Бояджиева Людмила Григорьевна

Семь цветов страсти

Семь цветов страсти

Сладкий роман

Пролог

Во уже почти неделю в небольшом кинозале Академии искусств собираются восемь человек. С утра до вечера перед ними мелькают куски старых и новых фильмов разного достоинства — от признанных шедевров киноискусства до откровенного порно. Трое, восседающие бок о бок перед светящимся экраном, изредка обмениваются короткими репликами. Пятеро, рассеянные в темноте пустых рядов, погружены в сонное молчание. Женские лица — кукольные и демонические, юные и зрелые, окруженные ореолом славы и вовсе неизвестные — настолько примелькались, что люди, закрывшиеся в просмотровом зале, испытывают пресыщение подобно Большому Каннскому жюри.

— Стоп, назад! Еще раз эпизод борделя! — дернулся в кресле Заза Тино — средний в командном трио. Мужчина и женщина на экране вернулись в исходное положение. Стройный эсэсовец с сумасшедшими светлыми глазами двинулся к затравленной блондинке, протягивая перед собой могучие масластые лапы. Уже в четвертый раз! По залу пронесся вздох измученных просмотрами зрителей, но спорить с Тино никто не посмел.

Зазу Тино знали как удачливого кинорежиссера, феноменального наглеца, и человека редкой деловой хватки. Его почтительно называли Шефом, считая мерзавцем и плутом. Внешне, во всяком случае, Заза давал основания для неоднозначной оценки. Над оливковым лицом деревянного Арлекина дыбились смоляные бараньи кудри, отмеченные пепельной проседью. Жесткая вьющаяся растительность кустилась в хрящеватых багровых ушах, крупных ноздрях, подступала под самый кадык из ворота клетчатой фланелевой рубашки. Отдельные волоски торчали даже по костистому носовому хребту, подобно ощетинившемуся гребню динозавра. Парфюмерных запахов Тино не выносил и был несдержан в выражениях и жестах.

Энергично жестикулируя, Тино уже который раз толкнул сидящего рядом бледного толстяка с аккуратно распластанной поперек воскового темени крашенной прядью. Руффо Хоган вздрогнул, выронив серебряную бонбоньерку с мятными леденцами. Металлический грохот совпал с воплем экстаза на экране.

Боязнь запаха изо рта стала манией маститого теоретика киноискусства с тех пор, как бедняге пришлось просматривать хлынувшую на экраны «чернуху» — кинофильмы, изобилующие отвратительными натуралистическими подробностями. Сторонник жесткого кинематографа, авангардист Хоган являлся на самом деле существом нежнейшим, приходящим в панику от вида медицинского шприца или бормашины. Как только Шеф начал вторично прокручивать ролик сексапильной французской актрисульки, терзаемой эсэсовцем, Руффо поспешил освежить дыхание ментоловой подушечкой. Ему стало очевидно, что настал момент заключительной дискуссии, в которой немаловажную роль играл его голос.

Феноменальное чутье никогда не подводило известнейшего и опаснейшего среди знаменитых критиков. Рыхлого, деликатного Хогана, с особыми модуляциями голоса, выдающими гея, за глаза называли так же, как и в официальных речах — гениальным. Но при этом добавляли мысленно не лестное прозвище — «стервятник — хамелеон». Не было секретом, что могучую провидческую силу, позволяющую влиятельному критику «делать сенсации», можно купить. Правда, стоила она дорого и многим была не по карману. Шеф позволил себе ангажировать Руффо лишь теперь, когда вступил в рискованный бой за скандальную и, что лукавить, опасную славу.

Когда на экране вновь появилось лицо синеглазой шлюхи, лежащей под осатанело берущим ее офицером, Тино саданул Хогана локтем в мягкий бок:

— Ну, что скажешь, умнейший? Высший пилотаж, а? Запредельные глазки у этой киски!

— Я все давно заметил, Заза, — поморщился Руффо, демонстративно отодвигаясь от темпераментного соседа. — Честное слово, ты и сам на нее сразу запал, но все еще топчешься в нерешительности, как деревенский жених.

— Разрази меня гром — она его любит! — Шеф не отрываясь следил за тем как парочка на экране демонстрировала набор эротических игр, полагающихся в такого рода зрелищах. — Пресвятая Дева Мария — я в трансе! Этот взгляд иступленной монашки, эта покорность жертвы, восторженное самоунижение! Эта лавина смертоносной, на крови замешанной страсти! Полный экстаз!.. — Колено Тино нервно задергалось.

— Заза, у тебя дьявольский нюх на дорогие штучки. В грудастой телке есть нечто этакое… высокосортное, — поддержал Шефа продюсер Квентин Лизи — самый тихий представитель ведущей тройки. Когда-то он был боксером и знал, как строить тактику сражения. Квентин предпочитал оставлять за собой последний удар, поскольку от него зависел исход боя — затейливая закорючка в чековой книжке, обеспечивающая жизнеспособность всего предприятия.

Шеф одобрительно сжал плечо Квентина, шумно вздохнул и хлопнул в ладоши:

— Кончили. Все сюда!

Пятеро заметно повеселевших мужчин из задних рядов подтянулись к лидерам. Зоркие глаза Зазы Тино пробежали по застывшим в ожидании лицам.

— Что скажете, парни? Пора принимать решение. Остановились на объекте Д.Д.? — в голосе Шефа слышалась какая-то подковырка. Руффо принял в кресле барственно-небрежную позу и ловко подхватил брошенный «мяч»:

— Мы назвали себя экспериментаторами, а это значит — выбрали дорогу проб, ошибок, сомнений, дерзаний… Мы отказались от однозначности, покоя правильных решений…

— Помилуй Руффо! Здесь не международный конгресс кинематографистов! — Тино живописно воздел руки к светящемуся потолку. — Умоляю говори прямо — да или нет?

Хоган устало опустил веки, давая понять о своей снисходительности к хамоватому Шефу:

— Если тебе угодно превратить творческую дискуссию в производственное голосование, изволь — я «за».

— Мне все же хочется высказать свое мнение, — вкрадчиво, но напористо вклинился в разговор Квентин. — Считаю своим долгом заметить, что кандидатура Д.Д. не соответствует одному из важнейших требований, сформулированных Шефом. — Продюсер успел все основательно подсчитать и решил необходимым проявить бдительность. Хотя имена Тино и Хогана служили приличной гарантией победы, затея идейных лидеров выглядела по меньшей мере рисковой. С дурным душком затея.

Заполучив лет пять назад репутацию скандального режиссера и провалив три последние работы, пятидесятилетний Заза Тино не стал ждать, пока карканья критиков насчет постигшей его творческой импотенции станут реальностью. Он решился на отчаянный рывок — собрал группу крепких профессионалов, подстраховался известным продюсером и объявил открытой Лабораторию экспериментального кино — для узкого круга посвященных лиц и дерзновенных свершений.

Экспериментаторы приступили к работе, главным условием которой стала секретность. Каждый из «великолепной восьмерки» принял нечто вроде присяги, гарантируя молчание, и подписал документ, свидетельствующий о личной материальной и правовой ответственности за все, происходящее под знаком Лаборатории. Продюсер Квентин Лизи долго ломался, выторговывая для себя свободу от правовых обязательств и необходимости принимать участие в творческом процессе. Но Шеф заставил всех стать соучастниками выбора «объекта» — он понимал, что тем самым связывает «восьмерку» крепкими узами. Можно сказать — преступными.

— Каким же требованием не соответствует по вашему мнению, Квентин, эта француженка? — Шеф угрожающе сжал челюсти.

— Совершенно очевидно, что имя малышки не тянет на солидный некролог.

— Господи Иисусе! Можно подумать, что мы выбираем не актрису, а жертву киллера! — оператор Соломон Барсак нервно скомкал и швырнул в урну пустой коробок от сигарет. В голову Тино ударила горячая кровь.

«Кто?! — думал он, едва удерживая ругательства. — Кто распустил язык? Нет… — осадил себя Шеф, — не паникуй, Заза. Ни один гад из посвященных в истинный смысл эксперимента не посмеет проговорится. Мерзавец Квентин элементарно решил поторговаться, а болван Соломон просто ляпнул глупость, не подозревая, что попал в точку. Откуда ему знать, что сценарий фильма уже дописан и финал предрешен?»

Тонкие лиловатые губы Шефа растянулись в улыбке:

— Сол, ведь ты снимал эту крошку в «Береге мечты». Теперь это чуть ли не классика. Последний шедевр Старика! Ты был на высоте, парень! — Он с энтузиазмом пожал руку оператора.

— Но ведь после фильма, прославившего намеченный вами «объект», прошло шестнадцать лет. Многовато для короткой зрительской памяти, — не сдавался Квентин.

— Ну так раскрутите ее, черт побери! — взвился Тино. — Устройте ретроспективный показ фильмов в своих кинотеатрах, а вы Руффо, помяните Д.Д. в проблемной статейке «Смерть таланта или воскрешение плоти?» Развезите с пафосом, как вы это умеете, всю историю ее ухода в порнуху. Весьма пикантный эпизод на мой взгляд! Конечно, не для некролога. — Метнул он молнию в сторону Квентина.

— Сцена в борделе, которую мы сейчас видели — не повод поливать актрису грязью. Не те времена. Да и снимавший фильм режиссер — малый не без таланта. — Заметил, посасывая леденец Руффо Хоган. — Нынче подобные приемы входят в арсенал «большого кино». Возьмем к примеру Тарантино или испанцев… Увы, последние ленты «объекта» нельзя назвать «жестким порно».

— Это вы не можете назвать, Руффо, потому что умеете смаковать всякие тонкости. Обычный же зритель видит то, что ему показывают. А показывают ему голую бабу, которую остервенело трахает извращенец. Простого зрителя не волнует, что извращенец — фашист, его партнерша — представительница низшей расы неарийского происхождения, а заливающая ее лицо клейкая жидкость вовсе не сперма, а крахмал. Зрителю, в конце концов, лишь досадно, что оператор-кретин, не снял все как следует, крупным планом.

Молодые мужчины, представлявшие технический состав «группы слежения» одобрительно зашумели. Квентин молчал и Заза понял, что близок к победе — продюсер почти на лопатках.

— Эй, в будке, поставьте-ка нам «Берег мечты»! — Шеф примирительно обнял бывшего боксера. — Ну признайтесь, дружище, неужели вас не волновала вся эта романтическая дребедень в прекраснейшие годы цветущей юности? Э-эх! Ведь есть, старина, что вспомнить!

На экране замелькали титры и зазвучала мелодия, ставшая после выхода фильма шлягером. Под «Берег мечты» танцевали на всех материках, обнимались в жарком томлении бесчисленные парочки и в памяти каждого, сидящего в зале, нашлась, наверняка, приятная картинка «озвученная» любимой мелодией.

Шеф закурил, давая тем самым «зеленый свет» остальным, измученным воздержанием и необходимостью выходить в коридор. Курение в зале считалось привилегией руководящей тройки, но сейчас все почувствовали, что настал час свободы и единения. Возможно это обстоятельство подняло градус эстетического удовольствия — в знаменитом эпизоде фильма — сцене первой встречи его героев, посыпались дружные хлопки.

Дикарка, выросшая в джунглях, встречает американского парня, открывшего ей тайны цивилизации и человеческой любви. Исполнявший роль Джимми Алан Герт — бронзовый от загара с атлетическим торсом и копной выгоревших жестких вихров — застыл в немом восхищении: под струями водопада, падающими в лесное озеро, резвилась юная богиня в компании барахтающихся волчат.

У парня, держащего наготове ружье и матерого волка, притаившегося в тростнике, совершенно одинаковое выражение желтых глаз. И очень похоже, по звериному, облизывает он пересохшие губы. Дикарка настороженно озирается, видит чужака и на экране появляется бездонная синева невероятных глаз. Испуг, восторг, предчувствие чего-то неведомого, огромного озаряет прелестное, покрытое россыпью водяных брызг лицо. Дрожа всем телом девушка делает пару шагов навстречу поднятому ружью и из ее груди вырывается протяжный, жалобный вой…

— Что ни говорите — это актриса! А как она умирала в финале… — тихо обронил Сол, но его расслышали все. — Я тогда просто не мог оторваться от объектива, хотелось снимать ее непрестанно. Такое, честно говоря, со мной бывало редко, хотя моя камера нагулялась по звездному небосклону.

— А главное, — подхватил Шеф. — Подчеркиваю: главное! В Д.Д. есть то, что прежде всего необходимо для нашего замысла. — Заза сделал интригующую паузу и в полной тишине, сжав ладони так, будто собирался читать молитву, произнес с неожиданным трепетом: — Эта женщина принадлежит к редкой породе — она из числа одержимых, помеченных знаком Большой любви!

«…И вот теперь мы все должны постараться поэффектней убить ее…» — мысленно завершил он свою речь и как-то вдруг сник, тяжело опустившись в кресло.

Обмякшее тело свирепого Зазы казалось маленьким и беспомощным, из груди вырвался скорбный вздох. Руффо застенчиво отвел глаза от поверженного Шефа и кивнул стоящему наготове секретарю:

— Досье на мадемуазель Дикси Девизо. Подробное и поскорее.

Часть первая

Досье героини

1

На исходе декабря 1965 года в Женеве родилась девочка. Доктор Эванс — владелец маленькой частной клиники, отправился домой лишь в шесть утра, убедившись, что ни его пациентке, ни малышке, спящей под прозрачным колпаком отделения интенсивной терапии ничего не угрожает.

А случай был не из легких.

Проснувшись после наркоза двадцатипятилетняя Патриция Аллен увидела солнечный свет за спущенными голубыми шторами, букеты цветов, напоминавшие о театральных бенефисах, улыбающееся лицо медсестры и с облегчением опустила веки:

— Слава Господу, обошлось!

— У вас здоровенькая толстенькая дочка, госпожа Аллен. В холле ждут мать и ваш супруг. Господин Девизо давно рвется к вам, но доктор Эванс разрешил визиты лишь после того как вы проснетесь и сами захотите принять кого-то.

— Хочу, конечно же хочу! — попытавшись приподняться, Патриция почувствовала резкую боль, ее рука тут же нащупала толстую повязку, обхватившую живот. Ах, эта операция! Почему, почему все произошло так нелепо!?

По прогнозам врачей роды должны были произойти через неделю. Поэтому Эрик Девизо — заместитель директора крупного банка «Конто», спокойно улетел в Мадрид на деловую встречу, оставив жену на попечение ее матери. Сесиль Аллен, прибывшая из Парижа специально к появлению внука, хлопотала с подготовкой детской, придирчиво отбирала няню и заставляла дочь прочитывать горы специальных брошюр для молодых матерей. Ей — сильной, волевой женщине, вдове известного исследователя живописи и коллекционера, все еще казалось, что Патриция — абсолютное дитя, не способное к ответственным действиям.

Отчасти она оказалась права. Схватки начались неожиданно. Конечно же, Пат перепутала сроки или сделала что-то не так. Доктор Эванс, посетовав, что плод несколько великоват, а конституция матери чрезвычайно хрупка, заявил о необходимости кесарева сечения. Сознавая серьезность ситуации, Сесиль немедленно позвонила зятю, к которому испытывала уважение, смешанное с чувством тайной антипатии и даже страха.

В восемь часов утра Эрик вихрем влетел в холл клиники и, увидев тещу, коротко информировал ее о том, что уже беседовал с доктором по телефону и намерен лично переговорить с женой без всяких помех.

…Пат рыдала на плече мужа. Уже по тому, как он вошел и посмотрел на нее, как напряженно обнимал ее плечи, молодая женщина почувствовала что-то неладное.

— Довольно, дорогая. Тебе вредно нервничать, — супруг осторожно опустил Патрицию на высокую подушку и аккуратно поправил одеяло. Затем сел, придвинув кресло, достал из внутреннего кармана пиджака футляр. — Поздравляю, благодарю за девочку. Мне показали ее — крупный, здоровый ребенок.

Патриция увидела браслет с крошечной ящерицей усыпанной бриллиантами.

— Спасибо, милый. Это чудесная вещь, — прошептала она, совсем неуверенная в том, что будет с удовольствием одевать памятное украшение. Она знала, как ждал Эрик сына — наследника, продолжателя дела, идейного союзника, духовного приемника. Он все определил и продумал заранее: план обучения мальчика, принципы воспитания, атмосферу дома, должную стать с появлением сына более деловой и строгой. И не сомневался, в том, что станет кумиром и образцом для подражания.

— Дорогая нам надо серьезно поговорить. Думаю, откладывать разговор не этично и не гуманно. Взрослые люди не должны потворствовать произрастанию фальшивых иллюзий. — Эрик сложил на коленях руки и выпрямился в кресле. Узкое, бледное лицо выражало непоколебимую решительность, основанную на чувстве собственного превосходства.

Патриция молчала, перебирая браслет похолодевшими пальцами. Она любила этого человека уже три года, и лишь забеременев, смогла отказаться в общении с ним от официального «вы». Но перейдя с женой на интимный тон, Эрик не лишился возвышающего его над обыденностью и житейской пошлостью пьедестала.

За обеденным столом, во время лирических прогулок вдвоем, и даже в постели с любимой супругой он оставался достойным отпрыском древнего рода Девизо, относящегося чуть ли не к наследникам Юлия Цезаря.

— Доктор Эванс сообщил мне, что в результате произведенной операции, ты лишилась возможности материнства. — Эрик великодушно сжал руку сраженной известием жены. Он вряд ли простил ее, но считал гуманным создать видимость прощения. — Физические упражнения и строгая диета позволили бы избежать хирургического вмешательства и связанных с ним последствий. Но в вашей семье, как известно, легкомыслие сочетается с леностью и пристрастию к сладостям.

Патриция не слушала. Тихие слезы катились по ее щекам, а на душе было пусто, как и в бесплодном теперь, ноющем животе. Вот так в одно мгновенье разрушилась ее благополучная, до мелочей налаженная жизнь.

— Бессмысленно изводить себя запоздалыми упреками, — Эрик выдавил фальшивую улыбку. Ему было приятно, что жена страдает от своей потери, в которой сама же, конечно виновна. Эванс по доброте душевной говорил об узких костях таза госпожи Аллен и злой случайности, повернувшей плод в самое неудобное для родов положение. Но Эрик Девизо не сомневался — если бы супруга хоть отчасти была наделена присущим ему здравым смыслом и старательно придерживалась советов мужа, они бы имели не одного, а нескольких отменных сыновей.

— Боже… Боже! Мне так горько, Эрик… Я… я должна была умереть! — Пат зарыдала, спрятав лицо в ладонях.

— Перестань, не следует усугублять свое недомогание. — Муж поморщился и крепко стиснул тонкие губы. На секунду он задумался:

— И еще одно. Это надо решить прямо сейчас, Патриция. Если хочешь, воспринимай сказанное, как ультиматум с моей стороны. — Эрик не счел нужным, отложить неприятный разговор. Ему хотелось нанести еще один удар обманувшей его лучшие надежды женщине. Этой изнеженной, очаровательной, беспечной как птичка, французской красотке, которую он однажды возжелал с такой силой, что сделал своей женой. — Милая, речь идет о судьбе нашего брака, — голос Эрика стал изуверски вкрадчивым. — Ты никогда больше не выйдешь на сцену, если имеешь намерения остаться со мной. Ты должна стать примерной женой и матерью. Не такой… не такой вертушкой, как это принято в твоей семье…

Патриция промолчала, опустив мокрые ресницы. Ее всегда больно ранила неприязнь мужа к своей матери, Парижу, Франции, — всему, что окружало ее с детства — порханию музыки в просторных комнатах, запаху свежей краски, исходящей от приобретенных отцом картин, открытости и демократизму их шикарного «богемного» парижского дома, духу грациозной непринужденности, легкой насмешки в решении всех жизненных проблем, включая самые серьезные, относимые Эриком к рангу «стратегически важных действий». Аллены славились широтой взглядов, утонченностью вкусов, великодушием и снисходительностью, свойственными редкому союзу богатства и искусства.

Патриция гордилась своей семьей, не позволяя обычно Эрику переходить в открытое наступление. Сейчас у нее не было сил возмущаться, спорить, сетовать, просить пощады. Неудержимо клонило в сон и хотелось, чтобы этот человек с убийственно — спокойным голосом ушел.

— Потом, потом поговорим, Эрик. Прошу тебя, позже. Мне нехорошо.

— Теперь или никогда. Я хочу разорвать этот порочный круг сейчас же. Хорошая актриса не может быть достойной супругой, а достойная супруга не станет лицедейкой. Выбирай.

— Хорошо. Ты победил, Эрик, — Патриция горько улыбнулась, зная, как всегда льстило мужу придуманное ею обращение — «Мой победитель». Сейчас в ее голосе сквозила грустная ирония.

— Отлично. Остальное обговорим дома, — довольно кивнул Эрик, не выносивший «психологических драм» — и нажал кнопку звонка. В дверях тут же появилась Сесиль, а за нею медсестра с запеленутым младенцем в руках.

— Ну, наконец — то! Поздравляю, девочка моя! — Сесиль бросилась к дочери, почти оттолкнув освободившего ей место зятя. — Почему слезы, милая? Сегодня у нас большая радость! Ну-ка, возьми, подержи свою малышку — она такая прелесть!

Патриция неуверенно придержала рукой дочь, уложенную ей под бок медсестрой.

— Мама, ты еще не знаешь… — начала она.

— Все, все знаю, дорогая. Значит, так распорядились на небесах. Там решили, что наша крошка должна стать единственным сокровищем своей семьи, главной и неповторимой. — Сесиль склонилась над ребенком, дотронувшись до сжатой в кулачок крошечной ручки. — Эрик, дорогой, подойдите же ближе, не бойтесь!

Новоиспеченный отец бросил взгляд на свою дочь из-за плеча тещи. Да, именно этого он и боялся. Девочка не только явилась непрошеной, подменив долгожданного сына, она лишила его настоящего отцовства, поскольку только мальчику может быть отдано сердце мужчины. Вдобавок ко всему эта куколка действительно станет главной в семье, заняв в душе Патриции принадлежащее мужу место. Она сделает дом Девизо домом Алленов. В горле Эрика набухал комок обиды, готовый пролиться слезами. Он крепко сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладонь и отступил к окну.

— Вы не находите, что малютка чрезвычайно похожа на маму и свою очаровательную молодую бабушку! — некстати воскликнула медсестра, пытаясь разрядить возникшее напряжение. — Мадам Патриция настоящая красавица и девчушка, думаю, в невестах не засидится.

— Пожалуй, мне пора идти — я не спал всю ночь, — склонившись над кроватью, Эрик поцеловал руку жены. Его холодный взгляд мельком коснулся ребенка. — Я позабочусь насчет имени девочки, дорогая.

Патриция благодарно улыбнулась и сжала пальцы мужа. Все-таки он очень великодушен. Ведь было сразу решено, что сына назовут Эриком, о девочке они и не думали.

Слезы снова потекли по ее щекам и сквозь их теплую пелену женщина увидела крошечное личико с чмокающими, собранными в бутон губами. На пухлых щечках лежали длинные, абсолютно кукольные ресницы. Они дрогнули и медленно поднялись: на молодую мать пристально и серьезно смотрели круглые эмалево-синие глаза. Мгновение — одно короткое, пронзительное мгновение и тайна единства родившего и рожденного, давшего жизнь и вступившего в нее — самая сокровенная тайна бытия, открылась Патриции во всей своей непостижимо-прекрасной, мудрой глубине.

… - Дорогая, я все уже решил, — сообщил вечером по телефону Эрик. — Нашу дочь зовут Дикси. Дикси Девизо.

2

— Хороша, до неприличия хороша! — хмурилась Сесиль, с плохо скрытой радостью глядя на вертящуюся перед зеркалом внучку. Ей следовало изображать строгость в угоду Маргарет — матери Эрика, прибывшей как и она в Женеву к празднованию шестнадцатилетия Дикси. Платье для торжества Сесиль привезла из Парижа и теперь ясно видела, что несколько просчиталась.

— Девочка так быстро растет… Пат сообщила мне все размеры… Но ведь юбку можно немного отпустить… — неожиданно для себя стала оправдываться Сесиль под осуждающим взглядом Маргарет Девизо — шестидесятилетней маленькой сухой дамы, державшейся с королевской чопорностью. Маргарет, вдовствующая два десятилетия, боготворила сына и до сих пор не могла смириться с его женитьбой на парижской фиглярке. Маргарет считала, что быть кокетливой, красивой, а тем паче — актрисой — недопустимая вульгарность, для женщины высшего общества. Сразу же после свадьбы сына Маргарет демонстративно покинула Женеву, поселившись вместе с сестрой в фамильном имении своего отца на севере Швейцарии.

Теперь в доме Эрика хохотали, галдели, резвились, пренебрегая всякими приличиями уже трое Алленов — вертушка Пат, ее легкомысленная мамаша Сесиль, подкрашивающая седину, очевидно, лиловыми чернилами, и длинновязая, абсолютно невыносимая внучка. В роде Девизо дурная наследственность. Девочке всего лишь шестнадцать, а выглядит совсем невестой — деревенской невестой. Налитая грудь, румянец во всю щеку, возмутительно пухлые, словно зацелованные губы, которые она постоянно облизывает. А ноги?! Неужели настали времена, когда длиннющие ходули, растущие чуть ли не от ушей, считаются главным достоинством женщины, бесстыдно выставленным напоказ?

— Разумеется, платье мало, — категорически отрезала Маргарет. — И, на мой взгляд — чересчур кричаще. Ведь Дикси гимназистка, а не… а не молочница. Этот бьющий в глаза цвет, обнажение руки… Не знаю, как у вас там в Париже… На мой взгляд, появляться в таком виде перед сверстниками совершенно недопустимо. Да у нее же все колени наружу!

— Маргарет, (Дикси называла бабушек по именам) персиковый — любимый цвет Сезанна! А расклешенная юбка сплошное очарованье, в ней так и хочется танцевать… Тем более мои колени все уже видели. И даже выше. — Дикси воинственно задрала подбородок. — Сейчас одна тысяча девятьсот восемьдесят первый год! Весь мир носит мини, а на спортивных занятиях мы и вовсе ездим почти голые по бульварам. Да, да — на велосипедных тренировках — вот в таких крошечных трусиках!

— Дикси! — Маргарет гордо поднялась. — Ты забываешь с кем говоришь и к какому кругу относишься. Возмутительное нежелание уважать себя и свое достоинство… Я позову Эрика — он умеет напомнить членам своего семейства правила приличия и принятого в хорошем обществе тона.

— Тогда уж сообщи отцу, Маргарет, что в мире — сексуальная революция! И ни где-нибудь в трущобах или у коммунистов, а прямо здесь — в нашем аристократическом обществе! — Дикси дерзко повернулась на каблучке и плюхнулась в кресло, так что вспорхнул шелковый подол. Увидав крошечные кружевные трусики, Маргарет застонала:

— О, мой бедный, бедный мальчик!

* * *

К этому времени Эрик почти смирился со своим поражением. Избрав имя дочери, он воспроизвел латинскую фразу; складывающуюся из созвучия с фамилией: Dixi de visu, что означало «высказался в качестве очевидца». Латынь и многозначительность считались слабостью Эрика особенно в вопросах, касавшихся его происхождения. Девочке, носящей такое имя надлежало проявлять серьезность, ответственность и сдержанность, как формулировкам обвинительной речи прокурора. Но Дикси была возмутительно легкомысленной и беззаботной. Вместо скромной, преданно заглядывающей отцу в глаза девочки, в доме росла смазливая вертихвостка, всеми силами избегавшая отцовских наставлений и, кажется, даже посмеивающаяся над ним.

— …Да посмотрите на нее! — картинно хватался за голову отец, указывая на Дикси матери и двум бабушкам, собравшимся на семейный совет. — Разве можно такую пускать на сцену?! Это же, это же… — он заикался, растеряв все слова, приличествующие в дамском обществе… — За банковской конторкой по крайней мере ног не видно… И я еще не слышал, чтобы кого-нибудь из моих служащих изнасиловали на рабочем месте!

— Еще бы, ты специально отбираешь плоскогрудых старых дев, дабы подчеркнуть, что в твоих банках не намерены отвлекать внимание клиентов пустяками, — тихо заметила Пат.

— Бог с тобой, Эрик! Не надо путать сцену с борделем. Право… это уж чересчур консервативно, — не на шутку вспыхнула Сесиль. — Посмотри хотя бы фильмы с участием Вивьен Ли или Дины Дурбин. Это так трогательно, и поучительно, между прочим!

Дикси топталась в центре гостиной, чувствуя непомерную длину своих конечностей, тяжесть преждевременного бюста, и кляня себя за то, что заикнулась о сцене.

Ей исполнилось семнадцать, на была девственна и упряма. На улице, при встрече со ней, незнакомые, вполне респектабельные господа сворачивали шеи, коллеги Эрика на званых вечерах опускали глаза, дабы не продырявить ими свитер на юной груди, а местный сумасшедший, проживающий на соседней улице и совершающий моцион в ближайший скверик под присмотром медсестры в крылатой шапочке, падал передо Дикси на колени. Вначале Она испугалась, когда прямо на тротуаре к ее чудным новым лаковым лодочкам рухнул лысый бледный господин со сложенными для молитвы руками. Девушка оторопела, отодвигая туфли, а он горячо шептал молитвы. Несчастный пятидесятилетний дебил попросту принял Дикси за Деву Марию, явление которой давно ожидал.

Желание стать актрисой появилось у Дикси также естественно, как стремление нравиться, удивлять, привлекать внимание. Она вовсе не задумывалась о том, есть ли нее талант, просто была уверена, что рано или поздно, станет знаменитостью. Пусть даже пришлось пока поступить в университет и учиться на экономиста, уступая желанию непримиримого Эрика.

От судьбы не уйдешь, особенно, как справедливо заметил господин Девизо, такими ногами. Кто-то заметил красотку в университетской аудитории, показал кому-то, а тот, в свою очередь, нашептал о возможностях пробы на роль в кинофильме. Патриция отстояла интересы дочери и Дикси снималась целый месяц на местной киностудии в молодежной комедии «Королева треф», успев заразиться неизлечимым вирусом славы со всеми сопутствующими симптомами. Грезы о сказочной карьере Мерлин Монро или Элизабет Тейлор преследовали ее во сне и наяву. Она вдруг стала жутко нравиться себе, так что хотелось просто рухнуть перед зеркалом на колени, благодаря судьбу за безмерный подарок. Неизвестно, скольких бедолаг ей пришлось обделить, чтобы украсить свою любимицу драгоценными дарами. Безупречное тело с изюминкой легкой «старомодности» в виде округлых бедер и пышной груди, сочетающихся с на диво тонкой талией, венчала чудесная голова, изготовленная мастером по специальному заказу — с изобретательностью и превеликой щедростью. А кожа! Перламутрово-розовая, легко покрывающаяся загаром редкого золотого оттенка. Тяжелые, крупно-вьющиеся русые волосы падали до лопаток, а смолянисто-черные ресницы мощно густели, обрамляя и затеняя необычную лучистость глаз. Глаз, от которых невозможно было не ахать.

Пару раз, вооружившись увеличительным зеркальцем, она пыталась изучить этот биологический феномен. Недаром же юродивому мерещилась Дева Мария, а все без исключения награждали ее глаза каким-нибудь поэтическим эпитетом, свидетельствующим об их экстраординарности: «фиалковый омут», «незабудковый дурман», «небесная чистота» и так далее, в меру пристрастия к поэтическим банальностям.

На самом деле эффект создавался сочетанием нескольких факторов — действительно необычной синевой радужки, оправленной в бархатисто-черную кайму, и чистой белизной глазного яблока. Все это оптическое устройство в бахроме ресниц, растущих игольчатыми кустиками, выглядело в самом деле впечатляюще. На первых кинопробах гримерши пришли к выводу, что кроме тонировочных теней для век, чудо-глаза девушки ничем уже не улучшишь.

Роль разбитной красотки — соблазнительницы и чертовки, решительным образом изменила жизнь девушки. Она впервые оказалась в центре мужского внимания и неподдельного восхищения всей съемочной группы. Но никто не удостоился внимания Дикси.

…Съемочная группа расположилась в отеле на берегу Женевского озера. Работа подходила к концу, бурно догорали вспыхнувшие на площадке романы. Дикси запиралась в своем номере, презирая себя за то, что оказалась столь похожа на Эрика: эротические развлечения скорее раздражали, чем привлекали ее. Как сильно бы удивился отец, знай он, что к девятнадцати годам ничего более серьезного, чем поцелуи, в сексуальном опыте Дикси не числилось. Она не считала себя ни ханжой, ни холодной — просто все парни, казавшиеся вполне привлекательными издали, при ближайшем рассмотрении не выдерживали конкуренции с созданным ее воображением образом. Это был некий прекрасный герой, соединивший черты экранных звезд с нелепым обаянием ее университетского друга Жана.

Жанни метил в «короли финансов», вернее, в императоры, потому что был мал ростом, черняв и носат, как Наполеон. А кроме того имел совершенно незаурядные способности. Чуть ли не с первого дня знакомства с Дикси в библиотеке, Жан избрал ее своей Прекрасной дамой, обязуясь писать за нее все необходимые учебные работы. В качестве благодарности он просил лишь одно — сорока пяти минутные ночные рандеву по телефону — без пропусков и выходных.

Плата за свободу от ненавистных занятий показалась Дикси чрезмерной, но вскоре она убедилась, что совершила выгодную сделку: работы, выполненные за нее Жаном получали высший бал, а сеансы «телефонного секса» превратились в насущную потребность. Так иронически Жан называл свои невероятно возвышенные монологи, пронизанные рыцарских преклонением и утонченной чувственностью. Объясняясь в любви Дикси, он воображал себя Сирано де Бержераком, прячущим в сумраке уродливое лицо. У Дикси кружилась голова от чарующего голоса, дарящего ей все красоты мировой поэзии, умеющий говорить о чувствах с возвышенной простотой умудренного опытом неотразимого мужчины. Трудно было поверить, что под маской изысканного кавалера скрывается бедняга Жанни, большеголовый уродик, сторонящийся женщин.

Ах, как не хватало голоса Жана, его сердца, его головы мускулистым красавчикам, добивавшимся близости Дикси!

Может она влюбилась? Но в кого? В голос, в фантом, в антологию мировой поэзии? Это ее увлечение, наверно, смог бы понять отец. Если бы поверил… Теперь он воображает свою непутевую дочь участницей немыслимых оргий, устраиваемых «богемой», а она сидит взаперти, в своем номере, не испытывая ни малейшей тяги к плотским утехам.

Режиссер Курт Санси проявил активность в ухаживаниях за созданной им звездой, не сомневаясь в успехе. Но бедолага пал жертвой предумышленного злодейства: Дикси избрала Курта орудием уничтожения своей невинности. Во-первых, потому, что не испытывала к нему никаких чувств кроме дружеского расположения, а во-вторых, именно такой вариант был бы, наверно, особенно противен занудному папочке. Дикси надоело быть оболганной девственницей — уж слишком устаревшее амплуа. Бедняга Санси, подвернувшийся под руку, позеленел от страха. Ошеломленный девственностью столь развитой крошки, он тыкал ей под нос гостиничную простыню со следами небольшого кровопролития: «Что, что, скажи на милость, мне теперь с этим делать? Никаких детей от тебя я не признаю!» Дикси насмешливо молчала, а он долго и нервно говорил что-то о ее ловкости, желании «положить на него лапу» и, наконец, категорически отрезал: «Я женат и обожаю своих парней». «Не волнуйся, я не собираюсь рожать и вообще не имею на тебя никаких видов. Так было надо. Плюнь и забудь», — одеваясь у казенного трюмо успокоила своего первого мужчину Дикси каким-то чужим, опытным голосом. Секс с Куртом ее совсем не вдохновил. После того, как первый любовник в смятении бежал, наговорив кучу обидный глупостей, Дикси чуть ли не час простояла под душем, а потом вытащила из вазы принесенную Куртом охапку алых, возмутительно интимных и неуместных в этом фарсовом свидании роз.

«Ну что же, дело сделано. Теперь ты не сможешь меня оскорбить, потому что будешь прав, папочка…» — Дикси бросила цветы с балкона. Вряд ли ей удастся когда-нибудь полюбить розы.

«Королева треф» с огромным успехом прошла по экранам. Затем последовал триумф Дикси, инсульт у взбешенного отца и возвращение к экономике. Юную звездочку одолевали предложениями, присылали сценарии, которые прочитывала втайне от мужа Патриция. Однажды поздно вечером она пришла в спальню дочери и положила на атласное одеяло папку с ботиночными завязками. «Почитай». — Пат сняла очки, глаза у нее оказались виноватыми, и даже под слоем ночного крема лучились нежелательными морщинками. Сценарий назывался «Берег мечты», а коротенькое письмо с предложением «попытать счастье под командованием занудного Старика» было подписано самим Умберто Кьями!

3

Умберто Кьями стоял на пороге семидесятилетия. Завоевав славу мастера лирической комедии уже к концу шестидесятых годов, он вдруг перестал снимать, занявшись разведением зверюшек в своем обширном ранчо на средиземноморском побережье.

В отличии от других «стариков», не отвечавших требованиям нового времени Кьями не выступал с нападками на «секс и насилие» заполонивших экран. Он проводил долгие часы в вольерах с тиграми и носатыми обезьянами, так ошарашивающе похожими на человека. И думал. Наблюдая за животными, мэтр все больше склонялся к мнению о том, что никаких «веяний времени» для настоящего искусства вовсе не существует. Есть глобальные,

общие для всего живого законы и то особое, что отличает лишь человека. На выяснении этого различия и построена вся игра философий и стилей, весь механизм нравственного и эстетического опыта.

В мире кино Умберто Кьями считался натурой цельной и простецкой. Природный юмор и обостренное поэтическое чутье выходца из семьи тосканских крестьян давали ему своеобразное преимущество перед «детьми городской цивилизации», делающими ставку на интеллект и формальное новаторство. Чем меньше простодушные фильмы Умберто претендовали на «вскрытие истины», тем больше мудрости и стихийного мастерства открывали в них критики. Когда он вдруг сказал «хватит» и ушел из кино, все думали, что Умберто капризничает. Но проходили годы, а упрямый тосканец и не думал браться за дело — ему даже перестали посылать сценарии.

Некий никому не известный малый достал Старика в деревне и каким-то чудом подсунул ему свой сценарий. Вскоре разнеслась весть: Умберто будет снимать новый фильм! Он даже не отказался дать журналистам интервью.

«— Ярче, глубже всего человеческое проявляется в умении любить и смеяться, которым плохо владеют зверюшки. Вот про это я и попытаюсь рассказать — просто и наглядно, как в детской песенке,» — заявил Умберто, чувствуя, что сценарий «Голубой мечты» послан ему свыше, и он должен сделать то, что должен и может сделать он один.

С выбором актрисы на главную роль возникли проблемы: Старик искал нечто нереальное — «этакую дикарку с лицом деревенской Мадонны».

— Остались, знаете ли, кое-где в глуши пугливые святоши с босыми ногами и невинной мудростью во взоре. Невинные грешницы, подобные самой природе. — Внушал Умберто терявшим надежду ассистентам. Напрасно пытались объяснить ему, что нынешние сельские красотки вовсе не те простушки, какими помнил их Умберто.

Пробы шли больше месяца.

Когда Старику принесли ролик с «Королевой треф», рекомендуя присмотреться к молоденькой актрисе Кетлин Морс, исполнявшей роль романтической грони, он отчаянно замахал руками:

— Упаси Боже! Терпеть не могу этих тощих, издерганных современных пигалиц! Да к тому же — француженок. Вот уж — пальцем в небо! — но бросив взгляд на экран Умберто продолжал смотреть почти целый час, морщась и скребя седую щетину на крупнолобой голове. — А нельзя на нее глянуть? Нет не на чернявую святошу, на другую — рыженькую. Да, да, именно — на вертихвостку!

— Мэтр, вы же искали девственницу, — робко заметил ассистент. — А эта пышногрудая куколка…

— Доверь мне вопрос о девственницах, парень, — хмыкнул Старик. — Сдается мне, ты знаешь о них лишь понаслышке. У меня было две жены, царство им небесное, и для каждой я был первым и последним.

Всем была известна печальная история семейной жизни Старика, женившегося поочередно на двух сестрах-красавицах из соседней деревни. Обе скончались, прожив в браке не более трех лет и не оставив потомства. Поговаривали о наследственном заболевании крови и о проклятье, преследовавших семейство Аяццо. Овдовев вторично в тридцать три года Умберто больше не женился, предпочтя многочисленные необременительные связи. Большую любовь, обманувшую его в жизни, он обходил и в своем творчестве, испытывая почти суеверный страх. Теперь Старик вернулся в кино, чтобы высказать в «Береге мечты» все, что понял о любви за свою долгую жизнь.

Сценарий фильма вместе с сопроводительным письмом был отправлен в Женеву и вскоре, вопреки слухам о ее отказе продолжить кинокарьеру, Дикси Девизо стояла в павильоне, где проходили пробные съемки.

— Привет малышка! — помахал ей из темноты Умберто, не поднимаясь со своего любимого кресла. Девушка, прищурившись пыталась рассмотреть мэтра сквозь яркую световую завесу включенных софитов.

— Давай-ка, не будем терять время. Ты прочитала сценарий? Умница. Анита принесет тебе костюм. И не копайся с гримом — меня это вовсе не интересует. Лучше умойся, как следует.

— У меня нет косметики, синьор Кьями, — ответила девушка, недоуменно крутя в руках лоскут леопардовой шкуры.

— Это одень через плечо, вот здесь застежка, а сзади я помогу подвязать шнурки, — показала Анита. — Белье можно оставить свое, я имею ввиду трусики.

Через пару минут почти обнаженная девушка появилась на площадке и Умберто довольно присвистнул — ему понравилось, как естественно и прочно ступали по ковру ее босые ноги. И это юное, пышно расцветшее тело! Фигура в духе старых мастеров.

— Куришь, пьешь, колешься? — на всякий случай осведомился Старик, не терпящий замашек «золотой молодежи».

— Нет, но у меня плохой итальянский, — сказала она с заметным акцентом.

— Тем лучше. Как ты заметила, дикарка в фильме только начинает говорить. К тому же — это не главное. Джузеппе, давай сюда Кинга. — Крикнул Старик в темноту и молоденький ассистент вынес на площадку крупного толстого кота тигровой масти.

— Не бойтесь, синьорина, он у нас кастрированный. Я хотел сказать — совсем не злой и сонный. Света не боится — вырос на киностудии. — Парень протянул Дикси кусочек сырого мяса. — Это для Кинга деликатес. Сегодня ему везет. Подняв хвост трубой кот устремился к Дикси, учуяв лакомство.

— Порядок — партнер в кадре. Теперь, детка, забудь обо всем и поиграй с ним. Солнышко, полянка где-то в джунглях, тебе хочется резвиться. А рядом друзья — вся дикая мелочь, что плодиться в лесах. Ты — Маугли и еще не знаешь, каков человек. Ты невинна, как дитя, но в твоем теле просыпается женщина. Ясно?

Да прекратите шуметь, Анита! — Гаркнул Умберто и скомандовал оператору. — Поехали!

Дикси присела и погладила трущегося о ноги кота, тот сразу же встал на задние лапы, целясь на поднятый девушкой кусок мяса. Бурчанье Кинга заглушало стрекот камеры. Изловчившись, кот выхватил мясо и оттащил его подальше.

— Шустрый, подлец. Жаль, что не человекообразен. — Камера замолкла и слова Старика прозвучали приговором не справившейся с заданием претендентке.

— Не вышло, — поникла Дикси. — Простите, я не актриса. Учусь на экономиста. Не умею сосредоточиться на действии, собраться… получится чудесный фильм. — Одернув леопардовый лоскут, заменявший юбку, Дикси направилась к ширме.

— Эй, я не отпускал тебя с площадки. Что за капризы? Ты прилетела из Женевы? За билет кто платил? Ах, папа… — Умберто покачал головой, словно Дикси созналась ему в страшном грехе. — Вероятно папа не беден? Чудесно! Восхитительно! Папа богач, а дочка рвется в кино! Вместо того, чтобы штудировать труды Маркса.

— Поймать Кинга? — осведомился ассистент.

— Отставить… — хмуро пробурчал Умберто и вздохнул. — Надо иметь извращенное воображение, чтобы узреть в неуклюжей возне с котенком смертельную схватку с тигром. И я старый, добропорядочный обыватель должен почему-то этим качеством обладать. Переоденься и отправляйся гулять по Риму, детка. Домой полетишь завтра. Привет папе… Да! — окликнул он уже одетую, собравшуюся уходить девушку.

— Эти кудряшки мы делаем у парикмахера? Нет?! Пачито! Стакан воды.

Набрав полный рот Умберто вплотную приблизился к Дикси и выдохнул каскад водяных брызг ей в лицо. Дикси остолбенела, а Старик, взяв ее за плечи и слегка приподнявшись на цыпочки, внимательно разглядывал макияж.

— Не сердись, у нас в деревне так девок проверяли — кто сурьмится, кто щеки свеколит, кто белится. Самый верный способ. — Он потрепал Дикси по щеке. — La belle fidanzata! (славная невеста).

4

Когда съемочная группа прибыла в Багдад, Умберто Кьями еще не был уверен, что сделал правильный выбор в отношении актеров. Старика одолели сомнения — та ли это женщина-дитя, которая уже жила в его воображении, тот ли герой — посланец цивилизации, сумевший понять рядом с дикаркой, с ее первобытной чистотой, подлинный смысл человеческой любви — настоящей и вечной?

Алан Герт — белозубый американец, снимался только в рекламе. Парень пробовался в боевики, но неизменно оставался за бортом. Умберто поначалу не обратил на него особого внимания в чреде обаятельных атлетов, претендовавших на роль. Но уже в конце отборочного этапа, просматривающему отснятые пробы режиссеру показалось, что в глазах рекламного «ковбоя» есть нечто большее, чем притягательность самца:

— А он, кажется, не полный дубина, — пробормотал Старик. — Похоже у этого парня капитал не только в штанах.

Коллеги не скрывали удивления по поводу выбора Умберто, но переубедить его не смогли.

В качестве среды обитания своих идей и героев Умберто выбрал джунгли, как символ могущества первозданной природы. И не затем же, чтобы снимать муляжи и пластик в студийных «дебрях». Индийские коллеги охотно заключили соглашение, в рамках которого сдавали в аренду на тридцать дней облюбованное киношниками место в двухстах километрах от Багдада. Здесь были удачно представлены различные природные условия — леса, равнины, холмы с ущельями и ручьями. Имелись также живописные развалины буддийского храма, деревенька с сохранившимися этнографическими особенностями быта, брошенные американцами после съемок «вигвамы», а также несколько вагончиков, оборудованных для жилья.

В шесть утра группа из пятнадцать человек с визитными карточками «Рим Ченичита „Берег мечты“» собрались у автобуса, ожидавшего их у отеля в Багдаде.

Солнце уже припекало вовсю. Город жил шумной, многолюдной жизнью. В такую рань в Европе бодрствуют разве что мусорщики и разносчики. Если, конечно, не считать полицейских.

— Задумайтесь, друзья, какой прекрасный отдых я предоставляю вам, — нахмурил брови Умберто, оглядывая разморенных жарою, сонных людей. — И еще плачу деньги за такое удовольствие. Хотя вправе был бы ожидать проявления обратной инициативы.

— Это точно, — шепнул стоящей рядом даме оператор Соломон Барсак. — Скоро, наверно, наши станут в очередь, дабы оплачивать услуги режиссеров ранга Старика. Ведь они получают не только работу. В сущности, они покупают славу, а следовательно — власть.

— Дай то Бог на всем разбогатеть! — заулыбалась Вита — художница по костюмам, взявшая на себя обязанности гримера. — Ты не смотри, что я цыганка, сердце у меня доброе, картину не сглажу. Только если кого- нибудь соблазню — героя нашего, или, к примеру, тебя.

— Я мужичок занятый. Моя супруга — камера на шее крепко висит. Вот разве что изменить старушке? Уж больно тянет меня к цыганкам. — Сол хотел было в подтверждение своих слов, хлопнуть красотку по крутому бедру, обтянутому узкими брючками, но Вита уже отвернулась, посылая кому-то другому многообещающую белозубую улыбку.

Не выспавшаяся Дикси, одетая в шорты, майку и панаму, стояла в стороне, без интереса глядя на будущих коллег. Среди панам и каскеток киношников белела красиво завернутая чалма крупного смуглого индуса.

— Это наша героиня. А это — господин Лакшми — гид и переводчик, — Умберто скользнул по лицу Дикси быстрым, изучающим взглядом. Представленные приветствовали друг друга — Дикси кивком и улыбкой, индус — поклоном со сложенными лодочкой руками.

— Ну вроде все на месте. По — коням? — Сол подхватил чемодан Дикси. — Ой, совсем легенький! Не то что мои причиндалы, которыми забит весь багажник. Да и вещичек прихватил, не пожадничал — таблеток, наверно, кило и только сачков для ловли попугаев четыре!

Дикси не могла сдержать зевок. Она не привыкла вставать в такую рань.

— Давай, топай на заднее сидение, подремли, — посоветовал Барсак. — Ехать больше двух часов, а мэтр надеется сегодня уже кое — что отснять. При этом рассчитывает на твою юную свежесть. Накануне отлета круто побеседовал с гримершей, запретив тебя мазать и та забыла половину своих снадобий. Так что, держи форму, синеглазка!

Дикси протиснулась в конец салона и плюхнулась на свободное сидение. В автобусе висела раскаленная духота. Но тут же мерно загудели кондиционеры, в лицо повеяло ледниковой свежестью. Дикси откинулась в кресле и закрыла глаза, возвращаясь к мучившим ее проблемам.

После эпизода с Куртом Дикси не ударилась, как предполагала, во все тяжкие: секс в исполнении Санси, оказался не так уж занимателен. Она избегала мужчин, они же видели в ней лишь соблазнительную блудницу. Но даже те, кто пытались подыграть ей, изображая романтическое увлечение, были отвергнуты с приговором «ничтожество». Все претенденты на близость под лупой придирчивого внимания Дикси обнаруживал противнейшие недостатки: от одного пахло потом, другой имел привычку шмыгать носом, глупо щерил зубы, а третий не к месту хихикал.

Жан не звонил и в Университете не появлялся. Ходили слухи, что он уехал в какую-то экспедицию. В условленный для телефонных свиданий час, Дикси позвонила сама. Услышав ее голос, парень, видимо, сильно удивился, в трубке воцарилась тишина.

— Алло… Ты слышишь? Куда пропал, Жанни? Все думают, что ты уехал из города.

Он откашлялся и старательно подбирая слова, сообщил:

— У меня кое-что произошло, Дикси.

— У меня тоже, — она сразу поняла, что имел ввиду Жан — наверняка, он влюбился в другую. И Дикси неудержимо захотелось рассказать про «роман» с Куртом. Именно про роман — захватывающий, волнующий.

— Но он женат к несчастью. Ничего нельзя изменить, — завершила она свой торопливый доклад.

— А у меня все не так уж романтично. Но тоже — ничего нельзя изменить. — Жан засмеялся.

— Понимаю, понимаю. Она экономист?

— Нет, скорее… Скорее врач.

— Выходит телефонным рандеву пришел конец, — вздохнула Дикси. — И никто не напишет теперь за меня курсовую работу.

— Извини, дорогая… Прости меня — я оказался совсем, совсем не тем, кто нужен тебе даже в качестве радио. Я… мне… а, это не важно!.. «Прощай и помни обо мне», — после затянувшейся паузы шутливо прогудел он слова шекспировского призрака. И растворился в коротких гудках.

Повесив трубку, Дикси долго сидела в задумчивости, пыталась оценить свою потерю. Поняла вдруг, что по особому, как-то отвлеченно, книжно что ли, любила Жана. Да, именно — любила. А если и мечтала о неком идеальном любовнике, то он непременно был воплощением телефонного Жанни. Ей захотелось рассказать ему правду: про Курта, про свое одиночество и боль расставания с ним. Палец набрал несколько цифр, но рука опустила трубку. Зачем все это теперь, к чему? Как горько потом жалела Дикси, что не сказала своему странному возлюбленному последних слов…

Сквозь полудрему Дикси слышала мягкий говор индуса, рассказывающего о местных достопримечательностях, но так и не смогла разомкнуть век.

Ее разбудил аромат свежего кофе. Автобус стоял на маленьком песчаном плато, возвышающемся над бурным океаном зелени. Огромное дерево с глянцевой листвой приютило «мерседес» в своей короткой тени и путешественники уже расположились на травке, приступив к походному завтраку.

К Дикси с двумя дымящимися пластиковыми стаканами в руках пробиралась гримерша Вита — яркая сорокалетняя итальянка с цыганскими украшениями в ушах и на шее. Наверно она вообразила себя соблазнительной Кармен, одев алую блузку с огромным вырезом и пеструю сборчатую юбку.

— Правильно делаешь, что осталась здесь. Снаружи адское пекло! К нашему автобусу невозможно притронуться. Сол обжег руку.

— Она широко улыбнулась ярким, свежеподкрашенным ртом и протянула кофе Дикси.

— Спасибо, Вита, — Дикси улыбнулась в ответ, чувствуя, что женщина явно старается завоевать ее расположение.

— А вы, синьор Герт? Мистер Алан! — Вита наклонилась над последним сидением, которое Дикси считала пустым. — Хотите кофе?

— Какого черта вы каркаете у меня над ухом? Шид! — проворчал по-английски мужской голос и тут же изменил интонацию, перейдя на итальянский. — Простите… я совсем все не так делать. Прямо с самолета лег спать в этом тут. Лос-Анджелес — далеко! — Его итальянский был в зачаточном состоянии, но подвижное лицо с лихвой восполняло недостатки речи. Вита звонко расхохоталась, будто услышала потрясающую шутку. Дикси увидела, как над сидениями появляется всклокоченная голова с жесткими, выгоревшими волосами. Загорелое лицо рекламного супермена выражало растерянность. Глаза мистера Герта сонно жмурились и вдруг озадаченно округлились — он увидел Дикси.

— Ты кто? Я Ал. Алан Герт. — Он подошел и протянул ей руку.

— Можешь говорить по-английски. И нечего совать даме руку первому. Должен склониться и ждать, пока проявлю инициативу я.

— Еще чего? От вас, от дам, дождешься! Подвинься. Ты что, не встречала нормальных мужиков? — Он плюхнулся на сидение рядом с Дикси и взял ее руку. — Извини, до меня дошло: ты наша звезда — мисс Девизо. Девочка, мы должны подружиться.

Толи от его прикосновения, то ли от ноток предрешенности, прозвучавших в последнем утверждении, Дикси ударил электрический разряд. Она отдернула руку, вздрогнув от неожиданности.

— Да пойми, мне жутко нужна поддержка! Ты, наверно, в кино собаку съела, а я снимаюсь впервые. Не хочется лажануться. Старик, то есть Умберто — отличный мужик… — Ал посмотрел на Дикси в упор. — Будешь помогать мне, а?

— Смеешься! Я сама никакая актриса. Кьями подобрал меня почти на улице.

— Врешь, «Королева» — классный фильм. Правда, я сам не видел, но все болтают. А у меня только «Кэмэл», «Ринг» — это зубная паста и «Ронни» — это стиралки. Но реклама «Кэмэл» — моя «коронка», высшее достижение, «Оскар» за лучшую роль верблюда.

— Я тебя видела! Твою физиономию на фоне песков и караванов. «Я предпочитаю „Кэмэл“» Здорово! — Дикси пригляделась к парню. Только так ты еще лучше. Правда. У тебя очень выразительная мимика, ее лучше фиксировать в динамике. Кино — это твое дело.

— Не шутишь? — он подозрительно прищурился. — С тех пор, как Старик выбрал меня, мне все кажется, что это розыгрыш. Руки чешутся набить морду. Только не знаю кому.

— Ну не мне же, — Дикси потуже стянула резинкой на затылке волосы, от которых шея покрывалась испариной. — Я воспринимаю тебя очень серьезно. И даже рада. Ведь даже если я провалю роль, фильм наверняка удастся — ты и Умберто просто не могут не понравиться зрителям.

Лицо Ала стало серьезным и даже грустным. Он смотрел на Дикси, словно некогда хорошо знал ее, но давно не видел.

— Совсем заспанная детка. Ресницы как у куклы, а губы… губы… — Он нежно коснулся пальцем губ Дикси. — Крупинка кофе прилипла. А знаешь…. - он наморщил лоб и почесал затылок, — знаешь, я думаю — нам лучше начать все сразу — работу, дружбу, любовь…

Прежде, чем Дикси сообразила, что случилось — произошло нечто чрезвычайно важное — она получила самый волнующий поцелуй в своей жизни. Быстрый язык, едва проник в ее приоткрывшийся рот. Горячие сухие губы, словно сделали жадный глоток, отведав желанный напиток и сообщили: «Это я — тот самый, которого ты ждала».

Дикси откинула голову на спинку кресла и закрыла глаза, проверяя на вкус полученный дар. Хотелось понять, чем отличается прикосновение Ала от всех других, известных ей. Но ощущение не поддавалось анализу и определялось одним словом: потрясающе.

— Потрясающе! Просто удивительно, что мы сидим где — то в непроходимых джунглях и будем сниматься у самого Кьями! — попыталась она скрыть смущение и строго посмотрела на парня: — А ты шустрый!

— Вспыхиваю как порох! Просто балдею от всего этого. — Ал провел ладонью по ее груди, обтянутой тонким трикотажем, чуть задержавшись на выделившихся вдруг сосках. Дикси встрепенулась:

— Все возвращаются! Убери руки!

До сих пор они находились в автобусе одни, не считая шофера, дремавшего за стеклянной перегородкой. Вита разливала кофе коллегам, разморенным жарой и сонливостью в зеленой тени дерева. Но вот прозвучала команда и люди неохотно потянулись к автобусу, отбрасывая окурки и дожевывая бутерброды.

Дикси инстинктивно одернула майку и внезапно залившись горячим румянцем, опустила глаза. Произошло нечто важное, сугубо интимное, то, что она считала невозможным демонстрировать окружающим: едва знакомый парень до головокружения волновал ее.

— Ну нет, малышка, мы не станем прятаться, — Ал обнял ее за плечи. — Я знаю что ты свободна — это сразу чувствуется. Мне тоже бояться некого. И вообще, может я уже репетирую? — Он снова прильнул к губам девушки, вдавливая ее затылок в бархатный подголовник. Внутри у Дикси что — то оборвалось — она полетела в звенящую, мерцающую искрами бездну, чувствуя, что никогда уже не будет прежней…

— Браво, детки, браво! — в проходе стоял Умберто, поправляя очки, соскальзывающие с потного носа. Затем он промокнул лоб большим смятым носовым платком и спрятал его в карман, неторопливо ожидая, пока его герои не разомкнут объятья. — Вижу, вас уже не надо знакомить. Начало хорошее. Кажется, дело у нас пойдет на лад Умберто с улыбкой посмотрел на пылающую Дикси.

— Ты хорошо запомнила, детка, как это было? Ну, как смотрел, прикасался, дышал? Ничего не упускай, все собирай в свою актерскую копилку. Знаешь, ведь эти вещи дорого стоят… — Он потрепал Ала по плечу:

— И что это тебе все с зубной пастой или со стиральным порошком снимают, ума не приложу.

Умберто был несказанно рад: в потемневших глазах девушки, в бесстыдной жадности парня, Старик увидел естественность чуда, то таинственное могущество бытия, о котором думал только что, созерцая с холма буйство тропической природы. Теперь он наверняка знал, что ему опять повезло — судьба дала своему любимчику шанс пропеть на пороге семидесятилетия «лебединую песню».

5

Уже в полдень Дикси целиком принадлежала Алану. Душевые кабины выстроились в ряд прямо на траве против жилых фургончиков. Закрыв глаза, Дикси блаженствовала под водяными струями. Он вошел совершенно обнаженный и, ни слова не говоря, прильнул к мокрой девушке. Ее спина прижалась к ребристому пластику, вниз живота, упорно ища вход, тыкалось нечто твердое и горячее, а сверху, разбиваясь о загорелые плечи парня, падали водяные струи. Захватив ладонями ягодицы девушки, Ал слегка приподнял ее, Дикси сцепила на крепкой шее руки и обвила ногами узкие бедра с яркой незагорелой полоской на бронзовой коже. Тонкие перегородки кабины вздрагивали от ритмичных ударов, шумела вода, ослепительно сияло стоящее прямо над головами огненное солнце… Стоны совокупляющихся оказались настолько громкими, что у фургончиков насторожились распаковывающие багаж люди.

— Ну и горячая парочка нам попалась! Плевать они хотели, что я в соседней кабине моюсь, — перебросив через плечо полотенце, объяснила ситуацию возмущенная Вита. — Прямо гориллы в клетке!

Дикси заметила странные взгляды, которыми встретили ее появление члены группы, но ничего не поняла: все, случившееся с ней в этот день было окутано дурманом сновидения. Жар в крови, туман в голове, пьянящие ароматы неведомых цветов создавали ощущение горячки, бреда. Опасный вирус настиг Дикси — ее охватила лихорадка тропической страсти.

Вечером, торопясь поймать невероятный, разлившийся на пол — неба багровый закат, Умберто отснял пейзажную сцену с мелькавшей среди зарослей болотных трав полуобнаженной «дикаркой».

— Неплохо выйдет, думаю. Я наснимал все окрест — паутинок, паучков, цветочков-ручейков — тут прорва красотищи — так и лезет в камеру. — Сол сворачивал аппаратуру. — Только зачем девочке этот «фиговый листок» из леопарда? Пусть будет голенькая, я сниму через фильтр, в тенях и травинках, так что сразу и не разберешь что к чему.

— Именно! Молодец, Сол. Пусть рождается из самой плоти джунглей — смутный образ, намек, тень. То ли стебель, то — ли цветок, то ли разыгравшееся воображение. — Поддержал оператора Умберто. — А потом — бац! Живое человеческое тело, воплощенный идеал. Дочь земли, воды, ветра. Ведь все это должно оглоушить парня. Нагловатый, самоуверенный американец, все перевидавший в свои двадцать пять — и вдруг — явление из каких-то неведомых сфер… То ли божество, то ли дьявольский соблазн. Его как током шарахнуло…

Алан, наблюдавший съемки со стороны, отбросил потухшую сигарету, которую уже давно нервно пожевывал.

— Меня и в самом деле оглоушило, — объяснил он Старику, путая итальянские и английские слова. — Сорвало то есть с катушек.

— Уж это можно понять, — Умберто с улыбкой кивнул в сторону Дикси, рассматривающей свою босую ступню. — Малышке не так — то легко приходится: с мягких ковров — и в самое пекло. А ведь голыми ножками по кочкам и раскаленным камням бегала, не жаловалась. Повезло нам с тобой, парень. — Умберто вздохнул и подтолкнул Ала к девушке. — Помоги-ка девочке достать занозу, ковбой.

Участники киногруппы расположились в специально оборудованных фургонах: маленькая комната с зарешеченными оконцами в стене и в потолке предназначалась для двоих. Вернувшись после съемок Дикси заметила, что место Виты, разделившей с ней спальню, опустело — исчез чемодан и развешанные на стене платья. Тут только она догадалась, что демонстративная выходка соседки — последствие сцены в душе. Алан загипнотизировал ее. Заняв с новой приятельницей смежные кабинки душа, Дикси не подумала о том, что совершила половой акт, практически, в присутствии постороннего человека. Уход Виты, также как смешки и значительные взгляды других киношников, свидетельствовал о том, что Дикси ведет себя предосудительно.

«Они считают меня развратницей. И пусть! — отмахнулась она от неприятных мыслей. — Во сто крат важнее то, что произошло сегодня: Дикси открыла смысл бытия! Как же все так потрясающе просто и невероятно загадочно! Главное на этой земле было есть и будет во веки веков извечное слияние самца и самки, двух половинок живого мира, стремящихся к совершенству единения. Секрет состоит в том, чтобы найти пару. Пару… Ал — моя пара…»

Она лежала в темноте на узкой походной кровати, устремив неподвижный взгляд в прямоугольное отверстие в потолке. Сквозь затягивающую оконце москитную сетку и тюремный переплет решетки сияли звезды. Небесная бездна уходила в бесконечность и Дикси казалось, что светила блуждают по небосводу в поисках пары, а найдя ее — сливаются, образуя солнца.

— Эй, ты умница, что не заперлась, — быстро захлопнув за собой дверь, в комнате появился Ал. Бросив на кровать Виты сумку с вещами он старательно повернул в замке ключ и проверил надежность двери. — Здесь, говорят, дикое зверье пошаливает. Вон какие решетки — словно в тюряге.

— А я ждала тебя… — Дикси протягивая ему на встречу руки и только теперь поняла, что ждать можно не только умом, но и всем телом, каждой клеточкой своего существа, откликнувшегося тут же на объятия Ала.

— Ну что ж, тогда поехали! Наспех сбросив одежду он с ходу овладел ею грубо и настойчиво, а потом взмокший во влажной духоте, сполз с узкой кровати на пол.

— Эй, малышка, кидай сюда простыни и не думай спать — я ненасытный.

В сумке у Ала оказалась бутылка вина, мясные консервы, крекеры.

— Ну мы прямо как янки во Вьетнаме. Только у них с харчами было получше, — он разлил вино в пластиковые стаканы. — А с девочками — похуже.

Дикси молчала. Все, что говорил этот простоватый парень казалось ей значительным, оригинальным, а ноздри с упоением ловили запах его пота.

Они не зажигали свет, яркая луна висела за окном, как фонарь.

— Смотри, здесь такая огромная луна, что даже горы и кратеры видно, — удивилась Дикси.

Ал усмехнулся:

— Может кому-то и кратеры мерещатся, а мне везде только вот эти прелести. — Он кивнул на обнаженную девушку и слегка развел ее колени руками.

Они вскоре оказались на полу и долго наслаждались предвкушением близости, давая телам возможность изведать все подступы и подходы к последней, огненной черте. После их первых, грубых и жадных слияний, игра показалась Дикси совершенно упоительной, граничащей со счастливым безумием: голова отключилась, властвовало, наслаждалось, неудержимо стремилось к высшей точке восторга или самоуничтожения жадное, пылающее тело. Но Алан не давал ему возможности утоления, возвращая назад, усложняя и удлиняя путь к финалу.

А когда он, наконец, обрушил на нее всю мощь захватчика и властелина, Дикси закричала и на мгновение потеряла сознание. Потом, лежа рядом, она обвила его шею руками и притянула к себе: — Не отпущу. Теперь я буду твоей частью, как сиамский близнец. Я никого еще не любила так. Это похоже на смерть.

— Приятно слышать. Хотя и слышал уже сто раз нечто подобное, да и ты, наверняка шептала всем своим парням про «первый раз». Ведь правда? Все вы любите создавать иллюзию «первого бала»: — «никогда так не было», «ты у меня единственный». — Добродушно поддевал ее Алан, отхлебывая вино. — Скажи еще, что все эти штучки умею вытворять я один и никому из представителей мужского пола не приходило в голову использовать твои прелести так утонченно.

— Сделай мне, пожалуйста, бутерброд с мясом. Я бы сейчас съела даже кишащие микробами местные лакомства. Втихаря от Старика, конечно. — Дикси вытянулась, закинув за голову руки, ее тело казалось в голубом лунном свете отлитым из серебра, а глаза — черным омутом, прячущем чудовище страсти. Она знала, что хороша, впервые изведав это ощущение по-настоящему — через наслаждение быть желанной, возбуждающей, приводящей в экстаз. И она очень нравилась себе такой — жаждущей ласк, естественной, сбросившей вместе с одеждой, комплексы стыдливости и фальшивых приличий.

— Сегодня родилась новая Дикси, — тихо сказала она себе. Но Ал услышал и протянул ей бутерброд и стаканчик с вином. — Выпьем за это волшебное событие и за славного ковбоя Алана Герта — повивальную бабку нашей секс-звезды.

— Боюсь, что звезды уже не будет… Я ничего не хочу — ни этих съемок, ни славы, ни людей вокруг, косо поглядывающих на нас… Я хочу только тебя.

— Ты беспокоишься за Виту? Страстная цыганка сразу попыталась залезть мне в штаны, а как только убедилась, что ее обошли, вспомнила про добродетельность. Ну, а парни, естественно, жестоко переживают потерю в твоем лице. Как некстати появился я!

— Им бы все равно ничего не перепало, Ал. Я ведь жила как монашка — ждала тебя. Ты — лучше всех.

…Алан остался в вагончике на всю ночь. Он умел спать совсем понемногу, глубоко проваливаясь в сон, словно умирал. И также резко просыпался, тут же переходя к делу. Дикси думала, что не сможет утром подняться, утомленная бессонной ночью. Но когда первые лучи солнца заглянули в окно и часы показали шесть, она вскочила, переполненная радостью и опасениями.

— Ал, сумасшедший! С нами разорвут контракт! — тормошила она впавшего наконец в глубокий сон ковбоя. — Все уже собрались на площадке, Умберто что-то объясняет, наверное планы на день… Господи, и теперь на виду у всех мы вывалимся отсюда в обнимочку, с бледными лицами и блудливыми глазами.

— А так же — с обкусанными губами. — Добавил Ал и коснулся пальцами вспухших губ Дикси. — Это я про тебя, детка — ты упустила этот момент. — Заметь, что никаких телесных повреждений опытный Герт героине не нанес. Ни одного синяка — мастерская работа для «секс — машины». Ведь тебе сегодня, кажется, предстоит мелькать перед оком Сола в натуральном великолепии. — Ал живо натянул джинсы и футболку.

— Давай, выходи первый, я чуть погодя. Как представлю все эти хаханьки… — замялась Дикси.

— Ничего такого не будет! А ну пошли. — Ал подхватил Дикси на руки и толкнул ногой дверь. — И если будут поздравлять, не отпирайся. Дело в том, что я вчера признался Старику, что мы решили пожениться.

6

Новость потрясла коллектив. Отношение к жениху и невесте, действительно резко переменилось. Похоже все умилялись их раскованности и необузданному влечению. Через неделю никого не удивляло, что где-нибудь в «кадре» окружающего ландшафта, виднелась ненасытная пара, занимавшаяся любовью. Алану — таки удалось приобщить к своему жизненному кредо окружающих. Его естественное отношение к сексу, как части извечных природных явлений, его животное простодушие в удовлетворении телесных нужд и постоянная веселая вдохновленность страстью заражали Дикси.

Они искали лишь разнообразия в удовольствиях тела, находя для любви самые невероятные места. Уютные, пронизанные солнцем недра лесов, манящих к слиянию, оказались не самым лучшим местом для двуногих. В то время, как разнообразные зверюшки, птицы и насекомые, казалось, только и были заняты проблемами размножения, обнаженному человеку здесь приходилось туго. Однажды, рухнувший под напором Дикси в шелковистую траву Ал был укушен в ягодицу каким — то жучком и два дня провалялся с высокой температурой. А потом не повезло Дикси — на развалинах храма, куда они забрались, чтобы совершить ритуальный акт совокупления, пришлось опасаться многочисленных ящериц и обезьян, облюбовавших каменные лабиринты. О змеях любовники не думали, как и о том, что переплетенные корнями растений выщербленные обломки стен, не слишком надежная сцена для «театра эротических действий». Разогретый солнцем камень с остатком неведомой надписи распалял воображение. Присев на него, Дикси задрала юбку, под которой ничего не было. Ее ноги в разбитых спортивных тапочках поднялись, опираясь на плечи Ала, он ринулся в атаку — и чудом успел подхватить девушку.

Упав в обнимку рядом, они с возбуждающим ужасом наблюдали, как предательский валун скатывался вниз.

— Баста: нагулялись. Объявляю пост. — Заявил Умберто. — Алан будет моим секретарем ровно два дня. Это значит — не отлучаться от моей персоны ни на минуту. Ночевать в моей комнате. К девочке приставлена Вита — она опытная дуэнья. Послезавтра снимаем эпизод вашей встречи. Мне нужны голодные глаза.

Понятно? Жажда, требующая утоления. Возбуждение долгой разлуки, а не пресыщение. — Старик грозно насупил седые брови.

— Ну, до пресыщения, положим, далеко, — Алан с тоской глянул на Дикси, но подчинился. Старик впервые вмешался в их отношения и только для того, чтобы еще подогреть страсть разлукой. Он был доволен романом героев. Дикси невероятно преобразилась — нежный бутон превратился в роскошный цветок. От ее тела исходили осязаемые импульсы притяжения. Так, вероятно, заманивают партнеров самки животных. Редкость, конечно редкость — девятнадцатилетнее, цветущее, полное сил существо находилось как бы в спячке, в зимнем ледяном сне. Пробуждение оказалось бурным и прекрасным. Умберто на ходу изменял сценарий, усиливая тему всепобеждающей чувственности.

Подготовка к эпизоду под водопадом заняла много времени. Сол искал нужное место для съемок, рабочие из ближайшего селения вырубали на берегу кусты, строили платформу для камеры, перемещали в озерце валуны, так, чтобы образовалось нечто вроде природного бассейна.

Дикси отдыхала, играя с шестью щенками овчарки, должными исполнить роли волчат, и наблюдала за тем, как вдалеке Ал соревнуется с Солом в стрельбе из лука местного туземного производства. Они не встречались уже два дня — сорок часов, казавшихся вечностью.

Немудрено, что коронный эпизод сняли почти сразу — между Дикси, плещущейся под струями водопада и следующим за ней из зарослей парнем пробегали электрические разряды. Даже смешки и хихиканье, сопровождавшие подготовку пикантных сцен прекратились. Все приумолкли, словно опасаясь, что сгустившаяся атмосфера разразиться грозой и всех присутствующих здесь сразит любовная горячка.

— Боюсь, третьего дубля они не выдержат. Этот жеребец готов ринуться в атаку прямо под моей камерой. — Предупредил Старика Сол.

— Ну и пусть резвятся. Мы уже все сделали, дорогой. — Умберто склонил к Солу седую голову: — А уж я думаю, не жениться ли на девчонке, что прибирается у меня на ранчо в вольерах? Знаешь, парень, у нас с ней кажется что-то серьезное. — Старик снял темные очки и зоркими глазами проследил за скрывшимися в цветущих зарослях героями. Тоненькая макушка дерева, возвышающаяся над кустами начала ритмично вздрагивать.

— Вот черти! — Восхищенно прокомментировал явление Сол. — Знаете, маэстро, это, действительно, нечто абсолютно дикое… Мечта!

Дикси вернулась домой. На столе ее комнаты ждала стопка книг, подобранных две работы по экономике стран Восточной Европы. Она посмотрела на агрессивно-красную брошюру «Этапы зачаточного капитализма Венгрии» с такой брезгливостью, будто увидела читающего таракана.

«Все, конец, — решила Дикси. — Мечты остались в зеленых дебрях, пахнущих ванилью и ландышем, растаяли, как фантастические облака. Надо жить тем, что всегда было, есть и будет в этой реальности — скукой и постоянным мучительным компромиссом». В тишине комфортабельного, блиставшего чистотой дома бродила Пат, сочинявшая очередные оправдания для вечно раздраженного мужа. Телефон молчал. За два дня он зазвонил лишь однажды — университетская приятельница сообщила Дикси, что Жан Беркинс скоропостижно скончался от злокачественной, бурно развившейся лейкемии.

«Бедняга Жанни…Ты не сказал мне правды даже в последнем, как оказалось, прощальном разговоре. А разве все, что ты говорил о прекрасной, вечной любви, было правдой? Эх, ты всегда был врунишкой, мой телефонный герой…» Дикси не могла плакать. Что-то холодное и тяжелое застыло в груди с той минуты, как из ее жизни ушел Ал.

В конце съемок он признался Дикси, что заявление о помолвке было трюком, должным сбить с толку психологию обывателя, млеющего перед свадебными маршами.

— Нам прощали все шалости, потому что предвкушая долгие супружеские будни. Они, в сущности, злорадствовали, воображая семейные скандалы и неизбежный развод. Ведь я, птичка не для клетки… Да и ты теперь тоже. — Ал чмокнул ее в щеку у трапа самолета. Он улетал в Лос-Анджелес, она должна была отбыть в Женеву.

В глазах Дикси метался ужас. Казалось, еще секунда и сердце разорвется от боли.

— Не улетай, — прошептала она, боясь заикнуться о своей любви. Да и что такое любовь? «Кодовое словечко брачного ритуала», как насмешливо уверял Алан. — Не оставляй меня… Я не смогу жить без тебя.

— Перестань, девочка! — поморщился Ал. — К чему эта «обязательная программа» расставаний? Ты прекрасна, горяча. У тебя впереди целый карнавал радостей. Зачем пытаться удержать отыгравшего роль Арлекина? Ну же — улыбнись, киска! Мне тоже больно, но конец — это всегда начало нового. Все лучшее, что причиталось нам двоим, мы уже слопали. Зачем же питаться объедками, когда стол полон свежих лакомств?

— Ужасно. Ты просто ужасен, ковбой. Ты — убийца. — Дикси посмотрела на него с ненавистью и пустилась наутек, расталкивая спешащих на посадку пассажиров…

Она вздрогнула от телефонного звонка.

— Детка, я во Флориде. Лежу голый в отеле и весь на взводе, — доложил, прерывисто дыша Ал. — Выпроводил сейчас ни с чем одну очень аппетитную задницу. И все из — за тебя… Вспомнил голенькую дикарку под струями водопада. Как ты смотрела на меня, Дикси! Ну скажи что-нибудь, я хотя бы приласкаю твой голос…

Дикси нажала на рычаг, оборвав связь.

7

Дикси чувствовала себя квартиранткой в большом доме, стараясь не попадаться на глаза в упор не замечавшего ее Эрика. Патриция умоляла дочь подождать, пока отец успокоится, но, кажется, сама не верила в это. Относительно примирения с отцом у Дикси иллюзий не было — они, в сущности, давно были чужими и теперь испытывали от разрыва лишь облегчение. Жаль только мать — ускоренными темпами очаровательная Патриция превращалась в скучную престарелую даму. А ведь ей всего лишь сорок два.

В день своего рождения, 23 декабря Дикси проснулась от телефонного звонка:

— Поздравляю тебя, детка! — зазвенел колокольчиком голос Пат, полный давно забытой весенней радости. С тобой хочет поговорить отец.

Дикси встрепенулась, отгоняя сон и сомневаясь в том, что правильно поняла мать, но в трубке зашуршало и непривычно мягкий голос Эрика как ни в чем не бывало произнес:

— Дочка, мы ждем тебя. Пожалуйста, не затягивай визит до вечера — дом ломится от подарков и вкусных вещей.

— Я… Я скоро приеду, папа… — прошептала впавшая в оцепенение от неожиданности Дикси.

Она находилась в этом состоянии все рождественские праздники, не в силах совместить раздваивающиеся чувства: все было именно так, как мечталось с детства, но этого просто не могло быть! День двадцатилетия, Рождество, елка, подарки, Сесиль и Маргарет, мирно беседующие у камина, Патриция, надевшая памятный браслет с бриллиантовой змейкой, Эрик…

Он пил шампанское, обнимал жену, хвастался своей дочерью и шутил! Эрик рассказывал анекдоты, раздавал подарки, и явно любовался Дикси — не возможно! Дикси постоянно щипала себя за руку, прогоняя наваждение. Но мираж счастья не желал исчезать.

Пробравшись под утро в спальню дочери, Патриция зашептала:

— Девочка, послезавтра мы уезжаем! Эрик хочет повторить «медовый месяц»… Уже две ночи мы спим вместе…

Она засмущалась, как гимназистка, запахивая плотнее новый нарядный пеньюар.

— Что?! — Дикси села в кровати и замотала головой. — Я не понимаю, ма… Честное слово, ничего не понимаю! Медовый месяц?

— Он увозит меня в Альпы. Мы поедем на автомобиле, останавливаясь в маленьких отелях, как было тогда, в наше свадебное путешествие! Мы заедем в Париж, в Вену, в Зальцбург!

— Да что случилось? — Дикси уставилась на мать. — Кто-то из нас сошел с ума…

— Похоже, похоже, детка… Но какое счастливое безумие! — Пат разрыдалась на груди дочери и та по-матерински успокаивала ее, ласково перебирая волосы.

Весь день перед отъездом родителей был сплошным великолепием. Казалось, под самый новый год наступила бурная весна — вмиг ожили парки и скверы, засияло сказочно — ласковое солнце. Патриция и Дикси посетили очень дорогой косметический салон, где Патриция провела почти половину дня, и не напрасно. Она помолодела лет на пятнадцать, вернув ту прическу, которую Дикси помнила с детства — мягкие, падающие на плечи волны светло-каштановых волос. Ее лицо сияло и трудно было понять, кого благодарить за это — мастера-косметолога, или все же Эрика, возродившего в увядающей супруге былую, уверенную в своих женских чарах, красавицу.

Объемистый «пежо», приобретенный Эриком специально для поездки, был забит чемоданами Пат. Под руководством Дикси она обновила свой гардероб, запасаясь целой коллекцией курортной одежды — от костюмов для лыжных прогулок и бассейнов, до вечерних платьев на случай интимного ужина в ресторане.

У готового к путешествию автомобиля, Пат крепко прижала к груди дочь и шепнула:

— Я буду звонить, детка.

Эрик коротко попрощался с домочадцами и решительно направился к автомобилю. Вдруг он обернулся. Его голубые глаза устремились к дому, у подъезда которого, как на фото, стояли Маргарет, Сесиль и Дикси. На мгновение в них мелькнуло что-то похожее на призыв о помощи.

— Папа! — бросилась к нему Дикси. Она хотела сказать очень многое, но только выдавила банальность:

— Будь осторожен, береги маму!

Дикси показалось, что подбородок отца дрогнул. Он судорожно вздохнул, проглатывая сжавший горло комок:

— Ну, вот и все, Дикси… Не люблю покидать дом… Будь умницей, дочка и… Прости, если я был не тем отцом… Не таким, как тебе нужен…

Губы Эрика коснулись лба дочери и Дикси прижимаясь к его прохладной, пахнущей горьким одеколоном щеке. В одно мгновение пронеслись мысли, что делает она это впервые и что отец сказал ей сейчас самое главное. Он, всегда считавший дочку обманом злодейки-судьбы, понял, что и сам обманул ее, лишив своей любви. Он догадался, что Дикси тоже могла страдать!

— С Богом, дети! — Сесиль перекрестила вслед отбывающий автомобиль и закрыла глаза. Она не хотела, чтобы растерянно моргающая, вконец обескураженная Маргарет увидела ее слезы.

Шел первый день нового года. В доме царила тишина — все ходили чуть ли не на цыпочках, говорили вполголоса, словно боясь спугнуть чудо. И опасались смотреть друг другу в глаза — Сесиль, Маргарет, Дикси. «Наверно, каждая из нас думает, что сбрендила», — догадалась Дикси, избегавшая, как и бабушки, обсуждать загадку перемены Эрика.

Звонок из Франции довершил безумие. Комиссар полиции округа Прованс сообщил госпоже Сесилии Аллен, что ее дочь и зять найдены ночью в разбившемся автомобиле.

— Они не мучились, мадам. Смерть наступила мгновенно… Мне очень жаль… Никто не виноват. Дорога была совсем пустой. Видимо, что-то произошло с машиной.

Все дальнейшее было страшным снов, от которого нельзя избавиться. Сесиль забрала прах дочери, захоронив урну на парижском кладбище рядом с могилами предков. Маргарет увезла в свое поместье то, что осталось от Эрика.

После конфиденциальной беседы с заместителем зятя, Сесиль спешно продала дом в Женеве вместе со всем имуществом, включая драгоценности дочери. Деньги же отдала на какие-то пожертвования состарившимся художникам и музыкантам.

— Конечно, я могла не делать столь щедрого жеста. Но мне хотелось расстаться с эти этапом жизни без «хвостов». Тебе, деточка, эти деньги счастья не принесли бы, — сказала она Дикси и добавила: — Ты теперь — парижанка.

Два дня утрясали адвокаты процедуру, в результате которой квартира Алленов со всей недвижимостью, включающей коллекцию картин деда, перешли во владения внучки. Сесиль отправилась в комфортабельный «Приют старости», который заранее для себя присмотрела.

— Я давно ждала этого. Ждала, когда ты вернешься в свой дом, заменив Пат… А меня в приюте встретят подруги — и Верочка и Надин уже поселились давно ждут. Когда-то мы вместе окончили пансион и славно погуляли. Повеселимся напоследок.

— А я, бабушка? Я не хочу оставаться здесь совсем, совсем никому ненужной! — Дикси почувствовала себя ребенком, брошенным в сиротском доме сбежавшими родителями.

— А ты, моя радость, и не останешься одна, — Сесиль твердо посмотрела в заплаканные глаза внучки. — И Эрика Девизо какого-нибудь к себе не подпустишь. Ты умница и знаешь, чего хочешь. Хотя, тебе будет не просто устроить свою жизнь девочка.

Сесиль оставила внучке приходящую горничную сорокапятилетнюю мулатку Лолу, служившую в доме последние годы. И еще один телефон — «на всякий пожарный случай».

— Анатоль все может, а ему скоро девяносто, — подмигнула Сесиль. — Прими от меня в наследство этого господина. Вместе с домом, Лолой и столетней пылью.

8

Дикси позволила Лоле разложить в шкафах свои вещи и устроилась в спальне, где стояла старинная, с высокими резными спинками кровать. Кремовые, расшитые бисером абажуры на лампах едва держались от ветхости, давно пожелтели обои, выцвели гравюры в латунных рамках, но Дикси решила ничего не менять в этом доме. Единственной настоящей ценностью здесь были лишь приобретенных дедом картин. Их осталось всего пять — остальные продала Сесиль, дабы оплатить пребывание в доме для престарелых.

Квартира Алленов, занимавшая третий этаж старого дома, дышала чинной, не слишком обеспеченной старостью. Трудно было вообразить, что когда-то здесь танцевали шимми и чарльзтон, разыгрывали спитчи, пили, пели, флиртовали, дурачились самые знаменитые люди парижской богемы. Теперь в комнатах царил полумрак (свет с трудом пробивался сквозь тяжелые бархатные шторы) и тишина, чуть пыльная, чуть душноватая, с привкусом валерианы и мускатного ореха — печальная тишина старого дома, давно пережившего пору расцвета.

До весны Дикси просидела дома, читая старые журналы, бренча на прекрасном фортепиано, а также совершала длительные прогулки по тихим музеям, паркам и малолюдным улочкам Парижа. Тайно она ждала лишь одного — зова Умберто Кьями. Расставаясь с актерами, Старик сказал, что непременно будет снимать продолжение «Берега мечты». Ради этого стоило пожить впроголодь. Произношение Дикси приобрело парижскую мягкость и скоро она сама почувствовала себя парижанкой. Но не из тех юных прелестниц, что мотыльками порхали в ярком свете ночной жизни, а доживающей век старухой.

Однажды в марте неожиданно для себя Дикси купила большой пучок прохладных влажных фиалок и, прижимая его к груди, прошлась по Монмартру. Длинное пальто из серой фланели, скрутившиеся от мелкого дождика завитки у висков, мечтательный взгляд…

Лица встречных мужчин озарялись внезапным восторгом.

«Дивная, дивная, чудесная, великолепная…» — шлейф комплиментов сопровождал отрешенно шагавшую сквозь дымку Дикси. С ней пытались заговорить, но робко — уж очень отрешенный вид был у юной красавицы. Дикси, сама не сознавая того, сыграла святую синеглазую Мадонну, увиденную некогда в ее облике безумным Купом.

Вечером она позвонила девяностолетнему Анатолю.

— Я знаю про вас все, — напевно произнес бархатный баритон. — И даже то, что вы нуждаетесь в помощи.

— А мне известно, что вы все можете. И прежде всего — устраивать дела беспомощных дам. — Парировала Дикси и они рассмеялись.

По протекции Анатоля Преве — бывшего друга деда, бывшего известного художника и шоу-мэна, Дикси стала актрисой того театра, где некогда два сезона отыграла Пат. Маленький театр продолжал традиции серьезного, классического искусства, заложенные реформаторами французской сцены в самом начале XX века. Здесь играли Корнеля, Расина, Шекспира и старинные фарсовые комедии.

Дикси отличилась в лирических ролях. Учитывая размеры зала и немногочисленных зрителей, аплодисменты пятерых — десятерых энтузиастов классического искусства, принадлежавших к кругу старой интеллигенции, приравнивались к грандиозному успеху.

Когда Дикси узнала, что Умберто Кьями заявил о своем окончательном уходе из режиссуры, она решила, что с кино все кончено. Это случилось на второй год ее парижской жизни, а вскоре в пансионе для престарелых умерла бабушка Сесиль, как бы завершив эпоху прощания с прошлым.

Дикси пыталась представить свое будущее. Она думала то о прочном замужестве, то о легкомысленных путешествиях, зная заранее, что ее планы остаются, как правило, пустыми фантазиями. Через месяц после двадцати трехлетия она снялась в эпизоде серьезного исторического фильма, оставила сцену и вновь размечталась о кинокарьере. Вокруг жужжал рой новых друзей и поклонников, увлекая в скоропалительные романы. Пару раз Дикси казалось, что она готова привязаться и, возможно, даже полюбить. Один претендент на ее сердце был прочно женат, другой оказался наркоманом. Изнемогая от обиды, отвращения и жалости, Дикси сделала неудачный аборт и тяжело переболев, заперлась дома.

Двадцати пятилетие Дикси отпраздновала одна, отключив телефон и не подходя к звонившему домофону. Наутро следующего дня, пришедшая убирать квартиру после шумного банкета Лола была явно разочарована.

— Ни гостей ни подарков?! Ох, не нравится мне все это. И госпоже Аллен, знай она такое дело, не понравилось бы. Пить в одиночестве, да еще в день рождения! Это самое последнее дело. — Лола убрала полную окурков пепельницу и недовольно покрутила полупустую бутылку коньяка. Дикси сидела у окна с отсутствующим взглядом, тупо считая проходящих по улице дам в красных беретах. В этом сезоне все просто сговорились — даже здесь на бульваре за час показалось больше десяти «красных шапочек». Она боялась задуматься о серьезном. Казалось, вывод напрашивался только один и лишь один выход брезжил в конце тупика. Жизнь не удалась, а чего же трястись над плохонькой жизнью! Ее следует прожигать! А прежде всего — делать себе подарки.

Дикси пригласила человека, который давно ждал этой минуты и прибыл сразу же, отягощенный толстым бумажником. Коллекционер увез две картины из наследия деда, а Дикси велела Лоле привести в порядок светлый весенний костюм от Шанель, забытый в шкафу с прошлой осени, и занялась собой.

Свежевымытая золотистая волна вьющихся волос, легкий макияж, скрывающий бледность и прелестная юная женщина выпорхнула на апрельскую улицу.

— Я скоро вернусь с подарком, жди меня, старушка, — предупредила она Лолу. Раз в четверть столетия право на приз имеет всякий человек, даже родившийся под несчастной звездой.

Через час, привлеченная настойчивыми автомобильными гудками, Лола выглянула в окно — прямо перед домом в шикарном новеньком автомобиле сидела Дикси, призывно махая ей рукой. Накинув жакет поверх домашнего платья с кухонным фартуком, толстуха сбежала вниз и остолбенела, с широко разинутым ртом. Зубы у Лолы торчали вперед, как штакетник развалившегося забора и сейчас ее глянцево-шоколадное лицо отражалось в полированных боках автомобиля рядом с золотым, вытянувшемся в прыжке ягуаром.

— Красотища какая! — она всплеснула руками, не решаясь занять место рядом с водительницей.

— Едем кутить. Только сними, пожалуйста фартук. А то еще подумают, что ты работаешь у меня горничной. — Засмеялась Дикси, пребывавшая в отменном настроении.

Дорогая покупка бодрит. Бессмысленно — экстравагантный поступок поднимает тонус. А обладание роскошным автомобилем изменяет статус женщины.

Хозяйка «ягуара» не могла жить затворницей. Выезды, пикники, веселые путешествия по Европе — все было в ее власти этим летом. А зимой, воспользовавшись новым знакомством, она снималась в Риме. Вначале в костюмной исторической ленте, потом в фильме о первой мировой войне. Деньги придавали уверенности в себе и Дикси стала думать о том, чтобы вернуть одну из проданных картин. Но вместо этого пополнила гардероб хорошими шубами, без которых преуспевающей актрисе просто не в чем появиться на людях.

