Владимир. — Вон у костра в походе поют одинаковые песни. Да еще по многу лет. И это не мешает испытывать чистые и искренние эмоции.

— Может быть, — согласилась Марина. И тут же, без всякого перехода проговорила: — Про вчерашний вечер забываем.

— Это вопрос или утверждение? — уточнил Чистов.

— Предложение, — улыбнулась Ли Джу.

— Ладно, — согласился Владимир. Он как-то так и предполагал. — Хоть не жалеешь? — спросил он.

— Ни капельки. — Вот теперь она улыбалась так, как и должна улыбаться молодая красивая женщина. — Еще раз убедилась, что он — дурак.

— Кто? — сначала не понял Владимир.

— Басаргин, — коротко ответила Марина.

Слегка потрясенный, Чистов некоторое время молчал. Потом все же не выдержал — видать, наболело:

— Что ж вас всех так к нему тянет?

— Опять банальность получится, — ушла от ответа Ли Джу.

— И все-таки? Я как-никак тоже пострадавший.

— А в этом весь и фокус. Я-то пострадавшей себя не считаю.

— А что же ты выиграла? — не понял Чистов.

— А вы бы хотели вычеркнуть из своей жизни Екатерину Степановну? — вопросом ответила та.

— Нет, — твердо ответил он. Ничего, связанного с Катей, он вычеркивать из своей жизни не хотел.

— Вот и ответ, — заключила Марина. — Вы мне очень нравитесь. Вы порядочный и умный. А еще вы ласковый и нежный, — улыбнулась она. — И не толстый. И не храпите.

— Ну, это ты еще не знаешь.

— Басаргина никому не переплюнуть. Особенно если вечером хорошенько выпьет.

— Так зачем ты мои блестящие качества перебирала?

— Затем, что они у вас есть. А у Басаргина — нет. Но люблю я его, а не вас.

— Это как раз понятно, — тяжело вздохнул Чистов. — Где-то я это уже слышал. Но я-то пытаюсь понять — почему? Ведь, если я начну храпеть и скупать высших чиновников, ты же меня все равно не полюбишь?

— Не обижайтесь, пожалуйста, — расстроилась Марина. — Вы и в самом деле замечательный.

— Так почему замечательных бросают, а за незамечательными бегают, как собачки?

— Во-первых, не как собачки, — не обиделась, а просто поправила Ли Джу. — А во-вторых, сейчас опять пойдут банальности.

— Валяй, — согласился успокоившийся Чистов.

— Сердцу не прикажешь, — проговорила Марина.

— Принято, — сказал он.

— Мужчины хотят быть завоевателями. Женщины хотят быть завоеванными, — продолжила она.

— Наверное, так, — вздохнул Чистов. — Это все истины?

— Нет, есть еще одна, — улыбнулась девушка.

— Давай до кучи, — разрешил Владимир.

— Любовь зла, — закончила Марина.

— В общем, ничего нового, — подытожил Чистов. — И утешительного.

— Только не в вашем случае, — сказала Ли Джу.

— Почему же?

— Потому что Екатерина Степановна вряд ли захочет быть завоеванной. То есть подсознательно она, возможно, и хочет.

— А когда в сознании? — улыбнулся Владимир Сергеевич.

— Короче, Басаргину ее не одолеть. И вы без нее не сможете, и она без вас.

— Твои бы слова — да богу в уши! — не очень поверил ей Чистов. Но — в дальний угол заложил. В конце концов, даже такой умный человек, как Ефим Аркадьевич, тоже предрекал Катино возвращение. Да и Майка что-то на эту тему говорила.

Уже когда подходили к гостинице, запел мобильный Ли Джу.

Она о чем-то поговорила по-китайски, после чего дала отбой и перевела Чистову:

— Нас ждут в здешней экологической деревне. Думаю, это важнее сувениров.

Чистов тоже так думал. Единственно, его кольнуло, что Ли Джу — теоретически его подчиненная — договаривалась о встрече, даже не поставив в известность начальника. Неужели он у всех женщин вызывает желание доминировать? Нет, это явно следовало изменить. Причем не откладывая в долгий ящик.

Через час за ними пришла машина — конечно же, электромобиль — и отвезла недалеко за город.

Дождик все же начал накрапывать, что, впрочем, не помешало гостям из России облазить все построенное экологически продвинутыми китайцами, — а посмотреть здесь было на что.

Например, содержимое коровьих желудков попадало в генераторы биогаза, отдавая солнечную энергию в виде легкосгораемого топлива. Оставшаяся масса смешивалась с торфом и грунтом, становясь новой плодородной почвой.

Ветряки работали не только для выработки электроэнергии, но и для подачи воды на делянки. Транспортом служили несколько лошадок с разнокалиберными повозками, грузовые электротележки и… множество велосипедов. Причем не только двух-, но и трех-, и даже четырехколесных.

А еще были велогибриды. То есть, кроме мускульной силы, имелся электромотор, он же — на спусках, местность-то холмистая — электрогенератор.

А еще — тепловые насосы.

А еще — синие и черные крыши домиков и построек: в качестве кровли использовались солнечные батареи и тепловые коллекторы.

А еще — компьютерные системы управления отоплением и кондиционированием, которые вместе с современными теплоизоляционными материалами уменьшали энергопотребление домиков в три (!) раза.

С удивлением Чистов узнал, что работают здесь всего семь штатных сотрудников. Остальные двадцать восемь — либо волонтеры, работающие за жилье и еду. Либо… спонсоры, тоже работающие за жилье и еду, но еще жертвующие деньги на развитие деревни. Их имена на медных табличках гордо сияли на доброй половине сооружений.

Государство тоже выступало своего рода спонсором. Оно ничего не платило напрямую, но каждый ватт чистой энергии, уходящей в сеть — летом были даже излишки, — оплачивался по двойному тарифу. Налогообложение тоже было весьма льготным.

Конечно, Чистов был очарован и поражен увиденным. Но — они обсуждали это на обратном пути в машине — им хотелось большего. Масштабы не те — вот чего не хватало широкой русской душе Чистова. И не менее широкой полукитайской — Ли Джу.

Они, не сговариваясь, почти поклялись, что их проект будет использовать все, что сегодня видели. Однако если ограничиваться гонконгскими рамками, то лучше вообще не начинать.

Кстати, из деревни они поехали вовсе не в свой отель и даже не на званый обед — это тоже было, но позже. Их ждали представители предприятий — производителей экологического оборудования из Гонконга и из континентального Китая: встречу организовала Ассоциация промышленных экспортеров Гонконга по просьбе все той же Ли Джу.

Здесь Чистову пришлось пережить еще одно потрясение.

Оказалось, что киловаттный ветряной двигатель-генератор можно было приобрести за три-четыре сотни долларов. Причем агрегат после установки практически не требовал к себе внимания, лишь раз в год нуждаясь в смазке.

И вообще много чего ранее недоступного и дьявольски дорогого предложили предприимчивые китайцы. Размытые очертания их с Мариной мечты явно становились все ярче и отчетливее.

Последним приветом из Поднебесной было прямое предложение сотрудничества — и в виде коммерческой аренды территории будущего экологического центра, и в виде субсидий, конечно, не деньгами, а оборудованием и технологиями. В конечном счете дарители ничего не теряли, в России рано или поздно это все будет востребовано. А значит — кто первый пришел, того и тапки.

— А еще у нас будет много животных и собственная ветеринарная клиника, — сказала Марина, перед тем как уйти в номер собираться к вылету.

— А как же с запретом отца? — улыбнулся Чистов. — Ты же по его рекомендации сменила ветеринарию на бухгалтерию.

— Отец — тоже завоеватель, — не совсем в тему ответила девушка. — Только я ему не жена.

Впрочем, Чистов мысль понял.

С отцом Ли Джу он увиделся очень скоро — в пекинском аэропорту, когда они вновь ждали пересадку.

Марину на этот раз на границе никто не мучил.

Они сели с отцом и Чистовым в кафешке. Ли Джу-старший заказал всем троим какой-то необыкновенный чай. Чистов деликатно хотел оставить их наедине, но отец Марины попросил его остаться. Владимир даже подумал, не в курсе ли он про их вчерашнее приключение.

Однако дело было в другом.

Во время чаепития Ли Джу-старший долго и внимательно смотрел на Чистова.

Потом извинился за бесцеремонность и объяснил, что хотел составить собственное мнение о человеке, от которого будет зависеть значительная часть жизни его дочери.

А потом неожиданно добавил, что готов вложить в дело какую-нибудь не слишком умопомрачительную сумму. Ну, для начала миллионов пять-семь.

Все накручивалось так стремительно, что Чистов начал сомневаться в реальности происходящего. И лишь сияющие глаза Ли Джу убеждали его в том, что проект, совсем недавно начатый с полушутливого предложения профессора Береславского, вдруг стал расти стремительно и неуклонно.

Уже в самолете, глядя в иллюминатор на белые, подсвеченные солнцем облака, Чистов понял истинную причину овладевшей им в последнее время какой-то тихой радости.

Он почувствовал себя немножко завоевателем.

И — если это ему не показалось, — может быть, не только в экологическом проекте?

Кое-что из не высказанного вслух

Екатерина Воскобойникова, жена Владимира Чистова, мать Майи и Вадима Чистовых. Город Москва

Меня все же здорово напрягла эта ситуация с «обменом» женами.

Дьявольский ход Басаргина был понятен изначально. Но мне казалось, что это все-таки невозможно: Чистов не согласится или Ванькина восточная красавица.

Хотя, с другой стороны, какое мне до них дело, если я сама, без давления и приказов, сожгла за собой мосты?

И опять же сама очень бы переживала, останься мой бедолага Чистов в одиночестве и в слезах. Хотя его сложно представить в слезах — Вовчик обладает пусть скрытой, однако несомненной жизненной силой, которую, надо отдать ему должное, он в полной мере сумел передать нашим детям.

В общем, я рада, что он не сломался с моим уходом.

И черт побери, не рада, что он так быстро нашел мне замену.

Вот такие парадоксы.

Впрочем, это, наверное, уже пошли женские штучки. Изрядно бы удивился наш министр, узнав, о чем я думаю над утренней чашкой кофе.

Он-то уж точно считает меня железной леди без чувств и сомнений.

А железная леди, похоже, не в производственной части просто обычная взбалмошная дура. Ровно такая же, каких массами демонстрируют всегда презираемые в нашей семье ублюдочные телесериалы.

Теперь же, оставшись в неясном семейном положении, я сама их посматриваю. Благо на ночь телевещание не прекращается, и если заснуть не выходит, то проще всего пощелкать пультом.

Мне вдруг пришло в голову, как мы познакомились с Ванькой.

Инициатором была я.

Он стал мне интересен, едва появившись. Он же — вот же сволочь — абсолютно не обращал на меня внимания. Все обращали, он — нет. Весь курс бегал за мной, да и с других курсов тоже. Даже преподаватели украдкой позволяли себе откровенные взгляды.

А этот деревенский увалень с амбициями африканского царька открыто выказывал безразличие.

Я дождалась, пока он остался один, и спросила, чего это он так выделяется. Заодно слегка прошлась по нему.

Он мне ответил.

По существу.

Никто в жизни мне так не отвечал, ни до, ни после.

Выслушав мою уничижительную тираду, он оглядел меня снизу вверх. А потом — сверху вниз. После чего процитировал ранее неизвестную мне народную, но от этого не менее похабную частушку: «Кака барыня ни будь — все равно ее …буть».

Самое печальное в этой неприличной цитате, что все в ней — правда.

Даже если барыня с двумя высшими образованиями, умна как черт и трудится членом правительства огромной страны.

И все же Ванька не совсем прав. Я отличаюсь от описанной им барыни.

Многим.

Хотя бы тем, что сейчас допью свой утренний, собственноручно — никаких автоматов! — сваренный кофе, припудрю покрасневшее от слез лицо и пойду решать… Хотела сказать — судьбы страны, но звучит как-то претенциозно: Чистов наверняка бы иронически улыбнулся.

Ладно, просто пойду работать. И там часов десять-двенадцать — а то и поболее — мне точно будет не до сериалов и не до личной жизни…

17

Все-таки Нью-Йорк — жаркий городишко.

Вроде и оделась подходяще — легкий бело-оранжевый сарафанчик сверху почти ничего не скрывает, хотя снизу — наоборот: скрывает очень даже. Зато широченный — с ним и в Африке будет комфортно.

Впрочем, все так изменилось: папик по телефону сказал, что в Москве вполне себе африканская жара. Да еще с запахом гари: как всегда, внезапно загорелись когда-то осушенные торфяные болота.

В Нью-Йорке, слава богу, торфяных болот нет, зато есть по утрам хочется не меньше, чем на родине.

Майка задумалась, куда бы зайти позавтракать. Проще всего — в какой-нибудь кошерный фастфуд, благо в бруклинском Кронайтсе их достаточно. Здесь недорого, жутко вкусно и гарантированно качественно. Но она отчего-то застеснялась: местные тетеньки открытого не носят и плечи, и коленки прячут, не говоря уж о таком лихом декольте, как у нее.

Хотя, с другой стороны, чего стесняться? В каждом кошерном фастфуде почти наверняка найдешь чернокожего из соседнего квартала, а их девчонки одеваются очень даже смело. Однако не стала себя ломать — вышла в соседний, смешанный, квартал: ей даже перед Дворой-Леей неудобно было отсверкивать в своем пляжном сарафанчике, хотя та уж точно ничего осуждающего не скажет.

Неудобно — и все.

Впрочем, одеться позакрытее было бы неудобнее еще больше. Она же каждый шаг теперь делает, как спортсмен, с отягощениями. Килограмм на семь уже отяготилась. И врачи говорят, что живот еще больше вырастет. Вот же ужас — растить внутри себя такого башибузука. И чего люди не размножаются отпочкованием?

Майка подумала и отозвала собственную мысль обратно.

Никакой не ужас. Будет такой классный сыночек! Она его уже сейчас обожает. Своя ноша не тянет. Или все-таки тянет?

Майка почувствовала, что, кроме усиливающегося голода, испытывает жгучее желание где-нибудь присесть. Желательно — в тени. А еще лучше с кондиционером. В итоге нырнула в первое попавшееся — рядом с их станцией сабвея — заведение. Здесь был прохладный полумрак. У единственного расшторенного окна в солнечных лучах метались пылинки. Негромко играла классическая музыка — Майка в этом плохо разбиралась, — и народу было по утреннему времени довольно много: у стойки оставалось всего два пустых места.

Майка села под солнышко — в кондиционированной прохладе оно никак не напрягало, наоборот — радовало. Она никогда не понимала людей, предпочитавших работать в затемненных кабинетах, хотя за одного такого даже замуж вышла. Впрочем, он предпочитал затемненные кабинеты, а не работу.

Но не будем о грустном.

Майка приготовилась сделать заказ, однако бармен ее словно не замечал. Он ловко управлялся то с миксером, то с шипящей кофемашиной, в первую очередь обслуживая, видно, постоянных клиентов.

Зато ее сразу заметил какой-то молодой парнишка. «Совсем молодой», — с легкой грустью отметила Майя. Может, лет двадцать. В общем-то, не так уж и отличается от двадцати трех. Если, конечно, за эти три года не влюбиться, выйти замуж, почти развестись и почти выносить ребенка.

Вот тогда возрастная разница становится заметной.

— Девушка, а у вас есть визитная карточка? — Молодой человек приступил к делу, во-первых, по-русски, а во-вторых — как-то неожиданно.

Майка даже растерялась.

Если первое еще объяснимо — она отвечала на звонок у входа в кафе, — то второе поразило новизной. Вот почему она послушно залезла в свою маленькую сумочку, тоже бело-оранжевую, и достала визитку: ей буквально вчера напечатали на работе, признали право на рабочее место.

А юноша, взяв ее и внимательно изучив текст, дальше повел себя не менее оригинально. А именно: он составил из трубочек для коктейля длинную тонкую сосиску и, нацепив на край Майкину визитку, стал медленно покачивать ею перед глазами бармена. Тот просто не мог не обратить на это внимание и рассмеялся. В итоге заказ был принят.

Майка получила свою холодную диетколу и круассан с шоколадом.

Конечно, гораздо приятнее был бы кофе и гораздо полезнее — зеленый чай.

Но кофе Майке не советовал пить врач Борткевич. А зеленый чай у нее с детства вызывал отвращение. Так что выходит — кола.

— Спасибо за помощь, — сказала она парнишке.

— Не за что, — разулыбался он. — Всегда обращайтесь. — И нагло уставился на нее своими глазищами с прямо-таки рекламными ресницами.

«Вот ведь ему — ни к чему, — вздохнула Майка. — А какая-нибудь девчонка убивается с редкими и короткими. Нет в жизни счастья. Или есть, но неправильно распределено».

Сделав столь печальный вывод, она откусила изрядный кусок круассана — а ведь доктор Данько не советовал — и запила хорошим глотком диет-колы — ее, несмотря на название, тоже вряд ли причислили бы к по-настоящему диетической еде. Но настроение от всего этого безобразия сразу поднялось.

Допив и доев, Майка собралась встать — теперь она не просто вставала, а предварительно собираясь.

Парень, заметив ее намерение, вдруг обиженно заявил:

— Э-э, а меня, что, ждать не будем?

У Майки от удивления глаза аж квадратные стали.

— А с какой стати я должна тебя ждать?

— Ну, мы же дружим, — нагло заявил он.

Ну, дает пацан! Даже не знаешь, что ответить.

В итоге ответила то, что думала.

— Рано тебе еще со мной дружить, — сказала Майка.

— Тоже мне, бабушка нашлась, — фыркнул парень. — А про акселерацию ничего не слыхала?

— Бабушка не бабушка, — веско произнесла Майка, — но почти мама. — И наконец аккуратно слезла с высокого стула.

Парень, раньше слегка ослепленный контровым солнечным светом и дезинформированный широким сарафаном, теперь разглядел Майкин живот.

— Вот это фокус, — расстроенно протянул он.

— Это не фокус, — поправила его Майка. — А нормально протекающая семимесячная беременность. Тьфу-тьфу, конечно, — суеверно добавила она. И пошла к выходу — дела на утро, пусть и не очень важные, имелись.

Через минуту услышала топот шагов за спиной. Не особо испугалась — в этом районе ограбления были большой редкостью, но все равно обернулась.

Вот уж чего не ожидала!

За ней вдогонку мчался кафешный знакомец. Или, точнее, — незнакомец.

— Хорошо, что ты не на машине! — запыхавшись, заявил он.

— Чем хорошо? — не поняла Майка.

— Иначе б не догнал.

— А зачем догонял-то? — даже слегка жалея шалого паренька, произнесла девушка.

— Ты мне понравилась.

— Ты что — маньяк? Специализируешься на беременных?

— Да бог с ней, с беременностью, — одним махом разрешил проблему парнишка. — Это ж не навсегда.

— Навсегда, — спокойно сказала Майка.

— Ну, я не в этом смысле, — вынужден был согласиться он. — Я тебя провожу.

— Не уверена, что это понравится моему мужу.

— А я не уверен, что у тебя есть муж.

Ну наглец!

Это уже слишком.

Майка приготовилась сказать ему что-нибудь резкое, как вдруг парень приблизил к ней свое лицо — черт, какие же у него глазищи! — и жалобно попросил:

— Ну, не злись, а?

Нет, на этого придурка и в самом деле было трудно злиться. По крайней мере — долго.

В общем, звали его Петя. Учится на психолога.

Как и предположила Майка — на третьем курсе. То есть лет молодому человеку от силы двадцать. Действительно — молодой человек.

Они шли по залитому солнцем Нью-Йорку — Большому Яблоку, которое в такую жару местные остряки любят называть печеным, — и болтали напропалую.

Точнее, болтал все-таки Петя. А Майка, непонятно зачем, слушала.

Он рассказал ей, что по национальности — комифранцуз. Майка слышала только про коммивояжеров, но и то — это не национальность. Оказалось, что коми — национальность мамы. Она и сейчас работает в холодном городе Сыктывкаре, где Петя провел все свое детство. А француз — папа. Приезжал в Сыктывкар в командировку на заре перестройки. По обмену опытом строительства демократического общества. С демократическим обществом в итоге получилось не очень, но кое-что построить все-таки удалось.

Папу в Сыктывкаре больше не видели, однако Петя не жалеет — ему и мамы достаточно. Она у него замечательная. Вложила в сына все, чего сама никогда не имела. И вот теперь Петя, как лучший студент Пермского университета, оказался на учебе в Америке.

— Так ты отца вообще ни разу не видел? — проняло наконец Майку. У нее, похоже, была та же ситуация. Если, конечно, считать отцом этого мужлана Басаргина. И тут же сама себя поправила — биологическим отцом. Потому что место просто отца навечно и бессменно занято ее любимым папиком Чистовым.

— Ни разу, — подтвердил комифранцуз Петя.

— А он хоть знает про тебя? — спросила Майка, немедленно примерив историю на себя. Если бы ее мужчина перестал ею интересоваться, она бы не стала сообщать ему о последствиях несложившихся отношений.

— Хороший вопрос, — задумался Петя. — Я маму не спрашивал.

Вообще они о многом успели поговорить, пока дошли до Кронайтса и сделали пару кругов по ее кварталу: о возможности жизни вне Земли, о самодельных подводных лодках колумбийских наркобаронов, о любви как биохимическом процессе и даже о перспективах немонетарной экономики.

Петя был, мягко говоря, своеобразным, но уж точно не скучным человечком.

А закончил он свое выступление — уже около ее дома — совсем интересным предложением:

— Слушай, поехали со мной в Вашингтон.

— Зачем мне ехать в Вашингтон? — не поняла Майка.

— Мне нужно, — удивляясь ее тупости, пояснил он. — А ты со мной.

Майка рассмеялась:

— Слушай, ты и в самом деле прикольный. Зачем взрослой и к тому же беременной женщине ехать в Вашингтон с незнакомым юнцом?

— Ну что ты заладила — «взрослая», «беременная»… — сморщился Петя. — Я, может, себя на тридцать ощущаю. Я ж не ору об этом.

Майка расхохоталась — она вообще смеялась сегодня больше, чем за предыдущие три месяца.

— Ну, если на тридцать, то ты точно старше.

— Ну так поехали? — обрадовался он.

Нет, с этим безумием определенно надо было заканчивать. И чем скорее, тем лучше, потому что комифранцуз Петя прямо-таки размывал ее представления о возможном и невозможном.

— Может, объяснишь, что мне делать в Вашингтоне.

— Сходим в музей и поедем обратно.

— В какой еще музей?

— Понимаешь, я пишу курсовую по ненависти.

— По чему? — Майка подумала, что ослышалась.

— По ненависти. Феномен ненависти человека к человеку, сознательной и бессознательной.

— А разве есть бессознательная ненависть? — удивилась она.

— Есть, — подтвердил будущий психолог.

— И что, в Вашингтоне есть музей ненависти?

— Нет, там есть Музей холокоста.

— Слушай, Петь, — взмолилась Майка. — Я ничего против евреев не имею. Но, понимаешь, это слишком. Живу в еврейском квартале, в еврейской религиозной семье. Питаюсь в кошерных ресторанах и лечусь у еврейских врачей.

— При чем здесь евреи? — не понял Петя.

— Как — при чем? — теперь уже не поняла Майка. — Разве холокост — это не про евреев?

— Ну, вообще-то да, — вынужден был согласиться будущий специалист по ненависти. — Но у меня выбор невелик. Ненависть везде одинакова. Хоть классовая, хоть расовая, хоть религиозная или бытовая. Просто ненависть, направленная против евреев, лучше изучена. Вот почему мне надо в Вашингтон.

Это было дико и нелепо, но умная, рассудительная и к тому же беременная Майка поехала в Вашингтон с комифранцузом Петей на его тарантайке-«фордике», которая даже по смешным ценникам американского авторынка не стоила почти ничего.

А по дороге, разумеется, говорили. Об освоении околоземного пространства.

О роли религии в сохранении человечности человека. О жизни после смерти.

И — непонятно почему, но довольно долго — о сексуальной жизни ежиков и дикобразов. Наверное, здесь привлекала очевидная невероятность этой жизни с учетом колючек.

Кстати, Петя маньяком не был. Ну, может, пару раз коснулся рукой ее руки, хотя даже в его маленькой тарантайке места было достаточно — американцы, привыкшие заводить детей в автомобилях, не строят совсем уж мелких машин.

