Омэнн Джордан

Христианская духовность в католической традиции

Об авторе

Директор Института духовности Папского университета св. Фомы Аквинского в Риме. Советник Священной конгрегации по делам духовенства и катехизации, а также Священной конгрегации по делам евангелизации. Редактировал The Priest, изд. Our Sunday Visitor, и Cross and Crown Series of Spirituality, изд. В. Herder Book Company of St. Louis, Mo. Проводил курсы духовных упражнений в уединении для священников и монахов, читал лекции в разных странах мира — в Нигерии, на Филиппинах, на Тайване, в Сингапуре, в США и Канаде. Почетный профессор Университета святого Фомы в Маниле.

Предисловие

Настоящая книга написана в качестве второго тома недавно опубликованной в лондонском издательстве Sheed & Ward книги Spiritual Theology (Мистическое богословие). В первой книге мы предпринимаем попытку исчерпывающего систематического исследования богословия христианского самосовершенствования, определяя богословские принципы, составляющие доктриальную основу аскетической и мистической практики, а затем рассматривая применение этих принципов в христианской жизни.

В книге, предлагаемой сегодня, мы переходим от теории и принципов к жизни и свидетельству. История духовности не только проливает свет на истоки и развитие христианской мистики, но, что так же важно, она проецирует на нашу современность жизнь и учения людей, как мужчин, так и женщин, достигших в прошлом высокой степени святости. Кроме того, история духовности раскрывает дивное многообразие проявлений святости и напоминает, что совершенства в любви может достичь каждый христианин, независимо от рода его деятельности.

В эпоху, не слишком благоприятствующую развитию систематического богословия, но более расположенную к экспериментальным подходам, исторический обзор, возможно, окажется особенно полезным для понимания вечных ценностей христианской духовности. Кроме того, анализ возникавших почти с самого зарождения христианства еретических учений и движений делают изучение истории полезным для выявления ошибок, заблуждений прошлого и, следовательно, для предупреждения их повторения в настоящем.

В однотомном изложении истории духовности мы ограничимся скромной задачей: дать обзор эволюции и приспособления к условиям времени христианской мистики за истекшие века, уделяя особое внимание мистическим учениям выдающихся мыслителей Церкви. Кроме того, как показывает название этой книги, мы рассматриваем исключительно историю католической духовности. Те же, кого заинтересуют более подробные и более специальные исследования, могут обратиться к классической работе Christian Spirituality, P. Pourrat (в четрырех томах), или к написанной позднее работе History of Christian Spirituality, L. Bouyer, J. Leclercq, F. Vandenbroucke, L. Cognet (в трех томах), или к еще незаконченному Dictionnaire de Spiritualitй, издаваемому Beauchesne в Париже. Наконец, мы приводим подробные библиографические ссылки и примечания для всех, кто пожелает детальнее изучить труды какого-нибудь автора, историю какого-либо движения, или определенный исторический период.

Джордан Омэнн, O. P.

Глава 1 Священное писание и духовная жизнь

"Священное богословие опирается на зафиксированное письменно Слово Божие в единстве со Священным Преданием как на прочное основание… Таким образом, истинной душой богословия должно быть "изучение Священного Писания"… В священных книгах Отец, сущий на небесах, с великою любовью идет навстречу Своим чадам и беседует с ними; и в Слово Божие вложена такая сила, такое могущество, что для Церкви оно — поддержка и энергия, а для чад Церкви — крепость веры, нища души, чистый и неистощимый источник духовной жизни".[1]

Отцы II Ватиканского Собора в своем официальном учении призывали вернуться к Священному Писанию и Преданию. Однако, как указал Ив Конгар, высокоуважаемый инициатор движения за возврат к библейским источникам, этот процесс связан с определенными трудностями и для ученых библеистов, и для богословов.

При освоении векового наследия богословы порою невольно приходят в тревожное смущение. Опасность состоит не в том, что у них появляется ощущение неуверенности, а в том, что выводы исследований библеистов и выводы богословов в конечном счете могут существенно разойтись. Может возникнуть нездоровая ситуация "двойной истины", чего следует избегать во что бы то ни стало. Каждая группа исследователей должна уделять пристальное внимание деятельности другой группы, причем критерием истинности для всех исследователей должна быть верность Церковному Преданию…

Однако следует признать и встретить открыто проблемы, возникающие в классическом богословии перед экзегетами, обращающимися к библейским истокам. В прошедшие века, особенно со времени деятельности ведущих схоластов, предпринявших весьма убедительную и совершенную разработку священной доктрины, богословие нашло удовлетворительное выражение в онтологических терминах. Деятельность богословия состояла в том, чтобы осмыслить и определить через откровение en-soi Бога Отца и еп-soi Христа, то есть сущность Саму по Себе. И сегодня ученые-библеисты все более и более сходятся в утверждении, что откровение дается нам по преимуществу в рамках истории и что оно по существу является "домостроительным" или "функциональным": не существует откровение о тайне Бога Отца и о тайне Христа иначе, чем в передаваемом свидетельстве о том, что сделано или делается для нас, то есть только в отношении к нашему спасению.[2]

Первое свидетельство Писания, следовательно, состоит в том, что Бог участвует в жизни человека, и потому Библия является не столько сводом законов или книгой вопросов и ответов, сколько "историей о том, как Бог участвовал в жизни людей, в жизни человечества в целом, чтобы воплотить замысел милосердия".[3] К Библии обращаются не за тем, чтобы извлечь какие-то идеи о Боге или чтобы научиться говорить о Боге (хотя она и открывает нам Бога Таким, Каков Он есть Сам по Себе, например: Исх 3:14), но чтобы понять, чем Бог является для нас, и чтобы откликнуться на Его присутствие. "Человек желает хоть как-то ощутить Божие присутствие, через знамения, недвусмысленно говорящие о Нем; человек хочет жить с Богом, познавая это общение на квазиэкспериментальном уровне".[4] Отцы II Ватиканского Собора выразили аналогичное суждение:

Было благоугодно Богу в Его благости и премудрости явить Самого Себя и поведать тайну Своей воли (ср. Еф 1:9), благодаря которой люди через Христа, воплотившееся Слово, имеют в Духе Святом доступ к Отцу и становятся причастниками Божественного естества (ср. Еф 2:18; 2 Пет 1:4). Таким образом, невидимый Бог (ср. Кол 1:15; 1 Тим 1:17) по обилию любви Своей обращается к людям как к Своим друзьям (ср. Исх 33:11; Ин 15:14–15) и с ними беседует (ср. Вар 3:38), призывая их к общению.[5]

Так как Бог сообщает нам о Себе посредством того, что Он делает для нас, то по степени Его вмешательства в нашу человеческую историю мы должны всегда говорить о тайнах Божиих, говорит Конгар, "так, чтобы соединить глубинное восприятие того, чем эти тайны являются сами по себе, с тем, что они выражают для нас в жизни".[6] Новое взаимоотношение, возникающее в результате личного вмешательства Бога в человеческую историю, обусловливает наличие чего-то общего в различных религиях человечества; это — некий тип связи, возникающий, когда Бог приближается к человеку, а человек в свободном акте веры покоряется всему, что Бог желает совершить в нем и через него. Ганс Урс фон Балтазар так говорит об этом:

Вопрос взаимоотношения между Богом и человеком… решается в Библии с точки зрения Бога… Бог выбирает, обещает, требует, отвергает и выполняет… Человек должен прислушиваться к своей тоске по Божеству уже не в самом себе, но в Божием слове. Действие выводится за все пределы чисто человеческой самореализации и повинуется Богу и закону, и в этом послушании содержится очень конкретная воля Бога, требующая воплощения в братстве людей, в мире. Наконец, покорность слову Божиему становится верой, готовой принять все, и терпением, готовым перенести все, даже тяжелые страдания Израиля, Раба Божиего.[7]

Библия, следовательно, — это слово Божие, раскрывающее человеку его высокое предназначение и отвечающее врожденному желанию человека восстать из падшего состояния и познать божественное. Она — критерий и образец всей подлинно выходящей за пределы сверхъестественного жизни, и она требует всего; к ней не следует подходить с нашими мерками, ибо ее цель — восстановить в нас образ Божий. Ее невозможно заменить никаким эрзацем духовности или религиозного опыта вроде того, что некоторые пытаются обрести в спиритизме, наркотиках, групповой терапии, психоделическом опыте или в пятидесятничестве. Даже харизмы, перечисляемые св. ап. Павлом (ср. Рим 12:6–8; l Kop 12:8-10), объясняются первоначальной апостольской миссией, предписанной Новым Заветом. Необходимо все осмысливать и оценивать в свете Писания, и чем ближе любой вид духовности к духу Библии, тем доброкачественнее эта духовность. Это не означает, что применение библейского учения к духовной жизни не допускает никакого многообразия, напротив — Священное Писание всегда остается объединяющим фактором и конечным критерием. Оно стоит над всяческим разнообразием.

Наша задача, таким образом, состоит в определении основных принципов христианской жизни, как они раскрываются в Библии; иными словами, в выяснении истин, обязательных для любого христианина в любом веке и любого положения. И поскольку нас интересует преимущественно христианская духовность, Новый Завет будет превалировать, хотя, по утверждению Грело, мы не можем понять Новый Завет, не понимая Ветхого.[8] Далее, во избежание предвзятого и произвольного подхода к толкованию Библии мы будем придерживаться принципа Шарлье, состоящего в том, что Библия — это "слово жизни, а потому, и только по этой причине, Библия — слово истины".[9] Только это позволит нам принять истины Писания, как они даны нам Богом, и не пытаться втиснуть их в наши собственные интеллектуальные рамки.

ВЕТХИЙ ЗАВЕТ

"Первая глава книги Бытия — это первая глава веры",[10] в противоположность языческим религиям, возникшим из страха перед неизвестным божеством. Первая заповедь декалога гласит: "Я Господь Бог твой; да не будет у тебя других богов пред лицем Моим". Это означает, что библейский Бог абсолютно иной, не сопоставимый с языческими богами. Понимание священного античным человеком выражалось в культовой религии, окутанной различными мифологиями. В его религии отражались естественные потребности, такие как здоровье, жизнь, плодородие, защита от всего неизвестного. В конечном счете, язычество развивалось в религии созерцания, пытаясь удовлетворить высшие чаяния человека, но вначале культы плодородия представляли собой, по-видимому, примитивные формы религиозного поклонения.

Принцип, лежащий в основе каждого культа плодородия, состоялв следующем: признавалось, что существует бог или боги… Во-вторых, признавалось, что человек в некотором отношении полностью зависит от богов. Требовалось ответить на вопрос, в каком именно отношении… Признавалось, что человек призван соучаствовать в созидательной деятельности… этих богов, и, следовательно, должен, прилагая все усилия, демонстрировать готовность к соучастию. И, таким образом, культы плодородия, по существу сексуальные культы, в основном представляли собой некую форму поклонения и выражали желания людей участвовать в деятельности богов.[11]

Книга Бытия свидетельствует, что первым актом во взаимоотношениях человека с Богом был акт создания человека по образу Божиему и пребывание его в состоянии невинности, позднее утраченном вследствие грехопадения. Что это был за грех остается тайной; мы не знаем, выражался ли он в каком-либо особом действии или являлся просто конечным результатом накопившегося зла. Мы твердо знаем, что человек стал остро осознавать свою греховность и поэтому доступ к единому истинному Богу стал для него затрудненным. "Для человека Бог и присутствует, и отсутствует, Он и рядом, и очень далеко. Он присутствует и пребывает рядом как Создатель, ибо человек всем своим существованием зависит от Бога. Бог отсутствует и очень далек, поскольку человек ищет Его, не выходя за пределы своего греховного состояния".[12] Однако наступал момент, причем весьма неожиданно, когда Бог вмешивался в человеческую историю, чтобы возобновить Свой диалог с человеком.

И сказал Господь[I] Авраму: "Пойди из земли твоей, от родства твоего и из дома отца твоего, (и иди) в землю, которую Я укажу тебе. И Я произведу от тебя великий народ, и благословлю тебя, возвеличу имя твое; и будешь ты в благословение… вот завет Мой с тобою: ты будешь отцом множества народов… И поставлю завет Мой между Мною и тобою и между потомками твоими после тебя в роды их завет вечный в том, что Я буду Богом твоим и потомков твоих после тебя". (Быт 12:1–2; 17:1–8)[II]

Книга "Бытия" 4-11 свидетельствует, что немногие люди, подобно Авелю и Ною, оказались достойными перед Богом, но Он выбрал Авраама для дружеского союза, и именно через Авраама Бог создал народ, который будет Его народом, а Он будет его Богом. Он определил Свое присутствие среди народа, причем не только в Храме, но прежде всего в сердцах людей (Иер 31:31–34). Соблюдая Свое обетование, Бог проявлял такое же благоволение и к потомкам Авраама; оно достигло кульминации в золотом веке при Давиде и Соломоне.

Время от времени Бог открывал Себя через действия, часто сопровождавшиеся знамениями. Возможно, знамением par excellence был и Исход из Египта, сопровождавшийся столь многими чудесами, что народ не мог усомниться в особом покровительстве и защите своего Бога. В результате "убоялся народ Господа;[III] и поверил Господу[IV] и Моисею, рабу Его" (Исх 14:31). Кроме того, сам факт обеспечения Израиля водой и пищей в пустыне можно было бы истолковать как проявление глубокой вовлеченности Самого Бога в земное существование человека. Этот факт так же служит показателем того, что Бог одновременно и трансцендентен, и имманентен. Конгар по этому поводу говорит следующее:

Живой Бог неисчерпаемого библейского монотеизма является источником и мерой всей добродетели, всей истины, всего подлинного существования. Бог библейского монотеизма — нечто большее, чем Великий Часовщик или Великий Архитектор концепций, отводящих Ему роль только Творца мира, по представлениям которых после первого акта творения мир и человек уже полностью предоставлены сами себе и не имеют ничего, кроме самих себя и своей собственной сущности. Живой Бог утверждается Библией как высший Источник и высшая Мера, с которыми должен постоянно сверяться и которым должен покоряться человек и все сотворенное, чтобы не просто существовать, но жить истинной жизнью, сознавая смысл и полноту своего бытия.[13]

Инициатива Бога, однако, требует от Израиля ответного отклика как в повиновении закону, данному на Синае, так и в совершении богослужений в Храме. Таким образом, "обязательство народа соблюдать условия завета торжественно подтверждается принесением всесожжении, жертвами и окроплением кровью (Исх 24:3–8). С другой стороны, старейшины народа… вводятся в место присутствия Бога и входят в общение с Ним, вкушая священную пищу (Исх 24:1–2; 9-II)".[14] Чтобы культовые действия не были только пустыми церемониями, они должны были вытекать из послушания Слову Божиему и свидетельствовать о порождающих их источниках живой веры. Об этом пламенно проповедовали многие пророки (Ам 5:21–27; Ис 1:10–16; Иер 6:20), указывая, что, несмотря на имеющиеся у Израиля Ковчег и Храм, Бог подлинно присутствует не в каком-то определенном месте, но в сердцах людей. Однако всегда оставалась опасность выхолащивания ритуала.

Так, пророк Исаия (765–740 гг. до н. э.), миссия которого состояла в возвещении падения Израиля и наказания народа за неверность, обращался к Израилю, называя его "народ грешный, народ обремененный беззакониями, племя злодеев, сыны погибели. Оставили Господа,[V] презрели Святаго Израилева, — повернулись назад" (Ис 1:4). Век спустя Иеремия (р. 646 г. до н. э.), очевидец падения царства и пленения многих израильтян, от лица Ягве обвинял Израиль в неверности и предсказал страшное наказание (Иер 1-25). Они не только лишились присутствия Божия, но казалось, Бог Сам отрекся от них: "хотя бы предстали пред лице Мое Моисей и Самуил, душа Моя не преклонится к народу сему; отгони их от лица Моего, пусть они отойдут!" (Иер 15:1).

Казалось, исполнение божественного плана не будет иметь продолжения, но этого не случилось; Бог был готов вернуть Израилю Свое присутствие, если народ раскается и проявит полное послушание.

…а тебя не истреблю; Я буду наказывать тебя в мере, но ненаказанным не оставлю тебя… И вы будете Моим народом и Я буду вам Богом… любовью вечною Я возлюбил тебя, и потому простер к тебе благоволение. (Иер 30:10–11, 22; 31:3)

У Иезекииля, служение которого выпало на время падения Иерусалима и разрушения Храма, четко различаются священное и профанное, а также придается большое значение соблюдению Закона. Пророк возвещает, что только благодаря благоволению Бог заключит новый завет со Своим народом: "И заключу с ними завет мира, завет вечный будет с ними… и поставлю среди них святилище Мое на веки. И будет у них жилище Мое, и буду их Богом, а они будут Моим народом" (Иез 37:26–27).

Однако Бог также требует раскаяния и обращения не только коллективного, но личного, и Иезекииль подчеркивает, что это требование предполагает соответствующие внутренние изменения: "Посему Я буду судить вас, дом Израилев, каждого по путям его, говорит Господь Бог;[VI] покайтесь и обратитесь от всех преступлений ваших.[VII] Отвергните от себя все грехи ваши, которыми согрешали вы, и сотворите себе новое сердце и новый дух" (Иез 18:31;[VIII] ср. также 11:19; 36:26). Явный акцент здесь делается на необходимости для каждого человека принять на себя обязательство и нести личную ответственность.

К концу пленения (между 548 и 538 г.г. до н. э.) народ, наконец, отозвался на призывы пророков, раскаявшись в своей неверности и признав единого истинного Бога. Так в книге Второ-Исаии (Книга утешения)[15] идеальный ученик Ягве представлен исповедующим истинную веру, искупающим свои прегрешения, и Бог возвышает его:

Ты, которого я взял от концов земли, и призвал от краев ее, и сказал тебе: "ты Мой раб, Я избрал тебя, и не отвергну тебя": не бойся, ибо Я с тобою; не смущайся, ибо Я Бог твой; Я укреплю тебя, и помогу тебе, и поддержу тебя десницею правды Моей.

(Ис 41:9-10)

Помни это Иаков и Израиль, ибо ты раб Мой; Я образовал тебя: раб Мой ты, Израиль не забывай Меня. Изглажу беззакония твои, как туман, и грехи твои, как облако; обратись ко Мне, ибо Я искупил тебя.

(Ис 44:21–22)

Забудет ли женщина грудное дитя свое, чтобы не пожалеть сына чрева своего? но если бы и она забыла, то Я не забуду тебя.

(Ис 49:15)

И Искупитель твой — Святый Израилев: Богом всей земли назовется Он. Ибо как жену, оставленную и скорбящую духом, призывает тебя Господь, и как жену юности, которая была отвержена, говорит Бог твой. На малое время Я оставил тебя, но с великою милостью восприму тебя. В жару гнева Я сокрыл от тебя лице Мое на время, но вечною милостью помилую тебя, говорит Искупитель твой, Господь.[IX]

(Ис 54:4–8)[X]

Мы достигли высшей точки откровения Бога о Себе, уже не просто как Бога всемогущего и всевластного, как Ягве Саваофа, Бога воинств, но как Бога любви и всепрощения. Символ брака, используемый пророком, изображающий Бога супругом, — это отголосок возвышенных стихов Книги пророка Осии, дожившего, вероятно, до падения Самарии в 721 г. до н. э. Ту же систему брачных образов мы находим у Иеремии (2–3), Иезекииля (16) и в Песни Песней. Осия, однако, смотрел на любовь Бога к человеку как на свидетельство о будущей победе над проявлениями неверности Израиля; автор Второ-Исаии смотрит на нее как на уже свершившуюся победу. Кроме того, если мы примем аллегорическое толкование Песни Песней, общепринятое в иудейской традиции и у писателей ранней христианской Церкви, то мы будем вправе утверждать, что речь идет о любви между Богом и Израилем, между Богом и душой отдельного человека.

Вывод, к которому приводит нас этот краткий обзор книг патриархов и пророков, сотоит в том, что Бог любит нас и просит нас откликнуться на Его любовь верой и послушанием. Ветхий Завет не просто фиксирует это в ряде утверждений; Бог Сам сообщает об этом, вмешиваясь в человеческую историю, вступая в особенные отношения с Авраамом и Моисеем, и через откровения, данные Осии и автору Второ-Исаии.[16] Что касается отклика человека на любовь Бога, то Ветхий Завет дает человеку правила поведения, которыми он должен руководствоваться в жизни. В "Книгах Мудрых" (Книга Иова, Книга Притчей Соломоновых, Книга Екклесиаста, Церковная книга,[XI] Книга Премудрости Соломона) нравственное учение базируется на том, что добрую волю ожидает вознаграждение, а злую — наказание; в них также имеются указания на то, как достичь добродетели и как избегать греха.

Стяжать добродетель своими силами, однако, совсем непросто, ибо часто добродетельными бывают люди, наиболее страдающие от несправедливости и жестокости; следовательно, ветхозаветная мораль — это мораль личного усилия, в основе которого лежит глубокое доверие Богу (ср. Книги Иова, Притчей, Екклексиаста). Наконец, в Псалтыри Ветхий Завет предлагает дополнительные правила морали и молитвы поклонения, прошения, благодарения и глубокого покаяния.[17]

Обетования, как и все повествование Ветхого Завета, ориентированы на совершенную связь Бога и человека; новизна вечного завета состоит именно в воплощенном Слове, благодаря Которому утверждение Царства Божиего будет незбежным. Христос, говорит Конгар, является "последним откровением… Когда Бог стал человеком, нечто, уже явленное истинным на предыдущих стадиях истории спасения, достигло своей полноты: человек подобен Богу, и, следовательно, в абсолютно трансцендентном смысле Бог подобен человеку".[18]

Каково бы ни было значение Ветхого Завета самого по себе как источника духовной жизни и каким бы вдохновляющим он ни был как свидетельство о религиозном опыте патриархов и пророков, нам он прежде всего представляется приуготовлением к пришествию Христа и Его Царствия. О том же, фактически, говорит и учение II Ватиканского Собора:

"Домостроительство Ветхого Завета было прежде всего направлено к приуготовлению, к пророческому возвещению… пришествия Христа, Искупителя всех, и Его мессианского царства. Затем, Книги Ветхого Завета в соответствии с положением рода человеческого до времен спасения, совершенного Христом, дают всем знание о Боге и о человеке, а также о том, как праведный и милосердный Бог действует в отношении людей… Поэтому эти книги, исполненные чувством живого Бога, хранящие возвышенное учение о Боге, спасительую мудрость о человеческой жизни, являющиеся дивной молитвенной сокровищницей, в которых, наконец, сокрыта тайна нашего спасения, должны благоговейно приниматься христианами.[19]

НОВЫЙ ЗАВЕТ

О неразрывной связи между Ветхим и Новым Заветом свидетельствует тот факт, что Христос часто подтверждал Свое учение ссылками на Ветхий Завет, говоря, что Он пришел не нарушить закон и пророков, "но исполнить" (Мф 5:17). В Христе осуществилось и исполнилось все, что было обещано и предсказано словом и действием Бога в истории спасения от Адама до последних пророков. Христос, следовательно, — воплощение подлинной духовности, и духовная жизнь — что вполне закономерно, с нашей точки зрения — есть соучастие в "тайне Христа". Христос вечен во все времена — вчера, сегодня и всегда, — и значит любая попытка создать духовность "более современную" или "более новую" абсолютно иллюзорна.

Это не означает, однако, что мы, делая средоточием духовной жизни Христа, можем позволить себе без должного внимания относиться к Богу Отцу, Богу Духу Святому — Троице, проникающей в душу с благодатью. То, что Конгар утверждает о богословии в целом, можно перенести и на богословие духовной жизни: "Мы, конечно, обретаем знание о глубокой тайне Божией только через Иисуса Христа (inventionis, acquisitioms) и от Бога Отца (revelationis), но только посредством тайны Божией мы можем обрести полноту веры в тайну Воплощения и, следовательно, можем понять Иисуса Христа".[20]

Тем не менее, не упуская из виду это уточнение, мы можем повторить, что духовная жизнь сосредоточена на Христе и, действительно, является соучастием в тайне Христа. Чтобы узнать, в чем состоит эта жизнь, необходимо узнать о Христе по возможности все; а для этого необходимо обратиться к Новому Завету, содержащему многое из того, что Христос сказал и сделал для нашего просвещения.[21] Во-первых, мы читаем новый Завет не так, как читали бы биографию одного из великих людей, желая запомнить его жизнь и, может быть, подражать ему. Духовность на основе такого восприятия могла бы слишком легко превратиться в культ поклонения героям, в церковный ритуал поминальных служб, в ностальгию по прошлому. Наша же цель, скорее, состоит в том, чтобы жить тайной Христа здесь и сейчас, что требует от нас некоторого отождествления с Христом Таким, Каков Он есть здесь и сейчас — во славе одесную Отца.

Во-вторых, Христос не оставил нам ни подробного кодекса морали, ни исчерпывающего свода догматов, ни руководства по церковным богослужениям и обрядовости, ни даже завершенной структуры Своей Церкви. Кажется, Он намеренно допустил возможность развития догматов, принятия благоразумных решений в области морали, некоторых изменений в богослужении и постепенного развития Церкви, не говоря уже о харизматических действиях Святого Духа. Следовательно, христианская жизнь — это не настоящее, стремящееся воспроизвести прошлое, но настоящее, устремленное в будущее; это — христианство in via, в развитии.

В-третьих, в Новом Завете нам следует искать вневременной, непреходящий, актуальный образец духовности для всех везде и в любую эпоху, будь это двадцатый век, Средние Века или ранняя Церковь. Но Христос жил в конкретной исторической эпохе; в Новом Завете представлено несколько точек зрения, и можно сравнить, например, взгляды св. Матфея или св. Луки со взглядами св. Иоанна или св. Павла; в раннем христианстве сосуществовали иудео-палестинское и иудео-эллинистское направления, так что не всегда легко вычленить существенные и вечные элементы евангельской духовности из новозаветных текстов или из практики христиан апостольского времени. Кроме того, евангельская духовность — духовность, в соответствии с которой должны жить конкретные люди в конкретное время и в конкретном месте. Другими словами, Евангелие должно постоянно вписываться в исторический контекст; так создается история духовности, так возникают школы духовности.

Если христианская духовность есть сопричастность тайне Христа, то наша первая задача состоит в том, чтобы осмыслить эту тайну с помощью Нового Завета, а затем выяснить, как мы соучаствуем в ней. Говоря коротко: тайна Христа — это тайна Воплощения, Слово стало плотию и обитало с нами (Ин 1:14), Бог стал человеком. В Ветхом Завете Бог постепенно открывался как Отец, как Тот, Кто приближается к человеку, но Его присутствие никогда не проявлялось так личностно, конкретно и определенно до того, как Он послал в мир Единородного Сына Своего, чтобы мы получили жизнь через Него (1 Ин 4:9). Тайна Воплощения открывает, что Бог не только трансцендентен и бесконечен, но что Он — Бог "для нас", Бог великой любви (ср. Еф 2:5; 1 Ин 4:9). В Иисусе Христе, обладающем "полнотой Божества" (Кол 2:9), Бог соединяется с человеческой природой и с нашим миром настолько глубоко и настолько определенно, что становится невозможным никакое "противопоставление или разъединение славы Божией — конечной цели всего — и счастья человека — конечной цели мира".[22] Иисус Христос, таким образом, являет Собой центральную тайну всей вселенной, и через Него Бог не только пребывает с нами, но обитает в нас, как и обещал нам Сам Христос (Ин 14:23).

Воплощение Слова Божиего отмечает новый этап в развитии Божиего замысла о мире и о человечестве. Культ, установленный Моисеем, уступает место жертве Христовой, и падший человек исцеляется и возвышается до состояния дружбы с Богом. В этом проявляется новая жизнь, обретаемая в Иисусе Христе и непрерывно передаваемая через Его Церковь.

Сама тайна воплощенного Слова показывает нам, как мы можем стать сопричасными тайне Христа. Слово умалилось до "вочеловечения", то есть самим фактом принятия человеческой природы, но этим Оно возвысило эту природу до сверхъестественного состояния, "обожив" ее через соединение с Божественной Личностью. Отец "послал в мир Единородного Сына Своего, чтобы мы получили жизнь через Него" (1 Ин 4:9), и Иисус сказал о Себе: "Ибо, как Отец имеет жизнь в Самом Себе, так и Сыну дал иметь жизнь в Самом Себе" (Ин 5:26). Следовательно, сопричастность тайне Христа означает приобщение к той же жизни, которой живет Богочеловек, к жизни, в которой воплощенное Слово пребывает вместе с Отцом и Святым Духом и через которую человек перерождается и возвышается до сверхъестественного состояния.

Правильное понимание сверхъестественного состояния — необходимая предпосылка правильного понимания духовной жизни и тайны Христа. Естественное и сверхъестественное переплетены таким образом, что естественное не уничтожается, а совершенствуется и возвышается, но они всегда неслиянны и нераздельны. Так же и в Иисусе Христе Богочеловеке, человеческое и Божественное удивительно переплетены в гипостатическом единстве, но человеческая природа неслиянна с Божественной Личностью и природой. Аринтеро обобщает эту доктрину следующим образом:

Именно в этом и заключается сверхъестественное состояние, проявление вечной жизни; переход к дружбе или родственным и дружеским взаимоотношениям с Богом через сопричастность со всем, что происходит в Его жизни, с Его глубинными тайнами. Сверхъестественное состояние вовсе не то, что наш разум может вывести через аналогии с естественным состоянием. Не является оно и высшим проявлением естественного состояния, соотносимым с присущими нам формой и характером бытия…

Подлинное сверхъестественное состояние, — это неповторимое состояние, фактически находящееся в единстве с состоянием естественным, но гораздо превышающее его. Оно не только превышает естественные нужды, но и превосходит все возможные и мыслимые стремления…

Бог так возлюбил мир, что отдал Единородного Сына Своего, чтобы все верующие в Него имели жизнь вечную. Эта жизнь — есть глубинная жизнь Пресвятой Троицы, жизнь пребывающих в святом общении Трех Личностей, ибо Все Три, и Каждая по-Своему, содействуют нашему обожению… Отец усыновляет нас; Сын делает нас Своими братьями и сонаследниками; Святой Дух освящает и духотворит нас и, превращая в живой храм Божий, обитает в нас вместе с Отцом и Сыном.[23]

В Новом Завете часто повествуется о новой жизни, которая дается нам через Иисуса Христа (ср. Ин 1:12; 3:14; Кол 2:13; Еф 4:23; Тит 3:14; Рим 5:19; l Kop 1:21; 2 Пет 1:14). В сущности, божественное учение открывает нам, что через Христа силою Святого Духа мы усыновляемся Отцом:

Ибо все, водимые Духом Божиим, суть сыны Божий. Потому что вы не приняли духа рабства, чтобы опять жить в страхе, но приняли Духа усыновления, Которым взываем: "Авва, Отче!" Сей самый Дух свидетельствует духу нашему, что мы — дети Божий. А если дети, то и наследники, наследники Божий, сонаследники же Христу, если только с Ним страдаем, чтобы с Ним и прославиться. (Рим 8:14–17)

Дом[XII] Колумба Мармион утверждает, что "мы ничего не поймем — я говорю не только о совершенствовании, но и просто о христианстве, — если не осознаем, что основу основ в нем являет состояние чада Божиего, сопричастность — через освящающую благодать — вечному сыновству воплощенного Слова…. Вся христианская жизнь, святость в целом являются по благодати тем, чем является Иисус по природе — сыновством Божиим".[24]

Сам Христос чаще всего говорил о "Царствии" и о входе в это Царствие.[25] Но еще до того, как Христос приступил к общественному служению, Царствие Божие проповедовал Иоанн Креститель, ясно утверждая в качестве необходимого условия входа в это Царствие покаяние и прощение грехов (Лк 3:1-18; Мф 3:1-12). Когда же в самом начале Своей проповеди Христос возвестил о Царствии Божием, то Его требования оказались теми же, что и у Иоанна Крестителя: "С того времени Иисус начал проповедовать и говорить: покайтесь; ибо приблизилось Царство Небесное" (Мф 4:17).

Царство Божие (или Царство Небесное) было постоянной темой проповеди Христа, но особое развитие эта тема получила в Нагорной проповеди (Мф 5–7), в проповеди "на ровном месте" (Лк 6:17–49) и в притчах.[26] В отношении притч следует заметить, что некоторые из них эсхатологичны: они указывают на царство будущего (например, притча о мудрых и неразумных девах [Мф 25:1-13]); в других описывается уже существующее царство (например, притчи о сеятеле, о горчичном зерне и о закваске [Мф 13:18–23, 31–32,33]).

"Ни разу, — говорит Бонсевен, — не дает Иисус определения Царству Божию!… [Различные его образы] можно разделить на два диаметрально противоположных типа: к одной группе относятся образы, говорящие о том, что Христос подразумевал духовное царство, уже существующее в то время и находящееся в процессе развития — эволюции; в соответствии с другой группой образов. Он предвосхищал это царство как то, что должно наступить внезапно, в результате эсхатологической революции, от которой содрогнется весь мир".[27]

В контексте духовной жизни Царство Божие — это внутренний мир, оно внутри нас есть (Лк 17:21), оно может расти и эволюционировать, и от отдельной личности распространяться на все человечество, весь мир. Царство — это жизнь во Христе, с Которым пребывают Отец и Дух Святой (Ин 14:23). Оно представляет собой Царство, существующее, но всегда развивающееся, и, следовательно, никогда не должна прекращаться наша молитва "да будет Царствие Твое".

В нескольких случаях Христос отождествляет Себя с Царством: "Если же Я перстом Божиим изгоняю бесов, то, конечно, достигло до вас Царствие Божие" (Лк 11:20); "и Я завещаю вам, как завещал Мне Отец Мой, Царство, да ядите и пиете за трапезою Моею в Царстве Моем" (Лк 22:29–30). Ориген создал слово autobasileia[XIII], чтобы показать, что Иисус есть Сам Царство Божие и что принадлежность к Царству определяется отношением человека ко Христу.[28] Таким образом, мы возвращаемся к основному учению, утверждающему, что в Христе, с Ним и через Него мы становимся детьми Божиими. Бог Отец, действуя в Христе, утверждает Свое Царство в сердцах людей и в мире.

Так как Бог является нашим Отцом, то и Царство Божие связано с Божиим господством, то есть с властью над всем.[29]Именно Его господство — царствование и должно быть установлено. Это влечет за собой требование к отдельной личности, состоящее в полном и безоговорочном послушании Богу. Конечная цель этого послушания была сформулирована Христом в Нагорной проповеди: "Итак будьте совершенны, как совершен Отец ваш небесный" (Мф 5:48). Возникающий теперь вопрос состоит в том, как же послушествовать Богу, что равнозначно вопросам о том, каковы условия для входа в Царствие Божие или с чего начинается наша сопричастность тайне Христа и как мы становимся детьми Божиими.

Прежде всего необходимо осознать, что речь идет о Царствии Божием; следовательно, именно Бог определяет необходимые условия принадлежности к этому Царству. Условия эти достаточно четки и достаточно непреложны. Прежде всего каждый должен раскаяться в грехах, что предполагает признание собственной вины перед Богом (Мф 4:17; Мк 1:15; Лк 3:3). Во-вторых, за освобождением от греха должно последовать новое рождение, новая жизнь в Боге через Христа и Святого Духа (Рим 6:5). Это в свою очередь, определяет необходимость еще двух условий: принятие слова Божиего верой и крещение водой и Святым Духом. "Но омылись, но освятились, но оправдались именем Господа нашего Иисуса Христа и Духом Бога нашего" (l Kop 6:11). Таким образом, покаянием, верой и крещением входит каждый в Царство Божие и подчиняется воле Божией.

Однако вход в Царствие не является некоей статичной данностью, а подразумевает переход к новой жизни в качестве детей Божиих, к жизни которая также выдвигает свои требования, определяемые христианской моралью.

Это присущее христианину состояние так описывается Иисусом: ученик — это дитя небесного Отца, он член Царства Божиего, он разделяет братство с братьями и сестрами, он живет в мире материи и среди людей, которые могут не признавать и преследовать его. Кроме того, существует масса конкретных, изменяющихся ситуаций, бесчисленных и непредсказуемых, в которых христианин обязан определить свою главную задачу, творчески внося в каждую — конкретную ситуацию христианский смысл, реагируя на нее как дитя Божие, как сопричастник Царства.[30]

Как мы уже сказали, Христос не оставил Своим последователям подробного кодекса нравственных законов, хотя и потребовал полной самоотдачи и добродетельной жизни. Его Нагорная проповедь содержит основные принципы христианского образа жизни; в сущности — это "предварительный проект христианской ситуативной этики".[31] Две характеристики в особенности показывают, что нравственное учение Христа есть осуществление и причем в совершенстве ветхозаветного Моисеева Закона. Во-первых, гораздо больший акцент делается на внутреннем мире, чем на внешнем; например, когда Он, осуждая чисто внешнее соблюдение правил и законническую практику фарисеев (Мф 6:1-18), призывает к внутренней аскезе (Мф 6:16) и к личной молитве (Мф 6:5–7). Однако вопрос не сводится к утверждению внутреннего и к пренебрежению внешним, ибо Христос в той же мере настаивает на том, что его последователи должны доказать свою веру и самоотдачу послушанием Его заповедям и совершением добрых дел (Мф 19:16–22; Лк 6:43–49).

Во-вторых, Нагорная проповедь не только осуществляет и совершенствует ветхозаветные законы; в ней представлена этика, указывающая на идеал, значительно превышающий нравственное совершенство. В отличие от Моисеева Закона Христос сосредоточивается не на минимальных законных требованиях справедливости; Он, скорее, отвергает старое законничество с его ограниченным морализованием и открывает новые горизонты в отношениях человека с Богом и ближними.

Вы слышали, что сказано: "око за око и зуб за зуб". А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую… Вы слышали, что сказано: "люби ближнего твоего, и ненавидь врага твоего". А Я говорю вам: любите врагов ваших… и молитесь за… гонящих вас. (Мф 5:38–44)

И однако, если мораль, которой учит Христос, не ограничена нижним пределом, то она не указывает и на верхний. Нет никаких пределов, нет никаких границ. В результате, каждый идущий за Христом постоянно осознает свою греховность и немощь, не впадая при этом в уныние и в отчаяние; кроме того, Он призывает к совершенству. "Итак будьте совершенны, как совершен Отец ваш небесный" (Мф 5:48). Это последнее повеление, также как и характер, и тон восьми заповедей блаженства в целом, показывает, что Христос устанавливает идеал, в этой жизни абсолютно недостижимый и, конечно, лежащий за пределами понимания человека, уповающего на свои природные силы. Этот идеал не от мира cero, это — идеал, который должен определять цель всех устремлений человека, пока он пребывает в мире сем.

Кроме того, повеление быть совершенным не должно пониматься как приказ, обязательный здесь и сейчас, как в случае с заповедью возлюбить своего ближнего здесь и сейчас. Его, скорее, следует рассматривать как некий принцип динамичной эволюции, закон постоянного развития взаимоотношений с Богом. Христос увещевает всех Своих последователей отозваться всеми силами на призыв к совершенной любви. "Ибо Я дал вам пример, чтобы и вы делали то же, что Я сделал вам… Я есть путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня… кто любит Меня, тот соблюдет слово Мое; и Отец Мой возлюбит его, и Мы придем к нему и обитель у него сотворим" (Ин 13:15;14:6,18).[XIV] Таким образом, как утверждает Конгар: "Новозаветная мораль — это всегда "императив, исходящий из индикатива":[XV] поступай так, потому что так поступал Христос. Это — подражание Иисусу, но подражание, не морализирующее, не сугубо индивидуальное и не пессимистическое".[32]

Все, чему учил Христос в Нагорной проповеди, обобщено в Его прощальной беседе на Тайной Вечере. Раньше, когда Христу задавали вопрос о заповеди, Он цитировал Ветхий Завет: "'возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, всею душою твоею, и всем разумением твоим' [ср. Втор 6:5]: сия есть первая и наибольшая заповедь. Вторая же подобная ей: 'возлюби ближнего твоего, как самого себя' [ср. Лев 19:18]" (Мф 22:37–39).

На Тайной Вечере, однако, Христос раскрывает совершенно новое измерение любви, не только связывая любовь к ближнему с любовью к Богу, но и помещая любовь к ближнему в центр христианской жизни:

Заповедь новую даю вам, да любите друг друга; как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга. По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою… Как возлюбил Меня Отец, и Я возлюбил вас; пребудьте в любви Моей. Если заповеди Мои соблюдете, пребудете в любви Моей, как и Я соблюл заповеди Отца Моего и пребываю в Его любви… Сия есть заповедь Моя, да любите друг друга, как Я возлюбил вас. (Ин 13:34–35; 15:9-12).

Св. Иоанн, богословие которого является по преимуществу богословием любви, определенно утверждает, что любовь не обретается и не совершенствуется только усилиями самого человека; она есть дар, даруемый нам Богом. Любовь соединяет нас с Богом через Христа и простирается на всех возлюбленных Бога — на всех людей вообще и на нашего ближнего, в частности:

Возлюбленные! будем любить друг друга, потому что любовь от Бога; и всякий любящий рожден от Бога и знает Бога… В том любовь, что не мы возлюбили Бога, но Он возлюбил нас и послал Сына Своего в умилостивление за грехи наши. Возлюбленные! если так возлюбил нас Бог, то и мы должны любить друг друга. Бога никто никогда не видел. Если мы любим друг друга, то Бог в нас пребывает, и любовь Его совершенна есть в нас…

Кто исповедует, что Иисус есть Сын Божий, в том пребывает Бог, и он в Боге. И мы познали любовь, которую имеет к нам Бог, и уверовали в нее. Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем…

Будем любить Его, потому что Он прежде возлюбил нас. Кто говорит: "Я люблю Бога", а брата своего ненавидит, тот лжец: ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит? И мы имеем от Него такую заповедь, чтобы любящий Бога любил и брата своего. (1 Ин 4:7-21)

Было уже сказано, что любовь к ближнему занимает центральное место в христианской духовности; но вполне уместно и логично спросить: кто мой ближний? Сам Христос ответил на этот вопрос в притче о милосердном самарянине (Лк 10:25–37). В этой притче священник и левит были связаны с пострадавшим некоторыми отношениями, а потому, скорее, должны были бы прийти к нему на помощь, но истинным ближним оказался посторонний самарянин. Поэтому на христианском языке любовь к ближнему требует личного участия в данной конкретной ситуации или в беде другого человека и нашего беспокойства, нашей заботы о нем. Следовательно, любовь к ближнему проявляется не через смутную телескопическую любовь к людям вообще; она пробуждается в конкретных обстоятельствах, в которых живут конкретные люди. Именно утверждая этот межличностный аспект братской любви Христос мог сказать: "Заповедь новую даю вам" (Ин 13:34).

Что же на самом деле подразумевает Иисус под словом "ближний"? Он превратил это слово в понятие, само по себе ничем не ограниченное и ничем не обусловленное, определяемое только конкретной ситуацией, в которой оказывается каждый конкретный человек. Мой ближний — это человек, с которым меня сводят обстоятельства, то есть каждый, с кем у меня по любви устанавливаются близкие отношения, по любви, которая вызывает ответное чувство. Невозможно заранее сказать, кто мой ближний; каждый может оказаться им. Это тот, с кем in concerto у меня существуют близкие отношения, а не тот, с кем я, может быть, случайно встречусь; это тот, с кем я поддерживаю общение. Мой ближний — это тот любой человек вообще, кто бы он ни был, с кем мне хотелось бы встретиться в общей для нас конкретной ситуации нашей жизни в мире сем и при этом независимо от того, повлияет ли эта встреча на мое положение в обществе.[33]

Отсюда очевидно, что невозможна ни подлинная христианская духовность, ни подлинная христианская любовь, основанная исключительно на любви к Богу или исключительно на любви к человеку; в объятиях любви должны находиться оба эти объекта. Нельзя считать любовью также и чисто земную или чисто гуманную любовь; истинная любовь — это всегда дар Божий, получаемый от Христа и непременно возвращаемый Богу, непосредственно или опосредованно (через ближнего). Думать, как говорит св. Иоанн, что мы можем любить Бога и при этом не любить ближнего, это значит обманываться (1 Ин 4:20), так же как ошибочно говорить, что мы можем любить ближнего христианской любовью и не любить Бога. Св. Августин утверждает в своих комментариях к Первому посланию ап. Иоанна: "Следовательно, если вы любите возлюбленных Христом, вы любите Христа, если вы любите Христа, вы любите Сына Божия; если вы любите Сына Божия, вы любите и Отца. Следовательно, любовь неделима. Определите объект своей любви; все остальное вытекает из вашего выбора.[34]

На этом мы завершаем наше краткое описание евангельской духовности, являющейся христианской духовностью par excellence. Пожалуй, нет ничего существенного, что следовало бы добавить к богословию христианского совершенствования, и, если попытаться свести духовность Нового Завета к формуле, то она выразится следующим образом: обращение к Богу через веру, крещение Святым Духом и любовь к Богу и к ближнему при неотъемлемом участии Иисуса Христа.

Не основы евангельской духовности меняются в зависимости от эпохи, но каждая историческая ситуация и каждая культура откликается на требования Евангелия в соответствии с присущими ей потребностями и возможностями. Духовность Евангелия, таким образом, динамически эволюционирует, и этот процесс невозможно ограничить никаким конкретным веком и никаким каждый раз по-новому определенным историческим контекстом. Но приняв Новый Завет в качестве подлинного основания христианской жизни, мы теперь можем вслушаться в живое свидетельство и исследовать католическую духовную традицию на протяжении многовековой истории.

ГЛАВА 2 Духовность ранней церкви

В Своих проповедях и притчах Христос часто утверждал, что Царство Божие будет отвергнуто иудеями и принято язычниками, хотя иудеи останутся народом избранным. Иерусалим действительно был колыбелью Церкви; большинство первых уверовавших были иудеями, и Церковь соблюдала иудейские обычаи до Собора в Иерусалиме, состоявшегося около 51 г. Установленное Собором правило поведения освобождало христиан от соблюдения иудейских обычаев, но, следуя предложению св. Иакова, обязывало их воздерживаться от идоложертвенного, от крови, от удавленины и от блуда (Деян 15:28–30). Несмотря на сопротивление иудаистов, христиане из язычников в конце концов взяли верх, и конфликт постепенно утих.[35]

В Дидахе или Учении двенадцати апостолов, написанном между 70 и 100 г.г., мы находим множество сведений о христианской жизни ранней Церкви. Там упоминается, например, иерархическая организация, возникшая в этот период: апостолы, пророки, отцы Церкви, епископы, пресвитеры и диаконы.[36] Нравственное учение в Дидахе — точное и суровое — несомненно, служило противовесом аморальности и идолопоклонству языческого мира, в котором жили первохристиане. Вероятно, за исключением Евангелия от Иоанна, Посланий Иоанна и Книги Откровения, весь Новый Завет был создан до написания Дидахе. Следовательно, Дидахе представляет собой важное звено между Деяниями Апостолов и писаниями апостольских мужей, к чьим трудам мы и обратимся, чтобы получить более полное представление о духовности ранней Церкви.

АПОСТОЛЬСКИЕ МУЖИ

Подобно апостольским текстам, представляющим собой запись подлинных поучений Христа, труды первохристианских писателей, которых называют "апостольскими мужами", передают апостольское учение. В основном это были люди, либо знавшие апостолов лично, либо знавшие людей, тесно связанных с апостолами. Однако письменные документы этого периода немногочисленны, и, как указывает Буйе, "устная традиция с ее значением… снижает значение немногочисленных текстов-первоисточников, завещанных нам этим периодом, до весьма второстепенного".[37]

Впервые некоторых ранних писателей назвал "апостольскими мужами", кажется, патролог Котелье (в 1672 г.). Он расположил их в такой последовательности:

— Варнава, отождествлявшийся древними писателями, например, св. Климентом и Оригеном, с апостолом Варнавой — спутником св. Павла. Современная критика, однако, отрицает эту версию и говорит о мыслителе Псевдо-Варнаве, по-видимому, гностике. Он являтся автором книги, состоящей из 21 главы, известной как Послание Варнавы. В ней дается аллегорическое толкование Ветхого Завета и утверждается не только, что в Христе закон и пророки достигают совершенства и завершения, но и то, что Завет относится исключительно к последователям Христа. Иудеи определенно исключаются. Тем не менее, Послание проникнуто радостным духом евангельской Благой Вести, а надежду, справедливость, и любовь автор называет основными христианскими добродетелями.

— Св. Климент Римский, третий наследник св. Петра на кафедре епископа Римского, обращается с Посланием к Коринфской Церкви в 95 г. или 96 г., во время гонений при Домициане или сразу после этого. Поводом для написания Послания послужили нестроения в Церкви Коринфа, возникшие по вине некоторых возгордившихся, амбициозных и завистливых ее членов. Напоминая о прошлой славе Коринфской Церкви, св. Климент с мольбой взывает к коринфянам о восстановлении мира и единства во имя Христа, пролившего Кровь Свою ради нашего спасения.

— Ерма[XVI], автор Пастыря, произведения, получившего такое значительное признание, что св. Ириней, Тертуллиан и Ориген воспринимали его как часть Священного Писания. Хотя этого автора с определенного времени было принято отождествлять с Ермой, о котором упоминает в Послании к Римлянам (16:14) an. Павел, в настоящее время существует мнение, что он был братом Папы Пия I, понтификат которого продолжался с 140 г. по 155 г.

Пастырь представляет собой описание пяти видений, в пятом из которых Пастырь является и диктует Ерме двенадцать наставлений и десять притч. Ценность этого произведения заключается в довольно подробном описании повседневной жизни ревностных христиан ранней Церкви.

— Св. Игнатий Антиохийский, епископ и мученик, называемый также "Богоносцем". Он был учеником св. Петра, поставившего его своим преемником в Антиохийской Церкви. Св. Игнатий написал свои семь посланий, когда его под стражей вели в Рим. В этих посланиях, представляющих собой удивительные свидетельства его несгибаемой веры и горячего желания принять мученичество, он развивает три темы, характерные для раннехристианской духовности: Христос, Церковь и мученичество.

— Св. Поликарп, слышавший проповедь св. апостола Иоанна и назначенный им епископом Смирнским. Он также был близким другом св. Игнатия Антиохийского. В послании св. Иринея к римскому пресвитеру Флорину мы находим неопровержимое доказательство того, что в 156 г. св. Поликарп получил мученический венец. До нас дошли два документа, связанные с его именем: Послание к Филиппийцам и описание его мучений, зафиксированное в Martyrium.[XVII]

В 1765 г. ораторианин Галланди дополнил список апостольских мужей именами Папия, епископа Иерополисского (по преданию, слышавшего проповедь св. евангелиста Иоанна) и предполагаемого автора Послания к Диогнету. Папий является автором сохранившейся только в отрывках работы, объясняющей учение Христа и являющейся важным связующим звеном с проповедью апостолов. Однако автора Послания к Диогнету гораздо правильнее было бы отнести к греческим апологетам, а не к апостольским мужам.

Наконец, в 1873 г. греческим архиепископом Бриеннёс в библиотеке госпиталя Гроба Господня в Константинополе была обнаружена старинная рукопись Дидахе (упомянутая ранее), включающая также два послания св. Климента Римского и Послание Варнавы. Ни автор, ни дата написания Дидахе не известны. Предполагается, что автор относился к числу руководителей Церкви либо Сирии, либо Палестины; чю же касается даты создания, то одни историки относят ее к периоду между 50-м и 70-м г.г., другие — к периоду между 70-м и 100-м гг.