Романы Дикси приобрели деловой характер. Она охотно подхватывала тон необременительной и пылкой «творческой партнерши» работавших с ней режиссеров, но упорно отклоняла предложения руки и сердца. Уж не брать же в мужья, в самом деле, какой-нибудь итальянский вариант незабываемого Курта Санси?

Увы эти мужчины, блиставшие в свете софитов, неизменно теряли пыльцу со своих крылышек, перенесенные в атмосферу житейской реальности.

Приехав на пробы в Рим, Дикси снимала номер в средней руки отеле, вместо того, чтобы стать хозяйкой комфортабельной виллы. Продюсер фильма предложил Дикси свой блестяще отреставрированный дом, свое потрепанное шестидесятилетнее тело и руку с обручальным кольцом. Она предпочла сохранить независимость, затягивая отказ до той минуты, когда, подпишет контракт на роль медсестры в очень серьезном, высокохудожественном фильме об итальянском Сопротивлении. Подпишет и заявит Кармино:

— Я так занята работой, что забываю решительно обо всем. Разве я что-то обещала тебе, милый?

9

Чак Куин приехал в Рим из Голливуда, где безуспешно пробовал пробиться на экран. Сын фермера из Миннесоты со школьных лет бредил кино, оклеивая фотографиями актеров стены своей комнаты. Чарльзу повезло — он вымахал верзилой, имел широкую улыбку, излучающую простецкое обаяние и густую смоляную шевелюру, всегда казавшуюся небрежно всклокоченной. В армии Чак поднакачал мускулатуру и даже получил приз на конкурсе культуристов. Девушки, липнувшие к сексапильному

парню, как мухи на мед, подкрепили убежденность Чака, что он готов к завоеванию экрана. Но в Голливуде таких как он оказалось полным-полно — белозубые копии Шварценеггера заполонили приемные всех киностудий. Один из киношников, проникнув неожиданной симпатией к застенчиво потевшему в своей армейской амуниции парню, отправил его с рекомендательным письмом в Рим к своему приятелю, набиравшему актеров для фильма из военных лет. Но и тут ничего не вышло. Приятель голливудского коллеги заявил, что уж лучше снимать настоящее бревно, чем бревно в форме капрала.

Послав его куда подальше, багровый от обиды парень выскочил из павильона, где проходили пробы. Денег у него хватало лишь на дорогу домой и хороший обед с сосиской и пивом. Конечно, оставалась надежда подзаработать — уверяли же, что в киномире полно престарелых богатеньких дам, ищущих кому бы отдать лишние монеты и свои перезрелые прелести. Войдя в пиццерию на территории студии, Чак воинственно огляделся, выискивая необходимую миллионершу.

— Эй, иди сюда! — поманила его сидящая за столиком золотоволосая девушка. Чак повиновался, рассматривая ее лицо, казавшееся знакомым. Впрочем, здесь, на территории «фабрики грез», все красотки могли оказаться звездами.

— Я тебя заметила там, в павильоне. Я пробуюсь на роль в этом фильме. — Девушка налила себе минеральную воду. Перед ней стоял начатый овощной салат и тарелка с ломтем горячей пиццы. — Закажи себе что-нибудь покрепче. Я же вижу — тебя вышибли. — Дикси. — Представилась девушка и Чак подумал, что ей не меньше двадцати пяти и что она решительно кого-то напоминает.

— Дикси Девизо. Ты, наверно, танцевал под «Берег мечты».

Чак подскочил:

— Вспомнил! Ух ты! «Берег мечты», «Королева треф» и еще… Он недоуменно замолк, соображая, сколько же лет той, в которую он влюбился еще низкорослым тщедушным школьником.

— Не напрягайся. Больше ничего серьезного не было. И мне еще не семьдесят лет. Всего навсего двадцать восемь. А тебе?

— Двадцать один. Скоро исполнится, — покраснел он, отчетливо вспомнив, что не только танцевал под «Берег мечты», но и приобретал свой первый сексуальный опыт, глядя на портрет полногрудой «дикарки», едва прикрытой куском леопардовой шкуры.

Пока они жевали сосиски со спагетти в дешевом кафе, Чак смотрел в рот кинозвезде. А когда в завершении скромной трапезы та небрежно звякнула ключами своего новенького «ягуара», Чак аж поперхнулся жидким кофе. И перевернул подобно герою «Ночного ковбоя», бутылку кетчупа себе на гульфик. Захохотав, звезда быстро прилепила к аварийному месту бумажную салфетку, а парень покраснел до корней волос. Ох, какая же это была свирепая краска! Чаки не умел быть смешным и жалким, тем более, что ладонь красотки, прижатая к брюкам, обнаружила явную заинтересованность кавалера к даме.

— Придется подвезти. Боюсь, на улице тебя арестуют — здесь не принято мазать красным гульфик. Только у террористов. — Улыбнулась Дикси.

— У меня очень плохая гостиница, — соврал Чак, оставивший чемодан в камере хранения аэропорта.

— Я тоже живу далеко не шикарно. Но душ и горячая вода есть. Устроим хорошую постирушку.

Они покатили прямиком через центр Рима, любуясь вечным городом, как заезжие туристы. Дикси кое-что комментировала, а Чак вертел головой, не забыв положить ладонь на мое колено, да еще сдвинуть повыше легкий подол.

Ладонь Чака под юбкой клеш оказалась горячей и вовсе не робкой, в отличие от ее владельца. К тому же она лучше ориентировалась на местности, чем Дикси в географии итальянской столицы. Через полчаса они лежали в скрипучей кровати тесного номера. Отель звезды не поражал воображения. Зато при номере имелся душ и никто не колотил в стенку, если соседям вздумалось пошуметь. Здесь многие увлекались этим.

Чака никто не назвал бы в постели неумелым или безынициативным. Но прежде всего, он был жадным солдатиком, получившим короткую увольнительную и сумевшим подцепить на местных танцульках грудастую деваху. Они сразу оценили друг в друге достойных партнеров и смекнули, что дело не ограничится одним свиданием.

А еще через час Дикси поняла, что вновь встретила Ала. Только они перепутали время, поменявшись возрастом и опытностью — Алану Герту тогда было двадцать восемь и он знал о сексе все, а Дикси, Дикси была просто девчонкой.

Чарли оказался очень забавен. Простоватого мальчишку, млеющего перед недосягаемой кинодивой, поминутно оттеснял уверенный в своей силе мужчина, властно стремящийся к обладанию. Конечно же, Чак родился наглецом и победителем, но пока еще лишь догадывался об этом.

Дикси рассматривала лежащего с закрытыми глазами парня, оценивая свое новое приобретение. Сильное тело смуглого брюнета, еще не покрывшееся зрелой растительностью было прекрасно здоровой свежестью и точностью пропорций. Лицо из тех, что нравится кинокамере: подчеркнуто тяжелый подбородок, слегка приплюснутый нос боксера в сочетании с приметами ангельской красивости — пухлыми капризными губами, длинными женственными ресницами и живописными кудрями — создавали своеобразный «букет», называемый шармом.

— Порочный ангел. Мой порочный ангел, — чуть слышно шепнула Дикси, склонившись над дремлющим дружком. И поцеловала его в лоб, словно скрепляя печатью формулировку. Ресницы парня дрогнули. Не открывая глаз, Чак прижал Дикси к себе, спрятав лицо в горящей ложбинке тяжелой груди.

— Они у тебя настоящие? — пробормотал он, ловя губами соски. — Я имею ввиду — это не силиконовые?

Дикси рассмеялась:

— А разве ты еще не понял?

— Н-нет… — Чак изучающе помял нежные полушария.

— Раз ничего не понял, значит обмана нет.

— Потрясающе! — Восхищенно сверкнул он глазами. — Ты настоящая звезда! Я думаю, у секс-бомбы все должно быть настоящим… — Чак облизал губы и задумался. — Я ведь тоже гормоны не глотал — честно качал мышцы. Когда тренажеров не было — таскал камни. — Сжав кулаки, он продемонстрировал мышцы торса. — Но киношникам я не нравлюсь.

— Глупости, ты еще ничего, в сущности не пробовал по настоящему.

…Над Римом сгущались поздние летние сумерки, а любовники и не подумали о расставании, не заметив пролетевшего времени. Лишь голод напоминал о приближающемся ужине. Бутылка кислого «рислинга», обнаруженная в холодильнике, была почти пуста. Разлив в простые стеклянные бокалы оставшееся вино, Чак вышел на балкон.

Его ноздри жадностью втянули дымно-сухой воздух большого города. Над крышами столпившихся домов поднимались, словно паря в вечернем воздухе, светящиеся купола и шпили соборов, шумел и переливался глянцевым блеском бегущий в ущелье сверкающих витрин поток автомобилей.

Чак крепко сжал зубы, выпятив упрямый подбородок. Дикси видела его профиль, четко вырисовывающийся на чистейшей эмали зеленоватого небосклона. Обнаженное тело с бокалом в небрежно откинутой руке приняло позу статуи. Такими гордо-непреклонными, уверенно-задумчивыми, отливают из бронзы победивших героев.

В том, как он стоял, небрежно держа на отлете стакан дешевого вина, игнорируя многооконное любопытство соседнего дома и даже не пытаясь скрыть свое физическое великолепие, как, прищурив зоркие глаза, изучал уходящий к площади Дель Попполо помпезный проспект, ощущалась уверенность завоевателя. Подобно молодому Бонапарту, Чарли уже видел этот город у своих ног.

Дикси показалось, что в лице Чака судьба дает ей шанс поквитаться со всеми, кто не оценил ее как женщину и как актрису. «Я сделаю этого парня знаменитым собственными руками, — решила она. — А кроме того, он станет для меня тем, чем не захотел стать Алан Герт — единственным, восхитительным, неутомимым возлюбленным!»

10

Впервые Дикси занялась благотворительностью. И оказалось, что устраивать карьеру другому, намного проще, чем свою собственную. Чакки нельзя было обвинить в чрезмерной гордыне или щепетильности. Простодушие и уверенность в себе делали его неуязвимым для уколов мелкой зависти и не удовлетворенного тщеславия.

Он поселился в ее парижской квартире, сразу заявив:

— Пока я на нулях, могу воспользоваться твоей добротой. Потом сочтемся, Дикси. — Больше к вопросу о деньгах Чак не возвращался, получая в дар все необходимое — одежду, пищу, знакомства и даже возможность совершать частые поездки.

Благодаря Дикси, снимавшейся в Риме, Чак получил эпизодическую роль в боевике, а затем вновь оказался в Голливуде, где снова при содействии Дикси мелькнул в кадре. Почти пол года тщетных попыток прорваться в герои — невыносимо долго для строптивого гордеца и совсем пустяки для того, кто твердо знает: «Я вам еще покажу, братцы!» Тем более, что жизнь, которую вел Чак, казалась ему потрясающей.

В Париже Дикси поставила все сразу на широкую ногу. Продав оставшиеся картины, она привела в порядок квартиру и широко распахнула ее двери для всех, кто представлял деловой интерес в киномире. Пестрая волна любителей богемных тусовок приносила небогатый улов — по настоящему влиятельных людей среди гостей Дикси было немного. Но атмосфера ночных пиршеств, переходящих в круглосуточные кутежи настолько волновала провинциального паренька, что Дикси и сама получала неожиданное удовольствие от давно опротивевших безрассудств. Ей нравилось являться предлогом вожделения для роящихся вокруг мужчин, возбуждая тщеславие Чака. Он не сомневался, что несравненная Дикси принадлежит только ему, поднимая высоко над соперниками. Столь же приятной была победа Дикси над потенциальными конкурентками. Она не ошиблась — женщин тянуло к Чаку. На фоне изощренных, пресыщенных и порочных парижан, деревенский увалень лучился свежей, как парное молоко, силой, наивным добродушием и естественностью фольклорного героя.

— И где ты откопала такое чудо! — восхищенно закатывала глаза перезрелая лирическая актриса Эльза Ли. — От него пахнет скотным двором и стогом сена! Ощущение такое, что трахаешься в амбаре или в скирде под звездным небом. Причем — с целым табуном юных жеребчиков! — С выражением святой наивности она посмотрела на вмиг протрезвевшую Дикси. — Это я мечтаю, разумеется! А что, точно описала твоего дружка, Дикси? — Эльза испустила длинную трель своего безумного смеха, которым некогда прославилась в роли Офелии.

«Ужасно. Но вообще-то — неизбежно». — Решила Дикси. Она вовсе не предавалась иллюзиям о неизменной верности Чака. Когда-нибудь он уйдет, отправившись на покорение других вершин и сказав ей на прощание нечто подобное тому, чем пытался утешить свою покинутую подружку Ал.

— Не оставляй меня, Чакки! — взмолилась той же ночью, изнемогая в объятиях любовника Дикси. — Я не хочу другого…

Она обвилась вокруг сильного тела, не выпуская его из себя и пытаясь задержать финал. Чак послушно притих, вжавшись в нее, слившись в единое целое.

— Вот видишь, милая, я весь твой… — едва слышно прошептали в тишине горячие губы. Они затаили дыхание, прислушиваясь к тому, как стучит по жестяному карнизу дождь и к некому пульсирующему зову, нарастающему в чреве. Плоть требовала своего, она вопила, заглушая все остальное — мысли, чувства, пытавшиеся сопротивляться. Удары Чака были полны сокрушительной ярости — тело Дикси ринулось навстречу, моля об уничтожении. «Исчезнуть, раствориться в нем». — Мелькнула последняя, огненная вспышка…

— Может быть, наслаждение это именно то, что стремится стать бесконечным, но неизбежно приходит к концу? — спросила воцарившуюся тишину Дикси. Она знала, что Чак уже спит, а если бы и слышал ее, то все равно бы не понял.

Они расстались совершенно естественно — так повзрослевший сын выпархивает из-под родительского крыла. Забота и опека ему уже не нужны. Дикси подготовила разрыв своими руками, торопя его, как финал плотского наслаждения. Она подарила Чаку ощущение зрелой опытности, возникшее от сознания власти над ней и над теми людьми, которыми окружила себя общительная парижанка.

Приложив все усилия, чтобы ее протеже заметили, Дикси отправила преображенного Чака в Америку и скоро получила телеграмму: «Получил что хотел. Чарльз Куин».

Так теперь звучало имя Чака, которому предстояло в короткий срок стать не менее популярным, чем Сталлоне, Ван Дамм или Шварценеггер.

Чарльз Куин стал героем целой серии похожих друг на друга лент о приключениях лихого сержанта. Сценарии писались специально для него, а зрители нетерпеливо ждали появления нового фильма с участием полюбившегося героя. Двадцатидвухлетний Чак Куин стал голливудской знаменитостью о которой с упоением сплетничала пресса. Однажды, следившей издалека за карьерой Чака Дикси, попалась статья, рассказывающая о фильме с участием двух звезд — молодого Чака Куина и зрелого мастера Алана Герта. Вместо того, чтобы порадоваться, Дикси напилась, а это всегда получалось у нее очень скверно: короткая эйфория сменялась полной апатией и отвращением к жизни.

— Не годится так, девочка, — сокрушалась Лола, вынося пустые бутылки. — Позвала бы кого-нибудь, как прежде. И почта нераспечатанная лежит и телефон разрывается… — Она озабоченно смахивала пыль пушистой щеточкой, отчего в солнечном луче, пробивающемся сквозь задернутые синие шторы, плясала мерцающая пурга. Мулатка недавно похоронила старшую сестру и теперь жила одна, жалея и опекая невезучую хозяйку. Зубов у Лолы осталось совсем мало, а трикотажные юбки чуть не лопались на массивных тяжелых бедрах.

— Ведь чувствую, обыскались тебя в кино, обзвонились. Э — эх… Такие пройдохи, чувырлы намазанные как королевы устроились. А тут… Уж и не знаю, кому на тебя пожаловаться, где управу найти. Мадам Сесиль, царство ей небесное, думаю, там, наверху все глаза выплакала на тебя глядучи…

Дикси нехотя поднялась с измятой кровати и, ни слова ни говоря, захлопнула в гостиную дверь. Дела и впрямь обстояли неважно. «ягуар» продан, гардероб давно покинули холщовые чехлы с шубами. За последний месяц платить Лоле было нечем, а главное, не хотелось и пальцем пошевелить, чтобы продержаться на плаву. Затерянная в пустыне холодного океана, Дикси пренебрегала брошенными ей спасательными кругами и пришедшими на помощь шлюпками. Обессилевшая, озлобленная она ждала золотого трапа, спущенного к ней с борта белоснежного лайнера. Ждала напрасно, ненавидя себя за это.

В один прекрасный майский день под окнами Дикси остановился сверкающий новеньким никелем «альфа-ромео». С третьего этажа было видно, как стройный брюнет в светлом спортивном костюме, скользнув по фасаду прищуренными глазами, вытащил с заднего сидения сверкающий целлофановый сверток, и захлопнув дверцу автомобиля, легко взбежал по ступенькам, ведущим в подъезд. Дикси отпрянула от окна, панически оглядывая себя в зеркале — поздно. Ничего уже не успеть — тени под глазами, небрежно подколотые, нечесаные волосы, мятый, далеко не шикарный атласный халат. Она сунула в тумбочку начатую бутылку «бренди» и блюдечко с засохшим бутербродом. Сбросила растоптанные домашние тапки и прямо так — босая и растерянная поспешила на зов бронзового колокольчика к входной двери.

Чак успел сорвать хрустящую бумагу и шутливо выставил вперед огромный букет алых роз, пряча за ним лицо. Дикси не взяла цветы, сраженная давним воспоминанием — так же, скрываясь за охапкой роз, стоял за ее дверью Курт Санси.

Чак опустил цветы и пожав плечами улыбнулся:

— Это я. Можно войти?

Его явно обескуражил ее вид и Дикси разозлилась. Она всегда злилась, когда кто-нибудь заставал ее не в форме. И уж меньше всего ей хотелось продемонстрировать свое плачевное состояние Чаку.

— Мог бы и позвонить. Заходи, — проворчала она, пригласив нежданного гостя в комнату.

Вскоре, сидя с Чаком в полутемной гостиной, Дикси поняла, что ее бывший возлюбленный не слишком внимателен. Он целый час взахлеб рассказывал о себе, не задавал вопросов и, кажется, не замечая произошедших с ней перемен. Когда каминные часы пробили пять, Чак поднялся:

— Извини, я в Париже проездом. Специально заскочил повидать тебя и сказать кое-что. — Чак замялся и сквозь браваду удачливого киногероя проглянул прежний провинциальный капрал. Он даже передернул плечами, словно дорогой, небрежно заношенный костюм давил ему подмышками.

— Дикси, я, вроде, на коне… Ну, ты знаешь. — Впереди прорва работы — меня рвут на куски… У тебя легкая рука, мне все время везет. — Он сглотнул и посмотрел ей в глаза: — Я не слишком уж внимателен, но всегда помню, что сделала для меня ты. Даже когда бываю свиньей… а это бывает нередко…

— Прекрати. Разве я жду благодарности? Нам было хорошо вместе. Я рада, что добилась своего — твоя карьера только начинается. Ты не подкачал, Чакки! — Дикси играла роль «славного парня», «старшего друга», бескорыстно радующуюся чужому успеху. И как только ей могло прийти в голову, что этот парень, возникший с цветами у двери, тут же потащит ее в кровать? Все кончено, в какой бы блестящей форме не встретила его Дикси. Она поднялась:

— Ну что ж, спасибо за визит, милый.

Чак стоял опустив руки по швам и рассматривал вытоптанный ковер под ногами. На столике с кладбищенской грустью опустив головы, снопом лежали розы.

Дикси сделала два шага к двери, Чак — шаг в сторону, преграждая ей путь.

— Что еще? — она стояла рядом, почти касаясь его грудью.

— Я хочу тебя, — сказал Чак, но не поднял рук, не забросил их ей на плечи. Сдержавшись, чтобы не повиснуть не его шее, Дикси засунула руки в карманы:

— Как-нибудь в другой раз. Я уже опаздываю на деловое свидание. — В ее голосе звучала спокойная насмешка.

Ей показалось, что гость облегченно вздохнул, направляясь к выходу.

— Чао, милая, — он оглянулся уже с лестницы: — Может, тебе нужны деньги?

— Глупышка, мне ж их девать некуда, — она беззаботно помахала ему и стояла на лестничной площадке до тех пор, пока внизу не хлопнула парадная дверь.

11

На низкий столик из толстого малинового стекла легла папка с газетными вырезками. Руффо Хоган прихлопнул ее маленькой пухлой рукой и посмотрел на собеседников с видом человека, знающего ответы на все вопросы.

— Как видите, шестнадцать лет назад фильм Кьями произвел впечатление своей откровенностью. Беднягу освистали поборники целомудрия, обвиняя в старческом сластолюбии. Он так и ушел на покой отказавшись от съемок второй части.

Руффо взял бокал с фруктовым коктейлем и нежно прильнул к соломинке. Его гости отдавали предпочтение более крепким напиткам. Графины с коньяком и бренди золотились рядом с вазой, наполненной фруктами.

Заза Тино и Сол Барсак явились с деловым визитом на виллу Руффо Хогана в районе творческой элиты Рима, чтобы обсудить итоги проведенной компании по раскрутке Дикси Девизо. Весь сентябрь они просидели в городе, проклиная жару, задымленную атмосферу столицы и ее жителей, предпочитавших кинематографу более прозаические развлечения.

— Сейчас в кинозал никого калачом не заманишь. Рисуй на афише хоть десять звездочек. Кого здесь волнует этот «Берег мечты» — сентиментальная возня вокруг патриархальных комплексов старого пердуна Умберто. «Колдунья» с Мариной Влади намного тоньше и то — окончательно списана в архив. Помню, как от «Последнего танго» Бертолуччи цензура прямо взбесилась. Теперь этой, так называемой, эротикой, не смутишь даже пятиклассника. — Заза осмотрел владения Руффо с плохо скрываемым отвращением. Это был дом очень состоятельного и чрезвычайно неординарного в своих эстетических запросах человека. Но сразу становилось ясно, хозяин отличается не только не традиционная ориентация в сексе но и серьезными амбициями в области авангардного искусства.

Вокруг террасы, на которой восседала компания, сгруппировав круглые бледно-розовые, отчетливо имитирующие ягодицы кресла, располагался небольшой сад. Тщательно ухоженные газоны представляли собой пародию на роскошные дворцовые парки эпохи барокко. Только копии классических статуй были сделаны из цветного пластика малиновых и лиловых тонов. Единственной натуралистической деталью на игрушечных телах оставались как раз те места, которые во времена неоклассической стыдливости прикрывали фиговыми листами. Причем и лирические и женские фигуры имели огромный, как из магазина секс-принадлежностей, гуттаперчевый фаллос.

В гостиной и комнатах, через которые прошли гости выдерживался тот же стиль претенциозного эротического эпатажа. Такой дом мог принадлежать богатой нимфоманке, стоящей на учете у сексопатолога. Автором дизайна был сам Руффо.

— Вы можете пускать к себе в сад экскурсии, синьор Руффо. Думаю, желающих будет не меньше, чем на виллу Боргезе, — сквозь зубы процедил сомнительный комплимент Соломона Барсака. Он не хотел ссориться с «хамелеоном-стервятником», но помимо воли при виде гнездышка критика, его рот наполнился слюной отвращения. Порой Солу — человеку далеко не щепетильному в вопросах интимной жизни, казалось что он с наслаждением передушил бы всех гомиков, а заодно — сраных авангардистов, спекулирующих собственной, сомнительной смелостью.

— Признаюсь, я горжусь своей известностью, как дизайнер — все эти штучки — плод моего личного воображения, — Руффо распахнул ворот нежно-сиреневой почти прозрачной блузки. У себя дома он мог позволить то, что никогда не делал на публике — открыто демонстрировать гомосексуальные пристрастия. — Да, Заза, народ жарится на пляжах, народ крутит порнушку по видаку, народ пренебрегает большим искусством… Но полемика, затеянная мною в прессе не прошла даром. О Дикси Девизо вспомнили уже в трех статьях. «Тело, воспетое Умберто Кьями, разлагалось в выгребной яме отходов киноискусства!», — слезно восклицал я. И получил поддержку коллег!

— Сомневаюсь, что кого-то колышат твои вопли. Секс на экране перестает быть гарантом кассовых сборов. Насилие и кровь нынче идут на рынке куда лучше. — Заза самодовольно улыбнулся. Его последний фильм — зубодробительный трехчасовой триллер вызвал в киномире бурю эмоций и принес огромные доходы.

— Ты и вправду, перебрал, Заза. От твоих мясорубок, сенокосилок и прочих орудий истребления плоти попахивает клиникой. Боюсь, если станешь продолжать в том же духе, могут появиться санитары со смирительной рубашкой. — Очаровательно улыбнулся Руффо, осторожно очищая персик серебряным ножичком.

— Дурацкая шутка, Руффо. Каждому хрену ясно, что это коммерция, борьба за кассу. Кровь сегодня «покупают» лучше, чем секс и я предлагаю ходовой товар. — Взвился Заза. — Лично меня вся эта фигня совершенно не колышет. Пятилетних девочек я в унитазе не топлю, кошек не насилую, а засыпаю под Вивальди. Да и то — после длинной молитвы.

Заза передернулся, скользнув взглядом в сад.

— Да и такой мерзости, между прочим, в доме не держу. Похоже на бордель для старых онанистов, Руффо.

Руффо побагровел. Его просвечивающаяся сквозь жидкие пряди плешь повторила малиновую окраску стола. Теперь вся его оплывшая к полному заду фигура, точно соответствовала цветовой гамме интерьера.

Соломон втайне мечтавший увидеть драку Зазы и Руффо, решил замять конфликт — ему стало жаль потраченного дня. Да и работа в Лаборатории экспериментального кино предстоит интересная и к тому же великолепно оплачиваемая.

— Я бы хотел задать один вопрос, господа, — Сол даже привстал, предотвращая движение сжатых кулаков Зазы. — Мне все же любопытно, а что станем продавать мы? Чем, собственно Лаборатория или, короче — «Фирма Л», собирается сорвать кассу? Мы только что совместными усилиями подвели черту: секс не в цене. Женщина, как заметил в своей статье Руффо, утратила нечто таинственное, интригующее, запретное. Ну, то, что было в малышке Дикси и что умел запечатлеть на пленке Старик, с моей между прочим помощью.

Соломон вздохнул — длинные философские монологи не были его страстью. Но ситуация вынуждала придерживаться определенного уровня.

— За этим мы и собрались, Сол. — Руффо встал, задернул полосатую полотняную штору, скрыв от глаз сад. — Подвожу итоги подготовительного этапа, одновременно отвечая на ваши вопросы. — Руффо одел очки с круглыми стеклами, которыми пользовался в официальных случаях.

— Мне удалось поднять общественное киномнение на защиту «вечных ценностей» — высоких нравственных идеалов, моральной чистоты, поэтических средств выразительности и прочих соплей. Одновременно я напомнил о нашем «объекте». Я сделал мадемуазель Девизо символом опасной прогрессирующей болезни киноискусства, возвел ее на пьедестал мученичества, не забыв при этом разжечь низменные страстишки умелым напоминанием о ее порно — подвигах. Теперь, как я понимаю, настало время браться за работу Зазе.

— Руффо всегда подставляет меня, не отвечая на вопросы прямо. Изволь, Руффино я отвечу Соломону: мы собираемся продавать, вечные ценности, замешанные на крови. — Решительно ринулся в бой Заза. Руффо Хоган вскочил, сильно толкнув заскользивший на мраморных плитах стол. Звякнули бокалы, упало на пол и брызнуло во все стороны осколками фарфоровое блюдце с бисквитами, которое «хамелеон-стервятник» поставил исключительно для себя.

— У тебя сдают нервы, Руффино. Могу порекомендовать хорошего врача. — Заза отодвинулся от стола, взяв в руки бокал «бренди». — Сол, ты станешь нашими глазами и нашей совестью. Твоя камера зафиксирует то, что должно, на наш взгляд, открыть для кино запасной выход — выход к подлинной человечности…

Руффо зааплодировал:

— Браво, маэстро! Речь для открытия презентации нашего будущего фильма! — Он явно вздохнул с облегчением и приласкал Зазу одобрительным взглядом:

— В конце недели я собираю всех членов нашей «Фирмы Л» для оглашения творческого манифеста. Пока же очень прошу всех нас, то есть присутствующих здесь лидеров задуматься над тем, кто исполнит в нашей ленте главную мужскую роль. Дело в том, что я не хочу подключать к выбору героя то есть — объекта номер два всю группу. Тем более, что требования к герою несколько иные, но сходящиеся в одном… — Заза вопросительно посмотрел на Руффо, словно спрашивая о том, как далеко он может зайти в своих откровениях. Уже было решено категорически, что Соломон Барсак — идеальный исполнитель, но до известного придела. Он должен играть в темную, повинуясь направляющей его руке и не подозревал об истинных планах шефов.

— Да, нам кажется, что партнера Дикси не надо искать в среде профессионалов. Хотя этот мужчина должен представлять собой несомненный интерес. Ну, допустим — политик, бизнесмен, ученый. Масштабная, исключительно цельная в нравственных отношениях личность. Внешность, шарм, сексапильность… — Руффо задумался и принял решение:- не обязательны.

— Это еще как так? Выбирая себе партнеров, Руффино, ты более придирчив. Считаешь, что нормальные сексуальные мужики могут только трахаться как кролики, ничего не смысля в больших чувствах.

— И даже вонять козлом, — намек Руффо был слишком прозрачен. Заза засопел, раздувая ноздри, но сумел сдержать злость.

— Ладно, благовонный ты наш… Нам надо продержаться вместе от силы семь месяцев. Так вот, Соломон, это уже, в основном, твоя задача. Героя будем выбирать не мы, а твоя камера, ну и, конечно, мадемуазель Девизо. Главное — не перегнуть палку — ведь мы имеем дело с тонкой материей. Никто пока еще не знает, что есть такое Большая любовь. Хотя всякий берется судить о ней.

— А если подумать насчет Алана Герта или этого Чака Куина, которого, по большому счету, сотворила Дикси… — начал Соломон, но был остановлен мученической гримасой Руффо.

— О, Соломон, умоляю тебя… Разве эти жеребчики способны на что-либо, кроме элементарного животного совокупления?

— А мне кажется, можно попробовать раскрутить этих ребят. Как ты думаешь, Сол? Ну хотя бы попробовать, ведь пока более удачной кандидатуры не видно… — задумался Заза.

— Ладно, ладно, не паникуй раньше времени, — великодушно успокоил его Руффо, боясь, что Соломон сумеет о чем-то догадаться из откровений Тино. — А каковы мои задачи на ближайшее время? Ну, разумеется, кроме полного обновления своего жилища к твоему следующему визиту.

— Будет, Руффино. Заметь, я даже не попросил тебя показать ванную комнату — уж там-то ты, наверняка, припрятал самое сокровенное. В следующий раз, дорогой.

Они распрощались у шикарного автомобиля Зазы. Сол адресовал хозяину хмурое «Чао». Руффо нежно чмокнул Зазу в кудрявый висок. Заза сморщил нос, подняв дыбом жесткие волоски на его хребте:

— Вечер был прелестным. Почти семейная идиллия, — он хмыкнул. — А кстати, что ты думаешь насчет банкира с фамилией Скофилд? Может, стоит вернуть его нашей капризной звездочке? Серьезный малый и чрезвычайно положительный. Такой способен пустить себе пулю в висок…

— От растраты, но не от любви! И она это прекрасно знает, — зло буркнул Руффо, спешно захлопывая дверцу автомобиля и тем самым прекращая опасные шуточки Тино.

12

Лола сияла, словно получила к пятидесятилетию поздравление президента республики. Ее улыбающееся лицо могло бы испугать кого угодно, особенно в темноте. Но только не Дикси. Вскочив с дивана, служившего в последнее время местом ее постоянного прибежища, она обняла мулатку и протянула ей приготовленный подарок.

— Это тебе. Я ни разу не надевала. Смотри — Кристиан Диор. — Шелковый платок вспорхнул на плечо Лолы. — Поздравляю!

Лола по хозяйски раздвинула шторы, впуская в комнату свет золотистого сентябрьского дня, и прильнула к зеркалу.

— Ой, уж как мне идет! Порадовала, девочка. А у меня тоже для тебя кое-что есть. Глянь-ка! — Она поднесла к носу Дикси визитную карточку.

— Ты знаешь Скофилда? — удивилась Дикси. Он был заместителем отца в Женеве.

— Вчера познакомилась! — Лола присела на краешек дивана, готовясь к захватывающему рассказу. — Прихожу, значит я, на кладбище… Я всегда в день рождения навещаю маму, да и к мадам Сесиль наведываюсь. — Купила шикарные хризантемы, такие желтые с атласными траурными лентами и для твоей бабушки прихватила белую гвоздику — она их страшно любила… Подхожу, значит, к Алленам — ну все очень солидно, чисто, мрамор сияет и покоятся все рядышком, хорошо! Вижу, а там уже господин стоит, солидный такой, выхоленный. И цветок в руке держит. А потом на могилку мадам Патриции возлагает. — Простите, говорю, мсье — я служанка Алленов вот уже чуть не два десятка лет, а вы кем мадам Патриции доводитесь? — Отвечает мне он деликатно так: — Эжен Скофилд — бывший помощник господина Девизо и друг их дома. Ужасная судьба постигла бедное семейство. — И вздыхает искренне, тяжело!

— А мадемуазель Дикси, говорю, процветает. Очень известная, всеми уважаемая актриса.

— Покороче, старушка, — прервала повествование Дикси, которую Эжен Скофилд совершенно не волновал. Она хорошо помнила молодого воспитанного, церемонно-галантного мужчину, посещавшего их женевский дом. Приятная внешность, солидная должность и холостяцкая свобода. Одно время Дикси решила, что Скофилд неравнодушен к Пат и сильно удивилась, заметив однажды взгляды, бросаемые Скофилдом в ее сторону. Дикси нравилось мелькнуть перед чопорным господином коротенькой юбочкой и наблюдать, как начинает заикаться от волнения его спокойный бархатный голос. Она не вспоминала о Скофилде с тех пор, как покинула Женеву и не разделяла восторгов Лолы по поводу встречи с ним.

— Так вот — он вдовец! — выпалила мулатка главную новость. — Вдовствует уже два года, навещал вчера могилу жены. Страдает, это сразу видно. Только очень захотел навестить тебя. И телефон и адрес записал. А я сказала, что госпожа часто в отъезде, а нынче — хворает… Телефон — то у нас никому не нужен. — Она с осуждением посмотрела на отключенный аппарат.

— Давно включен, — вздохнула Дикси. — Жду звонка от покупателя. Это последняя картина, по-моему, мечтает покинуть мрачное жилище нищей неудачницы.

Недоверчиво усмехнувшись Лола подошла к столику, чтобы проверить слова хозяйки. Но едва она взялась за трубку, телефон зазвонил. Обе женщины вздрогнули от неожиданности.

— Квартира мадемуазель Девизо, — с фальшивой солидностью прогнусавила Лола. — Ах, это я! Очень, очень приятно! — Она мгновенно перенесла телефон поближе к Дикси, шепнув в самое ухо: — Как раз он самый и есть!

— Покупатель?

— Скофилд ваш разлюбезный!

Дикси нехотя взяла трубку.

Эжен изысканно извинился за беспокойство и выразил надежду, что хворающая мадемуазель Девизо вскоре окрепнет и сможет принять его приглашение на ужин.

— Прошу вас, Дикси, я очень одинок и так часто вспоминаю прошлое. Кроме того у меня есть любимый ресторан. Совсем тихий и с потрясающим рыбным меню, «Три карася» называется. Вас там никто не побеспокоит и мы сможем спокойно поболтать.

— Благодарю. Это очень мило, я обожаю копченого угря и знаю, что в «Карасях» его отменно готовят. Только у меня чрезвычайно напряженный режим — почти не бываю в Париже и скоро должна улететь в Америку.

— Понимаю, — Скофилд заметно сник. — Мне не хотелось интриговать вас, Дикси. Но поверьте — кроме желания встретится с вами, вполне естественного, вероятно, для всех ваших поклонников, у меня к вам есть дело.

— Я позвоню вам на днях, Эжен. Постараюсь найти время для встречи. — Дикси положила трубку и бросила злой взгляд на слушавшую разговор Лолу.

— Дудки. Пусть ждет. Еще придумал какие-то дела — вот оригинально! Меня не беспокоить, понятно? — Дикси угрожающе посмотрела на чуть не плачущую Лолу и выдернула из розетки телефонный шнур.

На следующий день мадемуазель Девизо была доставлена корзина с розами и маленькая записка:

«Выздоравливайте. С нетерпением жду звонка.

Э. С.»

Дикси рассмотрела надпись на визитной карточке Скофилда. Оказывается, он стал директором парижским филиалом банка «Конто». Не плохо! Номер домашнего телефона был загородным. Сообразив, что сегодня воскресение, Дикси набрала его. Подошедшая к телефону женщина, попросила ее назвать свое имя и немного подождать. Эжен запыхался и даже по голосу было понятно, что его улыбка искрится радостью.

— Господи, какой подарок для меня! А я копался в саду по локоть в земле. Пришлось мыть руки… Садовник у меня только газонокосилкой работать умеет. Но ни за что не отличит пиона от астры. — Он быстро тараторил, словно торопясь загипнотизировать Дикси своей веселостью и не оставить ей пути к отступлению.

— Спасибо за внимание, Эжен. Только пожалуйста, не присылайте мне больше розы.

— Ой, я полный идиот! — было слышно, как Эжен ударил себя ладонью по лбу. — Мне и самому показалось, что это так банально. Ведь вы — человек искусства! Лучше тюльпаны — в сентябре тюльпаны напоминают о весне… Вот только цвет… Вы любите желтый?

Дикси рассмеялась — в скороговорке Скофилда была забавная неуклюжесть, плохо сочетающаяся с обычной чопорностью манер. Он все еще видел в ней кинозвезду и как любой обыкновенный банковский служащий, исключая Эрика, млел перед загадочным миром богемы.

— Пожалуй, мне лучше изложить вам свои соображения по поводу цветов лично. Кроме того — надоела диета. Так когда нам лучше отведать свежих угрей?

— Думаю… Думаю, это необходимо сделать прямо сегодня. — Решительно отрезал Эжен. Сезон угрей уже проходит.

— А вы умело организовываете наступление, не оставляя женщине ни малейшего шанса покапризничать и набить себе цену!

— Боже мой, Дикси! О, Боже мой! Вы не женщина — вы грандиозная многомиллионная финансовая операция… А здесь, я, действительно всегда иду напролом.

— Вы так обидели меня, Эжен. Мне просто необходимо было уличить вас в грубейшей ошибке. Я не «финансовая операция» как вы изволили выразиться — я женщина!

Дикси, действительно приложила все усилия к реанимации своей красоты. Пошли в дело заброшенные парфюмерные изыски — кремы, лосьоны, духи. Почти час она пролежала в ванне, вылив туда тройную дозу ароматизированного миндального молока. В шкафу оказались вещи, встреча с которыми принесла удовольствие. Дикси словно вылезла из берлоги после долгой спячки и обнаружила пробуждающийся, пронизанный солнцем лес.

Этот сентябрь и впрямь напоминал весну. Даже парочки влюбленных — непременная деталь парижских улиц, удвоили свою активность. За окном ресторанчика, забыв обо всем на свете, целовались двое. Джинсовая куртка девушки расплющилась на толстом стекле, а парень, все прижимал и прижимал свою подружку, впиваясь в ее губы.

— Похоже, они сейчас продавят витрину и вывалятся прямо на нас, — Эжен опасливо посмотрел на Дикси, сидящую спиной к окну и предложил поменяться местами.

— Ну, нет! Так я вижу лишь пустой зал и очаровательную престарелую пару в противоположном углу. А вы предлагаете мне волнующее зрелище чужой безрассудной молодости… — Дикси потупила глаза. — Ведь за все эти годы, что мы не виделись, я превратилась из девчонки в зрелую даму. Если выразится деликатно.

— Вы превратились в удивительную красавицу, — Скофилд вздохнул, словно расцвет Дикси означал его поражение. — Я смотрел ваши фильмы. Медсестра в «Гневном марше» очень хороша. Фильм серьезный, поднимает глубокие психологические и социальные проблемы. А ваша героиня так трогательно запуталась…

— Вы считаете, что легкомыслие этой француженки, полюбившей террориста, трогательно?

— Но ведь она погибает, заплатив за ошибку.

— А вам не кажется безнравственной женщина, в первое же свидание уступающая мужчине?

— Она была уверена, что влюблена по настоящему. И вообще — нравственность — это нечто совсем другое. Зачастую ее путают с ханжеством.

— Странно, мой отец думал иначе…

— Господину Девизо приходилось ошибаться, — Скофилд сосредоточился на принесенных официантом блюдах, комментируя их Дикси. У него была нежная кожа, прямые пепельные волосы, разделенные косым пробором и внимательные светлые глаза под толстыми линзами очков. Золотая оправа поблескивала, придавая облику респектабельного джентльмена оттенок холеной добропорядочности.

— А вы стали чрезвычайно представительным господином Эжен. Даже очки вам идут — именно так должен выглядеть положительный герой в фильме о банковской империи.

— Я постарел. Скоро сорок. А порой кажется, что и все шестьдесят. Сьюзен ушла из жизни так неожиданно… Я не думал, что когда-нибудь смогу снова получать удовольствие от жизни — от своего дела, деревьев в саду, от этих деликатесов, женщин… То есть, я имел ввиду единственное число. — Скофилд смутился. — Не знаю, стоит ли лезть с откровениями, но вы, Дикси значите для меня очень многое… Нечто, вроде первой влюбленности. Мне было двадцать пять. Да, именно тогда я начал работать под руководством Девизо, а вы, кажется, учились в школе. Помню даже цвет вашего форменного платьица и кудрявый хвост на макушке. Меня мучила зависть к вашим дружкам-гимназистам, а теперь мне кажется, что мы учились вместе давным-давно и я катал вас на раме своего велосипеда. — Скофилд неожиданно засмеялся. — Столь длинную речь в последний раз я произносил на Совете директоров.

— И столь же лирическую? — Дикси кокетливо взмахнула ресницами, глянув на собеседника исподлобья. Давно никто не изъяснялся с ней так старомодно. И надежно. Да, именно — надежно. Это ощущение исходило от Эжена, согревая Дикси и превращая ее в девчонку. Он, конечно, умел уважать, защищать и даже прощать слабости. Рядом с таким мужчиной женщина щебечет как птичка и совершает милые глупости.

За окном зажглись фонари, в покрытыми мелкими каплями стеклах расплывались карамельками липкие отражения рекламных огней.

— Вот так все и произошло, — закончил свой рассказ Эжен. В судьбу я не верю. Просто — жестокая случайность. — Он свернул и спрятал в карман носовой платок, которым промокнул навернувшиеся слезы.

Пять лет назад Эжена перевели в Париж, на должность директора французского филиала банка «Конто». Здесь он встретился с девушкой — капризной, очаровательно-взбалмошной. Дочь крупного бизнесмена Сюзанна Лебланш объездила весь мир, увлекаясь то автомобильными ралли, то самолетами, то лошадьми. Замуж за Скофилда она вышла тоже набегу — между соревнованиями формулы №;1 и конным аукционом в Аргентине. Понимая, что Сюзанне необходим солидный спутник жизни, отец всячески способствовал этому браку. Экстравагантная девица согласилась, вытребовав для себя определенные свободы. А Эжен ничего не замечал — он просто потерял голову от счастья. Два года его брака стали хорошей школой легковерного супруга. Молодожены приобрели шикарную виллу в пригороде Парижа, им также принадлежал дом на Ривьере и ранчо под Мадридом, с обширной коневодческой фермой, куда и зачастила Сьюзи. Чем больше независимости отвоевывала для себя жена, тем сильнее боготворил ее Скофилд. Сына почтенных буржуа, робкого и щепетильного, ужасала и восхищала беспардонная наглость, с которой его жена манипулировала жизнью окружающих людей. Сильные натуры, влекли Эжена.

Смерть Сьюзен, до идиотизма нелепая, потрясла Эжена. Она совершала в воздухе отчаянные пассажи, заставляя плясать свой спортивный самолет, она укрощала арабских скакунов, восхищая бесстрашием завзятых наездников, она рисковала свернуть себе шею сотни и сотни раз. И умерла так просто, так легко, словно доказывая этой простой легкостью, что является всего лишь женщиной — бренным и хрупким комочком плоти.

Однажды теплым летним вечером, сунув в рот крупную янтарную виноградину, Сьюзи нырнула в бассейн своего средиземноморского дома. Рядом в могучих руках чернокожего садовника стрекотала газонокосилка, у бассейна шуршал газетными листами отдыхающий в шезлонге муж, из дома неслись мощные музыкальные пассажи нового диска Фредди Меркури. Когда, удивленный молчанием жены, Эжен поднял глаза от Биржевых ведомостей — все было уже кончено. Тело Сьюзи лежало на кафельном дне бассейна. Сквозь двухметровую толщу голубой воды, казалось, что она улыбается.

Эжен не мог поверить, что это правда, даже когда прибывшие врачи увезли накрытые простыней носилки с телом его жены. Он так долго тормошил извлеченную из воды Сьюзи, так упорно умолял ее прекратить шутку, что даже сидя в машине медицинской помощи, подмигнул врачу:

— Ведь это все розыгрыш, так?

Врач сделал ему успокоительный укол.

Вскрытие показало, что Сюзи просто-напросто, подавилась виноградиной, которая застряла в дыхательном горле, вызвав спазмы. Вода заполнила легкие женщины, прежде, чем она успела вынырнуть.

— Если бы я сразу понял, что это не розыгрыш, — сокрушался Скофилд. — Если бы вовремя позвал соседей, врачей, сделал искусственное дыхание… Ведь Сюзи была еще жива… А я все шлепал ее и кричал: «Вставай, девочка, хватит дурить, уже совсем не смешно!»

— Мне кажется, вам лучше побыть одному, — Дикси слегка сжала руку помрачневшего Скофилда. — Я тоже должна возвращаться домой.

— Прошу вас, Дикси, не оставляйте меня сейчас! — он поймал ее пальцы и умоляюще заглянул в глаза. — Давайте покатаемся по Парижу, я так давно не видел города. Только из окна своего офиса. С таким же успехом я мог бы жить в пустыне.

— Я тоже давно не прогуливалась без цели. Поездки, съемки, постоянные дурацкие дела… — неожиданно для себя поддержала идею Дикси.

13

Они совершили настоящий туристический вояж. Дикси, казалось, что она вернулась в Париж после долгого отсутствия. Очень забавно было подниматься в ливень на Эйфелеву башню вместе с экскурсией мелких черноголовых японцев и слушать как гид рассказывает им о французской столице. Среди мяукающих напевных звуков мелькали как бусины в горсти песка названия площадей и улиц, имена исторических лиц и живущих здесь знаменитостей.

— Странно, им ничего не сказали о моем банке и забыли сообщить главное — в Париже живет известнейшая звезда — Дикси Девизо! — заметил Эжен.

Ветерок на смотровой площадке пронизывал насквозь. Подхватив своего спутника под руку, Дикси прижалась к нему, с удовольствием отмечая его солидный рост и приятный запах парфюма. Внизу — лавиной драгоценных блесток переливался живой, дышащий, наслаждающийся ночными радостями город.

— Мне, хорошо с вами, Эжен, — призналась Дикси, удивившись этому факту и своему голосу, обретшему былые мягкие модуляции.

На Елисейских полях и Монмартре все ходили в обнимку. Похоже, влюбленные парочки высыпали на улицы, образуя единую демонстрацию солидарности счастливых людей.

— Когда начинаешь замечать чужое счастье, значит, готов к тому, чтобы не прозевать собственное. Вы заметили, Дикси, как модно в этом сезоне целоваться на перекрестках?

— На перекрестках? Мне показалось, что самые смелые предпочитают подножия памятников. Причем наиболее помпезных.

— Честно говоря, я бы выбрал место потише. У меня дома, кстати, прекрасное шампанское и никакой прислуги… Только вот с памятниками…

— Скофилд, вы приглашаете меня к себе, и к тому же прямо сообщаете, что в доме никого нет?! — Дикси посмотрела на часы, показывающие 23.30. — Эрику Девизо такое поведение показалось бы фривольным.

— Вообще-то я считаю себя скромником. Но к тому же — чрезвычайно предприимчивым. Почти авантюристом. Если бы вы знали, какие головокружительные операции проделывает в экономических сферах ваш покорный слуга!

— Жаль, я не сумею оценить ваш талант. Два университетских года, признаюсь, начисто вылетели из моей головы.

— Из вашей прекраснейшей головы, Дикси! — Скофилд сжал в ладонях ее руки и поднес их к губам, едва касаясь пальцев. — У меня решительно не хватает фантазии, чтобы уговорить вас.

— Ладно, я иду в гости. Только не воображайте, что вы соблазнили меня поцелуями. Просто хочется получше заглянуть в удивительный мир банковских авантюр. Вы ведь все расскажете мне, Скофилд? — Дикси высвободила ладонь и коснулась щеки Эжена. Стекла его очков сверкнули, отразив голубой неон вывески бара и ей померещилось, что в светлых глазах блеснули слезы.

Утром она увидела эти глаза без очков — совершенно беззащитные, переполненные восторгом и благодарностью.

— Ты станешь моей женой, Дикси?

— А как же с руководством банка? Сегодня понедельник, господин директор.

— Это единственная причина отказа?

— Я бы сказала — наиболее серьезная, — Дикси не покидало игривое настроение. Власть над этим мужчиной доставляла ей удовольствие.

Директор влиятельного банка, хозяин роскошного, чересчур роскошного для добропорядочного вдовца особняка, радовался, как мальчишка-пастушок, заманивший в гости принцессу. Дикси поддерживала царственный тон, снисходя к своему преданному подданному. И оказавшись в постели, она продолжала властвовать. Предоставлять свободу действия Скофилду, соблюдавшему воздержание почти два года, было бы ошибкой. Наверно, он бы застрелился, пойми сколь беспомощными на самом деле, были его попытки завоевать тело Дикси. Но она проявила царственное великодушие — после трех мало-мальски удачных попыток, Эжен был уверен, что проявил себя как мужчина в весьма выгодном свете.

— Может быть, я обниму тебя еще разок, девочка? — прижался он к себе Дикси. — У нас еще есть пятнадцать минут. Ровно в 7.30 приходит моя экономка, чтобы приготовить завтрак.

Дикси не могла не рассмеяться — он предлагал ей пятнадцать минут для любви!

— Не стоит торопиться, милый, ты уже сегодня достаточно потрудился, — с улыбкой сказала она и Скофилд заглотил грубую лесть.

— Еще бы — два года поста! Все силы для тебя приберег. Но ведь у нас еще все впереди, правда?

— Ты имеешь ввиду время, до прихода экономки?

— Нет, я говорю о целой жизни, — Скофилд посмотрел на нее с такой преданностью и нежностью, что Дикси простила ему ужасающее неведение насчет собственной мужской слабости. «Неужели Сю-Сю ему ничего так и не объяснила?» — подумала она. Конечно, Эжена можно кое-чему обучить, но исправить недочеты природы не может никто — ни Сьюзен, сколь бы темпераментна она ни была, не сама Дикси, хотевшая вдруг заполучить в лице Скофилда хорошего любовника.

Когда завтрак подошел к концу, Эжен посмотрел на часы и поднял телефонную трубку:

— Мадам Юбер? Анита, детка, это мсье Скофилд. Прошу тебя, сообщи Жаку, чтобы он провел намеченную мною встречу. И не забудь факсы, которые лежат на моем столе… Хорошо, хорошо, умница… Нет, я сегодня не появлюсь. — Эжен посмотрел на прислушивающуюся к его разговору Дикси. — Дело в том, что в одиннадцать у меня состоится бракосочетание. Нет, не свидетель. Я женюсь сам…

Он попрощался и нажал на кнопку.

— Мы успеем заехать к тебе, дорогая. Ты ведь хочешь переодеться? Или лучше в салон?

— Лучше в салон, — задумчиво сказала Дикси. — Озадаченно хмурясь, она строго посмотрела на Эжена:

— Все это так неожиданно… Я сомневаюсь, удачным ли будет белый цвет? Хотя, если фасон достаточно строг, то яркость не помешает. Ведь это мой первый брак, милый.

— Ну вот, как быстро мы все обсудили… мадам Скофилд… — Эжен, полюбовавшись обручальным кольцом, поцеловал руку жены.

— Твоя фамилия очень известна в театральных кругах. Так звали выдающегося английского актера, получившего от королевы титул сэра. Не возражаешь, если я буду обращаться к тебе именно так?

Новобрачные сидели на веранде дома Эжена, отмечая в интимной обстановке прошедшее бракосочетание. Выпив бутылку «Дон Периньона» они успели обсудить почти все: Дикси переезжает жить сюда, отказавшись от предстоящих, якобы, съемок. Она великодушно согласилась забыть на время о карьере и сосредоточить все внимание на муже. Он стоил того, успев проявить заботу и кредитоспособность. Пока Дикси выбирала в Салоне Шанель костюм для бракосочетания, Эжен приобрел у Картье кольцо и кулон с сапфирами.

— К твоим глазам, — застенчиво преподнес он крупные, гладко ограненные овальные камни, окруженные бриллиантовой россыпью. — Ого! — выдохнула Дикси, мгновенно сообразив, что потраченной Эженом суммы хватило бы на год беззаботной свободной жизни.

Через час, согласно подписанному брачному контракту, она стала совладелицей двух домов — виллы под Парижем и на берегу Ривьеры, а также солидного капитала, о котором и не смела мечтать.

В элегантном бледно-голубом костюме из шерстяной рогожки, c дорогими украшениями самого хорошего тона, Дикси чувствовала себя респектабельной дамой, способной управлять штатом прислуги из трех человек, а также совершить дорогостоящий круиз на прекрасном теплоходе, отбывающем из Ниццы.

Только пока в это верилось с трудом. Малознакомый господин в качестве мужа, статус хозяйки дома, светские обязанности супруги директора «Конто» — все смахивало на сон, залетевший к Дикси по ошибке. Если она чего то и хотела от жизни, то не антуража состоятельной буржуазки. Да и ее скоропалительный спутник жизни, вряд ли мечтал о мечущейся от депрессии к разгулу супруге.

— Скофилд, а ты не поторопился? — Дикси встала и, склонившись к сидящему в кресле мужу, обняла его за плечи. — Не промахнулся ли, дружок, а? Ведь ты толком так и не знаешь, что приобрел.

Эжен накрыл ее руки ладонями:

— Есть масса вещей, которых не следует знать друг о друге даже очень близким людям. Уверен, что сделал лучшее в своей жизни приобретение. К тому же, я не такой простак, дорогая. Согласись, в данном случае победу могла принести только стратегия молниеносной атаки. Времени на раздумья мне просто не оставалось. А вот хозяйка виллы «Ласточка» даже не догадывается, сколько в ее доме комнат и какой великолепный у дома сад!

— Ты хочешь похвастаться, мой господин? Отложим экскурсию на завтра. Мне кажется, молодоженам лучше пораньше запереться в спальне.

В глазах Эжена сверкнула радость — Дикси сказала именно то, что ему хотелось услышать.

…Почти пол года Дикси не узнавала себя. Она оказалась отменной хозяйкой и ничуть не жалела, что стала мадам Скофилд. Это имя больше подходило сдержанной, элегантной женщине, ведущей добропорядочный и чрезвычайно благополучный образ жизни. Вечерами супруги предпочитали проводить дома, лишь изредка совершая выезды на концерты и в оперу.

— Ты стала похожа на Патрицию. У тебя была великолепная мать. — Сказал как-то Эжен, глядя на изящно устроившуюся в низком кресле жену. Золотистый свет ламп мягко рассеивал полумрак уютной гостиной.

— На маму!? Это комплимент. Мама поражала меня своей терпимостью. А я — капризуля. И совершенно не умею мириться с недостатками. — Дикси отключила звук телевизора.

— Что ты хочешь сказать, Дикси? Тебя что-то не устраивает в нашей жизни? — Эжен отвернулся от экрана на котором бесновался обеззвученный Майкл Джексон.

— Нет, дорогой, все отлично. Просто… просто мне иногда не хватает прежней атмосферы, привычного круга общения.

— Твой круг — неподходящее общество для уважающей себя женщины. Не удивительно, что ты предпочла иные знакомства. К счастью, моей жене нет необходимости зарабатывать себе на жизнь малозаметными рольками. И унижаться ради этого перед всякими… — Он чуть прибавил звук, заметив что в программе «Новостей» показывают арабских террористов, взорвавших кафе на Монмартре.

— Да, мне не всегда приходилось быть разборчивой. Очень скверно, когда девочка из состоятельной семьи в двадцать лет оказывается беспризорной и почти без средств. Ведь я не получила наследства, Эжен.

— Ты, кажется, упрекаешь меня за владение имуществом погибшей жены? Так было условлено в нашем брачном контракте. Но я бы чувствовал себя очень неловко, если бы, как финансист, не оказал бывшему тестю ряд значительных услуг. Вполне законных, разумеется.

Дикси насмешливо фыркнула:

— Не убеждает меня, что у людей, ворочающих деньгами чистые руки. Все-таки меня чему-то научили в университете. Закон гласит: Нет ни одного состояния в основе которого не лежал бы хотя бы один грязный доллар. И нет ни одной крупной денежной операции, в результате которой обошлось бы без жертв. Конечно, не таких, как у этих бандитов. — Дикси кивнула на экран телевизора — санитары убирали с окровавленного асфальта тела пострадавших.

— Погоди, ты что-то знаешь? — насторожился Эжен. — Что тебе известно о делах отца?

— Делах отца? — Дикси не могла сообразить, куда клонит Скофилд. — Эрик Девизо был фанатом своей работы, а в остальном, думаю, не лучше других. Принципиальный и чистоплотный чиновник, играющий миллионами, как шахматными фигурками. Мне кажется — сражения в сфере бизнеса были для отца абстракцией.

Эжен надул щеки, раздумывая.

— Уфф! — он с шумом выдохнул воздух. — Выходит, ты очень плохо знала своего отца, девочка.

После недолгих препирательств, Скофилд рассказал жене все.

Эрик Девизо не был послушным и осмотрительным чиновником. Неудержимое тщеславие толкало его на безрассудства — еще бы — ведь директор «Конто» считал себя потомком Цезарей! Он непременно должен был осуществить в банковской сфере нечто грандиозное, создав свою, невиданную по масштабам финансовую империю. Он продумал и подготовил все очень тщательно.

В тот роковой год Эрик Девизо совершил крупное правонарушение, рискнув изъять из фондов банка большую сумму, должную сыграть в его операции роль запала. Далее процесс разорения соперников и перехода их капиталов в руках Эрика должно было идти по закону цепной реакции. Но господина Девизо подвело плохое знание людей — единственный человек, которого он должен был посвятить в свой замысел, сообщил совету директоров банка о хищении.

Секретное собрание приняло гуманное решение — Эрик лишался директорских полномочий и погашал долг за счет личных средств. Все двенадцать членов Совета директоров присягнули о неразглашении преступления господина Девизо, заключив с ним джентльменское соглашение. На утряску своих личных дел Эрик попросил десять дней. Канун Рождества смягчил разъяренных пайщиков. С учетом былых заслуг, Эрик был отпущен домой, подписав документ с принятым соглашением.

В тот же вечер он продумал до детали план отступления, решив уйти из жизни вместе с женой. Возможно, он рассказал все Патриции перед тем, как сметая дорожные столбики в первый час нового года, ринуться с обрыва в непроницаемую ночную тьму… Мне, как заместителю, Эрик оставил письмо, умоляя сохранить причину его смерти втайне и помочь Сесили продать принадлежавшее семье имущество.

— Бабушка продала все… Она сказала, что вложила эти деньги в благотворительность… — Дикси все еще не верила услышанному.

— Сесиль Аллен не хотела омрачать твою память об отце. Но… Но он сам распорядился по другому. Он оставил мне письмо для тебя и просил передать его Дикси «когда она станет достаточно взрослой, чтобы понять меня».

— Я? Понять!? Да что я могу понять? Неудачливый бизнесмен опозорил свое имя и, в сущности, убил мою мать!

— Я думаю, Патриция добровольно приняла решение уйти из жизни вместе с мужем.

— Но она была так счастлива! Мама покупала платья, делала прическу, готовясь к «свадебному путешествию!»

— Прочти письмо, милая. И детали встанут на свои места. — Эжен протянул Дикси конверт.

— Нет. Лучше оставим все как есть. Я ничего не спрашивала у тебя, а ты ни о чем не рассказывал. — Подойдя к камину, она бросила письмо в огонь. — Прощай, Эрик. Все остается по старому. Я всегда буду думать, что ты действительно полюбил нас — меня и маму в те рождественские дни. И никогда не примирюсь со случайностью, убившей тебя в самом начале… В начале новой, такой счастливой и долгой жизни.

…В память о родителях Дикси воздвигла два солидных «надгробия» — придумала две версии их кончины, которыми пользовалась попеременно, в зависимости от настроения. Первая из них была невинна и абсолютно чудесна: Эрика просто-напросто посетило озарение. Он вдруг понял, что такое настоящее счастье, счастье быть удачливым мужем чудесной женщины и любящим отцом красивой дочери. Судьба-злодейка подложила бомбу в самый неподходящий момент — Эрик нелепо погиб в самом начале новой, радостной жизни. В этом варианте образ отца был подобен юродивому на полотнах примитивистов: святая сумасшедшинка в светлом взоре и ни капельки правдоподобия. Вторая «версия-памятник» служила Дикси в часы уныния, когда хотелось верить, что в роду Девизо скрывается нечто роковое, значительное. Здесь Эрик выступал неким лихим героем — азартным растратчиком, сбежавшим от скуки чиновничьей жизни, чтобы гульнуть напоследок. Хоть на один прощальный миг, он бросил в огонь жарких страстей себя и возлюбленную Пат. Вспышка озарения ценою в жизнь.

14

Вторую годовщину свадьбы супруги отмечали в доме на Ривьере, пригласив множество гостей. Впервые за все время замужества Дикси, избегавшая прежних знакомств, пригласила своих давних друзей, преимущественно, именитых и состоявших некогда в ее любовниках. Гостям было выделено цело крыло виллы и предлагался комфортабельный отдых. Но приехать смогли не многие. Алана Дикси не звала, а Чак Куин вообще не ответил на приглашение. Дикси ждала его до последнего, чувствуя, что вот-вот ворвется на празднество прямо с дороги запыленный, очаровательный в своей простодушной бесцеремонности Чарли.

Накрытые в саду столы блистали изысканной сервировкой, на специально сооруженной маленькой эстраде играл оркестр, в подсвеченном изнутри бассейне бурлили пенистые струи. Провернувший накануне удачную финансовую операцию, Эжен был в ударе, Дикси напряжена до предела, прислушиваясь к отдаленным голосам и автомобильным гудкам у гаражей.

Супруги представляли собой достойную пару, поддерживая непринужденный тон в разномастной компании. После торжественной части с произнесением поздравительных речей гости разбились на отдельные группы, связываемые в единое целое снующими с подносами официантами.

В саду зажглись фонари, мягко освещая кусты и деревья, фасад трехэтажной виллы с высокими окнами, свидетельствуя о богатстве и преуспевании. А моря совсем не было видно — за аллей кипарисов будто натянули бледно сиреневый занавес. Мерцающие крохотными огоньками корабли, казалось, двигались между землей и темнеющим небом — сказочные насекомые, живущие в темных кипарисовых кронах. Гости хозяйки дома под предводительством Кармино Римини (того самого итальянского продюсера, рукой и сердцем которого пренебрегла Дикси) затеяли игру в жмурки с пикантными фантами: проигравший снимал что-либо из одежды. Игра продолжалась не более полу часа, но пара мужчин уже осталась в одних трусах, скинув на траву все части вечерних костюмов. С дамами оказалось сложнее, приходилось довольствоваться украшениями, перчатками, шарфами, медленно подбираясь к платью. Кармино, привезший с собой сильную, как Диана юную американскую спортсменку, начисто забыл об отказах Дикси.

Спортсменка громко хохотала, щеголяя в одних трусиках, Кармино источал довольство, ловя сладострастные взгляды мужчин, ласкающие со всех сторон, его девочку.

Дикси удалось сбежать. Она стояла в тени кустов олеандра, глядя на печально-известный бассейн странными глазами. Выпитое шампанское не принесло облегчения — стало одиноко и страшно. Интуиция обманула — Чак не приехал.

Ее мутило от сознания никчемности всей этой затеи с празднеством. Гости казались пошлыми ничтожествами, от которых хотелось поскорее избавиться. Обидным казалось и то, что сегодня она была, явно, неотразима, придав своему облику чуть больше фривольности, чем было принято в кругу Эжена. Длинное вечернее платье из тонкой серебристой сетки позволяло видеть все ее тело, просвечивающееся сквозь блестящую пелену. Освобожденная от бюстгальтера грудь выглядела неестественно-роскошной, вздымая чересчур откровенную ткань. Распущенные волосы, подхваченные с одного бока алмазной заколкой, вились до самых лопаток.

— Ненавижу! — она с силой метнула в мраморный борт бассейна хрустальный бокал. Дикси ненавидела всех и особенно себя — запутавшуюся в противоречивых желаниях. Милейший Скофилд опостылел, но еще менее привлекательно выглядели сейчас обломки ее бывшего мирка, забавляющиеся раздеваньем.

— Ох, слава Богу, ты одна! Представляешь, они чуть не сорвали с меня платье. — возмущалась Эльза Ли, запахивая на ходу разъехавшуюся по шву узкую юбку. Давнишняя приятельница Дикси оказалась в Каннах, где случайно встретилась с Кармино и узнав про торжество у Дикси решила сделать сюрприз.

— Мне так хотелось порадовать тебя, милая. Ведь знаю, как приятно помянуть юные безрассудства, а у нас есть что вспомнить! — Она странно закудахтала, стараясь не растягивать сжатый бантиком рот.

Бывшая Офелия, бывшая супруга бразильского нефтяного магната никогда не отличалась ни талантом, ни умом, ни вкусом. К тому же, она слишком наивно примазывалась к Дикси с воспоминаниями о молодых забавах. Разница в возрасте обеих женщин составляла не менее пятнадцати лет, но Эл сочла теперь возможным забыть о ней. Прибыв на банкет «сюрпризом», Эльза Ли считала себя чуть ли не героиней вечера, демонстрируя обществу виртуозно выполненную косметическую операцию и нового мужа — почти мальчишку, смахивающего на латиноамериканского жиголо. На неподвижном кукольном лице Эльзы с гладко натянутой кожей, застыло, как маска, выражение чарующей наивности и юной радости жизни.

Весь вечер Эльза пыталась завладеть Дикси, приготовив сногсшибательный рассказ о своем замужестве.

— Прелестная заколка, — в качестве вступления проворковала она, любуясь сверкающими в волосах Дикси камнями. — Это стразы?

— Разумеется бриллианты, Эжен не любит фальшивок — профессиональный принцип. Тем более — в юбилейном подарке. — Дикси откинула назад пышные завитки.

— Чудесно! Он дико в тебя влюблен, это сразу бросается в глаза… Мой Нани — просто чудо! Знаешь — носит меня на руках и называет «детка»! Мы познакомились на Канарах. — Эльза приблизила к Дикси свое обновленное лицо и громко прошептала:

— И какой жеребчик! Ну не поверишь — затрахал. Вроде твоего Чака. Он ведь у нас теперь звезда. Кстати вы часто видитесь?

— Нет. У меня совсем другой круг и я — примерная жена, Эл. — Дикси, подалась вперед, увидев идущего к ним прямо через клумбы мужчину, но тут же разочарованно вздохнула. Кто-то из подвыпивших гостей решил облегчиться в кустах.

— Ой, ой! Не надо! Вешай лапшу на уши, только не мне. Я тебя все-таки немножечко знаю: в монастырь не уйдешь. А твой Скофилд — сплошная преснятина. Все добродетели, кроме той что в штанах! — Она сдержала смех, ограничившись кривой улыбкой.

— Ты что, и Эжена попробовала? — Дикси направилась к дому.

— Мне не надо ничего пробовать, — обиделась Эльза. — Да и Чак меня тогда по пьянке лишь слегка облапал… А у твоего благоверного сплошная святость на челе. И ниже пояса… Милый, мальчик мой, принеси своей детке накидку! — Крикнула она веселившемуся в группе «стриптизеров» юному мужу.

— Ну что за ребячество, в самом деле… — упрекнула Эльза успевшего обнажиться до трусов Нани. Окинув плотоядным взглядом атлетическую смуглую фигуру супруга, она победно подмигнула Дикси.

…Дикси не спалось. В саду еще догуливали наиболее стойкие гости, а Эжен, сославшись на усталость, предложил жене незаметно покинуть затухающее празднество. Она с радостью последовала за ним. Чак не приехал, все остальные вызывали только раздражение. Прощаясь с хозяевами, Эльза усиленно демонстрировала, что собирается прямо тут же в автомобиле уступить натиску своего пылкого мужа.

— Не понравилась мне твоя богемная братия. Особенно эта кукла с восковым лицом и купленным на состояние бывшего мужа сосунком-любовником.

— Что здесь плохого? Эльза чувственная женщина и не хочет превращаться в старуху. — С раздражением защитила неприятную ей особу Дикси. Она знает, что постель — лучшее лекарство от старости.

— Но ведь у нас с тобой все хорошо, детка? Я, правда, не мальчик, но свои чувства к тебе с полным правом могу назвать страстью. — Откинув одеяло Эжен поцеловал спину отвернувшейся Дикси. — Если бы ты знала, как волнуешь меня… Ну приласкай меня, девочка…

Дикси резко повернулась и муж впервые увидел в ее глазах сокрушительную неприязнь.

— Ты говоришь о страсти, да что ты знаешь о ней? То, чем мы занимаемся в постели не имеет к ней никакого отношения…

— Прости, прости, милая, ты переутомилась… Пожалуй, я лучше пойду в свою комнату. — Эжен поднялся и одел халат. — Тебе прислать чего-нибудь выпить? Не получив ответа, он заторопился прочь. — Спокойной ночи, девочка.

Дикси разрыдалась, кусая от злости подушку. Благополучие, покой, забота мужа, обожавшего ее, все радости богатства и безделья казались ей трясиной смертельной скуки, хищно засасывающей свою жертву. Она пресытилась, объелась пресным счастьем, в котором начисто отсутствовали пряности. Размеренность жизни, уверенность в завтрашнем дне, в преданности человека, живущего рядом — что значат эти «ценности» в сравнении с горькой отравой настоящей страсти? Да за часы бесплодного ожидания Чака она пережила больше, чем за все два года безоблачного счастья! Она надеялась, мечтала о чем-то, ощущая в теле былой трепет, она содрогалась от обиды и боли, убедившись, что ждала напрасно… Боже, милостивый — Скофилд ничего не заметил. Он не понял даже, что жена находится на грани истерики — ее любящий, внимательный муж! Скофилд просил приласкать его, приученный к тому, что инициатива в постели всегда принадлежала Дикси… Бедный, бедный наивный олух, верящий в свою непогрешимость, в надежность жены и все ждущий, что Дикси захочет иметь от него детей.

— Давай немного подождем. Не стоит торопиться. — Сказала она мужу вскоре после свадьбы и приняла меры против нежеланного зачатия. «Еще немного покапризничаю, и решусь» — убеждала себя Дикси, приглядываясь к чужим детям и стараясь ощутить в себе жажду материнства. Скофилд терпеливо ждал.

И вот теперь как-то вдруг стало ясно, что они лишь обманывали себя и ничего этого уже не будет — ни семейной идиллии, ни детишек с фамилией Скофилд.

Дикси не готовилась к серьезному разговору и даже не собиралась затевать что-либо подобное. Все произошло само собой. Мирный домашний вечер, столбики мошкары, пляшущие над столом, накрытым для ужина на веранде.

Шумел в траве разбрызгиваемый вертушкой дождик, сладко пахли расцветшие в кашпо балюстрады ночные фиалки. Свечи не зажгли, чтобы не привлекать мошкару. В сумерках ярко белели цветущие карликовые вишни, светились ацетиленом тяжелые кисти турецкой сирени. Дикси казалось, что она сидит вот так уже сто лет, превратившись в дряхлую, морщинистую старуху.

— …Нолленс дал мне отступную. Думаю, он еще схватится за голову, но будет поздно. — Делился своими директорскими проблемами Эжен, разминая в бледных пальцах листок мяты.

— Эжен, скажи, я очень изменилась?

— Ты о чем, девочка? Глупости! Уже вся Европа знает, что у меня жена — красавица. И ведь, шельмец, не подумал о главном. Это я о Мэтью Нолленсе. Нельзя таким людям соваться в бизнес…

— А ведь я не люблю тебя…

— Ой, дорогая моя, я лучше пойду просмотрю бумаги. У меня завтра тяжелый день. — Эжен поспешил ретироваться, но Дикси поймала его за руку. — Завтра я уйду. И пришлю тебе необходимые бумаги, мы не можем больше жить вместе. Это нечестно, глупо, жестоко.

— У тебя другой мужчина? Впрочем, — остановил жену Эжен. — Это не столь уж важно. Это ерунда, ошибки молодости… Голос его дрогнул, он рванулся, чтобы уйти, но Дикси посмотрела с мольбой: — Я очень серьезно. Не стоит больше удерживать, то чего давно уже нет. И никогда не было.

— Нет было! Тот первый вечер был! И свадебное путешествие и чудесные дни в этом доме — были! Мы были счастливы, Дикси! — Он не пытался скрыть слезы.

— Ты дал мне уверенность и покой. Я очень благодарна тебе, Скофилд, но я не могу так больше. Я начинаю ненавидеть тебя и себя. Это скотство. Прости.

Эжен рухнул в скрипнувшее под ним плетеное кресло, а Дикси ринулась в свою комнату и начала лихорадочно собирать вещи. Она торопилась, словно в доме разгорелся пожар — она спешила разорвать связывающие их узы, пока благоразумие или жалость к мужу, не призовут к примирению.

Стоящий у окна своего кабинета Эжен слышал, как выехал из гаража и умчался в сторону Парижа, подаренным им жене темно-синий «пежо».

15

— Ну вот я и дома. Роль мадам Скофилд сыграна до конца. Вряд ли стоит думать о пальмовой ветви на Каннском фестивале. — Дикси кивнула на не распакованные чемоданы. — Зато трофеи — фантастика! Шубы, «Пежо» у подъезда и еще вот это. — Подняв золотистую прядь у виска она рассматривала блестящие в ней седые нити.

— Такой положительный мужчина был… Не для тебя, видать, птичка.

— сокрушалась Лола. Дикси нахмурилась:

— Положительный? Да он был НИКАКОЙ! Мой бывший муж оказался ласковым, заботливым и назойливым ничтожеством. Я произношу это слово с прощальной нежностью. Он вовсе не виноват, бедняжка Скофилд, что ничего, абсолютно ничего не умел делать забавно — то есть хотя бы нелепо, неуклюже, пусть даже глупо — но неординарно. Эжен любил меня бездарно и бурно. Я постараюсь сохранить о нем светлую память.

— А домики, денежки? — вытаращила глаза Лола.

— Я не возьму ничего, старушка. Эжен и так лишился смысла жизни. Он едва остался жив после Сюзи, цеплялся за меня, как за спасательный круг, а я добила беднягу.

— Ох — ох! — подбоченилась Лола. — Где это вы таких мужчин встречали, тем более — важных директоров, чтобы от женских обид — и сразу головой в воду? Не засидится господин Скофилд в одиночестве, помяни мое слово. Такие кошельки на дороге не валяются. Даже полные импотенты.

— А знаешь, старушка, ведь дело не только в постели.

Возможно, Эжен как директор банка достоин восхищения, но я не способна оценить этого, как если бы кто-нибудь читал мне стихи на китайском языке. Нет — финансистов в моей жизни больше не будет.

Я чуть не упустила свой шанс, теряя годы! Господи, как же мне хочется повеселиться, покуролесить! А главное — стать настоящей актрисой. Я еще успею, обязательно успею!

…Устроенная вскоре Дикси грандиозная вечеринка должна была знаменовать ее возвращение к былому образу жизни. Кроме того, почти каждый из приглашенных мог стать полезным в деле восстановления актерской карьеры Дикси. И каждому из них, отведя в кабинет деда, она говорила примерно одно:

— Я знаю, ты всегда относился ко мне по дружески и не откажешь в услуге: вспомни о мадемуазель Девизо, если появиться что-нибудь интересное. У меня в этом браке, кажется, крылья от святости выросли. Хочется шума, суеты, работы. Я теперь дама обеспеченная, но не хочу добивать бездельем живущую во мне актрису.

Друзья обещали помочь, давая понять, что близость с Дикси является достаточным стимулом к проявлению бескорыстной заботы. Она потратила уйму временем накопившейся бурной энергии на трех-четырех мужчин, устраивающих просмотры, нужные знакомства, «потрясающие» роли. Но дальше заурядных постельных связей и незначительных работ в кино, дело не шло. О Дикси Девизо и «Береге мечты», по прежнему остававшемуся ее главным козырем, успели забыть. На авансцену популярности выбились новые звездочки — юные созданья, полные сил и бойцового задора. А Дикси стукнуло тридцать два. Сознание последней возможности наверстать упущенное и постоянное ожидание интересной роли держали ее в состоянии постоянного напряжения, граничащего с истерикой. А неспособность влюбиться или хотя бы сильно увлечься кем-нибудь, окрашивало жизнь в тоскливые осенние тона.

Она ждала своего кавалера у маленького ресторанчика в Риме, где компания киношников праздновала завершение съемок пустяковой кинокомедии. Прощаясь, разъезжались пьяненькие пары, желая Дикси новой убойной роли. Мигала, наливаясь всеми оттенками малинового и синего реклама мороженого «Tutto»,

мартовский ветер нес по асфальту пеструю шелуху конфети, оставшуюся от недавнего карнавала. Дикси плотнее запахнула жакет из синтетического леопарда и подумала о безделье которому предастся дома. Период отчаянной борьбы за выживание сменялся полосой апатии, бездумного отлеживания на дне.

— Вот не ожидал! — схватил ее под руку выскочивший из резко затормозившей машины парень. — Ты что, не узнаешь? Глазища круглые, словно пятицентовик проглотила.

— Чакки?! Не может быть! — Дикси опасливо, будто прикасалась к привидению, тронула рукав его кожаной куртки.

— Что ты тут делаешь? — Чак весело стиснул ее плечи и хорошенько встряхнул.

— Отмечали завершение съемок. Жду своего дружка, застрявшего в туалете.

— Да пошел он к черту! Мы же сто лет не виделись. Я забираю тебя, крошка. — Чак усадил плохо соображающую Дикси к своему пижонскому автомобилю и резко отжал газ.

Роскошный номер Чака в стиле «Лукреция Борджиа» благоухал цветами.

— Завалили букетами, как девицу. Вчера представляли «макаронникам» нашу новую ленту. Полный обвал! — Чак поставил на инкрустированный слоновой костью столик бутылки.

— Что прикажешь налить, козочка?

— Ничего, — Дикси в смятении думала, как непохожа эта встреча на их первое свидание в дешевом отельчике и о том, что никогда уже не вернуть ту жадную страсть капрала Чарли.

— Мне тоже, пожалуй на сегодня достаточно. Чаку Куину не грозит участь алкоголика, детка. Уж больно ему по душе другие штучки. — Он вплотную приблизился к Дикси и по сумасшедшему огоньку в темных глазах она поняла, что ошиблась: преуспевающий плейбой, отвоевавший право быть в первых рядах везунчиков, остался прежним, балдеющим от Дикси Девизо пареньком из Миннесоты.

— Послушай, Чакки… тогда в Париже… я думала, мы расстались навсегда… Твои розы так и лежали на моем столе, как на могиле… — Отстранилась Дикси, не веря пылкости Чака.

— Фу, девочка, ну что за белиберда: «навсегда», «могила»! Ты что, в мелодраме снималась? — он деловито расстегивал ее блузку. — У меня совсем другой расклад: я голоден — следовательно ем, у меня стоит, значит я занимаюсь любовью. А ты сегодня такая офигенная, что пропустить совершенно невозможно.

Они провели бурную ночь, словно наверстывая упущенные годы и стараясь доказать друг другу, что ничего не растратили, а только приобрели. Да, он стал изощренным в сексе, не потеряв прежнего неудержимого напора. Дикси блаженствовала, смакуя радость нежданного подарка судьбы и думая о том, что жизнь не так уж плоха, как казалось несколько часов назад.

— Ты просто чудо, девочка. Знаешь, я ведь многих поимел. Но если честно — с тобой все как-то по другому. Будто трахаешься на краю пропасти или на пороховой бочке. Ну, я не умею объяснять. В общем — как перед смертью, последний глоток, последний раз…

— Это из какого-то твоего фильма? «Последняя пуля», наверное.

Чак засмеялся:

— Я теперь вообще наполовину состою из своих ролей. Уж и не знаю, что от меня самого осталось.

— А я знаю, — Дикси окинула глазами обнаженное тело, готовящееся к новым баталиям.

— Это при мне всегда, да ведь и герои мои не слабаки. — Чак задумался, что странно сочеталось с состоянием его боевого орудия. Внезапно он рванулся к Дикси, завалил на спину и навис над ней, заглядывая в глаза:

— И еще одно скажу — ты всегда останешься для меня самой главной. Так уж вышло, мисс Девизо…

…Утром Чак улетел в Америку, Дикси вернулась в Париж. Когда через пол года на каком-то банкете в Каннах, случайно оказавшаяся там Дикси рванулась к Чаку, он отвернулся, сделав вид, что не заметил ее.

Эльза Ли пригласила Дикси посидеть в кафе. Они не виделись с того вечера на средиземноморской вилле, который стал началом разрыва супругов.

Было известно, что Эльза развелась и затеяла собственное кино-дело. Денег у нее было достаточно, чтобы не рискуя разориться, вложить кой-какие средства в очередной каприз.

— Я не выношу Парижское лето. Уже неделю потею в этой духоте — невыносимо. Через три дня улетаю на острова — маленький отдых в компании глупенького бой-френда не повредит. — Эл протянула Дикси Карту вин и удивилась, когда та заказала лишь кофе с ликером.

— Поговаривали, что ты не равнодушна к спиртному. Любят же у нас мешать с дерьмом! — Ощупав Дикси внимательным взглядом, Эльза уже оценила ее, приняла решение и теперь выбирала удобный момент для нападения.

Они сидели за маленьким столиком на открытой террасе, слегка овеваемой горячим ветром. Полотняный навес трепетал, изредка надуваясь парусом. О грозе мечтали уже несколько дней, но она обходила город стороной, оставляя кучу разочарований и матовый налет пыли на золоченых украшениях дворцов и соборов. Эльза обмахивалась сандаловым веером, промокая салфеткой блестящее от пота лицо. Она все еще выглядела очень моложаво, особенно без привычного слоя яркой косметики. Соломенные, коротко стриженные волосы тщательно уложены, создавая впечатление полнейшей естественности, очень дорогой костюм сафари выглядит так, будто куплен на распродаже. Натуральность, увлеченная игра в интеллигентность — Эльза явно сменила стиль.

Дикси, одетая как всегда, просто, все равно бросалась в глаза. На нее заглядывались мужчины и Эльзе было понятно значение их быстрых, многозначительных полуулыбок.

— Ты фантастически сексапильная. И чем больше это скрываешь, тем сильнее манишь. Облик строгой учительницы с такими формами и глазами лишь разжигает воображение. Ты знаешь свои сильные стороны и умеешь выгодно подать их. — Эльза понимающе подняла вычерченные дугой брови. — Сразу замечу, я не стала лесбиянкой и не так глупа, какой всегда старалась казаться. Изображала наивную девочку, а теперь могу прямо сознаться — у Эльзы Ли — бывшей Офелии, бывшей синьоры Матиско, бывшей б… и т. д. — недюжинные деловые способности. Я позвала тебя для того, чтобы сделать интересное предложение.

Дикси откусила шоколадное пирожное.

— Обожаю горький, черный и твердый шоколад…. — Переглянувшись, женщины рассмеялись.

— Ну тогда моя «кухня» придется тебе по вкусу.

Эльза Ли совсем недавно открыла собственную студию «Эротические сны», в которой снимала пособия по сексуальному воспитанию молодежи, поступающие на видеокассетах в учебные заведения и в продажу. Движение «Антиспид» поддержало начинания студии — серия роликов на тему безопасности половых контактов принесло Эльзе некоторую известность.

— Настало время художественного кино. Мы достаточно окрепли — ребята ждут команды «к бою». Вот сценарий. Подписан псевдонимом, на самом деле его автор — признанный мэтр. Эта лента произведет сенсацию. Почитай, подумай. От желающих сниматься у меня, как ты понимаешь, отбоя нет. Но старая дружба кое — что значит.

— Ах, Эльза, не надо меня уверять в бескорыстии. Тебе не идет выражение святости — слишком старит. Раскалывайся, в чем там

дело? — Сразу же перешла в атаку Дикси.

— Ну, видишь ли, некоторые сцены фильма открыто эротичны, — гордо вздернула подбородок Эльза. — Для того, чтобы сделать прорыв в сознании обывателя, надо не бояться быть смелым.

— Порнуха?

— Зачем приклеивать такие ярлыки? А Бертолуччи, Висконти, а «Глубокая глотка» Дамиано, наскучившая всем «Эммануэль»? Разные масштабы, разные цели, разные эстетические задачи, а траханье, оно и есть траханье.

— Значит собираешься снимать все как есть?

— Именно. Этого требует художественная идея. Дело происходит в оккупированной немцами Польше…

— Я сама прочту, Эл. И подумаю об эстетических задачах. Сколько они будут стоять? Я продаюсь, но продаюсь задорого.

— Ты стоишь миллионов, дорогая. Но мы только еще раскручиваемся.

— Хорошо, обговорим гонорар после того, как я прочту сценарий. Групповуха и скотоложство заранее отменяются.

— Смеешься, девочка! Ну если героиню насилуют три офицера СС, это же не банальная групповуха и не свальный грех, а социальный протест. — Возмутилась Эльза. — И почему ты не допускаешь, что творческий процесс может тебя увлечь?

— Это как раз наименее вероятно. Ведь ты уже все поняла про меня, Эл. И все заранее просчитала. Я в полном дерьме, подруга. Все мои попытки выбраться на большой экран проваливались. Мелькнуть в кадре — изволь, милашка! А героиню мы возьмем из первой десятки — Робертс, конечно же, Джулию Робертс или ту крошку, что спит с министром. Мне не терпится наставить рога «великим мастерам», «большим художникам» — всем, кто пренебрег мною. Если Дикси Девизо не годится для «большого кино», то она станет звездой «маленького».

Дикси умолчала о самом болезненном поражении — той, якобы случайной встречи на банкете с Чаком, на которую она возлагала последние надежды. Кому, как не созданному ее собственными руками Куину, следовало распахнуть объятия, посадить благодетельницу за свой столик и перезнакомить с самыми влиятельными людьми Голливуда. Он должен был понять, как нуждается она в помощи и должен был вернуть долг!

— И почему это революционеры духа, так много думают о теле? — задумчиво произнесла Эльза.

— Это ты так полагаешь?

— Нет, мой режиссер, Жорж Самюэль.

— Что вздыхаешь, хочешь сказать, что он в твоей «конюшне» и я должна держаться паинькой?

— Брр! — передернула плечами Эл. — Жорж не в моем вкусе, боюсь, тебе он тоже не приглянется.

16

Худосочный, сморщенный как печеное яблоко, рыжеватый блондин очевидно, не умеющий улыбаться и радоваться, сразу понравился Дикси. Возраст Самюэля определить было трудно, колеблясь между 45 и 55. Но то, что бедняге пришлось нелегко в мире искусства с такой внешностью, бросалось в глаза сразу. Узнав позже про неплохую карьеру комедийного театрального актера, которую Жорж сделал в 50-е годы на Бродвее, Дикси была поражена.

— Так, мадемуазель Девизо, про вас я все знаю. Сценарий прочли? — деловито осведомился он, пожав Дикси руку.

— Прочла.

— И как?

— Есть основания свалиться в грязь или взлететь к вершинам духа, — она иронично улыбнулась.

— Вас, полагаю, привлекает второе? Оставьте иллюзии мадмуазель. Или вы плохо знаете Эльзу Ли?

— Она хочет сделать рискованное, но хорошее кино.

Сморщенный человечек расхохотался:

— Мадам Ли, боюсь, не претендует на лавры каннского фестиваля, а «Эротические сны» не входят в категорию «проблемной киностудии». Да и сценарий, если честно, не очень уж оригинален.

Но есть мы — я, оператор Боб Росс и вы. А значит, получится не совсем то, что хочется мадам Эльзе. Существует множество способов выразить человеческую душу. Мы поведаем о ней языком эротического кино. Вы же не Чиччолина, Дикси. Мне хорошо известно, что вы не только зажигательная женщина. Дикси Девизо — совсем не плохая актриса.

Последние слова он произнес так, будто протягивал Дикси Оскара.

Вскоре Дикси стало совершенно очевидно, что планы Эльзы на порнушке въехать в «большое кино» — откровенный блеф.

У хозяйки студии «Эротические сны» не было ни малейших намерений оплачивать художественные эксперименты режиссера, а эпитеты «идейный» и «интеллектуальный» по отношению к фильму она считала оскорбительными. Хитрая дама приняла меры для нейтрализации режиссерских «экспериментов». В съемочной группе появился «консультант постановочной части спецэффектов», некто Гордон Биши, лет десять занимавшийся съемкой порнографии в подпольной студии Мюнхена. Взгляды на сексуальную откровенность кино у Гордона были самые определенные. «Делать деньги х… и п…. легче, чем головой», — утверждал он, бдительно следя, чтобы коммерческие задачи эротического кино были соблюдены в полную меру.

Главный герой — Вилли Ларсен имел опыт в подобной работе. Немецко-датский полукровка, был найден фотографом в Гамбургском порту, где работал грузчиком. Позируя в течении двух лет для порноснимков, Вилли проявил себя как прекрасный исполнитель. Он был совершенно раскован перед камерой, нимало не смущаясь любыми заданиями и проявлял признаки подлинного дарования в своем деле. Мрачный блондин, с огромными руками и мощным фаллосом поразил Дикси спокойной отрешенностью и холодной яростью голубых глаз. Одетый в форму офицера — эсэсовца Вилли Ларсен превращался в символ.

— Его Кремер — робот и скотина одновременно. Удивительный типаж! — восхищался Жорж. — Эх, если бы не эта мразь, (он кивал в сторону «консультанта») мы бы сделали настоящий фильм.

Но Гордон Биши оказался очень находчивым — он решил не жалеть пленку, позволяя Жоржу «снимать психологию и философию». Взамен он требовал острых эротических сцен, снятых без всяких премудростей.

— В конце-концов, при монтаже ты уберешь лишнее, Жорж. А обрезки мы скормим мадам Ли, — убеждал он режиссера. Обнадеженный Жорж снял сходу потрясающую сцену объяснения Ванды — женщины из польского борделя и немецкого офицера, избравшего ее своей постоянной жертвой. Извращенец и садист угрожал Ванде убийством ее детей, добиваясь покорности. В какой-то момент, униженная и развращенная, женщина понимала, что привязывается к своему мучителю. В глазах Дикси — одержимых безумием ненависти и страсти мелькало что-то похожее на любовь. Жорж ликовала. Они отсняли также финальную сцену убийства Ванды, спровоцированного ею самой. Окровавленный Кремер плакал над телом задушенной женщины, а после, взяв в том же борделе другую проститутку, убеждался, что дьявольское искушение покинуло его вместе со смертью Ванды. Не выдержав этого, Кремер пускал себе пулю в лоб.