В Вашингтон приехали за два часа до закрытия музея.

Прошли сквозь рамки металлоискателей.

Здесь к безопасности относились серьезно, несколько лет назад один придурок, движимый этой самой ненавистью, пришел сюда с пистолетом. Убил охранника, ни в чем не повинного темнокожего человека.

В общем, еще один экспонат.

Только оказавшись внутри, Майка поняла, что действительно зря сюда пошла. И остановиться было невозможно, и смотреть было невыносимо. Потому что за каждым листком или фотографией стояли люди — дети, старики, взрослые. Они, как и все другие люди на Земле, работали, пели, читали, танцевали, ели, занимались спортом и любовью — короче, жили.

Потом их сажали в поезд — один из вагонов, настоящий, стоял здесь же, в музее. И увозили в лагерь, где сначала деловито разбирали на ценности: одежда — отдельно, волосы — отдельно, золотые кольца и зубы тоже отдельно. А потом так же деловито и аккуратно лишали жизни: пулями или газом. Впрочем, многие умирали сами, избавляя палачей даже от этих хлопот.

Но комифранцуз Петя пришел в музей целенаправленно.

Он быстро прошел через основную экспозицию — правда, как-то потеряв уже привычное для Майки веселое выражение своих чумовых глазищ. И почти до закрытия завис на специальной выставке, посвященной работе геббельсовского ведомства. Вот здесь и крылись корни ненависти, корни всех убийств, случившихся позже. Вот карикатура с носатым и бородатым человеком, с гадкой улыбкой отбирающим деньги у немецкого крестьянина. Вот еще один, похожий, домогается до бедной немки, вынужденной уступить: ей же надо кормить обездоленных мировым жидомасонством детей. Вот третий, четвертый, пятый. Сотый.

Свою лепту внесли не только бизнесмены на крови и не только безголовые, влекомые толпой, но и высоколобые интеллектуалы. Одни защищали немецкую науку от засилия иудеев. Другие — немецкую культуру. Третьи защищали что-нибудь еще.

Надо отдать должное: вряд ли высоколобые хотели отправлять детей — даже еврейских — в газовые камеры. Просто высказывали свои мысли о быстром достижении справедливости в их трактовке.

Но газовые камеры заработали прежде всего благодаря таким высоколобым. Без них Гитлер не смог бы ничего. Потому как только с очень большой ненависти можно устроить такое.

А большая ненависть — всегда дело рук больших профессионалов.

Майка вышла из музея какая-то надломленная.

— Зря ты меня сюда привел.

— Извини, — непривычно коротко ответил спутник.

Уже отъехав несколько миль в сторону Нью-Йорка, она сказала:

— Это ты меня извини. Я просто струсила.

— Не страшно, — ответил Петя.

— Нет, страшно, — вздохнула Майка. — Потому что все подобное происходит, когда люди делятся на три категории: палачей, жертв и трусов.

— Хорошо сформулировала, — одобрил студент третьего курса, сосредоточенно ведя машиненку по хайвею — уже начало смеркаться.

Где-то в районе Филадельфии остановились в придорожной кафешке перекусить. Напряжение от музея — точнее, от бесконечного мелькания взрослых и детских лиц безвинно убиенных — потихоньку спадало.

Но того упоенного веселья, когда бродили по городу, и той упоенной болтовни, когда ехали в Вашингтон, уже не было.

До Майкиного дома добрались почти ночью.

Во дворике ее ждала встревоженная Двора-Лея.

— У тебя все нормально, девочка?

— Да, — ответила Майка. — Мы были в Вашингтоне. — Ей стало стыдно, что она не позвонила предупредить.

— Смотрела Белый дом?

— Нет. Музей холокоста.

— Это зря, — подумав, сказала Двора-Лея. — В твоем положении лишние переживания не нужны. Надо смотреть в будущее, а не в прошлое.

— Наверное, — вежливо согласилась Майка.

Но сама думала иначе: без знания прошлого очень легко лишиться будущего.

А еще она познакомилась с этим чудаком, комифранцузом.

Смешной мальчишка. Как он только ее уговорил на эту поездку?

Господи, какие ж у него фантастические глаза!

18

А Воскобойникову с работы все-таки уволили. Хоть и занималась она, казалось бы, почти теоретическими вопросами, ан нет: выводы-то вели к практическим действиям. И в результате этих действий миллиарды рублей меняли направление своего движения. А когда крупный российский бизнесмен, тесно связанный с властью (не связанные с властью крупные бизнесмены давно повывелись), вдруг оказывается без облюбованного миллиарда — он умеет нажать на такие кнопки, что даже замминистров с безупречной репутацией можно выгнать с работы.

Надо отдать Екатерине Степановне должное: в депрессию она не впала и попыток вернуть кресло тоже не предпринимала, хотя могла бы — за годы работы, естественно, обросла связями.

Она взяла отпуск — длинный, за три года не отгулянный, — и поехала сначала в Подмосковье, где тупо проспала две недели, а потом в Турцию, в СПА-отель, где еще на три недели отдалась в руки многоопытных косметологов.

Раньше с этой же целью ездила в Германию, но сейчас здраво рассудила, что, пока не найдет работу, запас денег будет тратить осторожно. Кстати, запас-то оказался не ахти какой: когда деньги долго и в достаточном количестве текут в руки, их особо не экономят.

Вернувшись в Москву, она позвонила Басаргину. Разумеется, он знал, что произошло с его гражданской женой. (Или второй женой? Этот вопрос Катя так для себя и не решила.) Не звонил сам, потому что был дико занят.

Да ведь и она ему не звонила. Хотя занята была гораздо меньше.

Однако Иван явно обрадовался, предложил сегодня же встретиться, благо он до завтра будет в городе. А еще предложил заново выслать платиновую карточку, однажды уже ему возвращенную.

Сейчас Катя отказалась не сразу. Секунду подумала, но все-таки снова отказалась. Чем-то эта идея ей не нравилась.

Басаргин хмыкнул и не стал настаивать.

Потом его вдруг кто-то отвлек, после чего он предложил соединить ее с секретарем, чтоб тот записал место и время сегодняшней встречи. Воскобойникова спокойно дождалась, пока секретарь возьмет трубку, и передала ему, что вечер у нее занят и встреча, к сожалению, не состоится.

Секретарь был тертый парень, врожденный психолог. Попытался успокоить, объяснил, что звонок был из Администрации президента и Иван Петрович просто не мог на него не ответить. Екатерина Степановна аргумент приняла — сама недавно из правительства, знает, что такое субординация, тем более — в России. Но встречаться с Басаргиным и его виагрой сегодняшним вечером все-таки не захотела.

Вместо этого пошла бесцельно бродить по городу, долго ходила, пока не устала.

Устав, присела на летней веранде какой-то кафешки, заказала кофе без сахара и начала просматривать журнал звонков в своем телефоне — за предыдущие недели времени для этого почему-то не нашлось.

Неотвеченных вызовов оказалось много. Некоторые видела, но не было душевных сил выслушивать соболезнования, искренние и лживые. Некоторые пропускала нечаянно, потому что не брала телефон с собой на процедуры.

Из важных были Майкины. Екатерина Степановна уже звонила в Нью-Йорк — там все было нормально, не считая того, что ее сильно беременная дочка бросила любящего и очень богатого мужа.

Зато появился некий мальчишка без роду без племени. И не в качестве замены Сашке — она ж почти на сносях. Но прикольный.

Все нелогично. Однако разве сама Екатерина Степановна в плане личной жизни является образцом логики?

Еще было несколько знакомых интересных номеров. С их владельцами непременно следовало поговорить, они могли предложить достойную работу. Впрочем — не сейчас. Завтра, когда будет морально готова.

А вот совсем незнакомый номер. Даже не московский. Зато — с третьей недели ее отсутствия — по два звонка ежедневно, утром и вечером. В том числе — сегодня.

Заинтриговало.

Она нажала на кнопку вызова.

Ответил… Чистов!

— Алло?

— А чего у тебя такой номер? — спросила Катя.

— Ой, Катюша! — обрадовался Чистов. — Куда ты пропала? Я уже всех обзвонил. Майка сказала, что с тобой все в порядке, но ничего толком не объяснила. Рабочий мобильный тоже не отвечал. Что за мадридские тайны?

— Ты мне объясни сначала, что за телефон у тебя. — Екатерина Степановна никогда не начинала новое дело, не завершив старое.

— Я свой прежний утопил на переправе. А номер записан на фирму, пока не успел восстановить.

— Подожди, на какой еще переправе? — не поняла Воскобойникова.

— На паромной, мы тут один проект начали. Экологический. Не в Москве. Поэтому купил местную симку, так дешевле. Лучше расскажи, как твои дела?

— С работы выгнали, — спокойно сообщила Катя.

— Тебя? — удивился бывший муж. — Вот ведь идиоты! Где они еще такую найдут!

— Может, и искать не будут, — невесело улыбнулась она. — Кому такие нужны?

— Мне, — как-то сразу, не теряя времени на обдумывание, сказал Чистов.

И замолчал.

— Это приятно, — серьезно сказала Катя. И после паузы: — Знаешь, я сейчас здорово устала, давай потом созвонимся?

— Но ты больше не исчезнешь? — испуганно спросил бывший муж.

— Нет, больше не исчезну. — И уже было приготовилась дать отбой, как Чистов успел все-таки вставить:

— Слушай, пока ты не устроилась, зайди в квартиру, код охраны тот же, деньги где обычно, в первом ящике.

— Спасибо, Володь, — устало ответила Катя. — У меня пока достаточно.

И нажала на красную кнопку, прерывая разговор.

Господи, как же все нелогично!

Не жизнь, а борьба хорошего с прекрасным.

Оба денег предлагают.

Оба предлагают любовь.

А она уже и не знает, чего хочет.

Ничего не хочет.

Покоя.

Она допила кофе и поймала такси.

На следующий день Екатерина Степановна начала поиски работы. Точнее — поначалу работа начала искать ее. Поняв, что абонент в поле досягаемости, прозвонилась куча людей: например, ректор крупного вуза — ее бывший научный руко-водитель — с ходу предложил место декана факультета экономики. Даже с телевидения звонили, чего никак не ожидала. Довольно заметный бизнес-канал хотел видеть ее своим экономическим обозревателем, лицом, так сказать, канала.

Все это было очень приятно, но пока что ни одно предложение не вызывало у нее желания пахать так, как она это делала все последние годы.

Потом — совершенно неожиданно — позвонила Марина Ли Джу, официальная жена Басаргина. И, быстро и толково объяснив суть проекта, пригласила в дело. Исполнительным директором. На весьма приличную зарплату, между прочим.

Единственное, что неприятно резануло, — это оказался именно тот проект, на котором Чистов утопил свой телефон.

Да, мир перевернулся: ее бывший домашний муж осваивает миллионы в инновационном бизнесе, а попутно, похоже, жену Басаргина.

Впрочем, чего злиться: это ведь она бросила Чистова, а не он ее.

И все же не удержалась, уколола:

— А деньги Басаргин дал?

— И Басаргин тоже, — холодно ответила Марина. — Но, по сравнению с другими инвесторами, немного. А почему вас интересуют именно его деньги?

Так. Девочка молоденькая, но с характером.

— Просто подумала, что он вам не сможет отказать.

— Он кому угодно может отказать, — усмехнулась Ли Джу. — И вам, и мне.

Еще один укол пропустила Катя в этом поединке. Похоже, молодость побеждает.

— Но я вообще-то не ссориться позвонила, — попыталась сменить характер общения Марина. — А наоборот, сотрудничать.

— Спасибо, ценю, — слегка съязвила Екатерина Степановна, почему-то не желавшая перемирия. — Только не обижайтесь, Мариночка, но масштаб вашего с Чистовым дела для меня мелковат.

— Зато пользы от него может быть больше, чем от всего вашего правительства, — вежливым голосом ответила Ли Джу.

Вот же юная стерва!

Они попрощались, однако на душе у Кати остался неприятный осадок. Все странным образом перепуталось: она отказывает в интимной встрече нынешнему мужу и — надо называть вещи своими именами — ревнует мужа прежнего. Да еще — к жене нынешнего!

Надо же, как все завязалось.

К счастью, времени на переживания оставалось не так много, надо было звонить и искать новую работу.

За следующие два-три дня выяснилось, что приятные вести были в основном от тех, кто звонил ей сам. Те же, кому звонила она, большей частью разговаривали уклончиво, хотя и в высшей степени вежливо. Понимать это следовало так: вот определимся, кто и как из небожителей к вам относится, тогда и примем решение, как мы к вам относимся сами. А поскольку именно небожители санкционировали ее вылет с верхов, то у Екатерины Степановны в записной книжке оставалось все меньше и меньше необзвоненных потенциальных работодателей.

Дней через десять, когда Воскобойникова начала уже терять терпение и надежду на высокодоходную и интересную работу, все неожиданно начало меняться. Не сразу, не одномоментно, но вдруг стали проявляться те, кто почти отказал неделю назад. Они не предлагали ничего нового, однако как бы столбили свою теперешнюю позицию — типа, мы тебя любим и ценим, несмотря ни на что.

Она поняла, что в отношении к ее персоне что-то изменилось — или меняется — наверху. Это было хорошо — ни в высшем образовании, ни тем более на телевидении ей работать не хотелось. Так что подобные подвижки, несомненно, были приятным знаком. Напрягали лишь два обстоятельства.

Первое — ситуация менялась, однако совершенно непонятно оставалось, когда из этих изменений вырулит что-то, для нее практически значимое.

И второе — все, что она делала, она делала автоматически. Потому что так надо. Потому что — не сидеть же сложа руки. Тот драйв, тот знаменитый кураж, который всегда отличал Реактивную Катю, куда-то исчез. Оставалось только надеяться, что — не бесследно.

Все разрешилось в конце второй недели.

Незнакомый голос пригласил подъехать в Кремль для важного разговора.

Она заикнулась насчет пропуска, ее успокоили — машина стоит внизу и ждет.

— Но как же так, я не готова, мне нужно хотя бы двадцать минут.

— Вас подождут, — ответил голос в трубке и послышались гудки.

На встрече Екатерина Степановна узнала, что ее приглашают работать практически в той же должности, но в другом министерстве. Таким образом, никто Воскобойникову на работе не восстанавливал и сил, добившихся ее снятия, не дразнил. Однако ее знания и умения будут востребованы с соответствующей их оплатой.

Сложная система подковерной борьбы в самых верхах государственной машины не прекращала своей деятельности ни на секунду, будь то шестнадцатый век или век двадцать первый.

В качестве своего рода компенсации Екатерине Степановне предложили машину с мигалкой и госдачу. Она отказалась.

Уже через неделю Воскобойникова снова была в колее — одновременно и суперкомпьютер, и таран, и ракета. За бешеным количеством дел производственных можно было не думать о делах личных.

Но она все равно думала.

За все это время Басаргин не позвонил ей ни разу.

Чистов звонил каждый день, утром и вечером.

Она ему не ответила.

Тоже, соответственно, ни разу.

Кое-что из не высказанного вслух

Мария Федоровна Карамышева, доктор медицинских наук, биохимик, одноклассница и подруга Воскобойниковой. Город Москва

Катюха позвонила мне уже под вечер, в первый раз за лето, наверное. А то и за весну. И все равно я очень обрадовалась: как тогда, в школе, влюбилась в эту девчонку с атомным двигателем внутри, так до сих пор и люблю.

Сразу скажу, любовью подруги, а не ныне новомодной, однополой. Наверное, мне в ней нравится все то, чем меня обделила природа. Она — стройная. Я, мягко говоря, не очень. У нее красивое лицо с классическими чертами. У меня — классическое лицо сорокачетырехлетней измученной жизнью россиянки, похожее — как сказал какой-то умник из телевизора, на кол бы его, — на картофелину.

Наконец, Катюха — прирожденный лидер, а я способна командовать только собой. Вон дал мне шеф помощницу, так она в рабочее время шарится по магазинам, а я теперь пашу за двоих.

Короче, Катюха приехала через полчаса. По-хорошему мне бы надо было перенести встречу, но тогда я могла бы долго ее не увидеть. Так что, наплевав на свои собственные проблемки, я бросилась встречать подругу.

Она вошла, и я, в который уж раз за свою долгую жизнь, восхитилась Катькой.

Вот дает же людям Бог, а? Жаль только, что не всем. Талия тонкая, попа чуть не бразильская, грудь как у кинозвезды.

Катюху я люблю не меньше себя, но, если честно, все равно это несправедливо. Ведь ее вечно влюбленному — в нее же — мужу, по-моему, глубоко безразлично, как она выглядит. Потому что Вовчик Чистов безвозвратно утонул в Катькином очаровании едва ли не с детсадовского возраста. Я ж помню, как он за ней бегал. А велела бы ползать — ползал бы. Мне даже его жалко было. Особенно когда Катюха увлеклась неким сибирским самородком, этаким живчиком, только уже не с атомным, а с термоядерным двигателем внутри.

К счастью для Вовчика — да и для Катюхи, наверное, — между ними произошла неуправляемая цепная реакция, и они разлетелись навсегда.

Точнее — я так думала, что навсегда.

Потому что Катька сварила кофе — она без него не жилец — и одной фразой взорвала мне мой утомленный мозг.

— Я ушла от Чистова, — сказала она.

— Мать, ты охренела? — заботливо осведомилась я.

— Так вышло, — не стала вдаваться она в подробности.

Я сразу поняла, в чем дело.

У нас на работе аж две такие истории одновременно. Явление первой любви во вторую молодость.

— Тот сибирский товарищ? — спросила я.

— Он, — вздохнула она.

— Ненадолго, — сказала я.

— Знаю, — спокойно ответила Катюха. — Теперь уже знаю.

После чего в голос разревелась.

Я чуть не умерла от страха. Чтобы Катька ревела? Да она и в детстве не знала, что такое слезы. Я-то сразу пускала сопли, чтобы мальчишки отвязались. Да и сейчас могу прослезиться от книжки или фильма. Но Катюха — человек-кремень!

Я бросилась ее обнимать, жалость переполнила мое сердце, но что я могла еще для нее сделать? Накапать валерьянки — наконец пришла здравая мысль в голову доктора медицинских наук.

Я встала на табуретку, чтобы дотянуться до аптечной полки, к счастью — низенькую. К счастью — потому что эта низенькая сволочь издала гадкий звук и предательски подогнула две ножки сразу.

Я чудом не упала, иначе проблемки враз могли бы стать проблемами — пацан в моем животе нагло изъявил недовольство моими же вынужденными телодвижениями. Думаю — ножками изъявил. И тоже, наверное, двумя сразу.

— Что с тобой? — теперь уже Катька забеспокоилась, даже рыдать перестала.

— Ничего особенного, мальчик зашевелился, — опустив долу глаза, скромно ответила я.

— Какой мальчик? Ты беременна? — не поверила Катюха.

— Ну, власть же призвала к повышению рождаемости.

— Ох, умница ты какая! — завопила Катюха и бросилась мне на шею. — А мне ни слова не сказала, — укорила через секунду, пережив уникальный для данного индивидуума приступ нежности.

— А ты ж не звонишь, — не удержалась я. — Не пишешь. Ведешь себя, как член правительства.

— Не язви, ребенок злой будет, — уже деловито сказала она. — Значит, так. Что у тебя с деньгами, с тряпками, с врачами?

— Да успокойся, неугомонная, — остановила я Катюху. — Все есть, и в достаточном количестве. Это ж не девяностые. (Вот тогда у нас в НИИ точно был пипец. Больные со своими бинтами в клинику госпитализировались.)

Мы еще довольно долго обсуждали тему моего материнства, Катька все никак не могла прийти в себя, но я точно видела, что она счастлива. Счастлива за меня. А это так приятно, когда за тебя кто-то счастлив!

Разумеется, не мог быть обойден вниманием и животрепещущий вопрос об отцовстве.

— Ты сделала ЭКО? — спросила Воскобойникова.

— Думаешь, я такая страшная, что могу заинтересовать только гинеколога? — парировала я.

— Я думаю, что ты, Машка, дура. И умница, конечно.

Высказав эту странную для члена правительства мысль (а может, они там все такие логичные?), Катюха продолжила допрос с пристрастием:

— Так все-таки кто папаша?

— Я его мало знаю, — честно ответила я. — Он две недели чинил мне баню на даче и ни разу не был выпивши. Мне показалось это весомым аргументом.

— Молодец, Машка! — вновь восхитилась моя подруга, и мне снова стало чертовски приятно. Хотя, с другой стороны, когда тебе сорок четыре, лицо похоже на картофелину и анфас не отличим от профиля, особо выбирать не приходится.

Впрочем, наплевать на все и всех. Кроме моего мальчика, разумеется.

И кроме подруги Катьки. Хотя другой у меня просто нет.

— Обожаю тебя, Машка! — наконец успокоилась Катюха и села допивать свой подостывший кофе. — Ты мне такой тюхой казалась в детстве.

— А сейчас — Моникой Беллуччи? — поинтересовалась я.

— А сейчас ты в сто раз круче меня. Я б, наверное, не решилась.

— Ну, видишь, я тоже долго не решалась.

Постепенно вернулись к ее жизни, и Катькина радость стала угасать.

— Может, вернешься к Вовчику? — спросила-намекнула я.

— Не знаю я, Машка, — как-то устало ответила Воскобойникова.

Очень мне не понравилась эта ее усталость.

— Кончай дурить, а? — уже без намеков сказала я.

Для меня было очевидно, что Вовчика она и любила, и любит. Иначе б и поцеловать себя не позволила. А здесь — двадцать лет с ним в одной постели спала. И не только ж спала. А этот крендель сибирский — просто недоразумение женской жизни.

— А не дурить — это как? — спросила она.

— К Вовчику возвращайся.

— А Вовчик примет? — усмехнулась она. — Это ж не гостиница — ушел, вернулся.

— Вовчик? Вовчик, конечно, примет. За счастье сочтет! — заверила я.

— Он очень изменился, — усмехнулась Катюха.

— В каком смысле?

— В смысле самодостаточности. Он теперь сам крутой перец.

— Ну и что? Он всегда был крутым, ты просто не замечала.

— Вот я и не знаю, устроит ли меня его теперешняя крутость. Да и устрою ли его я — тоже не знаю.

Так и не удалось мне ни настроения ей поднять, ни пинками загнать обратно в семейное ложе. Хотя я в Вовкиной реакции ничуть не сомневалась. Да и в Катькиной тоже. Любой, кто знает ее, подтвердит — не стала бы она жить с Вовчиком вообще без чувств.

Короче, надо будет этот процесс проконтролировать, а то как бы мужик от свалившихся возможностей голову не потерял.

Приняла решение — и успокоилась.

Как там говорили в бессмертном фильме? «Не будут брать билеты — отключим газ». Так что если Вовчик по дури или из упрямства будет отказываться от собственного счастья — я его мальчиковыми колготками придушу.

Нет. Скорее пеленками, потому как колготки — еще рано…

19

День на убыль — лету конец.

Поговорка хоть и не отражает астрономического положения дел, но философски исключительно точна, будь то июльская пора или кризис среднего возраста.

Но пока речь шла об июльской поре.

В деревушке с ласковым названием Соловейки — сердце владений Ли Джу, Чистова и Барабаша — собрался весь производственно-экологический бомонд.

Впрочем, деревушки как таковой давно уже не было. Остались лишь развалины коровника и нескольких сараюх, зато отмеченные на планах местного бюро технической инвентаризации. Да, еще имелись выродившиеся яблони и сливы, некогда росшие рядом с крестьянскими домами, теперь — дички. И несколько почти развалившихся, заросших травой и мхом остовов русских печей.

Вот и все Соловейки.

В будущем здесь предполагался модуль Центра обучения, как минимум — два довольно больших четырехэтажных здания со стилобатом, спроектированные со всеми прибамбасами энергосберегающих технологий.

Пока же здесь возвели бело-синие сборные дома, для пионеров нового бизнес-культурного проекта. Впрочем, пока до этого было далеко, и отменно пахнущие шашлыки для честной компании жарились на обычном сборном мангале и привезенных из магазина углях.

А собрались здесь самые разные люди. И по разным причинам.

Владимир Чистов и Марина Ли Джу — как говорится, по факту рождения. Ибо именно они были реальными родителями быстро набирающего силу проекта.

