Аркадий Сахнин

Эхо войны

Очерк

Ровно за три недели до сороковой годовщины Октября по Кировскому району Курска разнеслась весть: у железнодорожного переезда, близ ворот гипсового завода, кто-то заложил мину и снаряд. Об этом заговорили все сразу, будто новость передавалась не из уст в уста, а откуда-то сверху обрушилась на район.

Вездесущие и всезнающие мальчишки авторитетно утверждали, что найден не один, а десять снарядов, и даже не десять, а пятьдесят три. Перебивая друг друга, они рассказывали, как в сторону завода одна за другой пронеслись зеленые машины военного коменданта Бугаева и полковника Диасамидзе, как вслед за ними промелькнули «Победы» секретаря райкома партии, председателя райисполкома, председателя горсовета.

На дорогах близ завода появились усиленные наряды милиции и комендантский патруль. Всякое движение через переезд было запрещено. К вечеру запретная зона расширилась: уже не разрешали ходить и ездить по одной из прилегающих к заводу улиц.

Руководители района видели, что надо успокоить население, но сделать этого не могли: нависшая опасность далеко превосходила даже фантазию мальчишек.

…В кабинете директора гипсового завода собралось человек пятнадцать. Здесь были партийные и советские работники, военный комендант города подполковник Бугаев, директора нескольких предприятий, прилегающих к заводу. На их тревожные вопросы полковник Диасамидзе отвечал: пока его люди не разведают, что и как спрятано под землей, ничего сказать нельзя. Дав указание о первейших мерах предосторожности, он попросил всех оставить кабинет, который был расположен в двадцати метрах от опасного места.

Остались только полковник, военный комендант и еще два военных специалиста. Они обсудили создавшееся положение, вызвали капитана Горелика, старшего лейтенанта Поротикова и лейтенанта Иващенко. Разведка началась.

Вскоре вырисовался сильно вытянутый эллипс размером в шестьдесят квадратных метров. Мина — это всегда тайна. Как обезвредить мину, знает лишь тот, кто ее ставил. Те, кто снимает, должны раньше разгадать, как она уложена.

Опасаться надо не только заминированного снаряда. Самое страшное то, что его окружает. К нему может быть протянута замаскированная проволочка. Чтобы обезвредить снаряд, надо перерезать ее. Но случается, что именно от этого он и взлетает на воздух. Никто не знает, сколько существует способов минирования. Сколько минеров, столько способов. Впрочем, куда больше. Каждый минер может придумать десятки способов закладки мин и снарядов.

Чтобы обезвредить мину, надо провести исследовательскую работу. Но это работа не в тиши научного кабинета или лаборатории, где главное достигается экспериментами. Здесь эксперименты недопустимы — они смертельны.

Миллиметр за миллиметром офицеры и трое солдат сняли саперными ножами верхний слой грунта на площади в шестьдесят квадратных метров. Пересыпанные землей, точно тюленьи спины из воды, показались десятки снарядов. Определили и глубину их залегания. Теперь картина стала ясной.

В декабре сорок второго года фашистский листок «Курские известия», выходивший в оккупированном городе, напечатал статью «Напрасная тревога», в которой оповестил, что «большевизм окончательно разбит и никогда советская власть в Курск не вернется». Крикливый и самоуверенный тон статьи выдавал подлинную тревогу гитлеровцев перед мощным наступлением Советской Армии. После потери Воронежа и Касторного гитлеровское командование намеревалось закрепиться в Курске. Сюда были стянуты крупные силы, подвезено огромное количество боеприпасов. Советские войска разгромили четвертую танковую, восемьдесят вторую пехотную и добили остатки еще четырех дивизий, пришедших из-под Воронежа. Участь Курска была решена. Перед гитлеровцами встал вопрос: что делать со складами боеприпасов, где находилось более миллиона снарядов и пятнадцать тысяч авиационных бомб? Вывезти их уже было поздно. Но и взорвать такое количество боеприпасов в короткий срок не представлялось возможным. Гитлеровцы решили подготовить грандиозной силы взрыв в таком месте, чтобы после их ухода он неминуемо вызвал новую серию взрывов там, где сосредоточены были снаряды. К работе приступили пиротехники, электрики, минеры. Глубокую яму заполнили снарядами, минами.