Удивительно, но Вилли был просто великолепен в трагических эпизодах. Он ничего не пытался сыграть, но ледяная маска и огромные руки, беспокойные, страшные, накидывающиеся на женское тело подобно хищным паукам, производили сильное впечатление. Когда задушивший Ванду Кремер пытался подчинить себе другую женщину, его руки, снятые крупным планом, терзали и мучили ее тело. Но они уже не были пауками. Потерявший свою мужскую силу Кремер удивленно рассматривал растопыренные ладони, словно видел их впервые. И всем казалось, что именно так началось преображение монстра в человека.

Не было проблем у Вилли и в съемках «натуры» с Дикси. Они впервые увидели друг-друга раздетыми уже под включенными софитами. Крупные зрачки Вилли застыли, будто он находился в гипнотическом трансе. Он не двигался сам, лишь огромный фаллос наливался силой, приведя в восторг наблюдавшую за художественным процессом Эльзу. Она молчала, как завороженная, следя за разворачивающимися под оком камеры событиями.

Присутствующие, достаточно искушенные в съемках такого рода притихли, захваченные зрелищем. Уж слишком все было по-настоящему.

У всех, пробежал мороз по коже, когда берущий женщину сзади садист, затянул на ее шее чулок. Хрипы предсмертной агонии или экстаза огласили комнату.

— Эй, парень, отбой! Ты убьешь ее… — забеспокоился Жорж, останавливая съемки. — По-моему — это уж слишком, мадам!.. — Зло крикнул он Эльзе, жадно глотая из бутылки минеральную воду. Вилли одевался, с ненавистью глядя на режиссера:

— Идиотские шутки, Жорж. Ты действительно собираешься сделать из меня импотента? Смотри — брюки не застегиваются… Останавливать в такой момент может только полный мудак. — Не сказав больше никому ни слова Вилли ушел. Он появился на студии лишь через день и, как ни в чем не бывало окликнул Дикси:

— Привет, Ванда, не соскучилась по своему мучителю, кошечка?

…Дикси с трудом перешагнула черту дозволенного — ей помогло вино. В первый раз, занимаясь любовью под камерами, она плохо соображала, что происходит. А потом Ванда подчинила ее. Дикси временами казалось, что она чересчур слилась с ролью. Развитие ее чувств к Вилли было очень похоже на историю любви несчастной полячки. «Вот, что значит, натурализм и точное знание психологии. Привязанность Ванды к монстру исходит из потребности плоти. Смятенное тело взывает к душе, сигналя о бедствии. И душа ошибается, высылая спасательную команду любви и нежности. Мы прошли с Вилли этот путь „от и до“. И, кажется, я тоскую по нему.» — Думала Дикси, когда съемки кончились.

«Ядовитый лед» произвел много шума. Никто не заметил бы рядовую порнуху, какой бы откровенной она не была. Но в фильме было и нечто другое — он задевал за живое, заставляя сопереживать и ужасаться этим сопереживанием. А кроме того — он, действительно, возбуждал.

Увы, от замысла Жоржа не осталось и трети — при монтаже Гордон Биши выкинул из готового фильма «психологию», вернув вырезанные Жоржем слишком откровенные эротические сцены. На Дикси обрушилась слава — ее имя мусолили в жаркой полемике маститые критики, ранее не обращавшие на актрису Девизо ни малейшего внимания.

Торжествующая победу Эльза тут же затеяла съемки следующего фильма с запомнившимися зрителям актерами. Вилли отыскали в маленьком портовом городке, где он просаживал свой гонорар на выпивку и наркотики. Появившись в комнате, где собралась съемочная группа, Вилли заметил сидящую спиной к окну Дикси.

— И Ванда здесь! Выходит — катаем вторую серию. Только предупреждаю тебя, парень, — он угрожающе развернулся в сторону Жоржа: — трахать я ее буду сколько хочу, без всяких ваших указок, когда и как кончать. А начнем сейчас же.

— У нас сегодня собрание, Вилли. Снимать будем через два дня. — Елейным голосом объяснила Эльза.

— А мне это пофигу. Хоть вовсе не снимайте. Платят мне с понедельника? Сегодня понедельник, значит, раздевайся, детка. — Подняв свои ручищи он двинулся к Дикси.

Все загалдели, оттаскивая сдвинувшегося пьянчугу:

— Да у него белая горячка! Это опасный сексуальный маньяк! Как бы не пришлось вызывать полицию!

Довольный Вилли, расхохотался:

— Шутка, шутка, господа киноработники! Вы меня здесь за кобеля держите. А ведь я могу играть Шекспира. Ты в меня веришь, Ванда?

Дикси кивнула. Она уже знала, что приведет Вилли к себе.

Попав в квартиру Дикси, Вилли серьезно осмотрел все комнаты, словно оценщик, описывающий имущество.

— Мебель подходящая. Люблю старье. Хорошо идет в дело, если хочется подурачится.

К утру им удалось «отметится» почти везде.

— А ты забавная, — сказал Дикси ее партнер. — Пусть мадам Ли оплатит нам дополнительные репетиции.

Пока шли съемки Дикси не разлучалась с Вилли. Он открыл ей новую скользкую, зыбкую действительность на грани галлюцинаций и бреда. Дикси нюхала кокаин, заботливо предоставленный Вилли и чувствовала себя превосходно. Ей нравился дух скандала, витавший вокруг нее и та реакция, которой сопровождалось совместное появление новых секс-звезд на какой-нибудь актерской тусовке. Вилли и Дикси встречали аплодисментами, свистками. Кто-то восхищался их смелостью или навязывался в секс-партнеры, кто-то выражая недовольство — по дружески или совсем уж грубо.

Заметив нарочито отворачивающихся от нее знакомых, Дикси хохотала. Эти «тонкачи» увидели только секс, а душу — растоптанную душу ее Ванды они не заметили?! Дикси — порнозвезда? Ну так и отлично — получайте то, чего вы так ждете, господа!

Ее подмывало раздеться и продемонстрировать прямо здесь, на ресторанном столике все, чем они занимались с Вилли.

— Ну, ты и дрянь, девочка! — сказал ей при всех Кармино, некогда предлагавший ей руку и сердце. Дело происходило в престижном богемном клубе, где собрались участники юбилейного просмотра фильмов Рене Клера. Большинство гостей уже разошлось, а те кто остались, были изрядно навеселе. Кармино хотел продемонстрировать свое отношение к порнофильмам сидящим за его столиком американцам. — Мне все равно, когда этим занимаются дешевые шлюхи. Но ты же была настоящей актрисой. — Вдохновенно сокрушался он, рассчитывая на слушателей. Плохо понимающие в чем дело американцы согласно закивали. Сжав кулаки, Вилли подступил к едва достающему его плечо Кармино. Его глаза побелели от ярости.

— Брось. Лучше иди ко мне, Вил. — Дикси сдернула со своего столика скатерть и мгновенно оказалась наверху.

— Внимание, дамы и господа, зрелище совершенно бесплатное, — объявила она по-английски. — Большое искусство всегда бескорыстно. Большое искусство — это когда делаешь то, что хочешь, посылая к черту всякие правила.

Она сбросила блузку и, сев на край стола, подозвала Вилли. Возможно, они бы довели дело до конца, но набежавшие официанты и метрдотель прекратили безобразие.

Одна из американок, вырвав Дикси из рук разъяренной общественности, увела ее в туалет.

— Умойся хорошенько и приведи себя в порядок, милая. Секс, как протест против нонконформизма и обывательской морали мы снимаем с конца шестидесятых годов. Увы, теперь никого ничем не удивишь. Наши кинодеятели метят в святоши, а сами все свиньи хоть куда. Но в моде нравственность. — Пожилая дама поправила очки и потрепав Дикси по щеке, удалилась.

Дикси подняла глаза и увидела знакомое лицо. В узком коридорчике, выложенном зеленоватым кафелем никого не было, только она и Умберто Кьями.

Он невероятно долго смотрел на нее и Дикси застыла, мечтая провалиться сквозь землю.

— Что ты вытворяешь, девочка… — он провел рукой по седому ежику сверху вниз и на секунду закрыл глаза ладонью. — Я боготворил тебя. Я ушел из кино после «Берега мечты» потому, что хотел снимать только эротику. Я сам отрубил себе руку, тянущуюся к запретному.

Ты могла бы стать настоящей большой актрисой. А вместо этого топишь себя в дерьме.

Как слепец, выставив вперед руки, Умберто приблизился к Дикси. Его ладони жадно и трепетно пробежали по ее груди, бедрам…

— Э-эх! — горько простонал он и направился прочь. Дикси увидела сутулую спину Старика, его шаркающие, подкашивающиеся в коленях ноги. Она хотела что-то крикнуть вдогонку, предчувствуя, что больше никогда не увидит его. Но слова застряли в горле. Да и что вырвалось бы из ее уст — благодарность, проклятье, мольба?

Новая лента «Эротических снов» явно не удалась. Гордон Биши буквально держал за руки Жоржа, не давая ему возможности отклониться от установки хозяйки на чистую порнографию. Режиссер четко отработал свой гонорар, сделав из фильма «отхожее место банальнейших непристойностей». А затем хлопнул под носом Эльзы дверью:

— Желаю вам от души завершить свою старость в тюрьме, мадам.

Дикси покинула студию вместе с Жоржем и снова засела дома. Получив за «Девственницу в огне» деньги, Вилли исчез, очевидно, опустившись на самое дно. Наркоман и отчаянный игрок, он успел полностью разорить свою богатенькую подружку — ни вещей, ни драгоценностей, ни «пежо», подаренного Скофилдом у Дикси теперь не было.

Она пристально разглядывала себя в зеркале гостиной, включив большую пыльную люстру и хрустальные бра. Камин полон окурков, золы и мусора, зеркальный овал над ним, в потемневшей бронзовой раме, засижен мухами, а в нем — зябко ежащееся тело, которое показалось Дикси чужим.

Ну, что мне делать с тобой, дешевая дрянь — добить наркотой или помочь выкарабкаться? Чего же ты хочешь, а? — Дикси подняла стоящую на камине вазу и уже собралась запустить ее в свое отражение. Телефонный звонок остановил ее. В трубку Дикси вцепилась, как в спасательный круг. Звонил Жорж Самюэль.

— Слава Богу, это ты, Жорж! Мне что-то страшно в последнее время. Не собираешься снимать «ужастики»? Я как раз подойду на роль маньячки-убийцы. — Она нервно смеялась, стараясь унять дрожь.

— Дикси, ты «отличный парень», честное слово. Я имею ввиду, что, наснимав с твоим участием кучу гнусностей, не потерял уважения. Ведь мы смогли бы сделать что-то стоящее, правда? Только я совсем на нулях, детка. А кому нужны заумные неудачники?

— Тебе тоже хреново, маэстро. Эх-ма! Почему это стоящие ребята обречены на вымирание, как мамонты, а гнусные амебы, вроде старой шлюхи Эльзы Ли и ее «консультанта» — процветают?

— Подлинный талант должен жить впроголодь, — усмехнулся Жорж. — А я, как оказалось, не подлинный, я хочу есть! И жить по-людски, и работать до одури, но не на Эльзу Ли!

— Не приглашаю к себе похныкать вместе, боюсь ничего путного не выйдет. Мне самой необходим хороший доктор.

— Вот что я тебе хотел сказать, детка: не дури. Поняла? Вилли был и Вилли ушел, забрав с собой «игрушки»… Ларсена нашли вчера мертвым и, говорят, перед тем, как всадить себе в вену тройную дозу, он перевел кое-какие деньги в Мюнхенскую лечебницу, ту, где лечат наркоманов… Эй, ты где?

Выскользнув из рук Дикси, разлетелась на паркете китайская ваза.

— Я тут, Жорж. Невероятно… Монстр стал человеком. У Вилли хватило сил, чтобы остановиться, не спустив все до копейки. В нем что-то было, ведь правда? Что-то значительное…

— А в тебе есть. Есть, Дикси! И ради этой неведомой искорки настоящего чуда ты должна сохранить себя. Ну постарайся, а?

— Я попытаюсь, Жорж, — ее голос дрожал и в глазах набухла горячая влага.

— Мне бы так хотелось знать, что я не обманул тебя, как обманываю всех. Что не завлек своими не осуществившимися мечтами в болото и не утопил в нем… — Жорж звучно высморкался. — Вот размазня!

— А я бы хотела когда-нибудь сыграть в комедии, такой развеселой и яркой, и чтобы снимал ее ты… Я постараюсь дождаться этого. — По щекам Дикси катились слезы. Она оплакивала всех — Вилли, Жоржа, себя…

Больше она не вспоминала про кокаин, удивляясь, что победа над собой досталась слишком легко — попытки стать алкоголичкой или наркоманкой оказались бесплодны. Трясина выбрасывала Дикси на поверхность, не оставляя грязных отметин.

— Вот это, наверно, и есть — «черная карма», старушка, — объяснила Дикси снова появившейся в доме Лоле свое возвращение к жизни. — Я наказана неуязвимостью, как Вечный Жид, лишенный забвения смерти и осужденный на бесконечные страдания.

— А хочешь я скажу, что дальше будет? Наведешь чистоту, накупишь тряпок, приведешь какого-нибудь хмыря, обещающего сделать из тебя Софи Лорен…

— Стоя на скамейке, Лола с увлечением полировала поверхность зеркала, наблюдая за собой. — Из меня бы вышла настоящая Элла Фитцджеральд. — Посмотри — какая милашка! А я и петь могу…

— Ой, только не сейчас. Лучше пророчь дальше. Так что я стану делать?

Расставив перед собой флакончики, Дикси старательно делала маникюр. Лола тяжело спрыгнула со скамейки и воинственно махнув перед ее носом тряпкой, так что звякнули хрусталики в бра, заявила:

— А ничего! Будешь валяться вот на этом диване и плевать в потолок. — Она сделала паузу и просящим голосом добавила:

— А ведь можно было бы позвонить Скофилду…

Дикси глубоко вздохнула — увы, после ее проделок у Эльзы ни Скофилду ни тем, кто давал ей маленькие рольки в кино она больше не нужна. Надо попытаться начать жизнь заново — стать официанткой в кафе, кассиршей или продавать цветы.

Полная того легкомысленного воодушевления, которым всегда сопровождался каждый новый этап в ее жизни, Дикси предприняла попытку стать совсем другой — сыграть в реальности роль добропорядочной, аккуратной служащей. Но ничего из этого не вышло. Лола оказалась права: она вновь оказалась на диване, наслаждаясь полной апатией. Только вот тряпок Дикси не накупила и пошиковать не успела — деньги кончились намного раньше, чем попался солидный кавалер.

Дождливый март способствовал унынию. А наступившее затем яркое, весеннее оживление, не согрело ее. Идущая за стенами дома жизнь, казалось, забыла про женщину, запершуюся в своей темной зябкой комнате. Все снова расцветало и радовалось, но без нее. Словно и не было никогда на свете синеглазой Дикси Девизо…

Она знала, что Чак Куин женился, но не оставил своих холостяцких привычек. Она пыталась разыскать его по телефону, плюнув на то, что нечем будет оплатить счет. Чакки был просто неуловим, снимаясь в разных частях земного шара. Наконец, в трубке, чуть замедленный отставанием спутниковой связи, зазвучал его голос.

— Привет, куколка. Слышал краем уха — ну и дала ты шороху! Не ожидал.

— Это от тоски по тебе.

— Ха! Убедительно, черт возьми! Я еще и виноват… — Чак зло хмыкнул: — А у этого белобрысого парня, что так лихо трахал тебя, все неплохо получалось, правда?

— Выходит, ты видел фильмы?! — у Дикси оборвалось сердце. Этого она не могла предположить. Чарли не загонишь в кинозал даже на фестивальных просмотрах, а уж кассетами он и вовсе пренебрегал.

— Видел, да еще как! Погодите вы, черти, дайте поговорить! — Крикнул он кому-то в сторону. — Я должен тебя поздравить?

— Вилли погиб. А у меня все нормально. — С трудом проговорила Дикси.

— Вот и отлично, детка. В общем — я не в претензии. Каждый зарабатывает, чем может. Извини, меня здесь рвут на части. Гуд бай, я позвоню тебе, когда буду в Париже…

Она слушала короткие гудки в трубке. Ни слез, ни отчаяния, ни злости. Вырвала из сердца и забыла. Даже совсем не больно. Каменная, холодная, совсем бесчувственная Дикси. Теперь можно достать журнал «Film» и спокойно прочесть бравурную статью про Алана Герта, снявшего трехчасовой проблемный фильм. Много фотографий самого режиссера и кадров из его полу документальной ленты — беженцы, пленники, жертвы террористов, головастые дети со вспухшими животами. «Вечный ковбой» Алан Герт пытается оседлать строптивого коня…, «смелый выход героя ветеранов в мир жестокой правды…»

А вот и он сам — мужественное, загорелое лицо, жесткая выгоревшая шевелюра, прищуренные голубые глаза смотрят прямо в объектив.

— Ну, что Ал, ты тоже не пропустил горяченькие фильмы с Дикси или вовсе забыл про меня? Хотелось бы все-таки знать, что я значила для тебя, «жених»… — Дикси взяла листок с американским телефоном Ала, который с трудом разыскала накануне. Но длинный зуммер мог звучать в трубке бесконечно — никто не собирался откликаться на призыв Дикси. Никому не нужна. Никому. Ну что ж — так еще проще уходить из этого мира.

Оставалось последнее — избавиться от следов опостылевшей жизни. Дикси составила короткую записку, в которой распорядилась передать унаследованную ею квартиру Алленов в фонд «Приюта», где умерла Сесиль. На этом деловая часть распоряжения имуществом заканчивалась. Распахнув шкафы, она вывалила на пол их содержимое, а затем рассортировала на три кучки — Лоле, в фонд беженцев, на помойку.

Все что предназначалось Лоле — самое лучшее из оставшихся вещей Дикси — поместилось в одном чемодане.

— Я уезжаю, старушка, хочу оставить дом пустым. Им займутся агенты, чтобы сдать в аренду. Не могу расплатиться с тобой, уж прости. Здесь в чемодане кое-что из моих тряпочек и кружевные скатерти бабушки — она ими очень дорожила. Прекрати делать страшные глаза: меня ждут в Америке, контракт подписан, а деньги в аванс дадут только на месте. Просто не верится — работа в Голливуде! — Дикси лихорадочно тараторила, боясь не справится с последней ролью.

— А куда тебе позвонить, если что, если вдруг со мной что-то случится? — Лола разрыдалась, содрогаясь всем телом. Ее вытянувшееся страдальческое лицо казалось даже красивым — туземное божество, отлитое из темной бронзы.

— Потом, потом, старушка. Я позвоню сама. Да иди же ты — у меня нет времени и столько дел…

…Не спеша, старательно, Дикси произвела ревизию шкафчиков в ванной комнате. Собрала в пластиковые пакеты то, что когда-то украшало ее жизнь — баночки крема, полупустые флаконы духов, шампуней, щеточки, заколки, зеркальца. В холодной опустевшей комнате осталось лишь полотенце и тюбик зубной пасты.

Значительно больнее было расставаться с милыми мелочами, оставшимися от прежних Алленов. Их Дикси не тронула — пусть дом останется таким, как был до нее. Вот только картины исчезли, и разбилась китайская ваза. А еще — пятна на стенах, прожженная дыра на ковре и расползшиеся от старости занавески… — это и будет память о Дикси. Дикси Девизо, которой, наверно, никогда и не было…

Однажды, в середине яркого, солнечного апреля, Дикси выжала на зубную щетку остатки пасты и замерла, ощущая во рту знакомый мятный вкус. Чистить зубы в последний раз! Это так торжественно. Выжатый тюбик сигналил: время колебаний истекло, пора принимать решение.

Дикси пошла на кухню, оттягивая последний шаг.

«Ну вот! — она улыбнулась, вертя в руке пустую банку кофе. — Значит все решено за меня».

В шкафчике остался лишь один флакончик полный маленьких желтых пилюль: пропуск в небытие, а может быть — в вечность. Как знать, что ожидает там, за последним порогом.

Крупный пушистый шмель влетевший в кухонное окно, отчаянно бился в складках старенькой клетчатой занавески. Дикси пошире распахнула раму и впервые в жизни дотронулась до страшного насекомого: осторожно подхватив его, выпустила на волю. Шмель не ужалил и она слегка помахала левой рукой исчезнувшему в апрельской синеве счастливцу. Правая рука, крепко сжимала флакон с желтыми пилюлями, дарящими забвение.

17

В полутемном зале Лаборатории экспериментального кино накурено до рези в глазах. Кондиционеры задохнулись, а семеро мужчин едва живы, не скрывая отвращения друг к другу, а главное, к Шефу, восседавшему в центре. Заза сознательно позволил группе распоясаться — вволю курить и свободно выражать свое мнение по поводу перспектив Лаборатории. Иллюзия коллегиальности на первом этапе поможет добиться желаемого единства в финале — когда все они будут повязаны кровью. Вот тогда — то и припомнит им Заза сегодняшний боевой задор.

После бури невнятного галдежа с маханием рук, стуком кулака об стол и даже попыткой рвать на себе волосы одного из дискутирующих, повисла напряженная тишина. Нарушить такую тишину противнее, чем разбить амфору в Национальном музее или наступить на дремлющую черепаху. Но Шеф продолжил как ни в чем не бывало таким радостным голосом, будто только что вошел в аудиторию утренне-свежих студентов с лекцией о ненормативной лексике на киноэкране. Заза Тино счел, наконец возможным изложить «великолепной восьмерке» генеральный план Лаборатории экспериментального кино.

— Друзья мои! Все, что вы тут наговорили — крик распятой души. Души, заплутавшей в сомнениях, — начал он сладким тоном проповедника. — Мы с господином Хоганом много думали о перспективах киноискусства, о той спасительной миссии, которую взял на себя передовой отряд экспериментаторов — мы с вами, коллеги. И вот каков итог этих не простых размышлений… — Заза вздохнул, выдержал задумчивую паузу и вдохновенно продолжил:

— Наступает время чистоты, эпоха возврата вечных ценностей. Тоска по возвышенному, по душевной прозрачности понятна каждому. Даже если он ни бельмеса не смыслит в наших делах. Ему — обыкновенному зрителю, обрыдли наркоманы, трансвеститы, гении садизма, обретающиеся во дворцах или на свалках, оргии, маньяки, вампиры. Но он не клюнет и на грубую блесну «высоких чувств». Ему не нужны суррогаты! (Шеф категорически погрозил указательным пальцем.) Ему нужна, до конвульсий, до рези в кишках — настоящая большая любовь.

Руффо Хоган робко поднял два пальца, заявляя желание высказаться. Пятна румянца покрыли пухлое, улыбающееся лицо «стервятника». Все с облегчением поняли, что совещание вышло на последний, умиротворяющий и всепрощающий круг. Финальный хоровод в «8 с половиной».

— Мы договорились не осуждать нравственную сторону наших исканий. Герой Золя в романе «Творчество» спешил набросать портрет умирающего сына, а гениальный Вайда показал уже давным-давно, что настоящий художник способен выворачивать себя наизнанку и предлагать потроха покупателям. Помните кадр из его ленты «Все на продажу»? Режиссер снимает маленькой камерой свое разбитое, окровавленное лицо. Он чувствует — зрителя способна задеть только эта последняя правда. Новый этап эволюции искусства неизбежно вырастет из скрещивания божественного и дьявольского, симбиоза преступности и святости…

— Короче, — не отрывая глаз от фигурок, вычерчиваемых на листке, пробурчал Соломон Барсак.

— Подвожу итоги, — деликатно вклинился Шеф, боявшийся, что в запале Руффо ляпнет лишнее. — Надеюсь (он обвел глазами присутствующих), я вижу перед собой единомышленников, которым предстоит хорошо поработать, но и хорошо помолчать. (Шеф сделал лицо, не позволяющее сомневаться в серьезности его расправы с отступниками). В последний раз на общем собрании членов Лаборатории была одобрена кандидатура Дикси Девизо. Мы с Руфино Хогартом основательно изучили досье актрисы. Квентин Лизи помог провести ряд мероприятий по раскрутке объекта номер один. Сегодня имя Дикси вновь появилось в проблемных статьях, о ней вспомнили зрители. Пора переходить к делу. Мы попросили Соломона Барсака на правах старого знакомого поговорить с мадемуазель Девизо, подготовить ее к условиям контракта и пригласить сюда для окончательного решения. — Шеф положил руку на плечо оператора: — Ну что, Сол, не подведешь?

Соломон, опустил глаза, пожал плечами:

— Боюсь, она может оказать сопротивление. То есть, я хочу сказать — женщины строптивы, особенно такого класса.

— Уж ты Сол не преувеличивай, не к Софи Лорен отправляешься. У нашей малышки полные нули по всем показателям, я уточнил. — Заметил аккуратный Квентин, выяснивший финансовое положение объекта.

— Я думаю, в понедельник, в одиннадцать утра мы будем готовы встретиться с нашей героиней. Действуй, Сол. Если возникнут затруднения, сообщи. — Заза обвел взглядом коллег: — Все свободны, господа. Спокойной ночи.

Дверь Лаборатории экспериментального кино захлопнулась ровно в 24:00, поразив точностью вздремнувшего привратника.

Часть вторая

Записки мадемуазель Д. Д

Как я воскресла

Все это началось в тот день, когда я выпустила на волю запутавшегося в кухонной занавеске шмеля и наполнила стакан водой из-под крана. Мне предстояло проглотить двадцать таблеток, каждая из которых «обеспечивала здоровый биологический сон на девять часов», как сказано в рецепте. Все вместе они должны были сработать куда вернее, отправив страждущую забвения душу в царство вечного покоя.

Телефонный звонок несказанно удивил меня, будто прозвучал уже за границей небытия. Наверняка это Ал, увидевший мой номер на определителе своего аппарата, — подумала я и попыталась себе представить беседу с ним. Ничего хорошего на ум не приходило — одни упреки и жалобы. Но страшно, до рези в глазах и щекотки в носу, захотелось услышать его голос. В последний раз. Я подняла трубку, прислушиваясь к шелесту эфира и намереваясь молчать до конца.

— Синеглазка, где ты там? Это Сол, Соломон Барсак! Ты что, спишь еще? У меня деловое предложение: хочу напроситься к тебе в операторы.

Я поставила на стол пузырек с желтыми таблетками и потерла лоб. Мысли шевелились еле-еле, словно замороженные. А в воображении вместо Алана Герта, сжимающего «дикарку» в объятиях, вдруг возник Соломон Барсак, сгорбившийся над своей камерой. После съемок «Берега мечты» мы сохранили приятельские отношения с Солом, встречаясь время от времени в разных компаниях. Нам всегда было приятно вспоминать месяц, проведенный в джунглях, и Старика, пропевшего в нашей компании свою «лебединую песню».

— Сол? — тихо спросила я, возвращаясь к реальности. — Ты предлагаешь мне сняться в порнухе?

— Перестань язвить, Дикси. Речь идет совсем о другом.

— Не поняла. О чем «другом»? Старик умер?! — Вдруг сообразила я.

— Э, да ты не в своей тарелке. Знаешь, позволь лучше мне навестить тебя. Давно мечтал о галстуке от Кардена, а здесь, в Риме, нет никакого выбора. И посоветовать некому… Прекрати упираться, Синеглазка, ты в должниках у меня с «Берега мечты». Только мое незаурядное мастерство могло превратить совершеннейшую дилетантку, кувалду, провинциалку…

— Ну-ну, достаточно. Ругаться ты не умеешь и требовать долги тоже. Рэкетир из тебя никудышний, Соломон… Кстати, почему у бельгийца еврейское имя?

— Это я могу объяснить только в интимной обстановке. Как и многое другое, поверь, — ты будешь смущена.

Я рассмеялась, опрокинув локтем приготовленный стакан с водой.

— Заинтриговал. Когда будешь? Жду завтра. Да, привези итальянского кофе. И сэндвичи.

Вода капала со стола подобно весенней капели, возвещавшей начало солнечных дней.

— Что, в Париже снова свирепствует голод? — голос Соломона праздновал победу.

— Уже второй день. И хандра. Но только не у синеглазых блондинок.

…Соломон всегда был симпатичен мне. И тогда, на съемках, и после, — при случайных встречах на разных тусовках, он проявлял внимание — совсем мизерное, но какое-то настоящее. После скандала с порнухой тут же позвонил:

— Если тебе нужны деньги, то у меня после «Ринго» их просто девать некуда. Я все еще бобыль, при этом совсем не голубой. В общем, со мной в придачу или без меня (клянусь!), моя квартирка и кошелек в твоем распоряжении, «дикарка».

Теперь он активно поедал прихваченные в магазине отбивные и с удивлением наблюдал за моим скучающим бокалом.

— Значит, не спилась и не искурилась.

— Увы, обделена сим призванием.

— А в глазах — синих морях — тощища! Я попал точно по адресу. — Сол отложил вилку, с сожалением оставив кусок отбивной, и вытер руку о бедро.

— На столе салфетка.

— Брось, привычка пользоваться доступным материалом осталась от всяких переделок в экспедициях. Бывает, что и туалетной бумаги нет.

— Начинаешь пугать? — улыбнулась я, заправляя за ухо нечесанную тусклую прядь. — Давай, переходи к делу, я не из слабонервных. Насколько вижу, сценарий ты не привез. Кто режиссер?

— Сценария нет. Режиссера тоже. Только ты, я и сама жизнь. — Сол развел руками. — Крошка, если мое предложение тебя не устроит — забудь. Прошу тебя, — забудь и молчи. Мне бы не хотелось, чтобы ты «случайно» вкатила себе тройную дозу наркоты или попала под автомобиль… В деле замешаны серьезные люди. Да тебе и не надо много знать. Видишь ли… Ну, ты слыхала про «скрытую камеру»?

— Это когда за людьми подглядывают, а потом выплачивают колоссальный штраф за вторжение в личную жизнь. Эй, да я совершенно не прочь, — доставай свою аппаратуру! — Я игриво распахнула ворот отвратительно старой блузки.

— Умница. Моя фирма покупает у тебя полгода жизни. Ты ничего не делаешь, продолжаешь вести себя как вела и совершенно не замечаешь объектива. Ты и вправду не будешь замечать его, современные средства съемки так деликатны, что могут помещаться в пуговице и даже фотографировать футбольный мяч со спутника.

— Знаю, знаю, насмотрелась шпионских фильмов. Но что за интерес в моей жизни?! — Я окинула взглядом свое далеко не комфортабельное жилище.

— Во-первых, ты настоящая красавица. Во-вторых, если захочешь, то можешь затеять сплошные «египетские ночи». Весь фокус в документальности, подсмотренности. Одно дело врубить порнуху по видаку, другое — подглядывать в соседнее окно. Ты же сможешь сыграть неведение?

— И что потом делать с этими глупостями? Подумаешь — откровения! Дама развлекается с любовником или любовниками!

— Ну, не просто дама, а Дикси Девизо, которую все помнят, или уж наверняка вспомнят. И любовников можно подобрать по своему собственному сценарию. Кто там у тебя в бой-френдах?

— Не знаю, подумаю. И этот «шедевр» появится на экранах?

— Да, но как бы вопреки твоему желанию. Разгорается скандал, тебе платят колоссальный штраф за нарушение прав личности. А на самом деле, ты дашь подписку, что согласна на съемочный эксперимент. Все остальное будет уже делом техники. В общем, ты отчаянно набрасываешься на мерзавцев, выставивших на обозрение твое «грязное белье» и этим только подогреваешь страсти. А тем временем, кинокритики убеждаются, что это не простая возня в дерьме, а новый, обалденно-глубокий прием киноискусства. — Сол, сюрпризно улыбнувшись, чокнулся с моим пустым бокалом и отхлебнул виски.

Я призадумалась:

— Ты правильно понял, что неудачница Дикси махнула на себя рукой, точно высчитал, что сижу без копейки… Мне, право, вовсе себя не жаль. Но почему-то такое ощущение, что втягиваюсь в гадкое дело. Что будут бить. А ведь я живая… И так бывает больно, так больно — вот здесь, под косточкой на груди…

Мои глаза наполнились слезами от жалости к себе, и Сол как-то сник. Казалось, он был готов бежать отсюда без оглядки, умоляя меня отказаться от контракта. Когда он наспех засунул в рот последний кусок отбивной, я вцепилась в рукав его неизменной джинсовой куртки:

— Посиди еще. Если хочешь, переночуй.

— Эх, Дикси! Ну что это у тебя все как-то с вывертом, с зигзагом… Наверно поэтому наш главный теоретик так за тебя и уцепился. Сам-то он о-очень заковыристый чудило, все норовит наизнанку вывернуть. Подонок, но ведь умница! В его идее о художнике, выворачивающем всего себя — свою душу, потроха, есть какая-то жестокая правда! — Сол двинул кулаком по столу, звякнули бокалы, скрипнул отодвинутый стул. Барсак возвысился во весь свой мизерный рост и протянул мне руки. — Знаешь, детка, я иногда чувствую, что и сам могу зайти очень далеко ради «живого нерва» на пленке. «Все на продажу» — девиз шизанутого гения. Но чем торговать, когда уже заложены и перезаложены последние ценности?.. А вдруг Шеф и в самом деле вынюхал золотую жилу?

— А ведь ты чего-то боишься, Сол. Такую речь Барсак способен произнести только от страха. Так в чем там дело, давай начистоту, дружище!

Сломон подсел ко мне поближе и обнял за плечи. Несмотря на выпитое виски он был непривычно серьезен.

— Сам не пойму, в чем заковырка. Ну, буду снимать тебя втихаря в разных приятных ситуациях… Ну, получишь ты аванс в 5000 баксов, почудишь с друзьями… Ну, допустим, плюнет тебе в лицо потом один из них, самый стеснительный… Не знаю… Вроде все чисто. Вот где самое дерьмо — не пойму!

— Черт! — Я взъерошила спутанные волосы и в раздумье сжала виски. — Давай свой договор и деньги. Ты меня не убедил. Ты меня купил.

— Э, нет! Завтра летим в Рим, на интервью к представительной комиссии. Вот когда они проголосуют и утвердят твою кандидатуру, тогда можно думать о гонораре…

— Значит, опять пробы? Нет, Сол, мне совсем не хочется в Рим.

— «Фирма» оплачивает дорогу и еще — гардероб, жилище, автомобиль и все необходимые «декорации».

— Ну, если билет… — засомневалась я, запахивая на груди расстегнутую блузку. — А вдруг во мне проснется врожденное целомудрие? У меня вся жизнь полосами: из дерьма — в повидло, а из порнухи — в монастырь.

— Не дрейфь, птичка. Мне кажется, ты просто струхнула. — Сол встал и прижав мою голову к своей груди, грустно посмотрел на пустой, распахнутый, как перед отъездом, холодильник и одинокий пузырек с желтыми таблетками на деревянной полке с резной надписью «приправы». — Чуть не натворила глупостей, детка… А я так к тебе ни разу и не приставал… Вот было бы обидно!

Комиссия в Риме пожелала остаться неизвестной, рассматривая меня под прицелом яркой лампы, как на допросах в секретных службах. Разговор оказался коротким. Вероятно, я показалась им достаточно привлекательной и в меру глупой, чтобы сыграть роль подопытной свинки.

Был подписан договор на шесть месяцев, в соответствии с которым я обязалась не иметь претензий к какому-либо вмешательству в свою личную жизнь с целью запечатлеть ее на пленку. Затем получила аванс в 5000 долларов и прямо из святилища киноискусства направилась в сопровождении Сола в довольно скромный отель, откуда начала обзванивать своих самых именитых кавалеров. Услышав имя Чака Куина, Сол заклинился: «Давай его! Только его, это будет класс! У меня уже руки чешутся и объектив от нетерпения пухнет».

Я разыскала звезду поздно ночью в его холостяцкой квартирке, предложив неожиданное путешествие. Чак задумался. Он был явно не один и недостаточно трезв, чтобы оценить свои планы на ближайшие дни.

— Крошка, достань мою записную книжку, — обратился он к кому-то рядом. — Нет, на письменном столе. Извини, Дикси, одну минуту. (Зашуршала бумага.) О'кей. Пять дней смогу вырвать. Сегодня что, — понедельник? Как насчет среды? Тогда ждите.

Спешите наслаждаться, господа!

Мы встретились в Барселоне, на причале, окинув друг друга испытывающим взглядом. Все-таки, семь лет прошло, не считая мимолетных эпизодов.

Накануне я лучшие магазины, закупив изысканный гардероб для прогулки на роскошной яхте. Чак прихватил лишь две спортивные сумки, в одной из которых в специальных гнездах крепились теннисная ракетка, маска и ласты. Сумки и торчащие из них предметы спортивного инвентаря давали представление о кредитоспособности их владельца — здесь не мелочились и знали толк в хороших вещах.

Он был по-прежнему строен, также насмешливо щурились на загорелом лице светлые глаза и в художественном беспорядке падали на плечи буйные кудри. Я улыбнулась — оба «героя» предпочли одеться в белое. Мой клубный костюм из легкого льна с двумя рядами золотых пуговиц и эмблемой штурвала на верхнем кармашке выглядел игриво. Короткая юбка в крупную складку, порхающая на ветру, позволяла любоваться прекрасными ногами, а сине-белая тельняшка под распахнутым кителем имела весьма впечатляющий вырез. Так мы и стояли, и каждый думал: «Отлично. Я, кажется, не промахнулся». А потом появился Сол — весь в джинсе и с камерой на шее, уже начавший снимать эпизод встречи.

— Сол, прекрати! Познакомься с Чаком, — позвала я. — Чак, это мой старый друг Соломон Барсак. Ты его знаешь, он снимал «Бога», «Призы Галлы» и меня в «Береге мечты». Сегодня он — наш ангел-хранитель: яхта перепала мне от его друзей на целую неделю.

— Эта? Выглядит отлично. Совсем новенькая, еще, наверно, «вся в масле». — Чак по хозяйски ступил на борт «Лолы». На его лице расплылось удовольствие знатока, столкнувшегося с неплохой вещицей.

— Не беспокойтесь, друзья, я прячу свою тарахтелку в чехол. Здесь не будет Сола-оператора. Сол-штурман, Сол-кок, Сол-телохранитель, — он продемонстрировал бицепсы. — Ну разве только немного поохочусь за птичками и букашками. В школе я был помешан на зоологии…

— А нас сейчас интересует стол. Ну-ка, покажи, что водится в холодильнике? Канистры с проявителем? — Я резвилась, с каждой минутой входя во вкус неожиданного путешествия. Не верилось, что это не мечты, не сон и не фильм про чужую красивую жизнь. А прекрасная пара любовников на борту изящнейшего суденышка, вызывающая завистливые взгляды туристов на набережной — это я с Чаком! С тем самым Чакли Куином, о котором устала мечтать и вздыхать, а забыть не смогла… Ох, как хорошо помнило его мое тело, насторожившееся, словно борзая, учуявшая дичь… То самое тело, что всего три дня назад было приговорено к уничтожению, как никому не нужный, обременительный хлам…

Теперь трепетала и ныла от жажды удовольствий каждая клеточка, а обострившиеся чувства торопились ухватить запахи, краски, звуки. С бокалом холодного вина в руке и куском нежного ростбифа, выуженным из холодильника, я опрокинулась в шезлонг, не в силах сопротивляться обрушившимся на меня щедротам судьбы. Рядом, прижавшись бедром к моему плечу, стоял Чак. Он обсуждал с Соломоном предстоящий маршрут, в то время как пальцы, пробравшиеся под блузку, хищно вцепились в напрягшийся от нетерпения сосок. Откинув голову, я закрыла глаза. «Лола» вышла из гавани и круто повернула к югу — мы взяли курс на Балеарские острова.

Сол уверенно управлялся с приборами, нашпиговавшими рубку. В репродукторе пел о любви Хосе Каррерос. Мы с Чаком полулежали под тентом в удобнейших шезлонгах, потягивая охлажденное вино и раздумывая, что же потребует судьба за этот милый подарок.

— Умница, что вспомнила обо мне. Тебе наследство, что ли, обломилось? Цветешь, а болтали всякую ерунду, — Чак внимательно присмотрелся к моему лицу и как тогда, семь лет назад, был явно удивлен отсутствием следов увядания во внешности «киноветеранши», а теперь еще и «падшей звезды».

— Болтали не зря. Немного покуролесила. Темперамент, знаешь ли, норов. Затянувшийся инфантилизм. Не трудись высчитывать — мне тридцать пять. Я свободна от комплексов, дурных увлечений, скучного мужа и обязательств перед собственной «кинобиографией». Знаешь, когда все время примеряешься к будущему некрологу.

— Выглядишь отлично. Совсем как тогда… Меня потянуло к ностальгическим воспоминаниям… — Он поднялся и угрожающе навис надо мной, опираясь о подлокотники шезлонга. — Будем ждать, когда волна бросит меня на тебя или позаботимся сами?

— Сами, — едва успела прошептать я и глухо ойкнула, — яхту сильно качнуло и поцелуй начался со стука зубов, во рту почувствовался солоноватый привкус крови. Оторвавшись, мы с испугом посмотрели друг на друга.

— Поцелуй вурдалаков, — прокомментировал Чак алые следы на моем подбородке. Из его рассеченной губы сочилась кровь, оставив пару капель на белой майке.

«Вот уже и кино пошло», — подумала я, скользнув взглядом в рубку, где с непроницаемым видом крутил штурвал Сол. Камеры при нем явно не было.

— Пора осмотреть салон! — предложил Чак и помог мне подняться. — Ты в порядке? — Он насмешливо заглянул мне в глаза, оценивая последствия кровавого поцелуя.

— Не бойся, вставных зубов у меня пока нет и других протезов тоже, — не удержалась я от ехидной реплики, спускаясь по лесенке в полумрак салона.

— Тогда предлагаю самую жесткую программу, — пригрозил Чак и мы с грохотом рухнули на пол между двумя кожаными диванами, привинченными к качающемуся полу…

Потом нам посчастливилось найти совершенно необитаемый остров и высадиться, не теряя времени, в уютную бухточку

Завидуйте мне, скромные девочки!

…Жарко. Но если расслабиться, предвкушая блаженство прохладной волны, хорошо! С мягкостью опытного массажиста солоноватый ветерок оглаживает разнеженное тело, мимолетным поцелуем тайного любовника касается губ и, поиграв резными опахалами коренастых пальм над моей головой, прячется в тень. Туда, где в буйных объятиях жилистых лиан зеленеют кусты, покрытые россыпью истерически ярких цветов.

С галантной небрежностью лишнего, прежде чем затеряться в дебрях, Сол сорвал и сунул одно из этих уникальных изделий природы в вырез моего купальника. Густо-лиловый у сердцевины, в оперении хитро изрезанных, бледнеющих к краям лепестков, цветок теперь следит за мной черным пушистым, окантованным золотыми ресницами «глазом». Следит? Ну уж, это, пожалуй, слишком! Я достаю подарок Сола и отбрасываю подальше в белый горячий песок.

Следов на песке мало. В гладких размывах девственных дюн виднеются взрыхленные борозды, ведущие от блестящей, прилизанной волной кромки к истоптанному пятачку нашей стоянки. Сол тащил из лодки надувной матрац, зонтик, корзину-холодильник с напитками и закуской и, конечно, свою «подружку» кинокамеру «Эклер». Чак — мою сумку с косметикой и полотенцем и свои супер-клевые ласты. При этом на смуглом мускулистом бедре знаменитого плейбоя расходилась застежка супер-модных плавок.

Вообще, на всем, что теперь имело отношение к Чаку Куину, можно было не глядя ставить знак высшего качества и с большой осмотрительностью печать собственности. Виллу в Беверли-Хиллз он арендовал, шикарные автомобили занимал у дружков, к женщинам относился так, будто брал их напрокат. Даже завораживающее зрителей обаяние Чака словно собрано из кусочков известных образцов: толстогубая улыбка Бельмондо, холодный прищур Сталлоне, бойцовская хватка Норриса, тяжеловесное добродушие шварценеггеровского Терминатора. А почему бы и нет? Из смеси любимых образцов, отработанных клише родилось нечто совершенно новое, из набора затертых штампов — яркая индивидуальность. Ведь самородка Куина делали опытные профессионалы, отлично знающие что к чему.

И сколько не пыхти от зависти или ревности, очевидно одно — Чак великолепен!

Я поднимаю темные очки, чтобы лишний раз убедиться в этом. На безмятежной морской лазури, потрясающе притягательной в соседстве раскаленного песка, виднеется лишь пенный след от мощных бросков загорелого тела. Несколько секунд над водой поблескивает бронзовая спина и кончик алюминиевой трубки — Чак рассматривает что-то на дне. Резкий удар ластами, нырок — и он снова ушел в зеленоватую прохладную глубину. Море опустело. На мгновение я представляю, что сижу так уже давным-давно у совершенно спокойной, гладкой синевы… Вздрагиваю, покрывшись зябкими мурашками. Уф! Чак вынырнул и, сдвинув на лоб маску, смачно высморкался в мою сторону. Умею же я нагонять страх, в особенности, когда все так чудесно, что только и жди подвоха! Стоит понарошку испугаться, чтобы острее почувствовать полноту своего везения, своего несказанного счастья, которое почти не в кайф, когда и опасности никакой и позавидовать тебе некому.

Если бы хоть кто-то мог видеть, какой высокопробный мужской экземпляр устремился ко мне, рождаясь из пены и волн подобно морскому божеству. Сорвав маску и трубку, Чак салютует ими, смоляные кудри увенчаны чем-то алым, литой торс опутан гирляндами ярко-зеленых водорослей, а правой рукой мое божество прикладывает к губам раковину, в которую положено гудеть Тритону. Я замерла, дегустируя детали явления: шагающие по горячему песку сильные ноги, сияющие на солнце мириады капель, покрывших загорелое до черноты тело и… ого! Чак, кажется, потерял плавки, как и предвещал ехидный Сол, осмеявший шикарное новшество. Это ими он обмотал голову: супер-надежная застежка весьма ответственной части мужского гардероба не выдержала напора. Еще бы, такого «Гарри Гудзини», как у Чака, не удержишь никакими оковами.

— Ты наблюдал совокупление мурен? Или тебя возбудили брачные танцы медуз? — приветствовала я издали неожиданную для спортсмена-подводника эротическую форму.

Вместо ответа Чак отбросил «рог Тритона», оказавшийся бутылкой из-под виски, ласты и прочее ненужное сейчас оснащение, и рухнул на меня прохладным мокрым телом. Серебристый надувной матрац и я одновременно взвизгнули.

Опершись руками в песок, Чак навис надо мной наглым мальчишеским лицом, с густых смоляных завитков побежали сотни ручейков. Нос от резинового обода маски слегка распух, на щеках воспоминанием об усах Сальватора Дали отпечатались багровые полукружья, а губы, пухлые губы капризника и сладострастника, побледнели. Он медленно облизнул их, как вурдалак, готовящийся к трапезе, и с воинственным рыком прильнул к моей шее. Я забилась, скатываясь в песок — «только не это!» Но было поздно: беспощадные зубы Чака перекусили бретельку моего нового, совсем недешевого купальника. Ах так! Я увернулась, вскочила, отбросив бюстгальтер. Чудовище, распахнув руки, двинулось на меня. Вываленный в песке Чак выглядел угрожающе, не на шутку давая понять, что именно в таком виде собирается овладеть мной. Мы катались по песку, как гамбургеры в кукурузных сухариках, прежде чем попасть в шипящее масло. Я зажмурила глаза и сжала зубы, спасаясь от сыпучего шквала. И вдруг, — о, блаженство! — моих лопаток коснулась прохладная волна: ловкий Чак, всегда работавший без дублеров, не упустил в пылу ожесточенной схватки главной задачи — продвижения к водной стихии. Еще кувырок — и я вся на ее территории. Мягкий, вкрадчивый набег волны, выше, настойчивее… Изображаю бездыханную морскую деву, выброшенную прибоем. Чудесный дар природы, цветок греха с узенькой белой полоской на золотистом бедре, в том месте, где был поясок трусиков, заброшенных неведомо куда. Предоставляю возможность неистовому завоевателю насладиться моим обессиленным телом. Боже, — они накинулись все разом — беспощадная волна, проникающая в самые заповедные уголки, дерзающий Чак и палящее из-за его плечей солнце…

Ага! Не так-то все просто, победитель! Я неожиданно увернулась и потащила Чака в глубину. Да, здесь позабавнее, чем на воздушном матраце, ковре или даже ступенях буддийского храма.

Мы изрядно взбаламутили воду, нахлебались, на зубах скрипел песок, в мокрых волосах запутались водоросли, а я, кажется, проглотила медузу. Во всяком случае, студенистый цветок покачивался у моей щеки, следя за выражением лица, пока изобретательный Тритон-Чак яростно старался достичь наивысшего наслаждения. Когда он, наконец, добился своего, медуза исчезла, а в животе у меня стало легко и прохладно.

Мы отдыхали после бурной схватки на самой кромке прибоя, позволяя редким волнам поворачивать расслабленные, сцепленные ладонями тела. Самая бойкая из них привалила меня к Чаку, лежащему плашмя с закрытыми глазами. Я положила на его плечо голову и повернула лицо к небу, слыша лишь шелест волны и гулкие удары в грудной клетке Чака. Довольно долго в поле моего зрения была лишь бесцветная небесная синева, остающаяся позади опускавшегося к горизонту солнца, а потом в ней метнулись радужные крылья. Исчезли и снова вернулись. Сказочный мир, решив вознаградить нас за умение получать от него удовольствие, прислал поощрительный приз — невероятных размеров бархатистую бабочку, присевшую на мое влажное бедро.

— Поймай, — не глядя пробормотал Чак, — это, наверно, ценный экземпляр.

— И не подумаю. Это просто мираж, как и все остальное…

Мне пришлось лишь чуть-чуть скосить глаза, чтобы увидеть метрах в сорока от берега изящные очертания «Лолы». Без этой детали вкус туземного счастья не был бы столь полным. У моей яхты отменная стать — за версту видно, что ее хозяева знают толк в земных радостях и умеют за них платить. На таком суденышке можно без смущения причалить к самым «золотым» берегам Французской Ривьеры или модным курортам Испании, можно и просто затаиться в глуши, зная, что цивилизация — вот она — рядом, — с теле-радио-оборудованием, мощной связью и всеми мыслимыми деталями сибаритского комфорта.

Так я лежала, смакуя вкус везения, пока Чак на брюхе, изображая контуженного солдата, пластался к своим спортивным доспехам, а потом, все с тем же стоном и выражением страдания на лице, подполз ко мне.

— Сестренка! Нет мочи терпеть… морфину! — простонал он фразу из какой-то своей роли и жадно припал к моей груди.

— Легче, легче… теперь, кажется, хорошо… — вздохнул он и внезапно подхватив меня, толкнул к стоянке. — Аппетит от твоих процедур, сестренка, разгорелся зверский! Марш готовить трапезу. Один заплыв — и я готов присесть к столу!

Чак с разбегу врезался в волны, обдав все вокруг каскадами искрящегося счастья, а я снова опустилась на прохладный песок, не торопясь стряхнуть оцепенение. Медленно, тщательно собираю на память в букет запах водорослей, гирляндой извивающихся рядом, податливость песчано-водяного ложа под бедром, розовую витую ракушку, непонятно как оказавшуюся в разжатой ладони, взвизги удаляющегося в пучину Чака, чистоту морского горизонта, изящную отглаженность дюн и буйство зарослей за ними, в котором на мгновение мелькнул солнечный зайчик. Словно кто-то играет в кустах карманным зеркальцем.

Тогда я встаю, выпрямляюсь во весь рост — нагая, осыпанная искрящимися каплями, с особой утомленностью в легком теле и полуулыбкой плохой девочки на припухших губах. Я двигаюсь прямо туда — на сверкнувший среди листвы глазок объектива…

Чушь! Никого нет. Бросаю прозрачно-серебряный матрац в круглых углублениях для бутылок в тень и нехотя натягиваю бюстгальтер, связав узлом перекушенный шнурок. Опоясываю бедра куском шелка и достаю из холодильника пиво. Холодный ободок банки у горячих губ, зашипевшая во рту струя, пузырчатые ручейки, побежавшие по подбородку и шее… Блаженство, радость, везение!

Я должна думать именно так. А еще — ни на секунду не упускать своего счастья — пользоваться им на всю катушку. За всех, кто сидит сейчас в конторах и офисах, потея над дебетом и кредитом, щелкая клавишами компьютера и поджидая час ланча в ближайшей забегаловке. И за них — дешевеньких, пронырливых, завернутых в грязное «сари» на массовке очередного «Багдадского вора», помятых и алчущих. Своих десяти баксов в день, сосисок и душа в плохонькой гостинице. Да, конечно же, еще того, что не сегодня-завтра подмигнет бедолаге из звездной недоступной высоты какой-нибудь Чак Куин…

Это стоит запомнить

Мой испорченный бикини — от Диора, матрац и полотенца — из спортклуба «Де Сильва», косметические причиндалы и даже загарное масло с этикеткой Нино Ричи, а кусок шелка, прикрывающий зад — батик ручной работы чуть ли не самого Лагерфельда. Ничего, мэтр не обидится, эта попка стоит того. А покачивающаяся на волнах белоснежная яхта, чтобы там ни говорили — моя. Если, конечно, отбросить, как досадное дополнение, ехидно-предостерегающее «пока» и не замечать, что Лолой звали мою приходящую прислугу — зубастую толстозадую мулатку, а меня зовут Дикси. «Оригинально, нежно!» — так говорили почти все, и никто еще не решился назвать моим именем яхту или хотя бы моторный катер. Но разве это важно в Раю?

Сол со своей камерой блуждает по острову, не желая, очевидно, портить нам с Чаком интим. Перед уходом он заботливо устроил стойбище — надул матрац, не забыв набросить на него джутовую, грубоплетеную попонку, установил белый полотняный зонтик, подтащил поближе выброшенную морем корягу, весьма живописную в любой ситуации. Особенно, если покрыть ее салфеткой и поставить извлеченную из холодильника бутылку шампанского. Впрочем, возможно, Солу виделись в связи с деревянным чудищем совсем иные картинки. Не зря же он приволок охапку ярких глазастых цветов, расставив их в стаканообразные углубления матраца, и даже декорировал одним из них мой выдающийся бюст. А покидая все это, подмигнул: «Пойду, пощелкаю пташек-букашек… Расслабляйся, детка. Эта пальма тебе жутко идет — такое волнистое пробегание светотени по всему телу от ее беспокойных перышек… — Он окинул меня взглядом сатира-кинолюбителя. — Будто сладострастное поглаживание… Ну, отдыхайте — слава везунчикам!»

Сол то ли отсалютовал, то ли пригрозил спине Чака, натягивающего у кромки прибоя ласты, и растворился в кустах.

Я на секунду задумалась о том, что чувствует этот сорокапятилетний мужчина, наблюдая за нами? Зависть, отвращение, тоску? Вообще-то Соломон Барсак не считал себя обделенным женским в вниманием, несмотря на весьма скромный рост, короткие волосатые ноги, наводящие на мысль об увлечении конным спортом, и сильное облысение, скрываемое вечной, словно приклеенной кепочкой. Под крупным носом Соломона топорщились тонкие усики, а иронически изогнутый рот контрастировал с печалью, затаившейся в темных иудейских глазах. И в этих глазах не было осуждения. Только потаенные тени какого-тот страха. Ну и что? Мне тоже страшно. А разве не дрожала на балу Золушка, прислушиваясь к бою дворцовых часов?

Сквозь опущенные ресницы я вижу голодный взгляд Чака,

примеривающий конструкцию отполированной морем огромной коряги к изгибам моего тела.

— А не прокатиться ли нам на этом окаменелом осьминоге, детка? Я вижу, ты тут завалялась без дела. — Он отбирает у меня и отшвыривает пивную банку. — За работу, крошка. Запомни, секс — это не роскошь, а форма существования белковых тел.

Невероятно, Чак цитирует чужую роль! Но вот в деле дублеры ему не нужны. Я успеваю лишь краем глаза оглядеть кусты, чтобы засечь затаившегося с камерой Сола.

— Прекрасный станок для любви. Не хватает еще пары ассистентов, — сказал Чак, пристроившись в невообразимой, доступной лишь его тренированному телу позе.

В мои ягодицы упирался острый сучок, а ноги были словно захвачены в колодки. К тому же я вспомнила о слежке Сола и чуть не заплакала от обиды, но почти сразу же почувствовала, что наблюдающая за нами камера — волнует, что жесткие цепкие сучки причиняют моему телу сладострастную боль, как и насилующий его атлет. Чак, коряга и камеры — они овладели мною втроем, и это было просто великолепно…

Временно удовлетворившийся упражнениями на бревне и награжденный парой сандвичей, Чак ушел плавать, подхватив ласты. Но не успела я размечтаться о привалившем странном везении, как «вечный двигатель» был опять рядом, — готовый к новым победам. И вновь оказался на высоте — и вода в носу, и песок на зубах и жесткие пальцы, бесцеремонно впивающиеся в нежное тело каким-то образом превратились в кайф, наводя на мысль о подлинном таланте «секси-боя».

«А ведь мне будет трудно без него», — вдруг подумала я, потягивая холодное пиво, и следя за пенными бурунами, сопровождающими ныряния Чака, — а еще «Лолы» и, наверно, Сола. Забавный вид извращения, как бы его определить… Наверно, специалисты уже придумали названия. Значит, будут лечить. У хмурого психоаналитики в совиных очках, непременно австрийца. «Признайтесь, фрау Девизо, испытываете ли вы оргазм в присутствии камеры с заряженной пленкой и оператором, или от одного образа кинокамеры?»

— Дикси — ты чертовски привлекательна! Наблюдал за тобой из-за куста. Извини. — Сол присел рядом, заботливо отложив в сторону зачехленный аппарат. — Что тут осталось пожевать? Бедный, добрый, бескорыстный старина Соломон подбирает крохи на празднике жизни. — Он взял крыло холодного цыпленка. — Думаешь, я святой или гомик? Ах, девочка, плохие мысли не раз приходили в эту лысую голову. А что, думаю, если составить им компанию?

— Прекрати, ты же на работе! Небось, сорвал за поездку сумасшедший гонорар. Действительно, так можно и сбрендить. Если у тебя, конечно, все на месте.

— Еще как на месте! — вздохнул Соломон. — Ходить мешает. Придется прихватить в ближайшем порту мулаточку для помощи в камбузе.

— А каковы, вообще, наши туристические планы? — поинтересовалась я, меняя тему.

— Насколько мне известно, везунчик Чак покинет нас через три дня, не считая сегодняшнего, весьма плодотворного. Мне бы, как профессионалу, хотелось иметь две вещи: ваш совместный вечерок в борделе — ну, знаешь, в таком маленьком, портовом, дешевом притончике… Беглая жанровая зарисовочка…

— С ума сошел, здесь сплошной СПИД! — не на шутку испугалась я.

— Ай, даже школьники знают про контрацептивы.

— А если меня кто-нибудь укусит?

— Детка, ты же не боялась кобр и тарантулов, когда развлекалась в Индии. — Сол отбросил косточку от крыла цыпленка и вдавил ее в песок. — И вторая идейка: как насчет ночи на палубе? Интим под звездами?

— У тебя что, есть прибор ночного видения?

— Нет, но ты просто забудешь выключить фонарь у рубки. Ну сделай это для меня!.. Мне так плохо, — захныкал Сол в снятую кепочку и я погладила его лысеющее темя.

Он тут же перехватил мою руку и положил ее на свой пах. Я поняла, что он говорил правду. Нелегкую работенку взвалил на себя Сол Барсак — бельгиец по призванию, иудей по происхождению, славный малый и классный оператор, никогда прежде не увлекавшийся «клубничкой».

Рискованные приключения

Мы решили провести пару дней у берегов Испании, ознаменовать завершение прогулки пышным банкетом в каком-нибудь приморском ресторане и нежно распрощаться. То есть Чак вернется к своей напряженной трудовой деятельности, а мы с Солом, неразлучные «близнецы», очевидно, ввяжемся в какой-нибудь новый сюжет, одобренный, естественно, компетентным «художественным советом».

Я старалась поменьше думать о будущем, — ведь можно хотя бы на три дня оторваться от этого навязчивого, как щелканье орехов, занятия. В конце концов, если даже весь контрактный срок мне придется протрахаться с одиозными плейбоями, а потом еще три года судиться с ними за нарушение прав личности, перспектива все же вполне определенная и никак не скучная. К тому же я сообразила, куда клонит «фирма» Сола. Конечно же, немного поиграв, они выйдут к прямой цели — шантажу, подставив меня какому-нибудь политическому деятелю, обремененному обязательствами целомудрия перед избирателями и милым семейством. Честно говоря, кем бы ни была их жертва, меня не остановят политические симпатии. Поскольку в этой области, как и в сфере современной поэзии, привязанностей у Дикси Девизо нет. А потопить кого-нибудь из фашиствующей или прокоммунистической братии — не грех, а сплошное удовольствие.

Представляю себе лица из политических еженедельников, выбирая будущую жертву, а сама блаженствую под резкими налетами бриза, плюющего в нас с Чаком соленой пеной. Да и любой бы не выдержал — плюнул. Нос комфортабельного суденышка изобретательно оборудован для отдыха, в любом воображаемом смысле. Система тентов, лежаков, сидений, столиков, выдвигающихся и прячущихся в мгновение ока, барчик с охлаждением, микроволновка, музыкальный центр с непромокаемым сейфом фонотеки… наверно, что-то еще, до чего гости пока не докопались. Мы просто валяемся под тихие, вкрадчивые блюзы, подставляя тела не слишком навязчивому в этом сезоне солнцу, потягивая прохладительное, и то и дело обмениваясь скользящими касаниями. Говорить потрясающим образом ни о чем, — будто прожили вместе семь лет, сумев надоесть, но не наскучить друг другу.

Вначале меня так и несло — и воспоминания о первой римской встрече с триумфальным выходом обнаженного героя на балкон (явно его не вдохновившие), и восторженный лепет о его экранных героях — бравых ребятах в кителях и гимнастерках (широко улыбнулся — «у меня их уже целый взвод») и осторожное касание семейной темы (мимоходом буркнул: «киска в порядке. Бэби скоро два года».). Пробовала разжечь любопытство блаженствующего под тентом кавалера рассказом о своих похождениях. Слушал, не прерывая, и вроде считал пересекающих его поле зрения чаек. Потом поднялся, опираясь на локтях, и нависнув надо мной заинтересованным лицом, несколько секунд приглядывался, собираясь спросить, очевидно, что-то очень интимное. Протянул руку к моему бюстгальтеру.

— Это его я уже грыз? Долой объедки!

Солнце повисло над горизонтом и я попыталась притормозить Чака, вспомнив о запланированной сегодня ночной сцене. Но куда уж там! Продолжая сопротивляться, я не думала о разбросанных на палубе дисках и стеклянных бокалах. И вдруг поняла: еще одна попытка отвертеться, и Чак разнесет все… Про Сола я в этот раз не вспомнила.

…Ночью, поставив яхту в дрейф, мы все сидели на корме при зажженных свечах, снабженных хрустальными защитными колпачками, и ели приготовленную нашим коком «акулятину». Не знаю, что это было на самом деле, но переперчил он отчаянно, рассчитывая, наверно, поддержать острыми приправами потенцию героя. У меня заныло в желудке и горело горло, так что приходилось много пить и почти отмалчиваться в затеянной Солом интеллектуальной беседе о проблемах современного кино и перспективах притока «свежей крови» в этот отмирающий вид искусства.

Вначале он прошелся по призерам прошедшего каннского фестиваля, обнаружив желчную иронию неудачника. Не будучи поддержанным, Сол неожиданно прервал монолог и прямо обратился к упорно помалкивающему Чаку:

— Вот ты, парень, представитель другого поколения, обычный, в сущности, малый, парламентер здорового большинства, что тебе надо от кино?

— Мне? — Чак задумался и хмыкнул. — Гонорары. У меня много долгов, отец. И требовательное семейство. (Это он, положим, приврал.)

— Неужели вам всем не обрыдли эти шокирующие откровения — с «перешитыми» геями и облеванной наркотой? Почему не тянет к простому, извини, нежному чувству? А? Да потому, что это труднее! Куда проще — макси-член и мини-любовь. Посмотри на Дикси! Она создана для возвышенных чувств! Сонеты, симфонии, мрамор — все к ее ногам! А потом уж — под юбку. Тьфу, перебрал! — Сол икнул и, выплеснув остатки виски за борт, с трудом поднялся. — Хотелось бы выспаться. Приятных бесед, друзья.

— Так где же симфонии и сонеты, а, Чаки? — поинтересовалась я, когда Сол удалился.

Он серьезно посмотрел на меня:

— Спроси у импотентов, детка. Таких, как твой бывший муж, от которого ты сбежала, или этот болтун с кинокамерой.

— Но ты же здорово любил свою «киску»? — не унималась я, потому что бред пьяного Сола задел кое-что в области тайного самолюбия.

— Бетси, что ли? Чего это вдруг? Мы поженились, потому что она забеременела и до безумия хотела подарочек в люльку… Ну, конечно, любил, — понял, наконец, мой вопрос Чак. — То есть — само собой разумеется — любил, раз женился и раз уж завелся беби.

— А меня? Ты бы, к примеру, спас меня, если бы мне пришлось тонуть? — провокационно наступала я.

— Разумеется. Как и любую другую старуху.

— Что?! Старуху? — Я чуть не задохнулась от возмущения.

— Прекрати, детка! — Он прижал мои взметнувшиеся кулаки к груди. — Я имел в виду, что спас бы любого, кто вздумал бы прощаться с жизнью на моих глазах — старуху, инвалида, ребенка или такую обалденную красотку, как ты.

Да, Чака действительно можно признать глупым лишь в пределах разумного. Конечно же, я ему поверила, но возможность когда-нибудь услышать подобную оговорку на более серьезных основаниях повергла меня в бешенство.

— Отлично! — Я мигом вскочила на поручни, придерживаясь за бортовой флагшток. За спиной чернела трехметровая бездна. По смоляной поверхности волн разбегались звездочки от наших огней. Нежный шелк белого вечернего платья трепетал у стройных ног, волосы взметнулись, подхваченные ветром. Я даже представила, как дерзко блестели мои синие глаза.

Чак не пошевельнулся, откинувшись в кресле. Лишь легкое покачивание полуснятой сандалии на закинутой ноге выдавало скрытое напряжение. Он даже не смотрел на меня, подняв лицо к звездному небу, и углубившись в слушание блюза.

— А знаешь, Чаки, Чарльз Куин, мне не достаточно для счастья твоих боевых успехов! Мне даже не жаль думать о том, что сегодняшняя свалка на палубе была последней, — убедившись, что он все-таки глянул на меня — хмуро и недоверчиво, я отпустила рею и сделала шаг в сторону, ощутив всем телом, что моей способности удержать равновесие хватит на пару секунд.

Чак рассчитал на три, чтобы поймать меня под руки уже по ту сторону поручней.

— Черт, вся буду в синяках, ты вцепился мне в ребра, как экскаватор! — шептала я уже на его груди и вслед за этим получила пощечину.

Так. Чего только не было в моей увлекательной биографии, но никто еще не бил Дикси Девизо. Не считая детских шлепков за размазанный по скатерти крем или затоптанную клумбу. Мой ответный удар был звонким — от души. Чак сжал зубы и сильным рывком вытолкнул скандалистку в центр «ринга», — он все еще боялся оставлять меня у барьера.

— Отлично! Первый раунд! — Я подошла к рубке и быстро щелкнула выключателем. Прожектор вспыхнул, уставившись равнодушным круглым глазом в пенную дорожку за кормой.

— Ты заслужила трепки, детка! — Чак вытащил брючный ремень и направился ко мне с вполне определенными намерениями. — Ну-ка, подставляй свой вертлявый зад.

Вместо этого я показала ему язык и прижалась к стене.

— Молодец, дорогая, высший класс! — шепнул кто-то за переборками. Или это только показалось? Но почему-то стало скучно, будто снимали восьмой дубль. Я покорно сбросила трусы и, задрав шифоновый подол, повернулась к Чаку. Он увлеченно огладил раза три ремнем мои ягодицы и приступил к иным доказательствам своей власти. Мы только вошли во вкус, как Чак странно изогнулся, застонав, а затем оттолкнул меня и выпрямился. Выключатель щелкнул, прожектор погас.

— Уф! Чертовы твари слетаются на свет. У меня полная башка стрекоз и что-то колючее возится за шиворотом.

Боже, он даже не снял пиджак!

О,Чакки!

На следующий день мы дулись друг на друга. Это приятно, когда примирение уже в кармане. Подколы, придирки, отмалчивания. Впрочем, с Чаком лучше всего выходило отмалчивание и детская игра в «назло». Если я чего-то хотела, он делал ровно наоборот. Поэтому Солу ничего не стоило уговорить нас совершить вечернюю вылазку в маленькое курортное местечко неподалеку от Костельон-де-ла-Плана. Стоило лишь мне заявить, что желаю провести вечер на яхте, Чак загорелся идеей прогулки по берегу.

И вот мы уже потягиваем красное вино в маленьком, сомнительного вида ресторанчике, расположенном прямо на набережной. Мы выбрали столик на улице, чтобы разглядывать фланирующую толпу. Обслуживающий нас официант — подросток, испанских, по-видимому, кровей, не смотря на врожденный дефект речи и тик, корежащий поминутно его лицо и шею, оказался весьма расторопным. И как они умудряются не путаться в длинных, доходящих до носков черных ботинок фартуках? Ботинки нашего гарсона были далеко не новы, но старательно вычищены, а шустрые смуглые руки хоть и без перчаток, но с чистыми ногтями. Мне приходилось придирчиво следить за этими мелочами (как и за чистотой посуды и бокалов), потому что именно вопреки моему желанию посетить лучший ресторан города, мы завалились «на дно». Подыграв таким образом Солу, нацелившему меня на «программу трущобного борделя», я все же не хотела подцепить желудочно-кишечную инфекцию, как и любую другую тоже: в моей сумочке лежал необходимый набор самообороны — контрацептивы разного спектра действия.

Гарсон самостоятельно притащил колоссальную жаровню с тлеющими углями, на которой покоился целый котел под блестящей крышкой. Пожелав нам приятного аппетита, он с причмоком, превращенным тиком в болезненный стон, отворил котел, представив гору красноватого от помидор и перца риса с захороненными в нем всевозможными дарами моря. Надо сказать сразу — с песком, раковинами и остатками водорослей, что вызвало во мне брезгливое содрогание и подстегнуло, конечно же, наигранный аппетит моих сотрапезников.

Пока они выуживали из риса мелких креветок, худосочных улиток, каких-то ракушек, я потягивала терпкое вино и тоскливо разглядывала толпу. Вереница фонарей, идущих вдоль набережной и огни из близлежащих домов, сплошь занятых кафе, пивными, ресторанчиками, барами, заливали все вокруг ярким, пестрым светом дешевого праздника. Из соседнего бара, мерцающего ядовитой синевой, вместе со всполохами «взрывов» и «артобстрелов» игровых автоматов доносились надрывные стенания тяжелого рока. Возле бара крутились подростки, изо всех сил старающиеся казаться «подозрительными» — резаная кожа, пиратские косынки на бритых или патлатых головах, железки на всех местах и обязательное наличие приваленного поблизости мотоцикла. Впрочем, они действительно чего-то налакались или нанюхались — не может же нормальный человек по доброй воле находиться более двух секунд в иссиня-зеленых вопящих и лающих недрах этого заведения.

Прогуливающаяся публика делилась на две категории — туристов и местных. Туристы чаще всего держались стайками и, несмотря на позднее время, не оставляли своих панам, фото- и видеокамер. Были среди них и лирические парочки, совершающими брачное или «деловое» турне. Они выглядели, как правило, нарядно и передвигаться в обнимку. Меня интересовали потенциальные партнеры на сегодняшний вечер — проститутки обоего пола. Женщины слонялись тут всякие, предпочитая, независимо от возраста и комплекции, национальную форму одежды. «Карменситы» с цветком в волосах или в выемке грудей, с затянутыми корсажами и черным кружевом белья прогуливались возле нашего столика, поглядывая на моих приятелей. А пара смуглых лиц с усиками и смоляными глазами над лоснящимися толстыми щеками, многозначительно развернулись в мою сторону. Ужасно! И все это — за пять тысяч баксов. Неужели я так здорово влипла? Вспомнив о своей хитрости, я повернула стул в направлении толстомордого кавалера и вполне отчетливо дала понять Чаку, что строю джентльмену глазки. Заметив это, Сол вспыхнул энтузиазмом:

— А чтобы нам не гульнуть сегодня по-настоящему?! Конечно, тут не Амстердам. Но зато как волнуют южный темперамент и душок «дна» — чистый разврат, грязная грязь!

— Не ты ли, Сол, вчера призывал нас к целомудрию и высоким чувствам. Ехидна. Я уже чуть было не заставила Чака взяться за сочинение сонета… — заметила я, не отрывая взгляда от намеченного «кавалера». — Действительно, в этих первобытных жирных южанах есть нечто… отталкивающее.

— Но не во всех, — коротко заметил Чак и, следуя за его взглядом, я увидела подростка, одетого тореадором.

Он стоял, небрежно прислонившись к стене горластого бара, изредка обмениваясь репликами с проходившими мимо «крутыми». Высокий и гибкий малый, потому так картинно сидело на нем старенькое карнавальное облачение. Белые гольфы, темно-зеленые, слишком узкие атласные панталоны с золотыми галунами, бархатное болеро, распахнутое на груди, и вылинявшая пестрая косынка, повязанная до бровей. Чудесное лицо — узкое, тонкое, с крупным горбатым носом и маленькими, глубоко посаженными глазами. Я с пренебрежительной ухмылкой отвернулась: «Сопляк». Чак поманил парня пальцем.

— Добрый вечер сеньоры, — подойдя, поздоровался он и добавил по-английски, — Золото? Секс?

Мы с Чаком переглянулись, мгновение сверлили друг друга прищуренными глазами.

— Золото! — буркнула я.

— Секс, — с вызовом заявил Чак, будто сделал коронный карточный ход.

— Эй, Чаки, это только сводник. Сейчас отведет тебя к «сестренке» на семь пудов или, еще лучше, к «братику», — с подначкой предупредил Сол.

— Мы хотим быть втроем, — я, ты, она! — Чак ткнул в обозначенных персон пальцем.

— О'кей. Пойдемте со мной, — по-деловому согласился «тореадор». Здесь совсем недалеко.

Мы поднялись.

— Сол, пожалуй, я вернусь с тобой на яхту. Кажется, переела, — взмолилась я.

Чак тут же подхватил меня под руку и бросил Солу:

— Гуд бай, старина, приятных сновидений. Ключи у меня есть.

И мы направились от набережной вверх по крутым, узким и темным улочкам. Из подворотен несло помоями и мочой, из крошечных садиков веяло чем-то лимонно-ванильным. Парень ловко карабкался вверх, выбирая затейливые, кривые переулки, мы молча следовали за ним.

— Наверняка нас здесь пристукнут. Буду рада. Ты-то отобьешься — герой. А я останусь жертвой на поле твоего чрезмерного тщеславия.

Чак положил мою ладонь на задний карман джинсов и подмигнул:

— Всегда ношу с собой. Очень удобная модель — 38,5 калибра.

Вслед за нашим гидом мы вошли в подворотню, смердящую не меньше других. В освещенном окне под крышей кто-то медленно перебирал струны мандолины.

— Брысь! — фыркнул парень и, пошуровав ключом в двери, от которой метнулись в темноту две крупные кошки, пропустил нас в дом.

В передней пахло воском и еще чем-то церковным в сочетании с запахом сушеного изюма. Парень зажег лампу под стеклянным колпачком в бледно-зеленых воланчиках, едва освещавшую широкий коридор, уставленный старой темной мебелью. Меня охватило ощущение «большого» кино — неореалистических лент, с жадностью, выдаваемой за отстраненность, запечатлевших черты исчезающего мира. Увы, здесь не было и привкуса грязного борделя, а настроение тихой грусти все больше подавляло мой авантюристический запал. Хотелось просто оставить на круглом столе, покрытом кружевной тяжелой скатертью, сотенную бумажку и бежать.

Нашему хозяину было не больше пятнадцати. Он остановился в дверях, показывая комнату. Довольно большая, чистая, с прибранной двуспальной кроватью в центре, над железной витой спинкой которой темнело распятие. Но почему-то маленькое, гораздо меньше, чем оставленная на выгоревших обоях тень.

— Здесь жили моя сестра и муж. Муж не вернулся из моря. Сестра уехала в горы к бабушке.

«Ага, и забрала большое, не помогшее ее семейному счастью распятие», — сообразила я. Хотелось порасспрашивать парня, но Чак пресек мой психологический интерес, властно скомандовав: «Секс!»

— Музыка? Вино? — осведомился хозяин.

— О'кей, музыка. И вино.

Парень включил патефон, от одного стариковского вида которого у меня зашлось сердце, и объявил:

— Бизе. Опера «Кармен».

Естественно, что же еще! С шипением прорывающаяся увертюра взбесила Чака, но я остановила его руку, тянущуюся к выключателю, и он впервые за этот вечер уступил, значительно посмотрев мне в глаза. Что же потребуется в оплату моего каприза?

Мы выпили по бокалу дешевого красного вина, причем Ромуальдос, как представился наш хозяин, отпил лишь половину. Затем он медленно, ритуально обошел комнату, зажигая свечи, которых оказалось множество. Наверно, парень вспоминал, как при этих свечах молилась его сестра. Потом встал в центре, вопросительно глядя на заказчиков. Чак кивнул на меня. Роми оказался на полголовы ниже и я осторожно сняла с его волос косынку — густые, блестящие, прямые, как у индейца пряди упали на лоб и щеки. Он опустил ресницы и мне показалось, что тонкие губы зашевелились, что-то шепча.

Надо немедленно прекратить все это. Совсем не похоже на развеселый «бардачок», задуманный Солом. Скорее, совращение подростка.

— Можешь остаться. Я ухожу одна.

Молниеносным движением Чак отбросил меня на кровать, скрипнувшую старыми пружинами. Чтобы не мять белого, ручной работы и столетней, должно быть, давности, кружевного покрывала, я сдвинулась на самый краешек и прямо ко мне Чак подтолкнул Роми.

Парень послушно застыл возле моих колен и стало заметно, что вишневый бархат болеро вытерт и перешит, золотая тесьма местами осыпалась, а в веренице латунных пуговок уцелели немногие. Я расстегнула лиф своего сарафана и отбросила его, гордо распрямив плечи. Освобожденные от шпилек волосы рассыпались по спине.

— Я тебе нравлюсь?

Он кивнул, опустив глаза. Тогда я сняла болеро и стала расстегивать пуговки на шелковой, тоже старой и явно с чужого, широкого плеча, рубахе. Открылась длинная шея с пульсирующей жилкой, гладкая загорелая грудь с амулетом на замызганном кожаном ремешке. Акулий зуб или еще чей-то. Наверно, от сглаза и от таких вот циничных бандитов, как мы. Я приложила горячие губы к амулету, а потом к его едва обозначенным смуглым соскам. Вроде перекрестила. И, в довершении, опустив пояс его атласных брюк, коснулась губами кудрявого черного холмика…

…Мы покинули этот дом на рассвете.

— Не надо провожать. Сами найдем, — Чак махнул рукой в сторону синеющего внизу моря.

Роми кивнул. Он был одет во вчерашний костюм и выглядел так, будто ничего не произошло.

— Ну, расти большой, — высказала я заведомо непонятное парню пожелание.

— Один момент! Сеньора хочет золото? — вспомнил он мое вчерашнее пожелание и, не желая упускать бизнес, живо достал из-за пазухи коробку с прикрепленными на темно-синем бархате крестиками и образками.

— Да брось дурить, Дикси! Здесь и не пахнет золотом!

— О'кей, ченч? — обратилась я к парню, пропустив реплику Чака.

Затем сняла с шеи довольно толстенькую цепь трехцветного золота и протянула ему. Он не понял:

— Не имею денег покупать.

— Ченч, ченч, — я протянула руку к амулету на его груди.

— Это? — изумился парень.

— Да, да!

Мы обменялись дарами под ироничным взглядом Чака, прислонившегося к стволу дерева. Я нацепила на шею зуб акулы.

— Это нога большого краба. Я сам поймал. Сеньора будет очень быстро бегать! — объяснил мне обрадованный «тореадор» и даже помахал нам вслед.

— Вот так «старушка» в первый раз купила любовь юнца, — объяснила я Чаку, тянущему меня вниз почти бегом.

— Я достаточно заплатил ему за двоих.

— А может, я просто влюбилась! Да не тащи так. Эта крабья нога еще не начала действовать. Не могу бегать после такой ночи.

— Мне чертовски хочется в море — прямо отсюда и нырнул бы!

— Тебе всегда чего-то хочется, счастливчик.

— По-моему, это ты пять минут назад выпрашивала у мальчишки его игрушку и разбрасывалась дорогими украшениями.

— Ты внимателен. Цепочка хорошая, да и малыш совсем неплохой. Мне кажется, я была у него первой.

Чак даже остановился и вытаращил на меня полные безыскусного изумления глаза.

— Даже я не был у него первый.

— Вообще-то я не думала, что у тебя склонности к мужеложству.

— Ерунда, попробовал пару раз и решил, что все женские приспособления намного интереснее.

— Значит, и сегодня ты продолжал сравнивать?

— Угу, чтобы с полной ответственностью заявить, — у тебя все лучше, и сзади, и спереди… Вообще, честно, мне мальчишки не по душе. Это я назло тебе связался, — процедил Чак куда-то в сторону, словно делал замечания по поводу прибрежных построек, и тоскливо прибавил. — Эх, в водичку бы, поскорее…

— А я все-таки буду думать, что была у него первой. Первой и последней женщиной такого класса.

— Думай, если так приятнее. Во всяком случае со «страховкой» все было в порядке. За это я отвечаю.

Я благодарно посмотрела на Чака и подумала, а может, у него такая любовь?

…Сол встречал нас на палубе. Выглядел он не очень-то отоспавшимся, и по тому, как старательно наигрывал утреннюю бодрость, я поняла, — старик не спал: шпионил. Вот только что и как удалось ему подглядеть в нашей монашеской спальне? Бедняга. Обменявшись тяжелыми взглядами, пассажиры «Лоллы» разошлись по своим каютам.

Расстались мы все на причале в Барселоне. Сол запер яхту, отдал причальный жетон дежурному и высоко подбросил сверкнувшие в утреннем солнце ключи.

— Я прямо отсюда к владельцам этой посудины. Поблагодарю и сдам «права». Их вилла поблизости. Благодарю за компанию, было приятное путешествие. Созвонимся, — бросил он мне и протянул руку Чаку.

Мы остались вдвоем на причале, как пять дней назад, — он со своими сумками, я — в белом клубном костюме, с курортным чемоданом в руке.

Забавно, но за все эти дни мы и словом не обмолвились о дальнейших планах, будто наше плавание — совершенно отдельный, несовместимый с остальным бытием эпизод — цветок, приживленный к бесплодному кактусу. Я часто вспоминала тот день, когда смотрела вслед удаляющемуся Чаку с лестничной площадки своего парижского дома и думала о том, что никогда больше не окажусь в его объятиях. Опустившаяся, увядшая Дикси с букетом сочных, алых роз, означающих страсть. Я не поставила цветы в воду, приговорив их к мучительной смерти — пусть изнемогают от жажды, сваленные на пыльной столешнице, ненужные, забытые. Как забыта и брошена была я…

Чак не узнает о причиненной мне боли и о том, что кроме интересующих его «приспособлений», у меня имеется нечто, именуемое душой. Ведь это относится к «симфониям и сонетам» области столь же недоступной «неутомимому фаллосу», как птичий щебет или морской прибой глухому.

— Куда ты теперь? — небрежно поинтересовалась я.

— Домой. Ты знаешь мои координаты… Дикси, я буду вспоминать наши забавы, — заверил он кислым голосом. (Может, так тоже объясняются в любви?)

— А я буду скучать и уйду в монастырь. Либо утоплюсь, — пообещала я, скрывая корявой шуткой свою тоску. Он даже не спросил, куда и каким рейсом я лечу, — может, мы оказались бы попутчиками.

— Извини, детка, мне надо торопиться, — он на секунду обнял меня и ободряюще потрепал по заду.

Поцелуй вышел официальным, как у членов советского правительства. На мачту опустевшей «Лолы» по-хозяйски насели, нагло галдя, чайки.

Признания и заверения

Я вернулась в свою парижскую квартиру и стала думать, чем бы себя занять. Кроме продавщицы и швеи на ум приходила лишь панель. Конечно, в том смысле, что можно было, наконец, проявить благосклонность к одному из претендентов на вакантную должность «содержателя». В результате я стала брать на дом подработку в виде финансовых отчетов небольшой фирмы, что вполне соответствовало моему незаконченному образованию и незавершенному все же отвращению к жизни.

Прошло почти два месяца с незабываемых дней нашего путешествия. В Париже вовсю бушевала весна, все цвело, сверкало и призывало к плотским радостям. Целовались буквально везде, даже за окошечком банка (вот бы папа порадовался!). Меня задевали на улицах и сразу множество приятелей вспомнило мой номер телефона. Но вирус всеотрицания, поселившийся во мне после миражного счастья, подначивал к монастырскому уединению и самоистязанию. Наверно, поэтому в один прекрасный день, когда меня в очередной раз навестил Сол, я переспала с ним. Просто так, по-дружески, в порядке сотрудничества и в знак того, что не держу ни зла на душе, ни камня за пазухой, ни каких-нибудь изъянов в других местах.

— Спасибо, Дикси. Это царский дар побирушке, — он был готов прослезиться, нащупывая на тумбочке сигареты. — Скажи честно, я очень противный?

— Прекрати канючить! Для твоего возраста ты просто жеребец. И, насколько я знаю, пока что тебе не приходилось покупать женщин? — Я почти не лукавила. Скрыв только то, что в постель с Солом ни за что больше не лягу. Ни за какую дружбу или контракты.

Нет, он не нуждался в гормональных инъекциях, поднимавших потенцию. В постели Соломон-бельгиец оказался простым работягой, робким и исполнительным одновременно. Наверно, его кто-то испугал в этом плане в юности.

— Знаешь, детка, у меня была очень строгая мать, Царство ей небесное. Что в ранце лежит всегда проверяла, в карманах рылась. Боялась, что я закурю или спрячу какую-нибудь прокоммунистическую литературу. Тогда все помешались на кубинцах. И однажды нашла презервативы. Мы надували их под краном и брызгались. Но она, со свойственной ей «опытностью» уверяла, что предмет использован по назначению… Меня отвели к психиатру.

Ты представляешь, одиннадцатилетний, кривоногий пацаненок, и без того круто закомплексованный своей низкорослостью и неспортивностью, на допросе у доктора, видящего в нем маленького извращенца… Уф… Как я вообще после этого решился подойти к особе женского пола на предмет совокупления, — не пойму. Слава Богу, она привязалась ко мне сама. Это было уже в колледже, после вечеринки. Деваха шустрая и полненькая. Мы изобразили что-то в кустах ее садика под печальный зов матери: «Матильда! Матильда!» Ее звали Матильдой… Она была единственной, кого я сумел полюбить…

Затем ушел в армию, писал письма, вставил в рамочку ее фото, приезжал на каникулы. Мы трахались вовсю — на чердаке, в кабинете ее отца, пока он музицировал в гостиной, во дворе, у реки… — в общем, как кролики. Вернувшись в строй, я чуть не сошел с ума от любви, строча каждый день письма со стихами, рисуночками, переводными картинками, открытками. Куда там, — я готов был выложить самого себя…

Она вышла замуж за месяц до моего возвращения и переехала в другой город. Больше мы не виделись. Но ко мне привязалась ее подружка-наперсница, которой, как выяснилось потом, Матильда такого про меня нашептала! Подружка и внешне была поаппетитней и смотрела на меня страстно, да и в любовных делах ничем сбежавшей Матильде не уступала. Но перелюбливать я уже не смог. Зато получил репутацию лучшего кобеля в нашей округе. Округа-то, тьфу! — два переулка. Но до сих пор держу хвост пистолетом… Это я с тобой такой робкий, крошка. — Сол повернулся ко мне и кончиками пальцев провел по моему лицу, шее, груди, восторженно и трепетно, будто прикоснулся к полотну Рафаэля или Тициана.

— Не по карману ты мне, детка, образно говоря. Извини! — Он быстро встал и натянул брюки.

Несомненно, рядом со мной он остро чувствовал свою кривоногость, плешивость и все то, чем мог и похвастаться перед другой. Да, мы не смогли бы стать парой, что и говорить, но «подружками» — вполне.

— Будь умницей, Сол, завари кофе и посиди со мной. Можно, я не буду одеваться? Сделаем вид, что мы давно женаты. Это ведь почти и вправду так… А теперь располагайся рядышком и слушай. Ой, какой горячий! Я обожглась!

Сол заботливо подул на мои губы и послушно уселся в кресло.

— Все эти два месяца я думала, что жить не могу без Чака. Понимаешь, те семь лет после нашей первой встречи я относилась к нему кое-как: сама увлекалась и все его блядства не замечала, а теперь — просто тянет! Не пойму, это физическое или душевное?

— Я не умею разделять. Моя Матильда была всего лишь маленькой шлюшкой, а я любил ее как мог бы любить единственную, царицу… Остался бобылем.

— Кобелем, — поправила я и подмигнула. — Так удобнее куролесить. Жениться ты успеешь. А мне уже не выйти замуж. Нет-нет. По душе, по сердцу. Не стану и говорить, какие блестящие предложения я получаю от тех, кто так похож на моего Скофилда. Можно было бы вернуть и «ягуар», и эту «Лолу», и даже мою грязнульку-Лолочку, но так не хочется. Ты представить не можешь, — злюсь, как мегера… Не научилась продаваться, что ли…

— Ты ждешь настоящей любви, моя бесценная. Ведь не думаешь же в самом деле, что она бывает только раз, как с моей Матильдой?

Я засмеялась, представив свою первую любовь.

— Знаешь, в кого я влюбилась в первый раз? В помощника нашего патера. Мама была католичкой, отец — лютеранин и абсолютно индифферентен к религии. Поэтому и позволил матери обратить меня в свою веру и даже на службу таскать и какие-то хоровые спевки. Так вот, нашему отцу Скарпио прислали из семинарии ученика. Ах… как тебе объяснить?.. Представь того «тореадора» с испанской набережной, только в белых кружевах и с черными локонами до плеч. Руки тонкие на груди сложены, губы узкие, бледные, молитву шепчут, ресницы на полщеки опущены, а глаза… Да он всего раза три их на меня и поднял. Но всегда знал, когда я рядом — пальцы начинали дрожать, дыхание, как у горячечного, и алые пятна по скулам… Глаза у него были отчаянные, поэтому их и прятал, чтобы на святотатство не соблазняться. Только точно я знала, — если еще секунду, всего секунду на меня посмотрит, — сбежим. Сей же ночью сбежим… И ведь, милый Сол, сколько лет прошло, а иногда думаю, может, это как раз моя пара и была?.. Уж не знаю, как бы жили, но любили бы друг друга безумно. Это объяснить невозможно, поэтому я представляла так: сидим мы оба в глуши, в домике, занесенном снегом по крышу, одинокие, сосланные, проклятые. Печь потрескивает, в заледеневших окнах ветер звенит, темно, жарко, грешно. Мы ложимся в обнимку на шкуру медведя, непременно белую, обязательно теплую. Долго-долго смотрим друг другу в глаза и шепчем: снег и ветер, и небо — это ты. Звезды, луна и огонь — это ты. Моя жизнь, моя кровь, моя радость — ты… И засыпаем.

Мне было двенадцать. Ему, наверно, на пару лет больше. Я так и не узнала его имени. Где ты, друг мой несбывшийся… — Я рассмеялась над серьезным вниманием Сола и кинула в него конфетку. — Что растрогался, старичок? Исповедь проститутки? А ведь я наврала, все-все выдумала. И еще делаю вид, что не знаю, как наш фильм в твоей «фирме» провалился. «Зачем ползать по каютам и валяться в песке, если двадцать лет назад Сильвия Кристель все уже показала значительно лучше?» — брезгливо фыркали они. И справедливо.