Еще один родитель — можно сказать, гигант здешней экологической мысли — занимал единственный раскладной стул поблизости от горячего мангала.

Это ничего, что женщины стояли и что в июльский зной сидеть рядом с пышущими жаром углями жарко. Зато есть полная гарантия, что самый первый, самый вкусный кусок шашлыка будет его.

Из описания, видимо, ясно, что речь идет о Ефиме Аркадьевиче Береславском, то и дело стиравшем пот с полулысой большой головы в предкушении грядущего гастрономического счастья. Рядом с ним стояла его жена Наталья, еще красивая стройная женщина, и пыталась надеть на голову любимого белую кепку-капитанку с надписью на английском: «Sea Wolf». Он отмахивался от кепки, не отрывая глаз от поспевающего шашлыка.

Наконец Чистов-младший протянул ему первый готовый шампур, и Ефим Аркадьевич, прикрыв от наслаждения глаза, взялся за дело. Наталья воспользовалалсь моментом и натянула-таки ему на лысину белую кепку — после пятидесяти греть мозг на солнце очень вредно. Особенно если этот мозг — единственный источник доходов его обладателя.

Береславский, не желая отвлекаться от счастья, сопротивляться не стал.

Вадик понимающе улыбнулся Наталье, она ответила такой же улыбкой. Как ни странно, дисциплинированный и работящий Чистов-младший, так же, как и его отец, очень хорошо относился к Ефиму Аркадьевичу, легко прощая ему сибаритско-эгоистические замашки. Сам Вадик оказался здесь внезапно, хотя и не случайно.

После бессовестного и стремительного увольнения из ВМФ ему было совершенно без разницы, куда податься. Отец рассказал про большой проект и попросил помощи. Глупо было отказываться, тем более что зарплаты тут платились нормальные: собранные от инвесторов деньги позволяли не экономить на ценных кадрах. Жена Томка тоже была здесь, но пока не работала, просто наслаждаясь летом. В дальнейшем предполагалось, что она будет трудиться экономистом.

Теперь всех троих Чистовых легче было найти в Соловейке, чем в столице. И, похоже, всем троим это нравилось: старший впервые после взросления детей всецело отдался делу, младшему все было лучше, чем страдать по своему малому противолодочному, а Томка не без скрытого удовольствия покинула холодный Североморск.

Кроме названных, присутствовал Басаргин, так и не вылезший из своего отромного черного «Лексуса». Во-первых, там прохладно от кондиционера, а во-вторых, через тонированные стекла было видно, что он практически ни секунды не сидел без дела: то что-то писал в ноутбуке, то разговаривал по мобильному телефону.

На него время от времени с некоторым напряжением посматривала Ли Джу.

И с некоторым раздражением — Екатерина Степановна Воскобойникова.

Да, она тоже приехала, на служебной машине с водителем, сама не зная зачем. То есть формально основания были: ее министерство декларировало — по крайней мере, на словах — приверженность к энергосбережению и альтернативной энергетике. Реальный же проект в этой тематике — причем с серьезными финансовыми и научно-техническими обоснованиями — в целой стране на данный момент имелся только один.

Впрочем, что кривить душой: она могла бы послать сюда любого из своих работников либо вызвать на аудиенцию ответственных сотрудников проекта — люди уже были наняты, и люди серьезные. Однако приехала лично и сейчас стояла в сторонке, перед этим вежливо отказавшись от общества подошедшей к ней Марины Ли Джу. Она пыталась взглядом найти Чистова-старшего, он был где-то здесь же, на площадке. Но 370 гектаров — это действительно много: здесь была и своя речка, и свое озерцо с небольшим, поросшим камышом болотом, и даже своя березовая роща, довольно крупная. И почти везде уже работали люди и строительная техника. Так что Владимир Сергеевич, несомненно, был тут и, также несомненно, пока недоступен.

— Экологический комплекс, а бульдозеры рычат, — усмехнулась Екатерина Степановна.

Замечание услышал младший Чистов:

— Да, это пока неразрешимая дилемма. Строить без техники — долго. С техникой — вроде как нарушается чистота помыслов. В итоге нашли компромисс: на каждом модуле на финишном этапе будет торжественно отмечаться прощание с двигателем внутреннего сгорания.

Тем временем рабочие принесли пластиковые столы и стулья. Теперь уже не только Ефим Аркадьевич комфортно сидел, но и все, кто хотел. Одна лишь Катя осталась чуть в стороне ото всех, прислонившись спиной к березке. Здесь, в тени и на ветерке, хорошо и наблюдалось, и думалось.

На столах разложили свежие овощи, хлеб, поставили охлажденное белое и красное вино. Вадик сталкивал горячее жареное мясо с шампуров в большую керамическую миску.

В итоге не устоял никто, даже Басаргин соизволил вылезти из своего офиса на колесах. И даже соизволил поздороваться с женщинами — сначала с Катей, когда шел к столу, потом с Мариной. При этом — отметила Катя — едва заметно улыбнулся.

Интересно, чему? Не тому ли, что из трех присутствующих здесь красивых женщин две физически принадлежали ему?

А ведь точно: Басаргин чуть не в открытую уставился на эффектную не по возрасту Наталью. Что ж, он никогда и не западал на что-то конкретное — возраст, деньги, красоту. Он просто завоевывал незавоеванное. И чем сложнее задача — тем больше куража. На этом месте своих рассуждений Екатерина Степановна не вполне по-доброму улыбнулась: ей про шебутную семью Береславских подробно рассказывал бывший муж. Так вот, с Натальей императора Басаргина ожидал сокрушительный облом. Уж так вышло, что эта дама давно и абсолютно безраздельно обожает свое гениальное чудовище, сейчас активно доедающее второй шампур бараньего шашлыка и запивающее его охлажденной колой.

А Басаргин и в самом деле пристроился неподалеку от Натальи и начал с ней разговор. Катя прислушалась — так и есть, обольститель на уик-энде. Хотя — не так. Басаргин — сильная личность, притягивающая к себе, как магнит, тех, кто слабее. Она задумалась: получается, в институте она была слабее. Потому и притянулась с такой силой.

А сейчас?

Сейчас он ей тоже, конечно, небезразличен.

Но — не более того.

Сейчас бы он ее не завоевал. И если б она не ушла от Чистова, то так бы с Володей и осталась.

Нет, Катя не сожалела, что ушла. Она бы просто не смогла жить с мужем, если бы оставалась надежда на восстановление, реанимацию, возрождение — называйте, как хотите — тех сильнейших и простых чувств, испытанных ею с Басаргиным в юности.

Но, уйдя к Ивану, испытала лишь их слабые отзвуки.

И то — в первые встречи.

Не вкус, а так, послевкусие.

Интересно, а Чистов всегда ее примет обратно или есть лимит времени?

Она вовсе не собиралась обратно.

Просто интересно.

А вот и Володя. Черт, он и в самом деле вошел в роль!

Владимир Сергеевич приехал верхом на гнедой лошади, причем без седла.

Подъехал прямо к накрытому столу. А рядом с лошадью бежало черное здоровенное создание, из пасти которого — или которой? — свисали две неаппетитные белые струйки слюны.

Воскобойникова смотрела на бывшего мужа во все глаза. Это был он — и не он.

Подтянутость и спортивность были всегда. Но ее Чистов никогда не был таким — заведенным, что ли.

Вон, еще не заметив Катю, начал давать указания разным людям. Чуть не очередь к нему выстроилась. Господи, откуда что взялось? Он и детьми-то толком руководить не мог.

Наконец увидел ее.

Обрадованный приездом, устремился к Кате, ловко пробираясь среди гостей и садовой мебели. За ним, как привязанные, двигались пятидесятикилограммовый Фунтик и его ужасная огромная лошадь.

— Вова, это что за ужас? — спросила никогда не любившая животных Катерина. Спросила про собаку. Да заодно и про лошадь: над ней вились большие черные мухи, и от нее пахло потом.

— Это Васька, — объяснила Ли Джу, умело беря коня за уздечку и привязывая его к березе, облюбованной Воскобойниковой.

Вот же зараза! Катя отшатнулась от приблизившейся широченной морды лошади.

— А это Фунтик, — объяснил Чистов, вытаскивая из кармана салфетку и утирая ею морду собаки. Фунтик нежно прижался к ноге хозяина и преданно посмотрел ему в лицо. Потом посмотрел на Ли Джу и подбежал к ней, повиливая довольно длинным обрубком хвоста. Из квадратной пасти уже вновь показались слюни.

Впрочем, Марину это не смутило. Она погладила зверя по огромной черной башке и тут же насторожилась:

— Парень, да ты клеща поймал!

Благо навыки оказались не потеряны: ловкие Маринины пальцы быстро извлекли не успевшего хорошо зацепиться паразита.

Екатерине Степановне все это показалось в высшей степени несимпатичным.

— Где ты его нашел? — спросила она бывшего мужа.

— Купил, — улыбнулся Чистов.

— Какой ужас! — воскликнула Воскобойникова.

— Это вы зря, Екатерина Степановна, — не удержалась Ли Джу. — Собачки данной породы очень сообразительны и злопамятны.

— Вряд ли мы с ней еще когда-нибудь встретимся, — холодно парировала Катя.

А безмятежно до этого улыбавшийся своей собачьей улыбкой Фунтик вдруг неприятно, оценивающе посмотрел на нее своими красными глазками, поднял верхнюю губу — какие же огромные клыки! — и негромко, но очень выразительно заворчал.

— Фунтик, фу! — решительно пресек его волеизъявление Чистов-старший. — Катя — своя. Если будешь ее пугать, рискуешь остаться без меня.

Воскобойникову всегда раздражало бессмысленное увлечение мужа животными — еще с тех пор, когда он и мужем не был, но уже тратил до черта драгоценного времени на идиотские живые уголки. Однако сейчас она сама готова была поклясться, что пес понял сказанное хозяином, и, хотя смысл ему не понравился, он подчинился. Даже подошел к Кате и лизнул ей руку, оставив на чистой, умягченной дорогущими кремами коже слюнявый след.

— А можно, чтобы она меня… ну, просто не замечала? — спросила Воскобойникова бывшего мужа.

— Можно, — расстроился он. — Ты его не знаешь. Фунтик — замечательный.

— Хоть самый расчудесный. Только блох мне не хватало в этой жизни.

— У Фунтика нет ни блох, ни глистов, — вступилась то ли за собаку, то ли за Владимира Сергеевича Марина. — И он прекрасно воспитан. У вашего мужа — отменные навыки дрессировщика.

Черт, это был явный наезд. Ехидная улыбка на губах Ли Джу не оставляла никаких сомнений. Да еще сколько вложено смыслов! И все обидные. Хоть про Чистова, хоть про Басаргина.

«Господи! Вовка же спит с этой ветеринаршей!» — теперь у Екатерины Степановны не оставалось никаких сомнений. Теоретически она, конечно, понимала, что бывший муж после их развода не станет вести монашескую жизнь. Но видеть это было ей явно не по душе.

А Басаргин наконец, убедившись в бесперспективности общения с Наташей или, что более вероятно, просто отложив на время ее завоевание, соизволил перекинуться парой фраз с Воскобойниковой.

— Что не звонишь? — спросил он, не смущаясь присутствием Чистова и Ли Джу.

— Да как-то повода нет, — честно, хоть и не очень вежливо ответила Катя.

— Так позвони без повода, — улыбнулся он. — Или после повышения недосуг?

— Вот именно — недосуг, — улыбнулась Воскобойникова. — Третий уровень.

Поняли только они двое.

Третий уровень внимания — вот важность обсуждаемой проблемы.

Несколько месяцев назад — был первый.

А много лет назад — наверное, вообще нулевой.

По крайней мере, для нее.

Удивительно, но вместо раздражения или желания жестко ответить ее демарш вызвал ровно обратную реакцию: Иван оживился, даже глаза помолодели. И посмотрел на Воскобойникову чуть ли не с прежним интересом.

А в общем, ничего удивительного, вдруг поняла Катя. Завоеватель теряет интерес к завоеванному только до тех пор, пока добычу не начинают отнимать. Как ребенок, который не играет постылой игрушкой, пока за нее не схватится другой малыш.

Странно, но именно сейчас, в этой дурацкой столовке на природе, рядом с неудавшимся новым мужем и так изменившимся старым, она вдруг поняла, что ее роман с Басаргиным — или потом, в дальнейшем, с кем-то еще — не будет иметь продолжения.

Именно так: роман без продолжения.

20

«А что же тогда было в предыдущие двадцать лет?» — всерьез задумалась Катя.

Ответ пришел сам собой.

С Чистовым продолжение точно было. Но, как ей казалось, — без романа.

Впрочем, насчет Чистова надо еще подумать.

Она с давних времен привыкла считать его чем-то неотъемлемым от ее жизни, но — не главным. И не определяющим. Однако, когда она этого лишилась, ей именно этого и стало не хватать.

К сожалению, все сказанное не значит, что она любит Чистова. А что же значит?

Над этим и следовало подумать.

А пока нужно ехать обратно в Москву, путь неблизкий.

— Похоже, надо собираться, — вслух сказала Воскобойникова.

— Куда ты торопишься, мамуль? — расстроился Вадим.

Чистов-старший расстроился тоже, но — молча. Зато Ли Джу вежливо поддержала Екатерину Степановну:

— Да, без мигалки быстро не доедете, машин много.

Прямо жало вместо языка.

У Воскобойниковой сразу пропало желание уезжать.

— Может, действительно останешься? — тихо спросил Чистов. — Я тогда тоже никуда больше не поеду. И вообще отвезу тебя в одно место, тут неподалеку. Ты вряд ли такое видела. Завтра ведь выходной.

А что, это — мысль. Назавтра действительно был выходной. Опять же — назло Марине было бы неплохо остаться.

В итоге водитель поехал в Москву один.

Вскоре — неожиданно для Воскобойниковой, но никак не задев ее этим, — уехали вдвоем Басаргин и Ли Джу.

Остались Береславский с женой, Вадик и они с Чистовым. И еще этот чертов Фунтик, которого она теперь, вспоминая слова ветеринарши, реально побаивалась.

Откуда-то появились здоровенные спелые арбузы. Это не шашлык, такой еды Воскобойникова не боялась и с удовольствием села за стол с сыном, Натальей и бывшим мужем. Что касается Ефима Аркадьевича, то он из-за стола так и не вылезал, разве что инструмент сменил: шампур на большую ложку, с помощью которой ловко и стремительно управлялся со своими арбузными ломтями.

Доев третий или четвертый ломоть, отвалился на спинку стула и с неприкрытой печалью в голосе сказал:

— Все. Больше не лезет.

— А если попрыгать? — лукаво спросил Чистов-младший.

Чистов-старший укоризненно посмотрел на сына, а профессор показал ему кулак и прыгать не стал. Просто положил на свою тарелку еще кусок.

Потом пришла с пляжа Томка, и компания оказалась в полном составе. Солнце неспешно катилось к горизонту, жара сменилась приятным теплом, еще более комфортным из-за легкого прохладного ветерка, неуловимо пахнущего сеном и ягодами.

— Ну что, Ефим Аркадьевич, не ожидал такого развития своей идеи? — спросил Владимир Сергеевич.

— Не ожидал, — честно отзвался Береславский. — Хотя и предвидел, — скромно добавил он.

Профессору был предложен небольшой процент в новом деле, и он весьма эффективно его отрабатывал, на всю катушку используя свои безумные связи. Сюда уже приезжали японцы, оставив современнейшие образцы инверторов, помогающих преобразовывать механическую энергию в электрическую. С ними же было подписано соглашение о представительстве их компании в России. Соответствующие специалисты — технари и менеджеры — уже наняты, и даже состоялись первые продажи.

Все пиар-сопровождение проекта тоже оказалось в ведении Ефима Аркадьевича. Разумеется, он не сидел за столом или компьютером — не царское это дело, — но по его наводкам или звонкам нанятые молодые и энергичные ребята сделали проект хорошо узнаваемым и любимым средствами массмедиа. Да и губернатор уже дважды посещал Соловейки лично. Один раз — сам, второй — с целой делегацией иностранцев.

С губернатором Береславский знаком не был.

Зато дружил с его заместителем.

— Сколько же народу работает на проект? — спросила Екатерина Степановна.

Профессор не знал — его никогда не привлекала будничная суета и проза жизни. Зато Владимир Сергеевич ответил сразу:

— Сейчас сто восемнадцать — тут, четырнадцать — в Москве. Не считая персонала субподрядчиков. Потом будет значительно больше.

— Ничего масштаб, — одобрила Воскобойникова, сопоставив текущее состояние дела и затраченное время. — Не ожидала от тебя таких способностей.

Заслуженная похвала Чистову была, несомненна, приятна, тем более от Кати, знавшей толк в работе и, как выяснилось, не знавшей скрытых достоинств своего бывшего мужа.

Однако он счел своим долгом откорректировать:

— Мы с Вадькой занимаемся только администрированием. Все финансы — работа Марины. Земля и коммуникации — Барабаш. Пиар — уважаемый Ефим Аркадьевич. Они решают, договариваются, мы — организуем выполнение этих договоренностей.

— Да ладно, пап, не скромничай, — запротестовал Чистов-младший. — Кто приволок сюда рабочих?

Это было чистой правдой. Их с Катей однокурсник работал на высокой должности в Таджикистане. Используя его связи и знакомства Ефима Аркадьевича — куда ж без него, — было получено разрешение на временную регистрацию для двухсот постоянных работников-строителей, а еще одобрен необычный сельскохозяйственный проект. Он не имел прямого отношения к экодеревне, зато мог дать быстрые деньги и снимал вопрос сельскохозяйственного назначения земель.

Несколько крупных таджикских сельхозпроизводителей поставляли на Урал и в Западную Сибирь лук, чеснок и морковь, причем в довольно значительных количествах — десятки тысяч тонн. География делала этот бизнес излишне затратным: во-первых, большое транспортное плечо, во-вторых, приходилось пересекать две или даже три госграницы. Вот и родилась идея: привозить на лето в экодеревню несколько сотен таджикских крестьян, выращивать за сезон заказанные и частично предоплаченные продукты, после чего отправлять их покупателю кратчайшим путем, минуя всякие таможни.

На зиму таджики спокойно уезжали домой.

В первый же год задумку стали претворять в жизнь, правда, пока лишь с полусотней работников и всего с несколькими гектарами угодий на краю владений.

Только закончили деловую беседу, как завязалась еще одна — тоже про бизнес, впрочем, куда более неожиданный.

Началось с капитанской фуражки Ефима Аркадьевича. Чистов-младший предложил профессору — раз он такой морской волк — пойти покататься на байдарках. Тот лениво отказался, объяснив, что ему, будущему адмиралу, не с руки плавать на таких примитивных плавсредствах. А с руки — ходить на кораблях. Причем — боевых. И, разумеется, под его, Береславского, флагом.

Адмиральским.

Вадика волновало все, связанное с морем. Он потребовал подробностей. Рассказы отца про этого человека, а также уже появившийся собственный опыт общения заставляли Чистова-младшего относиться к идеям профессора с вниманием, даже если выглядели они на первый взгляд… ну, как бы не очень реалистично.

Здесь же идея выглядела вообще фантастически.

Конечно, все и так знали, что Ефиму Аркадьевичу претит линейный, как он его презрительно называет, бизнес. То есть — нормальный бизнес, в котором есть план, расчет, маркетинговые исследования и в конечном счете разумная маржа и рентабельность. Короче, все, что он в своем вузе излагает студентам.

Сам же профессор предпочитает заниматься бизнесом нелинейным. Ну, например, таким, из-за которого они все сейчас сидят около этого стола.

Однако новый проект Береславского оказался настолько нелинейным, что даже революционная экодеревня выглядела рядом с ним глубокой прозой.

Короче, оказалось, что Ефим Аркадьевич Береславский, профессор и доктор наук, всю жизнь мечтал быть морским пиратом. Слегка стесняясь, он признался, что посмотрел все фильмы про карибских разбойников, и даже не по разу.

Но поскольку пиратом профессору быть не комильфо — да и жена не допустит, — то Ефим Аркадьевич готов взяться за другую функцию.

Обратную.

То есть — борьбу с вышеозначенными пиратами.

А фиг ли они там плавают, вдоль Африканского Рога. Все время захватывают суда и получают миллионные выкупы. Не в рублях, разумеется.

Заговори на эту тему кто-нибудь другой — и Вадик просто пропустил бы пустой треп мимо ушей. Но заговорил Береславский. А его идеи — даже самые странные — никогда не висели в воздухе, всегда имея шанс осуществиться. К тому же Вадька видел, как напряглась Наталья. Уж она-то чувствовала, когда любимый реально ввязывается в очередной опасный проект.

И, наконец, самое главное. Даже вполне безумная идея, но связанная с морем, флотом — да еще военным, — не могла оставить Чистова-младшего равнодушным.

В итоге профессор раскололся по полной. Он явно не хотел выкладывать все карты при своей — все более расстроенной — благоверной, но желание похвастаться очередной сногсшибательной новацией оказалось, как всегда в этом человеке, сильнее разумной осторожности.

Бизнес предполагался такой. Берется судно. Невоенное. Конкретно — небольшой, но быстрый контейнеровоз от полутора-двух тысяч тонн водоизмещением. На палубе — всего несколько контейнеров. Но совсем необычных.

Когда пираты подходят на своих быстроходных катерах, стенки контейнеров откидываются, и скорострельные двадцатитрехмиллиметровые пушки оказываются на свободе. Замаскированные крупнокалиберные пулеметы находятся на баке и на корме. Еще в наличии имеются наводящиеся оператором противотанковые ракеты, снайперские винтовки самого мощного, пятидесятого калибра. Ну и что-нибудь по мелочи.

Ах да — радиотехническое оборудование, специально заточенное на поиск маломерных быстроходных морских целей.

Такой военный корабль абсолютно бесполезен в настоящем морском бою, но вполне может оказаться королем в схватке с морскими разбойниками.

Деньги же можно зарабатывать двумя путями: конвоируя невооруженные суда либо устраивая ловушки для пиратов с последующим требованием выкупа.

— Просто ужас! — прокомментировала жена профессора и выразительно посмотрела на любимого.

Однако тот уже вошел в свой обычный раж и останавливать полет мысли не собирался.

Поскольку профессор говорил серьезно и в технике ориентировался свободно, Вадик тоже отнесся к делу по-взрослому.

— А вы в курсе, что гражданские суда не имеют права нести на себе вооружение? — спросил он.

— Конечно, — с готовностью подтвердил Береславский. — В этом и прелесть идеи. Конкуренции практически не будет. Есть военные корабли, которые не имеют права брать деньги с конвоев, и есть гражданские, которые не имеют права нести на борту пушки.

— Ну так ваш же — гражданский? — допытывался Вадик.

— Мой — военный, — гордо заявил адмирал-профессор. — Просто косит под гражданского.

Далее выяснилось, что весь этот бред уже находится в серьезной бизнес-проработке.

А именно — через очередного, теперь танзанийского, дружбана налажена связь с королевством Мабуи-Н’Бонго. Это крошечное королевство не имеет морских границ и, соответственно, флота.

— И зачем оно вам? — Вадик честно не понимал стремительного полета профессорской мысли.

— Затем, что королевство международно признано. И что король, ввиду оскудения казны, готов за тридцать пять тысяч долларов ежегодно иметь военно-морской флот.

— Он вам даст деньги? — недоумевал Чистов-младший.

— Нет. Он возьмет деньги, — улыбнулся Береславский. — Точнее, уже взял. Я договорился на пятнадцать тысяч в год и десять процентов от прибыли. А мне выдали искомый документ.

— Ну, вы даете! — не выдержал Чистов-старший.

А Чистов-младший — и за ним все остальные — уже разглядывали документ Береславского. Даже несколько документов. Один из них поражал воображение: на удостоверении с печатями и гербами был изображен лично Ефим Аркадьевич в какой-то немыслимой военной форме — от африканского Юдашкина, наверное, — и в морской фуражке. Правда, без надписи «Sea Wolf», надо отдать должное профессорской скромности.

— На Арбате купили? — поинтересовалась Екатерина Степановна.

— Арбатские дешевле, — грустно ответил Береславский. — Причем — значительно.

Один из документов был копией постановления государственного совета королевства Мабуи-Н’Бонго об организации военного флота с назначением на должность командующего господина Efim Bereslavsky и с присвоением последнему звания адмирала флота.