Восьмого февраля 1943 года Советская Армия освободила Курск. Специальные команды подсчитали трофеи и вывезли куда положено миллион снарядов и пятнадцать тысяч бомб. Но то, что сделали немецкие специалисты, осталось тайной.

С тех пор прошло почти пятнадцать лет. В районе, где намечался взрыв, выросли новые предприятия, десятки корпусов рабочего поселка, сотни домиков индивидуальных застройщиков.

А глубоко под землей так и остались скрытые от глаз боеприпасы, тая в себе огромную разруши-тельную силу. Остались и механизмы, сделанные пиротехниками, электриками, минерами.

Восемьдесят четыре кубометра снарядов и мин словно выгрузили в яму из самосвала. Но так могло показаться только в первую минуту. Бронебойные, фугасные, осколочные, кумулятивные, бетонобойные снаряды и мины были уложены опытной рукой, чтобы никто больше не мог к ним прикоснуться.

Существует инструкция, как хранить снаряды, чтобы они не взорвались. В ней много пунктов. И, словно глядя в инструкцию, их укладывали здесь, делая прямо противоположное тому, что указано в каждом параграфе. 203-миллиметрового калибра глыбы лежали и стояли в самых опасных положениях. Их взрыватели обложены минами. Рядом кумулятивные снаряды, и снова тяжелые болванки. Все это не ровным штабелем, а как пирамида, выложенная из спичек: возьмешь одну — посыплются все. Но это не спички. Фугас двести третьего калибра весит 122 килограмма. Его длина — без малого метр. Как подступиться к такой глыбе? Если стать плотно друг к другу, троим хватит места, чтобы уцепиться за снаряд. На каждого человека придется больше двух с половиной пудов.

Но можно ли поднимать снаряд? Какая гарантия, что снизу к нему не припаяна проволочка? А то, что пирамида заминирована, сомнений ни у кого не вызывало. Что, например, делать с кумулятивным снарядом, или, как его еще называют, бронепрожигающим? Он не дает осколков. Он прожигает броню сильной струей газа. Его тоненькая оболочка почти разложилась. Теперь он может взорваться от «ничего»: если его пригреет солнечными лучами, если легонько толкнуть… Глубокий след оставили на снарядах пятнадцать лет их подземной жизни. Металл изъеден, точно поражен страшной оспой, предохранительные колпачки проржавели и развалились. Проникшая внутрь влага вызвала химическую реакцию. Желтые, белые, зеленые следы окисления расползлись по ржавой стали. Как и на чем держится вся эта смертельная масса, трудно понять.

Время совершило свое дело — снаряды стали неприкасаемы. Оно не задело только взрывчатки. В ней та же страшная разрушительная сила, что и пятнадцать лет назад.

С неумолимой очевидностью и железной логикой само по себе пришло решение: взорвать склад на месте.

И снова собрались партийные и советские работники, директора предприятий, представители железной дороги. Молча выслушали они результаты разведки.

— Тщательная проверка установила ряд признаков чрезвычайной опасности для транспортировки, — говорил военный инженер. — Согласно действующим наставлениям наличие любого из них, хотя бы одного, категорически запрещает нам передвигать боеприпасы и обязывает взорвать их на месте. Зона поражения при взрыве, — закончил он, — около трех километров в диаметре.

Общий вздох, как стон, вырвался из груди людей. Ошеломленные, они еще молчали, когда им было предложено подготовить план эвакуации оборудования и готовой продукции на предприятиях, расположенных в первой, наиболее опасной зоне.