— Справедливо, детка! — простонал Сол и мне даже показалось, что в его страдальческих глазах сверкнули слезы. — Ты же знаешь, я совсем не простак в своем деле. И если что-то в жизни по-настоящему люблю и умею — так это снимать! Запечатлевать, так сказать, бытие в зримых образах… Э-эх!

Сол налил себе в стакан коньяка и, морщась, сделал два больших глотка.

— Хорошо! — резко выдохнул он и приступил к рассказу, из-за которого, в сущности, и навестил меня.

Вскоре после нашего путешествия Соломон Барсак продемонстрировал отснятые материалы комиссии. Он никогда еще не был так доволен собой. Только коллеги по профессии могли оценить все тонкости и ухищрения, которые потребовались оператору, чтобы проникать скрытым глазом в морские волны или спальню провинциального гея.

Когда смонтированный ролик мелькнул засвеченным хвостиком и экран погас, вместо поздравлений и аплодисментов Сол услышал деликатные покашливания теоретика и перешептывание остальных, свидетельствующее о том, что Шеф находится в расстроенных чувствах.

— Что скажешь, Руфино? — обратился Шеф к теоретику похоронным голосом.

— Э-э… Не хотелось бы рубить сплеча, признавая безоговорочно наш эксперимент неудачным, но… В лучшем случае пленка Сола порадует престарелых онанистов в спецкинотеатрах. В этом жанре есть, и уже давно, вещи посильнее. Физически полноценные и бодрые партнеры занимаются своим делом в незамысловато подобранных декорациях, снятых, якобы, документальным, тайным образом. Ведь наше новшество неизбежно воспримут как затертый художественный прием — подделку под скрытую камеру. Спрашивается, к чему сыр-бор?

— А если вместо Чака ей подсунуть бродягу или квазимдо? Ну, карлика какого-нибудь? — раздался голос консультанта по финансированию.

— Помолчите, Этьен, вы, как техническое лицо, не имеете голоса в творческих дискуссиях, — осадил его Шеф. — Или кто-то еще думает подобным образом?

Шеф свирепо осмотрел притихших партнеров:

— Я не расположен к идиотским шуткам. И я не считаю нужным закрывать эксперимент. Предлагаю поблагодарить Сола за творческий подвиг и компенсировать ему материальный ущерб. А все-таки, господа, великолепная женщина! А уж не рискнуть ли мне лично принять участие в эксперименте? Жертва во имя искусства!

— Вообще-то, Тино Зааза человек… сложный, — подвел итоги Сол, с трудом сдерживая менее лестное определение. — Конечно, я знал, что с ним лучше не связываться. Да и все остальные знали… Но ведь какая заманчивая перспектива! Кому же не хочется оставить свое имя в истории… Эх, детка…

— Он отстранил нас от эксперимента? — огорчилась я бесславному завершению столь увлекательно начавшейся работы.

— Нет. Заза отчитал меня, как мальчишку: «Ты удивил меня, старик. Такой мастер, такое чутье… Если бы нам понадобилось снять сладенький роман, мы заключили бы контракт с мексиканским телевидением. А нам нужен прорыв в неведоме, потроха и кровь, вечные ценности, рождающиеся в дерьме и муках…»

Процитировав Шефа, Сол до дна осушил свой бокал.

— Что же теперь нам предстоит совершить во славу новаторского искусства? Грабить банки, развращать сироток, сочинить новую историю Джека Потрошителя?

— Конкретных указаний не поступало, — пожал плечами обескураженный Сол. — Заза велел мне продолжить сотрудничество с Д. Д., то есть подробно сообщать о всех изменениях в твоей личной жизни и представлять снятые на пленку отчеты.

— Господи! — Я вскочила, разлив на простыни остатки кофе. — Что же здесь снимать? Ведь в моей жизни ничего, решительно ничего не происходит!

…Уходя, Сол пристально оглядел мою заброшенную гостиную, будто снимая ее камерой: старые бабушкины обои, открытки в рамочках, облезлая шелковая ширма с вышитыми гладью цаплями, тускло поблескивающие за стеклянными дверцами темного резного буфета граненые разноцветные бокалы и я — испуганная, нечесанная и, наверно, очень жалкая. Он поднял руку, как делают это в клятве присяжные:

— Произойдет. Непременно произойдет. Поверь старику, детка, — и тяжело вздохнул.

Я — «баронесса»!

Через неделю после этого разговора я получила официальное письмо из Международной коллегии по делам наследования. Госпожу Дикси Девизо, гражданку Французской республики ставили в известность о том, что она является наследницей Клавдии Штоффен, скончавшейся месяц назад в собственном имении Вальдбрунн под Веной. Мне не было ни смешно, ни радостно. Я тупо вертела в руках уведомление, о котором, как о лотерейном выигрыше, мечтает всякий смертный.

Смутно припомнились семейные пересуды по поводу какой-то «певички-Верочки», эмигрировавшей из революционной России с десятилетней дочерью Клавдией на руках и бросившей там, в большевистских застенках, своего мужа, офицера царской армии, родного дядю моей бабушки Сесиль. Клавдия вышла замуж в девятнадцать лет за австрийского барона-старика, прельстившись, по-видимому, титулом и поместьем. Но просчиталась — случившаяся через год революция, развал Австро-Венгерской империи лишили барона титула и всех родовых привилегий. Во время второй мировой войны погибли оба малолетних сына Штоффенов, а вскоре и бывший барон.

Клавдия переписку с французской родней не поддерживала, после того, как мое семейство в лице бабушки Сесиль, вынесло обвинение ее матери, бросившей на растерзание большевиков своего мужа — полковника Алексея Бережковского.

— Дядя Алекс был лучшим в нашей семье, — вздыхала бабушка. — Он и расплатился за все то, что случилось с Россией.

Семейные давние истории интересовали меня очень мало. Запомнились отдельные сценки, перепутавшиеся с эпизодами кинофильмов. Помню суету, странные переглядывания матери и бабушки, недоговоренные фразы, намеки. Так бывало, когда от гимназистки Дикси пытались скрыть что-либо слишком страшное или безнравственное. Я навострила ушки, ожидая неведомого события. И была сильно разочарована, сообразив, что прибывшая к нам из Австрии пожилая дама произвела столь сильный переполох. Тогда я так и не смогла понять, кем была гостья, посетившая нас однажды в Женеве, и только теперь с удивлением позднего открытия, сообразила: нам нанесла визит баронесса Клавдия Штоффен! Высокая, очень элегантная с голубоватой сединой и в глубоком трауре. Пышные волосы она, конечно, слегка подцвечивала, чтобы оттенить густую синеву невероятно молодых глаз.

Вот откуда, значит, мой «фиалковый взор», из каких далеких истоков, поняла я, связав редкий наследственный признак с желанием Клавдии осчастливить меня своим наследством. Тут же мелькнула мысль о темно-сером, в узкую белую полосочку костюме, который только и ждал случая для посещения официального места. Честно говоря, я воображала себя в нем во Дворце правосудия, в затяжном процессе разбирательств с Чаком или кем-либо из его «сменщиков», по поводу «нарушения прав личности с применением кинообъектива». Не беда, если строгому, элегантному костюму, выпала честь подыграть мне совсем в иных обстоятельствах.

В означенный час я нанесла визит господину Экбергу, парижскому адвокату, передавшему мне извещение от своего австрийского коллеги. В соответствии с постановлением коллегии я должна была явиться в Вену 13 мая 1994 года на оглашение завещания фрау Штоффен.

* * *

Австрийский отдел Международной юридической коллегии находился в центре города. Остановившись в маленьком отеле недалеко от Ринга, я не без удовольствия прошла по бульварам, декорированным императорской династией с театральной роскошью. Помпезные дворцы, грандиозные площади с цветниками и конными статуями особ королевской крови, бесконечные, переходящие друг в друга парки, скверы, аллеи. Тщеславные Габсбурги явно намеревались перещеголять Париж, застраивая Ринг архитектурными ансамблями и превращая его в сплошной Версаль. И повсюду розы, розы, розы, несмотря на прохладную весну, и фонтаны, фонтанчики, фонтанища! И жара, невзирая на прогноз синоптиков и мой шерстяной костюм.

Вена, называемая европейскими снобами приютом старческого помпезно-мемориального великолепия, бодрила и радовала меня. Почему-то ее аллеи и бульвары еще более, чем родные — парижские, ассоциировались с турнюрами, шляпками, экипажами, а в тени старых каштанов мерещились девочки в белых гольфах, грациозно играющие в серсо, молодые франты в полосатых брюках и сдвинутых набекрень цилиндрах, спорящие о романах Золя, натурализме или экспериментах братьев Люмьер. А еще мелькали видения бордельчиков с пышнотелой фрау в атласных оборках, с рояльным бренчанием канкана и мопассановским представлением о плотском грехе.

В приемной адвоката Рихарда Зипуша было прохладно и пусто. Ровно в 11.00 секретарша назвала мое имя и еще какое-то, прозвучавшее невнятно. Однако, на него прореагировал некий господин, ранее мной незамеченный, и теперь устремившийся к адвокатским дверям. На пороге кабинета мы столкнулись, недоуменно посмотрели друг на друга и одновременно ринулись в дверь. Лишь задев меня плечом, мужчина пробормотал извинения и попятился, уступая дорогу.

Рихард Зипуш поднялся из-за стола с распахнутыми навстречу вошедшим руками, словно желая принять в свои объятия. Усадив нас в кресла, он долго листал какие-то бумаги и, наконец, попросил встать. Торжественным голосом адвокат прочитал завещание, из которого я поначалу поняла лишь то, что разделяю наследование с толкнувшим меня мужчиной, являющимся, как и я, иностранцем. Кроме того, в длинном перечне наследуемой собственности я уловила упоминание о недвижимости и банковских счетах. После чего адвокат передал мне и господину запечатанные конверты: «Это личные послания завещателя к наследникам. Прошу ознакомиться при мне. Могут возникнуть вопросы».

Я села и не без дрожи в пальцах достала письмо. Клавдия писала с на французском с прелестной старомодной витиеватостью:

«Дорогая племянница! Богу и вашей матушке было угодно, чтобы мы остались чужими на этом свете. Да простит Всевышний наши заблуждения. Судьба же распорядилась по-иному. Вы и Мишель — единственные близкие люди, которым я могу оставить все, чем владела в земной жизни.

Смею рассчитывать на то, что вы сумеете с уважением отнестись к моему имени, к прошлому моего дома и к истории страны, которую я всей душой любила. Да будет благословенна Австрия! Да спасет и сохранит Господь Россию!

P. S. Несколько личных просьб: 1) распорядитесь деньгами, как сочтете необходимым. Дом же надлежит сохранять жилым, пока будет жив наш род. По пресечении такового завещаю владения фон Штоффенов отделу исторических ценностей Министерства изящных искусств. 2) Прежде, чем вступить в права собственности, прошу вас навестить могилу моих предков, снабдив кладбищенские власти необходимыми финансовыми средствами для ухода за ней. Точное место погребения и чек на его поддержание прилагается к завещанию. Мое тело будет покоиться рядом с телом супруга барона Отто фон Штоффена — человека высочайшей личной чести и мужества.

Не смею просить хранить светлую память обо мне. Посмотрите в свои васильковые глаза, милая Дикси, и они подскажут верный путь вашему сердцу.

Клавдия Штоффен, урожденная Бережковская.»

Я оторвалась от послания и столкнулась взглядом с господином, оказавшимся моим дальним родственником, равно близким сердцу покойной и, к тому же, Мишелем, что по древнееврейски означает «подобный Богу». Снова, как и в дверях, мы недоуменно уставились друг на друга. Похоже, этого завещания никто не ждал.

Рихард Зипуш поспешил к нам с запоздалыми репликами:

— Вы, кажется, не знакомы! Позвольте представить — Михаил Артемьев, дальний родственник Клавдии Бережковской по русской линии. Гражданин России. Дикси Девизо — представительница европейской династической линии. Гражданка Французской Республики. — Мы обменялись рукопожатиями.

— Теперь позвольте ввести вас в курс процедуры наследования, — продолжил адвокат. — Согласно последней воле покойной вам предстоит совершить паломничество на могилу предков, находящуюся на… (он приподнял очки и поднес к носу бумагу) Введенском кладбище города Москвы. После чего я получаю от вас необходимые документы относительно обеспечения ухода могил на московском кладбище и завершаю все необходимые для вступления в права собственности формальности.

Мы опять переглянулись. И тут я впервые услышала ужасающий английский моего родственника, обращенный к Зипушу со всей официальностью:

— Если я правильно понял, мы должны совместно с мадам (мадемуазель, поправил Зипуш) совершить поездку в Москву и обеспечить вас всеми необходимыми документами? (Я сглаживаю его ошибки, чтобы не искажать смысл.)

— Абсолютно верно. Вот список требуемых от вас удостоверений. Изучите и позвоните мне завтра. Ведь насколько я помню, мы оформили вам визу на три дня? А этот список, уже значительно короче, для вас, мадемуазель. Также жду ваших вопросов завтра, и планов относительно осуществления паломничества. Напоминаю, все необходимые для передвижения из СССР в Австрию и обратно формальности, связанные с требованиями нашей коллегии, улаживаем мы сами.

Привет — братишка!

За массивными дверьми здания Коллегии вовсю веселилось майское утро.

— Мне кажется, нам необходимо поговорить. К сожалению, я остановилась в гостинице. Мы могли бы посидеть в кафе.

— Я тоже живу в маленьком отеле. Все устроил господин Зипуш, и даже дал немного денег… — он замялся.

— Тогда поищем место поскромнее, — сказала я, истолковав его реплику о деньгах как заявку на некредитоспособность.

Из переулка мы попали к зданию Университета и направились вправо по Рингу, присматривая удобное место.

На тротуарах в скверах уже красовались вынесенные столики и я нырнула в густую зелень сквера, приметив непритязательное кафе среди цветущих штабелей герани. Мы выбрали столик с краю, хотя все остальные были тоже свободны, и мой спутник, пододвигая металлический, выкрашенный белой краской стул, больно задел ножкой щиколотку.

— Ой, простите… Я не думал, что кресло такое легкое и сильно размахнулся.

— Пустяки, — я взяла у официанта карточку, чтобы предложить гостю блюда, но он отрицательно замахал руками:

— Кофе, только черный кофе!

— А мне — «вайс гешприц». Это белое вино пополам с минеральной водой, — объяснила я Мишелю. — Как вас удобней называть, — Майкл, Мишель, или, как там сказал Зипуш, — Михайло?

— Вообще, у нас употребляют отчества — Михаил Семенович. Но мы же родственники и лучше просто — Микки.

— Как? — удивилась я такому неожиданному сближению.

— Наверно, это слишком интимно или по-детски? Так звала меня бабушка, считая, что использует европейский вариант, — засмущался он.

— Ну, это было уже давно, — невинно заметила я. — Давайте лучше Майкл, — как-то привычней, если вы предпочитаете говорить по-английски.

Не могла же я объяснить, что немолодой мужчина с такой внешностью и в таком костюме никак не может быть «Микки», пусть мне Зипуш даже докажет наше ближайшее родство. Он был, пожалуй, высок, но щупл и как-то скомкан. Ощущение зажатости, напряженности исходило прежде всего от умопомрачительного черного костюма с белой рубашкой и темным широким галстуком в серую полоску, будто он и впрямь собирался на похороны. Костюм был стар, хронически мят и обладал способностью притягивать мелкий мусор — зрелище не из радостных. Рубашка господина Арсеньева вполне могла оказаться нейлоновой, во всяком случае, только тогда, в эпоху капрона и нейлона носили подобные галстуки. Он, очевидно, постригся перед самой поездкой, и сделал это настолько неудачно, что форма головы под коротко снятыми, цвета красного дерева, волосами казалась чрезмерно вытянутой, а уши большущими. Ну куда он смотрел? Раздраженная старательно подчеркнутой невзрачностью кузена, я с удовольствием открывала в его внешности все новые несуразности. Но парфюм у «Микки» был неплохим, я даже могла бы поручиться за фирму «Диор», а ботинки он старательно прятал.

— Вы живете в Париже, Дикси? Это не слишком фамильярный вопрос? — он посмотрел на меня с извинением, словно задал на экзамене симпатичной студентке чересчур сложный вопрос.

Откуда мне было знать, что оборот «жить в Париже» имеет для россиянина подтекст анекдотического шика, граничащего с издевкой.

— Бабушка оставила мне небольшую квартиру на третьем этаже старого дома. Родители погибли в автомобильной катастрофе. Десять лет назад, — поспешила добавить я, заметив взрыв сочувствия в его глазах.

Он вообще смотрел очень внимательно, очевидно, из-за трудности в языке, стараясь не упустить смысл и ловя каждое слово, как разгадку шарады. Я продолжала уже помедленнее:

— Мой отец был экономистом. Клавдию Бережковскую я видела одиножды в детстве, затем бабушка с ней поссорилась по идейным соображениям. Я тоже хотела стать экономистом, но еще в колледже попала в кино.

— Вы — актриса?! — И снова та же интонация, что и в обороте «живете в Париже».

Господи, я просто пугаю собеседника своими выдающимися биографическими данными!

— Да, я киноактриса и живу в Париже. Поверьте, в этом нет ничего страшного, Майкл…

Он опустил глаза и задумался:

— Нет, это совсем не просто быть актрисой и жить в Париже. Вы сильная женщина.

Я засмеялась:

— Потому что выжила в жизненной схватке в «капиталистических джунглях» и даже не сошла с ума?

— Да. Потому что остались сами собой. И ничего не изображаете.

— Откуда вам знать, какая я в самом деле? Может, жадная, злая. Вот начну отсуживать вашу долю наследства.

— Я и так отдам, не надо судиться… Только ведь вы не возьмете.

— Конечно, не возьму. Да и вы не дадите. Вы же еще толком не разобрались, Майкл, что там за богатства ожидают счастливых наследников… Вы состоятельный человек?

Не надо было его смущать, ведь уже понятно и без вопросов, что о «состояниях» он наслышан лишь из классической литературы и раздела светской хроники, если у них таковой есть.

— Наверно, да. У меня есть все, что нужно для жизни и работы. Теперь есть. Когда у нас гласность и перестройка… Свобода-то ведь нам раньше только снилась… как и ваши Парижи, Вены…

— Вы были настроены против советской власти?

Он со вздохом посмотрел на меня, а в глазах толпилось столько ответов, что он не подобрал ни одного и лишь махнул рукой.

— Вот когда поселимся с вами в фамильном имении и вечерами станем пить чай по-соседски, я расскажу вам страшную сказку… Только зачем вам страшная?

— Майкл, если не секрет, вы работаете в государственном учреждении?

— В государственном, российском… Посмотрите, как здорово! Я все рассматривал, рассматривал, и лишь сейчас догадался! — Он кивнул на двухметровую пирамиду герани. — Сделана пластиковая тумба с отверстиями, а внутрь насыпана земля. В каждую дырку посажен кустик — получилось цветущее дерево!

— Вы никогда не были за границей?

— Был. В Польше, в Словакии и даже в Югославии, когда там не воевали. А хотелось… ух! Хотелось сюда и в Париж, и в Стамбул, и в Женеву! Вы не знаете, какие у нас там, за железным занавесом, любознательные люди водились! — Он опять махнул рукой.

— Это тоже — тема для вечернего чая в поместье? — поняла я.

Он благодарно улыбнулся:

— С вами очень легко говорить. Ведь с этим Зипушем я и двух слов не мог связать. А вы все понимаете, хотя я, конечно, варварски коверкаю язык. Учил, учил десять лет! Книжки читал, а говорить не приходилось… Вот только сейчас прорвало!

— Я никогда не учила языка специально, разве только в школе и колледже. Но приходилось много работать и общаться с иностранцами. Как-то сам по себе появился английский, итальянский, немецкий. Конечно, я говорю плохо, не совсем правильно, но ведь главное: мы сидим и беседуем!

— Именно! Мы сидим и беседуем! — с удовольствием повторил Майкл фразу с интонационной точностью и с осознанием невероятности обозначенного ею факта.

Когда он улыбался, лицо казалось славным и не таким уж мятым. А руки, теребившие салфетку с веселеньким пожеланием приятного аппетита, были просто великолепны.

— Знаете, Дикси, я смотрю на эту розовую салфеточку с наивной и стандартной для этих мест надписью, а мне хочется спрятать ее в карман и забрать — как воспоминание о другой цивилизации… Где люди считают друг друга людьми, или хотя бы изображают это, черт подери…

— Вы явно делаете успехи, Майкл. Наши упражнения в языке достигли таких высот, что мы можем решить, когда направиться в Россию. А главное, — стоит ли это делать?

Стараясь понять смысл моей фразы, он прищурился:

— Вы сомневаетесь, стоит ли принимать всерьез последнюю волю покойной?

— Я, в сущности, не знала Клавдию. А московских родственников — тем более. Они вряд ли обрадуются, увидев какую-то чужую, заезжую даму.

— Зря вы, Дикси. Покойная выразила свою волю и мы должны ее выполнить. Возможно, это важнее для нас, чем для Клавдии и погребенных в Москве.

— Вы верующий, Майкл?

— Увы. Никак не получается. Хотел бы.

— Ладно. Вы меня как-то сразу уговорили. Но вначале взглянем на поместье, чтобы оценить великодушие нашего поступка — я имею в виду паломничество ко гробам. — Я открыла сумочку, выискивая шиллинги. — Ну что, Майкл, до завтра?

— До завтра, Дикси, — он поманил официанта и достал кошелек.

— Прекратите, вы же в гостях! Здесь какие-то копейки. — Я дала официанту деньги и вывела кузена в аллею.

— Вы совершенно зря помешали мне расплатиться. У меня достаточно денег на питание и гостиницу. А ем я совсем мало. Утром загляну в музеи — везде билет стоит не менее ста шиллингов. Так что сейчас растрачу весь свой обед.

— Боже, голод ради искусства! Какие возвышенные потребности! Завтра о вас напишут газеты! — Я закинула на плечо ремешок сумочки. — Пойдемте-ка лучше гулять. Надо смотреть живой город.

— Только, позвольте, гидом буду я, — предложил Майкл свой локоть.

Никогда еще мне не приходилось шататься по весеннему, переполненному цветами и солнцем городу под руку с человеком в похоронном костюме и скверных (я таки разглядела) зимних ботинках. На нас оглядывались венские бело-розовые праздно-внимательные старушки. Пусть думают, что я прогуливаю прибывшего из провинции дядюшку. Майкл вывел меня на Ринг и начал экскурсию.

Наверно, он основательно ознакомился с путеводителем, собираясь в эту поездку — имена архитекторов и даты так и сыпались в его рассказе.

— Здесь полно кафе, Дикси. В Европе кофе стал модным напитком после турецких войн. Когда австрийца отбили осаду великого визиря Кара-Мустафы в 1683 году, они обнаружили среди трофеев мешки с зернами, которые приняли за верблюжий корм… Потом распробовали, а великий композитор Иоганн Себастьян Бах написал даже «Кофейную сюиту», где с юмором отразил это увлечение.

Майкл не замечал ни жары, ни нелепости своего вида. Солнце светило уже во всю мощь, и мне все трудней становилось изображать туристический энтузиазм. Не дойдя и до Бургтеатра, я поняла, что таю в своем официальном костюме и узких туфлях.

— Посидим, я, кажется, утомилась.

— Я болван! Вы же все это знаете с пеленок! Я в эйфории, как провинциал, рассказывающий парижанину про Эйфелеву башню. Простите, Дикси! К тому же очень жарко… — он обмахивал лицо прихваченным где-то рекламным проспектом.

Мы сели на скамейку у фонтана, возле которого фотографировались улыбчивые японочки. Одна из них поманила моего спутника и попросила жестом запечатлеть ее с подругой на фоне розовых кустов. Великолепно. Я вспомнила о Соле и подумала, как позабавилась бы его «фирма», наблюдая за нашей прогулкой. Впрочем, достаточно родственной любезности и гостеприимства. Мы распрощались с Майклом до завтра и я старательно объяснила ему маршрут в метро до его отеля, находящегося аж у самого Пратера, старинного парка на окраине Вены.

В номере я с облегчением сбросила туфли и проверила душ. Все в порядке. Десять минут под горячей, а потом прохладной водой — и на диван, накручивать телефонный диск.

— Сол? Удивительно, что я застала тебя. Что? И высокая температура? Боже, гонконгский грипп в такую жару — ты просто феномен! У меня тоже интересная новость: я звоню из Вены, где получаю наследство какой-то неведомой тетушки.

— Врешь!

— Честное слово!

— И много?

— Я не поняла, но в списке фигурировал дом под Веной и банковские счета. Только я не единственная наследница. Нас двое. Майкл русский, он из Москвы.

— Что, что? Майкл из Москвы? Горбачев, что ли?

— Не смешно. Прекрати шутить, ты бредишь. Обыкновенный, вполне нормальный человек. Только весь в черном.

Сол что-то быстро зашептал:

— Это я молюсь по-бельгийски и по-еврейски, на всякий случай. Ведь я, если честно, полукровка.

— Что, помогает от гриппа?

— Да за тебя, дуреха! Благодарю того, кто прислал к нам Майкла. Он женат?

— Фу, балда. Он старик и страшнее Квазимодо!

— Ну, тогда ты скоро станешь единственной наследницей, пляши, детка. Позвони Чаку, — мне почему-то кажется, что его это может порадовать.

Я повесила трубку. Это мысль! Только немного рановато. Вот после завтрашнего визита в поместье, пожалуй, удивлю дружка. А на душе почему-то стало кисленько. От того, что назвала Майкла стариком и Квазимодо. Он, конечно, не красавец, но простодушен и мил. Да так по-детски радуется нашему буржуазному благополучию — салфетку тихонько спрятал в карман…

Засыпая, я думала о Клавдии и умоляла ее простить мне возможную непочтительность по поводу ее любимого дома. Представляю я эти гнездышки замшелых провинциальных аристократов! Бисерные подушечки, портреты в лепных рамах, масса дорого сердцу хлама. Клавдия, прости, я просто обожаю бисерные подушки и все-все, что оставила мне ты…

Путь к наследству

У места встречи нас ожидал коллега Зипуша. Кристиан Хладек оказался круглолицым улыбчивым молодым человеком с пестрой шелковой «бабочкой» на нежно-розовой рубахе. Весенняя Вена позволяет такие роскошества, особенно, если у тебя новенький «гольф» и в плане — полуофициальная поездка за город. Светлый пиджак господина Хладека, помещенный в целлофановый чехол, аккуратно висел возле его сидения.

Для поездки я одела полотняный брючный костюм цвета топленых сливок, очень идущий к моему загару, и деревянную бижутерию. Деревяшки украшали мою сумку и даже плетеные босоножки. Я заранее решила быть любезной с Майклом и сдерживать иронию по поводу дарованной собственности. Ангельской кротости дама и чертовски хороша! Чего стоят одни лишь волосы, небрежно прихваченные сзади косынкой! Ого! Да этот человек, на которого я не обратила внимания издали, оказался кузеном! Хладек замахал руками кому-то и от газетных стоек отделился поджарый господин в новеньких ладно сидящих джинсах и затемненных очках в металлической оправе. Поздоровавшись, мы разместились на заднем сидении.

— Вот, только что купил. Хамелеоны. Всю жизнь мечтал о хороших очках. У меня минус три, и когда я в самолете раздавил своих уродов, то не только ослеп, но и онемел. Знаете, как-то слабеешь сразу во всех направлениях, если удар нанесен в самую больную точку.

— Поздравляю, удачная оправа, легкая. Вам идет, — покрутила я в руках восхищавшие Майкла очки.

— Теперь-то я вас, наконец, рассмотрю, а то в воображении остался образ, точно совпадающий с одним, хорошо известным… — Он пристально посмотрел на меня сквозь окуляры. — В очках то же самое. Это невероятно…

— Я похожа на вашу жену?

— Нет! — чуть ли не крикнул он. — Что вы, Дикси… Вы настоящая, я бы даже сказал, русская, красавица — выставочный, редкий образец. Типаж и раритет одновременно… У нас есть актриса, на которую вы сильно похожи. Она много снималась, но я почему-то несколько раз видел ее по телевизору в одном эпизоде… Вы читали Дюма «Три мушкетера»?

— Не помню… Может, в школе… Но видела разные киноверсии.

— А у наших подростков это любимая книга. Все играют в детстве в мушкетеров. А возлюбленную главного героя Д'Артаньяна зовут Констанция. Уф… Я не слишком быстро тараторю? Так у нас сняли телефильм…

— Ах, я, кажется, помню. Там еще охотились за какими-то подвесками королевы! И была злодейка-интриганка — любимая героиня хороших девочек. Так ее я и напоминаю? Майкл, вы меня огорчаете.

— Нет же, Констанцию! Вернее, актрису, которая играла эту роль. Чрезвычайно красивая женщина, поверьте. Она умирает, а герой в песне без конца повторяет ее имя, — это, это очень трогательно снято…

— Ну, что вы застеснялись? От того, что любите детское кино? Или красивых актрис? Вы и сами похожи на одного французского актера.

— Знаю. На Пьера Ришара. Все говорят. Я поэтому так коротко и постригся…

Я пригляделась: — А когда отрастут кудри?

— Месяца через два.

— Жаль. Без них решить вопрос о сходстве трудно. Может, купим парик?

Наш сопровождающий слегка повел ухом:

— Извините, что вмешиваюсь, я знаю хороший магазин. Видите ли, у моего тестя проблемы с волосами. Могу подвезти…

— Спасибо, господин Хладек, пока не надо. Мы подождем, — заверила я и покосилась на родственника.

Точно, похож на Ришара. Но очки идут.

В лицо дул чудесный ветер загородных весенних странствий — пикников, интимных вылазок в альпийские отели, визитов в летние дома. Почему-то от искреннего восхищения Майкла и явного блеска в глазах Хладека меня обожгло сожаление, что качу я куда-то по деловым вопросам с малоинтересными спутниками, прожигая чудесный день, пуская его по ветру, как кольцо дыма от сигареты. День своей все еще молодости, все еще женской власти… Где ты, Чак?! Вот бы запереться вдвоем в одном из этих уютных домиков, что мелькают по краям дороги. Распахнуть ставни прямо к солнцу или расположиться на балконе, если он позволяет, — вон как тот — весь в цветах и плюще. Увы…

Смешно все же играть в «сюрприз» — придумывать неожиданную радость, заранее своим опытным животом чуя очередной нелепый розыгрыш. Поместье баронессы наверняка окажется обветшалой фермой, загримированной для роли «заброшенного замка». Я усиленно накачивала холодный скепсис, тайно надеясь, что двойной обман сработает — я задобрю судьбу смирением и буду вознаграждена.

Мы давно ехали по юго-западному шоссе, минуя деревеньки с еще цветущими кое-где садами. На холмах и пригорках, среди лесных кущ, описывая круги вслед нашему движению, двигались соборы и монастыри в гордом одиночестве, или окруженные толпой домишек под красной черепицей. Майкл изучал трепетавшую на ветру карту, пытаясь справиться с разлетом ее крыльев, а Хладек тем временем, чуть поворачивая голову и кривя в нашу сторону рот, вещал какие-то исторические байки. Очевидно, о замковом строении, что осталось позади с левой стороны Я оглянулась, — действительно, внушительная архитектура, а над затейливой крышей возвышается круглая светлая башня.

— Простите, я прослушала, оттуда сбрасывали неугодных жен? — тронула я за плечо Кристиана.

Он захохотал:

— Фрау Девизо, вы запуганы романтическими кинофильмами. Еще вспомните Дракулу или Синюю Бороду! Я лишь сказал о том, что дед барона фон Штоффена, в течении пятидесяти лет сочинявший научный труд о земельных реформах Австро-Венгрии, был настигнут революцией в самом финале. Когда он, наконец, сумел сформулировать программу, способную превратить его родину в сплошной Эдем, империя рухнула. Ученый поднялся на башню…

— Привязал труд себе на шею и кинулся вниз… — с трагической миной закончил Майкл.

Я сидела, как громом пораженная. Шутка кузена по поводу реформатора не тронула меня, зато этот дом! Боже, как же недопустимо быть такой невежественной: ведь имя правоведа и реформатора эпохи Габсбургов нам талдычили еще в школе, а в университете я даже писала критический трактат о его экономических заблуждениях!

— Как известно, революция круто разделалась с имперскими аристократами. А вот поместье Штоффенов сохранилось, благодаря научному авторитету этого самого утописта-ученого, — пояснил слегка обиженный выходкой Майкла Хладек.

— Но почему мы проехали замок? — обеспокоилась я, провожая взглядом рекламную картинку тура по Австрии — внушительный холм с историческим памятником на макушке.

— Здесь довольно сложный въезд в имение. Эти феодальные заморочки, наивное стремление сбить со следа, так же, как стены и рвы, бдительно сохраняются наследниками. Поверьте, иногда доходит до абсурда. — Хладек, казалось, забыл о руле, сидя к нам в пол-оборота. — Представляете, в одном из старинных владений мне пришлось демонстрировать наследнику выгребные ямы XVII века! Хозяева даже не пожелали установить водяной смыв! Видите ли, именно в таком туалете они чувствовали подлинный дух истории!

Мы все же добрались, петляя по серпантину среди холмов, покрытых празднично обновленной, радостной зеленью.

— Обратите внимание, — остатки каменных ворот, а теперь металлические, — вы, господа, въезжаете в собственные владения, — Хладек сказал пару слов крепкому господину в форме охранника, и тот отворил ворота в широкую, затененную старыми кленами аллею. — Должен вас предупредить: хотя само строение и детали обстановки имеют подлинную историческую ценность, хозяйство очень запущено. Чета баронов пользовалась лишь левым крылом, обходясь прислугой из трех человек.

— Еще бы, реставрация такого памятника старины зачастую не под силу целому государству, — Майкл задумался, по-видимому, о своих российских проблемах.

— Нет, семейство Штоффенов отнюдь не считалось бедным. Вам еще предстоит ознакомиться с состоянием финансов. Весьма, весьма недурно. Все вклады сделаны в надежные швейцарские банки. Да и сама недвижимость! По оценке специалиста, в этом доме находится великолепная коллекция живописи. Но, увы — по воле завещателя вы не имеете права распродавать имущество.

Белая башня

Миновав подъездную аллею, мы остановились на вымощенной камнем площадке перед центральным входом в замок. Четырехэтажный дворец — миниатюрное подобие Версаля, несмотря на очевидную запущенность, выглядел столь величественно, что я на мгновение зажмурилась. Открыла глаза: чернота рассеялась, а замок стоял.

Конечно же, ненормальность реальности, абсурдность факта должны иметь меру, чтобы поместиться в смятенном, сбитом с толку сознании, не рискуя сдвинуть его с места. Не так-то просто, вытащив счастливый билет в фантастической лотерее, сохранить здравомыслие. У меня даже заняло дух, как при падении в воздушную яму.

— Ущипните меня, пожалуйста, кузен, не стесняйтесь, — шепнула я, пододвигаясь к нему.

Сильные пальцы клешнями впились в мою ляжку. Я громко ойкнула.

— Ну, это слишком!

— Спасибо, у вас приятное сопрано, — сказал Майкл, — подействовало на меня как нашатырный спирт. Что-то голова идет кругом.

Его и вправду шатало.

— И поэтому вы вырвали у меня кусок кожи! — я демонстративно поморщилась, потирая больное место.

— Простите, Дикси, — Майкл взял меня за руку. — Со мной что-то происходит. Наверно, в меня вселился дух воинственного предка, — Он вытянул вперед руки и размял кисти.

Я снова удивилась породистой узости ладоней и длинным гибким пальцам с ухоженными ногтями.

Разбитый по образу версальского или шенбруннского, парк каскадами спускался к реке, являя щемяще-трогательную картину запущенности. Если бы мы созерцали все это осенью, а не под майским, игривым, все обращающим в веселье и радость солнцем, тоска увядания сразила бы нежную душу. Но сегодня здесь витали другие настроения.

Некогда бархатистые газоны превратились в дикие лужки, скрыв под мощной порослью бурьяна затейливые клумбы. И что нам до пропавших роз, если везде, в веселой беспородно-наглой зелени желтеют россыпи золотисто-звонких одуванчиков! А кусты и деревья, выстриженные в былые времена как пудели-призовики, разлохматились в небрежном волюнтаризме, интригующе скрывая части каменных статуй. Отлично, что фонтаны заросли кустами лопуха и цикория: так легче перенести осознание их присвоение, как и белокаменной лестницы, утерявшей фрагменты резных перил. У главного входа в дом, открытого по такому случаю, нас ожидала прислуга численностью в три человека. Старики улыбались и кланялись, напоминая о том, что всеми ими надлежало управлять и, конечно, за это платить.

Я представила, как выглядели мы — их новые хозяева, принятые, очевидно, за супружескую пару, — элегантная дама из современных, и эксцентричный господин, все еще мнущий растрепанную карту и топчущийся на месте белыми, абсолютно новыми спортивными тапочками.

Хладек представил нам дворецкого — Рудольфа Фокса — высокого сутулого старика с седыми полубаками. Рудольф говорил только по-немецки и Хладеку пришлось переводить для Майкла его комментарии в ходе экскурсии по дому. Зря они старались — Кристиан и старик. Я время от времени сталкивалась с кузеном взглядом и могу поклясться — ничегошеньки он не соображал и сразу бы засыпался, спроси я его, соседствует ли «лаковый кабинет» с «синей гостиной». О стиле и именах мебельных мастеров и думать не приходилось. До того ли! Ведь на стене висел мужской портрет школы Рафаэля, пейзаж Буше, какая-то библейская сцена Вермеля и куча еще чего-то, что никак не хотело втискиваться в голову.

— О-о-о! — стон раздался из музыкальной комнаты. Мы бросились туда и застали Майкла над распахнутым музыкальным инструментом типа урезанного и растолстевшего фортепиано.

Я, возможно, после специальной подготовки отличу клавесин от клавикордов, но вот слету определить «породу», класс, возраст, а главное, — происхождение инструмента, по-моему, дано не всякому. Майкл оказался из них — из тихих шизиков, обмирающих над куском старого дерева, начиненного струнами. Было похоже, что мы стали свидетелями неожиданной встречи с возлюбленной — кузен то подбегал к украшенному инкрустацией ящику, нежно гладил его, очерчивая формы, то отступал, склонив голову к плечу и блаженно улыбаясь. И вдруг, в страстном порыве прильнул к клавиатуре, пробежав по ней своими легкими пальцами. Он наигрывал что-то колокольчато-льющееся, шутливое, стоя, запрокинув лицо и растворяясь в звуках. Майкл блаженствовал, забыв о нас.

Хладек пожал плечами:

— Господин Артемьев, видимо, музыкант?

— Да, и отличный! — гордо выдала я мгновенную импровизацию.

Улыбка блаженства не покидала Майкла всю нашу дальнейшую экскурсию, а губы шептали имя великого мастера, изваявшего сей музыкальный шедевр. Я поняла, что как собеседник он потерян, и взяла под руку Хладека:

— Кристиан, возможно, на сегодня достаточно? Нам бы хотелось взглянуть на жилую часть дома. Масштабы необходимой реставрации и нашего везения, по-моему, ясны.

— Ну что вы, госпожа Девизо! Вы не видели, на мой взгляд, самого забавного. Пропустим, в самом деле, анфиладу гостевых комнат… Ах, это чудесный двусветный большой зал! Обратите внимание на роспись потолочного плафона! Нужен хороший мастер-реставратор, но ведь, в сущности, вы завладели сокровищем!

— Еще нет. Пока не выполнены кое-какие нравственные и формальные обязательства.

— Вот! — Хладек распахнул дверь в большую комнату. — Мне приходилось бывать в королевских резиденциях и я утверждаю — здесь все выдержано на уровне. И даже немного, если позволите, кичливого желания перещеголять… Этот балдахин вишневого шелка украшен позолоченным фамильным гербом, а обивка стен сохранила его элементы. Смотрите: стальное поле заткано золотыми лютиками, а в центре — источник! «Вальдбрунн», — так, между прочим, называется это имение. Вы поняли? У императора резиденция Шенбрунн — «Прекрасный источник», у барона фон Штоффена — Вальдбрунн — «Лесной источник». Скромнее, но на уровне, — он значительно поднял брови. — Рудольф утверждает, что источник здесь действительно был еще до Первой мировой войны.

Майкл, пропустив историческую справку, к моему удивлению живо заинтересовался колоссальным, абсолютно музейным ложем. Сняв очки, он что-то разглядывал в складках бархатного балдахина.

— Не трогайте! Мы же погибнем в пыльной лавине двухвекового возраста, — попыталась я оттянуть от кровати кузена.

— Смотрите, бархат заткан крошечными лютиками и перекрещенными шпагами! Это очень древнее рыцарское отличие, берущее начало еще от крестовых походов.

— Майкл, честное слово, я не подозревала наличия у человека в столь новых брюках и обуви подобного интереса к старине, — поддела я его шепотом.

И мой кузен покраснел, застенчиво ощупав свои джинсы, будто ему намекнули на расстегнувшуюся ширинку. Он явно забыл о себе и своем костюме. Да, в самолюбовании этого мужичка не упрекнешь, — надо же так постричься! С ехидством разглядывала я затылок, покрытый низкими каракулевыми завитками, как у щенка ирландского сеттера.

Хладек, уже почти отказавшийся от помощи молчаливо следовавшего с нами дворецкого, перекинулся с ним несколькими фразами и старик вновь с гордостью возглавил «туристическую группу». Мы покружили по коридорам и комнатам и, наконец, дворецкий торжественно распахнул часть полукруглой стенки, оказавшейся дверью.

— Сейчас мы поднимемся с вами на башню. Она называется Вайсертурм, что значит, Белая. Когда-то башня светилась белизной, паря над окрестностями. Это самое высокое место в юго-западной провинции, о чем свидетельствует уже двести лет поднимаемый над Вайсертурм вымпел… — Рудольф вздохнул. — Камни, конечно, со временем потемнели.

Внутри большой круглой, похожей на маяк, башни вилась металлическая лестница с надежными, но слегка подрагивающими под рукой перилами. Первым, несмотря а возраст, двинулся дворецкий, дальше мужчины любезно хотели пропустить меня, но я уступила эту честь Хладеку. Замыкающим процессию оказался Майкл.

Стены башни, составленные из огромных камней, когда-то были выбелены, но от побелки остались лишь шелушащиеся лишаи, соседствующие с зелеными пятнами плесени. Пахло как в колодце, сыростью и пустотой. Вдобавок Хладек перевел справку дворецкого о поселившихся в перекрытиях колониях летучих мышей. Ступеньки не казались мне очень надежными, особенно в тех местах, где поддерживающие их костыли свободно ходили в каменных лунках. Чем выше мы поднимались, тем больше молчали. Шутить уже не хотелось, шедший впереди старик тяжело дышал.

— Может быть, нам лучше вернуться и оставить эту цирковую программу на следующий раз? — предложила я, заметив, что от одного взгляда вниз, в уходящую гулкую темноту, к горлу подкатывает тошнота.

— Ну что вы, Дикси, это же так интересно! Старик шагает как бойскаут, а вы хнычете, как кисейная барышня. Не портите нам удовольствия, — прошипел кузен мне в спину.

«Ах, так! Я всегда знала, что горькое лекарство лучше пить залпом», — подумала я и оттолкнула Хладека:

— Извините, я вас немного потревожу! — Кристиан недоуменно прижался к стене, и мы с трудом разминувшись в тесных объятиях, поменялись местами. Со словами: «Извините, господин Рудольф! Я бы хотела поскорее выбраться на свежий воздух!» — я обошла дворецкого.

Старик мужественно прислонился к поручням, пропуская меня у стены и я почувствовала запах «Кельнской воды», которую таскал с собой по полям сражений Наполеон. Неужели этот старикан бонапартист? Боже, какой сегодня век? — металось в голове, в то время, как ноги, перемахивая через две ступени, несли меня вверх. Не задумываться и не смотреть вниз — вот и весь секрет храбрости. То есть искусственно выпестованной дурости, пренебрегающей опасностью.

Уф!! Прямо из люка я вынырнула на круглую площадку величиной с танцевальный пятачок в тесном ресторане. Каменный пол, шесть каменных прямоугольных колонн с зубчатым верхом чуть выше человеческого роста. Между ними металлический парапет и длинный флагшток, на верхушке которого трепетал желтый вымпел с изображением башни и какими-то цифрами. Переводя дух, я прильнула к барьеру и вцепившись в поручни, отпрянула назад — голова кружилась, в висках стучало. За спиной, мягко придерживая меня «бесконтактным» объятием, кто-то стоял.

— Майкл! Вы напугали меня.

— Это вы устраиваете представление — летите как сумасшедшая! Каково мне — подумают, что хочу избавиться от сестренки и стать единственным наследником! Следи теперь за вами и следи, а то и под суд загремишь!

— А это идея! У вас еще есть пара секунд, пока появятся наши друзья. Смотрите, совсем просто, — я прислонилась спиной к парапету и запрокинула вниз голову. — Толкнул ненароком — и остался полным хозяином!

— Идиотские шутки. — Майкл резко дернул меня за руку и строго посмотрел в глаза. — В вас поразительно сочетается взрослость и инфантилизм. Вы не успели растратить детство, Дикси…

— Просто бешусь от радости! — Я воздела руки и закружилась в потоке ветра, треплющего мои волосы, над холмами, лугами, над неоглядным, до закругляющегося горизонта, цветущим миром.

Мимо нас стрелой проносились ласточки.

— И почему люди не летают? Майкл, вы должны знать, — отчего люди не летают как птицы? Вот так бы вздохнуть глубоко, глубоко, встать на цыпочки…

— Вы читали Чехова? — голос его прозвучал глухо.

Он сидел на корточках, прильнув спиной к каменному столбу и сжав ладонями голову. На мизинце, прицепившись дужкой, болтались новые очки. На верхней губе выступили капельки пота.

— Не открывайте глаза, господин Артемьев, у меня есть нюхательный карандаш с ментолом. Вот так, — вдохните поглубже. — Засуетился над ним подоспевший Кристиан.

Майкл отвернулся — он решительно не хотел запускать свой крупный нос в ингалятор Хладека.

— Пустяки. Я давно не бегал. Уже все прошло. — Он встал и склонился за барьером, будто так легче дышалось.

— Хорошо еще, что я догадался отослать старика вниз. Он признался, что уже десять лет не забирался на Вайсертурм… Красота! — огляделся вокруг Кристиан. — А у меня только два деда, и оба — не бароны, — вздохнул он, сразу погрустнев.

Наверно, все время думает, почему это ему, бойкому, расторопному, смышленому, с этаким бежево-розовым шелковым бантиком у воротничка — не везет. А фартит черт знает кому — российскому недотепе, купившему вчера джинсы на дешевой распродаже, и дамочке, которая и без того, одним своим прекрасным местом, может подцепить любого музейного аристократа.

— А у вас, Дикси, наверно шесть цилиндров. Неслись вверх, как Анита Экберг в «Сладкой жизни»… — проворчал Майкл, отдышавшись.

— Ну вот, поняла, вы похожи на Мастрояни, когда он изображает чудаков! Ну, знаете, таких растерянных, чудаковатых гениев, обрадовалась я.

— Последнее, точно, про меня… — Майкл грустно улыбнулся и опустил близорукие глаза.

— Ну ладно, господа, я могу считать экскурсию завершенной. — Хладек радовался, будто речь шла о его наследстве. Наверно он получает приличный процент от подобных операций. — Я могу помочь спуститься кому-либо из вас? — Чувствуя себя юным и спортивным, он победно посмотрел на «хозяев».

— Отнесите, пожалуйста, меня вниз, — попросил Майкл. — Фрау Девизо, вы не понадобитесь. Она собирается воспользоваться выросшими крыльями.

Майкл совершил прощальный панорамный обзор своих владений и подмигнул мне:

— А знаешь, сестренка, как шутка эта история с наследством не так уж плоха.

Отпустите меня!

Еще в замке мы подумывали о том, чтобы отметить это событие вечером в ресторанчике, но по дороге я не в шутку размечталась о кровати. Нет, не в смысле сексуальной разрядки — об одиноком спокойном сне в своем довольно комфортабельном номере.

По-моему, предложение разойтись по домам мужчины встретили с облегчением, и мы расстались на Опернплац, откуда каждому было удобно добираться восвояси. Майкл нырнул в метро, я, отказав в проводах весьма огорченному этим обстоятельством Кристиану, остановила такси и через пятнадцать минут плескалась под горячим душем. От этого занятия меня оторвал телефонный звонок того рода, для которого заранее готовишь длинное ругательство.

— Сол?.. Вытащил меня из ванны, чертяка. Что случилось? Отчего трезвонишь, как на пожаре? Ах, да, я и забыла. Ты бы обалдел, — сказочный замок! Конечно, весь в «пыли веков», но Буше и Рембрандт и прочие исторические раритеты целехоньки! Спасибо, хотя еще рано поздравлять. Теперь мы должны с кузеном отправиться в Москву. Представляешь, удовольствие? Нет, не очень противный. Квазимодо тоже умел вызывать расположение дам, особенно, в исполнении Энтони Куина. Что? Погоди, Сол, я хотя бы оботрусь и присяду, на редкость сногсшибательный день…

Я воспользовалась паузой, чтобы быстренько отреагировать на фразу Сола. Но соображать сегодня мне, видимо, было противопоказано. Усевшись на диван, я тупо уставилась в трубку: Соломон уверял, что намерен заснять всю эту историю, которой я должна придать романтический характер.

— И к чему вам такое? Убеждена, что это совсем не тот случай. Наследство, конечно… Но, понимаешь… Что значит «не обязательно заходить далеко»? Какова вообще моя задача: совратить Майкла, скомпрометировать, убрать с дороги или просто оставить с подарком нереализованной страсти на всю жизнь?.. Не знаю, сколько ему лет…

— Посмотри в паспорт. Да это и неважно, — горячился Сол. — Вообще, это уже детали, которые заиграют сами, когда ты выстроишь основное действие. Понимаешь? Этот мужик заинтересовал «фирму». Может выйти отличный сюжет. От тебя ничего не требуется, — слегка покрутись перед ним и всякое такое. А, не мне тебя учить! Действуй, я вылетаю.

— Постой, у него, кажется, послезавтра кончается виза.

— Тогда приготовь на завтра что-нибудь горяченькое. Да нет, ты не поняла, — ни в коем случае не постель. Речь идет о лирическом чувстве… А значит, — тянуть и тянуть, пока не взвоет.

Я в задумчивости повесила трубку. То им подавай «грязный бордельчик», то «Лебединое озеро». Кстати, что у нас сегодня в опере? Пролистала газету, задержавшись над объявлениями концертов. Нет, лучше в оперу. «Травиата», — старенький спектакль с молодежным составом. Сойдет. Я отыскала в справочнике отель кузена.

— Майкл? Это Дикси, извините. Можете обтереться, я подожду. Как в мыле? Хорошо, жду. — Вытащила мужика из-под душа, конечно, ему до своей гостиницы ехать дальше, да еще на метро.

— Алло? Блиц-помыв российского аристократа и австрийского барона завершен? Вы в самом деле успели ополоснуться? А если так, то пора одевать фрак. Нас ждут в Опере.

Вместо восторженных благодарностей я услышала растерянное мычание.

— У вас уже назначено свидание? Или вы не прихватили бабочку?

— Как вы догадались? Я хотел… но думаю, зачем… Разве нельзя пойти в моем черном костюме?

— Отлично. Этот черный костюм как раз для «Травиаты». Спектакль идет без возобновления двадцать лет, так сказать, патриарх сцены. В ложу-бенуар не пойдем, а то задохнемся от пыли.

— Вам действительно мой костюм показался таким старым?

— Признайтесь, что вы придерживаете его для посещения похорон

— И свадеб!

— Жуткая фантазия! Ну, хоть на собственной свадьбе вы были…

— Я был в нем. Костюм я приобрел к собственной свадьбе, семнадцать лет назад. Это имеет отношение к визиту в Оперу? — обиделся он.

— Имеет. Я срочно должна отыскать свой подвенечный наряд. Жаль, в Париж слетать не успею… Ладно, времени совсем мало. Встречаемся у центрального входа того самого здания, которое вы полтора часа назад определили стилем исторического ренессанса. Постарайтесь меня узнать — я буду в декольте и с клешней краба на шее.

Опрометчивое заявление насчет декольте… Вечернее платье я, конечно, прихватила, — таков уж джентльменский набор путешествующей парижанки: одежда для любви, одежда для удовольствия, одежда для развлечения с любовью и удовольствием. Но мой вечерний туалет был не из тех, что попадают в описания светской хроники. Для «Травиаты» и гида русского кузена сойдет. А вот будут ли билеты? Туристический сезон уже начался, правда, спектакль старый. Я забивала себе голову глупостями, нарочно отодвигая необходимость обдумать указания Сола, сводящиеся к следующему: заморочить мужику голову, но не тащить в постель. Ну что же, два дня в таком режиме я выдержу, а потом вернусь домой и позвоню Чаку.

Влюбленная травиатта

Майкла я увидела сразу. Его невозможно было не заметить среди респектабельных людей, толкущихся у входа. Некоторые дамы умудрились накинуть меха. Мои плечи были абсолютно голы. Правда, небрежно через одно из них переброшен шелковый кружевной платок, такой огромный, что тяжелые кисти чуть не волочились по мостовой. В него можно будет закутаться и двоим, если вдруг после спектакля выпадет снег. Черное кружево, черное, гладкое, удлиненное платье с открытыми плечами и будто свалившимися ниже запястий длинными рукавами. В качестве украшений, конечно, жемчуг — скромно и прилично. Рядом с таким кавалером было бы странным стараться привлечь к себе внимание. Но когда я выпорхнула из такси, чуть не прищемив дверцей кисти платка, на помощь мне бросились сразу два господина из ряда приличных вечерних прохожих, и стоило бы моему глазу лишь слегка стрельнуть легкомыслием, оба они, не раздумывая, последовали бы за роскошной незнакомкой.

Увидев меня, Майкл рванулся, как собака, ожидавшая хозяина, и разве что не завизжал от радости. В его руке была маленький ирис на длинном стебле.

— Вот. Не знал, какие цветы вы предпочитаете.

— Камелии. Естественно, сегодня — камелии!

— Фу, дубина, — искренне огорчился он, хлопнув себя по лбу и взъерошив едва поднимающуюся над ним волнистую поросль. — Маргарита Дюплесси украшала этими цветами себя и свои покои в любое время года, даже когда стала больна, бедна и нелюбима… — Он вдруг в недоумении уставился на мою шею. — А где крабья клешня?

— Пошутила. Это амулет, влияющий на скорость передвижения. С его помощью я одолела сегодня Белую башню. Но, видимо, в Опере бега отменяются.

— Со мной ни в чем нельзя быть уверенным. Ведь упустил же я из виду камелии!

— Майкл! — я схватила и сжала его руку, тоскливо заглянув в глаза. — Майкл! Это невозможно забыть! Нет, не про камелии. Про наш замок! Теперь мы сможет украшать свои покои чем захотим, — клавесинами, ирисами, геральдическими лютиками.

Мы радостно засмеялись и обнялись, как играющие дети.

— Дикси, постойте! Смотрите сюда, — Майкл за руку оттащил меня на край тротуара и восторженно уставился на фасад Оперы. — Видите? Лоджии украшены фрагментами из оперы Моцарта «Волшебная флейта». Построено здание в 1861 году — как раз, когда в России было отменено крепостное право, то есть практически рабство! А пять скульптур наверху аллегорически изображают пять муз искусства. Вы помните, как их зовут, Дикси?

— Что за экзамен, Майкл! Я всего лишь киноактриса и знаю Аполлона, Бахуса и Венеру.

— Грация, Комедия, Фантазия, Героика и Любовь! — торжественно доложил Майкл. — А вам не кажется…

— Кажется, что мы опоздаем на спектакль, — оторвала я его от интересной лекции, направляясь в кассу

К счастью, аншлаг явно не намечался. Остались билеты из самых дорогих и неудобных. Майкл приуныл у плана зрительного зала с указанием цен над каждой зоной.

— Дикси, мне так хочется погулять по Вене, честное слово. «Травиату» я хорошо знаю… — взмолился он.

— Что, жадничаете, кузен? Пожалуйста, ложу номер 7, - сказала я кассирше.

— Постойте, что вы делаете! Я купил эти очки… Ах, зачем я только подошел к прилавку с джинсами! Там, прямо у моего отеля целый базар дешевых вещей… — заметался в панике некредитоспособный наследник поместья.

Я расплатилась и торжественно повертела перед носом кузена билетиками.

— Во-первых, мне хочется покутить (мелькнула мысль приложить эти билеты в «финансовый отчет» Солу), во-вторых, нельзя сидеть в таком костюме где-нибудь на галерке. А, в-третьих, это серьезно — я теперь чертовски богата!

— Перестаньте, перестаньте, Дикси! Вы спугнете фортуну. Мне все время кажется, что вот-вот сообщат о какой-нибудь ошибке… Ведь все это не может произойти со мной… Я — неудачник. И это известно всем.

— Ничего себе! Мне кажется, мужчины, глазеющие сейчас на вашу даму, думают обратное! Вы даже не оценили мое платье…

— Платье, платье… Чудесное платье, — рассеянно проговорил Майкл, озирался вокруг. Мы поднимались по широкой парадной лестнице, миновав роскошное фойе с буфетными столиками, на которых среди ваз, полных разнообразной фуршетной закуски красовались ведерки с шампанским. Вовсе стороны расходились залы с витринами, хранящие музейные ценности — сценические костюмы, балетные туфельки, дирижерские палочки знаменитостей.

Мне приходилось крепко держать кузена под руку, кидавшегося то туда, то сюда, как выведенная на прогулку собачка.

В ложе мы оказались одни. Внизу, в партере, среди пестрого ковра вечерних платьев с порхающими над ним мотыльками вееров словно побитые молью плеши зияли пустые кресла.

— У вас странные духи, — принюхался, пододвигая ко мне кресло, Майкл.

— А у вас — странное чувство юмора. Это моющая жидкость с дустом, которой опрыскивают драпировки. Приблизьте-ка свой натренированный нос вот сюда. — Я подставила шею. — Что?

— По-моему, «Коко Шанель». Только вы явно не злоупотребляете духами.

Я прищурилась на моего загадочного спутника:

— И Буше вы узнаете с полувзгляда, и Верди любите, с клавесинами на короткой ноге, и Феллини вам известен, и в парфюмерии вы спец. У самого тоже одеколон от Кристиана Диора, и очки себе выбрал не самые плохие. А костюмы такие вам специально выдают в КГБ, чтобы разыгрывать легковерных иностранцев. «Мол, российские мы ребята, консерваторы, скромняги».

— А вы неплохо информированы, — усмехнулся он. — Любите фильмы про Джеймса Бонда и русских шпионов?

Ни за что не проговорюсь, что уже лет пять дружу с российской эмигранткой из Риги, и знаю куда больше о его родине, чем успела выложить.

— Вот, кажется, начинают! — он подался вперед, высматривая дирижера, раскланивающегося публике.

Люстры медленно погасли, светились лишь занавес и оркестровая яма, в которой зарождалась и росла, набирая мощь, нестареющая, щемяще знакомая музыка. Кузен замер за моим плечом, стало ясно, что в подобном священном самозабвении он собирается провести весь спектакль. Я подавила зевок и унеслась в свои мысли, рассеяно глядя на сцену..

В покоях куртизанки вовсю гуляет «полусвет» — хохочут и поют подвыпившие гости Виолетты, сияют свечи, звенят бокалы, ломятся от бутафорских яств и цветов массивные серебряные вазы. За хором, изображающем нарядную публику, ходуном ходит матерчатый задник вместе с нарисованными на нем колоннами и окнами. На авансцену выдвигаются герои для исполнения дуэта, оба с бокалами в руках и хорошо заметным под игривой непринужденностью волнением. Они совсем молоды и я вижу, как сверкают в лучах прожектора глаза певицы. Ее голос рассыпается хрустальными колокольчиками, а рука, протянутая Альфреду, слегка дрожит. Да она влюблена! Меня не проведешь — эта девочка без ума от своего партнера. Парень совсем не плох и если бы не грубый сценический грим, придающий его облику нечто гомосексуальное, не эти алые губы и подведенные глаза, он мог бы, наверно, вызывать какие-то чувства… Я прислушалась — в голосе певца ощущался трепет подлинного чувства! Мне захотелось поделиться своими впечатлениями с соседом. Майкл сидел вполоборота к бархатному барьеру чуть сзади меня, так что я не видела его лица.

— Господин Артемьев, Майкл! — шепнула я.

Никакого ответа. Может быть, русский гость уснул, утомленный впечатлениями и музыкой? Я насторожилась. Нет, слушаем, чуть посапываем… Что это? Или я ослышалась — из уст Майкла вырвалось возмущенное хрюканье.

— Солист не взял верхнее «до»? Или у хористки стрелка на колготках? — Оглянулась к москвичу я.

Майкл покраснел как школьник, застуканный со шпаргалкой.

— Оркестр очень приличный, хотя в программе сказано, что сегодня занят почти сплошь молодой состав. Дирижер крепкий, педантичный, но без полета. Хотя, возможно, еще оперится. Легкость, свобода чаще всего приходят с опытом. И солистка вполне тянет. Пусть не добирает вокала, зато хорошенькая и что-то живое в глазах, вроде даже влюбленность…

— А по-моему, все это зрелище — жуткая архаика! Так и несет нафталином. Заметили, бедняжка Виолетта чуть не завалила кулису. Все дрожит, качается, и такая пыль витает — брр! — Мне почему-то стало обидно, что Майкл заметил влюбленность актрисы.

— Вы киношница. Там, конечно, все чище, натуральнее. Документ крупного плана. Точность детали. А вот возьмите, дотяните эту концовку в дуэте… Хорошо! Молодцы, чисто, точно! — Он захлопал как раз в нужный момент, на долю секунды опередив зал.

Вообще, создавалось впечатление, что Майклу, как по сценарию, было известно, где ставить точки, где замереть, а где и пошептаться.

— Дикси, — шепнул он мне в щеку, — откуда такое имя? «Dixi de visu» — это же что-то похожее на латинскую фразу, означающую «высказывание очевидца», если не ошибаюсь.

— Ну, вас ничем не удивишь. Девизо — фамилия моего деда, француза. И отец, конечно, как человек чрезвычайно начитанный и окончивший с медалями несколько учебных заведений, не мог удержаться, чтобы не назвать своего ребенка Дикси. С юмором у него было неспокойно. Вообще Эрик шутить не любил, и другим не давал.

— А Дикси Девизо вышло очень красиво. Хорошо, что не родился мальчик. К нему бы из-за одного имени приставали «голубые» — звучит гордо, но с тайным призывом.

— Вы действительно так думаете? Нет, не по поводу призывности моего имени. Вы думаете, что иметь дочерей приятно? — взвилась я, задетая за живое.

— Я имел ввиду вполне конкретную дочь — вас, Дикси. И убежден, что для любых родителей это большой приз.

Майкл дотронулся до моей руки, придерживающей на колене ирис.

— Дайте цветок. Я специально выбрал желтый, в честь нашего фамильного геральдического лютика. — Он отломил стебель и, аккуратно воткнул цветок узел моих стянутых на затылке волос. — А теперь вы — «дама с желтым ирисом». Дикси, давайте сбежим?

— Вы, кажется, были в восторге от постановки? — обомлела я.

— А вас раздражала пыль. Надеюсь, на улицах не слишком свежо? Я оставил дома автомобиль.

Гулять так гулять!

На улицах было великолепно. И почему-то шкодливо на душе, как-будто прогуляла урок. Именно, — прогуляла и сбежала в Пратер.

— Майкл, у меня идея — я провожу вас домой, — сказала я нарочито-интимным голосом, насладившись метнувшимся в его глазах страхом. Страхом недоверия. И чтобы совсем не сбивать с толку беднягу, добавила, — Мы пойдем кататься на каруселях. Ведь Пратер у вас под боком, а мне неловко ходить в такие места одной.

— У вас нет детей? — серьезно спросил Майкл.

Я со вздохом пожала плечами.

— Тогда на сегодняшний вечер я вас удочеряю. Или нет, буду вашим заботливым дядюшкой. Сам-то я, наверно, спасую перед опасностью — рассмотрел уже, какие там жуткие пыточные аппараты громыхают… И еще: в метро мы не поедем. В Вене чудесное метро, но я не видел там ни одной женщины в вечернем туалете. Тем более, такой ослепительной.

Майкл остановил такси и назвал адрес. Мы чинно разместились на заднем сидении.

— Для дядюшки вы выглядите слишком старомодно. Пожилые джентльмены здесь, как правило, форсят — предпочитают светлые, яркие тона, клетку, пестрые галстуки, элегантную стрижку. Принято подкрашивать седину и никого не возмутит маникюр, конечно, без цветного лака.

— Действительно, старость беспомощна и требует особого ухода. Тогда жалость и брезгливость сменяется уважением и даже определенным эстетическим чувством. Я успел заметить местных дам. Язык не поворачивается назвать их старушками. Право же, это даже красиво: достоинство долголетия.

— А молодых? Вы замечаете молодых? — на повороте я слегка пододвинула к нему бедро и навалилась плечом.

Он восстановил дистанцию, когда машина вырулила на ровное место.

— Сколько вам лет, Михаил Семенович?

Майкл в испуге схватился за грудь. Пошарив в верхнем кармане, с облегчением вздохнул:

— Уж подумал, что забыл в джинсах паспорт. Меня предупредили, что за границей нужно всегда иметь документ при себе. Тем более, что я сопровождаю даму в такое сомнительное место.

Я ловко выхватила из его рук красненькую книжечку с гербом Советского Союза. Майкл протянул руку за своим документом, но я не выпустила добычу.

— Нет уж, приличная дама должна хоть что-что знать о человеке, делящем с ней крышу замка.

Я раскрыла паспорт и присмотрелась к фотографии. Было темновато, но не рассмеяться я не могла: на меня смотрело испуганное лицо молодого Пьера Ришара в ореоле вьющихся волос.

— Это что, школьная фотография после выпускного бала?

— Позапрошлогодняя. Фотографировался для поездки в Словакию. А бланки еще не успели заменить на российские, — протокольным голосом возразил он и отобрал паспорт.

Но я успела рассмотреть дату рождения. Моему «дядюшке» Майклу было всего сорок лет. Нет, вернее, исполнится в декабре. Значит, Козерог и на пять лет моложе Сола…

— Вы почему-то сразу решили, что я кандидат в пенсионеры и не составлю конкуренции как наследник. Долго ли проскрипит старичок! — Майкл расправил плечи, одернул пиджак и, заглянув в переднее зеркальце, поправил очки. — Ничего, ничего. Это я от волнения так плохо выгляжу. Вот начну бегать по аллейкам нашей усадьбы, плавать в фонтане, а по ночам, при луне, играть на клавесине… Потом загуляю и в один прекрасный день представлю «племяшке Дикси» симпатичную девушку.

— А жену бросите? Или передадите товарищу?

— С чего вы взяли, что я женат? Может быть, русские носят кольца всегда? Вообще-то я — наполовину еврей.

— Вам прямо к центральному входу парка? — осведомился шофер.

— Да, пожалуйста, — ответила я и протянула сто тридцать шиллингов.

Майкл взял у меня бумажки, порылся в кошельке и добавил еще 20. Потом достал записную книжку и что-то чиркнул.

— Записали номер машины на случай, если выболтали государственную тайну? — Я вышла, с удовольствием вдыхая запах ярмарки, детского праздника.

Аттракционы сияли огнями, все громыхало, светилось и пело. Толпа гуляющих двигалась к входу в парк, над которым в синем ночном небе крутилось гигантское колесо обозрения — символ и гордость Пратера. На выстроившихся вдоль аллеи лотках продавали всякую всячину, возбуждающую аппетит.

— Ой, тут есть даже соленые огурцы! — Удивился почему-то Майкл, засмотревшись на кисленькую снедь.

— Здесь это обязательное лакомство. Для тех, кого мутит после всех этих цирковых приключений. Вы не страдаете морской болезнью, Майкл?

— Я люблю соленые огурцы. Если они здесь выдаются в качестве антирвотного средства, я готов прокрутиться в какой-нибудь из тех отвратительных мясорубок. — Прищуренные глаза кузена опасливо устремились к вертящимся в сиянии разноцветных огней аттракционам.

Гремели, перебивая друг друга, динамики — песенки, мяуканье, электронные завывания Кинг-Конга и шум морского ветра. Что-то металлическое лязгало, угрожающе свистело: идиотский клоунский хохот, усиленный динамиками, сменялся плачем. Маленькая девочка рядом с нами дернула за руку маму:

— Мицы лучше остаться в машине, боюсь, его может стошнить, — с опаской показала она на игрушечного кота.

Майкл потянул меня в темные кусты в стороне от центральной аллеи, по которой в обе стороны двигалась толпа, хрустя поп-корном, облизывая леденцы или мороженное. Я зацепилась каблуком о траву и чуть не упала.

— Да осторожнее вы, наследница! — прошипел Майкл. — Здесь полно полицейских.

Он прижался ко мне и выдохнул:

— Кошелек!

— Вы хотите купить жвачку или пластиковый нос? Не стесняйтесь, Микки, Дикси не обидит мальчика.

— Кошелек! Мне надо двести, нет, — триста шиллингов!

— Возьмите все. Вы же все равно собрались меня придушить.

Мы все еще стояли в обнимку и для пущего страха Майкл вцепился в мое платье на уровне пупка, притягивая к себе.

— Фу, простите… — схватившись за лоб, он отступил. — Задурачился, Дикси. Рядом с этой детской площадкой так и тянет нашкодить… Правда, я не умею быть альфонсом. Дайте мне взаймы до Москвы, чтобы я мог не чувствовать себя «совком»… Ну, какой-никакой, а все же — мужичок. Почти барон. Дайте, Дикси.

Я протянула ему пять сотенных.

— Хватит?

— Еще я должен вам… за вчерашний кофе, за оперу, такси… ну, у меня там записано.

— Вы мелочный и скучный тип, — я решительно повернулась и двинулась к толпе.

— Постойте! А то я начну кричать и громко ругаться по-португальски.

— Почему по-португальски?

— Русский в этом районе вся торговая братия понимает. А португальцев здесь мало. Вот, смотрите: «Ambra di merdi!» — завопил он.

Тут же из-за кустов выглянул милый молодой жандарм в беретике набекрень, внимательно оглядел парочку и любезно осведомился:

— Фрау требуется помощь?

— Нет-нет! Все в порядке. Спасибо, — улыбнулась я и потянула упирающегося Майкла в строну.

— Что вы такое здесь орали? Это же общественное место, полно детей!

— Я не орал, а продекламировал. Это значит: «пахнет дерьмом». В любом суде меня бы оправдали. В тех кустах побывали собаки! Кроме того, знаете, почему я ушел из Оперы? Признаюсь: мне хотелось вырваться на сцену и допеть это… — Встав в позу, он исполнил финал арии Альфреда. Несколько хуже, чем Пласидо Доминго.

— У вас противный голос, — не удержалась я.

— Неправда, посмотрите, все оборачиваются! — Майкл раскланялся прохожим.

— О Боже, Майкл! Нас могут арестовать… Послушайте, дайте честное слово бойскаута или кто там у вас — коммуниста, что будете вести себя прилично. С вами дама в вечернем платье! Задумайтесь, Микки!

— Анита Экберг у Феллини в вечернем платье купалась в фонтане!

— Далась она вам! Это заслуга режиссера, сумевшего использовать индивидуальность актрисы настолько удачно, что люди из-за железного занавеса спустя тридцать лет постоянно упоминают ее имя!

— Гениальный режиссер. Волшебная женщина. Чудесный фонтан! Ах, как студент Артемьев мечтал, до злых ночных слез, прогуляться у Треви, посмотреть «Сладкую жизнь» целиком, а не отрывки в разных телепрограммах! Я бы отдал все, чтобы вытащить мокрую Аниту из-под струй и катать ее по ночному Риму… Вам не понять, Дикси. У дикарей свои причуды…

— Перестаньте злиться. Я не внучка Клары Цеткин и понимаю, что мать нашей Клавдии Бережковской, то есть баронессы, неспроста сбежала от большевиков.

— Это потом, — махнул он рукой.

— Для бесед у камина? Тогда скажите сразу — она была достойной русской буржуйкой или легкомысленной шансонеткой?

— Клавдия Бережковская была хорошей певицей. И абсолютно аполитичной, синеглазой барышней.

…Мы обходили парк, рассматривая аттракционы и выбирая подходящий, с учетом возраста, экипировки и личных пристрастий. Меня влекла вода, совсем как Аниту Экберг. Но признаваться в этом теперь не хотелось. Майкла тянуло в воздух — ко всяким летучим парашютикам и каруселям. И мы оба «запали» на «крутые виражи». Желающих, кроме нас, не было. Парень, обслуживающий аттракцион, взял у нас билетики и с сомнением оглядел «прикид». Но ничего не сказал. Конструкция из металлических рельсов и труб высотой с трехэтажный дом, напоминала экспонат выставки модернистов 30-х годов — крученый металл, а в нем, в лабиринте извивающихся рельсов маленькие санки на двоих. Мы с трудом втиснулись в «авто» — Майкл у руля, я за его спиной, и пристегнулись ремнями. Парень отошел к стенду и нажал кнопку. Мы понеслись с грохотом и лязгом вагоноремонтного цеха. Я зажмурилась и вцепилась в плечи кузена.

— Держитесь лучше за поручни, я могу вылететь, — гаркнул он сквозь лязг.

И тут мы действительно рухнули. Чертовы шутники! Оказывается, закрученная дорожка имела неожиданный провал, в который наша посудина загремела с шумом металлолома, сбрасываемого экскаватором на свалку. Я лязгнула зубами, чуть не прикусив язык, и сильно ударила колено о спинку переднего кресла.

Мы выгрузились под насмешливым взглядом парня, радостно улыбаясь, нырнули в кусты, и только тут зло посмотрели друг на друга. Майкл согнулся в три погибели, потирая зад. Я занялась коленями. Мы ныли и охали, как побитые собаки, изнемогая от желания подраться.

— Это вас, дорогой друг и товарищ, потянуло продемонстрировать мужскую доблесть!

— Я только сопровождал даму, рвущуюся к острым ощущениям.

— Уж слишком острым, — на моем колене, под рваной дырой тончайших колготок, алела ссадина. Я жалобно ойкнула, вытянув ногу.

— Колготки оплачивать не стану. Вы уже здесь, наверно, не в первый раз раскалываете таким образом своих кавалеров, — буркнул Майкл. — И вон, глядите-ка — подол платья оторвался! Это не от Версачи ли? Ах, очень сожалею… Но вы уже в Оперу явились в рваном… Бедный мой, хрупкий, нежный копчик!

— Я в рваном? — раненым коленом я пнула кузена под больной зад.

Он взвыл, но, ловко извернувшись, ухватил мою ногу. И крепко держа за щиколотку, серьезно предупредил:

— Следующую пытку выбираю я. В конце концов, я гость, и оплачиваю билеты!

Но смотрел Майкл как-то так, что ногу я не выдернула, а лишь слабо покачнулась, теряя равновесие. Он опустился в траву, склонясь над моим ранением и вдруг прильнул к нему губами:

— Это всего лишь антисептическая предосторожность. Надо слизнуть грязь. Вы разве не катались на велосипеде и не имеете опыта падений?

Я не ответила. Может, это ему, а не мне Сол дал указания поухаживать? Во всяком случае, давненько никто не лизал мне поцарапанные коленки в темных кустах парка аттракционов.

Майкл тоже приумолк и посерьезнел. Не глядя друг на друга, мы вышли на запах гамбургеров и с удовольствием съели по одному, запивая пивом. Порция мороженого взбодрила меня окончательно.

— Ну что, вы завершили ужин? Нам пора, — поднялся Майкл.

— Как? А обещанные качели? — огорчилась я.

— Не качели. Я присмотрел для вас нечто подходящее. Чуть хуже, чем Федерико для Экберг.

Вокруг «Ниагары» собралась толпа и даже выстроилась очередь за билетами. Но Майкл протолкнулся вперед и тут же вынырнул с жетонами.

— Вы показали им советский паспорт?

— Нет, я сказал, что сопровождаю голливудскую звезду, а нас снимают скрытой камерой. Вы знаете, что это за штука?

— Понаслышке. Только, чур, я сяду впереди!

Большая надувная лодка вначале раскачивалась на бурной порожистой реке под фонограмму бьющихся волн и завывание ветра, а потом, подкатив к самому краю водопада, обрушивалась вниз с водяным потоком. Зрители восторженно визжали под каскадом брызг. Несколько секунд покачиваний в спокойном озерке — и вы снова на суше, ловко подхваченные из лодки ассистентами аттракциона в мокрых тельняшках.

Я села впереди, сжав руль и сложив на коленях свой платок. Майкл устроился сзади, и наша лодка начала покачивания на «порогах». Со всех сторон путешественников старательно обдавали водяными струями, так что в миг я поняла, что промокла до трусиков. Вдобавок Майклу удалось выхватить гребень из моей прически и теперь мокрая грива металась из стороны в сторону. Момент падения с водяной кручи, куда более мягкий, чем на железках, все же вызвал замирание в животе, и я вдруг подумала, что все эти игрушки — наивные заменители секса. Или дополнители? Что, например, станут делать вон те подростки в передней лодке, визжащие в обнимку от водяного массажа — пойдут прижиматься в машину? Или, может быть, что-то происходит у них уже сейчас?..

— Прошу на берег, фрау! — протянул мне пятерню с причала «матросик».

Но мой кавалер выпрыгнул первым, и не успела я глазом моргнуть, как он нес меня на руках, хохочущую, отбрыкивающуюся и абсолютно мокрую. В публике зааплодировали. Майкл раскланялся во все стороны с причала, я успела заметить вспышки магния, кто-то из туристов даже нацелил на нас объектив видеокамеры, а хозяин аттракциона вручил мне надувного гуся в бескозырке.

Ускользнув от постороннего внимания в тень «Ниагары», мы осмотрели наши потери. Мое платье треснуло сбоку по шву до бедра, с волос капало, костюм Майкла безвозвратно погиб. Он сильно дрожал и без очков казался, как и все близорукие, беззащитным.

— Н-накиньте платок! — заикаясь, Майкл помог мне закутаться в почти сухую шаль.

— Г-где ваши очки?

— Очки и паспорт во внутреннем кармане, там безопасно и сухо. Жаль, что нельзя отправить к ним вас.

— Да, надо скорее найти машину.

— Моя гостиница рядом. Я не насильник и недостаточно опытен, чтобы спровоцировать вас на грехопадение. Смелее, Дикси! — он посмотрел на меня — босую (туфли пришлось снять), мокрую, и заметил:

— Не хватает белого котенка на голове — это по Феллини.

— А по Артемьеву — пусть будет этот утенок. — Я приспособила резиновую игрушку на темя. — Как?

— Лучше, гораздо лучше! Просто Маэстро не довелось встретить вас. В отличие от меня. Посему я могу быть признанным более одаренным, чем Феллини. Одаренным вами, Дикси.

В гостинице Майкла портье посмотрел на меня с усталым безразличием ко всему привыкшего человека, имеющего трудную профессию, и обещал вызвать такси в 35-ый номер через час.

Мы прошествовали по пустому, освещенному неоном коридору, и без труда проникли в означенный номер. В маленькой комнате с узкой кроваткой были разбросаны немногочисленные вещи хозяина, которые он тут же кинулся от меня прятать. Особенно кусок недоеденной копченой колбасы в промасленной бумажке на прикроватной тумбочке. Майкл метался, оставляя на ковролине мокрые следы.

— Можно мне пройти в душ? Здесь есть горячая вода?

— Ах, конечно! И возьмите одеяло, Дикси, я ужасно боюсь за вас.

Я эгоистично нежилась под горячей водой, забыв о том, что в комнате мерзнет в своем черном костюме родственник, которого мне надлежало привести в состояние «лирической лихорадки». Платье хорошенько отжала в махровом полотенце и развесила на сушилку, обмоталась одеялом и, почувствовав себя почти как дома, явилась на обозрение хозяина.

Майкл успел спрятать носки, подобрать газеты и выставить на стол бутылку. Он надел джинсы и белую футболку, и, кажется, избегал смотреть на меня.

— Нам надо немного выпить. Это русская водка. Хорошая. А закусывать нечем. Только вот крекеры.

— Подойдут, — сказала я, заняв единственное кресло.

Майкл разлил в стаканы понемногу белой жидкости.

— За знакомство! — и разом выпил.

Я следом лихо опрокинула свой стакан, слегка прикусила крекер и как ни в чем не бывало спросила:

— Костюм пропал?

— Вы его больше не увидите. Вечная память старику.

— А вдруг придется снова жениться?

— Уеду в Африку и пойду под венец в набедренной повязке. Кстати, мне очень идет. Я заметил, что вы специально не прореагировали на водку, там 40o. Вы пьяница или интригуете?

— А я заметила, что у господина Артемьева под ватными плечами прятались крепенькие свои. Таскали вы меня на руках как перышко. Вы спортсмен или шпион?

— Ни то, ни другое. Хотя сильные руки — это профессиональное. С ногами у меня хуже. Поэтому я и бегаю по утрам, конечно, периодически.

Майкл налил еще водки и повертел в руках стакан:

— Дикси, вы сегодня два раза назвали меня Микки. Я показался вам достаточно молодым или недостаточно умным?

— Просто вы были похожи на Микки. Микки Маус, Микки Рурк…

— Микки Артемьев — хорошая компания. Дикси, вам не кажется, что у нас уже есть основания перейти на «ты». В русском и французском это очень важно. А ведь в нашем поместье мы будем говорить по-французски… Я уже начал учить, вот послушайте: «Еnchante de te rencontrer ici, ma scer!» Сноска: Очень рад встретить тебя здесь, сестра.

— Хорошо, брат. Переходим на родственные местоимения.

— Нет, нет. Руки перекрещиваем, пьем до дна — и поцелуй. Процедура «на брудершафт» — разве вам неизвестно? Мы же в Австрии!

— Никогда не приходилось. Вы будете руководить. Так… Теперь пьем… Уф!

На этот раз я не смогла перевести дух от большого глотка водки и тут же чуть не задохнулась, попав под губы Майкла. Но он лишь прикоснулся ко мне и так замер, ожидая моей реакции. Я же не торопилась, стараясь распробовать вкус его губ. Это очень важно — первое впечатление. Горячие, сухие, ждущие. Я отстранилась и села на место.

— Когда ты уезжаешь?

— Послезавтра.

— Хорошо. Я вряд ли смогу полететь вместе с тобой для посещения могил предков, — мне надо вернуться в Париж, получить российскую визу от коллегии по делам наследств. И тогда я позвоню тебе. У тебя есть в Москве телефон?

Он взял гостиничный блокнот, написал телефон и адрес, вырвал листок:

— Не потеряй, кладу в твою сумочку.

— Мне бы хотелось, Майкл, чтобы завтра ты сводил меня кое-куда. Местечко недорогое. Думаю, тебе не придется влезать в долги. Хотя… знаешь, у меня идея. Через неделю ты чертовски разбогатеешь и сможешь вернуть мне деньги. Честное слово, я же не могу отпустить тебя домой в джинсах!

— Отглажу костюм — и в самолет.

— Только не это! Где он? — я распахнула дверцу стенного шкафа и вытащила оттуда мокрого испуганного, сжавшегося в углу монстра.

Попытка оторвать рукав не удалась. Зато с меня соскользнуло кое-как намотанное одеяло. И тут зазвонил телефон — портье сообщал, что такси ждет. Я быстро натянула почти сухое платье, туфли на босу ногу, обернулась платком и выскочила из ванной.

— Присядь на минуту, — Майкл был необычайно торжественен.

Я опустилась в кресло, он положил мне на колени свой пиджак и раскрыл перочинный нож:

— Приступай. Человечество смеясь расстается со своим прошлым!

Нож с треском вонзился в очень прочный, отчаянно сопротивляющийся материал.

Кромсать костюм кузена не доставило мне никакого удовольствия, видимо, агрессивность вообще не мое амплуа. Старая ткань поддавалась с трудом, обрушив на меня лавину сентиментальных ассоциаций. Стало жалко и этого куска материи, сопровождавшего некогда юного Михаила под венец, и ушедшей молодости, и России, вынуждавшей своих граждан всю жизнь таскать на своих плечах чью-то производственную неудачу. Или, как говорят русские, халтуру.

Моя рука, сжимавшая нож, ослабла и я с мольбой посмотрела на родственника:

— Обещай мне, Майкл, что позволишь сестре проявить о тебе заботу. В конце концов, это голос крови, твердящий о помощи ближнему…

Растроганный Майкл не отказался встретиться со мной утром для приобретения отдельных мелочей мужского гардероба.

Меняем имидж

Мы направились в универсальный магазин на Мария Хильферштрассе, отличавшийся большим выбором и вполне умеренными ценами.

Заполучив пару светлых туфель, Майкл с радостью расстался со своими тяжелыми черными ботинками. Но оставлять их в урне не захотел, пытаясь забрать с собой. Кто знает, может быть, они дороги ему как память о каком-нибудь важном событии. Русская душа полна загадок.

Не совсем поняла я и реакцию гостя на мое предложение посетить отдел мужского платья: Майкл растерялся, умоляя меня «не делать этого». Было такое впечатление, что муж отговаривает супругу сделать аборт.

— По-моему, ты слишком остро воспринимаешь процедуру приобретений.

— Просто я редко этим занимался и еще не привык. — Майкл виновато заглянул мне в лицо. — Что, со мной совсем невозможно появляться на людях? Эти джинсы так ужасны?

— Отличная туристическая одежда. Ты же видишь, все приезжие так ходят, даже американские миллионеры. — Успокоила я кузена. — Но ты же не можешь вернуться в Москву без костюма. И вообще, таким же как прилетел. Особенно после того, как стал наследником барона.

Майкл смутился и опустил глаза. Он совершенно не умел скрывать своих чувств, я поняла, что с уст кузена едва не сорвался комплимент. Ему трудно давалась середина между робостью и самоуверенностью, которую невозможно было не различить под маской самоиронии.

— Я, действительно, никогда не буду таким, как был всего два дня назад… — признался он, глядя на носки своих новых туфель. И добавил, покачавшись на мягких подошвах: — Кажется, я начинаю себе нравиться.

— Ну, тогда завершим этот процесс, отсекая всякие сомнения, — взяв Майкла под руку, я мягко ввела его в страну портновских чудес — отдел мужской одежды. — Посмотри на себя в зеркало и запомни. Что скажешь?

— Симпатяга, — скорчив гримасу самому себе, Майкл отшатнулся от зеркала.

— Когда я приодену тебя, как задумала, ты не сможешь оторваться от своего отражения. Хочешь, поспорим на самый большой фонтан в нашем поместье?

— А, знаю! В какой-то комедии Бельмондо, изображающий супермена, в порыве самолюбования чмокает свои бицепсы: что, мол, за обаяшка такой!

— Помню, помню! Фильм назывался «Великолепный». Я тогда была школьницей и с удовольствием смотрела французские фильмы. Ведь на самом деле герой Бельмондо был каким-то затравленным сочинителем. Но он придумал сам себя — великолепного победителя — и стал им.

— Потому… потому что в него влюбилась очень славная девочка… — печально дополнил Майкл и тут же протянул мне пятерню:

— По рукам! Я доверяюсь тебе, мудрейшая! А фонтан останется коллективной собственностью.

Мы стали потрошить стойку с мужскими костюмами. Майкл выбрал роль придирчивого пижона и даже осмеял пару предложенных мной моделей. Но минут через пятнадцать, сообразив, что ему предстоит перемерять весь имеющийся здесь ассортимент, кузен взгрустнул.

— Ладно, начнем все сначала. Хватить дурить, дело серьезное. Расслабься и думай о чем-нибудь возвышенном. Это совсем не больно. — Перехватила инициативу я.

Играла тихая музыка, любезные продавщицы, предложив свою помощь и получив отказ, скрылись. Я накинулась на стойки с летними костюмами, рубахами, пуловерами. Конечно, это серийное производство, ширпотреб. Но как похорошел Майкл…

Когда размышляешь об инстинктах женственности, почему-то не сразу вспоминаешь о желании преобразить своего ближнего. Это изначальное, врожденное, материнское. Мы провозились часа два. Все прошло бы значительно быстрее и удачнее, если бы этот ершистый полуеврей не мучил меня своими бесконечными комплексами. Он и брюки при мне менять стеснялся, поджидая, пока я покину кабинку.

— А на пляжах чопорной Вены, не нудистских, обычных, совершенно запросто разгуливают голые женщины и мужики. В то время, как пятиюродный брат прячет свои волосатые бледные ноги от родной сестры, — бубнила я в задернутую занавеску примерочной.

— Почему это бледные, я загорал! — огорчился он и из кабинки высунулась длинная, жилистая, и вправду загорелая нога. — Это потому, что я всю зиму в трусах по улице бегаю. И очень горжусь своими ногами.

— Они волосатые и рыжие.

— Это очень мужественно.

— Тогда покупаем «бермуды», — припугнула я скромника.

— Позвольте ручку, мадемуазель! — сказал он на сносном французском и шаркнул по старинке, представляя новый костюм.

— Неплохо. Совсем неплохо… Правда, серый костюм к рыжему… засомневалась я.

— Причем тут ноги? Это, кажется, не шорты?

— А голова? Ведь ты не будешь всегда ходить бритым, словно новобранец или каторжник.

— У меня чудесный тициановский цвет волос. Темный каштан. Ну, не очень темный. Прост еще плохо заметно.

— Нет, примерь лучше бежевый. Может, как-то смягчит твою ирландскую масть.

Я заметила, что наши диалоги привлекли скучающих продавщиц, то и дело появлявшихся поблизости.

— Дорогая, скажите, пожалуйста, какой цвет волос у этого господина? — втянула я симпатичную худышку в наше представление.

— Шатен, — пробормотала та, взглянув на затылок Майкла, и опустила глаза.

— А я?

— Фрау имеет цвет «коньяк».

— Если у меня «коньяк», то у господина «оранжад», — категорически завершила я спор.

Мы купили бежевый, слегка мешковатый, костюм и светлые брюки с пуловером, в чем я и вывела Майкла на улицу, придерживая пакет с его джинсами и новыми вещами. Уже по пути, заглядевшись на витрину, вернулась, игнорируя сопротивление кузена, и приобрела спортивную сумку, куда были засунуты джинсы, покупки, а также мой шерстяной жакет, прихваченный для вечера, который я наметила провести на открытом воздухе.

Но до вечера было еще далеко, а сопровождать Майкла в музей мне совсем не хотелось. Пообещав, что в следующий его приезд мы основательно прочешем все венские художественные достопримечательности, я затянула Майкла в прохладный сквер. С приятной усталостью заезжих туристов мы расположились на удобной скамейке в тени большого платана. Рядом в цветнике разбрасывала водяные веера крутящаяся брызгалка, над которой повисла милая, какая-то игрушечная, радуга. Мимо нас с шумом пронеслись подростки на роликах и вновь обрушилась тишина — с шелестом капель, птичьим пересвистом и отчетливым детским лепетом играющих поблизости малышей. Две шести-семилетние девочки что-то настойчиво объясняли мальчишке с велосипедом на прелестном, легком венском диалекте. Потом одна из них — пышноволосая худышка, ринулась по аллее, прижимая к груди четырехцветный мяч. Ноги в белых гольфах и кожаных сандалиях едва касались гравия — малышка летела сквозь золотисто-зеленую тень и солнечные зайчики прыгали в ее длинных развевающихся прядях. У меня заняло дух от какого-то давнего воспоминания, которое никак не хотело проявляться, а лишь заставляло тревожно колотиться сердце. «Боже! Как хорошо быть девочкой, легконогой, доверчивой, радостной… Как весело бежать в майской свежести, в алмазных брызгах и солнечной пыли, в кудряшках, веснушках, в неведении и предчувствии, неся перед собой, подобно этому пестрому мячику, свою такую бесконечно долгую, так много обещающую жизнь…»

Пальцы Майкла коснулись моего локтя:

— Какая летучая девочка, вон та, промчавшаяся с мячом. У меня такое чувство, что я подсмотрел кусочек твоего детства… Ты точно также носилась по аллеям какого-то весеннего парка, не замечая восторженно следящих за тобой старческих глаз. Нет, умиленно. Есть такое слово?