Владимир Сергеевич повертел корочки в руках, пока их нетерпеливо не изъял сын.

Да, это было что-то. Не ранние профессорские шуточки типа приема в один уважаемый творческий союз своей собаки. А что, заплатил хороших денег клерку на отпуск, дал фотографию три на четыре, и пес c двойной фамилией Кане-Корсо официально стал художником-графиком, признанным членом профессионального сообщества. По замыслу Береславского, он еще должен был стать писателем и журналистом. А также членом правящей политической партии. Может, и стал, удивляться не приходится.

— А где вы возьмете судно и вооружение? — заинтересованно спросил Чистов-младший. — И почему не взять сразу военный корабль?

— Потому что денег не хватит. Это во-первых. А во-вторых — на военный корабль нормальный пират не налетит. А какие-нибудь обкурившиеся придурки мне не нужны, за них никто не заплатит.

Черт, вроде беседа идет на русском. Пейзажи тоже привычные. А у Вадика такое ощущение, что участвует в какой-то виртуальной игре с удивительно реалистическим антуражем.

— Ладно. Что скажете про судно?

— Я его уже купил, — спокойно произнес адмирал Береславский. — Японец. Немножко маленький — тысяча триста тонн, однако неограниченного района плавания, хотя ходил в каботаже. Не очень старый — двенадцать лет всего. Так что уже достаточно автоматизирован: команда — семь человек. Дизель в полном порядке.

«Так вот почему Ефим Аркадьевич приехал сюда не на новом „мерсе“, а на „Логане“ Натальи», — осенило Чистова-старшего.

— А навигационное оборудование? — это опять Вадик.

— Навигационное оборудование новое. Сейчас это недорого. Оружие официально купили в Китае. Кроме установок «Корнет».

— Российские?

— Были российские, — усмехнулся профессор. — Потом их дарили разным ближневосточным друзьям, а те уже перепродавали или передаривали дальше. Пока, правда, только десять ракет.

— Жуть, — весело произнес Вадик, и Чистов-старший понял, что скоро ему, возможно, придется искать другого помощника.

Что ж, он что-то типа такого и ожидал. Не адмирала Береславского, понятное дело. Но — рожденный плавать не будет заниматься сельским хозяйством.

Детки выросли и сами определят свой путь.

Судя по печальному лицу Натальи, ее мысли текли в похожем направлении. Разве что искать другого мужа не станет. А будет ждать, пока любимый не наиграется и, даст бог, целым вернется домой. А если не совсем целым — то будет лечить и выхаживать. И такой опыт у Натальи тоже уже имелся.

Отговорить адмирала-профессора от безумной затеи она, конечно, попытается, хотя заранее понимает всю бесперспективность его укрощения.

Воскобойникова сначала слушала всю пиратскую галиматью, особо не вникая. Потом, когда вдруг поняла, что этот бред может реально коснуться ее сына, отошла в сторонку и позвонила Льву Матвеевичу Малиновскому, начальнику их юротдела, генералу в отставке, человеку абсолютно всеведающему.

Вполголоса передала основные положения сюжета и попросила оценить его реальность. Тот взял таймаут, перезвонив уже через четверть часа. Сведения были крайне неутешительными.

Идея Береславского оказалась вполне осуществимой и, мало того, неоригинальной. Гражданские суда в опасных районах действительно становились под защиту военного эскорта либо группы сопровождения на борту — так, например, поступали израильтяне.

Кроме того, в районе Африканского Рога оперировали — без особых юридических оснований — солдаты удачи на вооруженных частных яхтах: организовывались даже туры для любителей острых ощущений.

И наконец, ряд международных частных охранных фирм уже вел переговоры с европейскими правительствами, судовладельцами и страховыми компаниями об официальном сопровождении судов. Все это, разумеется, с учетом бюрократии делалось небыстро.

Профессорский же подход снимал большинство проблем, договориться с царьком полуобанкротившегося королевства оказалось несложным и, главное, недолгим делом.

Воскобойникова поблагодарила Льва Матвеевича и, расстроенная, пошла к столу. Впрочем, тут же взяв себя в руки: все равно она ничего не могла изменить в происходящем.

А за столом все было по-прежнему. За разговорами все наелись и напились, даже Ефим Аркадьевич Береславский — будущая гроза сомалийских пиратов — насытился.

Солнце клонилось к закату, народ начал разбредаться по домикам.

Томка пошла поваляться.

Вадим, естественно, ушел с разливавшимся соловьем Береславским и молчаливой Натальей.

Скоро остались только Катя с Чистовым-старшим.

И еще — привязанный к березе Васька и свернувшийся — на посвежевшем воздухе — у ног хозяина Фунтик.

Воскобойникова молча сидела на своем удобном стуле, подставив лицо под ласковые лучи заходящего светила.

Ей вдруг стало хорошо.

Неожиданно спокойно и хорошо.

Передышка на бегу.

— Катюш, раз уж осталась, давай я свожу тебя в одно местечко. Здесь неподалеку. До темноты до-едем.

— А что там? — спросила она.

— Да, в общем-то, ничего особенного, — подумав, ответил бывший муж. Как будто даже сам удивившись. — Просто там очень приятно. И люди хорошие.

— Поехали, — согласилась Катя.

Зачем согласилась?

Куда — поехали?

Впрочем, думать ни о чем не хотелось.

Да и не привыкла она о чем-то беспокоиться, когда рядом Владимир Чистов.

21

Выехали почти сразу же, на небольшом джипе Чистова.

Да, он сменил любимую «аудюху» на маргинальный, защитного цвета «Вранглер» с брезентовым верхом, к тому же — с широкими колесами. А ведь говорил, что никогда в жизни не сядет на джип — мол, боевой корабль дорог и бездорожье не отвечает его внутренним жизненным установкам.

Катя украдкой посматривала на бывшего супруга — похоже, он поменял многие жизненные установки, причем не только касательно автомобиля.

Лицо и сильные руки были покрыты красивым — ровным и плотным — загаром, даже, пожалуй, чересчур плотным. Ну, с этим как раз понятно: работа пока идет в основном на свежем воздухе. Раньше Владимир Сергеевич не успевал загореть из-за короткого отпуска жены, а в новомодные косметические салоны на аркане не затащишь. Почему-то ему казалось, что мужчина в косметическом салоне — это либо бездельник, либо гомосексуалист.

Катя незаметно продолжила наблюдения. На голове — берет. Никогда раньше не носил. Как и спортивного вида брюки, из тех, что не стыдно надеть в хорошем гольф-клубе. Кстати, рубашка и темные светозащитные очки дорого стоят. Она бросила взгляд вниз — так и есть, ботиночки тоже соответствуют. И дело не в том, что у Чистова, похоже, завелись серьезные деньги, никак не связанные с доходами жены, а в том, что подобрать все эти вещи так, чтобы и модно было, и шло конкретному человеку, — тоже работа. На которую в былое время Чистов категорически отказывался тратить свое время.

Кто ж его тратит теперь, чтобы Владимир Сергеевич выглядел так правильно?

«Уж не ревнует ли девушка?» — сама себя спросила Катя. И сама себе вынуждена была ответить утвердительно.

Еще одна новость. Раньше слова ревность в ее лексиконе не было.

Она была недоступна для чужих мужчин, уж так воспитали. А он… Даже смешно думать, что он пошел бы изменять своей Кате.

Да, все меняется.

— Кто ж тебя так красиво одевает? — Господи, у нее вырвался вопрос, который она точно не собиралась задавать.

— У нас есть стилист, — несколько смущенно ответил Чистов. — Марина приглашает раз или два в месяц. Он ходит со мной в магазин. Сейчас много встреч с инвесторами. Марина считает, что хорошо одеваться — часть нашей работы.

— Ты прямо как оправдываешься, — рассмеялась бывшая жена.

— Ничего я не оправдываюсь, — отказался признавать очевидное Владимир Сергеевич.

— А что, Марина сама не может с тобой сходить в магазин? — тонко закинула удочку Катя.

— Может, наверное. Но у нее много работы. — Тема явно была неудобна Чистову, что только усиливало подозрения Екатерины относительно его новой бизнес-партнерши.

— Машину сменил, одеваешься как денди, что еще у тебя нового? — улыбнулась Екатерина. Но как-то не вполне весело.

— Фунтик, — сказал Чистов и прикусил язык.

Потому что бывшая жена предсказуемо поинтересовалась, не Ли Джу ли его выбирала.

— Она, — вынужден был сознаться Владимир. — Точнее, она присутствовала. А выбирал я. Точнее, Фунтик выбрал меня.

— Это как? — заинтересовалась жена.

— Написал на мою туфлю.

— А почему Марина при этом присутствовала? Собака тоже имеет отношение к вашему проекту?

— Она же ветеринар, — вяло отбивался Чистов.

— В Гонконг она с тобой как ветеринар летала? — выдала некоторые свои скрытые знания Катя.

— Нет. Как китаянка и дочь одного из основных инвесторов. Слушай, чего ты хочешь? — улыбнулся он. — У нас с ней бизнес, и, похоже, перспективный. Как я могу с ней не общаться? И на работу ее к нам Басаргин устраивал. С твоей, кстати, подачи. Ты забыла, как все начиналось?

— Я помню, как все начиналось, — сказала Воскобойникова.

Эта фраза вдруг пропелась у нее в голове на мотив песни одной из знаменитых в прошлом групп. Именно под нее влюблялись, танцевали и целовались парочки на продолжении довольно долгих лет. Чистов с Воскобойниковой еще застали. Правда, целовалась она под эту песню все-таки с Иваном в его общежитии, а не с неудачником Чистовым.

— Ты с ней спишь, — вдруг сказала она. Безо всякой вопросительной интонации.

Застигнутый врасплох, Чистов сосредоточенно вел машину.

— Так ведь? — Екатерина Степановна явно собиралась довести дело до конца.

— Кать, а даже если и так, — наконец мягко начал бывший муж. И гораздо жестче закончил: — А ты с ним не спишь?

Воскобойникова от изумления даже на мгновение замолчала.

Вот это действительно перемены.

Прежний Чистов никогда бы не позволил себе и половины того, что позволяет Чистов нынешний.

И все же на его вопрос ответила:

— Больше нет. Мы практически не общаемся.

— Мы тоже. Только по работе, — улыбнулся Владимир.

После этого более часа ехали в полном молчании.

Вокруг леса сменялись полями, потом опять лесами. Пейзаж был родным и узнаваемым. Потом свернули с магистрали на Ржев. С ходу его проскочив, продолжили движение в сторону райцентра Селижарово.

Его проехали тоже насквозь, а вот за ним сбавили скорость: Чистов был здесь всего один раз и боялся проскочить поворот.

Уже в полусумерках свернули с шоссе на грунтовку. Впрочем, довольно приличную, хорошо подсыпанную гравием. До осени вполне может продержаться.

Только успел подумать, как воткнулся в пару мест, которые не на всяком джипе проскочишь. Дожди, видно, здесь прошли хорошие. А за ними, скорее всего, несколько лесовозов — колея была крайне неприятная.

Но его танкетка не подвела — не зря работала конструкторская мысль, бравшая начало еще на разбитых дорогах Второй мировой.

Дальше было легче.

Повиляв вместе с лесной дорожкой, выскочили на открытое пространство. После леса здесь казалось почти светло.

Впереди был большой луг, за ним, на взгорке, несколько домиков, а слева направо, вдоль всего горизонта, тянулась угадываемая за взгорком, отблескивающая в последних лучах неширокая река.

— Волга, — сказал Чистов. — Здесь она пока такая. Если хочешь, завтра съездим к истоку.

— Посмотрим, — неопределенно ответила Катерина, еще не вполне отошедшая от выпавших на ее долю новых знаний.

А вот и Павел, вышел их встречать. В брезентовой куртке, резиновых сапогах.

Не то что Чистов. Хотя раньше все было наоборот — Пашка в институте слыл щеголем и бабником.

Владимир въехал в ворота усадьбы — все домишки, простые, с утилитарной архитектурой, оказались на одной территории. Ворот в прямом понимании не было — их заменяли две параллельные доски, закладываемые в металлические проушины.

Павел обнял Чистова.

Не виделись они долго. Пашка после МГУ уехал куда-то в Сибирь, да и теперь встречаются нечасто. Но в юности относились друг к другу с большим теплом, и сейчас, когда социальные сети помогли отыскаться, тоже общались с удовольствием.

— Наконец-то доехал, — с укором сказал Пашка.

— Ты не представляешь, сколько навалилось всего, — оправдывался Володя. — С прошлым летом не сравнить. Тогда я был просто тунеядец.

— А я и сейчас тунеядец, — рассмеялся Пашка. — Даже трудовую книжку где-то посеял.

Вот теперь Катя его узнала по-настоящему. Все изменилось: лицо, фигура, даже голос немного как бы осип. А смех остался прежний.

— Пашка, а девушку ты не узнаешь? — спросил Чистов и осекся — время здорово изменило лица. Да тут еще пластика. Вот не узнает Катю Пашка — она расстроится.

Но не успел Владимир подсказать приятелю имя, как тот радостно заорал:

— Это ж твоя жена, Катька! Ты ее вроде у Ваньки Басаргина отбил!

Чистов хмыкнул — тема была небезболезненная. Но хорошо хоть узнал, хватит Катерине на сегодня печали.

Пашка уже бесцеремонно обнимал Воскобойникову.

— Не бойся, плащ чистый, — успокоил он ее. — Навоз я в другой одежке убираю.

— Пашка, ты все такой же, — улыбнулась Катя. Она уже не жалела о нежданной поездке и долгой дороге. А то появлялись такие мыслишки после неких печальных открытий.

На улицу из дома вышла еще одна женщина, красивая, ухоженная.

В отличие от Пашки — аккуратно одетая.

— Моя жена, — представил Павел. — Даша.

— Очень приятно, — поздоровалась Воскобойникова.

— А мы вас ждем-ждем, — легко укорила та. — А вы все не едете. Сейчас пойду разогревать.

— Помочь? — предложила Катя. Хотя не очень представляла, как помогать с русской печью да ухватами.

— Не нужно, — улыбаясь, сказала Даша. — Вы устали с дороги. Отдыхайте. Пока вас Пашка в музей затащит, я все сделаю.

Катя не очень поняла про музей. Она внимательно разглядывала Дашу — та не выглядела деревенской женщиной. По крайней мере, так, как Воскобойникова их себе представляла.

Женщины всегда внимательно разглядывают друг друга: Катерина не сомневалась, что хозяйка дома тоже успела рассмотреть ее в деталях. Интересно, догадается про пластику? Или просто тихо позавидует?

Выглядела Даша очень неплохо, но, конечно, не так, как Воскобойникова.

— Пошли, музей вам покажу, — предложил Пашка тоном, не предусматривающим возражений.

Чистов согласно улыбнулся, Катерине было безразлично, где провести следующие четверть часа. Они пошли по сырой траве к одному из домиков.

Ощутимо пахло тем самым чудесным запахом лета, вобравшим в себя и аромат трав, и грибной дух, и даже ягодные воздушные настои. Тот самый случай, когда дышать — сладко.

— А ведь раньше мы не чувствовали счастья от запахов, от ветерка, от вида речки, — тихо сказал Чистов.

— Ну так раньше нам этого было не надо, — снова рассмеялся Пашка. — Раньше мы чувствовали счастье от жизни. А сейчас — от запахов, ветерка, речки, — смешно передразнил он друга.

Пашкин музей, как и положено такого рода заведению, состоял из нескольких частей. Первая представляла собой сараюшку, к которой они уже подошли. Вторая, и главная, — домик подальше, где находилась основная экспозиция. И наконец, запасники — куда ж музею без них?

Они занимали обширные чердаки и музея, и даже хозяйского дома.

— Вот, пришли, — сказал Пашка и, нажав на что-то невидимое, включил электрический свет.

Катя вздохнула с облегчением — она нигде не заметила огней и думала, что ночевать придется в условиях, приближенных к первобытным.

В сараюшке оказалось две машины и пара мотоциклов. При ярком свете гости разглядели старый немецкий мотоцикл, еще времен Второй мировой. Его явно восстанавливали, потому что многие детали уже сверкали свежей краской, а некоторые — пока нет.

Вторым был «Харлей», с виду не очень старый.

— Я его из города с собой взял, — объяснил Пашка. — Не было сил бросить.

Из двух машин экспонатом тоже была только одна — 965-й «Запорожец», в просторечии — «горбатый».

Он был покрашен в задорный оранжевый цвет с черными круглыми пятнышками: ни дать ни взять божья коровка.

— Дети от него бы тащились, — оценил Чистов.

— Для них и сделано, — ответил Пашка. — Каждое воскресенье на нашей улице — праздник. Останетесь до воскресенья — сами увидите.

— Нет, Паш, мы завтра уедем, — ответил Владимир. — У меня на площадке полно дел.

И, чтобы отвлечь друга от неприятной темы — видать, им тут все-таки бывало скучновато без гостей, — спросил про вторую машину. На вид это был обычный «жигуль»-«пятерка», практически полностью убитый.

— Это и есть обычный «жигуль», — не стал спорить Пашка. — Там Пчелка живет.

— А больше в деревне ульи негде разместить? — удивился Чистов.

— А при чем здесь ульи? — не понял хозяин. И громко позвал: — Пчелка, Пчелка!

В салоне ржавой «пятерки» обнаружились сначала острые уши, потом острая поседевшая мордочка, потом — довольно длинное пушистое тело.

Собака всем своим видом выражала укор — чего старушку понапрасну тревожите?

— Ладно, спи уже, — извинился Пашка и выключил свет.

— А почему Пчелка спит в машине? — не поняла Катя.

— Она всегда спит в машине, — ответил хозяин.

— Это как? — не поняла Катя.

— С щенячества, — объяснил Пашка. — В городе я не возражал. Она ничего не портила и тачку сторожила: с такой шерстью она и зимой не мерзла. А здесь повадилась спать в этой ржавчине — ее кто-то в деревне выбросил. Но тут — не в городе. Тут, между прочим, даже волки встречаются. Вот и пришлось «жигуль» сюда перетащить. Ну ладно, пошли дальше.

Следующим пунктом был собственно музей.

Катерина была уверена, что увидит примерно то же, что и в сараюшке, оттого и удивилась гораздо сильнее, чем Владимир, уже здесь побывавший.

Это действительно был музей.

Первая комната — военная тематика. Она даже раньше начиналась, еще во дворе.

Пашка навел луч карманного фонарика и показал здоровенный миномет.

— Это что-то новое, — заметил Чистов. — В прошлый раз не было.

— Недавно принесли, — ответил историк-любитель.

— Он стреляет? — спросила законопослушная Воскобойникова.

— Менты считают, что нет, — заржал Пашка. — Они меня регулярно навещают, в дула заглядывают.

— И водку с тобой пьют, — это уже Даша подошла, приглашать гостей к столу.

Однако теперь не только она, но и гости понимали, что, не посмотрев всю экспозицию, до еды не добраться.

Даша ушла поддерживать температурный режим пищи материальной, а гости тем временем поглощали пищу духовную.

В военном отделе и правда было много интересного: оружие, любовно отреставрированное умелыми Пашкиными руками, полевые телефоны, каски, награды, военные карты.

Еще были медальоны смерти — маленькие цилиндрики с записью о хозяине. Посторонние люди читали их только в случае гибели владельцев.

— Я после расшифровки все сведения отсылаю поисковикам, — сказал Пашка.

Все трое, подержав в руках привет от смертоносной войны, посерьезнели и замолчали.

Во втором помещении дома, оказавшегося довольно большим и просторным, экспозиция была вполне мирной. Весь быт деревни — от восемнадцатого до двадцатого века — здесь был представлен: лапти из лыка и из бересты, ульи из цельного ствола, «стиральная машинка» — ребристая широкая и длинная доска, — люлька, свитая из коры, а снизу прошнурованная веревкой — и надежно, и прохладно, и, когда ребенок пописает, все благополучно стечет вниз.

Только утюгов разных конструкций — ни одного электрического — здесь было более двадцати. Да еще несколько, похожих на уже имеющиеся либо не очень старых, Пашка забросил на чердак, чтобы не перегружать сознание посетителей.

Действительно тут была показана вся деревенская жизнь — не одна тысяча экспонатов, каждый из которых не зазорно было иметь настоящему музею.

Впрочем, это и был настоящий музей. Единственное отличие — здесь не жаловались на скудное госфинансирование, потому что никогда его не имели.

— А эта дверь куда ведет? — поинтересовался Владимир.

— А здесь вы будете спать, — объяснил хозяин, приглашая в помещение.

Бывшие супруги замерли в замешательстве.

Пашка, поняв почти правильно, снова заржал и объяснил, что кроватей тут в принципе две.

— Но если помиритесь — вполне можете перебраться на одну, — уточнил он.

Катя поискала глазами удобства и не нашла.

Пашка опять все понял правильно.

— Ватерклозет в первом доме, — пояснил он. — Только там пока спать негде, я две комнаты переделываю, стеклопакеты ставлю и потолок меняю. Душ там же, если надо.

— А ночью пописать? — спросил Чистов, радея не за себя, а за Катю.

— Выйди на улицу да пописай, — не понял проблемы Пашка. — А хочешь — и покакай. Только за дом пройди, к обрывчику. Там за что держаться — есть.

— Прямо так выйти и пописать? — рассмеялся Чистов. Он уже отвык от подобных решений.

— Можешь не выходить, только окошко открой, — еще более упростил Пашка. Правда, подобное допущение вряд ли касалось Катерины. — А вообще, ребята, поменьше стесняйтесь, — закрывая тему, подытожил хозяин. — Кроме вас, тут много кто писает: Пчелка, коник, баранчики. Я уж их давно не считаю. И вообще вам круто повезло. Стандартно народ максимум что может — так это посетить музей ночью. И то раз в году. А уж чтоб спать в нем… Да еще с красивой женщиной… — На этом Пашка добродетельно замолчал, предоставляя слушателям самостоятельно оценить все выпавшие на их долю возможности.

Потом было вечернее пиршество.

Чистов жалел только об одном: что человек имеет всего один желудок, и тот не слишком большой.

Катя сначала считала калории, потом плюнула и перестала считать.

На столе были расстегаи с собственной курятиной, блины с собственным медом и, наверное, десятью видами варений на выбор, огурцы и помидоры с собственного огорода, жареная волжская рыба, пойманная собственными Пашкиными руками и приготовленная собственными Дашиными.

Прикончив половину вкусностей — на все сил не хватило, — очень приятно побеседовали.

Оказалось, что Пашка живет здесь почти семь лет. Просто однажды утром он проснулся и понял, что город ему опостылел, так же, как и его чертова работа вместе с его чертовым начальством.

В один день доктор технических наук — он же топ-менеджер крупной фирмы — уволился и собрал все наличные деньги. В другой день — сдал по дешевке на долгий срок трехкомнатную квартиру знакомым, забрал Пчелку и на «Харлее» покатил в сторону Пскова. Где-то после трехсот километров начал смотреть по сторонам. Заметил грунтовку — свернул на нее. Добрался до деревеньки.

Доехал до реки. Нашел владельца единственного продававшегося на тот момент участка, в который сразу и влюбился.

Все остальное — дело Пашкиных рук, потому, что, кроме развалившегося сарая, на участке ничего не было.

— А теперь смотри, — хвастался принявший на грудь хозяин. — Один дом — наш, второй — музея. Этой зимой поставлю гостевой, будете приезжать и жить как белые люди — с сортиром и биде.

— Ты расскажи, как жену нашел, — подсказал ему Чистов, уже слышавший эту удивительную историю.

— Увел с приема, — гордо сказал Пашка.

— Это как? — удивилась Катерина.

— Пришел ко мне на прием, — объяснила Даша. — Я доктор, кардиолог. Вот, явился, послушайте, говорит, как бьется мое сердце. Ну, я послушала. Четвертый год живу здесь.

— А не бывает скучно? — не выдержала, спросила-таки Катя. — Особенно зимой.

— Не бывает, — сказал Пашка. — Слишком много дел. Вроде дом практически городской, а дела все равно всегда есть. И в ЖЭК не побежишь, за его полным отсутствием.