Учение, изложенное в Дидахе, касается по преимуществу литургической и сакраментальной жизни, что делало книгу хорошим руководством для готовящихся к принятию крещения. В ней также говорится о различии между наставлениями, советами и идеалом совершенства христианской жизни, при этом нет и намека на деление христиан по призванности или стилю жизни. Церковь рассматривается как община святых и вступление в нее происходит через крещение, но внутри общины все сосредоточено на Евхаристии. Встречающееся в Дидахе слово "христианин" наводит некоторых историков на мысль, что книга была написана в Антиохии, где последователей Христа впервые стали называть христианами.[38]

Из приведенного выше краткого обзора с очевидностью следует, что апостольские мужи образуют неоднородную группу. Они отличаются во многих отношениях — и по авторитету, и по месту происхождения, и по рассматриваемым ими проблемам — и при этом различия между ними так велики, что единственная общая для всех черта состоит в том, что все они являются свидетелями духовности ранней Церкви. Следовательно, различные труды апостольской эпохи имеют неодинаковое значение для истории духовности; действительно, в список наиболее важных документов обычно включаются следующие; Послание к Коринфской Церкви св. Климента Римского, Дидахе и послания св. Игнатия Антиохийского.

Ни в одном их этих произведений не содержится последовательно и систематически изложенного христианского богословия; ему предстояло возникнуть только с появлением богословских школ св. Климента Александрийского, Оригена и св. Григория Нисского. Тем не менее, опыт христианской жизни и мистическое богословие уже вполне оформились и, по крайней мере частично, были изложены в текстах св. апостола и евангелиста Иоанна, св. ап. Павла и их учеников: св. Игнатия Антиохийского, св. Поликарпа, Папия, а также в Дидахе.

В первом веке своего существования Церковь еще не была "институционализирована", не была она и "единой и католической"[XVIII] в том смысле, в каком мы понимаем эти термины сегодня. Существовала, однако, иерархическая структура с верховенством св. Петра и его преемников, существовала литургическая традиция, сосредоточенная на Евхаристии. Поместные Церкви, такие как Церковь в Коринфе или Филиппах, располагали широкой автономией, но внутри этих Церквей еще не наблюдалось организованного объединения христиан по различным типам жизни, например, монашеского или пресвитерского. Такие группы вскоре появятся, но до этого различия чаще всего определялись харизматическими дарами или функциями служения, о которых св. ап. Павел говорит в l Kop 12–14. И все-таки мы можем описать духовную жизнь в общих чертах, перечислив ее основные направления и достоинства.

ЖИЗНЕННЫЙ УКЛАД ХРИСТИАН

Духовность раннего христианства была, во-первых, христоцентричной, как потому, что слова и дела Христа все еще были свежи в памяти христиан (благодаря живым свидетелям Христа), так и потому, что христиане пребывали в ожидании Второго Пришествия Христа. Наше понимание духовности этого периода было бы очень неполным, — говорит Пурра, — если бы мы не отметили то безусловно господствующую роль, которую играет в ней Личность Христа… Иисус постоянно воспринимается верующими в качестве образца для христианина и идеала святости… Иисус был для первохристиан не абстрактным идеалом. Абсолютно реальное чувство Его присутствия в Церкви и пребывания в сердцах верующих проявлялось повсеместно".[39] Присутствие Христа с особенной силой переживалось в литургической атмосфере Евхаристии, в молитве и в библейской проповеди.

Из всех сохранившихся текстов этого периода христологическим акцентом особенно выделяются послание св. Климента Римского к Коринфской Церкви, послания св. Игнатия Антиохийского и послание Псевдо-Варнавы. Любовь св. Климента ко Христу была настолько велика, что некоторые даже видели в нем возможного автора Послания к Евреям, хотя это предположение безосновательно. Христоцентричность его учения во всей полноте проявляется в его послании к коринфянам и особенно в величественном отрывке из главы 36, где св. Климент говорит о Христе, Первосвященнике, как о нашем пути к спасению, как о защитнике и опоре в нашей немощи. Он постоянно употребляет выражения "во Христе" и "через Христа", до сих пор входящие в литургические молитвы. Христос — Посредник между Богом Отцом и Церковью, и все домостроительство спасения осуществляется в три этапа: Отец посылает Христа; Христос посылает апостолов; и от апостолов мы получаем благовествование о спасении.

К числу первых Отцов Церкви, развивавших учение о Божесте Христа, наряду со св. Игнатием Антиохийским, по-праву следует отнести и неизвестного автора Послания Варнавы. Необходимость четкого формулирования этого учения была вызвана тем, что в Церквах Востока утвердились две крупные ереси: одна состояла в отрицании Божества Христа, она получила огромное влияние в Церквах Магнезии и Филадельфии; другая состояла в отрицании человечества Христа и укоренилась в Церквах Тралл, Смирны и Ефеса. Св. Игнатий опроверг обе еретические доктрины, о чем свидетельствует следующая цитата:

Есть единый Бог, явивший себя через Иисуса Христа, Сына Своего… Поэтому проявляйте усердие и твердо следуйте заветам Господа и апостолов… в Отце, Сыне и Святом Духе… Бог явил Себя через Иисуса Христа, Своего Сына, Который есть Слово, возникающее из тишины.[40]

[Христос] истинно принадлежит по плоти колену Давидову… истинно рожден от Девы… истинно плотью распят ради нас… Я знаю и верую, что Он восстал в теле и по воскресении.[41]

Наконец, св. Игнатий признает единство между Христом и Его Церковью и горячо призывает каждого христианина к подражанию Христу и к соединению с Ним:

Крепость моя — Иисус Христос… Его распятие, смерть Его, Его воскресение и вера через Него — вот надежда моя и оправдание мое.[42]

Где Иисус, там и вселенская Церковь.[43]

Иисус Христос — наш единственный Учитель. Его учениками в Духе были даже пророки, взиравшие на Него и чаявшие обрести в Нем Своего Учителя.[44]

Так и создаваемые вашими руками вещи духовны, ибо делаете вы все в союзе с Иисусом Христом.[45]

Поступайте так, как поступал Иисус Христос, ибо (и) Он поступал так, как поступал Отец.[46]

Во-вторых, духовность первохристиан была эсхатологической, так как их первейший интерес заключался в трезвом приготовлении к parousia, то есть ко Второму Пришествию Христа. Это ожидание подкреплялось буквальным истолкованием Откровения 20:1-10, что, в свою очередь, породило учение мименариев.[XIX] [47] Во многих случаях Христос объявлял о Своем Втором Пришествии, и подчеркивал даже, что следующие за Ним — не от мира cero и что нет места, где бы они могли преклонить голову. Следовательно, первохристиане испытывали крайнее напряжение, живя в промежуточном состоянии; они составляли Церковь, пребывающую в постоянном бдении, и чувство приближения Второго Пришествия заставляло их жить так, как если бы Церкви на земле уже оставались считанные дни.

Эсхатологический элемент особенно ярко выражен в Дидахе, посланиях св. Игнатия Антиохийского, Папия и в некоторой степени в послании Псевдо-Варнавы. Так, например, в Дидахе мы читаем:

Наблюдай за своей жизнью. Не давай ни погаснуть твоим светильникам, ни ослабнуть чреслам, но будь готов, ибо не знаем, часа, в который Господь наш придет.

Чаще собирайтесь вместе в поисках полезного для душ ваших; ибо не помогут вам и все годы веры вашей, если не станете совершенны в последние времена. Ибо умножатся в последние дни лжепророки и нечистые духи, и обернутся овцы волками, а любовь — ненавистью. По причине же умножения зла люди будут ненавидеть и преследовать, и предавать друг друга; и явится затем под именем Сына Божия обольститель мира, и даст знамения и чудеса, и перейдет земля в его руки, и будет он творить беззакония, небывшие от начала мира.

Затем будет суд над людьми через испытание огнем, и многие будут осуждены и погибнут. Но оставшиеся твердыми в вере будут спасены от проклятия.

Потом же будут явлены знамения истины: первое знамение — отверстое небо, второе знамение — трубный звук, третье — воскресение мертвых.

Однако не всех мертвых; но как сказано: "Придет Господь и все святые с Ним.[XX]

Тогда увидит мир Господа, грядущего на облаках небесных.[XXI] [48]

В-третьих, духовность первохристиан отличалась аскетичностью, но слово "аскетизм" следует понимать в его первоначальном значении — как упражнение в добродетелях и их умножение, а не в значении суровых подвигов и самоотречения. Позднее аскетизм станет образом жизни для определенного слоя людей внутри Церкви, однако в начальные времена аскетизм представлял собой логическое следствие христоцентрического и эсхатологического аспектов христианской духовности.

Следуя учению св. Павла, св. Игнатий Антиохийский подчеркивал, что подражание Христу — обязанность, общая для всех христиан. Мученичество, несомненно, считалось высшей формой подражания Христу и именно в этом св. Игнатий являет нам самое очевидное и наиболее вдохновляющее свидетельство; однако для большей части христиан, еще не подвергавшихся преследованиям, подражание Христу состояло в добродетельной жизни. Так, из нравственного учения Дидахе известно, что первохристиане славились добродетелями братской любви, смирения, терпения, послушания, целомудрия и молитвенным деланием. Чтобы воспитать и сохранить в себе эти добродетели, первохристианам вскоре пришлось прибегнуть к практике сурового подвижничества, а также в какой-то мере отдалиться от мира. В конце концов, самыми распространенными формами аскетизма стали безбрачие, свободно принимаемое людьми обоих полов, и воздержание вдовствующих. Однако и св. Климент, и св. Игнатий всегда напоминали первохристианам о том, что величайшая из всех добродетелей — любовь. Так, лирическим языком, перекликающимся с гимном любви ап. Павла, св. Климент пишет:

Кто способен объяснить силу Божественной любви? Кто в состоянии передать ее величественную красоту? Высота, на которую возносит нас любовь, неописуема. Любовь соединяет нас с Богом; любовь покрывает множество грехов; она все претерпевает и все переносит. В любви нет места низости, любовь не гордится. Она не разжигает распри, не противится и все совершает в согласии. Она достигает совершенства во всех Божиих избранниках, но никто не угодит Богу, если любви не имеет. Господь собрал нас всех вокруг Себя в любви и через любовь, которую имея к нам, Господь наш Иисус Христос по воле Божией пролил за нас Свою Кровь, пожертвовал Своим телом ради нашего, отдал Свою душу за наши души. Теперь, дорогие возлюбленные, вы видите, как велика и удивительна любовь, и не хватает слов для описания ее высочайшего совершенства.[49]

Мы видели, что св. Игнатий Антиохийский горячо настаивал на том, что подражание Христу является обязанностью всех христиан, а также, что св. Климент Римский превозносил любовь, называя ее основой совершенства. Для св. Игнатия величайшее проявление любви и высшая степень совершенства в подражании Христу выражались в принятии мученичества. Поэтому в своем послании к Римлянам он писал: "Дайте мне претерпеть страдания, подобные страданиям Бога моего". В этом же Послании к Римлянам мы находим отрывок, выделенный Евсевием и благодаря стараниям св. Иеронима дошедший до нас через века волнующим свидетельством о мученичестве, являющем совершенство любви и безусловное средство соединения со Христом:

Молитесь обо мне, чтобы Бог дал мне душевные и телесные силы, чтобы мог я не только называться христианином, но и подтвердить это имя… Я обращаюсь ко всем Церквам и свидетельствую перед ними свою волю умереть за Бога… Бросьте меня на съедение диким зверям и благодаря им я попаду к Богу. Ибо я — пшеница Божия; и меня перемелят челюсти диких зверей, чтобы стал я беспримесным хлебом Христовым… Пусть меня жгут и распинают, бросят стае диких зверей, пусть ломают мне кости и отрубят члены, пусть измельчат на куски все мое тело и пусть все чудовищные пытки сатаны обрушатся на меня; только бы мне обрести Иисуса Христа.[50]

Также очевидно, что в ранней Церкви аскетизм был связан с эсхатологией. Первохристиане, жившие с мыслью о грядущем Втором Пришествии, хотя и не ведали его точного времени, понимали, что не следует собирать земные богатства и погружаться в дела земной жизни. Они ожидали возвращения Господа и не забывали о parousia даже тогда, когда стало ясно, что предстоит ожидание, гораздо более долгое, чем предпролагалось ранее.

К литературе этого периода, содержащей аскетические и моральные поучения, относятся Дидахе, послания св. Климента и Пастырь Ермы, и, наконец, — Послание к Диогнету, в котором жизнь христиан описывается следующим образом:

Они живут на родной земле, но как временные поселенцы; они участвуют во всем как полноправные граждане и претерпевают всё как чужестранцы. Для каждого из них чужая земля — отечество, а родина — чужая земля. Как и все, они сочетаются браком, рождают детей, но они не бросают на произвол судьбы своих чад. Они открыто гостеприимны, но сохраняют чистоту. Волею судьбы они облечены "в плоть", но они не живут "по воле плоти". Они отбывают на земле свой срок, но им уготовано место на небесах. Они подчиняются существующим законам, но свою жизнь строят по законам собственным. Они любят всех, а все их преследуют. Они не известны и при этом запрещены. Их предают смерти, а они обретают жизнь.[51]

В-четвертых, духовная жизнь первохристиан отличалась литургичностью. Буйе замечает, что "несомненно, именно Клименту мы обязаны введением слова 'литургия' в его сугубо христианском значении. Он употреблял это слово в традиционном греческом значении: совместный общественный труд граждан, — и впервые использовал его для обозначения христианского богослужения".[52] Центром литургической жизни была Евхаристия, и "ничто так не раскрывает и новизну христианства, и его прочную укорененность в иудейской духовности, как исследование евхаристических формул, оставленных нам ранней Церковью, через сопоставление их с формулами иудаизма".[53] Дидахе содержит ряд евхаристических молитв, представляющих собой на самом деле иудейские молитвы благодарения с христианскими вставками.

Благодарим Тебя, Отче наш, за святую Лозу Давида, раба Твоего, Которую Ты открыл нам через Иисуса Христа, Раба Твоего. Слава Тебе навеки.

Благодарим Тебя, Отче наш, за жизнь и за знания, которые Ты открыл нам в Иисусе Христе, Рабе Твоем. Слава Тебе навеки.

Как этот преломленный хлеб был рассеян по горам и, будучи собран, стал единым хлебом, так да соберется воедино Церковь Твоя со всех концов земли в Твое Царство; ибо Твоя есть сила и слава во Иисусе Христе во веки веков.[54]

Согласно Деяниям Апостолов, в литургии апостольских времен доминировали три основные акта: крещение, возложение рук и преломление хлеба. Через крещение кандидат становился полноправным членом христианской общины; через возложение рук крещенному христианину передавался Святой Дух, что иногда сопровождалось особыми дарами или харизмами; но самый торжественный обряд в христианстве. состоял в преломлении хлеба, совершаемом в воспоминание о Тайной Вечере, как заповедал Своим ученикам Христос. И с наибольшей полнотой по сравнению с другими обрядами христиане переживали присутствие Христа при совершении именно этого акта. В это время Христос присутствовал в Своей пасхальной тайне и возникало предчувствие parousia — Второго Пришествия.

Как и пасхальная Вечеря, совершенная Самим Христом, литургия делилась на две части. Первая часть — общая трапеза, совершавшаяся вечером и сопровождавшаяся молитвенными формулами, по сути иудейскими. Под конец трапезы совершалась Евхаристия или преломление хлеба. Причащению предшествовала молитва над хлебом и вином, после причащения читалась благодарственная молитва. Евдокимов так описывает происходившее: "Люди собираются на литургию, чтобы сначала услышать слово, а затем потребить Его".[55] Следует также отметить, что апостолы и их ученики собирались для молитвы трижды в день, обычно в девять утра, в полдень и в три пополудни. Среды и пятницы — а позднее и субботы — соблюдались как дни покаяния.[56]

Наконец, духовная жизнь первохристиан отличалась общинностью или общественным характером. Как мы знаем из Деяний Апостолов, жизнь в Церкви строилась главным образом по общинному принципу. Если посмотреть с позиции богословия, то этим обеспечивалась атмосфера христианской братской любви; с точки зрения литургии, это диктовалось самой природой евхаристической литургии и общей молитвы. В свою очередь, общинная жизнь предполагала совместное владение имуществом, и отнюдь не только для того, чтобы избежать сепаратистского индивидуализма, проявления которого обусловлены существованием личного имущества. Из всех компонентов апостольской жизни общежитие являлось наиболее основополагающим, а из всех элементов общежития наибольшее значение, видимо, получило совместное владение имуществом. Об этом, по крайней мере, свидетельствуют Деяния Апостолов:

И они постоянно пребывали в учении Апостолов, в общении и преломлении хлеба и в молитвах… Все же верующие были вместе и имели все общее. И продавали имения и всякую собственность, и разделяли всем, смотря по нужде каждого. И каждый день единодушно пребывали в храме и, преломляя хлеб по домам, принимали пищу в веселии и простоте сердца, хваля Бога и находясь в любви у всего народа. Господь же ежедневно прилагал спасаемых к Церкви. (Деян 2:42–47)

У множества же уверовавших было одно сердце и одна душа; и никто ничего из имения своего не называл своим, но все у них было общее. Апостолы же с великою силою свидетельствовали о воскресении Господа Иисуса Христа; и великая благодать была на всех них. Не было между ними никого нуждающегося; ибо все, которые владели землями или домами, продавая их, приносили цену проданного и полагали к ногам Апостолов; и каждому давалось, кто в чем имел нужду. (Деян 4:32–35)

Поскольку число членов Церкви увеличивалось, жизнь общины не могла оставаться такой же, как в апостольские времена. В развивающейся и расширяющейся Церкви изменения были неизбежны. В христианство обращалось все большее число язычников, и назревала необходимость освободить их от соблюдения ряда иудейских обычаев, все еще преобладавших в Церкви. Так как Церковь численно разрасталась, становясь все более вселенской и все менее местной, сохранение тесных личных взаимоотношений в общине, отличавших прежде местные Церкви, оказалось невозможным. Наконец, прекращение гонений и дарованная христианам свобода открыто и без опасений исповедовать свою религию привели к исчезновению всякого внешнего давления, вынуждавшего христиан держаться друг друга ради общей безопасности.

К сожалению, рост и расширение Церкви в течение первых веков протекали не без конфликтов. Еще до того, как прекратились гонения, Церковь претерпела ряд внутренних кризисов, вызванных ересями, расколами и спорами. Первый кризис был спровоцирован чрезмерным национализмом иудеев; причиной второго явилось влияние эллинизма, породившее различные формы гностицизма; третий кризис вырос из излишней автономии местных Церквей, приведшей к спорам о крещении, покаянии, Пасхе и об иерархической власти. Самым затянувшимся из них был кризис, вызванный гностицизмом, то в одной, то в другой форме докучавшим Церкви на протяжении многих веков.

ХРИСТИАНСКИЙ ГНОСТИЦИЗМ

Ссылаясь на те нестроения, к которым привел гностицизм, его главным образом и прежде всего осуждают как попытку эллинизировать христианство, приспосабливая Евангелие к греческой философии. Однако изначально это было не так, ибо в первой фазе гностицизм стремился только к выражению в философских терминах нравственного и доктринального содержания Священного Писания. И лишь позднее, к концу второго века, некоторые гностики разработали учение о дуалистическом принципе творения и сделали вытекающие из него ошибочные выводы. Таким образом, согласно Буйе, гностицизм "изначально не был еретической идеей ни в христианстве, ни в иудаизме. Александрийским христианам незачем было вводить его в ортодоксальное христианство по той простой причине, что гностицизм всегда занимал в христианстве важное место. Даже у этих христиан, и даже у Климента — христианского богослова, несомненно, больше других увлеченного греческой философией, — гнозис никогда не представлял собой слияние христианства и философии. Как говорит Климент: "… Гнозис — это знание Имени и понимание Благой Вести".[57] В этом отношении Дюпон приходит к выводу о том, что значение, в котором понятие 'гнозис' фигурирует у св. Павла, никак не связано с греческой философией и что даже в эпоху более позднего эллинизма (например, в работах Филона) гнозис соотносится со знанием Божиим только как результат перевода Библии на греческий язык.[58]

У св. Павла, следовательно, гнозис означал знание Божие, знание сокровенных тайн Божиих и постижение тайны Христа (Еф 3:14–19). У св. Иоанна гнозис соединяется с любовью и приобретает мистические свойства. Отражение доктрины св. Павла и св. Иоанна обнаруживается в Дидахе, в Пастыре Ермы и в посланиях св. Игнатия Антиохийского, однако свое четкое изложение доктрина гнозиса получает у св. Климента Римского и Псевдо-Варнавы. Затем, в период расцвета еретического гностицизма, св. Иустин и св. Ириней выступили с защитой христианского гнозиса против "псевдо-гнозиса".[59] Как уже было сказано, св. Ириней развенчал гностицизм и заложил основы ортодоксального христианского богословия.

Впервые св. Иустин выступил с апологией христианской доктрины около 150 г.; вторая апология была написана в 155 г.; около 160 г. был написан Диалог с Трифоном. Согласно св. Иустину, христианство — единственная истинная и универсальная религия, так как истина во всей полноте явлена в Иисусе Христе. Однако и в древних религиях, и даже у греческих философов, имеется зерно истины, и в определенном смысле они сопричастны Христу, Слову. Следовательно, учения греческих философов не полностью противоречат христианской истине и не должны отрицаться in toto.[XXII] Но св. Иустин настаивает на том, что для обретения спасения или истины в ее полноте недостаточно только естественного разума; каждому для этого необходимы также внутренняя благодать и внешнее откровение. Следовательно, несмотря на то, что св. Иустин и другие христианские апологеты стремились выразить христианские истины языком философии, они были в первую очередь не философами, а христианскими богословами, защищающими и объясняющими истины откровения с помощью разума. Отправной точкой их философствования всегда были откровения об истине и принятие этой истины верой.

Будучи свидетелем веры и учения Церкви, св. Иустин говорит как власть имущий, что особенно проявляется в его описании Евхаристии. Он первым из апологетов раскрыл для всех "таинственную суть" литургии, до того времени тщательно утаиваемую от язычников.

В день, называемый воскресеньем все, живущие и в городах, и в сельской местности, собираются в одном месте и, сколько позволяет время, читают воспоминания апостолов или пророческие тексты. Затем, когда чтец умолкает, председательствующий дает устные наставления и призывает к подражанию этим добрым делам. Затем все встают и молятся…

Окончив молитвы, мы приветствуем друг друга целованием в знак мира. Затем председательствующему приносят хлеб и чашу вина, разбавленного водой. И, взяв их, он возносит хвалу и славу Отцу вселенной, восхваляя и славя Сына и Святого Духа, и приносит продолжительные благодарения за то, что мы удостоились принять эти вещи, находящиеся у него в руках. И по завершении им молитв и благодарений все присутствующие выражают свое одобрение, произнося: аминь…

И когда председательствующий приготовит Евхаристию и все присутствующие выразят свое согласие, каждый из них получает у людей, которых мы называем дьяконами, хлеб и разбавленное водой вино и приобщается их, после чего произносится благодарение. Для отсутствовавших причастие берут домой.

Эта трапеза получила у нас название 'Евхаристия', приобщиться к которой может только тот, кто верит, что все, чему мы учим — истина, и кто очистился омовением, совершенным во имя отпущения грехов и нового рождения, и кто живет по заповедям Христа. Ибо мы принимаем эти хлеб и вино не как обычные хлеб и вино, но подобно тому, как воплотившийся по Слову Божию Иисус Христос, наш Спаситель, ради нашего спасения обрел плоть и кровь; из учения мы также познали, что благословенная молитвой Его Слова и преображенная пища, укрепляющая наше тело и кровь, — это Тело и Кровь воплощенного Иисуса.

Ибо апостолы в составленных ими воспоминаниях, называемых Евангелиями, так передают нам то, что было возложено на них: Иисус взял хлеб и, вознеся благодарение, сказал: "Сие творите в мое воспоминание; Сие есть Тело Мое"; а затем точно так же, взяв чашу и вознеся благодарение, сказал: "Сия есть Кровь Моя". И давал только им… День, в который мы обычно собираемся все вместе, — воскресенье, так как это — первый день творения мира Богом и именно в этот день Иисус Христос, наш Спаситель, воскрес из мертвых.[60]

Вторым выдающимся апологетом христианского учения, выступавшим против еретического гностицизма, был св. Ириней, епископ Лионский, в 202 г., вероятно, принявший мученическую кончину. В своем монументальном труде Против ересей св. Ириней показал несостоятельность учения Маркиона, проповедовавшего еретический дуализм и отрицавшего человечество Христа. Показав, что гностицизм Маркиона неизбежно ведет либо к дуализму, либо к пантеизму, св. Ириней осуществляет синтез ортодоксального христианского богословия. Подобно св. Иустину, он строит свою концепцию на основании веры, о которой говорится в Писании и передаваемой из поколения в поколение в апостольском предании: "Единственная истинная и животворящая вера — вера, которую Церковь получила от апостолов и передает верующим. Ибо Господь всего наделил властью благовествования Своих апостолов, через которых мы тоже познали истину, то есть учение о Сыне Божием; апостолов, которым Господь также объявил: "Слушающий вас, Меня слушает… Церковь есть Церковь Божия… Где Церковь, там и Дух Божий".[61]

В то время, как Тертуллиан защищал — иногда, пожалуй, слишком страстно — синтетическую концепцию, предложенную св. Иринеем, Климент Александрийский и его ученик Ориген развивали истинно христианский гностицизм в Александрийской школе. Для Климента христианская жизнь представляет собой ряд этапов, проходя которые человек приближается к совершенству; различные уровни совершенства называются "обителями души". Эти обители определяются как благоговейный страх, вера, надежда и, наконец, любовь. В действительности не все души достигают наивысшего состояния, и поэтому христиане делятся на христиан с "обычной верой" и христиан — истинных гностиков (достигших совершенной веры).[62] Гностик или совершенный христианин характеризуется созерцательностью, соблюдением заповедей и способностью воспитывать людей в духе добродетели. Созерцательность для св. Климента, конечно же, является вершиной гнозиса и состоит в знании Бога, видении Бога и обладании Богом. Поэтому гнозис тесно связан с молитвой (которая, по словам св. Климента, стремится к тому, чтобы стать внутренней, бессловесной и непрерывной) и любовью, в которых гнозис обретает прочное основание.[63]"Бог есть любовь, — говорит св. Климент, — и Он познаваем для любящих Его".[64] Высшее состояние христианского гнозиса — состояние apatheia,[XXIII] достигаемое в результате полного контроля над страстями и желаниями, а также в результате отрешенности от всего материального. Это покой и единство, проистекающие из любви.[65]

Ориген, строго соблюдавший аскетический образ жизни и признанный первым ученым экзегетом Церкви и первым создателем систематического руководства по догматическому богословию, оказался во главе Александрийской школы в 203 г. в возрасте восемнадцати лет. В своем трактате о молитве, оказавшем глубокое влияние на позднейшую монашескую духовность, он выдвигает учение о мистике, постигающей Троицу через Христа. Ориген, как и св. Климент, говорит о гнозисе, однако занимает иную позицию, как указывает Буйе:

Самое большое различие между этими двумя гнозисами состоит в том, что у св. Климента гнозис часто обращается внутрь, чтобы познать себя, описать себя и, возможно, черпать из себя. Гнозис у Оригена, напротив, едва ли вообще направлен на самоопределение…, в целом он в сущности направлен на единственный объект — на тайну Христа, созерцаемую в Писании. Именно этим, вероятно, объясняется такое глубокое и так долго сохранявшееся влияние Оригена на всю позднейшую христианскую духовность.[66]

Совершенство, по словам Оригена, состоит в том, чтобы максимально приблизиться к богоподобию, и в этом стремлении душа должна постоянно отрешаться от мира и добиваться господства над своими желаниями и страстями. Чтобы достичь этого, душа должна, наблюдая за своей совестью и познавая себя, подражать Христу. Однако Ориген соглашается со св. Климентом в том, что только совершенные достигают гнозиса; для большинства же это оказывается не по силам.

Когда душа переходит от начального этапа совершенствования к более высокому, она уже ведет духовную брань не с самой собой, а с сатаной. Достигнув же состояния совершенства, душа получает различного рода видения и мудрость или гнозис, раскрывающий мистику Логоса. На этом этапе через соучастие в тайне Христа открывается тайна Троицы и мистического брака. В этом состоянии, по словам Оригена, душа "обоживается, погрузившись в созерцаемое",[67] и "возвышается до дружбы с Богом и до общения с Ним через сопричастность Его Божеству".[68]

К третьему веку христианские общины существовали во Франции (в Лионе, Вьенне, Марселе, Арле, Тулузе, Париже и Бордо), в Испании (в Леоне, Мадриде и Сарагосе) и в Германии (в Кельне, Трире, Меце, Майнце и Страсбурге). Карфаген был центром христианства в Северной Африке, а в Египте средоточием христианства была Александрия. За пределами Европы и стран Северной Африки христианство распространилось в Малой Азии, Армении, Сирии, Месопотамии, Персии, Аравии и, возможно, в Индии.

Это не означает, что распространение христианства протекало мирно и беспрепятственно; напротив, оно сталкивалось с серьезными трудностями, причиной которых были возникающие время от времени внутренние доктринальные споры и периодические гонения со стороны римских властей. После обращения Константина христианство было легализовано и в период царствования Феодосия I (379–395) стало государственной религией Империи. Тем временем, при Папе Дамасе, возглавлявшем Церковь с 366 по 384 г.г., в Египте, Сирии и Малой Азии быстро распространяется монашеское движение. В Италии и Франции главным фактором развития монашества стало написанное св. Афанасием Житие отшельника Антония.

Глава 3 Монашество на востоке

Монашество возникает к концу третьего века в результате стремлений аскетически настроенных христиан к более совершенному образу жизни. Только много позднее оно оформится как особое направление в жизни Церкви, поначалу же это был уклад, характерный для любого христианина, желавшего подлинно свидетельствовать учение Христа. Монашеское движение зарождалось настолько неприметно, что историки не в состоянии точно определить его истоки, и лишь в 1930-ые годы было предпринято серьезное исследование этого вопроса.[69] Однако, по-видимому, существует некая связь между прекращением гонений на Церковь и расцветом аскетизма, провозвестника монашеского движения. Так, согласно Фенелону: "Преследование порождало меньше отшельников, чем торжество и благоденствие Церкви. Искренние, настроенные против всяких послаблений христиане больше опасались не жестокости тиранов, а благополучной жизни, способствующей вожделениям и соблазнам".[70]

ХРИСТИАНСКИЕ АСКЕТЫ И ДЕВСТВЕННИКИ

В ранней Церкви высшим проявлением свидетельства верности Христу являлось мученичество, хотя уже и в те времена среди христиан были аскеты, а также соблюдавшие обет безбрачия мужчины и женщины. Когда преследования прекратились, аскеты и воздерживающиеся от брака оказались в иных условиях; в мире, терпимо относящемся к христианам, почти неизбежно должно было последовать расслабление и обмирщение части христиан.[71] Пока они считались врагами государства, им относительно легко было избегать контактов с язычниками и держаться своей религии, замкнувшись в рамках небольших христианских общин; когда же они попадали в заточение, появлялась надежда на желанный мученический венец. Однако как только христиане обретают свободу и христианство превращается в государственную религию, "языческий мир прекращает борьбу, уходит в прошлое мученичество; на сцене появляется отшельник, жизнь которого — постоянное противление миру".[72]

С начала второго века появляются упоминания об аскетах, отличавшихся воздержанием, причем девственность, по-видимому, одобрялась Церковью и вызывала благоговение у верующих. И св. Климент Римский, и св. Игнатий Антиохийский говорят о христианах, мужчинах и женщинах, избравших жизнь в безбрачии, при этом оба они признают в качестве основной побуждающей причины безбрачия подражание Христу.[73] Существуют тексты третьего века, описывающие роль, которую играли в жизни Церкви девственники и воздерживающиеся от брака; особенно примечательны трактаты Тертуллиана и св. Киприана.[74] Еще больше одобряющих девственность среди авторов четвертого века: св. Афанасий, св. Василий, св. Григорий Назианзин, св. Григорий Нисский, св. Иоанн Златоуст, св. Амвросий, св. Августин и Кассиан.[75]

Поначалу аскеты, девственники и воздерживающиеся от брака продолжали жить дома, в своих семьях, участвуя вместе со всеми в жизни местной Церкви. Иногда они собирались в группы, напоминавшие нынешние братства или общины мирян Третьего ордена, живущие под руководством монашеского ордена. В конце концов при участии таких деятелей Церкви, как св. Амвросий, св. Иероним и св. Цезарь Арльский, для подобных групп было составлено и утверждено правило жизни. Кроме того, чтобы получить одобрение у церковных властей, мужчины и женщины, желавшие посвятить себя Богу именно через безбрачие, могли принести в этом обет епископу, соединяя с ним руки. Так, уже в 306 г. Эльвирский Собор в Испании применил санкции к тем, кто принес обет целомудрия, но нарушил верность своему посвящению Богу и данный обет. В то же время Анкирский Собор (314 г.) объявил принявших посвящение, а затем вступивших в брак виновными в двоебрачии как уже обрученных Христу. В 364 г. при Валенте гражданский закон постановлял, что каждый вступивший в брак с тем или с той, кто принес обет целомудрия, подлежит смертной казни.

Каноническое законодательство требовало, чтобы девственницы носили черную тунику и черное покрывало, благословленные и пожалованные им епископом при посвящении. Им разрешалось жить в собственном доме, но им запрещалось покидать его без необходимости. В установленное время: в девять часов утра, в двенадцать дня и в три пополудни, — предписывалось читать особые молитвы — в одиночестве или собравшись группой. Кроме этого, обязательными были ночные бдения с псалмопением. В Иерусалиме в предписанные часы молитвы соблюдающие безбрачие мужчины и женщины обычно присоединялись к духовенству. В четвертом веке в Риме Марцелла и Асела приглашали девственниц и вдовствующих к себе в дом для молитвы и духовного чтения.

Были введены строгие правила поста, который длился весь год, причем послабления разрешались только в случае болезни. Ели один раз в день и только после трех часов пополудни. Пища состояла из хлеба и овощей, перед едой и после еды читались соответствующие молитвы. Благотворительность же безбрачных состояла в том, что они делились своей скудной пищей с бедными, посещали больных и творили всякие дела милосердия, подобающие их образу жизни.

Как на Востоке, так и на Западе некоторое время существовала практика совместного проживания. Клирики и соблюдающие безбрачие мужчины жили в одних домах с девственницами, чтобы защищать их и обеспечивать их духовные нужды. Эта ситуация неизбежно вела к злоупотреблениям, подвергавшимся резкой критике епископов и проповедников, таких как св. Иоанн Златоуст, св. Иероним и Псевдо-Климент (автор трактата Ad Virgines, написанного в середине третьего века). В конечном счете было составлено церковное законадательство, защищающее принявших посвящение девственниц и обеспечивающее необходимые условия для соблюдения подобающего им образа жизни. Эти установления в какой-то мере способствовали развитию подлинно монашеских общин из принесших обет целомудрия и признанию Церковью монашеского образа жизни.

Следовало бы, однако, отметить, что семейная жизнь воспринималась первохристианами не просто как уступка естественным потребностям; напротив, к семейной жизни, как и к мученичеству, христиане относились как к истинному свидетельству жизнью учения Христа. Св. Павел не только обращался с советами к мужьям, женам и их чадам (ср. l Kop 7:1-40; 2 Kop 6:14–18; Еф 5:21–33; 6:1–4; Кол 3:18–24), но и пользовался образом союза мужа и жены в качестве символа союза Христа с Церковью (ср. Еф 5:25–30). Впрочем, в основу и самого чина посвящения девственниц был положен свадебный обычай. Покрывало девственницы, заимствованное из римского свадебного обряда, служило символом ее сочетания со Христом, а в Средние Века вошло в традицию вручать посвященной деве кольцо и венец, также являвшиеся символами вступления в брак. Безбрачие и отказ от мира не означали пренебрежение к браку или отрешение от всего тварного.

ОТШЕЛЬНИЧЕСТВО И КИНОВИТСТВО

На протяжении веков продолжают существовать различные мнения относительно истоков возникновения христианского монашества. В то или иное время в качестве вдохновляющих и прообразующих моделей христианского монашества назывались следующие типы нехристианской монашеской жизни: отшельники Сераписа в Египте; аскеты-буддисты; ессеи, жившие подобно монахам у Красного моря примерно в 150 г. до Р.Х.; иудейские аскеты, называемые терапевтами, жившие неподалеку от Александрии; гностики неоплатоновского толка; аскеты-приверженцы бога Митры. Викэр, являющийся авторитетом в данном вопросе, приходит к следующему выводу:

Следует заметить, что, несмотря на ошибки, которыми изобилуют теории Евсевия и Кассиана…. монашество несомненно с самого начала вдохновлялось желанием подражать апостолам и перво-христианам — хотя, разумеется, не только этим.

В монашестве, конечно, есть элементы, являющиеся не специфически христианскими, а характерные для любого стремления к внутреннему совершенству. Эта общая основа человеческой духовности объясняет существование реальных аналогий между институтом монашества и институтами очень далекими от него как во времени, так и в пространстве… Тем не менее, самый фундаментальный христианский фактор, определяющий истоки монашества и обоснованный историками, — это острая "ностальгия по ранней Церкви", выражавшаяся прежде всего в желании вести "апостольскую жизнь", иными словами — это христианская ментальность, сформированная апостолами в ранней Церкви и отличавшая их жизнь. В этом нет ничего удивительного, ведь, как мы помним, первые манахи были убеждены в универсальности приведенной в Деяниях формулы христианской жизни.[76]

Дом Морен Жермэн обосновывает приведенное выше утверждение тем, что сложившийся в начале четвертого века образ жизни отнюдь не был монашеским, а являл собой приспособление к мирной жизни многих христиан после прекратившихся гонений. В сущности монахи и отшельники стремились всего лишь сохранить нетронутым тот идеал христианской жизни, которому они следовали изначально.[77]Св. Иоанн Златоуст (+407) утверждал, что монастыри необходимы, ибо христианство не вошло в мир; как только мир обратится, исчезнет нужда в отделении монашествующих.[78]

И действительно, жизнь св. Иоанна Златоуста представляет собой интересный парадокс второй половины четвертого века. Аскет по складу характера и по образу жизни, всегда тяготевший к созерцательности, он, тем не менее, отдал все свои силы деятельной жизни, став проповедником и водителем душ. В молодости он провел четыре года в киновии и два года был отшельником, однако его аскетическая практика, по-видимому, была настолько суровой, что он подорвал здоровье и вынужден был вернуться в Антиохию. Там он посвятил себя служению сначала в качестве дьякона, затем — пресвитера и, наконец, епископа Константинопольского.

Среди его ранних трудов есть три трактата в защиту монашеской жизни, ничем не примечательные для богословия христианского монашества; Буйе характеризует их как "аскетизм без мистики".[79] Трактат о священстве, который св. Иоанн Златоуст написал будучи еще дьяконом, выявляет истинно священническое, а не монашеское понимание духовности. Позднее он расширяет свою деятельность, обратившись к проблемам духовности мирян. Он настаивал на том, что их основные духовные упражнения должны состоять в чтении Писания, в размышлении над ним и в достойном участии в таинствах, особено в Евхаристии. К совершенству, говорил св. Иоанн Златоуст, призваны не только монахи, но и христиане в миру.[80]

Монашество на Востоке существовало в двух видах: пустынножительство отшельников, или анахоретов, и монашеское киновитство. Примером пустынножительства служит жизнь Антония Египетского, избравшего уединение в двадцатилетнем возрасте и скончавшегося в 356 г. в возрасте 105 лет. Житие св. Антония, написанное св. Афанасием в 357 г., — самый важный источник информации о пустынножительстве. Другим полезным документом являются Apophthegmata Patrum или изречения известных отшельников. Наконец, следует упомянуть, что характерная для более позднего периода, более четко оформившаяся монашеская жизнь представлена в Historia monachorum in Aegypto, запечатлевшей жизнь монахов в конце четвертого века, и в написанной Палладием (+431) Historia Lausaica (История Лавсаика), повествующей о монашеской жизни в Египте, Палестине, Сирии и Малой Азии.[81]

Св. Антоний учил, как пишет св. Афанасий, что размышление о вещах последних и достопамятных укрепляет душу в борьбе со страстями и с искушениями дьявола. Если бы каждый свой день христиане проживали как последний день жизни, они бы никогда не грешили. В борьбе с дьявольскими кознями неотразимым оружием являются вера, молитва, пост и крестное знамение. Поскольку отшельник уходит в уединение обремененный собственными несовершенствами и порочными склонностями и поскольку дьявол, кажется, нападает на пустынника особенно изощренно, то жизнь отшельника в сущности представляет собой непрекращающееся сражение и борение. Человек может бежать из мира, но в пустыне он лицом к лицу столкнется со своей греховностью и с дьяволом, ищущим кого поглотить (1 Петр 5:8).

Другой важный урок, преподаваемый св. Антонием, состоит в том, что отшельник в стремлении к полной самоотдаче Богу ищет уединения как внешнего, так и внутреннего. Посему он должен быть бдительным, чтобы в сердце его не проникло ничто тварное, ибо только достигший абсолютной отрешенности может во всей полноте познать любовь. Но дабы не пасть жертвой гордыни и себялюбия, отшельник, будучи учеником Христа, должен жить любовью к ближнему, проявить которую он может жертвуя собой ради спасения душ человеческих, принося молитвы за других поддерживая их в вере своими духовными наставлениями. Так, по мысли св. Антония, отшельник должен быть готов пожертвовать своим уединением, когда это потребуется ради Церкви или ради душ человеческих.

Вокруг св. Антония собралось несколько учеников, привлеченных строгостью жизни и дороживших его наставническим руководством. Постепенно пустынножительство проникает на другие территории. Св. Аммоний[XXIV] (+ 350), в день бракосочетания уговоривший жену принести обет целомудрия, удалился с нею в Нитрийскую долину и основал там колонию монахов. Они не имели общего устава, и каждый отшельник сам определял свое правило и жизненный уклад, хотя по субботним и воскресным дням они вместе собирались в храме для богослужения и наставления. Согласно Палладию, в Нитрийской пустыне проживало до пяти тысяч[XXV] эремитов.

В Скитской пустыне, лежащей южнее Нитрийской, подвизался в еще более строгом уединении Макарий Египетский (+390) со своими учениками. Примерно тогда же в местности, называемой Келлиа, обосновался со своими последователями Макарий Александрийский (+394). К этой колонии присоединился и Евагрий Понтийский, остававшийся в ней до своей смерти в 399 г. Аскетизм, практиковавшийся этими пустынниками был невероятно суровым, и некоторые его элементы сегодня расценивались бы как мазохистские. Палладий, автор Истории Лавсаика, описывает также многие чудеса и подвиги, совершаемые древними пустынниками, но при этом он подчеркивает, что вряд ли кто-нибудь поверит в некоторые из них; например, в то, что Макарий Александрийский проводил весь период Великого поста в бодрствовании и днем, и ночью, питаясь все это время только капустными листьями.

Египетские пустынники, по-видимому, оказали большое влияние на сирийских отшельников, которые довели аскезу до крайности. Они отрицали всякую дисциплину, предпочитали странствующий образ жизни в диких и пустынных местностях, отказались полностью от ручного труда, посвятив свою жизнь непрерывной молитве. В Палестине, напротив, аскеты вели почти неподвижную жизнь, прилепляясь к святым местам, чтобы иметь защиту и совершать богослужение. К четвертому веку их ряды значительно пополнились из числа паломников; их также посещали св. Иероним, св. Павла и Иоанн Кассиан.

Одновременно с процветанием пустынножительства в Египте св. Пахомий, родившийся в Есне, неподалеку от Фив, вводит другую форму монашеской жизни — киновитство. В 318 г., отказавшись от карьеры воина и прожив некоторое время под руководством отшельника Паламона, Пахомий поселился на восточном берегу Нила, севернее Фив. Общежительство развивалось постепенно, по мере того, как к Пахомию присоединялись другие аскеты. Он ставил эту форму монашеской жизни выше той, какую вели простые отшельники:

Жизнь киновита более совершенна, чем жизнь анахорета в силу тех добродетелей, которые неизбежно стяжает каждый при ежедневном общении с братией. Кроме того, братия научаются, наблюдая труды и добродетели друг друга. Недостигшие совершенства подвигают нас на путь умерщвления плоти, достигшие же совершенства указывают нам путь, которым надо идти.

Когда число монахов достигло 100, Пахомий основал второй монастырь — на некотором расстоянии от Фив, а через несколько лет таких монастырей уже было девять. Каждый монастырь представлял собой небольшое поселение из нескольких построек, каждую из которых населяло около сорока монахов, причем весь комплекс был окружен стеной. По просьбе своей сестры св. Пахомий основал также женский монастырь, выбрав для него место неподалеку от мужского, но на противоположном берегу бурной реки, переходить которую не разрешалось никому из монахов, за исключением священника, совершавшего для монахинь богослужение.

Правило св. Пахомия состояло из 192 наставлений, свидетельствующих о благоразумии и умеренности составителя. Возглавлял каждый монастырь настоятель или архимандрит, и все монахи были обязаны ему полным послушанием. Другие монахи назывались в соответствии с занимаемыми ими более низкими должностями: санитар, недельный священник, казначей и т. д. Трапезы и молитвы были общими, и каждый монах отдавал все заработанное в общую казну. К сожалению, некоторые монахи были озабочены только материальным благополучием общежития, отказываясь повиноваться Пахомию в остальном. Его терпение и кротость только укрепляли их в эгоизме и непослушании. Однако в конце концов Пахомий занял решительную позицию: либо монахи подчинятся правилу, либо должны будут покинуть монастырь.

Отныне, когда наступит час общего богослужения, вы соберетесь все вместе и измените свое прежнее отношение ко мне… Точно так же, когда вас призовут на трапезу, вы придете все вместе и измените свое прежнее поведение… Если же вы все еще склонны к нарушению правил, которые я вам дал, то можете отправляться восвояси. "Господня земля и что наполняет ее" (Пс 23:1). Если же вы хотите отойти — воля ваша; но пока я здесь — вам здесь не место, если не желаете соблюдать правила, которые я вам дал.[82]

Для Пахомия послушание — послушание правилу и старшему — составляло основу основ общежительства. В то же время он хотел так организовать жизнь обители, чтобы каждый монах мог чувствовать, что он ведет подобающий монахам образ жизни. Так, Пахомий говорил: "Разве вы не понимаете, что некоторым братьям, особенно младшим, необходимы послабления и отдых?" В другой раз он приказывал: "Пусть на столе все будет в избытке, чтобы каждый мог отказать себе в чем-либо и возрасти в добродетели в свою меру". Другими словами, каждому монаху разрешалось есть столько, сколько требовалось ему в зависимости от состояния здоровья или тяжести труда. Так же определялась и мера физического труда — для каждого в соответствии с его силами.

Монашеские правила, предписанные уставом св. Пахомия, были восприняты палестинскими лаврами, основанными св. Илларионом, а затем развивавшимися под началом св. Феодосия. Многие традиции, появившиеся позднее в монашеских и нищенствующих орденах Запада, фактически зародились в монастырях св. Пахомия. Так, св. Пахомий настаивал на периоде испытания и послушничества перед окончательным принятием кандидата в лоно монашеской общины. В начале послушничества происходил обряд облачения, во время которого послушник получал монашеские одежды: льняную тунику, рясу с капюшоном и плащ из козьей шкуры. Решение о принятии в послушники выносили путем голосования монахи, уже принесшие обеты; а после успешного прохождения послушничества, состоявшего главным образом в физическом труде, в освоении науки послушания и в заучивании больших отрывков из Писания, молодой монах давал обет жить в соответствии с уставом.

В монастырях св. Пахомия несколько раз в неделю настоятель проводил с общиной духовные беседы; по субботам и воскресеньям монахи участвовали в литургии и причащались — в ближайшем храме, если в монастыре не было своего священника. Задания на работу определялись каждое утро настоятелем монастыря; строго соблюдалось молчание, особенно за трапезой. В пост — по средам и пятницам в течение всего года, а во время Великого поста каждый день — ели один раз в сутки. Монахи полностью воздерживались от мяса и вина и никогда не ели между трапезами. Во время еды они были одеты в сутаны с капюшонами; спали не разоблачаясь, не на кровати, а в кресле с откидной спинкой, двери же келий были всегда открыты.

К моменту смерти св. Пахомия в 346 г. в Египте процветало много монашеских общин. Однако именно в Малой Азии под руководством св. Василия (+379) монашество переживало свой новый взлет; из народной, аскетической формы жизни, доступной всем, "ему суждено было стать школой высокоученой духовности, пронизанной александрийским, и прежде всего — оригеновским, наследием".[83] За свой вклад в богословие и организационное оформление общежительства св. Василий обычно почитается как Отец восточного монашества, по крайней мере — монашества как определенного стиля жизни или особого рода призвания.

Василий родился в 330 г. Образование получил в Кесарии, Константинополе и Афинах. В Кесарии произошла его встреча с Григорием Назианзином, и они стали верными друзьями. Они оба столкнулись с языческим гностицизмом греков и арианской ересью; позднее трансцендентность Бога и Божество Христа отстаивали в спорах с арианами Григорий Назианзин и Григорий Нисский (брат Василия). Благодаря им достоянием духовности монашества стал ортодоксальный, христианский гностицизм.

Призвание к аскетической жизни Василий почувствовал еще в молодости. Он побывал в Египте, Сирии и Месопотамии, где некоторое время вел монашеский образ жизни. Затем, вернувшись на родину, он раздал все свое имущество бедным и жил отшельником до тех пор, пока в 370 г. его не поставили епископом. Несмотря на то, что св. Василий снискал славу анахорета, он никогда не рассматривал монашескую жизнь как исключительное или как особое призвание; он даже старался не употреблять слово "монах" и называл отшельников и монахов просто христианами. Для св. Василия, как и для некоторых других отцов, монашеская жизнь являлась логическим следствием обязательств, которые христианин брал на себя при крещении. Тот факт, что монашеская жизнь предлагалась обычным верующим в качестве идеала, свидетельствует о том, что для всех христиан существовал только один вид духовности — подлинная vita apostolica, и в приближении к этому идеалу заключалось совершенствование христианской жизни.[84]

Однако же именно такая сосредоточенность на монашеской — и, разумеется, на созерцательной — жизни привела к постановке других назревших вопросов. Не делятся ли, в таком случае, христиане на два разряда — совершенные и обычные? Не означает ли сам факт признания монашества идеалом того, что христиане, живущие в браке, лишаются самой возможности достичь христианского совершенства? Или, может быть, существуют два вида совершенства, один — ординарный, а другой экстраординарный? Эти вопросы постоянно поднимались в истории христианской духовности.

Св. Василий, однако, не выказывал особого предпочтения ни сугубо отшельнической жизни, ни полному уходу из общества. На вопрос, может ли монах, воспитанный в киновитстве, удалиться в пустыню, он отвечал: "Это было бы проявлением своеволия, всегда чуждого всем почитающим Бога".[85] Свою приверженность общежительству Василий объясняет заповедью любви:

Кому не известно, что человек — существо нежное и общительное, а не дикое и одинокое? Ничто так не свойственно нашей природе как пребывание в общении с себе подобными, как потребность друг в друге и как любовь к ближнему из нашего рода человеческого. Посеяв в нас, в наших сердцах эти семена и ожидая от них плодов, Господь сказал: "Заповедь новую даю вам, да любите друг друга" (Ин 13:34)… Что же Он сказал этим? "По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою" (Ин 13:35)… Заветы эти всегда настолько для Него неразрывно связаны, что наши добрые дела для ближнего Он воспринимает как дела для Себя… "Так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне" (Мф 15:35–40). И посему, соблюдение первого завета ведет к соблюдению второго, а второй возвращает нас к первому… "Сия есть заповедь Моя, да любите друг друга, как Я возлюбил вас" (Ин 15:12).[86]

Св. Василий не одобрял многолюдных общин; он предпочитал общины небольшие, чтобы общежительство способствовало собранности монахов и чтобы настоятель был связан с монахами, а монахи — друг с другом на более глубоком личностном уровне. Распорядок дня предписывал общую молитву, изучение священного учения (и особенно трудов Оригена), физический труд, умеренный аскетизм и апостольскую деятельность, совместимую с монашеской жизнью. Правило, составленное св. Василием, ставшее образцом для монашеских уставов на Востоке, оказало большое влияние и на западное монашество.