— Мне готовиться нечего, — тяжело поднялся с места директор гипсового завода. — Предприятие будет снесено почти полностью, вместе со строящимся цехом сборного железобетона. А готовой продукции у нас нет. Колхозы трех областей забирают сборные хозяйственные здания, которые мы делаем, как только они выходят из цехов. Вот… судите сами… — И, беспомощно разведя руками, он сел.

— Собственно говоря, и мне нечего готовиться, — сказал главный инженер отделения дороги. — Судя по сообщению, которое мы услышали, в результате взрыва будет разрушен большой участок магистральной линии Москва — Ростов, вся южная горловина станции вместе с устройствами связи, сигнализации и автоблокировки…

Он умолк, как бы собираясь с мыслями, но тут заговорил председатель райсовета Нагорный:

— В названную зону поражения попадают все корпуса нового рабочего городка и примерно семьсот маленьких домов с общим населением около десяти тысяч человек… Да вы что же, шутите? — неожиданно выкрикнул он, неизвестно к кому обращаясь, и резко отодвинул стул.

Один за другим поднимались руководители предприятий, учреждений, начальники строительств. И так же, как было ясно, что снаряды надо взрывать на месте, люди поняли, что на месте их взрывать нельзя.

Расходились молча, хмуро, не глядя друг на друга, каждый занятый своими мыслями. Не спросив разрешения, быстро покинул кабинет и капитан Горелик. Ушли все. Только один полковник Диасамидзе, Герой Советского Союза, депутат горсовета, остался сидеть, грузно навалившись на стол. Его одолевало собственное бессилие. Ни совесть, ни закон не давали ему права приказать своим подчиненным разбирать эту груду снарядов. Но что же делать?

Четкий, как команда, голос раздался за спиной:

— Разрешите обратиться, товарищ полковник? Он медленно и тяжело обернулся. Перед ним стояли капитан Горелик, старший лейтенант Поротиков и лейтенант Иващенко.

— Мы просим разрешить нам вывезти снаряды и взорвать их в безопасном месте, — сказал капитан.

В первое мгновение только радость, только чувство гордости за людей, воспитанных великой партией в рядах Советской Армии, охватили полковника.

Но первое радостное чувство сменилось тревогой. Еще несколько минут назад он не имел права послать их на это задание, откуда можно и не вернуться. Сейчас от него требовалось только одно — разрешение. Разрешение рисковать жизнью людей в мирное время! Разрешить, и тогда кончатся бесконечные споры, выход будет найден.

Нет, не легче стало полковнику от просьбы офицеров. Опять те же слова: «Что делать?» — застряли в голове. Он посмотрел на своих офицеров…

Капитан Леонид Горелик… Восемнадцатилетним комсомольцем пришел он добровольно в армию в памятный сорок первый год с третьего курса железнодорожного техникума. Вся его жизнь — в армии.

Около шестидесяти тысяч мин, снарядов и бомб, наших и немецких, обезвредил он вместе со своими подчиненными. Умные, проницательные глаза, высокий лоб… Это зрелый, бывалый командир, член партийного бюро части. На его выдержку и мастерство можно положиться…

Старший лейтенант Георгий Поротиков… У него было пять братьев и пятнадцать сестер. Георгий родился двадцать первым. Он вырос широкоплечим, высоким, атлетического телосложения. Черный разлет густых длинных бровей, мужественное, волевое лицо, тщательно зачесанные волосы.

Когда война окончилась, для него она только началась. Земля Курской, Орловской, Белгородской областей была начинена минами, снарядами, бомбами. Три года извлекал он их. На счету его небольшой группы свыше десяти тысяч этих ВОПов — взрывоопасных предметов.

Воспитанник комсомола, сейчас он готовится вступить в партию. Верный, надежный человек…

Лейтенант Виктор Иващенко… Ему двадцать три года. На вид можно дать меньше. Наверно, для солидности завел себе маленькие усики. Но это не помогает, потому что они светлые. Светлые волосы, большие-большие голубые глаза. Он подтянут, строен, аккуратен. И во всей его фигуре есть какая-то едва уловимая лихость.

