Уинстон Спенсер Черчилль

История Малакандской действующей армии

Эпизод пограничной войны

Предисловие английского издателя[1]

Этот том содержит первые четыре книги, написанные сэром Уинстоном Черчиллем. Их пришлось немного сократить, чтобы уместить их в одном томе, но они, мы надеемся, сохранили всю живость авторского стиля и великолепную логику повествования. Книги расположены в том порядке, в котором они выходили. Все они были написаны в то время, когда сэр Уинстон служил в армии, в основном это свидетельства очевидца о тех событиях, в которых он сам принимал участие.

Первая книга, «История Малакандской действующей армии», была написана в 1897 г. и вышла в 1898 г. С 1911 г. она не переиздавалась и, очевидно, практически исчезла из продажи. Подзаголовок этой книги: «Эпизод пограничной войны» — дает исчерпывающую характеристику ее содержания. Регулярные пограничные войны были типичным явлением в Индии второй половины XIX в. Их целью, как сказано в послании правительства Индии государственному секретарю (№ 49 за 1879 г.), было «предотвратить любой ценой установление в приграничных районах политического влияния любой другой державы». Державами, которых более всего опасались, были Россия и Афганистан. Следствием этих войн было продвижение границ британских владений к границам Афганистана, как показано на карте. «Политика продвижения вперед», как ее называли, имела противников среди либералов, сторонников Гладстоуна, и колебания британской политики, определявшиеся тем, какая из партий в данный момент стояла у власти, отрицательно сказывались на результатах военных экспедиций, которые сперва санкционировались, а затем отзывались. Экспедиция сэра Биндона Блада против племен долины Свата, так живо описанная сэром Уинстоном, была одной из тех, которую успешно довели до конца.

«Война на реке» была впервые издана в двух томах в 1899 г. Она была представлена как «повествование о повторном завоевании Судана», однако ее содержание выходит за пределы этой узкой темы. Это первый большой исторический труд автора, который содержит очерк истории Судана и его народа; описывает упадок страны в период малоэффективного египетского управления, возвышение Махди, с точки зрения сэра Уинстона ставшего отцом арабского национализма, убийство генерала Гордона и тот невероятный фанатичный режим, сопровождавшийся грабежами и походами за рабами, который стал известен под именем «Империи дервишей». Кульминацией этой зловещей и драматической истории является описание повторного завоевания Судана объединенной англо-египетской армией под командованием сирдара, генерала сэра Герберта, впоследствии лорда Китчинера. Книга эта долгое время пользовалась популярностью и много раз переиздавалась. Для последнего исправленного издания, вышедшего в 1933 г., сэр Уинстон написал специальное предисловие, столь характерное для него, что мы включили его в настоящее издание. Оно лучше, чем любой другой комментарий, отражает изменение мировой политической сцены, включая события, имевшие место после 1933 г.

В основе книг «От Лондона до Ледисмита» и «Поход Яна Гамильтона» лежат те письма, которые сэр Уинстон посылал в «Морнинг Пост» будучи военным корреспондентом в дни англо-бурской войны. Обе книги вышли в 1900 г. и в течение последних шестидесяти лет не переиздавались. Книга «От Лондона до Ледисмита» содержит рассказ Черчилля о том, как он попал в плен к бурам, а затем бежал; «Поход Яна Гамильтона» описывает действия, в которых принимала участие армия этого генерала после освобождения Ледисмита. Обе книги проникнуты горячими патриотическими чувствами, порожденными войной в Южной Африке и обостренными неожиданными военными поражениями, враждебным отношением к Англии большинства государств Европы и Америки, а также наличием влиятельных пробурских элементов среди английских радикалов. Разговор между автором и его бурским охранником, приведенный в книге, наглядно демонстрирует точки зрения британца и бура. Весьма поучительно перечитать их в иных условиях, о которых никто из противников в то время не мог и мечтать. В 1900 г. никто не мог предвидеть того блестящего будущего, которое ожидало бывшего лейтенанта кавалерии, только что собравшегося баллотироваться в парламент. Однако ничто из написанного им с тех пор не характерно для него в той степени, как эти ранние, почти забытые, книги.

«Они (пограничные войны) подобны прибою, который отмечает границы наступления волны цивилизации»

Лорд Солсбери, из речи в Гильдхолле, 1892 г.

Предисловие

История, которую я собираюсь рассказать, — это история одной из пограничных войн. По европейским масштабам она незначительна ни по своим результатам, ни по числу тех, кто в ней сражался. Судьбы империй не зависели от ее исхода. Однако рассказ о ней может быть не лишен интереса и способен дать пищу для размышлений. При конфликтах между цивилизованными нациями сталкиваются огромные, многотысячные армии. Во всей этой суматохе, этой всеобщей бойне личность и ее чувства полностью теряются, и только армии есть о чем рассказать. За гарью и пылью мало что увидишь, кроме сплошных разрушений. Но на границе, в ясном утреннем свете, когда склон горы начинает покрываться клубами порохового дыма и каждый гребень сверкает сталью мечей, наблюдатель может увидеть и оценить все степени человеческой храбрости. Он увидит преданность и самопожертвование, холодный расчет и твердую решимость. Он сможет разделить моменты дикого энтузиазма или дикой ярости и смятения. Искусство его командира, качество его войск — вечные основы искусства войны — будут представлены не менее ясно, чем на полях исторических сражений прошлого. Иным будет только масштаб.

Я намереваюсь описать, военные операции Малакандской действующей армии, проследить их политические результаты и дать, насколько возможно, общую картину жизни на индийских нагорьях. Эти страницы помогут сохранить в памяти поступки храбрых и умелых людей. Они смогут пролить свет на великую драму пограничной войны. И я связываю с ними надежду, сколь бы мала она ни была, что они в какой-то мере будут стимулировать тот растущий интерес, который имперская демократия Англии стала проявлять к огромным заморским владениям, собственником которых или попечителем она является.

Глава I

Лагеря Малаканда

Городок Ноушера и его казармы были той базой, откуда проводились все операции Малакандской действующей армии. Он расположен на индийской стороне реки Кабул, в шести часах езды по железной дороге от Равалпинди. В мирное время гарнизон состоит из одного туземного кавалерийского полка, одного британского полка и одного туземного пехотного батальона. От Ноушеры до Малакандского прохода и его лагерей ведет дорога длиной сорок семь миль, которая делится на четыре участка. Обычно там действует превосходная служба тонга, и это расстояние можно преодолеть за шесть часов; однако, когда начинается мобилизация действующей армии, движение по этой дороге туда и обратно становится столь интенсивным, что пони тонги очень скоро доходят до полного истощения, покрываются язвами и едва могут пройти этот путь за девять, десять, а то и двенадцать часов. Выйдя из Ноушеры и переправившись через реку Кабул, путешественник попадает в Мардан, находящийся в пятнадцати милях от города. Это поселение — его здесь называют Мердан — является постоянной стоянкой корпуса проводников. Это тенистое и приятное место, хотя в летние месяцы здесь ужасно жарко.

За Марданом следуют горы, и по мере того, как тонга приближается к ним, их форма и цвет делаются все более отчетливыми. Несколько холмиков и гряд, возвышающихся над равниной, служат преддверием огромного ряда холмов. Переправившись через мелководную речку Джелалу, приток Кабула, попадаешь на следующую станцию. В мирное время она представляет собой только небольшой глинобитный форт, но с приближением войны разрастается, превращаясь в огромный лагерь, окруженный рвами. Остановившись только для того, чтобы сменить пони, продолжаешь путь. Древесная аллея, вдоль которой проходила дорога, исчезает. Вся местность вокруг красно-бурая, безжизненная, выжженная. Впереди поднимается стена холмов, темная и зловещая. Наконец достигаешь Даргая у подножия, там, где начинается проход. Это еще один глинобитный форт, который перед началом боевых действий разрастается в окруженный валами, траншеями и колючей проволокой лагерь. Отсюда можно видеть Малакандский проход — огромную расселину в ряду гор, — и далеко в глубине ущелья различимы становятся очертания форта, который его охраняет.

Охраняемая дорога кончается, и начинается долгий подъем со многими поворотами от Даргая к вершине перевала. Погонщик неустанно нахлестывает несчастных, покрытых язвами, пони. Наконец достигаешь вершины. Вид отсюда стоит того, чтобы остановиться и оглянуться назад. Позади и внизу в жаркой дымке простирается равнина — широкая, плоская, уходящая за размытый горизонт. Тонга сворачивает за угол и попадает в новый мир. Дует прохладный ветерок. Ландшафт со всех сторон дикий и неровный. Насколько хватает глаз, во всех направлениях видны лишь зазубренные пики и вершины.

Малаканд подобен огромной чаше, края которой проломаны многочисленными расселинами и превращены в зазубренные острия. На дне этой чаши находится кратер. Малакандский проход представляет собой самую глубокую из этих расселин, а самая высокая из зазубренных вершин — холм Проводников, у подножия которого стоит форт. Не требуется специальных знаний, чтобы понять, что для защиты этого места необходимо удержать ободок чаши. Но в Малаканде дно этой чаши недостаточно широкое, чтобы разместить там необходимый для обороны гарнизон. Поэтому с военной точки зрения это плохая позиция, которую трудно защищать. В то время, о котором идет речь, южный Малакандский лагерь был весьма неподходящим местом для размещения войск. Он был легко доступен, тесен, и над ним господствовали окружающие его высоты.

Нехватка места в лагере на Котале привела к необходимости создать еще один лагерь на равнине Хара. Он был разбит примерно в двух милях от перевала, и, хотя рядом с ним находилась деревушка Хар, из политических соображений ему было дано имя Северный Малаканд. Позиция этого лагеря была, очевидно, намного сильнее, чем позиция Котала. Хотя он и располагался на пересеченной местности — среди скал и оврагов, он был достаточно просторным, и никакие высоты над лагерем не господствовали. Не было опасности, что гарнизон окажется в нем заперт и не сможет развернуться для атаки, как в лагере на перевале. Стратегического значения он, конечно, не имел, и его просто использовали для размещения войск, которые должны были удерживать Малаканд, поскольку места для них в кратере и в форте на перевале не было.

Сперва думали, что бригада задержится на этом передовом рубеже не более чем на несколько недель. Но проходили месяцы, и лагерь стал приобретать вид постоянного. Офицеры построили себе жилища и столовые. Многие офицеры привезли жен и семьи, и лагерь стал превращаться в настоящий военный городок. Набеги гази не возмущали спокойствия. Револьверы, которые все лица, покидавшие лагерь, должны были иметь при себе в соответствии с предписанием, либо носились незаряженными, либо доверялись туземным конюхам.

После перехода через Малакандский перевал первый поворот направо ведет в долину Свата. Здесь путешественник оказывается между двух гор. Со всех сторон обзор ограничен, взгляд упирается в горы и скалы. Сама долина широкая ровная и плодородная. Посередине протекает быстрая река; По обеим ее берегам широкой полосой тянутся рисовые поля. Другие культуры выращиваются на более сухих участках. Вокруг разбросаны многочисленные деревушки, некоторые из них весьма густонаселенные.

В древности в этом месте была столица одного буддийского царства, которое называлось У-Чан или Удьяна, что значит «парк» — так ее прежние владельцы оценивали эту прелестную долину. Этот «парк», который включал все земли по обоим берегам реки Сват, славился своими лесами, цветами и фруктами. Но хотя долина по-прежнему оставалась прекрасной, леса ее пали жертвой расточительности, а цветы и фрукты выродились из-за невежества жестоких завоевателей, в чьи руки она попала.

Нынешние ее обитатели пользуются дурной славой. Среди патанов распространена поговорка: «Сват — это рай, но сваты — исчадия ада». Много лет на них лежало клеймо трусости, за что приграничные племена их презирали, им не доверяли. Однако их поведение в последних войнах смыло с них хотя бы это пятно.

Сейчас власть в долине Свата принадлежит нескольким мелким племенным вождям, но до 1870 г. она принадлежала одному правителю. Ахунд из Свата был по происхождению коровьим пастухом — должность в Индии весьма почетная. Это занятие и вдохновило будущего правителя. Много лет он сидел на берегу Инда и медитировал. Так он стал святым. Слава о его святости разнеслась по всей стране. Тогда сваты стали убеждать его переселиться к ним и жить в их долине. С исполненной достоинства и дипломатичности неохотой он наконец согласился сменить берега Инда на берега Свата. Несколько лет он жил в зеленой долине, почитаемый ее обитателями. Во время великого мятежа умер Сайд Акбар, король Свата, и святой унаследовал как светскую, так и духовную власть. В 1863 г. он объявил джихад против британцев и возглавил сватов и бунервалов во время кампании в Амбейле. Однако энергичные действия Сиркара, положившего конец этой войне, очевидно, произвели на старика впечатление, поскольку к концу войны он предпочел заключить мир с правительством и получил от него многочисленные знаки уважения.

Перед смертью, в 1870 г., он собрал своих людей и объявил им, что однажды их долина станет полем битвы между русскими и англичанами. Он убеждал их сражаться на нашей стороне, когда придет тот день.

Два его сына уже умерли, но два его внука, оба еще юноши, живут в долине. Они являются владельцами многочисленных поместий Ахунда, разбросанных по всему Свату. Они не имеют почти никакого политического влияния, однако сами они и их собственность пользуются уважением как у туземцев, так и у британцев, в память их деда, который покоится в ореоле святости в Сайду, около Мингаоры.

Из Малаканда видна сигнальная башня Чакдары, стоящая в восьми милях к востоку. Отсюда через долину струится, как лента, широкая, идущая по склону дорога. В семи милях от Котальского лагеря она проходит через перевал Амандара — проем в неровности микрорельефа, выступающей из гряды южных гор. После этого она сворачивает к северу и приводит к переброшенному через реку укрепленному мосту. Я советую читателю обратить внимание на эту дорогу, поскольку она имеет историческое значение. Это не просто дорога, по которой могла продвигаться Малакандская действующая армия, это то, что составляет весь смысл существования этой армии. Без этой дороги не было бы ни Малакандских лагерей, ни сражений, ни Малакандской действующей армии, ни всей этой истории. Это дорога на Читрал.

Здесь, таким образом, встает весь сложный и многогранный вопрос пограничной политики. Мы удерживаем Малакандский проход, чтобы дорога на Читрал была открытой. Мы держим открытой дорогу на Читрал, поскольку мы сохранили за собой Читрал. Мы удерживаем Читрал в соответствии с «политикой продвижения вперед». Таким образом, я в самом начале книги, которая задумывалась как рассказ в основном о военных событиях, сталкиваюсь с этим сложным политическим вопросом, по которому расходятся мнения самых уважаемых экспертов. Но если рассмотрение тех противоречий, которые связаны с удержанием Читрала, можно опустить, то описание средств, которыми оно достигается, здесь необходимо. Ноушера является железнодорожной базой этой дороги. Отсюда мы проследовали по ней до Мардана и через границу. Здесь начинается новый, спорный ее отрезок. Пройдя сперва через территорию нижних ранизаев, она взбирается на Малакандский перевал, спускается в долину за ним и идет оттуда через территорию верхних ранизаев и Нижний Сват к Чакдаре. Там она пересекает реку Сват по хорошему подвесному мосту, который охраняется фортом. Три пролета моста вместе составляют в длину около 1500 футов. Он был сооружен в 1895 г., во время военных операций, примерно за шесть недель и представляет собой весьма примечательный образец искусства военных инженеров. За Сватом дорога проходит через территории хана Дира на север и на восток к Саду — незначительной деревушке в тридцати пяти милях от Малаканда. Это конец первого отрезка дороги, и дальше этого пункта колесный транспорт двигаться не может. Дорога, которая превращается в верблюжью тропу, вьется вдоль левого берега реки Панджкоры до того места, в пяти милях от Дира, где она вновь пересекает реку и выходит на правый берег по еще одному подвесному мосту. Отсюда она идет до места впадения в Сват реки Дир, вдоль которой достигает самого Дира, примерно в пятидесяти милях от Саду. За Диром верблюды ходить не могут, и здесь начинается третий отрезок пути — тропа, пригодная только для мулов, длиной около шестидесяти миль. Дорога от Дира являет собой триумф инженерного искусства. Во многих местах она проходит по деревянным галереям, построенным вдоль склонов огромных крутых утесов. На других участках она невероятными зигзагами огибает горные пики, а кое-где дорога прорублена в толще скалы. В конце этой дороги находится форт Читрал, охраняемый гарнизоном, состоящим из двух батальонов, одной саперной роты и двух горных орудий.

Дорога поддерживалась и охранялась теми племенами, через территории которых она проходила; но в двух основных точках, где она могла быть перекрыта, за ней наблюдали имперские гарнизоны. Малакандский форт контролировал горный проход. Форт Чакдара защищал мост через реку. Все прочее было доверено воинам туземных племен. Племя ранизаев получает от индийского правительства ежегодную субсидию в 30 000 рупий, на которые содержатся двести солдат иррегулярной армии. Они отгоняют мародеров и предотвращают насилия и убийства. Хан Дира, на территорию которого приходятся семьдесят три мили дороги, также получает от правительства субсидию в 60 000 рупий. Он выставляет четыреста солдат иррегулярной армии для охраны дороги. До великого восстания вся эта система работала превосходно. Туземцы, заинтересованные в поддержании дороги, всячески избегали вступать в конфликты с правительством. Старейшины нижних ранизаев, живущих к югу от Малаканда, отобрали оружие у всех своих чересчур рьяных молодых воинов и запретили им нападать на британские войска. Верхних ранизаев заставили присоединиться к Безумному Мулле суеверие и страх, но они пошли на это крайне неохотно. Сваты были охвачены фанатизмом. Хан Дира все это время вел себя лояльно, поскольку целиком зависел от британской поддержки. Неопределенность и неустойчивость их власти всегда заставляла мелких вождей искать дружбы какого-нибудь могущественного государя. В 1876 г. мехтара Читрала, Аммана аль-Мулька, побудили искать поддержки у махараджи Кашмира, нашего вассала, и сделаться его вассалом. В соответствии с общей схемой наступления британское агентство было немедленно учреждено в Гильгите, на границе между Читралом и Кашмиром. Амману аль-Мульку было подарено некоторое количество оружия и боеприпасов, а также назначена ежегодная субсидия в 6000 рупий, которую затем увеличили до 12 000 рупий. Таким образом, британцы оказались заинтересованными в Читрале и в наблюдательном пункте на его границе. В 1881 г. агентство было упразднено, но влияние осталось, и в 1889 г. здесь была создана база с более многочисленным гарнизоном. Тем временем Амман аль-Мульк мирно правил в Читрале, получая свою субсидию. Однако в 1892 г. он умер, оставив многочисленных сыновей — всех одинаково жестоких, амбициозных и неразборчивых в средствах. Один из них, по имени Афзал, взял в свои руки бразды правления и, убив тех своих братьев, которых успел изловить, провозгласил себя мехтаром и потребовал признания его индийским правительством. Он был признан вождем, поскольку казался «человеком мужественным и решительным» и его власть давала надежду на стабильное правление. Его оставшиеся в живых братья бежали в соседние государства.

Низам, старший из них, прибыл в Гильгит и попросил помощи у британцев. Помощи он не получил. Благословение уже досталось другому. Но в ноябре 1892 г. Шере Афзул, брат покойного Аммана, тайно вернулся в Читрал и убил нового мехтара и другого своего племянника. Затем «злой дядюшка» взошел на трон, или на то, что его заменяло. Он, однако, встретил сопротивление. Индийское правительство отказалось признать его. В конце концов Низаму позволили пойти и попытаться вернуть себе законное наследство. «Моральная поддержка» в виде 250 кашмирских стрелков привлекла к нему много сторонников. 1200 человек, которых послал против него Шере Афзул, перешли на его сторону. Дядя-узурпатор бежал в Афганистан, был милостиво принят его правителем и оставлен про запас, как семя будущих беспорядков.

Низам, как он и хотел, сделался мехтаром. Сперва он был беден и не пользовался популярностью. При поддержке правительства он, однако, как-то сумел некоторое время продержаться у власти. Чтобы оказать ему моральную поддержку, к нему был направлен капитан Янгхазбанд с сотней солдат. Гарнизон в Гильгите увеличили на один батальон, а между этим местом и Мастуджем установили несколько постов.

Таким образом имперские войска вошли в Читрал. Положение их вскоре сделалось опасным. От Гильгита их отделяли много миль очень плохой дороги и воинственные туземные племена. Вывести их из Гильгита было трудно и потребовало бы много времени. Однако был возможен и другой путь — дорога к северу от Пешавара через Дир, более короткая и легкая, начинавшаяся от железнодорожной станции на британской территории. На эту-то дорогу и обратило теперь внимание индийское правительство. Если британские войска или агенты будут оставаться в Читрале — иными словами, если продолжать все ту же политику, — следовало открыть эту дорогу. Индийские власти посоветовались с правительством метрополии, которое отказалось поддержать этот проект. Одновременно оно санкционировало временное размещение войск и британского агента в Читрале, в надежде укрепить положение Низама[2].

В этот момент на сцене появился Умра Хан. В докладе гильгитского агентства от 28 апреля 1890 г. об этом вожде, который был ханом Джандола, говорится как о «наиболее важном человеке между Читралом и Пешаваром». К этому могущественному правителю бежал другой сын Аммана, по имени Амир, спасаясь от семейной резни, последовавшей за смертью его отца. Умра Хан взял его под защиту и решил использовать в своих личных целях. В мае 1894 г. этот юноша — ему было около 20 лет — вернулся в Читрал, сделав вид, что он вырвался из рук Умры Хана, и был милостиво принят Низамом, добродетель которого, похоже, постоянно создавала ему различные препятствия на пути. 1 января 1895 г. Амир воспользовался гостеприимством брата, чтобы убить его и главных его советников. Он провозгласил себя мехтаром и попросил признать его. Имперские офицеры, хотя и привыкшие к поворотам пограничной политики, отказались вступать в какие-либо переговоры с таким злодеем до тех пор, пока дело это не будет рассмотрено в Индии.

Но тут Умра Хан вступил в долину Читрала с большим войском, под предлогом поддержки своего дорогого друга и союзника Амира, на деле же — в надежде расширить свои собственные владения. Но Амир, хорошо зная Умру Хана и уже получив свое царство, не пожелал делиться с ним. Произошло сражение, в котором читральцы были разбиты. Поскольку Амир стал для него бесполезен, Умра Хан пригласил «злого дядюшку» вернуться. Шере Афзул согласился. Сделка состоялась. Шере Афзул претендовал на титул мехтара. Умра поддерживал его претензии. В случае противодействия оба угрожали применить силу.

Но имперское правительство отказалось иметь дело с новым претендентом и предупредило Умру Хана, что если он немедленно не покинет территорию Читрала, то будет отвечать за последствия. Ответом была война. Маленькие гарнизоны и рассеянные части британских войск подверглись нападению. Рота 14-го Сикхского полка была изрублена на куски. Форт Читрал, где укрылись остатки британской миссии и их сопровождающие, был осажден. Необходимо было спасти их. Армия в составе почти 16 000 человек пересекла границу, 1 апреля выйдя из Мардана, и двинулась на помощь по самой короткой дороге — через Сват и Дир, по линии современной Читральской стены. Командовать экспедицией было поручено сэру Роберту Лоу. Сэр Биндон Блад был начальником штаба.

И тут неожиданно правительство Индии, сделав удивленные глаза, воздвигло препятствие на том самом пути, которым оно столь долго следовало, ради которого оно сделало столько усилий и потребовало так много жертв от своих подданных. Вероятно для того, чтобы успокоить кабинет либералов, сделав вид, что оно пытается локализовать беспорядки и отказывается от приобретения новых территорий, оно выпустило прокламацию «всем жителям Свата и народу Баджана, которые не присоединились к Умре Хану», в которой было сказано, что индийское правительство «не имеет намерения навсегда занять ту территорию, через которую преступления Умры Хана могут вынудить его провести войска, а также не собирается попирать независимость туземных племен»[3].

Прокламация, однако, не произвела никакого впечатления на туземцев, которые пришли в ярость, увидев солдат, и не обращали внимания на протесты правительства. Они собрались, чтобы воспрепятствовать проходу войск. Двенадцать тысяч туземцев заняли Малакандский проход — это была сильная позиция. Отсюда их выбили 3 апреля, нанеся им большие потери, две передовые бригады армии сэра Роберта Лоу. Дорога на Читрал была открыта. Однако помощь осажденному форту уже подоспела из Гильгита. Умра Хан бежал в Афганистан, а перед правительством Индии встал вопрос о будущей политике.

Вопрос сводился к следующей альтернативе: либо отказаться от всяких попыток «эффективного контроля» над Читралом, либо поставить там достаточный для его защиты гарнизон. Следуя официальному политическому курсу, Совет единодушно решил, что поддержание британского влияния в Читрале является «делом чрезвычайной'важности». В депеше правительству метрополии[4] члены Совета изложили все свои соображения и в то же время заявили, что держать гарнизон в Читрале невозможно, не удерживая дороги из Пешевара, по которой армия двигалась на помощь осажденным.

13 июня кабинет лорда Роузбери дал решительный ответ, что «никаких вооруженных сил или европейских агентов оставлять в Читрале не следует, что Читрал не следует укреплять и что никакой дороги между Пешеваром и Читралом не надо строить». Тем самым британские власти окончательно и бесповоротно отвергли ту политику, которую правительство проводило с 1876 г. Они оставили Читрал вариться в собственном соку. Индийское правительство ответило: «Мы глубоко сожалеем, но покорно принимаем это решение» — и принялось собирать оборванные нити своей политики и плести новую паутину.

Но тут как раз либеральное правительство пало, и кабинет лорда Солсбери пересмотрел это решение. Новому совету министров «казалось, что от политики, столь успешно проводимой несколькими кабинетами подряд, не стоит столь поспешно отказываться, если только проведение ее не сделается очевидно невозможным»[5]. Таким образом, удержание Читрала было санкционировано, а дорога, которую это удержание делало необходимой, построена.

Глава II

Мятеж

Историку, описывающему великие события, всегда бывает трудно проследить те тонкие скрытые процессы, которые во всех обществах предшествуют и готовят почву для яростных мятежей и восстаний. При попытке выявить причины великого мятежа племен в 1897 г. эти трудности усугубляются еще и тем, что ни один европеец не способен проникнуться мотивами или встать на точку зрения азиатов. Однако этот вопрос обойти невозможно, и потому, хотя я и не знаком со всеми деталями, я попытаюсь указать наиболее важные и очевидные причины.

В течение тех двух лет, когда британский флаг развевался над Чакдарой и Малакандом, торговый оборот долины Свата увеличился почти вдвое. Местное население в большинстве своем вполне довольствовалось существующим положением, греясь в лучах всеобщего процветания и наслаждаясь вновь обретенным богатством и комфортом. За эти два года воинские части, сменявшие друг друга в Читрале, не сделали ни единого выстрела, не было украдено ни единого мешка с почтой, ни один посыльный не был убит. Политические чиновники свободно путешествовали среди свирепых горцев, и их часто приглашали для решения таких споров, которые в прошлом разрешались только силой оружия.

Но одно сословие с большим вниманием и неприкрытой враждебностью следило за успехами британского правления. Духовенство, обитавшее на афганской границе, мгновенно оценило все значение дороги на Читрал. И причину его враждебности нетрудно понять. Контакт с цивилизацией подрывает суеверие и доверчивость, от которых зависят власть и влияние муллы. Началась широкая, хотя и тайная агитация. Посланцы ходили от племени к племени. Слухи о войне, священной войне, нашептывались народу исключительно страстному и фанатичному. Использовались могущественные и загадочные средства, сила которых непостижима для рационально мыслящего человека. Туземцам внушали, что грядут удивительные, великие события. Час торжества для их нации и веры близок. Он скоро пробьет. Его надо ждать и быть наготове. Горы становились взрывоопасными, как склад боеприпасов.