КАППАДОКИЙСКИЕ ОТЦЫ

Григорий Назианзин (+389 или 390), в отличие от своего близкого друга Василия, проявлял большой интерес к отшельничеству и особенно увлекался гностическими построениями Оргиена. Совместно со св. Григорием Нисским он ввел так называемое "ученое монашество". Эти три человека, будучи монахами и епископами, удивительно отличались друг от друга. Св. Василий был человеком практики, полностью посвятившим себя служению Церкви со всей подобающей его положению ответственностью и авторитетом; св. Григорий Назианзин, будучи натурой поэтичной и созерцательной, тянущейся к одиночеству, аскетизму и к науке, прославился на стезе пастырского служения как выдающийся проповедник; св. Григорий Нисский был человеком интеллектуального склада и, по словам Буйе, "одним из наиболее мощных и наиболее оригинальных мыслителей в истории Церкви".[87]

В период монашества св. Василий вместе со св. Григорием Назианзином работал над антологией трудов Оригена, но став священником, а позднее — епископом, он посвятил себя трудам в основном в области нравственного и мистического богословия. Его Moralia (PG 31, 700–869) — это свод из восьмидесяти правил и наставлений, базирующихся на текстах Писания, и, будучи адресованы всем христианам вообще, они также служили и доктринальной основой монашеской жизни. Regulae fusius tractatae (PG 31, 889-1052) и Regulae brevius tractatae (PG 31, 1080–1305) были написаны в форме вопросов и ответов и основывались на беседах, которые св. Василий проводил с монахами, посещая их монастыри.[88]

Греки называли св. Василия римлянином, так как он был необычайно сосредоточен на вопросах практической деятельности и морали, но, формулируя свое этическое учение, он не пренебрегал философскими идеями и выражениями. Подобно Платону и Плотину, он понимал, что человеческая личность представляет собой удивительное сочетание духовного и материального; а поэтому отказ от чувственных удовольствий составляет самую суть аскетической жизни. Другим элементом аскетизма является обязательное соблюдение нравственных предприсаний и заповедей, а также следование евангельским советам. Это не означает, что св. Василий утверждал приемлемость монашеской жизни для всех христиан; он попросту настаивал на том, что все должны всеми силами стремиться жить в соответствии с евангельским учением. Он не осуждал брак, но и не превозносил его. Как сказано выше, св. Василий считал, что монашеская община в наибольшей степени соответствует укладу жизни первоначальной Церкви в Иерусалиме; именно поэтому он так горячо защищал монашеский образ жизни и поэтому же ставил киновитство выше отшельничества.

Жизнь св. Григория Назианзина, близкого друга св. Василия, неоднократно переходила из русла созерцательности в русло священнического служения и обратно. Некоторое время он вел монашескую жизнь и остался бы монахом, если бы смог воспротивиться требованиям верующих христиан о его рукоположении в пресвитеры. Позднее, будучи рукоположенным св. Василием в епископы, св. Григорий фактически принял на себя управление Константинопольской Церковью. Через два года, став уже признанным оратором, св. Григорий покинул Константинополь и вернулся на свою Назианскую кафедру, но пробыл там только два года. Последние пять-шесть лет жизни, начиная с 389 г. или 390 г., он посвятил монашеской практике, созерцанию и научной деятельности.

Сочинения св. Григория Назианзина включают множество проповеди (PG, т.т. 35 и 36), около 400 гимнов (PG, т. 37), письма (PG, т. 37) и автобиографию. В своих работах он предстает перед нами выдающимся мистиком и созерцателем; так, он учил, что вершина совершенства христианской жизни — в созерцании. Цель христианской духовности — как можно более совершенное подражание Христу, для достижения которого необходимо отречься от всего, что могло бы препятствовать союзу с Христом. Так, св. Григорий говорит:

Я должен быть погребен со Христом, воскреснуть с Ним, с Ним унаследовать небо, стать сыном Бога, стать Богом… В этом для нас заключается великая тайна; в этом для нас Бог воплощенный… Он пришел, дабы мы достигли совершенного единства во Христе, во Христе, Который во всем Своем совершенстве вошел в нас, дабы вложить в нас все, что Он есть. Нет больше ни мужчины, ни женщины, ни варвара, ни скифа, ни раба, ни свободного (Кол 3:11), ничего от плоти; есть ныне только Божественный образ, который мы все несем в себе, по которому мы созданы, который должен в нас вызреть и запечатлеться.[89]

Обретя в себе Бога во всей полноте и только Бога, мы достигнем богоподобия. Вот совершенство, к которому мы стремимся.[90]

Как будто в оправдание своей неизбывной тоски по отшельнической жизни, вскоре после своего рукоположения в священнический сан св. Григорий Назианзин, отдавая дань отшельничеству посвятил ему прекрасные слова:

Для меня нет ничего выше состояния человека, который, закрывая чувства внешним впечатлениям, уходя от плоти и мира, углубляясь в себя, прекращая со всеми всякие сношения, кроме неизбежных, живет уже за пределами всего видимого и несет в себе черты Божественного образа, всегда чистые, лишенные всякой примеси преходящего земного; каждый день углубляя подлинность уже свершившегося истинного превращения в незапятнанное отражение Божества и всего божественного, их светом усиливая свой свет, их ослепительной яркостью озаряя свою неприметную, своей надеждой уже собирая плоды жизни будущей, живя среди ангелов, пребывая еще на земле и уже за ее пределами, уносимый Духом в высшие сферы. Тот, в ком живет такая любовь, знает все, о чем я пытаюсь сказать, и простит мне мое косноязычие.[91]

Св. Григорий Нисский учился под руководством своего брата, св. Василия, стал чтецом, но вскоре оставил это занятие, открыл школу риторики и женился. После смерти жены Григорий Назианзин убедил его уйти в монастырь, основанный Василием в Понте. В 371 г. Григория посвятили в сан епископа Нисского, но через пять лет он был обвинен в финансовой небрежности, и в 376 г. синод сместил его. Однако в 378 г. после смерти императора Валента, ревностно придерживавшегося арианства, Григорий вернулся в Ниссу, а, когда в 379 г. умер его брат, св. Василий, Григорий посвятил себя церковной деятельности и успешно управлял Каппадокийской Церковью вплоть до смерти в 394 г.

Большинство сочинений Григория были созданы в период с 382 по 394 г.г. Его работы по догматике были посвящены опровержению арианства и христологической ереси Аполлинария, а также обоснованию кафолической веры в Троицу. Ему также принадлежит обобщенное изложение кафолической доктрины Oratio catechetica magna (PG 45, 9-106) и несколько работ в области библейской экзегетики, из которых одна представляет собой продолжение комментариев Василия к книге Бытия, еще одна — трактат о человеке, а в остальных речь идет о христианском совершенствовании и мистическом единении: De vita Moysis (PG 44, 297–430); In psalmorum inscriptiones (PG 44, 431–608); In ecclesiasten homiliae (РСт 44, 616–753); In Canticum Canticorum (PG 44, 756-1120); De oratione dominica (PG 44, 1120–1193); De beatitudinibus (PG 44, 1193–1302). Наконец, к его посвященным исключительно аскетике трактатам относятся работы: De virginitate (PG 46, 317–416), написанная до того, как он стал епскопом; De vita Macrinae (PG 46, 959-1000), содержащая жизнеописание его сестры и являющаяся прекрасным примером ранней агиографии; De instituto christiano (PG 46, 287–306), представляющая собой окончательный синтез его учения о христианской духовности; De perfectione (PG 46, 251–286) и De castigatione (PG 46, 307–316). Достойную оценку св. Григорий Нисский получил только недавно, в основном благодаря научной работе Ганса Урса фон Балтазара, Жана Даниелу, Вернера Йегера и Вальтера Фелкера.[92]

Первое, на что обращает внимание читатель в сочинениях Григория Нисского, — это широкое применение понятий и терминологии, заимствованных из греческой философии, причем настолько широкое, что Григория попросту обвиняли в платонизме.[93] Как философ, Григорий действительно разделял учение Платона; как богослов, он находился под влиянием Оригена, не впадая, однако, в заблуждения последнего.[94] Куастен показал, что Григорий без колебаний отвергал языческую философию и сравнивал ее в своей критике с бездетной дочерью египетского фараона (Исх 2:1-10):

"Языческая философия действительно бездетна; находясь всегда в муках деторождения, она никогда не рождает живого потомства. Какой же плод ценой таких усилий может породить философия?" И тем не менее, "в языческом учении все же существует нечто достойное нашего восприятия, чем во имя рождения добродетели не следует пренебрегать".[95]

Св. Григорий устанавливает следующее правило пользования философией в применении к откровенным истинам: "Мы не можем утверждать то, что нам нравится. Критерием и мерой каждого положения мы делаем Священное Писание. Мы одобряем только то, что можно привести в гармонию со смыслом его текстов".[96] Буйе описывает метод Григория следующим образом:

Исходные христианские и библейские построения св. Григория фактически всегда остаются в рамках школы Оригена, которого он понимал, возможно, лучше, чем кто-либо другой, но использовал творчески, всегда оставляя за собой права на свободу… В целом, его мысль проходит три последовательные фазы. В начале возникает библейская, христианская интуиция, порожденная текстом или темой, взятыми традиционно, причем Часто выбор происходит под влиянием Оригена или Филона. Затем следует сжатое и очень оригинальное выражение этой интуиции на своеобразном философском языке, однако здесь нужно быть на чеку и не слишком торопиться с толкованием терминов, что можно было бы позволить себе в текстах Платона, более поздних текстах стоицизма и даже у Плотина. Наконец, св. Григорий развивает мысль, возвращаясь к Библии, выявляя и доказывая связи, не ограничиваясь при этом каким-то одним текстом, а сообразуясь со всей общепринятой традицией.

Последняя отличительная черта, характерная вообще для мыслителей того времени, очень удачно выявлена о. Даниелу: мы никогда не должны забывать, что контекст большей части самых своеобразных размышлений св. Григория всегда остается в литургических рамках. Его мысль неизменно устремлена к крещению и Евхаристии, и именно в этом свете нужно осмысливать его духовность.[97]

Св. Григорий Нисский никогда даже на мгновение не отрицал дуалистической концепции материи и духа, сформулированной в учении Платона, однако вслед за ап. Павлом и в русле богословской традиции он предпочитал говорить о двух волях — воле грешника и воле Божией. Примирение этих двух крайностей может осуществиться только через таинство крещения и таинство Евхаристии, открывающие связь искупительной тайны воскресшего Христа с человеком. Самосовершенствование христианина, следовательно, заключается в соучастии в тайне Христовой. О том, что же еще человек должен предпринять помимо таинств крещения и Евхаристии, чтобы достичь этого соучастия, говорится Григорием в работе De institutмo christiano.[98]

В этой работе, адресованной непосредственно монахам, св. Григорий выдвигает учение о том, что христианское самосовершенствование составляет цель жизни и что прийти к нему можно благодаря знанию истины, которое Бог дает каждому желающему. Под знанием или гнозисом св. Григорий понимает знание о том, как различать добро и зло (Евр 5:14) или в чем различие между добром подлинным и добром только кажущимся, а также знание о Самом Боге, знание, данное в откровении в слове Божием и выраженное в Церковном Предании. Однако размышлять над Писанием в духе можно только действуя по наитию и под водительством Святого Духа. Как же монах готовится к принятию Святого Духа? Св. Григорий говорит:

Следовательно, желающий воссоединиться с Богом телом и душой по закону веры и стремящийся посвятить себя только служению Богу… должен сделать ориентиром своей жизни веру, которой святые учат в Писании, и, повинуясь совершенно этой вере, должен подчинить свою жизнь стремлению к добродетели. Он должен полностью освободиться от оков земной жизни и оставить раз и навсегда рабское служение всему низменному и суетному, передав, таким образом, всю свою жизнь без остатка в собственность Богу, хорошо осознавая, что вера и чистота жизни наделяют его силой Христа, а там где сила Христова, там и избавление от зла и смерти, опустошающих нашу жизнь.[99]

Таким образом, крещение, по учению св. Григория, — это залог действия в человеке Духа, Евхаристия же возобновляет это действие, однако, пока все силы направлены на аскезу, христианин не может войти в полную меру Христову. "Ибо тело растет независимо от нас, — говорит Григорий, — но глубина и красота души, обогащаясь внутренне ниспосылаемой благодатью Духа по усердию получающего ее, зависит от расположения нашего духа: в какой степени усиливается борьба за благочестие, в той же степени возрастает в этой борьбе и благодаря этим усилиям и величие души".[100] Таким образом, иногда душе удается достичь высот гнозиса, который есть "взаимное проникновение, Бог входит в душу и душа переносится в Бога". Это и есть высшее проявление агапы.[101]

В Проповеди XI на Песнь Песней св. Григорий описывает три этапа в самораскрытии Бога Моисею: сначала — в пламени горящей купины, затем — в облаке при Исходе, и наконец — в полном мраке. Точно также душа сначала ищет Бога в видимых сущностях творения; но по мере восхождения души ум оказывается облаком, покрывающим все чувственное, дабы душа могла подготовиться к созерцанию того, что сокрыто; когда же душа откажется от всего земного, насколько это доступно человеческому естеству, она входит в святилище Божиего знания, полностью окутанного Божественным мраком. Именно такое переживание Бога во мраке св. Григорий называет истинным богословием (теогнозисом).

У Гарванека св. Григорий представлен богословом-догматиком, философом и мистическим писателем-аскетом.[102]Его сочинения служат связующим звеном между великими богословами Александрии, Максимом и византийской школой. Согласно Буйе, учение св. Григория повлияло на христианскую духовность в трех четко обозначенных направлениях: оно распространялось Макарием Египетским (+390) среди монахов; оно получило дальнейшее развитие у Евагрия Понтийского (+399); и оно проложило путь сочинениям Псевдо-Дионисия (+530).[103]

ЕВАГРИЙ, ПСЕВДО-ДИОНИСИЙ И МАКСИМ

По мнению Буйе, "Евагрий — одна из самых значительных фигур в истории духовности, один из тех, с кем связан в ней не только решительный поворотный момент, но и реальные духовные перемены".[104] Находясь под огромным влиянием учения Оригена, Евагрий Понтийский (+399) разработал богословие духовной жизни, отразившееся на трудах многих последующих писателей, и особенно — Кассиана. Однако Евагрий не раз подвергался критике за то, что был слишком философом. Вместе с Оригеном он был осужден Константинопольским Собором (553) и еще тремя последующими. В наше время Ганс Урс фон Балтазар утверждает: "Несомненно, мистицизм Евагрия, сведенный к строгим выводам из его посылок, по своей сути оказывается ближе к буддизму, чем к христианству".[105]

Евагрий стремился синтезировать доктрину духовной жизни в трактатах, адресованных прежде всего монахам. Practicos (PG 40, 1221–1252) содержит аскетическое учение Евагрия; Gnosticos[106], продолжение предыдущей работы, представляет собой свод практических советов и предостережений; его шедевр Kephalaia gnostica был опубликован под редакцией А. Гийомона в Париже в 1958 г.[107] Из других работ, приписываемых Евагрию, мы упомянем только трактат об общежительстве и трактат, адресованный монахиням,[108] рассуждения о злых помыслах и о восьми духах злобы[109] и работу о молитве.[110]

Положительный вклад Евагрия можно суммировать следующим образом: он определил этапы развития духовной жизни;[111] он попытался выявить взаимосвязь между добродетелями, начиная с веры и кончая любовью; он разработал богословие молитвы, достигающей совершенства в "мистическом богословии" или гнозиса Троицы; он перечислил и охарактеризовал восемь смертных грехов; и попытался усовершенствовать доктрину стоиков о apatheia, обосновав ее любовью.

В работах Псевдо-Дионисия "удивляет то, что apatheia, значение которой всегда объяснялось и утверждалось, начиная с Климента и до Евагрия, совсем или почти совсем исчезает; при этом и gnosis, если не исчезает, то, во всяком случае, внимание ему уделяется гораздо меньшее".[112] Однако Псевдо-Дионисий Ареопагит поистине принадлежит основному направлению Каппадокийской школы и при этом делает шаг вперед в развитии богословия духовной жизни, особенно в своей трактовке трех вышеназванных этапов, в проведении различия между богословием как наукой и богословием как мистикой, а также в своих воззрениях на мистическое созерцание. Трудно переоценить его значение для духовного богословия, особенно с точки зрения его влияния на средневековых богословов, гораздо ощутимее проявившееся на Западе, чем на Востоке.

Общепризнано, что работы Псевдо-Дионисия были написаны в конце пятого или в начале шестого века. Также существует общее единодушие в вопросе о подлинности работ, составляющих corpus dionysiacum:[XXVI] De divinis nominibus, Theologia mystica, De caelesti hierarchia и De ecclesiastica hierarchia. Из названия первой работы ясно, что в ней приводится объяснение различных имен Божиих, встречающихся как в Священном Писании, так и в философских работах. В Theologia mystica Псевдо-Дионисий рассуждает о Божественном Мраке и о необходимости полного самоотречения ради соединения с Богом, а затем, обосновав различие между положительным и отрицательным богословием,[XXVII] показывает, почему трансцендентное не присуще ни одной из чувственных форм и ни одному рассудочному понятию. Две последние работы представляют собой трактаты об ангельской иерархии и о таинствах, соответственно.[113]

Как уже говорилось, Псевдо-Дионисию принадлежит идея выделения в духовной жизни "трех направлений" или "трех этапов". Однако за исключением отрывка из De cadesti hierarchia, где катехумены, обычные верующие и монахи рассматриваются как три этапа на пути к совершенству, Псевдо-Дионисий не применяет понятие направлений или этапов к состояниям отдельного христианина. Он, скорее, говорит о способах соучастия людей и ангелов в божественных совершенствах; следовательно, именно в таком контексте следует понимать слова "очищение, озарение и совершенствование". Так, в De caelesti hierarchia разные лики ангелов выполняют функции очищения, озарения и совершенствования; с другой стороны, в De ecclesiastica hierarchia те же самые функции выполняются литургией, духовенством и верующими. В богослужебном смысле крещение — таинство очищения; Евхаристия — таинство озарения; миропомазание (конфирмация) — таинство, придающее совершенство благодатным дарам крещения. Если применить ту же терминологию к духовенству, то старейшины и диаконы осуществляют функцию очищения, пресвитеры — функцию озарения, а епископы совершенствуют эту работу пастырским словом и служением литургии.

В начале De ecclesiastica hierarchia Псевдо-Дионисий замечает, что целью всего очищения, озарения и совершенствования является "непреходящая любовь к Богу и всему божественному…, видение и знание священной истины, божественное участие в простом совершенстве Того, Кто в высшей степени прост,[XXVIII] и наслаждение созерцанием, воспитывающим душу и обожествляющим всех достигающих его".[114]

В De divinis nominibus Псевдо-Дионисий говорит о знании Бога, которое достигается не через учение, но под воздействием божественного; это вид сопереживания и интуиции, возникающий вследствие ярчайшего излучаемого Божеством света, а, со стороны человека, благодаря любви, достигающей экстатического состояния.[115] Однако свою доктрину о двух типах богословия и о природе мистического созерцания Псевдо-Дионисий развивает в небольшом трактате De mystica theologia, в самом его начале описывая "мистическое богословие" и средства его достижения:

О пресущественная, пребожественная и преблагословенная Троица… Вознеси нас на неведомую, пресветлую и высочайшую вершину познания Священнотайного Писания, где совершенные, неизменные и подлинные таинства Богословия открываются в пресветлом Мраке тайноводственного безмолвия, в котором при полнейшем отсутствии ощущений и видимости наш невосприимчивый к (духовному) просвещению разум озаряется ярчайшим светом, преисполняясь пречистым сиянием!

Да будут таковы всегда мои молитвы.

И если ты, мой возлюбленный Тимофей, ревностно стремишься приобщиться к созерцанию мистических видений, то устранись от деятельности и чувств своих и разума, и от всего чувственно-воспринимаемого, и от всего умопостигаемого, и от всего сущего, и от всего несущего, дабы в меру своих сил устремиться к сверхъестественному единению с Тем, Кто превосходит любую сущность и любое ведение, поскольку только будучи свободным и независимым от всего, только совершенно отказавшись от себя самого, и от всего сущего, то есть все отстранив и от всего освободившись, ты сможешь воспарить к сверхъестественному сиянию Божественного Мрака.[XXIX] [116]

Говоря кратко, учение Псевдо-Дионисия о познании Бога (теология) исходит из утверждения о том, что никакие чувственновоспринимаемые или идущие от воображения образы не дают человеку знание о Боге; даже, скорее, наоборот, эти образы суть препятствия. Бог постигаем только двумя способами: через мышление или через тайноведческое созерцание. Первое — это познание разумом, называемое доказательным или аподиктическим богословием; второе — это мистическое богословие, то есть сверхъестественное и интуитивное. Кроме того, доказательное или умопостигаемое богословие существует в двух видах: утвердительное и отрицательное.[XXX] Богословие утверждения состоит в отнесении к Богу всего мыслимого сущего и всех известных совершенств; Бог есть все во всем. Богословие отрицания — это попытка отразить тот факт, что все, какие бы то ни были имена, которые мы даем Богу гораздо лучше выражают то, чем Бог не является, а не то, чем Он является; они слишком далеки от Бога, Который непознаваем, трансцендентен и таинственен. Следовательно, наше познание через отрицание часто более точно, чем богословие утверждения, потому, что наши представления о Боге в форме отрицания очищают наше знание о Боге. Так, вся полнота благости всего тварного обнаруживается в Боге (богословие утверждения), однако благость Божества беспредельна и, следовательно, не есть благость, присущая всему тварному (богословие отрицания).

Чтобы доктрина мистического богословия Псевдо-Дионисия стала понятной, необходимо воспринимать используемое им слово "мистическое" в христианском смысле. В противоположность некоторым ученым, усматривающим в мистике Псевдо-Дионисия чисто платоновскую доктрину, Буйе утверждает, что термин "mystikos" для греческих философов не несет религиозного значения.

Употребления этого слова в эллинистической культуре в связи с религиозными представлениями относятся к ритуалу "мистерий". Но и в этом случае они означают только то, что ритуал совершается тайно и должен таковым оставаться…

Утаивалась же в эллинистических мистериях только обрядовая сторона и ничто более. "Мистическая" доктрина в них отсутствовала именно по той причине, что отсутствовала какая-либо доктрина вообще…

Однако символическое переосмысление образов и формул мистерий, которыми вскоре начинают пользоваться в литературе, подготовило употребление этого термина в сфере разума и духа… Это понятие вошло в употребление в области философии:… для ознаменования всякого труднопостижимого знания, например такого, как наиболее отвлеченные и сухие тонкости физики или психологии стоиков.

Именно в таком весьма расплывчатом и весьма плоском значении… и вошло сначала в христианский лексикон слово mystikos. Использовалось оно для описания самой трудной, по мнению Климента и Оригена, проблемы христианства — экзегетики Писания — так, как они ее понимали, то есть как раскрытие аллегорического смысла Писания…

Другие доктринальные употребления слова "мистический" встречаются у древних отцов, именующих так объекты веры в противоположность видимым реальностям… В сходном же смысле Климент еще раньше описал Божественное имя как мистическую тетраграмму", а Евсевий, св. Кирилл Александрийский и затем многие другие назовут христианскую Троицу "мистической Триадой", учение же о ней — наукой "в высшем смысле, невыразимой и мистической".

Здесь мы переходим к третьему смыслу, когда мистическое становится просто синонимом "духовного" в противоположность "плотскому"…

Все тексты, в которых слово "мистический" употребляется в соответствии со святоотеческим, библейским контекстом, показывают нам, что это слово в его христианском употреблении связано прежде всего с Божествнной сущностью, о которой нам сообщает Христос, которую открывает нам Евангелие, которая сообщает всю полнозначность Писанию во всем его объеме. Таким образом, мы становимся очевидцами того, как слово "мистический" стало применяться к любому знанию Божественных сущностей, доступных нам через Христа, а затем и к самим этим сущностям. И, в конце концов, развивая мысль в том же русле, мы увидим, что это слово начинает применяться к духовной сущности "поклонения в духе и в истине" в противоположность пустоте внешней религиозности, не одухотворенной пришествием Господа…

Употребление термина "мистический" затем было перенесено с христианского толкования Писания на содержание христианских таинств. В этом случае он означает одновременно и духовную сущность таинств и тот факт, что его сущность остается сокрытой…

Мы могли бы сказать, следовательно, что для святых Отцов таинства, и прежде всего Евхаристия, являются "мистическими" как охватывающие сущность "тайны", возвещаемой и раскрываемой Евангелием взору веры на Библию в целом.

Первые употребления термина, ориентировавшие его на выражение особого духовного опыта явно исходят из этих двух первичных смыслов.[117]

Для Псевдо-Дионисия мистическое богословие приложимо и к интуитивному познанию откровенных истин Писания, и к опытному познанию Божественных сущностей, содежащихся как в этих откровенных истинах, так и в Евхаристии. В De divinus nominibus он проводит различие между богословием, рождающимся в результате личных трудов богослова над постижением Божественных истин, и богословием, когда, "будучи озарен Божественным вдохновением, он не только теоретически, но и опытно постиг Божественное, и, в силу неодолимого стремления к нему, если так можно выразиться, он в конце концов пришел (к выводу, что Божество постигается) не только путем изучения Писания, но и в мистическом единении с ним верой".[XXXI] [118]

Опытное постижение Божественных сущностей, будучи ниспосылаемым созерцанием, включает три составляющие: совершенная отрешенность от всякого чувственного восприятия и прекращение всякой познавательной деятельности, вхождение в глубину Мрака неведения, созерцание Бога и любовное соединение с Ним.[XXXII] [119]Псевдо-Дионисий так объясняет существующее явное противоречие между видением и Мраком:

Божественный Мрак — это тот неприступный Свет, в котором, как" сказано в Писании пребывает Бог. А поскольку невидим и неприступен он по причине своего необыкновенного яркого сверхъестественного сияния, достичь его может только тот, кто, удостоившись боговедения и боговидения, погружается во Мрак, воистину превосходящий ведение и видение… познав неведением и невидением, что Бог запределен всему чувственному и умопостигаемому бытию.[XXXIII] [120]

У Псевдо-Дионисия, Евагрия и Макария христианская духовность в ее монашеском проявлении достигла высшей точки своего развития на Востоке. Их духовное учение и практика, далекие от аскетизма анахоретов, в значительной мере способствовали смещению центра монашеской жизни с физического труда и аскетизма на мистические элементы познания и молитвы. Несмотря на то, что этот "интериоризованный" тип монашества[121] ни в чем не выходил за рамки ортодоксальности, на его почве сформировалось еретическое движение мессалианства, представлявшее собой доктрину, преувеличивавшую роль молитвы и мистического в монашеской жизни. В итоге это движение привело к природному, сенсуалистическому и пассивному мистицизму, вызвавшему антимистическую реакцию, с которой пришлось бороться Диадоху.[122]

Вслед за мессалианством монашество постиг другой кризис. С ним связано имя св. Максима (+662), которого Буйе называет "последним великим богословом греческой патристики".[123]

Монашеская жизнь св. Максима началась в 613 г., и с этого времени он в основном занимался защитой ортодоксальной доктрины против ереси и по причине гонений часто переезжал из одного монастыря в другой. В конце концов в Риме его взяли под стражу вместе с Папой Мартином I и отправили в ссылку. В 662 г. он снова оказался в Константинополе, где еретики подвергли его бичеванию, отрезали язык и отсекли правую руку. Вследствие этих мучений в том же году он умер.

Помимо догматических и полемических сочинений св. Максим написал следующие работы в русле аскетико-мистического богословия: Liber ascйticas, диалог между старцем и учеником об обязанностях монашеской жизни; Capita de caritate, содержащая доктрину о любви и указания о духовных приложениях этой доктрины; Capita theologica et oeconomнca и Alia capita — продолжение трактата о милосердии; и Mistagogia и комментарии к трудам Псевдо-Дионисия, основанные на работе De ecclesiastica hierarchia Псевдо-Дионисия, которого он глубоко почитал.

Все построения духовного учения св. Максима отличаются христоцентричностью. Отстаивая ортодоксальную христологию от еретических искажений, он был преисполнен любовью к Спасителю. Он видел в Христе не только достойное благодарности свершение нашего спасения, но и достойный подражания пример, а посему основной закон христианской жизни полагал в подражании Христу. Подражая Христу, душа способна победить врагов духовной жизни, первейший из которых — себялюбие. Подражание же Христу означает отказ от пристрастия ко всему земному и от собственных корыстных желаний, что позволит изжить себялюбие, заменив его любовью к Богу и к ближнему.[124] И на этом пути душа достигает состояния apatheia или душевного покоя — состояния, которое также представляет собой плод молитвы и благодати.

Св. Максим делит христиан на три группы: начинающие, которыми управляет страх; преуспевшие души, укрепившиеся в надежде на награду, но поэтому отчасти и корыстные; и совершенные, поистине дети Божий, движимые сыновней любовью. Совершенные находят блаженство в созерцательной молитве, истоки которой в даре премудрости, который Максим называет "глазами веры". Точно также именно благодаря премудрости душа обретает ведение о Боге — знание, имя которому богословие. Оно есть плод молитвы. Но величайший из всех духовных даров, получаемых совершенными, — Божественная любовь. Именно любовь делает душу богоподобной, позволяет ей познать дарованное сыновство и соединяет ее с Богом в мистическом брачном союзе. Достигается же все это через Христа, и потому для св. Максима образец и путь христианского совершенствования — Иисус Христос, душа же его — любовь. В лице св. Максима, говорит Буйе, христианская духовность "вновь достигает подъема, по мощи сравнимого с первоевангельским".[125]

Глава 4 Монашество на западе

Немногие документы свидетельствуют о существовании монашества на Западе до середины четвертого века, когда оно уже процветало на Востоке.[126] Однако, поскольку поддерживалась постоянная связь между Римом и центрами монашества в Египте, Палестине и Александрии, то вполне вероятно, что римским христианам было известно о монашеском движении. Достоверным фактом является посещение св. Афанасием в период его первой ссылки между 336 и 338 г.г. Трира, а в 340 г. — Рима. Написанное им Житие Антония, сыгравшее столь значительную роль в распространении монашества, было очень рано переведено на латинский язык и весьма быстро стало известно христианам на Западе.

С другой стороны, вероятно и то, что монашеская жизнь на Западе могла развиваться и без прямого влияния Востока. Аскеты, девственники и вдовы уже придерживались некоторых правил, вполне соответствовавших духу монашеского образа жизни. Евсевий же говорит об аскетической жизни уже в середине третьего века.[127] Однако на протяжении первых веков в Западной Церкви отсутствовал такой отличительный элемент монашеской жизни, как уход из мира. Первые аскеты предпочитали отшельнической жизни вдали от мира жизнь в общине. Следовательно, хотя мы не можем с уверенностью сказать, что монашеская жизнь на Западе была в строгом смысле заимствована с Востока, основное влияние на развитие монашеских общин Запада в четвертом-пятом веках оказывало восточное монашество.

ИСТОКИ ЗАПАДНОГО МОНАШЕСТВА

В сочинениях 380-х годов св. Иероним утверждает, что к названию "монах" относились с презрением, вероятно, из-за некоторых аскетов, как мужчин, так и женщин, чрезмерно подчеркивавших свою харизматичность и не подчинявшихся установленному порядку.[128] В то же время он благожелательно отзывается о монашеской жизни некоторых знатных римских матрон, духовным наставником которых ему довелось быть. Несмотря на некоторую оппозицию аскетическому движению, св. Иероним в течение трех лет, проведенных в Риме, поощрял развитие этого образа жизни.

Другим поборником аскетической жизни был св. Амвросий (+397), родная сестра которого по имени Марцеллина вступила на путь аскезы в 353 г. в Риме, а затем перебралась в Милан.[129] Будучи епископом Миланским, Амвросий покровительствовал мужской общине неподалеку от Милана, и именно там св. Августин впервые познакомился с образом жизни, напоминающим монашеский.

Как уже говорилось, первая монашеская община латинской Церкви была основана Евсевием, епископом Верчелльским с 344 до 371 года, года его смерти. Известно, что в 355 г. за отказ подписать осуждение св. Афанасия на синоде в Милане Евсевий был отправлен в ссылку, следовательно общину он основал, вероятнее всего, по возвращении с Востока в 363 г.

Еще одним основателем монашества был св. Павлин Ноланский. Он родился в Бордо около 353 г. Его жена Терезия, знатная испанка, была благочестивой христианкой. Когда умер в младенческом возрасте их единственный ребенок, они решили посвятить свою жизнь аскезе, воздержанию и молитве. В 395 г. они покинули Барселону и поселились в Неаполе, где создали fraternitas monistica, в которое входили родственникики и друзья, все из высшего сословия. Павлин был рукоположен в священники — возможно, еще до отъезда из Барселоны — и в 408 г. после смерти Терезии стал епископом Ноланским. Он поддерживал контакт со многими крупными церковными деятелями своего времени, среди которых были св. Иероним, св. Амвросий, св. Мартин Тур-ский, св. Августин и св. Гонорат.[130]

Св. Мартин Турский закончил военную службу в 356 г., а в 360 г. со св. Иларием перебрался в Пуатье, где основал полуотшельническую общину. В 371 г. он стал епископом Турским, первым епископом-монахом на Западе, и до самой смерти в 397 г. содействовал развитию монашества. Став монахом под руководством св. Илария, большого почитателя св. Афанасия и восточного монашества, св. Мартин основал множество монастырей, среди которых знаменитые монастыри в Лигуже и Мармутье. Почитание св. Мартина как основателя и покровителя монашества было столь велико, что св. Бенедикт посвятил ему капеллу в Монте Кассино.[131]

Вскоре после смерти св. Мартина, между 400 и 410 г.г. св. Гонорат основал монастырь на острове Лерине неподалеку от Канн. Монахи были большей частью образованные люди из высшего сословия, и поэтому многие из них стали епископами. На несколько веков монастырь в Лерине стал центром религиозной культуры, дав нам таких выдающихся людей, как св. Цезарь (+542), автор монашеских правил для мужчин и женщин, и Винсент Леринский, автор Соттоnitorium, трактата излагающего католическую доктрину.

Св. Иероним, к которому в Риме стали относиться настолько недоброжелательно, что он после смерти в 384 г. Папы Дамаса перебрался в Палестину, основал мужской и женский монастыри, осуществляя руководство ими до конца своих дней (+404). В этих монастырях соблюдалось Правило св. Пахомия, а в 404 г. св. Иероним перевел Правило св. Пахомия, его Mynita и письма на латинский язык. Перед этим Руфин, давний друг св. Иеронима, перевел на латынь Правило св. Василия и Historia Monachorum in Aegypto. Таким образом, и св. Иероним, и Руфин оказали огромное влияние на западное монашество.

ИОАНН КАССИАН

Огромное влияние на монашество оказал предшественник св. Бенедикта Иоанн Кассиан (+435), жизнь которого представляет величайший образец монашеского служения. Родился он, скорее всего, на Балканах в 360 г., а имя Иоанн взял в память о своем учителе и покровителе св. Иоанне Златоусте.

В юности вместе со своим другом Германием Кассиан поступил в монастырь в Вифлееме, а через некоторое время вместе с Германием отправился к монахам в Египет. Он посетил знаменитые монастыри — Келийский, Нитрийский и Скитский, и весьма вероятно, что в последнем из названных монастырей встретил Евагрия, который умер в 399 г. Друзья вместе вернулись в Вифлеем, а позднее посетили Египет вторично. В 400 г. они попали в Константинополь, где Кассиан был рукоположен в дьяконы св. Иоанном Златоустом. Когда в 405 г. Златоуста сослали, Кассиан и Германий отправились в Рим, чтобы ходатайствовать о нем перед Папой. Еще один достоверно известный нам факт свидетельствует о том, что к 415 г. Кассиан находился в Провансе и был рукоположен в пресвитеры.

В Провансе Кассиан развил активную деятельность. Со времени св. Мартина Турского в этом районе появилось много монастырей, но общепринятого правила, определяющего уклад монашеской жизни, не существовало, а потому в монашеских правилах не было и единообразия. Поскольку Кассиану был известен опыт восточного монашества и различные типы монашеского жизнеустроения, то его считали авторитетом в данном вопросе. Кассиан, однако, отнюдь не ограничивался ответами на вопросы и советами. Неподалеку от Марселя он основал два монастыря: мужской — очень вероятно, что это было аббатство св. Виктора, — и женский.[132]

Его духовное учение изложено в работах О постановлениях и Собеседования. В первом трактате Кассиан говорит о монашеском одеянии, о молитве и чтении псалмов, об аскетических подвигах и о восьми смертных грехах, перечисленных Евагрием.[133] В Собеседованиях он рассуждает о сути монашеской жизни, о благоразумии, о трех видах отречения от мира, об истоках искушения, о молитве, о христианском самосовершенствовании, о харизмах и о духовном знании.

По Кассиану, цель монашеской жизни — внутреннее совершенство каждого монаха, причем отнюдь не монашеский образ жизни как таковой является источником этого совершенства, но добродетели, приобретаемые самим монахом. Суть совершенства — в любви, а совершенная любовь стяжается аскетическим подвижничеством. Однако Кассиан неустанно повторяет, что для монаха аскетические подвиги не должны быть самоцелью; прежде всего монах должен стремиться к настоящим духовным ценностям, которые становятся достижимыми с помощью самоотвержения. Аскетизм монаха обязательно проходит три последовательные фазы, прежде чем монах войдет в совершенство созерцательной любви:

Предание наших святых Отцов и авторитет Писания учат нас, что есть три вида отречения от мира, через которые каждый из нас должен пройти, употребив к тому все свои силы. Первое то — в котором мы оставляем все богатства и удовольствия мира. Второе то — в коем оставляем прежние нравы, пороки и страсти, как душевные, так и телесные. Третье — в коем, отвлекая ум свой от всего нынешнего и видимого, только будущее созерцаем и вожде-леваем того, что невидимо… Этого третьего мы достигаем лишь тогда, когда дух наш, не отягченный более пагубностью нашего любострастного и бренного тела и освобожденный от привязанностей земных, в непрерывном размышлении о Божественном возносится в мир горний и погружается в созерцание вечной истины, забывая даже, что все еще связан оковами бренной плоти, и, объятый восторгом созерцания Бога, он поглощен пребыванием в Нем так, что не внемлет уже ни единому образу, ни единому звуку, и ничто, даже самое великое и чувственновоспринимаемое, не достигает его.[134]

Таким образом, для Кассиана плод аскетического подвижничества — Божий дар созерцательной молитвы. Значение молитвы поистине настолько велико для христианской духовности, что, по словам Кассиана, ни молитва не может быть достигнута без добродетелей, ни добродетели не могут быть явлены в совершенстве без молитвы. В Собеседованиях Кассиан различает четыре вида молитвы: молитва о прощении грехов, свойственная новоначальным в духовной жизни; молитва благих намерений, приносимых Богу, характерная для продвинувшихся в духовной жизни; молитва-прошение за других, о спасении их, возносимая достигшими состояния любви к Богу и любви к ближнему; молитва-благодарение за полученные благодеяния Божий, которую творят созерцающие Бога и которую Кассиан называет "пламенной молитвой".[135] И как будто для того, чтобы подчеркнуть недопустимость отождествления созерцательной молитвы с языческим гнозисом, Кассиан настаивает на том, что она и вдохновляется чтением Священного Писания, и завершается возвращением монаха к Писанию. Единственным совершенным благом является "созерцание Бога, несомненно превышающее все заслуги, все добродетели праведности и даже все, что мы читаем у ап. Павла о добре и о пользе"[136].Монашеское движение не обошлось, однако, без отступников, во главе которых стоял бывший монах Иовиан, в свое время весьма влиятельная фигура. Стремясь помешать распространению аскетизма, он столь яростно проповедовал — в качестве христианской — жизнь чувственную и обмирщенную, воплощая эти принципы в собственной жизни, что св. Иероним прозвал его "христианский Эпикур".[137] Нападки Иовиана на монашество привели его к отрицанию девственности Марии, Матери Иисуса Христа, и к отрицанию необходимости целибата, установленного для латинского духовенства.[138]

На другом полюсе мы видим ересь мессалианства, против которой св. Августин написал трактат De opere monachorum. Основное заблуждение мессалианства заключалось в убеждении, что оставляющие все ради уединения и молитвы монахи должны отказаться ради сосредоточенности, безмолвия и молитвы и от всех форм физического труда.[139] Несмотря на всяческие нападки, монашество продолжало процветать, однако на Западе его ожидали радикальные перемены, особенно в результате деятельности св. Августина.

СВ. АВГУСТИН

Св. Августин (354–430) почитается отцом западного богословия и крупнейшим учителем Церкви. Его богословские достижения оказались столь значительны и столь разнообразны, что вошли в сокровищницу восточной богословской традиции и заложили основы нового западного богословия. Его учение во многих областях, например таких, как богословие творения, проблема зла, экклезиология, добродетель веры и эсхатология, было признано практически исчерпывающим. Ни один из греческих Отцов не сравнится со св. Августином по глубине достигнутого им проникновения в доктрину о Троице, а его учение о благодати все еще доминирует в наших богословских исследованиях.

Св. Августин разработал богословие духовной жизни, укоренной в любви к Богу, совершенствуемой в мудрости и неразрывно связанной с Христом и Церковью. Чтобы понять учение св. Августина, полезно вкратце остановиться на сформулированной им в результате борьбы с пелагианами доктрине о первородном грехе и благодати.

Основной принцип, составляющий суть пелагианства, — автономия человеческой свободы. Человек был создан свободным, и, хотя его свобода — Божий дар, она настолько неотъемлема от человека, что без нее существование человека просто немыслимо. Дав человеку свободу, Бог не может вмешиваться в его жизнь, не нарушая ее, и, следовательно, человек сам себе хозяин; свобода выводит человека из-под власти Бога. Действия человека определяются только его свободным выбором, и от его собственного свободного выбора полностью зависит то, как он поступит — остановит ли свой выбор на добре или на зле.

Более того, поскольку согласно пелагианству человек абсолютно не подвластен ни действию первородного греха, ни влиянию его последствий, то он по природе своей добр и его добрая воля позволяет ему уклоняться от греха. Пелагиане не рассматривали благодать ни как основу внутренней божественной жизни души, ни как силу, изнутри влияющую на способности человека; благодать, по их представлениям, есть нечто внешнее по отношению к человеку. Учение и пример Христа только помогают нам творить добро своими силами, но фактическое волеизъявление и делание целиком и полностью принадлежат нам самим. А поскольку человек своими силами может достичь святости, то достижение святости вменяется ему в обязанность. Каждое доброе дело считается обязательным; не имеют значения евангельские советы, нет никакой реальной потребности в просительной молитве. Нет различия между смертным грехом и грехом простительным, ибо все грехи одинаково тяжкие. Остается только долг и обязанность: что человек может сделать, он обязан сделать.

Ответ св. Августина пелагианам может быть сведен к следующему: Бог сотворил мир и человека по Своей благости человек был создан для сокровенного дружеского единения всей своей личности с личным Богом. А посему Бог создал наших прародителей невинными и наделил их сверхъестественными дарами телесного бессмертия, неподверженностью болезням и смерти, знанием по наитию и совершенной цельностью. Их состояние в отношении греха было posse non peccare,[XXXIV] после же вхождения в славу их состояние было бы non posse peccare.[XXXV] Несмотря на все данные ему дары, человек совершил первородный грех, но не потому, что запрет Бога противоречил желаниям человека, а потому, что тварность человека предполагала возможность изменения и, следовательно, он мог отойти от своего истинного блага. Корнем греха была гордыня; человек захотел быть сам себе хозяином. В результате падения Адам оказался в состоянии non posse non peccare.[XXXVI] Его любовь к Богу превратилась в любовь к себе; его разум омрачился неведением, а его воля расположилась ко злу; его разум утратил власть над низшими силами; он оказался подвластным смерти; половая потребность стала сильнейшим влечением его плоти. А поскольку согрешил Адам — отец и глава всего человечества, — то в нем, в Адаме, согрешили и все люди — все люди стали причастны его греху и последствиям этого греха.

Вследствие первородного греха все человечество повреждено грехом. У человека неизменно сохраняется тоска по Богу и тяга к добру, но он утратил свободу творить добро; посему без Божией помощи человек может только грешить. Оправдание и спасение — дело исключительно Божие. Первое необходимое условие оправдания — вера в Христа, но вера невозможна без "упреждающей" благодати Божией. Это условие не зависит от того, захочет ли человек принять или отвергнуть Божий дар благодати и веры, ибо, если было бы так, то все в конечном счете зависело бы не от Бога, а от человека. Человек принимает Божию благодать по благодати Божией.

В борьбе с пелагианами св. Августин защищал реальность освящающей благодати, утверждая, что оправдание помимо прощения грехов предполагает и некий положительный элемент, некую новую сущность, неотъемлемую от души. Он говорит об этой сущности, как о божественном усыновлении, как об обожении души, посредством чего в ней запечатлевается образ Божий, как о сопричастности праведности и святости Самого Бога. Так, комментируя стих из Послания к Римлянам 5:5: "Любовь Божия излилась в сердца наши Духом Святым, данным нам", — св. Августин говорит: "И в самом деле, любовью Божией, сказано, наполняются сердца наши; не той любовью, которою Он Сам нас любит, но любовью, которою Он превращает нас в любящих Его; так же как и праведность Божия, которая, будучи даром Его, делает нас праведными… Это та праведность Божия, которую Он не только преподает в заповеди соблюдения закона, но и посылает как дар Духа".

Однако именно вопрос о действенной благодати в учении св. Августина представляется амбивалентным; по крайней мере, в его толковании усматривались противоположные смыслы. Так, из некоторых выражений как будто бы следует, что благодать уничтожает свободу человека, например: "Бог, действуя в нас, определяет наши желания и поступки", "в нас всегда действуют Божия воля и благодать", "мы обязательно выбираем то, что восхищает нас больше всего". И при этом трактат De gratia et libero arbitrio Августин полностью посвятил защите человеческой свободы. Согласно Порталье, в основе учения св. Августина о действенной благодати лежат три фундаментальные принципа: 1) Бог в силу Своей благодати всевластвует над ограниченной человеческой волей; 2) человек, получивший благодать, сохраняет всю полноту присущей ему свободы; 3) совместимость этих двух принципов определяется характером божественного водительства.[140]

Как и в учении о благодати, в котором св. Августин решительно отстаивал благодать как дар, а также свободу и ответственность, характеризующие соучастие человека в действии благодати, так и в его учении о духовной жизни сильный акцент делается на двух — одних и тех же — элементах. Во-первых, св. Августин настаивает на покорности Святому Духу, выражающейся в смирении, вере и в молитвенной практике; во-вторых, он требует отклика на благодать, выражающегося в исполнении повелений любви, плодами которого должны быть добрые дела. Для человека любовь — совокупность всей нравственной жизни, и она составляет сущность христианского совершенства: совершенная любовь есть совершенная праведность.[141] И действительно, Писание провозглашает только любовь. И для Августина эта любовь является ничем иным как любовью к Богу ради Него Самого и любовью к себе и к ближнему как к чадам Божиим.[142]Однако совершенная любовь обретается не ранее, чем душа укрепится и очистится воспитанием добродетелей; но и тогда она остается лишь относительно совершенной, ибо любовь неисчерпаема. "Мы обретем любовь совершенную, — говорит Августин, — когда увидим Бога лицом к Лицу. Ибо нечего будет добавить к нашей любви, когда мы сподобимся видения".[143] Однако здесь, на земле, "совершенству свойственно осознавать свое несовершенство", хотя "чем больше ваша любовь, тем выше вы вознесетесь".[144] Когда душа достигнет совершенной любви, она переживет радость единения с Богом, так как любовь по своей природе устремлена к слиянию со своим возлюбленным. В такой момент любовь обретает ту истинную премудрость, которая и есть по Августину мистическое созерцание.

В трактате De quantitate animae св. Августин перечисляет семь стадий, которые обычно проходит душа на пути к созерцанию. Первые три стадии относятся к органическому, чувственному и рациональному уровням человеческой жизни. Но настоящее продвижение христианина к совершенству начинается не раньше четвертой стадии, стадии добродетели, сопровождаемой очищением. Пятая стадия называется покоем, характеризуя собой умиротворение, наступающее благодаря укрощению страстей. Шестая стадия именуется вступлением в божественный свет (ingressio in lucern), когда душа стремится проникнуть в Божественное; если ей это удается, она входит в седьмую и последнюю стадию, стадию обретения вечного соединения и вселения в обитель (mansio).[145] То, что эта последняя стадия представляет собой подлинно мистическое созерцание, а не философское созерцание неоплатоника, со всей очевидностью вытекает из комментария св. Августина к Псалму 41:

Но не напоминает ли чем-то Бог, Которого ищет [душа], ее собственный дух? Мы, конечно, можем видеть Бога только посредством духа; и однако Бог и дух наш не одно и то же. Так что дух пророка, ищущий Бога и находящий Его, избегнет впредь оскорблений тех, кто говорит ему: "Где Бог твой?"…

Я искал моего Бога во всем видимом и телесном и не находил Его; я ищу Его сущность в себе, как если бы Он походил на меня; и я осознаю, что Бог мой превыше моей души. И чтобы достичь Его, "вспоминая об этом, изливаю душу мою". Как, в самом деле, может, не изливаясь, достичь душа моя желанной цели? Замкнувшись в себе, она не узрит ничего кроме себя, и не найдет в себе своего Бога… "Изливаю душу мою", и не на кого больше уповать, кроме как на Бога моего. Высоко, воистину, высоко обитель Бога, высоко над душою моею.[146]

В учении о созерцательной и деятельной жизни св. Августин превзошел всех предшествовавших ему богословов, и наряду со св. Григорием Великим и св. Фомой Аквинским, должен быть признан авторитетом в данном вопросе. В труде De civitate Dei (0 Граде Божием) Августин рассуждает о созерцательном и деятельном аспектах мудрости: деятельная сторона связана с развитием добродетели, тогда как созерцательная — с проблемой истины. В Contra Faustum Лия символизирует у него деятельную жизнь, а Рахиль — созерцательную, но при этом деятельная жизнь соотносится с завершающейся смертью земной жизнью человека, живущего по вере, а созерцательная жизнь — с вечностью, где человека ждет радость вечного созерцания Бога. Такая же концепция содержится в комментариях св. Августина к Евангелию от Иоанна: "Деятельная жизнь символизируется образом апостола Петра, созерцательная — образом Иоанна. Первая от начала до конца протекает здесь и оканчивается с концом этого мира; вторая — как бы откладывается, чтобы обрести завершение после конца этого мира, но в будущем мире она не имеет конца".[147] Однако св. Августин говорит также о созерцательной и деятельной фазах жизни здесь, на земле, и утверждает, что ни одного человека нельзя назвать только деятельным или только созерцательным и что эти два процесса чередуются в жизни людей.