Человек он решительный. Однажды, сняв на колхозном поле более ста противотанковых мин, Иващенко заявил, что на этом участке их больше нет. Но трактористы начали сомневаться в словах юноши и к пахоте не приступали. А время было горячее, и председатель колхоза метался от трактористов к бойцам, не зная, что делать. Тогда Иващенко разозлился, посадил на трактор двух своих бойцов, и они вспахали все поле — восемьдесят семь гектаров.

Так поступает Иващенко при выполнении заданий. Но был случай, когда прорвалась в нем ненужная лихость и после служебных дел. И суровое наказание было… Когда Иващенко объявили приказ, он спокойно заметил: «Ну что ж, наказали за дело, а убиваться не буду. Пусть падают духом те, у кого нет веры в свои силы. Такие за первым взысканием получат еще десять. А я быстро выправлюсь». И это не осталось словами…

После долгой паузы спросил полковник:

— А вы хорошо понимаете, на что идете?

— Так точно, товарищ полковник! — отрапортовал Иващенко. — Мы обо всем подробно говорили. Если потребуется, мы готовы жертвовать жизнью.

Полковник грустно посмотрел на него:

— Этого очень мало, лейтенант!

Но что же еще можно требовать от человека, если он готов отдать свою жизнь?

Полковник снова заговорил, но тон его теперь был какой-то неофициальный, не командирский, мягкий:

— Если вы готовы во имя Родины жертвовать собой, это очень хорошо. Но готовы ли вы жертво-вать другими? Может быть, десятками людей? Ведь если придется делать взрыв на месте, не погибнет ни один человек, вывезут оборудование предприятий, и хотя ущерб будет огромным, все же при данных условиях — минимальным. Если же вы начнете работать и произойдет взрыв… Сами понимаете, что это значит.

…Все же приняли решение: вывозить снаряды.

Началась тщательнейшая и кропотливая подготовка, которую возглавил полковник Сныков.

Оказалось, надо было учесть десятки обстоятельств, решить, уйму проблем.

Капитан Горелик собрал своих людей и подробно рассказал, что предстоит делать.

— Нам нужны шесть человек, — закончил он. — Работа, как видите, связана с большим риском для жизни. Пойдет только тот, кто сам, добровольно изъявит желание.

Первым поднялся комсомолец младший сержант Иван Махалов, русый паренек из-под Воронежа, с круглым, добродушным лицом. Он встал, и вид у него был такой, будто он удивлен поставленным условием. «Раз надо, значит, сделаем, о чем разговор?» — казалось, выражал его взгляд.

Вторым встал комсомолец Дмитрий Маргешвили. А дальше уже ничего нельзя было понять, потому что поднялись все.

Кроме названных двух воинов, отобрали старшину Михаила Тюрина и комсомольцев рядовых Камила Хакимова, Василия Голубенко, Гурама Урушадзе. В эту же группу вошли водитель бронетранспортера Николай Солодовников и связист лейтенант Анатолий Селиванов.

Одиннадцать советских воинов шести национальностей из шести советских республик, воспитанные партией и комсомолом, спаянные солдатской дружбой и дисциплиной, единые в стремлении выполнить долг перед Родиной, верили друг в друга, могли смело положиться друг на друга.

На следующее утро старшина Тюрин поднял группу в пять тридцать. Вся казарма спала. Только этим и отличался сегодняшний подъем от остальных. Так же, как всегда, тщательно заправили койки, так же быстро умывались и ели ту же нехитрую солдатскую пищу — и все же что-то особенное было в начавшемся дне.

Построились во дворе, на краю огромного учебного плаца. Хмуро. Туманно. Зябко. Капитан сказал последние напутственные слова. Он еще раз напомнил об осторожности. Он говорил о воинском долге, о присяге, о боевых традициях части.

Капитан не отличался красноречием, и все, что он сейчас сказал, Иван Махалов слышал не один раз. Но, странное дело, сегодня эти знакомые слова приобрели какой-то особый смысл.