Странное стечение обстоятельств способствовало всему этому: победа турков над греками; выход книги Амира о джихаде и принятие им титула халифа; опрометчивая писанина в англо-индийской прессе, подогревавшая интерес к исламу — газетчики как будто сговорились создать шумиху вокруг этой темы.

Момент был благоприятный, нашелся и подходящий человек. Чем Петр Пустынник был для обычных епископов и кардиналов, тем Безумный Мулла стал для рядового духовенства на афганской границе. Безумный энтузиаст, убежденный как в своей божественной миссии, так и в своих чудодейственных силах, он проповедовал «крестовый поход», то есть джихад, против неверных. Фитиль подожгли. Пламя побежало. Взрывная волна разнеслась во все стороны.

Приготовления были обширными и основательными, но они не были замечены казалось бы наблюдательными дипломатическими агентами, которые осуществляли сношения между туземцами и правительством. Среди способных людей, усердно собиравших информацию и следивших за умонастроениями, не нашлось ни одного, кто заметил бы те скрытые силы, которые собирались со всех сторон. Только в начале июля стало ясно, что в Верхнем Свате набирает силу какое-то фанатическое движение. Но даже тогда этим событиям не придали особого значения и недооценили их важность. То, что прибыл Безумный Факир, было известно. Но его могущество оставалась тайной. Впрочем, это продолжалось недолго.

Слухи и сообщения о брожении в Верхнем Свате и среди окружающих его племен, дошедшие до Малаканда, были верно оценены патанскими сипаями, служившими в гарнизоне. В июле несколько офицеров получили от своих людей предупреждения, что надвигаются важные события. Майор Дин, политический агент, с большим беспокойством следил за стремительным ростом фанатического движения. Никто не хотел прослыть паникером, тем более на границе, где всегда существует опасность. Наконец, он решил, что должен сделать официальное сообщение о тревожных знаках. К 23 июля всем офицерам, отвечавшим за различные посты, было приказано принять все меры предосторожности. Но до самого конца каждый сомневался в том, что начнется восстание, а если и начнется, то, как думали многие, это приведет не более чем к стычкам. Туземцы казались дружелюбными и почтительными. Жители долины наслаждались жизнью. Никогда еще перемены не были столь внезапными и непредсказуемыми.

На базарах Индии всегда рассказываются чудесные истории. Любой второстепенный факт преувеличивается и искажается до неузнаваемости. Из него делаются тысячи безумных, нелогичных, фантастических выводов. Эти фантазии вновь пускаются в обращение, уже как достоверные факты. Игра продолжается. Но среди всех этих сплетен и фантазий часто встречается и важная информация. В июле на базаре в Малаканде все чаще стали ходить истории о Безумном Факире. Великий день Ислама был не за горами. Могучий герой восстал, чтобы повести своих приверженцев против неверных. Англичане будут сметены. К новолунию ни одного не останется.

Однажды утром, 16 июля, младшие офицеры и офицеры малакандского гарнизона отправились в Хар, чтобы поиграть в поло. Туда же направился лейтенант Раттрай, выехав из форта Чакдара. Игра была интересной, и туземцы из соседней деревни, собравшись, как обычно, небольшими группами, внимательно за ней следили. Ничто в их поведении не выдавало их мыслей и намерений. Игра закончилась, и офицеры собрались ехать обратно к месту службы.

И вот тогда произошло странное событие. В то время как сайсы собирали коврики и попоны, навьючивали поклажу на пони и бродили по полю после игры, туземцы, которые смотрели за игрой, подошли к ним и посоветовали побыстрее убираться домой, потому что будет драка. Они знали, эти патаны, что затевается. Война фанатизма захлестнула долину. Она могла смести и их. Как человек, который чувствует приближение припадка, они ждали. Но их не особенно волновало, когда именно прибудет Безумный Факир. Они будут сражаться и убьют неверных. Тем временем необходимо было увести подальше их пони. И вот поэтому, отчасти из злонамеренности, отчасти из солидарности, они предупредили местных конюхов, и те, поняв намек, благополучно достигли лагеря.

Позднее, в тот же самый день, майор Дин отрапортовал бригадному генералу Миклджону, который командовал малакандским гарнизоном, что огромная толпа собралась под знаменем Безумного Муллы и что англичан, вероятно, скоро атакуют. Он посоветовал вызвать проводников в подкрепление бригаде. В Мардан тут же была отправлена телеграмма, приказывающая войскам выступать немедленно. В 8:30 лейтенант П. Эллиот-Локхарт, старший офицер в этом полку, получил приказ. В 1:30 пополудни полк выступил.

Выслав проводников, бригадир около семи утра встретился с офицерами, командовавшими различными подразделениями, и проинструктировал их, чтобы они были готовы выступить в любой момент. В это время майор Дин сообщил, что толпа, возглавляемая Безумным Муллой, спускается вниз по долине, и посоветовал удержать Амандарский перевал в четырех милях оттуда. Тогда генерал Миклджон отправил на перевал передовой отряд под командованием лейтенант-полковника Макрая 45-го Сикхского полка, приказав ему выступить в полночь. Остальные силы под командованием бригадира должны были подойти к нему на помощь к трем часам ночи.

Все приготовления были быстро закончены. В 9:45, ровно перед тем, как были перерезаны провода, пришла телеграмма из Чакдары, в которой сообщалось, что большой отряд патанов быстро движется в сторону лагеря. Четверть часа спустя прискакал джемандар туземных войск с известием, что (цитируя депешу дословно), «Факир прошел Хар и движется на Малаканд, и ни туземные войска, ни местное население не оказывают ему сопротивления, а холмы к востоку от лагеря усеяны патанами».

Как только офицеры вернулись после игры в поло, для них нашлось много работы. Требовалось оформить документы на транспорт, рационы и амуницию. Наконец войска были готовы к утреннему выступлению. В 9:30 вечера офицеры сели обедать, все еще в костюмах для поло, которые не было времени сменить. В десять часов они обсуждали перспективу будущего похода и оценивали вероятность близкого столкновения с противником.

Неожиданно ночную тишину прорвал сигнал горна, раздавшийся на смотровой площадке в центре кратера. Все вскочили. Это был сигнал для сбора. На секунду наступила тишина. Офицеры хватали шпаги и спешно застегивали портупеи. Некоторые, думая, что это только предупреждение, сигнал построиться в маршевую колонну, замешкались, чтобы зажечь сигарету. Но тут со всех сторон раздались громкие ружейные выстрелы — звук, который не прекращался затем в течение шести дней и ночей.

Атака на Малаканд и великая пограничная война начались. Грохот выстрелов разносился среди холмов. Одна долина подхватывала эти звуковые волны и передавала их следующей, до тех пор пока весь этот обширный горный район не был охвачен смятением. Телеграфные провода донесли этот грохот до далеких европейских стран. Жители Европы различили в нем нестройные звуки, предвещавшие упадок и развал. Дипломаты казались мудрыми, деловые люди — озабоченными, а дураки — загадочными и всезнающими.

Глава III

Атака на Малаканд

Давно уже признано солдатами всех наций, что отражение энергичной ночной атаки — едва ли не самая трудная задача, которая может быть поставлена перед войсками. Паника, против которой могут устоять лишь немногие храбрецы, в такой ситуации возникает мгновенно. Полки, не дрогнув идущие навстречу едва ли не верной смерти на поле боя, мгновенно пугаются и делаются бесполезными.

Атака на малакандский лагерь действительно привела всех в замешательство. Однако там оказались люди, способные взять контроль над ситуацией. Как только прозвучал сигнал тревоги, лейтенант-полковник Макрай 45-го Сикхского полка побежал к казарменной охране и, собрав семь или восемь человек, послал их под командованием майора Тейлора того же полка вниз по Буддийской дороге, чтобы они попытались задержать наступление противника. Собрав еще около дюжины человек и оставив адъютанта, лейтенанта Браффа, с приказом привести еще людей, Макрай устремился со своим небольшим отрядом вслед за Тейлором по направлению к ущелью, ведущему ко входу в лагерь Котал. С равнины Хара можно добраться до малакандского лагеря по двум дорогам. В одном месте Буддийская дорога, которая расположена выше, проходит через узкую теснину и резко поворачивает. Здесь, если вообще где-либо, противника можно остановить или, по крайней мере, задержать, пока солдаты не встанут под ружье. Нагнав майора Тейлора, полковник Макрай быстро повел отряд, что-то около двадцати человек, вниз по дороге. Это были гонки, от исхода которых зависели жизни сотен людей. Если бы противник успел свернуть за угол, ничто, не смогло бы сдержать его напора, и та горстка людей, которая встала бы у него на пути, была бы изрублена на куски. Сикхи пришли первыми, но они не намного опередили врага. Когда они свернули за угол, они увидели толпы врагов, не меньше тысячи. Вооруженные в основном мечами и кинжалами, туземцы крадучись продвигались вверх по долине, намереваясь внезапно прорваться в лагерь и перебить всех, кто там находился. Вся дорога была заполнена ими. Макрай немедленно открыл огонь. Залп следовал за залпом, пули врезались в густую массу врагов со смертельно близкого расстояния. Затем сикхи стали стрелять вразброс. Это задержало врагов, которые взревели от ярости, встретив такое препятствие. Затем, шаг за шагом, небольшой отряд стал отступать, не прекращая отстреливаться, и занял позицию в расселине примерно в пятидесяти ярдах от поворота. Фланги отряда были защищены слева высокой скалой, справа — камнями и пересеченной местностью, по которой невозможно было двигаться в темноте. Дорога была шириной около пяти ярдов. Как только туземцы выходили из-за угла, они попадали под пули. Это была сильная позиция.

Когда продвижение туземцев было таким образом остановлено, они стали карабкаться на холм слева и бросать сверху камни на тех, кто преградил им путь. Они стреляли также из-за угла, но, поскольку не могли высунуться, не подставив себя под выстрел, почти все их пули ложились правее.

Отряд сикхов был стиснут в расселине, первый ряд стрелял с колена. Почти все получили удары камнями. Майор Тейлор, храбро сражаясь, был смертельно ранен. Было убито несколько сипаев. Полковник Макрай получил удар штыком в шею и был залит кровью. Но он призывал людей поддержать доброе имя «Раттраевых Сикхов» и удерживать позицию до тех пор, пока не подойдет подкрепление или не наступит смерть. Солдаты ответили громким боевым кличем сикхов и бросили вызов врагу.

Отчаянная перестрелка продолжалась около двадцати минут. Наконец появилось подкрепление — лейтенант Брафф и с ним еще тридцать человек. Он успел как раз вовремя. Противник уже обошел полковника Макрая справа, и перебить нескольких оставшихся в живых солдат для него было бы уже дело недолгим. Свежий отряд, поднявшись на склон холма, отбил противника и прикрыл фланг. К тому же и весь полк уже спешил на помощь. Около двух часов ночи туземцы, поняв, что здесь они не добьются успеха, отошли, оставив множество убитых.

Пока все это происходило справа, вспышки осветительных ракет дали знать о том, что северный лагерь также атакован. На Буддийской дороге враг был остановлен, но другая толпа туземцев прорвалась вдоль идущей по склону дороги в центре позиций. При первых выстрелах внутренний караул 24-го Пенджабского пехотного полка выступил вперед, чтобы подкрепить пикеты на дорогах и в прорезанном рекой ущелье. Они подошли как раз в тот момент, когда те стали отступать под напором превосходящих сил противника. Сотни вооруженных мечами разъяренных туземцев ворвались на территорию базара и в караван-сарай — небольшое огороженное место рядом с ним. Окружающие холмы были усеяны снайперами, которые вели непрерывный огонь. Защита левого фланга и центра была вверена 24-му Пенджабскому пехотному полку.

Одна из рот этого полка под командованием лейтенанта Климо бросилась в штыковую атаку через футбольное поле и очистила от врагов базар. Базар был полон туземцев. Солдаты ринулись вперед под громкие крики, со штыками наперевес, врезаясь в разъяренную толпу. Звон мечей, вопли несчастных торговцев и боевой клич гази перекрывали нескончаемый грохот выстрелов. Противник вновь попытался прорваться на территорию базара, но все его атаки отбивались примерно до 10:45. Левый фланг роты оказался теперь неприкрытым, и напор со стороны врага стал таким яростным, что ей пришлось отступить и занять более удобную позицию в тылу. Другая рота удерживала подходы к северному лагерю. Оставшаяся часть полка и 5-я рота, саперы и минеры, оставались в качестве подкрепления, готовые поддержать любой участок линии обороны.

Противник с невероятной силой повел атаку вдоль двух дорог, которые открывали доступ в чашу Малаканда с востока. Справа их продвижение было остановлено блестящим маневром полковника Макрая и благодаря мужеству его людей. Бросившись огромной толпой по левой дороге, туземцы ворвались в самый лагерь, сметая все на своем пути. Защитники, которым не удалось удержать растянутую линию вдоль края чаши, вынуждены были отступить и занять позицию в центре, на ее дне. Эта центральная позиция включала расположение саперов и минеров, интендантскую часть и военно-инженерный парк. Она простреливалась со всех сторон.

В ночной темноте атаки противника стали столь энергичными, что бригадир принял решение вызвать подкрепление, еще сотню солдат, из гарнизона форта. Форт стоял на холме и был неприступен для противника, не имевшего полевых орудий. Лейтенант Роулинз вызвался добровольцем добраться до форта и передать приказ. Он двинулся в сопровождении трех ординарцев. Ему пришлось пробираться по сильно пересеченной местности, занятой врагами. Один человек бросился на него и ударил мечом по запястью, но его подчиненный прикончил нападавшего выстрелом из револьвера. Роулинз благополучно добрался до форта и привел подкрепление, в котором так нуждались.

Все думали, что перед рассветом противник предпримет еще одну, последнюю решительную атаку на огороженную часть лагеря, — афганские туземцы обычно выбирают для нападения именно это время. Но они понесли слишком большие потери и около 3:30 стали уносить своих мертвых и раненых. Огонь, однако, не прекращался до 4:15 утра, когда снайперы отошли на высоты и перестрелка перешла в прицельную стрельбу с дальней дистанции.

Как только в долине стало светать, две роты 24-го полка выступили вперед и очистили базар от грабивших лавки туземцев. Базар был полностью разграблен, все сколько-нибудь ценное уничтожено или унесено. С местным распорядителем произошел странный случай, которому мало кто позавидовал бы. Он оставался там в течение всей ночи, спрятавшись в задней части своей палатки, рискуя попасть под пулю или получить удар мечом. Услышав знакомые голоса, он выбрался из своего укрытия целый и невредимый.

Эвакуация северного лагеря, который не был по-настоящему вовлечен в сражение, шла очень медленно. Солдаты неспешно упаковали свое снаряжение, был затребован транспорт. Такового, впрочем, не оказалось. Все верблюды были в Даргае, по ту сторону гор. Из Котала пришел повторный приказ поторопиться. Никто не хотел оставлять своего имущества, мало надеясь на щедрость родного правительства. К полудню действия противника приобрели угрожающий характер. Огромные толпы туземцев стали приближаться к лагерю, пришлось сделать по ним несколько выстрелов из пушек. Наконец, к четырем часам, пришел еще один приказ немедленно оставить северный лагерь и перебросить войска в Котал. Весь багаж и припасы, которые невозможно было унести, следовало оставить на месте.

Нет сомнения, что концентрация войск была мудрым и оправданным шагом. Гарнизон Котала и южного лагеря был слишком мал, и, что бы ни случилось, войскам лучше всего было держаться вместе, чтобы вместе победить или умереть. Ситуацию осложнило также появление огромного количества туземцев из района Утман Хел, которые скопились на холмах к западу от лагеря и тем самым заставили защитников сильно растянуть линию обороны. Северный лагерь был оставлен как раз вовремя, поскольку противник стал наседать на отходящие колонны, и они добрались до южного лагеря под прикрытием огня 24-го Пенджабского пехотного полка и кавалерии проводников. Они дошли до лагеря в 8:30 утра после ночного марша.

По телеграфу новости о событиях той ночи распространились по всему миру. В Симле правительство Индии оказалось поставленным перед очередной нелегкой проблемой. Посыльные разносили приказы всем офицерам вернуться в свои полки, подкрепления двигались к месту происшествия по всем дорогам. 11-й Бенгальский уланский полк, 38-й Догрский и 35-й Сикхский полк выступили на рассвете. 1-я и 7-я британские горные батареи были направлены туда же. Кавалерия проводников уже прибыла на место. Их пехота под командованием лейтенанта Локхарта прибыла в Котал в 7:30 вечера 27 июля, преодолев, несмотря на страшную жару и пыль, тридцать две мили за семнадцать с половиной часов. Этот замечательный переход нисколько не снизил боеспособности солдат. Офицер, который командовал постом даргаев, рассказывал мне, что они прошли там мимо часовых чуть ли ни в парадном строю, руки по швам, показывая, что марш-бросок в двадцать шесть миль под самым жарким в мире солнцем не способен лишить корпус проводников его обычного лоска.

Подкрепления шли в избытке, так быстро, как только могут двигаться люди. Но до их прибытия гарнизон вынужден был противостоять врагу, полагаясь лишь на собственные силы. С наступлением вечера было замечено, что враги опять приближаются и что количество их постоянно растет. Можно было видеть огромные толпы, двигавшиеся по Чакдарской дороге, холмы были плотно усеяны белыми точками. Все эти туземцы носили белое. Носившие темную одежду воины Амбейлы еще не пришли. Но отблеск пламени из северного лагеря вскоре привлек и их внимание. Наступила ночь, весь этот спектакль казался странным, зловещим, но не лишенным живописности. Яркие знамена всех цветов и форм развевались на окрестных холмах. В лучах заката на горных хребтах вспыхивали клинки мечей. Многочисленные фигуры туземцев сновали туда и сюда, готовилась атака. Беглый огонь, открытый снайперами, добавил соответствующее звуковое сопровождение. В середине, на дне чаши кратера, располагался лагерь. Там готовился ужин, и дым от полевых кухонь поднимался вверх. Солдаты заняли свои позиции, и с наступлением вечера грохот выстрелов перерос в громкий непрекращающийся рев.

Диспозиция вечером 27 июля была следующая.

На правом фланге — полковник Макрай с 45-м Сикхским полком и двумя пушками, при поддержке 100 человек пехоты проводников занимал ту же позицию на Буддийской дороге, что и накануне.

В центре огороженная часть лагеря и идущая по склону дорога защищались 31-м Пенджабским пехотным полком, 5-й ротой королевских саперов и минеров, проводниками и двумя пушками.

Слева стоял 24-й Пенджабский пехотный полк с двумя оставшимися пушками под командованием лейтенанта Климо, удерживавший подходы из оставленного северного лагеря и форта.

Значительная часть этой растянутой линии, занимавшей в основном края кратера, была образована цепью пикетов, отделенных друг от друга и укрепленных каменными брустверами с подпорками сзади. В центре к ней примыкало огражденное стеной расположение саперов и минеров. Базар был оставлен врагу, но караван-сарай, расположенный в ста ярдах впереди основной линии укреплений, удерживался пикетом из двадцати четырех солдат 31-го Пенджабского пехотного полка под командованием субадара Сьеда Ахмед-Шаха. Именно здесь произошла трагедия той ночи.

В восемь часов вечера туземцы предприняли яростную атаку по всей линии фронта. Тут же началась частая непрерывная стрельба. Справа полковника Макрая и его сикхов несколько раз атаковали туземцы, вооруженные мечами, многим из них удалось прорваться в расположение пикета, где они погибли от штыков.

Все атаки, однако, были отбиты. Туземцы понесли огромные потери. Потери среди сикхов были также немалыми. Утром полковник Макрай вышел из-за бруствера и под прикрытием двух своих орудий очистил территорию перед своим участком от вражеских воинов.

Центр опять стал местом ожесточенной борьбы. Туземцы ворвались на территорию базара и со всех сторон атаковали караван-сарай. Этот пост представлял собой укрытие, обнесенное стенами из сырцового кирпича, площадью около пятидесяти квадратных ярдов. В стене имелись амбразуры для стрельбы, но с флангов эта позиция не была защищена. В течение нескольких часов противник не оставлял упорных попыток захватить это место. Тем временем войска в основном лагере вели такой интенсивный огонь, что атака на караван-сарай была едва замечена. В течение шести часов засевший там пикет отбивал все атаки, но отсутствие защиты с флангов позволило противнику подобраться близко к стенам. Туземцы стали пробивать в них дыры и подкапываться под них. Маленький гарнизон метался с места на место, отбивая эти атаки. Но с таким же успехом можно было бы заткнуть сито. Наконец враги бросились туда с нескольких сторон, а навесы в караван-сарае загорелись. Когда все защитники, кроме четырех, были убиты, субадар, сам получивший пулевое ранение, отдал приказ оставить позицию, и оставшиеся в живых бежали по лестнице через заднюю стену, унося с собой раненых. Тела убитых были найдены на следующее утро страшно изуродованными.

Защита этого поста, где солдаты дрались до последнего, должна быть признана настоящим воинским подвигом. Субадар Сьед Ахмед-Шах получил повышение за храбрость, и его героические действия в этой ситуации удостоились отдельного абзаца в официальных донесениях.

Слева 24-й Пенджабский пехотный полк вступил в жаркую схватку, и лейтенант Костелло получил свое первое тяжелое ранение: пуля пробила ему спину и руку. К утру враг опять перешел в наступление. Тогда лейтенант Климо, всегда склонный к смелым и энергичным действиям, вышел из-за бруствера с двумя ротами, чтобы встретить противника. Туземцы удерживали позиции и вели непрерывный огонь из ружей Мартини-Генри. Они также сбрасывали огромные камни на вышедших против них солдат. Люди 24-го полка продолжали наступать, последовательно выбивая противника со всех занимаемых их позиций, и преследовали его на протяжении двух миль. Холм «Дерева висельников», против которого была направлена первая контратака, удерживали примерно 1000 туземцев. По их плотной толпе был открыт прицельный огонь. Противник оставил сорок убитых на том участке, где провел контратаку лейтенант Климо, и было видно, как туземцы уносят множество раненых.

Таким образом, нападение туземцев было вновь отбито гарнизоном Малаканда. Многие из нападавших были убиты и ранены, но теперь все племена в радиусе ста миль спешили принять участие в нападении, и число атакующих постоянно росло. К ним присоединились многочисленные бунервалы. Гарнизон мог отличить их от сватов, людей из Утман Хела, мамундов, саларзаев и прочих по их черным или темно-синим одеяниям. Войска были заняты тем, что ремонтировали укрепления и улучшали укрытия. Туземцы продолжали делать вылазки и непрерывно обстреливали гарнизон с длинной дистанции. К вечеру они снова пошли в атаку, развернув сотни знамен.

Как только стемнело, непрерывная стрельба возобновилась по всему фронту. У противника, очевидно, было много боеприпасов, и туземцы энергично отвечали на огонь наших войск. Справа полковник Макрай по-прежнему продолжал отбивать все атаки. В центре враг вновь и вновь атаковал огороженную часть лагеря. Прорваться туда туземцы не смогли. Однако три офицера и несколько солдат были ранены во время этих атак.

Лейтенант Форд был опасно ранен в плечо. Пуля перебила артерию, и он истекал кровью, когда военный хирург, лейтенант В. Гуго, пришел к нему на помощь. Зажигать свет, находясь под обстрелом, было нельзя, никакого укрытия не было. Они были на дне чаши. Тем не менее хирург зажег спичку, рискуя получить пулю, и обследовал рану. Спичка погасла под визг пуль, взрывавших пыль вокруг, но он успел определить характер повреждения. Офицер уже был в глубоком обмороке из-за потери крови. Врач зажал артерию пальцами, и, поскольку перевязать ее было нечем, в течение трех часов оставался под пулями, удерживая между пальцами жизнь человека.

Утром 29 июля была на короткое время восстановлена сигнальная связь с Чакдарой. Гарнизон сообщил, что он в безопасности, что все атаки отбиты с большими потерями для нападавших, но что запасы пищи и боеприпасов у них подходят к концу. Днем противник опять отступил на равнину чтобы отдохнуть и приготовиться к новой ночной атаке. Наступил Джумарат, день, когда пророк особенно рьяно защищает интересы тех, кто готов умереть за веру. К тому же было полнолуние, а разве великий Факир не провозгласил, что именно в этот час их ждет победа? Мулла объявил, что на этот раз он сам возглавит атакующих. Этой ночью неверные будут уничтожены.

Тем временем солдаты, несмотря на страшную усталость, приводили в порядок укрепления. Базар и караван-сарай были снесены. Деревья перед огражденной частью лагеря были взорваны, чтобы местность перед ней лучше простреливалась. Перед линией укреплений сложили большие костры, чтобы солдатам было легче целиться в нападающих, когда их силуэты вырисовывались на фоне огня. В этих занятиях прошел весь день.

В четыре часа прибыл майор Стюарт Битсон, командир 11-го Бенгальского уланского полка, с передовым отрядом. Он привез некоторое количество боеприпасов, в которых гарнизон так нуждался, поскольку в ночь накануне израсходовал их огромное количество. 35-й Сикхский и 38-й Догрский полки прибыли в Даргай у подножия перевала в тот же вечер. Они шли целый день под палящим солнцем. О том, сколь ужасным был этот переход, можно судить по тому, что в 35-м Сикхском двадцать один человек умер по дороге от солнечного удара. Бригадный генерал Миклджон, уверенный в том, что он сможет продержаться с теми войсками, которые у него были, приказал им сделать привал в Даргае и отдыхать в течение следующего дня.

Ночью последовала атака, но укрепления в центре были значительно улучшены, и туземцы не смогли пересечь расчищенный гласис, который теперь простирался перед огороженным лагерем. Но они решительно атаковали фланги, и повсюду завязались тяжелые бои. В два часа ночи началась массовая атака. Огромные толпы рванулись на приступ по всему фронту и со всех сторон. Слева и справа завязались рукопашные схватки. Полковник Макрай вновь удержал позицию, но многие туземцы сумели подойти так близко, что были убиты выстрелами в упор. Особенно досталось 24-му Пенджабскому полку на левом фланге. Там противник сумел прорваться за бруствер, но в ближнем бою был уничтожен огнем наших войск. В 2:30 был ранен Безумный Мулла, еще один мулла убит, пали несколько сотен туземцев, и атака захлебнулась. Противник понял, что шанс взять Малаканд упущен.

Утром в лагерь вошли 38-й Догрский и 35-й Сикхский полки. Противник продолжал обстреливать укрепления с дальней дистанции, но без всякого толку. Туземцы, очевидно, поняли, что Малаканд слишком хорошо укреплен, и что взять его не удастся. Эта ночь прошла спокойно, и изнуренные солдаты смогли хоть немного поспать. Так завершилась долгая и упорная атака на британский пограничный пост Малаканд. Туземцы, утомленные бойней, произошедшей здесь, решили сконцентрировать все внимание на Чакдаре, которая, как они считали, должна попасть им в руки. Малакандский гарнизон должен был оказать помощь защитникам этого поста.

Глава IV

Снятие осады с Чакдары

В то время как во всех концах света с интересом и вниманием следили за событиями, описанными в предыдущей главе, они стали предметом горячих дебатов в совете генерал-губернатора. Вице-король (лорд Элджин), принадлежал к той партии, которая страстно, честолюбиво и часто неразумно придерживалась политики мира и ограничения британского влияния. Его нежеланию ввязываться в военные предприятия благоприятствовала и сложившаяся в то время экономическая ситуация. Это были самый неподходящий момент для активных действий и самый нерасположенный к подобным действиям человек.

30 июля был официально опубликован следующий приказ: «Генерал-губернатор с согласия своего совета санкционирует посылку армии, отныне называемой Малакандской действующей армией, с целью удержания Малаканда и действий против соседних племен по мере необходимости».