— Не бывает, — подтвердила Даша. — Я думала фольклором заняться, да здесь местных почти не осталось. Во всех домах — москвичи и ленинградцы. Очень интересные люди. Мы и лекции устраиваем, и спектакли ставим.

— А зимой? Тут же небось нет никого.

— Павлик и зимой занят, — сказала Даша.

— Еще как, — подтвердил Пашка. — Вся стройка наваливается. Плюс — снег чистить. Чтоб из дома после снегопада выйти — час отдай как минимум. Да и все остальные сельские дела никто не отменял.

— Какие это зимой сельские дела? — усомнился Чистов.

— Вон бараны только зимой и рожают, — сказал Пашка. — Я роды сам научился принимать.

— Бараны вроде как ягнятся, а не рожают, — подколол доктора технических наук Владимир. — И то не бараны, а овцы.

— Слушай, умник, — сделал вид, что разозлился, Пашка. — Да что ты понимаешь в сельской жизни? Вот ты, например, умеешь коню яйца чистить?

— А надо? — уточнил Чистов.

— Ну Павлик, — попыталась утихомирить мужа Даша. — Ну что ты такое говоришь!

— Я не только говорю, — стоял на своем дауншифтер Пашка. — Я еще эти самые яйца чищу! Вот этими самыми руками, — показал он свои руки. — Иначе коник заболеет, мне ветеринар сказал.

— Может, он пошутил? — заржал Чистов.

Пашка сделал вид, что обиделся, и замолчал: ну, что, мол, с этих тупых горожан взять?

— Я, кстати, зимой тоже на прием езжу, они из поликлиники за мной вездеход присылают, — перевела беседу в более безопасное русло хозяйка. — А потом, у нас же все как в городе: телевизор с полсотней каналов, телефон, Интернет быстрый. Но иногда, конечно, хочется нового общества, — призналась наконец Даша, к некоторому Пашкиному неудовольствию. — Вот Павлик гостевой дом выстроит — будете к нам и зимой ездить.

— Стопроцентно будем, — пообещал Чистов. Он и сам не раз примерял на себя Пашкину шкуру. Получалось вроде неплохо.

Впрочем, он и так сейчас в некоем смысле в Пашкиной шкуре. Только тот нырнул на природу из бизнеса, а Чистов — в бизнес.

После ужина и беседы были еще неплохие Дашины стихи и отличные романсы. Последнее, правда, не от Пашки, а от непризнанного мастера, найденного в Питере лично Дашей и записанного в студийных условиях.

У Воскобойниковой уже начали слипаться глаза, когда все дружно решили прогуляться.

По мощенной досками тропке вышли к реке. Господи, до чего ж здесь было красиво! Катя даже спать расхотела.

Отсюда излучина реки была видна целиком, и так же целиком она была подсвечена мерцающим лунным светом.

Хоть и замерзла слегка — одеты-то по-летнему, — но уходить было обидно.

Чистов, почувствовав, что Кате холодно, обнял ее за открытые плечи. Его теплые сильные руки крепко держали Катерину. А вырываться из их кольца ей не очень-то и хотелось.

В общем, в музее этой ночью была использована только одна кровать.

Чистов так и проспал оставшееся от ночи время с ощущением счастья.

Однако утром оно как-то потихоньку рассосалось.

Вокруг по-прежнему было безумно красиво.

Они пошли, покормили ржаным хлебом коня. Потом искупались в утренней, объятой туманом Волге.

А потом — уже перед отъездом в Нилову пустынь, когда Катя переодевала в их комнате мокрый после утреннего заплыва купальник, — он снова обнял ее. И она снова ему не отказала, разрешила все, что хотел.

Однако ощущения, что это навсегда — или хотя бы надолго, — ни у того, ни у другой не было.

22

Теперь Майка чувствовала себя не человеком, а настоящим облаком. Только не как у Маяковского — в штанах, а в необъятной юбке светло-голубого цвета, потому что ни в какие штаны она уже не влезала.

И хотя ходить по жаре было нелегко, но на душе — чуть ли не впервые с начала размолвок с мужем — стало вдруг хорошо и спокойно.

Если б она не боялась предстоящих родов, то, можно сказать, была бы практически счастлива.

А что — хороший термин. Пишут ведь доктора в медицинской карте — «практически здоров». Почему бы тогда не быть термину «практически счастлив»?

Они уже беседовали с малышом.

Майка разговаривала с ним на самые разные темы, и он то молчаливо подтверждал ее тезисы, то опровергал их толчком маленькой, но уже крепкой ножки. Так что Майка и мелкий Вовчик были вполне полноценными собеседниками с непревзойденным взаимопониманием.

С именем мальчишки мама не сомневалась ни на минуту.

Папик заслужил, чтобы долгожданный наследник именовался в честь его. Двора-Лея, правда, сказала, что у них так не принято: имя уважаемого человека передают следующему поколению только после того, как его носитель покидает этот мир.

Майка ненадолго задумалась. Однако, во-первых, суеверия никогда не отягощали ее практичное сознание, а во-вторых, в их роду, насколько она знала, еврейских корней никогда не было. Следовательно, их запреты и рекомендации можно в расчет не брать.

Итак — сынуля будет Владимиром Владимировичем. При этом Майку не особо волновало, что биологического отца ребенка зовут Александром. Сходство с именем-отчеством известного российского политика ее тоже никак не напрягало — они точно пойдут разными путями.

Когда сказала о своем решении Сашке — он еще звонил время от времени, — тот надулся, однако возражать благоразумно не стал, дабы не нарваться на что-нибудь неприятное. А нарваться вполне мог — он так и не восстановился в университете, не говоря уже о том, чтобы начать трудовую деятельность. И еще он отказался проходить тест на наркотики, утверждая, что и без Майкиного вмешательства никогда и ни при каких обстоятельствах не станет наркоманом.

Бедный Николай Андреевич! Майка жалела его даже больше себя.

Вот так пропахать всю жизнь, заполучить вожделенные миллиарды, и что дальше?

Кстати, тот тоже звонил, волновался за будущего внука. Майка всегда будет рада вниманию и приезду этого дедушки. Впрочем, недвусмысленно объяснив тому, что попытки баловать и портить внука будут жестко пресекаться. Про Сашку при этом ничего сказано не было, но Николай Андреевич все понял без слов. И молча согласился.

Даже после развода сына — этот ужас почти завершился без суда и склок — Николай Андреевич не собирался разводиться ни с внуком, ни с его мамой.

Майка уже собралась погулять — Данько и Борткевич в один голос советовали больше ходить и дышать свежим морским воздухом, — как в дверь позвонили.

Не надо быть провидцем, чтоб угадать, кто пришел.

Конечно, Петя.

Смешной комифранцуз вообще непонятно когда учился: так часто он навещал Майкину квартирку.

Сначала она даже злилась: ей было не до романов, с таким-то пузом и бракоразводным процессом. Потом привыкла и, если комифранцуз долго не приезжал, испытывала некую нехватку его улыбки и веселых глаз.

Хотя долго не приезжал он только один раз — неделю. А когда приехал, в его безумно огромных глазищах веселья почти не оказалось. Нет, Петя искренне был рад увидеться с приворожившей его Майкой. Но поднимать настроение пришлось Петино, а не как обычно — Майкино.

Только еще через неделю девушка выяснила, куда Петя ездил. Оказалось — от какой-то благотворительной организации лучшие студенты психологического факультета летали в Южную Америку, на место сильного землетрясения. Работали там с пострадавшими и с потерявшими близких родственников.

Поскольку в поселке, на который пришелся эпицентр удара, почти все были такие, видимо, это была ужасная работа.

Он обошелся без подробностей, и Майка понимала — почему.

Один лишь разок Петя улыбнулся с прежней радостью — когда она честно сказала, что гордится им.

Сама Майка так бы не сумела. Она даже телевизор переключала, если репортеры показывали родственников жертв, — помочь ничем не могла, а представлять их чувства было просто невыносимо.

— Майка, привет! — Петя улыбался так радостно, будто сто лет не виделись, хотя ушел он отсюда вчера, в десять вечера.

— Слушай, дружок, а ты не начал лекции прогуливать? — строго спросила Майка.

— Я, даже если захочу, не смогу прогулять, — гордо ответил Петя.

— Это как? — не поверила она.

— У нас занятия месяц назад кончились.

— Понятно, — улыбнулась Майка.

Сразу сказать про каникулы Петечка, конечно, не мог. Но все равно хорошо, что не наберет проблем в институте.

— Пошли погуляем? — спросил он.

— Я как раз собиралась, — сначала ответила Майка и даже пошла к двери. Но затем остановилась. — Слушай, Петь, — вдруг сказала она. — Не пора нам поговорить серьезно?

— Валяй, — благодушно разрешил Петр.

— Ты бегаешь за мной так, как будто жениться решил, — взяла быка за рога Майка.

— В принципе я не возражаю, — согласился он. — Только давай после Вовкиного рождения. Дабы в торжественный момент венчания избежать комического эффекта.

«Вот же придурок», — улыбнулась Майка, в самом деле представив себя в фате и с таким пузом.

— А я — возражаю, — сказала она.

— Почему? — искренне удивился Петя. — Я — классный!

— Ага, классный, — почти согласиласьМайка. — Только я пока даже фамилию твою не знаю.

— Моя фамилия — Бе-рез-кин, — по слогам произнес потенциальный жених. — Хочешь, напишу тебе ее гвоздем на машине? Тогда точно не забудешь.

— Спасибо, не надо, — улыбнулась она.

— Кстати, ты тоже будешь Березкина, — сообщил Петя.

— Я — Чистова. Майя Владимировна Чистова. Мой сын будет Чистов. И я вовсе не хочу быть Березкиной, — отчеканила Майка.

— Ладно, — легко согласился Петя. — Могу же я в чем-то уступить любимой женщине. Все равно ты будешь подберезкина, — засмеялся он.

— Слушай, извращенец, — возмутилась Майка. — Если мы с тобой дважды поцеловались, то это еще ничего не значит.

— Трижды, — сказал Петя Березкин. — Трижды, дорогая. У меня все записано. Я тебя поцеловал два раза. И ты меня один.

Майка смущенно замолчала.

Действительно, было дело.

Не то чтобы ей чего-то реально захотелось. Просто плыли на пароходике по вечернему Гудзону. На скамейках вокруг было полно воркующих парочек.

И так захотелось вдруг перестать быть одинокой. А рядом сидел этот чертик, всерьез пристать не смел, да и не просто это, с ее нынешней конфигурацией, но время от времени пытался удержать Майкину ладонь в своей.

Майка повернула к нему лицо — ей нравилось смотреть в его смешные глаза, — и он наконец-то решился, наклонился к ней и дважды чмокнул в губы.

«Разве так целуются?» — усмехнулась Майка и поцеловала его правильно.

Действительно, один раз.

А этот мерзавец все запомнил и даже занес в свой мысленный гроссбух.

— Это не в счет, — сказала она. — Минутная слабость.

— В счет, — не согласился Петя. И быстро — она даже сообразить не успела — поцеловал ее в щеку.

— Теперь — четыре раза, — деловито сказал он. — В двух ситуациях.

— Господи, какой же ты еще дурачок, — вздохнула Майка. — Ты хоть понимаешь, что такое — семейная жизнь? Да к тому же — со мной.

— А что в тебе такого ужасного? — поинтересовался Березкин. — На метле нравится летать? Так из вас половина летает. А вторая половина — учится.

— Я — в маму, — пропустила ведьминский намек Майка. — Папа вокруг нее бегал двадцать лет, а потом она взяла и ушла к какому-то мужлану, — грустно закончила она. Затем, неожиданно для себя самой, добавила: — Причем не факт, что я не мужланова дочка. Биологическая.

Петя ненадолго задумался. После чего сказал:

— А мне кажется, здесь не так все ужасно. Получается, твоя мама ушла к своей первой любви. Небось они в социальной Сети нашлись?

— Вроде так.

— Типичный случай. И в большинстве долгого продолжения не бывает. Люди ошибаются, приняв сегодняшние воспоминания о чувствах за сильные прежние. А на самом деле — они сегодняшние воспоминания, понимаешь?

— Я-то понимаю, — вздохнула Майка. — Еще бы мама поняла. И чтобы папик ее понял и простил. А то он ведь ее примет, в случае чего. Но может и не простить. Папик у меня — латентно сильная личность.

— Это как? — теперь уже не понял Петя.

— Ну, все считали его маминым придатком. А он — не придаток. Просто он нас троих так любит, что это сильнее всякой карьеры и жажды власти. Теперь мы выросли, а мама его бросила. И что будет дальше, я не знаю.

— Но ведь то, что ты не знаешь будущего, вовсе не повод для расстройства, — мягко сказал будущий психолог. — А настоящее у тебя очень даже приличное.

— А что особо хорошего в моем настоящем? — усомнилась Майка, в скором времени — мать-одиночка в чужой стране.

— Да почти все, — уверенно сказал Петя и медленно, но веско начал перечислять. Причем, перечисляя, он загибал пальцы, что почему-то делало его аргументы еще более убедительными. — У тебя есть любящие мама и папа — раз. Ты получаешь второе высшее — два. Ты здорова и материально обеспечена — три. Ты ждешь замечательного пацана — четыре. И наконец, тебе чертовски повезло со мной, — закончил он главным аргументом.

Смешно, но настроение реально поднялось. И в самом деле — психолог. Однако из чувства противоречия съязвила:

— А что ж ты про мой ай-кью ничего не скажешь?

— Ну, вряд ли он слишком высокий, — замялся Березкин.

— Что-что? — реально повелась Майка.

— Что слышала, — спокойно объяснил юный специалист. — Если б он был высоким, не я бы за тобой бегал, а ты за мной.

— Ах ты, юный засранец! — разгневалась Майка, но как-то не очень всерьез. Этот чертик и в самом деле чем-то походил на папика — вроде как чего изволите и на все ради нее готов, а глядишь — сильная личность. И похоже, эта сила гораздо менее латентна, чем у Владимира Сергеевича Чистова.

Они все-таки решили немного погулять.

Вышли из дома и двинулись к небольшому скверу, здесь же, в квартале. Майка теперь опасалась отходить далеко: и уставала быстро, и — такой прозаический момент ее положения — в любую секунду могла захотеть в туалет. Тут уже не до дальних путешествий.

В скверике — в тени большого дерева с бескорым, как будто голым стволом — присели на деревянную скамейку.

— А что с предполагаемым папой-мужланом? — сам спросил Петя. — Раз тебя волнует — сейчас это мгновенно проверяется.

— Не мгновенно, — сказала Майка. — Недолго — да. Но не мгновенно. Анализ давно готов. — И замолчала.

— Но тебе страшно за ним идти, — закончил за нее Березкин.

Майка не возразила.

Значит — страшно.

— Давай рассмотрим эту ситуацию спокойно, — мягко начал Березкин. — Вариантов-то всего два. Первый — он твой отец. Ты будешь из-за этого меньше любить своего, как ты говоришь, папика?

— Вот еще! — фыркнула Майка. — Нет, конечно.

Как можно меньше любить такого папика?

— О’кей, — вбил ей в мозг успокаивающий серебряный гвоздик Петя. И начал потихоньку вбивать второй: — А если он не твой отец, то проблемы вообще не существует. Так или не так?

— Так, — вынуждена была согласиться Майка.

Иногда Березкин казался ей совсем-совсем пацаном, она даже чуть ли не материнские чувства начинала испытывать. А иногда — как сейчас или когда он вернулся с землетрясения — она чувствовала себя с ним младшей. И это чувство оказалось очень приятным. Комфортным.

— Ладно, психолог, — решив все же пройтись и тяжело поднимаясь со скамейки, сказала Майка, — убедил. Жизнь прекрасна и… — Майка хотела закончить фразу словом «удивительна», есть такой привычный оборот в русской речи, но вместо этого охнула и пошатнулась, а по ее ногам потекло что-то горячее.

Петя мгновенно подхватил ее и осторожно вновь усадил на скамью.

— Что с тобой? — Вот теперь он был испуган по-настоящему.

— Не знаю, — через силу ответила Майка. Она никогда раньше ничего подобного не испытывала. — Мне кажется, у меня кровь там ручьем течет.

— Ох ты господи, — выдохнул Березкин, нагнулся, приподнял ее подол и заглянул под платье.

— Что ж ты делаешь, черт! — выпалила Майка, но Петя уже поднимался и, похоже, чуть успокоенный. Но — только чуть.

— Это не кровь, — сказал он. — Летим в больницу. Может, у тебя воды отходят. Ты когда была у врача?

— Позавчера. Он сказал, еще недельку.

— И ты поверила мужчине? — К Пете возвращалось хорошее настроение. Или он перед ней выделывался, чтоб она не так пугалась? — Давай звони своим врачам. А еще лучше — сразу амбуланс вызывай.

Майка так и сделала, позвонив по выданному ей Дворой-Леей номеру. Это был амбуланс их района, волонтерский. Они приезжали, как правило, в пределах десяти минут.

В итоге приехали даже быстрее. Из большой машины — в Америке амбулансы похожи на грузовики с фургоном, здоровенные, с кучей оборудования — вышел Сэм, старший сын Дворы-Леи. Значит, сегодня его очередь дежурить.

Господи, как хорошо! Хоть кто-то свой. И еще такое совпадение — отличный знак: он ведь бизнесмен, на «Скорой» работает нечасто.

— Майя, ты решила ускорить процесс? — улыбнулся он в свою немаленькую, но аккуратную бороду.

— Ой, Сэм, не знаю. Я же в первый раз.

— Не бойся, все будет хорошо. Мама вчера за тебя записку носила.

Майка знала этот хасидский обычай. Они писали своим ушедшим в мир иной духовным лидерам — ребе — записки с просьбой помочь и оставляли их на могилах. В записках просили о здоровье, любви, детях, но не зазорно было и попросить чего-то материального.

Ей стало приятно, что Двора-Лея попросила своего цадика — на русский манер, святого, — чтоб тот, в свою очередь, попросил за нее у Всевышнего.

— А ничего, что я православная? — на всякий случай уточнила Майка. Она во всем любила точность, даже в таких вопросах и в такой момент.

— Ничего, — улыбнулся Сэм, помогая ей выбрать удобное положение и привязывая ее к носилкам, — Бог один. У вас ведь тоже так считают?

— Конечно, — успокоенно ответила она и закрыла глаза.

Амбуланс, подвывая сиреной, несся в больницу.

Майка с закрытыми глазами отсчитывала повороты. Еще несколько минут — и наступит момент истины. Она и боялась родов, и очень ждала их.

Теперь же, когда начали отходить воды, она вдруг стала бояться меньше: процесс пошел, его не остановить и не отложить, а значит — бояться уже нет смысла.

Главное — успеть вовремя, чтоб ребеночек родился здоровым.

Наконец, скрипнув мощными тормозами, амбуланс остановился и заглушил двигатель.

Майка открыла глаза и увидела добродушное лицо Сэма.

А еще — перепуганное лицо Пети Березкина.

Психолог, по-моему, так и не научился успокаивать сам себя. По крайней мере, с другими у него получается лучше.

Майка подмигнула ему, и Петя сразу повеселел.

Идти своими ногами ей уже не позволили.

Так, на каталке, сопровождаемая Сэмом и Березкиным, Майка въехала в самораздвижные стеклянные двери клиники.

Здесь она уже бывала.

Тут — помогут.

Первой подошла серьезная докторша-негритянка, перебросилась парой слов с Сэмом — некоторые измерения ей были сделаны еще в амбулансе. Потом — еще одна удача — подошел доктор Данько.

Ну, теперь можно расслабиться.

Ее поместили в отгороженный зеленой тканью закуток и дали пару минут отдышаться. Правда, предварительно обвешав датчиками и подключив к монитору. Потом, не снимая датчиков и прихватив с собой прибор, дружненько покатили в другое место. Майка поняла — в родильную палату. Или как там она у них называется.

Остановились на секунду у широких раскрытых дверей — остальное пространство было загорожено закрашенной белым стеклянной стеной с угрожающей надписью «Вход только персоналу». Сэм помахал ей — мол, все будет хорошо.

«Даже не поцеловал», — подумала Майка. Потом вспомнила, что им нельзя не только целовать чужих женщин, но и дотрагиваться до них.

Зато Березкин быстро поцеловал трижды: два раза куда-то в нос, а третий, если честно, в воздух — каталку уже повезли.

Но успел крикнуть:

— Майка, семь раз — в трех ситуациях.

Она поняла и улыбнулась.

Кое-что из не высказанного вслух

Майка Чистова, дочь Владимира Чистова и Екатерины Воскобойниковой. Город Нью-Йорк

Сколько себя помню, мне всегда было обидно за папика. Слишком многие из наших знакомых смотрели на мамулю как на героиню, а на него — как на… домработницу, что ли. Нет, его, конечно, уважали. Да мама и не стала бы общаться с теми, кто выказал бы ее мужу открытое неуважение. Однако ключевые слова здесь — ее мужу.

Сам по себе Владимир Сергеевич Чистов, похоже, и в маминых глазах не имел сколь-нибудь заметной значимости. Это меня всегда злило и поражало.

Злило — потому что наш папик, пожелай он, мог бы добиться успехов на любом поприще. Ну, может, кроме политики — маминого куража и желания влезть в гущу событий у него действительно не было.

А еще он вполне мог не пожать руку подлецу. Легко. Причем — вне зависимости от занимаемой подлецом должности.

Мама в этих вопросах была более… флексибилити, что ли. Не то чтоб завзятая карьеристка, но… дочь дипломата. Теперь я нашла точное определение.

Папик сыном дипломата никаким боком не был и вполне мог с мягкой улыбкой и мягким голосом резануть матку-правду в любой адрес.

Про злило — сказала.

Теперь — про поражало.

Поражало меня то, как моя мамуля — несомненно, умнейшая женщина — не замечала, какое богатство свалилось ей в руки. Досталось без боя и без труда.

По праву соседства.

Теперь, став взрослой и получив кое-какой опыт семейной жизни, я догадываюсь, почему она этого не замечала. Наверное, именно потому, что без боя и без труда. А что легко находят, то легко и теряют.

И еще одну вещь я заметила, умудренная своими двадцатью тремя годами.

То, что мне нравится в моей мамуле, начинает бурно проявляться во мне самой. А то, что не нравится — причем очень, — начинает проявляться… тоже. Типа — яблоко от яблоньки…

Это же можно сказать про Вадьку. Братишка становится вылитый папуля. С одной стороны, это здорово. С другой — он же военный. А там лучше бы побольше взять от мамули.

С Вадькой эти мыслишки надо будет подробно обсудить.

Мне с ним всегда легко, почти как с папиком. Только брателло пока поглупее будет. Что, впрочем, никак не помешает нам, когда он приедет к новоявленному племяннику, пару дней безостановочно протрепаться.

Кстати, с чего вдруг все эти соображения пришли в мою голову?

Может, это Всевышний предупреждает меня: не гноби, Майка, комифранцуза Петю! Если он достался тебе без боя и без труда, это не значит, что за него не надо бороться.

А с чего Всевышний взял, что я его гноблю?

Просто характер у меня такой. С примесью мамулиного.

Но я постараюсь взять себя в руки и всегда помнить, что я не только мамина, но и папина дочка.

Эх, еще бы у родителей наладилось!

Я, конечно, проверчу не одну дыру в мамулиной голове, однако с ней никогда ничего нельзя сказать наперед. Да еще это чудовище — Басаргин…

И все же я надеюсь — мама одумается. Даже не одумается, а просто поймет, что такое — наш папик.

Если это чудо произойдет, то останется молиться за второе чудо — чтобы папа ее простил.

Ох, два чуда, похоже, многовато будет.

Впрочем, если Всевышний захочет — то и два чуда не предел.

Захоти, пожалуйста, Всевышний…

23

На дышашее испарениями субтропическое море стремительно опускались сумерки. Наверное, стало прохладнее, но стопроцентная влажность не давала ощущения отдыха от дневной жары.

Корабль, скользя над бездной, рассекал форштевнем спокойную штилевую воду. Днем она была темно-зеленой, сейчас — практически черной.

Впереди и левее, на удалении в пять кабельтовых, светилась ходовыми огнями «Диана» — относительно небольшой танкер, тысяч на шестьдесят водоизмещения. В отдалении, сзади и справа, шло еще одно судно, сухогруз под панамским флагом.

Разумеется, сейчас флаг был не виден, но Чистов-младший хорошо рассмотрел его днем.