Человеческая душа располагает двоякой силой, деятельной и созерцательной. Благодаря первой происходит развитие, благодаря второй достигается цель. Деятельная сила рождает в человеке деятельность, направленную на очищение сердца ради лицезрения Бога; созерцательная сила удерживает человека, созерцающего Бога, в покое. Поэтому суть первой — в соблюдении заповедей, с помощью которых мы с трудом пробиваемся в этой временной жизни, тогда как вторая наполняет нас истинами о будущей вечной жизни.

Следовательно, сила деятельная вовлечена в борьбу, а сила созерцательная наслаждается покоем… Второе следствие состоит в том, что в этой смертной жизни деятельная сила направлена на соблюдение подобающего образа жизни, созерцательная же сила заключается по существу в вере, а для очень немногих — отчасти и в видении неизменной истины, наблюдаемой как бы сквозь тусклое стекло (l Kop 13: 12).[148]

Сравнивая жизнь деятельную и созерцательную, св. Августин, говоря о Марфе и Марии, не колеблясь, выше ставит созерцательную жизнь. "Марфа избрала часть добрую, Мария же благую… Она избрала созерцание, жизнь по слову".[149] То же повторяет он и в Проповеди 179:

Часть, избранная Марфой, святая и великая, но Мария избрала часть лучшую, ибо, когда сестра, работая и суетясь, проявляла заботу о многом, оставалась она в покое, внимая в безмолвии. У Марии не отнимется часть ее, у Марфы же отнимется, ибо прекратится служение святым; и кому же подавать еду, если не будет голодных? Марииной части нет конца, ибо обрела она источник наслаждения в праведности и истине, и этим будет наслаждаться в вечности.

От деятельного и созерцательного проявления жизни внимание св. Августина обращается к различным укладам жизни. Он утверждает, что выделяются три образа жизни: созерцательная жизнь, или познание истины, жизнь, посвященная земным проблемам, и жизнь, сочетающая в себе элементы первой и второй. Пытаясь решить, какую из этих трех форм лучше выбрать, св. Августин настаивает, что выбор должен определяться тем, в какой мере каждый из этих трех способов облегчит человеку достижение конечной цели.

Что касается этих трех образов жизни — созерцательного, деятельного и смешаного, — то, хотя человек, сохраняя веру, может выбрать любую из них без ущерба для своей вечной жизни, он, однако, не должен никогда пренебрегать долгом перед истиной и верностью долгу. Нельзя вести созерцательную жизнь, забывая при этом о своей обязанности служить ближнему; так же как недопустимо погружаться в деятельную жизнь, оставляя в пренебрежении созерцание Бога.[150]

Учение св. Августина о трех направлениях христианской жизни вошло в практику, ибо именно он, по словам Пурра, "открыл киновитство жителям Африки".[151] И Буйе советует "не рассматривать работу Августина, непосредственно связанную с духовностью, в отрыве от его, если так можно выразиться, организационной деятельности, особенно в области монашеской жизни".[152]

В отличие от Иоанна Кассиана св. Августин не отстаивал восточный тип монашества, а ввел новую форму киновитства. Он впервые соприкоснулся с монашеской жизнью в Милане и в 386 г. вместе с несколькими единомышленниками оставил мирскую жизнь ради уединения, напоминавшего монашеское. Вернувшись в 388 г. в Тагаст (Северная Африка), он продолжал вести киновитский образ жизни; затем, в 391 г., после рукоположения в священство он основал свой монастырь. Члены его общины назывались "рабами Божиими", и все имущество у них было общим.

Когда в 386 г. св. Августин стал епископом, он превратил свой дом в монастырь и ввел в своей епархии для всего священства в качестве непременного требования общежительство и отказ от всего личного имущества. Такой образ жизни стал непременным условием рукоположения в священство в его епархии. Один из факторов, которыми Августин мотивировал требование общежития, личной нищеты и целибата, заключался не только в том, что такой образ жизни давал духовенству явное преимущество взаимной поддержки, но и в том, что он создавал обстановку, способствующую учению и размышлению. Однако, как отмечает Буйе, "постепенно созерцание перестало восприниматься главной целью общежительства этого типа, и на первый план выдвинулась задача безупречного пастырского служения".[153] Так было заложено основание для появления в будущем уставных каноников и нищенствующих монахов.

Св. Августину приписывают авторство трех отдельных трактатов о монашеской жизни: Obiurgatio, Praeceptum и Ordo monasterii. Определение происхождения и вопрос о подлинности этих документов составляли одну из наиболее спорных проблем в патриотических изысканиях. Несмотря на существующие до сих пор разногласия, общепризнано, что трактат Praeceptum или Regula ad servos Dei, известный как правило св. Августина, представляет собой подлинную работу, написанную скорее всего в 397 г. для общины св. Августина в Гиппоне. Трактат Obiurgatio, адресованный общине девственников в Гиппоне, также, вероятно, является подлинным. Позднее к нему было добавлено приложение Regula ad servas Dei как вариант, предназначенный для женщин, что составляет Послание 211. Ordo monasterii сейчас приписывают чаще Алипию, чем св. Августину; Правило же св. Августина, как его сейчас называют, начинается первым предложением Ordo monasterii, а остальной текст является полным текстом Praeceptum.[154]

Концепция монашеской жизни у св. Августина имела прочные корни в описании "vita apostolica" в Деяниях 4:32–35. В соответствии с западными представлениями, св. Августин придавал огромное значение общежительству, убеждая членов общины пребывать единым сердцем и единым умом в Боге, так как и собрались они вместе ради жизни в братской любви. Св. Августин выдвигает даже собственное оригинальное толкование греческого слова monachos, означающего один, единственный или уединенный:

Раз в Псалме[XXXVII] сказано: "Как хорошо и как приятно жить братьям вместе!", то почему бы и нам не называть монахов этим именем? Ибо monos — это "один", но отнюдь не только один, ибо человек в толпе "один", и, хотя о нем можно сказать "один", когда он среди других, он не может быть monos, то есть "единственным", ибо monos означает "один-единственный". Следовательно, живущие вместе как один человек, так что у них действительно, по слову Писания, "одно сердце и одна душа",[XXXVIII] вполне могут называться monos, то есть, "одним-единственным".[155]

Монашеская жизнь в общине св. Августина характеризовалась общей и личной молитвой, молчанием, смирением, подвижничеством, послушанием, целибатом, бедностью, но главный акцент делался на братской любви. Как говорит один из авторов: "Основные правила были такие же, как на Востоке или в Европе, тем не менее особое настроение отличало монашество Августина. Его забота о высоком духовном состоянии общины выражалась в пристальном внимании к отношениям между братьями, в то время, как египетская традиция больше сосредоточивалась на отношениях каждого человека с Богом через духовного отца".[156]

Влияние св. Августина на монашество было значительным, особенно во Франции, в Италии и в Испании. Даже правило св. Бенедикта содержит в себе следы августиновского учения.

Влияние св. Августина сказалось позднее и на Правиле св. Бенедикта; и хотя фактическое число буквальных заимствований в данном случае довольно невелико, сущностное влияние августиновой мысли, почерпнутой не только из его Правила, но и из многих других работ имеет чрезвычайно важное значение. Оставаясь главным образом в традиции Египта, связь с которой устанавливается через Кассиана и [Regula Magistri], [Правило св. Бенедикта] испытывает второе наиболее важное влияние со стороны Августина, гуманность и сосредоточенность которого на взаимоотношениях между братьями и вызвали к жизни некоторые из самых известных и самых удивительных особенностей [Правила св. Бенедикта]. Справедливо сказано, что "Правило Августина вывело западное монашество на путь, ведущий к Бенедикту".[157]

СВ. БЕНЕДИКТ

В начале пятого века, точнее — в 410 г., цивилизованный мир потрясло известие о том, что Рим перешел в руки Алариха. Вскоре готы опустошили всю Италию, а вандалы разграбили Северную Африку и в 455 г. захватили Рим. Период царствования Теодориха, с 493 по 526 г.г., был эпохой относительного мира, но в 535 г. восточный император Юстиниан прошел войной по всей Италии, пытаясь воссоединить Запад с Востоком. В 553 г. готы потерпели поражение, но в 568 г. на севере Италии после разрушительной войны осели лангобарды.

В это время и Церковь раздирали ереси. Центром христологических споров был Восток, но поскольку между Востоком и Западом существовали тесные политические и церковные связи, Святой Престол вынужден был прилагать огромные усилия, чтобы сохранить правоверие. На Западе самые серьезные дискуссии провоцировались пелагианством и спорами о благодати, полупелагианским учением, поставившим под вопрос монашеский аскетизм, а также последствиями арианской ереси.

Такова была гражданская и церковная сумятица в период жизни св. Бенедикта Нурсийского (480–547), которого называют отцом и законодателем западного монашества. Родом он происходил из знатного семейства, образование получил в Риме и удалился для отшельнической жизни в Субиако, примерно в сорока милях от Рима. Через три года он неохотно принял просьбу нескольких монахов стать их духовным наставником, но, когда они отказались соблюдать монашеские правила, Бенедикт вернулся в Субиако. Там у него появились последователи, и в течение короткого времени он организовал двенадцать монастырей по двенадцать монахов в каждом, нечто похожее на лавры св. Пахомия на Востоке. Однако для руководства этими небольшими монастырями еще не имелось единого правила, хотя возглавлял каждый монастырь настоятель, а всеми монастырями руководил Бенедикт.

Согласно одному отчету, местный священник по имени Флоренции прилагал все усилия, чтобы дискредитировать Бенедикта и отравить умы молодых монахов. В этом ли была причина или нет, но Бенедикт с Мавром, Пласидо и несколькими единомышленниками ушел в Монте Кассино, расположенное в восьмидесяти милях к югу от Рима, и в 529 г. начал там создавать монастырь. Позднее он направил монахов для создания монастыря в Террачине. Св. Бенедикт провел остаток жизни в Монте Кассино и умер в 547 г., переживя чуть больше, чем на месяц свою сестру св. Схоластику, настоятельницу женского монастыря вблизи Монте Кассино.[158]

О св. Бенедикте, в отличие от Цезаря, Кассиодора и других известных монахов того периода, не упоминает ни один из его современников, ни один литературный источник, который можно датировать ранее, чем концом шестого века. Св. Бенедикт даже не называет своего имени в Правиле, которое, следовательно, не может служить источником сведений о нем до тех пор, пока не будет установлено его авторство. Не оставил св. Бенедикт и никаких других трудов. Все, что мы знаем о нем, полностью опирается на единственный источник — Диалоги Папы Григория Великого.[159]

Правило св. Бенедикта — самый влиятельный документ в истории западного монашества, поскольку, несмотря на существование в тот период многих других монашеских правил, именно это Правило утвердил в 817 г. Собор Э-ла-Шапелль как основное правило монашеской жизни. Оно не является, как некоторые утверждали, полностью оригинальным нововведением, а основывается на источниках прошлого таких, как труды св. Пахомия, св. Василия, Кассиана, св. Августина и Regula Magistri.[160] Св. Бенедикт обладал даром, позволившим ему объединить существенные элементы этих различных источников так, что в результате его Правило, неизменно продолжая монашеские традиции, внесло вклад в столь необходимую адаптацию монашества к нуждам времени.

В Правиле св. Бенедикта можно выделить по аналогии с Regula Magistri две основные части: Пролог и первые семь глав составляют духовное учение; остальные главы (8-73) содержат монастырские правила жизнеустроения и дисциплины. Основная часть первого раздела почти дословно заимствована из Regula Magistri и начинается хорошо известной фразой: "Выслушай внимательно, сын мой, наставления учителя, и вонми им всей глубиной своего сердца". Затем выражается сомнение: "Это послание я обращаю к тебе в том случае, если ты готов отныне и навсегда отказаться от собственной воли и, вооружившись сильным и благородным оружием послушания, вступить в борьбу за истинного Царя, Христа Господа".[161] Центральная концепция Пролога заключается в том, что монастырь есть "школа служения Господу", и св. Бенедикт заключает Пролог словами:

Не поддайся же сиюминутному страху и не удаляйся с пути, ведущего ко спасению. Он неизбежно узок в начале, но, продвигаясь по этому жизненному пути и укрепляясь в вере, мы устремимся по пути заповедей Божиих, и сердца наши исполнятся невыразимой радостью любви. Никогда же не уклоняясь от Божиих повелений и с верою следуя Его учению в монастыре до самой смерти, своим терпением мы разделим страдания Христа и этим, возможно, заслужим сопричаститься Его Царствию. Аминь.

В первой главе Правила св. Бенедикт перечисляет четыре типа монахов: киновиты, живущие общиной, сообразуясь с правилом, или под руководством аббата; эремиты или анахореты, прожившие долгое время в монастыре и достаточно укрепившиеся для уединенной жизни в пустыне; сарабаиты, своевольные монахи, потворствующие собственным наклонностям вместо соблюдения монашеского правила жизни; и гироваги, постоянно странствующие, переходящие из одного монастыря в другой и никогда не ведущие оседлой жизни. Высказав свои доводы в пользу киновитского монашества, св. Бенедикт говорит о качествах и обязанностях настоятеля, о правилах для совета общины, а затем приводит ряд максим духовной жизни. Первая часть завершается разъяснением трех основополагающих монашеских добродетелей: послушание, молчание и смирение.

Первая ступень смирения, следовательно, достигается, когда человек постоянно пребывает в страхе Божием и никогда не забывает о нем… Вторая ступень достигается, когда человек отрекается от собственной воли и не находит наслаждения в удовлетворении собственных желаний… Третья ступень достигается, когда человек ради своей любви к Богу полностью переходит в послушание начальствующему. Четвертая ступень смирения наступает, когда при таком послушании, невзирая на трудности, неприятности и даже несправедливость, сердце спокойно принимает и переносит страдание, и при этом не оскудевает и не ищет пути к отступлению… Пятой ступени смирения человек достигает, когда не скрывает от своего настоятеля ни единого греховного помысла, проникающего в сердце, не скрывает ничего из тайно содеянного недоброго, смиренно исповедуясь во всем… На шестой ступени смирения пребывает монах, смиренно принимающий обращение с ним как с самым последним и ничтожным человеком и, исполняя любое порученное ему дело, считающий себя худым и недостойным работником… Седьмой ступени смирения человек достигает, когда не только на словах, но и в сердце имеет убеждение о своем ничтожестве и недостоинстве перед всеми… Восьмая ступень смирения достигается, когда монах выполняет только предписываемое ему общим монастырским правилом и следует примеру своих начальствующих… На девятой ступени монах следит за своим языком и пребывает в молчании, которое прерывает только в ответ на вопросы… На десятой ступени он воздерживается от внезапного веселия… Одиннадцатая ступень смирения достигается, когда монах говорит тихо, без смеха, серьезно и скромно, кратко и рассудительно, не повышая голоса… На двенадцатой ступени смирение монаха проявляется в равной степени, как в поведении, так и в сердце.[162]

Во второй части Правила самое длинное рассуждение посвящено богослужебной молитве, главы 8-20. Здесь значительно отчетливее виден личный вклад св. Бенедикта в развитие монашества, особенно наглядно представленный его рассуждением о братских взаимоотношениях между монахами, его пониманием общины, тем, как он выделяет рассудительность в качестве необходимейшего настоятелю свойства, его заботой о том, чтобы монах руководствовался при выполнении своих монашеских обязанностей исключительно духовными побуждениями. Чтобы достичь своей цели — состояния созерцания, монах должен ежедневно уделять время трем видам деятельности: богослужебной молитве, lectio и какому-нибудь физическому труду.

Помимо традиционной ночной службы (после полуночи), монахи собирались вместе семь раз в день на общую молитву, включавшую псалмы и чтение отрывков из Писания. Кроме того, около четырех часов в день отводились lectio, в которое входило молитвенное чтение Писания или комментариев святых Отцов и писателей-монахов, личная мысленная молитва и заучивание отрывков из Библии. Физический труд, предписываемый Правилом, должен был обеспечить необходимые средства для удовлетворения жизненных нужд монахов и для оказания помощи нуждающимся. В Правиле ничего не говорилось об апостольской деятельности, не давалось также и научного обоснования необходимости чтения Писания и Отцов Церкви. Так как большинство монахов не были священнослужителями — как и сам св. Бенедикт — и не было и священнического служения, то св. Бенедикт разработал детальные правила о принятии пресвитерами монашества (глава 60) и о рукоположении монахов в священство (глава 62).

Словно желая подчеркнуть тот факт, что монашество — "школа служения Господу", как сказано в Прологе, св. Бенедикт завершает Правило следующими словами:

Правило это написано нами для того, чтобы, соблюдая его в монастырях, мы могли стяжать некоторую степень добродетели и первые навыки монашеской жизни. Для всех же стремящихся быстрее достичь совершенства в монашеской жизни существуют учения святых Отцов, следование которым возведет каждого на самые вершины совершенства. Можно ли найти страницу, отрывок в богодухновенных книгах Ветхого и Нового Заветов, где бы не содержалось самое истинное руководство для человеческой жизни? Какая из книг святых вселенских Отцов не призывает нас громогласно на истинный путь, ведущий к Творцу? Да и помимо Собеседований Отцов Церкви, их Постановлений и их Житии, есть еще правило святого отца нашего Василия. Для исполнительных и послушных монахов все это является только средствами усовершенствования добродетелей; что до нас, то они заставляют нас краснеть от стыда за свою нерадивость, за неисполнительность, за небрежение. Вы торопитесь в небесную обитель? Тогда, положившись на помощь Христа, соблюдайте это малое правило, составленное нами для начинающих. Исполнив его, вы можете начать восхождение к более высоким вершинам учений и добродетелей, упомянутых нами выше, и с помощью Божией вы достигнете их. Аминь.[163]

ИРЛАНДСКОЕ МОНАШЕСТВО

Величие истории и апостольское усердие монахов Ирландии можно продемонстрировать на примере жизни и трудов св. Патрика и св. Колумбана.[164] Св. Патрик (+493) по праву почитается покровителем Ирландии и основателем ирландского монашества. Он родился в 389 г. — по утверждению одних — в Шотландии, по мнению других — во Франции. Он попал в руки пиратов и в возрасте шестнадцати лет оказался в Ирландии в качестве раба-пастуха. Через шесть лет Патрик бежал и пробрался во Францию, где получил образование в монашеских школах — либо в Мармутье, в школе, основанной св. Мартином Турским, либо в Лерине, в школе, основанной св. Гоноратом. Рукоположив Патрика в епископский сан, Папа Целестин направил его в Ирландию, где он ревностно занимался обращением кельтов. Он основал множество монастырей, самый известный из которых находился в Арма.

Церковь в Ирландии развивалась на основе кланов, и члены церковных общин вели, главным образом, монашеский образ жизни. Св. Патрика в его миссионерских путешествиях сопровождали и монахи, и монахини, и на протяжении многих веков ирландские монахи были известны своей миссионерской деятельностью в чужих странах. Кельтские монахи всячески содействовали также развитию интереса к науке, так что Ирландия прославилась как остров святых и ученых.

В шестом веке один за другим очень быстро появлялись в Ирландии монастыри: св. Эдна основала монастырь на островах Аран; св. Финниан основал Клонард; св. Брендан — аббатство Клонферт; св. Колумцилл — монастырь в Дерри.[XXXIX] Позднее св. Колумцилл перебрался в Шотландию и основал Айону, откуда св. Эйдан отправился в Нортумбрию для основания Линдисфарна. Наконец, св. Комголл основал знаменитый Бангорский монастырь в Ольстере, из которого вышел величайший из ирландских монахов-миссионеров св. Колумбан.

Св. Колумбан родился около 540 г. Во главе группы ирландских монахов он отправился во Францию, и там основал несколько монастырей, ставших центрами науки и евангелизации. Поскольку ирландские аббаты не подчинялись епископам, то настал час, когда Колумбан оказался в конфликте с французским епископатом, и по этой причине, как, впрочем, и за критику королевского семейства, он был выслан из Франции. Он перешел через Альпы в Швейцарию, а затем — в Италию, и основал монастырь в Боббио, где и почил в 615 г.[165]

Св. Колумбан составил Regula monachorum, но это правило было таким строгим, что монахи стали переходить в другие европейские монастыри или смягчать свои монастырские уставы. Постепенно монастыри, основанные св. Колумбаном во Франции, Швейцарии и Италии, перешли на менее строгое Правило св. Бенедикта, решившись на это не только по причине чрезмерной строгости Regula monachorum, но и потому, что устав св. Бенедикта давал им возможность с меньшими трудностями приноровиться к римской богослужебной практике и, таким образом, отойти от кельтской.

Тем временем, в начале шестого века св. Илтюд основал монастырь в Англии, на острове Кэлдей (Caldey), и аббатство в Уэльсе. Его выдающимися учениками были св. Джилдас, позднее перебравшийся в Бретань, и св. Давид, покровитель Уэльса. Затем, в 596 г., Папа Григорий Великий направил для евангелизации Англии из монастыря на холме Целие в Риме, где он раньше жил, сорок монахов во главе с Августином. С разрешения короля монахи обосновались в Кентербери. Почти сразу же возник конфликт на почве различий римской и кельтской богослужебной практики, однако, в 664 г., когда английская Церковь вступила в союз с монахами из Рима, напряженность спала.

СВ. ГРИГОРИЙ ВЕЛИКИЙ

Св. Григорий (+604) первым из монахов стал Папой, но в течение всего своего понтификата неизменно тосковал по монашеской жизни. Благодаря его влиянию, бенедиктинское монашество превратилось, по выражению Кайре, в "воинствующую армию Римской Церкви".[166] Когда появлялась необходимость, Григорий, не колеблясь, рукополагал монахов в священство и даже поручал им апостольскую деятельность. Если говорить о духовной жизни, то особое значение имеет его учение о деятельной и созерцательной жизни, о ступенях духовного возрастания и о созерцании. Никто из Отцов Церкви не посвятил такого количества работ пастырским вопросам и особенно наставлениям о пастырском служении, требованиям, предъявляемым к кандидатам в священство, и апостольской проповеднической миссии.

Родился Григорий в 540 г. в знатной семье и в 570 г. стал префектом Рима. Через пять лет он превратил свой дом на холме Целие[XL] в монастырь и основал еще шесть монастырей в Сицилии. Часто утверждают, что Григорий был бенедиктинцем, однако на самом деле нам неизвестно, по какому монашескому правилу жили в монастыре св. Андрея на Целие. Согласно Пейферу, "анахронизм говорить о Григории и его монахах как о 'бенедиктинцах' в прямом значении этого термина, ибо в шестом веке правило являлось детально разработанным кодексом, регулирующим жизнь только того монастыря, для которого оно было написано. Часто монастыри пользовались несколькими правилами, извлекая из каждого то, что их больше устраивало".[167]

В 579 г. в качестве папского нунция Григорий был направлен в Константинополь, где продолжал вести монашеский образ жизни, а в 586 г. вернулся в свой монастырь в Риме. При Папе Пелагии II Григорий был дьяконом; в 590 г. его избрали Папой, и он правил четырнадцать лет.[168]Будучи Папой, он неустанно занимался обращением язычников; он боролся с пороками своих современников; он всячески укреплял материальные основы Святого Престола и защищал идею примата епископа Римского. Несмотря на свою природную склонность к созерцательной жизни. Папа Григорий все свои силы отдавал тому, чтобы жить в соответствии с предпочтитаемым им титулом "раб рабов Божиих". Невзирая на большую пастырскую деятельность, Григорий оставил обширное литературное наследие: 850 писем, трактат о нравственности Expositio in Job или Moralla, свое знаменитое Regula Pastoralis о священстве; проповеди на Евангелие и на Книгу Иезекииля и имеющие крайне важное значение Диалоги. Известная под названием Dialogorum Libri, последняя из названных работ, написанная в форме беседы с его дьяконом Петром, содержит духовное и нравственное учение Папы Григория в форме историй об итальянских святых. Именно эта работа, в частности, является для нас лучшим и практически единственным источником сведений о св. Бенедикте.

Хотя св. Григорий принадлежит к патриотической эпохе, его влияние сказалось на всем периоде Средневековья. Свои работы он адресовал всем — мирянам, монахам и духовенству, — источником же ему служили прежде всего Писание, работы св. Августина и Кассиана. Если попытаться отыскать главное звено того живого синтеза, каковым является его учение, то поиски приведут к основной проблеме — проблеме образа жизни. Как и его предшественники, св. Григорий выше всего ставил жизнь созерцательную. Он, действительно, по выражению Леклерка, "доктор созерцания".[169]

Прежде чем перейти к рассмотрению учения св. Григория о деятельной и созерцательной жизни, полезно вспомнить его учение об этапах развития духовной жизни. На первом этапе христианин стремится победить пороки и обуздать страсти. Второй этап — это этап возрастания в добродетели, и особенно в нравственных добродетелях, не забывая, однако, о добродетелях богословских, без которых ничто не угодно Богу. Наконец, все добродетели достигают совершенства благодаря действию даров Святого Духа.[170] Наряду со св. Фомой Аквинатом и Иоанном св. Фомы, св. Григорий поистине является выдающимся авторитетом в богословии даров Святого Духа.[171]

Как и учение о дарах Святого Духа, учение св. Григория о формах духовной жизни оказывало влияние на богословие в течение всего Средневековья. Деятельная жизнь для него соотносится с действием нравственных добродетелей, которые, в свою очередь, располагают душу к созерцанию. Созерцательная жизнь — это область богословских добродетелей и ведет к совершенству добродетели под воздействием даров Святого Духа. Так, деятельная жизнь проявляется в следующих действиях: "дать хлеб голодному, преподать невежде слово мудрости, исправить заблуждающегося, призвать на путь смирения нашего ближнего, если он возгордится, заботиться о болящем, оказать нуждающемуся необходимую помощь и обеспечить жизнь тех, за кого мы в ответе".[172] С другой стороны, в созерцательной жизни каждый всеми силами охраняет любовь к Богу и к ближнему, однако оставляет всякую внешнюю деятельность и следует только воле Создателя, так что душа, не находя удовольствия ни в чем и отрешившись от всех забот, пламенеет, лицезрея своего Творца".[173]

Деятельная жизнь необходима для спасения, утверждает св. Григорий, ибо никто не может спастись без добрых дел, но богословские добродетели необходимы для получения награды. Следовательно, различие, проводимое Григорием между деятельной жизнью, жизнью стяжания нравственных добродетелей, и созерцательной жизнью, жизнью стяжания богословских добродетелей, следует понимать в том смысле, что в последнем случае богословские добродетели проявляются более явно. Из этих двух образов жизни, по мнению св. Григория, "созерцательная жизнь заслуживает большей награды, чем деятельная… Деятельная жизнь — жизнь достойная, однако созерцательная — выше".[174]

Христианин обязан уподобить свою жизнь жизни Христа, а потому созерцательной жизнью может жить человек любого положения и состояния. Сам Христос, говорит св. Григорий, преподал пример и созерцательной, и деятельной жизни: "Он дал Своим последователям пример того, как не пренебрегать своими ближними ради любви к созерцанию и как не забывать о созерцании, чрезмерно отдаваясь заботе о ближних".[175] И поскольку св. Григорий осознавал, как трудно удержать в правильном соотношении эти два вида деятельности, то он призывает проповедников не пренебрегать служением ближнему, посвятив себя созерцанию, и не пренебрегать созерцанием, ссылаясь на занятость апостольской деятельностью.[176]

Св. Григорий никогда не упускал из виду тот факт, что заповедь любви — двуединая заповедь, и поэтому созерцание, ведущее к личным отношениям с Богом, никогда не должно отрываться от апостольской деятельности, направленной на служение ближнему. Христианин, следовательно, должен "уметь, переходя к созерцательной жизни, не устраняться от жизни деятельной… И достигший созерцания не отказывается от совершения добрых дел, оставаясь тем самым полезным ближним".[177] И хотя весьма немногим удается достичь созерцания, по своей природе оно доступно всем:

Дело не в том, что дар созерцания получали самые достойные, а недостойные не получали его; часто этим даром наделяются и самые достойные, и самые падшие, очень часто — отвергшие мир, а иногда и находящиеся в браке. Следовательно, не от образа жизни верующего зависит благодатное ниспослание этого дара, но каждого, кто печется о своем сердце, может озарить свет созерцания, и потому никому не дано прославиться этой милостью, если она не будет дана ему свыше. Не одни лишь достойные и выдающиеся члены святой Церкви обладают благодатью созерцания. Очень часто дар этот посылается тем ее членам, кто остается в жизни на более низких уровнях и возносится на высоты только в своих желаниях.[178]

Св. Григорий воспринимает Бога и человека, как две противоположные и несовместимые сущности, соединяемые актом спасения человека через Христа и в Святом Духе. По благодати Божией и своею собственной аскетической практикой человек может преодолеть путь к Богу, завершением которого является созерцательная молитва. На этом "пути спасения" Христос предстает Посредником, Образцом для подражания, Искупителем и Заступником, и св. Григорий советует всем христианам размышлять о тайнах Христа: о Его человечестве и Божестве, о Его страданиях и славе.[179] Но завершает дело спасения человека Святой Дух, Которого Христос послал после того, как вознесся к Отцу. Святой Дух — это дар par excellence, и действует Он в человеке посредством Своих семи даров. И когда Святой Дух пробуждает в душе Свои дары, которые постепенно направляют человека от страха к премудрости, душа обретает возможность соединиться с Богом в созерцании.[180]

Со времени понтификата св. Григория до середины восьмого века распространение христианства в Европе приобрело колоссальный размах. Как и следовало бы ожидать, много времени ушло на разные урегулирования, адаптацию и преодоление языковых барьеров, пока христианство вбирало в себя особенности культуры и темперамента саксов, франков, вестготов, лангобардов и других народов. Однако, основа для объединения, пусть едва ощутимая, все же существовала, что и позволило этим народам, несмотря на имеющиеся различия, принять единую, католическую веру.

Леклерк перечисляет ряд факторов, способствовавших единству христианской жизни этого периода.[181] Во-первых, Римская Церковь и монашество сохранили общее христианское наследие, которое можно было предложить отдельным народам, не имевшим сильной культурной традиции, от которой пришлось бы отказываться, вытесняя ее христианством. Во-вторых, литературные источники, которыми питался этот мощный процесс евангелизации, были не столь многочисленны и не так уж различны, как в другие периоды. Существовали трактаты с практическими советами в области аскетизма, молитвенного делания и христианских добродетелей, хотя большинство из них несло в себе отпечаток учения св. Григория Великого. Даже два таких выдающихся автора того периода, как св. Исидор Севильский и Беда Достопочтенный, очень многим были обязаны св. Григорию Великому.

Несмотря на неопределенность терминов, использовавшихся для обозначения различных слоев христиан — пресвитеры, монахи, монахини, миряне, — различия, заложенные в их значение св. Григорием Великим и св. Исидором Севильским, были налицо. В каждом случае образ жизни отличался своеобразием, причем внутри наблюдалось соответствующее постепенное возрастание духовности. Так, выделялось два слоя мирян: обычные верующие и более горячие или благочестивые христиане. Принадлежащие к первой группе, образ жизни которой Беда классифицировал как vita popularis, получали основные наставления об обязанностях христиан перед крещением; их готовили к браку, делая акцент на его нерасторжимости и цели, а также на долге верности; в остальном они проходили процесс духовного становления, опираясь на обычную проповедь духовенства. Их знания о вере были в лучшем случае поверхностными, так что многие из них соблазнялись колдовством, суевериями, оккультизмом или аномальными явлениями.

"Пылкие" христиане, однако, составляли элиту и обычно группировались вокруг храмов или монастырей, чтобы жить покаянием за свои прошлые грехи, либо просто избрав для себя этот жизненный путь. На этот путь вступали и мужчины, и женщины; он предполагал участие в богослужении по бревиарию в храме или в монастыре, личную молитву и строгий образ жизни. Одевались просто; часто не состоящие в браке давали обет безбрачия, а состоящие в браке соблюдали воздержание. Таким образом, они составляли разряд христиан, явно отличавшихся от "обычных верующих", и очень напоминали "третьи ордена" и мирские объединения, которые появятся гораздо позднее. Так как многие из этих "кающихся" были необразованы, то специально для них составляли "малую службу", состоящую из литании Христу или Преблагословенной Деве Марии или из повторяющихся определенное число раз молитв Отче наш и Радуйся, Мария. Похоже, что молитвы кающихся стали источником как молитв несвященствующих монахов,[XLI] появившихся в последующие столетия, так и розария.

Благодаря св. Григорию Великому духовная жизнь клира обрела опору и твердое руководство в этот период смешения и адаптации. Постепенно вокруг каждого епископа создавались группы епархиального духовенства как для пастырской работы, так и для совершения богослужения по бревиарию. В каждый отдельный храм для совершения таинств, для литургии и для проповеди назначались священники; общинная жизнь способствовала соблюдению целибата, совершению общей молитвы и литургии; сильный акцент делался на необходимости для священника отличаться святостью жизни. Письмо, написанное Бедой Достопочтенным Эгберту Йоркскому в 734 г., содержит наставления, типичные для духовной программы клира того периода.[182] Св. Беда также советовал священникам наставлять верующих в чтении Верую (Credo) и Отче наш (Pater Noster) из мессы на родном языке и поощрять паству к частому причащению.

Однако основное влияние в духовной сфере в эту эпоху сохранялось за монашеством, особенно бенедиктинского направления. Так было не только потому, что монахи подавали христианам пример аскетической и добродетельной жизни, но и потому, что очень многие епископы вышли из числа монахов. Снова появились две формы монашества — монастырский монах и странствующий проповедник, — в качестве выдающихся примеров которых Леклерк приводит Беду Достопочтенного и св. Бонифация.[183]

В области аскетической практики и молитвы следует отметить следующие достижения этой эпохи. Строгий аскетизм древних монахов и отшельников, сохранившийся в значительной степени среди ирландских монахов, постепенно уступил место аскетическому служению ближнему и физическому труду. Епископы призывали в проповедях совершать конкретные дела милосердия в качестве главного проявления христианской любви и аскетизма. Однако люди, посвящавшие себя этому служению, все еще в значительной степени были движимы духом покаяния и ужасом перед Страшным Судом.

Молитвенная жизнь этого периода носила по-прежнему общинный и церковный характер. Духовная жизнь всех слоев христиан питалась мессой, молитвами по бревиарию, проповедями, чтением Писания, а также учением и наставлениями Отцов Церкви. Псалтырь была основой даже личной молитвы и размышлений, а наиболее трудные псалмы были разбиты на части по несколько стихов в каждой, которые перемежались "коллектами"[XLII] и другими молитвами. Многие из сохранившихся в бревиарии гимнов, а также и многочисленные литании были составлены в этот период.

"Несмотря на имевшиеся недостатки, — утверждает дом Леклерк, — этот период был поистине формирующим и плодотворным для христианского Запада и наложил заметный отпечаток на последующие века".[184]

Глава 5 Бенедиктинская духовность

В седьмом и восьмом веках Церковь все еще питалась плодами понтификата св. Григория Великого. Собор в Оранже (529) значительно повысил престиж Святого Престола и утвердил авторитет св. Августина в области церковной доктрины. Кроме того, распространению августиновского учения способствовали также труды Боэция (+524). Однако доминирующее влияние и унифицирующая сила исходили от монашества, особенно бенедиктинского его направления.[185] В Толедо (Испания) христианство было принято всеми вестготами, а св. Исидор Севильский (+636) выдвинулся как влиятельный богослов и защитник монашества.[186] В Италии лангобарды, отравленные арианством, постепенно переходили в ортодоксальное христианство. Англосаксы же, прибывшие в Англию язычниками, теперь направляли на континент монахов-миссионеров. Виллиброрд обратил в христианство Нидерланды[XLIII]. а св. Бонифаций, совместно с монахами, монахинями и клириками из Англии, с 718 г. до мученической кончины в 754 г. трудился над созданием Церкви в Германии и реформированием Церкви во Франкской империи. Последователи св. Бонифация проповедовали Евангелие в Венгрии и в Скандинавии. Беда Достопочтенный (+735) после возвращения в Англию посвятил себя ученой деятельности и литературным трудам, основанным на учении св. Августина, св. Григория Великого и Кассиодора.[187]

Карл Великий (Carolus Magnus), взошедший на престол в 768 г., сумел мирными средствами объединить Европу, что не удалось вестготам, вандалам и лангобардам, добивавшимся этого войной и грабежами. Несомненно, это не было возрождением древней Римской империи: Карлу Великому действительно удалось объединить романские и германские народы под властью одного императора и вселенской властью Святого Престола. За период его долгого правления (768–814) было упорядочено богослужение, унифицирован библейский текст, исправлен Сакраментарий Геласия, утверждено григорианское пение, введены новые гимны и молитвы. Важную роль во всем этом — в обновлении и реформе — играли монастыри. Карл Великий, кстати, желал объединить все монастыри под единым управлением, но первые шаги в этом направлении были сделаны только после его смерти.[188]

БЕНЕДИКТ АНИАНСКИЙ

Первым автором, посвятившим свои исследования богословию монашеской жизни, согласно Леклерку,[189] был Амвросий Аутперт, скончавшийся в 784 г. в сане аббата одного из монастырей на юге Италии.[190] Его учение полностью совпадало с доктринами св. Августина и св. Григория Великого, поскольку он рассматривал монашескую жизнь как особую форму аскетического делания, в котором монах через отречение от мира и через основанное на любви размышление о тайнах Христа ищет личного приобщения к святости. Не отождествляясь со спекулятивным созерцанием и гнозисом александрийских Отцов, бенедиктинская духовность отдавала предпочтение аффективному или исполненному любви созерцанию, превышавшему чистый интеллект.

Однако человеком, которого Карл Великий избрал для работы по унификации и обновлению монашеской жизни был Флакк Альбин, известный под псевдонимом Алкуин (+804). Получивший образование в традиции Беды Достопочтенного и пропитанный духом Правила св. Бенедикта, он разработал серию особых литургических посвящений на каждый день недели. Он, возможно, больше других внес вклад в молитвенную жизнь монахов, добавив множество молитв и увеличив, таким образом, продолжительность общей молитвы, прерываемой, однако, физическим трудом и lectio.[191]

Карл Великий призвал к себе на службу также испанского мыслителя Теодульфа (+821) и итальянца св. Павлина (+802), который, хоть и почитал Карла Великого безмерно, тем не менее, всегда, когда император стремился превысить свою власть, смело защищал права Церкви. Чиллеруэло отмечает, что в Испании короли находились в зависимости от церковных властей, но в эпоху Каролингов император подчинил их себе.[192]

Появившись на исторической сцене как реформатор, св. Бенедикт Анианский стремился восстановить соблюдение Правила св. Бенедикта, но при этом к молитвам по бревиарию он добавил продолжительные богослужебные молитвы и ввел изучение трудов Оригена, св. Иеронима, св. Августина и св. Григория Великого, увеличив тем самым lectio divina. Бенедикт не стремился восстановить первоначальное Правило, пытаясь, скорее, приспособить в соответствии с уже устоявшимися обычаями и традициями бенедиктинское монашество к новому веку и к новым потребностям.

Родился Бенедикт в 750 г., в 774 г. принял монашество, а позднее основал и свой монастырь в Аниане, вблизи Пириней. Вначале он явно склонялся к монашеству в духе св. Пахомия, считая Правило св. Бенедикта слишком строгим, но, в конце концов, изменив свое мнение, принял Правило св. Бенедикта как единственно приемлемое в монашеской практике. Бенедикт Анианский был убежден, что единственный путь уберечь монастыри от упадка состоит в том, чтобы найти основу для постоянного обновления и объединить их в некую централизованную организацию.

Когда в 814 г. на императорский престол взошел Людовик Благочестивый, Бенедикт стал чем-то вроде инспектора всех монастырей и направил монахов своего монастыря проводить реформу в других, основав, таким образом, объединение монастырей, которое сам и возглавил в качестве "примас-аббата". Он также составил два монашеских документа: Codex Regularum, собрание существовавших латинских правил, и Concordia Regularum, своеобразный комментарий к Правилу св. Бенедикта с параллельными выдержками из других монашеских правил.[193]

Синод в Э-ла-Шапель в 816 и в 817 г.г. утвердил канонический устав, касающийся жизни клира (De institutione clericorum), и свод предписаний о реформе монашеской жизни.[194] К сожалению, большая часть этих законов игнорировалась, и, когда в 821 г. Бенедикт Анианский умер, в Империи, терзаемой междоусобными войнами между сыновьями Людовика Благочестивого и набегами норманнов и сарацин, реформа монашеской жизни, естественно, застопорилась. Когда же она начала воплощаться в жизнь, то протекала на тех самых основаниях, которые были заложены св. Бенедиктом Анианским.[195]

Он представляет собой одну из наиболее важных фигур истории бенедиктинства; его замыслы, или очень близкие к ним принципы, были моделью жизни бенедиктинцев на протяжении почти всего Средневековья… Это не означает, что бенедиктинские монастыри, следовавшие традиции Бенедикта Анианского, в точности копировали Монте Кассино шестого века. Введение Правила св. Бенедикта отнюдь не уничтожило многочисленные уклады, существовавшие в русле традиции, уже сложившейся в Галлии. Галльские монастыри все еще хранили отпечаток старого мартиновского монашеского уклада, традиций Лерина, кельтские и англо-саксонские наслоения, особенно же сказались на их жизни глубокие изменения социально-экономической ситуации феодального периода.

Какое-нибудь крупное аббатство эпохи Каролингов могли населять несколько сотен монахов, а, кроме того, воспитанники, проходившие подготовку в монастырской школе. Вокруг такого аббатства мог располагаться город, жизнь которого направлялась монастырем. Аббатство существовало за счет огромных земельных угодий, обрабатывавшихся крепостными, и должно было соблюдать свои обязанности по отношению к своему феодальному сюзерену. Жизнь монахов была почти полностью расписана: бенедиктинское opus Dei дополнялось чтением многочисленных псалмов и молитв; увеличилось число храмов, алтарей и частных месс; ежедневно совершались процессии в честь почитаемых алтарей и реликвий… Жизнь монахов поистине представляла собой постоянный поиск Бога, выражавшийся в молитве, аскезе и в богослужении. Однако монастырь воспринимался одним из учреждений христианского государства; аббат превратился в важного политического деятеля, аббатство являлось мощной политической силой; государство же удерживало контроль над монастырями, в большинстве случаев сохраняя за собой право назначать аббата, что неизбежно привело к разрушительным последствиям.[196]

ГИЛЬДЕМАР

В ответ на стремление к большему единообразию в повседневном распорядке и в обрядовой стороне монашеской жизни в восьмом и девятом веках создаются "общинные уложения" или "статуты". Их появление объясняется тем, что Правило св. Бенедикта, не являясь детально разработанным кодексом законов, возлагало решение отдельных специфических монастырских вопросов на аббата. Бенедикт Анианский создал прообраз монастырской конгрегации, то есть объединения нескольких монастырей под управлением одного настоятеля, и, в конце концов, бенедиктинцы были признаны монашеским орденом.[197]

В то же время углубленное изучение Правила св. Бенедикта вызвало к жизни многочисленные комментарии. К первой половине девятого века относятся четыре таких комментария, хотя некоторые ученые предпочитают сводить их к двум отдельным, самостоятельным работам. Первый комментарий, датируемый примерно 800 г., приписывают Павлу Диакону; второй был написан Смарагдом около 820 г.; третий — Гильдемаром между 840–845 г.г.; очень скоро последовал и чегвертый, написанный аббатом Василием.[198]

Гильдемар допускает, что достичь совершенства в монашеской жизни может и монах-эремит, и монах-киновит, однако при этом подчеркивает значение духовной общности, основанной на едином крещении, единой вере, единой надежде, едином Духе и единой Церкви. Общежитие как форма монашеской жизни наиболее пригодна для большинства монахов; отшельничество эремита доступно немногим.

Согласно Гильдемару, духовная жизнь бенедиктинца характеризуется глубоким переживанием сверхъестественного, безраздельной любовью к Иисусу Христу, полным самоотречением, осознанием присутствия Божия и добродетелями страха Божиего, послушания и терпения. Кроме того, для правильного воспитания совести и для воспитания смирения монах должен добросовестно исповедоваться в своих делах и мыслях либо аббату, либо брату-духовнику. Жизнь монаха, как полагает Гильдемар, делится на созерцательную и деятельную, то есть, монах должен заниматься и молитвенным деланием, и физическим трудом.

Комментатор дает несколько советов, касающихся молитвенной практики, основной для монаха-бенедиктинца. Поскольку забота о мирских вещах мешает сосредоточиться на общении с Богом, монах должен с предельным вниманием и самоотдачей предаваться псалмопению. Воспевая слова молитвы, исходящие от Самого Бога, монах может ощутить присутствие Божие.

Рассуждая о личной мысленно творимой молитве, Гильдемар утверждает, что для большинства людей она трудна и поэтому должна быть краткой. Трудность состоит в том, что человеческий ум обычно не в состоянии долго удерживать внимание на такой молитве и отвлекается проникающими в него помыслами. Заметив рассеянность, поучает Гильдемар, монаху следует прервать молчание и заняться чтением, псалмопением или физическим трудом. Монах, соблазняемый дурными мыслями и продолжающий при этом молитву в молчании, нарушает Правило; но нарушает его и тот, кто, получив благодать продолжительной молитвы в молчании при отсутствии помыслов, обрывает ее по малейшему поводу. Если же монах по благодати Божией получает дар созерцательной молитвы в то время, когда он занят lectio divina или физическим трудом, ему следует оставить чтение или работу и пойти в часовню. Однако подобное происходит редко, и необходимо всегда помнить об опасности впасть в ошибку. Обычной молитвой монаха является псалмопение, за которым следует молитва в молчании; однако некоторые — их число всегда невелико — могут творить молитву, пребывая в молчании и сохраняя сосредоточенность ума в течение долгого времени.[199]

КЛЮНИЙСКАЯ РЕФОРМА

Постепенно ослабляя аскезу и все больше умаляя значение физического труда в монашеской жизни, монахи-бенедиктинцы с великим усердием сосредоточивались на богослужении и lectio divina как на главных составляющих монашеской жизни. Это привело к тому, что на заре Средневековья влияние бенедиктинской духовности на Церковь проявилось, главным образом, в сферах, связанных со Священным Писанием и богослужением. Именно в этот период Теодульф и Алкуин осуществили редакцию латинской Библии, а Рабан Мавр написал комментарии к Библии. Он поставил себе в высшей степени духовную цель — преподать христианам истины откровения как основу благочестивого чтения и размышления.

В области богослужения бенедиктинские монахи содействовали успеху реформы, начатой Карлом Великим. Было создано очень много текстов, особенно новых гимнов; кроме того, в первоначальном виде было восстановлено богослужебное пение. В церковный календарь вводятся новые праздники; в общие богослужебные молитвы вплетаются своеобразные гимны и молитвенные возглашения, выражающие личную преданность. Епархиальное духовенство было обязано в своих храмах совершать ежедневную мессу, а также антифонные молитвы по бревиарию, хотя Собор в Э-ла-Шапель не вменил духовенству в обязанность совершение молитв по бревиарию.[200] Богослужебные темы сосредоточивались на Христе, при этом особое место занимали темы:

Спаситель, Царь царствующих, Господь и Святой Крест, — и на Преблагословенной Его Матери. Уже вошло в обычай совершать в честь Девы Марии субботнюю вотивную[XLIV] мессу; в этот период также заметно увеличилось число посвященных Деве Марии молитв и гимнов. Внимание богословов того времени занимали два доктринальных вопроса — приснодевство Марии и Ее успение.[201]

Наряду с мессой в целом большое внимание уделялось собственно Евхаристии, как, впрочем, и должно быть в духовной жизни, средоточием которой является литургия. Евхаристия понималась как воспоминание о страданиях и смерти Христа и как средство, которым Христос передает людям плоды Своего Пасхального торжества. Серьезные требования неизменно предъявлялись к подготовке к достойному принятию причастия.

Таковы особенности христианской духовности, находившейся под бенедиктианским влиянием, в конце эпохи Каролингов накануне распада Римской империи. Исторические книги сообщают о позорных, гибельных последствиях разрушения централизованной гражданской власти и перехода церковной власти в руки мирян: расколы и раздоры потрясали папский престол, храмы и монастыри попадали в подчинение светским властям, процветала симония, священство нарушало целибат, практиковалась инвеститура мирян на должность аббата. В одиннадцатом и двенадцатом веках Церковь колебалась между упадком и реформой, но, в конце концов, пошла по пути христианского обновления, которое возглавил Папа Григорий VII (1073–1085).

Однако и в десятом веке существовали центры, занимавшиеся реформой. Первым и наиболее влиятельным был Клюни, основанный в 910 г. История этого монастыря удивительна, а его влияние сказалось не только в духовной сфере, но и в литературе. Клюни продолжил дело, начатое Бенедиктом Анианским, объединяя под своим началом другие монастыри. Создание такого ообъединения монастырей было необходимо для того, чтобы "освободиться" от подчинения светским властям и епископату. В некоторых случаях монастыри находились под покровительством Святого Престола, к числу таких монастырей принадлежал и Клюни.

Аббатство Клюни превратилось в "монашескую империю, невероятную по своим размерам, и, однако, более двух столетий, благодаря возглавлявшим его аббатам, отличавшимся в равной мере и святостью жизни, и благоразумием и организаторскими способностями, монашеская жизнь в аббатстве протекала в соответствии с уставом и приносила свои плоды, образуя в Церкви самую мощную и влиятельную реформирующую силу".[202] Однако речь шла вовсе не о реформе, направленной на возврат к буквальному соблюдению Правила св. Бенедикта. Изменившаяся ситуация и новые социальные условия требовали адаптации, что выразилось в создании общинных установлений, разработанных на основе текста Бенедикта Анианского.

Эту форму бенедиктинского монашества отличали централизация и единообразие устава, богатство обрядовой стороны, утонченная монашеская культура, в основе которой лежало глубокое изучение Библии и святых Отцов, ориентация на подлинное созерцание, широкая благотворительная деятельность, труд, хотя и весьма ограниченный, особое внимание к переписыванию книг; кроме того, практиковалось периодическое уединение, не отменявшее соепоbiuт и второстепенное по отношению к нему.[203]

К реформе присоединились многие бенедиктинские монастыри. Отличаясь некоторыми деталями в уставах, они, тем не менее, соблюдали Правило св. Бенедикта в его клюнийской редакции. В десятом веке реформа охватила всю Францию, Бельгию и Англию, а в одиннадцатом веке — Италию, Германию и Испанию. Результаты обновления монашеской жизни, выйдя далеко за монастырские стены, в значительной мере содействовали реформе жизни епархиального духовенства и простых верующих. Монастыри наконец-то освободились от господства мирян, от подчинения гражданским властям, а также оградили себя от чрезмерной опеки со стороны епископата.