Состав армии был следующий:

1-я бригада. Командир — полковник У. Г. Миклджон в должности бригадного генерала; 1-й Пограничный Королевский Западный Кентский полк; 24-й Пенджабский пехотный полк; 31-й Пенджабский пехотный полк; 45-й (Раттраев) Сикхский полк; секции А и В 1-го британского полевого госпиталя; 38-й туземный полевой госпиталь; секции А и В 50-го туземного полевого госпиталя.

2-я бригада. Командир — бригадный генерал П. Д. Джеффриз; 1-й Пограничный Восточный Кентский полк (Буйволы); 35-й Сикхский полк; 38-й Догрский полк; пехота проводников; секции С и D 1-го британского полевого госпиталя; 37-й туземный полевой госпиталь; секции С и D 50-го туземного полевого госпиталя.

Дивизионные войска: 4-й эскадрон 11-го Бенгальского уланского полка; 1-й эскадрон 10-го Бенгальского уланского полка; 2-й эскадрон кавалерии проводников; 22-й Пенджабский пехотный полк; две роты 21-го Пенджабского пехотного полка; 10-я полевая батарея; шесть орудий 1-й Британской горной батареи; шесть орудий 7-й Британской горной батареи; шесть орудий 8-й Бенгальской горной батареи; 5-я рота Мадрасских саперов и минеров; 3-я рота Бомбейских саперов и минеров; секции А и В 35-го туземного полевого госпиталя.

Линия связи. 34-й туземный полевой госпиталь; секции А и В 1-го туземного полевого госпиталя.

Общая численность этого подразделения составляла 6800 штыков, 700 пик или сабель и 24 орудия. Командование этими силами было поручено сэру Биндону Бладу, которому был присвоен временный чин генерал-майора.

Мне, младшему кавалерийскому офицеру, не пристало давать здесь какую-либо оценку, пусть даже хвалебную, командиру, под началом которого я имел честь служить. Поэтому ограничусь лишь поговоркой, что генерал — это тот тип солдата и администратора, которого порождают нужды империи и чувство ответственности за нее.

Сэр Биндон Блад находился в Агре, когда вечером 28 июля он получил телеграмму от адъютант-генерала Индии, назначившего его командиром Малакандской действующей армии и приказывавшего ему немедленно принять командование. Он тут же отправился в путь и 31 июля официально принял командование над войсками в Ноушере. В Мардане он сделал остановку, чтобы отдать распоряжения относительно дальнейшего продвижения войск. Здесь в три часа ночи он получил телеграмму из штаба армии, в которой сообщалось, что форт Чакдара осажден противником и что он должен поспешить в Малаканд и попытаться спасти его любой ценой. Сэр Биндон Блад выступил немедленно и, несмотря на охватившие эту часть страны беспорядки, прибыл в Малаканд около полудня 1 августа.

Сэр Биндон Блад застал генерала Миклджона за подготовкой соединения, включавшего все рода войск, которое должно было двинуться на помощь форту Чакадара на следующий день. Поскольку опасно было оставлять малакандские позиции без достаточного числа войск, эти силы включали не более 1000 ружей, всю имевшуюся кавалерию и четыре орудия. Сэр Биндон Блад освободил бригадного генерала Миклджона от командования малакандскими позициями и назначил его командиром колонны, идущей на помощь форту. Командующим силами Малаканда был назначен полковник Рейд, получивший инструкции усилить, насколько возможно, пикеты на Замковой скале и приготовиться, со взятыми из них людьми, к очистке высот справа от идущей по склону дороги.

Сэр Биндон Блад приказал генералу Миклджону собрать силы до наступления темноты около центра лагеря, у рощи, известной как «Гретна Грин», переночевать там и быть готовым к выступлению с первыми лучами солнца. В полдень противник, ободренный успехом в утренней стычке с кавалерией, смело приблизился к пикетам, и перестрелка возобновилась. Ночью, между одиннадцатью и двенадцатью часами, она стала такой интенсивной, что солдат в «Гретна Грин» привели в боевую готовность. Однако к утру туземцы отступили. Читатель, вероятно, помнит, что Малакандский лагерь представлял собой огромную чашу с выщербленными, изрезанными расселинами краями. Значительная часть этого края до сих пор находилась в руках противника. Любому войску, которое попыталось бы выйти из чаши, пришлось бы с боем прокладывать себе путь, двигаясь по узким дорогам вдоль расселин, по обеим сторонам которых находились удерживаемые противником высоты. На значительном отрезке этого пути не было возможности развернуться. В этом и заключалась трудность операции, которую предстояло провести генералу. Идущая на выручку форта колонна подвергалась опасности быть остановленной таким же образом, как полковник Макрай остановил первую атаку туземцев на Буддийской дороге.

Глядя на сложный, изрезанный ландшафт этой страны, трудно представить, что среди всех этих многочисленных пиков и вершин одна может иметь большее значение, чем другая. Однако это так. На возвышенности, перед той позицией, которую так хорошо удерживали полковник Макрай и солдаты 45-го Сикхского полка, имелась одна высокая точка. Это был тот ключ, которым можно было открыть ворота и выпустить скучившиеся внутри войска. Потом все поняли, сколь это было очевидно, и удивлялись, почему об этом не подумали раньше. Сэр Биндон Блад избрал эту возвышенность объектом своей первой атаки и направил против нее полковника Голдни и триста солдат, которые должны были двинуться туда по первому сигналу.

Утром 2 августа, в половине четвертого, сэр Биндон Блад проследовал к «Гретна Грин» и увидел, что колонна, сформированная для помощи форту, вся в сборе и готова выступить на рассвете. Все ожидали жаркой схватки. Среди усталых и невыспавшихся людей многие были не уверены в ее благополучном исходе. Но, несмотря на усталость, они были исполнены решимости и готовились к отчаянной борьбе. Командовавший колонной генерал был спокоен и уверен в себе. Он собрал нескольких офицеров, командовавших подразделениями, разъяснил им свой план и пожал им руки. На востоке медленно разгорался рассвет. Была дана команда выступать. Солдаты, в колонне по четыре, двинулись вдоль идущей по склону дороге. В тот же самый момент полковник Голдни, с 250 солдатами 35-го Сикхского и 50-ю — 38-го Догрского полков, начал наступление на вершину, которая с тех пор носит его имя. Они молча двинулись к каменным укрытиям, которые туземцы соорудили на гребне. Он подошел на расстояние ста ярдов, оставаясь незамеченным. Противник, застигнутый врасплох, открыл огонь, неорганизованный и малоэффективный. Сикхи издали боевой клич и рванулись вперед. Враг бежал в беспорядке, оставив семерых убитых. Одного туземца взяли в плен.

Эта высота господствовала над всей идущей по склону дорогой до того места, где она смыкалась с дорогой на северный лагерь. Двигавшаяся по дороге колонна смогла развернуться без потерь и проволочек. Проход был открыт. Враги, совершенно обескураженные и ошеломленные этим маневром, бегали туда и сюда в страшном смятении: как писал в своем рапорте сэр Биндон Блад, «как муравьи в развороченном муравейнике». Наконец они поняли, что произошло, спустились с высот, заняли позицию у Бэдфорд Хилл перед фронтом генерала Миклджона и открыли сильный огонь с близкой дистанции. Но войска уже развернулись и могли воспользоваться своей численностью. Не теряя времени они бросились в штыковую атаку. Передовая рота проводников штурмовала холм с фронта, потеряв двух человек убитыми и шестерых ранеными; другие подразделения атаковали с еще меньшими потерями. Противник в полной панике обратился в бегство, тысячные толпы туземцев пытались укрыться на вершинах справа.

Сэр Биндон Блад со своим штабом поднялся на Замковую скалу чтобы осуществлять общее руководство операцией. С этой позиции было видно все поле боя. Со всех сторон, на всех скалах видны были белые фигурки бегущих туземцев. Путь был открыт, проход форсирован, форт Чакдара спасен. Это был огромный, замечательный успех. Всех охватило ликование. В это время генерал, наблюдавший, как реализуются его замыслы, испытывал, вероятно, самые радостные переживания, которые доступны человеку.

Победа была одержана, осталось воспользоваться ее плодами. Враг теперь вынужден был отступать через равнину. Здесь, наконец, у кавалерии появился шанс. Четыре эскадрона устремились на врага. Уланы 11-го Бенгальского полка, выстроившись в линию поперек долины, стали безжалостно преследовать бегущего противника. Проводники вырвались вперед, чтобы захватить Амандарский проход и освободить Чакдару. Повсюду среди рисовых полей и скал всадники охотились за бегущим врагом. Пощады не просили и не давали. Каждого настигнутого туземца тут же пронзали копьем или рубили саблей. Их тела устилали поля, как темные или белые заплатки на фоне ярко-зеленых рисовых побегов. Это был страшный урок, который никогда не забудут жители Свата и Баджаура.

Пехота тем временем медленно продвигалась вперед. 45-й Сикхский полк штурмовал укрепленную деревушку Буткела около Амандарского прохода, которую противник отчаянно пытался удержать. Лейтенант-полковник Макрай, который был освобожден от должности командира полка с прибытием полковника Сойера, первым ворвался в деревню. В одной только Буткеле восемьдесят туземцев были заколоты штыками. Это была страшная расплата.

Мне не терпится покончить с описанием этой бойни. Зритель, способный равнодушно созерцать кровопролитие на поле боя, должен отвести свой взгляд от ужасов преследования, если только, присоединившись к нему сам, он не отбросит все угрызения совести и не погрязнет окончательно в тех глубоко запрятанных дикарских инстинктах, на которые набросила свой тонкий покров цивилизация.

Известия о спасении Чакдары вся Индия встретила с чувством глубокой благодарности. И в Англии, в палате общин, когда государственный секретарь зачитал телеграмму, мало кто из ее членов не присоединился к приветственным возгласам.

Глава V

Защита Чакдары

Форт Чакдара удерживает переправу через реку Сват — быстрый широкий поток, через который большую часть года нельзя переправиться вброд. Форт построен на скалистом холме, который резко выступает над поверхностью равнины примерно в ста ярдах от подножья гор. На набросках и фотографиях обычно изображен только один выступ с укреплениями на нем, и каждый смотрящий на них бывает поражен живописностью и неприступным видом этой маленькой крепости, не замечая, что пропорции ее искажены и что над ее укреплениями возвышаются мрачные утесы. При ее строительстве принципы использования естественного рельефа местности совершенно не учитывались. Стоя на гребне горы, где расположена сигнальная вышка, можно заглянуть или выстрелить прямо внутрь форта. Любое открытое место просматривается и простреливается, все брустверы видны сверху. Конечно, от противника, не имеющего артиллерии, ее можно защищать до бесконечности, однако то, что все ее внутреннее пространство простреливается, осложняет задачу гарнизона, который, постоянно теряя людей, постепенно ослабнет и будет вынужден капитулировать.

Узкий, шаткий проволочный мост через Сват достигает в длину почти пятисот ярдов. Южный его конец имеет массивную железную дверь с амбразурами, фланкированную двумя каменными башнями, на одной из которых установлен пулемет Максима. У противоположного конца стоит сам форт — холм, укрепленный мощной каменной кладкой, с конюшней, обнесенной стеной с амбразурами и окруженной спутанной колючей проволокой, с сигнальной вышкой и с вынесенным на двести ярдов постом на соседнем утесе.

Гарнизон этого места к началу восстания составляли двадцать соваров из 11-го Бенгальского уланского полка и две усиленные роты 45-го Сикхского полка, всего около двухсот человек, под командованием лейтенанта Г. Б. Раттрая. По мере того как распространялись слухи о грядущем восстании, этот офицер принимал те меры для защиты форта, которые считал необходимыми. 23 июля он получил официальное предупреждение от майора Герберта (восстание племен «возможно, но маловероятно»). С этого момента в крепости принимались все возможные меры предосторожности. 26 июля сипай, который делал зарисовки снаружи, вернулся в форт с известием, что вниз по долине движется большая толпа туземцев и что самого его ограбили, отобрав компас, бинокль и деньги.

Британские офицеры малакандского гарнизона хотя и принимали все меры для защиты своих позиций, не отказались от привычки разъезжать по долине, имея при себе только револьверы. Не отказывали они себе и в развлечениях. Как-то вечером 26 июля лейтенант Раттрай отправился в Хар, чтобы, как обычно, поиграть в поло. Как только игра закончилась, он получил письмо от лейтенанта Уитли, еще одного младшего, офицера чакдарского гарнизона, срочно доставленное двумя соварами, в котором сообщалось, что огромная толпа патанов со знаменами приближается к форту. Он немедленно поскакал обратно, проехав рядом с одним из мест, где скопились туземцы, которые по какой-то причине не обратили на него внимания, и благополучно добрался до форта. Он успел вовремя. Огромные массы людей обступили крепость. Раттрай успел послать телеграмму в Малаканд, сообщив о готовящейся атаке. Немедленно вслед за этим телеграфные провода были перерезаны, и маленький гарнизон встал под ружье.

Один хавильдар туземных войск хана Дира пообещал политическому агенту дать знак, если будут иметь место какие-либо враждебные действия, разведя костер на противоположном холме.

В 10:15 вечера там вспыхнуло пламя. Это был сигнал. Протрубили тревогу. Гарнизон занял свои посты. Какое-то время все было тихо, затем в темноте раздались выстрелы. Стрельба не прекращалась до 2 августа. Вслед за этим показались фигуры туземцев, которые шли на приступ на западную стену форта. Защитники открыли прицельный огонь. Враг продолжал напирать, неся огромные потери. Наконец туземцы были отбиты и отступили.

Следующая атака, направленная на северо-западный угол крепости, сразу последовала за первой и тоже была отбита. В четыре часа утра началась третья атака в районе конюшен. Туземцы наступали очень решительно, неся штурмовые лестницы. Их встретили смертоносным огнем. Они отошли, и первая ночь осады закончилась беспорядочной перестрелкой.

Тем временем, хотя Малаканд тоже был атакован, было решено послать небольшой отряд на помощь защитникам Чакдары. Капитан Райт и сорок соваров из 11-го Бенгальского уланского полка, капитан Бейкер 2-го Бомбейского гренадерского полка и транспортный офицер малакандского гарнизона выступили на рассвете 27 июля по дороге из северного лагеря. Вскоре они попали под обстрел противника, засевшего на окрестных холмах. Враги не решались выйти на равнину, но пользовались теми преимуществами, которые давала им пересеченная местность. Когда отряд дошел до дороги, которая вела к площадке для игры в поло, капитан Райт получил сообщение, что противник стягивает силы в долине. Солдаты ускорили шаг, надеясь внезапно атаковать его. Туземцы, завидев улан, бежали на холмы, ведя постоянный, но, к счастью, не прицельный огонь. Наконец показался Амандарский проход — расселина в длинном горном хребте, который протянулся от южной части долины до быстрого потока, текущего посередине. Поскольку вода в реке в это время поднялась и пересечь ее вброд было невозможно, единственная дорога на Чакдару проходила через хребет или сквозь него. Но проход удерживался врагом.

Капитан Райт к этому времени понял то, чего в Малаканде еще никто не знал: численность туземцев была огромной. Весь путь от Малаканда до Амандары — каждый горный хребет или холм — был увенчан их знаменами. Всюду, где рельеф местности защищал их от кавалерии, они собирались плотными толпами. Кладбища, нуллы и селения кишели вооруженными людьми. Они были всюду.

Далеко за Амандарским проходом можно было видеть отряды туземцев со знаменами, спешивших присоединиться к атаке.

Под огнем туземцев, засевших на кладбище справа от дороги, было проведено короткое совещание. Амандарское ущелье было с обеих сторон захвачено противником. Потеряв человек двенадцать, эскадрон на полном скаку, вероятно, мог бы прорваться через него. Но это означало, что каждый, кто упадет, погибнет страшной смертью, будет изуродован и подвергнут пыткам. Любая попытка подобрать раненых привела бы к полному уничтожению эскадрона. Любая альтернатива была бы предпочтительнее, хотя, если бы не оставалось другого выхода, пришлось бы пойти в прорыв и бросить раненых. Один совар сказал, что есть проход вокруг скалы вдоль берега реки. Капитан Райт выбрал этот путь.

Это был трудный путь. Пройдя примерно через половину отрога, тропа упиралась в крутую белую скалу. Это был проход к тому месту, где туземцы обычно переправлялись через реку на муссаках (надутых шкурах). Но возвращаться назад было уже поздно. Всадники решительно повернули направо и стали продвигаться среди скал к вершине холма, надеясь как-нибудь выбраться. Перебравшись через участок, который трудно было бы преодолеть пешком, они увидели слева расселину, которая, похоже, могла вывести их на равнину по другую сторону горного хребта. В эту расселину устремились сорок коней, всем скопом протискиваясь сквозь теснину, прыгая с камня на камень и словно не хуже всадников понимая, что их жизни зависят от их сообразительности. В этот момент неожиданно появился враг.

Как только туземцы, удерживавшие проход, увидели, что эскадрон поскакал направо к реке, они поняли, что уланы решили предпринять отчаянную попытку прорваться в Чакдару. Туземцы хорошо знали местность и, будучи уверены, что там они перебьют всех, если вовремя успеют, быстро побежали вдоль хребта. Это были гонки. Первые туземцы успели выстрелить во всадников, когда те находились в теснине. Они были так близко, что офицеры отстреливались из револьверов. Но патаны задыхались от бега и стреляли плохо. Были ранены несколько коней, включая коня капитана Райта, однако это благородное животное даже с раздробленной бедренной костью донесло своего всадника до Чакдары.

Благодаря невероятным усилиям и резвости коней, удалось преодолеть эти скалы прежде, чем противник успел сконцентрировать на них свои силы. Но, ко всеобщему смятению, оказалось, что ущелье ведет не в долину, а к еще одному протоку той же реки. Широкий быстрый поток неизвестной глубины предстал перед всадниками. Возвращаться назад, однако, было немыслимо. Они бросились в воду. 11-й Бенгальский полк оснащен, вероятно, лучшими скакунами, чем любое другое туземное кавалерийское подразделение. Его сильные кони ухитрялись держаться против течения. Нескольких из них чуть не снесло. Капитан Райт переправился последним. Все это время уланы находились под обстрелом противника, который подходил все ближе. Наконец они пересекли реку, и эскадрон собрался на островке, покрытом полузатопленными рисовыми полями, где кони увязали по колено. За островом следовало еще одно русло, шириной около пятидесяти ярдов, примерно такое же глубокое, как и первое. Переправившись через этот поток, эскадрон опять оказался на заболоченном участке, на том же берегу, где и противник. Капитан Райт приказал людям спешиться и открыть огонь. Затем он вернулся назад и, вновь въехав в стремнину, спас помощника фельдшера, чей пони, меньший ростом, чем прочие кони, был сбит с ног силой течения. После этого всадники продолжили путь. Эскадрон медленно пробирался через болото. Туземцы, бегущие по краю рисовых полей, вели постоянный огонь, опускаясь на колено, чтобы прицелиться. Медленно продвигаясь вперед, эскадрон добрался до Чакдары, где установленный на башне моста пулемет Максима отогнал туземцев.

Гарнизон форта получил столь необходимое подкрепление. Я дал, может быть, слишком подробное описание этого героического перехода, потому что он доказывает, что мало найдется препятствий, способных остановить храбрых людей и хороших коней. Капитан Райт принял командование над гарнизоном Чакдары, но руководить обороной он поручил лейтенанту Раттраю.

В 11:30, в самое жаркое время дня, туземцы вновь пошли в атаку. Они окружили форт с севера и востока и делали отчаянные попытки прорваться внутрь. Они понесли тяжелые потери от огня защитников, их тела густо усеивали подходы к крепости. Многочисленные гази, обезумевшие от фанатизма, рвались вперед, неся перед собой знамена, и падали, прошитые пулями, у самых стен.

Связаться с Малакандом было теперь почти невозможно. Чтобы послать сигнал гелиографом, оператору пришлось бы подставить себя под пули. Вечером сигнальная вышка была окружена людьми, которые прятались в каменных сунгарах. Они вели непрерывный огонь, так что высовываться наружу, даже на секунду, было опасно.

В середине дня, после отражения большой атаки, охрана сигнальной вышки была увеличена еще на шесть человек. Для них также прислали воду и продовольствие. Эта сложная операция шла под прикрытием огня обоих «максимов» и всех солдат гарнизона, которые не были заняты охраной других постов. До 1 августа вода регулярно посылалась защитникам вышки под таким прикрытием. Кажется удивительным, что туда вообще удавалось доставлять припасы.

Тем временем каждый свободный момент использовался для того, чтобы улучшить укрытия для гарнизона. Капитан Бейкер использовал для этого все подручные средства. Бревна, мешки с песком, камни, наполненные землей ящики наваливались поверх стен. Именно благодаря этим мерам удалось избежать больших потерь.

Весь день 28 июля прошел в непрерывной перестрелке, а в 5:30 вечера противник вновь пошел в атаку. Как и прежде, туземцы сперва двигались парами или тройками, делая короткие перебежки по открытой местности, используя естественные укрытия и каменные сунгары, которые они понастроили вокруг форта под покровом темноты. Некоторые из них находились в двухстах ярдах от стены. Огромным полукругом, охватившим ту сторону форта, которую защищали кавалеристы, подняв не менее двухсот знамен, чьи яркие цвета представляли едва ли не каждое приграничное племя, они бросились прямо на стены. Некоторые из них даже сумели перебраться через спутанную колючую проволоку и были уничтожены у самой стены. Но все их попытки были отбиты гарнизоном, и к полуночи атака прекратилась.

В четверг на рассвете повторилось примерно то же самое. В три часа дня противник вышел из деревни Чакдара, неся штурмовые лестницы и связки травы, чтобы бросать их на колючую проволоку. На этот раз атака была направлена главным образом против сигнальной станции. Это здание представляло собой мощную квадратную каменную башню. Вход в нее расположен в шести футах над землей. По всему ее верху идет галерея махикоалис, нечто вроде узкого балкона с амбразурами в полу, через которые можно вести огонь. Амбразур там достаточно. В четыре часа туземцы стали упорно штурмовать башню. Гарнизон форта поддержал огнем ее защитников. Противник действовал смело и решительно. Под огнем защитников башни туземцы подбежали к ней вплотную и подожгли огромную кучу травы в трех ярдах от дверного прохода. Взметнулось пламя. Раздались яростные вопли довольных туземцев. Но они смолкли, стало ясно, что никакого реального ущерба башне не нанесено. На закате вражеская пуля снесла мушку «максима», и защитники на некоторое время лишились этого мощного оружия. Правда, вскоре им удалось найти ей замену, отвечавшую всем техническим требованиям. К восьми вечера противник устал от борьбы, стрельба стихла, перейдя в вялую перестрелку.

Утром 30 июля огонь не прекращался, но противник, приведенный в уныние понесенными накануне потерями, не атаковал до семи вечера. В семь они подошли и сделали новую попытку. Даже читатель, наверное, уже устал от бесконечного повторения штурмов и отступлений; каково же было гарнизону, который испытал все это на себе? До этого дня, когда солдатам удалось поспать в течение нескольких часов, они девяносто шесть часов подряд непрерывно сражались или наблюдали за противником.

В течение всего времени, пока шла осада, было очень трудно обмениваться сигналами с Малакандом. Если бы не героизм сигнальщиков, эти трудности были бы непреодолимы. Особенно отличился один человек, сипай Прем Сингх, который каждый день, рискуя жизнью, высовывался из бойницы в башне, устанавливал гелиограф и под страшным огнем с близкого расстояния посылал срочные сообщения основным силам. Огромная опасность, сложность обращения с таким тонким прибором, как гелиограф, затраченное на это время, положение, в котором приходилось это делать, — все это вместе является не менее героическим поступком, чем любой другой подвиг, описанный на этих страницах[6]. Рано утром в воскресенье людям, охранявшим сигнальную вышку были посланы запасы воды. Это была последняя вода, которую они получили до 4:30 вечера в понедельник.

Когда началась атака на форт, у противника было примерно полторы тысячи человек. Каждый день число туземцев увеличивалось, и к 1-му и 2 августа достигло примерно двенадцати или четырнадцати тысяч человек. Ситуация стала гораздо более опасной. В пять вечера 3 августа началась новая атака всеми силами на восточную часть форта. Но она была отбита с большими потерями со стороны атакующих при помощи «максимов» и полевых орудий. Перестрелка продолжалась всю ночь, и утром в воскресенье враг появился еще в большем количестве, чем накануне. Теперь туземцы захватили гражданский госпиталь — стоящее в стороне здание, в стенах которого они проделали амбразуры и из них вели беглый огонь. Они также захватили гребень горы, ведущий к сигнальной вышке, перерезав связь с ее защитниками. В тот день эти несчастные люди не получили воды. Стояла сильная жара. Огонь с гребня делал все внутренние коммуникации опасными и затруднительными. Появился враг, вооруженный большим количеством ружей Мартини-Генри и Снайдерса, и открыл огонь. Отряд в башне продолжал посылать сигналы, требуя воды, которую невозможно было доставить. Ситуация становилась критической.

Наконец наступил последний день борьбы. На рассвете противник снова огромной толпой пошел на приступ, как будто решил взять форт любой ценой. Туземцы несли штурмовые лестницы и связки травы. Огонь был очень интенсивный. Несмотря на укрытия, несколько человек из гарнизона были убиты или ранены градом пуль, выпущенных по форту, которые ударяли в стены и отскакивали во всех направлениях.

Неожиданно, когда ситуация уже становилась критической, на Амандарском гребне появилась кавалерия, двигавшаяся на выручку форту. Сильные всадники безжалостно преследовали и рубили всех, кто оказывался у них на пути. Когда они достигли начала моста на противоположном от форта берегу реки, враг дрогнул и побежал. Гарнизон упорно и отчаянно держался на протяжении всей осады. Теперь, когда помощь была близка, лейтенант Раттрай распахнул ворота и с полудюжиной людей атаковал гражданский госпиталь. Капитан Бейкер и лейтенант Уитли последовали за ним с еще несколькими солдатами. Госпиталь был отбит. Занимавшие его туземцы, около тридцати человек, были заколоты штыками. Это было достойное завершение осады.

Глава VI

Ворота Свата

Малакандский проход открывает доступ в долину Свата — длинную и широкую впадину, расходящуюся среди гор к западу и востоку. В шести милях дальше на восток, у Чакдары, долина разветвляется. Одно ответвление тянется на север, к Учу, и, вновь сворачивая к западу, приводит наконец к реке Панджкора и за нее, к великой долине Навагай. По этому ответвлению проходит один из участков дороги на Читрал, и по ней Малакандская действующая армия должна была теперь выступить против мохмандов. Другое ответвление продолжает долину к востоку. В нескольких милях за Чакдарой длинный отрог, отходящий от южных гор, перекрывает долину. Вокруг его основания река прорезала русло. Дорога проходит вдоль длинной, узкой каменной насыпи между рекой и отрогом. Здесь находится Ландакай, или, как в течение многих веков называли его жители племен, «Ворота Свата». За этими воротами лежит Верхний Сват, древняя, прекрасная, загадочная Удьяна.

Жестокие бои при Малаканде и Чакдаре показали, какой мощный союз образовали против британцев горные племена. Самые далекие и уединенные долины, самые глухие деревни вооружили и прислали своих людей для участия в окончательном уничтожении неверных. В рядах противника были хорошо представлены все баджаурские племена. Бунервалы и утманхельцы восстали все до единого человека. Вместо двух или трех тысяч человек, которые, как полагали, способны последовать за Безумным Факиром, собралось, как теперь стало известно, более двенадцати тысяч человек. Учитывая столь серьезную военную и политическую ситуацию, решено было мобилизовать 3-ю резервную бригаду под командованием генерала Дж. Г. Уодхауза.