Если разобраться, то Иван был не очень доволен своей боевой судьбой: учеба, строевая, караульная служба, а если нет провинившихся, то и очередные наряды на кухне. Сиди и чисти картошку! И, будто растравляя его душу, как нарочно, одна за другой шли беседы о боях, проведенных частью, куда он пришел служить.

Здесь, на плацу, где стоял теперь Иван Махалов, он принимал присягу под боевым, простреленным знаменем. За два года службы он стал мастером своего дела. Во всей обстановке плаца, такой знакомой и привычной, было сегодня что-то новое, неизведанное.

Когда прибыли в город, туман уже рассеялся. Стоял хороший осенний день. Чем ближе подъезжали к Кировскому району, тем больше попадалось встречного транспорта и пешеходов. Только один бронетранспортер двигался в направлении к станции. Километра за два до предстоящего места работы машина уже с трудом пробиралась сквозь густую толпу. Трамваи и автобусы были переполнены. Десять тысяч жителей покидали свои дома. Свертки, сумочки, корзинки, чемоданчики, а у некоторых даже узлы… Но большинство идет с пустыми руками. Люди идут спокойно, без паники, с шутками, глубоко веря, что все окончится благополучно.

Ползет бронированная машина, и люди останавливаются, с интересом и уважением смотрят на солдат, машут руками, что-то кричат. Иван думает: надо бы в ответ помахать рукой, смотрит на своих товарищей, но лица у них серьезные, строгие, ответственные. Иван только сейчас обращает внимание на то, что и сам он сидит, словно аршин проглотил. Нет, это не специально он так напыжился. Такое у него состояние, будто только сейчас почувствовал всю страшную ответственность, какая на него ложится.

Медленно движется бронетранспортер. Его догоняют несколько грузовиков с милицией и солдатами. Это оцепление. Пятьсот шестьдесят человек с красными флажками, растянувшись на двадцать пять километров, оградят опасную зону во время работы. Пожарные и санитарные фургоны идут на свои посты.

В этот час особенно людно в кабинете председателя райсовета Нагорного.

— Из дома шестнадцать по Железнодорожной ушли все.

— Дом три по Куйбышевской готов!

— Улица Герцена закончена полностью!

Это ответственные за дома, кварталы, улицы докладывают, что население покинуло свои жилища. И вот уже весь район оцепления опустел. Только одна машина подполковника Бугаева и начальника милиции объезжает затихшие улицы.

В конторе путейцев расположился штаб Сныкова. Здесь же партийные и советские работники, директора остановившихся предприятий. И так непривычно выглядит здесь радист с походной рацией.

— «Резец один»! «Резец два»! «Резец три»! — раздается в эфире. — Я «Резец». Готовы ли приступить к работе? Прием.

— Докладывает лейтенант Иващенко. К приемке снарядов готовы.

— Говорит заместитель начальника станции Химичев. Паровозы и вагоны из южного парка угнаны. Поездов на подходе нет.

— Докладывает капитан Горелик! Все на местах. Транспортер в укрытии, прицеп подготовлен к погрузке. Разрешите приступать к работе! Прием.

— Приступайте.

Взвились в воздух три красные ракеты. Тревожно завыла сирена.

Работа началась. Тончайшая, ювелирная работа над огромной массой земли, над глыбами стали, чугуна, меди, над тоннами взрывчатки, сотнями оголенных взрывателей.

Сейчас самый страшный враг — земля. Ведь снят только самый верхний слой. Она под снарядами, она спрессована и зажата между ними, она налипла на взрыватели, и неизвестно, что в ней спрятано. Надо очистить землю, не касаясь металла, надо нащупать, что скрыто внутри нее. У каждого своя граница, четко обозначенная полость, которую предстоит вскрывать. Едва ли хирург, производя сложную операцию, работает столь трепетно, с таким напряжением воли, нервов, всех своих сил, как пришлось действовать сейчас воинам. Работали молча, сосредоточенно. И вот уже снята, очищена, сдута каждая крошка земли со всего эллипса площадью в шестьдесят квадратных метров. Сразу стало видно, какой снаряд брать первым.