— Да, носилась. Но, кажется, я всегда, от самого рождения, ощущала какую-то свою особенность. Мне нравилось, когда мной любовались и поглядывали в мою сторону.

— В тебе уже сидела актриса. Но детям, думаю, вообще свойственно ощущать свою исключительность. До того несчастного момента, пока в полный голос не завопят комплексы… Я тоже очень нравился себе, ощущая смелость, силу, доброту и еще нечто… нечто отличающее меня от других. Какое-то иное умение видеть, слышать… — Майкл встряхнулся, отгоняя воспоминания. — Впрочем, это быстро прошло. Вундеркинд Микки стал заурядным неудачником. Только это опять тема для вечернего чаепития в нашем поместье…

— Как и то, что куколка Дикси и не заметила как повзрослела и проскочила мимо своего счастья…

Я поднялась, накидывая на плечи жакет.

— Нам пора. У меня совершенно удивительные планы на сегодняшний вечер. — Я загадочно улыбнулась и предупредила Майкла. — Только, чур, не занудничать и не думать о грустном. Играем водевиль.

Это я внушала скорее себе, потому что содрогалась от брезгливости при мысли о шпионящей за нами скрытой камере. Накануне я сообщила Солу, что намерена повести кузена в Гринцинг. Он обещал «сесть на хвост» у остановки автобуса, поднимающегося в гору ровно в шесть часов. До этого места мы мирно тащились на трамвае № 38, старом, вальяжном, полном трезвона и веселых бликов на темном полированном дереве.

Майкл вертел головой по сторонам и на его подвижном лице отражалась сложная гамма чувств от восторга до сожаления.

— У тебя кислый вид. Укачивает в венских трамваях?

— Мне жаль тех, кто должен ездить на других.

— А также российских путешественников, не посещавших Гринцинг, — подхватила я, давно решившая потрясти Майкла. — Мы, счастливчики, весь вечер будем скорбеть и о них.

До появления Сола оставалось полчаса и мне почему-то до тошноты не хотелось подыгрывать ему. В конце концов, я почти уже богатая женщина и могу расторгнуть договор с «фирмой». Завтра же займусь этим. А сегодня придется подчиниться, тем более, что ничего кроме невиннейшей дружеской встречи Сол не увидит, какую бы чуткую аппаратуру он ни настроил.

Я повезла Майкла в Гринцинг — район фешенебельных вилл и кабачков молодого вина, разбросанных на покрытых лесом, садами и виноградниками холмах. Мы поднялись на автобусах довольно высоко к смотровой площадке, с которой открывался вид на вечернюю, раскинувшуюся в голубоватой дымке Вену. Темная лента Дуная причудливо пересекала город. Прямо от террасы полого спускались вниз кустистые заросли, полные распевшихся птиц.

— А это и есть Венский лес, — показала я на темнеющие внизу кроны могучих деревьев.

— Как? Тот самый? — Он просвистел первые такты известного вальса, того, что в фаэтоне, несущемся по голливудскому павильону, насвистывал Шани в старом фильме «Большой вальс». Свистел Майкл классно и на нас с улыбками засмотрелись толпящиеся у парапета туристы.

— А еще деньги занимаешь! Мог бы хорошо зарабатывать, лентяй! Здесь принято петь и играть на улицах.

— Заметил. В переходах метро. Я не смог бросить этим мальчишкам мелочь. Они, вероятно, студенты консерватории.

— Ага, коммунистическая гордыня. Ты побоялся обидеть их честным заработком.

— Нет, мизерным. Как всю жизнь оскорбляли меня.

— Смотри! — Показала я на латунную табличку. — Смотри, о чем здесь сообщают: «На этом месте тайна снов открылась Зигмунду Фрейду».

— Знаешь, — Майкл поднял лицо к темному небу. — Однажды кто-то привинтит табличку на Белой башне в Вальдсбрунне… Не спрашивай, что будет на ней. Не знаю.

Он знал! Честное слово — знал! Тогда я поняла это и мурашки пробежали по моей спине…

Подарок Микки

На вершине холма мы нашли чудесный хойриген, что означает «вино этого года» и представляет собой незатейливый ресторанчик в сельском стиле, угощающий молодым вином. Деревянные столы под только что отцветшими яблонями, запах наливающихся соком трав, огромное — зеленоватое на востоке и шафранное к западу небо, дешевое вино в кувшине и деревенская закуска.

Майкл казался усталым, оглядывая окружающие просторы с грустью человека, проездом навестившего родные места. В рубахе с открытым воротом, с наброшенным на плечи тонким светлым пуловером, он выглядел помолодевшим и совсем европейцем. Поблескивающие металлической оправой очки, тонкие сильные кисти, барабанящие по голым доскам стола и пристальный взгляд исподлобья. Мой спутник нравился мне, тревожа любопытство.

Только теперь я поняла, что провела в универмаге два часа не из родственных чувств или абстрактного человеколюбия. Я одевала Майкла для себя, чтобы смотреть на него вот так — с чувством удовлетворенного женского тщеславия. А еще — на зло Солу и его «фирме», ожидавших увидеть рядом со мной Квазимодо или жалкого старика.

— Ты так странно смотришь, Дикси. Решаешь, на кого я больше похож — на Пьера Ришара или Мастрояни?

— Это давно ясно: на Дастина Хоффмана, к которому я неравнодушна. — Я тронула его за руку, но он тут же убрал ее под стол.

— Кажется, дядюшка из Москвы здорово проголодался.

Накормить! Как же я не сообразила.

Я диктовала и диктовала названия блюд полненькой девушке в национальном костюме, уставшей и все время путавшейся. Но совсем скоро наш стол покрылся закусками. К сожалению, ничего серьезного здесь не готовили. Холодный язык, паштеты, заливное, салаты, мясные рулеты, холодная телятина, сыр и, конечно, графин белого вина.

Ах, как он ел! Пренебрегая этикетом, заглатывая целые куски, сверкая на меня счастливыми глазами.

— Все. Теперь я буду жить, — с облегчением откинулся насытившийся Майкл на спинку скамьи. — Замки, универмаги, покупки, Опера, Ниагара… Ты замучила меня, Дикси. У меня зверский аппетит от стрессов.

— А еще от того, что пять дней ты жевал кусочек русской колбасы с крекерами.

— Были шпроты и шоколадка. Но ведь прошла целая вечность. Давай выпьем за нее! Смотри — уже звезды проклюнулись!

Мы звонко чокнулись простыми, как в деревенской харчевне, стеклянными стаканами и выпили, глядя друг другу в глаза.

В тени яблоневых ветвей его глаза казались черными, цыганскими. Наверно, еще потому, что излучали какую-то притягательную, колдовскую силу… Нет, это не был хорошо известный мне зов самца и не сластолюбие гурмана, взирающего на красивую вещицу, которую хочется присвоить. Но странный родственник, еще позавчера бесивший меня своей нарочитой нелепостью, казался мне загадочным и даже влекущим. Магия майского вечера? Эффект одиночества? Ожидание сюрприза от скупердяйки Фортуны или просто — пьянящий коктейль венского леса с молодым вином?

— Ты, наверно, нравился девочкам, когда учился в школе. Не вертлявым самовлюбленным дурочкам, а серьезным — с книжками под мышками.

— Все наоборот. Я, насколько помню, сначала не нравился никому, а потом — сразу всем… После того, как блеснул на школьной вечеринке с показом фокусов… Бабушка подарила мне толстую книгу, в которой наш главный маг раскрывал секреты своих трюков. Я разучил несколько пустячков, и хотя от волнения почти все делал плохо, имел бешеный успех. И знаешь, от чего? У меня был черный цилиндр и атласный плащ, сшитый из сатина бабушкой. И главное, черная маска!

— Так тебя даже не узнали?

— Разумеется, сразу узнали. Но как раз в то время у нас были все без ума от вышедшей на экраны оперетты, которая называлась «Мистер Икс». Так меня и звали до самого десятого класса. А чудная девочка с раскосыми татарскими глазами и длинными черными косами, падающими вдоль спины, избрала меня своим героем…

— Так это была твоя первая любовь?

— Могла бы быть. Могла бы. Но я не догадывался, что тетрадные листочки со стихами, которые я регулярно обнаруживал в своем портфеле, принадлежат Альфие… Они так и хранятся у меня, а девочки уже нет…

— Что произошло с ней, Микки?

— Девочка успела написать много стихов и даже несколько из них напечатали в журнале «Юность»… Это было здорово! А после ее смерти я получил от ее матери целую толстую тетрадку с посвящением: «Мистеру Икс — самой главной тайне моей жизни».

Майкл крепко сжал губы, жалея, видимо, о своей откровенности. И мне захотелось успокоить его хотя бы тем, что и мне, «киноактрисе и парижанке» знакомы и его печаль, и смущение.

— Все это так… так похоже на историю с Жанни… Прошло почти двадцать лет, а я все еще раздумываю о том, не был ли мой телефонный роман единственным настоящим романом в моей жизни?

— Этот парень писал для тебя стихи?

Я кивнула:

— Он вообще придумал меня целиком — сказочно умную, тонкую, загадочную, желанную, чистую… И не успел разочароваться. Жан умер от болезни крови в девятнадцать лет, а я так и не успела сказать ему, что буду помнить всю свою жизнь его голос, его слова, его преклонение, щедрость…

— Альфия тоже так и не узнала, что я храню ее тетрадь, как самый дорогой талисман. Она умерла мгновенно, сбитая грузовиком… А я продолжал жить, становясь таким, как придумала меня эта романтичная девчушка.

— Микки, мы должны выпить за тех, кто любил нас и кто до сих пор освещает нам путь.

— И будет освещать до конца. — Майкл поднял бокал. — Пьем не чокаясь.

Мы выпили и приумолкли, вспоминая каждый свое. И тут же в паузу ворвались шумы: дружный хохот большой компании за соседним столом, тявканье собачки, выпрашивающей кусок колбасы у толстого немца в шортах, обрывки хоровой песни, несущейся из глубины сада.

Я протянула Майклу руку и, весело шлепнув по ней, он задержал мою ладонь в своих пальцах. Официантка принесла и поставила на стол зажженную свечу, принимая нас, очевидно, за влюбленных.

— Ого! Сейчас начнется настоящее аутодафе! — Взволновался Майкл. Или австрийские насекомые не стремятся сгореть в пламени?

Опровергая его слова, к свече метнулся крупный ночной мотылек. Мой кузен задул пламя.

— Извини, это зрелище не для слабонервных.

— А мне иногда кажется, что это лучший финал для тех, кто не умеет жить без иллюзий, без необоримой тяги к чему-то абсолютно невероятному, заведомо гибельному…

— Но ведь они умеют летать! Летать, Дикси!

— Именно поэтому их влечет сладостная гибель. Ведь какие-то там червяки не лезут в огонь.

— «Безумству храбрых поем мы славу» — это цитата из произведения одного нашего «певца революции». — Майкл почему-то усмехнулся и вновь наполнил из кувшина бокалы.

— За храбрых и за сумасшедших в одном лице!

Я бросила на него загадочно-печальный взор, один из тех, после которых обычно следует признание кавалера в пылких чувствах.

— Значит, ты пьешь за меня, Майкл?

— Нет, с тобой прост невозможно играть в Мистера Икс! Не оставляешь мне ни капли возможности украсить себя флером загадочности. — Майкл погрозил мне пальцем. — Разумеется, храбрый безумец — это я. Потому что уже два дня верчусь у костра, рискуя спалить крылышки.

Он вдруг стал очень серьезным и почти неслышно пробормотал себе под нос: «А ведь ты все уже знаешь, чертовка!» Я набрала полную грудь воздуха, предчувствуя нечто важное. Мне было хорошо с Майклом и нравилось, что люди за соседними столиками принимают нас за флиртующую пару. Ох, какая длинная ночь полагалась нам по сценарию!

— Завтра утром я улетаю. Возможно… возможно, Дикси, мы не увидимся больше. Всякое бывает в таких сомнительных случаях… Зипуш мог ошибиться, да и у нас в любую минуту может снова захлопнуться «железный занавес», случиться переворот или какая-нибудь заваруха… Деньги я тебе верну, даже если меня вышлют в Магадан или на остров Эльба.

— Понимаю. Всегда за лучезарной полосой везения мерещатся хмурые тени…

— Нет, милая, дело не в этом. Не в этом страхе… Мы можем больше не встретиться — это факт… Послушай… — Майкл вертел сорванную веточку яблони, внимательно изучая ее листки и три облетевших цветка с намечающейся завязью. — Смотри, я просто протянул в темноте руку, хрустнул, — и этих яблок уже не будет… Послушай… Вчера… Разве мы слушали «Травиату» всего лишь вчера? Невозможно! Ведь прошла целая жизнь — наша жизнь.

Дикси, вчера в Опере я хохотал как Мефистофель. В душе. Ты слышала только хмыканье и обернулась, а я покраснел. Ты поймала меня на месте преступления… Я смотрел на сцену сквозь паутину твоих волос, вьющихся у шеи. Я слушал Верди в аранжировке твоих духов. И никакое зрелище в мире не могло бы заставить меня оторвать глаза от твоей руки, лежащей на коленях со стебельком ириса в ослабевших пальцах. Я метался, подобно затравленному зверю, пытаясь вырваться, но тщетно… На сцене пели, в оркестре рыдали скрипки, кто-то в соседней ложе нервно скрипел креслом, твое плечо — теплое, живое обнаженное плечо светилось матовым золотом рядом. Совсем рядом. И тут я понял, что изначально приговорен кем-то любить тебя… Да-да, любить. С захлебом, с горячкой, с предсмертной тоской…И мне стало противно. За то, что обречен, загнан в тупик… Меня — затравленного запретами, замученного комплексами нищего «совка», кривоногого мужичонку — загнали в угол, поманив тобой. Я хотел тебя до боли и ненавидел… Унижение свое ненавидел…

Ночью я играл. Ах, да ты не поймешь… Я проигрывал в памяти мою любимую музыку, великую музыку, набираясь сил, чтобы отказаться от тебя. Стать раскрепощенным, умелым, сильным, каким чувствую себя в музыке… Ты так тронула меня в Пратере, детка. Я и впрямь вообразил себя кузином, прогуливающим малышку. Я чуть не заплакал от твоего ободранного колена! Как же мне хотелось залечить его своими губами. Со священным трепетом старомодного гимназиста, помогающего на катке своей барышне…

А потом, на «Ниагаре», меня били в лицо твои мокрые волосы и пьянил русалочий смех. Ты стала манящей, пышногрудой Анитой, и я мог бы нести тебя на руках до самого Треви…

Я заигрался, Дикси, сбрендил от абсурдности всей нашей истории. От тебя. Ты же знаешь, что это совсем просто. Вернее, неизбежно. — Он поморщился, как от боли, отбросил ветку и встрепенулся, налив нам вина. — Спасибо за вечность в три дня, Дикси. Я страшно разбогател. Никакой Зипуш — австрийский или российский, не отнимет у меня сказочную мелодию с именем Дикси Девизо… Ту, что я навсегда увожу с собой…

— Уф, как торжественно, Майкл! Я даже жалею об истерзанном пиджаке. Он был бы к месту… Ты что, собираешься стартовать в космос или испытывать чумную вакцину? — Я с улыбкой протянула через стол руки ладонями вверх. Его пальцы, барабанившие по доске, замерли, дрогнули, словно задумавшись. Майкл откинулся на лавку и спрятал руки за спину.

— Тебя насмешила серьезность моего монолога? Напугала? Может, так не принято… Или… Ты занята, Дикси?

— Я внимательна к тексту партнера — это профессиональное. Ты только что сказал, Майкл, что молил дать тебе силы отказаться от меня. Не спрашиваю, почему. Понимаю — это серьезно и отнюдь не от того, что я слишком хороша для тебя. Вы вовсе не слабак, господин Артемьев, и хорошо знаешь это… А потому предлагаю завершить наш лирический дуэт оптимистичным припевом о взаимной симпатии и бескорыстной дружбе.

Майкл с сомнением приглядывался к моему лицу, хорошо скрытому сумерками. Но слух не изменил ему — оттенок обиды и грусти в моих словах он уловил точно. Еще бы… Мне подарили объяснением в любви, то, которое, наверно, ждет любая самоуверенная, бойкая Дикси. И тут же отобрали подарок. Я злилась на него, сдерживая желание задеть побольнее, и наигрывая легкомысленную веселость.

— Поклянись, что ты не обиделась и не смеешься, — попросил Майкл. — Для меня это жизненно важно. От обжорства и тоски случается заворот кишок. А у меня нет медицинской страховки.

— Пусть будет так, как тебе хочется, Микки. Я не обижаюсь и не смеюсь. Немного больно, но это пройдет… Я благодарна тебе за кусочек меня настоящей, который тебе удалось откопать в хламе напускной бравады и вернуть мне. Я вспомнила вкус детства и радость быть обыкновенной женщиной: одевать, кормить… Это также естественно, как и желание мужчины носить на руках… Ты очень милый, Микки. Постараемся быть друзьями. Мне кажется, у нас это должно хорошо получиться.

Он накрыл мои протянутые ладони своими, скрепив договор рукопожатием. Но глаза отвел, как тот мальчишка, что давным-давно в женевском парке отобрал у кокетливой девчушки Дикси совсем новенький, самый красивый в мире мяч…

…Мы возвращались вниз пешком по дороге, петляющей между холмами. Я сняла туфли, шлепая босиком по теплому асфальту. Изредка нас освещали фары идущих следом автомобилей. Кое-кто любезно предлагал подвезти, но мы оставались одни среди ночи, Венского леса, полного стрекота цикад и летучих искорок светлячков. Мы почти не разговаривали и даже не прикасались друг к другу. Лишь один раз Майкл поднес мне сжатый кулак и медленно разогнул пальцы. На ладони кверху брюшком лежала маленькая червеобразная букашка, снабженная зачаточными крыльями. Лапки беспомощно сучили в воздухе, а брюшко пульсировало слабым холодным светом. Мы сдвинули лбы над этим чудом, стараясь не сопеть.

— Отпусти его, — сказала я, и Майкл высоко вскинул ладонь.

— Лети домой, австриец.

Я чуть было не вспомнила вновь про нашу усадьбу, и спохватилась — мы больше не говорили о ней. То ли суеверно боясь вспугнуть везение, то ли уже в глубине души не веря в него. Мне почему-то было грустно и щекотала у горла подкатывающая истерика. Хотелось позвать скрывающегося где-то в кустах Сола и объявить ему прямо тут, что я выбываю из игры, как бы не решился вопрос с наследством. Сказать еще, как гнусно, как подло его шпионство!..

— Эй! — окликнул меня Майкл, идущий на пару шагов сзади. — Смотри, здесь все, как тогда!..

Я вздрогнула, испугавшись вскипавшего бешенства.

— Когда? — спросила совсем спокойно.

Вместо ответа он начал насвистывать вальс. Тихо и робко рождающаяся из темноты мелодия крепла, набирая силу и мне уже казалось, что звучал целый оркестр — пели скрипки, играл рожок — Сказки венского леса!

— Ты просто «человек-оркестр», Майкл. Я слышу все инструменты!

— Ты права, детка. Я дирижер. И еще скрипач. Немного пианист, а в общем, все сразу: смычковые, клавишные, духовые, ударные… У меня трехкомнатная квартира на девятом этаже блочного дома, пятнадцатилетний сын и собака Эмма. В честь собаки Шульца — это шутка из оперетты «Летучая мышь».

Майкл вышел в центр дороги и решительно засигналил спускающейся сверху попутной машине.

Уходи, Сол!

Сол ожидал меня у дома. С тех пор, как я вернулась в Париж, прошло пять дней. Майкл уехал в свою Москву, исчез, будто его никогда не было. Мне даже начало казаться, что я стала жертвой затяжной галлюцинации. И тут появился Соломон. Он выглядел бодрым и деловым, давая знать своей хитрой улыбочкой, что привез мне хорошие вести.

Едва отхлебнув кофе, Сол начал рассказ:

— Твоим россиянином очень заинтересовалась «фирма». У него интереснейшая биография, он чертовски талантлив и дьявольски неудачлив. Так на так. В результате мизерная зарплата и костюмчик двадцатилетней давности. Сколько он остался тебе должен? — Сол достал чековую книжку. — «Фирма» погашает все затраты договорника.

— Откуда ты знаешь про долг?

— Маленькие технологические секреты. Я «охранял» вас еще в Пратере.

— Быстро сработано. И что за криминал вы там откопали? Собираетесь шантажировать его жену или писать протест правительству?

— Детка, ты никак не поймешь, что речь идет об искусстве. Никто не собирается делать на нашей работе политического или финансового капитала. Только творческий… Майкл Артемьев — личность. Крупная фигура в искусстве. К тому же он чертовски фотогеничен. Это я тебе заявляю. А уж ситуация с наследованием поместья австрийских аристократов в паре с Дикси Девизо так и просится на экран!

— Не понимаю, хоть убей. Документальная лента о несчастном русском, нашедшем свой дом в свободной Европе? История о примерном семьянине, соблазненном очень грешной звездочкой Запада? Кого это может взволновать?

— Вот, правильно. Нашла правильное слово: взволновать! Это должна быть история, способная тронуть сердце, задеть его, еще лучше — разбить. Опытная и невинная, как Дева Мария, Дикси Девизо и робкий замученный, но глубокий и чертовски талантливый мужичок. Русский, женатый, честный, великодушный, тонкий. Со всем своим настоянным на Достоевских и Толстых, Рахманиновых и Чайковских менталитетом.

— И?

— И? — Сол поднял брови. — Да что же еще?! — Великая Любовь!

— Я выхожу из игры.

— Не понимаю, чего ты боишься? Новая амплуа: «любовь» рифмуется с «кровь»! Ну, хоть попробуй себя в драме, Дикси. Или… Ага, может, ты в него втрескалась? «Квазимодо, старше моего отца…». Хм, разберешь вас, женщин!

— Прекрати. Это, действительно, не мое амплуа. Я вообще боюсь фальши, воровства, подлости. Мои представления о нравственности позволяют трахаться со всем Голливудом хоть с открытой, хоть со скрытой камерой. Это все по правилам и, в сущности, мало кого волнует… Я даже могу испортить карьеру какому-нибудь резвому политику, подставив его с расстегнутыми штанами под объектив. Но сделать посмешищем Майкла — ни за что! Все равно, что обмануть ребенка или святого… Не знаю, как объяснить…

— А вот так… как мою преданность Матильде. Никак.

— Он женат, Сол. Не ухмыляйся, для Майкла это важно. И еще важно то, что он не может сделать меня любовницей.

— Это почему? Гормональный голод? — не понял Сол.

— Отвращение к дисгармонии. К унижению большого малым, возвышенного — пошлым. Боязнь испортить нечто редкое и ценное… У тебя фальшивый смех, Сол, и умные глаза. Ведь ты полукровка, Соломон, и незаурядный художник. Майкл тоже… И ты все понял, да?

— Понял. — Сол блеснул злым глазом. — Так-то завоевываются сердца женщин, считающих себя циничными и развратными. Два десятка слов! А ведь далек не каждый умеет. У меня вот не вышло…

Я налила в чашки горячий кофе и достала из холодильника свои любимые пирожные.

— Можешь уничтожить все. Знаю, ты тайный сластена. Не стесняйся и поторопись. Возможно, нам еще предстоит драка. Ведь я не соглашусь, друг мой. Ни за что. Наш договор расторгнут.

Я завелась, и хитрый Сол тут же сменил тон, перейдя к ненавязчивым уговорам.

— Ведь ты ничем не навредишь ему, детка. — Он целиком сунул пирожное в рот. — Подумай: тебе ничего не надо делать специально. Крутишься рядом, позволяешь парню любить тебя. Это же красиво. Можешь не подпускать его к себе или наоборот… Ну, просто живи, как живется. А мы будем «запечатлевать», если, конечно, «фирма» сочтет сюжет стоящим и не похерит все, как с Чаком. Ну, детка? Сол, привычно обтерев руку о джинсы, погладил меня по голове, а я притихла, ненавидя свою патологическую сговорчивость, странно уживающуюся со строптивостью.

— У меня для тебя подарочек! Взял из рук почтальона, карауля у подъезда, — Сол протянул мне казенный конверт, поняв, что на деловой части дискуссии поставлена точка: он победил.

В письме из консульского отдела российского посольства меня уведомляли о том, что по ходатайству коллегии я могу получить визу в Москву с первого июня сроком на пять дней. А непосредственно после этой мемориальной акции Дикси Девизо вступит в права законной наследницы Вальдбрунна.

— Сол, это моя путевка в Рай! — Я протянула ему письмо. — Падшая бедняжка Дикси получает права на то, чтобы жить без соглядатаев. Сколько будет стоить удовольствие разорвать контракт с твоей «фирмой»?

Соломон опешил. Отбросив в вазочку надкушенное пирожное, он тяжело сел в позе приговоренного к высшей мере и прошептал: «Все полетело к черту…»

— Не стоит так удручаться, дружище. Если честно, ваша затея с самого начала показалась мне сомнительной… Уходи от них. Ты же не останешься без работы — камера Барсака пока идет нарасхват.

— Спасибо за совет… Но… может, ты все же еще раз хорошенько подумаешь?

— Увы. Завтра же вылетаю в Рим. Надо уладить все дела с твоим шефом до поездки в Москву.

— Детка, доверь это дело мне. Не стоит затевать скандал. В «фирме» сидят крепкие ребята и так просто тебя не выпустят. Ведь есть же кой-какие компроматы. Забавы с испанским мальчишкой и всякое разное…

— Я готова нанять хорошего адвоката и отмыться от дерьма. Даже если не отмыться, то, по крайней мере, не добавлять нового… И, к тому же, я кое-что предусмотрела. Понимаю, что в качестве защиты в судебном процессе мои «документы» гроша не стоят. Но в случае скандала найдутся люди, которых смогут заинтересовать мои дневники.

— Ты что, в самом деле вела какие-то записи?

— Да, с того момента, как ввязалась в предложенную тобой работу. Конечно же, не из соображений «страховки». Просто путешествие с Чаком и «подглядывающим» Солом показалась мне забавным.

— Ты упоминаешь там все эти дела, связанные с «фирмой»? Имена, планы?

— Разумеется. Все, что я слышала от тебя, а это совсем немного. Начав записывать происходящее со мной, я постепенно вошла во вкус и «Записки мадемуазель Д. Д.» превратились в описание бесшабашных, но, в общем-то, вполне невинных похождений. А после встречи с господином Артемьевым мои листки и вовсе стали похожи на дневники гимназистки эпохи Австро-Венгрии.

Соломон выглядел растеряно, он явно чего-то опасался.

— Пойми, Дикси, все это достаточно серьезно. Все мы — члены «фирмы», давали подписку о неразглашении творческих замыслов и всего происходящего в стенах Лаборатории… Если твои бумаги попадут в руки наших ребят, боюсь, Соломон Барсак — человек конченный.

— Ты что-то совсем стал запуганный. — Я примирительно погладила его по жесткошерстному загривку. Кудрявая поросль спускалась от затылка за ворот рубахи, и я знала, что на спине Сола «шерсти» значительно больше, чем на его темени. Сейчас он был похож на большую грустную обезьяну. — Клянусь, что спрячу бумажки далеко-далеко и никогда о них не вспомню, если, конечно, мне не станут грозить твои «фирмачи»… Честное слово, Сол, я не смогу навредить тебе ни за какие миллионы. Тем более, что владелица Вальдбрунна не будет нуждаться в деньгах.

Он с мольбой посмотрел на меня и, кажется, был готов пасть на колени. И я удержала скользящее вниз движение. Сол схватил мои руки и стал покрывать их поцелуями.

— Ты хорошая, добрая, честная девочка! Я верю, Дикси не сможет загубить старика Соломона. Одинокого, больного старика… Доверься мне, поезжай в Москву, а я постараюсь все тихонько уладить. Придумаю что-нибудь, запудрю им мозги…

— А потом окажется, что волнующее паломничество ко гробам предков заснято на пленку… Гнусность какая! — Меня передернуло от этой мысли. — Любовь на пляже не смущает моей добродетели, да снимайте, сколько хотите! Но Майкл у могилы прадеда в компании французской «сестрички»- бывшей порнозвезды — это зрелище не для кинозала.

— Успокойся, детка. Поезжай спокойно в Москву и выполняй свой родственный долг. Уж в эту дыру за тобой точно никто не поедет. — Сол улыбнулся одними губами и заговорщицки подмигнул мне.

Я обняла его на прощание, а затем, оставшись одна, хорошенько спрятала пухленькую тетрадку с кустиком весенних крокусов на обложке.

Прощай, мадемуазель Д. Д.! Приветствую тебя, хозяйка Белой башни!

Тогда мне и в голову не пришло, что Соломон так легко умеет лгать.

Часть третья

Богатая, прекрасная, нежная…

1

Они заскочили в укромное кафе на виа Карлуччи, горя нетерпением выслушать экстренное сообщение Барсака. У вернувшегося из Парижа Сола было такое лицо, что Руффо и Тино не на шутку струхнули. Приложив палец к губам, Тино гневно сверкнул глазами, отменяя всякие объяснения в стенах Лаборатории и спешно вывез заговорщиков в укромный уголок. Кафе «Сильва» вечерами посещали работяги, в десять утра здесь находилась лишь одна посетительница — пожилая синьора в вязаной крючком панамке и таких же митенках. Синьора слилась в экстазе с вазочкой взбитых сливок, мужественно оттягивая момент прощания с лакомством: ее ложка путешествовала к сморщенным губам почти пустой, в слезящихся глазах блестел восторг и боль подлинной страсти.

— А ведь она сейчас переживает не менее бурные эмоции, чем какая-нибудь голливудская фифа, собирающая чемодан уходящему любовнику. — Заметил Руффо, когда они расселись за угловым столиком, сплошь затененным кустами отцветших олеандров.

Соломон не смел поднять глаза. Все это время у него было чувство, что Заза и Руффо конвоируют его, как преступника, для допроса с пристрастием. И теперь он сидел против них, опустив на колени тяжелые кисти, сгорбившись, как провинившийся ученик, и не решаясь приступить к рассказу.

— Так что еще выкинула наша крошка? Забеременела от главного прокурора? Подхватила ВИЧ? — Несмотря на ранний час, Шеф отхлебывал пиво.

Звонок Сола оторвал его от небезынтересных занятий с юной глупышкой, метившей на лавры Софи Лорен.

— Мадмуазель Девизо скоро получит солидное наследство и не намерена продолжать карьеру в кино. Она просила меня содействовать расторжению контракта. — Выпалив все это, Сол перевел дух.

— Сколько ей надо, чтобы изменить решение? — Поинтересовался Руффо, не прикоснувшийся к стакану апельсинового сока.

Это заведение вызывало у него брезгливость, вполне понятную у столь изысканного и деликатного синьора. Он предпочел в это утро легкий спортивный стиль — кремовые брюки и тенниску и выглядел по меньшей мере премьер-министром, пожелавшим сохранить инкогнито. Соломон с надеждой посмотрел на Руффо, ему казалось, что именно «стервятник-хамелеон» легко переметнется с «объекта № 1» на другую кандидатуру.

— Дикси не отличается корыстью. В данном случае купить ее, мне кажется, невозможно.

— А уговорить? Как насчет обещаний «Оскара» и прочей «бижутерии» «большого кино» в случае завершения нашего фильма? — В голосе Руффо звучала заведомая обреченность: в преданность высокому искусству потаскушки Девизо он нисколько не верил.

— Мне думается, у нее начинается другая полоса… — Сол колебался, стараясь не слишком проговориться. — Дикси пора обзавестись семьей.

— Семьей?! — Взревел Заза, гневно тараща глаза. — Уж не с этим ли русским, как я понимаю?

— Ну… Господин Артемьев женат и, кажется, удачно. Он вряд ли станет бросать родину, но… Дикси увлекла его.

— Ага! Значит, дело все же клеится! — вздохнул Руффо, со скрипом дернувшись в плетеном кресле.

Соломон обвел собеседников печальными, просящими глазами:

— Клянусь Девой Марией, синьоры, нам лучше поискать другой объект… Если честно, мне кажется, дамочка слишком вульгарна… Да и вообще не способна на глубокие чувства…

Заза подозрительно прищурился:

— Эта стерва пригрозила затеять скандал, если мы упремся? В таком случае — ей несдобровать!

— Нет, нет, Заза! Поверь, она далека от воинственных настроений. Дикси не скандалистка, скорее даже, наоборот. Вы же изучили досье. Эта строптивая на первый взгляд женщина до смешного не умеет постоять за себя… Ей нужны были деньги — она сотрудничала с нами, теперь проблем с финансами нет и Дикси машет нам ручкой: Чао, ребята, забудем обо всем и расстанемся по-приятельски!

— «Расстанемся»! — Руффо хмыкнул. — Два месяца козе под хвост. И миллионы лир, потраченные на раскрутку. Да еще такой подарочек — этот русский малый! Мы не смели и мечтать о новом Мастрояни! Придурок, гений, шут и Ромео в одном лице! Блистательно, головокружительно, невероятно… И теперь «расстаться»! — Руффо расстегнул на груди пуговки тенниски и промокнул шею носовым платком. — Нас облапошили, как детей, господа. Каково сидеть в дерьме, Шеф?

— Перестань канючить, Руффо. Противно! У тебя что, месячные начались? — Даже сквозь сизую щетину на щеках Зазы пылали багровые пятна негодования.

— Прими-ка лучше успокоительное, а то еще инсульт хватит. Говорят, последнее время ты слишком много валяешься в постели с темпераментными телками. И, говорят, впустую…

Сол успел удержать кулак Шефа, направленный в нежный двойной подбородок теоретика.

— Перестаньте, и так слишком жарко… Успеете выяснить отношения. После премьеры. Я предлагаю срочную замену: Марте Тиммонс это как раз то, что надо. И Квентину не составит труда обработать крошку — он имеет на нее особое влияние.

— Помолчи, растяпа… — Шеф внезапно успокоился и выглядел задумчивым. — Вот содрать бы с тебя приличный штраф за принесенный ущерб! Ведь это ты непосредственно работал с «объектом» и не сумел заболтать как следует… Почему это мы — взрослые мужики (Заза покосился на Руффо), не щадя живота своего и кошельков, денно и нощно думаем о перспективах киноискусства, а этой шлюшке на него на…?! Да потому, что ты, Соломон, не сумел убедить ее. Внушить, подчинить, если изволите… Скверно…

— Я приму во внимание свои упущения… В следующий раз постараюсь не подкачать. — Живо заверил Сол, радуясь, что буря миновала.

— Следующего раза не будет, — мрачно постановил Шеф.

— Мы закрываем эксперимент? — остолбенел Руффо.

— Мы будем искать новые формы сотрудничества с необходимыми людьми. И только мы сами, слышишь, Сол, сами будем решать, кто нам необходим. Я имею ввиду себя, Хогана и Квентина. Не забывайся, Соломон. Ты всего лишь исполнитель.

— Что же мне делать, Заза? Как поступить с Д. Д.? — поник Сол.

— Ждать распоряжений и слушаться. И никакой инициативы, господин Барсак. Как никак вы пока на службе, а не на скамье подсудимых.

Шеф даже не попытался улыбнуться свей шутке.

2

После возвращения из Вены Дикси потянуло на домашний уют. Парижская квартира дохнула затхлостью, тленом, печалью давно ушедшей, отзвучавшей жизни. Тени семейства Алленов смущенно жались по углам, оттесненные поселившимися здесь вслед за ними образами. Их-то как раз Дикси и не хотела видеть: пьяненькую богемную братию, случайных любовников, неблагодарного Чака, мрачного Вилли… Да еще светлые пятна на вишневых обоях, оставшиеся от проданных картин.

Отдернув пыльные шторы, она распахнула все окна и полураздетая, в летних сквозняках и доносящихся с улицы звуках, обошла свои владения. Швырнула в бледное, выгоревшее от жары небо пузырек с таблетками, печально звякнувший о булыжник кухонного дворика, включила телефон и, пролистав подобранную у дверей рекламную газету, набрала номер первосортной ремонтной компании.

Взяв кредит под наследство, Дикси торопилась привести в порядок свое жилище — вернуть ему обаяние и блеск алленовского дома.

— Ничего не менять, придерживаться стиля и колорита оригинала, но придать лоск ухоженной респектабельности, то есть повернуть возраст этих апартаментов вспять лет на тридцать, — сформулировала она задачу дизайнеру.

— На пятьдесят, — возразил деловой, подтянутый мужчина, скорее технического, чем художественного типа. — Интерьер квартиры был создан, думаю, накануне первой мировой войны и впоследствии лишь фрагментарно обновлялся. Может быть, оставлять частично эту милую эклектику? Отдельные детальки, свидетельствующие о хорошем вкусе владельцев квартиры и их неравнодушии к веяниям моды. — Молодой человек бережно коснулся шелка выгоревшей японской ширмы, указал на резную качалку возле камина, уцелевшие после кутежей вазы и бра. — Здесь (он заметил пустые места на стенах), я уверен, висели хорошие вещи. Ведь ваш дед, мадемуазель, имел достаточную известность среди коллекционеров. Жаль, что ему пришлось расстаться с любимыми вещами.

В тот же вечер Дикси позвонила человеку, купившему у нее дедовские картины.

— Весьма сожалею, мадемуазель Девизо, но у меня остались лишь Ранний Сислей и Богарт. Могу постараться вернуть натюрморт Ренье… Но ведь вы хорошо понимаете, что цены на эти вещи сильно поднялись.

— Разумеется. Через месяц я готова внести вам всю необходимую сумму, месье Божевиль. И очень прошу вас не выпускать из рук эти картины. Я теперь достаточно богата, чтобы вернуть фамильные реликвии.

«Вернуть саму себя…» — добавила она, повесив трубку.

Именно в этот момент Дикси поняла, что все затеяла неспроста: торопясь благородить свой дом, она думала о том дне, когда его порог переступит Майкл.

«А он знает толк в хороших вещах, несмотря на трагическую ремарку о том, что „ютится в трех комнатной квартире“, — думала Дикси. — У меня их тоже всего пять и каких-нибудь триста двадцать квадратных метров. Зато два камина и четыре колонны, обступившие полукруглое окно-фонарь в гостиной. А еще книги и любимые картины!»

Дикси с восторгом приняла работу ремонтников и работников по интерьеру: все в доме сияло свежестью и чистотой, сохранив налет ностальгии по эпохе импрессионистов и набегов Тулуз Лотрека в «Мулен Руж».

Первым гостем в обновленном жилище Дикси оказалась Рут Валдис — ближайшая и, пожалуй, единственная подруга. Нежная, тонкокожая блондинка с любопытством огляделась и пристроила принесенный букет желтых хризантем в китайскую вазу, стоящую на отделанном чудесным терракотовым мрамором камине.

— Очень рада, что попала в тон. Дивный, оказывается камин и колонны. Кто бы мог подумать! — Рут усмехнулась. — Последний раз я созерцала это великолепие в варварской неухоженности. Можно было спорить о количестве пятен и прожженных дыр на плюшевых шторах, а ныне — о «цветовой гамме»! Поздравляю, подружка — это уже что-то, — с явным удивлением рассматривала Рут новое жилище.

— А спальня у меня — васильковая, — подмигнула Дикси, распахивая дверь.

— Не, естественно: «синий омут глаз твоих», — пропела Рут и обалдела у порога. — Ты намерена принимать здесь принца Генри?

— Вот уж кавалер не в моем вкусе!

— Но ведь здесь сразу заметен намек на королевские крови, — Рут тронула складки шелкового полога над кроватью.

— Что-то вроде этого. Целюсь очень высоко. Поэтому совершенно одинока, — искренне вздохнула Дикси, когда они вернулись в гостиную.

— Тогда начнем с капельки шотландского виски и завершим любимым «Болдсом». Адская смесь, — как и вся эта жизнь, — Рут присмотрелась к подруге: — Так что стряслось, Дикси? Наследство, ремонт, сияющие глаза… Влюблена!

— Не знаю… За стол — выпьем и все проясниться.

Обе женщины, лишенные пристрастия к бабской болтовне, нагруженной душеизлияниями и сплетнями, с удовольствием контачили от случая к случаю.

Давным-давно Дикси помогла Руте Валдис, уехавшей из России еще при живом Брежневе в результате скандальной любовной истории. Отец легкомысленной студентки, вышедшей замуж за итальянца, лишился начальственной карьеры. Джанино, временно работавший в Риге, задурил белокурую головку девушки, вдохновив ее на экстремальный поступок: Рут оставила родителей, родину, а затем, неудовлетворенная своей новой жизнью, стала винить во всех бедах мужа. Они разошлись. Гордая латышка, оставшаяся практически без средств, была вынуждена вывязывать из кожаных ремешков какие-то сувениры и продавать их на воскресной ярмарке. Там они и познакомились. Дикси купила у Рут кошелек и устроила ее реквизитором на римскую киностудию, где сама в то время удачно снималась. Потом, через несколько лет, они встретились снова в Париже, поскольку вторым мужем Рут стал Этьен Бурсо — художник-дизайнер обувной фирмы.

Рут поумнела в смысле брачной стратегии и супруги Бурсо стали образцовой парой. Он — добродушен и скромен. Она — талантлива и очень хороша. Рассыпчатая солома длинных волос, прозрачная бледность лица, гибкое вытянутое тело, вкрадчивый голос с едва заметным, интригующим акцентом и очень светлые, завораживающие глаза.

— Как идут дела с бумагами? — Рут хитро прищурилась, словно все еще считала историю с наследством розыгрышем.

— Небольшие формальности и все будет улажено. Тьфу-тьфу…

— Восторг! А что это на столе?

— Маленькое пиршество. На двоих.

— Дивно. А сейчас будет еще лучше. Люблю, чтобы все было красиво даже в повседневной жизни. Ведь жизнь, в основном, повседневная. — Она замысловато скрутила салфетки, сунув в каждую из них бутон хризантемы из своего букета. И сняла с камина тяжелый бабушкин подсвечник. — Обожаю свечи, камины, водяные мельницы, голубей на потолочных перекрытиях, запах яблок из сада… Мои предки были фермерами.

— В моем поместье будет большой зал с плафонной росписью в стиле Буше — розовые амуры с гирляндами роз на попках целятся в ожиревших матрон стрелами любви. А те закатывают глаза, прикрывая груди прозрачными вуалями. Ну, ладно, выпьем за нас. За твое фермерское и мое «амурное» счастье. Пусть будет красиво!

Они выпили и повеселели.

— А не странно ли, что в центре Парижа в роскошной квартире при свечах сидят две вполне пикантные женщины, причем не лесбиянки?! — вздохнула Рут.

— Да еще болтают о пустяках, — Дикси взглянула серьезно: — Рут, я хотела бы получить кое-какую информацию о России.

— Читай политические новости и слушать радио — там столько всего происходит! Я сама ничего не понимаю. Но родители вдохновлены реформами и даже отказались эмигрировать. Пока, думаю. В общем, у них теперь свобода самовыражения. Художник может делать все, что ему вздумается.

— Детка, меня интересуют их… традиции в семейной жизни… И потом, как у них с сексом?

— Секса в России не было. Над этим уже не раз посмеивались. Но теперь все наверстывается. На улицах продают порнуху. Есть специальные видеосалоны, и даже… Ой — ты будешь смеяться! Знаешь, что мне поздно вечером показала маман, отправив отца спать? Это было прошлой зимой, когда я ездила на Рождество. — «Эммануэль» и «Девять с половиной недель»! Потрясающее откровение. Только теперь до них дошло. И прямо — сексуальная революция! Наркотики, молодежные клубы, проституция, разводы!

— Разводы? Они имеют право расторгать брак?

— Конечно. Ведь церковным обрядом начали увлекаться только сейчас.

— Значит, секса нет, но жен менять можно. Для чего же тогда, интересно?

— Как для чего? В России жена, как в средние века — уборщица, повар, нянька, и еще обязательно состоит на службе. Ведь на один заработок мужа не проживешь. Какой уж там секс!

— Понимаю…

— Что ты можешь понять? «Жить в Париже» для русских все равно, что жить на Марсе. Другая цивилизация. Едят всякую гадость, одеваются жутко, живут по две семьи — родители и дети, в одной квартире! Зато начитанные! У всех комнатенки книгами забиты. Да они французскую классику лучше тебя знают. С детства Мопассаном да Бальзаком зачитываются.

— Как-то не по-человечески, вывихнуто все…

— Именно. Антигуманное тоталитарное общество. Тюрьма личности.

— Ладно, Рут, оставь свою политическую агрессивность. Там все меняется. К тому же, в любом случае, эмигрировать в Россию я не собираюсь. Но вот коротенький визит нанести придется.

Дикси рассказала об условии завещания Клавдии и кузине Майкле.

— Значит, это правда… Ну ты и везучая! Прямо как в сказке! Я даже расстроилась, а ведь особа не слишком завистливая. — Рут озабочено покачала головой. — Думала, ты дыму напускаешь, чтобы досадить всем этим Эльзам Ли… Смотри не болтай с кем попало, твои «подружки» от зависти глаза выцарапает. А я-то, конечно, рада. Кому, если не тебе, такая пруха?!

— Мне до сих пор самой не верится… Так вроде с обычными людьми и не бывает. Только с особыми какими-то любимчиками Фортуны… А знаешь, совладелец усадьбы — мой московский кузен, тоже от неожиданности чуть не свихнулся. Его прямо там, в имении, чуть удар не хватил.

— Жаль, что не хватил! — Хмыкнула Рут. — Нельзя его вообще как-нибудь отпихнуть, этого родственника? Сдался он тебе в замке? Будет картошку в парке сажать и на все лето приглашать ораву родственников, которые будут торговать водкой и военной амуницией у ворот твоего дворца. А Буше с Вермелем загонять, и глазом не моргнут. Плевать им на покойную баронессу.

— Нет, Рут. Картина реалистическая, но, кажется, здесь совсем другой случай. Нетипичный. И толкаться, как ты знаешь, я не умею. Слишком хорошо воспитана. Не по-советски. Трахаться перед объективом — извольте, а в чужой карман залезть — увы…

— Ну, это еще пусть докажет, что его, а что твое. Может быть, авантюрист какой-то. Ихнее КГБ на все способно, любую фальшивку состряпает. Да ты газеты почитай!

— Не стану. Послезавтра лечу в Москву. Спасибо, чудесные цветы… Послушай, а ты такую фамилию не слышала — Артемьев?

— У знаменитого писателя Ивана Бунина есть герой автобиографической повести с созвучной фамилией. Очень интересный, но тоскующий человек. Этакий типичный российский душевный надлом. От тонкости восприятия, обнаженности нервов, глобального сострадания и мировой скорби… — тоном экзаменуемой студентки отчиталась Рут и глянула с подозрением на внимательно слушавшую Дикси. — Похоже, что ли, на твоего кузена?

— Похоже. Еще нелепость и злость.

— Тоже их, родное. Как панибратство и наглость… Обожают рвать на груди рубашку, копаться в душе перед первым встречным… А в постели действуют с изяществом лесорубов, — завелась Рут.

— Скажи лучше, этот герой Бунина — хвастун и «лесоруб»?

— Пойди в библиотеку, возьми хороший перевод. У Бунина с сексом все было в порядке. Поэтому и эмигрировал в Париж еще в 29-м. Писал высокохудожественно и очень трогательно. Правда, правда, — несколько томов повестей о любви. Настоящей, бессмертной. Для общего знакомства с национальным характером не помешает. Не важно, что фамилии героев лишь созвучны — это обобщенное выражение менталитета российского художника. С надрывом, с тягой к возвышенному и трагическому, болезненной интеллигентностью, сумасшедшей способностью влюбляться «до гроба» и абсолютным неумением постоять за свое чувство.

— Ах, ты же латышка! — обрадовалась Дикси. — У вас несовпадение характеров. Латыши — люди жесткие, сдержанные. И даже совсем не плачут?

— Нет. Веселиться и любить тоже не умеют. Темперамента не хватает.

— А меня, если честно, больше к Бунину этому тянет. Сплошной раздрызг какой-то. И в душе, и в мыслях. У меня ведь, оказывается немного русской крови в жилах гуляет, наверно, той самой — темной.

— Ну, ясное дело, это как вирус ВИЧ. Капля дегтя в бочке меда. От этого вот все так и усложняешь, путаешь в своей жизни.

— Теперь-то ясно. — Дикси наполнила рюмки ликером и счастливо улыбнулась: — Давай за русскую кровь, а?

Записки Д. Д

Здравствуй, Микки!

Я снова открыла свою тетрадь. Зачем? Что бы выложить всю правду про себя — самую страшную, последнюю…

Моя тетрадка и чернила обошлись совсем не дорого. К тому же — можно быть уверенной в неразглашении тайны с их стороны, а также отсутствии всякого кокетства с моей. С этой тетрадкой — равнодушной хранительницей моих тайн, радостей и позоров, можно остаться самой собой и рассказать все как есть. А произошло вот что.

Майкл обещал встретить меня в аэропорту. За последние дни перед поездкой в Москву и даже непосредственно в самолете я успела так накачать себя относительно его персоны, что чувствовала себя почти влюбленной. Этому помогли «Тенистые аллеи» Бунина и кассета «Травиаты» с Френи и Пласидо Доминго, которую я постоянно слушала. Если точнее, русский родственник меня заинтриговал, в голову лезли воспоминания о посещении Оперы и детских шалостях в Пратере. Но ведь говорят, что первое впечатление самое верное — и я старательно выставляла вперед блеклого, мятого господина неопределенных лет и наружности, упорно пытавшегося протиснуться вместе со мной в адвокатскую дверь.

Рассмотрев еще от таможенного отделения людей, толпящихся за толстым стеклом, я заметила сразу несколько мужчин, вполне могущих сойти за Майкла. Темные костюмы, галстуки, жеваные лица, ощущение зажатости и мрачной тоски.

Но оказавшись в узком проходе между шеренг встречающих с бегающими ждущими глазами, я поняла, что ошиблась: мои кандидаты скользнули по незнакомке весьма заинтересованным, но чужим взглядом. «Возьму такси и попытаюсь разыскать господина Артемьева по телефону, самой мне со здешними кладбищами не справится», — решила я.

— Ну куда ты летишь! С таким багажом могут совладать только парижские тяжеловесы! — Майкл схватил меня одной рукой за локоть, придерживая другой тяжелую тележку с чемоданом и сумкой. — Господи, что ты там везешь?

— Колбасу, крекеры и шпроты, — ответила я. — На пять дней.

И секунду колебалась, уж не расцеловаться ли нам по-родственному? Боже, как он мне понравился, замявшийся в нерешительности и вдруг чмокнувший кузину в ухо. Мне показалось, что я знаю все его жесты и эту робость, сменяющуюся нарочитой напористостью. Будто знакомы давным-давно и не виделись целый год.

— Прошел ровно месяц, Дикси. Смотри, — я даже не загнал на барахолке твой пуловер и специально одел, чтобы ты меня узнала издали.

— Я по привычке высматривала черный костюм. Но и в нем бы с трудом узнала тебя. Ты очень изменился, Микки.

Я только сейчас заметила, что у господина Артемьева невероятные губы — изысканно-изогнутого, аристократического рисунка, с капризной насмешкой, притаившейся в чуть поднятых уголках. Губы Аполлона, изваянного Праксителем.

— Загорел на даче. У нас необыкновенно солнечное лето. Первое за последние триста лет. Он повел шеей в строго застегнутом воротничке голубой рубашки.

— И оброс. Смешные завитки, как у пуделя. А цвет ирландского сеттера.

— Ты подрабатываешь в жюри собачьих конкурсов? Туда любят приглашать кинозвезд… А это мой «кадиллак»!

Мы остановились у припаркованной на стоянке машины, способной украсить любую автомобильную свалку. Белая краска рябила коричневыми лишаями, одно крыло почему-то было черным, от левой фары свисали разноцветные проводки.

— Извини, я так старался успеть починить своего «Москвича», и главное, покрасить! Две недели на даче провозился — шпаклевал, заменил крыло… В общем, уже совсем успевал — а здесь срочная работа… Хотел кое-что подправить ночью — и уснул! Представляешь, в восемь вечера — сном праведника!

Я села рядом с Майклом, любопытно оглядывая прикрытые старым гобеленом сидения и справку с крупными цифрами 1994, приклеенную к ветровому стеклу.

— Это тебе из собственного сада. Камелии. — Майкл достал с заднего сидения и бросил мне на колени букетик полевых цветов.

Я погрузила лицо в поникшие, нежные пестрые соцветия, слабо пахнущие медом.

— Спасибо. Очень редкий сорт.

Рука Майкла привычно засуетилась вокруг приборной доски, откручивая какие-то гайки и, наконец, включила зажигание. Автомобиль задрожал, ворча и кашляя.

— Старичку двенадцать лет. Чудо, что еще держится при таком хозяине.

— Не думала, что ты любитель автомобильного хлама.

— Да я и сам не знал, пока не увлекся. Вот весь мой долг в соответствующей валюте. — Он протянул конверт.

— Обижаешь, — я оттолкнула деньги и отвернулась к окну.

— Давай не будем больше об этом, — Майкл сунул конверт в цветы и мы тронулись.

— Каковы наши дела? — официальным тоном осведомилась я, пряча деньги в сумочку.

— Отчитываюсь. Могилу нашел, с директрисой кладбища договорился. Ждут завтра.

— Сегодня. Ведь еще весь день впереди.

— А визит на Красную площадь, в Пушкинский музей?

— Вначале дела. Я получила все необходимые документы, доказывающие мое родство с баронессой.

— У меня немного сложнее. Знаешь, наши архивы причислены к объектам государственной важности. А в моей биографии не все чисто.

— Как это?

— Длинная история.

— Для беседы у камина?

— Или для вечера на даче. Слушай: излагаю разработанную мной программу визита дорогой гостьи. У нас впереди почти пять дней. Сашка сдает экзамены, он живет с Натальей дома. Но вчера по случаю уик-энда и с целью подготовки «усадьбы» к приему гостьи все уехали на дачу. Ты можешь жить у меня в Беляево.

— Ассоциация Зипуша забронировала мне номер в «Доме Туриста». Это не очень плохо?

— Напротив, совсем удачно — по пути на дачу. Мое имение расположено в южном направлении. — Черт, я опять забыл язык!

— Нет, говоришь лихо. Или я уже привыкла к твоим ляпам. И к тому, что ты на меня ни разу еще не посмотрел.

— Сто раз, — Майкл внимательно следил за дорогой, не поворачиваясь ко мне. — Костюм в серо-голубую клетку. Юбка миди-плиссе. Блузка… блузка… в общем — красивая, волосы заколоты, помада цвета «коралл».

— Мог бы сдать экзамен на детектива. Да… малопривлекательная у тебя спутница.

— Ну что вы, мадемуазель! Пока мы протискивались сквозь толпу в Шереметьево, меня один хмырь даже лягнул от зависти. Честное слово! А я не успел дать сдачи.

Я посмотрела на профиль Майкла и заметила, что несмотря на шутливый тон, глаза-то жесткие и прищуренные, будто в тире пристреливается.

— Так вот. Идя навстречу вашему пожеланию, мисс Очевидец (это я даю перевод с латыни), сегодня после обеда — посещение мемориала наших общих родственников и дарителей. Вечером — семейный прием в моем поместье. Завтра — прогулка в Загорск — там у нас чудесная церковная архитектура, вечером — отдых, а послезавтра — концерт! Правда, без моего участия. Извини, Большой театр закрыт на ремонт, а в другом оперном — летние каникулы. Но я кое-что припас из самых что ни на есть новомодных театральных явлений… Так что и в Париж возвращаться не захочешь, милая моя… — Он впервые посмотрел на меня, пристально и внимательно.

— Кстати, как твои творческие успехи?

— Изредка снимаюсь, работаю по договорам. В общем — пустяки… Да мне, в сущности, пора писать мемуары: как я дружила с господином Артемьевым, у которого…

— …У которого тоже почти нет работы, — с мрачной иронией добавил Майкл.

— Куда мы едем? — Мне показалось, что архитектура, свидетельствующая о приближении к городскому центру, осталась позади.

С широкой набережной машина свернула на мало примечательную улицу.

— Экскурсия по Москве позже, раз уж мы спешим посетить милый сердцу прах. Это Ленинские горы, ранее Воробьевы. Вон тот «билдинг» — храм науки, Московский университет, построен еще при Сталине, со всеми подобающими тоталитарному классицизму бутафорскими атрибутами величия. А это смотровая площадка — с нее принято наблюдать праздничные салюты, а новобрачным — клясться в вечной любви.

— Останови, пожалуйста! Там свадьба! — высунула я в окно любопытную голову.

— Уже неудобно парковаться. Ну ладно, слегка нарушим. — Майкл причалил «старичка» под липами и мы вышли на свежий, кленами и сиренью пахнущий воздух.

Майкл направился вперед, упершись ладонями в поясницу и стараясь выгнуть спину.

— С этой машиной столько наломался… Обидно, черт, не успел!

— Мне кажется, ты не очень старался поразить меня.

— С чего ты взяла? Представление только начинается. Извольте видеть — вон там блестят купола Новодевичьего монастыря. Это — Дворец спорта, а в дымке плывут алые звезды Кремля!

— Чудесно, правда, здесь так красиво — ничуть не хуже, чем в Венском лесу.

— Я же говорил, — все только начинается!

Как бы в подтверждении его слов к нам подошли подростки с предложением купить матроску, матрешек и какие-то военные фуражки. Майкл пресек мой покупательский раж.

— Тельняшка тебе будет мала, а фуражка капитана СА — не твой стиль. Полюбуйтесь-ка лучше, дорогая гостья, этими новобрачными! Между прочим, они только что вышли вон из той церквушки после обряда венчания. Теперь это можно. И очень модно. Редко бывает, когда модно то, что можно.

Я во все глаза рассматривала московскую невесту и толпу молодежи, разливающую в стаканы шампанское. Девушка в большой шляпе, отделанной нейлоновым кружевом и цветами — сосем как у моей чокнутой парижской соседки. Жених худой, очень длинный и прыщеватый, изобразил под ритмичные выкрики друзей долгий поцелуй для щелкавших фотоаппаратов.

Новобрачная с деланным недовольством поправила измятые оборки и лихо выпила шампанское, откинув за спину стакан. Молодежь громко и отчаянно завопила веселую песню, пританцовывая вокруг героев торжества. Во мне шевельнулась зависть. У нас со Скофилдом была очень скромная свадьба. Я не польстилась на платье невесты, предпочтя светлый костюм и никогда мне не приходилось даже примерять такую вопиющую безвкусной радостью шляпку…

— Иди сюда, Дикси. Господин Горбачев заждался! — Майкл потянул меня к картонному изображению президента, шагающего навстречу с обаятельной улыбкой и вытянутой рукой. Я хотела отвертеться, но фотограф показал, где надо стать, и я послушно ответила на рукопожатие Горбачева. Во «втором дубле» мы снялись с Майклом. «Это для Зипуша», — шепнул он мне, и повис на шее Горбачева, в то время как я прильнула к фанерной щеке.

Ein Moment! — попросил фотограф, копаясь в своем «Полароиде» и мы заполучили прелестные фотодокументы.

— Потом рассмотришь, — Майкл повел меня к машине.

— А деньги? — удивилась я.

— Это абсолютно бесплатно. Сервис перестройки. Личный фонд президента.

Да, Сол прав — даже на таком фото Майкл вышел забавным. Вот что значит — фотогеничная некрасивость. Я же получилась кое-как: розовая толстуха со смазанным лицом.

— Дикси, предупреждаю, у меня дома пустой холодильник, давай, забежим в магазин? Мне необходимо заскочить домой за документами для кладбищенского начальства, а в ресторан мы уже не успеем. Наталья ждет нас на даче с пельменями и борщом. Но перекусить-то с дороги надо?

— Раз жена ждет — никаких перекусов. Будем беречь аппетит.

Дом Микки

Визит в квартиру Артемьевых прошел в обстановке гнетущей напряженности. Майкл явно считал свое жилище убогим и стеснялся всего, что выдавало его личную жизнь. Тем более, здесь не ждали гостей и, видимо, поспешно собирались.

Раковина в крошечной кухне забита немытой посудой, на веревке под потолком сушатся полотенца, спинку кресла в комнате прикрыл ситцевый халатик в линялых цветочках. По столу, дивану и полу разбросаны книги, бумаги, ноты и даже остатки еды.

— Это Санька делает вид, что усиленно готовится к экзаменам. Он учится в музыкальном училище и сидит в Москве, пока мы копаемся на даче. И видно, до позднего вечера работает в фонотеке… Прости, — вот чистое полотенце, — заметил Майкл мою свежевымытую физиономию.

В ванной, такой маленькой, что двоим просто не развернуться, были развешаны постиранные носки, какое-то белье, а из мыльницы нагло смотрел на меня крупный рыжий таракан, в то время как два его собрата помельче предпочли разбежаться.

Когда я вернулась в комнату, служившую гостиной, Майкл успел смахнуть со стола учебники и накрыть его кружевной пластиковой скатертью. Халатик жены он тоже куда-то сунул и церемонно пододвинул кресло: «Присаживайтесь, мадемуазель!»

Я плюхнулась на диван, далеко не новый, покрытый цветным ковром, и огляделась. Бог мой! Половину крошечной комнаты занимал кабинетный рояль, две стены — стеллажи с книгами, пластинками, нотными альбомами. Над роялем висели фотографии, оправленные в рамки. С одной смотрел хрестоматийно-известный композитор в белом пухлом парике, другая же запечатлела некоего отрока, поразительно похожего на господина в парике. Тот же поворот головы, упрямый взгляд, а главное — кудри! Только вместо войлочных буклей на плечи юноши падали темные блестящие локоны.

— Это Саня пошутил, — заметил мой взгляд Майкл. — Увеличил парадную фотографию: я как раз получил диплом на юношеском конкурсе скрипачей. Дело было еще в консерватории, до того, как я оттуда вылетел. Меня дразнили Бетховеном из-за волос, но бабушка — Анна Владимировна Бережковская была убеждена, что скрипачу надлежит иметь поэтическую шевелюру и пикантное имя Микки… Может, даже из-за волос и отдала меня в класс скрипки. Я-то мечтал о виолончели.

— А это отец? — кивнула я на маленькое, явно урезанное по краям фото, скромно темнеющее в соседстве с Бетховеном.

— Нет, Дикси. Это человек, сделавший меня… И музыкантом, и диссидентом, и, в общем, человеком. Мне жутко льстило, что из консерватории мы «вылетели» вместе — мастер с мировым именем и его сопливый «приспешник» (как меня называли в разгромной статье).

— Кем же были твои родители?

— К тому времени, как я «порочил звание комсомольца», ведя «разнузданную антисоветскую пропаганду», их уже давно не было на свете.

— Вообще-то я не сильна в вопросах родства. Но выходит, что моя мать, сыновья Клавдии и ты — какие-то братья?

— Верно схватила мысль, Дикси. А сейчас вообще увидишь картину целиком. — Он достал большой лист бумаги, с изображенным цветными фломастерами генеалогическим деревом.

На верхних ветках я сразу увидела двух птичек «Микки» и «Дикси», круглые лица которых были украшены длинным носом и синими глазами, соответственно.

— Вот и я. Прямо сирена получилась, хороший художник, Майкл.

— Не отвлекайся, зри в корень, Дикси. Я провозился пару вечеров, расчерчивая наше прошлое. Не все удалось восстановить, но главное определилось точно. Смотри: в самом низу Арсений Семенович Леваль-Бережковский, исследователь Севера, прославленный ученый, скончавшийся еще до революции, а посему сохранивший в стране победившего пролетариата свое доброе имя и даже надгробный памятник, сооруженный на средства Российской Академии наук (к нему-то нас и отправляет Клавдия). Ученый имел сына, Василия, ставшего генералом армии и произведшим на свет троих детей: Алексея — отца Клавдии, Маргариту — твою прабабушку, мать бабушки Сесиль, и Петра — моего деда. Судьбы детей сложились по-разному. Алексей — полковник царской армии, погиб в 1918 на фронтах гражданской войны, в то время, как его жена Вера Ивановна — уже сделавшая приличную вокальную карьеру, с семилетней дочерью Клавдией эмигрировала в Европу. Старшая, Маргарита, еще при царе вышла замуж за француза Телье, имевшего на Невском проспекте в Санкт-Петербурге знаменитый фотосалон. Синеглазая Маргарита настолько вдохновляла художественный пыл Жана Телье, что, став его фотомоделью, обеспечила мужу множество медалей на международных конкурсах (был даже представлен довольно смелый для тех лет снимок «Леда») и родила хорошенькую девочку, Сесиль. Семейство Телье покинуло Россию еще в 1910 в связи с тем, что Жан получил наследство скончавшегося отца. А трехлетняя Сесиль стала парижанкой, мечтая о том дне, когда появится на свет ее внучка Дикси.

Мой дед Петр Васильевич скончался в 45 лет, успев выпустить множество научных трудов об истории музыки и оставить своей жене — Анне Владимировне, неплохой, кстати, музыкантше, сына Семена. Уф! Трудно уложить историю 4-х поколений в десятиминутный доклад… Мужайся, Дикси, я подхожу к финалу.

Семен женился на Софье Гинзбург, а в 1951 году у них родился я. В тюремной больнице города Харькова. Отца моего арестовали в самом конце войны «за содействие фашистским захватчикам на оккупированных территориях». Это уже потом, посмертно реабилитированный Семен Петрович был признан партизаном, выполнявшим ответственное задание… Его расстреляли за три месяца до моего рождения… Мама, арестованная вместе с мужем, продержалась после его гибели и моего рождения не долго. В 25 лет она умерла от туберкулеза. С шестимесячного возраста Микки рос на руках Анны Владимировны, помешанной на желании воплотить в тщедушном, болезненном внуке все нереализованные мечты нашей загубленной генеалогической ветви: вырастить достойного человека и выдающегося музыканта… Видишь, какой груз я тяну с самого рождения — ну просто обречен стать великим… Ан, нет, Дикси! Это, наверно, у вас можно позволить себе роскошь быть честным и знаменитым одновременно. Я бредил музыкой, но стал диссидентом. Просто иного выбора у меня не было… Черт бы побрал эти танки на пражской площади в 68-м! Мы выпустили самодельную газету, в которой выражали протест по поводу «оккупации Чехословакии». Ох, и поднялся же шум! Вылетел я, как миленький, из святилища музыкального искусства и таскал клеймо «инакомыслящего врага народа» еще очень долго — до седых кудрей. Да, ладно — все в прошлом. Теперь я хожу в гражданских героях и признан как музыкант… Только об этом после… Ладно? — он поморщился, как от зубной боли.

— А почему мы никогда не знали друг о друге?

— Я-то слышал от бабушки много разных историй про тетю Клаву, в основном, о ее фантастическом замужестве и геройстве сыновей. Только это было для меня как-то очень далеко — в другой жизни. Как и живущая в Париже тетя Сесиль, порвавшая родственные связи с семейством из-за погибшего дяди Алексея, брошенного женой в революционной России, а также двоюродного брата Семена, оказавшегося врагом народа в той же стране… Да как они могли разобраться во всем этом… Дети баронов Штоффенов погибают от рук фашистов, а коммунист Семен Петрович Бережковский — шпионит на них… Я ведь и фамилию ношу бабушкину — Артемьев. Вроде, отрекся от родителей. В шестимесячном возрасте…

— Боже, как же у вас тут все сложно… Сплошные исторические аномалии… А ведь не случись этих передряг, возможно, мы бы с тобой, дорогой дядюшка, играли бы на семейных праздниках в прятки или дрались из-за рождественских подарков!

— Э, нет! Предупреждаю: я всегда оберегал бы и защищал тебя. Прост потому, что всю детскую жизнь был влюблен в Мальвину. Это кукла с голубыми волосами из очень популярной у нас сказки. Я же представлял, и даже рисовал, — огромные голубые глаза, а рядом себя — с длинным носом. Буратино… Ты ведь была в детстве куклой, Дикси?

— Да. Конфетным ребенком, как у нас говорят. И теперь понимаю, почему в пику моему отцу бабушка иногда звала меня Дашей. Ей хотелось зацепиться за что-то русское. И она предлагала совсем иное имя, когда я родилась.

— Дарья. Действительно красивое имя, и тебе подходит. — Майкл посмотрел на меня внимательно, словно прикидавшая разные имена.

— Только сейчас я мечтаю совсем о другом… — Я загадочно улыбнулась, значительно посмотрев ему в глаза, и даже положила руку на плечо, которое вздрогнуло и тут же отстранилось от меня как от ожога.

— Майкл, у тебя не остались еще крекеры и шпроты? В самолете у меня не было аппетита. Волновалась перед встречей с российской столицей и теперь умираю от голода.

— Не каждый день шпроты, голубушка. Это деликатес. Вот, кажется, «горбуша в собственном соку» и полбатона «Бородинского» хлеба. Почти не заплесневел. — Он принес из кухни баночку консервов и кусок очень темного хлеба с зеленоватыми пятнами по углам.

— Выглядит невероятно аппетитно, — сказала я, пожалев о своей просьбе.

— У вас же обожают сыр «Рокфор» и «Камамбер». И у нас тоже любят. И хлеб по тому же рецепту.

Хлеб оказался действительно вкусным, а кофе Майкл сварил отличный, навалив к нему полную вазочку варенья.

— Доедай пока я соберу все необходимое. — Он удалился в соседние апартаменты.

Я грустно, с ощущением чего-то неловкого, рассматривала комнату: бумажные обои с крупными букетами, хрустальные вазочки в серванте, подсвечник, сделанный из деревянного корня. Мирно тикали круглые часы на полке, прижавшись к альбомам выставки «Москва-Париж», по бежевому вытертому паласу деловито проследовали от двери к роялю два разномастных таракана — черный и рыжий. Нотные альбомы растрепанны, а корешки книг, составлявших собрания сочинений, основательно захватаны. Их не берегли — ими пользовались, обогащая свой внутренний мир.

Вот здесь они живут, любят друг друга, рожают детей, принимают гостей, празднуют. Сюда он спешит после своих концертов и называет это место «домом», скучая о нем на чужбине…

— Ну что, в путь? Тебе ничего не надо достать из вещей? Чемоданы остались в багажнике. В гостиницу заедем на обратном пути. — Майкл щеголял все в тех же джинсах и прихватил купленную в Вене спортивную сумку.

— Ого! Ты что, собираешься расплачиваться наличными с кладбищенской администрацией? — покосилась я на разбухшую сумку.

— Не проведешь. Я знаю, что чек, оставленный Клавдией на оплату содержания могил, у тебя. Меня заверили, что сумеют обналичить его через Госбанк.

Концерт на кладбище

До кладбища ехали довольно долго. По дороге я успела убедиться, что Москва — «город контрастов», где попадаются очень красивые районы и отдельные здания, соседствующие с какими-то заборами, фабриками, тюрьмами. И все очень грязно, неухожено. Будто хозяева сбежали давным-давно, предоставив власть нерадивой прислуге.

Мы остановились. Слева — ворота в кладбищенской стене, справа — деревянный сарай, торгующий цветами, а за ним клиника для рождения детей.

— Самый краткий путь от начала до конца, — кивнул Майкл на узенькую улочку, разделяющую «роддом» и кладбище. — Пойдем быстрее, пока контора не закрылась. Хорошо бы разделаться с формальными процедурами.

Мы поднялись в облупленный розовый домик в виде склепа, в котором расположилась местная дирекция. Майкл подергал двери в закрытые комнаты, потом скрылся куда-то и вернулся минут через десять с растерянным лицом.

— Я же договорился с директрисой, что мы прибудем завтра. Сегодня на месте только бухгалтер.

— Он-то нам и нужен.

Как раз в этот момент из-за обитой черным дерматином двери появился толстяк, придерживая поднятыми бровями, словно приклеившиеся ко лбу очки. Увидев меня, он сразу начал улыбаться. Очки упали на переносицу. Толстяк, тоже, кстати, в джинсах и пестром свитере, пригласил нас к себе и предложил присесть. Майкл поработал переводчиком, в результате чего мой чек был вручен бухгалтеру, официально зарегистрирован в каком-то гроссбухе и мы получили квитанцию о внесении денежного вклада. Она-то и должна была убедить господина Зипуша в том, что воля покойной выполнена.

Затем мы двинулись вглубь густо заросшего деревьями кладбища. Здесь так же, как и в Москве, абсолютно невозможно было сориентироваться, ни географически, ни эстетически. Старинные надгробия соседствовали с новыми, ухоженные с разрушенными, кресты со звездами, а рядом с мраморными урнами в руках коленопреклоненного ангела стояли консервные банки с увядшими букетиками и останки венков.

— Цветы не купили. Здесь можно заказать венок? — спохватилась я. — К тому же надо залезть в мой чемодан.

Мы вернулись к сараю с цветами, не порадовавшему нас выбором. Венки, сплетенные из еловых веток, были утыканы яркими бумажными или пластиковыми «розами». Я жалобно посмотрела на Майкла.

— Пойдем, я заметил бабку у входа. Они торгуют и для посетителей роддома и для кладбища. Смотри — прекрасные цветы!

У старушки, присевшей на ящик, торчал из клетчатой сумки целый ворох полевых васильков. Она явно оживилась, заметив нашу заинтересованность и встряхнула букетик, что-то затараторив по-русски.

— Говорит, сегодня утром собирала. Берем?

— Все, — я ткнула пальцем в сумку бабули и она достала еще два перевязанных ниткой пучка на выбор.

— Все, все! — круглым жестом показала я и полезла за деньгами.

— Дикси, это очень дешево, а свои франки тебе придется поменять в отеле. Они здесь не пойдут.

Он протянул старухе купюру в обмен на огромную охапку чудесных, полем и летним днем пахнущих цветов. Я погрузила лицо в букет. Старушка закивала и заулыбалась беззубым ртом, шамкая непонятные слова.

— Она говорит, что тебе только в васильках и жить — настоящая деревенская красавица.

Пока мы разбирались в происхождении русского, английского и французского названия этих цветов, Майкл вывел меня к высокому обелиску из черного мрамора с выбитой пространной надписью. Земля за чугунной витой оградой с морскими якорями в центральных овалах была посыпана светлым песком, в кольце для букета красовались две свежие гвоздики.

— Исторический памятник. Охраняется государством, — указал Майкл на табличку. — Вообще-то вчера здесь было несколько меньше признаков государственной заботы. Директриса постаралась. Слава Богу, спасибо всем, кто старается, по душе или в корысти, по страху или доброй воле… Спите спокойно, Арсений Семенович. Возможно, любимое вами Отечество все же выживет. А сейчас ваша неведомая праправнучка возложит цветы, а праправнук сыграет вам, как может.

Я положила на черный камень свой летний букет, а Майкл, присев на корточки, стал рыться в сумке. Наконец, на свет была извлечена блеснувшая темным глянцем скрипка, осмотрена, приложена к плечу. Взлетел и замер в раздумье смычок.

— А что сыграть?

Я пожала плечами, обескураженная сюрпризом.

— Ну, ладно! — Майкл привычно тряхнул несуществующими кудрями и с налету тронул струны смычком. А потом нежно повел им, едва касаясь и сдвинув брови, словно это влияло на звук.

Мои детские бренчания на фортепиано не оставили ничего, кроме нескольких имен композиторов, соседствующих в памяти с воспоминаниями о не слишком увлекательных уроках. Последующие годы мало прибавили к моему музыкальному образованию. Названия популярных опер, личное знакомство с модными певцами и композиторами, несколько посещений симфонических концертов — вот, пожалуй, и все, чем я могла бы похвастаться. Мне вряд ли удалось бы отличить виртуоза от выпускника музыкальной школы, но здесь — в подвижной полутени старых деревьев, у насупленного молчаливого обелиска, творилось что-то невероятное. Скрипка Майкла жила своей, особой, надрывающей душу жизнью.

«Ave, Maria»! Мне всегда хотелось плакать от этих звуков, посланных в вышину или льющихся с неба — не разберешь… Но в такие моменты ощущаешь себя причастным к Вечности, крошечным, но очень важным ее составляющим. Не какой-то там «формой существования белковых тел». Любимым детищем. И прекрасным. Я засмотрелась на Майкла. Дорогой мой Микки, не зря охраняла бабушка твою мальчишескую жизнь от дворовых футболов, ребяческого резвого пустозвонства — ты стал великолепен, маленький затворник!

Звуки смолкли и посыпались аплодисменты. У нашей оградки собралось человек десять случайных посетителей, среди которых была и краснолицая уборщица с каким-то ведьминым помелом, и пьяненький бродяжка, и знакомый нам бухгалтер. «Еще, еще!» — завопил пьяненький. А бухгалтер вежливо вопросил: «Господин Артемьев, будьте любезны… Огласите… так сказать, обитель скорбных теней своим высоким искусством». (Это мне так показалось по выражению его круглого, светло улыбающегося лица.)

Майкл не упирался. Сыграл что-то очень печальное, плачущее, скорбно-прекрасное, и кивнул мне:

— Это известный русский, вернее, советский композитор Шостакович. Музыка к кинофильму «Овод». А напоследок — оптимизм! Развернувшись к монументу, он произнес:

— Когда вы были юнгой, дорогой капитан, вам не пришлось лазать на реи под эту музыку, вдыхать солоноватый воздух странствий, напоенный этими звуками. Но ведь музыка вечна. А значит, вы слышали ее своим храбрым сердцем, она звала и вдохновляла вас, уважаемый юнга Арсений Семенович.

Все это Майкл сказал для капитана и меня, по-английски, но скрипку держал наготове, и «публика» не расходилась. Тогда он объявил: «Дунаевский. Увертюра к кинофильму „Дети капитана Гранта“».

От свежего порыва этой дерзкой, рвущейся в неведомые дали к простору и счастью музыки, у меня по спине побежали мурашки. Так реагирует моя кожа, когда душа прикасается к чему-то настоящему. То же, вероятно, чувствовали и другие. Уборщица прослезилась, горестно опершись на метлу, а когда Майкл оторвал от струн смычок и быстро поклонился, тряхнув «кудрями», грянули аплодисменты.

Около нас собралась приличная толпа, не желавшая расходиться.

— Прошу прощения, я спешу. У нас еще один визит. — Майкл спрятал инструмент и, подхватив меня под руку, быстро увел в лабиринт тенистых аллей.

— А это — предок барона фон Штоффена. — Советник по вопросам градостроительства при господине Лефорте. Замок Вальдбрунн на его капиталы построен, да и по его проекту. Он нам Белую башню наследовал, а мы ему — шиш!

— Майкл, я опять забыла про свой чемодан. Тащи его сюда, только не урони. Уже в аэропорте намучилась — оформляла как особо ценный груз.

— Так провозят бомбы.

— Тащи, тащи. Пора устроить фейерверк.

Я присела на каменную скамеечку у роскошного, но сильно обветшалого надгробия, изображавшего открытую книгу, где по мраморным страницам было что-то начертано готическим шрифтом. Из-под книги виднелся каменный свиток с планом и часть какого-то инструмента, очевидно, астролябии. Кружевная вязь букв на большой плите почти стерлась и я нагнулась, чтобы разобрать даты. Ого! 1663–1718. Прекрасная карьера для сорока пяти лет!

Майкл вернулся с чемоданом, нарочито изображая утомление. Я-то знаю точно — всего двадцать килограмм весил бронзовый венок, заказанный мной в художественной мастерской Перлашез. На обвивающей лавры ленте выгравированы наши с Майклом имена и цитата из Библии. Что-то о вечной памяти и вечном покое.

— Здорово! Вот куда идет наше общее наследство. Этот веночек стоит, наверно, целое состояние.

— Неужели я выгляжу нищенкой?

— Ах, Дикси, правда, твой сувенир очень подходит к надгробию… Но ведь его стащат. Придется приковать цепью.

— Как это стащат? Украдут? С кладбища?

— Милая, милая моя! Покоящемуся здесь господину, к несчастью, так и не удалось внедрить немецкую щепетильность в душу русского народа.

— Ведь он прожил всего совсем не много! А если бы дотянул до восьмидесяти… как знать!

— Шустрый парень! Наверняка, начал с восемнадцати. Хотелось бы пожать его крепкую руку: прибыть в Россию с почти что нравственной миссией. Строить каменные дома вместо курных изб… Спасибо, брат, отличный пример. Мы с Дикси не дадим погибнуть твоему лютиковому имению. Не распродадим, не спалим, не превратим в пристанище разврата, не бросим на растерзание взбунтовавшихся плебеев, если в Австрии случится коммунистический переворот.

— Будем отстреливаться. Я, кажется, приметила там пушку с горой во-от таких ядер.

Майкл вдруг обнял меня, но тут же отпустил. Не успело мое сердце рухнуть в пятки, а его спина уже удалялась по аллее, ведущей к выходу.

На даче

В гостиницу мы заезжать не стали — ведь на даче у праздничного стола ждала нас хозяйка — Натали, специалист по черной металлургии. Эта профессия прозвучала применительно к женщине, жене музыканта, так ужасно, что Майкл, заметив мое выражение лица, поспешил объяснить:

— Она проработала несколько лет в Министерстве черной металлургии, а потом ушла в детский сад, — надо же было Сашку растить. Так и осталась. Заместитель заведующей.

Я уже целый день в России, но запутываюсь все больше и больше. Собственно, меня ничего не интересует, кроме выполненной, слава Богу, миссии и Майкла с его семейством. Лучше бы, конечно, без семейства. Но все же я научилась не удивляться. Например, «дачному поселку» в пригороде Москвы. Где на маленьких участках догнивали деревянные дома послевоенной застройки с туалетами в виде… Ну, в общем, при том бароне, что работал у Лефорта, наверно, уже было что-то более цивилизованное.

Но цвела сирень и жасмин, буйствовали кусты пионов, а стол, выставленный под яблони, ломился от еды, будто меня и впрямь принимало семейство баронов в своем венском поместье. При этом — никакого светского этикета — сплошное радушие и свобода общения.

Наташа, Натали… Ах, как бы мне хотелось, чтобы ты выглядела похуже. Мой зоркий женский глаз уловил небольшие переборы в косметике, чересчур нарядный для садового приема фасон крепдешинового платья и не слишком ухоженные ноги в открытых туфлях. Но ямочки на щеках! Губки бантиком, чудная, детская улыбка и соблазнительная пропорциональность невысокой, подвижной фигурки.

Она радушно щебетала, заставляя мужа переводить, пододвигала мне блюда, прося отведать. Немыслимо — ведь все это приготовила она сама! А еще убрала в домике, сделала прическу и, наверно, уже налету успела мазнуть короткие ногти перламутровым лаком. Мне захотелось сделать этой женщине что-то приятное и я достала коробочку «Коко Шанель» и браслет с чеканными эмблемами парижских достопримечательностей. Интересно, я не думала о ней, покупая эту вещь, а любимые духи взяла на всякий случай, но теперь радовалась, глядя, как русская женщина ахала над моими незатейливыми подарками.

— А у вас, Натали, замечательный муж. Он, наверно, рассказывал про наши приключения… Это чудо, что мы оказались родственниками.

— Муж хороший, — она погладила рыжую голову и на мгновение прижалась к сидящему рядом Майклу. И он нежно поцеловал ее в щеку. — Миша просто замечательный. Он очень талантливый и очень скромный.

— Я не буду переводить: жена меня хвалит. (Так раньше дублировали у нас иностранное кино: «беседуют» или «ссорятся» в то время, как на экране проходил огромный диалог.) Наташа добрая и мужественная женщина. Чтобы иметь семью, наша женщина должна быть сильной и жертвенной, — он посмотрел на жену и что-то сказал ей с улыбкой. Посмотрел преданно и ласково. Майкл гордился своей Натали. Я, наверно, заметно взгрустнула от вида семейных радостей, и чуткий Артемьев тут же изменил тон. — У нас есть такой анекдот: к русскому приходит в гости иностранец и восхищается: «У вас прекрасная горничная — дом в полном порядке». Они выходят в сад: «У вас отличный садовник», — говорит гость. Садятся за стол и гость не удерживается от комплимента: «Великолепный повар!». Да что вы, — вздыхает хозяин, — это все моя жена. Я любезно засмеялась над этой жуткой шуткой, а Майкл что-то сказал Натали. Та тоже засмеялась и зашептала мужу на ухо, касаясь его губами. Он стал возражать.

Солнце садилось и появились надоедливые комары. Майкл вынес из дома шерстяную кофту, набросил на плечи жены, задержав руки и слегка поглаживая плечи:

— Наташа хочет спеть русскую старинную песню. Но не решается. Знаете, Дикси, она действительно неплохо поет. Врожденный слух. Иначе бы я не позволил ей и рта открыть.

Он подбодрил жену и та запела что-то очень печальное, старательно выводя мелодию слабеньким, но приятным голоском. На втором куплете Майкл поддержал и они стали петь в два голоса — тихо, слаженно и очень грустно.

«Извела меня кручина, подколодная змея…»- перевел Майкл и объяснил: одинокая крестьянка грустит в избе, за окном воет ветер. А змея — это ревность, гложущая ее сердце.

— Не весело, — заметила я коротко, заподозрив намек в словах кузена. — Но очень, очень музыкально.

Они потом немного поспорили и спели еще один романс — бурный, страстный. Это были знаменитые «Очи черные».

Мне показалось, что если я исчезну, супруги Артемьевы и не заметят, будут сидеть здесь под темнеющей сиренью в обнимку и петь свои полные тоскующей страсти песни. Я поднялась, объясняя, что уже поздно и пора возвращаться в отель.

Майкл недоуменно посмотрел на меня:

— Что ты, Дикси? Я же немного выпил, за руль сесть не могу, телефона тут нет, такси тоже. У тебя безвыходное положение — ты примешь наше предложение переночевать здесь. Тем более, Наташа заранее устроила тебе лучшее место на веранде. — Он вдруг усмехнулся. — Вместо душа могу предложить ведро холодной воды, а санузел в конце сада. Ты что? Хлебни нашей местной экзотики, раз уж отважилась посетить Россию, да к тому же имеешь туземных родственников. Будет, чем пугать парижских снобов.

— Перестань. Мне приходилось жить в индийских джунглях. А там еще были кобры и скорпионы.

«И очень горячий любовник», — хотела добавить я, но постеснялась Наташи, которая все равно ничего не понимала.

Потом мы долго сидели в полутемной комнате под оранжевым абажуром над круглым столом. В углу белела деревенская печь, а по стенам висели букеты сухих трав. Наташа показывала старые фотографии, где был представлен сын Саша, удравший в Москву, чтобы не мешать приему иностранки, а также Микки в коротеньких штанах, со скрипочкой и светлыми локонами на белом, отороченном кружевом, воротнике.

— Эту курточку мне бабушка из своего бархатного платья перешила. И воротничок крючком обвязывала. А я плакал и сопротивлялся, потому что боялся быть похожим на девочку. Ой, как ненавидел я тогда эти кудряшки. Даже кусок ножницами выстриг и был выпорот.

— Тебя били? — спросила я просто так, чтобы не выдать, как мне понравился этот восьмилетний Паганини с голыми коленями над белыми гольфами, а еще то, что его костюм перешит из платья бабушки, как, наверняка, бархатный пиджачок того, испанского «тореадора».

Наташа что-то грустно сказала, обращаясь ко мне.

— Неужели мы и вправду сможем жить в Австрии, да еще в собственном доме? — плаксивым тоном дословно «продублировал» Майкл, и добавил: — Натали нам завидует.

— Наташа, мы постараемся не упустить законного везения. Ведь мы не такие уж плохие, чтобы не заманить жар-птицу, — дипломатично успокоила я.

— Бывшие «совки» не верят в жар-птицу. И в лояльность своего законодательства относительно изменяющих Родине лиц, — объяснил Майкл жестко.

Наташа прижалась к мужу и стала успокаивать его, называя «Мишенька». А потом они разом засмеялись.

— Мы решили, что сделаем Сашу народным депутатом, он введет в законодательство титул барона и узаконит наше владение титулом и родовым поместьем. — Фу, я устал «дублировать». Да и гостья наверняка хочет спать. — Положил конец нашим затянувшимся посиделкам Майкл.

Меня ждала чистенькая скрипучая постель у деревянной стенки, граничащей со спальней. Звенели комары. Ужасно хотелось спать, но на душе было смутно и тревожно. Найти, что ли, в шкафу оставшееся вино и надраться? Я нащупала в сумке таблетку снотворного и не запивая, проглотила. Как хорошо, что привыкла таскать эту пакость с собой, как и кое-что другое, увы, здесь совсем не нужное.

За стеной тихо шептались. Я прислушалась. Чужой язык, совсем чужой. А интонации знакомые. Короткая переброска фразами, смешок. Еще — разливистей и призывней. Мычание и долгая пауза. Пауза поцелуя. Скрипнула кровать, женский голос ойкнул. Затихли и снова зашептались. Голос Майкла сказал что-то властно, по-мужски, Наташи проворковал нечто нежное, прерываемое хохотком. Разом взвизгнули все пружины в матрасе и понеслось! Кровать скрипела все громче, отчаяннее, не заглушая короткие стоны. «Миша, Мишенька», — почти вскрикнула Наташа. Что-то стеклянное свалилось на пол, потекла вода и все стихло.

Мое сердце колотилось в каждой клеточке тела, даже в кончиках пальцев, которыми я зажала уши. Не помню, чтобы когда-нибудь эротика производила на меня большее впечатление. Эх, Рута! Я села в кровати, нащупывая ногами туфли — тело пылало, хотелось в сад, окунуть лицо в бочку с водой, бежать босиком по колкому гравию… За окном прошуршали шаги. Я увидела огонек спички, на секунду осветивший знакомый профиль. И снова потемнело, а потом из черноты, в которую я вглядывалась до боли в глазах, выступила прозрачная, беззвездная синева, светлеющая к горизонту, а на ее фоне силуэт Майкла. Он курил, прислонившись спиной к дереву с задранным к небу лицом — к единственной белевшей на нем низкой звезде. Наверно, такой же голый, как тогда на балконе Чак, и такой же победный. Неужели это осанка всех самцов после удачной схватки? Майкл, Микки… Что же мне надо от тебя, Мишенька?

Он на миг исчез и вновь появился — в руке смычок, к подбородку прильнула скрипка. Я сжалась в комок, узнав мелодию. Второй раз за сегодняшний день мне хотелось плакать. Увы, я уже давно не умела делать этого, и потому сердце разрывалось о боли — Майкл играл «Травиату», — ее главную, прощальную тему. Выть, я же могла выть! Обняв плечи руками, я раскачивалась на кровати, тихонько подвывая скрипке, и проклиная застрявшие в горле, не желающие проливаться слезы…

Чао, Микки!

Утром у всех были виноватые лица. Потому что над городом и окрестностями нависли плотные, непроницаемые, накрапывающие дождем тучи. Мы пили кофе в комнате, обсуждая культурную программу на предстоящий день. Вернее, обсуждали супруги Артемьевы, а я помалкивала, не требуя перевода.

— Где же ваша собака? Майкл говорил, что у вас живет симпатичный спаниель. Мне показалось, что ночью под верандой кто-то скулил, — попыталась я переменить тему.

— Эмма все лето живет у родителей Наташи в деревне. Никто не скулил — это я играл на скрипке, — коротко отрезал Майкл, даже не став переводить жене наш многозначительный диалог.

На прощание мы обнялись.

— Спасибо, Наташа, все было великолепно. Обязательно увидимся… Надеюсь, встретимся у нас, в Вальдбрунне, — сказала я, целуя госпожу Артемьеву в щеку.

Еще вчера днем я была убеждена, что немедля приглашу их в Париж, в свою заново отделанную квартиру. Черта с два! Не видать вам, дорогой кузен, моей голубой «королевской» спальни!

— Что, нескладно вчера вышло? — спросил меня Майкл, когда мы выехали на шоссе. Не глядя и будто вскользь.

— Нормально. У вас хорошая семья.

— Ты точно знаешь, что номер забронирован в «Доме туриста»?

— Я улетаю домой. Сейчас же. Вспомнила о важном деле.

— Хорошо, — сразу согласился Майкл и круто развернул машину.