И все равно Вадик до сих пор отказывался поверить в происходящее — он стоит на настоящем капитанском мостике настоящего корабля. Теперь уже именно корабля, а не судна: позавчера в открытом море опробовали пушку — точнее, двухорудийную зенитную установку — и крупнокалиберные пулеметы. Стрелковое оружие отстреляли еще раньше.

Все работало, кроме второй артиллерийской установки, прикрытой контейнером на корме, которую требовалось серьезно ремонтировать — Ефиму Аркадьевичу, похоже, подсунули брак.

Разбираться с сухопутным в принципе оружием Вадику долго не пришлось: алгоритмы действия одни и те же, разве что вооружение его МПК было несравнимо более мощным и современным.

Вокруг него — приборы. Не те, что были на его боевом корабле, и не те, что изучали в училище, но такие же понятные и такие же необходимые в открытом море.

С одной только системой пришлось разбираться отдельно — радаром, отслеживающим быстрые передвижения даже совсем маленьких, неприметных целей.

Рядом с крупным портом — когда только выходили в свой первый поход — включать такой прибор было бесполезно: экран рябил от засветок, а цифровой целеуказатель захлебывался от информации.

В открытом море — другое дело. С таким оборудованием можно было быть почти уверенным, что морские ночные тати, пираты двадцать первого века, не подкрадутся к их судну незамеченными.

Само судно Вадику понравилось с самого начала: небольшое, но прочно сделанное — японцы мастера клепать такие, — оно было вполне пригодно к океанскому плаванию. Особенно после того, как на деньги Береславского в трюмах были установлены дополнительные топливные танки.

Хотя у Чистова-младшего есть серьезные сомнения в том, что адмирал-профессор еще имеет хоть какие-то собственные деньги. Безумный проект высосал его целиком, и лишь кредит, полученный с помощью очередного друга, теперь — сингапурского, помогает их предприятию в прямом и переносном смыслах держаться на плаву.

Впрочем, Ефим Аркадьевич не унывает.

Он по десять раз в день бегает смотреть на карту, отсчитывая оставшиеся до пиратов морские мили. Возможно, ему кажется, что там их славный корабль ожидает нечто вроде разбойничьей выставки: выбирай, атакуй, стреляй, захватывай и получай выкуп.

Вадик частенько подтрунивает над боссом, но, во-первых, относится к нему тепло, а во-вторых, отдает себе полный отчет в том, что этот ненаигравшийся дядька вполне способен претворять в жизнь такие дела, о которых дисциплинированный и целеустремленный лейтенант Чистов даже мечтать побаивается. Не то что реализовывать их.

Кстати, он уже не лейтенант. Он — вице-адмирал флота страны, название которой пока так и не научился выговаривать, но чей флаг висит у них над кормой и на клотике коротенькой мачты. А также заместитель командующего флотом этой невеликой державы.

Ефим Аркадьевич даже табличку над его каютой повесил с реквизитами. И удостоверение дал. Хотя, на взгляд Вадика, на всем этом, как и на сверкающей золотом парадной форме, вполне можно было сэкономить. Глядишь, и кредит бы не понадобился.

Нет, кредит все равно бы понадобился.

Первоначальная стоимость судна оказалась в разы меньше реально необходимых денег. В противном случае их первый выход в океан легко мог оказаться последним.

Вообще же кораблик со странным именем «NATALY № 351» Вадику безумно нравился — и за непотопляемые обводы, и за нефорсированный, но надежнейший, тоже японский, дизель, и за крошечные уютные каюты. Хотя, наверное, главная причина — что «NATALY № 351» была первым судном, целиком подчинявшимся руке и воле капитана Вадима Чистова.

Откуда взялось такое странное название, тоже было понятно. Ефим Аркадьевич желал увековечить имя своей многотерпеливой жены, но поскольку корабль был военным, то потребовалось и международное кодовое обозначение. В итоге — не факт, что адмиральской супруге понравится прикрепление к ее светлому имени трехзначного номера. С учетом имевшихся неправильных наклонностей адмирала — а говоря прямым текстом, любвеобильности — это выглядело особенно двусмысленно.

— Командир, что там на радаре? — На мостик зашел Славка Беклемишев. Он отвечал за боевую команду из четырех штыков, тоже, как и сам Славка, вышедших из псковской десантной дивизии. Прапорщику Беклемишеву Береславский, человек не жадный по сути, отвалил звание генерала и должность командующего морской пехотой все того же государства с невыговариваемым названием. «Эх, еще б зарплаты соответствовали званиям», — помечтал Вадик: денег пока что не платили ни разу, поскольку все уходило на содержание их могучего флота.

— Пусто на радаре, — глянув на экран, отозвался вице-адмирал Чистов. И не удержавшись, добавил: — Генерал, ко мне следует обращаться либо «ваше превосходительство», либо «господин капитан». Так что оставьте свои сухопутные привычки.

— Есть, ваше превосходительство! — заржал Беклемишев. И спросил, не ожидается ли в ближайшем будущем хоть какая-то денежка — его жена в Пскове только что родила второго, и вопрос стоял остро.

— Аркадьич обещал в течение недели, — слил Вадька секретную информацию. За конвоирование «Дианы» они точно должны были заработать — договор был заранее подписан. А вот сухогруз пристроился к ним хоть и сознательно, но нелегально — видимо, благодаре утечке информации с «Дианы». И теперь Береславский вел трудные переговоры с его капитаном.

— Значит, даст, — обрадовался Славка. — Он мужичок не гнилой. Сам сидит, как и мы, на консервах с макаронами.

— Абсолютно не гнилой, — подтвердил адмирал. — Но… — он попытался точнее подобрать слова, — уж очень небанальные у него идеи. А потому велик риск.

— Это точно, — согласился Беклемишев. — Полный нестандарт. Однако романтика.

— Мне тоже нравится, — признался Чистов-младший.

Они выкурили по сигаретке, после чего Славка пошел к своей — носовой — пушке: она была замаскирована брезентовой беседкой, и у него там находился командный пункт со средствами связи и мощной оптикой. Его бойцы дрыхли в кубрике, но Вадик не сомневался, что в течение минуты их линкор смог бы открыть огонь. Все парни были тертые, не по разу участвовали в реальных боевых действиях.

Так прошло еще три часа.

Береславский появился лишь раз, похвастал, что бабки с «Дианы» уже на их счету и что он ведет трудные переговоры с капитаном сухогруза, но этот жмот пока отпирается, утверждая, что в море платных дорог нет.

Еще несколько часов — и рассветет.

Вадик помечтал, куда они с Томкой вложат полученные деньги. Хоть сумма ожидалась приличная, однако на все желаемое молодой семье явно не хватало.

«Ничего, — подумал Чистов. — Лиха беда начало». Он до последнего не верил, что кто-то будет платить им за конвоирование или — тем более — за выкуп захваченных ими пиратов.

Но ведь в экологическую деревню имени Береславского он поначалу тоже ни на грош не верил! А отец позавчера сказал, что уже ветровое поле построено — даже по Первому каналу показали, — и продажи идут довольно активно. Да еще семь гектаров площади сданы под опытное поле и экспозицию экологичных стройматериалов. За немалые деньги, между прочим. По крайней мере, новые инвесторы у них чуть не в очередь выстроились.

Нет, идеи Береславского, несомненно, безумны, но явно имеют свойство претворяться в жизнь. Наверное, Всевышний, поглядывая вниз, посмеивается над этим прикольным персонажем и не дает ему пропасть.

Запищавший зуммер целеуказателя вывел новоиспеченного адмирала из состояния легкой мечтательности.

Черт! Ну и дела!

Целых три скоростные цели!

Маломерки догоняли конвой сзади, конкретно охватывая сухогруз в клещи.

Раньше они были в тени его большого корпуса, сообразил Вадик. Теперь разошлись для маневра и последующего абордажа. Кстати, отметил он для себя, за сухогрузом и сейчас может прятаться четвертый, а то и пятый член волчьей стаи.

Чистов нажал на кнопку, объявляя боевую тревогу. По всем помещениям зазвененели звонки. С треском включилась и внешняя громкая связь — вызывал капитан атакованного сухогруза.

Прибежавший на мостик Береславский судорожно застегивал штаны. Вадик в это время ему переводил: английский Ефима Аркадьевича был слабоват для контактов в реальном времени.

Капитан просил помощи, соглашаясь на означенные адмиралом Береславским коммерческие условия.

— Вот жмот, — сказал профессор и неакадемично выругался. — Я ж с него тридцать процентов от таксы просил. С «Дианой» за компанию. Что будем делать, Вадь?

— Выполнять договор, — спокойно сказал Чистов-младший.

Оба друг друга поняли.

Конечно, у адмирала королевства Мабуи-Н’Бонго был большой соблазн, пользуясь бедственным положением сухогруза, попросить с него в разы больше — вряд ли его хозяева будут против.

Но это было бы не очень этично. Вот вице-адмирал и высказался. Полный адмирал покряхтел и вынужден был согласиться:

— Ладно. Атакуем мерзавцев задешево.

Чистов заложил крутую циркуляцию.

Корабль накренился и, рассекая черную воду, стал выворачивать нос на приближавшихся пиратов. А в том, что это были пираты, не оставалось никаких сомнений: даже без оптики были видны красные трассы автоматных очередей. Потом по-явились белые и зеленые струйки, направленные на атакуемое судно.

— Гады, они его всерьез обстреливают! — не выдержал Береславский.

Чистов про себя улыбнулся: похоже, адмирал-профессор оказался не готов к тому, что на войне люди стреляют друг в друга по-настоящему.

Тем временем пираты, увидев приближающуюся «NATALY», дали несколько очередей в ее сторону. Автоматные трассы погасли в океане. А вот очередь из крупнокалиберного пулемета — говорят, они обожают российские в китайском исполнении ДШК — долетела: пули загрохотали по обшивке.

Береславский сначала здорово перепугался, а потом, поняв, что все целы, гордо улыбнулся: это была его идея защитить мостик металлическими листами и бронестеклом.

Вадим был настроен менее оптимистически: когда они сблизятся с пиратами, двенадцатимиллиметровые пули-снаряды ДШК могут нанести его судну существенный урон. К тому же у этих гадов наверняка имеются гранатометы.

Впрочем, профессиональный военный Чистов не боялся предстоящего боестолкновения. Ему всего лишь предстояло заняться тем, к чему он всю свою сознательную жизнь готовился и чему его долго и основательно учили.

— Славка, что там у тебя? — спросил он по переговорному устройству.

— К бою готовы. Пушка заряжена. Два «Корнета» к пуску готовы.

— Цели тебе видны?

— Относительно, — ухмыльнулся спокойный Беклемишев.

Похоже, сейчас на корабле волновался только Береславский. Ну и, может, еще три штатских члена команды.

— Не стреляй, пока не будешь уверен, — приказал Чистов. — Потом открывай огонь сам, без моей команды.

«NATALY» сближалась с бандитами. Те, еще не поняв реальной опасности — корабль выглядел небольшим и совершенно мирным, — тем не менее перевели на него огонь с сухогруза. Для последнего это было более чем кстати: на нем начинался пожар в жилой надстройке, пока еще небольшой, но уже с видимым пламенем, а главное — под серьезным обстрелом его было невозможно тушить.

Зато для «NATALY» все стало крайне неприятно: в бортах и стенах появились дыры и щели, грохот стоял такой, будто десяток клепальщиков работали своими молотками. А самое прискорбное — Беклемишев сообщил, что их кока, пожилого филиппинца, ранило в ногу. Правда, не слишком тяжело: пуля прошла навылет, оторвав изрядный кусок мышцы. Его перебинтовали, и без профессиональной медицинской помощи, наверное, можно было обойтись.

Огневой шквал, нацеленный на «NATALY», еще более усилился — теперь до нее долетали и пули «калашей». Впрочем, гораздо более встревожили Чистова следы выпущенных из гранатомета снарядов. Пока они не принесли заметного вреда, но по едкому запаху дыма капитан понимал, что это ненадолго.

— Славка, ты чего не стреляешь? — крикнул он.

— Еще пару секунд, — спокойно отозвался тот. — Ты ж сам дал мне карт-бланш.

Значит, ему виднее. Он же смотрит в прицел, а не Чистов.

И в этот момент ударили все огневые средства вверенного ему корабля. Он и в самом деле не зря назывался кораблем: двухорудийная двадцатитрехмиллиметровая зенитная установка, выплюнув две красно-белые железные струи, буквально перерезала один из бандитских катеров. Уцелевшие пираты оказались среди обломков в воде, но другие лодки, ошарашенные огневым ударом, не спешили им на помощь.

Одновременно вышли на цель две ракеты «Корнета». Одна попала в самую большую лодку, та не затонула, но загорелась и сильно накренилась. Вторая ракета зарылась в воду, не нанеся никому вреда.

Картина боя была отлично видна из-за осветительных ракет, выстреливаемых вверх бойцами Беклемишева.

У пиратов оставалось три лодки: как и предполагал Чистов, кроме первых, две скрывались за длинным и высоким корпусом сухогруза.

— У меня еще один легкораненый, — спокойно сказал Славка.

— Почему прекратил огонь? — не понял Вадим.

— Можно попасть в сухогруз, — сказал тот. — Они в створе.

Впрочем, огонь прекратили только «Корнеты», пулеметы и пушка.

Не слышимые Чистовым крупнокалиберные снайперские винтовки делали свое дело не хуже артиллерии. Славкины бойцы не зря прошли две войны: выстрел — и мотор на третьей лодке заглох. Выстрел — и одному из нападавших, стоявшему за ДШК, снесло голову: яркое освещение превращало бой в зрелищный спектакль. Разве что зрителей было мало: все, кто имел право спрятаться за железными стенками, спрятались.

Две оставшиеся целыми лодки решили не искушать судьбу: бросив товарищей, пустились наутек.

Когда расстояние чуть увеличилось, а «NATALY» вышла из опасной близости с сухогрузом, парни Беклемишева вновь сменили инструмент. Пушка опять ударила, и одна из лодок взорвалась, превратившись в огненный шар. Последнюю лодку до-гнала ракета «Корнета».

Морская виктория, таким образом, была абсолютно полной и бескомпромиссной.

Странно, но все причастные к ней не выглядели счастливыми: ни Чистов, ни Береславский, ни забежавший на мостик Беклемишев.

Нет, разумеется, никто не хотел повернуть время вспять, чтобы пираты безнаказанно завладели сухогрузом. Но, видать, победы, неизбежно завязанные на чьей-то крови и смерти, не могут быть просто радостным событием.

Штатные матросы «NATALY» тушили начавшиеся на палубе и на корме возгорания.

Раненый филиппинец с промытой и забинтованной ногой лежал в кубрике.

Капитан сухогруза сообщил, что у него на борту двое убитых — матрос из Индонезии и штурман-европеец. Раненых, к удивлению, нет, как и тяжелых повреждений, он готов продолжать плавание. Береславский, услышав про убитых, даже не смог пересилить себя, чтоб уточнить детали их делового контракта.

А еще в черных водах — точнее, уже серых, небо потихоньку окрашивал рассвет — плавали обломки нескольких лодок. Среди них копошились людские тела в оранжевых спасательных жилетах с маленькими сигнальными огоньками.

Чистов скомандовал начать спасение тонущих. Беклемишев уже спускал на воду шлюпку, но, подходя к спасаемому субъекту, он сначала заковывал его руки в пластиковые наручники, а уж потом — и то под прицелом автомата — втаскивал его через борт.

Всего на «NATALY» подняли одиннадцать человек — десять темнокожих и одного, к удивлению Береславского, белого. Это, на его взгляд, серьезно увеличивало шансы на выкуп — может, он был банковским посредником? Им же не всегда миллионы налом скидывают.

Тем временем окончательно рассвело.

Суда двинулись прежним курсом, только сухогруз, пережив нападение, подошел намного ближе к конвою. Теперь даже название можно было прочитать: «Barbra».

В общем, подумал Вадик, уже три девичьих образа — Диана, Наталья и Барбара — путешествовали по морю, полному не только древних морских тайн, но и нынешних морских бандюганов.

Пленных усадили — кого на корточки, кого на задницу — прямо на открытой палубе. Правда, четверо из них сидеть не могли. Один был тяжелый, без сознания. Трое других тоже ранены серьезно — Беклемишев это знал точно, потому что их лично перевязывал — такими умениями он также владел в совершенстве.

Пираты — высокие, стройные и очень черные мужчины — злобно посматривали на победителей, однако ничего не предпринимали — помнили имеющийся опыт. Поначалу один — как раз белый парень — никак не хотел сесть, орал что-то про адвоката. Получив удар тяжелым ботинком пониже колена — очень болезненная штука, — сразу все понял и более не выступал.

Кроме того, рядом с ними все время находился один из бывших десантников. А поскольку они бывшими не бывают, его автомат постоянно был нацелен на источник возможных неприятностей. И ни у кого не было никаких сомнений в том, что, случись эта самая неприятность, огонь будет открыт мгновенно.

— Что дальше будем делать? — спросил Чистов Ефима Аркадьевича, пришедшего на ходовой мостик.

— Пока не знаю, — ответил тот. Вообще, адмирал-профессор был не похож на себя обычного: ни куража, ни драйва. — Если попытаться получить выкуп за этих уродов, то надо понять, с кем связываться.

— Для этого надо допросить пленных, — резонно заметил Вадик.

— И еще для этого не надо вызывать санитарный вертолет, — не менее резонно сказал Береславский.

— Это точно, — согласился капитан «NATALY». Ведь если вызвать помощь к раненым пиратам — а она и для их кока не помешает, все же рана не такая простая, — то пленных наверняка пересчитают, и скрыть кого-то для последующего обмена уже не удастся.

— А даже если и не пересчитают — отпускать надо либо всех пиратов, либо никого.

Еще вариант — одного отпустить за большие деньги, остальных утопить — Вадик даже не рассматривал. Ни он, ни Береславский на это не пошли бы.

— Давай сходим на палубу и там решим, — предложил самый главный адмирал чуть менее главному адмиралу.

— Есть, — отозвался Чистов.

На палубе ничего не изменилось, разве что солнце, несмотря на раннее время, понемногу начинало припекать.

Лежавший до этого без сознания негр пришел в себя. Он то стонал, то тихо всхлипывал — при взрыве ракеты его обожгло топливом из взорвавшегося бака. На проступившую сквозь бинты кровь садились непонятно откуда взявшиеся черные мухи.

Другой, с оторванной ступней, наоборот, сознание потерял — Беклемишев считал, что от шока и потери крови. Противошоковые препараты он раненому ввел, но устроить на борту «NATALY» полноценное переливание крови не представлялось возможным.

На глазах тяжелел и еще один. Он вроде поднялся на борт своими ногами, но теперь быстро терял силы и постоянно слабым голосом непонятно кого звал на помощь.

Итак, выбор был небогатый.

Либо попытаться затеять игру с выкупом — ценой жизни негров и, возможно, ноги своего филиппинца, — либо вызывать вертолеты: медицинский и береговой охраны. Не везти же пиратов в королевство Мабуи-Н’Бонго!

Береславский с минуту поразмышлял, после чего принял решение.

— Вызывай вертолеты, — приказал он Чистову. — Сообщи о бое и пленных. Да, и спроси его, — он показал на смирно сидевшего европейца, — сколько их там всего было.

Вадик перевел вопрос Береславского.

Растерявший свою наглость белый торопливо ответил по-английски — пять лодок по шесть человек в каждой. Плюс он сам.

Похоже, угадали правильно: белый был внештатником, прикомандированным, так сказать. Впрочем, Береславский не этим сейчас интересовался.

Он быстро пересчитал: шесть умножить на пять, добавить одного и вычесть одиннадцать.

Итого, если, конечно, выживут все пленные, благодаря нелинейному бизнес-проекту профессора ровно двадцать человек нашли свою смерть.

Они вновь ушли на мостик — Чистов, ловко управляясь с радиоаппаратурой, вызывал помощь. Она, как выяснилось, должна была прийти не с берега, а с находящегося всего в шестидесяти милях британского вертолетоносца. Но какая им с Береславским разница.

Увидев, что бравый адмирал так раскис, Вадик счел своим долгом вмешаться.

— Вообще-то, — сказал он, — это не мы на них напали. А они на нас.

— Да, конечно, — ответил Береславский.

— И я бы на вашем месте не стал особенно переживать. Они убили двоих на «Барбре». И неизвестно, сколько бы убили еще, если бы мы их не остановили.

— Да, конечно, — тяжело вздохнул Береславский. — Конечно, ты прав.

Морской офицер Вадим Чистов и в самом деле был прав.

Но что-то ему подсказывало, что его нынешний руководитель окончательно и бесповоротно разочаровался в своем столь многообещающем и уже практически состоявшемся нелинейном бизнесе.

Да и самому Вадику — хотя вид пролитой крови, в отличие от профессора, его не сильно встревожил — тоже стало ясно: прикольное это занятие — гонять по Индийскому океану пиратов. Но вытеснить из его души родной МПК под Андреевским флагом оно не сумело.

24

Чистов с Катей покинули гостеприимный дом дауншифтера Пашки сразу после завтрака. Как и в предыдущий ужин, еда была вкусна и обильна: оладушки с медом и вареньями, только что сорванные с огорода овощи, ягоды с куста и парное козье молоко. Чистову как неофиту в сельском хозяйстве было предложено подоить козу самостоятельно, но он благоразумно отказался.

Только кофе был не домостроевский, а извлеченный из современнейшей — вся в хроме и никеле — кофемашины. И даже снабженной капучинатором, что отдельно оценила Катя, с недавних пор старавшаяся ограничить потребление чистого кофеина.

Джипчик выехал за ворота упрощенной конструкции — Пашка, кстати, рассказал, почему он не доделал их по-человечески. Оказывается, их коник еще очень молод и, когда видит сплошную загородку на месте вчерашнего прохода, пытается ее разбить. А две шершавые доски, перегораживающие проход, не вызывают у него такого желания.

Владимир вспомнил, как они вчера кормили коника ржаным хлебом. Катя сначала боялась огромного зверя — он в возрасте полутора лет уже смотрел на нее сверху вниз. Кроме того, она была уверена, что терпеть не может животных.

Однако, когда Пашка уговорил ее положить кусочек ноздреватой горбушки на ладонь, Катя была поражена мягкостью и нежностью огромных черных губищ коника.

Чистов не стал ей рассказывать, что когда коник, попрошайничая, мотался за ним, то этими самыми — мягкими и нежными — губками весьма ощутимо щипал его за плечи. Аж синяк приличный остался.

Выехать-то выехали, но ехали недолго: Чистов вспомнил, что оставил телефон. Поставил на зарядку и забыл. Развернулись и через пять минут были перед знакомыми воротами. Хозяева, увидев, обрадовались — решили, что гости задержатся до понедельника. Пришлось их немного расстроить. Зато сами не были расстроены ничуть: в первый раз уезжали в сплошной облачности и тумане, а теперь, за какие-то десять-пятнадцать минут, вышло солнце, съело туман и раскрасило окрестности, да так ярко, как малыши рисуют в своих тетрадках.

— Ох ты! — только и сказал Чистов, увидев, как сверкает Волга в его лучах.

Выехав на Селижаровское шоссе, повернули не направо, а налево: решили заехать в Нилову пустынь, раз уж ненароком оказались неподалеку.

Дорога была узкой, но вполне приличной. В нечасто разбросанных деревнях кипела жизнь, впрочем — привозная: почти все номерные знаки указывали принадлежность машин к Москве или Московской области. Местное население — как и в большинстве российских деревень, особенно близ крупных городов, — практически повывелось. О нем напоминали разве что бабушки, продающие у дороги землянику и чернику, чертовски, кстати, вкусные, — никогда не разрешавший есть в своей машине, Чистов плюнул на табу и купил по стакану себе и Катюше. Хотя, с другой стороны, философски размышлял Владимир Сергеевич, откуда взялось нынешнее городское население? Все оттуда же, из деревни. Стало быть, это не экспансия города, а наоборот — возвращение к истокам.

Места становились красивее и красивее, потому что теперь на зеленых полях и вдоль дремучих лесов все чаще голубым ожерельем вилась большая вода — то реки, то озера. И наконец, самое большое из них — Селигер, главная жемчужина этих мест. Оно показывалось то справа, то слева. Чистов с Катей даже переехали его по мосту.