Возле 203-миллиметрового фугаса лицом к нему становятся Иван Махалов, Дмитрий Маргешвили, Камил Хакимов.

— Приготовиться!.. Взяться!.. Приподнять! — звучит команда.

Такой тяжелый груз хорошо бы взять рывком. Но это категорически запрещено. Его надо не ото-рвать, а отделить от земли, как отделяют тампон от раны. И приподнять приказано только на один сантиметр.

Лежа на земле, капитан и старший лейтенант с противоположных сторон смотрят, не тянется ли к снаряду проволока. Они очищают землю снизу.

— Поднять! — раздается новая команда. Медленно разгибаются спины.

Обычно, если человек несет тяжелый груз, он идет рывками. Каждый шаг — рывок. Но здесь рывков не должно быть. И три солдата, три спортсмена-разрядника, тесно прижавшись друг к другу, движутся как один механизм. Нельзя качнуться, нельзя оступиться, нельзя перехватить руку. Плывет снаряд весом более семи с половиной пудов. Его шероховатое, с острыми выступами, изъеденное ржавчиной тело впивается в ладони. Это хорошо. Он может содрать кожу, но не выскользнет.

К огромному с открытым бортом прицепу, на одну треть заполненному песком, ведет помост. Медленно плывет над ним снаряд. И вот уже все трое ступили на прицеп. Ноги вязнут в песке. Впереди для ноши в песке приготовлена выемка — «постель». Снаряд опускают туда бережно, будто кладут в постель грудного ребенка.

Теперь надо идти за вторым. Но на поверхности нет ни одного снаряда, который можно было бы поднять, не задев соседние. Начинается более сложная и. опасная работа. С предельной осторожностью приподнимают немного с одной стороны тяжелый снаряд и освобождают легкий. Работа только началась, а на лбу людей уже первые капельки пота.

Шестнадцать снарядов откопали, перенесли и уложили. После такой тяжелой работы руки немного дрожат.

А вот теперь надо снова очищать землю. Надо, чтобы руки не дрожали. И уже не за рукоятки, а за лезвия саперных ножей берутся люди. Берутся так, чтобы жало выступало между пальцами, как безопасная бритва из станочка. И вдруг высоко над головой вспыхивает огромная красная лампа. В ту же секунду сильный и резкий звонок, как на железнодорожном переезде, оглашает все вокруг. Это сигнал о том, что идет пассажирский поезд. И в подтверждение голос в эфире:

— «Резец»! «Резец»! Я «Резец три». В поле зрения поезд Москва — Тбилиси. Прекратите работу.

— А-а, черт его несет! — в сердцах бормочет капитан.

— Это за мной подали, — тихо говорит Маргешвили, обращаясь к Махалову. — Мне в Тбилиси пора. — Но шутку слышат все, и все улыбаются.

Спустя несколько минут лампа погасла, умолк звонок. Химичев сообщил по рации, что можно продолжать работу. Капитана вызвали к аппарату, и он пошел в укрытие, где находилась рация.

Иван Махалов счищает землю. Сбрил тоненький слой, протянул нож, чтобы снова пройтись по этому же месту, и вдруг резко отдернул руку. На сердце будто растаяла мятная конфета: сердце обдало щемящим холодком. Это был не страх. Страшно, наверное, бывает под пулями. Было жутко. Под слоем земли, которую он собирался снять, будто вздулась тоненькая, как кровеносный сосуд, жилка. Она шла от взрывателя 152-миллиметрового снаряда и исчезала где-то между другими болванками.

— Что случилось? — спросил Поротиков, обратив внимание на застывшего солдата.

Махалов ничего не ответил. Он молча показал рукой на жилку.

— Все в укрытие! — скомандовал старший лейтенант.

Солдаты молча поднялись и пошли.

Поротиков внимательно осмотрел изъеденную временем проволоку. Местами сохранилась изоляция, сгнившая, мягкая, как глина. Местами видны тоненькие, оголенные нити.