Сражения предшествующих двух недель оставили значительные и страшные следы на некогда привлекательном ландшафте. Рисовые посевы были истоптаны во всех направлениях. Развалины сожженных деревень смотрелись издали как чернильные пятна.

Во время атак на малакандские позиции погибло около 700 туземцев. Во время осады Чакдары, где открытая местность давала преимущество современному оружию и где имелись пулеметы Максима, было убито более двух тысяч человек. Еще многие пали при освобождении Чакдары и во время преследования бегущих кавалерией. Много дней их тела лежали повсюду. На полях, где созревал урожай, среди развалин деревень, среди скал, лежали разлагающиеся под жарким солнцем тела, наполнявшие долину ужасным запахом. Вокруг них немедленно собрались стаи стервятников, оспаривавших трупы у отвратительных ящериц.

Тем временем наказание, которое понесли жители долины Свата, и их тяжелые потери сломили дух многих, и несколько делегаций явились, чтобы выразить свою покорность. Нижние сваты сдались безоговорочно, и им позволили вернуться в их деревни. Они немедленно воспользовались этим разрешением, и можно было видеть, как они бродят среди разрушенных жилищ и пытаются как-то восполнить ущерб.

Не будет преувеличением сказать, что, вероятно, не менее половины туземцев, которые атаковали Малаканд, думали, что имевшиеся там солдаты — единственные войска, которые были у сиркара. «Убей этих, — говорили они, — и дело сделано». Они не очень понимали, что взбудоражили весь мир, что офицеры спешили за 7000 миль, двигаясь из Англии морем и сушей в индийские горные лагеря, что длинные поезда везли на фронт амуницию и припасы с далеких складов. Они видели только форты и лагеря у малакандского перевала и шаткий мост через реку.

В то время как население Нижнего Свата, брошенное Безумным Муллой и столкнувшееся с двумя бригадами, было полностью усмирено и покорено, жители Верхнего Свата, воодушевленные своим духовенством и чувствуя, как они думали, себя в безопасности за воротами, заняли гораздо более независимую позицию. Они прислали узнать, какие условия предложит правительство, и заявили, что рассмотрят этот вопрос. Их несговорчивость побудила политических чиновников дать рекомендацию ввести в их страну войска, чтобы решительность и могущество сиркара произвели на них впечатление.

Экспедиция в долину Верхнего Свата была, таким образом, санкционирована. Сэр Биндон Блад начал делать приготовления, необходимые для похода. Он сконцентрировал значительные силы в Амандаре ввиду возможного наступления и, как только экспедиция была санкционирована, организовал колонну, боевая мощь которой составляла 3500 ружей и сабель и 18 орудий. Припасов должно было хватить на двенадцать дней, солдаты шли с 80-фунтовой выкладкой, что означает, что они не взяли с собой палатки и еще некоторые предметы.

14 августа сэр Биндон Блад присоединился к этому особому формированию и 16 августа перешел в Тану, в нескольких милях вверх по долине. В то же время он приказал бригадному генералу Уодхаузу послать небольшой отряд по направлению к южным проходам Бунера. Горная легкая пехота, 3-я рота Бомбейских саперов и минеров и один эскадрон 10-го Бенгальского уланского полка выступили из Мардана, где тогда стояла 3-я бригада, по направлению к Рустуму. Этим маневром они создавали угрозу бунервалам и отвлекали их внимание от верхней долины Свата. Ослабив таким образом противника, сэр Биндон Блад отправился форсировать «Ворота Свата».

В 6:30 утра выступила кавалерия и вскоре обнаружила противника у руин какой-то буддийской постройки около деревни Джалала. Произошла стычка. Основные позиции противника были обнаружены. Вдоль хребта отрога Ландакай видна была бахрома знамен, черневших на фоне неба. Под ними сверкали вспышки солнечного света, отраженные сталью туземных мечей. Длинный ряд каменных сунгаров венчал хребет, за ними плотно столпились туземцы. Их было не меньше пяти тысяч.

Не трудно понять, сколь сильна была эта позиция. Слева от наших войск находилась река, которую нельзя было пересечь вброд. Справа поднимались крутые горы. Единственная дорога вверх по долине шла по насыпи между отрогом и рекой. Чтобы двигаться дальше, необходимо было выбить противника с хребта. Сэр Биндон Блад выехал вперед, осмотрел местность и определил диспозицию.

Захват этой позиции атакой с фронта привел бы к большим потерям. Враг хорошо ее укрепил, при наступлении солдаты подставили бы себя под сильный огонь. С другой стороны, стоило лишь захватить хребет — и победа была бы обеспечена. Позиция туземцев была удачной, но лишь до тех пор, пока они ее удерживали. Поражение означало бы для них полную катастрофу. Соображения были следующие: вся территория за отрогом была покрыта полузатопленными рисовыми полями, и при отступлении продвижение противника было бы сильно замедлено. Единственный безопасный путь к отступлению проходил по отрогу и вдоль гряды холмов за ним. Он был как бы продолжением вражеского фронта. С тактической точки зрения, это одна из худших ситуаций, в какую можно было попасть.

Сэр Биндон Блад, который знал, какого рода местность находится за хребтом, сразу понял, как обстоит дело, и разработал подходящий план. Он решил нанести удар слева, таким образом не только опрокинув фланг противника, но и отрезав ему пути к отступлению. Как только его войска захватят тот пункт, где длинный отрог соединяется с основной цепью холмов, все туземцы, которые останутся на хребте, попадут в ловушку. В соответствии с этим планом он отдал следующие приказы.

Королевский Западный Кентский полк должен был прикрывать фронт и отвлекать внимание противника. Остальная пехота, а именно 24-й и 31-й Пенджабские пехотные полки и 45-й Сикхский полк, должны были подняться на холмы справа и предпринять фланговую атаку, поднявшись по склону гребня. Кавалерии следовало быть наготове, чтобы прорваться вперед по насыпи, как только противник будет выбит с хребта, господствующего над ней, и преследовать его на рисовых полях и на равнине за отрогом. Вся наша мощная артиллерия вступала в действие одновременно.

Войска перешли в наступление. Королевский Западный Кентский полк начал сражение, выбив противника из руин буддийской постройки, стоявшей на небольшом отроге впереди основных позиций. 10-я полевая батарея была оставлена в тылу, около деревни Тана, — опасались, что пушки могут застрять на узкой дороге. Они, однако, добрались благополучно, развернулись и в 8:30 открыли огонь по вражеским позициям и по хорошо укрепленному каменному форту, где засело множество туземцев. Несколько минут спустя с того отрога, который был захвачен Королевским Западным Кентским полком, открыла огонь и 7-я горная батарея. Плотный артиллерийский огонь подготовил путь для атаки. Огромные снаряды полевой артиллерии поразили туземцев, которые до того ни разу не видели разрыва 20-фунтового снаряда. Две горные батареи также способствовали их замешательству. Многие обратились в бегство в первые четверть часа бомбардировки. Остальные спрятались на противоположном склоне или за сунгарами.

Тем временем развивалась атака на фланг. Генерал Миклджон и его пехота карабкались по крутому склону холма, постепенно продвигаясь к тому месту, где отрог соединялся с основной грядой. Наконец находившиеся на хребте туземцы поняли, какая опасность им угрожает. Они почувствовали, что им отрезают путь к бегству. Они рассчитывали, что белые солдаты будут пытаться форсировать путь вдоль насыпи, и сконцентрировали значительные резервы у нижней части отрога. Теперь все они поняли, что им грозит опасность оказаться отрезанными. Они оставались как бы на полуострове, а солдаты тем временем уже занимали перешеек. Тогда туземцы устремились вдоль хребта влево, очевидно сперва рассчитывая встретить и отразить атаку с фланга, но затем, когда огонь стал плотнее, — только в надежде отступить. Благодаря той скорости, с которой горцы передвигаются по холмам, многие из них успели бежать прежде, чем атака с фланга перекрыла им путь. Многие, однако, погибли от пуль во время бегства или были уничтожены артиллерийским огнем.

Увидев, что враг бежит, сэр Биндон Блад приказал Королевскому Западному Кентскому полку наступать с фронта на почти опустевший гребень. Британская пехота бросилась вперед, вскарабкалась по крутому склону и захватила несколько каменных сунгаров. С этой позиции пехотинцы установили связь с войсками, проводившими фланговую атаку, и продолжали обстреливать бегущего врага с дальней дистанции.

«Ворота Свата» были форсированы. Войска могли теперь продвигаться вперед вдоль насыпи. Насыпь, однако, была в нескольких местах разрушена противником. Саперы и минеры поспешили вперед, чтобы восстановить ее. Пока они занимались этим, кавалерия в страшном нетерпении ожидала завершения ремонтных работ. Ее шанс отличиться был там, на равнине. Как только дорогу восстановили, чтобы кони могли пройти, кавалеристы устремились вперед, к противоположному концу насыпи.

Здесь имел место случай, который хотя и представил возможность для героического поступка, но привел к неоправданным потерям, и его следовало бы назвать катастрофическим. Когда кавалерия преодолела участок неровной местности, передовые всадники увидели туземцев, быстро бегущих к холмам примерно в миле от них.

Лейтенант-полковник Адамс, выйдя на равнину, сразу понял, что, если бы он смог захватить небольшую рощу рядом с кладбищем, его люди, спешившись, получили бы возможность вести оттуда прицельный огонь по бегущим туземцам. Поэтому он собрал как можно больше людей и с лейтенантом Маклином и лордом Финкаслом, корреспондентом «Таймс», направился к этому месту. Тем временем капитан Пальмер, командовавший передовым эскадроном, и лейтенант Гривз Ланкаширского фузилерского полка, действовавший в качестве военного корреспондента «Таймс оф Индиа», поскакали через рисовые поля вслед за противником. Эскадрон, не поспевавший за ними, растянулся в линию, двигаясь по заболоченной местности.

У подножья холма земля была тверже, и, добравшись туда, два офицера безрассудно бросились в гущу врагов. Подобный боевой дух помог выиграть немало сражений, но стоил Империи слишком многих жизней. Туземцы, которых обошли искусным маневром, но еще не разбили, яростно бросились на преследователей. Всю эту сцену хорошо видели солдаты, стоявшие на гребне. Капитан Пальмер зарубил знаменосца. На него бросился другой человек. Когда капитан занес руку для следующего удара, пуля раздробила ему запястье. Другой пулей был убит его конь. В тот же момент на землю пал лейтенант Гривз, пронзенный пулей. Враги бросились на него и стали рубить его мечами. Пальмер попытался вытащить револьвер. В этот момент два совара выбрались из рисовых полей и с криком устремились к нему на помощь, рубя туземцев налево и направо. Они тоже едва не были изрублены или застрелены. Весь склон холма был усеян врагами. У его подножья лежал раненый офицер. Офицеры были окружены. Увидев это, лейтенант-полковник Адамс и лорд Финкасл с лейтенантом Маклином и двумя или тремя соварами бросились к ним на помощь. Туземцы отхлынули назад и открыли огонь. Конь под лордом Финкаслом был тут же убит, и Финкасл упал на землю. Встав на ноги, он сумел поднять раненого Гривза и положить его поперек седла полковника Адамса, но в этот момент еще одна пуля попала в несчастного офицера, убив его наповал. Полковник Адамс был легко ранен, а лейтенант Маклин получил смертельное ранение, когда они пытались оказать помощь.

Из всех коней уцелели только два. Несмотря на страшный огонь, тело лейтенанта Гривза и двух раненых офицеров удалось вынести и доставить к зарослям у кладбища.

С бегством противника завершились действия при Ландакае. Так за несколько часов и почти без потерь были форсированы «Ворота Свата», которые местные жители считали неприступными.

На следующее утро, 18 августа, армия продолжила путь вверх по долине Верхнего Свата. Туземцы, изрядно напуганные, больше не оказывали сопротивления и просили перемирия.

В то время как войска продвигались вверх по долине, все были поражены видом многочисленных руин древних буддийских зданий. В древности здесь были цветущие города, населенные цивилизованными людьми. Как сообщает Фа Сянь, тогда здесь было 500 сангхарм, то есть монастырей. Во всех этих монастырях соблюдался закон гостеприимства: «Когда странники бхикшу (нищенствующие монахи) прибывали в один из них, в течение трех дней им предоставлялось все, в чем они нуждались, после чего их просили поискать себе другого пристанища». Все это со временем изменилось. От городов остались одни руины. На смену цивилизованным обходительным монахам пришли дикари. Если странник попросит убежища, его быстро отправят в такое «место отдохновения», которое избавит хозяина от дальнейших забот о нем.

19 августа армия достигла Мингаоры. Здесь в течение пяти дней солдаты отдыхали в удобном лагере, пока майор Дин получал заверения покорности от местных племен. Те, казалось, были очень угнетены своими поражениями. Они пытались задобрить солдат, привозя им зерно и фураж. За это время ими было сдано около 800 единиц различного оружия. В ночь, когда войска прибыли в Мингаору, по лагерю было сделано несколько выстрелов, но сельские жители, испугавшись, что им придется отвечать за это, быстро прогнали «снайперов». 21 августа рекогносцировка долины вплоть до перевала Котке дала много ценной информации об этой местности.

Пока войска отдыхали у Барикота, сэр Биндон Блад лично осмотрел проход Карикар, ведущий из долины Свата в страну бунервалов. Бунервалы — воинственный и беспокойный народ. В их долину после подавления великого индийского восстания бежали в поисках убежища многие мятежные сипаи и туземные офицеры. Здесь, отчасти силой, отчасти убеждением, они обосновались: взяли в жены местных женщин и основали поселение. В 1863 г. произошел конфликт между бунервалами и британским правительством. Последовала жестокая война, вошедшая в историю под именем «кампания в Амбейле». Беглецы из Индии охотно возобновили войну с белыми солдатами. За необычайное мужество и свирепость их прозвали «фанатиками Хиндустана». Ценой жизней 30 офицеров и 1000 солдат Бунер был покорен. Репутация, которой пользовались бунервалы со времени их отчаянного и упорного сопротивления в 1863 г., обеспечила им главенство среди пограничных племен. Они пользовались этим, чтобы разжечь и спровоцировать несколько выступлений против британцев. Их черные или темно-синие одежды выделяли их среди прочих туземцев во время атак на Малаканд и Чакдару. Теперь они ушли в свою долину и отказывались идти на какие-либо соглашения с правительством.

Когда сэр Биндон Блад и его эскорт подошли к вершине перевала, стоявшие там часовые сделали несколько выстрелов, но сопротивления им никто не оказал. Все бунервалы устремились на защиту южных проходов в свою страну, откуда, как они считали, им угрожает нападение войск бригадного генерала Уодхауза, стоявших в Рустуме. Генерал достиг Котала и увидел внизу всю лежащую перед ним долину. По всей равнине были рассыпаны большие деревни, все говорило о плодородии и процветании.

Неохраняемый проход Карикар был вполне проходим для войск, и, если бы правительство дало свое согласие, Бунер мог быть без труда покорен недели за две, почти без борьбы.

По этому поводу в Индию были отправлены телеграммы, и после долгих проволочек и колебаний вице-король решил не принимать рекомендаций победоносного генерала. При том, что урегулирование отношений с бунервалами было признано желательным, правительство избегало риска. Малакандская действующая армия почти две недели стояла без дела. Известие о том, что сиркар опасается нападать на Бунер, мгновенно облетело границу и оживило боевой дух племен. Они увидели в этом признак слабости, и отчасти были правы. Только слабость эта была моральной, а не физической.

Глава VII

Поход против мохмандов

Начиная с этой главы должно точка зрения, с которой ведется рассказ, меняется. До сих пор весь ход событий излагался в манере беспристрастного исторического повествования. Но с этого момента я могу полагаться на свою собственную память, равно как и на свидетельства других очевидцев[7].

Трудно сказать, приобретает ли что-нибудь историческое повествование или теряет от того, что ведется от лица очевидца. Если оно становится более точным в деталях, то может потерять в соразмерности. Это слишком сложный вопрос, по которому я предпочел бы не высказываться.

В этой главе мы переходим также к новой фазе в действиях Малакандской армии. Теперь ее противником стали мохманды, и место действия переносится из Свата в Баджаур. Прежде чем направиться в эту страну, желательно было бы вкратце рассмотреть те причины и события, которые заставили правительство Индии отправить экспедицию против этого могущественного и воинственного племени.

Приливная волна фанатизма, которая захлестнула границу, повлияла и на мохмандов, равно как и на все прочие приграничные народы. Однако ситуация здесь в некоторых важных аспектах отличалась от той, что была в долине Свата. Мохмандов никто специально не раздражал, и никто не вмешивался в их дела. Никаких военных дорог через их территорию не проходило. Никакие укрепленные посты не провоцировали их на враждебные действия, никто не покушался на их независимость. Если бы и в отношении других народов они уважали ту изоляцию, которой они столь долго наслаждались, они еще неизвестно сколько времени могли бы пребывать в том состоянии вырождающегося варварства, которое почему-то так нравится некоторым англичанам.

В сердце дикого и унылого горного региона, где живут эти свирепые племена, находятся храм и селение Джароби. Храм представляет собой освященный сарай, а селение — укрепленные трущобы. Это мрачное, но никем не тревожимое убежище служило приютом священнослужителю преклонных лет и особой святости, известному как Хадда-Мулла. Звали его Наджим-уд-дин. Эта личность, однако, несколько раз заставляла правительство Индии обратить на себя внимание. Примерно тринадцать лет назад Наджим-уд-дин поссорился с эмиром Афганистана и поднял против него мохмандов. Эмир потребовал от своего мятежного подданного — ибо родиной муллы является Хадда, селение в Афганистане — чтобы он дал ответ за свое поведение, явившись в Кабул. Но лукавый мулла не принял приглашения и удалился на независимую территорию мохмандов, где и проживал с тех самых пор.

Эмир был готов забыть об оскорблении. В письме к своему главнокомандующему — «сипах салару», близкому другу муллы — он описывал последнего как «светоч Ислама». Правда, в пределах своих владений иметь столь яркий светоч он не хотел, хотя было вполне уместно выразить свое уважение к столь святому человеку, проживающему за границей. Поэтому он велел своим чиновникам заботиться о нем и уважать его. Таким образом он обрел мощное оружие, которым в подходящий момент мог воспользоваться. То ли кем-то подстрекаемый, то ли по личным мотивам, Хадда-Мулла издавна был ярым врагом британских властей. В 1895 г. он послал мохмандских воинов противостоять читральскому экспедиционному корпусу. С тех пор он активно занимался, проповедуя или переписываясь с другими муллами, созданием коалиций, противостоящих надвигающейся цивилизации.

В то время как Безумный Факир будоражил Сват и Бунер, этот могущественный священнослужитель подстрекал мохмандов. И хотя известно было, что в душе он трус, его святость и тот факт, что он был их собственным святым, возбуждали это дикое племя не меньше, чем его красноречие. Был провозглашен джихад. Как долго Ислам будет подвергаться оскорблениям? Как долго его последователи будут прятаться в пустынных северных землях? Мулла призывал их восстать и принять участие в уничтожении белых захватчиков. Тот, кто падет — станет святым, кто останется в живых — обретет богатство.

Грабеж вкупе с райским блаженством был слишком большим соблазном. 8 августа огромная толпа, около 8000 человек, пересекла границу, вторглась на британскую территорию, сожгла деревню Шункаргарх и атаковала форт Шабкадр. Это передовой пост в системе пограничных укреплений, расположенный примерно в девятнадцати милях к северо-западу от Пешавара. Обычный его гарнизон составляют около пятидесяти человек пограничной полиции. Он хорошо укреплен и предназначен для того, чтобы отвлекать внимание и задерживать продвижение разбойничьих банд до тех пор, пока не выступит пешаварский гарнизон. Обе эти задачи были в данном случае выполнены блестяще.

Как только в Пешаваре получили известие о вторжении мохмандов, был мобилизован летучий отряд, который проследовал, под командованием лейтенант-полковника Дж. Б. Уона 20-го Пенджабского пехотного полка, по направлению к форту. На рассвете 9 августа солдаты увидели многочисленных туземцев, которые заняли сильную позицию у Шабкадра. Подразделение, которое было в распоряжении полковника Уона, насчитывало всего 750 человек.

У противника было не менее шести тысяч. Тем не менее решено было немедленно атаковать.

Пехота при наступлении могла атаковать фронтом шириной только в шестьсот ярдов. Линия противника, будучи намного длиннее, быстро охватила оба фланга. Началась перестрелка, британский отряд нес потери. Был дан сигнал к отступлению. В этот момент на поле боя прибыл бригадный генерал Эллес, командующий Пешаварским округом. Он немедленно приказал эскадронам 13-го Бенгальского уланского полка переместиться на правый фланг, атаковать во фронт и задержать продвижение противника. Прозвучал сигнал «прекратить огонь», как на маневрах. Наступила пауза. Большинство солдат не видели маневра кавалерии, но неожиданно все заметили, что огонь противника ослаб. Затем туземцы начали в беспорядке отступать.

То, что эти дикари преднамеренно вторглись на британскую территорию, не могло остаться безнаказанным. Однако колебание и нерешительность, высказанные индийским правительством в случае с бунервалами и позорная эвакуация фортов на Киберском перевале были еще столь свежи у всех в памяти, что приказ о походе против мохмандов был встречен во всей армии с чувством глубокого облегчения. Общий план операции, разработанной главнокомандующим, был следующим.

1. Сэр Биндон Блад с двумя бригадами Малакандской действующей армии и соответствующим числом кавалерии и артиллерии должен двигаться через южный Баджаур к Навагаю и 15 сентября вторгнуться оттуда на территорию мохмандов.

2. В тот же самый день генерал-майор Эллес с равным количеством войск должен покинуть Шабкадр и двинуться через горы на северо-восток для соединения с ним.

3. Осуществив этот маневр, объединенные силы под верховным командованием сэра Биндона Блада должны будут пройти через мохмандские территории обратно в Шабкадр. По пути они должны зайти в Джароби, селение Хадда-Муллы, покарать туземцев по мере необходимости и обеспечить их покорность. Затем войска будут необходимы для экспедиции в Тирах, решение об организации которой принято к настоящему времени.

Тот факт, что о характере местности, следующей за Навагаем, ничего толком не было известно, поскольку карт ее не существовало, как не было известно, можно ли будет добыть там пищу, фураж и воду, несколько затруднял приготовления к этой операции. Рацион колебался в весьма широких пределах, а чтобы быть готовыми ко всем случайностям и препятствиям, которые могут возникнуть на незнакомой местности, сэр Биндон Блад обеспечил всю свою 2-ю бригаду мулами в качестве транспорта. 3-я бригада, чью поклажу везли верблюды, должна была следовать за ней, пока дорога была проходима для верблюдов.

Для большей ясности и краткости я сначала опишу все марши и маневры, посредством которых сэр Биндон Блад перебросил свои бригады через Панджкору. После того, как Малакандская действующая армия благополучно встанет лагерем в Госаме, читателю будет предложено вернуться и рассмотреть некоторые события, имевшие место в пути.

2 сентября из Симлы был получен приказ к выступлению. Следуя этим инструкциям, сэр Биндон Блад приказал бригадному генералу Уодхаузу с 3-й бригадой, которая предварительно была переведена из Уча за несколько дней до этого, принять охрану моста через Панджкору от туземных войск хана Дира и обеспечить безопасность перехода.

6 сентября 3-я бригада выступила из Сарая к Панджкоре и установила контроль над мостом. Они успели как раз вовремя, чтобы мост не попал в руки противника, который уже собирался занять его. 12-фунтовые пушки 10-й полевой батареи были расставлены на позициях, господствующих над проходом, а бригада расположилась лагерем на левом берегу. В тот же день бригадный генерал Джеффриз со штабом выступил из Хара в Чакдару. 7 сентября он проследовал в Сарай, 8 сентября переправился через Панджкору и встал лагерем на противоположном берегу у Коткая. 10 сентября обе бригады перешли в Госам, где сосредоточились. На линии коммуникаций с малакандским лагерем были устроены станции в Чакдаре и Сарае, с помещениями для больных и раненых. За Панджкорой был устроен передовой склад, для охраны которого, для удержания переправы, были переброшены дополнительные войска из долины Свата.

Эта концентрация войск в Госаме, выполненная с механической точностью, была вызвана настроениями туземцев в Баджауре и примыкающих к нему долинах. Там собирались огромные толпы, и до 7 сентября они выказывали явные намерения оказать сопротивление. Методичное, безжалостное продвижение мощной армии вызвало у туземцев беспокойство. Они сделали робкую попытку захватить мост через Панджкору, но, обнаружив, что их опередили, опять вернулись к переговорам. А затем неожиданно все это нагромождение, возведенное на нашем пути, опрокинулось, как опрокидывается айсберг, когда его основание подтаивает в южных водах.

Теперь, благополучно доведя бригады до Госама, я попрошу читателя вернуться в Малаканд и проехаться оттуда вдоль всего маршрута со штабом армии. 5 сентября сэр Биндон Блад и его штаб, которых я имел удовольствие сопровождать, выступили из лагеря в Котале и двинулись через равнину Хара в Чакдару. Здесь мы остановились на ночь, и, не задерживаясь, продолжили путь на следующее утро. От Чакдары до Сарая двенадцать миль. Дорога плавно поднимается вверх по долине, пока не доходит до вершины перевала Катгалла.

У Сарая ширина долины равна примерно двум милям, и горы круто поднимаются по ее сторонам. В пяти милях за Сараем дорога переходит в тропу, пригодную только для мулов и непроходимую для колесного транспорта. Несмотря на это, 10-я полевая батарея смогла протащить по ней свои пушки и благополучно доставила их к Панджкоре. Пейзаж по дороге к ущелью, где течет река, мрачный, но величественный. На противоположном берегу отвесно возвышаются огромные утесы, сама же дорога прорезана вдоль края скалы. Быстрая река впадает в узкую расселину в миле от моста и исчезает среди гор. Она изобилует рыбой, но очень стремительна и опасна, и пока войска стояли рядом с ней лагерем, погибли два артиллериста, упавшие в воду и унесенные течением.

Наконец показался мост — шаткая конструкция, висящая на проволочных тросах. С обеих сторон он имеет ворота, фланкированные башенками из сырцового кирпича. Батарея расположилась на холмике справа, и длинные дула орудий смотрели сквозь каменные амбразуры в сторону холмов на противоположном берегу. Как раз у основания этих холмов шли горячие бои во время читральской кампании.

Полевой телеграф тянулся до начала моста, и маленькая палатка с полудюжиной военных операторов отмечала конец той тонкой нити, которая соединяла нас через тысячи миль суши и моря с Лондоном. За этим местом единственным средством связи оставалась только линия сигнальных станций, мерцавшая вспышками гелиографов. Мы были на конце провода. Я часто бывал на противоположном конце и видел, как телеграфная машина отстукивает на ленте приходящие новости. Как по-разному они выглядят. Я никогда не сомневался в том, на каком конце быть. Лучше создавать новости, чем принимать их, лучше быть актером, чем критиком.

Чтобы пересечь мост, необходимо было спешиться и вести лошадей гуськом. Проход транспорта в таких условиях занимает целый день. Штаб, однако, переправился быстро и добрался до лагеря у Коткая около полудня. Отсюда мы на следующий день отправились в Госам.

У Госама 2-я бригада оставалась до тех пор, пока к ней не присоединилась 3-я и пока тянулись переговоры между политическими чиновниками и племенными джиргами. Я до сих пор старался избегать жаргонных выражений и сокращал, насколько возможно, употребление местных имен и названий. Но термин, только что приведенный, используют так свободно, что лучше будет пояснить здесь его значение. Джирга — это депутация туземцев. Она не обязательно представляет племя. Часто она может быть заявлением меньшинства. Иногда она выражает мнение только самих членов депутации. То, что, казалось бы, было решено в один день, часто пересматривается на следующий. Джирга может принять условия мира утром, а ночью лагерь подвергнется нападению. Эти джирги, однако, были подлинными депутациями, облеченными полномочиями, и говорили от имени племен. Они продолжали прибывать в течение дня и сидели на корточках перед палаткой майора Дина, чтобы ознакомится с условиями правительства. Основным условием была сдача ружей. Эта мера наказания особенно тяжела для людей, чья жизнь до такой степени наполнена войной. Но иного пути, кроме как покориться, не оставалось, и, обещав выполнить все условия, депутации удалились.