И вот — поворот к Ниловой пустыни.

Путешественники настроились на встречу с седой стариной, однако прежде столкнулись с самой новейшей историей: вдоль берега Селигера были воздвигнуты временные, но от того не менее грандиозные сооружения для участников проправительственных молодежных движений. Чистов был всегда далек от политики, однако даже он вдруг подумал, что этот лагерь — прекрасное место сбора и селекции наиболее беспринципных молодых людей. Прямо как демон Максвелла в физике. А кто еще пойдет от души поддерживать «вертикальную» власть, подмявшую под себя все, включая возможность выбора? Только желающие примкнуть и тоже что-то урвать.

«Где-то мы такое уже видели…» — печально подумал Чистов. В последние десятилетия советской власти похожие граждане так же яростно стремились в КПСС, за карьерой и статусом. Советская власть — в частности, благодаря им — в скором времени гикнулась, что, впрочем, никоим образом не помешало подобным активистам мгновенно перестроиться и стать ярыми демократами. Ну а сейчас им сам бог велел — вместе с правящей партией — встать под знамена патриотизма, суверенной демократии (забавный какой термин!) и инноваций.

Впрочем, таким людям все равно, под какими знаменами стоять. Главное — чтобы было сытно и безопасно.

Все это прямым образом никак не касалось Чистова, однако он подумал, что лучше бы подобные слеты устраивать подальше от святых мест.

Что думала Воскобойникова — было не ясно. Она всю дорогу молчала, и у Владимира Сергеевича даже закралось сомнение в том, что сегодняшняя ночь действительно была.

А вот и Нилова пустынь.

С трудом припарковали машину — желающих посетить святую обитель было очень много.

Ни Катя, ни Чистов здесь ни разу не были, только слышали об этих местах от знакомых. Оба они были не слишком религиозны, но принадлежность к корням ощущали всегда. Даже Катин покойный отец, советский карьерный дипломат высшего ранга, и тот не утерял эту хрупкую связь, тайно крестил маленькую дочку, несмотря на сопутствующие реальные риски.

Они прошли по оживленной дорожке к берегу Селигера.

Навстречу то и дело попадались молодые люди с бейджами участников слета. Кто-то из них пришел в один из многочисленных магазинчиков, за пивасиком в основном. Кто-то собрался посетить монастырь: ныне религия карьере не помеха, а где-то даже подспорье.

Впрочем, гораздо больше было людей — и молодых, и старых, — не имеющих никакого отношения к вышеупомянутому съезду. Многие были нарядно одеты, с преобладанием белых или светлых тонов. Да и настроение у этих людей было тоже каким-то полупраздничным, хоть и не громким.

Петлявшая дорожка подошла к берегу и превратилась в широкий мост: в свое время Нил облюбовал местом своего отшельнического подвига совершенно необитаемый остров.

По обеим сторонам моста бок о бок стояли торговцы сувенирами. За ними далеко-далеко раскинулось озеро. По нему проносились катера, неспешно хлюпали прогулочные лодки, а у начала моста даже имелся причал для серьезных теплоходов — отсюда можно было доплыть до Осташкова.

А вот если, не замечая всего этого, посмотреть прямо, да еще немного приподнять взор, то можно было увидеть прекрасную и величественную картину: главный храм монастыря как будто парил в воздухе во всем своем каменном бело-желтом великолепии.

По мосту, перешедшему в насыпную дамбу, Катя и Владимир направились к входным воротам, точнее — к большой каменной арке. В ее тени на минуту июльское тепло сменилось осенней прохладой. Прежде чем пройти сквозь арку, остановились у каменной плиты перед входом. Текст на ней был сколь печален, столь и привычен для многострадальной России.

Оказывается, на территории монастыря содержалось более шести тысяч польских военнопленных, захваченных в 1939 году в Западной Белоруссии. Все они, согласно тем же записям, позже были расстреляны в Калинине, нынешней Твери.

Памятный знак поставили поляки в честь своих погибших собратьев.

— Зря, — сказал Чистов.

— Что — зря? — не поняла его Катя.

— Надо было нашим самим памятную плиту ставить, — объяснил он. — Без помощи поляков. Наши их убили, нашим и извиняться.

— Ну, положим, поляки не сильно извиняются за убитых русских, — не согласилась Катя. — Мне отец много рассказывал, что они в двадцатых вытворяли. В том числе — с красными пленными.

— Это ничего не меняет, — мотнул головой Чистов. — Мы должны извиняться за свои зверства. Они — за свои. Здесь не баш на баш. Здесь — вопрос национальной совести и чести.

— В политике все баш на баш, — усмехнулась Воскобойникова. — Как и в бизнесе. Да и в прочих областях человеческой деятельности.

— Ты как всегда права, — улыбнулся Чистов, — но я остаюсь при своем мнении.

Нет, ее бывший супруг определенно изменился.

Раньше она как-то не сильно задумывалась о его мнении. А здесь мало того, что оно появилось, так еще и с него не сдвинуть.

Они вошли внутрь монастырской стены и подошли ко входу главного храма. Здесь было столько народу, что войти в церковь оказалось довольно затруднительно — шла какая-то торжественная служба.

Но Чистов все же зашел.

Помолился как умел — за детей, за себя с Катей и за Россию. У него — в его самодельной молитве — всегда была такая последовательность. По крайней мере, с тех пор, как ушли из жизни его родители — раньше они тоже присутствовали в списке.

Постоял еще минутку, неумело перекрестился и двинулся к выходу.

— Ты не пойдешь? — спросил он Катю.

— Слишком много народу, — сказала она.

Они двинулись дальше, обходя остров слева направо.

Навстречу попадались монахи, священники в парадном облачении и мирские люди, но чем дальше отходили от главного храма, тем меньше народу оказывалось в поле зрения.

В итоге, когда прямо по зеленой траве вышли к дальней, еще не отреставрированной белой церкви на левом краю острова, оказались в полном одиночестве. Если не считать птиц, во все стороны расчерчивающих синее небо, и многочисленных катерков, катающих туристов по лазурной воде Селигера. Но первые не понимали человечьей речи, а вторые были слишком далеко — даже рев их мощных моторов оказывался приглушенным расстоянием.

— Хорошо, — вдруг сказала Катя. С нее наконец спало напряжение последних недель.

— Очень хорошо, — согласился Чистов. Он снял спортивную куртку, постелил на траву: — Садись, Катюш.

Они присели рядом: она на куртку, он прямо на травку, лицом к озеру. Легкий ветерок нейтрализовал силу июльского солнца, и сидеть так можно было сколько угодно.

Вдруг зазвонил телефон.

— Дочка, ты? — обрадовался Владимир Сергеевич. Потом, через паузу, радостно: — Да что ты говоришь! Вот здорово! Ты просто молодец!

На этом сеанс мобильной связи с Нью-Йорком прервался, но и сказанного уже было достаточно.

Чистов повернулся к Кате с сияющими глазами, и, схватив ее за руку, провозгласил:

— Катька, ты — бабушка! Три шестьсот — вес, пятьдесят один сантиметр — рост. — То, что их дочь ждет мальчика, они знали давно.

Катя улыбнулась, но продолжала сидеть молча.

— Ты что, не рада, Кать? — не выдержал Чистов.

— Рада, конечно, — наконец ответила она. — Только женщине не очень приятно узнавать, что она — бабушка.

— Да брось, — улыбнулся Владимир. — Для нас ты всегда молодая.

— А хочется — чтобы была просто молодая.

Улыбка на лице Чистова медленно погасла.

Они посидели еще немного и пошли в обратный путь, теперь решив обойти относительно небольшой остров с другой стороны.

Здесь везде было так же тихо и спокойно, как и около белой церкви, где они отдыхали. Но длинные, накрытые прямо на свежем воздухе столы, ожидавшие многочисленных паломников, говорили, что скоро тут будет немало народу.

— Все равно, Кать, не понимаю, — начал Чистов. — Как можно расстраиваться, что дети выросли? Это ж твои дети! Я вот седею. Но, не поседев или не полысев, точно не сможешь увидеть своих взрослых детей. И внуков тоже. А ведь это кайф. Разве не так?

— Вов, я не меньше твоего люблю Майку.

— Не сомневаюсь.

— Но она взрослая, понимаешь? И у нее своя жизнь. А у тебя — своя. И у меня тоже. И я не готова посвящать всю свою жизнь потомству. Я ж не лосось какой-нибудь.

— А я, похоже, лосось, — задумчиво сказал Чистов. — Может, ты и права. Но я по-другому не могу. Так устроен.

— Ладно, поехали домой, лосось, — сказала Катя.

Чистов обрадовался. Может, туча прошла стороной?

Хотя он все равно не понимал, как же можно не броситься на помощь своему ребенку при первом его зове? Даже если этому ребенку — давно за восемнадцать.

Он бы и на роды прилетел. Майка упросила этого не делать, сказала, что хочет пережить все сама, что ей это нужно.

Что ж, обдуманное решение — это уважаемое решение.

Но на крестины полетит обязательно.

Майка сказала — месяца через два после родов, когда окончательно придет в себя.

Они уже почти завершили круг, как вдруг услышали красивое и мощное хоровое пение. Навстречу двигался крестный ход.

Впереди несколько священников и монахов несли носилки — с мощами или иконами, необразованный Чистов не понял. За ними нестройными рядами шли не менее полутысячи человек: и церковнослужители, и миряне. Было много детей — кто шел сам, кто сидел на отцовской шее, а кто еще вообще в коляске.

Процессия шла под довольно стройное пение сотен людей, занимая все пространство между двумя рядами старых деревьев.

Катя и Владимир отошли в сторонку вверх по траве, чтобы не мешать шествию.

— По-моему, это крестный ход в честь святого Нила, — вдруг сообразил Чистов, вспомнив какое-то объявление перед главным храмом. — Потому и служба.

Они уже знали, что пещера, в которой все долгие годы жил отшельник, располагается напротив главного входа, но на противоположной стороне острова. Катя с Владимиром совсем недавно прошли мимо останков фундамента церкви, установленной на месте этой пещеры. Ну а кто развалил церковь — понятно без объяснений.

Хотя дальше тоже следовала зловещая связка: из битого кирпича взорванного храма соорудили ту самую дамбу, по которой Чистов и Катя прошли в монастырь и по которой на семьдесят лет раньше провели шесть тысяч бедолаг-поляков. Сначала в эту же сторону, потом — в другую. Последнюю.

И все равно они здорово побродили, несмотря на мрачные отблески прошлого.

Что ж, прошлое ни в одной стране не обошлось без крови, горя и жестокости. Значит, надо уметь наслаждаться настоящим — по крайней мере, так считал Чистов.

На обратном пути съели по мороженому.

Уже сойдя с моста, еще раз обернулись назад, посмотреть на Нилову пустынь.

Вот это и должно остаться в сознании: солнце, голубая вода, блестящие купола и каменное, но какое-то воздушно-легкое здание храма.

А кровь и жестокость — они, конечно, никуда не денутся. Однако не на них надо ориентироваться в правильной жизни.

Потом сели в машину — предстояло отмотать километры в обратном порядке.

— Слушай, Чистов, — спросила Катя. — А ты хочешь, чтоб я вернулась?

— Хочу, — ответил он.

— А как же работа твоя, ответственная?

— Работа останется, — спокойно сказал он.

— Ну и что это будет за жизнь на два дома?

— На один, — терпеливо поправил Чистов. — У меня будет один дом. Как и был. На работу я буду приезжать, в дом — возвращаться.

— Понятно, — зафиксировала разночтения Воскобойникова. — А как быть с собакой? Я их терпеть не могу. Ты сможешь ее кому-нибудь подарить?

— Нет, — улыбнулся Чистов. — Фунтик же не вещь. Но я постараюсь, чтобы он тебе досаждал по минимуму.

— Ты очень изменился, — улыбнулась Катя.

— А по-моему, нет, — не согласился бывший муж. — Я все тот же. Изменились только обстоятельства.

— Слушай, — вдруг взорвалась Катерина. — А ты, раз так меня любишь, хоть жалеешь, что с этой стервой спал?

— Нет, — тихо ответил Чистов. — Что было, то было. Но если ты вернешься — можешь быть спокойна.

— К кому возвращаться? — На глазах Воскобойниковой закипали злые слезы. — К твоей напряженной работе? Или к Фунтику?

— Ко мне, — совсем тихо сказал Чистов. — Работа и Фунтик — просто часть меня.

— Понятно, — взяв себя в руки, сказала Екатерина.

Теперь она снова была спокойной и уверенной.

Совсем не такой, как прошлой ночью.

Чистову вдруг стало так горько, что теперь впору было плакать ему.

Но ведь мужчины не плачут.

Тем более такие взрослые и серьезные.

Да еще по таким странным в его возрасте поводам, как любовь.

Так и доехали до Москвы.

Кое-что из не высказанного вслух

Иван Басаргин, первая любовь Екатерины Воскобойниковой, бизнесмен. 9800 метров выше уровня моря

Я сижу в удобном кресле салона первого класса. В нем можно работать. А можно разложить его горизонтально и комфортно вздремнуть. Стоит такое удовольствие очень дорого, но сколько — не знаю, потому как давно уже не покупал себе билетов сам. Да и потом — какая разница? Если дела пойдут не хуже, чем сейчас — тьфу-тьфу, — то скоро билетов покупать вовсе не придется: у компании будет свой «Боинг» или «Эйрбас». А может, «Сухой» или «Туполев»: наши гражданские машины менее экономичны, зато патриотизм нынче в цене. Есть шанс подобным поступком выиграть больше, чем потерять.

Я уже собрался поработать — мы летим в Шанхай, на действительно важную встречу, и Сашка Кудяков аж трясется от нетерпения со своим ноутом. Ничего, подождет: мне захотелось вдруг просто посидеть, посмотреть в иллюминатор. И порассуждать о смысле жизни.

Последнее — шутка.

Да, резво времечко побежало.

До сорока оно тоже не тормозило, но как-то все было поразмереннее. А здесь дней вообще не замечаешь, недели и месяцы пролетают слитным строем, а года хоть и успеваешь отсчитывать, но как-то уж слишком быстро.

Итак, что имеем на выходе? Итог, надеюсь, не окончательный, но уже есть что подсчитывать.

Я знаю, меня за глаза дразнят императором. Кто с уважением и почтением, кто с сарказмом. А мне нравится. Я и есть император. По моей воле строятся заводы и города. По моей воле люди получают образование и работу.

Единственно — я не казню и не милую. Но открыто ссориться со мной умные люди и так не станут, себе дороже. Лучше показать в спину кукиш и выговорить слово «император» с легкой ненавистью. Или с нелегкой.

Ничего, стерпим. Это тоже часть венценосной профессии.

Да, я строю империю, в России, и не только: завтра встреча с перспективным южноафриканцем.

Да, я знаю — империи не вечны. Моя тоже когда-нибудь падет. Даже знаю когда: через несколько месяцев после моей смерти. Куча желающих налетит делить нажитое. Государство, понятное дело, вмешается. Оно же не бесплотное, государство-то. Там тоже люди. И тоже — желающие.

Но, во-первых, это после моей смерти. А во-вторых, создать и руководить империей — пусть даже недолго — куда прикольнее, чем ничего не создать и ничем не руководить. От большинства людей после смерти остается в лучшем случае надгробный памятник.

— Иван Петрович, может, все-таки начнем? — Кудяков не выдержал, подкатил-таки со включенным «Эпплом».

— Я сказал — позже. Через пятнадцать минут.

Императору можно не повышать голоса, и так услышат. Сашка уполз на брюхе, угодливо улыбаясь. Та еще штучка. Вот кто уж точно спляшет на моих костях. Но — чертовски умен и проворен. Один заменяет половину департамента развития. Ловок, циничен и поразительно быстро перенимает все, что умею я. Работать с ним в паре — удовольствие.

Лет через пять он станет реально опасен и придется думать, как избавляться от его общества. Впрочем, пять лет — это очень много. Так что мы еще немало наворочаем с этим самородком.

Ладно, пятнадцать минут вовсю тикают, а мне еще надо успеть подумать о смысле жизни.

Неплохой жизни, скажем прямо.

Жаль, не видят родители, чего добился их сын. Ну что бы им пожить еще лет пятнадцать?

И очень жаль, что не видит чрезвычайный и полномочный.

Иван Басаргин от личного здоровья отвалил бы покойному несостоявшемуся тестю кусок, лишь бы увидеть, как скрытое презрение в его дворянских глазах — даже документы сохранил, не побоялся чекистов — сменится удивлением и подобострастием.

Нет, подобострастием не сменится, однако и удивление в глазах бывшего тестя тоже бы дорогого стоило.

Еще бы неплохо иметь наследников. К сожалению, не сложилось. А может, к счастью. Столько приходилось слышать о беспутных отпрысках своих партнеров и коллег по бизнесу, что черт его знает, как лучше — «иметь или не иметь».

К тому же Катина дочь, скорее всего, сделана с моей помощью, я почти уверен в этом. Жаль, что юная стервочка — характер у нее точно не чистовский — отвергает все попытки сближения.

Впрочем, и так все неплохо.

Вон, аж две женщины за императором бегают.

Одна — олицетворяет прошлое.

А вторая что? Будущее? Вряд ли.

Хотя — сдал я ее вроде как товар, на хранение с правом реализации. А этих узких, ничего не выражающих глаз стало не хватать. Потому как они очень немало выражают. Мне даже кажется, я уже научился чувствовать ту бешеную огненную силу, что скрывается за восточной непроницаемой оболочкой.

Может, обратно позвать?

Она пойдет, я уверен.

Надо сосредоточиться на главном. О чем там думалось несколько минут назад, про памятник? Что от большинства людей больше ничего и не остается. А от меня, Басаргина, останется: заводы, дворцы, пароходы.

Или опять не в этом смысл жизни?

Как-то больше не хочется размышлять на такую скользкую тему.

Закрываем лавочку, тем более что встреча в Шанхае и в самом деле многое может продвинуть.

Он поманил толстым пальцем сразу рванувшего к нему Сашку и приготовился к своей обычной императорской службе.

25

Прошло три недели.

И вновь — Шереметьево.

И вновь — все тот же аэрофлотовский рейс Москва — Нью-Йорк.

Только тогда Чистов летел к беременной дочке, а сейчас — еще и к внуку: через день мальчика будут крестить.

Ну, и, кроме того, есть существенные различия.

В прошлый раз де-факто разведенный отец летел к собравшейся разводиться дочери. Сейчас Майка уже официально свободна, а Чистов свое семейное положение до сих пор не может точно определить.

С тех пор, как они с Катей вернулись из Ниловой пустыни, Воскобойникова ни разу ему не позвонила. Это не значит, что они не общались, — Чистов-то набирал ее номер регулярно. Иногда даже почти дружески беседовали, особенно если Екатерину Степановну не одолевали государственные заботы.

И один раз даже почти встретились, точнее — договорились о встрече.

Как давным-давно — в саду «Эрмитаж»: летом там замечательно. Да и джазовый вечер тоже обещал многое — Чистов с юности любил хороший старый джаз.

Договориться-то договорились, после чего Катя спросила, не собирается ли он взять на свидание свою ужасную собаку. Он ответил, что в данном случае — нет, но Фунтик вовсе не ужасен, она же его совсем не знает.

Короче, слово за слово — и джазовый концерт в летний вечер прошел без них обоих.

Следующая встреча должна была состояться сегодня.

По крайней мере, Чистов купил два билета до Нью-Йорка — Катя вроде бы изъявила желание прилететь на крестины. И вот сейчас он стоит у стойки регистрации, прошли уже все пассажиры, кроме него и Катерины. На звонки ее телефон не отвечает: вне зоны досягаемости.

Еще пара минут — и ему придется лететь одному: не омрачать же Майке праздник!

Владимир посмотрел на часы, потом — на явно недовольную регистраторшу, давно кидающую на него сердитые взгляды.

— Сейчас я подойду, — сказал он ей.

Девушка, не ответив, отвернулась.

Он досчитал про себя до ста и пошел к стойке.

Уже протянув паспорт, все-таки не вытерпел, обернулся.

Катя бежала с максимально возможной для ее каблуков скоростью. Небольшой стильный чемоданчик нес водитель, вышагивавший чуть быстрее, чем она бежала.

— Дождался-таки, — оценила она терпение бывшего мужа. — Молодец.

Вид у нее был сердитый, и Чистов испугался, что следующий вопрос будет про Фунтика. Однако Катя, отпустив водителя, судорожно искала в сумочке свой загранпаспорт. Впрочем, это вовсе не исключало того, что разговор о Фунтике все-таки состоится.

Быстро пройдя паспортный и таможенный контроль — им, задерживающим рейс, помогала сотрудница аэропорта, — Чистов и Катя помчались на посадку. Так и есть — прошли по уже заполненному салону, ловя на себе укоризненные взгляды пришедших вовремя.

Владимир поежился: он терпеть не мог напрягать своими проблемами посторонних людей. Воскобойникова случившуюся ситуацию, похоже, просто не заметила.

— У тебя ничего не случилось? — спросил Владимир, когда они наконец заняли свои места.

— Вице-премьер задержал, — нехотя отозвалась Катя. — Я объяснила про самолет. Его помощник на четверть часа отсрочил вылет.

— Представляю, как вы ехали, — напрягся Чистов.

— По правилам, — отрезала Воскобойникова. Но как-то неубедительно.

Далее пассажирам представился командир корабля. Потом исполнили свой ритуальный танец со спасательным жилетом бортпроводницы.

Все как всегда.

Нет, не все.

Он с женой — не женой едет в Америку к разведенной дочке на крестины внука, которого даже пока не знает как зовут — Майка что-то темнит.

Год назад для Чистова в приведенном перечне все было бы неожиданностью. И, кроме внука, неприятной неожиданностью.

Но что ж теперь поделать.

Он умеет держать удар.

— Ты не возражаешь, если я вздремну? — спросила Катя.

Похоже, она все-таки слегка извинялась, потому что раньше решение о том, вздремнуть ей или нет, жена принимала самостоятельно. Впрочем, она большинство решений в их семейной жизни принимала самостоятельно, вдруг с обидой подумал Чистов.

Вслух же ответил односложно:

— Спи, конечно. Лететь долго.

— Я ночью готовила доклад вице-премьеру. Министр болен, — добавила Катерина.

— Спи, Катюш, — смягчился Чистов.

Видимо, в самолете беседы про Фунтика все-таки не будет.

Ну и хорошо.

Чистов представил себе лопоухую черную морду-чемодан, любящие глаза и хвост-пропеллер. Нет, Катька просто не понимает, как это здорово — иметь такого дружищу. Может, когда-нибудь поймет?

Самолет тем временем взлетел, круто набрал высоту и повернул на северо-запад.

Владимир посмотрел в иллюминатор — земля скрылась за плотными облаками. В Москве шел обложной дождик, а здесь светило вечное солнце.

Он любил такие минуты: старое уже позади, новое еще не началось.

Передышка.

А заодно — время подведения промежуточных итогов. И постановки задачи на ближайшее будущее.

Промежуточные итоги были вполне удовлетворительными.

Экологическая деревня начинала понемногу прорисовывать свои контуры, причем с такой скоростью, что сумела обогнать возможные стремления некоторых чиновников к ней присосаться.

Впрочем, другие чиновники, наоборот, помогали бескорыстно: областное начальство, министерство Воскобойниковой, даже люди из Администрации президента.

То есть корысть в их действиях, конечно, была, но скорее — государственно ориентированная. Опять же, расцвет проекта сулил всем вышеназванным товарищам личный пиар.

Идея развивалась уже самостоятельно.

Цветочные импортеры покупали сотки опытного поля, москвичи-любители по Интернету — кусочки земли от метра квадратного. Заказывали и услуги специалистов, отслеживая за малые деньги рост своих тыкв и гладиолусов с помощью веб-камер.

Да что там — огородники и цветоводы!

Один активный гуманоид попросил, чтобы ему точно дистанционно продали… козу! Причем непременно белую. И чтобы она была его собственностью, под его надзором, чтобы ему — вернее, его внуку — привозили молоко от собственной козы и чтобы он ничего при этом не делал.

Товарищу объяснили, что собственное молочко за сто двадцать километров получится золотым. Тот ответил, что внук у него один, а кроме того, личная коза его радует, а наблюдение за ней отвлекает от мирской суеты.