К сожалению, сама структура бенедиктинских конгрегации, вынуждавшая аббатов переезжать с места на место для посещения монастырей, а также расширение апостольской деятельности монахов сказались на созерцательной стороне жизни бенедиктинцев. Кроме того, поскольку все большее число монахов ограничивалось только переписыванием книг, то физический труд оказывался во все большем пренебрежении. В итоге появляются conversi,[XLV] familiares или облаты,[XLVI] которым монахи перепоручают физический труд и работу по монастырю. Это, в конце концов, вызвало деление монахов на священствующих и несвященствущих братьев.[204]

В одиннадцатом веке и даже в начале двенадцатого эти монастыри еще процветали и сохраняли благочестие, однако уже появлялись признаки упадка. Монастыри превращались в закоснелые структуры; они не изменялись с течением времени, тогда как общество входило в фазу глубоких преобразований. Это все более вызывало горячее стремление к жизни более простои, менее официальной, более уединенной, менее вовлеченной в политическую и экономическую жизнь общества — короче говоря, к возврату в исконное монашество. Неудивительно поэтому, что это стремление часто выливалось в возобновление отшельнического образа жизни. Это движение, спонтанно распространившееся по всей Европе, привело к перевороту в монашеском мире, породившему множество разных новых "орденов" и уставов, наряду с уже существовавшими.[205]

Монашество в своей основе оставалось по духу бенедиктинским, но наметилось два направления его развития. Так, в 1010 году св. Ромуальд основал камальдолийский орден, строго придерживавшийся отшельнического образа жизни, опиравшийся на Правило св. Бенедикта; с другой стороны, в 1098 г. св. Роберт Молемский, движимый стремлением еще больше оградить от мира киновию, стремлением к еще большей бедности и к строгому соблюдению Правила св. Бенедикта, основал цистерцианский орден. Наибольший вклад в реформу как церковную, так и монашескую в этот период внесли два человека — Иоанн Феканский и св. Петр Дамиани.

ИОАНН ФЕКАНСКИЙ

Благодаря работе дома Уилмарта,[206] имя и труды Иоанна Феканского избежали забвения, хотя сам Иоанн предпочел бы, наверное, быть забытым. Он всегда говорил о себе в уничижительных выражениях, называя себя "недостойный Иоанн" (misellus Johannes), и в течение многих лет его работы ошибочно приписывались таким крупным авторам, как св. Амвросий, Кассиан, Алкуин, св. Ансельм и св. Бернард. Иоанн Феканский, например, является автором молитвы Summe sacerdos, которая входит в молитвы перед мессой и приводится под именем св. Амвросия. Богословские работы Иоанна Феканского были самыми популярными в христианском мире, вплоть до распространения в начале пятнадцатого века книги «О подражании Христу».

Иоанн Феканский родился под Равенной и вел отшельническую жизнь, пока не перебрался в монастырь св. Бенигна в Дижоне, а затем, в 1017, в монастырь в Фекане.

Духовная жизнь Иоанна Феканского удивительно христоцентрична. Его всегда особенно влекло желание сосредоточиться на тех аспектах жизни Христа, которые выявляют Его любовь к человечеству. В своем стремлении обрести сладчайший союз с Богом, он пришел к осознанию, что никакие методы тут не помогут. Тем не менее, он составил для созерцательных душ своеобразное lectio divina, которое могло бы подготовить их к переживанию Божественного.

Так, Ситвелл утверждает, что труды Иоанна Феканского прекрасно демонстрируют тип духовности, возникший на основе lectio divina.[207] Уилмарт считает его самым выдающимся духовным писателем Средневековья из предшественников св. Бернарда.[208] Его описания молитвы — это утонченное понимание мысленно, в молчании творимой молитвы, о чем говорит в своем комментарии к Правилу св. Бенедикта Гильдемар. После пения молитв по бревиарию или после чтения слова Божиего из Писания под воздействием божественного вдохновения монах может войти в состояние аффективной молитвы в молчании, которое иногда перерастает в подлинное созерцание по наитию (ниспосылаемое). Иоанн описывает этот тип молитвы в работе Confessio theologica:

Во многих видах созерцания душа отдается Тебе, о Христос, и обретает наслаждение, но только в одном из них я испытываю особую радость, в том, который заставляет забыть обо всем, устремить незамутненный взор успокоившегося духа только к Тебе, о Боже. Какой покой и радость обретает в Тебе душа в это время! Когда душа моя устремляется к видению Божественного и возносит Тебе лучшие славословия, плоть все меньше обременяет ее, мысли затихают, тяжесть и боль нашей бренности перестают притуплять способности; все погружается в тишину и покой. Сердце воспламеняется любовью, дух наполнятся радостью, память обретает силу, ум проясняется, и вся душа, сгорая от желания созерцать красоту Твою, охвачена любовью к невидимому.[209]

Приведенные строки наглядно иллюстрируют значение молитвы для бенедиктинской духовности Средних Веков. Однако Иоанн Феканский, подобно св. Бенедикту, по достоинству оценивая чисто созерцательный образ жизни, считал, что предпочтительнее жить в монашеской общине и сочетать созерцательную жизнь с жизнью деятельной (orare est laborare).

СВ. ПЕТР ДАМИАНИ

Св. Петр Дамиани родился в 988 г. и получил образование в Равенне. Он вступил в монастырь эремитского типа, основанный св. Ромуальдом в Фонте-Авеллане, и в 1044 г. стал там настоятелем. Получив сан кардинала, он посвятил оставшиеся годы жизни церковной реформе, ставшей к тому времени крайне необходимой. Его деятельность развивалась по трем направлениям: реформа епархиального духовенства, обновление монашеской жизни и урегулирование церковно-государственных отношений. Несмотря на то, что интересы св. Петра Дамиани касались прежде всего реформы и вопросов духовной жизни, он, кроме того, создал трактат De fide catholica, содержащий толкование Писания, и книгу De divina omnipotentia, в которой обсуждалось соотношение между теологией и философией и в которой было введено выражение "philosophia andila theologiae".[XLVII]

Положения св. Петра Дамиани, касавшиеся реформы, часто были суровыми, иногда доходящими до жестокости, но, когда реформатор писал о Иисусе или Деве Марии, он делался нежным и любящим, как ребенок. В этом он напоминал Иоанна Феканского и св. Ромуальда, оставаясь при этом типичным представителем Средневековья. Подобно св. Августину, он настаивал на том, что аскеза (крайне строгая у отшельников Средневековья) должна быть не самоцелью, но средством для достижения совершенной любви и божественной премудрости.

Тем не менее в своем учении о реформе монашеской жизни он отстаивал необходимость самобичевания и применения разных суровых методов умерщвления плоти. В некоторых случаях его советы наталкивались на сопротивление и негодование как монахов, так и клира. Помимо обязательных молитв по бревиарию и ночных бдений, он стремился вменить монахам почти постоянный пост и строгое соблюдение обета нищеты. Его концепция монашеской жизни состояла в уходе от мира и в сосредоточенности на Божественных сущностях; в покаянии и молитве.

Реформируя институт епархиального духовенства, св. Петр Дамиани проявлял неутомимость в борьбе с сексуальной распущенностью и невежеством приходского священства, а также с симонией. Свои аргументы он основывал на Писании, на работах Отцов Церкви и на церковном каноническом праве. Помогая духовенству преодолеть невежество, корыстолюбие и невоздержание, он призывал к изучению Писания и к практике размышления над словом Божиим. Позднее Церковь определит для епархиального духовенства общинный образ жизни.[210]

КАМАЛЬДОЛИЙСКИЕ ЭРЕМИТЫ [XLVIII]

В связи с тем, что бенедиктинское монашество восходит непосредственно к египетским колониям эремитов, некоторые следы отшельнического образа жизни сохранялись и в киновитском монашестве. Первое правило для эремитов Западной Церкви — Правило Гримлака — появилось в десятом веке, получив название по имени автора, отшельника из окрестностей Лотарингии.[211] В отличие от бенедиктинской практики, молитва отшельника, согласно Гримлаку, должна быть не общей, произносимой вслух, но непрерывной мысленно творимой молитвой. В Италии, однако, в 1010 году св. Ромуальд основал камальдолийский орден, который руководствовался Правилом св. Бенедикта, так как оно удовлетворяло требованиям отшельнической жизни. Конституцию для камальдолийцев составил блаженный Рудольф между 1080 и 1085 г.г.; в ней перечисляются следующие виды занятий эремита-камальдолийца: молитва, чтение, бичевание и изнурение тела, сопровождавшиеся особыми молитвами. Большая свобода действий предоставлялась в средствах покаяния, которые определялись личными физическими силами, личными потребностями и вдохновением по благодати. Жизнь эремита была исключительно созерцательной; пение было сведено к самому минимуму; ревностно охранялось уединение, считавшееся средством умерщвления своего "я" и ухода из мира.[212]

В этот период четко и определенно оформились две доминирующие особенности созерцательной жизни: обособление от мира и аскетизм. Потребность в покаянии и бегстве от мира ощущалась как монашествующими, так и немонашествующими христианами отчасти в качестве реакции на злоупотребления и невоздержание, характерные для того времени. Обращение, которому люди того времени отдавались с неистовой страстью, часто сопровождалось аскетизмом и покаянием, доводимыми до крайности. Не было ничего необычного в том, что монахи оставляли свои монастыри и становились отшельниками; как не было, впрочем, ничего необычного и в том, что епископы отказывались от своих епархий, чтобы уйти в монастырь. Среди желавших получить разрешение на вступление в монастырь можно было встретить и необразованных крестьян, и представителей знати; иногда по обоюдному согласию расходились муж и жена, чтобы одновременно отречься от мира и вступить в монастырь или эремиторий. Тот же, кто не признавал монашества, но при этом ощущал потребность в аскетизме, мог на время оставить мир и уйти в добровольное изгнание или отправиться в паломничество; он также мог оставаться дома, изнуряя свою плоть самобичеванием.

Жизнь эремита регламентировалась Правилом Гримлака во всех деталях. Кандидат проходил проверку в течение четырех-пяти лет, в зависимости от его прошлого и от его способностей к отшельнической жизни. Принятие монашества было пожизненным, и отшельник давал также обет постоянства. Кандидата, несущего в руках одеяние, которое он с этого момента будет носить, вводили в монастырь, и аббат или епископ запирал за ним дверь. В эремитории было только два "выхода" в мир: одно маленькое оконце на улицу и другое, тоже небольшое, — в храм, через которое эремит мог участвовать в мессе и причащаться. Эремиты-священники могли иметь только часовню, освященную епископом для совершения частной мессы. Каждый эремит имел также небольшой закрытый дворик, чтобы иметь возможность подышать свежим воздухом или выращивать овощи. Эремитам надлежит любить ближнего, и поэтому они должны быть достаточно осведомлены в догматике и богословии, чтобы готовить кандидатов или учеников и осуществлять духовное руководство теми, кто за ним обращается. Жизнь в соответствии с Правилом Гримлака во многих отношениях напоминала жизнь картузианцев.

КАРТУЗИАНЦЫ [XLIX]

Картузианский орден был основан в 1084 г. св. Бруно Кёльнским (+1101) в долине Ла Шартрез (La Chartreuse), неподалеку от Гренобля. Уклад жизни его членов соответствовал первоначальному бенедиктинскому соепоbiит. Они руководствовались не Правилом св. Бенедикта, но своими собственными Consuetudines. Своим образом жизни они напоминали анахоретов из Восточных скитов. Картузианцы полностью порывали с миром и занимались только тем, что пытались обрести и удержать прямое и непосредственное общение с Богом. Даже внутри самой общины общественные моменты монашеской жизни сводились к минимуму и, похоже, допускались весьма неохотно. В 1688 г. Папа Иннокентий XI сказал о картузианцах: "Cartusia numquam reformata, quia numquam deformata".

Самый типичный из всех картузианцев, обычно до предела утаивающих свою духовную жизнь, св. Бруно оставил только два письма, написанные под конец жизни. В одном из них, обращенном к несвященствующим братьям из ордена, он утверждает, что "ключ и секрет духовной дисциплины вообще" — послушание, охраняемое смирением и терпением и сопровождаемое непорочной любовью ко Господу и подлинным милосердием.[213] Написал же картузианскую Книгу уложений[L] только пятый преемник св. Бруно — Гиго I — между 1121 и 1128 г.г.[214] Леклерк без колебаний называет Гиго "одним из наиболее выдающихся духовных авторов своего времени".[215]

В предисловии к Книге уложений Гиго I ссылается на св. Иеронима и Правило св. Бенедикта, но отнюдь не следует им рабски. На протяжении всего трактата особое внимание уделяется простоте, умеренности и миролюбию. Отшельники обязаны соблюдать аскетическую простоту при совершении литургии и богослужений по бревиарию; с великим тщанием должен соблюдаться обет бедности; как и другим эремитам, картузианцам надлежит соблюдать строгое молчание и пребывать в уединении своих келий.

Различаются два типа картузианцев — священствующие монахи и несвященствующие братья — однако и те, и другие — эремиты, и место их жительства должно именоваться "эремиторий" или "шартрез",[LI] а не монастырь. Допускается самобичевание и другие методы покаяния, но всякий раз — с разрешения приора. Во всем соблюдается умеренность по примеру и по учению св. Бруно, чтобы атмосфера радости наполняла безмолвное и уединенное жилье эремитов. В одном из своих писем Гиго утверждает, что жизнь картузианца посвящена изучению Священного Писания и духовных творений.

Картузианец обеспечен всем необходимым для поддержания здоровья, для работы и для молитвы, а потому ему незачем покидать свою келью. Вся жизнь подчинена уединению и молитве, и, возможно, единственная причина введения минимально коротких общих молитв и богослужений — а в настоящее время и еженедельной прогулки — состояла в умеренности и уравновешенности, столь характерных для св. Бруно. Картузианцы никогда не стремились стать затворниками, их образ жизни — общежительное поселение.

Хотя в строгом смысле слова никогда не существовало "школы" картузианской духовности, ее можно охарактеризовать следующими чертами: стремление к мудрости, радость и простота, постоянная бдительность и непрерывное борение с низшими проявлениями злых сил на пути очищения, даже если уже достигнуты вершины созерцательной жизни, а также нежная любовь к Иисусу и Деве Марии.

Все это явствует из трудов Гиго "Ангелоподобного", известного также как Гиго II, поскольку он был вторым приором по имени Гиго в Гранд Шартрез (1174–1180). Его послание о созерцательной жизни, известное также под названием Scala Claustralium и Scala Paradisi, было наиболее известным и считалось авторитетнее любой другой подобной работы.

Гиго II описывает четыре ступени возрастания в духовной жизни созерцающего: чтение, размышление, молитва и созерцание. "Чтение, — говорит Гиго, — это внимательное изучение Писания, требующее концентрации всех сил. Размышление — это деятельность рассудка, направленная на привлечение разума к познанию сокрытой истины. Молитва — это сердечное обращение к Богу с просьбой избавиться от злого и обрести благое. В созерцании разум каким-то образом возносится к Богу и парит над собой, вкушая радость вечной сладости. Далее Гиго объясняет каждую из этих "ступенек" лестницы совершенствования и, наконец, в заключение еще раз приводит их краткое описание:

Первым идет чтение, составляющее как бы основание; оно извлекает предмет, необходимый для размышления. Размышление более тщательно изучает то, на что впоследствии будет направлен поиск; оно как бы откапывает сокровище, находит и открывает его; но, будучи не в состоянии завладеть этим сокровищем, оно направляет нас к молитве. Молитва всею силою устремляется к Богу, умоляя Его о сокровище — о том сладостном созерцании, по которому тоскует. Созерцание, приходя, награждает потрудившихся на трех предыдущих ступенях, утоляя жаждущую душу росой небесной сладости. Чтение суть упражнение для внешних чувств; размышление направлено на углубление понимания, молитва сосредоточена на желании; созерцание превосходит все способности. Первая ступень — для начинающих, вторая — для совершенных, третья — для посвященных, четвертая — для блаженных.[216]

После этого Гиго предлагает несколько выводов в характерной для картузианцев лаконичой форме: "Чтение без размышления пусто; размышление без чтения ведет к заблуждению; молитва без размышления теплохладна; размышление без молитвы бесплодно; молитва — пламенная молитва — приводит к созерцанию, но достичь созерцания без молитвы почти невозможно, разве что чудом".

ЦИСТЕРЦИАНСКАЯ ДУХОВНОСТЬ

Третьим и наиболее популярным ответвлением средневекового монашества был цистерцианский орден, основанный св. Робертом Молемским[LII] в Сито в 1098 г. После его основания Папа повелел Роберту вернуться в Молем, другие же монахи остались в Сито и под началом св. Альбериха и св. Стефана Гардина вели крайне аскетический образ жизни. В 1112 г. в Сито прибыл с тридцатью братьями св. Бернард; и цистрецианский орден распространился настолько широко, что в 1153 году, когда св. Бернард почил, на территории Европы вплоть до Балкан и Святой Земли существовало 343 монастыря строгого устава.

Следуя предписаниям Стефана Гардина, определенным в его Carta caritatis в 1114 г., цистерцианцы отошли от клюнийской системы и ввели свое управление во главе с генеральным капитулом, которое стало прототипом для будущих монашеских орденов.[217] Цистерцианцы преуспели в адаптации монашеской жизни к нуждам времени, приспосабливая вечные ценности монашеской жизни к изменяющимся условиям. В результате, тогда как многие новообразованные ордена, пережив период расцвета, исчезли, цистерцианцы процветают и поныне.

В целом концепция монашеской жизни цистерцианцев несущественно отличались от бенедиктинской. Цистерцианцы стремились к тому, чтобы возродить первоначальный бенедиктинский устав во всей его простоте и аскетичности, что вылилось в значительное сокращение вставок, расширявших богослужение, в ограничение деятельности по переписыванию книг и в возврат к физическому труду. В этом, по словам Ситвелла, состояло основное различие между "черными" монахами Клюни и "белыми" монахами Сито.[218] Это отличие, следовательно, объяснялось наличием двух различных уложений или конституций, основанных на одном и том же Правиле св. Бенедикта.

Однако имелось и другое отличие между Клюни и Сито: стремление цистерцианцев к более отшельническому образу жизни, который выражался иначе, чем у камальдолийцев и картузианцев, представляя собой жизнь общины, полностью отделенной от мира и соблюдающей Правило св. Бенедикта настолько буквально, насколько это было возможно. И тем не менее, при всем стремлении возродить бенедиктинское монашество в его первоначальном виде, цистерцианцы вводили отдельные изменения в соответствии со своими целями. Иными словами, они стремились внести во все аскетический и созерцательный элементы монашеской жизни, тогда как клюнийское направление отдавало предпочтение боголужению и lectio divina.

Для цистерцианцев отделение от мира было таким же полным, как и для монахов Востока, а потому они искали для своих монастырей более удаленные места и соблюдали строгий затвор. Их аскетизм выражался в ручном труде и подвижничестве, то есть в несении креста Христова без каких-либо послаблений. Охраняя свою созерцательную сосредоточенность, они отказались от всех форм апостольского и священнического служения, соблюдали вечное молчание и не заботились о здоровье. Тем же, кто спросил бы, как цистерцианцы выполняют заповедь любви к ближнему, они могли бы ответить, опираясь на учение св. Бернарда, утверждавшее, что братская любовь обильно проявляется в общинной жизни внутри монастыря.

Возможно, было бы некоторым преувеличением говорить о "школе" цистерцианской духовности как об особой форме бенедиктинской духовности,[219] однако же ряд характеристик, отличающих монахов Сито, существует. Прежде всего, в соответствии с монашеской аксиомой solo Dei, цистерицанскому образу жизни была присуща эсхатологическая составляющая. Их взгляд был прикован к вечным сущностям и к цели, которой является жизнь во славе. Они во многом смотрели на себя как на паломников на пути, ведущем в Небо, и держали себя в постоянной готовности ко Второму Пришествию Христа, они избавлялись по мере возможности от всех земных забот и привязанностей.

Парадоксально, однако, что цистерцианцы всегда сохраняли глубокую любовь ко всему тварному и проявляли чуткость ко всем человеческим нуждам. Они возделывали поля, становились специалистами-скотоводами и даже прославились поизводством хлеба, сыра и других продуктов питания. В храмовой архитектуре они устранили излишние украшения, характерные для столь многих аббатских церквей, и вернулись к чистым, простым линиям, создающим строгую красоту. В области человеческих отношений, следуя св. Бернарду, Гийому де Сен-Тьерри и особенно св. Элреду, они подавали пример подлинной духовной дружбы в монашеской milieu.[220]

Другой характерной чертой цистерцианцев явилась их умелая адаптация монашеских правил к новым условиям. Твердо придерживаясь всего полезного в традиционной практике, цистерцианцы без колебаний упраздняли или изменяли элементы, изжившие себя, с точки зрения той цели, ради которой был создан орден, но всегда сохраняя незыблемость монашеских корней. Такая адаптация, однако, не вела к произволу индивидуализма, поскольку основные принципы были обязательны для всех цистерцианцев и строго соблюдались во всех монастырях, хотя отдельные аббатства имели право вносить необходимые изменения в способы реализации этих принципов.

Два другие свойства, отличающие жизнь цистерцианцев, — бедность и ручной труд. Цистерцианцы понимали бедность шире, чем только достижение внутренней отрешенности и изживание в себе духа собственности, как это требовалось от монахов вообще; цистерцианцы исповедовали нищету как средство личного самоограничения, а аскетизм как общинное свидетельство. Они не доходили до крайностей, которыми отличались нищенствующие монахи в тринадцатом веке, но все же они привнесли новый смысл в понятие монашеской нищеты. Св. Бенедикт в своем Правиле указывал, что монахам не следует впадать в отчаяние, если создавшиеся условия или нищета вынуждают их заниматься земледелием, ибо именно жизнь трудом собственных рук делает их истинными монахами (гл. 48). Цистерцианцы, желая быть "истинными монахами", утвердили физический труд обязательным элементом своей жизни. Можно было бы сказать, что физический труд для цистерцианцев в той же мере неотъемлем от монашеской жизни, как богослужебная молитва и lectio divina. Однако с появлением несвященствующей братии или conversi, установился некоторый дисбаланс между этими тремя видами деятельности монахов-цистерцианцев.

Наконец, возможно, вследствие вышеперечисленных особенностей, жизнь цистерциацев отличалась крайней простотой. Что бы мы ни рассматривали — их богослужение ли, которое было значительно сокращено и упрощено, их архитектуру ли, да, впрочем, и весь их образ жизни, — всегда создается впечатление простоты, отмеченной осмотрительностью. Устранив полностью помпезность и церемониальность, все следы пышности и показной парадности, монахи-цистерцианцы стремились только к тому, чтобы жить в соответствии с Правилом св. Бенедикта, ни в чем не отступая от его принципов и занимаясь всю жизнь только молитвой и физическим трудом.[221]

СВ. БЕРНАРД

Чтобы лучше понять цистерцианскую духовность и оценить влияние монахов Сито, необходимо рассмотреть учения трех наиболее значительных представителей этого направления: св. Бернарда, Гийома де Сен-Тьерри и св. Элреда Ривоского. Мабиллон называет св. Бернарда "последним Отцом",[222] а Ситвелл считает, что он "возвышается над первой половиной двенадцатого века".[223]

Родился Бернард в Бургундии, недалеко от Швейцарии, примерно в 1090 г. В 1112 г. вместе с четырьмя братьями, дядей и двадцатью пятью товарищами он вступает в аббатство Сито. Проходят три года духовного становления, и Стефан Гардин посылает Бернарда основать новый монастырь в Клерво только для того, чтобы отселить часть монахов из перенаселенного к тому времени Сито. Влияние же Бернарда оказалось столь сильным в привлечении сердец к жизни в духе цистерцианцев, что его называют "вторым основателем ордена цистерцианцев".[224]

Почти невозможно перечислить все, чем занимался св. Бернард, настолько разнообразны виды его деятельности и темы написанных им книг. Он написал Apologia в защиту цистерцианской реформы; он делал все для реформы в жизни епархиального духовенства и мирян; он помогал преодолеть раскол в Церкви, отстаивая права Папы Иннокентия II, с которым соперничал Анаклет II; он разоблачал ошибки Абеляра, позднее осужденного Церковью; на Соборе в Реймсе он заставил Жильбера де ла Порре, епископа Пуатье, отказаться от заблуждений; как проповедник, он боролся с манихеями в Южной Франции; он выступал в качестве примирителя между враждующими сторонами и призывал в своих проповедях ко второму Крестовому походу; он направил Папе Евгению III, своему бывшему ученику из Клерво, трактат De consideratione, призывающий к реформе Церкви. К сожалению, в июле 1153 г. Папа Евгений III умер, а в августе того же года умер св. Бернард. Биография св. Бернарда была составлена еще при его жизни; Гийом де Сен-Тьерри и Арнольд Бонневальский написали работу Vita prima, которую завершил Жоффруа Осерский. В 1174 г. св. Бернард был канонизирован, а 1830 г. провозглашен Учителем Церкви.[225]

Несмотря на свою разнообразную, требующую полной самоотдачи деятельность, св. Бернард был очень плодовитым писателем. Его обширная переписка содержит более 500 писем, им написано 332 проповеди, в числе которых широко известный цикл, посвященный Песни Песней. Его первый духовный труд О ступенях смирения и гордыни был написан около 1124 г. В следующем году он написал свою Apologia, защищающую цистерцианскую реформу, а между 1126 и 1141 г.г. он написал трактаты О любви к Богу; О благодати и свободе воли; О правах и обязанностях епископов; Об обращении (о реформе жизни епархиальных священников); Наставления и послабления, а также другие трактаты на такие темы, как крещение, цистерцианская Книга антифонов[LIII] и ошибки Абеляра. Под конец жизни он написал De Consideratione и Житие св. Малахия, ирландского епископа, вне-' запно умершего во время посещения Клерво.[226]

В соответствии с традицией и практикой бенедиктинской духовности св. Бернард, разрабатывая свое учение, черпал вдохновение в Священном Писании, непосредственно — из размышлений над Библией и косвенно — из чтения библейских комментариев Оригена, св. Иеронима, св. Августина и св. Григория Великого. Для св. Бернарда "Библия не содержит никакой другой тайны, кроме тайны Христа, ибо только благодаря Ему обретает Священное Писание свое единство и смысл. Только Христос являет Собой основу этого единства, пребывая всюду — как прообраз в Ветхом Завете и как откровение в Новом".[227] В результате духовное учение св. Бернарда является в высшей степени христоцентричным. Совершенство христианина определяется тем, в какой мере он причастен тайне Христа, что, в свою очередь, достигается только через участие в жизни Церкви — в богослужениях, в таинствах, в доктринальной сфере, ибо подлинное понимание Писания, открывающего тайну Христа, возможно только в Церкви и через Церковь.

И снова, как и следовало ожидать от духовного учения цистерцианца, центральная тема доктрины св. Бернарда выражается словами св. Иоанна: "Бог есть любовь; Он возлюбил нас первым; Его любовь к нам открылась в том, что он послал в мир единственного Сына Своего, дабы мы обрели чрез Него жизнь".[228] На вопрос же о том, как надо любить Бога, св. Бернард отвечает: "Причина любви к Богу — Сам Бог; мера любви к Богу — безмерная к Нему любовь".[229] Как выразитель такого подхода, св. Бенедикт сравним со св. Августином и даже оспаривает с ним звание "Учителя любви". Он также является предвестником в создании того стиля изложения духовных проблем, который мы находим у св. Франциска Сальского.

Однако ни в жизни, ни в учении не был св. Бернард сентиментальным; напротив, его аскетическое учение реалистично и требовательно. Основа его учения — смирение, являющееся, главным образом, плодом самопознания, открывающего человеку его греховное состояние.[230] Св. Бернард также разрабатывает психологию аскетизма и показывает, что ключом к обращению и восхождению в духовном самосовершенствовании является свободная воля человека. Идет ли речь о ступенях смирения, которые должна преодолеть душа в борьбе с греховностью, или о степенях любви, которые венчаются мистическим единением с Богом, главное внимание всегда направлено на волю, никогда, однако, не отделяемую от разума и памяти.[231] Признавая, что в этом мире нет предела возрастанию в любви к Богу и что человек не может достичь абсолютного совершенства in via, св. Бернард, тем не менее, подчеркивает, что каждый христианин обязан постоянно стремиться к еще большему совершенству:

"Никто не может достичь совершенства, не желая стать еще более совершенным. Определяется же степень совершенства мерой жажды еще большего совершенства.[232] Каждый отказывающийся стать лучше, несомненно, менее совершенен; отказом от возрастания мы сразу умерщвляем в себе все благое".[233]

Любовь к Богу, следовательно, должна неизменно возрастать в каждом христианине, желающем совершенства; возрастая же, она проходит четыре основные ступени, которые св. Бернард определяет следующим образом: плотская, наемническая, сыновняя и мистическая. Плотская любовь — это естественная, инстинктивная любовь, испытываемая человеком к себе, которая, по благодати переходя в сверхъестественную, сосредоточивается на пресвятом человечестве Христа и на тайнах Его земной жизни. Наемническая любовь — это рабская любовь, которую человек питает к Богу за благодеяния, полученные от Него; проистекает она из осознания человеком своей нужды в Боге. Сыновняя любовь — это бескорыстная любовь к Богу, как к Отцу нашему, позволяющая нам вкусить Господней сладости. Четвертая, самая высокая ступень любви — чистая любовь к Богу, абсолютно лишенная самозаинтересованности, но св. Бернард говорит, что, достигнув любви этого типа, человек испытывает к себе любовь уже только ради Самого Бога, и его молитва выражается словами: "Да будет воля Твоя как на Небе, так и на земле".[234]

Св. Бернард указывал на следующие средства, помогающие возрастанию в совершенстве: Божия благодать, человечество Христа и Дева Мария как Соискупительница и Посредница; размышление, особенно на тему тайн Христовых; молитва (здесь св. Бернард следует учению Кассиана); испытание совести; контроль над мыслями и чувствами; духовное руководство. Стоит отметить, что духовное учение св. Бернарда оказало сильное влияние на викторинцев, францисканцев, Фому Кемпийского, рейнландских мистиков, св. Игнатия Лойолу и св. Франциска Сальского.

Мистическое богословие св. Бернарда изложено в его трактате о любви к Богу и в его комментариях к Песни Песней, а также в проповедях монахам. Он называет Христа Женихом, а Церковь и душу человека Его Невестой. В начале любовь ко Христу является чувственной или плотской; она сосредоточивается на человечестве Христа и событиях Его земной жизни. И хотя любовь ко Христу в Его человеческой природе является великим даром Святого Духа, она, по словам св. Бернарда, "тем не менее остается плотской по сравнению с той другой любовью, которая связана не столько со Словом, ставшим плотью, сколько со Словом-Премудростью, со Словом-Праведностью, со Словом-Истиной и со Словом-Святостью".[235] Когда св. Бернард говорит о мистическом единстве, он говорит о духовной любви, превышающей человечество Христа и сосредоточивающейся на Его Божестве. Он говорит: "Храните бдительность, дабы не помышлять о плотском или чувственном в этом соединении Слова с душой. Вспомним слова апостола: 'А соединяющийся с Господом есть один дух с Господом' (l Kop 6:17). Восхищенное пребывание чистой души в Боге или нисхождение Бога в душу мы можем лучше всего выразить, сравнивая духовное с духовным".[236]

Когда душа полностью очищена и закалена в духовной любви, она может по призыву Бога войти в мистическое единство и стать невестой Слова; она вступает в духовный брак со Словом и полностью отождествляется с божественной волей в преображенном союзе.[237] Для описания явления, сопутствующего мистическому соединению, св. Бернард прибегает к тем же образам, что использованы в Песни Песней: объятия, поцелуи, экстаз, бракосочетание. Осознавая опасность таких выражений, св. Бернард неустанно повторял, что эти образы отражают исключительно духовный опыт обретаемый по благодати, но, несмотря на это, история духовной жизни усеяна примерами, когда эти выражения трактовались с точки зрения чувственности.

Как и св. Григорий Великий, св. Бернард видел в апостольстве плод любви и результат преизбыточности внутренней молитвенной жизни. В тех же проповедях, в которых св. Бернард говорил о мистическом союзе, он часто обращался к теме пастырского служения, особенно в его связи с проповедью.[238] Получившие дар божественной любви, говорит св. Бернард, способны понять ее язык и откликаются на нее "делами любви и благочестием".[239] Поскольку же благодать и божественная любовь наполняют душу во время ее общения с Богом, то заботящиеся о своих душах должны с особым тщанием предаваться размышлениям о божественных истинах; но затем от тихого созерцания им следует переходить к проповедничеству.[240] Апостол, следовательно, должен быть одновременно и созерцателем, и человеком деятельным. Св. Бернард неустанно повторял, что апостол до того, как посвятить свою жизнь освящению других, обязан позаботиться об освящении души собственной. Св. Бернард приводит также несколько наблюдений из практики пастырского служения:

Знайте, что каждый из вас должен быть матерью, а не учителем для того, кто ему доверен. Если же кому-то из вас понадобится проявить строгость, пусть она будет отцовской, а не деспотичной. Ободряя — будьте матерью, будьте отцом — исправляя.[241]

Ревностность без знания невыносима. Когда любовь достигает высокого накала, требуется особое направляющее ее благоразумие. Ревностность, неосвященная знанием, всегда теряет силу, иногда даже становясь разрушительной… Благоразумие, несомненно, управляет всеми добродетелями, уравновешивая, украшая их, внося в них устойчивость… Благоразумие само по себе является не столько добродетелью, сколько отрезвляющим и водительствующим началом других добродетелей… Устраните его, и добродетель превратится в свою противоположность.[242]

Йомэнз говорит, что "Бернард идет через Христа к Троице. Плод его преданности Спасителю проявляется в осознании присутствия в его душе и во всем творении Трех Божественных Личностей".[243] Тайна Троицы воистину является средоточием духовности св. Бернарда, как, собственно, и должно быть вообще в христианской духовности, но в богословской традиции учение св. Бернарда принято определять как богословие Иисуса и Девы Марии. Мистическое же богословие — "mystique trinitaire", как его называет Леклерк, — мы находим, скорее, у современника и друга св. Бернарда цистерцианца Гийома де Сен-Тьерри (1085–1148).[244]

ГИЙОМ ДЕ СЕН-ТЬЕРРИ

К концу двенадцатого века трактаты Гийома по какой-то не вполне понятной причине стали приписываться св. Бернарду и другим писателям, с конца же Средневековья и до недавнего времени, еще лет тридцать назад, им уделялось немного или почти никакого внимания, если не считать несколько ссылок у мистиков. Однако современная наука доказала, что Гийом де Сен-Тьерри по праву считается писателем-богословом и писателем-мистиком первостепенного значения.[245]

Гийом де Сен-Тьерри (1085–1148) в течение пятнадцати лет был аббатом, управляя бенедиктинским монастырем, нахолившимся неподалеку от Реймса. В 1135 г. он перешел в цистерцианское аббатство в Сини, где пребывал до конца своих дней, покинув его только раз для посещения картузианцев в Мон-Дье (Mont-Dieu). Этот визит послужил причиной появления знаменитой работы "Золотое послание" или Epistola ad Fratres de Monte Dei.

В течение жизни Гийом написал множество трактатов на разнообразные темы: любовь к Богу, природа человека, Евхаристия, вера, жизнь св. Бернарда, а также комментарии к Посланию к Римлянам и к Песни Песней. Однако шедевром считается его трактат Aenigma fмdei, написанный против Абеляра в защиту доктрины Св. Троицы. Эта работа, в совокупности с работами Золотое послание и De natura et dignitate amoris, содержит квинтэссенцию его мистического богословия.[246]

Несмотря на практическую, а не теоретическую направленность своих трудов, Гийом, как установил Дешане, находился под сильным влиянием книг и св. Августина, и Оригена, св. Григория Нисского и Иоанна Скота Эриугены.[247]Ситвелл в связи с этим указывает, что "огромное значение имеет его обращение к греческим Отцам, свидетельствующее о развитии интереса к теоретическому аспекту созерцания… Привлечением внимания к этому чисто теоретическому идеалу созерцательности, своим призывом к раннему предбенедиктинскому монашеству и использованием его богословских оснований Гийом. де Сен-Тьерри предвозвещал движение, которому суждено было появиться после его смерти".[248]

Подобно св. Бернарду, Гийом рассматривает земную жизнь человека как возвращение или восхождение к Богу и подразделяет это восхождение в своей работе Золотое послание на три классические этапа — этап начинающих, этап продвинутых и этап совершенных. Начинающий, в котором всему довлеет "животная" сущность человека, движим в значительной степени своими чувствами и страстями; по этой причине ему необходимо подчинение законам и внешнему авторитету, у которого он находился бы в послушании; ему необходимо заниматься аскезой, умерщвляя плоть, испытанием совести, духовным чтением и просительной молитвой.[249] На продвинутой стадии верх берет "разумный человек"; на третьей же и последней стадии совершенный человек обретает истинную духовность. Поскольку три четверти Золотого послания посвящены рассуждению о начинающих, то для создания полного впечатления о мистическом учении Гийома де Сен-Тьерри мы обратимся к трактату Aenigma fidei.[250]

В этой работе Гийом называет три степени восхождения человека к Богу периодами или ступенями веры и опыта. Начинающий, или "животный" человек, как сказано выше, живет верой, и, поскольку он в основном подчинен чувствам, то ведет его к Троице все, доступное чувственному восприятию. Здесь Гийом подчеркивает значение человечества Христа и применение знаков и символов. "Эта стадия, — говорит Брук, — тесно связана с Воплощением и всей временной стороной икономии как воспитательным приуготовлением, от ступени к ступени ведущим человека через чувственновоспринимаемое к вечной, неизменной жизни Троицы. Воплощение рассматривается как Sacramentum, но не в привычном для нас значении этого термина — таинство в строгом его понимании, а в смысле, вкладывавшемся в этот термин патриотической традицией и охватывавшем всю совокупность знаков, в которых посредством временного, материального и видимого должно проявляться вечное, духовное и невидимое".[251]

Вторая стадия, называемая Гийомом ratio fidei, представляет собой стадию, на которой душа начинает стремиться к обоснованию своей веры либо через богословствование, либо через размышление над Священным Писанием. Рассуждая об этом периоде восхождения души к Богу, Гийом ни на мгновение не позволяет читателю забыть о том, что целью этого восхождения является Троица, хотя при этом в отличие от схоластики он не концентрируется на метафизике тайны. На стадии "ratio fidei" разум всегда подчинен вере. "То новое, что внес Гийом, состоит, скорее, в тонкой диалектике, с которой он ведет нас шаг за шагом к конечной тайне Троицы. Представляя нам Троицу почти во всех аспектах, сосредоточиваясь то — в традиции западных Отцов — на единстве природы, то — в традиции греческих Отцов — на различии Личностей, ratio fidei в каждом случае ставит нас перед непроницаемой тайной. Мы узнаем, что человеческий ум понимает Троицу наилучшим образом, воспринимая Ее не иначе как непостижимую.[252] Исходная тайна Бога, Который и троичен, и един, никогда не умаляется, хотя рассуждения Гийома всегда именно локализуют тайну в каждом аспекте данной проблемы".[253]

Переходя к третьей и последней стадии Гийом описывает состояние духовности зрелого, совершенного христианина, выходящего за пределы разумного обоснования и вступающего в мистичекий опыт переживания Троицы. В этом случае, говорит Гийом, Отец и Сын раскрываются через Святого Духа, так что христианин не только соединяется с Богом, но приобщается и входит в саму жизнь Троицы. Это — видение-предвкушение райского блаженства, любящее знание или "любовь-разум" (amor-intellectus). "Это не означает, что тайна больше не существует, что антитеза теперь снята разумом и можно понять совместимость троичности и единственности. Это означает, что ум превозмог область концептуального знания и вышел туда, где вопрос о том, может ли разум все-таки объяснить эту тайну, уже не возникает".[254]

Принадлежащая Гийому концепция мистического опыта переживания Троицы включает переход от человека как образа Божия к человеку как подобию (similitudo) Божию. По самой своей природе человек, даже "животный" человек на этапе начинающего, несет в себе неуничтожимый отпечаток Троицы. Этот врожденный образ дает человеку способность вместить высшие типы образа, стяжаемые им в добродетелях и ниспосылаемые через вселение Троицы.[255] Однако, если человеку суждено обрести мистический опыт совершенного христианина, то он должен как-то преобразиться в божественное подобие (similitudo), а не оставаться только образом. И как глаз не может видеть, если не преобразится как-то в то, на что смотрит, так и мы не можем познать Бога мистически, если каким-то образом не станем Его подобием. Когда же это происходит? "Мы уподобляемся Ему, когда образ Троицы в душе достигает совершенства и возвращается в совершенное подобие, в similitudo, в самый совершенный союз души и Бога, сохраняющий различие между творением и Творцом".[256] Это осуществляется Святым Духом, Который и является нетварным единством Отца и Сына. Следовательно, делает вывод Гийом: "Через Святого Духа человек Божий становится — каким-то непонятным, невероятным способом — не Самим Богом, но тем, чем Бог является по природе, человек становится по благодати".[257] Воистину Сам Святой Дух и есть любовь, которой мы любим Бога (ipse enim est amor noster).[258]

СВ. ЭЛРЕД РИВОСКИЙ

Страдавший всю жизнь плохим здоровьем, Элред вступил в цистерцианский монастырь в Риво в двадцатичетырехлетнем возрасте. Прослужив там двадцать лет аббатом, в 1167 г. он скончался. Большую часть этого времени он управлял монастырем из лазарета и обрел большое признание в качестве духовного наставника. Будучи последовательным монахом в своем духовном учении и трудах, Элред стремился показать другим монахам, как достичь единения с Богом через отречение от себя и от греха, а также через братскую любовь в общине, через восстановление образа Божиего, утраченного вследствие греха.

Лучшие его работы представлены проповедями и трактатами, среди которых выделяются Зеркало любви; Иисус в двенадцатилетнем возрасте и Духовная дружба.[LIV] [259] Элред высоко ценил отшельничество и даже написал для своей сестры трактат о воспитании затворника, но сердцем был расположен к общежитию.

Согласно Элреду, все существо человека устремлено к Богу, так как Бог вселил это желание в человеческое сердце. Более того, человек стремится уподобиться Богу, даже когда скитается "там, где нет места подобию" вследствие совершенных им грехов. Только через Христа может человек осознать свое сокровенное желание, а, следовательно, должен любить Христа как самого дорогого друга. Воистину, "Сам Бог и есть дружба", и "вступающий в дружбу проникает в Бога и Бог в него". В таком случае человеческая дружба, будучи духовной, может стать средством обретения дружбы с Богом. Человек, причастный к такой духовной дружбе, становится благодаря ей другом Божиим. Дружба с Богом, таким образом, входит в совершенство, ибо "любить Бога — это соединить нашу волю с Богом в такой полноте, чтобы человеческая воля соглашалась на все исходящее от воли Божественной".[260]

Монастырь для Элреда — не только "школа служения Господу", как утверждал св. Бенедикт (Prologue, 45), но и "школа любви". Под руководством аббата, наместника Христова, благодаря своей братской дружбе, монахи приходят к дружбе с Богом. Однако это еще не означает, что монашеская жизнь является источником непрерывной радости. Отказ от человеческой воли и соединение с волей Божественной включают страдание, а повседневная жизнь в общине часто несет испытания и оказывается крестным бременем. Некоторые монахи, вслед за Бернардом, могут даже вопрошать себя, зачем они пришли в монастырь или в чем ценность их уединенной жизни? На это Элред отвечал указанием на важность подражания Христу и Его апостолам, страдавшим от преследований и принявшим смерть.

Дело каждого любовью, а аббата — и советами, не дать ближнему сбиться с дороги и уберечь от любого промедления в пути. Хотя самому св. Элреду такая умиротворенная самонадеянность в монашеской жизни не была свойственна, он выдвигает этот принцип на первый план с присущими ему в полнои мере обаянием, благожелательностью, а иногда и с юмором. Если его наставник св. Бернард — учитель Церкви, то св. Элред — только учитель монашества; хотя учение его всеобъемлюще по своему значению, поскольку монашество — составная часть Церкви, да и сам св. Элред делает особый акцент на единстве духа. Однако мысли его устремлены все-таки прежде всего к монахам. Богослов всегда оказывается милым отцом аббатом.[261]

МОНАХИНИ И НЕСВЯЩЕНСТВУЮЩИЕ БРАТЬЯ

На протяжении истории Церкви монашество наряду с мужчинами принимали и женщины — как в форме отшельничества, так и в форме киновитства. Однако до недавнего времени значение женщины в истории становления монашества недооценивалось.[262] Между тем, с самого зарождения монашества на Востоке в пустыне поселялись женщины-отшельницы, и одна легенда утверждает, что св. Мария Магдалина окончила свои дни отшельницей. Нам достоверно известно, что св. Пахомий основал монастырь для женщин; что св. Василий написал для них свод правил и что женщины, поддерживающие св. Иеронима и Руфина, горячо отстаивали монашескую жизнь. Говоря о Западе, мы упомянем только св. Схоластику и монастыри для женщин неподалеку от Монте Кассино, благочестивых женщин своеобразного ирландского монашества и женщин, сотрудничавших с миссионерами, такими как св. Бонифаций в Германии. Законы и обычаи на Западе строго ограничивали возможность женщин приобщиться к монашеской жизни, и сами женщины различались по сословному уровню, по образованию и по благосостоянию. Эти обстоятельства приводили к тому, что некоторые монастыри предназначались исключительно для женщин из аристократии, если кто-то из королевской династии или из знатных семейств жертвовал на содержание монастыря и когда более бедным сословиям такие вклады были не по средствам. В некоторых случаях молодая особа высшего сословия, поступавшая в монастырь "полноправной" монахиней, приводила одну из своих служанок в качестве "неполноправной" сестры, чтобы она служила ей келейницей. Со временем появились монастыри только для аристократии и монастыри для среднего и низшего сословий, и даже небольшое число монастырей специально для обратившихся в католичество.

Если монашествующих мужчин определяли термином монах (monachus), то форма женского рода monacha, обычно не употреблялось для обозначения монашествующих женщин. Этот термин использовали св. Августин, св. Григорий Великий и св. Григорий Турский; в итальянском он сохранился как monaca, но более общеупотребительным латинским словом было слово monialis от sanctimonalis, обозначавшего человека, посвященного Богу. Самым общеупотребительным словом в английском языке был термин "nun", восходящий, видимо, к египетскому языку и обозначающий монашествующую женщину. Однако, строго говоря, этот термин применим только к монахиням закрытых монастырей, принявшим торжественные монашеские обеты, тогда как слово сестра — "sister" (soror) — применимо к монашествующей женщине, ведущей деятельную жизнь. Интересно отметить, что итальянское слово "nonna" означает бабушка.[263]

В начале двенадцатого века Роберт д'Арбриссель организовал женские монастыри в соответствии с Правилом св. Бенедикта. Он также создал мужские общины, состоявшие из священников и мирян или несвященствующих братьев. Они жили в расположенных по соседству домах и были обязаны заботиться о духовных и материальных нуждах монахинь. Это начинание несло в себе определенные опасные элементы и в некоторых кругах подвергалось строгой критике, но Святой Престол взял монастырь в Фонтевро под свою защиту. Между тем, подобный монастырь с Правилом св. Бенедикта и под опекой цистерцианцев был основан стараниями св. Джилберта в Англии. Леклерк говорит даже о монашеском "феминистском движении" этого периода.[264]

Духовное воспитание женщин в двенадцатом веке строилось в соотвтствии со Speculum virginum, составленным анонимным автором, возможно, из Рейнской области, где расцвет женского монашества достиг апогея. В тексте приводятся примеры святых женщин древности, среди которых были и жены, и вдовы, и девы; однако высшая степень совершенства связывается с девством. Тем не менее в предлагаемых примерах личная святость жены или вдовы может превышать святость монахини. Особый акцент в трактате делается также на том, что вступление на монашеский путь должно быть результатом свободного выбора человека, хотя на практике этот принцип соблюдался не всегда.[265]

Две наиболее выдающиеся монахини этого периода — св. Хильдегарда и св. Елизавета Шенауская. Обе были немками обе принадлежали бенедиктинской традиции, и обе высоко почитались как личности. Хильдегарда родилась в 1098 г., в восемнадцать лет стала монахиней-бенедиктинкой, а в 1136 г. стала аббатиссой. Ее мучил постоянный недуг; она утверждала, что с трехлетнего возраста имела видения; в сорок лет внутренний голос повелел ей записать видения. Когда в 1141 г. она обратилась по этому поводу за советом к св. Бернарду, он мудро направил ее на путь возрастания добродетелей и посоветовал не слишком обращать внимание на видения и откровения. Хильдегарда умерла в 1179 г., а ее откровения были признаны достоверными тремя Папами и Собором в Треве.

Написанные ею работы представляют собой странное смешение духовных откровений, научных описаний в соответствии с уровнем знания того времени и пророческих интуиции. После нее осталось собрание из 300 писем и главная работа Scivias Domini (Scire Vнas Domini). Сохранявшая смирение несмотря на многочисленные обращения за советом и частые путешествия по Германии, Хильдегарда проповедовала строгий аскетизм, определивший процветание монастыря, находившегося под ее руководством. Она с удивительной точностью описывала свой мистический опыт и учила тому, что мистическое созерцание доступно всем, победившим свои пороки и позволившим Святому Духу воспылать внутри них самих. Хорошо предрасполагает к созерцательной молитве духовное чтение с последующим размышлением на тему прочитанного; однако же гораздо лучшее средство — молитвы по бревиарию.[266]

Св. Елизавета Шенауская, родившаяся около 1129 г., также имела видения, но, в отличие от Хильдегарды, все ее видения были экстатическими и сопровождались необычными явлениями и сильным страданием. По велению своего исповедника она записала свой опыт, а также оставила после себя письма, молитвы и книгу Пути Божии.[LV] Круг читателей ее работ был широк, поскольку она давала духовные советы людям, независимо от их сословной принадлежности. Некоторые критики выдвигают предположения, что книга Пути Божии в значительной степени основана на Scivias св. Хильдегарды, ее близкой подруги, с которой св. Елизавета поддерживала переписку. Две другие работы, приписываемые св. Елизавете, — это работа о видениях в трех книгах (хотя некоторые ученые признают подлинное авторство св. Елизаветы только в отношении первой книги) и трактат о мученичестве св. Урсулы и ее сподвижниц, признанный всеми ненадежным источником и породивший множество недостоверных легенд.[267] Ни Хильдегарда, ни Елизавета официально не канонизированы.

Что касается появления в монастырях несвященствующих братьев или conversi, то нам следует отметить, что уже в четвертом веке Папа Сириций писал епископу Таррагоны: "Мы желаем, чтобы на монахов, похвально отличающихся серьезностью поведения, святостью жизни и подтверждением веры на практике, возлагались обязанности духовенства".[268] В 1311 г. Папа Климент V постановил: "Для увеличения числа богослужений Мы предписываем монахам, рекомендованным аббатами, обязательную подготовку к посвящению в соответствующий сан незамедлительно по завершении установленных законом формальностей".[269] Наконец Папа Климент VIII издал декрет: "В соответствии с декретом Священного Тридентского Собора, всякий принимаемый в монашеский орден… должен обладать такой образованностью или подавать бесспорную надежду к обретению таких познаний, которые позволили бы ему принять хотя бы низший сан, а со временем и сан высший".[270]

Вышеуказанные положения отражают постепенные изменения в монашеской жизни, приведшие не только к рукоположению монахов в священство и, следовательно, к введению монашеских институтов в церковную иерархию как клиро-монашеских, но и к появлению нового типа монахов — несвященствующих. Этому способствовали самые разные причины: к концу девятого века бенедиктинские монахи стали в сущности заниматься только lectio divina и богослужениями, фактически отойдя от физического труда; интеллектуальный уровень и святость этих монахов делали их в высшей степени достойными рукоположения в священство, тогда как епархиальное духовенство с девятого по двенадцатый век часто оказывалось невежественным и безнравственным; к одиннадцатому веку монастыри испытывали крайнюю потребность в работниках для управления внешним хозяйством, для полевых работ и для выполнения работ по монастырю. Многие монастыри использовали в качестве рабочей силы и прислуги мирян, но очень часто это вызывало разного рода неудобства. Решение было найдено в учреждении особого разряда монахов, отличавшихся от монахов полноправных.