Чтобы стимулировать их усердие и рвение в сборе и сдаче оружия, совместные действия были отложены на три дня, и войска продолжали стоять лагерем в Госаме у Манды.

Я пользуюсь этой задержкой, чтобы затронуть, не без некоторого трепета, такой запутанный и темный вопрос, как племенная политика Дира и Баджаура. Все эти люди, которых подстрекает их духовенство, весьма враждебно настроены по отношению к британскому правительству, за исключением тех, кому выплачиваются субсидии. Теперь они были готовы сражаться, и их удерживал только страх, который в любой момент мог быть побежден яростью или фанатизмом. Всем этим регионом правят четыре верховных хана, влияние которых, в зависимости от места, колеблется от абсолютной власти до чисто номинального, призрачного суверенитета. Хан Дира, самый главный из них, является ставленником правительства. Он пользуется поддержкой британских властей, и, как я уже говорил, ему поручено набирать и содержать туземные войска для охраны и ремонта читральской дороги. За эти услуги он получает плату, а также некоторое количество оружия и амуниции. Его собственные подданные крайне недовольны его правлением по причине его пробританских симпатий, и он удерживает власть только благодаря той помощи, которую британское правительство предоставляет ему в виде денег и оружия.

Навагайского хана высказывать дружелюбие по отношению к сиркару заставляет страх. Его подданные возмущаются этим, и его положение шатко. Британские агенты оказывают ему некоторую поддержку, и поскольку его народ не уверен в том, какие меры готово принять правительство, чтобы его защитить, он пока что молча терпит его правление.

Положение и отношение к британцам хана Джара примерно такое же, но он является менее влиятельным вождем. Последний правитель, хан Хара, вероятно, самый честный и достойный доверия. О нем мы расскажем в следующей главе, и у читателя будет возможность составить представление о его характере по его поведению. Таким образом, в долинах, где все население настроено враждебно, правители считают целесообразным поддерживать дружеские отношения с британцами, и за это подданные ненавидят их.

Теперь следует обратить внимание на представителя народной партии. Как всегда, он сейчас не у дел. После читральской экспедиции 1895 г. Умра Хан был изгнан из своих земель и бежал в Кабул. Там он с тех пор и живет. Эмир Афганистана дал обещание британскому правительству не позволять ему сеять смуту в Баджауре. Если эмир захочет войны, он пришлет Умру Хана обратно. Это привело бы к созданию сильной группировки, особенно в Джандоле, Саларзае и Мамундской долине, враждебной британцам и союзным ханам. Но правитель Афганистана хорошо знает, что в настоящее время он мало чего добьется, зато много потеряет, если спровоцирует войну с великой державой, которая посадила его на трон и увеличила его доходы за счет субсидий. Тем временем, желая сохранить влияние среди приграничных племен и произвести впечатление на правительство Индии, он придерживает Умру Хана как козырную карту, которую можно разыграть при случае. А чтобы изгнанный хан мог поддерживать свой авторитет в Баджауре, эмир выделяет для него достаточно средств, чтобы тот мог платить своим баджаурским сторонникам и вооружать их.

Глава VIII

Рекогносцировка

Пока пехота обеих бригад оставалась в Госаме около Манды, кавалерия проводила ежедневные рекогносцировки во всех направлениях.

10 сентября майор Дин посетил нескольких вождей в долине Джандола. Я попросил и получил позволение сопровождать его. Образовалась компания, в которую вошли майор Битсон, майор Хобдей и лорд Финкасл. Эскадрон 11-го Бенгальского уланского полка выступал в качестве эскорта.

Долина Джандола достигает около восьми миль в длину, и около четырех — в ширину. Она отходит от основной долины, протянувшейся от Панджкоры до Навагая, и со всех сторон окружена высокими крутыми горами. Русло реки (хотя во время нашего визита она представляла собой не более чем небольшой ручей) в ширину достигает около полумили. Вдоль него тянутся рисовые поля. Сама равнина засушливая и песчаная, но в зимний сезон приносит небольшой урожай. О присутствии подземных вод свидетельствуют многочисленные рощи чинар.

Эта долина, с точки зрения ее природных и политических характеристик, может рассматриваться как типичная афганская долина. Семь стоящих в ней замков являются цитаделями семи различных ханов. Некоторые из этих властителей были замешаны в нападении на Малаканд, и наш визит в их твердыни носил не совсем дружественный характер. Все они четыре дня назад связали себя священным обетом сражаться до смерти. Но великий племенной союз распался, и в последний момент они решили начать мирные переговоры. Патаны ничего не делают наполовину. Не было ни мрачных взглядов, ни угрюмой сдержанности, ничто не омрачало их добродушного гостеприимства. Когда мы приблизились к первой укрепленной деревне, правитель и его армия вышли встретить нас и с великой почтительностью и заверениями в преданности выражали радость по поводу нашего благополучного прибытия. Правитель был красивый мужчина, ловко сидевший на великолепном чалом скакуне. Его одеяние впечатляло. Жилет ярко-малинового цвета, весь расшитый золоченой тесьмой, из-под которого струились пышные рукава из белой льняной ткани, застегнутые на запястье. Длинные, широкие, мешковатые льняные шаровары также застегивались на лодыжке, ноги были обуты в необычной формы остроносые туфли. Этот замечательный костюм дополняла маленькая тюбетейка, также богато расшитая, и покрытая узорами сабля.

Он соскочил с коня ловко и изящно, чтобы вручить свою саблю майору Дину, который предложил ему вновь сесть в седло и проехаться с ним. Армия, четверо или пятеро мужчин, имевшие вид мошенников, вооруженные ружьями самых разных систем, последовали за ними на некотором расстоянии на лохматых пони. Форт представлял собой огороженную стенами площадку примерно в сотню квадратных ярдов. Стены в высоту достигали футов двадцати, в верней их части шел ряд бойниц. Высокие фланкирующие башни по углам охраняли подступы к крепости. У ворот этой воинственной резиденции собралось двадцать или тридцать туземцев. Все поприветствовали нас с важным видом. После всех мелких формальностей начались переговоры. Разговор велся на пушту и, естественно, никому из нас понятен не был, кроме двух политических чиновников.

Туземцев спросили, где находятся ружья, которые им приказали сдать. Они были озадачены. Не было ружей, никогда не было никаких ружей. Пусть солдаты обыщут форт и сами убедятся в этом.

Уланы, привычные к подобным операциям, быстро осмотрели все подходящие места, но без всякого успеха. Одну вещь они, впрочем, заметили и немедленно доложили об этом. В форте не было ни женщин, ни детей. Это был дурной знак. Наш визит был неожиданным и застал их врасплох, но они подготовились к любому непредвиденному случаю. Они спрятали ружья и отослали из форта свои семьи.

Два вождя улыбались с невинным видом: конечно, не было ведь никаких ружей. Но события приобрели неожиданный для них оборот. У них нет ружей — сказал майор Дин — хорошо, тогда они сами должны поехать с нами. Он повернулся к уланскому офицеру; группа всадников выступила вперед и окружила обоих мужчин. Сопротивляться было бесполезно. Они вели себя с восточным хладнокровием, приказали подать пони, сели на них и поехали следом за нами под конвоем.

Когда вернулись в лагерь, политические чиновники были довольны, а солдаты разочарованы, узнав, что туземцы готовы принять условия правительства. Сотня ружей уже была сдана утманхельцами; теперь ружья лежали у палатки майора Дина, окруженные толпой офицеров, которые были заняты их осмотром.

Здесь уместно сделать небольшой экскурс и рассмотреть вопрос о снабжении оружием приграничных племен, в то время как сотня ружей, или, возможно, выборка из ста ружей, свалена на главной улице военного лагеря в Госаме.

Постоянные внутренние войны, которые ведут приграничные народы, естественным образом создают большой спрос на смертоносное оружие. За хорошее ружье Мартини-Генри всегда можно выручить в этих местах до 400 рупий, или 25 фунтов. Нормальная цена такого ружья не превышает 50 рупий, поэтому предприимчивый торговец может рассчитывать здесь на хорошую прибыль. По всей границе и дальше, в самой Индии, умелые и профессиональные воры крадут оружие. Одно из племен, уткельцы, которые обитают у Киберского перевала, специализируются на торговле оружием. Уткельские воры — самые дерзкие, их торговые агенты совершают далекие путешествия. Некоторые из их методов весьма остроумны.

Воровство не единственный источник, из которого приграничные племена получают оружие. Из сотни ружей, которые сдали утманхельцы, около трети оказались бракованными ружьями Мартини-Генри с правительственными клеймами. Такие ружья теоретически вообще не должны существовать. Как только их выбраковывают, служащие арсенала, ответственные за это, должны их уничтожить, и это всякий раз происходит под надзором европейцев. Тот факт, что эти ружья не уничтожаются и оказываются у живущих по ту сторону границы племен, указывает на существование незаконной торговли и на очень серьезные нарушения, совершаемые кем-то, связанным с арсеналом.

Другая проблема, связанная с этими ружьями, состоит в том, что даже после того, как их официально уничтожают, разрезав их на три части, эти куски все равно имеют рыночную цену. Мне показывали несколько ружей, собранных из кусков туземцами. Они, конечно, более опасны для того, кто ими пользуется, чем для противника.

На следующий день, 11 сентября, войска оставались в лагере в Госаме, а другому эскадрону было приказано сопровождать офицера разведки, Г. Э. Стэнтона, который должен был делать топографическую рекогносцировку проходов в страну Утман Хел. Возможность сделать новые карты или уточнить и дополнить старые возникает только тогда, когда через данную местность проходят войска, и ею не следует пренебрегать. Дорога шла вверх по основной долине, которая ведет в Навагай. Ландшафт здесь один из самых необычных, которые мне довелось видеть. На противоположном берегу реки, где обитают утманхельцы, на площади семь на три мили я насчитал сорок шесть отдельных замков со рвами и башнями. Казалось, что мы забрели в какую-то фантастическую страну, приют великанов и людоедов.

Наконец мы увидели крутой подъем к перевалу. Поскольку необходимо было разведать две дороги, отряд разделился, и после короткого завтрака мы стали подниматься вверх. Довольно долго можно было ехать верхом. Староста деревни, через которую мы проезжали, дал нам проводника, забавного веселого парня, который делал вид, что очень заботится о нашей безопасности. Лошадей и большую часть эскорта пришлось оставить. Я последовал за капитаном Стэнтоном, капитаном Коулом и парой солдат к вершине перевала. День был очень жаркий, и утомительный подъем возбудил страшную жажду, которую нечем было утолить. Наконец мы достигли вершины и остановились на Котале.

Далеко внизу расстилалась долина, на которую, вероятно, не смотрел ни один белый человек, с тех пор как Александр пересек эти горы на пути в Индию. Многочисленные деревни были пятнами разбросаны по долине, другие прилепились к холмам.

Можно было различить отдельные форты; большие деревья свидетельствовали о том, что вода там имеется в избытке. Этот вид компенсировал измученным жаждой зрителям все трудности подъема. Пока капитан Стэнтон делал зарисовки, наш проводник присел на корточки и стал перечислять названия деревень, местонахождение которых отмечалось на бумаге. Чтобы не вышло путаницы, его попросили повторить еще раз. Но на этот раз он с уверенным и гордым видом давал каждой деревне совершенно другое имя. Впрочем, одно непроизносимое имя ничем не хуже другого, а потому деревни в этой долине войдут в официальную историю под теми именами, которыми по необъяснимому капризу нарек их наш крестьянин. Многие факты, принимаемые сейчас без всяких сомнений, имеют такое же сомнительное происхождение. Набросок был закончен, мы стали спускаться и без происшествий добрались до наших лошадей. Эскадрон вернулся в лагерь в Госаме на закате дня.

Глава IX

Поход на Навагай

Рассмотрев все карты и всю доступную информацию о характере этой страны, сэр Биндон Блад решил проникнуть на территорию мохмандов по двум дорогам. 3-я бригада должна была двигаться через Навагайский перевал, 2-я бригада — через перевал Рамбат. Поскольку 3-й бригаде предстояло преодолеть большее расстояние, она двинулась впереди 2-й и 12 сентября, пройдя двенадцать миль, достигла Шумшука. 2-я бригада совершила несложный семимильный переход до Джара и встала там лагерем на вспомогательной дистанции.

Штабной персонал был переведен теперь в 3-ю бригаду и двигался вместе с ней. Первые шесть или семь миль пути проходили по той самой территории, которая накануне была обследована кавалерией. Пройдя еще примерно с милю, мы добрались до реки Вателай — потока шириной около тридцати ярдов, который впадает в Джандол, а оттуда в Панджкору. Когда мы пересекли его и вскарабкались на противоположный берег, нашему взору открылась огромная долина. Глядя на запад, можно было видеть холмы за Панджкорой, места прежних лагерей и вход в примыкающую к ней долину Джандола. Впереди, на противоположном конце, в проеме в горном хребте виднелся перевал Навагай. Слева возвышалась огромная масса Кох-и-мохр, или Павлиньей горы — прекрасная вершина высотой около 8000 футов. Арриан называл ее горой Мерос. В прежние времена у ее подножия стоял город Ниса, который, как и многие другие, был покорен оружием Александра. Его обитатели, когда просили о мире, утверждали, что у них в городе соблюдается конституционный порядок и что у них растет плющ, который нигде больше не встречается в Индии. И город, и плющ, и конституционный порядок давно уже канули в Лету. Остались только горы. Немного севернее можно было различить перевал Рамбат. Справа гладкая равнина, казалось, вливалась в гряду холмов, где открывался широкий залив, почти круглый, миль двенадцать в поперечнике, куда вел проход из долины. Вход был шириной примерно в милю. Я помню, что, когда впервые заглянул в долину, над ней нависали темные тучи проносившейся мимо грозы, наполняя ее сумраком, резко контрастировавшим с разлитым снаружи солнечным светом. Это был Вателай, или, как мы ее позже называли, Мамундская долина.

Хан Хара встретил генерала на противоположном берегу реки. Это был высокий красивый мужчина с блестящими глазами, густыми черными усами и белыми зубами. Он был богато одет, окружен дюжиной всадников и сидел на красивом, но норовистом коне мышиной масти. Хан с большой церемонностью и почтением приветствовал сэра Биндона Блада. Разговор, поскольку хан говорил только на пушту, шел через переводчика, политического чиновника. Хан Хара давал заверения в своей лояльности, равно как и в лояльности своего соседа, хана Джара. Он сделает, сказал он, все возможное, чтобы обеспечить мирный проход войск. Те припасы, в которых они могут нуждаться, он обеспечит, насколько позволят его ресурсы. Он с некоторым беспокойством смотрел на длинные ряды марширующих людей и вьючных животных. Генерал успокоил его. Если войскам не будут создавать препятствий, за все зерно и дрова, которые в случае необходимости могут быть реквизированы, будет заплачено наличными.

Хан с облегчением и благодарностью принял это обещание и с тех пор во время всех операций, которые имели место в Навагае и в Мамундской долине, вел себя достойно и лояльно.

Верблюжий транспорт 3-й бригады запаздывал, и солдатам, уставшим после длинного перехода, в течение нескольких часов пришлось ждать под палящим солнцем, пока он подойдет. Наконец он прибыл, и мы встали лагерем, насколько это возможно без палаток. Сделали импровизированные укрытия из одеял, водонепроницаемых простыней, натянутых на палках, или из зеленых веток соседних деревьев. Солдаты лежали под этим скудным прикрытием и ждали вечера.

Время текло медленно, жара стояла ужасная. Воздух мерцал над выжженной равниной, как над трубой паровоза. Ветер тоже был горячий, и не приносил облегчения, а только поднимал маленькие смерчи из пыли, засыпавшие наши укрытия, заставляя людей задыхаться. Вода была теплая и не утоляла жажды. Наконец тени стали длиннее, по мере того как солнце приближалось к западным горам. Все воодушевились. Даже животные, казалось, разделяли общее чувство облегчения. Солдаты вышли из лагеря, чтобы посмотреть на закат и насладиться сумерками.

Поскольку оставалось еще несколько дней до того момента, когда Малакандской действующей армии предстояло вторгнуться в страну мохмандов, сэр Биндон Блад приказал обеим бригадам оставаться на месте до 13 сентября: 3-й бригаде в Шумшуке, а 2-й — у Джара.

Рано утром на следующий день 3-я бригада и три эскадрона 11-го Бенгальского уланского полка подошли к Навагаю и двинулись через перевал, не встречая сопротивления. Генерал и штаб армии сопровождали их, и мы оказались в широкой и просторной долине, в дальнем конце которой можно было отчетливо видеть перевал Бедманай. Здесь наконец мы получили определенную информацию о намерениях мохмандов. Хадда-Мулла и тысяча туземцев собрались, чтобы воспрепятствовать нашему дальнейшему продвижению. Нам все-таки предстояло сражение. Вечером сэр Биндон Блад взял эскадрон кавалерии и отправился разведать подходы к перевалу и общий характер местности. Возвратившись, он отправил депешу правительству Индии, в которой сообщал, что собирается форсировать перевал 18 сентября.

Когда он вернулся после рекогносцировки, уже спускались сумерки. Вечер был приятный, и мы поужинали на открытом воздухе. В долине было очень темно. Горы выглядели как черный бархат. Наконец взошла луна и наполнила долину таинственным светом. В одиннадцати милях отсюда она освещала совсем иную сцену, в той долине, которую мы покинули.

2-я бригада тем же утром выступила из Джара к подножию перевала Рамбат, который она намеревалась преодолеть на следующий день. Бригадный генерал Джеффриз в ожидании этого маневра послал «Буйволов» (1-й Пограничный Восточный Кентский полк) удерживать Котал и расположился у подножия с остальной частью своей армии. Положение лагеря, который разбили исходя из того, что рано утром войска отправятся дальше, благоприятствовало незаметному приближению врага. Местность вокруг была неровная, прорезанная многочисленными мелкими извилистыми руслами и усеянная камнями. Однако выбор любого другого места для лагеря предполагал бы длинный переход на следующий день; к тому же никакой атаки не ожидалось.

В 8:15, когда офицеры заканчивали ужин, в тишине раздались три выстрела. Противник, засевший в пересохших руслах напротив того места, где расположилась пехота проводников, открыл беглый огонь. Пули свистели по всему лагерю, прошивая палатки, убивая и раня животных.

Проводники упорно отстреливались, и, поскольку траншея, которую они выкопали перед своим участком, располагалась выше, чем в прочих местах, никто из офицеров или солдат не был ранен. В десять часов вражеский горнист протрубил отступление, и огонь стих, если не считать нескольких отдельных выстрелов. Все уже поздравляли друг друга с окончанием этого эпизода, когда атака возобновилась около 10:30 на противоположном конце лагеря, где стоял 38-й Догрский полк. Противник, вооруженный в основном ружьями Мартини-Генри, подкрался к траншеям на расстояние в сто ярдов. Высота насыпи здесь была всего 18 дюймов, но она обеспечивала достаточную защиту солдатам. Офицеры, полностью игнорируя опасность, подставляли себя под пули. Спокойно расхаживая туда и сюда в свете луны, они представляли отличную мишень. Сам бригадир направился в ту часть лагеря, которой грозила опасность, чтобы контролировать стрельбу и предотвратить напрасный расход боеприпасов. Было сделано несколько тысяч выстрелов, но без особого результата. Батарея выпустила несколько осветительных снарядов. Однако местность была столь неровной, что они мало что высветили, хотя туземцы испугались исходившего от них запаха, думая, что это ядовитый газ. Офицерам было приказано укрыться, но отправка депеш и управление огнем все равно вынуждала их какое-то время быть на виду. Всем, кто высовывался из-за насыпи, грозила большая опасность. В 2:15 стрельба прекратилась, и враг отступил, унося с собой убитых и раненых. Туземцы не хотели, чтобы их застали врасплох при свете дня, вдали от холмов. Тем временем 3-я бригада провела спокойную ночь у Навагая. На следующее утро около 6 часов «Буйволы» просигналили гелиографом с Рамбатского перевала, сообщив о нападении на лагерь генерала Джеффриза, о том, что перестрелка продолжалась в течение всей ночи и что пострадало несколько офицеров. Эти известия всех взбудоражили. Пока мы завтракали, прибыл туземный офицер с десятью соварами 11-го Бенгальского уланского полка и сообщил все детали: шесть часов непрерывной перестрелки с мохмандами, три офицера убиты или смертельно ранены, пострадало около ста вьючных животных. Получив эту информацию, сэр Биндон Блад отменил приказ о форсировании перевала Рамбат и приказал генералу Джеффризу войти в Мамундскую долину и основательно наказать туземцев.

Глава X

Сражение в Мамундской долине 16 сентября

Мой рассказ дошел до того момента, который я не могу рассматривать иначе как его кульминацию. Сражение в Мамундской долине связано для меня со столькими яркими эпизодами и воспоминаниями, что оно приобретает значение, по-видимому выходящее за рамки его действительного места в истории. Здесь читатель должен сделать скидку на то, что я называю личной перспективой. Он должен помнить, что сама эта операция была относительно небольшого масштаба. Панорама не заполнена массами войск. Не будет слышно грома сотен орудий, кавалерийские бригады не промчатся мимо, сверкая саблями, пехотные дивизии не вступят в бой в критический момент. Наблюдатель увидит только склон холма и, может быть, если присмотрится повнимательней, несколько коричневых фигурок, медленно бредущих по склону, которые почти теряются среди местного ландшафта. Я надеюсь подвести его достаточно близко, чтобы он смог увидеть, что делают эти люди, что они чувствуют, как себя ведут и каковы их судьбы.

Утром 16 сентября, в соответствии с приказом сэра Биндона Блада, бригадный генерал Джеффриз вышел из своего укрепленного лагеря у Инаят Кила и вступил в Мамундскую долину. Он намеревался покарать туземцев, предав огню и взорвав все укрепленные деревни в радиусе действия его войск. Он надеялся, что ему удастся завершить эту операцию в течение одного дня и что бригада, проведя демонстрацию силы, сможет 17 сентября выступить к Навагаю чтобы принять участие в штурме перевала Бедманай, назначенном на 18-е число.

До этого момента местное население не оказывало серьезного сопротивления колонне, и никаких известий о концентрации сил противника генералу не поступало. Долина казалась брошенной, деревни имели вид незначительных и беззащитных. Все говорило о том, что противник не собирается защищать их. Чтобы сразу разобраться со всей долиной, силы были разделены на три отряда, перед которыми были поставлены следующие задачи.

1. Правой колонне под командованием лейтенант-полковника Вивьена, состоящей из 38-го Догрского полка и нескольких саперов, было приказано атаковать деревню Домодолох.

2. Центральной колонне под командованием полковника Голдни, куда входили шесть рот «Буйволов», шесть рот 35-го Сикхского полка, полурота саперов, четыре орудия 8-й горной батареи и эскадрон 11-го Бенгальского уланского полка, было приказано двигаться ко входу в долину и уничтожить деревни Баделай и Шахи-Танги (произносится как Шитунги).

3. Левая колонна под командованием майора Кемпбелла, состоящая из пяти рот пехоты проводников и нескольких саперов, должна была направиться против нескольких деревень в западном конце долины. Две пушки и по две роты от каждого батальона были оставлены для охраны лагеря, а третья рота проводников была выделена для охраны разведотряда. Это уменьшило силы задействованной в поле пехоты до 23 рот, что составляет немногим более 1200 человек. Если вычесть 300 солдат 38-го Догрского полка, оставленных в резерве, то всего в этой операции участвовало около тысячи человек из различных родов войск.

Уместно будет прежде всего рассказать о судьбе правой колонны. Лейтенант-полковник Вивьен, пройдя шесть миль, вышел к деревне Домодолох около девяти утра. Он обнаружил, что она занята противником и так хорошо укреплена, что он не решился, не имея артиллерии и подкреплений, атаковать ее и благоразумно вернулся в лагерь, которого достиг около четырех часов вечера. Двое его людей были ранены выстрелами с дальней дистанции.

Центральная колонна продвигалась под прикрытием эскадрона улан капитана Коула, к которым я присоединился. Около семи часов мы обнаружили противника на коническом холме на северном склоне долины. Глядя в телескоп — инструмент часто гораздо более полезный, чем полевой бинокль — можно было различить фигуры: длинные ряды людей, одетых в белое или синее, сидящих на корточках на террасах; каждый держал прямо перед собой какое-нибудь оружие. Сообщение об этом было немедленно отослано полковнику Голдни. Некоторое время туземцы сидели и смотрели, как в долине под ними постепенно разворачивались наши войска. Затем, когда пехота и артиллерия подошли ближе, они повернулись и стали медленно взбираться по склону горы.

В надежде задержать их или заставить сражаться, кавалерия приблизилась на расстояние выстрела, спешилась и открыла огонь ровно в 7:30. Ей немедленно ответили. Со склона холма, с пшеничных полей у его подножия, из деревенских башен вырвались маленькие клубы белого дыма. Перестрелка продолжалась около часа без особого ущерба для обеих сторон, поскольку враг использовал для прикрытия неровную местность, а солдаты прятались за могильными камнями и деревьями на кладбище. Затем стала подходить пехота. «Буйволы» были отделены от колонны полковника Голдни и двигались к деревне Баделай. 35-й Сикхский полк двинулся к длинному гребню, за углом которого стояла деревня Шахи-Танги. Я направился вслед за сикхами. Мы почти не встретили сопротивления. Несколько дерзких снайперов из высокой пшеницы выстрелили в передовые отряды. Другие стреляли с гор, с дальней дистанции. Ни те ни другие не причинили нам вреда. Полковник Голдни выделил полторы роты под началом капитана Райдера и приказал им очистить конический холм, чтобы защитить правый фланг от обстрела с этой позиции. Эти люди, около семидесяти пяти человек, стали карабкаться по крутому склону. До второй половины дня я их больше не видел. Полроты оставили у перевязочного пункта рядом с кладбищем, две роты были поставлены в качестве подкрепления у подножия холмов. Оставшиеся две роты стали медленно подниматься на длинный отрог, который ведет к Шахи-Танги.

Трудно представить, пока сам не увидишь, как медленно продвигаются войска по склонам холмов. До деревни дошли только к одиннадцати. Враг отступил, отстреливаясь, но не причинил никакого вреда. Часть деревни и несколько стогов бхусы (нечто вроде рубленного сена) были подожжены, и роты собрались возвращаться в лагерь.

Но около восьми вечера кавалерийские патрули сообщили, что в северо-западной части долины замечены значительные силы противника. Тогда бригадный генерал Джеффриз приказал пехоте проводников соединится с основной колонной. Майор Кемпбелл немедленно собрал своих людей, которые занимались заготовкой фуража, и поспешил к колонне полковника Голдни. Пройдя пять миль, он столкнулся с большим отрядом туземцев, которые вышли на него слева. Завязалась перестрелка. Когда началась стрельба, «Буйволы» были отозваны из деревни Баделай и отправлены на помощь 35-му Сикхскому полку.