Старший лейтенант берет узкий обоюдоострый нож, вернее, что-то среднее между ножом и шилом. Начинается в самом полном смысле слова граверная работа.

Оказалось, что проволока прикреплена к колечку чеки, вставленной во взрыватель. Чека диаметром не больше двух миллиметров. Сделана, видно, из особого сплава. Железная давно бы превратилась в труху. Но и эта проржавела так, что и не поймешь, на чем держится… Будь это новая установка, чеку легко было бы придержать рукой, чтобы не выскочила, и перерезать проволоку. Но сейчас к чеке прикасаться нельзя. Кажется, что она может переломиться от ветра. Тогда, ничем больше не удерживаемая, пружина разожмется, острый стержень ударит в капсюль. Взорвется весь склад.

Запыхавшись, прибежал капитан.

— Да-а, — протянул он, посмотрев на чеку. — А ведь в снаряде такого калибра чеки не бывает. Специально сделали.

Начали искать, куда ведет второй конец шнура. Теперь за шило-нож взялся капитан. Он уже освободил от земли сантиметров сорок проволоки, когда показался второй конец.

Одну за другой капитан переламывает тонкие нити проволоки у взрывателя. Кусачками это делать нельзя. Пальцы чувствительней… Теперь можно звать солдат. А солдаты тем временем сидели, в укрытии и мирно беседовали.

— Да-а, — говорит Маргешвили, — ох, и подбросило бы нас!

— А что, неплохо, — улыбается Махалов, — мы бы в спутников превратились.

Солдаты дружно смеются.

В кузов уложили шестьдесят семь снарядов, сделав для каждого отдельное гнездо. Подогнали и прицепили бронетранспортер, получили по рации разрешение ехать, выпустили красную ракету, и первый рейс начался.

Дорога шла через пять улиц и переулков, а потом выходила в поле. Это была дорога, какие еще можно встретить на иных окраинах городов и в сельском районе. Изрытая, в ухабах, с глубоко продавленной колеей, с объездами и рытвинами.

Специально для рейсов бронетранспортера дорогу спешно исправляли, заравнивали, утрамбовывали. Но разве в короткий срок все исправишь!

Медленно идет бронированная машина. Тихо и пусто вокруг. Не слышно обычного грохота гипсового завода, затихла шпагатная фабрика, не дымят трубы завода передвижных агрегатов, умолкли паровозы и рожки стрелочников.

Машина миновала железнодорожный переезд и выехала на опустевшую улицу. Запертые калитки, закрытые ставни окон, ни одного дымка над домом. Ни собаки, ни кошки. Даже птицы не летают, словно почуяв опасность. Мертвый город.

Николаю Солодовникову не раз приходилось проезжать по этим улицам. Непривычно и пусто вокруг огромного здания школы. Висит замок на тяжелом засове «Гастронома». Опущены жалюзи на павильоне с вывеской «Ремонт обуви». Чуть дальше — детская консультация. Сейчас все закрыто, заперто.

Медленно, точно огромный жук, ползет, переваливаясь, тупорылая машина со смертоносным грузом. Тяжелые бронированные боковые щитки закрыты.

Внимательно смотрят на дорогу водитель и капитан. Впереди выбоина. Чтобы не попасть в нее, надо ехать по самой бровке кювета. Ни одного сантиметра в сторону. Для хорошего шофера протиснуться здесь не так уж трудно. Но ведь сзади прицеп. Он может сползти. Капитан открывает дверцу и низко склоняется на подножке. Теперь ему видны баллоны прицепа. Они проходят точно по колее машины. Но дальше дорога сильно скошена. Теперь капитан уже стоит на подножке, вытянувшись на носках. Он смотрит на снаряды. Кузов наклоняется на одну сторону, и кажется: вот-вот они покатятся.

— Тише! — командует капитан. — Еще тише!