На основании различных документов монастырей бенедиктинского уклада и на основании постановлений нескольких Пап периода двенадцатого-шестнадцатого веков мы вполне вправе охарактеризовать несвященствующих братьев или conversi как обычных монахов, составлявших неотъемлемую часть монашеской общины, но занятых физическим трудом и внешними делами монастыря ради того, чтобы священствующие монахи могли всецело посвятить себя своим непосредственным обязанностям. Когда уклад жизни братьев-конверзов обрел большую определенность, они стали приносить, хотя и не все, обеты, получали особое одеяние, имели свое молитвенное правило по бревиарию, участвовали в некоторых монастырских службах, таких как общемонастырская месса, вечернее богослужение, обличительный и покаянный капитул, торжественные акты; они имели ежегодный отпуск, получали еженедельное духовное наставление от своего непосредственного наставника или руководителя и внутри монастырской общины образовывали некую своеобразную общину. Позднее, когда Церковь одобрила новые формы монашеской жизни, несвященствующие братья обычно признавались особой, но неотъемлемой частью монашества.[271]

Обобщим вышесказанное: бенедиктинская духовная традиция двенадцатого века все еще сохранила существенные элементы, характерные для монашеской духовности в целом, но внесла определенные изменения в устав. Эта духовная традиция имела прежде всего библейские истоки и взращивалась на lectio divina и богослужебной молитве. Жизнь монаха-бенедиктинца протекала в молитве и покаянии, вдали от мира, устремляясь к соединению с Богом. По словам Леклерка, эту жизнь можно назвать "жизнью пророческой", поскольку состояла она в ожидании грядущего Христа, в молитве и покаянии; "жизнью апостольской", ибо это была жизнь общины в любви, по примеру учеников в Сионской Горнице и по примеру первохристиан; "жизнью мученической", ибо она предполагала уход из мира и постоянную борьбу со всем, что препятствовало любви; "ангельской жизнью", ибо она стремилась к полной отрешенности в молитве, в аскетизме и в целомудрии; и, наконец, "евангельской жизнью", ибо смысл ее заключался в подражании Христу, в следовании путем Евангелия.[272]

Однако же в бенедиктинской духовности двенадцатого века появились и явно новые традиции, обусловленные цистерцианством. Во-первых, выдвигалось постоянное требование о включении в монашескую жизнь физического труда, что, как мы видели, было не столько нововведением, сколько возвратом к первоначальному учению св. Бенедикта. Во-вторых, не меньший акцент делался на стремлении к созерцательности как цели монашеской жизни, что выразилось в четкой сбалансированности у цистерцианцев lectio divina, молитвы и аскетических упражнений, направленных на достижение созерцания и соединение с Богом. Именно во второй области цистерцианцы внесли наибольший вклад в духовную традицию, особенно в лице св. Бернарда и Гийома де Сен-Тьерри, приблизивших нас еще на шаг к систематическому богословию христианского совершенствования и к разработке психологии мистического состояния.

Глава 6 Духовность средних веков

Двенадцатый век был периодом политических и церковных неурядиц, интеллектуального пробуждения и деятельного приспособления к новым временам. Городские купцы и ремесленники выражали недовольство древней феодальной системой, требуя большей свободы и автономии как для личности вообще, так и для члена гильдии в частности. Романские языки медленно, но неуклонно заменяли латинский, что все более замыкало в культурном плане население каждой отдельной местности и в какой-то мере отчуждало его от богослужений на латыни. Преподаватели кафедральных школ и монастырей, раньше поглощенные изучением только патриотических источников и Предания, отрывались от этого процесса приобщаясь к новым научным методам, подготавливая этим путь к созданию университетов. Наконец, миряне, как по отдельности, так и группами, начали занимать все более видное место в жизни Церкви, даже в тех областях, где прерогатива до сих пор принадлежала монашеству и духовенству.

СРЕДНЕВЕКОВОЕ БЛАГОЧЕСТИЕ

В предисловии к Правилу Граммона (Grandmont был основан св. Стефаном Мюреским /+1124/) утверждалось, что есть одно правило веры и спасения — Евангелие. Все же остальные правила, будь то Правило св. Бенедикта или св. Августина, являются только всего лишь парафразами евангельского учения.[273] Однако чтение и знание Нового Завета не были исключительно монашеской прерогативой; острый интерес к Писанию наблюдался в двенадцатом веке и у мирян.

В частности, группа мирян из Меца перевела на родной язык четыре Евангелия, Послания св. Павла и Псалмы. Кроме того, собираясь вместе, они обсуждали и толковали различные места Писания, не допуская, однако, на свои собрания ни священников, ни мирян, не согласных с их экзегетикой Библии. В результате в 1199 г. Папа Иннокентий III издал послание, в котором, с похвалой отзывался об их почитании Св. Писания, но осудил их таинственность, закрытые собрания и анти-клерикальную настроенность. Впоследствии Синоды в Тулузе (1229) и в Таррагоне (1234) запретили мирянам иметь и читать переводы Библии на национальных языках.[274]

Интерес к чтению и обсуждению Евангелия, а также призыв к Крестовым походам для освобождения Святой Земли, естественно, в значительной мере способствовали формированию еще одной важной особенности средневекового благочестия: почитания святого человечества Христа. Некоторые историки утверждают, что этот культ был введен св. Бернардом и распространен св. Франциском Ассизским, однако на самом деле этот вид почитания существовал в Церкви уже с ранних времен.[275] Получил же широкое распространение он действительно в двенадцатом веке, а под влиянием охватившего весь мир интереса к Крестовым походам и Святой Земле верующие все более стали сосредоточивать этот культ на различных событиях или "тайнах" жизни Христа и на орудиях Его страдания и смерти.

Внимание верующих было особенно направлено на глубину Христовых страданий и действительно было поглощено этим аспектом. В последующие века мистики, такие как св. Бригитта, описывали страдания Христа в мельчайших подробностях. В произведениях искусства, отражающих или олицетворяющих этот культ верующих, распятия стали изображаться более реалистично и с акцентом на предсмертных муках Христа. Например, вместо изображения ног Христа, по отдельности пригвожденных к кресту, их стали изображать пронзенными одним гвоздем, что помогало художнику или скульптору максимально экспрессивно выразить страдания распятого Христа.[276]

Трактат второй половины двенадцатого века о таинстве исповедания содержит пассаж, в котором автор, Петр Блуаский, противопоставляет истинное почитание чистой эмоции:

Нет никакой заслуги в чувстве почитания, не вытекающем из чувства любви ко Христу. Многие герои трагедий, поэм и песен, мудрые, прославленные и сильные, вызывают нашу любовь… Актеры изображают муки, причиняемые испытаниями, страдания, вызванные несправедливостью… и зрители доходят до слез. Вас трогают эти выдумки. Когда же вы слышите благочестиво говорящего Христа и тоже испытываете волнение, есть ли это воистину любовь к Богу? Вы сострадаете Богу, но и — Artus![LVI] В любом случае, ваши слезы напрасны, если вы не любите Бога и если слезы благочестия и покаяния берут начало не в источниках нашего Спасителя, то есть не наполнены верой, надеждой и любовью.[277]

Объектом большого почитания, как и культ святого человечества Иисуса, в этом веке стало также имя Иисуса — культ, несомненно в значительной степени распространившийся благодаря св. Бернарду. В это же время английский цистерцианец создал лирический гимн: Dulcis Jesu memoria.[278] В то же время увеличилось число праздников, посвященных Христовым "тайнам"; храмы и часовни все чаще посвящались какому-нибудь событию жизни Христа; художники создавали много иллюстрирующих "тайны" Христовы произведений в живописи, в скульптуре и в театральных постановках.

Следствием почитания Христа и веры в то, что единственным руководством христианской жизни является Евангелие, стало также подражание Христу, особенно же — подражание Его бедности. Многие проповедники и писатели настойчиво повторяли, что сам факт крещения обязывает христианина, даже если он не собирается стать монахом или клириком, отказаться от мира и от его роскоши.[279] Такое понимание привело к тому, что в глазах мирян наихудшим, наиболее вопиющим грехом духовенства и монашества была алчность, часто сопровождавшаяся блудом.[280] В то же время многие миряне старались жить, буквально следуя повелению Христа, призывавшего отказаться от всего имущества и последовать за Ним; они скорбели, зная, что многие епископы, священники и монахи поработились маммоне и живут одним интересом — интересом накопления колоссальных богатств. К сожалению, некоторые из тех самых людей, которые пытались жить, соблюдая евангельскую бедность при столкновении с алчностью и роскошью духовных лиц часто перебарщивали в своей ревностности и кончали ересью.

Похоже, нет оснований отрицать тот факт, что там, где в Церкви сохранялась обычная структура общин — епархии, приходы, монастыри, капитулы, братства, ортодоксальности ничто серьезно не угрожало. С другой стороны, везде, где верующие пытались от этой структуры отойти, им угрожала опасность утраты духовного равновесия и, в конечном счете, ортодоксальности. Люди часто увлекались "собственным истолкованием" Евангелия. Этим-то и объясняется сложная ситуация, сложившаяся в западном христианстве, обличаемом миром бедности и самим Евангелием с его идеалом абсолютной нищеты. С одной стороны, существовали мощные монашеские организации, в совершенстве сохранявшие ортодоксальность, на которые всегда были готовы напасть с обвинениями в измене Евангелию не входящие в них верующих. С другой стороны, существовала масса маленьких групп, по разным причинам желавших жить по Евангелию, соблюдая его во всей полноте, но они легко утопали в ереси. Отличаясь не вполне здоровым духом, они часто оказывались на виду, о чем свидетельствуют упоминания о них в документах того времени.[281]

Тесно связано с подражанием Христу и возрастающее почитание Святых Даров. До восьмого века христиане твердо верили, что месса — продолжение Тайной Вечери и что Христос истинно присутствует на престоле. Однако позднее, желая активизировать ревностность верующих, такие богословы, как Пасхазий Радберт, Эриугена, Ратрамний Корбийский и Флор Лионский, развернули дискуссию о Евхаристии. Богословствование на эту тему вылилось, в конце концов, в спор, главный предмет которого сотавило выдвинутое Беренгуером Турским учение, отрицавшее реальное присутствие Христа в Святых Дарах. Термин "пресуществление" был, похоже, введен в богословие Евхаристии именно в это время, возможно, епископом Хильдебертом Турским (+1133). Официально конец длительной полемике положил Четвертый Латеранский Собор, разработавший особые положения о мессе и причастии.

В этот период в чин Евхаристии было введено несколько изменений. Одно из самых знаменательных состояло в возношении Хостии после молитвы освящения.[282] Чашу стали поднимать позднее, оставляя ее накрытой покровцом. Очень быстро, однако, в подлинное почитание реального присутствия Христа были привнесены элементы почти идолопоклоннические. Месса по канону все еще совершалась в молчании, размышлении и в атмосфере таинственности, дабы вызвать максимально возможное благоговение. Несмотря на высокое благочестие народа, причащались верующие нечасто. Следствием этого стало постановление Четвертого Латеранского Собора об обязательном причащении хотя бы раз в год в пасхальное время.[283] Одна из причин такого редкого принятия Святых Тайн состояла в чрезвычайно благоговейном отношении людей к таинству Евхаристии; исповедь перед причащением считалась обязательной, даже если в ней не было особой потребности. Исповедь "по благочестию" становилась, таким образом, все более привычной.

В обычную практику вошло хранение Святых Даров в дарохранительнице, а в 1246 г. впервые в одной из епархий отмечался праздник в честь Тела Христова. Позднее этот праздник распространился по другим епархиям, и, в конце концов, Папа Урбан IV объявил его всеобщим праздником, хотя и колебался с его установлением до тех пор, пока духовенство и верующие Орвьето не доставили ему, совершив торжественное шествие, антиминс, обагренный Драгоценной Кровью, истекшей из освященной Хостии, что произошло 19 июля 1264 г.

Одновременно с почитанием Христа и благоговейным отношением к Святым Дарам верующие той эпохи питали сыновнюю любовь к Марии, а также почитали святых и ангелов. Культ Марии был особенно широко распространен в монастырях (цистерцианцы назывались братьями Пресвятой Марии). В эпоху феодализма считались естественными такие обращения к Деве Марии, как Царица наша, Госпожа, Мадонна. В двенадцатом веке широко известными были молитвы и гимны: Salve Regina; Ave, Maris Stella; Alma Redemptoris и, конечно, Ave Maria. Однако молитва Ave Maria состояла в то время только из ангельского приветствия; имя "Иисус" было добавлено в пятнадцатом веке. Существовала практика повторения Ave Maria пятьдесят и даже 150 раз; однако розарий в известной нам сегодня форме распространился уже позднее. Молитва Angelus читалась только при вечернем колокольном звоне.

Что касается святых, то каждая гильдия отдавала себя под покровительство выбранного ею святого и при крещении ребенку нарекали имя этого святого. В русле этого культа осуществлялось хранение и почитание мощей святых, а также сооружение особых усыпальниц для их погребения. Иаков Воррагинский написал знаменитую книгу Золотая легенда, собрав в ней жития святых. Аналогичные работы принадлежат перу Иакова Витрийского, Цезаря, Фомы Кантемпреского. Следует, однако, отметить, что почитание святых сначала утвердилось в народе. Многие древние святые не были никогда канонизированы Святым Престолом. Чтобы утстранить нарушения, Папа Александр II закрепил прерогативу канонизирования за Святым Престолом, на чем настаивал в 1234 г. Папа Григорий IX. Четвертый Латеранский Собор утвердил обязательность засвидетельствования Святым Престолом подлинности всех реликвий.[284]

ВОЕННО-МОНАШЕСКИЕ ОРДЕНА

Св. Бернард не только выступал от имени Папы Евгения III за проведение в 1145 г. второго Крестового похода, но был, кроме того, непосредственно причастен к появлению в Церкви нового монашеского института — института монахов-воинов. Христианству феодальной эпохи всегда была присуща концепция воинствующих членов Царствия Божия — Церкви — во главе с Христом Царем. Но св. Бернард активно выдвигает "новый тип воинства", появившийся в Святой Земле и имевший целью изгнание из святых мест мусульман.[285]

Первый военно-монашеский орден, орден рыцарей-тамплиеров, был основан около 1118 г. вблизи руин Иерусалимского Храма и в определенной степени был связан с канониками Гроба Господня. В задачу ордена входила защита христиан Иерусалима, предполагавшая даже применение оружия. Тамплиеры соблюдали обеты бедности, целомудрия и послушания, что позволило причислить их орден к монашеским. В основу их устава было положено правило уставных каноников, Правило св. Бенедикта и цистерцианские уставы, а, следовательно, тамплиеры участвовали в службах по бревиарию, были обязаны соблюдать пост и воздержание, их одежда должна была отличаться простотой, отвечая военному образу жизни.

Одновременно в Иерусалиме был основан орден госпитальеров[LVII] (Мальтийских рыцарей), которые подобно тамплиерам, были некоторым образом связаны с уставными канониками, хотя их задачу составляло попечительство о госпитале св. Иоанна Крестителя. Они соблюдали Правило св. Августина, а в члены ордена принимались и клирики, и миряне. Они следовали евангельским советам бедности, целомудрия и послушания, придерживались общежительства.

Очень скоро эти организации распространились по всей Европе, причем особенно активно они помогали в изгнании из Испании мавров. В Испании была создана еще одна организация, называвшаяся Рыцари Сантьяго де Компостела, хотя ее члены не являлись монахами и, следовательно, не должны были соблюдать трех евангельских советов. Их единственной целью была защита Церкви и изгнание мавров с Иберийского полуострова. Другими организациями, связанными с цистерцианскими монастырями в Испании, были ордена Калатравы, Алькантары и Ависа (Avis).

Возникает проблема примирения христиан — людей, давших обет следовать евангельским советам, — с посвящением воинской службе и вытекающей отюда необходимостью убивать врага. Однако даже св. Бернард утверждал, что христианам, сражающимся за Господа нечего бояться греха — убивают ли они врагов, или гибнут сами. Тем не менее, крестоносцы никогда не считались мучениками, ибо они были, по словам св. Петра Эремита, "монахами по добродетелям, но воинами по делам".[286]

СВ. НОРБЕРТ И ПРЕМОНТРЕ

Несмотря на то, что до двенадцатого века уставные[LVIII] каноники не оказывали значительного влияния на жизнь Церкви, жизнь каноников своими истоками восходит к св. Августину. Так, в послании, адресованном баварской общине каноников, Папа Урбан II писал:

Мы благодарим Бога за ваше решение возродить у себя достойный восхищения образ жизни святых Отцов Церкви… У истоков этой жизни стоял Папа Урбан Мученик, ее уклад создавался Августином, определившим основные правила, а также Иеронимом, участвовавшим в ее формировании своими письмами, и Григорием, предписавшим Августину, епископу англичан, ввести этот уклад.[287]

Хотя, как указывает Викэр, возникновение каноников представляет собой "белое пятно в истории",[288] Папа Урбан II, безусловно, считал, что образ жизни каноников подлинно укоренен в первохристианстве, как и монашество. Епископ Евсевий Верчелльский (+307) и св. Августин (+430) ввели общежительство в среде духовенства; в 535 г. Собор в Клермоне определил каноников как священников и дьяконов, приписанных к храму; Хродеганг, епископ Меца, составил для этого духовенства правило (ок. 755), основанное на Правиле св. Бенедикта; а Синод в Э-ла-Шапель (816–817) утвердил новое Regula Canonicorum, в которое входили требования общежития и послушания настоятелю, но при этом разрешалось иметь собственное имущество. Тем не менее, уставные каноники, в том виде, в каком они известны нам сегодня, обрели существование только во второй половине одиннадцатого века. Именно в это время в основу их жизни было положено Правило св. Августина, а сами они признаны монашествующими, однако отличающимися от обычных монахов. Епархиальные священствующие каноники продолжали, как и раньше, существовать, однако они не имели общежительства и сохранили только богослужения с пением молитв по бревиарию в своем соборе.

В 1059 г. Синод в Риме обязал к общежительству всех клириков, рукоположенных для конкретного храма или собора, поэтому в одиннадцатом веке многие кафедральные и коллегиальные капитулы приняли Правило св. Августина. Пошедшие на это каноники стали называться canonici regulares, изменив свое старое название canonici saeculares (епархиальные священствующие каноники), поскольку приносили монашеские обеты бедности, целомудрия и послушания. Некоторые каноникаты сохранили автономию, другие с течением времени объединились в конгрегации.[289] Vita canonica изначально предоставляла епархиальным священникам, рукоположенным в сан, возможность вести общинный образ жизни, соблюдая правило бедности. Первый вопрос, приходящий в этой связи на ум можно сформулировать так: чем объясняется необходимость поощрять епархиальное священство к принятию такого образа жизни? По мнению св. Августина, причина заключалась в стремлении к обретению совершенной любви, что и вытекает из первых положений его Правила: "Вы сошлись в монастырь, чтобы единообразно жить всем и иметь единую душу и единое сердце в Господе". Если между десятым и одиннадцатым веками vita canonica представляла собой возможный, но не обязательный образ жизни, то впоследствии епархиальное священство не имело выбора — vita canonica была введена в ходе реформы для того, чтобы удержать клир от алчности и блуда.[290] Синод в Риме (1059) провозгласил vita canonica, общежительство в бедности, средством возврата к апостольской жизни первохристиан.[291] Так св. Петр Дамиани утверждал: "Абсолютно ясно и очевидно, что правило каноников постороено по образцу жизни апостолов и что любой каноникат, сторого соблюдающий уставную дисциплину, подражает Церкви такой, какой она была в начальный период становления — период грудного младенчества".[292]

Вполне понятно, что акцент на "монашеских" аспектах канонической жизни привел к появлению уставных каноников — новой форме монашества, для которой забота о душах пасомых (обычно не входившая в деятельность монахов) становится одной из задач монашеской жизни общин несозерцательного направления. Главное отличие уставных каноников от обычных монахов состоит в том, что первые посвящают себя апостольской миссии.[293] Ансельм Гавельбергский (+1158) в своем Апологетическом послании[LIX] показал, что в жизни каноников возможно совершенное сочетание деятельной и созерцательной форм жизни — позднее названное "смешанной жизнью". Викэр указывает несколько последствий этого процесса, имевших особое значение для мистического христианского богословия:

Апостольский идеал, таким образом, явно призывал к пастырскому служению. И снова потребности времени указывают новую ориентацию. Григорианство, являвшееся попыткой реформировать Церковь через реформу духовенства, положило также начало реформированию, которое должно было охватить весь христианский мир… Отказавшись от установления прямой зависимости между совершенством и уходом из мира, оно, напротив, стремилось утвердить это христианское совершенство, особенно для духовенства, в миру, дабы завоевать и христианизировать его… Григорианство абсолютно открыто призывало всех христиан, каждого на его месте, к святости жизни…

Это отличавшееся смелостью и самобытностью направление оказало на христианство влияние… тем, что ясно показало, что святость присуща не только узкому кругу элиты, оградившейся от мира и посвятившей свою жизнь самосовершенствованию, но что святость присуща всем, кто, независимо от рода занятий, носит имя христианина и живет в обществе, не роняя достоинства этого звания. Этот процесс… отразился и на идеале vita apostolica тем, что соответствие этому идеалу благодаря требованию нестяжания теперь предусматривало не только развитие в духовенстве добродетели и искоренение в его среде мирских амбиции, но и одновременную подготовку духовенства к пастырскому служению в христианском мире, подобную той подготовке, которую раньше проходили апостолы, чтобы приступить к миссии евангелизации.[294]

Было бы, однако, неправильно заключить, что преобразование уставных каноников в монашеский институт, привело к тому, что посвящение служению и пастырской заботе о пасомых душах повсеместно вытеснило монашеские элементы, присущие vita canonica. Скорее, по утверждению Рэмбо Льежского,[295] сосуществовали два типа уставных каноников: каноники, находившиеся в контакте с народом, и каноники, больше державшиеся вдали от мира. Мы здесь вполне можем ограничиться рассмотрением последствий этой дивергенции на примере двух наиболее известных орденов каноников — премонстрантов и викторинцев.[296]

Св. Норберт, первоначально canonicus saecularis Кельнской епархии, в 1115 г. удалился из мира в уединение, чтобы посвятить жизнь молитве и аскезе. Вскоре после этого он стал отшельником-проповедником и странствовал, обличая нравственную распущенность духовенства и мирян. По предложению епископа Ланского Норберт, собрав группу священников и мирян, обосновался в Пермонтре и посвятил жизнь молитве, аскезе и физическому труду. Проповедничество не запрещалось, но оно не сотавляло главную цель канониката. После избрания в 1126 г. епископом Магдебургским Норберт поставил перед своими учениками задачу реформирования епархии и миссионерской деятельности в северной части Германии. В 1134 г. Норберт умер, но еще до его смерти общины премонстрантов во Франции и в Англии все больше склонялись к созерцательному направлению, никогда, однако, не забывая об идеале св. Норберта — соединять жизнь в закрытом монастыре с пастырским служением клириков.[297]

К 1134 г. ради практических целей апостольство было исключено из уставов премонстантов, провозгласивших своей целью обретение священнической святости через монастырский аскетизм.[298] Наиболее выдающейся фигурой, соединившей в жизни премонстранта элементы монашества и созерцательности, возможно, был Адам Драйбургский, перешедший в 1189 г. к картузианцам.[299]

Своими попытками создать монашеский орден, в котором бы сочеталось соблюдение монастырского устава с пастырским служением священника, св. Норберт оказался провозвестником нищенствующих орденов тринадцатого века. Это особенно справедливо, когда речь идет о норбертовой ориентации на апостольство и строгое соблюдение бедности, граничащей с нищетой. Однако если говорить о монашеских упражнениях и об образе жизни в аббатствах, то норбертинцы в большей мере, чем нищенствующие монахи сохранили признаки монастырской жизни: требование уединения в рамках общежительства, ежедневная служба по бревиарию, посвященная Пресвятой Деве (помимо обычных молитв по бревиарию), чередование богослужебной молитвы с lectio divina и с личной мысленно творимой молитвой, а также занятия физическим и интеллектуальным трудом. Правило св. Августина соблюдалось с максимальной точностью, но Статут Премонтре,[LX] в значительной степени напоминавший Статут цистерцианцев, скорее, придавал жизни премонстрантов оттеннок бенедиктинского монашества, чем августиновской vita canonica.[300] Однако, в конце концов, решение премонстрантов склонилось в пользу апостольской деятельности и пастырского служения.

Что касается [жизни в закрытом монастыре], то жизнь премонстрантов мало чем отличалась от жизни монахов; тот же акцент на любви между членами общежития, та же аскеза, та же любовь к жизни небесной, предвосхищением которой является жизнь в закрытом монастыре; понимание молитвы как чередования литургии, lectio divina, размышления и чистой молитвы; тот же отстаиваемый взгляд об избыточной рассудочности знания, которому следует предпочитать понимание, идущее от любви, "вкушение", "опыт", и, наконец, тот же культ Богоматери и то же привнесение нового чувственного восприятия в созерцание тайн нашего спасения. Своеобразие ордена заключается, таким образом, в основном в соблюдении равновесия между монастырской духовной жизнью и cura animarum: поначалу особое значение последней придавалось не повсеместно, однако в идеале премонстрантов она всегда занимала существенное место, а постепенно и все более отчетливо определялась. В приверженности пастырскому служению, а также в выдвижении на первый план идеала бедности премонстранты оказались предвестниками нищенствующих орденов тринадцатого века. Пример премонстрантов показал, что кризис монашества принес свои плоды, содействовав появлению в Церкви новых и разнообразных форм жизненного уклада; но речь шла не только о различных путях достижения евангельского идеала; различия были признаны и утверждены на доктриальных основаниях — двойной по тем временам успех.[301]

КАНОНИКИ СВ. ВИКТОРА/p>

Каноники св. Виктора пошли по иному, чем премонстранты, пути. Оставаясь в русле монашеской традиции и следуя Правилу св. Августина, викторинцы, однако, сосредоточили свои усилия главным образом на занятиях интеллектуальных, чем способствовали развитию схоластики. Началось же все с Гильома[LXI] из Шампо (+1122), преподавателя школы при соборе Парижской Богоматери. В 1108 г. утомленный борьбою со своим учеником Абеляром, он вместе с группой учащихся покинул Париж в поисках уединения. В 1113 г. они приняли Правило св. Августина, и вскоре монастырь св. Виктора стал известным богословским центром. Невероятно разросшись, он превратился в крупную конгрегацию уставных каноников. Гильом был избран епископом Шалона-на-Марне, а 1121 г., уже в сане епископа, он рукоположил в аббаты св. Бернарда.

Придерживавшаяся теоретико-практического метода св. Августина, школа св. Виктора стала широко известной, особенно благодаря двум своим величайшим светилам: Хуго Сен-Викторскому и Ришару Сен-Викторскому. Среди писателей были и другие, заслуживающие хотя бы упоминания. Адам Сен-Викторский (+1192) — поэт викторинской школы, автор богослужебных Секвенций; Ашар (+1171) — автор трактатов о Троице и по христологии; Вальтер (+1180) — составитель проповедей о Иисусе и Марии; Годфруа (+1194), оставивший работу в стихах Fons philosophiae, написанную в гуманистическом духе; и Фома Сен-Викторский, известный как Фома Галл (+1246), впоследствии основатель и аббат монастыря св. Андрея в Верчелле, автор библейских комментариев и наиболее значительной работы, включающей комментарий и обобщение трудов Псевдо-Дионисия. Фома оказал сильное влияние на первых францисканцев: Александра из Гэльса, св. Бонавентуру, Адама из Мариско; он был близким другом св. Антония Падуанского.[302] Известно также, что он поддерживал направление, выступавшее за развитие "дионисиевой" духовности и против спекулятивного мистического богословия.

Хуго Сен-Викторского (1097–1141) называли "alter Augustinus", и Виллослада, не колеблясь, называет его наиболее значительным богословом всего двенадцатого века.[303] Билмейер провозглашает его "самым блестящим богословом двенадцатого века",[304] а Грабманн утверждает, что Хуго создал первую в эпоху высокой схоластики работу, в полном объеме представляющую синтез догматического богословия.[305] Позволило же ему осуществить никогда ранее не предпринимавшийся синтез августиновского учения продолжительное и глубокое изучение трудов св. Августина.

Главная работа Хуго — О таинствах христианской веры — представляет собой введение к пониманию Писания. Было бы правильнее озаглавить ее "О тайнах христианской веры", так как Хуго употреблял слово "таинство" для обозначения всего, что связано со святостью и упоминается в Писании. В диалоге О таинствах закона естественного и закона писанного[LXII] он предпринял попытку обобщенного описания христианской веры. Его учение о духовной жизни содержится в трактатах, посвященных размышлению, методике молитвы, прославлению любви, воспитанию послушников, а также в его комментарии к работе О небесной иерархии Псевдо-Дионисия и в его проповедях на тему Екклесиаста.[306] Хуго приписывают еще одну работу — De contemplatione et ejus speciebus, хотя и без достаточных на то оснований.

Согласно Хуго, несмотря на разрушительные последствия первородного греха, даже в своем греховном состоянии человек продолжает сохранять "память" о Боге. Это является отправной точкой, свидетельствующей о имеющейся у человека возможности вернуться к Богу; осуществляется же это возвращение через знание и добродетель. Следовательно, духовная жизнь должна включать спекулятивный и практический компоненты, а ее совершенствование награждает той мудростью, которая и есть объединяющее начало духовной жизни.

На спекулятивном уровне духовная жизнь проходит три стадии — символическое знание, рассудочное знание и мистическое знание. Как говорил Августин, мир в целом представляет собой книгу, однако мало восхищаться буквами; необходимо уметь читать. Или, согласно Платону, мир — это зеркало, в котором отражаются божественные идеи, образуя тем самым символическое знание, которое можно обнаружить, например, в Писании. Что касается рассудочного знания, то восхождение к невидимому происходит через видимое, и этот процесс требует размышления или медитации. Исходя из осознания своего несходства с Богом, человек может обрести божественное подобие. Однако процесс размышления не должен оставаться чисто спекулятивным; это должно быть понимание, intus legere, пробуждающее деятельную любовь и, в конце концов, приводящее к созерцанию, которое и есть мистическое знание. Так, верный методу отцов Церкви и монашеской традиции, Хуго понимает богословие как науку с практической и спекулятивной составляющими, аппелирующую и к разуму, и к вере для достижения мистической сферы.

В терминах, наводящих на мысль о работах Гиго I, Хуго описывает пять ступеней молитвы, приводящих к созерцанию в любви, или scientia amorosa, которое и представляет собой совершенную молитву: чтение, размышление, молитва, возрастание в любви и, наконец, созерцание. Затем, используя пример, который мы позднее найдем в работах св. Иоанна Креста, Хуго сравнивает практику размышления с нелегким процессом разжигания костра из покрытых свежей зеленью веток.

Размышление включает определенное борение между невежеством и знанием. Свет истины все еще затемняется мраком заблуждений, подобно пламени, которое с трудом охватывает зеленые ветки, но под сильными порывами ветра вспыхивает и начинает биться языками в клубах черного дыма. Мало-помалу огонь разгорается, поглощая древесную влагу, дым рассеивается и пламя, внезапно вырвавшись, распространяется, потрескивая и предвкушая победу, по всему вороху веток…

Наше плотское сердце подобно зеленым веткам; оно сохраняет влагу вожделения. Если в нем возгорается искра страха Божиего или искра божественной любви, то его немедленно окутывает мрак недобрых желаний и буйных страстей. Однако душа укрепляется, пламя любви набирает силу, становится ярче, и вскоре мрак страстей рассеивается, и прошедший очищение разум возносится к созерцанию истины. Наконец, под воздействием непрерывного созерцания проникаясь истиной… и преобразуясь в огонь божественной любви, сердце перестает ощущать и муки, и волнения. Оно обретает покой и умиротворенность.

Таким образом, сначала, погруженная в гущу опасных соблазнов, душа ищет просветление в размышлении, но ее окружает дым и пламя. Когда она, очистившись, начинает созерцать истину, дым исчезает и остается только пламя. И тогда, осознав со всей полнотой, что истина и любовь достигли в ней совершенства, что стремиться больше не к чему, она обретает сладостное отдохновение, объятая покоем и огнем божественной любви, огнем и без дыма, и без пламени.[307]

Хуго отделяет созерцание от чтения, размышления и медитации, говоря, что созерцание — это проникновение разума, охватывающего все в едином ясном видении. Это — радость удержания в едином взгляде множества истин, что позволяет душе наслаждаться глубоким миром и покоем. Некий вид созерцания достижим даже благодаря истинам природы и благодаря самой философии, но такое созерцание гораздо ниже sapientia superior, составляющего божественное богословие. Хуго, похоже, на самом деле убежден в возможности непосредственного видения Бога в этой жизни при достижении высот созерцания, если допустить, что авторство работы De contemplatione et ejus speciebus ему приписывается корректно.[308]

Ришар Сен-Викторский (+1173), родившийся в Шотландии, был учеником Хуго, однако оригинальностью мысли превзошел своего учителя. Кайре называет Ришара крупнейшим учителем-теоретиком Средневековья.[309] Тем не менее, Ришар многим обязан Хуго, как, впрочем, и Беде Достопочтенному, Исидору Севильскому, св. Григорию Великому и, разумеется, св. Августину. Самой известной его работой является работа De Trinitate; в ней он, в отличие от св. Августина, определяет происхождение второго Лица от Отца как акт любви, а не как акт деятельности разума.[310] К мистическому богословию, на котором Ришар более всего сосредоточил свои богословские поиски, относятся три отличающиеся особым значением трактата: Benjamin minor (Liber de praeparatione animi ad contemplationem). Benjamin major (De gratis contemplationis) и De Quatuor gradibus violentine amoris.[311]

Трактат Benjamin major состоит из пяти частей. Первые три раздела посвящены размышлению (cogitado) о чувственных объектах; медитации о сущностях, заключенных внутри нас; и созерцанию, открывающему опыт переживания Божественных сущностей. В двух последних разделах он рассматривает различные объекты и состояния созерцания.

Для Ришара созерцание составляет цель христианского самосовершенствования; созерцанию предшествует подготовительный период аскетической практики и развития добродетелей, начало которого — самопознание и рассудительность. Подобно Хуго, он допускает возможность созерцания, по существу чисто естественного и стяжаемого, ибо определяет созерцание как "свободный, проникающий вглубь взгляд ума, замерший в удивлении перед проявлениями премудрости";[312] и в другом месте — как "проникающий вглубь, свободный взгляд души, охватывающий все в постижении окружающего".[313] Затем он продолжает анализ и классификацию созерцания по его объектам и по его происхождению или причинности.

Созерцание может иметь три типа объектов: вещественные объекты, духовные создания и Божественную сущность Самого Бога. На первой, низшей стадии созерцания постигаются материальные вещи внешнего мира, воспринимаемые чувствами; на второй стадии человек воспринимает порядок и взаимосвязь материальных вещей во вселенной; на третьей стадии происходит переход из области чисто чувственного к осознанию невещественного; на четвертой — человек созерцает собственную душу, а также ангельских духов; мистическое созерцание возникает на пятой стадии, когда "через Божественное откровение мы приходим к знанию истин, полное понимание которых не доступно никакому человеческому разуму, как недоступно их безусловное выявление с помощью каких бы то ни было умозаключений. Таково учение Божественного Писания о природе Бога и о простоте Его сущности".[314] Однако на шестой стадии созерцаемая истина не только превышает разум, но, похоже, уже несовместима с разумом, как например, тайна Троицы.[315] Эта последняя степень созерцания, по словам Ришара, требует от человеческого ума ангельского состояния, а от сердца — полного очищения.

О происхождении различных степений созерцания Ришар учит так: созерцание является чисто человеческим, если оно вызывается только деятельностью наших естественных способностей; созерцание соединяет в себе человеческое и Божественное, если, побуждаемое Божией благодатью, занимается рассмотрением всего духовного; наконец, созерцание является всецело божественным, если возникает исключительно под воздействием благодати, воздействием, невероятно мощным, вызывающим нечто вроде состояния экстаза или отрешенности, в котором душой управляет высшая сила благодати. К всецело божественным Ришар относит пятую и шестую степени созерцания, представляющие собой результат действия особой благодати и потому доступные не всем душам.[316] Однако стремиться к особой благодати божественного созерцания следует всем, и всем христианам следует, как можно лучше, готовиться к принятию от Бога этого дара.[317]

СХОЛАСТИКА

Напряженная интеллектуальная деятельность викторинцев была симптомом, свидетельствующим о зарождении новых направлений и о происходящих в двенадцатом веке изменениях. Когда с появлением уставных каноников монашеская жизнь приспособилась к потребностям времени, на базе монастырей стали возникать и влиятельные учебные центры, в числе которых было аббатство св. Виктора. Однако охваченных новыми веяньями школ и университетов было намного больше, чем вновь созданных; появившиеся переводы греческих, арабских и еврейских авторов открыли новые источники исследования и вызвали определенный отход от традиционных категорий и методов.

С этого времени богословие стало притязать не звание науки, и, восприняв аристотелевский идеал, определилось как спекулятивное и даже дедуктивное по своей сути. Подобно всем наукам, оно превратилось в нечто самозамкнутое; оно перестало заботиться о процветании духовной жизни, чем отличалось монашеское богословие. Писание читалось, изучалось и преподавалось с ориентацией на познание умом, а не сердцем, и богословская деятельность принимала все в большей степени чисто интеллектуальный характер, утрачивая созерцательность, все менее определяясь атмосферой богослужения. Исследование Библии носило ярко выраженную двойную направленность: богословское толкование и буквалистский экзегезис; плоды же всего этого суждено было пожинать тринадцатому веку.[318]

Центром брожения богословской мысли был Париж, хотя известные школы существовали и в Лаоне, Шартре, Кентербери и Толедо. Самым же влиятельным был Париж, благодаря таким ярким профессорам, как Пьер Абеляр, Жильбер де ла Порре, Алан Лильский и Петр Ломбардский.[319] Учителя такого ранга привлекали студентов отовсюду. Позднее с парижскими школами будут соперничать другие университеты, в частности, итальянские университеты Падуи, Неаполя, Палермо и Болоньи; английские — Оксфорд и Кембридж; испанские — в Саламанке и Алкале, португальский — в Коимбре.

Уже в девятом веке Иоанн Скот Эриугена (+870) попытался ввести платоновскую философию в традиционное изучение священной доктрины, но эти услилия привели к осуждению самого Эриугены. Богословы продолжали изучать Писание, опираясь на толкования Отцов Церкви. В одиннадцатом веке, однако, развитию схоластики в значительной мере способствовали два фактора: конкордансы к патриотическим текстам по богословским вопросам и ожесточенный диспут по вопросу о связи между ролью веры и ролью разума, откровения и размышления, богословия и философии.[320] Коми-пиляция патриотического учения сразу же выявила несовместимость, если не противоречивость, многих текстов. Стало очевидным и то, что человеческому разуму необходимо отвести определенную роль в понимании и разработке истин веры. Конгар обобщает данную проблему следующим образом:

Одиннадцатый век… изнывает от борьбы между сторонниками и противниками диалектики… Коренной вопрос формулируется так: доступны ли христианские доктрины пониманию в терминах категорий разума? Если нет, то какое место следует отводить человеческому разуму, который является творением Бога и свидетельством человеческого достоинства?… Если же, наоборот, ответом будет "да", то сводит ли это христианские сущности просто к предмету общих законов, доступных человеческому разуму, и тогда, где же скрывается тайна, в чем же состоит высший, уникальный и независимый характер христианских сущностей?

Вот, следовательно, что составляет предмет спора между сторонниками и противниками диалектики. Некоторые из числа последних занимают крайнюю позицию. Вместе со св. Петром Дамиани они настойчиво утверждают, что разум в христианстве не имеет никакого учительного авторитета… Они рассматривают как святотатство любое вторжение диалектики в священный текст. С колоссальным упорством они отстаивают трансцендентность христианской веры, уникальность истины, данной нам не для того, чтобы мы подгоняли ее под науку, а чтобы по ней мы строили нашу жизнь в покаянии и отказе от мира. В этом выражается аскетико-монашеское решение, которое мы вскоре вновь обнаружим у св. Бернарда, а позднее — у Паскаля. Такой взгляд неотъемлемо присущ христианству.

Однако допустима и другая позиция. Действительно, существует взгляд, впоследствии усиленно поддерживаемый Церковью и состоящий собственно в том, что вся информация должна быть упорядочена иерархически. Именно такая мысль и овладела Ланфранком, соперником Беранже и основателем того самого Бекского аббатства, где вскоре расцветут важные идеи св. Ансельма.[321]

Св. Ансельм (1033–1109) считается "Отцом схоластики". Руководствуясь учениями Платона и св. Августина, он пытался найти рациональную основу тому, что составляет предмет веры. Однако он никогда не впадал в крайний рационализм, ибо вера для него всегда являлась пробным камнем богословия. Два основных его принципа значительно способствовали примирению соперничающих сторон спора о роли человеческого разума в отношении к откровенным истинам: Fides quaerens intellectum и Neque enim quaero intelligere ut credom, sed credo ut intelligam.[322] Св. Ансельм, в сущности, настаивал на том, что без веры человек просто не может понять откровенные истины (Qui non crediderit, non intelliget).[323] Следующие положения, одно — св. Ансельма, а второе — Алмера, его ученика, раскрывают понимание Ансельмом отношения между верой и разумом:

Ни один христианин не должен публично обсуждать, почему католическая Церковь в полноте верит и открыто исповедует истинность определенной доктрины. Однако, имея простую веру и усердно следуя ей в жизни, он может настойчиво пытаться обосновать ее рационально. Если он ее поймет, пусть благодарит Бога. Если нет, то глупо протестовать. Пусть покорно склонит голову.[324]

Хотя мы верим во все, во что призывает нас верить (о Христе) Писание…, мы, тем не менее, ощущаем большую сладостность, если разуму каким-то образом удается постичь, что объект нашей веры должен именно совпадать, а не отличаться от того, чему учит нас наша вера. Бог есть высший ratio, и в Нем заключен источник всего рационального доказательства.[325]

Св. Ансельм победил в борьбе с крайностями отдельных сторонников диалектики, и в то же время помог успокоить страхи не отличающихся гибкостью традиционалистов. Однако в вопросе введения новых методов богословского исследования лавры принадлежат Петру Ломбардскому (+1160). К этим методам относятся: использование аристотелевской философии и обсуждение богословских вопросов с помощью обзора мнений (sententiae) богословов и Отцов Церкви. Наиболее известный труд Петра Ломбарского — Четыре книги сентенций, почему его самого и назвали "Магистр Сентенций". Сентенции Петра Ломбарского составляли основу в изучении богословия.[326]

Возникшая схоластическая система неизбежно перешла от постановки вопросов и ответов на них к изучению библейских и патриотических источников богословия; дедуктивные рассуждения со временем повсеместно вытеснили lectio divina, исключая монастыри традиционного типа. Многие богословы рассматривали себя только в качестве проводников в жизнь положения св. Августина: "Desideravi intellectu videre quod credidi". К тому же многие из "новых богословов" действительно придерживались, по крайней мере теоретически, той точки зрения, что грядет конец спекулятивного богословия, и видели его совершенствование в созерцании. Однако по мере того, как догматическое и нравственное богословие становилось все более и более рациональным, обособлялись также аскетизм и мистицизм. Положение осложнялось еще и тем, что св. Бернард, Гийом де Сен-Тьерри, Хуго Сен-Викторский и Роберт Гроссетест вынуждены были активно противостоять излишней диалектичности Абеляра и провозглашать примат веры над рациональным познанием истин откровения. Ванденбруке обобщает ситуацию следующим образом:

Схоластический метод богословского исследования, появившийся на свет в этом веке, представлял собой действительно новый метод. Магистр Сентенций стал главным авторитетом, или, по крайней мере, непременным ориентиром. Надвигалась, следовательно, страшная опасность, угрожавшая слишком реально тем, что собственно чтение Библии и святых Отцов будет предано забвению или отойдет на низший уровень — предзнаменование отхода богословия (уже оформившегося в науку) от мистики, и уж во всяком случае — от духовной жизни. Последняя будет отныне ограничена сферой чисто религиозного чувства, в то время еще не лишенного проницательнго понимания предмета веры и "вкусом" к нему; но мистике суждено было превратиться в самодовлеющую ценность и даже дойти до отрицания интеллектуальных основ, на которых она покоилась прежде. Вскоре она будет сведена к "незнанию" с дионисиевым оттенком, что затем будет возведено в принцип как необходимое условие духовного возрастания.[327]

СВ. ДОМИНИК И БРАТЬЯ-ПРОПОВЕДНИКИ

В тринадцатом веке, как и в двенадцатом, монашеская жизнь продолжала развиваться. Процесс развития, конечно, включал в себя как сохранение отдельных элементов традиции, так и различные нововведения. Разнообразие новых форм монашеской жизни достигло в результате таких масштабов, что состоявшийся в 1215 г. Латеранский Собор и Лионский Собор 1274-го года запретили впредь создание новых монашеских организаций.

Тем не менее в тринадцатом веке появляются два новых ордена: орден францисканцев и орден доминиканцев. Оба они были основаны как нищенствующие и проповеднические, а потому во главу угла ставили строгое соблюдение обета бедности и проповедническое служение. Однако преемственность между вновь созданными нищенствующими орденами и старыми формами монашества, а также жизнью уставных каноников была весьма ощутимой. Рискуя заслужить упрек в излишнем упрощении, мы можем все-таки сказать, что францисканцы приспособили к новым нуждам бенедиктинскую форму монашества, тогда как доминиканцы воспользовались монастырскими уставами премонстрантов, поставив в центр этих уставов тщательнейшее изучение священной истины, отличавшее каноников св. Виктора.

Нищенствующие ордена, однако, явили собой не просто развитие форм монашеской жизни; их значение далеко не исчерпывалось этим, в них нашли свое выражение жизненные потребности Церкви: потребность возврата к жизни по Евангелию (vita apostolica); необходимость реформы монашеской жизни, особенно в области соблюдения обета бедности; необходимость искоренения появившихся ересей; потребность повышения уровня епархиального духовенства; Необходимость проповедования Евангелия и совершения таинств ради удовлетворения потребностей верующих. Все это особенно отличало доминиканцев, сознательно и однозначно устремленных к разрешению проблем своего времени и к развитию "нового" богословия — схоластики. Францисканцы, как мы увидим ниже, больше придерживались традиции древнего монашества и стремились вернуться к простоте и бедности.

Св. Доминик Гусман, родившийся в 1170 г. или в 1171 г. в Калеруэге (Испания), был помощником настоятеля каноников-августинцев кафедрального капитула в Осме. Сопровождая в путешествиях епископа Диего де Асеведо, он впрямую столкнулся с альбигойской ересью, разрушительно действовавшей на Церковь южной Франции. Узнав о неудаче легатов, пытавшихся обратить французских еретиков, епископ Диего принял радикальное решение — распустить свою свиту и стать, подобно апостолам, странствующим проповедником, путешествущим, как нищий, только пешком.

Осенью 1206 г. Доминик основал первый монастырь доминиканок в Пруйе; в конце 1207 г. епископ Диего скончался в Осме, куда вернулся за новыми проповедниками. С его смертью проповедничество не прекратилось, а было продолжено Домиником, который с одобрения Папы Иннокентия III и Авиньонского Собора (1209) почти в полном одиночестве проповедовал с 1209 по 1213 г.г., во время Крестового похода против альбигойцев во главе с Симоном Монфором. К 1214 г. к Доминику присоединилась группа единомышлеников, и в июне 1215 г. Фулк, епископ Тулузский, издал документ, в котором объявлял: "Мы… Фулк… утверждаем брата Доминика и его единомышленников проповедниками в нашей епархии… Они, как и подобает монахам обязуются передвигаться пешком и проповедовать истины Евангелия в евангельской нищете".[328] Следующий шаг состоял в получении одобрения Святого Престола, что являлось непременным условием в век, когда проповедь была прерогативой епископов. Такая возможность представилась Доминику во время пребывания в Риме, куда он попал, сопровождая епископа Фулка на Латеранский Собор, созванный в ноябре 1215 г. Согласно Иордану Саксонскому, Доминик желал получить два утверждения: папское признание ордена, посвятившего себя проповеди, и папское разрешение принять в качестве источников дохода принесенные общине в Тулузе пожертвования".[329]

Несмотря на то, что Папа Иннокентий III благосклонно отнесся к прошению, он, однако, посоветовал Доминику вернуться в Тулузу и решить со своими единомышленниками вопрос о принятии устава.[330] Выбор пал на Правило св. Августина, что было вполне логично, по мнению Хиннебуша:

Выбор был продиктован специфичностью той цели, к которой стремился св. Доминик — спасение душ с помощью проповеди — первостепенной функции духовенства. Наиболее отвечало этой цели Правило св. Августина. В предыдущем веке оно было Правилом par excellence каноников, монашествующих клириков. По вниманию, сосредоточенному главным образом на личной нищете и братской любви, по направленности на общежительство, характерное для христиан апостольского времени, это было по сути апостольское Правило, что подтверждалось и личностью самого автора. Предписания Правила имели достаточно общие формулировки и допускали широкую трактовку; Правило не стало бы помехой в разработке конкретных конституций, в которых предполагалось определить специфическую задачу ордена.[331]

В качестве источника монастырских уставов помимо Правила св. Августина первые доминиканцы использовали уложения премонстрантов, за что их часто называли канониками, наряду с названием нищенствующие братья. Все особенности доминиканского ордена были определены первым капитулом в 1216 г. и генеральным капитулом в 1220 г.: спасение душ с помощью проповеди как первейшее назначение ордена; тщательное изучение священной истины, заменяющее монастырское lectio divina и физический труд; повышенное внимание к соблюдению молчания как средства, способствующего учению; краткое, исключающее все лишнее антифонное богослужение по бревиарию, которое не должно отвлекать от изучения священной истины; разрешение послаблений, связанных с исследованиями, апостольской деятельностью, а также по болезни; выборы начальствующих членами общины или провинции; ежегодный генеральный капитул всего ордена; обет послушания верховному генералу ордена; строгое соблюдение обета бедности каждым членом и всей общиной.

22 декабря 1216 г. орден братьев-проповедников был утвержден папской буллой Religiosam vitam, подписанной Папой Гонорием III и восемнадцатью кардиналами. 21 января 1217 г. Папа издал вторую буллу Gratiarum omnium, в которой называл Доминика и его единомышленников братьями-проповедниками. Он называл их "непобедимые рыцари Христовы, вооруженные щитом веры и шлемом спасения", и взял их под свое покровительство как "наделенных особой миссией сыновей".[332]

С этого времени в течение жизни св. Доминик получил от Святого Престола много булл, из которых сохранилось более тридцати. Во всех них звучит одна и та же тема: признание ордена проповедников и рекомендация Церкви использовать его для проповеднического служения. Из написанного самим св. Домиником мало что сохранилось, хотя можно предположить, что он вел обширную переписку. К принадлежащим его перу трудам относят Книгу уложений,[LXIII] базирующуюся на Institutiones премонстрантов; Конституцию для монахинь-доминиканок закрытого монастыря Сан-Систо в Риме; и письмо, адресованное монахиням-доминиканкам, живущим в Мадриде.