В то время как оба полка спешили к месту сражения, грохот выстрелов довел до нашего сведения, что наша позиция у конца отрога рядом с Шахи-Танги может быть очень опасной. Давление на левый фланг угрожало отрезать путь к отступлению, никаких подкреплений в радиусе мили не было. Немедленно был отдан приказ об отступлении. Казалось, что отступление двух полков стало для противника сигналом к атаке. Во всяком случае, ситуация мгновенно изменилась. Люди устремились вниз по склонам, перепрыгивая с уступа на уступ, со скалы на скалу. Огонь усилился со всех сторон. Половина роты была оставлена для прикрытия отступления. Сикхи попрактиковались в стрельбе по наступающим врагам, которые подходили парами или тройками, короткими перебежками от укрытия к укрытию. Наконец значительное число их скопилось за скалой в сотне ярдов от нас.

Огонь снова усилился, и полурота, почувствовав угрозу своему флангу, отошла назад на следующую позицию.

Здесь необходимо сделать отступление, чтобы описать своеобразный характер той местности. Отрог, на вершине которого стоит деревня, состоит из трех скалистых холмов, каждый следующий выше предыдущего, по мере приближения к основному холму. Они соединены открытыми перешейками, которые простреливаются с обоих флангов. В разрезе эта местность напоминает «американские горки».

Первый из этих холмов был эвакуирован без потерь, открытое пространство до следующего пересекли быстро. Кажется, двоих здесь ранило, но их благополучно вынесли из-под огня. Над вторым холмом господствовал первый, который теперь был занят противником, открывшим оттуда огонь. Роты вновь отступили. Лейтенант Касселлс остался позади с восемью солдатами, чтобы удерживать холм, пока остальные пересекают открытое пространство. Как только они перебрались, они крикнули ему, чтобы он отступал. Он отдал приказ.

Но тут неожиданно произошла трагедия. Когда лейтенант Касселлс поднялся, чтобы покинуть холм, он вдруг резко повернулся и упал на землю. Два сипая немедленно подхватили его. Один из них упал, раненый в ногу. Солдат, который продолжал стрелять, тоже неожиданно подскочил и упал. Изо рта и из груди его хлынула кровь. Другой опрокинулся на спину и забился в конвульсиях. Четвертый лежал неподвижно. Быстрее, чем нужно времени, чтобы все это описать, половина маленького отряда была перебита или ранена. Противник обошел их с обоих флангов и одновременно занимал господствующую высоту. Его огонь был точен.

Два офицера, субадар-майор по имени Мангол Сингх и три или четыре сипая бросились со второго холма, чтобы помочь вынести раненых. Пока они добежали туда, пули настигли еще двух человек. Субадар-майор схватил лейтенанта Касселлса, который был весь в крови и не мог стоять, но хотел остаться на передовой позиции. Другие тоже подхватили раненых и поволокли их по острым скалам, не обращая внимания на их крики и стоны. Прежде чем мы успели отойти от холма на тридцать ярдов, враги бросились на него, захватили и стали стрелять. Лейтенант Худжес, адъютант полка, один из самых популярных офицеров на границе, был убит. Пули пролетали в воздухе со странным свистящим звуком, какой издает проходящий между губ воздух. Пали еще несколько человек. Лейтенант-полковник Брэдшоу приказал двум сипаям унести тело офицера. Они подняли его. Неожиданно нестройной толпой туземцы выскочили из-за гребня холма и бросились в атаку, размахивая мечами и бросая камни. Было невозможно оставаться беспристрастным зрителем. Нескольких раненых бросили. Субадар-майор вцепился в лейтенанта Касселлса, и именно ему лейтенант обязан жизнью. Люди, которые несли другого офицера, бросили его и бежали. Его тело распростерлось на земле. Высокий мужчина в грязной белой одежде рубанул его кривым мечом. Это было ужасное зрелище.

Если бы меченосцы продолжили атаку, они изрубили бы всех. Но эти дикие горцы боялись сближаться с нами. Отступление продолжалось. Пять или шесть раз две роты, которые теперь объединились, пытались занять оборону. Но каждый раз туземцы начинали окружать их с флангов. Местность давала им все преимущества, они занимали господствующие высоты и обходили сикхов с фланга. Наконец мы спустились с гребня, и остатки двух рот заняли оборонительную позицию в пересохшем русле, примкнув штыки. Туземцы рванулись вслед, но остановились ярдах в тридцати, завывая, стреляя и размахивая мечами.

Других войск не было видно, кроме нашей кавалерии, которая отходила рассеянной колонной, вероятно, после атаки. Но кавалерия не могла нам помочь. «Буйволы» находились примерно в миле отсюда. Положение было серьезным. Полковник Голдни пытался сам перегруппировать людей. На сикхов, которых осталось человек шестьдесят, наседали со всех сторон, и они отстреливались без особого толку. Затем кто-то (кто — неизвестно) приказал трубить атаку. Пронзительный звук сигнала раздался не раз, а раз двенадцать. Все закричали. Офицеры яростно размахивали шпагами. Затем сикхи медленно двинулись вперед, на врага, подбадривая друг друга. Это было великое мгновение. Туземцы повернули и стали отступать. В тот же миг солдаты открыли прицельный огонь, яростно расстреливая своих недавних преследователей.

Во время отступления вниз по отрогу я не мог следить за общим ходом боевых действий, и теперь, описывая их, я сосредоточил все внимание на злоключениях одного небольшого отряда.

В то время как две передовые роты отступали вниз по склону холма, весь левый фронт бригады был атакован не менее чем двумя тысячами туземцев, вооруженных в основном ружьями. Чтобы отразить атаку, там была кавалерия, две резервные роты 35-го Сикхского полка и пять рот пехоты проводников, которые были на подходе. Все вступили в бой. Развернув знамена, враг наступал с большим мужеством, несмотря на плотный огонь. Многие были убиты и ранены, но туземцы продолжали наступать на наши войска небольшими отрядами, растянувшись в длинную линию. Одна из рот 35-го полка оказалась в серьезном положении. Увидев это, капитан Коул вывел свой эскадрон и, хотя местность была неровной, атаковал. Враг укрылся в пересохшем русле и открыл прицельный огонь по кавалерии с близкого расстояния, поразив нескольких людей и лошадей. Эскадрон отступил. Но моральный эффект этой атаки был огромным. Вся атака противника приостановилась. Туземцы стали отступать, и около двенадцати дня были окончательно отброшены назад.

Теперь появилась возможность выйти из боя. Бригада разделилась, выйдя из лагеря, в ожидании, что никакого серьезного сопротивления не последует. Она беспечно продвигалась вперед. Передовые части были сильно потрепаны. Эта атака была отражена со значительными потерями с обеих сторон, и теперь бригада сконцентрировалась. Учитывая то, каким нагрузкам подвергалась пехота, было бы, вероятно, разумнее всего вернуться в лагерь и начать все сначала на следующее утро. Но бригадный генерал Джеффриз был полон решимости завершить уничтожение Шахи-Танги и вернуть тело лейтенанта Худжеса, которое оставалось в руках противника.

Был отдан приказ ко второй атаке. Проводники должны были сдерживать противника слева. «Буйволы», при поддержке 35-го Сикхского полка, должны были занять деревню. В лагерь был дан сигнал выслать подкрепления войскам, находящимся в поле, и оттуда выступили шесть свежих рот. В час дня наступление возобновилось, были задействованы пушки, установленные на хребте справа от бригады, которые продолжительное время обстреливали деревню.

Противник опять отступил, отстреливаясь. Туземцев почти не было видно. Но подъем на холм занял целых два часа. Деревня была занята около трех часов и полностью уничтожена «Буйволами». В 3:30 они получили приказ вернуться в лагерь, и начался второй отход. Противник опять энергично наступал, но на этот раз на отроге были не две роты, а десять, и «Буйволы», которые образовали арьергард, держали противника на расстоянии, отстреливаясь из ружей Ли-Мефорда. В четверть пятого войска отошли с холмов, и мы огляделись вокруг.

Пока разворачивалось это второе наступление, прошел день. Около двух часов майор Кемпбелл и капитан Коул, оба опытные офицеры, давно служившие на границе, пришли к выводу, что в этот день им не удастся завершить выяснение отношений с туземцами. По их предложению офицеру штаба, который находился на гребне рядом с пушками, было отправлено гелиографом следующее сообщение: «Сейчас 2:30. Примите во внимание, что назад нам придется пробиваться с боями». Но бригадир уже предвидел такую возможность и отдал приказ возвращаться. Этот приказ не дошел до роты капитана Райдера, находившейся у самого края, на правом фланге, пока туземцы не стали теснить их, непрерывно атакуя. Раненые задерживали их отход. Они продвинулись в сторону гор, очевидно решив, что им следует захватить высоты, и теперь мы видели их, отбивающихся от туземцев, в двух милях от нас, на гребне, на фоне неба.

Мы смотрели на них в полевые бинокли. Маленькие фигурки беспорядочно метались туда и сюда, поднимались облачка дыма, на фоне неба вырисовывалась фигурка офицера, размахивавшего шпагой. Трудно было поверить, что они сражаются за свою жизнь и вообще находятся в опасности. Все казалось таким маленьким и ненастоящим. Враг, однако, наседал на них, и они дали сигнал, что у них кончаются патроны. Было уже пять часов, и приближение темноты было ускорено собравшимися над северными горами тяжелыми грозовыми тучами.

Около 3:30 бригадир приказал проводникам двинуться на помощь Райдеру и попытаться вызволить его роту. Он велел майору Кемпбеллу принимать решения исходя из ситуации. Это была трудная задача, но проводникам и их командиру она была по силам. Сперва они действовали на левом фланге. Затем они устремились в центр. Теперь им был дан приказ поддержать правый фланг. Они прошли уже шестнадцать миль, но еще были свежими. Мы с восхищением наблюдали, как они разворачивают фронт.

Тем временем отход бригады был приостановлен. Необходимо было, чтобы все подразделения поддерживали друг друга.

Вся бригада двигалась эшелоном через широкую равнину. Справа находились рота Райдера и пехота проводников, вступившие в отчаянную схватку с врагом. Левее, в полумиле, медленно отступали батарея, саперы и две роты 35-го Сикхского полка. Еще левее находились остальные роты 35-го полка, а в промежутке, также в полумиле, стояли «Буйволы». Кавалерия располагалась на левом фланге. Части, образовавшие эту длинную линию, видели друг друга, но были разделены широкими и глубокими руслами, которые пересекали всю равнину, и потому отходили медленно, часто останавливались, чтобы не терять контакт друг с другом. В семистах ярдах от них находился противник, наступавший огромным полумесяцем, почти в три мили длиной, ведя непрерывный огонь. Быстро стемнело. Клубы порохового дыма превратились во вспышки огня. Огромные черные тучи окутали долину, прогремел гром. Стало совершенно темно. Вся связь была прервана, общий контроль утерян, войска не могли больше поддерживать друг друга. Каждая часть сомкнула ряды и, как могла, пробиралась к лагерю, находившемуся в семи милях оттуда.

Последние две мили до лагеря были самыми тяжелыми. Когда огонь стих, дала себя знать усталость. «Буйволы» маршировали и сражались непрерывно в течение тринадцати часов. Они ничего не ели с прошлой ночи, кроме выданных им рано утром галет. Самые старые и закаленные из них смеялись над всеми этими трудностями. Молодые же просто падали с ног от усталости.

Офицеры несли свои ружья. Все имевшиеся пони и мулы были нагружены изнуренными солдатами. Но это было еще не все. Другие роты прошли к лагерю раньше нас, и около дюжины туземных солдат разных полков лежали вдоль дороги без сознания. Все они были затем подобраны арьергардом. «Буйволы» добрались до лагеря в девять вечера. Тем временем проводники осуществили блестящий маневр и отбили у врага отставшую роту. Форсированным маршем они дошли до подножия холма, по которому отступали люди Райдера. Сикхи, совершенно измотанные напряжением этого дня, были в полном беспорядке, и от крайней усталости многие не могли даже применить свое оружие. Туземцы толпами повисли на флангах и в тылу отступающей роты, непрерывно стреляли и даже иногда вырывались вперед, рубя отставших солдат.

У солдат, уставших, подавленных превосходящими силами противника, уже не осталось боеприпасов. Все офицеры были ранены. Казалось, что конец уже близок. Но помощь была близка. Проводники выстроились в линию, примкнули штыки и быстрым шагом двинулись к холму. У самого подножия они остановились и открыли страшный, убийственный огонь по ликовавшему врагу. Громкое эхо их залпов разнеслось по всему полю, поднялись клубы дыма. Стоя на левом фланге, мы не могли понять, что произошло. Туземцы резко остановились и дрогнули. Рота продолжала отступать. В тот вечер совершено было немало славных подвигов. Хавильдар Али Гуль из Афридской роты проводников схватил полотняный патронташ, нечто вроде просторной куртки с большими карманами, набил его патронами из сумок своих людей и, преодолев под огнем противника промежуток, отделявший его от сикхов, раздал драгоценные патроны отступавшим. На обратном пути он вынес раненого туземного офицера, взвалив его на спину. Увидев это, несколько проводников-афридов с криком бросились ему на помощь, их доблесть спасла еще нескольких раненых сикхов от страшной участи. Наконец рота Райдера достигла подножия холма и перегруппировалась под прикрытием проводников.

Те же, полагаясь лишь на собственные силы, отделенные от остальной бригады темнотой и расстоянием, с трех сторон окруженные врагом, стали невозмутимо пробиваться назад. Они благополучно и с честью добрались до лагеря в 9:30. Мастерство и опыт их офицеров, выдержка и боевой дух их солдат позволили им выполнить задачу, которая многим казалась невыполнимой.

Как только «Буйволы» вернулись в лагерь, хлынул собиравшийся все это время ливень. Тьма была непроглядная. Лагерь превратился в море грязи. Ожидая нападения на лагерь, генерал Джеффриз отдал приказ уменьшить его периметр. Площадь лагеря была сокращена вдвое. Большая часть палаток была снята, они были вместе с багажом беспорядочно свалены на землю. Многие вьючные животные отвязались и бродили среди всей этой тесноты. Не было ни ужина, ни укрытия. Солдаты, совершенно изнуренные, оставшиеся без ужина, лежали в грязи. Особенно тяжелым было положение раненых. Среди снятых палаток были и несколько палаток полевого госпиталя. В темноте, под дождем несчастным мало чем можно было помочь, оставалось только менять повязки и делать уколы морфия. Через час дождь прекратился, и, пока офицеры суетились, пытаясь обеспечить людей едой, прежде чем те лягут спать, было замечено, что еще не все войска вернулись в лагерь.

Генерал, батареи, саперы и четыре роты пехоты еще оставались в долине. Вскоре мы услышали залпы орудий. Их атаковали, возможно даже опрокинули. Посылать им помощь было рискованно, поскольку посланные подкрепления также могли быть отрезаны. «Буйволов», смертельно уставших, сикхов, которые понесли большие потери, или проводников, которые весь день были на марше, посылать было немыслимо. Но 38-й Догрский полк был еще относительно свеж, и полковник Голдни, который принял командование в отсутствие генерала, немедленно приказал четырем ротам построиться и двинуться на помощь. Но затем этот приказ был отменен, и войска не покидали лагерь той ночью.

Оправдано было такое решение или нет, пусть судит сам читатель. В темноте, на пересеченной местности подкрепление, возможно, и не смогло бы найти генерала. Велика была вероятность того, что отряд просто уничтожат. Защитников лагеря и так было немного, численность противника была неизвестна. С другой стороны, было как-то не по-товарищески спать в то время, когда грохот пушек говорил нам, что наши друзья сражаются за свою жизнь где-то в долине, всего в нескольких милях от нас.

Глава XI

В Инаят Кила

За полчаса до рассвета 17 сентября наши люди оседлали коней, и, как только стало достаточно светло, чтобы ориентироваться на неровной местности, эскадрон выехал на поиски пропавших войск. С двух часов ночи мы не слышали больше выстрелов пушек. Мы сделали вывод, что они отбили врага. Могла быть, конечно, и другая, худшая причина этой тишины.

Когда мы добрались до Билота, стало возможным различить фигурки людей, ходивших вдоль стен и среди домов. Передние шеренги осторожно двинулись туда. Внезапно они пустились галопом к стенам, и мы поняли, что наши люди живы, во всяком случае хоть кто-то из них. Капитан Коул обернулся к эскадрону и поднял руку. Совары, как по команде, привстали в стременах и разразились приветственными криками. Но ответа не последовало. И нам стало ясно почему. В деревне была бойня. В углу у внешней стены, прикрытые с третьей стороны неглубокой траншеей, находились те, кто уцелел в бою. Повсюду вокруг лежали трупы людей и мулов. Тела шестерых туземных солдат были погребены в наскоро выкопанной могиле. Мы думали, что поскольку они были мусульманами, местные жители должны с уважением отнестись к месту их захоронения. (Их тела были впоследствии вырыты и изуродованы туземцами. Это варварство вызвало негодование всех солдат, независимо от их веры). Восемнадцать раненых лежали в ряд в хижине без крыши, их лица, искаженные болью и тревогой, казались мертвенно-бледными в утреннем свете. Два офицера, один с раздробленной левой рукой, другой с простреленными ногами, терпеливо ждали, когда с них снимут импровизированные жгуты и немного облегчат их страдания. Бригадир, в куртке цвета хаки, забрызганной кровью из раны в голове, разговаривал со своим единственным штабным офицером, в шлеме которого зияла дырка от пули.

Со временем мы узнали историю этой ночи. Батарея, около тридцати саперов и половина 35-го Сикхского полка возвращались в лагерь. Около семи вечера они получили приказ задержаться и оставаться вне лагеря в течение всей ночи, чтобы оказать помощь пехоте проводников, которая вела бой неподалеку и положением которой бригадир был обеспокоен. Приказ дошел до батареи, и она вместе с саперами и сопровождением повернула, пересекла высохшее русло и встретила генерала с двумя ротами сикхов около деревни Билот. Половина батальона 35-го полка по-видимому не получила этот приказ и продолжала двигаться к лагерю. Искать их послали лейтенанта Р. А. Винтера. Он не нашел их, но наткнулся на четыре свежие роты — две роты проводников и две 35-го полка, — которыми командовал майор Уорледж. Они были высланы из лагеря в ответ на требование генерала прислать подкрепление. Лейтенант Винтер привел их в качестве эскорта для артиллерии. Когда они дошли до деревни, бригадир немедленно послал их на помощь проводникам. Он рассчитывал на свои две роты сикхов. Но когда Уорледж выступил и уже скрылся в ночной темноте, оказалось, что эти две роты исчезли. Они потеряли контакт в темноте и, не предполагая, что генерал остановился, двинулись к лагерю. Поэтому единственным эскортом при батарее остались тридцать саперов.

Прибыла группа из двенадцати «Буйволов», и обстоятельства, которые привели их к пушкам, достойны особого внимания. Когда они отступали через деревни, они некоторое время обороняли мусульманское кладбище, задерживая наступление противника. Пока они там находились, подъехал лейтенант Байрон, ординарец генерала Джеффриза, и сказал майору Муди, командовавшему ротами арьергарда, что в сотне ярдов вверх по дороге лежит без присмотра раненый офицер на носилках. Он попросил нескольких людей. Муди отдал приказ, и дюжина солдат с капралом отправились на поиски офицера. Его они не нашли, но, пока искали, обнаружили у деревни генерала и батарею. Присутствие этих двенадцати храбрецов с магазинными ружьями — ибо они в полной мере поддержали честь полка — переменило ситуацию в нашу пользу.

Генерал приказал саперам и батарее переместиться в деревню, но там горело столько сена (бхусы), что находиться в ней было невозможно, и тогда они стали окапываться рядом. Деревню вскоре наполнили туземцы. Со стен и домов, с двух сторон возвышавшихся над тем местом, которое занимала батарея, они открыли стрельбу с дистанции в тридцать ярдов. Солдаты не имели прикрытия, они находились как бы на открытой площадке, стены вокруг которой были усеяны врагами. Солдаты не могли двигаться, потому что тогда им пришлось бы бросить либо пушки, либо раненых. К счастью, не так много туземцев в этом месте были вооружены ружьями. Прочие швыряли камни и горящее сено в расположение маленького гарнизона. Этот огонь давал им возможность прицелиться. Каждый укрылся как мог, хотя мест для укрытия было мало. Артиллерист Нихала, храбрый туземный солдат, постоянно тушил горящее сено своей курткой, рискуя жизнью. Лейтенанты Ватсон и Колвин с саперами и двенадцатью «Буйволами» прорвались в деревню и попытались разогнать туземцев штыками. Но деревня была слишком большой для того, чтобы такой маленький отряд мог ее очистить. Туземцы переходили с места на место, отстреливаясь. Они убили и ранили нескольких солдат, лейтенанту Ватсону пуля раздробила руку. Он, однако, продолжал сражаться, пока не был ранен еще раз, теперь уже тяжело, так что он не мог стоять. Его люди вынесли его из деревни, решив, что пытаться атаковать ее еще раз не имеет смысла.

В девять часов пошел дождь, и стрельба прекратилась — туземцы боялись замочить порох. Но в десять они опять открыли огонь. Они проделали в стене деревни большую дыру, из которой вели убийственный огонь около дюжины человек. Другие тоже стали проделывать в стенах амбразуры. Пушки дали залп картечью с расстояния двадцати ярдов по передним рядам туземцев, разнеся стену на куски и убив многих. Враг отвечал пулями, горящим сеном и градом камней.

Тянулись часы. Генерал и капитан Бёрч ночью были оба ранены. Лейтенанту Винтеру, который проявил большую храбрость в бою, прострелили обе ноги около 11:30. Его, таким образом, дважды тяжело ранили в течение сорока пяти дней. Он продолжал командовать орудиями, пока не лишился сознания от потери крови. Туземный артиллерист прикрыл его своим телом, но тоже был ранен.

Наконец, около 2:15, подошла помощь. Две роты Уорледжа отправились на поиски проводников, но не нашли их. Теперь, услышав стрельбу в Билоте, они вернулись и послали ординарца 11-го Бенгальского уланского полка спросить генерала, не нужна ли ему помощь. Этот отважный мальчик — всего лишь юный новобранец — хладнокровно поехал к деревне, хотя вокруг повсюду были враги, к тому же он рисковал случайно попасть под пули своих же людей. Он вскоре привел на помощь четыре роты, и противник, у которого вырвали его добычу, отступил в темноту. Как долго смогла бы еще продержаться батарея и ее защитники, неизвестно. Они постепенно теряли людей, и их было так мало, что враг мог броситься на них и смять в любую минуту.

17 сентября никаких действий не предпринималось. Солдаты отдыхали, подсчитывались потери, перевязывались раны. Уверенность в себе была восстановлена. В полдень похоронили убитых накануне офицеров и солдат. Присутствовали все, кто могли. Многие составляющие военного погребального церемониала были опущены: не было знамен, покрывающих тела; а когда тела опускали в землю, не стали, как обычно, салютовать из ружей, чтобы не потревожить раненых.

Потери, в пропорции к количеству участвовавших в сражении, были больше, чем во время всех прочих действий британской армии в Индии за много лет. Из соединения, численность которого не превышала тысячи человек, были убиты или ранены девять британских офицеров, четыре туземных офицера и сто тридцать шесть солдат.

Депрессия, вызванная потерей храбрых боевых товарищей, была развеяна перспективой немедленных действий. Сэр Биндон Блад, положение которого в Навагае стало теперь опасным, прислал бригадиру, вместо подкреплений, приказ энергично продолжить карательные операции против туземцев, и утром 18 сентября армия выступила, чтобы атаковать селение Домодолох, то самое, которое 38-й полк нашел хорошо укрепленным 16 сентября.

Селение располагалось на углу холма, от которого отходили два длинных отрога, напоминавшие пирсы в гавани. За ним горы резко поднимались на высоту 5000 футов. Земля, которую охватывали отроги, была засеяна маисом и ячменем. Вход охранялся фортом и смотровой башней. В 8:30 был отдан приказ о наступлении. Противник не пытался удержать форт, и он был быстро захвачен и взорван.

Теперь враг открыл огонь с отрогов, которые оба тут же покрылись кружками белого дыма. 35-й Сикхский полк пошел в наступление и очистил правый отрог; 38-й Догрский полк очистил левый. Проводники вошли в деревню, заняв угол холма. «Буйволы» оставались в резерве. Слева вступила в действие батарея и стала обстреливать гребни противоположных холмов. Определив расстояние по дальномеру, артиллеристы давали по два залпа через короткий промежуток, каждый раз немного меняя наводку. Маленькие пушки с сильным грохотом извергали огонь. Затем далеко на склоне горы появлялись два клуба дыма, один над другим, а через несколько секунд долетал звук разорвавшихся снарядов. Постепенно отрог был очищен от противника, и проводники, пройдя через деревню, закрепились на скалах в прорезанном водой в крутом склоне русле.

Саперы вошли в деревню и стали готовить хижины к уничтожению. Их плоские крыши были покрыты землей, и, чтобы они хорошо горели, необходимо было проделать в крышах отверстия. Это заняло время. Тем временем войска удерживали захваченные позиции и вели перестрелку с врагом. Около полудня деревню подожгли, и облако густого дыма столбом поднялось в неподвижном воздухе. Затем был отдан приказ к отходу. Противник немедленно предпринял контратаку, однако проводники действовали очень умело. Отступление каждой роты прикрывалось огнем остальных, предусмотрительно расставленных ниже по склону холма. Врагу не предоставлялось удобной возможности. К девяти часам все войска покинули неровную местность. «Буйволы» играли роль арьергарда и с удовольствием поучаствовали в небольшой стычке с туземцами, вновь занявшими горящую деревню (к счастью, обошедшейся без потерь). Это продолжалось в течение примерно получаса, а тем временем остальная бригада вернулась в лагерь.

Потери во время этой успешной операции были небольшие: двое убитых, шесть раненых. Потери противника были значительны, хотя точных данных собрать не было возможности.

19 сентября войска отдыхали, лагерь покидали только отряды фуражиров. 20 сентября боевые действия возобновились. С нашей позиции у входа в долину можно было видеть все деревни в промежутках между холмами и не только различать места прошлых сражений, но и намечать места будущих. Название очередной деревни, которую выбрали целью карательной операции, нам не было названо, и, только когда бригада отошла на несколько миль от лагеря, эта цель стала нам очевидна. Туземцы были явно не готовы и не смогли собраться в большом количестве. Бригада выступила в 5:30, впереди шла кавалерия. Она двигалась вверх по долине длинной коричневой линией. Дойдя примерно до середины, войска сомкнулись в более плотную формацию. Затем неожиданно голова колонны развернулась и двинулась на деревню Загай. Немедленно с вершины горы поднялся в небо столб дыма. Это был сигнал. На него ответили с других холмов. Теперь все дело было во времени. Если деревню удастся захватить и уничтожить прежде, чем придут на помощь другие кланы, сражаться придется немного. Но если войска замешкаются или будут вовлечены в сражение, трудно предсказать, какого масштаба оно достигнет.

Деревня Загай стоит примерно в такой же местности, как и Домодолох. С обеих сторон в долину врезаются два длинных отрога, дома стоят на террасах в образованной ими впадине. Огромные чинары во всей своей роскошной красе высятся на скалистой земле вдоль потока, усеивая склон пятнами зелени, контрастирующими с темным коричневым фоном. Когда войска приблизились, маршируя стройными рядами, стал слышен отдаленный грохот барабанов, в который время от времени врывались звуки рога. Кавалерия произвела разведку и отошла назад, чтобы прикрыть фланг, сообщив, что деревня хорошо защищена. Противник поднял знамена на гребнях отрогов. Наступление продолжалось: проводники слева, 38-й Догрский полк в центре, «Буйволы» справа, 35-й Сикхский полк в резерве. Стрельба началась на левом фланге около девяти утра, через четверть часа в действие вступили пушки в центре. Проводники и «Буйволы» вскарабкались на отроги справа и слева. Противник стал отходить, как обычно отстреливаясь. Затем 38-й полк прорвался вперед и занял деревню, которая была передана саперам на уничтожение. Они проделали это очень тщательно, и в одиннадцать часов густой дым поднимался от домов и от стогов сена. Затем войскам был отдан приказ отходить. Пока деревня уничтожалась, враг собирал силы. Фигуры туземцев можно было различить на вершине горы — длинная цепь темных точек на фоне неба. Другие подходили из соседних долин справа и слева.