Снова опасное место позади, но надо преодолеть еще немало препятствий. И Солодовников вдруг замечает, что обеими руками крепко вцепился в руль, все тело напряжено. Так ездят новички. «Что же это!» — недоволен собой водитель. Он расслабляет мышцы.

На вершине песчаного карьера стоит лейтенант Иващенко.

Карьер сильно разработан, весь в буграх, ямах, выступах. Спуститься к месту, где будет взрыв, не удастся. Но и далеко от него остановиться нельзя: трудно будет таскать снаряды.

На первой скорости, с включенным передним мостом машина въезжает в карьер. Снаряды сгружают на землю. В это время капитана срочно вызывают к рации. Старший лейтенант Поротиков докладывает, что обнаружена установка на электроминирование двух снарядов.

— До моего возвращения к снарядам не подходить! — командует капитан.

Этот разговор по своей рации слышит полковник Сныков.

— Передайте капитану Горелику, — говорит он, — чтобы без меня установку не трогали. Выезжаю на место.

— А взрывать снаряды можно? — спрашивает Иващенко.

— Можно!

Медленно, со всеми предосторожностями перетаскивают привезенные снаряды в яму.

Иващенко наклонился над последним кумулятивным снарядом и инстинктивно качнулся в сторону. Снаряд издал треск. Будто согнули ржавую полосу железа, будто коснулись друг друга оголенные провода под током.

Схватив горсть мокрого песка, Иващенко аккуратно положил его на оголенное место снаряда. Он понял, что снаряд успел нагреться даже на осеннем солнце и началась реакция. Чтобы прекратить ее, надо охладить снаряд.

Все прячутся в укрытие. Выждав необходимое время лейтенант выходит. Он несет в общую кучу последний снаряд и укладывает шашки так, чтобы взрыв ушел в землю. И вот, наконец, все готово.

Из укрытия выходит лейтенант Селиванов и соединяет короткие провода от шашки с длинным электрическим шнуром, тянущимся к окопу с электрической машинкой. Последний внимательный взгляд на всю местность. Уходят оба лейтенанта.

Машинка похожа на полевой телефон. Так же сбоку торчит маленькая ручка. Несколько быстрых оборотов, и на машинке загорается красная лампочка. Теперь в ней возник ток высокого напряжения. Лейтенант Селиванов нажимает кнопку… Содрогнулась земля. Первая партия снарядов уничтожена.

В то время как лейтенант готовил взрыв, снова шла хирургическая работа над минной установкой, куда более сложной, чем первая. Теперь электрические провода, припаянные к снаряду, обвивали соседние болванки и заканчивались новой пайкой где-то далеко в глубине. И снова сильные, умные, золотые солдатские руки извлекали смертельные провода. И снова грузили стальные глыбы, и снова ползла бронированная машина по опустевшим, немым улицам. Дрожала земля от взрывов. Один, второй, третий, четвертый… Пока не взвился в воздух, точно салют победы, зеленый сноп ракет.

Все!

С огромной скоростью пронеслась на радиоузел машина Нагорного.

— Диктор! Где диктор? — закричал он, вбегая в помещение.

Диктора на месте не оказалось. Нагорный сам бросается к микрофону.

— Граждане! Исполнительный комитет депутатов трудящихся Кировского района извещает, что все работы по вывозке снарядов закончены. С этой минуты в районе возобновляется нормальная жизнь.

Радость переполняла его. Ему хотелось сказать еще что-нибудь, но все уже было сказано, и он растерянно и молча стоял у микрофона.

И вдруг, вспомнив, как это делают дикторы, он медленно произнес:

— Повторя-ю!

И опять умолк, то ли забыв только что сказанное, то ли слова эти показались ему сухими, казенными. И неожиданно для себя он почти выкрикнул:

— Товарищи, дорогие товарищи! Опасность миновала, спокойно идите домой…

В ту минуту, когда произносились последние слова, уже хлынул народ к обессиленным, счастливым солдатам… И понял Иван Махалов, как во время войны встречали люди своих освободителей.

Content

Аркадий Сахнин
Эхо войны