Братья-доминиканцы в полной мере осознавали миссию, возложенную на них Папой Гонорием III. Во введении к первой Конституции мы читаем о том, что "аббат должен обладать правом давать послабления братии его монастыря в тех случаях, которые покажутся ему целесообразными, особенно же при обстоятельствах, препятствующих учению, проповеди или душевному благу, ибо общеизвестно, что ради проповеди и спасения душ и был изначально основан наш орден".[333]

"Этот текст, — говорит Хиннебуш, — является краеугольным камнем ордена братьев-проповедников. Конечная цель, установленная орденом для себя, состоит в спасении душ; его отличительная цель — проповедничество; незаменимое средство — учение. Право на разрешение послаблений облегчит достижение этих высоких целей. Все это ново, почти радикально".[334] С другой стороны, это можно трактовать как возврат к подлинной "vita apostolica", и именно таким будет взгляд св. Фомы Аквинского: "Жизнь состоит в том, что, отрекшись от всего, ставшие на этот путь должны идти по всему миру, возвещая и проповедуя благую весть, как об этом ясно повествуется у Матфея 10:7-10".[335]

Проповедникам Евангелия необходимо вооружиться подлинным учением, а потому первый генеральный капитул ордена определелил, что в каждом монастыре должен быть свой преподаватель. Вполне логично, что внимательнейшее изучение священной истины, заменившее присущие монастырской жизни физический труд и lectio divina, co временем приведет к появлению выдающихся богословов, а также к расширению понятия доминиканского проповедничества, составной частью которого станут преподавание и писательская деятельность.

Жизнь доминиканцев носила и созерцательный характер, но не в традиционном для монашества понимании, а в понимании, свойственном каноникам св. Виктора; то есть, специфичность созерцательности проявлялась в кропотливейшем изучении священной истины и в литургическом богопоклонении. Однако даже созерцательный подход к учению был подчинен непосредственно спасению душ через проповедничество и учительство, а богослужение, в свою очередь, было нацелено на учение, приуготовлявшее братьев к апостольству. Так, первая Конституция постановляла:

Наше обучение со всей ревностнотью, всеми силами должно быть направлено к главной цели — стать полезными душам наших ближних.[336]

Молитвенное правило должно читаться в храме в краткой форме, Исключающей все лишнее, дабы братия не утратила благочестия и Дабы ничто не препятствовало учебе.[337]

Вследствие того центрального места, которое отводилось в жизни доминиканцев изучению священных истин, духовность братьев-проповедников сочетает в себе два направления: духовность доктринальную и духовность апостольскую.[338] Этим объясняется и то, что доминиканцы на протяжении веков вносили вклад в сокровищницу Церкви в сфере ее священной доктрины как с кафедры проповеднической, с учительской кафедры, так и пером писателя. Кропотливое изучение священной истины, столь строго предписанное св. Домиником братьям-монахам, вырабатывает у брата-проповедника такую форму созерцательности, которая позволяет ему передавать другим плоды своего созерцания. В этом ограниченном смысле мы вправе сказать вместе с Уолгрейвом, что доминиканец — "апостол-созерцатель".[339]

СВ. ФОМА АКВИНСКИЙ

Именно в области изучения священной истины орден доминиканцев занимает особое место в истории развития духовности, поручив управление своим кораблем самому выдающемуся из своих сыновей — св. Фоме Аквинскому. Родился Фома в Рокка-Секке (Италия) в 1225 г. В 1244 г. он вступил в доминиканский орден и до самой смерти в 1274 г. отдавал все свои силы и способности введению новой схоластической методологии в исследование традиционных богословских источников.[340] В век, когда в вопросе об отношениях между верой и разумом, богословием и философией царил опасный дуализм, Фоме удавалось развивать священную доктрину, успешно минуя угрожавшие ей опасности вероотступничества и отрицания роли человеческого разума. Сертийанж так говорит об этом:

До сих пор дело обстояло таким образом, что отношение между верой и разумом составляло неразрешимую проблему. Для св. Ансельма и других мыслителей это был камень преткновения… К началу интеллектуальной деятельности св. Фомы проблема все еще оставалась нерешенной. Альберт Великий предпринял "перевод трудов Аристотеля, сделав их доступными пониманию латинян"… Но, несмотря на поистине великую личную славу, не ему суждено было указать путь своему веку и оградить Церковь от опасности.

Путь проложил несколькими десятилетиями ранее Абеляр. Будучи известным диалектиком, он абсолютно отчетливо осознавал необходимость сделать разум оружием веры, поставив на службу ей философию. Он стал инициатором новой реформы, но в ходе ее развития больше повредил, чем помог ей… Действительному же лидеру еще предстояло появиться… Промыслительно эта роль была отведена св. Фоме, который, несмотря на все противоборство, успешно с ней справился.[341]

Реальное разногласие между традиционным августиновским богословием и аристотилевской научной философией в сжатом виде изложено Конгаром:

Нельзя отрицать того, что Альберт Великий и Фома Аквинский оказались новаторами тринадцатого века. Причина того, что они стояли особняком, заключалась в их философии, то есть рациональной системе взглядов на мир, которая по своей структуре была последовательной и самодостаточной…

Чем же занимались Альберт и Фома Аквинский? В чем состояла суть спора, возникшего между ними и августинцами?[342] Чего хотели и чего добивались Бонавентура, Килводби, Пеккам и другие, когда выступали против Альберта Великого и св. Фомы?… С одной стороны, эти оппоненты были далеки от мысли отрицать философию. Они были такими же активными философами, как и те, с кем они вели борьбу. С другой стороны, очевидно, что ни Фома, ни Альберт не возражали против того, чтобы подчинить философию теологии. Обе школы придерживались формулы ancilla theologia (служанка теологии). И, однако, существовало две школы. В чем же состояло различие между ними?

В соответствии с концепцией Августина, августинцы рассматривали все в контексте конечной цели. Чисто спекулятивное знание вещей не представляло интереса для христианина… Истинное познание вещей лежало в их связи с Богом, основанной на любви. Таким образом, в свете концепции Августина, в центре внимания оказывается не чистая сущность вещей, а их соотнесенность с конечной целью, — их значение для человека на его пути возвращения к Богу… Подчеркнем еще раз: если "познание вещей — это выявление цели их перводвигателя, которым является Бог", то их нужно было бы рассматривать в их связи с волей Бога, создавшего их в соответствии со Своим желанием и использовавшего их по Своему усмотрению…

Для августиновской школы истинное знание духовных вещей — это также любовь и единение. Более того, истина истинного знания обретается не благодаря опыту и чувственному познанию… а благодаря непосредственному восприятию света, приходящего из духовного мира, то есть от Бога… В этом, собственно, и заключается решающе важное значение для понятия "теология", для проведения различия между философией и теологией и для использования "естественного" знания в священной науке…

Наконец, если мы посмотрим на вопрос применения науки и философии в теологии, то увидим, что для августиновской школы они имеют ценность или значение только в смысле их связи с Богом…

Согласно Альберту Великому и св. Фоме, подлинное знание о мире и о природе вещей дают различные науки… Следовательно, наука на своем уровне обладает действительно автономным объектом и методом точно также, как на своем уровне она обладает и своей особой истиной…

Теперь нам гораздо понятнее, почему Альберт и св. Фома восприняли идеи Аристотеля. Им важно было найти не только мастера построения доказательства, но и мастера в познании природы вещей, мира и самого человека. Конечно, св. Фома не менее, чем св. Бонавентура, понимал необходимость обязательной связи всех и вся с Богом. Однако наряду с этой обращенностью к Богу в сфере применения знаний или деятельности, св. Фома признавал ничем необусловленную одаренность спекулятивного разума в области определения всех и вся, являющую собой действие Божией премудрости…

Не таит ли такое доверие к разуму опасность утратить такие качества христианских сущностей, как уникальность, подлинность и трансцендентность?… Страх и возражения, связанные с натурализмом последователей Аристотеля, всегда будут возникать у августинцев, особенно у св. Бернарда, св. Бонавентуры, Паскаля и даже у Лютера…

С нашей точки зрения, св. Фоме удалось устранить угрозу той опасности, о которой мы только что говорили. Он утверждал, что не Аристотель, а сила веры имеет главное значение. Более того, задолго до Лютера он отмечал, что в определенных ситуациях переоценивается значение философии по сравнению со священной доктриной. Подобное происходит, во-первых, и это очевидно, в случаях, когда философия оказывается ошибочной. Во-вторых, в случаях, когда философия становится мерилом веры и ее откровений, а не наоборот — подчиняется критериям веры…

Богословская мысль св. Фомы… основывалась главным образом на Библии и Предании. Никогда не лишне напомнить о том, что богословское учение тех дней являлось глубоко библейским по своей сути. Обычная лекция учителя представляла собой комментарий на Священное Писание. Поэтому библейские комментарии св. Фомы являются обычной формой его преподавательской деятельности.[343]

Поскольку богословие духовной жизни еще не оформилось как отдельное направление в рамках богословия в целом, не выделилось, так сказать, в самостоятельную научную дисциплину, мы не обнаруживаем в трудах Аквината в более законченной форме, чем у Августина, отдельной трактовки духовности.[344] Ибо схоластическое богословие раннего периода было в высшей степени унифицированной наукой, рассуждавшей о Боге и обо всем в связи с Богом. Так, для Аквината все нравственное богословие имеет смысл только в свете возврата человека к Богу, а все поступки человека получают конечную и объективную нравственную оценку по их связи с конечной целью — с Богом. В догматическом богословии все вопросы исследуются в духе веры, внимающей Богу, говорящему через откровение. В богословии духовной жизни все свои построения и суждения Аквинат основывает на той любви, которая суть Любовь, достигающая совершенства в премудрости и воплощенная в Христе через Святого Духа.

Христианским совершенством для св. Фомы Аквинского является сверхъестественное совершенство, а поскольку человек по своей природе очень далек от сверхъестественной области Божественного, то главным принципом его духовной жизни является Божий дар благодати, возносящий человека в область сверхъественного. Благодать, однако, бережно относится к природе человека, то есть в момент своего воздействия совершенствует ее, так что следствием таких воздействий или такой работы являются добродетели, которые в свою очередь допускают деление на добродетели чисто естественные, стяжаемые и добродетели сверхъественные, ниспосылаемые. Наивысшая добродетель — любовь, ибо именно любовь соединяет душу с Богом. Все остальные добродетели, и богословские, и нравственные, связаны с любовью и ведут к соединению с Богом, но любовь — царица всех добродетелей. Когда же любовь настолько проникает душу христианина, что он покоряется Божией воле, тогда в душе действуют дары Святого Духа, что и составляет мистическую сторону духовной жизни. Для св. Фомы совершенство христианской жизни состоит в постоянной одаряющей деятельности Святого Духа, осуществляющейся, правда, только в случае, когда человек возлюбил Бога всем сердцем, всем существом.[345]

Совершенство любви и добродетельность по-разному проявляются у христиан, а поэтому ев Фома рассматривает вопросы о деятельной и созерцательной жизни с точки зрения доминирования одного или другого типа в жизни христианина.[346] Оставаясь в русле традиционного библейского и монашеского учения о созерцательной жизни как жизни, объективно занимающей господствующее положение по отношению к жизни деятельной, св. Фома с готовностью допускает существование конкретных ситуаций, когда иерархия ценностей оказывается обратной. Так, подобно св. Григорию Великому, широко цитируя его, Аквинат показывает, что деятельная жизнь может иметь аскетическую значимость как приготовление к созерцанию, но она может иметь и свою отдельную мистическую ценность в таких, например, случаях, когда апостольство имеет своим источником совершенство любви и глубокую внутреннюю жизнь.[347] В богословии томизма мы не найдем понятия христианского совершенства, определенного строго в терминах созерцания или созерцательного образа жизни.

Первейшими источниками в трактовке созерцания для св. Фомы являются св. Бернард, св. Григорий Великий, Псевдо-Дионисий и Ришар Сен-Викторский.[348] Сначала св. Фома исследует психологический аспект созерцательного акта и делает вывод о том, что он представляет собой по сути работу ума, которая начинается с движения воли и заканчивается восхищенным состоянием, которая приводит к возрастанию любви.[349] Созерцание для Аквината — это "простое вглядывание в истину", хотя и другие виды деятельности могут предрасполагать к созерцанию, например, чтение, слушание, размышление, осмысление и так далее.[350]

Созерцаемая истина есть истина божественная, независимо от того, наблюдается ли она непосредственно сама по себе, или косвенно — по своим результатам. Как и св. Августин, Аквинат утверждает, что непосредственное видение Божественной сущности возможно, только если душа покидает тело в результате смерти или экстаза, когда полностью отключаются внешние и внутренние чувства.[351] Что касается типов созерцания, то Аквинат, похоже, признает существование естественного или стяжаемого созерцания, ибо утверждает, что шесть типов созерцания, выделяемых Ришаром Сен-Викторским, следует понимать следующим образом:

Первая ступень — изучение чувственных объектов; вторая — переход от объектов чувственных к умопостигаемым; третья — пропускание всего чувственного через рассудочное; четвертая — подобающее в каждом случае рассмотрение умопостигаемых объектов, полученных благодаря чувственному; пятая — созерцание умопостигаемых сущностей, недоступных чувствам, но доступных пониманию с помощью разума; шестая — рассмотрение умопостигаемых объектов, которые интеллект не в состоянии ни открыть, ни исчерпать; наконец, когда созерцание достигает совершенства, тогда достигается и высшая степень созерцания божественной истины.[352]

Суммируя учение св. Фомы, мы можем сказать, что христианская жизнь — жизнь, основанная на благодати, жизнь, в которой движущей силой является любовь. Любовь делает возможным соединение души с Богом, и Аквинат без колебаний называет этот союз дружбой.[353] Подобно другим формам жизнепроявления, любовь имеет степени совершенства; первая степень начинающих — стремление христианина избегать греха и сохранять Божию благодать; вторая степень — борьба за возрастание добродетелей, источником которых должна быть любовь; третья степень — обретение совершенной любви, когда христианин возлюбит Бога всем своим существом.[354]

В соответствии с учением св. Фомы о примате интеллекта над волей[355] и с определением конечного блаженства человека как прежде всего следствия (хотя и не только) деятельности созерцающего интеллекта,[356] Аквинат заключает, что при относительном совершенстве, на которое человек способен в этой жизни, его счастье состоит "прежде всего и главным образом в созерцании, но, кроме того, и в деятельности практического интеллекта как управляющего человеческими поступками и эмоциями".[357]

Этот постоянный акцент на примате интеллекта отделяет св. Фому от волюнтаристов, таких как св. Августин и св. Бонавентура, а также находит отражение в его учении о природе блаженства, о различии между благодатью и любовью, о происхождении и природе закона, о связи между послушанием и авторитетом и о созерцательной и деятельной жизни. Тем не менее начиная с пятнадцатого века учение св. Фомы в области богословия христианского совершенства становится ведущим в католическом богословии.[358] Однако прежде чем это произошло, после смерти св. Фомы, параллельно с завершением оформления мистического богословия в отдельную ветвь теологии, возникло новое направление — аффективное богословие. Формирование этого направления, происходившее довольно интересно, связано с деятельностью группы немецких доминиканцев, но возникновение его объясняется не их принадлежностью к доминиканцам, а их немецким происхождением. Но об этом мы поговорим позднее.

СВ. ФРАНЦИСК И МЕНЬШИЕ БРАТЬЯ [LXIV]

Фома Челанский, первый биограф св. Франциска Ассизского, сообщает, что св. Доминик однажды заметил св. Франциску: "Хотелось бы мне, брат Франциск, чтобы твой орден и мой объединились и чтобы мы в Церкви представляли один образ жизни".[359] Такое заявление не было лишено здравого смысла, ибо эти два нищенствующих ордена имели очень много сходного в своих истоках, особое место в этом отношении занимают соблюдение евангельской заповеди о бедности и апостольское призвание к проповедованию. Важным основанием этого сходства может считаться и то, что будучи современниками, Доминик и Франциск своей проповедью и примером нищеты стремились к исправлению злоупотреблений в Церкви и к возрождению христианской жизни по евангельскому учению, тогда как евангельскими заповедями пренебрегали почти повсеместно, что объяснялось чаще всего богатством священства и монахов и частой сменяемостью церковных иерархов. Попытки исправить такое положение и обусловленные им грехи обычно кончались поражением, причем не только потому, что многие священники и монахи сопротивлялись преобразованиям, но и потому, что некоторые реформаторы прибегали к силовым методам (например, Симон Монфор и Арнольд Брешианский), а другие, заняв экстремистскую позицию, выходили из повиновения Церкви (например, иллюминаты и альбигойцы).

В лице св. Франциска Ассизского мы видим зарождение знаменитого апостольского движения, провозглашающего преданность вере, послушание церковному авторитету, обращение людей всех социальных уровней. Трудно порою провести границу между ортодоксальностью и еретичностью, между нищентвующим братом и революционером, но огненность веры и изобилующая радостью нищета Франциска в конце концов торжествуют. Оставленные им труды немногочисленны — два Правила, Завещание, несколько писем, поучения и молитвы, — но Poverello[LXV] являет собой источник евангельской духовности, бьющей ключом живой воды, обновляющей и питающей Церковь.

Родился Франциск Бернардоне в 1181 или 1182 году в Ассизи, а в 1206 или 1207 году он отказался от богатства и роскоши ради жизни в нищете и покаянии. К 1209 или 1210 году его окружали одиннадцать учеников, которым он дал правило жизни, неофициально одобренное Папой Иннокентием III. Правилом св. Франциска подчеркивались бедность, смирение и полное подчинение авторитету Церкви.

Еще до того, как Франциск собрал вокруг себя учеников, он стремился привести свою жизнь в максимальное соответствие с евангельским учением о бедности, изложенным в Евангелии от Матфея 10:9-10. Позднее с увеличением общины возникли разногласия, касающиеся уровня бедности, допустимой в монашеском ордене, посвятившем себя апостольской миссии. Когда для оправдания отхода от полной бедности был использован довод об основных насущных потребностях, Франциск ответил: "Невозможно удовлетворить даже простую потребность и при этом избежать самоугождения".[360] В другой раз он предупреждал: "Мир отвернется от Меньших братьев в той же мере, в какой они отвернутся от бедности".[361] Несмотря на сопротивление Франциска, быстрое распространение францисканского движения по Европе со всей очевидностью показало, что необходимость более строгой организации и официального оформления ордена требовала также и ослабления первоначально установленного уровня бедности.

В связи с идеалом св. Франциска возникает множество интересных вопросов. Возможно ли буквальное понимание евангельского учения о нищете? Намечал ли Франциск изначально создание не монашеского ордена, а групп нищенствующих проповедников, не оседлых и не связанных единой организацией? Не ошибался ли Франциск в том, что настаивал на бедности с таким жаром, ибо для некоторых братьев она превращалась из средства в цель? Каждый может задуматься над этими и другими вытекающими из них вопросами, но факты истории свидетельствуют о том, что Папа Иннокентий III и кардинал Уголино, покровитель нового ордена, считали правила Франциска о бедности чрезмерно строгими. Похоже, что церковные власти с большой неохотой пошли на полное одобрение образа жизни, проповедуемого этим святым.

Перечислим вкратце главные события из жизни св. Франциска и развития ордена Меньших братьев.[362] В 1212 году св. Франциск вместе со св. Кларой основали в Ассизи францисканский монастырь, называвшийся Бедные дамы. Франциск составил для них правило. Всегда желавший отправиться миссионером на Ближний Восток, подобно св. Доминику, Франциск дважды предпринимал такие попытки, но оба раза неудачно. Считается, что в 1213 г. он добрался даже до Сантьяго де Компостела в Испании. В 1219 г. ему удалось посетить Марокко и Тунис, где он проповедовал маврам. Полагают, что он также совершил паломничество в Святую Землю. В 1221 г. он основал орден, известный сегодня как Третий орден св. Франциска, в который входили и священники, и миряне, желавшие строить свою жизнь во францисканском духе. К этому времени, через двенадцать лет после своего основания, орден францисканцев уже насчитывал свыше трех тысяч братьев.

В 1220 г. св. Франциск отказался возглавлять орден и верховным генералом стал сначала брат Петр, скончавшийся в том же году, а после него — брат Илия. В 1220 г. генеральный капитул одобрил и утвердил новую редакцию Правила, но, похоже кардинал Уголино посоветовал Франциску изменить текст до подачи его на утверждение Святому Престолу. Св. Франциск уступил, и в 1223 г. генеральный капитул одобрил "второе" Правило, а в ноябре того же года его официально утвердил Папа Гонорий. Основными идеями последнего варианта Правила были бедность, физический труд, проповедование, миссионерство среди неверных и гармоничное соотношение между деятельной жизнью и созерцанием.[363]

Св. Франциск посвятил себя главным образом проповедованию, покаянию и молитве. 17 сентября 1224 г., находясь в отшельнической келье на горе Берне, он по благодатному дару получил стигматы. Это первый из зафиксированных в истории духовной жизни христианства пример, когда человек был отмечен видимыми знаками страданий Христа; подобное явление повторялось в последующей истории множество раз, известны подобные случаи и в истории нового времени.[364]

В апреле 1226 г. св. Франциск составил Завещание, в котором прозвучал его последний призыв к строгому соблюдению обета бедности и преданности Правилу. Завещание послужило поводом к еще одному кризису в ордене; одним хотелось придать документу силу закона, другие, при всем уважении к авторитету своего основателя, полагали, что Завещание следует воспринимать только как отеческое наставление. В конце концов вопрос был разрешен Папой Григорием IX, постановившим в своей булле Quo clangati (1230), что Завещание не подлежит обязательному исполнению наподобие закона, однако Папа назначал nuntius apostolicus для ведения всех финансовых дел францисканцев, предоставляя им, таким образом, строго соблюдать обет бедности.

Между тем, слабый и истощенный, почти слепой и часто страдающий кровохарканием, Франциск создает свой прекрасный Гимн брату Солнцу. Почувствовав приближение смерти, он велел братьям положить себя на землю обнаженным, правда потом позволил облачить себя в одеяние из грубой шерсти, взятое в долг у одного из братьев. Вечером 3 октября 1226 г. он запел Псалом 141, и братья пели вместе с ним. Затем один из братьев по просьбе Франциска начал читать вслух главу 13 из Евангелия от Иоанна, и во время чтения Франциск отошел к жизни вечной. Через два года после смерти он был канонизирован Папой Григорием IX.

Св. Франциск скончался в период сильнейшего кризиса, охватившего его орден. Еще при его жизни Меньшие братья стали вводить послабления в правило о нищете, а после смерти Франциска орден распался на "обсервантов", "конвентуалов" и "спиритуалов". Несмотря на усилия св. Бонавентуры, являвшегося верховным генералом с 1257 г. по 1274 г., привести всех братьев к единому мнению о подобающем францисканцам образе жизни не удалось. Только в 1909 г. Папа Пий Х в своем апостолическом послании Siptimo iam pleno объявил, что три ветви первого ордена францисканцев утверждаются in perpetuum как Меньшие братья Унии Льва (О.М.Б.), Меньшие братья конвентуалы (О.М.Б. Конв.) и Меньшие братья капуцины (О.М.Б. Кап.)[LXVI] и что все три генерала являются преемниками св. Франциска, поскольку все три ордена — ветви одного дерева.

Еще несколько факторов сыграли роль в изменении первоначального идеала св. Франциска: рукоположение братьев в священство, проповедование и обучение, а также необходимость защищать нищенствующие ордена от клеветников. С самого начала, следуя примеру самого Франциска, первые братья возлагали на себя миссию странничества и проповеди, и, не взирая на необходимость хотя бы какого-то элементарного образования, францисканцы не желали открывать курсы обучения, ссылаясь на отрицательное отношение св. Франциска к учебе. Когда же они, наконец, пошли в университеты, то вместе с доминиканцами оказались жертвами сильной оппозиции со стороны епархиального духовенства.[365]

Оба нищенствующих ордена создали поблизости от Парижского университета свои дома, и уже в 1229 г. доминиканец возглавил кафедру богословия, которую в 1231 г. наследовал францисканец. К сожалению, в 1252 г. белое духовенство[LXVII] под руководством Гийома Сент-Амурского стало нападать на нищенствующих братьев. В 1252 г. Гийом написал памфлет, в котором, прибегая к сильным выражениям, пытался опорочить всех братьев как недостойных профессорско-преподавательских званий. С 1269 по 1272 г.г. нападки велись Герхардом Аббвилльским и Никола Лизьеским. Репутация братьев была реабилитирована благодаря св. Фоме Аквинскому и св. Бонавентуре,[366] а Папа Александр IV взял их под покровительство Святого Престола.[367]

СВ. БОНАВЕНТУРА

Учение францисканцев представлено тремя ведущими фигурами — св. Бонавентурой, св. Антонием Падуанским и Иоанном Дунсом Скотом. К этим именам необходимо, конечно, добавить Иоанна Рошелльского, Александра из Гэльса, Иоанна Пеккама, Роджера Бэкона, Петра Ориоля, Франциска де Мейрона, Николая Лирского, Уильяма Оккама и Иоанна Рипаского. В нашем исследовании мы ограничимся учением св. Бонавентуры, которого Папа Лев XIII назвал "королем мистики", а многие другие провозглашают вторым основателем ордена францисканцев.[368] Мы можем с полной уверенностью утверждать, что среди францисканцев он является величайшим богословом в области изучения духовной жизни. Кайре говорит о нем так: "Он придерживался традиции Александра из Гэльса и подготовил путь Дунсу Скоту, придавшему францисканскому августинианству окончательную форму".[369]

Св. Бонавентура (1221–1274) был профессором Парижского университета в то же время, что и св. Фома Аквинский, и, хотя их идеи радикально отличались, богословы оставались близкими друзьями, подобно своим предшественниками — Франциску и Доминику. Св. Бонавентура и св. Фома отличались не только подходом к богословию — первый придерживался волюнтаристско-мистического, тогда как второй — интеллектуально-аналитического подхода, — но они отличались и самим определением богословия. Конгар поясняет это следующим образом:

Богословие для св. Бонавентуры — результат действия благодати. Оно должно рассматриваться как следствие актов общения с Самим Богом. Согласно св. Бонавентуре, богословие, таким образом, занимает позицию… "между верой и явлением"…

Первый воспринятый от Бога свет — разум. Однако, при рассмотрении конкретных способностей разума Бонавентура строго ограничивает их, утверждая, что человек в его нынешнем состоянии не может прийти к познанию высших истин только благодаря разуму… Однако это не означает, что философия не является первым шагом на пути к премудрости…

На уровне благодати и христианской мудрости продвижение к совершенной мудрости… проходит три ступени или три фазы. Первая — ступень добродетелей; здесь вера открывает нам глаза, чтобы мы могли увидеть Бога во всем видимом; затем идет уровень даров, и третий — уровень блаженств. Действие добродетелей, даров и блаженств определяется теперь соответственно как: credere (верование); intelligere credita (понимание того, во что веруем); videre intellecta (видение понимаемого)…

Следовательно, для Бонавентуры знание тайн, составляющих объект богословия, есть промежуточная ступень между простым восхождением к вере и видением…

Богословие для св. Бонавентуры — дар Божий… Таким образом, оно представляет собой не чисто интеллектуальный дар. Оно предполагает не мертвую, но живую молитвенную веру, деятельные добродетели и жажду соединения в любви с Богом.

Здесь мы подходим к главному вопросу, в котором резко отличаются богословие Бонавентуры и Фомы Аквинского. Для последнего богословие — возрастание убеждений веры и встраивание этих убеждений в корпус знаний, согласующихся с человеческим разумом. Подобно всему остальному, богословие развивается в соответствии с промыслом Божиим, укоренено в сверхъестественной вере, но представляет собой строго рациональное построение. Богословская мудрость отличается от ниспосылаемого дара мудрости, который развивается как экспериментальная и аффективная основа знания. С другой стороны, богословие — мудрость разума, стяжаемая личным усилием и стремящаяся с помощью разума разобраться и понять систему Божиих деяний и тайн через их связь с тайной Самого Бога.[370]

Богословским шедевром св. Бонавентуры являются его коментарии на Сентенции Петра Ломбардского, и почти все написанное им так или иначе базируется на этой работе.[371]Фундаментальная черта его доктрины состоит в ее связи с традицией, а именно — с учением св. Августина, воспринятым через Александра из Гэльса, Основными трудами по духовной жизни являются Breviloquium, De triplici via, Itinerarium mentis ad Deum, Soliloquium de quatuor mentalibus exercitiis и Lignum vitae, и именно в мистическом богословии Бонавентура достиг высшего совершенства.[372] Смитс говорит, что работы св. Бонавентуры демонстрируют не только его ортодоксальность, но и святость и добродетели: "Они показывают, что святой доктор был проникнут духом францисканства и что у него не было иного наставника, кроме его серафического отца, св. Франциска".[373] Это особенно проявляется в продуманном стиле Бонавентуры, в его смиренном подчинении авторитету, в почтительном отношении к богословам, в уважении мнения других и в его спокойном миролюбивом характере.

Де Вульф говорит о Бонавентуре, что "его мистика — это воплощение всего лучшего, что было присуще мистике тринадцатого века".[374] В этом высказывании еще раз выражена мысль о том, что мистическая доктрина св. Бонавентуры продолжает традицию св. Августина, Псевдо-Дионисия, св. Бернарда и школы св. Виктора. Духовная доктрина Бонавентуры поражает своей христоцентричностью: соглашаясь с Фомой Аквинским в том, что целью воплощения являлось спасение, он воспринимает Христа центром всей сотворенной вселенной. Основной добродетелью христианской духовной жизни является смирение; благодать есть богоподобие, обретаемое и душой и ее способностями; сущность христианского совершенства — любовь, которая совершенствуется в мудрости и с которой связаны мистические формы благодати; созерцание — совершенство в любви и в мудрости и представляет собой в большей степени блаженный опыт общения с Богом, чем видение; созерцание требует абсолютно пассивного состояния, посылается извне и обычно сопровождается какой-либо формой экстаза, называемого Бонавентурой excessus.

Св. Бонавентура выделил и узаконил в духовной жизни три пути, использовав для этого ту же терминологию, что и Псевдо-Дионисий: очистительный, озаряющий и соединительный или совершенный, — однако понимает их не как отдельные поступательные этапы развития, хотя в определенное время тот или иной доминирует. Конечная цель всех христиан — достижение святости, поэтому, проходя различные стадии духовного роста, каждый христианин получает особый дар. Так, очистительный путь ведет к душевному умиротворению и характеризуется размышлением, испытанием совести и познанием страданий Христа; озаряющий путь ведет к истине, причем доминируют здесь познание получаемых от Бога милостей и чистое размышление о страданиях и смерти Христа; соединительный путь ведет к любви, к соединению с Богом через любовь и осознание божественной красоты в созерцании Троицы.[375]

ПОЯВЛЕНИЕ НОВЫХ МОНАШЕСКИХ ОРДЕНОВ

Несмотря на запрет Четвертого Латеранского Собора, во второй половине тринадцатого века наблюдалось значительное увеличение числа монашеских организаций.[376] Однако некоторые из них представляли собой по существу не новые, а обновленные или приспособленные к изменившимся условиям старые ордена, в частности ордена кармелитов и августинцев. Другие появились под влиянием нищенствующих орденов — доминиканцев и францисканцев — невероятно распространившихся и активно поддерживаемых Святым Престолом. Многие из этих организаций были сугубо местными и со временем прекратили свое существование. Лионский Собор (1274 г.), в частности, запретил двадцать две монашеские организации, не утвержденные Святым Престолом. Однако заслуживает внимания тот факт, что как вновь основанные, так и выросшие на основе старых ордена отличались повышенным вниманием к апостольству и заметным Уменьшением числа монахов, посвящавших себя чисто созерцательной жизни. С течением времени это заставило организации созерцательного толка занять нечто вроде оборонительной позиции, но пока что даже организации, посвятившие себя апостольству или пастырскому служению, были вынуждены вести тот или иной монастырский образ жизни. Одна из проблем в том и состояла, что, хотя организаций было много, все они были похожи одна на другую образом жизни и миссионерской направленностью. Из числа уставных каноников отметим прежде всего каноников св. Августина, которые уже организационно оформились и составляли кафедральные капитулы или общины, соблюдавшие Правило св. Августина. Однако в двенадцатом и тринадцатом веках было основано несколько монашеских организаций под именем Креста. Орден каноников-крестоносцев, в 1210 г. основанный Теодором де Селль, льежским каноником, был официально утвержден в 1248 г. Правило крестоносцев базировалось на Конституции доминиканцев, а первые члены ордена посвящали себя проповеди Крестовых походов и заботе о паломниках. Однако после утверждения орден крестоносцев перешел к "смешанному образу жизни" и приступил к миссионерской деятельности, причем особенно процветал в Нидерландах.[LXVIII] [377]

Эремиты св. Августина,[LXIX] гораздо менее предававшиеся созерцанию, чем подобало бы по их названию, выделились из существовавших в Италии групп эремитов, принявших Правило св. Августина. Их орден был утвержден в 1256 г. Папой Александром IV и причислен к нищенствующим орденам наряду с доминиканцами и францисканцами. Название "эремиты св. Августина" в конце концов вышло из употребления, так как они посвятили себя всем видам апостольской деятельности и священническому служению.[378]

Другой организацией, поначалу жившей в духе отшельничества, были "Служители Девы Марии", известные под названием сервиты. Основанная семью купцами, пожелавшими вести отшельническую жизнь в покаянии при особом посвящении Преблагословенной Деве Марии, организация восприняла устав нищенствующих орденов. Начало ордену было положено во Флоренции (Италия) в 1233 г., и подобно большинству новообразовавшихся организаций — орден предусматривал создание женской общины.[379]

Двумя другими монашескими орденами, прославившимися своей историей, являются орден мерседариев, основанный св. Петром из Ноласко при содействии доминиканца св. Раймонда Пеньафортского, и орден тринитариев. Поводом к основанию обоих орденов было желание служить освобождению пленных, а, следовательно, свою деятельность они развивали прежде всего среди мавров и позднее в Латинской Америке. В новое время, однако, их численность значительно сократилась.[380]

Наконец, видное положение в тринадцатом веке занимал также орден Девы Марии горы Кармель, истоки образования которого связаны с горой Кармель в Палестине. В начале тринадцатого века на горе Кармель осели несколько латинян-отшельников; позднее по ряду причин кармелиты распространились в Европе. Св. Симон Сток (+1265) постепенно преобразовал устав и образ жизни кармелитов, превратив их в полуапостолическую монашескую организацию, и в 1245 г. кармелиты были причислены к нищенствующим орденам. Отшельники-кармелиты в Палестине прекратили свое существование в 1291 г., когда мусульмане истребили всех оставшихся монахов, однако к этому времени кармелиты уже вели необычайно активную жизнь в Европе.[381]

Тринадцатый век характеризуется в основном теми же чертами, что и двенадцатый век, о котором мы говорили выше; добавляется, однако, значительное влияние новых монашеских организаций, посвящавших себя апостольской миссии, публикации разнообразных книг и руководств по основам догматики и морали. В результате появляются в большом количестве братства мирян, жаждущих образцовой христианской жизни. Наиболее известные из них — бегарды и бегинки, не чувствовавшие призвания к монашеской жизни и не желавшие анахоретствовать, но как правило объединявшиеся вокруг монашеского ордена.

Бегарды и бегинки появились в северной Франции, Нидерландах и Рейнской области. Несмотря на общежительство, обетов они не давали и соблюдали безбрачие и послушание до тех пор, пока оставались bйguinage, то есть членами общины. Занимались они швейным делом и вышиванием, уходом за больными и стариками, иногда — обучением детей. Они все вместе участвовали в богослужении в соседней церкви и после шестилетнего испытания могли получить разрешение на жизнь в затворе.

Через некоторое время простота жизни бегинок и бегардов сделала их объектом критики и подозрения. Позднее они подвергались открытым нападкам за использование родного языка при чтении Библии и за толкование Писания. В 1311 г. они были официально запрещены Венским Собором. Доктринальным основанием к их запрещению послужили обвинения в квиетизме и скрытом пантеизме.

Мария д'Уани (+1213), одна из лидеров движения, питая горячую любовь ко Христу, решила особенно подражать Его бедности. Бедный, нищий Христос был главным объектом ее почитания и подражания. Юлиана из Корниллона (+1258) также принадлежала к общине бегинок и была одной из защитниц праздника Тела Христова, впервые установленного для Льежской епархии в 1246 г., а в 1264 г. — для всей Церкви Папой Урбаном IV. Однако наиболее известной была бегинка Ядвига Антверпенская (+1282 или 1297), прославившаяся записями о своих видениях, а также письмами и поэзией. Главная ее тема сводилась к тому, что душа может достичь единения с Богом только в экстатической любви, и этот союз становится символом мистического брака. Эта мысль составляет содержание Brautmystik и, похоже, является основным понятием у мистиков Нидерландов и Рейнской области. В работах Ядвиги имеется также положение о Wesenmystik, которую впоследствии будет разрабатывать Май-стер Экхарт. Поправу, таким образом, можно утверждать, что Ядвига Антверпенская — предвестник рейнландских мистиков.[382]

Глава 7 Духовная традиция Дионисия и Devotio moderna

Название этой главы "Духовная традиция Дионисия" мы заимствуем у Кайре,[383] однако оно требует пояснения. Во-первых, оно указывает на возрождение духовной традиции неоплатонизма и августинианства немецкими доминиканцами, оказавшими впоследствии влияние на христианскую жизнь Нидерландов. Во-вторых, при всей зависимости от доминиканской интеллектуальной традиции новое направление отходит от нее к мистическому и созерцательному духовному направлению Псевдо-Дионисия, жившему около 500 г. В-третьих, результатом явилось расширение духовного влияния латинских стран на германские и на англо-саксонские территории с одновременным подразделением мистических школ в соответствии с национальными культурами и их особенностями.

Во главе этой новой школы стоял Майстер Экхарт, доминиканец немецкого происхождения, позднее обвиненный в склонности к пантеизму. Среди его учеников были Иоанн Таулер и Генрих Сузо, оба немецкие доминиканцы, и Ян Рейсбрук из Нидерландов. В более умеренной форме дионисиеву мистику проповедовали Ричард Ролл, Уолтер Хилтон и автор книги Облако неведения.[LXX] [384] Необходимо также упомянуть картузианца Дени Рихеля, принадлежавшего той же мистической школе и замыкающего Средневековье, если говорить о мистическом богословии.

Прежде чем говорить о каждом выдающемся представителе дионисиевой духовной традиции, нам следует рассмотреть обстоятельства, способствовавшие появлению и успеху этого духовного направления. Несмотря на то, что о мистическом созерцании писали такие крупные богословы, как св. Фома Аквинский и св. Бонавентура, оно стало объектом глубокого и специльного исследования только в четырнадцатом веке. Один из главных факторов, благоприятствовавших развитию этого богословского направления, состоял в увеличении числа ревностных в вере и образованных женщин, свидетельствовавших о различных видах мистического опыта и в связи с этим нуждавшихся в духовном руководстве.

В начале четырнадцатого века очень многие женщины создавали духовные трактаты, в которых излагали свой духовный опыт и которые часто представляли собой описание обручения или мистического брака. В конце концов Brautmystik (мистика духовного брака) стала одной из главных характеристик "мистики сущности" Экхарта.[385] Это движение, безусловно, не обошлось без серьезных издержек, ибо, как отмечает Ситвелл, "в четырнадцатом веке долина Рейна была густо населена почитателями монашества, бегинками, бегардами и Братьями свободного духа, причем одни подчинялись властям и пользовались уважением, чего нельзя сказать о других".[386]

Уже в 1292 г. Собор в Ашаффенбурге объявил о преследовании бегардов и бегинок; в 1306 г. Собор в Кельне обвинил их в бесчестии и ереси, а также в подстрекательстве против францисканцев и доминиканцев. Наконец, Венский Собор (1311 г.) осудил восемь положений из их учения и изобличил их псевдомистицизм. Однако не все бегарды и бегинки заслуживали осуждения. Мехтильда Магдебургская являет собой выдающийся пример бегинки, поднявшейся до высот мистической жизни, и, наряду со св. Гертрудой и св. Мехтильдой Хакеборнской, бриллиантом сверкает в короне цистерцианского монастыря в Гельфте.[387]

МИСТИКИ ГЕЛЬФТЫ

Руины цитерцианского монастыря все еще сохранились в Саксонии, неподалеку от Эйслебена. Основанный Гертрудой Хакеборнской (+1291), монастырь воспитал трех святых женщин, сочинения которых имели колоссальное влияние на христианскую жизнь Германии позднего Средневековья. Первая из них, Мехтильда Магдебургская (+1282 или 1297), входила в общину бегинок, тесно связанных с цистерцианскими монахинями, и еще до поступления в монастырь в Гельфте в 1270 г. достигла высот мистического состояния. В монастыре она написала последнюю главу работы Льющийся свет Божественности (Das Fliessende Licht der Gottheit), которой занималась под руководством своего наставника-доминиканца. Работа была написана на нижненемецком языке, а позднее переведена на верхненемецкий и латинский Генрихом Нердлингенским (+1345).

В книге описывается мистический опыт и экстатическое соединение с Богом в форме диалога души с Христом. Главный пункт учения Мехтильды состоит в положении о том, что душа для единения с Богом должна освободиться от всего, идущего от чувства, памяти и воображения, даже и от своих добродетелей. Там, в самой глубине души, в самом чистом ее состоянии, происходит преобразующее соединение. Продолжая традицию св. Бернарда, учение Мехтильды в высшей степени христоцентрично, но является вкладом и в "мистику сущности", которая позднее получит распространение благодаря Майстеру Экхарту.[388]

Св. Мехтильда Хакеборнская (+1299), сестра основательницы Гельфты, была ответственной за новициат. Под ее руководством выросли многие святые монахини, среди которых и св. Гертруда Великая. Св. Мехтильда Хакеборнская известна как поклонница Святого Сердца Иисуса, возглавлявшая распространение этого культа.

Св. Мехтильда не пожелала сама описывать многочисленные дары благодати, полученные ею от Бога, однако эти факты изложила св. Гертруда Великая, представив затем свой труд на одобрение Мехтильде. Так появилась Книга об особой благодати.[LXXI] Эта книга исполнена радости и благодарности и не содержит никакого упоминания ни о боли, ни о страдании. Она служила руководством к христианской жизни, и поэтому была широко известна. В ней говорилось о христианских добродетелях, о культе Сердца Иисуса и о многочисленных откровениях, данных Мехтильде, а также содержались наставления о принятии причастия, о молитвенной практике и об участии в богослужении.[389]

Св. Гертруда Великая (+1302) была принята в монастырскую школу в Гельфте в пятилететнем возрасте; принимала ее Гертруда Хакеборнская — основательница монастыря. Гертруда была блестящей ученицей и так увлекалась литературными занятиями, что пренебрегала духовной практикой. В 1281 г., в двадцать шесть лет, Гертруде было видение Христа, после которого она со всей ревностью отдалась молитве, чтению Священного Писания и Отцов Церкви, особенно св. Августина, св. Григория, св. Бернарда и Хуго Сен-Викторского.

Центром духовной жизни было для Гертруды богослужение, и в мистические экстазы она впадала в основном во время мессы, обычно пораженная какими-то словами или фразами, полностью овладевавшими ею. Как и у св. Бернарда, ее духовная жизнь была главным образом сосредоточена на Христе; она глубоко почитала Евхаристию, страдания Христа и рану от копья на Его теле.[390] В 1284 г. Гертруда удостоилась стигматов в неявной форме, а также переживания удара копьем в сердце.

Между 1261 и 1302 г.г. св. Гертруда написала работу Вестник Божественной любви (по мнению некоторых критиков, не полностью принадлежащую ей) и самую крупную свою работу Духовные упражнения.[LXXII] Доктринальная основа этих работ свидетельсвует о сильном доминиканском влиянии, однако в общем они выдержаны в духе христологии св. Бернарда. Св. Гертруда была горячей почитательницей Святого Сердца, но она видит его сияющим в славе, сокровищницей, светильником, расположенным между Небом и Землей, видит его своим жилищем. В ее поклонении Сердцу Иисуса нет ничего ни от страдания, ни от искупления.[391]

Св. Лютгарта и св. Бригитта Шведская — две другие святые, заслуживающие упоминания в этой связи. Цистерцианская монахиня св. Лютгарта (+1246) тоже отстаивала культ Святого Сердца и сосредоточила все богословие этого культа на любви.[392]

Духовность св. Бригитты оставалась полностью в цистерцианской традиции, концентрируясь на страдании Христа и почитании Девы Марии. После паломничества в Сантьяго де Компостела муж Бригитты ушел в цистерцианский монастырь в Швеции, где через несколько лет умер… Начиная с этого времени св. Бригитта все больше и больше направлялась Богом к пророческому пути, похожему на путь св. Екатерины Сиенской. По Божьему повелению она давала советы великим правителям и представителям высшего духовенства. Во время шестимесячного пребывания в Святой Земле Бригитта получила много откровений о страдании и смерти Христа, описание которых было впервые опубликовано в 1492 г. в Любеке. Бригитта также основала орден монахинь-созерцательниц, посвященный прославлению Бога и искуплению грешников. Ее книга об откровениях получила одобрение Папы Бенедикта XIV как книга о личных откровениях, которая при осмотрительном отношении может быть вполне полезной верующим.[393]

ЭКХАРТ, ТАУЛЕР, СУЗО

На протяжении четырнадцатого века францисканцы и доминиканцы особо заметно выделялись в качестве духовных руководителей монахинь в закрытых монастырях. Известно, что провинциальный капитул немецких доминиканцев одно время попытался отойти от этого служения в виду того, что оно отнимало у очень многих братьев почти все время, но Святой Престол настоял на продолжении этого вида апостольской деятельности. Однако в 1325 г. капитул доминиканцев осудил тех братьев, которые своими проповедями посвящали в тонкости мистической жизни людей, способных с легкостью исказить доктрину.

В интеллектуальном плане группа немецких доминиканцев, не бросая враждебного вызова учению св. Фомы Аквинского, предпочла учение св. Альберта Великого и неоплатонизм Вильема Мербеке. В число этих доминиканцев входили Хуго Страсбургский, Ульрих Страсбургский и Тьерри Фрайбургский. В четырнадцатом веке, когда в духовности католиков наблюдалось сильное тяготение к мистической стороне христианской жизни и самосовершенствования, подход, предлагаемый неоплатонизмом, казалось, давал много более удобное средство выражения и описания, чем спекулятивный, подробно аргументированный, восходящий к Аристотелю подход св. Фомы.

Средневековая духовность была явно ориентирована на созерцание и мистический опыт. Для достижения же этой цели предлагались определенные аскетические средства полное самоотречение, полное подчинение Божественной воле и отказ от всех чувственных образов (даже Христа в человеческом воплощении). Такой путь, как полагали, должен привести к соединению с Богом, причем настолько сокровенному, что между душой и Богом может иметь место только связь, рождающая этот союз, состоящий в обожении, обеспечивающем уже в этой жизни неразлучность души с Богом.[394]

Нетрудно понять, что подобная доктрина допускала пантеистическое толкование, и почти не вызывает сомнений то, что некоторые авторы действительно делали неосмотрительные, слишком смелые заявления о природе мистического соединения с Богом.[395] С другой стороны, вряд ли можно было бы рассчитывать, что каждый писатель ясно и точно опишет природу преобразующего единения.

Войдя в атмосферу четырнадцатого века, мы можем сосредоточить внимание на личностях, сформированных ею и содействовавших развитию духовности в традиции Дионисия. Ведущей фигурой, вне всякого сомнения, был немецкий доминиканец Майстер Экхарт (1260–1327). Известнейший богослов и проповедник, он к тому же занимал многие ответственные должности в управлении доминиканского ордена.

Будучи молодым монахом, Экхарт учился в школе доминиканского монастыря в Кельне, где в 1280 г. почил св. Альберт Великий. Позднее он стал приором в Эрфурте и генеральным викарием Тюрингии. Дважды он занимал должность профессора Парижского университета, но в Париже не остался, вступив в должность приора и профессора в школе доминиканского монастыря в Страсбурге, а, в конце концов вернулся в Кельн. Именно в Кельне Экхарт, уже известный проповедник, был вовлечен в спор и обвинен в неортодоксальности учения. Прямолинейный и непреклонный по натуре, он стал также жертвой преследований, которым его подвергали собратья по ордену — доминиканцы.

В 1326 г. францисканский архиепископ Генрих Вирнебургский поручил разобраться в учении Экхарта двум инквизиторам, которые на основании его работ и проповедей составили список из 108 положений, весьма сомнительных, по их мнению. Экхарт упорно защищался, но все усилия оказались тщетными. Он признавал, что некоторые из его положений, понимаемые буквально, могут быть истолкованы как еретические, но настаивал на том, что никогда не ставил своей целью проповедь учения, противоречащего ортодоксальному богословию. В 1327 г. в доминиканской церкви Экхарт публично отрекся от всех ошибочных в этом смысле положений своей доктрины. В том же году он аппелировал к Святому Престолу, заранее выразив готовность подчиниться любому решению. Он защищался даже при папском дворе в Авиньоне, и на обратном пути в Кельн скончался. В марте 1329 г. Папа Иоанн XXII осудил 28 положений учения Экхарта; первые пятнадцать и последние два были признаны ошибочными и еретическими, остальные — неверно высказанными и неосторожными.[396]

Как богослов, Экхарт был верным последователем учения св. Фомы о примате интеллекта над волей, но он, похоже, слишком далеко зашел в приложении положений томизма, попав под влияние Маймонида, представителя аверроизма, и Псевдо-Дионисия. Вероятно, сильное влияние на Экхарта в вопросах, затрагивающих природу мистического опыта, оказали также и проповеди св. Бернарда, хотя Экхарт довел его доктрину до опасно экстремального уровня. Не следует также упускать из виду и тот факт, что Экхарт, по всей вероятности, был знаком с духовным наследием Маргарет Поре, Ядвиги, Мехтильды Магдебургской и, возможно, испытывал влияние и с этой стороны — все они делали очень сильный акцент на ничтожности души и на необходимости самоотречения и духовной нищеты. Эти многосторонние влияния в результате вылились в богословие духовной жизни, в основу которого легли две различные, но взаимодополняющие темы: в высшей степени спекулятивная "мистика сущности" и духовность мистического брака или Brautmystik. Посмотрим, как Экхарт пытался соединить эти темы в своем духовном учении.

В Боге, говорит Экхарт, esse и intellegere тождественны; более того, нет истинного существования или бытия вне Бога ("esse est Deus"). Следовательно, все творение, включая и человека, рассматриваемое в себе, — ничто; все, что в нем есть от бытия и от существования, исходит от Бога, в божественном разуме Которого оно существует от самой вечности. Следовательно, в силу собственной ничтожности человек вынужден, так сказать, вернуться к Богу, в Котором его источник. Точка контакта или главная способность к соединению человека с Богом заключена в сущности интеллекта, которая определяется по-разному: как сила, искорка или "Grund der Secie". Экхарт говорит так: "Есть в душе нечто несотворенное и несотворимое, это нечто — разумение; и если бы даже душа сводилась только к нему, то и тогда оно было бы несотворенным и несотворимым".[397]

Искорка или Grund составляют семя Божественной жизни и жизни подлинно созерцательной, достичь которую можно, проходя платоновский путь развития. Экхарт постоянно возвращается к двум основным темам — трансцендентности Бога и полного самоотречения, необходимого для возвращения человека к единству с Богом и к образу Божиему, возвращения, осуществляемого через соучастие. Следовательно, несмотря на то, что временами выражения Экхарта грешили чрезмерностью и могли быть истолкованы пантеистически, он не нарушал концепции трансцендентности Бога и устанавливал пределы, рассуждая о степени единения души с Богом, что со всей очевидностью подтверждается ответами Экхарта судьям во время расследования в Кельне.[398]

В своем объяснении истинной природы союза души и Бога Экхарт утверждает, что мистический опыт проистекает из благодати как сверхъестественного принципа и включает в себя непосредственно интеллектуальную или созерцательную деятельность человека, не исключая при этом деятельность воли, подчиненной любви. Так, через видение и любовь душа, достигая мистических высот союза с Богом, так сказать, отождествляется с Божественной сущностью; она переживает блаженство в Боге и через Бога.