Мы молчали всю дорогу. А это очень длинный путь — по шоссе вокруг Москвы. Наверно, мы проехали Бельгию, Голландию и Люксембург, вместе взятые. Майкл внимательно смотрел вперед, а я сочиняла обидную фразу. Чтобы сразу стало ясно, что он в подметки не годится моим дружкам, что я ни капли не поверила его трепу в Гринцинге про обреченность любить, что мне вовсе не было весело болтаться в мокрой резиновой лодке и подыгрывать его школьным шуточкам… Что весь этот месяц я прожила монашкой просто из лени. А его скрипка… его скрипка… А его скрипка хороша для семейных дуэтов. Может, и для концертов, только я в этом ни бельмеса не смыслю…

…Мне пришлось купить билет на брюссельский рейс, потому что он вылетал прямо через полчаса и я решительно направилась к уже опустевшей стойке билетного контроля.

— Подожди! — Майкл схватил меня за плечи, оттаскивая в сторону от удивленной контролерши, и развернул к себе лицом. Но сказать ничего не мог, только губы дрожали, а в глазах металось отчаяние. Он разжал руки и пробормотал, словно диктуя себе смертный приговор: — Богатая, красивая, нежная… Такая нужная и такая чужая…

— А ты — талантливый и сильный. Безжалостный и счастливый. — Я повернулась, чтобы уйти.

— Дикси! Не сильный и очень несчастный, — прошептал его голос мне в спину. Но это было уже в прошлом. Изящно и уверенно Дикси Девизо удалялась в аэропортовские недра, к другой, теперь уж я точно знала, — к совсем другой жизни.

3

Хризантемы Рут еще стояли как ни в чем не бывало, а в жизни Д. Д. сменилась целая эпоха. Она в сердцах пнула ногой освобожденный от бремени бронзового венка чемодан и, не разбираясь, сунула в шкаф тщательно подобранные для поездки в Москву вещи. Платьица и белье, которыми намеревалась смущать Майкла: темный костюм для визита на кладбище, гипюровое вечернее платье для театра, туристические брючки и пуловеры и, конечно, небрежно-элегантный пеньюар, крайне необходимый в непредвиденных обстоятельствах.

«Что произошло с тобой, Дикси? Примчалась домой через Брюссель, будто удрала от Интерпола? В глазах — сплошное презрение и патлы торчат как после плохой „химии“, — тусклое жеванное мочало. Что напугало тебя, бесшабашная искательница приключений?» — недоумевала она, рассматривая свое отражение в высоком зеркале холла. Из глубины замутненного временем стекла, видавшего еще юную хохотушку Сесиль, смотрела усталая, рассерженная дама неопределенного возраста (это когда дают меньше, чем на самом деле, но больше, чем хотелось бы). Костюм в «гусиную лапку», классифицированный Майклом как «клетчатый голубой». Сизый, дорогой мой, сизый. А блузку — этого легонького кусочка перламутрового шелка, — ты, брат мой, вообще не заметил, поскольку представляет она практически одно декольте. И загорелую шею с тяжелой серебряной цепью, убегающей в «соблазнительную ложбинку» (как обычно выражаются беллетристы) — упустил из виду. «Соблазнительную»! — Дикси собралась саркастически расхохотаться, но буквально скорчилась от спазмов жалости к себе: «Здорово же провели тебя, дуру!»

Рут сразу подняла трубку, очевидно, придерживая ее подбородком и облизывая пальцы:

— Ты уже в Париже?! Что стряслось? — Она перестала слизывать крем. Где-то в глубине ее дома пел Джо Дассен.

— Что у тебя там происходит?

— Делаю торт с банановым суфле. У нас вечером гости и, конечно, потребуют мое коронное блюдо.

— Меню ты правильно рассчитала. А вот со мной ошиблась. Кроме демократии, Кремля и описанных тобой факторов, в России есть секс и тараканы. Причем, их-то как раз больше всего. Тараканы мирно сосуществуют с людьми, имеющими библиотеку, роль и портрет Баха, а люди постоянно трахаются. Причем, не стесняясь гостей.

— Дикси, может, мне заехать? — Рут испугалась, уловив истерический звон в голосе подруги.

— Не надо. Я валюсь с ног от усталости. Постарела на десять лет. Как там у Александра Пушкина: «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей». Ладно, пока. Корми гостей.

Опустив трубку Дикси решительно направилась к бару, но телефон тут же зазвонил вновь. По-видимому, Рут не на шутку обеспокоили бредовые заявления вернувшейся из Москвы путешественницы.

— Перестань паниковать. Все нормально, — заверила ее Дикси, откупоривая бутылку виски. — Не забудь полить суфле ликером. Я все вспомнила, это из «Евгения Онегина».«…И тем ее вернее губим средь обольстительных цепей». Правильно? По-моему, отличный перевод и очень точная мысль: чем меньше любим, тем больше нравимся! Это как раз про легковерных идиоток…

— Дикси? Ты готовишь новую роль? — в трубке звучал незнакомый мужской голос.

— Простите?!

— Не узнаешь? Еще бы — лет пятнадцать протикало. А это помнишь… — хриповатый голос напел шлягер из «Берега мечты».

— Ал?!.. Не может быть! Ты где? Фу, как я хочу тебя видеть! — прошептала Дикси севшим от волнения голосом

— Послушай, детка, заехать сейчас не смогу — в страшном закруте. Я в Париже. У меня катастрофа, нужна твоя помощь. Не отказывай другу — график горит!

Опустившись с бокалом виски на пол у телефона Дикси минут десять слушала историю Ала и в конце концов сказала: «Да».

После серии средненьких ролей «белокурого бестии», покоряющего пустыни, дебри, прерии, лошадей, женщин, сердца мирных жителей и воинственных дикарей, Алан Герт почувствовал позывы к «большому кино». Ему удалось найти продюсера для первого проблемного фильма, явно претендовавшего на элитарного зрителя. «Голодный холод» (или «Холодный голод») Алана Герта с треском провалился. Ехидно писали о том, что незадачливый режиссер застрял меж двух стульев — коммерческого плебейского вкуса и вымученной претенциозности, метя в номинацию «самый серьезный фильм года». В фильме, поднимающим проблемы расовых конфликтов, присутствовали индейские гетто, палестинские беженцы, арабские террористы, пухнущие от голода чернокожие дети и все то, что должно было, по убеждению Ала, заставить человечество схватиться за голову и взвыть от отчаяния. «Славный малый Герт» и в режиссуре остался прекраснодушным и не слишком мудреным «ковбоем». Хотя изо всех сил метил в интеллектуалы.

Потом появились еще две ленты полудокументального плана, снятые в паре с хорошим документалистом. Их заметили, похвалили, поощрили какими-то призами и Алан воспрял. Теперь он снимал самостоятельно трехчасовой фильм о Второй мировой войне, исходя из новых представлений о русско-американском союзничестве. Было в нем и французское Сопротивление, и концлагеря и советские воины, гибнущие за Сталина.

Алан сгорал от нетерпения завершить последние части и был уверен, что на этот раз его фильм получит заслуженные лавры. Здесь, в Париже, среди прочих французских «хвостиков» он должен был доснять прощание русского офицера с женой.

В роли Аси снялась русская актриса, но для поездки в Париж ее виза почему-то задерживалась. И тут Алан вспомнил о Дикси: чем черт не шутит! Русская актриса Алферова сразу напомнила ему давнюю подружку, отлично сыгравшую в «Береге мечты». Правда, карьера «дикарки» не сложилась, но Ал пару раз видел Дикси в эпизодах и убедился, что она могла бы стать первоклассной актрисой, если бы, допустим, Старик Умберто не передумал снимать продолжение своей жизнеутверждающей притчи. Увы, прошло не мало лет, для иных женщин весьма губительных.

«Какова теперь пылкая синеглазка? Поговаривали про нее всякое», думал Алан, отыскивая парижский телефон мадмуазель Девизо.

На третий день он, наконец, застал Дикси дома. Тороплив изложил свои проблемы, не упустив возможность прихвастнуть, и получил согласие.

Повесив трубку, Ал даже присвистнул — так тревожно сжалось у него сердце. Завтра он увидит ее и, возможно, пожалеет об этой встрече. Тот месяц в джунглях стал едва ли не лучшим временем в жизни Герта: блистательное начало актерской карьеры, сказочная партнерша, сочетающая полнейшую невинность и страстную готовность постичь все премудрости греха. Впрочем, тогда у них это был совсем и не грех, а святейшая мудрость матери-природы… Да, много воды утекло и, наверно, не стоило омрачать печальными впечатлениями чудесные воспоминания юности.

В шесть утра он подкатил к ее подъезду и вышел навстречу выпорхнувшей из подъезда пышноволосой блондинке.

Они обнялись, а рассмотрев друг друга, хмыкнули, — раннее утро не лучшее время для встречи через прорву лет.

— Ты еще хоть куда, детка! — слишком горячо для натурального восторга воскликнул Ал. И отметил про себя: «увы, увы…»

— А ты стал еще «рекламней». Только жвачкам и сигаретам придется отдохнуть. Мистер Герт может снизойти лишь… — Дикси окинула взглядом поджарую фигуру пятидесятилетнего «ковбоя», его жесткие, выгоревшие под солнцем медвежьи патлы, веселый кураж в голубых, прищуренных глазах: — Для выборной кампании в президенты!

— Эх, Дикси! — Ал распахнул перед ней дверцу пижонского автомобиля. — Не той власти я стражду… не той! В большое кино прорываюсь. Такие глубины копаю! Фильм запустил совместно с русскими. О Второй мировой — грандиозный замах! Минимум, Золотая пальмовая ветвь. Команда первоклассная. Героиня — сплошной разрыв сердца. Вот погляди. — Он бросил на ее колени пакет с фотографиями. — Как, похожа?

— Поразительно! Такое впечатление, что я вижу родную сестру или собственные забытые фотопробы…

— Русская. Потрясающее сходство! Я подписал с ней контракт в Москве. На площадке все в боевой готовности. И тут — задержка с визой. Представляешь, какие бабки летят в трубу? Ну, прямо озверел! А потом схватился за голову: ведь есть же Дикси! Буду снимать Асю со спины: ты бежишь за вагоном, машешь платком. Шум, гам — сойдет…

— Сойдет… — не удержала вздох Дикси.

— Но ведь хотелось крупный план! Слезы, синие глаза в мокрых ресницах, полные ужасного предчувствия…Они, эти двое, больше не увидятся. Сергей погибнет на фронте и Ася (она его безумно любит) это чувствует. Да ты все поймешь… Сергея играет американец — Джон Бредбери. Типичный русак…

— Боюсь… я давно не снималась… И настроение поганое… Ты… Ты ведь все про меня знаешь?

— Плюнуть и растереть. Порнуху забывают быстрее, чем «Унесенных ветром». — Ал подмигнул Дикси и подбадривающе сжал ее локоть. Сейчас он точно знал, что будет снимать эпизод в первоначальном варианте: с долгой панорамой и крупным планом. Дикси уже не та, но именно такой — погасшей, едва сдерживающей отчаяние, ему нужна сейчас обезумевшая от горя Ася.

4

На съемочной площадке, несмотря на ранний час, кипела работа. У старательно замусоренной платформы стоял пригнанный из депо состав археологической ветхости в «гриме» славянских надписей. Толклись у своих приборов осветители, ассистенты давали последние указания массовке, обряженной в соответствии с исторической достоверностью в тряпье беженцев украинской национальности.

Поставив ногу в армейском сапоге на нижнюю ступеньку вагона, грустил высокий «русский офицер», покусывая травинку. Он явно входил в образ.

Костюмерша испуганно ахнула, услышав парижскую речь Дикси и все время потом кудахтала о невероятном сходстве дублерши с мадам Ириной. Гладко причесанная, с тугим пучком на затылке, в костюме из штапеля в белый горох и туфлях на толстых каблуках, Дикси с непривычным для нее волнением ждала команды. В голове все смешалось — бред какой-то: она снимается у Алана Герта! Возможно, что-то подобное Дикси воображала тысячу раз, мечтая взять реванш у растоптавшей ее судьбы. И теперь, когда чудо и в самом деле явилось, хотелось бежать, спрятаться, исчезнуть.

— Дик! — Окликнул Ал вышедшую из костюмерного фургончика «Асю». — Я всегда знал: ты должна была стать звездой. Жаль, что не вышло…

— Жаль… — Она улыбнулась одними губами. — Многое не вышло. Только не советуй утопиться в море слез. Я давно разучилась плакать…

Алан задумчиво посмотрел на ее сжатые губы, на какие-то застенчивые ноги в белых хлопчатобумажных носочках и скомандовал:

— Пора! — Фраза о неудавшейся актерской карьере была брошена не зря: теперь она либо окаменеет, либо взорвется… Подозвав «Сергея», Алан представил ему Дикси. Тот изумленно посмотрел на режиссера.

— Ты не ослышался, Джон, это не Ира. Мадемуазель Девизо француженка. Я же говорил, что у меня не бывает безвыходных ситуаций. Не сомневаюсь, Дикси отлично справится… Значит так: эпизод без текста, будет идти под фонограмму вокзальных шумов — крики, гудки, толпы беженцев — война. Немцы наступают. Вон там написано по-русски (он кивнул на фанерную выгородку, изображающую вокзальное строение), что это город Киев. Сергей уезжает на фронт. Вы много страдали, и совсем недавно поженились. Два не очень молодых человека наконец нашли друг друга и теперь должны расстаться. Он шепчет: «Я вернусь, я обязательно вернусь». Но она знает, что видит его в последний раз. Чутье любящего сердца… Поезд гудит, трогается, они не могут оторваться друг от друга, просто стоят, держатся за руки и смотрят.

Поезд набирает скорость — они расходятся, как льдины в океане. Понимаете, — здесь перекличка символов: те разводящиеся мосты в Питере, ваши руки, уходящий состав, уходящая жизнь… Ася остается в толпе, Сергей вспрыгивает на подножку последнего вагона. В кулаке зажат ее шарфик. Ты, Дикси, еще долго бежишь за поездом и остаешься одна. Все… Понятно?

— Может, прогоним без камеры? — предложил «Сергей», с сомнением глянув на партнершу.

— Некогда, ребята, у меня до вечера три ответственных эпизода. Давайте, сосредоточимся, соберемся! Вы же профессионалы… Да посмотрите друг на друга! Вспомните своих возлюбленных! Сейчас, на этом месте, война убьет вашу любовь!

Алан поправил фуражку «Сергея» и зашагал к камере.

Актеры стали в меловой круг, отмечавший начальный «кадр».

— Начали!

Хлопушка, фонограмма. Сзади рванулась массовка, с воплями осаждая поезд; истошным басом заревел паровоз, Сергей и Ася взялись за руки.

— Стоп. Все на место! — Рявкнул в мегафон Алан. — Массовка! Мы что здесь — снимаем Версаль? Вы спасаетесь из осажденного города, вас гонит ужас! Толкайте их, сметайте, топчите, а не обходить за метр, как английскую королеву. Ясно? Тогда вперед!

И снова все рванулись к поезду, теперь уже так и норовя затолкать героев под колеса. Они с ужасом вцепились друг в друга. Сергей прикрывал телом Асю от «беженцев», но их сорвало с места и понесло в толпе, волокущей тюки и чемоданы. Люди яростно осаждали переполненный состав, причитали бабы, бородатые мужики пытались втиснуть в окна какие-то сундуки, посыпалось разбитое стекло, заплакал ребенок. Дикси прижалась к партнеру, пряча лицо на его груди. Капитанская фуражка «Сергея» напомнила вдруг ту, московскую, продававшуюся у пацанов на Ленгорах, а это прощальное объятие вернуло ее в Шереметьево, где никакого объятия не было, а лишь остался стоять, опустив ослабевшие руки, брошенный ею навсегда Микки.

— Не уезжай! — Взмолилась Дикси в жесткий погон. — Ведь я сумела… Я сумела полюбить тебя!

Паровоз истошно взвыл, заглушая ее голос. С лязгом дернувшись, поползли мимо вагоны. Сергей оторвал от своего кителя руки жены и его торопливые жадные поцелуи покрыли запрокинутое лицо женщины.

— Не уезжай! Это судьба… Ты — моя судьба, Микки!

Сергей пятился, боясь отстать от поезда и не в силах выпустить руки жены. Они двигались вместе, не отрывая друг от друга испуганных глаз… Предпоследний вагон, последний. Сорвав с шеи косынку, Дикси вложила ее в ладонь русского офицера. Она чувствовала, что задыхается, тонет и этот синий шелк, этот прощальный взгляд Сергея — последняя ниточка, связывающая ее с жизнью… И вот она порвалась — пальцы Дикси выпустили кончик платка. Догнав последний вагон, офицер впрыгнул на ступеньку. Дикси рванулась вслед, пробиваясь среди вопящих людей, а поезд набирал ход, унося любимого. Она не могла больше сделать и шага, сжатая со всех сторон обезумевшей толпой, а над головами, над криками, над ужасом этой смятенной войной жизни, мелькал поднятый Сергеем платочек — крохотный флажок цвета ее глаз.

По щекам Дикси катились слезы, она утирала их тыльной стороной ладони, не отрывая взгляда от удаляющейся синей точки и продолжала беззвучно молить:

— Ты нужен мне, Микки…

Софиты погасли и только тут она увидела уставившуюся ей в лицо камеру, а за ней счастливого Ала.

— Потрясающие слезы! Кабирия в финальной сцене. Молодчина! — Он кинул Дикси смятый носовой платок. — И знаешь, девочка, я, оказывается, впервые видел, как ты плачешь… Это, скажу тебе, что-то особенное.

— Специальный трюк для старого друга, — вытащив шпильки, она мотнула головой. Взгляд Ала остановился на рассыпавшихся солнечных волосах. Какая-то растерянность, может, явившиеся не кстати воспоминание о жарких днях под южным солнцем, застыла в дерзких голубых глазах. И тут же растаяла:

— И на кой черт я связался с русскими, надо было сразу приглашать тебя.

— Спасибо, Ал. Это достойный финал нашей лавстори.

— Я позвоню сразу, как освобожусь, детка. Посидим в ресторанчике, поделимся планами. И ты мне шепнешь между прочим, что за тип этот Микки?

— Микки?… — Губы Дикси дрогнули и черные тени метнулись в глубине зрачков — призраки не утихающей боли. Она улыбнулась: — Пустяки! Считай, я сбрендила от Микки Рурка, — чмокнув Ала в щеку, она быстро зашагала проч.

ЗАПИСКИ Д. Д

Бывает и так

Я здорово поработала, а день только начинался!

Мою лазурную спальню заливало яркое утреннее солнце. Я задернула шторы и с удовольствием погрузилась в голубой полумрак. Топать босиком по ковру было приятно, а также сбросить на него костюм, белье и открыть краны в заново отреставрированной ванной. Вода шипела, взбивая пену с моим любимым запахом орхидеи. Я уже занесла ногу над бушующим морем, но спохватилась, набрав номер телефона ближайшего магазина цветов: «Будьте добры, букет васильков, 421-15-87. Нет, пожалуйста, только васильков. Поищите. Да, очень большой. Оставьте под дверью и запишите на мое имя, Дикси Девизо».

Я заслужила эти цветы. И, наверно, еще многое. Сегодня я доказала кое-что человеку, которого когда-то считала единственным мужчиной на свете. Сегодня Алан Герт — «славный ковбой» понял, что Дикси Девизо осталась актрисой. Актрисой и женщиной. Несмотря ни на что!

Чудесное утро… Я с наслаждением погрузилась в горячую, благоухающую ванну, не отгоняя сладкую дрему. Поступать так крайне опрометчиво. Но я отключилась, видимо, не надолго, отметив четкую линию покраснения, проходящую по верхушкам грудей и на предплечьях, возвышавшихся над водой. Это оказалось даже красиво — ритуальная раскраска индусских новобрачных. Я еще понежилась в ванне, вспоминая проказы с Аланом. Ну и отчаянным малым он был! Обезоружиающе-естественным. Наверно, поэтому на нас не покусились кобры — он был для них своим, как Маугли.

Предстоящее свидание меня радовало. Я старательно растерла тело массажным кремом, сделала витаминную маску, а когда сняла полотенце с влажных волос, благодарно подмигнула своему изображению — кудри так и вились, прямо как у маленького Микки. Черт, опять он! Я категорически запретила своим мыслям вторгаться на территорию господина Артемьева. Завтра же оформлю документы по наследованию во французском отделении Международной коллегии и постараюсь выкорчевать из разгулявшегося воображения ростки интереса к русскому Паганини.

Реанимировав свою красоту до двадцатипятину, максимум, тридцатилетней отметины, я забрала ждавший меня на лестничной клетке букет и завалилась спать под его кустистой сенью. Увы, или, наоборот, — к счастью, — эти васильки были также не похожи на московские, как Алан на Майкла. Огромные, крепкие, заботливо вскормленные удобрениями в теплице, они властно раскинули полуметровые стебли над моей подушкой. А пахли почему-то резедой! Да ведь этих оранжерейных бедняг, конечно, спрыснули одеколоном… Я уснула, раздумывая о том, по какому принципу подбирают запахи для непахучих тепличных цветов…

Алан заехал за мной в полдесятого. Он постарался привести себя в форму, но было заметно, что, в отличие от меня, ему не удалось не только вздремнуть, но и основательно перекусить. Постарел, но хорош. Даже морщины на смуглой коже в сочетании с выгоревшими бровями и небрежно взлохмаченными ржаными патлами выглядели очень мужественно. А зоркие, какие-то по-птичьи внимательные голубые глаза казались совсем светлыми и очень опасными. Да, Алан был обречен на пожизненную роль ковбоя. Он прямо тащил за собой атмосферу «вестернов» — лихой скачки с перестрелкой, благородных подвигов, а сильное жилистое тело так и просилось в «упаковку» из грубой рыжеватой кожи, широченных поясов и мешковатых клетчатых рубах.

На Алане был вечерний костюм и он даже попытался причесаться. Я протянула руку и взлохматила эти очень жесткие, словно шерсть медведя, так любимые мной когда-то пряди.

— Жутко покрасили в этот раз, но я не стал скандалить. Отрастут. — Поморщился он.

— Боже! Мне и в голову не приходило! Была уверена, что ты стопроцентный, выгоревший, обветренный «ковбой».

— В кино ничто не бывает стопроцентным. Даже если у тебя от природы метровые ресницы, обязательно норовят подклеить еще два сантиметра фальшивых. Отлично, что гримерши не успели обработать тебя сегодня утром. Я аж захлебнулся от радости, снимая «крупняк». Совершенно документальный кадр! Умница, Дикси, — он задрал подол моего вечернего платья. — Умница, что носишь чулки. Ненавижу колготки, все равно, что трахаться в резинке.

— Куда едем? Волчий аппетит. — Я отстранилась, опасаясь нападения.

— Я тоже жутко голоден. И еще многое другое. Предлагаю сразу нагрянуть в мой отель. Там хорошая кухня, а у меня люкс с видом на Елисейские поля. В ресторан не пойдем. Французские пуритане, ошибочно считающие себя развратниками, не поймут, если я завалю тебя прямо на этот столе. Танцевать же ты не собираешься? — Алан с сомнением посмотрел на мой туалет.

— Собираюсь осмотреть твои апартаменты. Платье одето специально на этот случай. Чтобы раздевать было интереснее.

Номер Алана действительно оказался шикарным. За стеклянной стеной угловой гостиной светились огни Елисейских полей, так что в комнате стояло праздничное серебристое мерцание.

— Не будем зажигать света, ладно? — Алан прижался ко мне прямо у порога, обозначив выступом своего тела, что ему не терпится приступить к делу.

— Раздень меня, — еле прошептала я, благодаря судьбу, что после жутких недель одиночества она прислала мне именно этого злодея и насильника. Злодея и дикаря — конечно же, я не сомневалась, что он просто сорвет с меня платье, поэтому и выбрала фасон с легко отстегивающимися бретельками. Разделаться с тоненьким бюстгальтером и нежными трусиками для клешней Алана вообще не представляло труда. Через пару секунд я была свободна от цивилизации, как Ева, помогая раздеться «дикарю». Но не тут-то было, — эти замедленные изводящие игры не для его орудия, грозящего разорвать вечерние брюки. Пуговицы от сорванной сорочки горохом раскатились по паркету и мы рухнули на ковер, отшвырнув к окну журнальный столик. В дверь постучали.

— Ваш ужин, — угодливо сообщил официант.

— Внесите, — сказал Ал, не прекращая «военных действий».

Он уже сидел на мне, стягивая через голову не желавшую развязываться «бабочку». Вышколенный французский официант, мгновенно оценив обстановку, осторожно объехал нас, закатив столик с тарелками в угол.

— Я приду за своей тележкой попозже.

— Можешь не торопится, — бросил Ал и приступил к нападению.

Я вспомнила сразу все наши давние приключения и со звоном в висках рухнула в бездну. Но не успел еще официант затворить за собой дверь, и мой полет набрать скорость, а «злодей» корчился на моей груди в финальном экстазе.

— Прости, я жутко умотался. Честное слово, этот фильм сделает из меня импотента, — пробормотал он в мою нетронутую ласками грудь.

— Сойдет для начала, успокоила я и мы с удовольствием рванулись к доставленному ужину.

— А знаешь, это даже к лучшему — ничего не успело остыть. Терпеть не могу холодный жульен. И если в спарже масло застыло — это не спаржа, а аскариды. — Я вернула на место укатившийся стол и быстро организовала трапезу.

Ал одел черное кимоно и бросил мне банный халат:

— Хорошо, что твои чулочки не пострадали. Пригодятся для «второго дубля».

Мы выпили за встречу, за удачу, за будущее, за прошлое. Я рассказала о наследстве, умолчав о господине Артемьеве. Ал завелся было с рассказом о проблемах «большого кино», но я сорвала дискуссионное выступление будущего светила провокационным выпадом.

— Тогда, в джунглях, ты творил со мной что-то невероятное. Помнишь, мы вздумали использовать лианы как качели, и рухнули в колючки… Я жутко испугалась, что мы сломали твое орудие. А потом заставила тебя извлекать занозы из распухших ягодиц. Да и ты выглядел ужасно! Наверно, все же мы попали в ядовитый кустарник.

— Боль была страшная. Как это мне удалось сохранить свой инструмент — не представляю! Прост жутко хотел тебя, Дикси, — и это меня спасло. Как спортсмена на финише — открывается второе дыхание… Мы продолжили, а я выл от боли и от удовольствия…

— А когда меня укусил за спину жуткий рыжий муравей — я стерпела, дав тебе возможность довершить операцию до конца. Мы обосновались на берегу чудесного ручья. Но потом…

— Да, желвак вздулся в целую дыню. Помнишь, врач хотел везти тебя в больницу?!

— А я сбежала к тебе, и нам пришлось измышлять акробатические способы, чтобы не затронуть моего ранения. У меня даже температура тогда повысилась.

Ал поднялся и снял с меня халат.

— Я хочу удостовериться, что с пострадавшими местами все в порядке.

Нагнувшись к моему выпяченному заду, он вдруг впился зубами в ягодицы. От неожиданности я взвизгнула и тут же была сбита с ног и прижата к полу. Ал рычал и пыхтел, кусая мою шею и грудь, но через пару минут бессильно перевалился на спину.

— Не могу…

Я затаилась, ощупывая укус на шее и не зная, как реагировать на такие шутки.

— Одевайся, детка. Алан Герт — ковбой и бабник, — стал импотентом.

Минут через пять мы по-братски сидели на диване: я — с холодным компрессом на синяке, Ал — с бокалом виски и исповедью.

— Сегодня, когда ты плакала там, на платформе, я думал, что все вернулось на свои места, ты исцелила меня, сделав опять мужчиной, как я тогда сделал тебя женщиной. Все вернулось, клянусь, Дикси, — все! У меня трещали по швам брюки весь съемочный день…

А сейчас я думаю, что мой организм, мой чертов организм просто среагировал на твои слезы! Он стоит от чужих мучений!.. Нет, Дикси, я не увлекаюсь плетками и наручниками. Я вообще как-то забыл о сексе. Женился и стал «интеллектуалом». Знаешь, это отшибает… Когда слишком много думаешь и редко заглядываешь под юбку жене… Романчики у меня пошли плохонькие — девицы изображали восторг, метя попасть в мой фильм. А что я мог? Да практически — ничего. Как сегодня или чуть лучше, если не так устал. Мне ведь только сорок четыре.

— Ал, ну зачем создавать проблемы и жадничать? Что-то ушло, что-то пришло. Я думаю, никому не удается в сорок достичь результатов двадцатилетней давности.

— Нет, детка. Я просто круто взял в начале, в сущности, с тринадцати лет. Перерасход горючего. Один мой приятель сказал: «На жизнь каждого мужика выдается ведро спермы — я черпаю уже по донышку». Ему было немногим больше моего.

— Это общая проблема, увы, и ты нашел себе хорошую замену, сублимировав эротическое в интеллектуальное… Я думаю, у тебя будет прекрасный фильм.

— Но ведь мне хочется! Жутко хочется… Идея не отпала и не стала менее актуальной. Временами, правда. И время от времени у меня выходит неплохо… Знаешь, кого я изнасиловал последний раз от всей души? Свою жену. Три года до того вообще не вспоминал, где у нее что находится. А здесь приезжаю домой злой, и она с какими-то денежными проблемами пристает… Женщина въедливая, худенькая, жилистая и длинноногая, как кузнечик. В первые месяцы после свадьбы я вообще не замечал, если ли у нее голова — только эти длиннющие ноги и то, что между ними.

А здесь вижу, есть! С огромной пастью и злющие глаза. И пасть изрыгает поток оскорблений…Не знаю, как это вышло — махнул я ее кулаком пару раз, свалил, зажал вопящий рот и вдруг стал прежним — как джин в меня вселился! Мы трахались несколько часов, перевернув все в доме и не заметив, как пришла уборщица. У меня даже потом все распухло от усердия. Трудовые ссадины.

— А вы не пробовали повторить этот трюк?

— Нет. Она мне вообще стала противна. То ли от того, что открыла во мне зверство, то ли я не мог простить себе, что так обезумел от этой блохи и она возомнила, что она получила надо мной власть… Мы редко видимся. Нас связывают дети.

— Недаром специалисты-сексологи загребают огромные деньги. Они бы живо вычислили сейчас тип твоих интимных запросов и расписали по полочкам всю необходимую процедуру.

— До этого я пока не дострадался, Дикси. Все надеюсь сам выплыть — я же сильный малый… — Он повел обнаженными плечами, сплошь состоящими из переплетенных мышечных жгутов.

— Да, рекламный режиссер. Ты в полном порядке, Ал. Поверь мне. Просто не надо форсировать и жать на все педали. Прислушивайся к себе, приглядывайся, как индейский охотник к добыче, и лови позывные. Иногда случаются странные вещи…

Знаешь, что на меня сильно подействовало в этом смысле? Такая ерунда — не поверишь, как на двенадцатилетнюю девочку… За стенкой занимались любовью, и мне было все слышно — стоны, скрипы… Меня это страшно завело.

— Господи, ты несчастная женщина — здесь на каждом шагу кто-нибудь стонет и зажимается. Так можно стать эротоманкой. — Алан подозрительно прищурился. — За стенкой трахался твой любовник? Это он и есть Микки?

— Нет… в общем, да. То есть, я имела на него виды. А он надрывался и пыхтел со своей женой. При этом далеко не молодожен и не стегал ее розгами…

— Хм… «Есть много, друг Горацио, на свете»… Но ты не отчаивайся, детка. Поверь профессионалу — ты стала еще соблазнительней. Устоять может только гомик или… такой дубина, как твой Майкл.

— Или такой неважный режиссер, как ты. Средненький, чтобы там не пели тебе на ушко девчонки и дружки. Я хорошо помню рецензию Залкинда: «Герт застрял между двух стульев!» — я засмеялась пьяным хохотом и получила плюху.

Мы стояли друг против друга, с ненавистью глядя в глаза и сжимая кулаки.

— Стерва! — выжал сквозь зубы Алан.

— Сегодняшний эпизод — просто лажа, — «развесистая клюква», как говорят на Руси! А мужикам из массовки прилепили бороды времен Толстого! Может, ты снимал «Войну и мир», Ал?

Я не успела уклониться: он вцепился мне в горло и повалил на пол. Я укусила его предплечье и завопила, не на шутку испугавшись. Огромная ладонь зажала мой рот, а восставшее орудие сработало как пика. Ал увлекся, продолжая зажимать мой хохочущий уже рот. Мы провозились недолго, выдерживая жанр насилия и, в общем, остались довольны друг другом.

— Ну, это уже хоть что-то, — счастливо вдохнул Ал, рухнув навзничь и раскинув руки. — Ты прост Армия спасения, Дикси… Я отдаю тебе главные роли во всех моих последующих фильмах. Здорово ты меня раскрутила.

— А я напишу заявление в полицию за нанесение телесных повреждений. Это влетит тебе в копеечку, американский зверюга, — погладила я его медвежьи патлы.

…Вернувшись домой я сразу ринулась к своей тетрадке, чтобы записать события этого дня. Хвастаться про съемки не хотелось и признаваться в обмане тоже. Ведь рыдала на перроне какого-то полувековой давности города Киева вовсе не русская женщина, проводившая на фронт мужа, а избалованная парижанка, упустившая новую игрушку — доверчивого, простодушного Микки…

Приключение с Алом и вовсе не подлежит пока никакому осмыслению. Хорошо, наверно, что мы все таки встретились и не слишком-то обидно за нелепую сцену, которой завершился наш давний роман… Всех звезд тебе и всех радостей — славный ковбой Алан Герт!

МНЕ СТРАШНО!

Через два дня активных деловых действий и хождений по кабинетам с устрашающими названиями я получила красивый гербовый документ на владение поместьем Вальдбрунн, состоящим из строения середины XVIII века с павильонами, земельными угодьями. и т. п. и т. д. Были и счета на мое имя в швейцарских банках. Причем, через слово этого длинного документа указывалось, что я владею лишь половиной имущества завещателя на паритетных началах с мсье Артемьевым, гражданином РФ.

Да пошел он к черту, этот господин Артемьев! Не нужны мне его пятьдесят процентов и его тараканья жизнь, его признания и скрипичные страсти… Хозяйка Вальдбрунна сумеет устроить себе веселую жизнь! Доказывая это, я затеяла вкуснейший пирог — просто так, потешить себя-любимую.

Длинно и настойчиво зазвонил телефон. Я поняла, кто может пробиваться в Париж издалека, но ошиблась.

— Дикси, это ты? Голос очень бодрый — поздравляю. Случайно узнал о завершении твоей бумажной волокиты. Ты теперь что, баронесса?

— Чаки, спасибо, дорогой, можешь звать меня маркизой. Маркизой де Сад. Ты где?

— В данный момент в Гонконге. Но послезавтра буду в Вене — целых три дня! Вырвал отпуск у режиссера из-за тебя. То есть, из-за вас, маркиза! Не терпится взглянуть, как живут австрийские аристократки. Встретимся в Вене, Дикси, пожалуйста!

— Уговорил. Тем более, мне необходимо появиться в там для завершения последних формальностей. Устроим маленькую вакханалию в замке. Позвонишь мне в гостиницу, да, как всегда, в «Сонату», я не изменяю привычкам.

«А не дурно все начинается! Вальдбрунн приманил Чака. И вовсе неплохая идея отпраздновать новоселье в собственной усадьбе, пригласив ближайших „друзей“ — завистников, и тех, кто плевал в тонущую Дикси, кто шептал гнусности за ее спиной, — пусть порадуются. И, конечно, Чака, Сола, Рут и Алана. А еще Скофилда и супругов Артемьевых!» — я демонически рассмеялась и подумала, что неплохо было бы порыдать, промочив подушку — выплакать всю накопившуюся горечь и с облегчением перевести дух.

Не удалось облегчиться в рыданиях: опять телефон. На этот раз Ал.

— Детка, я отснялся. Завтра утром улетаю. Ты бы не хотела попрощаться со мной? — Его голос звучал осторожно, будто предчувствуя отказ.

— Ал, я сегодня получила наследство и должна срочно навестить тетю, требуется ее подпись на документе, — с лету наврала я. — Приглашу тебя прямо в свое поместье, как устроюсь, обещай не отказываться.

— Понимаю, понимаю, — пробурчал Алан. — Ну что ж, привет тете!

Я вскочила от трели таймера и вытащила из микроволновки чудесно подрумяненный слоеный пирог с осетриной и шампиньонами, но едва успела поставить его на поднос, как заурчал радиотелефон, брошенный на кухонном столике. Положительно, я сегодня именинница.

— Будьте добры, попросите к телефону мадемуазель Дикси, — его угрожающе одичавший английский звучал издалека, будто с другой планеты.

— Майкл? Ты где?

— Я в Москве, Дикси, мои на даче. Саша отлично сдал экзамены. Едет на гастроли с ансамблем в Бельгию… Я покрасил автомобиль.

— Спасибо, что звонишь. Можешь меня поздравить. Только сегодня получила бумаги на владение наследством. Они ждут подтверждения с твоей стороны.

— Странно — значит, это все не сон… Дикси, меня мучит… Нет, не то. Что ты делаешь?

— Пирог с осетриной. А вообще — снялась в эпизоде. Сыграла русскую женщину, провожающую на войну мужа. Кстати, вместо той актрисы, что ты вспоминал. Она запоздала с визой. Меня даже снимали без грима.

— Да, я знаю. То есть, я хочу сказать, что вы очень похожи. И ты хорошо умеешь играть.

— Эй, дядюшка, у тебя трудности с языком, а ведь ты обещал усиленно заниматься.

— Здесь много проблем с моей деревянной скулящей подружкой. Готовлю новый репертуар.

— Когда ты приедешь?

— Не знаю, как получится с документами — архивы пока молчат. Может, я вообще окажусь не тот Артемьев. А венок бронзовый привинтили к ограде. Я там был. Все на месте. Наши выгравированные имена совсем рядом. На века.

— Спасибо, даже если ты другой Артемьев.

— Будь счастлива, Дикси… Я… я… немного скучаю.

— Я тоже.

Связь оборвалась. Я осталась одна, как на опустевшем перроне… Ну зачем он только звонил! Тьфу! Обожгла руку о пирог, разбила тарелку…

Что-то случилось в атмосфере — мой телефон буквально обрывают первосортные поклонники. Вот! Еще один!

На этот раз оказался Сол.

— Детка, я у твоего дома. Промок до нитки. Нет, не в реке. Ты что, не заметила, что на улице льет, как из ведра? Не стал бы навязываться, но я проездом и срочное к тебе дельце имею… Спасибо. Что-нибудь прихватить? Это уже приобрел.

С плаща Сола действительно капала вода, лишь букет, купленный за углом, был сух и кожаная сумка, которую он умудрился засунуть под плащ.

— Э, да у тебя здесь Версаль! Вот, что значит разбогатеть! — Оценил он с порога мои ремонтные успехи.

— Решила устроиться по-человечески. Нахватала долгов. Но теперь могу все раздать.

— Не ожидал, кстати, что Артемьев вернет тебе деньги.

— Откуда ты знаешь?! — преградила я Солу вход в гостиную, но он отстранил меня, — «Потом» и тут же расплылся в улыбке при виде пирога: — Здесь кого-то ждали. Сумасшедшй запах!

— Ну что там у тебя, Сол? — приступила я к делу как только Соломон подсел к столу. — Надеюсь, ты привез бумаги для расторжения контракта с твоей «фирмой»? Баронессе Девизо не к лицу повадки мелкой авантюристки. Опускаем занавес, дружище.

— Дай мне проглотить кусок. Я же с дороги. А пока выпей и подумай: если фирма заинтересовалась скомпрометировавшей себя звездочкой, неужели она выпустит из своих клешней баронессу?!

— Что значит «не выпустит»? — оторопела я.

Ах, Дикси! — Сол наконец-то дожевал, вытер скомканной салфеткой рот и сделал трагическое лицо. — Ты не представляешь, детка, как я тебя отстаивал! Предлагал другие кандидатуры, твердил о твоих душевных недомоганиях, нежелании продолжать игру, но они вцепились как акулы!

Кулаки сжались сами собой. У меня было такое ощущение, что дело дойдет до драки. Во всяком случае, нам придется крепко схватиться.

— Садись поближе к лампе. Лучше рассмотришь цифры. — Он протянул мне бумагу.

— Что это?

— Чек на 10000 долларов от фирмы за отснятый материл.

— Они же признали сцены с Чаком мурой.

— Зато оценили кое-что другое. Где у тебя «видак»? — Сол протянул мне кассету и предупредил. — Копии, естественно, у них есть.

Я нажала кнопку и на экране тут же засиял наш островной Эдем. Молодчина, Сол, справился так, будто торчал все время чуть ли не между нами.

— Красиво, черт побери, красиво! — с причмоком прокомментировал он сцену на коряге. — Каково мне было это снимать? — Сол развел руками, показывая на вспухшие в паху брюки. — По-моему, у всей комиссии тоже стояло (у кого вообще может), но они вопили, что сыты эротикой по горло, тем более, «приморско-пляжной». А вот это смотрели с чувством.

Я подалась вперед, застонав от возмущения: мы с Майклом катим по железной конструкции, потом, бранясь, покидаем ее и — крупный план — он зализывает мое поцарапанное колено! Боже, ведь я не заметила тогда его глаза! А Сол заметил, и запечатлел: зажатую, скрученную и от этого еще более острую страсть!

— В Оперу я тогда не попал, но вы ведь не шалили в ложе? А потом чуть не потерял вас из виду. Поймал уже в Пратере.

— Но я даже не чувствовала, что ты рядом.

— Не так уж и рядом, Дикси. Меня вооружили такими штучками! Можно снимать Президента Штатов из Москвы.

Потом на экране мы невинно жевали гамбургеры и проталкивались к Ниагаре.

— Классный эпизод — прямо Феллини! — заметил Сол, с удовольствием просматривая водную эпопею.

Он сумел заснять все: наши воровские касания, взгляды, и как Майкл вытащил меня на руках и демонстрировал ликующей публике — мокрую, в разорванном до бедра черном платье, с тяжелой гривой волнистых волос.

— Прелесть, Анита Экберг! А господин Артемьев — просто новая кинозвезда, — масса обаяния в непосредственности и нелепости. Чего стоят эти бицепсы! Да он в отличной форме! А вот теперь будет очаровательный эпизод — сплошная лирика, высокий класс!

Я не отрываясь, смотрела сцену в Гринцинге. Жадно сметающего закуски Майкла, а затем его страстный монолог.

— Эх, это бы озвучить! Голос у меня тоже записан, но надо специально чистить, — заметил Сол. — Ты здорово приодела парня. И у него замечательные руки — так бы и снимал. Очень выразительно!

Кисти Майкла на деревянном столе, нервно барабанящие пальцы, мои протянутые к нему ладони, его испуг и, наконец, — наши слившиеся руки, а глаза…

— Ну, разве это само по себе не более эротично, чем с Чаком, а?

— И несравнимо более подло. — Я нашла в себе силы выключить телевизор. — Соломон, ты же поклялся мне, что сумеешь прекратить все это? Ты же обещал! — Я вскочила, тараща глаза на свое отражение в зеркале: И — ди — отка! Доверчивая дрянь…

Соломон схватился за голову, будто собираясь в отчаянии вырывать остатки волос.

— Мерзавец, трусливый кретин! Ну что я мог сделать, детка? Пытался отвертеться, но ничего не вышло — у меня точно такой же контракт, как и у тебя, только немного покруче… Эх… Ну, в замок я с вами не ездил, а в Москву, извини, меня прост выперли, до самолета довезли, визу в зубы — и кленом под зад… Если честно, не знаю, что это он им так сдался, этот господин Артемьев… Есть конечно, версии, но жиденькие. — Он снова включил видак. — По-моему, эти сцены кое-что объясняют. — Он включил экран.

— Сразу предупреждаю — сумел снять только «концерт» на кладбище и кусочек обеда на даче. Потом вы ушли в дом… Надеюсь, русские не склонны к любви втроем.

— Мы просматривали детские фото… Жаль, что без звука… — Я смотрела «немой» концерт у обелиска капитану Лаваль-Бережковскому. Сол снял и типажей из «публики» и меня — да что тут говорить, замершую от восхищения.

— Серьезно ты в него втрескалась, Дикси! Такие глазища! Камеру не обманешь. Вот — крупный план, почти слезы, почти рыдания! Разрыв сердца — натуральная Джульетта! Тронула ты их всех за живое, достала. Вот в этом-то, я думаю, все дело.

Меня хватило бешенство. Вдруг стало ясно, что подглядывать гадко, и что есть более интимные, более личные вещи, чем половой акт под южным солнцем. А от того, что какие-то сволочи, считающие себя рафинированными эстетами, балдели от моих сумасшедших глаз, глядевших на Майкла с собачьей преданностью, стало совсем плохо. Я выключила экран и закрыла глаза, изо всех сил стараясь сдержаться.

— Сол, скажи, как друг, сколько я должна заплатить, чтобы выкупить у «фирмы» эту пленку?

Он опустил голову и не глядя на меня, вздохнул:

— Не отдадут.

— Ты же не пробовал.

— Я это понял после того, как позавчера побывал в гостинице в номере Алана Герта.

Перемотал запись, Сол остановился на том эпизоде, где мы клубком катались под ногами обескураженного официанта. А в углу кадра, прямо на моей задранной ноги в темном чулке мигали желтые цифры — дата съемки.

— Видела? Попросили везде метить время.

— Зачем им Алан Герт и его похождения? — Пролепетала я, начиная соображать, что здорово влипла.

— А просто для того, чтобы в случае, если Дикси начнет артачиться, показать эти картинки господину Артемьеву… Там, на фирме, сидят тонкачи, Дикси. Не надо меня убеждать, что тебе будет совершенно безразлично, если Майкл увидит это кино… Ведь ты ублажала Герта после того, как в ночном Венском лесу разглядывала светлячка в ладони Микки… У русских, знаешь, особое понимание прекрасного… А что такое шантаж, знает даже ребенок. — Сол налил себе стакан виски и разом выпил, обтерев тыльной стороной ладони горестные еврейские губы.

Когда он ушел, я открыла начало своего дневника. «Записки мадемуазель Д. Д.»! — какая гаденькая радость дорвавшейся к наслаждениям эротоманки запечатлелась в этих писаниях! Ни капли осмотрительности, ни грана уважения к себе! Удачный контракт, деньги, яхта, «неутомимы фаллос» Чак… — все, что было надо той, вытащенной из бездны Дикси для «безумного счастья».

Кровью писать я не стала. Золотое вечное перо из массивного дедовского чернильного прибора, покоившегося на его письменном давно заждалось работы. Обмакнув его в элегантный тюбик краски для губ, я вывела на первой страничке новое заглавие:

«Записки Доверчивой Дряни». Вот так-то, «красивая, нежная, богатая…»

5

В Вене светило солнце. Дикси и Рут сидели у распахнутого балкона номера отеля «Соната». Вокруг, в пронизанных лучами послеполуденного солнца кронах каштанов шумно возились воробьи. Одетая к выходу, они ждала звонка Чака.

— А славно, что ты меня вытащила, — щурилась разомлевшая Рут. — Так потянуло на травку!

— Меня тоже тянет… только вот не пойму к чему… — Дикси старалась избавиться от мерзкого «послевкусия», оставленного встречей с Солом. Ее бесило не столько то, что господину Артемьеву станут известны детали ее интимного времяпрепровождения. Если уж на то пошло, было бы даже приятно отомстить родственничку за ночь на московской даче. Но шантажисты, уверенные, что бьют по больному месту, что по горло втянули безалаберную дуреху в свои скотские (в этом уже не было сомнения — скотские) махинации, вызывали у нее омерзение.

Больное место они вычислили точнее, чем сама Дикси. Подметили под защитной броней наигранного цинизма кусочек живого мяса — ее личного, спасенного во всех передрягах достояния, которым Дикси не собиралась делиться ни с кем. Прятала даже от Майкла… Тот взгляд на концерте у мраморного обелиска, обращенный к скрипачу с восторженной жаждой чуда, с готовностью следовать за ним без оглядки, тот беззащитно-нежный взгляд, пойманный на лету в мертвые тиски «стоп-кадра» — выдал Дикси. Дикси, которую не должен был знать никто.

Полулежа в кресле, она старалась избавиться от навязчивых мыслей, вспоминая запечатленные бесстрастной камерой эпизоды игры с Чаком. Но виделось лицо Майкла в подвижной тени кладбищенского клена: сосредоточенно-торжественное, прислушивающееся с полуопущенными веками к пению немой скрипки… Взлетев последний раз, смычок замирает. С кивком, рассчитанным на буйную шевелюру, Майкл опускает скрипку и поднимает взгляд. Он смотрит прямо перед собой, подарив воровскому объективу то, что предназначалось только одной Дикси: короткую вспышку преданности и восторга, — безоглядной преданности пса, нашедшего своего хозяина…

— Как я выгляжу? — Рут изящно поднесла к вишневым губам папироску в длинном мундштуке. Она любила менять имидж от небрежно-мальчишеского, до изысканно стильного. Сейчас она изображала персонажа из какой-нибудь экранизацией Скотта Фитцджеральда. Дикси встряхнулась, прогоняя наваждение.

— Неотразима. Развратная аристократка, а, может, и робкое дитя, едва покинувшее пансион для благородных девиц… В твоем обществе я выгляжу просто горничной, собравшейся на пикничок с офицером.

Конечно, хозяйка поместья явно скромничала. Легкий сарафан из набивного шелка от «Нино Риччи», державшийся на драпированном «хомутике», позволял любоваться плечами и совершенно открытой спиной. Необъятный подол напоминал о цветущих лугах и пасторальных радостях под летним небом. К тому же она щедро украсила себя иранской бирюзой. Бусы, браслет, крупные серьги из едва обработанных камней, придавали глазам неправдоподобную яркостью.

— Ах, Дикси, ты просто Скарлетт О'Хара нашего времени. Я очень кстати прихватила соломенные шляпки, чтобы бродить по лугам в соответствующем оформлении… И знаешь, сдается мне, что девушки чересчур уж хороши для одного Чаки… Скорее всего — он вообще не появится. — Рут испытывающе посмотрела на подругу.

— Успокойся, крошка, у «баронессы» Девизо таких накладок не бывает! Ну вот! — зазвонил телефон и она небрежно сняла трубку, подманив пальцем Рут.

— Дикси, я уже полчаса торчу внизу. Спускайся живо, детка. Соскучился и приготовил тебе сюрприз, — голос Чака, звонившего из холла, звучал как по репродуктору, так что можно было и не разворачивать трубку в сторону Рут.

— Вот видишь, подружка, меня не бросили, как ты уже надеялась. Напротив, американский разгильдяй проявил английскую пунктуальность!

Подхватив сумки, дамы спустились вниз, где среди уютного, в плюшевом бюргерском стиле декорированного вестибюля, возвышался славный герой в драных джинсах и пропотевшей насквозь майке. С преувеличенной горячностью он бросился обниматься:

— Как тебе мой «парфюм», Дикси? Пот и бензин — настоящий мужской букет!

— Не хватает вонючей американской сигареты, — оттолкнула она Чака и представила ему Рут. — Моя подруга художница. Будет консультировать по поводу восстановления «жилого строения середины XVIII века».

Рут сделала книксен, протягивая руку в тонкой перчатке. Чак осторожно взял ее за пальчик и поднес к губам:

— Не ожидал такой компании. Боюсь, мой сюрприз окажется совсем некстати.

Они вышли к автомобильной стоянке, где Чак продемонстрировал дамам новенький «Лендровер», заляпанный грязью по самые окна.

— Гоню из Мюнхена без остановки. Приобрел специально, чтобы колесить Европу. Вот, собственно, мой сюрприз… хотел похвастаться.

— А я думала, ты принимал участие в «Кэмел-троффи». Или тебя напугала запущенность моего имения? Подъехать к Вальдбрунну можно и на кадиллаке.

— Ну, я же пижон, детка! — саданув себя кулаком в грудь, прохрипел Чак. — Не мыт, не брит, до женщин охоч! Берегитесь, крошки!

* * *

Дикси не стала предупреждать дворецкого о приезде. У ворот к подъездной аллее пришлось долго сигналить, пока не появился плотный человек в мундире охраны и не привел сильно прихрамывающего Рудольфа. Поздоровавшись с дворецким, я сообщила ему, что является теперь законной хозяйкой и намерена, не откладывая, обсудить с ним кое-какие вопросы относительно ведения дел. Рудольф церемонно раскланялся и предложил показать гостям дом.

Дикси вновь совершила экскурсию теперь уже по своим владениям, не в состоянии проникнуться чувством собственности, о котором постоянно напоминали гости. Рут долго ахала возле картин, а Чак придирчиво разглядывал рыцарские латы, показавшиеся ему «мелковатыми», но никто не заметил клавесина, приласканного Майклом. Прошли мимо, а он так и остался в безмолвной ненужности — неуклюжий ящик, набитый струнами.

Поскольку Рут планировала на следующий день возвратиться домой, было решено устроить грандиозный ужин при свечах, для которой компания придирчиво выбирала комнату. Они остановили выбор на кабинете — здесь тоже имелся солидный камин, стеклянные двери на огромный балкон, а ряды книг до потолка и портреты солидных джентльменов на стенах вряд ли были способны превратить вечеринку в научное заседание.

— Да, безумная роскошь! — вздыхала Рут, рассматривая поистине музейную экспозицию.

— А как тут насчет удобств? — поинтересовался равнодушный к историческим памятникам Чак. — Мне б помыться…

С помощью дворецкого ванная нашлась, причем шикарная и в безупречном состоянии, не считая отсутствия полотенец и парфюмерии. Но и они появились, доставленные в избытке расторопной девушкой.

— Меня зовут Труда, я была горничной баронессы Клавдии, — представилась она Дикси. — Мне необходимо знать, будет ли хозяйка и ее гости ночевать здесь и где приготовить спальни.

— Спасибо, Труда. Завтра я побеседую со всей прислугой и мы решим кое-какие вопросы. А пока оставим все как есть. Будь добра, приготовь три спальни и немного прибери в кабинете. Мы собираемся там поужинать.

Из ванной доносился шум воды и голос Чака, исполнявшего «Санта-Лючию».

Дикси заглянула к нему.

— Мы с Рут прогуляемся по саду, пока здесь все приберут. Присоединяйся, когда отмоешь бензин, — она полила на взъерошенные волосы Чака шампунь и хотела уйти, но он поймал ее за руку.

— Больше всего в жизни боюсь, когда мыло попадает в глаза. Японская пытка! Но даже в таких обстоятельствах я готов крепко обнять вас, маркиза.

По мученическому лицу Чака стекала мыльная пена, придавая ему сходство с выколовшим глаза Эдипом, а руки крепко ухватили даму. Дикси удалось вывернуться и выскользнуть за дверь.

— Ждем тебя у реки, страдалец.

«Ай, да Чаки! Он из породы тех героев, что предавались любимому делу под рушащимися стенами Помпеи, доставив радостные минуты грядущим археологам. Но что же происходит с тобой, Дикси?» Догадка ослепила ее: конечно, это именно так! Затеянный пикничок — всего лишь «дымовая завеса», скрывающая от ищеек «фирмы» нежную, уязвимую, душераздирающую правду — ее подлинное чувство к Майклу. Вакханалия с Чаком и Рут — пошленькая фальшивка с развратным душком, которую получат мерзкие вымогатели.

Сладкое чувство мщения вдохновило Дикси. Она мчалась вниз по выщербленным, поросшим лопухами каменным ступеням, мимо невозмутимо-равнодушных статуй, беседок, увитыми плющом, мимо рядов лохматого кустарника, клумб, сохранивших воспоминания о затейливой фантазии садовника. Ступени, пролеты, вазоны — быстрей, быстрей, спасаясь от мучительных мыслей, жалящих словно осы…

— Эй, за тобою гонится осиный рой? Прихвати-ка меня, красавица! Рут со смехом присоединилась к Дикси и, пролетев решетчатый тоннель, сплошь покрытый ковром вьющихся роз, они врезались в спускающийся к реке луг. Соломенные шляпки на лентах вспорхнули за спинами — они кружились, взявшись за руки, проскальзывая взглядом карусельную панораму изогнутого берега, голубой водной глади, лесов, холмов, июньского бледного неба, уже наливающегося предзакатной желтизной… И рухнули в траву, переводя занявшийся от восторга дух…

— Как здорово, что я прихватила шляпки! Костюм значит так много — создает колорит, настроение, даже меняет что-то внутри… Я чувствую себя героиней Ватто — розовогрудой жеманницей, готовой отдаться козлоногому Фавну — а ведь только от этой атласной ленточки! — часто дыша сообщила Рут.

— А я уже начинаю ощущать ответственность хозяйки, подмечая разрушения. Превращаюсь в этакую мощную старушенцию с усиками, муштрующую по утрам прислугу и каждый вечер пересчитывающую фамильное серебро…

— Богатая, свободная… Пора обзавестись мужем… — размышляла Рут, глядя в небо. — И знаешь, я уже подобрала кандидатуру: кузен, твой русский кузен!

Дикси вскочила, встряхнула ее за плечи:

— Не смей лезть в мою жизнь, слышишь!

— Ох, извини. Оказывается это серьезной. — Поднялась, отряхивая свои шелка, Рут.

— Э- гей, — вот и я, девочки! — размахивая полотенцами, к подругам несся Чак. Он был в одних трусах, явно рассчитывая окунуться. — Вы что, еще не плавали? Зря — место сказочное. Экологически чистое.

В доказательство он расплющил слепня у себя на щиколотке.

Они подошли к воде и замерли от умиления: к овальной запруде спускались каменные ступени, под склоненными ивами, в прибрежной темной воде желтели кувшинки. Не успела Рут сочинить что-нибудь элегическое, как мощное тело Чака, поднимая снопы брызг, разбило зеркальную гладь. Он плавал, нырял, фыркал, не переставая манить дам.

— Ну что, «розовогрудая жеманница», козлоногий Фавн ждет тебя. — Подмигнула подруге Дикси. Вакханалия начинается! Живее в воду, я присоединюсь к вам.

Рут сбросила платье и трусики (в бюстгальтере она не нуждалась) и, небрежно скручивая на макушке волосы, стала медленно входить в воду.

«Ай, да закомплексованная ледышка! — изумилась Дикси, — верно говорят: в тихом омуте черти водятся».

Одним прыжком преодолев расстояние, Чак схватил белокожую речную нимфу сильными волосатыми руками. На мгновение они оба ушли под воду, а когда вынырнули, испуганный визг Рут гласил мирную окрестность.

Дикси присела на деревянную скамью, отполированную до блеска с одного края — видимо, дерево хранило след легкого задика баронессы, любившей посиживать здесь в предзакатные часы. Наследнице Клавдии фон Штоффен сразу стало ясно это, потому что именно отсюда открывался великолепный вид на опускающееся за холмы солнце. Поверхность реки покрылась оранжевыми отсветами, весь воздух насытился почти осязаемой солнечной пылью, вызолачивающей все вокруг — деревья, песок, стены гордо возвышающегося на пригорке дома, сложенные на коленях руки Дикси с наспех собранным букетиком ромашек и тела тех, двоих, что подобно мифологическим персонажам резвились в темной воде запруды. Мокрые волосы покрывали тело Рут до пояса, в маленьких торчащих грудях было что-то девственное, непорочное. Она казалась особенно нежной и чуть ли не прозрачной рядом с бронзовым Чаком.

Игры распалившейся парочки становились слишком занимательными, чтобы равнодушно наблюдать со стороны. А присоединиться к ним Дикси совсем не хотелось.

— Жду вас за ужином! — махнула она букетиком и не оборачиваясь, начала восхождение к дому.

6

В кабинете все прибрано — небольшой ломберный стол покрыт крахмальной скатертью. Три прибора, салфетки, сервиз, бокалы — все помечено уже хорошо знакомым хозяйке поместья гербом. Дикси поставила в бронзовую тяжелую вазу букет и отыскала канделябр.

— Хозяйке угодно еще что-нибудь? — появилась в дверях Труда. — Вот здесь висит кисть, — два звонка для меня. Один для Рудольфа.

— Спасибо, все очень хорошо. Цветам нужна вода, а в канделябр свечи.

Девушка сделала книксен и взяла букет.

— Хозяйка не хочет посмотреть приготовленные спальни?

— Пожалуй… Да, пусть принесут сюда привезенные нами корзинки с продуктами.

В сопровождении Труды она осмотрела комнаты, находящиеся в полном порядке, с резной мебелью и деревянными, пышно убранными кроватями, словно простоявшими так в «заколдованном» виде не менее двухсот лет.

— Баронесса поддерживала в жилом состоянии только это крыло. Здесь комнаты для гостей, содержащиеся в безупречной чистоте. Также маленькая столовая на третьем этаже и музыкальная комната.

— С клавесином?

— Да, баронесса до последних дней любила вечерами играть, даже при сильной подагре ее пальцы извлекали чудесные звуки… Я… часто подслушивала под дверью. Госпожа Девизо, мне надлежит показать вам вашу комнату. Баронесса Клавдия последние пять лет жила в первом этаже — ей было трудно пользоваться лестницей, поэтому прежняя комната, в которую она поселилась шестьдесят лет назад, сразу после свадьбы с бароном, стояла закрытой…Эту комнату и все находящиеся в ней вещи баронесса распорядилась передать лично вам… Мы должны подняться на третий этаж. Это в другом крыле, где башня. Вы не беспокойтесь — там все ждет вас в полном порядке.

— Спасибо, Труда. Я мало знала тетю, но по твоим рассказам она все больше нравится мне. Мы обязательно поговорим еще и навестим комнату баронессы, в другой раз, ладно? — Дикси коснулась ее плеча. — А сейчас мне пора встречать гостей.

В кабинете хлопотал над столом смущенный Рудольф:

— Хозяйка должна извинить меня — я не смог предугадать ваш визит.

— Мне следовало предупредить вас, Рудольф. Но эта поездка не была запланирована. Мы навестили замок проездом.

— Я могу предложить вам лишь вино, оставшееся в погребах от коллекции нашего хозяина, старого барона фон Штоффен. Отец барона был большим знатоком, известным во всей империи… — Старик показал стоящие на маленьком столике темные бутыли. — На этикетках указана марка и урожай.

— Спасибо. Рудольф, как раз очень кстати. И можете идти отдыхать. Вы не понадобитесь нам сегодня… Да, завтра, думаю, не позже десяти, соберите прислугу в гостиной. Мы вместе решим кое-какие проблемы.

Откланявшись, дворецкий удалился — и вовремя. На пороге комнаты выросла костюмированная парочка. Рут, по-видимому, изображала Саломею, окутавшись найденными в спальне покрывалами. Чак не обременил свою фантазию, набросив поверх «туники» из простыни ожерелье кувшинок. Очевидно, художница все же помогла ему, заставив отказаться от затертых джинсов.

Второй раз за этот день Дикси почувствовала что-то вроде укола ревности. Когда покидала вечерний берег, преодолевая желание отбросить свой сарафан и превратиться в водяную нимфу, и теперь, ощутив неуместность специально прихваченного для ужина нарядного платья. Она словно превратилась в наставницу, опекающую шаловливых детей или сластолюбивую сводню, подглядывающую за веселящимися любовниками. Дикси объявила тоном вполне терпимой к вольностям аристократки:

— Прошу всех за стол. Вы чудно выглядите, друзья. Эти вина из коллекции барона ждут опытных дегустаторов.

Невинное на первый взгляд темное вино, значительно превосходившее любого из собравшихся по возрасту, здорово вскружило голову. Чак принес из автомобиля магнитофон и врубил свой любимый «Квин». Атласно-бархатную обитель размышлений ученого барона заполнил голос Меркури.

— Ну, тогда — танец семи покрывал, — объявила «Саломея».

В колеблющемся свете замедленный стриптиз Рут выглядел впечатляюще. Она металась в развевающихся тканях и струящихся волосах, а по стенам с уходящими к потолку рядами книг кружил хоровод обезумевших теней.

Подхватил Дикси за талию, Чак посадил ее к себе на колени и протянул бокал.

— Выпьем за нас. Мне сегодня весь день не хватает тебя, маркиза.

Доказательство было абсолютно убедительным. Распахнув «тунику», он стал поднимать подол ее платья… «Саломея» уже освободилась от шести покрывал, оставив одно — полупрозрачное, с которым играла, сладострастно обнажая тело. Близился момент кульминации. Дикси отбивала ритм ручкой серебряного ножа, а ладони Чака, подбрасывая ее на коленях, затевали совсем другой танец.

— Довольно! — она резко поднялась, одернув юбку и оставив кавалера в полном замешательстве.

Музыка кончилась. Накинув покрывало, Рут недоуменно смотрела на непривычно серьезную хозяйку.

— Продолжайте веселиться, детки… Мне страшно хочется спать.

— Дикси, что за штучки? Мы отлично проведем время втроем! — направился к ней Чак.

— У меня другие планы! У меня вообще — другая жизнь! — Дикси резко отвернулась от него и все еще сжимая в руке нож, рванулась к безучастно глядящим со стен портретам. — Вы — мерзкие соглядатаи пьете мою кровь! Я знаю, вы здесь. Затаились в ожидании, вампиры… Я презираю вас! — В пламени свечей ее глаза искрились сумасшедшей ненавистью.

Рут прижималась к недоуменно взиравшему Чаку, пока Дикси, как фурия, металась по кабинету, заглядывая за шкафы и портьеры.

— Вы еще не поняли, что такое настоящая гнусность? — шептала она в пустоту с жаром свихнувшейся леди Макбет. — Нет, это не то, чем занимались здесь мы!

Она выскочила на балкон и завопила над темным парком:

— Гнусность — это ваши воровские, лезущие в душу глаза!

…Дрожащую и хохочущую Дикси увели в спальню и уложили в постель.

— Ну что с тобой, милая? — Рут присела на кровать и взяла ее за руку. — Я ведь только думала подыграть. У меня нет никаких видов на Чаки. Если хочешь, я сейчас же уеду.

Дикси отвернулась к стене и сжала ладонь подруги: — Глупости, дело совсем не в этом. У меня свои проблемы.

— Поклянись!

— Правда, правда, дорогая. Клянусь. — Дикси улыбнулась ей. — Иди, согревай свою «рыбью кровь».

Рут чмокнула подругу в щеку и поспешила скрыться.

— Позови, если что-нибудь понадобится. Мы будем рядом… И знаешь, твой Чаки — просто блеск!

Они действительно были рядом. Даже сквозь грохочущую музыку доносился смех и вопли, годящиеся для озвучки горячего интима. Затем парочка, видимо, переместилась на балкон, потому что в открытое окно Дикси слышала шепот и вздохи, отчетливо раздававшиеся в ночной тишине.

«Мне хорошо с тобой», — шептал прерывающийся женский голос. Бесконечно, одну и ту же фразу, слабея, задыхаясь…

«Опять! Этот кошмар будет преследовать меня всю жизнь…»

Вскочив, Дикси перегнулась через подоконник, пытаясь заглянуть на соседний балкон. Но никого не увидела. Тени от колонн и тишина. Ухает, похохатывая где-то в лесу ночная птица. В светлое серебро лунного неба врезан грозный силуэт башни. Вот она, Вайсертурм — караулит, охраняет, манит…

Проглотив две таблетки снотворного, Дикси уснула, и утром с трудом открыла глаза от веселого щебета Рут:

— Извини, голубка, мне надо торопиться к поезду. Ты как? Это вино совершенно сумасшедшее. В него, наверно, подмешаны какие-то галлюциногены — мне такое привиделось ночью!

— Мне тоже. Чак отвезет тебя?

— Да, он уже заводит машину. Здесь всего-то ехать до станции минут двадцать. Максимум через час он вернется к твоим ногам. Ладно, милая, все было великолепно. Если что-то не так, прости. — Рут чмокнула Дикси в щеку. — Кстати, тебя искал дворецкий. У вас какая-то сходка в десять часов.

Она исчезла, а Дикси мигом побежала умываться и, натянув сарафан в цветах, предстала ровно в десять перед своей прислугой.

Собралось человек десять. Чувствуя себя чуть ли не особой королевской крови, Дикси попросила всех сесть. Помявшись, люди расселись в обитую шелковым штофом мебель. Рудольф, одетый в праздничную, по-видимому, ливрею, сделал общее сообщение, представив дельный отчет о количестве штата, обязанностях и окладе каждого служащего.

В жилых помещениях работали две горничные, включая Труду, и кухарка. Имелся также садовник с двумя помощниками, шофер и посыльный (сын шофера). Но их приглашали в усадьбу от случая к случаю.

Познакомившись со всеми по очереди, Дикси спросила, довольны ли люди своим заработком, получив в ответ неопределенное мычание.

— В таком случае, если нет возражений, до вступления в права наследования моего родственника мы оставим все на своих местах. Надеюсь, в следующем месяце ситуация окончательно прояснится. Пока же поручаю господину Рудольфу проводить регулярную выдачу жалованья в привычных размерах. Необходимый счет я подпишу.

Учитывая, что у нее разламывалась голова и пересохло в горле, Дикси осталась довольна своей тронной речью.

Собрав вещи, она вернувшись на место вчерашней вечеринки. В кабинете прибрано, следы разгула исчезли. Букет полевых цветов в тяжелой вазе дышит невинностью, ученые лица джентльменов на портретах мудро-снисходительные, на столике, рядом с откупоренной бутылкой, искрится хрустальными гранями пустой бокал. Дикси налила немного темного вина, надеясь перебить головную боль. Кто-то сзади обнял ее за плечи и жарко задышал в шею.

— Я давным-давно вернулся. Не хотел нарушать твою парламентскую речь. Курю на балконе, созерцаю владения… Что это там блестит на башне? — Чак вывел Дикси на балкон.

— Кажется, герб на флагштоке. Впрочем, я не разглядела, когда поднималась туда.

— Заберемся вместе, а? — он значительно посмотрел ей в глаза и подмигнул. — Мне, если честно, на воздушном шаре заниматься любовью приходилось, а вот на исторической башне — нет. Это, наверно, как наркотик.

Дикси решительно отстранилась:

— Ни за что!

— Да почему? Что стряслось? Ты ревнуешь, баронесса?

— Не глупи. Просто у меня бзик. И я боюсь высоты.

— Ладно. Черт с ней, с этой башней. — Он придвинулся к Дикси вплотную. — Я примчался сюда с другого континента, удрал из Мюнхена, выложив кучу денежек за эту тачку — и все ради тебя! Наша прогулка на яхте засела в моей башке, вернее, даже где-то ниже пояса.

— Вот уж не ожидала! — Дикси попыталась освободить руки, но Чак крепко держал запястья, прижимая к стене.

— Пусти, больно.

— Значит, ты не хочешь? — Он налег на нее всем телом.

— Нет!

— Да что с тобой, детка! Ты и в самом деле слетела с катушек!

— Поехали. Сейчас же едем отсюда!

— Как знаешь, — он смиренно пожал плечами, будто имел дело с очевидным сумасшествием. — Я могу забрать вещи?

— Живее. Жду в машине.

Дикси ни минуты не хотелось задерживаться в этом доме, нашпигованном аппаратурой Сола.

Миновав ворота, охраняемые дежурными, джип выехал на проселочную дорогу, петляющую среди холмов. Изредка попадалась какая-нибудь насекомоподобная сельхозтехника, ползущая с охапками сена по своим деревенским делам. В окно врывался горячий ветер и Дикси с сожалением провожала взглядом мелькавшую между деревьями прохладную гладь реки.

— Так что стряслось, Дик? Я только сейчас понял, что совсем не хочу тебя терять. Видишь — грущу.

Она посмотрела на его насупленный профиль, столько раз мелькавший на экране в эпизодах дерзких боев бесстрашного героя.

— Ты уже не однажды терял меня, Чак.

Дикси мгновенно вспомнила первый после разлуки визит в Париж новоиспеченного киногероя Куина, его розы, формальную благодарность подружке и поспешное бегство. А главное, она вспомнила то, о чем вообще хотелось забыть — тот прощальный звонок, которым она пыталась зацепиться за опостылевшую жизнь. Чак не услышал мольбу о помощи, пожурив лишь за съемки в порнухе… Но все переменилось, стоило лишь Дикси приобрести антураж престижной женщины — яхту, деньги, дворец… Похоже, чувства Чака к ней питаются из того же источника, что и любовь к дорогим вещам, шикарным автомобилям, домам… Дикси коснулась пальцем упрямо сжатых губ своего спутника.

— Как ты относишься ко мне, Чакки?

Он пожал плечами:

— Странный вопрос. Люблю.

— О'кей. А Рут — тоже любишь?

— Причем здесь она? Я уже забыл, как зовут эту киску. У меня таких очень много, Дикси. Это не конкуренция.

— А жену? Жену любишь?

Чак присвистнул, скорчив гримасу:

— Фу, Дикси, ты как психоаналитик! Спроси еще про маму…

— Нет, правда, для меня это важно. Понимаешь, я уже очень взрослая тетя, но, оказывается, не все в жизни понимаю. Ответь честно.

— Люблю.

— А как ты ее любишь, как женщину или как… человека?

— Ну, что за разница? Малышка — хорошая баба. И этим все сказано.

— А я не понимаю! Ты ее хочешь?

— Иногда. Мы видимся редко. Она возится с детьми, ждет меня. Когда я возвращаюсь — мы любим друг друга. Потом я опять уезжаю.

— А как человека, с которым можно поговорить по душам, выложить, что тревожит, что наболело… Посмотреть на звезды… Как человека ты ее любишь?

— Дикси, перестань сбивать меня с толку и путаться сама. Я не из тех, кого приглашают на роль Гамлета. И звезды меня не смущают, и мировая скорбь не гнетет. Если под рукой бутылочка вина и горячая девка! Понимаешь, я — «обыкновенный парень», как пишут рецензии. Парень, каких много. Может, мне больше повезло с мышцами и этой штукой, чем с мозгами, может, я скуповат, примитивен, но я никому не делаю зла. Мне просто нравится жить: быстро ездить, вкусно есть, тискать женское тело, делать детей, бить морду… если кто напросится…

— Ты — ярко выраженный воин. Это такая давняя классификация, делящая мужчин на «поэтов» и «воинов». Одни живут головой и бойцовыми инстинктами, другие — душой, лирическими чувствами.

— Не спорю. К драке меня с детства больше тянуло, чем к книгам. И малышка любит меня таким. Она убеждена, что лучше ее Чаки нет никого на свете. И это, знаешь, приятно… Мне плевать, читала ли она Байрона или там Шекспира… У нее горячие груди и… она умеет жалеть… Ведь ты не жалеешь меня, Дикси…

Она задумалась, осознав свою вину перед этим парнем, которого всегда, собственно, воспринимала как славного необременительного малого и безотказный объект для сексуальных удовольствий.

«Красивый, собака, — думала Дикси. — А что там у него под улыбочкой? — Да ничего, говорила она себе. Что может быть в дубовой голове Чака — глуп в пределах разумного. Главное, — что у него в штанах. Ан, нет! Чаки — „неунывающий фаллос“, оказывается, нуждается в тепле и сострадании!»

— Я привязана к тебе. Ты мне нужен, я скучаю порой. Мне с тобой очень хорошо, но без тебя — не пусто… — Дикси поморщилась от своих неуклюжих откровений.

— Извини, Чаки, я совсем раззанудничалась.

— Просто ты сама не знаешь, что хочешь. Тебе надо найти мужа, красотка. Сильного, с крепкой рукой. Хозяина.

— Ты бы женился на мне?

Чак, подумав, вздохнул:

— Если честно, нет, даже если бы был свободен. При всем моем восхищении, и при всем твоем теперешнем богатстве и моей жадности… Мы не пара для жизни, Дикси! Как тебе это объяснить?

— Я и не пошла бы за тебя. И не завидую твоей жене. Ей хуже, чем мне, в твое отсутствие она даже не может завести себе любовника.

— Еще чего! Малышка если бы и смогла, то не стала. Пойми, — она ждет только меня. Любого — загулявшего, затраханного… Знаешь, я однажды приполз домой совсем плохой — с подбитым глазом и потрепанной штукой. И что? Она не устроила истерик, только делала компрессы, хлопотала, словно я вернулся с войны, а не из бардака. А когда вылечила, — ох, и задала мне трепку! В постели, разумеется, — ну, вроде завоевателя на побежденной территории!.. Тогда мы и сообразили второго мальца — Линдса. — Чак улыбался воспоминаниям.

— Ты прав, я не сумела бы ждать и прощать. Я хуже твоей Малышки. Я даже не люблю детей… И вообще, вообще… способна на гадость. Бабеха без царя в голове! Ты прав, мне нужен муж-Цербер, как надзиратель в исправительной колонии… — Обрывая лепестки с забытого Рут в машине букета, Дикси пускала их по ветру. — Послушай кое-что. Думаю, тебя не будет больше тянуть в мое общество — «баронесса» Дикси — хорошенькая штучка.

Она коротко рассказала Чаку все, что знала о «фирме» Сола и подписанном с ней контракте. Опустила лишь подробности с Майклом. Чак слушал, набычившись, а когда Дикси описала кассету с похождениями на острове, он круто притормозил к обочине, и положив руки на руль, уставился перед собой.

— А любовь с «тореодорчиком»?

— Тоже. У них какое-то мощное оборудование. Заснято, практически, все.

— Вот сволочи! — Чак двинул кулаком по гудку и машина взвыла.

— Теперь я даже не могу содрать с них штраф за подглядывание и пиратские съемки, — а это были бы немаленькие деньги! Фу, черт! Мерзавцы, тухлые свиньи! Не хватает мне только обвинений в гомосексуализме. Ну и дрянь же ты, Дикси!

— Дрянь. Доверчивая дрянь. — Мрачно согласилась Дикси. — Совсем не думала, что они могут зайти так далеко… Во всяком случае — не трусь, никто не собирается тебя шантажировать. Их интересуют только художественные задачи.

— Как же! Может, я и не очень начитан, но давно усек, что все художественные задачи сводятся в конечном счете к «гонорару» — к славе, к «бабкам», амбициям. У кого в чем нужда. И не толкуй мне о «чистоте эстетических помыслов» — ударю. Честное слово, ударю!

— Кто ж говорит о чистоте? Меня соблазняли не призами на фестивалях — деньгами, красивой жизнью, взятой напрокат, — яхтой, тряпками, путешествиями.

— Послушай… а твое наследство… — Чак выпучил глаза от страшной догадки, — тоже от них?

— Ты хуже агента ЦРУ! Такого накрутил! Они что, по-твоему, подкупили всю прокуратуру и адвокатскую коллегию? Бред… К тому же, Клавдия — моя настоящая прабабка.

— А этот русский, откуда он взялся?

— Не от них. Они о нем тогда и не слышали.

— Ладно, Дикси, твоя грязь — ты и выбирайся. Только вот, что я скажу, — моя жена, если уж на то пошло, никогда бы до такого не додумалась. Даже если бы пришлось просить милостыню. По-моему, это свинство… А я-то думаю, чего ты вчера ночью перед портретами разоралась? И еще меня отталкивала… Значит, там везде камеры понатыканы… — Он с присвистом плюнул.

— Но ведь я так старалась выкрутиться! Хотела откупиться от этих шпионов и уже была уверена, что свободна…

— И они сунули тебе под нос отснятые документики и пригрозили… — Чак с трудом удержал многоэтажное ругательство. Сжавшись на сидении, Дикси казалась совсем маленькой. Даже яркая бирюза на шее и пальцах поблекла, словно покрылась налетом пепла.

— Чак, ну что ужасного в том, что сняли интим? Ты же и на большом экране не раз появлялся достаточно откровенно…

— Так то — искусство, а это жизнь, — моя личная жизнь! — Он скрипнул зубами. — Ой, как мне хочется свернуть челюсти этим ребятам — руки чешутся! А тебя, — тебя просто выкинуть на дорогу!

Дикси схватила сумку и выскочила из машины.

— Да ты пижон, Чаки! Эта тачка и баллончик с искусственной грязью, с помощью которого ты придавал ей боевой вид, как и «трудовой пот» и бензин на твоей майке — сплошная бутафория, блеф! — Она демонстративно захохотала. — Ты бутафорский «крутой парень» — «made in Hollywood», а наделе — трус и мелкий пакостник. Мог хотя бы предложить свою помощь, если уж заговорил о любви…

Она решительно направилась вдоль дороги к виднеющемуся за поворотом поселку. «Лендровер» Чака завелся и медленно покатил следом.

— Садись, — он распахнул дверцу. — Я не совсем прав, Дикси. Противно, когда из тебя делают «подсадку», как на охоте… Тьфу! Мне надо подумать.

— Вот поезжай и хорошенько подумай, а я уж как-нибудь выберусь из этой отхожей ямы сама! — с силой захлопнув дверцу, Дикси перешла на встречную полосу и стала голосовать проезжающим машинам.

Записки Доверчивой Дряни

Раскаяние грешницы

Не думала, что вновь вернусь к этим листкам. Похоже, писание превращается в манию. Потребность старой девы, спешащей реализовать на бумаге свои несбывшиеся грезы или откровения вышедшей в тираж мессалины, возвращающейся таким образом к былым приключениям.

Как ни странно, святая грешница Дикси Девизо представляет сразу двоих, но вот берется за перо из иных побуждений. Ей не терпится стать прокурором занеся меч правосудия над своей собственной головой. Если первая часть исповеди, взахлеб повествующая о шальных похождениях Доверчивой Дряни, принадлежит все же человеку не слишком плохому — дамочке легкомысленной, отчаявшейся, но, в сущности, безвредной, то теперь в тетрадочку с крокусами заносит свои откровения совсем иное лицо. Преступница, взявшая на себя сладостную миссию саморазоблачения.

Про визит в Москву и ночь на даче Артемьевых я не утаила ничего. Попыталась, конечно, взвалить всю вину на верного семьянина, исправно выполнявшего свой супружеский долг, в то время как кокетливая парижская шлюшка уже тянула к нему свои жадные коготки. Парижанку обидели, обманули, заронив в ее страждущую душу мечту о неведомом рае. Нет, Микки — лживый, обаятельный болтун — не забуду я твои речи в Венском лесу, все то, от чего ты так легко отрекся.

Ого! Сейчас закапают слезы, превращая мои признания в лиловые пятна. Ах, как приятно все же себя жалеть! Если честно, то обильный слезопад у меня вызывает именно это чувство: «Бедная, милая, славная, никем не понятая, никому не нужная Дикси…»

С таким выражением смотрела на меня Лола, уже знающая про полученное наследство и мое полное материальное благополучие. Перевалив за пятый десяток, одинокая девственница вышла замуж за школьного дружка, с которым тогда, в пятнадцать лет, так и не переспала. Теперь Руперт овдовел и забрал престарелую возлюбленную в родной городок на юге Вирджинии.

Прощаясь со мной и Парижем, Лола заливалась слезами, блиставшими на кофейной коже подобно алмазным россыпям. Все таки удивительно хитро переплетено в этой жизни прекрасное и безобразное. Я вручила новобрачной чек на крупную сумму — выходное пособие совместно с всеми просроченными долгами. Поколебавшись, Лола спрятала чек в кожаный мешочек, который носила вместе с всеми документами в своем необъятном бюстгальтере. «На сохранение беру. Верну, как только понадобится. Ты ж девка шальная — того и гляди все имение на мужиков растратишь», — проворчала она с неким восторгом перед этим пороком хозяйки. И вдруг заохала, застонала, засморкалась в промокший носовой платок и кинулась мне на шею. Обнявшись, мы стояли перед тремя дедушкиными картинами, вернувшимися на свое место, и молчали. Потому что чувствовали много больше, чем можно сказать или выплакать.

Я думала о том, как быстро тают мои иллюзии. Горячий ковбой Ал, олицетворявший для меня вольное, ненасытное мужское начало, стал заурядным, потрепанным бабником. Старина Сол предал, встал на сторону тех, кто загнал меня в угол… Где твой радужный мяч, легконогая девочка Дикси?

Осталась месть — такая глупая и, в сущности, грязная. «Уж ежели эти мерзавцы вынуждают меня доработать контракт, то пусть получают отснятую „клубничку“ — именно ту, от которой у „тонкачей“ расстраиваются животы» — думала я. И очень постаралась организовать в старинном поместье веселый пикничок весьма сомнительного эстетического достоинства. А заодно насладиться тщетными усилиями опытных операторов, вооруженных до зубов техникой и мастерством для того, чтобы притащить своему шефу первосортную пошлятину.

Я сама поработала режиссером, организовав игры Чака и Рут, но, если честно, не получила от этого никакого удовольствия! Присутствие соглядатаев, вынудивших меня подставить под камеру ни о чем не ведающих и весьма симпатичных мне людей, доводило до умопомешательства. И вместо того, чтобы ринуться на первый план, заслонив объектив своим пышным бюстом от невинных участников оргии, я тихонько ретировалась, переполненная обидой и ревностью. Подставила Чака, мелко мстя за его шашни с Рут, которые сама же и подстроила. А потом рассказала ему про контракт с «фирмой». Чак назвал меня дрянью и выкинул на дорогу. Мой поступок возмутил его куда сильнее, чем съемки в порно. Извиняясь за грубость, он смотрел на меня так, будто притягивал измятый доллар самой пропащей и жалкой панельной девке.

Подсев в попутную машину, я мигом домчалась в Вену и первым же самолетом вылетела в Париж.

Дома, приняв душ и достав из холодильника пакет молока, я предалась упорным размышлениям, — что же представляет мой поступок, — свинство или все же не свинство? С точки зрения прежней Дикси, находившей радость в эпатаже «избранного общества», пренебрегавшего ею как актрисой, по мнению «телки» из порнушек, оставшейся на мели, мой контракт с «фирмой» являлся вполне естественным шагом. С позиции Дикси Девизо — наследницы баронессы Штоффен, актрисы, повергшей в восхищение Ала, женщины, для которой рыдала скрипка Артемьева — союз с соглядатаями можно расценивать только как грязь. Грязь, из которой немедленно, во чтобы то ни стало следовало выбраться.

Я позвонила Солу, чтобы договориться о встрече с его шефом. Пора атаковать врага.

— Что это за концерт ты затеяла в замке? Очень впечатляюще! Маркиза де Сад в роли непорочной Жанны д'Арк.

— Заткнись. Я была пьяна и зла. Поэтому махала кулачками на стальных роботов. Понимаю, что не могу помешать вам шпионить за мной. Сама подписала приговор… Но я не знала, что это так гадко… Умоляю, Сол, найди способ — мне надо отмыться. Я не выдержу больше… прошу тебя… У вас же не гестапо, а художественный совет. Когда я смогу приехать и поговорить с шефом сама? Пусть называет любую сумму.

— Детка, сейчас же лето. Все разъехались. В действии только бригада технических сотрудников, работающих на тебя… И я все же не понимаю, что произошло? Тебя шокируют отснятые кадры как наследницу баронессы? На экранах они не появятся, меня в этом клятвенно заверили. Может быть, когда-нибудь войдут частями в какой-нибудь художественный фильм… И я не вижу причин, почему тебе, как актрисе, вдруг пугаться того, что ты делала совершенно спокойно всего год назад? А Микки, насколько я понял, на твоем личном горизонте больше не появится

— Сол, не морочь мне голову. Я решила окончательно, и ты не сможешь меня удержать. Я уже рассказала все Чаку. Расскажу Алу, Артемьеву и подам заявление в суд. Найму хорошего адвоката. Это мое твердое решение и у меня, слава Богу, теперь есть на это средства.

— Хорошо. Я выслушал бредовый ультиматум, но не полномочен принимать решения. Жди. В ближайшие дни постараюсь связаться с боссом и договориться о чем-то. Ты будешь в Париже? Отлично. Я позвоню. Только пока не суетись, Дикси. Пожалуйста не глупи, это я уже по-дружески советую, детка. Отдохни — ты заслужила летние каникулы.

Три апельсина

Я действительно чуть ли не целый месяц спокойно просидела в расплавленном жарою Париже, почитывая взятого из библиотеки Бунина. Никто не смущал моего покоя. И вдруг все завертелось с бешеной скоростью. В середине августа ко мне явился Алан. Я уже знала, что новый фильм Герта «Линия фронта» прошел отборочный этап на Венецианский фестиваль и его имя пророчат в десятку лучших режиссеров. Но этого визита я никак не ждала, поставив на наших отношениях жирную точку.

Ал явился с розами и бутылкой потрясающего шампанского. Он прекрасно выглядел в легком летнем костюме и белой рубашке с распахнутым воротником: герой вестерна, ставший миллионером.

— Не скажу, что я очень разбогател, детка. Но мне фартит. Конечно, ты в этом смысле вне конкуренции. — Он осмотрел мою квартиру. — Славно, очень славно, в придачу к австрийскому поместью просто шикарно… У меня дом в Калифорнии. Я совладелец крупного предприятия, которое пошло в гору. За полгода мой капитал увеличился вдвое… Про кинодела сама знаешь… — Ал смущенно опустил глаза. — Могу добавить, как в интервью: бодр, весел, полон творческих планов.

Мы разместились у холодного по случаю жары камина. Ал не обратил внимания на мои хозяйственные потуги. На столе появились фрукты, конфеты, бокалы, ведерко со льдом.

— Наконец — то я смекнул, Дикси, что, собственно, надо делать с экраном! Я понял, как заставить зрителей плакать. А если они плачут — они твои. Поверь мне, сострадание, — вот главный ключ к завоеванию. Заставить людей сострадать твоим вымыслам, сделать их причастными, и они у тебя в руках! — В глазах «ковбоя» мерцал фанатичный огонек и я решила поддержать столь важную моему гостю беседу.

Похоже, я взяла на себя миссию ублажать Герта. Там, в отеле, в качестве одалиски, а теперь — в роли авторитетного кинокритика. Что ж, в сущности, я перед ним в неоплатном долгу.

— Но ведь это самое непростое — вызвать у зрителя сострадание. — Искренне воскликнула я. — Можно все залить глицериновыми или настоящими слезами, показать голодных детей, растерзанные трупы, разлагающихся заживо наркоманов, а в зале будут жевать резинку и тискать девочек. Если, конечно, там вообще кто-либо останется, кроме жюри. Да и «высоколобые» объелись «чернухой» — их на это не купишь.

— Верно. Тридцать лет назад всех тошнило от мелодрам, а Клод Лелюш просто взял в руки «Эклер» и снял «Мужчину и женщину». Без голых задниц, душераздирающих воплей и трупов. Но зрители плакали. Они пошли за ним, подчинились… Знаешь, что меня сейчас привлекает больше всего? — Любовь! Нет, не сексуальные откровения трансвеститов и геев. — Алан увлеченно сверкнул глазами. — Настоящая большая любовь. Это беспроигрышная тема. Конечно, до жути захватанная, до блевотины обсосанная… но всегда необходимая, как туалетная бумага и зубная паста для тела и тема Бога и Смерти — для души. В общем, «вечная ценность».

— Ты убедителен, как рыночный торговец, восхваляющий свой товар, но далеко не уверенный в его свежести. Самому-то пришлось прикоснуться к «вечному»? — жала я на больной мозоль «интеллектуального ковбоя».

— То, что мы называем Большой любовью — в общем-то сплошь головная материя, плод изощренного ума и, если хочешь, виртуозного духа. Услада гурманов, садо-мазохистские изыски в самых возвышенных сферах… Далеко не каждый нуждается в этом и не всякий умеет. Особенно те, кого мы называем «здоровыми натурами».

— Выходит, секс, физиология — признак душевного здоровья и полноценности. Потребность любить — род извращения?

— Ты специально все упрощаешь, Дикси. Конечно, есть симпатии, общие интересы, привязанности, ответственность, любовь. Да, да, нормальная житейская любовь из состава тех чувств, что мы питаем к родителям, детям, животным, цветам, родному дому, ну, не знаю, — произведениям искусства, красивым вещам… Вкупе с физиологическим влечением она является основой соединение разнополых существ в пары. Почти все мужчины говорят женщинам, с которыми спят, что любят их. И те воспринимают это как должное, отвечая взаимностью. Причем, ни тех, ни других это ни к чему не обязывает — обычная прелюдия человеческого совокупления. Определенный эмоциональный обряд. Кстати, что ты имеешь против моего букета? Я хотел выглядеть галантным кавалером, а прекрасная дама, похоже, собирается мести розами пол.