Как только они увидели, что мы отступаем, они атаковали нас по всему фронту. Слева проводникам угрожал отряд человек в пятьсот — они наступали, развернув знамена и размахивая мечами. Проводники разогнали их и обратили в бегство, открыв по ним равномерный прицельный огонь с дальней дистанции, убив и ранив многих. Справа «Буйволов» беспокоили враги, засевшие на другом отроге. По ним вели точный огонь с вершины горы.

Мы попробовали пристреляться по этой вершине из ружей Ли-Мефорда и установить расстояние. Дистанция была не менее 1400 ярдов. Противник же был вооружен лишь ружьями Мартини-Генри. Стреляли они, тем не менее, очень хорошо. Тот, кто знаком с системой Мартини-Генри, может оценить искусство стрелков, способных наносить урон противнику даже с такого расстояния.

По мере того как мы отступали, противник подошел ближе. «Буйволы», однако, использовали свое замечательное оружие с большим эффектом. Я стал очевидцем одного из тех случаев, когда оно продемонстрировало свою силу. Лейтенант Ф. С. Ривиз остался позади с дюжиной солдат, чтобы прикрыть отступление своей роты и надеясь приостановить противника, храбро рвавшегося вперед. В трехстах ярдах оттуда было высохшее русло, и туземцы побежали вдоль него, намереваясь отрезать его небольшой отряд. В одном месте на пути своего продвижения они оказались в зоне нашего прицельного огня. Один человек выскочил на открытое пространство. Взвод немедленно выстрелил. Одним из преимуществ этого ружья является то, что с ним не нужно угадывать точного расстояния, можно использовать фиксированный прицел. Человек упал, превратившись в белое пятно. Четверо других бросились вперед. Последовал еще залп. Все четверо упали и остались лежать без движения. После этого мы продолжили отступление почти без помех.

Я прошу читателя извинить меня за то, что я так много места посвятил описанию эпизода, бывшего всего лишь незначительной стычкой. Картина войны на границе вся складывается из отдельных мелких деталей, и получить впечатление о ней можно лишь изучая эти детали.

22 и 23 сентября были одна за другой захвачены и уничтожены деревни Даг и Танги, но, поскольку сопротивления нам почти не оказывали и ничего необычного в ходе этих операций не произошло, я не буду утомлять читателя их описанием.

В результате этих операций жители Мамундской долины были сурово наказаны. Если у них и был повод ликовать после сражения 16 сентября, то теперь радоваться было нечему. Бригада показала, что в ее силах занять и сжечь любую деревню по собственному выбору и нанести тяжелые потери тем, кто пытался ей в этом препятствовать. Туземцы окончательно пали духом и 21 сентября стали просить о мире.

Ситуация, однако, осложнялась близостью афганской границы. Западная сторона Мамундской долины ограничивается хребтом Хинду Радж, по вершинам которого идет демаркационная линия с владениями эмира, установленная Дурандом. По ту сторону границы расположился с большими силами Голам Хайдер, афганский главнокомандующий. Его войско в тот момент, который я описываю, насчитывало девять батальонов, шесть эскадронов кавалерии и четырнадцать горных пушек. Во время атаки на Загай на склонах дальних холмов были замечены многочисленные фигуры в униформе цвета хаки. Было похоже, что одна из этих групп направляла действия туземцев.

У меня недостаточно свидетельств, чтобы судить о причастности эмира к восстанию на границе. Верно лишь то, что в течение многих лет афганцами проводилась политика поддержки патанских племен, для которых собиралось и производилось оружие, предназначенное для возможного восстания. Преимущества, которые эмир мог бы извлечь из ссоры с британцами, далеко не очевидны. Кажется более вероятным, что он только старался укрепить дружеские отношения, в которых так заинтересовано правительство Индии, в надежде на продолжение или увеличение выплачиваемой ему субсидии. Возможно также, что он пытался продемонстрировать нам, каким опасным врагом он мог бы стать в том случае, если бы не был столь полезным союзником. Это вопрос деликатный и трудный.

Я не думаю, что те факты, которые я привел, как-то уменьшают или увеличивают возможность причастности эмира к этим событиям. То, что люди готовы были отдать жизнь за дело, которому сочувствовали, лишь делает им честь. Именно благодаря таким людям возможно развитие человечества. Я говорю это для того, чтобы объяснить, с какими трудностями столкнулась в Мамундской долине 2-я бригада Малакандской действующей армии, почему незначительные деревушки защищались многими тысячами туземцев и почему на вооружении нищих крестьян оказались великолепные ружья Мартини-Генри.

Теперь сами мамунды горячо желали мира. Их долина находилась в наших руках, с их деревнями и урожаем мы могли поступить как нам угодно. Однако их союзники, ничего этого не испытавшие, были готовы продолжать борьбу. Они захватили значительную часть ружей, принадлежавших солдатам, убитым 16 сентября, и не желали их возвращать. С другой стороны, ясно было, что британские власти не могут допустить подобного отношения. Мы настаивали на том, чтобы ружья были возвращены, и престиж Империи, этот дорогостоящий фактор, требовал, чтобы мы продолжали операцию до тех пор, пока мы их не получим, чего бы это ни стоило. Сами ружья стоили немного. Офицеры и солдаты, которых мы потеряли, представляли большую ценность. Это была неразумная экономика, но империализм и экономика так же часто вступают в противоречие, как честность и своекорыстие. В этих неблагоприятных условиях начались переговоры. Их открытие, однако, никак не повлияло на военную ситуацию. Солдаты каждый день отправлялись за фуражом, туземцы по ночам продолжали обстреливать лагерь.

Теперь читатель должен отправиться со мной в лагерь 3-й бригады в Навагае, в двенадцати милях от нашего лагеря в Мамундской долине.

Глава XII

Навагай

Читатель, наверное, поражен в рассказе о сражениях в Мамундской долине той энергией, с которой туземцы преследовали отступающего врага и наседали на отдельные отряды. В войне это разумная, практичная политика. Туземцы следуют ей скорее по врожденной склонности, нежели от знакомства с военной наукой. Их тактика вытекает из их природы, все их действия, мораль, политика и стратегия основаны на одних и тех же принципах. Могущественные племена, смотревшие на прохождение войск с угрюмым страхом, ожидали лишь проявления признаков слабости, чтобы восстать у них в тылу. Пока бригада контролирует территорию, выглядит уверенно и действует успешно, ее коммуникации в безопасности, а восстание локализовано, но задержка, неудача, отступление немедленно повлекут за собой резкие изменения.

Если читатель будет иметь это в виду, он сможет оценить ситуацию, описанную в этой главе.

Стратегическая и политическая ситуация, с которой сэр Биндон Блад столкнулся в Навагае 17 сентября, была трудной и опасной. Он вошел во вражескую страну. Перед ним собирались мохманды, откликнувшиеся на призыв Хадда-Муллы остановить дальнейшее продвижение неверных. Единственная бригада, которая имелась у генерала, не в силах была форсировать Бедманайский перевал, удерживаемый противником. 2-я бригада, на которую он рассчитывал, была целиком занята в двенадцати милях от него в Мамундской долине. У 1-й бригады, стоявшей почти в четырех дневных переходах у Панджкоры, не хватало транспорта для передвижения. Тем временем дивизия генерала Эллеса пробиралась через труднопроходимую местность к северо-востоку от Шабкадра, и ожидать ее можно было только через несколько дней. Таким образом, сэр Биндон Блад оказался в изоляции, а позади него была паутина ущелий и оврагов, отступление через которую было делом крайне сложным и опасным.

Помимо всего этого, его коммуникационным линиям, растянутым на шестьдесят миль по вражеской территории, или по территории, которая в любую минуту могла стать вражеской, угрожало неожиданное восстание в Мамундской долине. Хан Навагая, могущественный и влиятельный вождь, оставался лояльным только благодаря присутствию бригады сэра Биндона Блада. Если бы бригада выступила, как советовало правительство Индии, на соединение с бригадным генералом Джеффризом в Мамундской долине, этот могущественный вождь бросил бы против британцев все свои силы. Пламя Мамундской долины, соединившись с пламенем перевала Бедманай, вызвало бы сильный пожар. Баджаур поднялся бы весь как один. Сват, несмотря на только что понесенное наказание, был бы также взбудоражен. Дир сверг бы своего правителя и присоединился к коалиции. Весь горный район был бы охвачен пламенем.

Сэр Биндон Блад решил остаться в Навагае, чтобы отрезать силы Хадда-Муллы от туземцев Мамундской долины, чтобы протянуть руку генералу Эллесу, чтобы проход оставался открытым, а хан вел бы себя лояльно. Навагай был ключом ко всей ситуации. Но удерживать этот ключ было очень опасно. Поэтому сэр Биндон Блад послал приказ Джеффризу поспешить с операцией против туземцев Мамунда, уверил навагайского хана, что правительство ему доверяет и готово «защитить» его от всех врагов, передал гелиографом сообщение генералу Эллесу, что он будет ждать его в Навагае, укрепил свой лагерь и ждал.

Ждать пришлось недолго. Туземцы, чей тактический инстинкт развивался в условиях непрерывных войн, тянувшихся веками, очень быстро поняли, что присутствие 3-й бригады в Навагае ведет к крушению всех их надежд. Они, соответственно, решили напасть на нее. Суфии и Хадда-Мулла употребили все свое влияние, чтобы убедить доверчивых последователей. Первые взывали к надеждам на будущее райское блаженство. Всякий гази, кто падет сражаясь, будет сидеть над Каабой у самого подножия трона, и в этом возвышенном положении все его страдания будут компенсированы созерцанием небесных красот в двойном размере. Хадда-Мулла давал еще более определенные обещания. Для тех, кто бросится на врага, стволы вражеских ружей окажутся заткнутыми. Пули не нанесут им вреда, они будут неуязвимы. Это обещание оказалось более весомым, поскольку среди последователей Хадда-Муллы убитых и раненых было раза в три больше, чем кандидатов на райское блаженство.

Большая толпа врагов, около трех тысяч, собралась на равнине. В течение тридцати минут перед заходом солнца они плясали, кричали и стреляли из ружей. Горная батарея выпустила по ним несколько снарядов, но дистанция была слишком большой, и от этого было мало пользы, вернее сказать, вреда. Затем стемнело. Вся бригада в течение ночи была наготове, ожидая атаки, но было предпринято лишь несколько робких попыток.

20 сентября от мистера Дэвиса, политического чиновника, находившегося при армии, была получена определенная информация, что этой ночью на лагерь будет нападение. Над лагерем господствовали окружающие высоты. Враги вели оттуда прицельный ружейный огонь. Все палатки были свернуты. Всем офицерам и солдатам, которые не были заняты в траншеях, приказано было залечь. Пули, пролетая над бруствером траншеи с одной стороны, свистели над лагерем, не причиняя вреда лежащим, однако ходить по лагерю было очень опасно. Кроме того, этот обстрел с холмов всех раздражал.

Затем началась решительная и энергичная атака на лагерь со всех сторон. Враги, которых собралось уже около четырех тысяч, сражались с величайшим мужеством. Они бросались прямо в траншеи, размахивая мечами, и падали мертвые или умирающие, пронзенные штыками наших солдат.

Британцы вели убийственный огонь. Солдаты, уверенные в себе, оставались под контролем. Когда враг атаковал, по рядам был передан приказ: применить магазинный огонь. Пушки выпустили снаряды-звезды. Эти огромные ракеты, рассыпавшись в воздухе звездами, медленно падали на землю, распространяя бледный призрачный свет, падавший на толпы туземцев, быстро бегущих вперед. Затем хлопки выстрелов слились в сплошной рев, — так бывает, когда все десять патронов, помещающихся в ружейном магазине, используют почти одновременно. Перед таким огнем ничто не могло устоять. Наконец туземцы устали от этой бойни и в беспорядке отступили к своим холмам.

Теперь ситуация немного прояснилась. Хребет коалиции Хадда-Муллы был сломан, его орды быстро разбегались. Навагайский хан лихорадочно заверял правительство в своей непоколебимой верности его интересам. Мамунды пали духом. На следующий день в долине появилась передовая бригада генерала Эллеса. Сэр Биндон Блад выехал ему навстречу со своей кавалерией. Два генерала встретились в Лакарае. Решено было, что генерал Эллес получит подкрепление из 3-й бригады Малакандской действующей армии, очистит перевал Бедманай и довершит разгром Хадда-Муллы. Сэр Биндон Блад с кавалерией присоединится к силам Джеффриза в Мамундской долине и поможет ему завершить операцию. От первоначального плана переброски двух бригад из Малаканда в Пешавар, таким образом, отказались, те войска из армии сэра Биндона Блада, которые требовались для экспедиции в Тирах, должны были, за исключением 3-й бригады, добираться до места сбора через Ноушеру.

Лагерь 3-й бригады больше не атаковали. В предшествующую ночь туземцы получили жестокий урок. Тем не менее к ночи солдаты заняли свои места в траншеях, и можно было заметить небольшие группы туземцев, пробиравшиеся перед фронтом. Время от времени тишину ночи прорывали ружейные залпы, на которые из темноты отвечали отдельными выстрелами. Потерь не было. Большинство солдат спали, утомленные предшествующей бессонной ночью.

На следующее утро сэр Биндон Блад, его штаб и три эскадрона 11-го Бенгальского уланского полка проехали через перевал Навагай и присоединились к генералу Джеффризу в Инаят Кила. 3-я бригада отделилась от Малакандской действующей армии и перешла под командование генерала Эллеса. Ее дальнейшая история выходит за рамки этого повествования, но, если читателю хочется узнать о дальнейшей судьбе этой доблестной части, я вкратце расскажу об этом.

После того как генерал Уодхауз был ранен, командование 3-й бригадой перешло к полковнику Грейвзу. Она участвовала в форсировании перевала Бедманай 29 сентября и в уничтожении Джароби, деревни Хадда-Муллы. Потери во время этих операций были незначительные, бригада дошла до Шабкадра, потеряв только трех человек.

Глава XIII

Обратно в Мамундскую долину

С неопределенным, смутным чувством удовлетворения я довел читателя обратно к укрепленному лагерю в Инаят Кила, у входа в Мамундскую долину, где так много всего произошло, с которой связано так много воспоминаний и переживаний.

Когда в полдень 15 сентября был разбит лагерь, его окружала только неглубокая, наскоро выкопанная траншея. Проходили недели, и бруствер поднимался, рвы углублялись, число окопов увеличивалось, пока все это место не превратилось в редут.

После сражения 16 сентября 2-я бригада не могла двигаться. Транспорт — жизненная сила и душа армии — в Индии имеет еще большее значение, чем в более развитых странах. Мобильность бригады целиком зависит от вьючных животных. 14 сентября многие мулы были убиты. 16 сентября полевые госпитали наполнились ранеными. Их нельзя было оставить, поскольку, если бы для них выделили соответствующую охрану, оставшаяся часть бригады была бы слишком мала для ведения активных действий. 2-я бригада была, таким образом, прикована к одному месту. Ее ударная сила была ограничена короткими вылазками. Первым делом, которым занялся сэр Биндон Блад, было восстановление ее мобильности, для чего требовалось отправить раненых на базу. Были сделаны также некоторые изменения в ее составе. На смену 11-му Бенгальскому полку, который теперь присоединился к Мохмандской действующей армии, пришла кавалерия проводников. 35-й Сикхский полк, который понес жестокие потери, был заменен 31-м Пенджабским пехотным полком из Панджкоры. «Буйволы», страдавшие от лихорадки, были заменены Королевским Западным Кентским полком из Малаканда. 7-я Британская горная батарея пришла на смену 8-й, сократившейся до четырех пушек. За неделю сражений она потеряла половину офицеров, треть мулов и четверть солдат.

Верблюды для перевозки раненых были посланы из Панджкоры. «Буйволы» сопровождали длинный конвой до линий коммуникации. Всем в лагере было жалко расставаться с ними. В сражениях этой недели они еще раз доказали, что британский пехотный батальон является костяком любой смешанной бригады, и разделили с пехотой проводников ту завидную репутацию стойкости и самообладания, которую так трудно заработать и так легко потерять на активной службе.

24 сентября сэр Биндон Блад получил приказ о своем назначении командующим 1-й дивизии направлявшегося в Тирах экспедиционного корпуса, и, поскольку переговоры с мамундскими джиргами уже велись и казалось, что можно будет достичь соглашения, он отправился со своим штабом в Панджкору. Мистер Дэвис продолжал дипломатические сношения с мамундами. 26 сентября один человек из племени джиргов явился в лагерь. В знак покорности они прислали 4000 рупий и сдали 50 ружей. Правда, все эти ружья были старых моделей, явно не те, из которых было убито и ранено столько наших солдат. На это было указано представителям племени. Они протестовали, говоря, что других у них нет. Они бедные люди, говорили они, и правительство может располагать всем их имуществом, как пожелает. Но у них нет другого оружия.

Политический чиновник был тверд, его условия были ясны. Либо они вернут 22 ружья, захваченных у 35-го Сикхского и 16-го полков, либо их деревни будут уничтожены. На это они ответили, что ружей у них нет. Все ружья, сказали они, (и, думаю, это было правдой) забрали афганцы из Кунарской долины. Они не отдадут их. К тому же — и это тоже было правдой — ружья были захвачены в «честной войне».

Один человек, который несколько лет прожил в Калькутте, особенно красноречиво говорил об этом и очень умело отстаивал свою точку зрения. Мистер Дэвис, однако, разбил его систему защиты, спросив, почему в племени не нашлось «седобородых» и почему ими предводительствовал «бабри». Дискуссия перешла к вопросу об их конфликте с британскими властями. Они признали, что посылали своих молодых людей участвовать в нападении на Малаканд и Чакдару. «Весь мир поднялся на священную войну», — сказали они. Они также признались, что прошли пять миль из своей долины, чтобы напасть на лагерь у Марханая. Почему сиркар сжег их деревню? — спросили они. Они всего лишь хотели отомстить, чтобы отстоять свою честь. Разговор вернулся к критическому моменту. Вернут они ружья или нет? Они отвечали уклончиво, что им надо посоветоваться с соплеменниками и что они дадут ответ на следующий день. Это равно было отказу, и поскольку никакого ответа 27 сентября получено не было, переговоры были прекращены.

Вследствие всего этого и из-за угрожающего поведения туземцев в Дире и Баджауре сэр Биндон Блад телеграфировал правительству Индии и рекомендовал оставить на этой территории значительные военные силы. Сделав это, он фактически отказывался от командования экспедицией в Тирах. Правительство приняло совет генерала. В его распоряжение поступили одиннадцать батальонов пехоты, семь эскадронов кавалерии и три батареи, и ему было предписано действовать по обстоятельствам, как он сочтет нужным. Он немедленно приказал генералу Джеффризу возобновить карательные операции против мамундов.

В соответствии с этими приказами 2-я бригада 29 сентября уничтожила все деревни в середине долины, от двенадцати до четырнадцати, и взорвала динамитом тридцать башен и фортов. Туземцы, которые не могли противостоять войскам на открытом пространстве, укрылись на холмах и довольствовались тем, что обстреливали с дальней дистанции кавалерийские патрули.

Мне кажется, что это подходящий момент, чтобы обсудить вопрос, связанный с сожжением деревень. Я рассказал с независимой беспристрастностью о развитии конфликта между туземцами и британскими властями. С той же беспристрастностью я рассматриваю и те методы давления на туземцев, которые использовались. В Англии по этому вопросу высказывалось много неверных суждений. Один член палаты общин спросил государственного секретаря, принималось ли во внимание при наказании деревень, что сжигаться должны были только дома виновных в антибританских выступлениях. Он получил суровый ответ, что вина владельцев домов при их сожжении принималась во внимание. Конечно, трудно представить более нелепое зрелище, чем солдаты, которые только что ворвались в деревню, выбив противника штыками, которые отражают энергичные контратаки туземцев, причем опасность с каждой минутой увеличивается и угрожает потерями, и которые при этом расхаживают среди хижин и выясняют, какие дома принадлежат повстанцам, а какие — невинным гражданам. Другой член палаты спросил, уничтожались ли целые деревни или только укрепления. «Только укрепления», — без колебаний ответил министр. Что же на самом деле? По всей афганской границе каждый дом представляет собой крепость. Деревни — это укрепления, а укрепления — деревни. В каждом доме имеются амбразуры, а есть ли при нем башня или нет зависит только от состоятельности владельца. Еще один законодатель на страницах своего развлекательного еженедельного журнала посвятил этому вопросу несколько колонок и осудил подобную тактику как варварство. Она не только варварская, утверждал он, но и бессмысленная. Куда теперь пойдут жители деревень? Конечно, к врагу! За этим заявлением скрывается, пожалуй, самое удивительное непонимание истинного положения дел. Автор, похоже, вообразил, что племена состоят из регулярной армии, которая сражается, и мирного законопослушного населения, которое занимается своим делом и время от времени, возможно, протестует против чрезмерных военных расходов. Что же до реального положения вещей, то каждый житель этих мест становится и остается солдатом с того момента, когда он оказывается в состоянии швырнуть камень, и до того времени, пока он в состоянии нажать на курок, после чего, вероятно, его убивают, так как он становится обузой для общества.

Вооружившись этими откорректированными фактами, я приглашаю читателя самого разобраться в вопросе о законности сожжения деревень. Лагерь британской бригады, которая движется по приказу правительства Индии и с согласия народа Объединенного Королевства, подвергается ночной атаке. Убито несколько офицеров, солдат и дорогостоящих вьючных животных. Нападавшие отступают в горы. Последовать туда за ними невозможно. Их нельзя поймать, их нельзя наказать. Остается только их собственность — эта собственность должна быть уничтожена. Их деревни становятся заложниками их хорошего поведения. Они прекрасно знают это, и когда атакуют конвой или лагерь, то делают это потому, что рассчитали стоимость потерь и пришли к выводу, что дело того стоит. Конечно, это жестокость и варварство, как и многое другое в войне, но было бы крайне нелогично считать законным уничтожение человеческих жизней и незаконным — уничтожение имущества.

В официальном языке для сожжения деревень обычно употребляют эвфемизмы «было захвачено и наказано столько-то деревень» или же «укрепления были снесены». Я не верю во все эти иносказания. Отсутствие уверенности, которое демонстрирует правительство Индии, в лучших традициях британской демократии, является наименее привлекательной из его черт. Людям нашего острова требуется только, чтобы дело было им прямо и честно изложено, и тогда они найдут разумное и практичное решение. Если это не так, то мы не должны занимать то привилегированное место в мире, которое занимаем.

Но вернемся в Мамундскую долину. 29 сентября около дюжины деревень на равнине были уничтожены без всяких потерь с нашей стороны. 30 сентября дело повернулось иначе. Деревня Агра соприкасается с деревней Загай, захват которой мы уже описали. Она стояла в обширной горной впадине на местности столь пересеченной и неровной, что передвигаться по ней было трудно. На крутом склоне горы были разбросаны огромные скалы, некоторые высотой футов в тридцать. Среди них были зажаты хижины и узкие террасы, на которых рос урожай и которые поднимались одна над другой гигантскими ступенями по десять-двенадцать футов. Нападение на это место было затруднено еще и тем, что в той же западине находилась еще одна деревня, Гат, которую приходилось занимать одновременно. Это заставило бригаду атаковать более широким фронтом, чем позволяла ее численность. Стало очевидно, как только кавалерия проводников подошла к холму, что здесь готовится сопротивление. Невооруженным глазом можно было видеть несколько красных знамен, а в полевой бинокль были различимы многочисленные фигуры, усеявшие гребни и отроги. Эскадрон, наступая настолько быстро, насколько позволяла неровная местность, вскоре попал под огонь отдельных стрелков. Затем бригада вступила в бой в следующей формации: кавалерия на левом фланге прикрыла вход в обширную долину, откуда могла исходить угроза флангу. Пехота проводников и Королевский Западный Кентский полк продолжили линию до центра атаки, 31-й Пенджабский пехотный полк двигался против отрогов справа от деревни, 38-й Догрский полк оставался в резерве. Бой начался со штурма пехотой проводников отрогов слева от вражеских позиций. Их упорно защищали, и они были укреплены сунгарами, за которыми укрывались защитники. Туземцы, пользуясь великолепным прикрытием, открыли беглый огонь. Вскоре стало очевидно, что враг не собирается отбивать атаку. Когда войска подошли на сто ярдов и примкнули штыки, около дюжины отчаянных храбрецов еще отстреливались из-за сунгаров. Афридская и патанская роты проводников с криками торжества, перешедшими в пронзительный вой, вырвались вперед, взобрались на холм, как могут влезть на него только горцы, и очистили гребень. На другой стороне холма видны были фигуры отступавших туземцев, и многих из них подстрелили прежде, чем они смогли найти укрытие.

Солдаты Западного Кентского полка вышли теперь на одну линию с проводниками справа от них, и пока первые удерживали захваченный ими хребет, британский полк двинулся в деревню. Здесь сопротивление стало очень жестоким. Пересеченная местность, поднимавшаяся террасами, покрытыми высокими побегами, причем некоторые из этих террас были до десяти футов в высоту, благоприятствовала ближнему бою. С обеих сторон следовало ожидать тяжелые потери. 31-й Пенджабский пехотный полк, который занял отрог справа, вскоре сомкнулся с Западным Кентским, и оба полка вступили в жаркую схватку. Вскоре стало ясно, что войск для поставленной задачи явно не хватает. Слева пехота проводников не могла оставить отрог, который она захватила, иначе враг снова бы занял его. В результате между проводниками и Королевским Западным Кентским полком образовался зазор, и это позволило туземцам обойти левый фланг британского полка, в то время как справа 31-й Пенджабский полк был также охвачен противником с фланга.

Британский полк пробился через деревню и столкнулся с врагом, занявшим надежную позицию за сунгарами, разбросанными на полях за деревней. Здесь ему пришлось остановиться. Передовая рота захватила штурмом одно из этих укреплений, но противник немедленно отступил вверх по холму. Около пятнадцати человек было в укреплении и примерно еще тридцать — прямо за ним.

Из тех, кто был внутри, четверо или пятеро были немедленно убиты или ранены. Сунгар оказался настоящей ловушкой, и роте приказали отступить. Лейтенант Броуни-Клайтон, который оставался там до конца, руководя отступлением, был убит наповал пулей, перебившей артерию. Два или три человека, которые остались, передавали его тело через стену, когда на них бросились около тридцати гази и оттеснили их вниз. В ста пятидесяти ярдах от этого места находился майор Вестерн, который командовал резервными тремя ротами Западного Кентского полка. Он немедленно приказал капитану Стайлзу вновь занять сунгар и отбить тело офицера. Рота атаковала. Капитан Стайлз первым добежал до каменной стены, в то время как лейтенант Джексон очистил ее от оставшихся врагов. Пять или шесть человек были ранены во время атаки, остальные ворвались в сунгар. Вскоре оказалось, что передовую позицию этой роты удержать невозможно, и им был дан приказ отходить к краю деревни, где сражался весь остальной полк.

Тем временем 31-й Пенджабский пехотный полк, который наступал справа под командованием полковника О'Брайана, попал под жестокий обстрел со скалистого хребта на фланге. Он вел упорную атаку на большую кучу камней, которую удерживал противник. Вскоре бой продолжился на короткой дистанции. Две передовые роты вели перестрелку с дистанции в сто ярдов. Положение осложнял перекрестный огонь с правого фланга.