По его же требованию коза, с помощью опытного ветеринара, вышла замуж за отличного серого козла, и к зиме владелец мог стать обладателем одного или двух чудесных козлят. Это тоже стоило ему денег, но клиент был готов платить.

Все росло, как на дрожжах, и Чистов, хоть уставал чертовски, однако испытывал огромное удовольствие от созидательной работы. Что-то похожее он чувствовал, когда росли его детки. По крайней мере, корень ощущений рос из одного и того же участка сердца.

— О чем думаешь? — это проснулась Катерина.

— О нашем проекте, — ответил Чистов. — С тех пор как Вадька с Майкой выросли, меня ничто так не увлекало.

— Тем более руки освободились, — не удержалась Воскобойникова.

Владимир тему не поддержал — уж очень болезненна. Он не забыл, при каких обстоятельствах стали свободными его руки.

— Ладно, не дуйся, — сказала Катя.

Чистов сразу повеселел: похоже, любимая женщина сегодня в духе. Но он поторопился.

— А с китаянкой больше пообщаться не удалось? — спросила Воскобойникова.

Что ж, каков вопрос — таков и ответ.

— Не удалось, — односложно ответил Владимир.

— Что так?

— Ей не до меня.

— Новое увлечение? — не отставала Катя. В целеустремленности бывшей супруге точно не откажешь.

— Старое, — ответил Чистов. И удивился: не-ужели она не знает?

Как оказалось, Воскобойникова действительно не знала, потому что спросила:

— В каком смысле?

— Я думал, ты в курсе. У Ивана — тяжелый инсульт. Марина взяла отпуск и третью неделю сидит с ним.

— Господи, — поежилась Катерина. Потом, помолчав, спросила: — Он в сознании?

— В полном. Но говорить не может. Левой рукой, одним пальцем нажимает на клавиатуру. И по телефону говорит, если трубку поднести.

— Откуда подробности? — Лицо Кати стало жестким.

— Я к нему ездил.

— Ты? — не сдержала удивления бывшая жена.

— А почему нет? — грустно сказал Чистов. — Мне иногда хотелось его ударить. Но я никогда не желал ему смерти.

— А какие шансы? — после паузы спросила Воскобойникова.

— Иван считает, что на следующей неделе умрет.

— А врачи?

— Тоже так считают, — сказал Чистов. — Иначе думает только Марина. Всех подняла, китайцев привезла с травами, с иглами.

— Думаешь, поможет? — помолчав, тихо спросила Катя.

— Думаю, нет, — так же тихо ответил Владимир.

Больше на эту тему не говорили.

Катя отвернулась к иллюминатору, делая вид, что снова засыпает: Джет Кэт с детства старалась не показывать другим своих слез. Чистов жалел плачущую жену, одновременно боясь до нее ласково дотронуться, и потихоньку думал о том, как странно устроена жизнь.

Меньше года назад этот большой и сильный человек ворвался в его спокойный, обустроенный мир и взорвал его. Теперь этот человек умирает.

А у Чистова появился другой мир. Неспокойный и нестабильный. Но очень, очень притягивающий. В котором единственно чего не хватает — так это Кати.

А чего не хвататает Кате?

И знает ли ответ на этот вопрос она сама?

Потом как-то незаметно заснул, а проснулся уже над Нью-Йорком: до встречи с Майкой и еще ни разу не виденным, но уже таким любимым внуком оставалось не более десяти минут.

26

На выходе в зал прилета их уже ждали.

Майка за синей лентой барьера аж подпрыгивала от нетерпения и изо всех сил махала руками.

Чистов мгновенно ответил — мамуля от открытых жестов любви уклонилась, — а сам подумал, что вот жалость, дочка не взяла с собой ребенка, отодвинув долгожданную встречу с новым родным человеком еще на пару часов.

Оказалось — взяла.

Рядом стоял худой рыжеватый парнишка, явно младше ее, а на шее его висела кенгурушка для переноски малышей. А в ней угнездился самый младший Chistoff — надпись на кенгурушке была крупной и читалась издалека.

Теплая волна захлестнула чистовскую душу. Тыльной стороной ладони он вытер ставшие влажными глаза и еще раз подумал — как бы продолжая старый разговор-спор с женой, — что ради вот таких встреч и имеет смысл седеть и лысеть. А если Катька этого не понимает — она столько теряет, что словами не передать…

Вторым толчком в сознании был вопрос: что это за парень рядом с Майкой и почему маленький чистовский внук — на его худой шее?

— Это — Петя, — после первых поцелуев и объятий перешла к представлению Майка. — Он — комифранцуз.

— Это многое объясняет, — согласился Владимир.

Комифранцуз Петя в ответ галантно раскланялся.

— Это мой папа, — продолжила церемонию дочка. — Самый лучший папа в мире.

— Наслышан, — качнул головой Петя и машинально поправил кепульку на головке спящего ребенка.

«Да у него — опыт», — по этому движению — точнее, по его автоматизму — вдруг понял Чистов-старший. Степень его доверия к щуплому коми-французу сразу повысилась.

— А это — моя мама, — завершила представление Майка. — Она, между прочим, член правительства.

На лице Пети отразилось недоумение и одновременно — священный трепет.

— Можно, я буду звать вас просто по имени-отчеству? — с выражением абсолютной покорности попросил он.

— Петька, гад, что ж ты делаешь? — разозлилась Майка. — Все должны балдеть от твоего юмора? Поссоришься с мамой — легкой жизни не будет.

— Легкой жизни по-любому не будет, — спокойно отреагировала Екатерина Степановна. — А член правительства у меня и самой вызывает странное чувство. И смешно, и нелогично.

Странно, но Чистову показалось, что Кате парень понравился. Хотя, по идее, она не должна была бы одобрить чужое своеволие.

«А может, это только меня касается? — вдруг пробилась свежая мысль. — И ей нравится, когда перечат? Может, она только слабых давит? Ох, Катька, как же с тобой непросто. — Через мгновение он закончил сюжет: — А без тебя — еще хуже».

— Можно я хоть внука поцелую? — спросил он у Майки.

— Да целуй сколько хочешь. Он же твой внук, — ответила та.

Зато комифранцуз Петя отодвинул кенгурушку с мальцом от потянувшегося было счастливого деда и спокойно сказал:

— Проснется — целуйте, сколько хотите. А спящего можно напугать.

Вот же гаденыш пацан! Счастье снова несколько отодвинулось. Хотя, с другой стороны, уважение к субтильному дружку дочки только выросло: нельзя — значит, иди лесом. Хоть дед, хоть член правительства. Молодец, ничего не скажешь.

— Слушай, Маюшка, как ты его назвала-то? — спросил Чистов. — А то молчишь, как партизан.

— Как партизанка, — поправила его Майка, она и президента США поправила бы, ошибись он в дефинициях. — Папик, ты читать умеешь? — Ее палец был направлен прямо на грудку ребеночка.

Петя еще чуть отодвинул край кенгурушки, и Чистов действительно смог прочитать. Эта надпись на крохотной футболочке была по-русски и совсем коротенькая: ВОВЧИК.

— Владимир Владимирович, — сказал Петя. — Очень конгруэнтно для современной России.

— А ты хоть знаешь, что такое «конгруэнтно»? — спросил отошедший от еще одного счастливого потрясения новоиспеченный дедушка.

— Не-а, — беззаботно сознался тот. — Но как звучит!

— Постой, — вдруг сообразил Чистов. — Его отца ведь Александром зовут.

— Здесь свободная страна, — недобро улыбнулась Майка. — Как родители хотят, так и называют.

— А второй родитель не возражает? — не поверил ошарашенный дед.

— Не-а, — беспечно ответила Майка.

Они двинулись в сторону автостоянки, на ходу продолжая разговор.

— А можно поинтересоваться, — вежливо спросила Екатерина Степановна у Пети, — ты Майе кем приходишься?

— Я ж предупреждала, — это уже Майка — Пете. — Моя мамуля быстро наведет порядок.

— Нормально, — отмахнулся пацан. — Я на вашей дочери, Екатерина Степановна, собираюсь в самом скором времени жениться.

— А тебе восемнадцать есть? — деликатно поинтересовалась Воскобойникова.

— Мне двадцать лет, четыре месяца и одиннадцать дней, мэм, — покорно склонив голову и щелкнув отсутствующими каблуками, ответил жених.

«Так ее, парень!» — мысленно одобрил Чистов. С замминистра Воскобойниковой выбранная им тактика была единственно верной.

Впрочем, Владимир уже видел, что никакая это не тактика: просто мальчишка не хочет — да и не может, наверное, — притворяться.

Ну и слава богу. Умение оставаться собой — очень даже нужное в семейной, да и в любой другой жизни. Особенно когда ведешь диалог с членом правительства.

— А чем кормить мою дочь и внука найдется? — продолжила допрос с пристрастием новоиспеченная бабушка.

— С голоду не помрем, — уже серьезно ответил тот. — Мы с Майкой работаем. А через пару лет я буду прилично зарабатывать.

— По какой же специальности?

— Психологом. Буду помогать людям с проблемами. Уже помогаю.

— В Америке это может принести деньги, — согласилась Воскобойникова. Удивительно, но ее явно не напрягала откровенная фронда паренька. Более того, они, похоже, нашли общий язык.

— Я запланировал еще один диплом, — посвятил потенциальную тещу в свои планы Петя. — Медицинский. Буду и психолог, и психиатр. Очень часто проблемы лежат на стыке. А стык малоисследован, как ни странно. Как будто больные — отдельно, здоровые — отдельно.

— А на самом деле — все больные? — предположила Екатерина Степановна.

— И здоровые одновременно, — согласился юный психолог. — Дело-то не в этом.

— А в чем? — Она действительно хотела разобраться.

— Разная методология. Разные подходы. Разные возможности в разных случаях. А пациент один. Я просто хочу ему помогать максимально качественно.

— Разумно, — согласилась Воскобойникова. И вернулась к его матримониальным планам: — А чужой ребенок в приданом тебя не смущает?

— А что, в нем что-то не так? — испугался Петя и начал разглядывать спящего Вовчика. — Три ноги, шесть рук? Чужие в городе?

— Не дури, — остановила его Катя. — Я имею в виду, что сделал его не ты.

— Сделала его Майка, — упрямо мотнул головой комифранцуз Петя. — А вырастим вместе. И еще много кого сделаем.

— Слушайте, — не выдержала Майка. — Ничего, что я против? Я вовсе не собираюсь замуж. Уже была, хватит.

Воскобойникова вопросительно посмотрела на Петю: мол, а как с этим будем справляться?

— Не берите в голову, Екатерина Степановна, — успокоил ее психолог-психиатр. И, преданно глядя в глаза будущей теще, пояснил: — Сами понимаете, волос длинен, ум короток.

Воскобойникова замерла с открытым ртом, Чистов мысленно аплодировал, а Майка откровенно хохотала. Через секунду смеялись все вместе.

— Я ее укрощу, — подвел итог Петя. — И она будет счастлива.

— Пошли уже, укротитель, — заторопила его и родителей Майка. — У нас ресторан заказан. Здесь опаздывать не принято.

На Петином «фордике» компания добралась до облюбованного Майкой на все случаи жизни ресторана.

Сегодня отдыхать у воды было самое то. Денек хоть и завершался, но солнце еще светило, а к очарованию вкусной еды добавлялось не менее приятное очарование раскрашенной разноцветными катерами и судами акватории.

— Завтра в полдень будем Вовчика крестить, — сказала Майка. На немой вопрос отца ответила сразу: — Сашка будет. И Николай Андреевич тоже.

— Они успокоились? — спросила Катя.

— Сашка — да. Уже утешился с какой-то моделью. Мисс чего-то. А Николай Андреевич — вряд ли. Но у него Вовчика ведь никто не отнимает. Он уже дважды прилетал. Не знаю — специально ради внука или нет, но к ребенку приезжал. Кстати, папик, я получила ответ.

— Какой? — не понял Чистов.

— Ну, помнишь, мы на экспертизу ходили? Точней, я тебя отвела.

— Помню, — односложно ответил тот. Он не был уверен, что это стоит обсуждать за праздничным столом. Однако Майка не церемонилась:

— Так вот, папочка и мамочка. Официально заявляю — и Петька свидетель, — что этот мужлан из вашего прошлого ко мне никакого отношения не имеет. Я — дочь Екатерины Степановны и Владимира Сергеевича.

Воскобойникова сидела с неподвижным лицом, вообще не было понятно, как она относится к сказанному. Да и к тому, что это говорится сейчас и в таком составе.

— Закрыли тему, — предложил Чистов.

— Нет уж, — злопамятно заявила Майка. — Ничего не закрыли. Я теперь полное право имею ему позвонить и сказать, чтобы он засунул свое завещание в одно место. Имею полное право.

— Не имеешь, — сказал Чистов.

— Почему? — Дочь вовсе не была расположена отказываться от своей идеи — слишком много нервов забрала у нее эта история.

— Потому что он умирает, — объяснил отец.

Над столом повисла тишина.

Слышен был лишь шум невысокого прибоя да отдаленные звуки мегаполиса.

Только что обсуждали крестины — то есть рождение. Как вдруг — ворвалась смерть.

— Что с ним? — спросила Майка.

— Инсульт, — коротко ответил Чистов.

— Он что, точно умрет? Разве от этого не лечат?

— Думаю, умрет, — не захотел обсуждать отец.

— И что мне тогда делать? — спросила Майка. — С этим его миллиардом? С другими детьми судиться?

— У него нет других детей, — это сказала Воскобойникова. — Отец прав, ничего говорить не надо. Если возникнут вопросы с наследством, откажешься — и все. А говорить Ивану сейчас ничего не надо. Он много чего разрушил, но много и построил. И еще — он не был подлецом.

— А кем он был? — вспыхнула дочь. Вот теперь она больше походила на маму, чем на папу. — Кем он был, мам? Он же вам действительно все разрушил! И что он создал?

— Это не он разрушил, — сказал Чистов. — И не он создаст. Это все наши с мамой дела. И были, и есть. И даст бог — будут. Все, диспут закрыт.

Сказано было так, что возможность продолжения темы теперь уж точно полностью отсутствовала.

Петя смотрел на Чистова с нескрываемым уважением, Катерина — с благодарностью. А Майка — с открытым ртом: оказывается, папик может быть и таким.

Тем временем проснулся младший Чистов.

В пустом зале, кроме них, никого не было, и малышу поменяли подгузник прямо на месте. Начала Майка, но комифранцуз не выдержал, оттеснил нерасторопную мамашу и завершил процесс быстро и точно, снова поймав одобрительный взгляд Чистова-старшего.

А самый младший Чистов, нисколько не волнуясь, разглядывал своими голубыми глазками собравшихся, не забывая при этом волшебно улыбаться.

Правда, только до того мгновения, когда мамаша, расстегнув легкую кофточку, не дала ему грудь. Тут он одобрительно зафыркал, приноравливаясь к выскользавшему, в молоке, материнскому соску, потом, прильнув, запыхтел и зачавкал, демонстрируя бесконечное удовлетворение такой прекрасной жизнью.

Майка победно глянула на Петю — мол, вот этого ты точно не можешь.

— Должна же быть от женщин хоть какая-то польза, — невозмутимо согласился юный психолог.

«Да, семейка у них будет веселая», — подумал Чистов-дед. Он почему-то уже не сомневался, что субтильный и юный Петя сумеет уломать крутую и своевольную Майку.

Ну и слава богу.

Еще одна пара, не похожая ни на какую другую.

Главное — чтоб у них было счастье.

А они с Катей уже почувствовали усталость.

Оставалось надеяться, что это не возраст сказывается, а дальний перелет и смена часовых поясов. Петя отвез их в отель, там они помахали Майкиным родителям руками — малыш уже снова спал — и попросили не опаздывать на завтрашнюю церемонию.

Все.

Длинный день закончен.

Владимир и Воскобойникова поднялись на четвертый этаж.

Номера были рядом.

Одновременно вставили магнитные карточки в замки.

— Может, хватит уже? — вдруг спросил ее Чистов.

— Что — хватит? — не поняла Катя.

— Дурью маяться, — объяснил ей муж. — Пошли в мой номер.

— А мы решили все проблемы? — спросила она.

— Никто и никогда не решит всех проблем, — спокойно сказал он, обнимая ее за плечи и увлекая за собой. — Все равно тебе лучшего не найти.

— Ты от Пети заразился? — поинтересовалась жена. Но сопротивляться не стала.

— А что, Петя — молодец, — оценил будущего зятя Чистов. — Я теперь тоже тобой командовать буду.

— Попробуй, — отозвалась Катя. Она уже присела на кровать, чтобы снять натершие ноги узкие туфли.

И он попробовал. Правда, мягко и нежно. Через несколько секунд она уже лежала на покрывале, на спине, и на ней почти ничего не было.

Разве что туфли, которые Катя снять не успела, а Чистову они не мешали.

— Все, одолел женщину? — спросила она, когда дыхание чуть успокоилось.

— Ага, — согласился Чистов. — Больше я тебя никуда не отпущу. Петя говорит: вами надо руководить. А он умный. И психолог, и психиатр в одном флаконе.

— Господи, нашелся руководитель, — сказала Воскобойникова, так и идя в ванну — безо всего, но в модельных туфельках и прямо, как в детстве научили, держа спинку.

Чистов мгновенно догнал ее, обнял сзади своими сильными руками, прижал к себе.

— Все, Катька, кончилась твоя власть, — прошептал он. — И мы женимся заново, поняла?

— Я не против, — тоже шепотом ответила она.

После душа уставшая Катерина быстро заснула, а Чистову не спалось.

Перед глазами мелькали то сегодняшние сцены, то — из далекого прошлого.

Вот они с Катькой на торжественной линейке в мидовском пионерлагере: он в черных брючках и белой рубашке. Она — в синей юбочке и белой блузке. Оба — как и все дети вокруг — в ярко-красных галстуках.

Вот они вместе у приемной комиссии МГУ, ищут в списках свои фамилии.

Вот он с ней в загсе — Катька в роскошной белой фате.

А вот — совсем недавно — она уходит от него. И он остается в доме один.

Все.

Стоп.

На этом нужно остановиться.

Бог с ним, с прошлым.

Его теперь гораздо больше интересует будущее.

Разумеется, их с Екатериной Степановной Воскобойниковой будущее, несмотря на все произошедшие изменения, безмятежным не будет.

Ну и что?

А кто сказал, что счастье бывает только безмятежным?

Счастье бывает разным.

Люди же разные.

Наверное, он еще долго размышлял бы на эту волнующую тему, но усталость сломила даже железный чистовский организм.

В последний миг бодрствования — сознание уже плавно выключалось — почувствал ликующее ощущение этого самого счастья.

Ладно, завтра проснется — и все продолжится.

А потом будет еще день.

И еще.

И еще…

Эпилог

Минуло не так много времени, а столько всего важного произошло.

Наконец вернулся в Россию сын.

Чистову-старшему изначально была не близка эта безумная затея с антипиратством. Ну да что он мог поделать?

С другой стороны, как ни странно, очередной нелинейный бизнес адмирала-профессора, во-первых, состоялся, а во-вторых — успешно завершился. И хоть сам Береславский, увидев реальную боль и кровь, разочаровался в пиратстве (простите, антипиратстве), но с коммерческой точки зрения все сложилось неплохо. Сначала немалые деньги заплатили судовладельцы «Дианы» и атакованного сухогруза. Потом, когда Береславский выставил бизнес на продажу, его удалось дорого слить: желающих — не нарушая закон — поиграться в настоящую войнушку оказалось немало. Королю же государства Мабуи-Н’Бонго было без разницы, от кого раз в год принимать пузатенькую пачку денег.

В итоге Ефим Аркадьевич вернул себе право на «мерс»-купе, а Чистов-младший приехал с деньгами на собственную квартиру-однушку в городе Москве.

Новый хозяин «NATALY» предлагал Вадиму остаться, обещал даже повысить жалованье. Но Чистов-младший был непреклонен, и звала его вовсе не Москва и даже не желание завершить начатое в экодеревне, а электронное письмо, полученное им от старого дружка, сына адмирала. Тот сообщал, что новый корабль, вертолетоносец, купленный у французов, вот-вот придет в гавань, и на него сейчас ищут личный состав. Если Вадька готов, его отец, чувствовавший себя виноватым, постарается Чистова туда пристроить.

Чистов-старший не советовал сыну возвращаться на флот, считая, что в одну воду дважды не входят. Но у Чистова-младшего — своя жизнь и свои представления о счастье. Он уже дал согласие и в случае успеха немедленно выедет к месту службы. Один или с Томкой — еще не знает: той мучительно не хочется покидать столичный регион. Но выедет в любом случае.

Про Ефима Аркадьевича пока ничего нового сказать нельзя. Наталья сдувает с профессора пылинки, он сам немного (но эффективно!) помогает Чистову-старшему, однако его большая полулысая голова постоянно и напряженно работает. Так что Владимир Сергеевич вовсе не уверен в том, что через какое-то время береславский «мерс» вновь не будет продан, а на эти деньги не начнется очередной нелинейный проект. Даст бог — без пушек и пулеметов.

Сам Чистов-старший вполне жизнью удовлетворен. Ему стало еще сложнее: бизнес все растет и растет, становясь большим проектом, а приходится мотаться в Москву практически через день — он теперь вновь человек семейный и к тому же — молодожен.

С Катей у них относительно нормально. Искры, конечно, проскакивают — иногда даже гром с молниями, — однако все происходит в рамках чистовского представления о счастье. Да и Катиного, наверное, тоже: если бы это было иначе, она бы не стала притворяться.

Фирма «Птица счастья» по-прежнему существует, впрочем, перегруженный выше крыши Чистов там уже давненько не был. Видимо, у них все хорошо, иначе Фирсова попросила бы помощи или совета.

Вот кто самый счастливый в подлунном мире — так это Фунтик. Теперь уже — шестидесятикилограммовый!

Ну просто все в кайф!

Целый день на свежем воздухе, рядом с любимым хозяином и своей новой пассией — бело-серой крупной дворнягой. А что, Фунтик достиг того возраста, когда подобные высокие отношения становятся не зазорными.

Все гадают, какие у них получатся дети. Впрочем, ждать недолго: собачья беременность длится всего два с половиной месяца, из которых три недели уже прошли. Так что к Новому году все откроется.

Кстати, с Екатериной Степановной Фунтик помирился. Речь о любви и дружбе не идет, но худой мир лучше доброй ссоры. Так считает его хозяин, а Фунтик, в свою очередь, из глубокого собачьего уважения никогда не оспаривает хозяйского мнения.

Иван Басаргин умер.

Как и предполагал — через неделю после прогноза.

Еще через два дня вышла на работу Марина Ли Джу. Похудевшая, повзрослевшая — теперь она походила не на девочку-подростка, а на взрослую, красивую, но очень печальную женщину.

Что творилось в ее восточной душе, Чистову-старшему неведомо. Однако что-то творилось точно: дважды он заставал ее в офисе врасплох, заплаканной, с несчастными измученными глазами. Она извинялась, выходила в туалетную комнату и возвращалась через четверть часа аккуратная, деловая и бестрепетная.

В очередной раз, казалось бы, многоопытный Владимир Сергеевич убедился, что ничего не понимает в женщинах, как обычных, так и восточных.

С завещанием Басаргина морочиться не пришлось — пока был здоров, Иван, занятый по самое горло, его не написал. А потом — болезнь, паралич, смерть.

Его жене Марине, точнее вдове, Чистов про результаты Майкиной экспертизы сказал. Она никак не отреагировала. По крайней мере, внешне.

Самые прикольные вести пришли из Америки.

То, что хилый комифранцуз Петя уломает крутую Майку, Чистов предугадал точно. Но что это произойдет так скоро да к тому же что к следующему лету он еще раз станет дедом — на это у любимого Майкиного папика фантазии не хватило.

Ну и слава богу. Дважды дед лучше, чем просто дед. Причем — ровно в два раза.

В общем, жизнь проистекает без каких-либо сверхъестественных проявлений.

Но для тех, кто в этой жизни кое-что понимает, и естественных достаточно.

Примечания

1

Об этой истории можно прочитать в романе И. Гольмана «Вера, Надежда, Виктория». М.: Эксмо, 2011.

Content

Иосиф Гольман
Счастье бывает разным

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Эпилог

Примечания