— Извини, увлеклась дискуссией, — я подняла пышный букет с кучи дров для растопки камина. — Чудесные, царственные, гордые цветы, совсем не повинные в том, что стали символом чего-то невразумительного, чаще всего, фальшивого. По крайней мере, в моей жизни. Наполни, пожалуйста, водой этот антиквариат — здесь литров десять, мне будет трудно удержать. — Погнала я на кухню кавалера с огромной фаянсовой вазой.

Ал с удовлетворением воззрился на счастливо устроившиеся розы:

— Традиционные ценности — в них есть душок приятного, прочного консерватизма… Алые розы на камине, а в комнате двое — это же классика, мировой стандарт. — Алан нежно сжал мою руку в своих огромных клешнях. — Вот видишь, образный ряд требует продолжения: розы, мужчина и женщина, любовь…

Скатываться на интим мне совсем не хотелось. Я осторожно высвободила руку, поправляя сервировку стола. Ал пересел с дивана на кресло — от меня подальше, и начал сосредоточенно очищать яблоко. Я включила запись «Травиаты» на том самом любимом мной месте, где звучит мелодия прощания.

— Это, по-твоему, что? Ведь ты сейчас уверял, что Великой любви нет. А есть только некий ритуальный камуфляж — брачные танцы фазанов.

— Эх, детка… — он оставил яблоко и виновато посмотрел мне в глаза. — Есть. В том-то все и дело, что есть. И не только в классике, а здесь, сейчас. Но дается она избранным, как великий дар… Кто же признает себя обделенным?! Все умеют кое-как рисовать и писать письма, но Рафаэль и Байрон появляются даже не раз в столетие… Если ты делаешь успехи в постели, а к тому же вообще — славный малый, ничто не мешает тебе думать о своих чувствах, как о любви. Только это совсем не то, детка…

— Как же ты намерен завоевать зрителя тем, что не знаешь сам?

— Быть Рафаэлем и понимать Рафаэля — не одно и то же. Иной раз критик объяснит тебе больше, чем предполагает сам автор. Я знаю, как любить и как быть любимым. И еще догадываюсь, как это должно выглядеть на экране.

— Будешь доснимать вместо Умберто наш индийский боевик? — улыбнулась я. — Дикси готова. Кстати, неплохая бы вышла «лав стори»!

Ал обнял меня за плечи и протянул бокал:

— Выпьем за прошлое! За Старика, за все еще манящий нас берег мечты…

— А теперь, без паузы, — за настоящее, за твою победу, «ковбой»! Мы чокнулись.

— За нашу победу, детка. Тот кадр на вокзале остался в фильме. За слезы Дикси! И тут же, без перерыва, — за будущее без слез. Выпей, дорогая, а я потом доложу главные тезисы.

Мы снова выпили, закусывая фруктами. Алан совершенно пренебрег моими кулинарными дарованиями, не позволив даже разогреть в микроволновой плите доставленные из ресторана котлеты «деволяй». Он пришел ко мне с подарком и теперь торопился его выложить.

— Я холостяк, Дикси, — торжественно объявил Ал, словно об избрании нового Президента. — Не стану дурить тебе голову, жена сама оставила меня. Мы разошлись по-дружески, она попала в хорошие руки и, кажется, счастлива. Дети устроены. Я все основательно обдумал и прибыл к тебе с предложениями, заметь, одно не исключает другого. Сосредоточься, детка. Диктую медленно, для тугодумов. Вариант первый: ты становишься моей женой и героиней моих триумфальных лент.

Он явно волновался, выкалывая вилкой на кожуре апельсина единицу, а затем кинул его мне.

— Держи! Вариант второй — ты выходишь за меня замуж и бросаешь сниматься, либо снимаешься у любых других мастеров. — Возьми, это второй. — Он бросил мне исколотый апельсин. — Третье — ты остаешься свободной женщиной, но становишься моей экранной звездой. Вот!

Ко мне покатился апельсин с наколкой римской III.

— И, наконец, последнее… — Ал сошвырнул пронумерованные фрукты на пол. — Ты посылаешь меня к черту!

Я подобрала ни в чем не повинные персики и сосредоточилась на уборке стола.

— Это так неожиданно, Ал. Нельзя же брать старую крепость с налета! Она может обрушиться в сторону осаждающих!

— Ты уже обещала кому-то руку и сердце?

— Брось, я закоренелая одиночка.

— Зря, тебе как раз пора подумать о детях.

— Алан, ты все правильно подсчитал. Мне тридцать пять. Последний шанс завести семью, И, в сущности, ты мой первый мужчина. Имеешь все основания стать последним… Но… Я не очень люблю детей. И вообще…

— Не напрягайся выискивать аргументами, а то сейчас скажешь глупость, — тактично остановил меня Алан и достал из сумки толстую папку. — Ты должна подумать. Вот сценарий, который я запускаю в сентябре у Джека. Кристин — твоя роль… Далее… в смысле импотенции. Это было временное явление. Я готов сегодня же доказать тебе справедливость своего заявления, — он шутливо упал на одно колено у моих ног и взял за руку.

— Мечтаю увидеть на этом пальчике обручальное кольцо. Знаешь, что я выгравирую на нем? «От первого и последнего».

— Спасибо, дорогой, ты просто Санта Клаус с мешком подарков. Переночевать я тебя, пожалуй, оставлю… А сколько времени ты даешь мне на размышление?

— Оговорим сроки завтра утром.

Такое вот счастье…

…Я уже заметила, что события в моей жизни обычно наваливаются в кучу. Видимо, они подчиняются какому-то закону притяжения, образуя островки повышенной напряженности в зияющих пустотах. Три недели я валялась в моей голубой спальне совсем одна, обложенная журналами и книгами, а в эту ночь она стала похожа на переговорный пункт международного телеграфа, совмещенный с гнездышком новобрачных.

Боясь напомнить о неудавшемся свидании в отеле и нанесенных мне увечьями, Алан старался быть галантным. Пожалуй, излишне. А я, в свою очередь, не желая спровоцировать дикие страсти, вела себя как недавно покинувшая институт благородных девиц невеста. Не хватало только поминутно повторяющихся: «будьте добры», «извольте», «а не тревожит ли вас моя нога?», «ну, что вы, я ее даже не заметила, как, впрочем, и все остальное».

Отработав «две смены», Алан получил право немного вздремнуть. Но звонивший был не в курсе наших проблем. Схватив телефон, я пошлепала босиком в гостиную.

— Дикси, извини. Мне не следовало обижать тебя. Я все хорошенько продумал. Если они вздумают напирать, мы вместе с тобой дадим им гремучий отпор!

— Не беспокойся, Чак, даю слово, что буду отстаивать твои интересы не хуже Малышки. Спасибо, ты славный малый. Я благодарна тебе за все…

Отлично. Тяжесть свалилась с моих плеч. Прямо подарок к свадьбе. Еще уладить кое-что с «фирмой» и можно начинать новую жизнь. Не успела я прильнуть к теплому боку сопящего Ала, как снова была вызвана настойчивой трелью.

— Это Сол, детка. Я беседовал с шефом. Он дал мне слово, что больше работать с тобой не будет. У него другой объект. Во всяком случае, я прикован к постели жесточайшим радикулитом и целый месяц, как говорят врачи, проваляюсь дома. Звони, проверяй, если сомневаешься. А в сентябре соберется комиссия, ты явишься в Рим, мы рассмотрим твои претензии и, надеюсь, придем к общем соглашению, тем более, что на носу октябрь — заключительный срок твоего контракта. Гуд бай, крошка. Лечи нервы и подумай о хорошем муже… Звони, если померещатся за спиной страшные тени. Или узнаешь о хорошем лекарстве для моей спины.

— Спасибо, Сол. Ты объявился очень кстати. Я как раз начала курс успокоительных процедур. Твоя программа придает мне уверенности. Не грусти — я буду часто звонить… Да, попробуй пчел. Лучше живых — сажаешь на больное мест и — бац!

На кухне за чашкой ночного кофе я пролистала сценарий Ала, жадно выискивая куски своей роли. Это была история женщины, попавшей из низов общества в заоблачные выси калифорнийских хищников. Став женой расчетливого и бессердечного дельца и осознав трагизм своей ошибки, Кристин уплывала в океанскую даль на своей яхте, хитроумно обрубив все пути к отступлению. Бедняжка погибала, отвергнув подаренную ей роскошь и любовь мужа, замешанную на стяжательских инстинктах… Да, придется основательно проработать характер, чтобы проникнуться духом ненависти к образу жизни сильных мира сего. Я с удовольствием вспомнила изящную «Лолу» и связанные с ней ощущения привилегированности, а также собственное австрийское имение. Но это же шикарная роль! Дождалась, Дикси!

С бокалом шампанского я села на кровать, рассматривая спящего Алана. Край шелкового одеяла едва прикрывал его бедра, оставляя для обозрения скульптурно вылепленный торс. Кто бы мог подумать, что парень с рекламы сигарет увлечется «большим кино»?! Но ведь занялся же Рейган большой политикой, а Дикси Девизо собирается сделать шаг из «порно» на экран каннского фестиваля… Крепкое тело, спокойное, мужественное лицо человека на взлете жизни, — у него еще масса времени в запасе. Что ж, и мне еще не поздно начать все заново.

Атласный пеньюар послушно соскользнул на ковер от одного движения плечей и в зеркале предстала та, что так и не сумела распорядиться «личным капиталом». Пленки Сола не лгали и не слишком приукрашивали — дурманящий аромат соблазна окутывал золотистое, любовно вылепленного неведомым скульптором тело. Лет пять-семь у меня в запасе есть — достаточно, чтобы успеть завоевать Олимп…

Боже, кому это пришло в голову звонить в такую пору?

Я бесшумно выскользнула на кухню, боясь услышать что-то страшное. Так поздно и настойчиво звонят либо по ошибке, либо в экстренных случаях, когда ждать уже нельзя.

— Дикси! Какое счастье — ты дома! — голос Майкла звучал бодро и совсем близко.

— Ты понимаешь, что сейчас ночь? Что случилось? Не молчи!

— Ночь?.. Ох, я полный кретин! Прости мы здесь немного отметили концерт и я рванул к телефону. Мы гастролируем в Нью-Йорке.

В его интонациях было что-то незнакомое.

— Господин Артемьев, это вы? — удивилась я. — Это американский акцент или некая развязность?

— И то, и другое! Я жутко разбогател — получил гонорар и все необходимые документы для оформления наследства.

— А я уже вступила во владение Вальдбрунном и даже провела встречу с прислугой.

— Поздравляю! Теперь придется как-то представить хозяина, уж извини.

— И еще одну хозяйку. Ты приедешь с Наташей?

— Для начала явлюсь один. Совсем скоро — уже заказан билет на поезд. Буду в Вене четвертого сентября. Ты случайно не собираешься в это время посетить имение?

— Ах, жаль… Боюсь, у меня как раз начнутся съемки в Америке. То есть, мы с тобой поменяемся местами в пространстве.

— Поменяемся местами… — Голос Майкла поблек и отодвинулся, будто расстояние, которое только что было курьезной условностью, стало физической величиной.

— Мне, видимо, не придется часто навещать поместье. Собираюсь целиком врубиться в работу. И вообще… чувствуй себя там хозяином.

— Но нам же надо увидеться! Мы же ничего не решили! Нам необходимо поговорить… — Кричал он из дальнего далека. Напрасно:

истончившись, связь окончательно прервалась. В трубке зачастили короткие гудки. А я сидела, вопросительно глядя на аппарат и понимая, что снова должна вцепиться в спасательный круг определенности. Едва спущенное на воду крепенькое судно моего нового будущего дало течь. В груди заныло, а роль Кристи показалась глупой. Господи, почему я никогда не знаю, чего хочу? Прав Чак — так далеко не уедешь. Прав Майкл — детство затянулось, Дикси. Непосредственно переходя в старческий маразм. Чего же я все-таки в этой жизни не ухватила, отчего жадничаю, стараясь заполучить все разом?

— Ал, милый, — позвала я в отчаянии, торопясь заглушить еще звенящий в ушах голос Майкла. Он сразу открыл глаза.

Мгновение растерянности и теплая радость. Ал сгребает меня в охапку и прижимает к груди.

— Ты почему бродишь голая ночью, а? Совершенно обнаженная и одинокая — это никак нельзя допустить!

— Постой, Алан. Скажи честно… Фу, глупость какая… Скажи… — я высвободилась из объятий и убрала с его лба жесткие вихры, — ты любишь меня?

Он фыркнул и постучал по моему лбу указательным пальцем:

— Подумай хорошенько, детка, ты можешь назвать хоть одного большого художника, который в моем возрасте и столь блистательном финансовом положении стал бы жениться без любви?

Часть четвертая

Прогулки над лунным садом

Записки Доверчивой Дряни

Счастливое безумие

Мы завтракали на кухне совсем по-семейному. В открытое окно залетали всхлипы шарманки. Перепуганная оса упорно атаковала ситцевую штору, на балконе верхнего этажа ворковали голуби. Наверно, все так и было в бабушкином доме полвека назад — изразцы с клубничными веточками на стене, клетчатые занавески, запах яичницы и кофе, покой определенности.

Я побранила Ала за пятно томатного соуса на свежей скатерти и сказала ему «да».

Он уехал в Голливуд, чтобы приступить к раскрутке нового фильма. Я должна была вылететь туда по первому зову, дабы сочетаться браком и подписать контракт на главную роль. А весной мы решили устроить грандиозную европейскую свадьбу в отреставрированном имении.

Свадебное платье я должна была привезти, естественно, из Парижа и кое-какие дамские штучки тоже. Приятно прогуляться по лучшим домам моды этого затейливого городка, выбирая все, что приглянется. С уверенностью в кредитоспособности своей невесомой банковской карточки и намерениями блистать в самом звездном голливудском кругу. Коктейли, рауты, экзотические пляжные презентации, приемы на яхтах, деловые встречи, путешествия на горные курорты — все это требовало соответствующего оформления для супруги мистера Герта. Я тщательно готовилась к исполнения увлекательной роли, и вступить в новую полосу своей жизни решила с раздачи долгов. Еще в Москве мне стало стыдно за редкие визиты к могилам близких и я дала себе слово наверстать упущенное.

Парижское кладбище нисколько не похоже на московское. Тут существуют экскурсоводы, консультанты, сторожа и мало кому приходит в голову унести с надгробия венок или устроить в кустах дружескую пирушку. А у массивных ворот с золоченым скорбящим Ангелом в мраморной нише маленькие магазинчики торгуют цветами и различными принадлежностями кладбищенских ритуалов — свечами в фонариках, лентами, крестами и образками на любой вкус. Была здесь, правда, и юродивая старуха, собиравшая милостыню в жестяную кружку с ликом Христа, и толстый подросток со скрипкой под розовой мягкой щекой. Глаза опущены долу, сальные пряди темных волос падают на лоб, нижняя губа старательно прикушена крупными зубами. Кажется, это был «Реквием» Верди, и я положила монеты в чашу для пожертвований у его косолапых ног.

Наше семейное захоронение всегда в порядке в соответствии с вносимой два раза в год платой. Дед, мама и бабушка. Маргарет похоронена в Швейцарии вместе с мужем, там же покоится урна с прахом моего отца.

Я ставлю печальный букет терракотовых остролистных хризантем над «Вечным покоем», вытесненным на вазоне золочеными буквами, а потом докладываю мысленно о благотворных переменах в своей жизни. О том, что угомонилась, собираюсь стать замужней дамой и, наверно, завести бэби. Еще объясняю про Клавдию и ее нежданный подарок. А также о том, что они — ушедшие, уже, конечно поняли сами, собравшись вместе и разрешив миром никчемные земные распри. Хотелось бы в это верить, как и еще во многое, заведомо невероятное, типа бессмертия души или торжества справедливости…

…Все уже было готово к отъезду: в огромной коробке ждало своего часа феерическое подвенечное платье от Нино Риччи, два объемных новеньких чемодана забиты шикарными, старательно подобранными шмотками и подарками жениху.

— Встречаю тебя шестого! Шестого сентября — не перепутай, детка… Это воскресенье. Я устрою тебе царский прием. — Чересчур громко кричал в телефон Ал, словно напуганный разделявшим нас расстоянием. — Лос-Анджелес — большая деревня и уже полсотни друзей мечтают увидеть мою Дикарку. Умоляю, будь осторожней, не успокоюсь, пока не заполучу тебя прямо в руки…Значит, шестого.

Четвертого сентября на Восточном вокзале австрийской столицы я ждала поезд «Москва-Рим», к которому, как сообщили в справочной, цеплялся венский вагон. Я ни о чем не думала, просто стояла у бетонного столба, поддерживающего перекрытия над перроном и слушала объявления о прибытии поездов. Московский запаздывал.

Когда к перрону начал медленно подкатывать электропоезд, волоча короткий состав, у меня задрожали колени. В одну секунду я ощутила тупое смятение русской Карениной, осознавшей вдруг, вот перед такими рельсами с надвигающейся металлической громадой, что понять уже ничего не придется, как не придется отыскать виновных и принять правильное решение. Надо просто действовать так, как предопределил себе заранее. Поэтому я не сбежала, а лишь прижалась спиной к прохладному бетону, уставившись на выходящих из поезда пассажиров. Выходили транзитные — покурить и оглядеться. Людей, приехавших в Вену, почти не было. Восточного вида парни протащили тележки с грандиозным багажом, дама, пылко встреченная другой, очень похожей на нее дамой, вынесла в большой клетке лохматого кота.

Тут я увидела господина Артемьева, шагающего прямо ко мне с сумкой на плече и клетчатым чемоданчиком в руке. Не отрывая загадочного, как у Моны Лизы взгляда от моего лица, он прошел мимо.

— Майкл!

Спина Майкла дрогнула, он обернулся с рассеянностью лунатика, окликнутого на балконных перилах в глухую полночь, и застыл, не произнеся ни звука.

— Привет. Я в Вене случайно, решила заодно помочь родственнику. Без немецкого тебе в канцеляриях придется туго… — Бодро выпалила я заготовленный текст, ничего не соображая, только чувствуя, как бешено колотится сердце.

— Дикси, ты?! — Он уронил чемодан, осторожно поставил на него сумку и попятился.

— Неужели так изменилась? У меня появилась сыпь или выпали волосы? — я закрыла рот ладонью, подавляя приступ истерического смеха.

— Ты… ты удивила меня, — он все еще не решался приблизиться.

— Чем? Для европейца это нормально. Все равно, что съездить из Москвы к вам на дачу. Только немного комфортабельней. — тараторила я, заговаривая себе зубы.

Майкл недоверчиво приглядывался ко мне и вдруг схватил за руку:

— Пошли, пошли скорее куда-нибудь! Я что-то плохо соображаю.

— Только не в твою гостиницу. Поедем лучше в «Сонату». Я облюбовала этот отельчик несколько лет назад. Уютно, почти в центре, все необходимые канцелярии рядом… — Не умолкала я, мчась за Майклом сквозь вокзальную толчею.

В такси я продолжала трещать без остановки, рассказывая о своих планах, включая съемки и замужество, а Майкл тупо смотрел в окно — усталый замученный человек. Не лучше выглядел он и в гостиничном номере, куда я сопроводила его вместе со служащим, несущим его чемодан. Сумку Майкл не выпускал из рук, временами прижимая к груди.

— Может, тебе лучше отдохнуть, а я зайду попозже. Мои апартаменты этажом выше. Запомни, № 35. Похоже, у тебя было трудное путешествие.

— Постой, — он преградил мне путь к дверям, растопырив руки, будто собираясь ловить птицу.

Я остановилась, позволив Майклу молча изучать меня, как редкий экспонат зоопарка. Так мы простояли немыслимо долго, в узеньком коридорчике между входом в ванную и зеркальным стенным шкафом, дробившим и множившим наши отражения. Потом Майкл сделал шаг вперед, неуверенно, как по канату, стиснул мои плечи и поцеловал с остервенелой жадностью последнего прощания перед казнью. Бесконечный, захлебывающийся, то замирающий, то вновь ожесточенно вспыхивающий поцелуй…

Нам не хватило воздуха, чтобы продолжить это занятие до бесконечности. Со звоном в ушах мы опустились на диван, не глядя друг на друга и впав в столбняк немоты.

— Прости, прости, девочка, — наконец выдавил Майкл, сжимая ладонями голову. — Я думал, что умру без тебя. Уже умирал, только делал вид, что жив… Я видел тебя всюду, всегда: во сне, наяву. Это не имело значения, засыпал я, пил чай, шел по улице или играл, — я видел только тебя… И ехал сюда, чтобы найти… Нет, просто быть рядом… Нет, не знаю, я ни на что не рассчитывал…

— Я тоже. Просто вдруг оказалась на венском вокзале. Совсем не задумываясь, правильно ли помню число и какой у тебя поезд. идиотский поступок. Наверно, без него было бы просто невозможно жить… — Только сказав это, я поняла, как измучена собственным лицемерием, старающимся изо всех сил скрыть правду. Маленькая, глупая, жалкая.

— Господи! Иди сюда, детка…

Он крепко обнял меня и мы сидели, тесно прижавшись, как бездомные сиротки на паперти под рождественским снегом.

Майкл слегка покачивал меня, напевая печальную русскую колыбельную. Его голос срывался, а прижавшаяся ко мне щека теплела от слез.

Потом, испуганные и дрожащие, мы бросились под одеяло, прильнув друг к другу и не смея пошевелиться, пока странное чувство всегдашней близости не наполнило нас радостью и свободой. Каждой клеточкой своего существа мы знали, что принадлежали друг другу всегда, праздновали свадьбу, растили детей, наслаждались друг другом, жалели, любили, старились. Были вместе — в радости и горе, в болезни и бедности. Вот так — тесно и нежно, единым существом, единым дыханием, не смеющим разделиться. Потому что разлука означала смерть.

— Дикси, нет сомнения, я свихнулся. Теперь это очевидно. — Майкл положил легкую ладонь на мои губы. — Молчи. Это сладкое безумие. Умоляю, не мешай счастью убить меня. Об этом всегда мечтали избранные.

В глазах Майкла светилось фанатичное вдохновение.

— Клянусь сделать все от меня зависящее. — Я подняла вверх два пальца. — Прежде всего попытаюсь отравить тебя плотным завтраком, затем замучить общением с чиновниками, а потом… потом я представлю товарища Артемьева его слугам, что и добьет его окончательно.

— У меня есть кое-какие добавления к программе. Но пусть это будет экспромт. Импровизация на тему сумасшедшего счастья…

* * *

Он не ошибся — безумие началось, поражая ни в чем не повинных людей. В ресторане отеля вместо заказанной нами заурядной бюргерской трапезы шеф-повар лично, в белоснежном колпаке над лицом сказочного гнома, делающего подарок Белоснежке, принес нам необъятное блюдо с горящими свечами по краям и торчащими в центре на вертелах рябчиками. Вдобавок нам была вручена бутылка шампанского, а на грудь Майкла одета шелковая лента с надписью «Стотысячному посетителю ресторана „Соната“».

— Не понимаю, как они узнали, что я страдаю «безумием счастья»? — Величественный в своей мемориальной перевязи Майкл недоверчиво тронул вилкой груду замысловатого гарнира.

— Ничего странного, просто это очень заразно. — Мы посмотрели друг другу в глаза и чокнулись бокалами, шепнув: «Да здравствует союз инфицированных».

…В кабинетах адвокатской коллегии господина Артемьева, естественно, ждали с распростертыми объятиями. Не успели мы и глазом моргнуть, как на основании привезенных из Москвы бумаг ему было выдано точно такое же, как у меня, свидетельство с гербовыми печатями, а также удостоверение и карточка на именной счет в швейцарском банке.

— Это много? — спросил Майкл, затрудняясь разобрать сумму.

— Достаточно, чтобы ни о чем не думать, и детей не обидеть, — любезно сформулировал чиновник.

— Автомобиль хороший, допустим, можно купить? — настаивал свежеиспеченный собственник.

— И автомобиль, и домик, и акции… Вообще, если разумно распорядиться…

Артемьев не стал дослушивать советы по финансовой стратегии и наспех раскланявшись, буквально выволок меня на улицу.

— Где здесь Опера? Я запутался… Ведь где-то рядом?

— Ты собираешься купить оркестр?

Он остановился и строго посмотрел мне в глаза:

— Это совсем не смешно. У меня хорошая скрипка и лучшая в мире женщина. Но я ненавижу общественный транспорт.

— Ага, товарищ-гражданин начинает проявлять замашки индивидуалиста!

— Именно. В детстве я не мог драться, чтобы не испортить руки, в юности мне запрещали думать не как все, а взрослому твердят о благоразумии… Я редко солировал, подчиняясь оркестру, я научился ходить с опущенными глазами и носить траурные костюмы — чтобы выжить в толпе. А толпа выбрасывала меня, как инородное тело. Я вылетел из консерватории, затем из филармонии, а теперь, очевидно, из рядов российских граждан. Но я родился индивидуалистом! И я владею сокровищем! Дикси! — Он с мольбой посмотрел на меня. — Теперь, с тобой, я не хочу больше прятаться! Не хочу возвращаться в толпу…

— Значит, мы направляемся на Опернплац? — пыталась я понять его замысел.

— Да. Там рядом на витрине крутился выставочный «мерседес»…

— Все ясно. Хороший выбор. Ты удачно спятил, Микки. Надежно, буржуазно, основательно.

…В фирменном магазине «Мерседес» нас встретили как долгожданных гостей. Ничего, что господин выглядел недостаточно респектабельно. Главное — особый блеск в глазах, предвещающий немедленную сумасбродную покупку. Майкл прямиком ринулся к демонстрационному стенду, на котором кокетливо поворачивался двухместный кабриолет.

Я промолчала, что некогда поступила точно так же, пережив торжественную церемонию приобретения выставочного «ягуара». Мне больше нравилось быть ошеломленной и верить в то, что все происходящее со мной теперь, происходит впервые: первый поцелуй, первая ночь, первый мужчина, одаривающий меня любовной горячкой. Первый «мерседес-бенц» с откидывающейся крышей — черный и настолько блестящий, что наши шарообразные фигуры во главе с приплюснутым продавцом, кружили в его выгнутых боках как в зеркалах «комнаты смеха».

Майкл не раздумывая воспользовался своей банковской карточкой и любовно провел длинными пальцами по изящно-выпуклому крылу приобретенного автомобиля:

— Гибрид рояля с твоими бедрами. Чудесный фантом распаленного воображения. Садись, Дикси, мы уезжаем отсюда навсегда. У меня в кармане международные права, — Майкл осторожно поставил в багажник свою сумку, с которой ни на минуту не расставался.

— Может быть, по городу поведу я?

— Слушайся и повинуйся, женщина… Благодарю вас, я сам, — осадил Майкл служащего магазина, предлагавшего доставить покупку по любому австрийскому адресу.

…Непонятно, как мы добрались до отеля — мы не раз нарушали правила, но не были оштрафованы, а гордые венцы, не слишком симпатизирующие нахалам, уступали нам дорогу. Мы забрали в «Сонате» вещи и я позвонила в Вальдбрунн, сообщив Рудольфу, что хозяева в полном составе прибудут примерно через час.

Знамя, герб и тысячи поцелуев

У небольшого бутика с трепещущими на стойках косынками и шарфами Майкл остановился.

— Нам необходимо знамя. Я мигом.

Через пару минут он вернулся, неся в поднятой руки, наверное, самый большой, самый яркий и самый дорогой платок, оказавшийся там.

— Ого! — Я рассмотрела золотую метку на уголке с монограммой KD. Ты выбираешь лихо.

— Я точно знал, что нам надо. Здесь много алого и золотого, а целый угол — чистая лазурь. Специально, чтобы вписать наш девиз. — Майкл бойко вписал «мерседес» в поток автомобилей.

— А что будет запечатлено на нашем гербе?

— Пиши. — Майкл бросил мне на колени фломастер. — Грация + Комедия + Фантазия + Героика + Искусство = Любовь… Еще тогда на здании оперного театра меня поразили богини искусства. В их союзе явно скрывалась формула любви. Смотри: Грация одаривает влюбленных тонкостью, нежностью, деликатностью, Комедия — весельем и доброй насмешливостью. Фантазия наделяет умением изобретать, преодолевать банальность и скуку магией обыкновенного чуда. Героика поднимает на пьедестал, делая любого пигмея смелым и сильным… Гармония искусства возносится над алгеброй бытия с ее незыблемым сводом жизненных правил.

— Оказывается, все так прост — собираем все самое лучшее, что можно отыскать в человеке, да нет — в тысячах людей, сливаем с одну посуду — и любовный напиток готов!

— Нет, девочка моя! Кухня здесь не поможет. Все это произрастет само собой и рванется к жизни как весенний луг, стоит лишь взойти к солнцу. Солнцу настоящей любви.

Увлекшись своей теорией, Майкл вел машину настолько уверенно, словно совершал экскурсию по Москве.

— А капелька благоразумия разве помешает? При всем масштабе сразившего меня великолепного безумия я сознаю, что мы едем не на дачу Артемьевых. И, конечно, не в Вальдбрунн.

— Ох, верно! Мне тоже показались странными эти указатели на дорогах. Пишут не разберешь что… — Майкл покосился на меня. — Ну, теперь-то ты веришь, что я в самом деле свихнулся? Никогда не молол столько выспренной чепухи… Не знаешь, это Героика или Искусство?

Майкл недоуменно огляделся:

— Куда мы попали, Дикси?

Мы выехали за город совсем в другом месте. Потом долго петляли в поисках нужной дороги, заправляли бак, разворачивались и крутились на одном месте. Гоняли блестящего шустрого жучка с откинутым капюшоном ребристой крыши и плещущим у ветрового стекла «знаменем» через канавы, железнодорожные мостки, и внезапно остановились, уткнувшись в стаю белых гусей, с гоготом и всплесками крыльев переходящих деревенскую улицу.

Гуси прошли, покрикивая где-то сзади, а мы продолжали стоять, словно застывший на киноэкране кадр. Майкл уткнулся лбом в брошенные на руль кисти, я расслабилась в высоком кресле, устало закрыв глаза. Над нами шумела листва, какая-то велосипедистка, затормозившая у обочины, громко рассказывала приятельнице про наглость продавщицы.

— Это не к вашим ногам, фрау, говорит она мне и убирает голубенькие туфельки с бантиками. Вообрази, — она решает про мои ноги!

Покосившись в сторону, я увидела тяжелый, обтянутый шортами зад, поглотивший сидение приткнувшегося к тротуару велосипеда и спину в цветастой трикотажной майке с глубокой бороздой от врезавшегося в телеса бюстгальтера. У сторожившего перекресток клена оказалась медно-бурая листва. В тон отросших кудряшек Артемьева.

— Микки, — тихо позвала я, коснувшись детского завитка на его виске. — Хочешь, я поведу машину?

— Поцелуй меня… — прошептал он, не повернув головы.

Я прикоснулась губами к уху, шее под ним, скользя по колючей щеке к носу и испуганно вскрикнула, охваченная кольцом его рук.

— Пожалуйста, не оставляй меня. Ни на минуту не оставляй… Я никогда так не боялся, Дикси…

Я зажала его рот губами и мы провалились в другое измерение, отгоняя сопутствующий счастью страх потерь…

Есть две категории полицейских — покровителей и преследователей влюбленных. Этот оказался из первой. Деликатным покашливанием вернув нас к реальности, он рассмотрел права Майкла и со значением козырнул, возвращая их. А затем подробно объяснил мне дорогу. Отъезжая, я видела в зеркальце, как он сгреб затылок, сдвинув на лоб фуражку — ну и озадачили мы его: русский за рулем новенького «мерса» в компании французской красотки, катит в бывшую баронскую усадьбу, спутав начисто направление.

В доме хозяев ждали. У ворот навытяжку, руку под козырек, встречал машину начальник охраны, а у парадных дверей замка стоял Рудольф в праздничном мундире. Было около семи часов вечера и солнце едва сдерживалось, чтобы не скрыться за холмы, одарив нас последними лучами. Я окинула взглядом знакомый пейзаж, отметив перемены: лужайки пострижены, на клумбах пышно цветут малиново-розовые кусты бегоний, лестницы очищены от бурьяна, а по лесам, покрывавшим холмы прошлось дыхание осени, оставив тут и там желто-бурые мазки.

— Смотри, какой странный закат… Словно солнце прячут в черный ящик, — сказал Майкл, встав рядом. — А оно сопротивляется, приветствуя нас.

Темная, тяжелая туча, распластавшаяся над горизонтом, давила солнце, стремясь загнать за верхушки холмов. И в последний прощальный момент оно послало отгоревшему дню пучок ярких, протянутых нам лучей. Золотые полосы веером лежали на сизой туче, пронизывая воздух каким-то ненастоящим, театральным светом.

— Как на картинке, — деликатно заметил Рудольф. — Извольте следовать в большую столовую, ужин ждет. Багаж поднят в комнаты хозяев.

Мы переглянулись, — неужто и впрямь безумие продолжается?

В нарядном зале с четырьмя высокими окнами преобладали винно-вишневые тона. Шелковые обои, бархатные шторы и обивка мебели, очевидно, недавно обновлялись, сохранив изначально заданный стиль. Стол под белой скатертью длиной не менее трех метров накрыт на две персоны. Искрящиеся серебром и хрусталем приборы возвышались на противоположных концах вытянутого прямоугольника, по центру которого шла соединительная линия из вазонов с гранатовыми георгинами и пятисвечными подсвечниками. Прямо над столом насквозь играла алмазным сиянием тяжелая гроздь люстры.

Майкл остановился в дверях, растерянно оглядев парадное великолепие своей столовой.

— Пожалуй, мне стоит переодеться, — наконец заметил он.

— Мне тоже. Только придется попросить радиотелефон, чтобы хоть как-то переговариваться во время трапезы.

…Я заняла комнату, уже знакомую по предыдущему визиту. Майклу были отведены апартаменты рядом. Мы чинно разошлись по своим покоям, обменявшись за спиной Рудольфа тоскливыми взглядами.

Я раскрыла дорожную сумку. Собственно, кроме ночного белья, плаща и нарядной блузки, у меня ничего не было. Но блузка претендовала на многое. Возможно, она взяла бы на себя смелость заменить вечернее платье в шикарном ресторане, если бы представилась такая необходимость. Черный обтягивающий бархат закрывал левую руку и плечо, оставляя праву часть обнаженной. Игривая асимметрия, намекающая на незавершенность процесса раздевания. Правда, моя узкая юбка из плотной шерсти не очень подходила к верху, но не будем же мы, право, танцевать…

Расчесывая волосы и подкрашивая губы, я избегала смотреть в глаза своему отражению — так же, как и Майкл, я боялась потерять вселившееся в меня безумие.

В столовой незнакомый стройный официант суетился над нашими приборами, переставляя их в центр стола.

— Благодарю, вы очень любезны, — двинулась я к фрачной спине и остолбенела, — из «декора» крахмальной белой рубашки и фрачной пары с надлежащими деталями атласного жилета и белой «бабочки», на меня смотрело лицо Майкла. Сумасшедшего Микки. До смешного, до хохота, до спазмов в животе мне нравилось это носатое лицо в живописных бронзовых кудрях, эти дрогнувшие и замершие губы и глаза! У Микки были каштановые глаза увидавшего свою хозяйку сеттера.

— Да что с тобой? — усадив меня на диван, Майкл принес стакан воды, а я все не могла остановиться, хохоча и утирая слезы. — Это мой концертный фрак… Я всегда так одеваюсь… К американским гастролям сшил новый…

— Во-волосы! — не унималась я, пытаясь взъерошить аккуратную укладку. — Ты похож на Дастина Хоффмана в фильме «Тутси», когда он изображает даму!

— Отличный малый, я видел этот фильм. Но ты же сама запретила стричься. А я расчесал их мокрой расческой.

— Глупый, глупый, сумасшедший, дурной, невозможный Микки. — Я крепко держала его за уши. — Я обожаю твои невероятные локоны (я чмокнула его в лоб), твои преданные глаза (чмокнула в глаза), твой умный нос и… (Майкл подставил губы, но я ухитрилась попасть в «бабочку») — и все твое фрачное великолепие!..

Рудольф, по-видимому, все это время стоявший за дверью, вошел сразу после моей финальной реплики, как лакей в хорошо отрепетированной сцене с объявлением: «Кушать подано!».

Милый старик, он собирался прислуживать нам, представив бутылки вина сказочной коллекционной ценности, хранимые старым бароном для особо торжественных случаев. Наш случай был именно таким и мы поспешили продегустировать напитки, путаясь в тостах и ролях. Как это, действительно, понимать? Хозяева поместья, мужчина и женщина, сидят рядом, словно под электродугой, боясь прикоснуться друг к другу и рассеянно ковыряя предлагаемые блюда. Проще было бы, действительно, разместиться по концам стола, перебрасываться любезными репликами и, позевывая, делать вид, что мечтаешь о сне.

— Рудольф, мы благодарны вам за внимание. Поверьте, мы сделаем все от нас зависящее, чтобы этот дом процветал… — дипломатично начала я, но заметив искру иронии в глазах старика, тут же добавила. — Вы можете быть свободны до завтра.

Дворецкий положил на стол связку ключей, снабженных костяными табличками.

— Здесь указаны названия всех жилых комнат. Дубликаты хранятся только у меня, как и ключи от остальных помещений…В котором часу подавать завтрак?

— Мы завтракаем просто — кофе, тосты. Я предупрежу вас, как только проснусь. Пока еще рано говорить о четком распорядке дня, — продолжала я роль хозяйки. — Все определится чуть позже.

Но как только за Рудольфом закрылась тяжелая дверь, мы бросились друг к другу, будто не виделись целый год.

— Госпожа! — Майкл поднял над головой связку ключей. — Пойдем?

Словно привидения, вернувшиеся в родные стены из другого, далекого мира, мы начали обход замка. Темные анфилады комнат, затянутые чехлами сумеречные люстры, лаковый глянец картин в полумраке, десятки дремлющих вещиц, которые предстояло рассмотреть и приласкать. Мы пытались основать целовальный ритуал, знаменуя объятием каждую новую комнату, но вскоре поняли, что нерационально тратим время.

— А где здесь прячется тот старичок-клавесин? — огляделся Майкл.

— Это на втором этаже, бежим, я знаю! Интересно, вспомнит ли ноты сраженный безумием Микки?

Новый Микки играл не хуже прежнего, особенно, когда я пододвинула под его фрачный зад специальный стульчик. Я сразу узнала тему из «Травиаты», звучавшую так, будто ее написали для кукольного театра.

— Не понравилось? — Майкл осторожно опустил крышку, встревоженный моей печалью.

— Я не Мари Дюплесси, о которой написал пьесу влюбленный Дюма, и не та певица, чей голос вдохновил Верди… А портрет на стене не мой, а Клавдии фон Штоффен… Дикси нет — одно лишь отражение, эхо, пустой звук…

Майкл метнулся к портрету — лицо Клавдии выступало из романтической мглы, с избытком клубящейся в темных углах картины. Синие глаза смотрели пристально и насмешливо.

— Невероятно! Я бы присягнул, что писали с тебя, подделываясь под исторический стиль.

— Вот именно, подделываясь… А кто напишет меня, для меня?

— Боже мой! Ведь ты же ничего еще не знаешь! Ты ничего не знаешь… — завопил Майкл, победно воздевая кулаки. Схватив связку ключей, он выбрал самый большой, витой, с двойной затейливой бородкой.

— Это от чего?

Я с трудом разобрала почти стертую готическую вязь на костяной табличке: Вайстурм.

Мы посмотрели в глаза друг другу, блеснувшие от зажженных свечей алыми искрами.

— За мной! Я запомнил дорогу. Я все это много раз уже видел! — шепнул он мне с улыбкой помешавшегося Риголетто.

С подсвечниками в руках мы оказались в глухой черноте гигантского столба. По изогнутым стенам метнулись наши длинные тени, пахнуло колодезной сыростью, металлический гул вибрирующих ступеней всколыхнул застоявшуюся тишину.

— Я пойду первый. Дай руку, Дикси. Не бойся, ничего не бойся. Сегодня — наше полнолуние!

Старое вино, о, это старое вино! Как дразнило, как вдохновляло оно игривое безрассудство! Мы летели вверх, оставляя позади черную бездонную пропасть, вспугивая летучих мышей, висящих вниз головой на деревянных балках, оступались, шутливо скользя над бездной. И внезапно вынырнули в осеннюю ночную свежесть. Майкл за руку вытащил меня на поверхность каменной площадки и задрав голову, воскликнул:

— Смотри, луна!

— Где?!

— Сейчас, сейчас будет. Встань здесь, — он прислонил меня к каменному зубчатому столбу. — Стой тихо, задуй свечи и жди.

Огонь погас и почти тут же в темноте вспыхнул звук: ослепительным фейерверком взлетели в бархатное небо снопы рассыпающихся звезд: смычок коснулся струн.

— Это тебе, Дикси. Я написал для тебя прорву чудесной музыки. Я просто любил тебя до исступления, до глухоты и она сама начинала заполнять меня… Слушай, здесь все про меня, про нас, про всех, кто поймет.

Он играл, а я действительно сходила с ума — от огромной, необъяснимой, не вмещающейся в душу мощи этих звуков. Вместе с восторженной и жуткой радостью я чувствовала, как обретаю божественное всеблаженство, всемогущество, всезнание… Величайший из обманов, даруемый только музыкой.

Я ликовала от того, что владею этой ночью, музыкой и ее господином, что мы летим одни во вселенной, в тайне черноты, скрывающей все и всем одаривающей… И сожалела, что не со сцены Карнеги Холла играет мой Микки мою волшебную музыку, и не обрушится к его ногам дождь цветов и аплодисментов.

— Я люблю тебя, Микки, — чуть слышно прошептала я, когда звуки умолкли и все потонуло в звенящей безмолвием черноте.

— Обними меня, Дикси. — Он стоял рядом и, прижавшись к его груди, я услышала стук сердца: — Не так, совсем, совсем…

Наши тела слились в нестерпимой жажде плотского единства, они неистовствовали, стремясь извлечь из слияния то мучительное блаженство, которым исходила скрипка Майкла. Тело, душа, эмоции, разум — все разрозненные частицы существа собрались в пульсирующую огненную точку. Она росла, разгораясь гигантским солнцем и взрывалась мириадами разноцветных звезд.

Не было ничего, кроме этой ослепительно прекрасной смерти и восторга нового возрождения, нового полета в небытие…

— Хватит, прошу тебя. Мне кажется, я действительно теряю сознание.

— Нет, бесценная моя, — рассудок. Просто мы нашли друг друга и потеряли то, что по бедности, скудности, по жалкой своей растерянности, принимали за настоящую жизнь.

Боже, это твоя рука…

Не помню, как мы оказались в моей комнате — я, Микки и его скрипка, уместившись на кровати втроем.

— Поспи, а я тихонечко поиграю. Мне не хватило бы и месяца, чтобы проиграть все «Собрание Девизо» — то есть, «собрание очевидца». И еще пришлось бы пригласить оркестр. Это для большого концерта. Но есть и сонаты, пьесы, опусы, фуги — в общем, всякая мелкота. И вот такая простенькая колыбельная…

Обнаженный Майкл, прислонившись спиной к стене и согнув в колене длинную ногу, склонил голову к скрипке. На фоне бледнеющего предрассветного неба в широком окне я видела его силуэт, словно вычерченный рукой Пикассо…

Мы немного спали и много любили, а когда вернулись к реальности — она оказалась сном: теплая старая комната, сквозящие гранатом тяжелые занавеси, пузатый секретер с чернильницей и торчащим наизготове гусиным пером, разбросанные на ковре в беспорядке вещи и огромный букет у изголовья кровати — листья, цветы, травы, еще поблескивающие росой.

— Это откуда? Невероятно изысканно и все в слезах. — Всряхнула я у лица осыпанную алмазами еловую ветку.

— Это дождь, милая. Всю ночь шел дождь. Я наломал цветы прямо под окнами — ведь это наш сад и наш дождь, — Майкл смотрел на меня с бесконечной печалью и восторгом. И было в его глазах что-то, напоминавшее незадачливого юродивого в женевском парке, считавшего святой шестнадцатилетнюю кокетку.

— Осталось пожелать только одно — кофе в постель. Конечно, без Рудольфа и Труды.

Майкл дернул кисточку звонка и, подмигнув мне, выглянул за дверь, завернувшись в банный халат. — Пожалуйста, с лимоном или молоком?

Он торжественно внес столик и устроил его на постели.

— Хитрюга! Как ты успел все?

— Ну, допустим, господина Артемьева застукали утром в саду, когда хулиган ломал ветки, но он на прекрасном немецком объяснил, что букет для дамы, а завтрак необходимо подать к двери спальни по условному звонку. Только… увы… здесь не хватает…

В дверь тихо постучали. Майкл просунул голову в коридор и вернулся с шипящей яичницей на подносе.

— Ага, значит, поняли правильно, — с ветчиной, как я и заказывал.

— А музыка? Откуда взялась на башне скрипка? Свалилась прямо с неба?

— Не заставляй меня краснеть, детка. Я схитрил… Видишь ли, как только я впервые увидел тебя еще там, в конторе Зипуша, то понял, что стану писать для тебя музыку, даже если ты никогда не узнаешь об этом. А стоило лишь мне оказаться на Башне, — я уже знал: это то место, где мне больше всего хочется концертировать, и…

— Что и?..

— Ты распахивала руки, мечтая о полете, а я сидел у стены с валидолом под языком, так?

— Верно. И уже тогда задумал меня соблазнить?

— А как же иначе, глупышка? Знаешь, ты так выгнулась, стремясь в небо… И мертвый бы не устоял…

— А ты так долго держался. И даже удачно изображал страсть с другой женщиной. — Припомнила я ночь в подмосковной даче. — Дачный сюрприз оказался впечатляющим.

— Я тогда думал, что потерял тебя… До вчерашней встречи был готов отрубить любую часть тела, не выдержавшую соблазна.

— Супружеские объятия не грех, а долг, — съязвила я пасторским тоном. — А твоя жена такая хорошенькая.

— Не-ет! Соблазнила меня ты, ты! Бедная Ната… Эх. Я не должен с тобой говорить о ней. У меня прекрасная жена, которой я очень предан. Она мне и мать, и дочь, и друг… Но… но мы не были супругами уже лет пять… Нет, я не злоупотреблял связями на стороне. И так полно проблем. Просто эта часть бытия как бы отошла на второй план, сублимируясь в музыке. Но вернувшись из Вены после встречи с тобой, я не знал, куда спрятаться… Куда деть то, что вопило о страсти… Ната сделала несколько попыток сближения, решив, что наступила пора супружеского Ренессанса. Но мне нужна была другая… Она поняла это, когда увидела тебя. И тогда, на даче… Представляешь: рядом, совсем рядом, за тонкой стеной — ты, а под боком пышущая желанием женщина… О, это была адская пытка!

— Для меня тоже. Спасибо твоей жене. Слыша ваше «свидание», я поняла, что хочу тебя — именно тебя, — нелепого, рыжего, пугливого, дерзкого — невероятного. А может, это случилось раньше, — в Пратере или в Гринцинге, где ты уверял, что сражен мною…

— Нет, Дикси. Не придумывай простенькую историю. Все не так. Совсем не так. Ты рассказываешь правила, а здесь — исключение, — Майкл нахмурился и отчаянно скрипнул зубами. — Случилось почти невероятное. Нас одарили чудом. Искрой высокопробной Вечной любви. Помеченные ею, всегда узнают друг друга, в любое время, в любых ситуациях и обличьях. Будь ты пастушкой-хромоножкой, а я косым конюхом, будь я самым всесильным правителем в мире, а ты затерянной в глуши монашкой, или наоборот, — все равно мы оказались бы вот так: сжатые, будто ладони в молитве.

— Ты прав, Микки. Я стала зомби после разлуки с тобой. Жила как механическая кукла, которой водила чья-то властная рука… У меня не получалась прежняя радость… Я никогда не была так счастлива, как с тобой. Не знала, что это вообще возможно — такая полнота радости, что можно захлебнуться. Не было со мной такого, Микки. И никогда уже не буду…

— Но ведь у нас еще целых два дня. И вся жизнь.

— Один. Завтра я должна быть в Лос-Анджелесе.

— Ничего нельзя сделать?

— Я же говорила тебе — я выхожу замуж.

Майкл отделился от меня и я осталась одна. Он разглядывал мокнущие за окном деревья, барабаня пальцами по подоконнику.

— Кто он?

— Неважно. Хороший парень.

— Неважно. Это в самом деле совершенно неважно. — Он подошел ко мне. — Значит, всего день. Ты даришь мне целый день? Не мало… Я не отпущу тебя ни на минуту.

Майкл тяжело лег на меня, вдавливая в подушки, и глядя в глаза с такой мукой, словно между его лопаток торчал смертельный клинок.

— Надеюсь, ты оставишь себе мою музыку? Я назвал альбом «Прогулки над лунным садом». Он принадлежит тебе. Пусть кто-нибудь сыграет, если захочешь… В этот дом я приеду не скоро. О делах мы договоримся письменно… А сейчас, а сейчас я буду любить тебя, Дикси. Безумно, как начертано мне на роду.

…На следующее утро мы расстались, обессилевшие, ненавидящие и благословляющие друг друга. Я поняла о чем тогда, при встрече на венском вокзале, толковал мне Майкл. Когда я отпустила его руки, чтобы уйти в секцию рейса на Лос-Анджелес, что-то выпорхнуло из моей груди. Наверно, это ушла моя жизнь. Я даже не смогла обернуться для последнего взгляда, потому что, в сущности, меня уже не было.

Невеста ковбоя

Алан бушевал — я прилетела другим рейсом и в другое время.

— Почему ты из Вены?

— Там были дела по имению.

— Но можно было хотя бы позвонить! Я поднял на ноги весь аэропорт, когда не нашел тебя среди прибывших из Парижа… Боже, нельзя же быть такой рассеянной, детка! Где твой багаж?

— Пойдем, у меня только эта сумка.

— А платье? Здесь уже приглашена куча гостей. Знаешь, что я решил? Мы будем праздновать наше бракосочетание на берегу океана! Мне предоставляют на вечер и ночь помещение актерского клуба. Я уже все осмотрел — будет просто здорово! И гости — как на презентации Оскара, ты будешь смеяться, читая список… Дикси, ты спишь? Ты какая-то зеленая, заторможенная!

— Меня всю дорогу тошнило… — на ходу придумала я.

Ал подозрительно посмотрел на меня:

— Дикси, ты не того?.. Ну, когда я был у тебя, в Париже, ты принимала таблетки?

— Нет, дорогой, я решила переменить свою жизнь.

О, если б славный ковбой Алан знал, к чему относилась моя фраза! Таблетки я принимала все время, забыв о них лишь два дня назад. А насчет жизни я не соврала.

Он благодарно поцеловал мою руку, будто я уже вынашивала его ребенка.

— Не беспокойся, милый, когда мы определим день свадьбы, я разошлю приглашения и попрошу Рут прихватить мой багаж из парижской квартиры. Там все уже собрано и платье — сногсшибательное! Гости не будут разочарованы.

…Алан с шиком отвез меня в дом в Беверли-Хиллз, который снял специально для нас, и с гордостью продемонстрировал владения.

— Мне-то самому по фигу вся эта роскошь. Ал — простецкий парень, — номер в отеле и сосиски из автомата, вот и вся его «американская мечта», — дурачился он, представляя мне помещения супер-современной виллы. — Бассейн, сауна и всякие там хозяйственные штучки на высшем уровне. Тебе не придется вручную даже варить мне яйца или делать гренки — все автоматизировано. И какой вид с террасы! А вечером весь сад и бассейн подсвечиваются и выглядят феерически!

— Здесь очень жарко. В Вене уже почти осень. Дожди.

— Ты и впрямь утомлена, детка. Вот и наша спальня. Я плюнул на эту моду раздельных супружеских покоев и велел совместить. Мы же молодожены, киска! И у нас далеко не фиктивный брак.

Я поцеловала его в щеку и распахнула дверь в ванну.

— Чудесно, вот куда я сейчас завалюсь!

…В овальной ванне, вделанной в пол, бурлили и пенились струи, массируя мое тело. Мое? Нет, мое осталось там, на башне, с Майклом… Все-таки невероятна его неистощимость в эти дни. Может, и прав Ал, рассказавший байку о выделяемом каждому мужчине «пайке»… Видать, Микки и впрямь приберег немалый «Н. З.» Всю жизнь постился, чтобы стать моим Казановой… Моим Казановой и Моцартом! Да что я впадаю в транс? Меня любит потрясающий человек, Мастер, оказавшийся к тому же незаурядным любовником… Я выхожу замуж за славного парня, мечтающего сделать меня звездой и матерью семейства… Я погладила свой живот… А вдруг… Майкл, сумасшедший Микки, ты не оставил мне память о Вечной любви?

— Детка, я к тебе под бочок! — Ал сел на край ванны, собираясь нырнуть, но заметив мою мученическую мину, остановился. — Мы должны обсудить кое-какие творческие планы!

— Не сейчас, дорогой, я жутко устала.

— Легкий массаж перед сном. Мне прост не терпится, Дикси! — Он плюхнулся мне под бок, заклокотала вода в стоках.

— Ал, умоляю, меня все еще тошнит после перелета и голова свинцовая. Не будем портить встречу.

— Раз так, милая, отложим до завтра. Похоже, мне достанется капризная женушка!

…Что же делать? — лихорадочно думала я, оттирая губкой плечо, которое поцеловал жених. Может, это болезнь или я, просто-напросто, как говорила мама, «нагнетаю истерику»? — «Надо выспаться, Дикси», — сказала я себе и, рухнув на новую, очень удобную и широкую постель, сладко вытянулась. — Буду спать, сколько влезет, и оставлю проблемы на завтра.

…Я проснулась в восемь от музыки Микки, ломящейся в голову. На подушке Ала свежая роза и записка: «Вернусь к ланчу. Работаю со сценаристом. Обнимаю, страстно мечтаю, твой А.-ковбой».

Я с удовольствием воспользовалась новой кухней с прекрасным, хорошо укомплектованным холодильником, могучей кофеваркой и всякими штучками, позволившими поджарить тосты, выжать сок из грейпфрута, сварить кофе и сделать массаж лица практически одновременно.

В саду под зонтиком на круглом столе стояла ваза с незабудками, прижимая развернутый журнал. Фото Алана и статья «Интеллектуальный ковбой Алан Герт ввязывается в новую схватку». Я пробежала рассказ о запускаемом фильме, где было сказано, что исполнительницу главной роли режиссер определил изначально, чуть ли не подбирая специально для нее сценарий. Но предпочел оставить имя актрисы в тайне, готовя сюрприз любителям кино.

Ах, как, в самом деле, хочется сделать на экране что-то значительное, доказать, утвердить, отмыится… Ладно, все хорошо. У моих ног голубой бассейн, над головой безоблачное небо Калифорнии и перспектива настоящей работы… Почему он спросил: «Ты видишь луну?» Ведь небо было затянуто тучами… Потом от смычка взметнулись фейерверки и сполохи неведомого ранее восторга ослепили меня… Как же попала скрипка на Башню — его «ноющее сердце», которое Майкл так бережет? Что это вообще было там, на Вайсертурм, — яростное совокупление двух изголодавшихся особей, мистическое слияние тел, предназначенных друг другу судьбой, или результат самогипноза называемого Большой любовью? Во всяком случае, я еще никогда не была так близка к тому, чтобы сбрендить, в то время как принадлежала мужчине. Может быть, именно это Ал и называет «мозговой материей» — плодом фантазии, самовнушения, зацикленного на исключительности всего, касающегося двоих — избранных для беспредельной радости и высшего наслаждения?

…Тень от зонтика переместилась за мою спинку, незабудки свернули побледневшие лепестки, а я все сидела, перебирая в памяти наши дни, часы, минуты и холодея от сознания необратимости такого близкого, такого живого еще прошлого.

— Загораешь в халате? Так торопился домой, детка, будто у нас в разгаре медовый месяц. — Ал на ходу сбросил рубашку, полотняные туфли и зашагал ко мне по траве.

— Здорово припекает, пожалуй, стоит окунуться. Вперед, девочка, я буду тебя спасать! Помнишь, как тогда, от крокодилов, в теплой водичке под нависшими лианами?

Ал вытряхнул меня из халата и подтолкнул коленом под обнаженный зад.

— Ныряй и затаись…

Он шумно прыгнул в воду вслед за мной, изображая крокодила и героя-спасателя одновременно. В результате я нахлебалась воды и ударила локоть о металлические сходни.

— У меня нет медицинской страховки в Штатах, — угомонись! Ты изувечишь собственную невесту. Сплетники будут судачить, что ты меня бьешь. — Я начала подниматься по ступенькам. — Весь локоть ободрал!

Ал поднырнул ко мне и прижался с совершенно очевидными намерениями:

— Доктор прибыл, леди!

— Только не тут, Ал! Полно соседей, а мы еще не женаты.

— Ой, насмешила. — Он легко взвалил меня на плечо и притащив в спальню, бросил на кровать.

Очевидно, на моем лице застыл ужас, а в сжавшемся теле — угроза и готовность к сопротивлению.

— Отлично! Просто бешеная кошка! Неужели ты полагаешь, что я не справлюсь с тобой, киска?

Он справился и в экстазе благодарности целовал мое безучастно распластавшееся тело.

— Именно о такой Дикси я и мечтал. Дикая Дикси…

Я отвернулась, пряча злющие глаза. Нет, он не виноват, славный парень Ал, что принял действительность за игру, уж слишком невероятной была эта действительность: с истошным ужасом девственницы, прижатой в хлеву пьяным солдатом, я отвергала своего первого, желанного любовника.

— Знаешь, я сегодня уже кое-что обсудил с продюсерм и сценаристом. Мы допишем для тебя новые эпизоды. Помнишь, где я впервые трахнул тебя? В кабинке душа! А за перегородкой пыхтела от вожделения та толстомордая цыганка. Автобиографический эпизод! Необходимо запечатлеть на века… Неужели забыла, Дикси? — Потрепал меня по макушке Ал.

— Извини, столько потом всего было… Ты же сам учил меня стремиться к разнообразию. — Не удержалась я от запоздалого упрека и намеренного щелчка по самолюбию жениха. Не забыла я ничего про нас, славный ковбой, но вспоминать не желаю! — Дорогой, дай мне, наконец, поспать!

Я упорно лежала носом к стене, боясь сорваться — расплакаться или наговорить Алу обидных глупостей. Н больше всего мне хотелось тихонько поскуливать: «Микки, Микки…»

Боже! Что происходит?.. Скрипач заколдовал тебя, Дикси. Теперь ты подчиняешься только ему, следуя зову струн. Ты готова следовать за ним куда угодно: в пропасть, в бездну, в костер…

Милый, сумасшедший, смешной Микки — ты не знаешь, что слегка косолапишь, а рыжая шерсть на твоей груди пахнет сосновой смолой… А знаешь ли ты, что совсем не умеешь лгать, а куролесишь, как школьник, сбежавший от нудных уроков… Подозреваешь ли ты, что слова, начертанные фломастером на нашем «знамени», целиком относятся к тебе, — смешному фантазеру, герою и мастеру, знающем толк в изящном… Грация, Комедия, Фантазия, Героика, Искусство — вот и все. Больше ничего не надо, чтобы получилась Любовь…

Целых два дня я вела себя как хитрющая стерва, водя за нос простодушного, с жаром ушедшего в работу Ала. В туристическом бюро мне удалось приобрести путевку в Россию, которую вместе с паспортом, отмеченным визой, я спрятала за подкладку сумочки.

Я воровски покинула виллу, в то время как мой жених и кинорежиссер обсуждал на студии съемки своего звездного фильма с моим участием в главной роли. На подушке в спальне я оставила записку: «Не ищи. Будем считать, что я исчезла за горизонтом как твоя героиня Кристин. Фильм будет хорошим, у тебя обязательно получится. Ты молодчина, Ал.

Безумная Дикси, загубившая все предложенные тобой три апельсина.»

Где ты, Микки?

Перелет оказался невыносимо долгим. Можно было потерять голову от неподвижного висения между двумя материками. Вынужденное бездействие в удобном кресле казалось особенно мучительным, противореча сотрясавшей меня внутренней панике. Плакать, смеяться, швырять протягиваемые стюардессой стаканчики, хамить патологически болтливой соседке — все, что угодно, только не думать, не думать… Ни в коем случае не представлять, как всего через сутки буду лететь в обратную сторону, отдав правую руку счастливо сопящему рядом Майклу.

Когда объявили, что мы пролетаем над Европой и через три часа приземлимся в Москве, я попросила двойную порцию виски — требовалась срочная реанимация.

Но эти три часа, каждый из которых можно приравнять к месяцу — к месяцу в камере пыток, довели меня до полного изнеможения. Затем процедура высадки и поездка по Москве прямо к неизвестному мне Дому Туриста. Так вот он какой — стандартное американизированное сооружение в соседстве жидкого лесопарка и жилых районов.

Стоя у окна своего номера на 15 этаже, я старалась рассмотреть за стеной дождя очертания серых домов. Где-то там, в башне из бетонных блоков ужинает, читает газету или смотрит телевизор мой Микки. Впрочем, скорее всего, я искала его дом совсем в другой стороне. В отличие от свойственных мне ситуаций с потерями, путаницами, ошибками, на этот раз я владела документом — собственноручно начертанным господином Артемьевым адресом и телефоном. Позвонить не удалось — удержала боязнь спугнуть везение. Ведь я просто сойду с ума, если Майкла не окажется в городе или он вдруг переменил адрес.

Шофер такси, изучив записку Майкла и выслушав мои устные комментарии, тут же спросил баксы. Мы столковались в цене и понеслись наперерез дождю и быстро сгущающимся сумеркам на запад, еще чуть светлеющий воспоминаниями ушедшего дня. Вдоль улиц вспыхнули фонари, образовав голубоватые конусы водяной пыли.

— Дождь, — сказала я по-английски.

— Yes. Yes. Уже три дня льет. — Подхватил водитель светскую тему.

— В Москве все знают английский?

— Во всяком случае, выпускники Института иностранных языков, каковым я являюсь.

— Вы любите музыку?

— Мисс хочет послушать радио?

— Нет, нет. Вам известно имя Артемьева? Это, кажется, известный скрипач.

Шофер из института задумался.

— Вообще, я не силен в серьезной музыке. Спросите лучше о популярных ансамблях, наших звездах — Пугачевой, Леонтьеве, Гребенщикове…

Я не спросила, впившись глазами в дома, среди которых мы кружили. Шофер пытался найти необходимый номер, но номера на бетонных стенах почему-то отсутствовали. Он вышел под дождь, поговорил с мужчиной под зонтом, удерживающим озябшей рукой поводок устремленной в кусты собаки.

— Понятно, — сказал парень, усаживаясь на место. — Вон та башня.

— Да, точно, точно! — обрадовалась я, узнав однажды виденный дом.

— Они здесь все одинаковые, надо внимательно проверить номер и корпус. Мадам проводить? — предложил водитель получив деньги.

— Спасибо. Не надо. У вас отличный английский.

Я осталась у подъезда дома, освещенного качающейся на ветру лампой. Пара мусорных баков, переполненных добычей, щедро разбрасывала клочья бумаги, гулко перекатывающиеся по асфальту бело-голубые бумажные пакеты. Холодные капли, стекающие по лицу, подействовали отрезвляюще. Чужой город, чужая жизнь. Чужой, как ни гипнотизируй себя, человек, не ждущий меня в своем семейном доме. Пожарной сиреной взвыла тревога: «Беги, спасайся, Дикси! Довольно дурить, гоняться за миражом. Назад, назад, к своему голубому бассейну!» Я распахнула скрипучую дверь и шагнула в темный, пахнущий кошками, подъезд.

Пять этажей наугад на лифте и еще два пешком. Вот она — 127-я. Черный дерматин, покрывающий дверь, не заглушал мощных рояльных аккордов, свидетельствующих об отчаянной настойчивости игрока. Звоню. Аккорды затихают. В дверях, громыхнув цепочкой, появляется паренек с едва пробивающимися темными усиками.

— Здравствуйте, мне надо видеть господина Артемьева или Наташу, — заикаясь, говорю по-английски.

— Мама! — крикнул он в глубину квартиры и обратился ко мне:

— Велкам, плиз.

Подтянув синие трикотажные штаны, парень попустил меня в коридор, пахнущий жареной картошкой и отбивными. Из кухни появилась Наташа. Я сразу узнала ее, а она меня, видимо, нет: удивленно таращила глаза, не вымолвив и слова.

Затем, быстро обтерев полотенцем взмокший лоб, сказала:

— Здравствуйте, Дикси, — и позвала удалившегося в комнату сына.

Тот потоптался, выслушав мать, и предложил мне раздеться. Наташа протянула вешалку, я сняла плащ и вошла в гостиную, которую уже однажды успела рассмотреть. Те же портреты над роялем, ожидающим с поднятой крышкой и распахнутыми на пюпитре нотами.

— Папы дома нет. Он гуляет с Эммой. Садитесь, пожалуйста, — сказал Саша, исполняя роль переводчика. — Вы в Москву по делам или в гости? — осведомился он с материнских слов.

— По делам.

Включили телевизор, перебрали программы, чтобы выискать интересную для меня, и остановились на какой-то политической дискуссии. Саша стал объяснять происходящее на экране, покрывшись красными пятнами от напряжения. Волосы у него были отцовские, остриженные под корень и словно светящиеся медной пылью на круглой, лобастой голове.

Очевидно, в России не в чести ирландские цвета. А лицо материнское, с ямочками на щеках и девичьими голубыми глазами, встревоженными и проницательными.

«Беги, Дикси, беги! Пока не поздно!» — сигналила красная лампочка в оцепеневшем сознании. Я поднялась.

— Спасибо. До свидания. Зайду в другой раз.

Наташа недоуменно застыла с чайными чашками, на экране телевизора появился Горбачев, а в дверях звякнули ключи. Мы все смотрели, как открывается дверь, впуская рыжего спаниеля, а затем, выставив перед собой мокрый зонтик, появился Майкл. Тот самый сутулый человек в расчерченной водяными потеками серой куртке, с которым беседовал шофер. Мой Микки, старательно скребущий подошвами резиновый коврик.

Он поднял глаза, охватив разом масштабы случившегося и, не снимая куртки, вошел в комнату. Мы стояли вокруг стола, словно ударенные молнией.

— Саша, пойди, погуляй, — сказал он. — Садитесь, — предложил дамам.

Но мы не сели.

— Переведи, Майкл… — я повернулась к его жене. — Наташа, мы с Мишей любим друг друга. Мы не можем жить врозь. Так невозможно.

Вместо того, чтобы повторить жене мои слова, Майкл, развернул плечи, заслоняя ее от меня и тихо выдохнул в мое почти радостное от непонимания происходящего лицо: «Уходи!»

Потом он снял с вешалки и подал мне плащ. Бросил жене несколько слов и распахнул входную дверь. Не чувствуя ног, как во сне, я стала спускаться вниз в сопровождении хозяина. Про лифт он почему-то не вспомнил. Наверно, боялся остаться со мной в тесном ящике один на один. Он молча следовал за мной, торопливо огибая пролеты с вонючими жерлами неопрятного мусоропровода. На улице по-прежнему шел дождь.

— Постой, я попытаюсь найти машину. Моя совсем развалилась, — распорядился Майкл, не глядя на меня, и юркнул в кусты.

Бывает боль громкая, прорывающаяся слезно-визгливым потоком. Моя была тупой и, не находя выхода, грозила разорвать сердце. Я попробовала скулить, но не услышала своего голоса. Слез тоже не было. В груди, мешая дышать, вспухал тяжелый ком. Подставив лицо дождю, я старалась сосредоточиться на том, как сползают за воротник холодные струйки.

Из подъехавшего автомобиля выскочил Майкл.

— Садись. Какой адрес назвать шоферу?

— Не беспокойся. — Я поспешно рухнула на заднее сидение, потянулась к придерживаемой Майклом дверце. Но он поймал мою руку и склонив над ней мокрую голову, спросил:

— Где обручальное кольцо?

— Все в порядке. У меня все О'кей. Прощай. — Я захлопнула дверцу, погрузившись в прокуренную, душную темноту. — Летс гоу, плиз. Отель Турист.

Ни слез, ни воя. Прямо на дороге в свете фар, в размытых арках от суетящихся «дворников» застыла одинокая фигура с бессильно упавшими руками. Водитель выругался, отжимая клаксон. Круто развернувшись, машина обдала грязью и ревом смурного мужика, оставшегося стоять в дожде и зыбком свете качающейся над подъездом лампы.

На следующий день, пропустив экскурсию по Москве, я отправилась на Немецкое кладбище. Есть особая, мучительная прелесть в тайной надежде, скрытой под пуленепробиваемым скепсисом. Не признаваясь самой себе, я ждала, что у ствола старого клена, осеняющего памятную могилу, увижу знакомый силуэт с голубоватым дымком короткой, нервной сигареты.

Ярка и свежа печаль осеннего увядания. Согнутые, тяжелые от воды головки крупных желтых цветов, глянцевый окрас малиново-бурых листьев, мокрые, словно заплаканные — в крупных тяжелых каплях плиты надгробий. Пустынно и тихо. Где-то скребет по гравию метла, собирая палую листву. С веток, возмущенно каркая, срываются вороны, обдав меня холодной капелью. Сегодня, очевидно, не день для визитов в эти места. И свиданий, разумеется, тоже. Никто не шагнул мне навстречу от почерневшего ствола, никто не встретился на узких тропинках в сонном городе мертвых.

Я брела наугад, рассматривая весело взирающие с портретов лица и подсчитывая прожитые годы. Особой грустью щемили сердце супружеские пары, соединенные близкими датами смерти. Хотелось думать, то оставшийся на земле одиночка просто поспешил к своей половине и теперь они опять счастливы — вон какие светлые, чему-то загадочно улыбающиеся лица… Никто из упокоившихся здесь не ведал, улыбаясь некогда в объектив, поправляя прическу и стараясь выглядеть радостным, что останется таким навсегда. Для посторонних глаз, должных извлечь какой-то урок из несовместимости запечатленного фотопленкой наивного неверия в конечность жизни и неотвратимости ухода из нее. Внезапно я подумала, что и у меня уже валяется где-то фотография, которую мои близкие сочтут подходящей для памятника. И твердо решила — мой камень украсит лишь формально-протокольная надпись.

Среди различий, разделяющих людей по всевозможным расовым, политическим, физическим и прочим неисчислимым признакам, нет более разительного и более условного, чем противостояние живого и мертвого. Нет ничего на свете, что вызывало бы больше любопытства, недоумения, надежд и страха, чем смерть. А незримая граница между мной, с чувством превосходства своей теплой крови проходящей среди могил и теми, ушедшими, кому мы, живые, обещаем вечную любовь и память, совершенно эфемерна. Никому не дано избежать ухода и клясться вечностью.

Я продрогла, последняя надежда увидеть спешащего ко мне, все понявшего и простившего Майкла растаяла. Иссякло и смирение обреченности, которым я прикрывала кипящую обиду и злость. От мокрой скамейки тянуло потусторонней сыростью. Я не смотрела на часы, примериваясь к понятию бесконечность. Монотонный шелест дождя, неподвижность потемневших изваяний, крестов, оградок… Нет, это все еще застывшая жизнь. Небытие же — разверзшаяся дыра в пустоту. Она караулит каждого и уж мне-то известно, как легко шагнуть в никуда. Это вовсе не страшно — перейти границу, когда по эту сторону не оставляешь никого, тянущего к тебе горестные руки. Дикси не будет ждать болезней, оскорбительной старости или дурацкого случая попасть под колеса. Она выпорхнет как беззаботная канарейка в небесную синь с услужливо смертоносной Башни…

Отрава придуманной мести подняла адреналин в моей крови — стало легко и свободно. Никому не дано отговорить меня от принятого решения. Разве только господину Артемьеву, возникни он в туманной аллее со своей плачущей скрипкой…

Прощай, Доверчивая Дрянь…

Серьезно повздорив с туристическим бюро, я срочно вылетела в Париж и тут же явилась на знакомое кладбище. Визит к могилам родителей был формальностью — скоро мы встретимся и хорошенько поболтаем. Мне нужен был подросток-скрипач, и он оказался на месте — в том же черном длиннополом сюртуке и с тем же румянцем на пухлых щеках тайного сладострастника (т. е. любителя конфет и сдобных булочек).

Толстяк тупо отпирался от моего предложения и, наконец, согласился — деньги я предлагала немалые и на похитительницу вундеркиндов не походила. Мы тут же отправились ко мне и я сразу перешла к делу, предложив Иву (так звали моего гостя) альбом Майкла. «Dixi de Visu», — прочел он и улыбнулся, — нас учат латыни. странное имя. А название по-французски: «Прогулки над лунным садом».

— Ну что, сможешь сыграть?

— Прямо с листа? — он вгляделся в ноты. — Здесь очень не просто, мадам… К тому же есть концерт для оркестра, квартет, а вот чрезвычайно сложные этюды…

— А ты попробуй что-нибудь совсем простенькое, — попросила я, уже сообразив, что сильно промахнулась.

Ив полистал альбом, шевеля губами от напряжения, и робко предложил:

— Здесь есть одна маленькая пьеска, совсем детская. Могу попробовать.

Парень подложил бархатную тряпицу под толстую щеку, скосил глаза на развернутые ноты и поднял смычок. В извлекаемых им звуках угадывалась та мелодия, которую Майкл называл «колыбельной». Не знаю, чего больше было в моем взгляде — радости узнавания или разочарования, но, прервав игру, Ив предложил:

— Может быть, мадам захочет пригласить моего учителя? Мсье Карно очень хороший музыкант. Он долго играл в большом оркестре, пока не… Луи Карно немного выпивает с тех пор, как овдовел. Но рука у него почти не дрожит.

На следующий день я имела честь принимать у себя запившего маэстро. Ив, сопровождавший учителя, все время просидел у двери, замерев от восторга. А длился визит Луи Карно часов семь.

Это был невысокий, очень худой, оливково-смуглый человек, отмеченный приметами типичного южанина — крупным, горбатым носом, черными, сильно поредевшими на темени и поседевшими на висках волосами и блестящим, пристальным взглядом из-под нависавших бровей. В общем, если бы мне понадобилось гримировать исполнителя для роли Паганини, я бы стремилась к такому типажу. И выбрала для костюма такие же старомодные тряпки.

Выслушав мою просьбу «наиграть» что-либо из доставшегося наследства, черный человек (Маэстро, по-видимому, носил траур) перелистал тетрадь и криво ощерился (с зубами у него было далеко не благополучно):

— Мадам не имеет отношения к музыке? Тогда ваше заблуждение вполне простительно. Это очень сложная музыка. Нам не хватило бы и нескольких вечеров, да к тому же — и десятка исполнителей, чтобы «наиграть», как вы выразились, хоть что-нибудь.

— Мсье Карно, вы должны понять мою просьбу: речь идет о желании сделать короткую — максимум на час любительскую запись для домашнего прослушивания… Я далеко не специалист в этом виде искусства, поэтому буду благодарна за самое непритязательное исполнение тех отрывков, которые вы сочтете возможным исполнить.

Маэстро вновь занялся альбомом, выискивая подходящие фрагменты. Мы молча ждали его решения. Но мсье Карно, вероятно, забыл про нас с Ивом. Он опустился в кресло и, встряхивая головой, начал «читать» музыку, погружаясь в нее с жадным наслаждением.

— У вас, я вижу, хороший инструмент, — решила я прервать молчание, указывая на старенький футляр со скрипкой.

— Простите, мадам… Я давно не получал такого удовольствия. Это как свежий ветер в лицо… И молодость. Да, молодость! Дышится полной грудью и хочется жить… Хочется жить. — Он закашлялся, покрываясь багровыми пятнами.

— Но могу ли я что-нибудь услышать?

— Скажите, мадам, если это не секрет… Я вижу крепкую руку… Это не одаренный новичок, нет… Это зрелый мастер. И не похоже ни на кого из известных мне композиторов, которых я мог бы заподозрить в авторстве… Неужели ничего из собранного здесь не исполнялось?

— Увы, эти вещи недавно написаны… И я бы хотела сохранить в тайне имя моего друга.

— Ну, тогда начнем с этюда № 3… Подумать только, Луи Карно довелось стать первым исполнителем этой чудесной вещицы!

Маэстро извлек скрипку, раскрыл нотный альбом, подперев его канделябром, а я включила магнитофон, надеясь поймать в свои сети летучее волшебство бесплотного дара Майкла.

Карно заиграл. От первых же легких, щемяще-нежных аккордов у меня перехватило дыхание. Вихрь звуков сводил меня с ума, оживляя воспоминания, бился о стены, просясь на волю — на просторы огромного концертного зала или под купол бездонного ночного неба, мерцавшего тогда над Башней…

Мое смятение было тихим — в кресле у окна сидела глубоко задумавшаяся, погруженная в себя женщина. С тем лихорадочным блеском в глазах, по которому каждый француз сразу распознает «ла мур».

— Мадам позволит сыграть еще эту фугу? — спросил Карно, едва закончив этюд.

Я позволила и до поздней ночи не могла оторвать скрипача от листов — ему хотелось играть еще и еще, выхватывая сверкающие драгоценности из моей сокровищницы.

— Мсье Карно, я очень благодарна вам. Вы чудесно играли. Готова поклясться, что второй раз в жизни получаю такое удовольствие от скрипки, завершила я затянувшийся за полночь концерт.

— Первым исполнителем, конечно, был ваш друг? Спасибо, — это прекрасный комплимент… Ну что вы, мадам, здесь слишком много… — Карно не решался взять протянутые мной деньги. — Ведь мне и самому доставило удовольствие сыграть это… Я очень советую вам передать ноты в хорошие руки, если о них не заботится сам автор. Вы не представляете, какие грязные истории случаются на музыкальном Олимпе. Вас могут просто-напросто ограбить и в один прекрасный день вы услышите эти вещи под совсем другим именем… Поверьте, — я хорошо изучил эти трюки…

— Благодарю за совет, маэстро. Приму все меры, чтобы сберечь свою музыку.

В сейфе адвоката я оставила копию альбома «Dixi de Visu», а в тщательно составленном завещании оговорила, что подлинник является собственностью господина Артемьева, как и моя часть усадьбы Вальдбрунн, унаследованная от Клавдии Штоффен. Денежные счета я завещала Алану Герту «в фонд творческих исканий».

…Ал поймал меня по телефону, как только я переступила порог своего дома после визита в Москву.

— Что это значит? Мне уже известно, что ты была в России. Твой русский «кузен» — действительно так серьезен? Или это очередная дурь, Дикси?

— Меньше всего мне хотелось причинять тебе боль.

— Да, подходящий момент для скандала. Кажется, съемки пока откладываются. Мой продюсер слинял. Я тоже не на взлете. Займусь чем-нибудь другим. Скис, словно выжатый лимон. Объект для насмешек и сострадания. Удар ниже пояса, Дикси.

— Умоляю, прости меня когда-нибудь, когда сможешь. Наверно, это та самая «мозговая любовь», похожая на чуму. Я просто больна, Ал.

— Детка, не натвори глупостей. Если твой чумной принц окажется дерьмом — а я это точно предвижу, возвращайся. — Он попробовал иронично рассмеяться. — Мы будем разводить детей и печатать автомобильные покрышки на моем заводике.

— Нет, милый. Я выхожу замуж за кузена. А деньги у тебя обязательно появятся, как и творческий голод. Хорошего тебе аппетита, Ал.

…В завещании я так и указала — «Алану Герту на обеспечение творческих поисков в области киноискусства».

Мне пришлось поломать голову над тем, кому же оставить свою парижскую квартиру. Вот, что значит, — не иметь наследников: приходится думать о благотворительности, воображая неожиданную радость осчастливленного лица и его горячие благодарные слезы. Таковым лицом легче всего представал в моем воображении Чак — уж он-то не даст соскучиться этим апартаментам, и особенно, голубой спальне. В конце концов, я сильно провинилась перед ним, а требование (высказанное в посмертном письме) — принимать на моей кровати лишь дам с голубыми глазами, не будет уж слишком обременительным. Не стану же я, в самом деле, рассчитывать, что Чакки посвятит свою интимную жизнь «мемориальным свиданиям», воображая при каждом новом сражении, что имеет дело со мной.

А Лола получит картины деда. Только вряд ли это сможет порадовать старушку или облегчит ее горе. Она и впрямь любит меня. По крайней мере, у женщины, преданной дому Алленов, не будет нищенской старости.

Осуществляя задуманное, я все больше увлекалась, незаметно скатываясь от трагедии к фарсу. Смешно, в самом деле, собственными руками готовить себе смертное ложе — слишком красиво и попахивает бутафорией.

И все же я нашла в себе силы навести последний порядок в доме, выкинув в контейнер для помощи бесконечным беженцам кучу личных вещей — белья, платьев, парфюмерии. Сколько же лишнего барахла разводится вокруг нас этом мире!.. Странно, но я проделываю эту операцию уже второй раз. Правда, дары нищим от хозяйки поместья намного щедрее и за квартиру, которую вскоре опечатает в компании любопытных понятых полицейский инспектор, мне не стыдно — печальный покой, чистота и письмо со шкатулочкой для Руты Валдис: хорошенькие вещицы, которые она так любила: бирюза, резные тибетские деревяшки, флорентийские кораллы и даже памятная клешня краба на замусоленном ремешке.

Перед тем, как закрыть за собой дверь, в плаще и с дорожной сумкой на плече, я вернулась к молчаливому телефону. Код Москвы и номер Артемьева набрался сам собой, но трубку никто не взял. Никто не ринулся на частые, призывные гудки, захлебывающиеся, как мольба о помощи… В Москве три часа дня, значит, все разошлись по своим делам. Я представила стоящий в коридоре на полке старомодный зеленый аппарат, старательно призывающий отсутствующих хозяев.

И еще один завершающий штрих — код Рима, вялый голос Сола, тут же снявшего трубку:

— Спасибо, что не забываешь. Слышал, скоро свадьба? Мои поздравления. Алан — стоящий парень.

— Как твоя поясница, Сол?

— Хандрю, валяюсь. Каждый день принимаю толщенную сестру милосердия, сажающую пчел на мою задницу.

— Надеюсь, ты фиксируешь процесс излечения на кинопленку?

— Увы. О работе забыл. Даже свадьбу твою не удастся снять. Веселись, крошка, под другими объективами… Кода намечено торжество?

— Я тебе сообщу. Выздоравливай, старикан. Через две недели мое сотрудничество с фирмой заканчивается, жаль. Так хотелось получить семейную хронику, снятую профессионалом.

С легкой печалью я опустила трубку — жуткая «фирма», совсем недавно приводившая меня в брезгливый ужас, отправилась на свалку вместе с ненужным тряпичным хламом.

Сол прозевал мою встречу с Майклом в замке, не ведал о визите в Москву, и не мог знать, что слышал мой голос в последний раз… Интересно, расскажи я о запланированном «полете», — покинул бы обессиленный Соломон свою кровать, чтобы лично запечатлеть дорогостоящий трюк? Или прислал бы коллег? Неплохо, если бы под Башней дежурила целая съемочная бригада: «коронная роль Дикси Девизо». Значит все таки «роль» — демонстрация, тщательно спланированная акция. Месть или последнее сопротивление униженной души, не смирившейся с непонятостью.

…Прощай, лживый, нелепый Микки, прощай, «мадемуазель Д. Д.», не успевшая стать разумной и сильной, гуд бай, симпатяга Ал, славный Чакки и старина Сол, которому я завещаю тетрадку с крокусами. Что бы ни случилось со мной в раю или аду, моя рука не коснется этих страниц… Откровений и ошибок больше не будет. А будет — где-то, когда-то, обязательно будет вот что:

На серебристой от лунного света Башне зазвучит одинокая струна — медленно, призывно, настойчиво. Скрипка Майкла лишь нащупает эту мелодию, всеми узнанную, любимую и всех соединяющую. Звуки окрепнут, их подхватит незримый оркестр, вспыхнут, ослепляя ночь, софиты. И тогда из темноты в блеск, в праздник, в радость воспоминания и всепрощения выйдут все, кто сыграл свою роль в нашем «фильме»: Эрик и Ларри, Рудольф и Клавдия, Скофилд и Сесиль… Все-все: маленькие и большие, плохие и хорошие. Мы возьмемся за руки и закружим, смеясь сквозь счастливые слезы… Ведь ничего другого не может быть. И никто уже не сомневается, что именно этот финал завещал нам всем Федерико Феллини. Великий Мастер в своем бессмертном Пророчестве, которое, чтобы не вспугнуть воинственной красотой застенчиво-робкую истину, назвал совсем просто: «8 и 1/2».

1

Дикси прибыла в Вальдбрунн без предупреждения и тут же сообщила Рудольфу, что намерена лишь переночевать. Причем, в комнате Клавдии, той самой, что баронесса завещала лично ей и посещением которой она до сих пор пренебрегала.

— Кабинет хозяйки, извините, покойной хозяйки, находится на третьем этаже западного крыла. В том, что примыкает к Башне, — объяснил Рудольф, провожая Дикси наверх. — Баронесса велела запереть его пять лет назад, поселившись в первом этаже. Но следила за тем, чтобы в комнате поддерживался порядок.

Они поднялись по лестнице и Рудольф распахнул высокие белые двери:

— Эти апартаменты были отделаны для новобрачных летом 1928 года. С тех пор подвергались лишь незначительному обновлению. Хозяйка не хотела ничего менять здесь.

Комнаты третьего этажа, действительно, сохранили следы юного жизнелюбия. Белый лак, позолота, мерцание хрусталя, прорывавшиеся сквозь налет пыли, кисейные занавеси и редкую холстину, окутывающую люстры, создавали ощущение праздничности. Рудольф поспешил распахнуть шторы.

— Не надо. — Остановила его Дикси. — Зажгите свечи. Кажется, владелица этой комнаты предпочитала именно их.

Комната Клавдии оказалась просторной и светлой. Даже при свечах она обещала подарить ощущение весенней свежести тому, кто дождется первых лучей солнца: здесь были собраны лишь голубые тона, соседствующие с чуть замутненной временем белизной.

В углу, развернутый так, чтобы музицирующий мог окунать свой взгляд в распахнутые окна, белел кабинетный рояль с золотой меткой «Bechstein». Над пузатым бюро висел портрет хозяйки в легком платье с пучком васильков у корсажа. Насмешливо вздернутый подбородок, русые завитки, падающие на шею, синие глаза, сосватавшие ей в пожизненные спутники лазурные атласы, синие бархаты, васильки, фиалки, сапфиры… Дикси хотелось верить, что эта женщина, странно похожая на нее, прожила красивую жизнь, а синева ее глаз, не поблекшая к старости, дарила вдохновение влюбленным. Кто был ее избранником, — барон, почему-то пренебрегавший портретами, или другой, скрытый тайной?

На бюро большая фотография в массивной рамке: коричневатая плотная бумага запечатлела семейство, снятое на фоне романтического горного массива. Дама в маленькой шляпке, стройный офицер со светлыми густыми усами, в белом, щедро украшенном галунами мундире австрийской армии, и двое малышей, лет трех и пяти. Вот так сидели они в ателье фотографа более полувека назад, улыбаясь и прижимаясь друг к другу по его команде, чтобы оставить в осиротевшем доме кусочек картона, мало что говорящий чужому взгляду. Кто же теперь вспомнит, что попав в фотосалон «Венский шик» младший — Юрген, испугался сильных ламп, пятилетний Хельмут просился «пи-пи» и офицер в сопровождении фотографа водил сына в туалет, предоставив потом жене исправлять все неполадки в костюме малыша.

Тяжелая серебряная рама, под рамой конверт, на котором размашисто, с изысками архаической каллиграфии выведено «Мадемуазель Дикси Девизо. Лично». Дикси вскрыла плотную бумагу лежащим тут же костяным ножичком и, опустившись в кресло, придвинула свечи. Вычурный, грациозный почерк, приятный «голос», звучащий из-за строк — печальный с оттенком доброжелательной властности, сразу же покорил ее.

«Милая девочка, едва знакомая мне Дикси! Не очень доверяю кровным узам, больше — своему сердцу. Твои васильковые глаза тронули меня. Увидев в Женеве четырнадцатилетнюю красавицу, еще не осознавшую своей власти, я поняла, что ей предстоит услышать, а возможно, и пережить то, что слышала и пережила я.

Не правда ли, Дикси, тебе не раз твердили про „фиалковый взгляд“ и „синий омут“, а те, кто клялись в любви, „мечтали утонуть в бездонном океане“ твоих глаз? Или нынешнее поколение предпочитает иные сравнения?

Убеждена, что время меняет не так уж много, если не принимать во внимание поверхностное — моду, лексику, манеру выражения чувств. Главное же, предназначенное нам судьбой, остается неизменным. И верно от этого меня мучит мысль о сопоставлении наших судеб, схожести выпавших жребиев.

Поверь, тебе придется испытать Большую любовь, девочка. Это прекрасный и мучительный дар, с которым не всякому дано справиться. Запомни, — настоящая любовь помечает избранных, обязуя быть достойными ее. Эта пьеса для двоих, равных по силе партнеров и, увы, неизбежно печальная! Великая Любовь притязает на Вечность, а значит не может иметь земного завершения. Жизнь мимолетна, с помарками случайностей, нелепостей, неизбежной грязи. Ромео и Джульетта остались бессмертными возлюбленными потому, что не успели замарать свою любовь жизнью.

У меня позади долгий путь, и единственная неоспоримая мудрость, оставшаяся в финале, состоит в том, что он был слишком долог. Именно это я и завещаю тебе прежде всего, Дикси: сумей „сыграть“ свою любовь красиво, не позволяя тлению коснуться ее.

Смерть не страшна сама по себе. Она безобразна или прекрасна в зависимости от момента, который вправе выбрать мы сами — наше чувство гармонии. Запомни, лишь только смерти дано подарить любви вечность…»

— Фрау Девизо, простите, я подумала, что могу понадобиться вам. — На пороге комнаты стояла Труда. — С прибытием, добрый вечер.

— Войдите. Я только что прочла адресованное мне тетей письмо… Не известно ли вам, что за история случилась с мужем Клавдии Штоффен? Я еще ребенком слышала в семье какие-то разговоры, но не улавливала суть.

— Мне довелось быть знакомой с бароном. Собственно, «бароном» все называли его по привычке. Герхардт фон Штоффен лишился титула в двадцать три года, после революции, уничтожившей империю, а с нею императорский двор и все дворянские привилегии… Тогда в этом доме работал мой дед, а его дочь, то есть моя матушка, стала прислугой молодой «баронессы» после того, как в 1928 году новобрачные поселились в Вальдбрунне. Пятнадцать лет назад я заменила заболевшую мать. Господина Герхардта тогда уже не было на свете… Моя покойная мать унесла с собой подробности того страшного дня, когда был убит барон… Нет, он не погиб на фронте, хотя командовал австрийскими войсками почти до самой победы — до освобождения Австрии от фашистов.

В 1943 году немецкой торпедой был потоплен корабль, на котором Штоффены отправили в Америку с друзьями и гувернанткой двоих своих сыновей — девятилетнего Хельмута и семилетнего Юргена. А через два года барон был застрелен неким человеком, любившим баронессу… Его звали Теофил Ленцер, он обладал слабым зрением и не мог воевать… Говорят, что вся дворня собиралась под окнами, когда господин Ленцер играл на этом рояле, а баронесса пела… У нее был очень хороший голос и до замужества, как рассказывала мама, Клавдия мечтала об оперной сцене…

Часто слышали, как она пела на Башне, надеясь, что звуки уносит ветер…

— Неужели, Труда, этот подслеповатый музыкант Теофил убил барона? Как-то странно…

— Да, господин Штоффен вызвал его на дуэль и нарочно встал прямо под пулю. Он, вероятно, надеялся, что госпожа Клавдия обретет счастье с другим… Ведь она была на пятнадцать лет младше мужа.

— Вряд ли, — задумалась Дикси. — Скорее всего, своей смертью Герхардт хотел убить их любовь.