Полковник О'Брайан быстро переходил с места на место, направляя огонь и воодушевляя своих людей, которые были ему преданы. Вскоре вражеские стрелки обратили внимание на его высокую фигуру и стали вести прицельный огонь. Долгое время, хотя пули взрывали землю вокруг, они не задевали его, но в конце концов он был ранен в грудь, и его, смертельно раненого, вынесли из боя.

Напор со всех сторон стал настолько сильным, что бригадир, опасаясь, что войска могут увязнуть в этой схватке, дал приказ отступать. Но деревня уже горела, и противник, который тоже понес тяжелые потери в ближнем бою, не преследовал нас с прежней энергией. Батарея подошла на шестьсот ярдов к линии противника и открыла беглый огонь шрапнелью, чтобы очистить те отроги, которые господствовали над линией отступления. Снаряды с воем пронеслись над головами солдат Западного Кентского полка, которые уже покинули холм и подходили к пушкам, и разорвались в клубах белого дыма на гребне отрога, взрывая землю сотнями пуль, содержащихся в них, и поднимая клубы темной пыли.

Наконец отступление было завершено, и бригада вернулась в лагерь. Присутствие кавалерии, которая прикрывала тыл, не давало противнику спуститься с холма.

На обратном пути я наблюдал страшное зрелище. Во главе колонны с носилками везли тела убитых, которые взвалили на мулов и привязали веревками. Ноги болтались с одной стороны, голова — с другой. Длинные черные волосы сикхов волочились по земле, измазанные кровью и пылью, что придавало их фигурам отвратительный вид. Однако другого способа не было, и это было лучше, чем оставлять их останки на поругание и осквернение тем дикарям, с которыми мы сражались.

Как только сэр Биндон Блад, находившийся в своем лагере в Панджкоре, получил известие о сражении 30 сентября, он решил, что он сам двинется в Инаят Кила с подкреплениями[8]. Он прибыл 2 октября вместе с 8-й горной батареей, подразделением 24-го Пенджабского пехотного полка и двух отрядов кавалерии проводников. Он также приказал горной легкой пехоте и четырем орудиям 10-й полевой батареи немедленно последовать за ним. Он был полон решимости предпринять еще одну атаку на Агру и сжечь деревню Гат, которая была не полностью уничтожена. Эта атака была назначена на 5 октября. К этому времени должны были прибыть большие 12-фунтовые пушки полевой батареи, и на позициях врага можно было бы сконцентрировать огонь четырнадцати орудий. Каждый старался любой ценой завершить выяснение отношений с туземцами.

3 октября войска получили приказ захватить и сжечь деревню Баделай, против которой 16 сентября вели боевые действия «Буйволы» и откуда они были спешно отозваны для поддержки 35-го Сикхского полка. В атаке на деревню и ее уничтожении не было ничего нового и необычного, туземцы отступили перед нашими войсками и не оказывали сильного сопротивления. Но, как только бригада направилась к лагерю, они показались в гораздо большем количестве, чем мы видели до сих пор. Поскольку кавалерия не могла действовать среди высохших русел, на пересеченной местности, они смело выступили на равнину. Огромным полумесяцем, длиной около четырех миль, они следовали за отступающими войсками. Оживленная перестрелка началась с расстояния в восемьсот ярдов. Обе батареи вступили в бой, каждая выпустила около девяноста снарядов. В бой вступили все батальоны бригады. Враг, численность которого оценивалась примерно в три тысячи, понес большие потери и отступил около 2:30, когда войска вернулись в лагерь. Сэр Биндон Блад и его штаб наблюдали за операцией и делали рекогносцировку местности.

На следующий день прибыли горная легкая пехота и полевые орудия. Первая насчитывала семьсот человек и вид у них был бравый. Их было столько же, сколько солдат в любых двух батальонах бригады. Пушки совершили трудный переход по неровной местности и бездорожью. Им пришлось пробивать свою собственную колею, и во многих местах их приходилось тащить на руках. 10-я полевая батарея проникла вглубь страны на шестьдесят миль дальше, чем любой другой колесный транспорт. Артиллеристов приняли очень тепло. Весь лагерь с удовлетворением смотрел на длинные полированные стволы, которые могли забросить 12-фунтовый снаряд за тысячу ярдов — дальше, чем горные пушки могли метнуть 7-фунтовый. Им, однако, не суждено было явить свою мощь. Мамунды опять запросили мира. Они устали от борьбы. Их долина была опустошена. Приближался сезон осеннего сева. Прибытие подкреплений убедило их, что правительство полно решимости отстаивать свои условия. Майор Дин сам отправился вести переговоры. Тем временем все важные операции были отложены, хотя фуражировка и стрельба по лагерю продолжались, как прежде.

Сил теперь было достаточно, чтобы сформировать две бригады, и с прибытием бригадного генерала Миклджона это было осуществлено.

Я хотел бы передать читателю, которому не приходилось служить в действующей армии, некоторые ощущения, уравновешивающие тяготы войны. Здоровый свежий воздух, яркие события, возбуждение, благородная и радостная дружба, шансы отличиться, доступные каждому, делают жизнь острее и интереснее, наполняя ее редкими удовольствиями. Неопределенность и важность настоящего уменьшают значение прошлого и будущего, делают его незначительным, избавляют голову от мелких проблем. А когда все уже позади, остаются воспоминания, которые мало кто из людей не считает драгоценными. Что же до трудностей, они хоть и суровы, но переносимы. Помимо всего этого, сильно повышаются шансы познакомиться с иным миром. Но, так или иначе, мы сталкиваемся с печальным, но упорным фактом. В этой противоречивой жизни разум людей столь прозаичен, душа столь материальна, а дух столь слаб, что нет никого, кто бы, пробыв месяцев шесть на активной службе, не был бы рад вернуться домой в целости и сохранности к монотонным удобствам мирной жизни.

Глава XIV

Действия кавалерии

Переговоры с мамундами на этот раз начались при более благоприятных обстоятельствах. Туземцы убедились, когда прибыли новые подкрепления, что правительство шутить не собирается. Возвращение «большого генерала», как они называли сэра Биндона Блада (чтобы отличить его от бригадиров), донесло до них тот факт, что операции будут немедленно возобновлены, если они продолжат упорствовать. У них еще оставалось несколько не сожженных деревень, и им очень не понравился вид длинных топе, полевых пушек, сила которых была им неизвестна. Поэтому они стали гораздо менее притязательны.

С другой стороны, каждый в армии тоже понимал, что от Мамундской долины хорошего ждать нечего. Никто не сомневался, что бригада может захватить и сжечь любую деревню. Но в то же время ясно было, что рано или поздно она столкнется с афганскими племенами или с солдатами регулярной армии эмира и снова будет терять солдат и офицеров во время операций. Дело следовало завершить любой ценой, и чем скорее, тем лучше.

Но, несмотря на знамения мира, по отрядам фуражиров продолжали стрелять, и это дало несколько возможностей для демонстрации пользы кавалерии. Я воспользуюсь случаем, чтобы описать действия кавалерии во время операций. Как только бригады вошли в Баджаур, 11-й Бенгальский уланский полк все больше и больше задействовался при исполнении одной из основных задач кавалерии — рекогносцировке. Майор Битсон совершал каждодневные экспедиции к различным долинам и проходам, о которых необходимо было собрать информацию. На границе такое применение кавалерии является новшеством — прежде считалось, что использовать армию таким образом опасно. Кавалеристам нужна твердая почва, чтобы иметь преимущество в бою, но они могут перемещаться по любой местности, сколь бы неровной она ни была, и там, где их смело используют, они могут собрать всю необходимую информацию.

Задача, которая обычно поручается кавалерии во время боевых действий в горах, — защита флангов. Грунт редко дает им возможность атаковать в строю, и людям приходится полагаться на свои карабины. 30 сентября кавалерия использовалась именно таким образом. Слева от вражеских позиций была широкая долина, поросшая низкорослыми деревьями и перерезанная каменными стенами, занятая большим количеством туземцев. Если бы они могли вырваться из долины, они смогли бы напасть на бригаду с фланга, и ситуация стала бы для нас опасной. Двух небольших эскадронов кавалерии проводников было достаточно, чтобы удерживать врага в течение пяти часов.

Методы, которые они использовали, достойны внимания. 6 октября я наблюдал за действиями эскадрона, прикрывавшего операцию отряда фуражиров. Линия патрулей, которая быстро передвигалась, представляла трудную мишень для вражеских стрелков; остальная часть эскадрона спешилась и укрылась за большой каменной насыпью. Двадцать соваров с карабинами обстреливали противника, который занял морчу — небольшой каменный форт, стоявший ярдах в трехстах оттуда. Некоторое время продолжалась безрезультатная перестрелка; противник стрелял с холмов, высившихся в полумиле, а также из форта. Пули продолжали падать у насыпи, но она давала хорошую защиту, и никто не был ранен. Наконец пришло сообщение, что фуражиры закончили свою работу и что эскадрону надлежит отойти под прикрытием пехоты. Тут началось самое интересное. Командующий эскадроном офицер знал, что, как только его люди оседлают коней, по ним откроют огонь изо всех мест, которые удерживает враг. Он приказал первому отряду садиться верхом, а второму — прикрывать отступление. Люди вскарабкались в седла, растянулись в линию и поскакали к ложбине, находившейся примерно в трехстах ярдах. По ним немедленно открыли огонь. Пыль взлетала фонтанами у ног коней, пули свистели над головами. Никого, однако, не задело. Тем временем оставшийся отряд вел беглый огонь по врагу, прикрывая отступление. Затем настал их черед отходить. Дав прощальный залп, люди побежали к лошадям, вскочили в седла и галопом последовали за первым отрядом, также растянувшись в длинную линию. Враг снова открыл огонь, и снова взметнувшиеся фонтанчики пыли говорили о том, что он вел прицельную стрельбу. Но и на этот раз никто не был ранен, и совары достигли ложбины, смеясь и весело переговариваясь. Утренняя стычка, однако, стоила эскадрону одного человека и одного коня; оба они были тяжело ранены.

Пока я был с Малакандской действующей армией, я постоянно видел, как используется кавалерия, и старшие офицеры несколько раз говорили мне, что они не отказались бы иметь в своем распоряжении большее ее количество. Читатель может вспомнить несколько из тех многочисленных случаев, когда на этих страницах описывались действия кавалерии. Утром 15 сентября именно кавалерия смогла перехватить противника прежде, чем он добрался до холмов, и отомстить за потери той ночи. В сражении 16 сентября атака эскадрона капитана Коула задержала все наступление противника и позволила пехоте своим огнем превратить замешательство туземцев в бегство. Действительно, в каждом сражении в Мамундской долине кавалерия первой вступала в бой и последней из него выходила.

Бои, описанные в последней главе, и бесконечная череда болезней вновь наполнили полевые госпитали, и, чтобы сохранить мобильность войск, решено было отослать на базу сразу всех больных и раненых. Этот путь длиной более ста миль по плохим дорогам занимает больше двух недель, а тряска и жара делают его крайне мучительным и утомительным для раненого солдата. Но в суровых условиях войны такие вещи неизбежны, а надежда людей вернуться домой отчасти облегчает их страдания. Конвой больных и раненых должны были сопровождать до Панджкоры солдаты Западного Кентского полка, которые сами нуждались в отдыхе. Кампания в Индии без палаток — всегда испытание для британского полка. Когда он двигается на фронт из таких нездоровых мест, как Пешавар, Дели или Миан Мир, людей поражает лихорадка, а летняя жара вызывает слабость, и число больных угрожающе растет. Тиф, вызванный тем, что они пили стоячую воду, а также многие другие болезни, обусловленные перегревом на солнце или переохлаждением в ночное время, делает небоеспособными сотни людей, и генерал на индийской границе должен с одинаковым вниманием следить как за действиями врага, так и за колебаниями графика выписки из полевого госпиталя. Поэтому, как только сэр Биндон Блад понял, что мамунды действительно готовы просить мира и что дальнейших операций против них не предвидится, он отослал один из британских полков к палаткам около Панджкоры.

Около шестидесяти раненых в сражениях 30 сентября и 3 октября и такое же количество больных составляли ядро конвоя.

Легкораненых везли на верблюдах, в носилках, сделанных из разрезанного пополам остова местной кровати, которая называется каколай. Раненых более серьезно перемещали в носилках или корзинах, укрытых от солнца белыми занавесками. Каждые носилки несли четверо туземцев. Те, кто чувствовал себя получше, ехали на мулах. Пехотный эскорт был распределен вдоль линии со всеми возможными предосторожностями, поскольку атака на длинный, медленно двигающийся караван носилок и вьючных животных на неровной местности может привести к ужасным последствиям.

Выступив в шесть утра, колонна достигла Джара около десяти, проделав путь в восемь миль. Здесь к нам присоединилось отделение 24-го Пенджабского пехотного полка, которое пришло на смену солдатам Королевского Западного Кентского полка. Лагерь в Джаре имел тот недостаток, что над ним господствовал высившийся к северу от него холм, и саларзаи, другое назойливое племя, само имя которого уже наказание, любили демонстрировать свою доблесть, стреляя оттуда по ночам в расположение лагеря. Конечно, можно было предотвратить это, перенеся лагерь подальше от холма. Но тогда, к сожалению, над ним бы господствовал другой холм, стоящий южнее, и это дало бы повод шамозаям, одному из утманхельских племен, к которым также относится только что сделанное замечание, развлечь себя подобным же образом. Поэтому приходилось мириться с таким неудобством.

Мы пробыли в лагере уже некоторое время, когда прибыл сын хана Джара, который во время операций в Мамундской долине вел себя вполне лояльно, и сообщил командовавшему лагерем полковнику, что этой ночью будут «постреливать». Некие злонамеренные люди, сказал он, заявили о своих планах уничтожить британское войско, но он, престолонаследник Джарского ханства и союзник императрицы, защитит нас. Четыре пикета его собственной регулярной армии будут охранять лагерь, чтобы наш сон не потревожили, а на оклики наших часовых пикеты будут отвечать: чокидар (стражник). Все это было замечательно, но мы на всякий случай окопались как обычно. «Не потому, — сказали мы, — что мы сомневаемся в силах или намерениях нашего защитника, но просто следуя требованиям устава».

Ровно в полночь лагерь был разбужен дюжиной выстрелов. Можно было слышать, как ханские пикеты переругиваются с врагами, которые отвечали насмешками и язвительными замечаниями.

Стрельба продолжалась в течение часа. Затем «снайперы», удовлетворив свое тщеславие и израсходовав патроны, довольные удалились. Войска все это время хранили молчание и не удостоили их ответа.

Трудно поверить, что в лагерь, площадью всего в сто квадратных ярдов, набитый людьми и животными, могут залететь пятьдесят пуль и никого не задеть, за исключением единственного мула, которому пуля попала в хвост. Тем не менее это так. Это говорит о том, какую ценность представляет для солдата некоторый опыт активной службы. Когда он впервые попадает под обстрел, он думает, что подвергается огромной опасности. Ему кажется, что каждый выстрел направлен в него, что каждая пуля готова его поразить. Он уверен, что немедленно будет убит. Когда он раз или два пройдет это испытание, он начинает понимать, что дела обстоят не так уж плохо. Он слышал, как пули пролетали мимо, но ни одна его не задела. Вечером он, как обычно, доберется до своей палатки. И он превращается в гораздо более эффективную боевую единицу.

Хотя стрельба не производила особого впечатления на солдат, которые до этого уже несколько раз побывали под обстрелом, она была тяжелым испытанием для раненых, чьи нервы, расшатанные болью, не могли выдержать такого напряжения. Ответственный врач, майор Тайрелл, рассказывал мне, что несчастные вздрагивали при каждом выстреле в ожидании удара. Пуля в ноге может превратить храбреца в труса. Удар по голове делает из умного человека дурака. Я читал даже, что достаточное количество абсента может превратить хорошего человека в негодяя. Торжество разума над материей, похоже, еще не полностью достигнуто.

Я посвятил много места в этой главе «стрельбе» в Джаре в ночь на 10 октября, и критик, возможно, спросит, почему так много внимания уделено такому обыкновенному происшествию. Именно потому, что ночная стрельба — дело столь обыкновенное, я решил, что картина войны на индийской границе не будет полной, если не рассказать об этом.

На следующий день мы пересекли Панджкору, и я отправился вдоль линии коммуникации к базе у Ноушеры. На каждой станции вновь появлялись кое-какие из удобств цивилизации и мирной жизни. В Панджкоре мы воспользовались телеграфной линией, в Сарае был свежий картофель, в Чакдаре имелся лед, в Малаканде — удобная постель, наконец, в Ноушере — железная дорога. Но как мало все-таки значат все эти вещи. Когда они есть, они кажутся незаменимыми, но когда они недоступны, о них даже не вспоминаешь. Немного пищи и философский склад характера — вот единственные жизненно необходимые вещи.

Глава XV

Изъявление покорности

Наконец переговоры с мамундами приблизились к завершению. Племя действительно хотело мира и готово было на любые жертвы, чтобы заставить бригаду покинуть долину. Хан Хара оказался здесь очень полезным. Он постоянно убеждал туземцев заключить мир с сиркаром и уверял, что войска не уйдут, пока не получат обратно свои ружья. В конце концов мамунды согласились вернуть их. Но путь раскаяния тернист. В ту самую ночь, когда туземцы решили заключить мир любой ценой, в Кунарскую долину, по ту сторону гор, вошла тысяча воинственных афганцев. Они заявили, что собираются немедленно напасть на лагерь. Мамунды вступили с ними в спор. Приближенные харского хана убеждали их не спешить. В конечном счете этих нежеланных союзников уговорили удалиться. Но в ту ночь, ночь на 8 октября, лагерь был предупрежден о возможном нападении. Внутренние пикеты были удвоены, все спали одетыми, чтобы быть наготове. Пафос всей ситуации состоял в том, что мамунды охраняли нас от наших врагов. Это несчастное племя, только чтобы не допустить возобновления военных действий, разместило пикеты вокруг всего лагеря, чтобы отгонять «снайперов» и всех прочих недругов. Искренность их была вне подозрений.

На следующий день была сдана первая партия ружей. Пятнадцать ружей Мартини-Генри, взятые 16 сентября у 35-го Сикхского полка, принесли в лагерь люди харского хана и свалили их у генеральской палатки. Почти все ружья были в зарубках от мечей, что говорило о том, что их владельцы, сикхи, погибли, сражаясь до последнего. Эти ружья стоили нам, вероятно, больше крови и денег, чем любые другие. Остальные ружья, из тех 21, которые были захвачены, обещали доставить позже, и со временем сдали все. Эти ружья, лежащие на земле, были горьким комментарием к экономическому аспекту «политики продвижения вперед». Племенам нечего было отдать, кроме своего оружия. Чтобы извлечь из них эти несколько ружей, потребовался целый месяц, они стоили нам многих жизней и многих тысяч фунтов. Это была одна из самых невыгодных сделок в истории. Люди многоречиво рассуждают о «полном разоружении приграничных племен» как об очевидной политике. Несомненно, такое разоружение было бы весьма желательным. Но его осуществление было бы мероприятием столь же болезненным, как извлечение жал у ос голыми руками.

После сдачи ружей обсуждение условий мира пошло более гладко. Целые джирги посылались из племени в лагерь, и постепенно было достигнуто определенное взаимопонимание. Туземцы оплакивали потери, которые они понесли. Почему, спрашивали они, сиркар обошелся с ними так сурово? А почему, отвечал майор Дин, они нарушили мир и напали на лагерь? Старейшины племени, следуя практике всех племенных общин, свалили всю вину на своих «молодых людей». Это они, говорили старейшины, затеяли все это, и все они понесли наказание. Наконец были выработаны определенные условия, и всеобщий дурбар для их ратификации был назначен на 11 октября.

Соответственно, в этот день, около часу пополудни, большая и представительная джирга мамундов явилась в деревню Нава Кила, примерно в полумиле от лагеря, в сопровождении ханов Хара, Джара и Навагая. В три часа сэр Биндон Блад с майором Дином (главным политическим чиновником), мистер Дэвис, помощник политического чиновника, большая часть офицеров штаба и несколько других офицеров, отправились на дурбар в сопровождении эскорта кавалерии проводников. Прибыв туда, генерал обменялся рукопожатиями с дружественными ханами, к их большому удовлетворению, и занял отведенное для него место. Туземцы образовывали три стороны квадрата. Слева стояли дружественные ханы со своей свитой. Джирга мамундов занимала другие две стороны. Сэр Биндон Блад, слева от него майор Дин, в окружении офицеров, были на четвертой стороне.

Затем мамунды торжественно изъявили свою покорность. Они выразили глубокое сожаление по поводу своих действий и скорбели о катастрофе, которая их постигла. Они заявили, что сражались только потому, что боялись аннексии. Они согласились изгнать сторонников Умры Хана из долины. Они давали гарантии по поводу ружей, которые еще не были сданы. Им сообщили, что поскольку они понесли суровое наказание и покорились, то сиркар не будет накладывать на них штрафов или других наказаний. За это они выразили свою признательность. Дурбар продолжался пятнадцать минут и закончился тем, что все туземцы поклялись, подняв руки, соблюдать условия мира. Затем их отпустили.

Так завершился эпизод в Мамундской долине. Утром 12 октября войска выступили из лагеря в Инаят Кила в последний раз, и длинная череда людей, пушек и вьючных животных медленно потянулась через равнину Хара. Туземцы собрались на холмах, чтобы посмотреть, как будут уходить их враги, но, если у них и было какое-то чувство удовлетворения при этом, оно рассеивалось при взгляде на долину. Не осталось ни одного форта, ни одной башни. Деревни были уничтожены, урожай вытоптан. Они потеряли многих людей убитыми и ранеными. К тому же приближалась зима. Никто не стрелял вслед уходящей армии. Свирепые мамунды устали от войны.

Уходящие солдаты тоже не испытывали ощущения полного триумфа. В течение месяца они удерживали лагерь у Инаят Кила, и весь этот месяц непрерывно сражались. Мамунды были сокрушены. Власть империи была утверждена, но слишком дорогой ценой. Тридцать три офицера и сто сорок девять солдат были убиты и ранены, при том что численность боевого соединения никогда не превышала 1200 человек.

Основной причиной наших потерь была, как я уже писал, близость афганской границы. Но было бы несправедливо лишать жителей Мамундской долины той репутации мужественных и умелых воинов и отличных стрелков, которую они заслужили. Долгое время они ссорились и сражались в непроницаемой мгле варварства. Затем они нанесли удар цивилизации, и цивилизация готова охотно признать их храбрым и воинственным народом.

12 октября войска расположились на ночь у Джара и на следующий день двинулись вдоль долины саларзаев к Маташе. Здесь они задержались почти на неделю. Племя саларзаев, напуганное карой, постигшей мамундов, не оказывало сопротивления, хотя какие-то горячие головы и постреливали каждую ночь в расположение лагеря. Не встречал сопротивления и рекогносцировочный отряд, который каждый день высылался на противоположный конец долины, а племенные джирги прилагали все усилия к тому, чтобы собрать ружья, которые им было приказано сдать. К 19 октября все ружья были сданы, и 20 октября войска вернулись в Джар. Здесь сэр Биндон Блад получил изъявление покорности от утманхельцев, которые тоже сдали оружие и заплатили пеню в качестве компенсации за нападение на Малаканд и Чакдару.

Все индийские военные командиры, со времен лорда Клайва и до настоящего времени, осуждали практику прикомандирования гражданских чиновников к действующим армиям. Говорили, и часто справедливо, что они мешают проведению военных операций и привносят в планы дух непостоянства. И, хотя сами политические чиновники в Малакандской действующей армии пользовались популярностью среди своих военных товарищей, было много и таких, кто не одобрял их присутствия. Обязанности гражданского чиновника во время кампании сводятся к двум основным: переговоры и сбор информации. Кажется, что для первой из этих задач они незаменимы. Трудный язык, сложный характер туземцев являются для них предметом изучения на протяжении всей жизни. Знание местных условий, власти и влияния ханов и других правителей, общей истории и традиций страны невозможно без специального образования. Необходимы люди, разбирающиеся во всех сторонах вопроса, во всех деталях конфликта между туземцами и правительством, которые способны в какой-то мере оценить две противоположные точки зрения. Я не уверен, что таковых можно найти в армии.

Что касается второй задачи, трудно поверить, что сбор информации о численности и намерениях противника может быть выполнен кем-то лучше, чем военной разведкой и кавалерией. От гражданских чиновников нельзя требовать понимания того, какая именно военная информация необходима генералу. Это не их дело. Я знаю, что мистер Дэвис получил самые верные данные о ночном нападении на Навагай и предупредил об этом сэра Биндона Блада. Но, с другой стороны, имевшаяся у нас до сражения 16 сентября весьма неполная информация о мамундах стала причиной жестоких потерь, понесенных в тот день. Гражданским чиновникам следует исполнять обязанности дипломатов, а офицерам — вести войны.

После того как утманхельцев вынудили принять наши условия, бригады вновь переправились через Панджкору и, двинувшись небольшими переходами вдоль линии коммуникации, вернулись в Малаканд. Проводники, вернувшись в Мардан, разошлись по квартирам и мгновенно перешли от войны к миру. «Буйволы» остались в малакандском гарнизоне. Значительные силы были оставлены в Джелале, в ожидании исхода операции против афридов, готовые двинуться против бунервалов, если возникнет необходимость в такой экспедиции.

Здесь мы покидаем Малакандскую действующую армию. Возможно, что в ее историю предстоит добавить новые страницы и что входящим в нее доблестным полкам и их командиру еще представится случай принять участие в великой военной игре.

Иллюстрации

Сэр Биндон Блад и его штаб в действующей армии Малаканда

Кавалерийская колонна, приближающаяся к северо-западной границе

Действующая армия Малаканда на марше

Инцидент в Мамундской долине

Уинстон Черчилль, офицер 4-го Гусарского полка Ее Величества, 1896 г.

Примечания

1

Предисловие к сборнику «Frontiers and Wars», где собраны 4 первые книги Черчилля. Русское название сборника «Индия, Судан, Южная Африка. Походы Британской армии 1897–1900» — OCR.

2

Послание государственного секретаря № 34 от 1 сентября 1893 г.

3

Прокламация от 14 марта 1895 г.

4

№ 240 от 8 мая 1895 г.

5

Послание государственного секретаря № 30, от 16 августа 1895 г.

6

Недавно поступило предложение награждать Крестом Виктории тех туземных солдат, которые это заслужили. Кажется, что ценность этой награды только увеличится от того, что она станет доступной для всех британских подданных.

7

Я не хочу утомлять читателя, вводя в эту историю личные моменты. Достаточно будет сказать, что не дожидаясь, пока меня призовут на действительную службу, я взял увольнение из моего полка и 20 сентября прибыл в Малаканд как корреспондент «Пионера» и «Дейли Телеграф».

8

После сражения 30 сентября подполковник Макрай 45-го Сикхского полка был послан командовать 31-м Пенджабским пехотным полком вместо подполковника О'Брайана, а сам я временно был определен на другую вакантную должность. Это, я думаю, первый случай, когда британский офицер был приписан к туземному пехотному полку. Доброта и обходительность, с которой я был принят, позволяют мне надеяться, что это будет не последний случай.

Content

Уинстон Спенсер Черчилль
История Малакандской действующей армии
Эпизод пограничной войны

Предисловие английского издателя

Предисловие

Глава I Лагеря Малаканда

Глава II Мятеж

Глава III Атака на Малаканд

Глава IV Снятие осады с Чакдары

Глава V Защита Чакдары

Глава VI Ворота Свата

Глава VII Поход против мохмандов

Глава VIII Рекогносцировка

Глава IX Поход на Навагай

Глава X Сражение в Мамундской долине 16 сентября

Глава XI В Инаят Кила

Глава XII Навагай

Глава XIII Обратно в Мамундскую долину

Глава XIV Действия кавалерии

Глава XV Изъявление покорности

Иллюстрации

Примечания