Труда пожала плечами:

— Все это уже никогда не прояснится… Но, говорят, что Клавдия вовсе не любила господина Ленцера. Поэтому сразу после дуэли он пытался убить себя. Как-то неудачно. Три дня лежал здесь с развороченным животом и не мог умереть. Просил в бреду, чтобы Клавдия пела… Страшная история… Бедняжка баронесса — сразу два гроба! Я слышала, то она и сама едва пережила все это… Такая несчастная судьба.

— Довольно, Труда. Расскажешь в другой раз.

— Да больше, вроде, и нечего. Баронесса часто доставала свадебное платье, в котором венчалась с господином Штоффеном. Ему было 33, а ей — восемнадцать…Она плакала здесь одна, опустив шторы, а иногда играла… Подолгу играла, до самого рассвета…

…«Кого оплакивали вы, тетушка Клавдия? — Дикси посмотрела в дерзкое лицо на портрете. — Героического супруга или незадачливого музыканта? Придется выбирать версию по вкусу. И я догадываюсь: кажется, баронесса оплакивала себя — то, что не сумела уйти первой».

Но в комнатах баронессы витала подлинная, какая-то нелепая скорбь, несовместимая с их нарядной, кокетливой жизнерадостностью.

Владелица выпорхнула отсюда, позвав за собой Дикси. Письмо, это ее письмо… Дикси перечла его дважды, а потом, отпустив Труду, достала подвенечное платье Клавдии. Пожелтевшие брюссельские кружева, множество кропотливых мелочей — вставок, вышивок, серебряного и стеклярусного шитья. Целомудренно закрывающий шею стоячий воротничок и подозрительно узкая талия, рассчитанная, видимо, на корсет. А, впрочем, — невесте ведь было всего восемнадцать… Выскользнув из своих одежд, Дикси шагнула в облако старых кружев, дохнувших ароматом сладких, увядших цветов. Ее руки слегка дрожали, застегивая узкие манжеты и воротничок. А корсаж на спине не стягивался, оставляя узкую прореху. Обнаружив широкий атласный пояс, Дикси обернула его вокруг талии два раза и завязала концы спереди.

Подхватив фату из нежного газа — измятого, пожелтевшего, едва не рассыпающегося — она приблизилась к зеркалу… «Вот так выглядит Дикси, обрядившая себя для последней роли. Театр, конечно, театр… А то парижское платье, предназначавшееся для свадьбы с Алом — из шелестящей лазурной тафты с узким декольте, доходящим чуть не до пупка, с золотым житьем и алмазными стразами — разве оно было настоящим? Вряд ли. Просто реквизит из другого спектакля. Наверняка, более веселого…»

«Лишь только смерти дано подарить любви вечность», прочла она еще раз письмо Клавдии, подчиняясь гипнотической власти ее слов. Все встало на свои места: не мелочная ревность обманутой влюбленной жаждала меси. Вечная Любовь, озарившая избранницу-Дикси молила о спасении. Ради нее, стремящейся к бессмертию, ради Майкла, запутавшегося в житейской пошлости, приговаривала себя Дикси к уничтожению…

Она достала магнитофон и нажала кнопку. В бело-голубой комнате нежно запела скрипка… «Маэстро Луи Карно услышал в этой музыке весеннее дуновение, ликование юного счастья. Так и писал ее Майкл, когда думал, что любит меня. Теперь он сочинит другой финал, с черными звуками, вороньем кружащим над смертью».

Папку с нотами «Dixi de Visu» она положила у портрета Клавдии. Здесь, вместе с письмом, которое она сейчас напишет, ее найдет Михаил Артемьев, получив завещание. А может быть, раньше, прибыв на траурную церемонию.

Волнение, охватившее Дикси, перешло в крупную дрожь. Рыдание и смех подступали к горлу одновременно. Только не думать о камнях, которые раздробят упавшее на них тело. Говорили, что одна престарелая парижская дива, сиганувшая в пролет лестницы своего шикарного дома, предусмотрительно привязала к лицу подушку, заботясь о том, чтобы выглядеть в гробу достаточно привлекательно.

«Мною некому любоваться. Похороны будут совсем скромными и я ничего не имею против прикрывающей гроб крышки. — Язвительно думала Дикси, стараясь разжечь злость. — А уж сколько будет роз! Наконец-то они придутся кстати». Дикси даже удалось засмеяться, вспомнив прячущегося за огромным букетом Курта Санси. Почему ужасное так любит компанию пошлого или идиотски смешного? Наверно, оно торопится спрятать за их широкую неопрятную спину что-то по-настоящему ценное… Как Гамлет, философствующий над черепом Йорика…

Почти успокоившись, Дикси села за резное бюро Клавдии, и чувствуя себя героиней старой трагедии — в пожелтевших кружевах и высохшем флердоранже — обмакнула перо в фарфоровую чернильницу. Ее ни на секунду не удивило, что чернила оказались свежими, а гусиное перо, неизбежный реквизит к историческому спектаклю, хорошо очиненным.

«Я не оставляю портретов, не отправленных писем. Этот листок — единственное, что я хочу подарить тебе, — писала Дикси.

Я люблю тебя, Микки. Со всей силой, данной мне в этой жизни. Наверно, эта боль и восторг, это пьяное слепое безумие и невероятная острота чувств, которые я узнала с тобой, и есть любовь. Моя вечная любовь.

Теперь я хочу гордо уйти, разбив твое сердце. Ох, как мечтаю я о кровоточащем, истерзанном сердце, о рыдающей обо мне скрипке…

Ты — большой мастер, Микки… Я хотела написать „мой“. Я хотела бы твердить „мой“ — изо дня в день, за годом год, — вечно, всегда, — мой Микки, мой, мой…» Но ведь так не бывает. Так просто не может быть…

Письмо не получалось, Дикси хотелось плакать, кричать, звать на помощь. Пусть придут, утешат, отговорят… Но лишь колебалось пламя свечей от дуновения нежных, едва касающихся этой жизни звуков — скрипка звала и молила о чем-то…

С портрета мудро и печально смотрела юная Клавдия.

«Прости, — обращалась к ней Дикси. — Твоим домом будет владеть другая, более счастливая. Русская женщина Наташа — добросердечная, голосистая и тоже — голубоглазая. Она сумеет сделать память Майкла обо мне вполне переносимой, как боевое ранение, с которым можно жить, иногда хвастаясь им, а порой пропуская от тоски горькую чарочку…

Пусть ему живется долго, а печаль будет светлой, мучительно звонкой, какой умеет быть его скрипка».

Прихватив подсвечник, она вышла в темный коридор, оставив в комнате Клавдии поющую скрипку. Знакомый путь — совсем недавно они летели здесь вдвоем, обезумевшие от счастья, — к воле, к небу, к распахнутой для них Вселенной…

Под босыми ногами мягкие ковры, грубые дорожки и вот — холодные каменные плиты. Музыка уже едва слышна. Дикси останавливается, чтобы забрать с собой последние, исчезающие звуки… Прислушивается, затаив дыхание… Вот они — молящие, живые, летят вслед. Нет, музыка впереди, манит, указывает путь…

Похолодев от волнения и страха, она двинулась за скрипкой, как ночной мотылек к огню костра. Все ближе, ближе…

Дверь в башенный колодец открыта, ступни обжигает ледяной металл, кружево цепляется за ржавые болты, горячий воск свечей стекает на помертвевшие пальцы. Подобрав подол, она устремляется вверх, почти незрячая, почти неживая, с замершей, холодеющей кровью, представляя лишь то, как взметнется в ночной черноте белое облако фаты, провожая ее последний полет…

В висках бьется, пульсирует музыка — она заполняет собой все. Выше, выше — к черноте ночи…

Белая фигура под звездным куполом кажется огромной. Светлый человек склоняется к Дикси, отбросив скрипку, подхватывает на руки… И снова она слышит, как невероятно близко колотится его сердце…

2

Придя в себя, Дикси смеялась и плакала. Лила слезы ручьями за всю бесслезную жизнь, за все то, чем обманула и наградила ее она. Промокла белая рубашка Майкла, носовые платки, край одеяла, в которое он завернул Дикси — а слезы не унимались. Видимо, растаял огромный айсберг.

— Не уходи! — вцепилась она в его белую рубашку. — Это невероятно — теплый, живой… Мой Микки!

Он осторожно освободился от тонких рук и, прильнув к мокрой щеке, тихо шепчет:

— Подожди, я сейчас, девочка.

Затем исчез и сквозь не унимающиеся слезы Дикси оглядела его комнату. Догорающая свеча и листы на столе. Ноты? Нет. Кажется, Майкл писал письмо.

Он вернулся со скрипкой и сел возле нее на кровать.

— Я оставил свою верную подружку на Башне и чувствовал себя бессильным. Потрогай — она такая хрупкая.

Дикси осторожно прикоснулась к деревянному тельцу, поразившись его невесомости. Значит, в этом чреве рождаются бесплотные и могучие звуки.

— Вот слушай, дорогая! — Он протянул руку и скрипка сама прильнула к плечу, став частью его существа.

Весенней свежестью обрушился на Дикси поющий, щебечущий, ликующий голос. Будто кто-то сыпал и сыпал гроздья влажной, душистой сирени, заполняя ими комнату, необъятную, распахнутую чудом душу.

— Ты давно в Вальдбрунне, Микки?

— Почти сутки.

— Почему мне никто не сказал, что ты здесь?!

— Я приехал вчера на рассвете и просил Рудольфа молчать о моем прибытии… У меня были иные планы… — Он быстро собрал со стола исписанные листы и спрятал их в ящик. — Меньше всего я предполагал встретить здесь тебя… Хотя больше всего на свете хотел именно этого.

Майкл укутал Дикси одеялом до самого подбородка и, прижав концы руками, склонился над ней, пристально всматриваясь в глаза:

— Скажи только одно, Дикси… — он понизил голос до шепота. — Мы никогда не расстанемся?

— Никогда. — Для убедительности она помотала головой и крепко зажмурилась, потому что не могла достать из-под одеяла рук, чтобы обнять его.

— Так тому и быть.

Серьезно, веско, будто ставя печати, Михаил прикоснулся губами к ее лбу, вискам, щекам, носу и, наконец, закрыл поцелуем глаза.

— Спи. Мы непременно будем счастливы. Как никто никогда на свете. Прямо с завтрашнего дня. Нет, — с сегодняшнего. Спи, девочка, наше время уже началось.

Они проснулись в обнимку одновременно, проспав долго и невинно, как щенки в лукошке. И сразу поняли, какое оно — счастье.

Дни шли, телефоны молчали, леса нежились под мягким осенним солнцем или мокли в проливном дожде качая верхушками елок. В вазах менялись свежие цветы, а на столе — отменная пища.

— Я сразу смекнул, что к чему, — заметил довольный Рудольф, когда хозяева объявили о своей помолвке. — Давно в этом доме не было праздника.

Рояль, клавесин и скрипка стали друзьями, свидетелями, советчиками влюбленных. Они грустили и ликовали вместе с ними, вдохновляя на фантастические и абсолютно реальные планы. Как стало реальным в их новом мире любое чудо — все, что они делали вместе.

Порой они казались себе мудрыми и сильными, способными свернуть горы. Порой — беспомощными, наивными, как размечтавшиеся в планетарии школьники. Всю свою короткую, фантастически нелепую историю от первого до последнего мгновения влюбленные обсуждали без конца, находя в ней новые трогательные подробности, многозначительные детали и необъяснимые совпадения.

— Я не мог понять, как жить дальше после того, как там, в аэропорте, потерял из виду твою спину. Не за что было зацепиться — все рушилось и осыпалось под моими пальцами. Ты сказала, что выходишь замуж… И вскоре я понял, что просто-напросто умираю. — Рассказывал Майкл. — Натурально, физически. Однажды сын спросил:

— Что-то не так, па?

— Я должен оставить семью или сойти с ума.

Я рассказал Саше все.

— Ничего нового ты не придумал. Ступай на свободу, старик. Я даже не буду считать тебя очень уж виноватым. Обычная дребедень… О матери не беспокойся. В оркестре я получаю уже прилично — с голоду не помрем. — Заверил меня мудрый сын.

Я опустил глаза, избегая смотреть на него:

— Увы, — я не был кормильцем. Но добрая фея Клавдия позаботилась о нерадивом лабухе. Счет в швейцарском банке, доставшийся от нее по наследству, я переведу на вас. Это будет больше, чем если бы всем нам дали Государственную премию.

Разговор с женой вышел тяжелый. Наташа ушла жить к матери. И тут я получил красивый заграничный конверт, а в нем — приглашение на свадьбу в Лос-Анджелес, с точной датой и, главное, с твоей подписью, Дикси. Молчи, я не брежу. Ох, как скрутила меня боль! Я взбесился от злости, от горечи утраты и даже попробовал пить. По требованию сына домой вернулась Наташа с героической акцией помощи «бывшему мужу» и тайной надеждой наладить жизнь. В этот самый момент к нам и явилась нежданно парижская гостья. И с лету заявила о правах взаимной любви. Ты — чужая жена!

Это невозможно было понять… Я проходил под дождем всю ночь, оплакивая свою жизнь — нелепую, неудачную шутку.

Я понял, что никому не нужен и не нуждаюсь ни в ком. Ощущение свободы окрыляло и холодило, как курок у виска. Меня понесло: я пил и пил, чтобы перестать чувствовать…Смычок не слушался моей дрожащей руки. Это означало конец. Но я же артист, Дикси, всю свою жизнь я примерял на себе мироощущение великих: я перевоплощался в Моцарта, Бетховена, Паганини… Я не мог позволить себе скончаться в вытрезвителе или на трамвайных рельсах… И в середине сентября я получил письмо от твоего адвоката, просившего меня прибыть в Вену в связи с подготовкой брачного контракта мадмуазель Девизо. То самое, в котором ты предлагала мне обдумать вопрос о продаже своей части имения твоему будущему мужу, дабы не делить дом с сомнительными русскими родственниками… Мадмуазель Дикси Девизо назначала мне встречу 30 сентября в десять утра в известной господину Артемьеву гостинице «Соната»…

— Майкл! Ты с ума сошел! — Опешила Дикси.

— Сошел. Словно во сне оформил необходимые документы, завещая свою долю владений в Вальдбрунне мадемуазель Дикси, а деньги — жене и сыну. Встреча с невестой Алана Герта должна была состояться на следующее утро. Но сидеть одному в гостинице, где прошла наша первая встреча, было выше моих сил. Смутно соображая, куда толкает меня провидение, я прибыл сюда.

— Но ведь я ни о чем не просила адвоката! Майкл, я бросила жениха и я тоже составила завещание!.. Я оставила Вальдбрунн тебе… И меня тоже подмывало устроить эффектное прощание с жизнью. Актриса! Все время из кожи вон лезу, чтобы получше выглядеть «в кадре». Словно Господь — верховный режиссер, запечатлевающий наши пути на пленке. — Она покосилась на поникшую в кресле фату Клавдии с засохшим веночком флердоранжа. — Все-таки это получилось слишком театрально…

Майкл крепко сжал щеки Дикси в ладонях, чтобы не дать ей возможности спрятать глаза.

— Ты собралась сыграть грандиозную финальную сцену? Ведь так, Дикси? Мы думали с тобой об одном и том же!

— Микки! — Дикси судорожно прижалась к его груди. — Ты хотел уйти? Уйти совсем…

— Составив завещание, я примчался сюда — жалкий, затравленный сумасшедший… Заперся в комнате, засунул за пазуху шарф, пахнущий твоими духами. Тот самый, что с формулой любви на лазурном поле… Зажег свечи и стал писать веселый реквием по своей фарсовой Великой любви. И тут мне на глаза попало вот это письмо. Посмотри, — оно лежало на письменном столе в моей комнате, придавленное пресс-папье вместе с прочими деловыми бумагами, касающимися имения.

Дикси взяла в руки плотный конверт, адресованный бароном «Наследнику моего дома и состояния», и датированное сентябрем 1945 года.

— «Далекий неизвестный друг, — писал Герхардт фон Штоффен. — Это обращение в неизвестность — скорее вопль души, разговор с самим собой, желание отстоять свою правоту.

Завтра меня не станет. Я сделаю последний шаг сам. Мне пятьдесят пять, я бодр и полон сил. Единственная женщина моей жизни — ее смысл и Божество, принадлежит другому.

У меня нет сыновей и я не обзавелся другом, чтобы вверить ему мою тоску и мою мудрость. Жизнь прожита и теперь я могу сказать, что играл чужую, несвойственную мне роль. Увы, я не герой, я — „возлюбленный“, созданный для того, чтобы любить и быть любимым. Так решено кем-то свыше.

Свой путь я должен пройти до конца — до последней ступени Белой башни, до ее барьера, за которым распахнется Ничто.

Пусть живет светло и долго мой синеглазый Ангел. Пойми меня…»

— Как?! — Дикси прервала чтение, недоуменно вертя в руке листок. — Это не мог писать муж Клавдии! Герхардт Штоффен погиб на дуэли в год своего пятидесятилетия. Он никогда не падал с Башни!!!

Она передала Майклу рассказ Труды о дуэли барона и протянула ему письмо Клавдии.

Пробежав послание баронессы, Майкл задумчиво свернул листок:

— Спасти любовь смертью — хорошая идея! Мне кажется, писавшему очень хотелось найти в твоем лице ее приверженца… Не скрою, прочтя исповедь барона, я чувствовал то же самое… даже написал тебе… Я написал тебе, девочка, прощальное письмо. Мне не хотелось мстить, я собирался убить свою любовь… Надел чистую рубашку, как солдат перед боем, и поднялся на Башню, чтобы сыграть последний концерт…

— Мы словно избавились от колдовских чар, Микки. Твоя музыка расколдовала нас — я шла на ее зов, нет — неслась, летела… И вместо объятий смерти попала в твои… Постой! Кто же прислал тебе извещение о моей свадьбе, ведь день еще не был назначен… И я никогда не совершила бы подобного. — Дикси сжала виски. — Не понимаю! Здесь, наверно, полно привидений…

— А скорее всего, искателей наследства, — пробормотал Майкл, глядя перед собой невидящими глазами, словно и впрямь увидел призрак.. — Заметь, нас обоих толкали к Башне… Нас хотели убить и лишь на минуту просчитались во времени. Я ведь думал, что мы уже на небесах… Представь: сумасшедший музыкант, весь натянутый, как струна, вот-вот готовая лопнуть… Измученный, смятенный, полный видений и образов — уже нереальных, уже потусторонних, бредовых, но всегда — насквозь просвечивающих тобой… И белая фигура, выросшая из темноты… Уф… — Зажмурившись, Майкл замотал головой, отгоняя воспоминания.

Оба посмотрели на полученные в ту страшную ночь письма.

— Мне кажется, эти листки могли бы заинтересовать следователя.

— Лучше поскорее все забыть. Давай избавимся от этой чертовщины. — Дикси бросила в огонь письма Герхардта и Клавдии.

Когда кочерга разметала оставшуюся от бумаг горсточку пепла, им действительно стало легче.

Однажды Дикси рассказала Майклу о Чаке и Але, а также о том, как отчаявшись прорваться в «большое кино» снималась в весьма откровенных фильмах. Вот только о «фирме» умолчала. Этот эпизод остался единственной запертой дверью ее прошлого — той, ненужной, чужой, в сущности, жизни, что прошла без Майкла.

— Ты любил совсем другую женщину, музыкант. — Рассказав о наркотиках и связи с Ларри, Дикси не могла смотреть в глаза Майклу.

Они сидели у реки на скамеечке Клавдии, наблюдая, как шныряет в камнях выводок бойких утят.

— Я люблю и всегда любил тебя. — Твердо проговорил Майкл. — Ты же не виновата, что все время искала меня, а я никогда не мог найтись. И сам потерялся. В семье я был совсем другой — плохонький, в общем-то, человечек… Наверно, Наташа достойна лучшего.

— И ты тоже, Майкл. Ух, как хотелось бы сейчас отмыться от всего — от глупостей, легкомыслия, злости, тщеславия, грязи… Забыть о Чаке и Але, о гнусных фильмах Эльзы Ли…

— Ни в коем случае, Дикси! Пойми — ты нужна мне именно такая. С твоими метаниями, радостями, ошибками, победами. Ты — это ты.

— Ты и вправду не ревнуешь к моему прошлому?

— Да я содрогаюсь от ужаса! От страха за тебя и от стыда, что не мог догадаться, услышать призыв о помощи. Ведь твоя попытка с флакончиком снотворного… Жуть!.. Мы могли никогда не встретиться. — Он посмотрел на сжавшуюся Дикси так, словно видел ее после долгой разлуки. — Иди ко мне и перестань бояться… Грязь это совсем другое, Дикси… Как тебе объяснить? Нравственное чувство — это что-то вроде музыкального слуха. Фальшь есть фальшь. Что бы ты не играла — Бетховена или детскую песенку… Ты не способна совершить гнусность — у тебя безошибочное чутье к подлинности, Дикси… Тебя можно обмануть, но заставить совершить нечто противоречащее твоей совести невозможно.

По спине Дикси пробежали мурашки — на секунду ей показалось, что Майкл узнал о ее контракте. Но он обнял ее и прижал к груди:

— Эх, одно только нестерпимо жаль — ведь мы могли бы встретиться раньше…

— Ну, хотя бы всего на полгода, Микки!

3

Октябрь близился к концу, а значит, истекал срок злополучного контракта. Дикси считала дни: неужели провидение простило ее, сохранив страшную ошибку в тайне?

Как-то поздно вечером, воспользовавшись минутной отлучкой Майкла, взявшегося собственноручно приготовить поздний ужин, Дикси набрала номер Сола.

— Привет, ты где? — прохрипел он с видимым усилием. — Меня совсем залечили. Плюс ко всему — жуткое воспаления легких. Грозят упрятать в больницу.

— Кто же работает вместо тебя… с «объектом»?

— Знаешь ведь — Соломон Барсак незаменим! Здесь болтают, что твоя свадьба не состоялась, что так?

— Сол, как-нибудь я навещу тебя, надеюсь, не в больнице, и все расскажу сама. А сейчас, извини, мне надо торопиться. Будь умницей, не хандри…

«Ну, значит, все в прошлом… В чужом, безобразном прошлом», — с облегчением вздохнула Дикси, решив, что про «фирму» и Сола наконец-то можно забыть.

Майкл с улыбкой слушал магнитофонную запись его сочинений.

— Ты так растрогала меня, девочка! А этот Карно — совсем неплохой музыкант. Я бы взял его в свой оркестр.

Они часто мечтали, что Артемьев соберет виртуозов, забрав кое-кого из России, а главное, — Сашку, ставшего отличным пианистом.

Однажды «Прогулки над лунным садом» будут играть в Венской Опере. Дикси сядет в ту самую ложу, где они слушали «Травиату», а в финале ей придется подняться на сцену, чтобы забрать часть заваливших сцену букетов. Микки подтолкнет ее вперед — в свет рампы и шквал аплодисментов. Публика устроит овации, стоя выкрикивая многоголосое «браво!». Оркестр сыграет еще что-нибудь из «тетради Дикси» и вновь прогремят аплодисменты, а на усах старого капельмейстера заблестит счастливая слеза…

— Ты не знаешь, какой сегодня день? А число, месяц? — спрашивала Дикси, ожидая услышать недовольное рычание Майкла:

— Прекрати! Мы живем в другой системе координат. Когда появится солнце, выйдем на прогулку, лишь проголодаемся — потребуем еду. А Вену навестим по первому снегу — начнется деловой сезон — оформление развода, заключение контракта… Весной состоится свадьба — самая роскошная в этих краях.

— Как же мы узнаем весну?

— Очень просто. Прямо под окнами, как сообщил Рудольф, газон с крокусами. Они первые пробивают лиловыми и белыми головками снежную крышу. Вместе с ними начнем пробиваться к солнцу и мы.

— Ах, Микки, ты специально придумал такой календарь, чтобы отложить дела. Снега здесь вообще, наверно, не бывает. А значит, по-твоему, зимы… Но вот зато цветов — море. И значительно раньше, чем в Москве.

Хозяева гуляли по своим владениям, держась за руки, наряженные, как для сцены. Дикси в голубом песцовом палантине Клавдии, завещанном ей в личное пользование. Майкл — в длинной шинели стального сукна, относящейся к эпохе Австро-Венгерской империи, и будто извлеченной из театральной костюмерной. Но Майклу шинель нравилась, он уверял, что чувствует в ней себя русским поэтом Лермонтовым, убитым на дуэли в прошлом столетии.

Действительно, барон Артемьев выглядел очень романтично — поднятый воротник, обшитый по краю тускло-серебряным галуном, и длинные, как на бетховенском парике, темно-медные пряди, которыми охотно играл ветер. Майкл носил белые лайковые перчатки (тоже из замковой «костюмерной»), согревая свои тонкие, зябнущие от бездействия пальцы. Каким же неотразимым казался он «баронессе»!

Пошептавшись с Рудольфом, она получила однажды то, что хотела — новенький «Полароид» с огромным запасом кассет. Теперь можно было ловить мгновения, запасаясь картинками на будущее. Чаще всего Дикси снимала Майкла тайком, так как он продолжал считать себя отвратительно нескладным даже после появления ее фотошедевров. «Наедине с клавесином» — босой Маэстро, в накинутой на голое тело шинели сосредоточенно «принюхивается» к извлекаемым звукам крупным внимательным носом. «Пигмалион и Дикси» — склонив голову и слегка прищурив каштановые глаза, он смотрит на возлюбленную с гордым восхищением, словно только что завершил труд по «вылепливанию» лежащего перед ним в позе рембрантовской Венеры розового тела.

Не хватало «спящего Маэстро» и, наконец, случай улыбнулся Дикси. Проснувшись, она тихонько выскользнула из объятий. Упавшая рука Майкла нащупала лежащую всегда рядом скрипку и прижала ее к щеке. Он счастливо улыбался, свернувшись калачиком у погасшего камина в обнимку со своим сокровищем. Растопыренные пальцы бережно и жадно обнимали затейливо выгнутые бока «деревянной подружки».

Дикси отошла к окну, чтобы точнее «взять» кадр, но тут же ахнула, припав к подоконнику.

— Микки… — не оборачиваясь позвала она. — Милый…

Он мгновенно проснулся от необычной интонации ее голоса и подойдя, обнял Дикси за плечи.

— Что же, значит, пора… Сезон борьбы за наше сказочное будущее объявляю открытым!

Перед ними расстилался совсем иной мир — притихший, холодный, тщательно выкрашенный за ночь снежной краской.

После завтрака, выслушав недоумения Рудольфа по поводу неожиданного снегопада, бывшего последний раз в эту пору накануне Первой мировой войны, хозяева поднялись на Башню. Холмы, поляны, леса, еще не сбросившие листвы, покорно приняли тяжесть влажного снежного покрывала. Кое-где пробивалась яркая, недогоревшая крона ясеня или клена, темные ветки елок серебрила седина. Лужайки и газоны парка, спускавшиеся к свинцово-блестящей реке, светились матовой белизной. Пустота, чистый лист, на котором предстоит начертать свою новую судьбу — прекрасную небывалую мелодию.

— Ну что ж, пора просыпаться, радость моя. Пора начинать бой.

От пронзительных порывов влажного ветра, несущего над их взлохмаченными головами и над всем продрогшим миром рваные клочковатые облака, от страха и восторга, предшествующих всякой праведной битве, они крепко обнялись. И стояли долго, как на перроне у отбывающего поезда. Из-за суконного плеча Майкла Дикси увидела мелькнувший внизу световой зайчик и обмерла, не в силах ни закричать, ни заплакать. Перед глазами мгновенно вспыхнуло чужое, ненужное воспоминание: сплетенные на золотом песке южного острова обнаженные тела, следящий за ними из-за кустов объектив Сола. Зеркальный отблеск, залетевший издалека, шальная пуля, устремленная в сердце.

Дикси спрятала лицо в теплый шарф на груди Майкла, пахнущий таким летучим, таким ненадежным счастьем.

— Не отпускай меня, Микки. Никогда не отпускай!

Он изо всех сил прижал ее к себе и почему-то, наверно оттого, что от любви и нежной жалости перехватило дух, подумал: «Вот так бы и умереть — не разъединяя слившихся губ».

4

— Итак, мы выходим к финалу. Сегодня двадцать пятое октября — редкое везение! Могу признаться, что впервые укладываюсь в сроки. Хотя толкусь на режиссерской делянке чуть ли не три десятилетия. Руфино, ты помнишь мой первый фильм? — Шеф начал выступление перед членами Лаборатории в каком-то элегическом тоне.

— «Голубые слезы». 1957. Студия Лоренса, убытки три миллиона… — с готовностью, компьютерным голосом дал справку Руффо Хоган.

— Довольно, довольно! — с досадой остановил его шеф. — Достоинства истинного интеллектуала определяются не возможностями профессиональной памяти, а умением вовремя забывать ненужное.

— Я как раз собирался подчеркнуть, что не только «Голубые слезы», но и три последовавшие за ними ленты начисто выпали из обстоятельных описаний твоих творческих достижений, Заза. Не без моей помощи все твои биографии начинаются с триумфального «Выстрела в спину».

— Это урок для всех. — Шеф ледяным взглядом обвел присутствующих. — Вам придется кое-что хорошо запомнить, господа, и кое-что забыть после того, как наш фильм наделает шуму.

— Постучите по дереву, шеф. Вся соль в финале, который еще предстоит снять, — напомнил продюсер.

— Коротко опишу ситуацию тем, кто в силу своей занятости не смог следить за развитием «импровизационного стержня» нашего сценария. — Руффо обратился к молчаливо отсиживающей группе «технарей». — Мы сделали попытку вывести действие к финальной прямой. Как известно, наши герои расстались. Москвич, как у них водится, запил горькую, опустившись до свинского состояния, француженка затеяла истерическую возню вокруг подготовки собственного самоубийства. Составила завещание, записала музыку Артемьева в исполнении уличного бродяги и заявила о своем желании посетить напоследок Вальдбрунн. Очевидно, для последней встречи и разрыва с русским. Мы приняли все это за чистую монету и поспешили опередить события. Письма, подброшенные нами в замок для его неудачливых хозяев, имели намерение помирить и сосватать эту пару, что нам и удалось. «Группе слежения» посчастливилось заснять поэтические сцены на верхушке Башни, сдобренные изрядной долей высокопробной эротики.

— На мой непросвещенный взгляд, эксперимент не слишком удался. — Заявил Квентин. — Помнится, кто-то здесь обещал убойные кадры.

Продюсер с вызовом посмотрел на шефа.

— Да, мы намеревались сделать шаг по целине и общими усилиями мы сделали его. После того, как Соломон Барсак выбыл из игры, я схватился за голову. Но незаменимых людей, к счастью, нет… Вот так и меня когда-нибудь спишут на свалку… — Шеф мрачно осмотрел компаньонов и скомандовал в механику: «Прокрутите в темпе последний ролик. Я хочу убедить уважаемого спонсора, что его деньги потрачены не впустую».

В комнате погас свет и на экране зашумел ветвями клен над могилой капитана Лаваль-Бережковского, в сени которого носатый скрипач затянул «Ave, Maria».

— Дальше, дальше! — скомандовал шеф. — Во… Чудесно. Я готов смотреть волнующую сцену снова и снова. Разве это не убедительное доказательство моей изначальной идеи, которую кое-кто из вас считал бредовой? Какая выразительность в нарочитой статичности, какая необычная, невозможная для нормального кино игра планов! Смело и необычайно трогательно! Честное слово, этот жадный секс на верхушке Башни, под ночным небом… Это обреченное неистовство двух зрелых, слившихся в любовном экстазе людей! Нет — в экстазе Любви! Белые колени, поднимающиеся из-под черного платья, этот фрак! Изысканно, чертовски изысканно! Смотрите! Вы когда-нибудь видели секс во фраке? Нет, естественно, не в комедии. Предполагали, что мужчина без штанов и в «бабочке» выглядит смешно? Ничуть. Этот парень сделал невозможное — трагедия и фарс в полном масштабе! Уверен, он переплюнул бы самого Дастина Хоффмана, если бы сообразил сменить профессию.

— Наши камеры снизу могли схватить только отчетливые крупные детали — контуры, светотени. — Вставил руководитель «бригады слежения», заменивший Сола. — А «жучок», установленный непосредственно на площадке башни, из-за своей статичности не мог менять планы и следовать за объектом. Он брал только то, что попадало в объектив само — колено, фалды фрака, часть обнаженного бедра, прижатого к шероховатому камню…

— Даже изощряясь в составлении съемочного плана, мы бы не смогли добиться подобного эффекта, — одобрил шеф. — Отлично удались, на мой взгляд, эпизоды «ужина в замке» и постельная эпопея в спальне. Ну, конечно, кладбищенская прогулка героини, попытка записи музыки с бродячим музыкантом — Дикси здесь, что и говорить, на высоте… Иногда я начинаю завидовать этому русскому. Чертовски повезло малому! Даже в качестве иллюзии эти деньки стоят того!

— Вы забываете о финале, — осторожно напомнил Руфино. — Или у вас изменились планы?

Шеф «не заметил» вопрос, делая вид, что полностью увлечен экраном.

— Ну, это можно пропустить. Алан Герт в постели — не слишком дорогое зрелище. Тем более, что измена героини в сценарий не вписывается. Только печаль, кладбища, великая музыка… Но чтение письма баронессы! Ай, да Дикси, просто Элеонора Дузе! Старинные кружева, голая спина в расстегнутом подвенечном платье, свечи и белая комната — прямо как у Боба Фосса в «Джазе». — Шеф явно ликовал, просматривая ворованную «лав стори». — Ах, остановите, романтическое зрелище: господин Артемьев пишет прощальное письмо, не ведая, что этажом выше тоскует боготворимая им женщина, готовая якобы принести в жертву большой любви свою жизнь!

— До чего же трогательно выглядит вся эта возня из зрительских рядов! Бедняга зритель, его все намереваются облапошить натуралисты, авангардисты, документалисты, а теперь мы. — Развернувшись лицом к аудитории, Руффо поднял руки, устанавливая тишину. — Пора объяснить вам кое-что: нас хотели переиграть! Пока мы лили слезы над жертвенной страсти этой красотки, подготовившей трогательное завещание, мадемуазель цинично готовила весьма хитрый трюк. Заключив с фирмой контракт, она задумала исполнить свою кронную роль, мстя за несостоявшуюся карьеру в большом кино. Предполагая использовать снятые нами пленки как алиби, Д. Д. намеревалась инсценировать неудавшееся самоубийство, а на самом деле — разделаться с наивным русским, которого сделала своим послушным рабом. Артемьев — совладелец баронского наследства и, со всей очевидностью, мешает кузине… Ей удалось устроить «неожиданную» встречу с любовником в замке и если бы не наши лирические послания, призывающие влюбленных к примирению, возможно, бездыханное тело русского было бы эффектно заснято у подножия башни.

Тяжко вздохнув, Руффо прикрыл глаза.

— Но… но ведь мы не Армия спасения, господа! И, насколько я понял, предпочитаем трагедию мелодраме. Зачем было вмешиваться в сочиненный самой жизнью кровавый сюжет? — вознегодовал Квентин.

Шеф осторожно перебил его:

— Лаборатория экспериментального кино не может довольствоваться ролью банального пошлого соглядатая. Наша задача исподволь «лепить сюжет», взяв на себя роль провидения, самого господа Бога, если хотите… Так вот, мы с Хоганом избрали иной путь, иную идею нашего повествования. Нам не нужна жертва авантюристки. «Возмездие» — так сформулировал бы я основную философию фильма… Короче, уйти из жизни должен тот, кто рыл яму своему ближнему. Кто предал Любовь, осквернив святыню…

— Довольно проповеди, Заза, все уже поняли — нам нужна мертвая красотка. Без эмоций, господа! Это всего лишь реализация идеи высшей справедливость.

— Возможно, кто-то не согласен с изложенной Хоганом концепцией? Кто-то сомневается или же имеет возражения? Прошу немедля высказаться! — Открыв блокнот, словно сбираясь делать пометки, Заза оглядел соучастников.

Но дискуссия не разгорелась. Никто из «технического состава» не стал задавать вопросов. В конце концов, какая разница, кто кого собирается облапошить — русский француженку или она его. Главное — снять эффектную концовку этой вымученной истории. И пусть о «концепции» болит голова шефов. Им звезды с неба хватать, но им и расплачиваться в случае провала всей этой дребедени.

— Можете быть свободны, друзья. О непосредственном задании я сообщу каждому из вас отдельно после того, как мы здесь придем к какому-то консенсусу. — Объявил Заза к облегчению пятерых технарей.

…Троица заперлась в опустевшем зале

— Так что тебе необходимо знать, Квентин? — угрожающе придвинулся к продюсеру шеф.

— Я просто хочу прояснить для себя ход ваших высоко художественных мыслей. Ведь нам-то хорошо известно, что эти двое — обезумевшие от любви чудаки, слепые и наивные, как дети. И мы хотим только одного: заснять эту дуру, летящую с башни. Уж не знаю, что там по вашей концепции так измучило бедняжек — алкоголизм, богатство, национальная несовместимость, идеологические разногласия… Мне плевать. Я доверяю твоему чутью, Руффо, и твоей хватке, Заза… Но почему вы отменили смертельный трюк, заставив героев примириться? Зачем вы подбросили им эти сопливые послания?

— Все ровно наоборот… — Шеф криво улыбнулся. — Никто, кроме меня и Руффо, не знал, что было в конвертах. Наши ребята были уверены, что подброшенные ими в ходе «пожарной инспекции» послания должны толкнуть любовников к примирению. Так он и вышло! Черт бы побрал эту случайность!

— Здорово мы лажанулись. А ведь все было просчитано до точки! И вызов русскому из адвокатуры в Вену, и приглашение от Дикси на свадьбу с Гертом. А послания стариков, взывающих сберечь вечную любовь от скверны обыденности? Я сочинил такую высокопарную бредятину, что сам всю ночь пил валериану! Хоть стреляйся, дабы не опошлить святыню… — Хоган развел короткими руками. — Кто же мог предположить, что голубки окажутся в замке одновременно! То ли эти бестии хитрее, чем мы думаем, то ли любимчиков судьбы оберегает очень высокопоставленный покровитель… — Руффо значительно посмотрел в потолок.

— Коротко подвожу итоги, Квентин. Трюк с письмами не удался. Теперь нам пришлось делать вид перед этими сопляками, что мы обладали некой информацией, изобличающей Д. Д. как циничную искательницу наследства. Я уже изложил концепцию для лишних ушей: Д. Д. намерена инсценировать свою гибель, спровоцировав тем самым на самоубийств безумно влюбленного в нее русского. Мы же спасаем господина Артемьева и помогаем покойной Д. Д. остаться честной и романтичной в его глазах и в глазах всех, кто увидит «Башню». Разумеется, придется и в самом деле пожертвовать для этого жизнью… Увы, настоящее искусство требует истинных жертв.

Квентин поднялся, защелкнув кейс с папкой финансовых расчетов.

— Прошу меня извинить — спешные дела… А кроме того, я ничего, как известно, не смыслю в секретах Большого искусства. Боюсь сбить вас с толку своими замечаниями, друзья.

— Осторожный, собака! — хмыкнул Заза, заперев за продюсером дверь. — Почуял, что пахнет криминалом, и не хочет знать лишнего. Излишня информация, как известно, иногда очень обременительна.

— Не пугай меня, золотце. Я человек осмотрительный, к тому же, пишущий и достаточно известный. Ты же знаешь, что распускать нюни, а тем паче — разглашать секреты нашего «творческого метода» Хоган не будет. Вешать петлю себе на шею как-то неловко, я и галстук с трудом завязываю.

Хамелеон Руффо же не шантажист, не сексот и не слабонервный сопляк. Руффо Хоган — чуткий художник, незаурядный мастер, если ты еще не понял. Я влез в это дело не из любопытства и не из пристрастия к «сладким романам».

Руфин достал кассету и поставил ее в видеомагнитофон:

— Это моя личная копия, для архива. Вроде альбомчика с голубками и нежными открыточками для слезливой бабули.

На темном экране смутно белело расплывчатое пятно. Вдруг невероятно четко, почти осязаемо, перед глазами проплыло облачко тончайшего газа и в нем — женская фигура с подсвечником в руке. Нечто сомнамбулическое, летучее в крадущихся движениях. Она прислушивается, вглядываясь в темноту и вдруг замирает. Белая невеста, волшебное видение — бесплотный дух, мечта? Она напрягается в струнку, устремляясь ввысь, и медленно возносится — в темное небо вспархивает облачко легчайшей фаты. Экран заслоняет широкая мужская спина, сильные руки подхватывают невесомое, бессильное тело. Нет — оба они невесомы, бесплотны, озарены каким-то потусторонним сиянием — серебристым нимбом, знакомым иконописцам…

— Не видел ничего подобного, честно, Заза. Эта пленка дорогого стоит. Как и вся эта история! — Руффо с жаром зашептал: — Нам чертовски, сатанински повезло… Мы сидим на золотой бочке, старина!.. Только вот что. «Башне» нужен мощный финал. Апофеоз! Великая любовь будет убита гаденьким, мерзким. Бессмертное — смертным. С хрустом костей и размазанным по старинному булыжнику мозгом. Нужны современные Ромео и Джульетта, сыгранные гениальными актерами до конца. Гиперреализм на широком экране. Украденное у судьбы Таинство — таинство смерти — на глазах миллионов зрителей… Дикси — красавица и хорошая актриса, жаль, мы не дали ей отсняться у Герта в крупной роли. Но в нашем сценарии она станет звездой века. А произведения маэстро Артемьева получат широкую известность. Посмертно… Боже, кто из нас не мечтал о посмертной славе!

— Мне больше по вкусу прижизненная. — Пробурчал шеф, задумавшись над манифестом Хогана. — А ты не перегибаешь палку, маэстро?

— Ничуть! Наша задача — прорыв в неведомое. Нам необходимы два трупа, ты понял, Заза? Два — слившиеся в последнем объятии.

— Ты сбрендил, Хоган. Садист и маньяк. — Заза не скрывал опасливого отвращения, граничащего с восторгом. — Хотя, во многом прав… Мне и самому не терпелось, чтобы эта пара вспорхнула в звездное небо… Кружева, флердоранжи, скрипка — полет над лунным садом… А потом — бац! — Заза вздрогнул, представив хруст костей, и призадумался. — Но как нам удастся загнать на эшафот этих счастливчиков? Они сейчас так сильны… Даже если пытать каленым железом…

— Существует куда более действенный способ, чем железо и дыба. Пытка недоверием. — Улыбнулся Руффо. — Как раз для наших героев…

— Но просчетов теперь быть не должно. Ювелирная точность, как в цирковом номере. Кто же буде это снимать?

— Какая разница? Для оператора концовка должна стать полной неожиданностью. Как, впрочем, по официальной версии, и для всех нас. Мы хотели уберечь музыканта, но не смогли… Увы, шлюшка Девизо потащила его за собой. — Изобразил скорбную гримасу Хоган.

— А может, нам стоит использовать Сла? Тщеславен, глуп, к тому же — неравнодушен к красотке, а значит, легкая добыча.

— Хорошая идея, шеф! — Оживился Руффо. — Надо сделать так, чтобы в Вальдбрунн вместе со мной явился Барсак. Нет, разумеется, не как единомышленник и помощник. Сол ненавидит меня и не поверит мне ни на йоту… Но он прекрасно сгодится в качестве врача! — Хоган смачно чмокнул свои вытянутые пальцы. — Чудесная идея, ай да Руффо, ай да голова!

— Не понял. Мы должны его уговорить, подкупить, обмануть?..

— Мы сделаем из него отличную подсадную утку. А затем — насквозь погрязшего в грехах козла отпущения. Для тех, кто вздумает затеять следствие.

— Хорошо, я вызову Сола, постараюсь примириться с ним и командирую в замок.

— Никаких приглашений! Ты что, Заза?! Пусть рвется к тебе сам и умоляет доверить ему переговоры с нашими героями.

— Сол не поверит, что Дикси стерва.

— Для него ты выдашь другую версию, Заза, сделав исчадьем ада господина Артемьева. Пусть катится в поместье разбираться и запутает голубков еще больше. А уж там я сработаю не хуже Шекспира! Гора трупов и скорбный голос мудреца: «Нет повести печальнее на свете, чем повесть Ромео и Джульетте».

Руффо захохотал мелко и дробно, как от щекотки.

5

Соломону уже второй раз звонили коллеги из Лаборатории, конфиденциально сообщая, что в Вальдбрунн командирован Хоган и «группа слежения». Барсак сообразил, что все это неспроста. Он давно уже вышел из игры, ссылаясь на болезнь и выплатив неустойку фирме.

Преувеличенное недомогание Сола было предлогом отстраниться от дела. Он не обманул Дикси, передав шефу ее ультиматум и присовокупив к нему свой: если за «объектом» не прекратится наблюдение, он выходит из игры. Барсака заверили, что красотку оставили в покое и посоветовали отдохнуть. Все это устроилось так просто, что сомневаться в обмане не приходилось. «Сделали из меня соучастника, чтобы при случае посадить в дерьмо. А уж случай, видать, будет не из простых».

В сентябре Соломону получил толстый конверт, в котором оказалась тетрадь с крокусами, мелко исписанная рукой Дикси.

Заголовок «Дневник Д. Д.» был зачеркнут алой краской и сверху ею же выведено: «Признание Доверчивой Дряни»

Сол углубился в занимательное чтение с весьма нелицеприятными отзывами в свой адрес. Дойдя до последних страниц, больной вскочил, ринулся в ванную, наспех побрился, затем, не раздумывая, облачился в свою походную джинсовую пару и громко выругался. Какого черта пороть горячку, когда есть телефон!

Дворецкий передал трубку хозяину и Сол впервые услышал четко и вполне легально голос, который не раз воровски подслушивал.

— Я знаю о вас от Дикси, господин Барсак. Что? Нет, нет, она чувствует себя прекрасно… Были кое-какие трудности, но недоразумение уладилось… Мы собираемся вскоре пожениться.

— Я убежден — вы получите лучшую жену на свете, господин Артемьев… Только… — Сол замялся, не представляя, каким образом может предупредить Майкла об опасности. Да и стоило ли пугать Дикси? Возможно, он слишком зол на шефа и придумывает несуществующие беды? — Прошу вас об одной любезности, маэстро…Это связано с моим здоровьем и последним, хм, горячим желанием заснять торжество на пленку. Ведь вы планируете сыграть свадьбу весной? Подумайте, зачем вам затягивать? И я бы смог запечатлеть этот день своей камерой… Ведь именно я открыл экрану Дикси…

— Понимаю, Соломон… Кажется, понимаю. Хорошо, какой ориентир для бракосочетания по европейскому календарю предлагаете вы?

— К чертям календарь! Смотрите в окно, дружище и подарите ей свое сердце как только расцветут крокусы…

В последнее время сильнее, чем когда-либо, Соломон Барсак чувствовал себя иудеем. Какая-то подспудная древняя мудрость, таящаяся в его крови, пробивалась к разуму, но застревала на полпути, переполняя сердце. Сердце подсказывало ему, что надо доверять знакам, намекам судьбы: цветущим на тетради Дикси веселым подснежникам. И надо быть хитрым и осторожным в всем, что касается «фирмы».

Если в замок отправляется Руфино — значит, близится финал. Зная «творческие установки» шефа, Соломон предполагал, как далеко может пойти смелый «авангард» в «реабилитации Вечных ценностей». И он потребовал у шефа аудиенции.

Шеф выглядел смущенным, он явно избегал серьезного разговора с Солом. Но после некоторых уверток ему пришлось выложить все начистоту.

— Мы водили тебя за нос, старик. Извини, для меня искусство прежде всего. Жаден, жаден, мать родную готов продать… Царство ей небесное… Личные отношения мешают делу. Ты слишком прикипел к нашей красотке, снимая ее горячую постельку. Это и понятно — меня самого от твоих шедевров потянуло на сладкое. Но дело прежде всего: Соломон Барсак взбунтовался и фильм досняли другие ребята. — Шеф печально вздохнул. — Надеюсь, ты не в обиде за гонорар?

— Досняли?! Разе работа с объектом № 1 завершена? — Сол ехидно изобразил удивление. — По контракту осталось пять дней — не верится… Идете с опережением графика.

— Ну осталось кое-что, — шеф досадно поморщился. — Ты, наверно, в курсе: голубки засели в своем «родовом гнезде», планируя пожениться, как только уладятся все формальности с разводом маэстро. Что и говорить — перемена в биографии господина Артемьева весьма впечатляющая: нищий лабух из дикой страны попадает прямиком в европейские аристократы. К тому же Дикси — не из последнего десятка и влюблена по уши. Ловко он охмурил нашу красавицу… Судя по всему, — шеф доверительно понизил голос, — как я сумел убедиться из кинодокументов, у россиян могучий сексуальный потенциал. Напаханная целина. Раньше весь пар шел в идеологию и «военку», а теперь — нате, разрешили — вперед! Куда там американским секс-символам!

— Но ведь они действительно… Как бы это сформулировать, шеф, для твоих ушей поделикатнее, — любят друг друга. Именно так, как здесь талдычил все время этот сипатый толстозадый Руфино. Любят по-настоящему.

— Это как раз было бы великолепно. Прямо по сценарию. Завершить фильм торжеством великого чувства, стирающего все границы, в частности, социальные, государственные, мировоззренческие… Если Артемьев так прост и романтичен, как тебе кажется, он простит прекрасную Мессалину… Любовь преодолеет и это препятствие, что означает полное духовное возрождение грешницы и нравственное торжество героя… Прямо Лев Толстой… Если, повторяю, маэстро — не плут.

— Он настоящий влюбленный. Я сам видел.

— Ну что, что ты такое видел, Сол? Как ловкий парень, прикидываясь простаком, играя в этакого дурашливого героя, прибрал к рукам сердце развращенной, пресыщенной мужским вниманием женщины?

— Нет… это просто невозможно, — он не лицемерил… Такое всегда заметно.

— Если бы было заметно, то брачным авантюристам пришлось бы менять профессию. Не делай скоропалительных выводов, Сол. Я знаю — у тебя мягкое сердце… Руфино — человек без сантиментов, именно поэтому я посылаю его в Вальдбрунн, чтобы разведать подлинное положение вещей.

— Понимаю, он возьмет русского на понт, показав ему кое-какие факты из биографии невесты и проследит реакцию…

— Да, это проще всего. Расчет или истинное чувство в такой ситуации обязательно обнаружат себя.

— Ты бы не возражал, Заза, передать миссию Руфино мне? Я завтра же буду у Дикси и постараюсь все разузнать. Что называется, из первых рук, деликатно.

— Деликатность здесь неуместна, дорогой. Впрочем, отправляйся. Тебе удастся слегка притормозить напор Руфино, чтобы он не зашел уж слишком далеко.

— «Группа слежения» будет там? Я не должен выполнять прежние обязанности как оператор?

— Ну, прихвати на всякий случай свои игрушки. Тебе же без них скучно. Признайся, Сол, ты верно и в постель ложишься с камерой, как этот русский со скрипкой?

— Бывает. Если нет лучшей кандидатуры.

6

Хозяева собрались покинуть Вальдбрунн до весны. С утра Дикси сообщила Рудольфу о намерении устроить прощальный ужин.

— Только, будьте добры, сделайте все как тогда — как в тот день, когда мы впервые уселись за этот королевский стол — цветы, свечи и приборы визави — по самому длинному маршруту.

Они предполагали чинно поужинать тет-а-тет, навестить Башню и накрепко запереться в своей спальне, вспоминая первую проведенную здесь ночь и стараясь не думать о том, что на следующий день «мерседес-бенц» вернет их в Вену…

А к обеду в поместье заявились гости.

От одного имени Соломона Барсака, сообщенного по внутреннему телефону начальником охраны, у Дикси потемнело в глазах. Ей захотелось немедля забаррикадировать подступы к дому, выкатить старинную пушку, стоящую у входа над горкой арбузоподобных ядер, сказаться больной, отказать в визите… Но она распорядилась: «Впустить». Соломон Барсак и прибывший с ним Руффо Хоган! Понятно, откуда залетели эти птички.

— Что за люди? — удивился Майкл решению Дикси принять гостей. До этого момента она клялась, что их уединение ненарушаемо никем — ни деловыми партнерами, ни друзьями. — Про Сола ты, помнится, говорила много хорошего.

— Да, он мой давний знакомый и оператор самой лучшей ленты. С другим не встречалась, только слышала имя. Известный теоретик кино. По-видимому, речь пойдет о каких-то контрактах.

Но вот они появились в гостиной, светски раскланиваясь и шумно восхищаясь имением, и у Дикси сжалось горло, а сердце, почуяв неладное, заметалось подобно попавшему в западню зверьку. После короткой официальной части Сол намекнул, что хотел бы поговорить с «баронессой» наедине. Дикси отвела его в комнату Клавдии, где все сияло после кропотливой реставрации.

— Декорации отменные, отменные… Я бы снял в них что-нибудь романтическое. Мюзикл в стиле «Шербургских зонтиков» или «Звуков Музыки».

— Сол, сегодня двадцать девятое октября. Ты приехал поставить точку в этой истории? — Прямо спросила Дикси, надеясь еще на спасение.

— Мне очень бы хотелось, чтобы вышло именно так. Поэтому я здесь. Но Руфино играет на другую команду… Я действительно вышел из игры, Дикси. И они поклялись мне, что оставили тебя в покое… Это была неправда. — Сол внимательно изучал свои ладони, стараясь выложить все самое страшное. — Здесь «работали» другие люди. У них есть все про вас с Артемьевым…

Дикси закрыла глаза, не желая верить услышанному и думая лишь о том, что лучше бы ей вовсе не рождаться на свет. Сол тронул ее плечо:

— Если Артемьев серьезно любит тебя, он простит… Они, то есть фирма, хотят завершить все прощением. Триумф победившей Великой любви. Но для этого они решили хорошенько испытать вас на прочность: сразить твоего музыканта неопровержимыми фактами. Шеф, судя, конечно, по себе, решил, что Артемьев авантюрист, торопящийся заграбастать тебя, а в придачу — весь Вальдбрунн…

Дикси не слушала. Теперь, когда это случилось — компромисс, заключенный с совестью, все же всплыл на свет, грозя уничтожить расцветшее счастье, она поняла, что давно ждала беды. Считала дни, вздрагивая от каждого телефонного звонка. Жестокие кредиторы явились к должнице в последние часы истекающего срока. Она без сил опустилась на диван.

— Я должна была рассказать ему все… Боже, почему ложь вырастает на самом гиблом месте… Я вывернула наизнанку всю свою душу — всю… Пропустила только историю с этим проклятым контрактом…

— Давай, детка, еще не поздно. Умоляю, — чем скорее ты сделаешь это, тем лучше… Ведь Руфино может опередить тебя… — Сол встряхнул Дикси за плечи. — Смелее, действуй, я позову сюда Майкла. Только не надо бояться: он сильно любит тебя и сумеет понять.

Ожидание показалось Дикси вечностью. Она застыла с закрытыми глазами, моля прощения у кого-то всезнающего. Верующей она так и не стала, но все же обращалась к Нему: «Прости и помилуй меня, Господи… Прости и оставь его мне. Оставь мне моего Микки..»

— Я видел пленки, Дикси. — Майкл неслышно вошел и сел в кресло у окна — напротив нее, но не рядом — раздавленный, униженный, чужой. — Руфино Хоган рассказал мне о твоем контракте.

— Единственное, что я скрыла от тебя. У меня не хватило мужества говорить про то, что стало для меня невозможным, отвратительным, гадким… Завтра конец… У меня были трудные времена и я полагала, что не делаю ничего плохого. Позволила снимать за деньги то, что и так делала для порно-студии… Мы развлекались с Чаком…

— Я видел пленки про нас.

— Они поклялись, что отменили слежку!

— Я должен поверить, что тебя убедили мерзавцы?

— Они представили доказательства, убрали Сола… Да, я поверила. Мне так хотелось в это верить…

— Бедная, наивная, обманутая девочка… А знаешь, что шептал мне этот тип с толстыми ляжками, — что ты специально «продала» фирме нашу историю, разыграв страстную любовь. За рекламу, так необходимую в твоей профессии. И в надежде на то, что я навсегда покину эти места, оставив тебе Вальдбрунн…

— Майкл! Гадость, гадость — это же мерзко! Ты поверил?

— Нет. Конечно, нет — ведь я еще жив. Поверив, я бы умер на месте — от разрыва сердца или отравления души…

Дикси все еще сжимала ладони, сомкнутые для молитвы. Но аудиенция с Всевышним завершилась. Центром Вселенной для нее сейчас был Майкл. Дикси понимала, что должна рухнуть перед ним на колени, умолять простить ее, выпрашивать жалость и хоть какое-то сострадание. Но не могла шелохнуться.

— Что теперь будет? — прошептала одними губами.

— Не знаю. Все изменилось, Дикси… Одна фальшивая нота может испортить прекрасную музыку. Здесь целая какофония… Глумливые «петухи», разрушившие гармонию.

Майкл не обвинял. Дикси физически ощущала боль, превозмогая которую, он говорил с ней.

— Я упоминал, кажется, что не считаю себя фотогеничным. Особенно без брюк и со скрипкой. Это трудно забыть, Дикси. Даже если поверить, что сенсационный фильм не появится в кинотеатрах… Ты выглядела очень убедительно… Я бы отдал тебе приз за лучшую женскую роль. Подвенечное платье, свечи, горящие фанатическим блеском глаза… И в постели…

— Это тоже у них есть?

— Все. У них есть абсолютно все.

— Мы расстаемся? — Дикси удивилась, что смогла выговорить эти слова.

— Выходит, так, — Майкл подошел и сняв с шеи шарф, который всегда носил на груди, набросил на ее плечо. Он вышел, засунув руки в карманы и что-то насвистывая. Дикси не узнала мелодию. Как жестоко иногда мстит судьба за самую малость, пустяк! Дикси еще могла бы что-то изменить, если бы тогда, давным-давно, внимательней относилась к урокам музыки.

В комнату ворвался Сол и сделал то, что должна была сделать перед Майклом Дикси — рухнул перед ней на колени.

— Детка, детка, его нельзя упускать! Он заперся у себя в комнате. Такой способен на все! — Сол сжимал ее бессильно лежащие на коленях руки. — Нужен шок. Поверь мне: клин клином вышибают. Ну встряхнись же! Это твой единственный шанс! Постой на Башне, просто сделай вид, что решила покончить счеты с жизнью… И подожди, я приведу его и он вынесет тебя на руках!

— Нет, Сол. Это уже было. Такое не повторяется. Башня отыграла свое. Я уезжаю.

Решение пришло к Дикси внезапно. Ее охватило острое желание нестись в автомобиле по темной дороге неведомо куда. Куда глаза глядят. Подальше отсюда.

— Эх, ты, совсем расклеилась! — Сол подхватил с ее плеча шарф, до боли сжал руку и строго сказал: «Через пять минут стой наверху. Жди!».

Соломон меньше всего хотел встретиться с Руфино. Этот гаденыш успел показать кассету Майклу, хотя поклялся миротворцу Барсаку, что предоставит возможность сделать первый ход Дикси. И, конечно, соврал.

Артемьев, насмотревшись «клипов», объяснился с Дикси. Видимо, очень круто. Теперь, запершись в своей комнате, она собирала вещи и строчила прощальное письмо. Дикси рвалась уехать, а, возможно, задумала и что-то похуже. Музыкант тоже не из породы «ковбоев» и может натворить глупостей. Остановить их способен только проверенный ход — хорошенькая, запатентованная мелодрамами, встряска. Как профессионал, Сол знал силу деталей, особенно таких символических, как этот шарфик. Поднявшись на Башню, он привязал его к металлическому парапету — легкий шелк призывно взметнулся в порыве сырого ветра.

Через минуту Сол ломился в комнату Майкла.

— Господин Артемьев, умоляю, выслушайте. Я виновник этой затеи с контрактом. Но меня провели. Нас всех подставили.

Артемьев распахнул дверь, не пропуская гостя в комнату.

— Клянусь своей жизнью, Дикси была уверена, что слежка отменена, что вы в безопасности! Она любит вас, Майкл… Я так боюсь за нее. Она поднялась на Башню… — Сол понял, что плачет, заметив холод в глазах Майкла. Оглядев комнату, Артемьев быстро достал из ящика и положил на стол какие-то листы, подхватил скрипку и рванулся к двери.

— С дороги! Теперь моя сольная партия… Хотя я предпочел бы дуэт.

Сол замер, лихорадочно соображая: кажется, может сложиться отличный финал. Скрипач застанет на Башне Дикси, увидит оставленный ею символ любви и поспешит предотвратить трагедию. Только бы «стервятник» не задержал Дикси. Сол поспешил в ее комнату и оторопел: бледная, как изваяние надгробия, она все также сидела на диване.

— Скорее, Дикси, скорей к нему — на Башню! Ты же должна была быть там! Дикси, это не игра! Майкл может решиться на самое страшное…

— Оставь. Я знаю, что мне делать. Хоган сказал, что Майкл плюнул в экран, когда там была наша ночь… И проклял меня, Сол…

— Идиотка! Руффино — сатана! Он задумал убить вас. Господи, как это я раньше не понял!.. Старый болван!. «Хеппи энд» — ха-ха-ха!.. Да они жаждут крови, вашей крови, детка! — с радостью умалишенного сообщил Сол и захохотал. Его истерический хохот, прерываемый всхлипами, сопровождал путь Дикси на Белую башню.

— Жив, господи, жив! — прошептала она, услышав, как с высоты падают в темный колодец пронзительно-печальные звуки.

Наверху стемнело. Лишь к западу небосвод, особенно высокий и чистый, сквозил прозрачной синевой. Там, на фоне этой помеченной бледными звездами синевы, возвышался Майкл, прижавшись спиной к каменному столбу. Он играл реквием — реквием умершей Любви. Тема Моцарта, переплетенная с «Прогулками над ночным садом»! Он насвистывал ее, когда покидал комнату Клавдии и значит — избрал смерть.

Белая рубаха, вздувшаяся парусом, распахнута на груди. На шее, кровавым шрамом, алеет шарф. Концы ткани всхлипывают на ветру, подчиняясь голосу скрипки. И во всем — в последних отблесках ушедшего дня, в сгорбленном, болезненно ломком силуэте, отбрасывающем острый локоть, в срывающемся на хрип плаче струн — прощание, угасание — конец.

Дикси замерла, боясь вспугнуть возвышающегося над пропастью скрипача. Майкл опустил смычок и, заглянув вниз, отшатнулся. Затем осторожно сделал два шага по металлическому парапету, прижав к груди правой рукой скрипку, а левой придерживаясь за каменный столб. Еще шаг- пальцы едва касаются камня, сохраняя зыбкое равновесие. Крик ужаса застрял в горле Дикси.

Майкл выпрямился, вздохнул полной грудью, откинув назад подхваченные ветром волосы.

— Микки… — шепнула Дикси, выступая из темноты.

Он обернулся, глаза вспыхнули мгновенным восторгом, сумасшедшей радостью, в то время как тело, распрямляясь и наполняясь силой, опрокидывалось назад — в бездну..

— Дикси!..

— Возьми меня с собой, любимый… — Она вспрыгнула на парапет и обняла сотрясаемые крупной дрожью плечи.

Не выпуская скрипку, он сомкнул руки за спиной Дикси. Прижавшись друг к другу, они чудом сохраняли равновесие. Бедром Дикси ощущала холодный камень столба, дававшего опору.

— Дикси! — выдохнул Майкл страшную боль, раздиравшую душу. — Как хорошо!

— Все позади, мой единственный, мой отважный, сумасшедший Микки! Как радостно манят нас твои «Прогулки»! — лихорадочно шептала она в его щеку, ликуя, что прощена. Ее ладонь, лежащая на камне, еще удерживала жизнь.

— Мы улетим к звездам, Дикси. Мы спасемся. Мы будем вместе всегда…

Приникнув к его зовущим губам, Дикси разжала пальцы… Мгновение невесомости — замершая в блаженстве вечность. Вечность нескончаемого поцелуя… Навеки обнявшись, они понеслись в лунную ночь, и все оркестры мира грянули небывалое, убийственное крещендо…

7

Весна, как и предполагал Рудольф, в этом году оказалась ранняя. «Холода раньше придут — быстрее уйдут» — сказал он в октябре русскому хозяину, встревоженному ранним снегом. И охотно сообщил на его вопрос о крокусах: «Чего-чего, а этого лиха тут хватает. Не успеете и Рождество встретить, а они тут как тут — все пригорки пестрыми лужками покрыты! Радуются солнышку»….Начало марта, а туристы спускаются с гор словно негры. Что Альпы, что Африка — им все равно. Загорай пока жив.

«Этим-то все равно — солнце ли, снег. Была бы память светлая, да молитва за упокой души крепкая», — старик расставил весенние цветы в каменные вазоны фамильной усыпальницы Штоффенов, постоял, бормоча с детства заученную молитву, слова которой не понимал никогда, а только «сердцем чувствовал». С кряхтением вытянулся, стараясь распрямить сгорбленную спину, и кости подались, вспомнив на миг о том дне, когда восемнадцатилетний кавалерист прогарцевал на вороном коне перед последним представителем династии Габсбургов.

Покинув склеп, старик прихватил корзинку с крокусами, оставленную на пне недавно рухнувшего древнего дуба, и насвистывая галоп Штрауса, огляделся. Хороший день, теплый: солнечно, звонко от бегущей со всех сторон капели, поля крокусов, желтых, лиловых, белых, покрыли холмы. Со всех сторон тянет медовым духом. А дом после ремонта так и сияет высокими окнами.

Рудольф остановился, переводя дух на площадке второго этажа, не решаясь присесть в обитое новым изумрудным бархатом кресло. Вот именно так здесь было все пятьдесят, сто, двести лет назад; и теперь, по-видимому, останется еще надолго. Стол для гостей в большой гостиной уже накрыт, но хрустальную ладью, наполненную цветами, Рудольф хотел поставить сам: такой день! Грустный, благословенно-радостный день!

Вот и тараторят все без умолку. Всего-то четыре человека, а шуму, как в опере, когда выходит на сцену целый хор и каждый поет про свое. Но здесь, в основном, поздравления! Больше всех говорит крепкий красивый блондин, наверно, из киношных. Не молод, и волосы, конечно, крашенные — так и отливают золотом. Маленький еврей, похожий на обезьянку, помалкивает, опуская печальные, умные глаза… Мадам Дикси — совсем как девчонка: держит мужа за руку, заглядывает ему в лицо, а сама аж светится, словно Вифлеемскую звезду увидела. Хозяин больше молчит и почти ничего не ест. Напрасно кухарка старалась, готовя неведомый «борщ» по русской кулинарной книге. Ну, ничего, окрепнет — неделю как из больницы, четвертая операция. Теперь врачи говорят, что рука будет двигаться нормально. Только вот играть маэстро не сможет никогда. Говорят, все пальцы словно мясорубкой раздробило, — ведь он так и не разжал их, не выпустил свою скрипку… А там струны-то словно лезвия… Вот профессор венский, очень знаменитый, по кусочкам все и собирал.

Рудольф поставил вазу с крокусами прямо у прибора Барона Артемьева. Так он сам себя назвал, да не в шутку — всерьез. «Безумный барон» — это вроде из какой-то пьесы или из кино.

— Смотри, смотри, Дикси, — шмель! — обрадовался Барон выбирающемуся из сиреневого цветка черно-желтому пушистому симпатяге. — Значит, и в самом деле — весна! Несмотря ни на что мы не отклонились от намеченного нами графика. «Горько» Дикси!

…Накануне господин Артемьев и мадемуазель Девизо заключили брак в Венском муниципалитете, а затем обвенчались в русской православной церкви, той, что находится рядышком с хорошо известным Михаилу российским посольством. Все прошло очень скромно. Соломон и Рут с супругом составили круг приглашенных. А вечером, пренебрегая фешенебельными ресторанами, они отправились в Гринцинг. Полюбовались вечерней Веной с высокой площадки, как тогда, в теплом июне. Но посидеть пришлось в уютном погребке — столики под яблонями появятся здесь лишь через месяц.

Компания получилась не очень веселая, гости боялись невзначай попасть на больную тему, предпочитая отмалчиваться или говорить пустяки. Новобрачные выглядели усталыми, держась под столом за рукуи и то и дело испуганно заглядывая друг другу в глаза. «Ты как?» — спрашивал взгляд Майкла. — «Все хорошо, любимый, а ты?» «Я люблю тебя и так будет всегда…»

«Да что уж тут хорошего, — сокрушалась судьбе подруги Рут. — Майкл инвалид, никогда не сможет играть. А Дикси не станет матерью. Это же надо — свалиться с башни с трехмесячным малышом в пузе!» Забирая ее из больницы, Микки сказал: «В ту ночь мы убили нашу маленькую Клавдию». И ни слова о том, что похоронил в себе скрипача.

…Дикси, Майкл и Сол и Алан Герт, прибывшие в Вальдбрунн на следующий день после церемонии бракосочетания, с любопытством разглядывали церемонно поставленные на праздничный стол Рудольфом цветы.

— Ты, наверно, любишь эти колокольчики за настойчивость и мужество. Ведь они первыми пробивают своими нежными головками снежный наст, веселые, радостные, вопя от счастья: жизнь продолжается! — Улыбнулся Майкл.

— По-моему, крокусы избрал ты, решив приурочить к их появлению свадьбу. Предлагаю заменить в гербе Вальдбрунна лютики крокусами. Раз уж так все сложилось. — Дикси метнула взгляд на Сола, не ведая о судьбе завещанной ему тетради.

Алан Герт ничего не понял из многозначительной беседы, уловив лишь оптимистическое утверждение барона.

— Да, Майкл, жизнь продолжается! Мы победили и еще здорово отыграемся… — Он с аппетитом проглотил последний пельмень и промокнул салфеткой губы. — Только сдается мне, во всей этой истории что-то есть… Что-то этакое. — Он неопределенно покрутил рукой у виска, означая, видим, некую выходящую за рамки разумного загадочность. — Всем известно, что я далеко не мистик и презираю все эти «тонкие материи». Но кое-что, для протокола, как говорят, рассказать должен.

— Погоди, Ал! Мы готовы слушать тебя хоть до глубокой ночи, но Рудольфа беспокоит завершение трапезы. В малой голубой столовой накрыт десерт в сопровождении тончайших вин из наших погребов. Дикси подмигнула гостям, предлагая переместиться в соседнюю комнату. Нелегко все же быть баронессой, сплошные церемонии!

— Все таки дворец, скажу я вам — это дворец! Не знаю уж, в чем тут штука, а как ни строй декорации, как не ставь свет — такого эффекта не выйдет. — Заметил Сол. — Отблески солнца в хрустале и бледный огонь в камине — невероятно, несовместимо, но создает настроение! А эти старые бутылки и нежненькие, едва народившиеся цветочки так и просятся в объектив… Может, я стал слишком сентиментальным. Так всегда получается, когда чересчур много знаешь о жизни. Начинаешь любить всякую беззащитную мелкоту — букашек, пляшущие на лесной тропинке тени, убегающие солнечные зайчики, распустившиеся на один день колокольчики…

— Погоди, Сол! Ты помнишь «Берег мечты»? Ага, старина, помнишь! Я тоже. И не собираюсь забывать, будь Дикси хоть трижды замужем. Это ведь настоящее искусство, классика! — Алан с удовольствием закурил, расположившись в кресле у балкона. — Веселые были деньки, и Умберто — гений! И я помню, как не странно, еще кое-что…

Был у нас переводчик-индус — длинный такой, оливковый…

— Господин Лакшми! Деликатный, в белой чалме! — Напомнила Дикси, сидящая на диване бок о бок с Майклом.

— Да, точно, Лакшми. Однажды он отвел нас к некой слепой ведьме, которая, якобы, умела колдовать. Ну, предсказывать будущее и прочее… Шарлатанка, естественно, грязнуля и сразу за долларами тянется, причем, десятку от единицы запросто отличает…

— Мне она гадать вовсе не стала, оттолкнула руку и деньги вернула! Зачем аферистке деньги возвращать? Наплела бы, что в голову придет… — Возразила Дикси.

— В том-то и дело! Я, как ты помнишь, с Лакшми вернулся к ней… Герт задумчиво дегустировал вино. — Редкий букет. Хотя я предпочел бы что-нибудь посерьезнее.

Соломон скомкал салфетку и пересел к камину.

— Простите, у меня что-то нога разнылась. Это все от тех пчел, что мне посоветовала баронесса. Да еще от Герта… И где ты научился, Ал, туману напускать? Давай короче, ведь самое интересное еще впереди, а ты вспоминаешь доисторическое прошлое…

— Извини, забыл, что мы не рекламу сигарет снимает: улыбка до ушей: «Привет, друзья!» — и получай гонорар. Ладно. Недавно встретил этого Лакшми снова. Маленький старикашка, весь в каких-то амулетах. Он консультировал картину «Проклятие богов», как главный мистик и знаток ритуалов. Подходит ко мне и говорит: «Я много думаю о вас, господин Герт, и той юной леди. О том дне, когда мы посетили слепую Гуаре…» Представляете, излагает, будто не прошло двух десятилетий! Она, говорит, давно ушла в обитель теней и сокровенных тайн, оставив мне свои книги…

Кажется, старик собирался прочесть курс лекций, но я сослался на срочные дела, раздумывая, сколько заплатить доходяге за отличную память.

— Мне не нужны деньги и даже ваша симпатия. Но я не могу умереть спокойно, пока не расскажу правду. Я переводил тогда откровения Гуаре и не был достаточно честен. Вы смеялись над колдуньей и я боялся за вас. И я не мог тогда правильно толковать ее речи… Мудрость избегает скептика.

— Да, ведь старуха нагадала тогда, что мы поженимся с тобой, Ал. И это в самом деле едва не произошло. До сих пор не понимаю, как у меня хватило духа сбежала от тебя. Словно кто-то дирижировал мной…

Сол хмыкнул и объяснил Майклу:

— Дикси была влюблена в вас до безумия, хотя просто не знала, что это за вещь и с чем ее едят.

— Ты получил мой пакет?! Чего же молчал, Сол?

— Твоя тетрадь принадлежит теперь господину Артемьеву. Все написанное в ней, касается твоего мужа больше, чем любого другого человека на свете.

— Ну что за ярмарка, господа! Вы не даете мне перейти к главному. — Пресек посторонние разговоры Ал. — Старик-индус смотрел на меня как провинившийся школьник. «Я тогда сказал, господин Герт, что Гуаре пророчила вам жениться на юной леди… Мне хотелось сделать вам приятное — вы были такой хорошей парой…» — Герт поперхнулся. — О'кей! Пропускаю воспоминания о наших отношениях с Дикси столетней давности… Так вот этот дряхлый звездочет прошептал, глядя мне в глаза, будто прочил конец света: «Гуаре сказала о вас: их свяжут узы жизни и смерти». И неспроста слепая Гуаре отказалась гадать девушке. Она вернула ей деньги. И сказала: «Мне не дано знать, какой путь изберет будущее. Черная карма и Белая башня решат между собой все. Но это будет нелегкая борьба».

Ал замолк, обводя глазами присутствующих. Все молчали, не зная, как отнестись к странному рассказу Герта.

— И ты, конечно, сразу смекнул, в чем дело? — хмыкнул Сол.

— Ах, я вообще ни черта не понял. Наскоро распрощался со стариком и выбросил из головы всю эту дребедень… Но вот в октябре прошлого года я узнал, что в поместье Дикси возвышается эта чертова Вайстурм! Я треснул себя ладонью по лбу и даже перекрестился. Если честно, я немного струхнул…

— Ал, у тебя получилась новелла из жизни «славного ковбоя и выдающегося мыслителя Алана Герта». Речь, насколько я понимаю, идет совсем о другом… — Тихо, но настойчиво вклинился Сол.

— Тогда рассказывай сам новеллу о «героическом и мудром иудее Соломоне Барсаке».

— Увы, я недостаточно красноречив. И от природы скромен. Передаю «микрофон» тебе, Герт. Только переходи сразу к делу.

8

— Мне кажется, я знаю, что должен сейчас услышать. — Вклинился в разговор глухой голос Барона. — Я даже уверен, что слышал эту историю тысячу раз, рассказанную голосом Дикси над моей больничной кроватью, затем невразумительным английским Рудольфа. Потом мне все очень красочно пересказала Труда, особенно, про мою руку и госпожу Девизо. Я также слышал по радио о процессе над неким синьором Хоганом, застрелившем режиссера Тино в ответ на оскорбление его личности. И еще я читал о случившейся здесь истории в парижском журнале и даже видел свое фото. Правда, узнать ни того, ни другого не мог — ни истории, ни себя! — Майкл положил на колени жены свою забинтованную руку и Дикси покачивала ее как ребенка.

— И вот наступил торжественный момент: господин Герт прибыл прямо из Лос-Анджелеса, а Соломон Барсак — из Рима, чтобы рассказать нам всю невероятную правду. — Продолжил Майкл. — Прошу вас, друзья, не торопитесь и постарайтесь быть как можно красноречивее. Нам с Дикси доставляет огромное удовольствие чудесная притча о нашем воскрешении.

Алан глубоко вздохнул, сосредотачиваясь, и приступил к рассказу:

— …Конец октября. Я ушел из киномира и с головой погрузился в свой маленький автомобильный бизнес. Невеста бросила меня, великие идеи разбежались. Детишки из местного приюта, куда я регулярно вносил пожертвования, подарили мне ко дню рождения надувную куклу. Нет, не из секс-шопа. Настоящую Красную шапочку!

Звонок Барсака чуть не сбил меня с ног! Пьян, как свинья, подумал я. «Руффино — Сатана! Шеф — преступник! — кричал Сол. — Эта банда жаждет крови. Им требуется два трупа, — два!» Понадобилось минут двадцать, чтобы понять, что за контракт заключила с некой фирмой Дикси и каков замысел финала. «Вот сволочи!» — взвился я. — «На „Оскаров“ тянут, бессмертие в истории кино им понадобилось… Мразь, подонки!» Мы изощрялись с Соломоном в ругательствах, а время не ждало, — я-то сидел в Лос-Анджелесе, а в австрийский Вальдбрунн уже отправился из Рима этот монстр-извращенец Руффино… Но Алан Герт на трюковых съемках собаку съел, как и на «психологии», между прочим. — Он с вызовом посмотрел на Дикси. — Живо все прикинул: возможные мотивировки, длительность диалогов плюс время на развитие действия — то есть на дорогу, сборы команды. И понял: поспею лишь к финалу, а если эти стервецы сработают чисто, подстелю героям «соломку» — ведь снимаются они без дублеров… Сказал Солу: двигай, старик, в поместье, и действуй по их сценарию. Нигде не отклоняйся, чтобы не спугнуть злодеев. Они ведь ради «высокого искусства» на все пойдут. А сам ты вряд ли сумеешь уладить дело. Не проявляй инициативы, но потяни время. Раньше 23.00 чтобы ни души на Башне не было…

— Я не сразу понял из разговора с шефом, что они хотят получить «второй дубль», то есть осуществить провалившуюся идею с самоубийством… Далась им эта Башня! — Сол задумчиво изучал рисунок на скатерти. — Но когда сопоставил факты: срочный выезд операторов, Стервятника, неожиданное «откровение» Зази со мной, то понял — жидовской своей хитрой жопой допер — меня используют в качестве «подсадки», чтобы спровоцировать здесь кровавую бойню. Ни времени, ни идей у меня не было. Не звонить же в полицию — заберут в дурдом, а пока разберутся, будет уже поздно. Я целиком доверился Алу… Да у меня и выбора не было, я лишь тянул и тянул, стараясь выиграть время и предотвратить катастрофу. Но Хоган действовал быстрее. После того, как «стервятник» предъявил Майклу компромат, сюжет развивался по закону цепной реакции… Я лишь успел дать распоряжение дворецкому тайком пропустить машину с помощниками Ала. Пришлось поклясться на иконе Божьей Матери, что действую в интересах хозяев. Не знаю, почему старик поверил мне…

— Вот уж действительно, была нервотрепка! — Спохватился Ал. — Все в этот день опаздывало — самолеты, поезда, часы… Когда я с тремя каскадерами из моей бывшей группы и с нашей страховочной сеткой подрулил к поместью, пробило одиннадцать часов!.. Боже! Я, кажется, набил морду придирчивому охраннику и еще приложил одного крепенького паренька, дежурившего с камерой прямо под Башней. А на Башне! Красота-то какая! Стоят двое в обнимку и ни за что не держатся — только друг за дружку. А сзади поднимается огромная луна, окутывая парочку бледным, загадочным сиянием… Ну прямо сцена на кладбище из «Жизели»… Только еще хуже

У парня в руке что-то зажато, — пригляделся — скрипка! Отлично, думаю, может, еще играть будет. Ан нет: никаких музицирований. Едва мои ребята сетку растянуть успели — вспорхнули голубки. И камнем — в наш сачок. Только струны взвизгнули…

Дикси сжала ладонями виски и, алебастрово побледнев, откинулась на спинку кресла.

— Прекратите, Герт! Что за изуверские шутки — ты ж не из компании Руфино. — Соломон подскочил к Дикси и протянул ей бокал вина. — Один глоток, детка!

Майкл смотрел прямо перед собой пустыми, остановившимися глазами. Сол встряхнул его за плечи:

— Без паники, господин Артемьев! Здесь в любом парке мальчишки на «тарзанке» с башен прыгают, и еще платят за удовольствие… Вы-то в Пратере тогда здорово порезвились!

Михаил глубоко вздохнул, возвращаясь к реальности, и улыбнулся:

— На пратерских аттракционах было очень страшно… Я словно несся в пропасть, очертя голову, боясь не дотянуться, не догнать Дикси… А на Башне — блаженно… Теперь я знаю: нет выше радости, чем радость прощения. — Он наклонился к жене, коснувшись ее щеки губами.

— Никогда не забуду тот поцелуй наверху, на последней точке… Ни пленка, ни холст, ни слова не способны передать это. Они бессильны уловить запредельное. В том, что случилось там, на башне, в том, что произошло с нашими судьбами, с жизнью каждого из нас — есть замысел высшего Режиссера. Я не устаю благодарить Творца за великую щедрость… — Смутившись, Дикси умолкла.

— Милая, это говорит твоя душа! В нее-то и хотели влезть «фирмачи». Они задумали вывернуть потроха наизнанку, препарировать душу и заснять, как этот механизм работает! Только не дарованными им средствами — не «великой силой искусства», нет! Скальпелем патологоанатома. Мерзавцы! — Сол в сердцах саданул кулаком по столу. Задребезжало серебро, всплеснулись в бокалах винные бури. — Они промахнулись… Мне удалось проникнуть в тайники «фирмы» и уничтожить их проклятый архив. Пусть теперь охотятся на старика Соломона — не очень-то перспективное занятие. В художественном смысле! — Он хрипло, невесело засмеялся.

— И кто тебя просил?! — возмутился Ал. — Архив мог стать неопровержимой уликой в судебном процессе. Теперь Руффино, отделавшись от Шефа, постарается выйти из воды чистеньким… Ничего, скоро этот хамелеон проглотит свой язык! — Ал победно сверкнул глазами. — Немедля запускаю новый фильм. «Полет над лунным садом». Дикси в главной роли. Господин Артемьев — консультант. Ты, Сол — действующее лицо и оператор. Симбиоз документа, психологического разбирательства и трагедии. Да и финал у меня снят — натуральный, без дублеров! Это же настоящая «пуля»… Ну, конечно, без страховочной сетки…

— Ал… Я, наверно, не поняла? Ты хочешь подхватить идею «фирмы», досняв их «сценарий»?!. Ты и вправду полагаешь, что смерть и любовь неразлучны? — Дикси недоуменно озиралась, ища сочувствия у присутствующих.

Майкл обнял ее:

— Он ошибается, девочка. Он просто слишком жизнелюбив, поэтому и заигрывает со смертью. Здоровая полнокровность… это, это… — Эх, жаль, я бы смог сыграть свою мысль. — Майкл с трудом поднял забинтованную руку. — Я хотел сказать, что очень здоровое, биологически полноценное тело подобно скафандру. Оно предохраняет душу от воздействия таких тонких материй, как музыка, сочувствие, милосердие, умиление… Ты сказала, Дикси, что искусство не в силах передать запредельное. Музыка может… Моя погибшая скрипка — могла! Теперь за нее сыграет Саша — сын стал настоящим пианистом!

— Да, да, да! — бурно поддержал Майкла Алан. — Это очень важно — сразу же задать высокий тон! Я плакал, слушая ваши пьесы, и особенно, эти «Прогулки». Что-то открылось для меня… что-то важное… — он в растерянности посмотрел на Дикси. — А знаешь, девочка, ты фантастическим права! Фантастически! — Ал взлохматил жесткие вихры:

— Понял, понял! Я, наконец, все понял! Не «Полет», а именно «Прогулки»! С беспечной радостью и насмешкой над беззубой старухой с косой. Именно так, как написал свою музыку Майкл!

Дикси встала, и подойдя к нему сзади, положила руку на плечи:

— Ты и впрямь «интеллектуальный ковбой», Ал! Просто гениальный малый. — Послушайте. — Поцеловав его в макушку, Дикси обратилась к мужчинам. — В нашем фильме будет звучать музыка Микки. И вообще, все будет, как было: с верным Соломоном, с отважным ковбоем Алом, поспевшим как раз вовремя, и с его спасительной сеткой! Под прощальное баюканье «Прогулок» мы будем мирно качаться в сетке, как в колыбели. Не разжимая объятий… Мы назовем наш фильм «Сладкий роман». Ведь этого больше всего боялась «фирма»?

— Браво, детка! Хеппи энд необходим этому миру как солнце после полярной ночи… Миру детей, запуганных темнотой, финальной неизбежной тьмой… — Ал задумался. — Как это мудрейший шеф Сола и «тонкач» Руфино упустили такую простую вещь: люди рождаются для радости! А все остальное — от сатаны!

— Изощрившиеся в смаковании человеческих пороков, эти люди не знали, что формула Высокой любви проста. Грация, Фантазия, Героизм, Искусство — плюс — Комедия! Они спутали одну составляющую, подменив смех смертью. — Ища поддержки, Майкл обнял жену здоровой рукой.

— Вы думаете, это должна быть комедия, Майкл? — удивленно поднял брови Ал.

— О, нет! Снимайте правдиво, и если вам не помешает соблазн украшательства, смех все равно будет! Достаточно посмотреть на меня, Сола, да и на всю эту историю серьезно!

— Ну, что же, например, Микки, комичного в такой сцене, которая, я знаю это — обязательно случится… — Под взглядами присутствующих Дикси подошла к балконной двери и, распахнув ее во всю ширь, представила открывшуюся панораму.

Едва пробуждающийся для новой жизни парк спускался к реке. Садящееся за холмы солнце любовно покрывало позолотой вечерний, разомлевший перед сном мир.

— Не позже, думаю, чем через месяц, вон там, на полянке у подножия Белой башки будет бегать малышка с жесткими черными кудряшками и синими, как васильки, глазами…

Все переглянулись, опасаясь за состояние Дикси, все еще тяжело переживающей потерю такого желанного ребенка.

— Не надо об этом, детка… — Майкл осторожно обнял жену.

— Я не свихнулась и теперь уже никогда не свихнусь. Если, конечно, не считать «безумия счастья», которым мы с Микки заболели уже давно. — Дикси достала из ящика секретера цветное фото и протянула его мужу.

Изучив изображение, Майкл блаженно закрыл глаза:

— Я невероятно счастливый Барон! И теперь точно знаю: Белая башня победила Черную карму!

Фото пошло по кругу, вызывая непроизвольные улыбки: темнокожая малышка лет четырех смотрела на мир широко распахнутыми голубыми глазами.

— А вот что пишет моя Лола: «Девочка, мы с Джеком приедем в мае и думаю, загостим надолго. Я всегда мечтала нянчить твоего ребенка. В больнице, где я работаю сиделкой, мне отдали эту сиротку. Конечно, пришлось повоевать, да и вам с бароном еще предстоит бумажная волокита… Но все это не труднее, чем вырастить хорошего человека. Мишель подобрали полуживую в подвале, где ее бросила запертой алкоголичка-мать. Теперь она почти здоровенькая и очень ждет путешествия домой…»

— Вот видите сами, Микки так похожа на своих родителей… — Дикси прижалась к Майклу. На секунду мелькнула мысль — а что подумал бы Эрик, обзаведясь темнокожей внучкой? Но сомнение тут же развеялось: дед обожал бы эту девчушку! Потому что у людей все должно быть по-людски. А значит — с любовью.

— Уфф! Шикарная история с этой малышкой! Только, надеюсь, она произойдет уже во второй серии нашего фильма. — Соломон налил себе вина. — Где-то я согласен с Шефом — не стоит слишком увлекаться сладостями.

— Я рассчитываю на то, что мы проведем съемки в хорошем темпе, поддержал его Герт, а во время фестивального просмотра нашего фильма или на церемонии вручения «Оскаров» мне удастся завоевать сердце какой-нибудь Изабель Аджани или, еще лучше, русской актрисы, которую «дублировала» в моем фильме Дикси.

— Я уж постараюсь вписаться в хэппи-энд и непременно заполучить русскую подружку, не затягивая удовольствия. Пора, наконец, реализовать идею законного брака — Ал подмигнул Солу. — Не грусти, старина, Башня позаботилась и о тебе. Сдается мне, совсем скоро сюда заявится милейшая гостья. Говорят, бывшая супруга Артемьева совсем не дурна, а Не обижайся, я хоть и пошляк, а ворожу не хуже этой слепой индуски. Вон какой убойный сценарий подарило мне провидение. Можно сказать, идея и герои прост свалились мне на голову.?

Алан огляделся, ища глазами хозяев, и крякнул от удовольствия: прекрасный кадр! И как здорово монтируется с финальным!

У балконного парапета тесно прижавшись стояли двое. Ветер спутал их волосы, руки сплелись. Словно ладони в мольбе, прижались друг к другу тела… Единое существо, слившиеся для совершенной гармонии половинки. Как тогда, на Башне. Только вокруг — ликует весенний свет, а в забинтованной, отяжелевшей руке маэстро нет скрипки. Той, легкой и мудрой, что лучше всех могла бы рассказать об этом.

P. S. Дикси Девизо-Артемьева.

Скоро Рождество. Посапывает сладко спящая дочка. На прибывшей из леса елке мерцает серебристая пыль. В тишине, словно хрустальные мотыльки, порхают звуки клавесина…

Исповеди и признания, спрятанные в этой тетрадке, кажутся мне теперь глупым и не слишком удачным художеством. Но три цветка на обложке взывают о милости. Я не бросаю тетрадь в камин. Я смотрю на спину играющего Майкла, на его чуть покачивающийся в такт колыбельной затылок, и не могу поверить, что весь этот необъятный покой, всю заключенную в звуках вечную нежность, прощение и любовь дарит лишь одна его рука — рука моего Микки.

Вальдбрунн

23 декабря 1995 г.

Content

Бояджиева Людмила Григорьевна Семь цветов страсти

Семь цветов страсти Сладкий роман

Пролог

Часть первая Досье героини

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Часть вторая Записки мадемуазель Д. Д

Как я воскресла

Спешите наслаждаться, господа!

Завидуйте мне, скромные девочки!

Это стоит запомнить

Рискованные приключения

О,Чакки!

Признания и заверения

Я — «баронесса»!

Привет — братишка!

Путь к наследству

Белая башня

Отпустите меня!

Влюбленная травиатта

Гулять так гулять!

Меняем имидж

Подарок Микки

Уходи, Сол!

Часть третья Богатая, прекрасная, нежная…

1

2

Записки Д. Д

Здравствуй, Микки!

Дом Микки

Концерт на кладбище

На даче

Чао, Микки!

3

4

ЗАПИСКИ Д. Д

Бывает и так

МНЕ СТРАШНО!

5

6

Записки Доверчивой Дряни

Раскаяние грешницы

Три апельсина

Такое вот счастье…

Часть четвертая Прогулки над лунным садом

Записки Доверчивой Дряни

Счастливое безумие

Знамя, герб и тысячи поцелуев

Боже, это твоя рука…

Невеста ковбоя

Где ты, Микки?

Прощай, Доверчивая Дрянь…

1

2

3

4

5

6

7

8