Это не означает, объяснял Экхарт в своем ответе судьям в Кельне, что мы преобразуемся и изменяемся в Бога, но точно так же, как многочисленные хостии на разных престолах преобразуются в одно единое Тело Христово, так и "мы по благодати усыновления соединяемся в истинного Сына Божия и становимся членами единого Главы Церкви, Который суть Христос".[399]

Своей манерой выражения Экхарт не просто вплотную приблизился к пантеистической доктрине; в его высказываниях можно почувствовать и нечто от квиетизма бегардов, хотя в действительности он осуждал его всеми силами. Бегарды еретического толка учили, что человек в этой жизни способен достичь таких высот совершенства, что становится абсолютно безгрешным, не нуждающимся в дальнейшем стяжании благодати; он не обязан больше подчиняться ни Церкви, ни каким бы то ни было нравственным законам, потому что он выше них; что бы он ни совершал, его дела полностью согласуются с Божественной волей. Некоторые из осужденных Церковью положений Экхарта все же допускают толкование в духе квиетизма.[400]

Взгляды на учение Экхарта колеблются в широком диапазоне. Согласно Денайфлу, Хуртеру и Мондонне, Экхарт был схоластом, мало отличавшимся оригинальностью, и не был мистиком; интеллект его, скорее, отличался посредственностью, а способ выражения мыслей — абсолютной произвольностью. Согласно же де Вульфу, Делакруа, Веберу и отто, он был ортодоксален в своих устремлениях, но выражал учение Эриугены и Альмарика и в этом смысле является предтечей Лютера. Наконец, Жильсон, Демпф и Греф утверждают, что Экхарт был католиком в своем учении, но католиком неправильно понятым. Некоторые видят в нем предвестника Канта, Шопенгауэра, Спинозы, Гегеля, Хайдеггера и Ясперса. Трудно представить, что на человека, с которым связывают такое влияние на последующих мыслителей, можно было навесить ярлык 'посредственный мыслитель'. Пожалуй, было бы точнее воспринимать Экхарта по его слову, и сказать, что, возможно, он и выражал мысли в преувеличенной форме, но он никогда не имел намерения отклониться от ортодоксального учения. Глубокое влияние его доктрины на духовное учение и практику последующих веков бесспорно.[401]

Иоанн Таулер (1300–1361) считал Экхарта своим наставником и учителем, однако в свойственные тому крайности не впадал. Таулер был не писателем, а проповедником и духовным наставником. Вместе с Генрихом Сузо он основал общину Братьев Божиих (Gottesfreunde). Приписываемая Таулеру работа Institutiones divinae была на самом деле создана на основе его проповедей картузианцем Лоренсом Сурием.[402]

Таулер, как и Экхарт, обсуждает абстрактные темы, и предпочитает при этом язык неоплатонизма, хотя и обладает даром иллюстрировать положения своей доктрины простыми и яркими примерами. Подобно Экхарту, он также подчеркивает необходимость полной отрешенности от всего внешнего ради обретения нищеты духа и внутренней собранности или ухода в "Grund" души, где и достигается мистическое созерцание.

Бог, говорит Таулер, есть ничто, ничто в том смысле, что мы не в состоянии назвать, постичь или опытно воспринять Его, пока не обретем той "нищеты духа", которая существенна для созерцания. Между тем, мы можем, скорее, узнать, что не есть Бог, а не что Он есть; поэтому наше знание о Боге определяется высшим по отношению ко всему тварному отношением, а не сходством с ним. Следовательно, пока разум человека не избавится полностью от всех чувственных и рассудочных образов, он не может созерцать Бога, ибо Бог таким образом непознаваем. Только через нищету духа может войти разум в состояние достаточной пассивности и восприимчивости, состояние, позволяющее ему переживать глубоко внутреннее соединение с Богом.

С другой стороны, жизнь человека протекает на трех уровнях: чувственном, рациональном и высшем, называемом Gemut. Благодаря умерщвлению плоти и самоотречению поднимается человек над умопостигаемостью идей и образов настолько, что ему открывается вход в Crund души. Сюда входит и отречение от низших страстей, достигаемое усиленным аскетизмом, и отречение от собственной воли через полное подчинение Божественной воле. Невозможно подобрать имени для Grund души, как невозможно дать имени Богу, однако Grund, или центр души, отличается от ее способностей, хотя и наделяет их действенной силой.

Gemut, в свою очередь, обладает большей силой, чем способности души, и может постоянно пребывать в деятельном состоянии, даже когда умолкают интеллект и воля. Grund души — это сфера мистического опыта, и поскольку ни разуму, ни воле не доступен Grund, или центр души, то созерцательный опыт оказывается недоступным природным способностям души.

Итак, как идея в божественном разуме, мы существуем в Боге от самой вечности, которая тождественна божественному бытию. Следовательно, от самой вечности мы связаны с Богом и задача, которую мы должны осуществить на земле, — возвращение в единство с Божественным, что достижимо, если человек вернется к Grund, или к центру души, где обитает Троица. Однако поскольку разум и воля не в состоянии проникнуть в Grund и войти в общение с Троицей, то двумя дарами Святого Духа — пониманием и премудростью — направляется душа в свой центр, находящийся за пределами человеческой жизни и знания, в те глубины, где Бог предстает Собой, то есть таким, каков Он есть, и познается таким, какой Он есть по Своему существу. В этом состоят мистическое соединение и созерцание, и здесь между Богом и душой не проникает ни единая тварь; Божественная сущность непосредственно соединяется с душой в ее центре.[403]

Доктрина Таулера не избежала критики, но ее отстаивали Блозий, св. Петр Канизий и картузианец Лоренс Сурий. В шестнадцатом веке проповеди Таулера были либо осуждены, либо запрещены во Франции, в Испании и в Бельгии, а в семнадцатом веке его учение было искажено квиетистами. И вплоть до девятнадцатого века (когда благодаря таким ученым, как Денайфл имя Таулера было восстановлено в ряду ортодоксальных теологов) доктрину Таулера воспринимали только в оболочке квиетизма. Тем не менее Хризогон Иисуса утверждал, что Таулер, наряду с Рейсбруком, был величайшим мистиком до св. Терезы Авильской и св. Иоанна Креста.[404]

Генрих Сузо (1295–1366), которого Штраух называет "певцом германского мистицизма, духовным трубадуром, последним поэтом Mittelhochdeutsch",[405] был, по всей вероятности, в годы учебы у Майстера Экхарта приятелем Таулера.[406]В его жизни было много мистических переживаний и тяжких страданий. К написанным им работам относится Книжка о вечной премудрости; Книжка об истине; Книжка посланий,[LXXIII] а также автобиография, подлинность которой достоверно не установлена.[407]

В Книжке об истине мы находим свидетельства глубоких проникновении Сузо в область философских и богословских построений; в Книжке о вечной премудрости он предстает горячим аскетом и мистиком-практиком. В Проповедях и Посланиях мы знакомимся с проникновенным проповедником и вдохновенным наставником, наделенным редкими харизмами. В Автобиографии перед нами развертываются постепенные этапы его восхождения к святости.[408]

В своих работах Сузо описывал личный опыт. Стилю его работ недоставало силы воздействия Экхарта и четкости Таулера, однако его слог отличался удивительной сладостностью, почти наивностью. Он, скорее, поэт и мистик, нежели систематический богослов. Работу О вечной премудрости он начинает с утверждения о том, что необходимо размышлять о тайнах, и особенно о страданиях Иисуса и Девы Марии. Эти размышления должны привести к осознанию зла, приносимого грехом, к осознанию строгости Божественного суда и необходимости искупления. После практических советов о том, как жить и как умирать, он снова возвращается к размышлениям о страданиях и смерти Христа и о скорби Девы Марии.

В Книжке об истине он повествует о степенях молитвы, экстазов и вознесения, однако предупреждает о недопустимости принимать воображаемые наития за истинные экстраординарные мистические переживания и об опасностях чрезмерной пассивности квиетизма бегардов и Братьев свободного духа.[409] Для Сузо соединение с Богом требует от человека нового рождения, что достигается такой мерой самоотречения, при которой душа перестает осознавать себя отдельно от Бога и переживает преображение в Христе. Опыт созерцания не поддается описанию, а состоит в не требующем никакого посредничества соединении с Богом, Который "Един и Ничто". Способности, так сказать, растворяются в Боге, и душа погружается в Бога; однако душа, переживая это, знает и любит Бога, не понимая, Кого она знает и Кого любит. Даже если душа достигает этого чистого единения с Божественным, потребность в смирении всегда остается актуальной, ибо всегда сохраняется опасность впасть в грех.

Генрих Сузо описывал личный опыт мистической жизни, причем с таким пылом и экспансивностью, что можно было бы вообразить, что вся его жизнь была единой непрерывной восхищенностью. Однако, обсуждая аскетизм и практику покаяния Генриха Сузо, а также разбираясь в ложных обвинениях, предъявлявшихся ему, нельзя не отметить прежде всего его героическую силу духа. Даже в доминиканском ордене, к которому он принадлежал, его преследовали, его отстранили от преподавания и лишили ученой степени лектора богословия. Он проповедовал учение ап. Павла о следовании примеру Христа, свидетельствуя о страдании и смерти Христа и своими страданиями. В 1831 г. Папой Григорием XVI Генрих Сузо был причислен к лику блаженных.[410]

Остаются неизвестными многие другие ученики Экхарта; неполностью сохранились и их работы. Одна из работ — Theologia Germanica (Die deutsche Thйologie) — написанная, вероятно, во Франкфурте около 1350 г. учеником Экхарта, является бриллиантом в духовном отношении. Мартин Лютер дал ей очень высокую оценку и в 1518 г. опубликовал ее в незавершенном виде.[411] Эта работа представляет собой руководство для простых христиан и анализирует вопросы внутренней жизни в более традиционном ключе, чем Экхарт, Таулер и Сузо. В ней сохраняется различие трех путей — очищения, озарения и соединения, подчеркивается центральная роль Христа на пути к совершенству. Человек — ничто; только Бог, Само Совершенство, есть Все. Проникаясь глубже и глубже мыслью о себе как о ничто, человек все больше возрастает в смирении. Следовательно, смирение — дверь к отрешенности от всего и к самоотречению, позволяющим человеку освободиться от своего "я" и наполниться Богом. В этом процессе Божия вездесущность наполняет человеческое ничто, так что человек, как принято говорить, обоживается.

РЁЙСБРУК

За пределами Германии под влияние рейнландских мистиков попали в первую очередь Нидерланды,[412] хотя истоки фламандской мистики находятся, вероятно, в тринадцатом веке. Наиболее влиятельным из фламандских писателей-мистиков был Рейсбрук (1293–1381), большую часть жизни проведший отшельником и скончавшийся каноником-августинцем в основанном им аббатстве в Гренендале (Groenendael). В 1908 г. Рим беатифицировал Рейсбрука. Несмотря на то, что Рейсбрук принадлежит непосредственно к направлению рейнландской мистики, некоторые исследователи почитают его главой отдельной школы духовности — фламандской — и основателем devotio moderna. Во всяком случае, его учение является связующим звеном между рейнландскими мистиками и Герхардом Грооте.[413] [LXXIV]

Кроме немецких авторов, мистика Рейсбрука восходит к св. Августину, Псевдо-Дионисию, св. Бернарду и викторинцам. Цель его работ, как и работ рейнландских мистиков, состояла в том, чтобы объяснить, не впадая при этом в пантеизм, как и в какой степени может человек достичь единения с Богом. Так, Он особо подчеркивает в Книге о Высшей Истине:[LXXV] "Ни одна тварь не может быть святой и не может обрести святость в такой мере, чтобы утратить при этом свою тварность и стать Богом". Он благоговел перед преданием, и утверждал, что мистика, лишенная исторических корней, является источником гордыни и заблуждений.

Духовная доктрина Рейсбрука включает в себя три элемента: уподобление (exemplansm), интроверсию и соединение. Основа уподобления — Троица. Внутренняя жизнь Троицы — это быстрые изменения, выход и возврат, укоренение в единстве Высшей Сущности — в единстве, из которого выходят Три Божественные Личности; в единстве Высшей Сущности, Которая в Троице возвращается к единству бесконечного совершенства. Человек способен как-то приобщиться к этому божественному бытию и движению, благодаря идеям уподобления, пребывающим в божественном разуме: человеческая душа исходит от Бога-Творца и обретает три духовные способности — разум, память и волю.

Однако человеческая душа должна восстановить свое единство, и она осуществляет это через интроверсию, возвращаясь к своей внутренней сущности в три этапа, которыми являются деятельная жизнь, внутренняя жизнь и созерцательная жизнь. Деятельная жизнь — это жизнь, основанная на добродетелях; внутренняя жизнь — жизнь по благодати и в подражании Христу; созерцательная жизнь — сладостное вкушение божественной жизни и переживание богообщения.

Чтобы возрасти в духовной жизни, необходимо полностью избавиться от эгоизма и привязанности ко всему тварному. После этого можно войти в жизнь Бога Отца, ибо ее вмещают Сын и Святой Дух. В этом и состоит жизнь в соединении с Богом, настолько сокровенном по своей сути, что оно превышает весь чисто человеческий опыт, однако при этом душа всегда воспринимает эту жизнь как нечто от себя отличное.

Из написанных Рейсбруком работ до нас дошли двенадцать, но мы рассмотрим только самые значительные.[414] В трактате, озаглавленном Царство возлюбленных Божиих,[LXXVI] излагается доктрина Рейсбрука о дарах Святого Духа; однако вследствие имеющихся в трактате определенного рода неясных мест Рейсбрук написал к нему продолжение — Книгу о Высшей Истине. Назначение этой книги состояло в том, чтобы объяснить три этапа соединения с Богом в созерцании: опосредованный; неопосредованный; вне отличий и различий. "Единство опосредованное" осуществляется благодаря Божией благодати и делам милосердия, предполагающим умерщвление греха и всякой помрачающей страсти, исходящей из человеческой низшей природы. "Единство неопосредованное" возникает, когда душа соединяется с Богом исключительно благодаря силе своей любви и переживанию этой любви в глубине своего существа. Символически это состояние передается в образе раскаленного в огненной печи железа, которое уже неотличимо от самого огня. "Единство вне различий и отличий" является наиболее сокровенным видом единства из возможных между душой и Богом; однако при этом всегда выдерживается принцип, согласно которому ни одна из тварей не может стать единосущной Богу. Это то единство, о котором молился Христос, когда просил Отца о том, чтобы Его ученики были едины в Нем, как Он един с Отцом в Духе.

Шедевр Рейсбрука — книга Украшение духовного брака (известная в английском переводе как Духовное супружество)[LXXVII]. Работа была направлена против Братьев свободного Духа, последователей еретических учений Блемардин.[415] Эта книга интересна изложенными в ней рассуждениями Рейсбрука о деятельной, внутренней и созерцательной жизни.

Первейшими задачами деятельной жизни являются умерщвление греха и возрастание в добродетелях, предполагающие, конечно, ниспослание человеку благодати и обращение к Богу. Духовные силы, наиболее важные для этою этапа, — нравственные добродетели, особенно же — добродетель смирения. Искомая цель — соединение с Богом через веру, надежду и любовь, к достижению которого побуждает желание увидеть и познать Христа Таким, Каков Он есть.

Внутренняя жизнь — это жизнь, в которой душа, озаренная благодатью и очищенная Христом на уровне низших способностей, избавляется от всяческих образов и отвлекающих занятий. Высшие силы разума, памяти и воли достигают такой степени очищения и напряжения, что душа ощущает Божественное прикосновение в самом центре своего существа и различает призыв к еще более сокровенному единению и обещание мистического опыта. Призыв воплощается, а обещание исполняется в созерцательной жизни, когда душа достигает "сверхсозерцания" ("superessential contemplation") Божественной сущности в полноте божественного света и божественным образом. Душа наслаждается происходящей в сокровенной ее глубине встречей с Божественным.

Доктрина Рейсбрука, особенно в ее изложении в третьей книге Духовный брак,[LXXVIII] подверглась критике Жерсона как пантеистическая, однако ее защищали Иоанн Шоонховен-ский, Генрих Херп и Дени Картузианец. Некоторые без колебаний присваивали ему титул "св. Фома Аквинский мистического богословия" и ставили его выше св. Бернарда и св. Иоанна Креста![416]

АНГЛИЙСКИЕ МИСТИКИ

Параллельно с духовными движениями в Германии и Нидерландах мистические трактаты создавались католиками Англии. И первое, о чем необходимо сказать в связи с английскими мистиками, это их свобода — в отличие от мистиков Германии и Нидерландов — от руководства и влияния со стороны монашеских орденов. В большинстве это были независимые писатели, приверженцы отшельнического образа жизни. Несмотря на то, что глубинные их истоки лежат, по-видимому, в учении Псевдо-Дионисия, непосредственный их интерес был связан с викторинцами. Они стремились, однако, к практике в высшем ее смысле и отличались даром реалистичного, а иногда и юмористического, отношения к людским слабостям.[417]

Самый первый духовный трактат The Ancrene Riwle был написан как духовное наставление братьям-анахоретам.[418]Первым выдающимся писателем среди английских католиков был Ричард Ролл (+1349). В молодом возрасте он стал отшельником, и, возможно, изучал богословие в Сорбонне, а затем вернулся в Англию. Наиболее важные его работы — Incendiimi Amons (в английском переводе Fire of Love /Огонь Любви/) и Emendado Vitae (в переводах на английский — The Mending of Life /Исправление жизни/ и The Form of Perfect Living /Форма совершенной жизни/).[419] Его работы, по словам Ситвелла, "важны не своим вкладом в духовную литературу, но обширной информацией о самом авторе, жизнь которого представляет огромный интерес как иллюстрация спонтанного стремления к созерцанию, являвшегося, видимо, отличительной чертой того времени".[420]

Несмотря на то, что Ролл был убежденным отшельником (так, что, похоже, он с презрением относился к киновитам), и несмотря на действительно довольно ранний опыт мистических переживаний, он активно и довольно резко критиковал клир. В некоторой степени подобная резкость проявляется и в его высказываниях о богословах, получивших образование в университетах, ибо, пока смиренный созерцающий обретает премудрость свыше, "обучаемые стяжанию мудрости, а не тому, чтобы полагаться на ниспослание мудрости, и распухшие от преподанных им в готовом виде аргументов, презирая его, будут говорить: "Где он учился? Кто его учил?" Они не признают того, что любящим вечность сокровенный Учитель дает способность говорить красноречивее в сравнении с ними, наученными человеком и учившимися все время ради получения никчемных званий".[421]

Созерцанием для Ролла является работа разума, ведущая Душу к единению с Богом в любви. Объект созерцания — Троица, Которая непознаваема; следовательно, созерцание окутано мраком, а его первичные характеристики — любовь и радость.

Особое место в трудах Ролла занимают Христос, прежде всего Христос страдающий, и Мария. Деятельность Святого Духа, осуществляемая через Его дары, относится к самой сути созерцания. Говоря о христианской святости в целом, Ролл подчеркивает примат любви; но говоря о любви к Богу и к ближнему, он настолько выделяет любовь к Богу, что складывается впечатление о противопоставлении ее любви к ближнему, которое, возможно, логически вытекает из страстной увлеченности Ролла созерцанием и мистическим опытом.

Однако, похоже, не справедливы выдвигаемые против Ролла обвинения в том, что чувственно воспринимаемые мистические явления составляют для него сущность мистического опыта.[422] Напротив, он абсолютно недвусмысленно утверждает в Emendatio vitae (гл. II): "Ha этом уровне или в этом состоянии любовь целомудренна, свята и готова ко всему; ей дорог Сам Возлюбленный, не за дары Он любим". Наконец. Ролл отводит незначительную роль духовному наставнику или вообще не признает его роли, утверждая, что истинным наставником души должна быть добродетель благоразумия, совершенствуемая даром премудрости.

Прославленный в качестве самого прекрасного из духовных трактатов четырнадцатого века, трактат неизвестного автора Облако неведения[LXXIX] представляет собой замечательный образец "апофатического" мистического богословия, ибо говорит о Боге языком отрицания. Так как Бог невыразим, мы не можем знать, чем Он является; мы можем знать только, чем Он не является. Трактат целиком принадлежит традиции, восходящей к Псевдо-Дионисию через Ришара Сен-Викторского и рейнландских мистиков; эта традиция позднее утвердится в Испании и найдет свое совершенное воплощение в св. Иоанне Креста. Не стоит, по-видимому, обвинять трактат Облако неведения в деперсонализации Бога, стоящей за крайним идеализмом и апофатизмом.[423]

Облако неведения — самая знаменитая, но не единственная работа этого неизвестного автора. Наряду с Облаком и Посланием о молитве ему приписывают и более глубокую работу — Книгу о тайном совете. Четвертая работа — Послание о различении возбуждений. Еще три работы — переводы и редакции: Сокрытая Божественность Дионисия (вольный перевод работы Псевдо-Дионисия Theologia mystica); Трактат о науке премудрости, которую люди прозвали Бенджамином (по названию работы Benjamin minor Ришара Сен-Викторского); и Трактат о различении духов[LXXX] (основанный на нескольких проповедях св. Бернарда).[424]

Главный тезис всех этих работ состоит в том, что созерцательная молитва является просто нарастанием обычной благодати, даруемой каждому христианину; она достигается через любовь, а не через знание. В самом начале автор принимает учение Псевдо-Дионисия о том, что "самым богоугодным познанием Бога является познание, обретаемое через неведение". Он не отрицает того, что о Боге можно узнать нечто по аналогии, однако разум должен быть очищен от всех понятий и образов, чтобы основой "слепого возбуждения любви" могла служить вера.

Мистическое созерцательное знание основывается на вере, возбуждается любовью и совершенствуется в премудрости. Примером в этом смысле является Мария Магдалина, приведенная Божественностью Христа в такое состояние восхищенности, что, преклонив перед ним колени, уже не помнила образа и понятия не имела о Его физическом теле. Также и созерцающий видит Бога "погруженным во мрак знанием", тогда как любовь стремится прикоснуться к Божественному и объять Его.

Созерцательное знание "сверхконцептуально", и этим объясняется его погруженность во мрак, также как и то, что понятия и образы были бы помехой, препятствующей созерцанию. Следовательно, в состоянии созерцания происходит смещение от концептуального знания к интуитивному, опытному, лишенному образов знанию, побуждающему любовь к действию. Совершенствование этого основанного на любви знания приводит к премудрости, которая, по словам автора, подобна горящей свече, освещающей и себя, и все окружающее. Таким образом, премудрость созерцания раскрывает христианину с одной стороны — его ничтожность и убожество, а с другой — несказанную славу Божию.

Премудрость как совершенство созерцательной любви есть дар свыше, хотя ее обретение логически следует за обретением благодати и любви. Однако же происходит ее обретение только в силу очищения и полного отказа от всех эгоистических желаний. Проходя этот путь очищения в безмолвной любви, христианин погружается в темную ночь страданий. Для тех, кто с достоинством претерпевает эту темную ночь, рассвет нового дня озаряется дивным видением Бога в Его подлинной сущности. Тогда воспринимает себя христианин не самим собой, но частью целого, и становится по благодати тем, чем является Бог по природе. Лишившись своего "я", он преображается в Христа и соединяется с Отцом в самом сокровенном из возможных в этой жизни союзе.

Автор книги Облако неведения утверждает, что каждый христианин в силу дарованной ему при крещении благодати призван к самому высшему из возможных союзов — союзу с Богом, однако реально пережить его дано только созерцающему. Но созерцательный или мистический опыт, хоть и составляет часть потенциальных возможностей "обычной" благодати, вследствие того, что созерцание — это просто достигшая совершенства вера, любовь и премудрость, тем не менее этот опыт всегда дается как особый дар, а потому доступен не всем христианам.

Проводя различие между призванными к спасению и призванными к совершенству, автор утверждает, что последние призваны также и к созерцанию. Человек может спастись, не вкусив созерцания, но без созерцания он не может стать совершенным; поэтому-то Церковь и ставит созерцательный образ жизни выше всех других. В отличие от Ричарда Ролла, автор Облака настаивает на необходимости духовного руководства и на умении различать духов, хотя бы в силу огромной опасности самообмана. Однако духовный наставник должен быть человеком, прошедшим немалый путь в духовной жизни.

Автором основополагающей для английской духовной традиции работы Лестница совершенствования[LXXXI] [425] был каноник-августинец Уолтер Хилтон (ум. 1396). Работа, написанная как руководство для анахоретов, полагает в качестве цели христианского самосовершенствования созерцание. Однако по сравнению с Роллом и автором Облака Хилтон расширяет понимание христианской духовности. Так, если Роллу свойственно почти пренебрежительное отношение к деятельной жизни, а автор Облака ограничивает христианское самосовершенствование достижением созерцательной молитвы, то по учению Хилтона союз с Богом можно обрести как через деятельную, так и через созерцательную жизнь, о чем не следует забывать при изучении книги Лестница совершенствования, задача которой — научить созерцающего способам достижения совершенной созерцательной жизни.

Различаются, согласно Хилтону, три типа или три степени созерцания: во-первых, знание о Боге и о духовных вещах, приобретенных из учений и из чтения Писания; во-вторых, аффективное созерцание, обретаемое благодаря действию благодати и Самого Христа (каждый может достичь его; оно присуще святым; оно приводит к непрерывной молитве, умиротворяющей и утешающей); в-третьих, совершенное созерцание, которое является действием Святого Духа и часто сопровождается экстазом, состоянием восхищенности и отрешенности.

Третья, высшая ступень созерцания — род духовного брака, в котором душа преобразуется, так сказать, в образ Троицы. Это особый дар, ниспосылаемый не всем, но только посвятившим себя созерцательной жизни в уединении. Ему предшествует период напряженного и мучительного очищения.

Разработанное Хилтоном богословие созерцания можно суммировать следующим образом: до падения человек являл образ Божий и был устремлен к Богу высшими способностями разума, памяти и воли; однако после падения он утратил ориентировку и впал в "забытье и неведение о Боге, а также в чудовищное себялюбие".[426]

Жизнь христианина — это восстановление или воссоздание в человеке образа Божиего в его первозданном состоянии, что оказывается возможным для человека благодаря заслугам Иисуса Христа. Если христианин пребывает в состоянии благодати, то в нем воссоздается образ Божий низшей степени; если же, пребывая в состоянии благодати, он к тому же имеет в себе действующего Духа Святого, то и образ Божий восстанавливается в гораздо большей степени, по мере возрастания в созерцательной жизни. Таким образом, благодаря присутствию в душе нетварной любви, Духа Святого, созерцание является осознанием благодатной жизни; "душа узнает нечто о том, что ей раньше было известно только по вере".[427]

Первое, что требуется от христианина, вступившего на созерцательный путь, — желание Бога, или "открытое стремление воли к Богу". Однако первый ответ на это желание может вылиться в разочарование, ибо, обратившись внутрь в поисках Бога, душа находит не образ Божий, но образ греха. Однако в сущности это добрый знак, ибо осознание нашей немощности и греховности вдохновляет нас к искоренению в нас всего злого ради обретения возможности полной самоотдачи Богу. Умерщвление самости и греха описывается как "паломничество в Иерусалим" и "преодоление ночи". Ночь — это тьма, страдания, испытания, но в конце концов душа обретает покой, потому что "Иисус, Который есть и любовь, и свет, пребывает во тьме, что бы она ни несла — муки или умиротворение".

Важная роль в духовной традиции отводится Юлиане Норвичской (ум. 1442). Именно она свидетельствует о действии и проявлениях благодати в мистической жизни. Ситвелл так говорит о ней:

Получая необычные милости и опыт, она остается внешне уравновешенной, смиренной, мудрой и любвеобильной; в ней проявлены все черты характера и дары благодати как доказательство подлинности ее утверждений. В своей книге Откровения божественной любви[LXXXII] она выступает не как учитель и наставник, предлагающий карту и общую информацию для приступающих к изучению местности в своих интересах и для озабоченных только ее изучением, она выступает как вернувшийся путешественник, располагающий непосредственным описанием этой местности и всего увиденного там.[428]

Все, что складывается у Юлианы в доктрину, постоянно колеблется между двумя полюсами: осознание и признание Божиего благоволения к человеку и осознание собственного греха, при этом неизменной темой остается тема о сущности любви и об уверенности в том, что "все будет хорошо".

Юлиана жила в затворе при церкви св. Юлиана (St. Julian) в Норвиче, городе, представлявшем собой "малый Рим" по числу имевшихся в нем монастырей. Ее книга откровений (или "проявлений"), включающая описание пятнадцати откровений, полученных однажды днем, и еще шестнадцати откровений, полученных следующей ночью, существует в двух отличающихся друг от друга редакциях, причем вторая, осуществленная много, лет спустя, намного обширнее первой.[429]

Несмотря на особую силу божественной любви и убежденность в том, что душам следовало бы уповать на Божие всепрощение, сама Юлиана была поглощена заботой о спасении душ своих современников. Ответ, полученный ею от Господа, превращается у нее в постоянный рефрен: "Все будет хорошо; все будет хорошо". Поэтому даже грешники могут надеяться на божественное прощение и верить, что Бог любит их; Юлиана же утверждает, что раскаявшиеся в своих грехах найдут в душе повод к радости. Несмотря на предоставленную людям возможность позаботиться о будущем — о своем или чьем-либо вознесении на небеса — по словам Юлианы, никому не дано точно знать свою посмертную участь, но одно известно: "все будет хорошо". Наконец, интересно отметить, что Юлиана относится к тем немногочисленным духовным писателям, кто говорит о материнстве Божием. Все ее откровения происходили, когда она, казалось, находилась при смерти и взгляд ее был устремлен на распятие.

Ричард Ролл и Юлиана Норвичская… резко отличаются от континентальных мистиков, особенно Экхарта и Рёйсбрука. В главных основаниях их учения совпадали, но последним свойственна спекулятивность, интерес и попытки анализа и определения природы соединения души с Богом. Они были также и практиками, но английские мистики были ими всецело. Открытым остается вопрос об определяющем влиянии такого фактора, как национальный характер, не отличающийся, вообще говоря, склонностью к абстрактному размышлению, однако факт налицо и факт поразительный. В Англии это направление имело, несомненно, меньший размах, чем на континенте. Нам ничего не известно о существовании в этой стране таких сект, как бегарды и Братья свободного духа, в массе своей не устоявших перед опасностями, содержащимися в непродуманном увлечении созерцанием. Тем не менее, направление это, должно быть, имело в Англии достаточно широкое влияние, чтобы заставить церковные власти осознать его опасность. Это, несомненно, и послужило причиной тех подозрений, которые вызвала Маргарет Кемп,[430] и тех испытаний, которым она подвергалась.[431]

DEVOTIO MODERNA

Несмотря на то, что влияние Рёйсбрука было упрочено благодаря таким писателям, как францисканец Генрих Херп (ум. 1478), и распространилось на Францию и Испанию, в Нидерландах развивалось направление, напоминающее, скорее, английскую духовную традицию. Название "devotio moderna"[LXXXIII] дал этому направлению Иоганн Буш,[432] толчком же к его появлению послужили, главным образом, раздражение и скука, вызываемые у многих истинных христиан спекулятивными витиеватостями немецких и фламандских писателей. Взамен этому новое направление предложило духовность аффективного типа, отвечавшую реальнымм потребностям ревностных христиан и обходившуюся без излишнего теоретизирования о соединении с Богом на высших ступенях мистической жизни. Следующие выдержки из книги О подражании Христу красноречиво свидетельствуют об утомленности многих спекулятивным подходом к христианской жизни:

Что пользы тебе высокомудрстововать о Троице, когда нет в тебе смирения, и оттого ты Троице не угоден? Истинно, не высокие слова творят святым и праведным, а жизнь добродетельная творит угодным Богу. Пусть не умею определить, что есть благоговение: лишь бы я его чувствовал…[LXXXIV]

Успокой в себе излишнее желание знаний, от него тебе прибудет великое рассеяние и обольщение. Знающие любят, чтобы их почитали мудрецами. Много есть такого знания, от которого мало пользы душе или никакой пользы не бывает, и весьма безумен, кто наиболее печется о том, что не служит к его спасению…

О, когда бы такое же старание прилагали к искоренению пороков и к водворению добродетелей, какое прилагают к возбуждению споров! Не было бы столько зла и соблазнов в народе, не было бы такой распущенности в общежитиях.[433]

Вторая причина, вызвавшая реакцию против немецких и фламандских писателей, заключалась в заблуждениях и соблазнах, порождаемых их доктриной. Авторов, подобных Рёйсбруку, безусловно, часто цитировали с искажениями и несправедливо обвиняли за вымыслы и еретические концепции лжемистиков, но люди, подобные Герхарду Грооте и Жану Жерсону, считали своим долгом препятствовать распространению псевдо-концептуализма любой ценой. Кроме того, они всегда могли сослаться на перечень осужденных положений из проповедей Экхарта.

В-третьих, вся Церковь явно нуждалась в реформе: папство претерпевало раскол, в среде духовенства и монашества наблюдалось падение нравов, миряне впадали в лжемистицизм. Все требовало обновления Церкви и полнейшей реконструкции всей церковной структуры. Обрядовая сторона христианской жизни имела глубокие и прочные корни, однако абсолютно закоснела; оспаривались основные богословские принципы; традиционные идеалы преподавались, но в жизни не соблюдались.[434] Церковь двигалась к Ренессансу, протестантскому мятежу и Тридентскому Собору.

Реформаторское движение в Нидерландах возглавил Герхард Грооте (1340–1384), дьякон, посвятивший свою жизнь проповеди. Через два года после смерти Грооте, его последователи образовали в Виндесгейме общину Братьев общей жизни.[435] Как и всем членам этой группы, Грооте было известно учение Рёйсбрука и рейнландских мистиков, однако интерес первостепенной важности заключался для него в реформировании Церкви. Его протесты против безнравственности духовенства были настолько яростными, что возбудили в иерархии враждебность, а епископ Утрехтский отстранил его от проповедей. Некоторые исследователи видят в Грооте предтечу протестантской Реформации,[436] но ни он, ни возглавляемое им движение никогда не проявляли неповиновения Церкви.

Настроенный против эзотерических теорий спекулятивно-мистицизма, Грооте предпочитал развивать народное, практическое учение, обходящееся без интеллектуальных выкладок. Он больше интересовался жизнью обычного христианина и, если и не презирал бесконечных дискуссий о жизни деятельной и о жизни созерцательной, то и не видел в них необходимости, считая оба пути равнозначными.[437]

Его учение о созерцании можно свести к краткой формуле: созерцание суть совершенство любви. Вслед за рейнландскими мистиками он настаивает на требовании нищеты духа, самоотречения и деятельных добродетелей. Если же христианин нуждается в образце или примере, то он найдет его в образе Христа, в Его святой человеческой природе. Благодаря человечеству Христа мы подходим к созерцанию Его Божества, что предполагает некоторый переход от чувственных образов к определенной духовной гармонии. Касаясь мистических явлений, Грооте утверждает, что основное правило распознавания истинных и ложных явлений — по плодам, а именно, по озарению разума и возрастанию любви.[438]

Подобно прочим членам Виндесгеймской конгрегации, Грооте посвятил себя проповеди и беседам на духовные темы. Стиль его отличался афористичностью, так что тексты в большинстве случаев состояли из кратких практических наставлений или советов, не имеющих подробных разъяснений или доказательств. Многие монашеские общины были реформированы и обновлены стараниями Грооте и его выдающегося ученика Флоренция Радевийнца (1350–1400), фактического основателя и наставника Братьев общей жизни. Другой его ученик, Герхард Зерболт (1367–1398) дал определение методу медитации, позднее улучшенное Генрихом де Калкаром (ум. 1408), приором картузианцев в Мун-никхуицене (Munnikhuizen), и францисканцем Генрихом Херпом. Впоследствии метод медитации был еще раз систематизирован для монашества Иоанном Момбэром (ум. 1501)[439].

Однако самым знаменитым основоположником devotio moderna бесспорно является Фома Кемпийский (Томас Хемеркен из Кемптена) (1379–1471), долгое время исполнявший обязанности наставника новициев в монастыре св. Агнессы (Mount Saint Agnes) регулярных каноников-августинцев в Цволле. Ему бесспорно принадлежит авторство книги О подражании Христу, однако это всего лишь один из его многочисленных трактатов.[440] Все его работы были написаны как наставления или поучения для людей, вступивших на путь христианского монашества. По направленности они либо аскетического плана, например: О подражании Христу и Монолог Души,[LXXXV] либо исторического, в частности: биографии Герхарда Грооте и св. Лидвины Шидамской.

На протяжении нескольких веков трактат О подражании Христу то восхвалялся, то подвергался критике, однако он имел, кажется, наиболее широкое распространение в истории католичества, занимая второе место после Библии. Возражая на критику в его адрес, следовало бы напомнить, что трактат О подражании появился на гребне движения, противостоящего спекулятивной духовности; он был написан для насельников монастырей; он создан в век настойчивых требований реформы и обновления Церкви. Этим объясняется его открытая анти-интеллектуалистская направленность, его упорный призыв к отречению от мира и постоянный акцент на покаянии и обращении. Трактат неотступно следует основной доктрине devotio moderna: истинно духовная жизнь суть подражание Христу; а размышляя о Его святом человечестве, христианин достигает созерцания Божества Христа и соединения с Богом, освобождающего душу. Поставить перед собой такую цель может каждый искренний христианин, и, если удастся достичь созерцания с видением Бога, то оно будет отличаться от видения райского блаженства и по продолжительности, и по характеру. Созерцание — это по существу проявление добродетели любви.

Чтобы воспроизвести изложенную в трактате доктрину систематически, необходимо, во-первых, принять тезис о том, что духовная жизнь — это жизнь сокровенная, и, во-вторых, что самая трудная борьба происходит в душе каждого человека. Вслед за осознанием этого, трактат устанавливает в качестве первого условия духовной жизни познание человеком самого себя: "Себя самого в правду знать и презирать себя — вот выше всего и всего полезнее знание… Смиренное самосознание вернее ведет к Богу, чем глубокое исследование в науке".[441]

Знание о себе, однако же, приобретается только ценой отречения от себя и от всего тварного; препятствует же в этом христианину его греховность и немощность, напоминающие ему о необходимости обращения к Богу в смирении и покаянии.[442] Таков путь к успокоению уязвленной совести и водворению внутреннего' мира. Однако на этом пути душа не должна колебаться, ибо всегда остается опасность падения, ибо "нетвердый в намерении, подвергается разным искушениям".[443] Твердость или постоянство можно поддерживать только укрощением страстей, нападающих при первой возможности. А потому задачу себе надо ставить такую — умереть для любви к себе:

Кто самого себя держит в подчинении, так что чувственность его повинуется разуму, а разум Мне [Богу] во всем повинуется, — тот истинный победитель над собой и властелин миру. Если горит у тебя желание подняться на такую высоту, надобно тебе мужески положить начало и к самому корню вознести секиру: — надобно вырвать и истребить скрытую и беспорядочную наклонность к себе самому и ко всякому своему особенному и чувственному благу. От этого порока, что самого себя человек беспорядочно любит, — происходит все, что надобно истреблять до самого корня… А кто хочет со Мною [Богом] ходить во свободе, тому надобно умертвить все свои злые и беспорядочные наклонности и ни к единому созданию не прилепляться до страсти беспорядочною любовью.[444]

В книге используется особое слово для выражения 'смерть себе': смирение означающее самоотречение и полную всецелую отдачу себя Богу. Реально существует единственная альтернатива — Бог и 'я'; следовательно, смерть себе самому необходимо предполагает подчинение Богу. Однако же достижение этого возможно только с помощью благодати Бо-жией; хотя мощный импульс рождается из размышления о 'вещах последних'.

Второй этап духовной жизни состоит в "прилежном примечании движений природы и благодати".[445] Достигая большего самоуглубления, большего самопонимания и устремляясь к сохранению абсолютной покорности Богу, человек сталкивается с антагонизмом, существующим между природой и благодатью. Плотин описал это в своих Эннеадах в образе двух запряженных в одну телегу лошадей — черной и белой — тянущих ее в противоположные стороны. Ап. Павел говорит о внутренней брани в терминах двух законов — законе духа и законе плоти (Рим 7:14–25). Фома Кемпийский очень подробно описывает ее; стиль же изложения напоминает гимн любви ап. Павла (l Kop 13:1-13):

Природа лукава; многим изменяет, многих опутывает и обманывает… благодать же в простоте ходит, отклоняется от всякого зла, не мыслит ничего льстивого; что ни делает, единственно ради Бога делает…

Природе противно умерщвление; не хочет она быть в стеснении… а благодать старается об умерщвлении себя самого, противится чувственности, ищет подчиненности, желает покоряться, и не хочет пользоваться собственной свободой; любит быть под властью и ни над кем не хочет властвовать, но всегда под волею Божией жить, стоять и пребывать хочет…

Природа работает себе на пользу… а благодать не на то смотрит, что себе полезно и выгодно, а всего больше печется о том, что всем может быть на пользу.

Природа охотно принимает себе честь и уважение; а благодать верно относит к Богу всякую честь и славу.

Природа страшится посрамления и презрения; благодать же радуется о имени Иисусове бесчестие прияти.

Природа любит отдых и телесный покой; благодать же не может быть в праздности, но приемлет труд с радостью.

Природа ищет любопытного и красивого…. а благодать довольна простым и смиренным…

Природа заботится о временном, радуется о земном приобретении, печалится об убытке, раздражается от легкого слова обиды. Но благодать помышляет о вечном, не прилепляется ко временному, не смущается от вещественной потери и не огорчается от самых жестоких речей…

Природа жадна и охотнее принимает, нежели дает… А благодать благодетельна и общительна, избегает особенного; довольствуется малым и блаженнее почитает даяти, нежели приимати.

Природа склоняет к тварям, к своей плоти… благодать же влечет к Богу и к добродетелям, отрекается от тварей, бежит от мира, ненавидит плотские желания, не пускается на вольные брожения, стыдится показываться в народе.

Природа любит всякое внешнее утешение, в чем есть услаждение чувству; благодать же в едином Боге ищет себе утешение…

Природа во всем действует для прибытка и для собственной выгоды… Благодать же не ищет ничего временного, и не требует другой награды в воздаяние, кроме единого Бога; а на временную потребу себе только того желает, что может послужить для приобретения благ вечных.

Природа радуется о множестве друзей и ближних…. а благодать и врагов любит, но не превозносится во множестве друзей, не почитает за великое ни места, ни рождения… больше к бедному благоволит, нежели к богатому; больше с невинным, нежели с сильным имеет сочувствие…

Природа тотчас начинает роптать в нужде и в стеснениях; благодать переносит скудость в неизменном терпении.

Природа все на себе отражает…. Благодать же все возводит к Богу…

Природа жаждет знать тайны и слышать новости… и многое испытывать чувствами; желает быть в известности и делать дела всем на похвалу и удивление. А благодать не любопытствует и не заботится о новостях… Учит она укрощать чувства, избегать суетной угодливости и тщеславия, смиренно скрывать и то, что достойно похвалы и удивления и во всякой вещи и во всяком знании искать плода на пользу и хвалы и славы Божией.[446]

На третьем этапе духовного развития христианин приходит к глубокому осознанию могущества Божия, Его заботы о всех людях, проявляемой в Божественном промысле о них, и Божественного благодеяния, проявляемого в искуплении человека Христом. Перед Божиим всеведением и всевидением христианин предстает в священном страхе, но на первом месте должна быть любовь, возрастающая по мере познания Божиих благодеяний. Далее следует смирение, мысль о котором рефреном проходит по всей книге, поддерживая традицию монашеской духовности. Что же может служить большим проявленияем Божиего благодеяния, чем Христос, Спаситель? Поэтому во Христе и через Христа соединяется христианин с Отцом Небесным.

Окончательное оформление доктрина книги О подражании Христу находит в христоцентричной духовности, опирающейся на положение Священного Писания о том, что Христос есть путь, истина и жизнь (Ин 14:6). Совершенная покорность Богу поддерживается благодаря частым размышлениям о страданиях и смерти Господа; следование за Христом — это "царский крестный путь", соединение со Христом, радостно переживаемое в принятии святого причастия. Однако Фома Кемпийский не позволяет читателю забывать о том, что соединение со Христом означает также и соединение с Богом Отцом, и, разумеется, с Троицей:

Благословен ecu Отче небесный, отче Господа моего Иисуса Христа, что меня нищего вспомянуть удостоил Отче щедрот и всяческого утешения, хвалу Тебе воздаю, что меня, недостойного никакого утешения, обновляешь иногда своим утешением. Благословен еси присно и препрославлен со Единородным Твоим Сыном и со Духом Святым Утешителем во веки веков… Ей Господи, Боже Святый, возлюбити меня изволивший, когда придешь в сердце мое, вся внутренняя моя радостью возвеселятся. Ты слава моя и веселье сердца моего.[447]

ЖАН ЖЕРСОН

Если Герхард Грооте и Фома Кемпийский вели борьбу со спекулятивным мистицизмом "мирными средствами", проповедуя практическое богословие, лишенное теоретических Рассуждений, то Жан Жерсон, ректор Парижского университета, развернул борьбу с чрезмерным и ложным мистицизмом в области доктрины. Первым выступил против псевдомистиков, обратившихся к астрологии и к магии за пророчествами, его предшественник по университету Пьер д'Айли (1350–1420). К сожалению, д'Айли во многом испортил дело не только своей горячностью, но и принятием нравственных принципов Уильяма Оккама. Вкратце его позиция сводится к следующему: само по себе ничто ни верно, ни неверно; мораль всецело зависит от Божественной воли; следовательноы, нечто является греховным, только если Бог это запретил, а не потому, что нарушается вечный закон, данный в Самом Боге. Следовательно, вся мораль относительна, ибо дела Божий могли противоречить Его установлениям.[448]

Жан Жерсон (1363–1429) добился гораздо большего в очищении ортодоксального богословия духовной жизни, что отчасти объясняется его основательной подготовкой в области богословия, а отчасти — уравновешенностью его характера. Его доктрина исходила из таких источников, как Псевдо-Дионисий, св. Августин, св. Бернард, викторинцы, св. Альберт Великий, св. Фома Аквинский, св. Бонавентура и картузианец Хуго Балмский. Главные его труды: De theologia mystica speculativa et practica; De monte contemplationis и De elucidatione mysticae theologiae.[449]

Жерсон, признавая, как и Псевдо-Дионисий, что Бог познаваем апофатически, встает в оппозицию Рёйсбруку и рейнландским мистикам, по его мнению, впадающим в крайности. Спекулятивное богословие для Жерсона возникает в результате деятельности мыслительных способностей, направленной на выявление истины; мистическое же богословие — плод аффективной деятельности, объектом которой является благо; но и в первом, и во втором случае Бог в некоторой степени познаваем катафатически, по крайней мере, как Благо и как Истина. Кроме того, Бог и Его свойства, несомненно, познаваемы верой в божественное откровение. Точно так же объектом созерцания не всегда является Бог Сам в Себе, потому что иногда созерцающий должен посвящать размышление Христу, христианским добродетелям или конечной цели жизни.

Рассматривая вопрос о деятельной и созерцательной жизни, Жерсон утверждал, что не все христиане призваны к созерцанию, а потому величайшим заблуждением является попытка увлечь все души на этот путь. Многие христиане в силу своего характера или же в силу своих житейских обязанностей могут вести только деятельный образ жизни. Действительно, грешно было бы людям, обремененным обязанностями деятельной жизни (например, приходским священникам, церковным иерархам, родителям и т. д.), пренебрегать ими и сворачивать на путь созерцания. Этим людям тоже необходимо было бы погружаться в созерцание, однако их созерцательная деятельность должна, как правило, представлять собой только периодическое самоуглубление. Призванные же к созерцательной жизни не должны даже пытаться войти в созерцание, пока не пройдут достаточной подготовки; более того, им следует время от времени заниматься каким-нибудь физическим трудом или еще чем-то, поскольку никто не способен в этой жизни пребывать в созерцании постоянно.

Так как созерцающего ожидает особенно много искушений, то все призванные на этот путь обязаны иметь духовного наставника. Наставник же должен быть человеком не только знающим, но и идущим по тому же пути. В связи с тем, что мистиков обычно почитают, они склонны к ошибочным и даже абсурдным теориям больше, чем не столь благочестивые христиане. Некоторые, вроде бегардов, доходили до абсурда, полагая, что принадлежащие к мистическому союзу освобождаются от обязанности соблюдать божественные законы; отсюда вытекают и те возмутительные аморальные поступки, которые они совершали, ссылаясь на мистический опыт. Другие, путая естественные и сверхъестественные уровни, трактовали неуправляемое брожение страстей и чувственности как действие благодати и переживание сверхъестественного, а потому тоже очень быстро покорялись зову плоти. Третьи, склонные более к мыслительным спекуляциям, изобретали богословие, неизбежно приводившее их к крайнему идеализму или пантеизму, и многие из них, пораженные гордыней и высокомерием, отказывались от послушания Церкви и впадали в явную ересь. Наконец, отдельные заблудшие мистики впадали в квиетизм, который учит фаталистическому подчинению Божией воле, проповедуя при этом безразличие к спасению, пренебрежение молитвой и добрыми делами.[450]

Чтобы обойти указанные опасности, Жерсон составил перечень правил различения духов и оценки мистических учений. Все христиане обязаны признавать доктрины, которым учат Церковные Соборы, Папы, епископы, ученые богословы, а также люди, обладающие даром различения духов. Учение любого мистика должно согласовываться с Писанием и Преданием. Всякое возбуждающее страсти или убивающее добродетели учение должно быть отвергнуто.

Различение духов — Божий дар, хотя в определнной степени эту способность можно развить благодаря изучению душ и опыту общения.

Первое, на что следует обращать внимание, — это умственное и физическое здоровье мистика, поскольку люди с неуправляемыми эмоциями или ярким воображением могут с легкостью впадать в заблуждения. Особое внимание также требуется в случаях с начинающими свой духовный путь и с женщинами.

Во-вторых, необходимо проводить исследование откровения или видения с крайней скрупулезностью, однако наставник должен быть в высшей степени сдержан и даже скептичен, чтобы сохранять беспристрастность к утверждениям мистика. Жерсон даже предлагает наставнику прибегать к суровости, чтобы подвергнуть мистика испытанию на смирение.

В-третьих, наставнику надлежит выяснить причину, побуждающую мистика говорить об откровении или видении, поскольку подлинные мистики, как правило, довольно неохотно беседуют на эти темы даже с наставником.

В-четвертых, что не уступает по значению всему предыдущему, наставник обязан принимать во внимание образ жизни мистика; например, насколько добросовестно тот выполняет возложенные на него в жизни обязанности и какими добродетелями отмечена его жизнь, ибо подлинно мистические явления обязательно способствуют совершенствованию личности и не приводят к гордыне.

Последний этап — фактическое распознавание духов — наиболее трудный, поскольку требуется определить, воистину ли явление сверхъестественно или же его можно объяснить естественными причинами или действием дьявольских сил. Подлинность Божественного отличается от игры воображения или дьявольского наваждения своей весомостью, которая суть смирение; своей гибкостью, которая суть благоразумие; своей твердостью, которая суть терпение; своей формой, которая суть вера; своим цветом, который отливает золотом любви.[451]

Что касается положительного богословия, то Жерсон предпочитает мистическое богословие спекулятивному как облегчающее соединение с Богом; оно рождает терпение и смирение, тогда как спекулятивное приводит к гордыне. Под мистическим богословием он понимает опытное знание о Боге, хотя трактует он его и как теоретическое, и как практическое. Так, Жерсон признает, что богослов-теоретик, вполне возможно, способен лучше объяснить мистическое богословие, чем тот, кто фактически им занимается; поэтому практическое мистическое богословие должно направляться теоретическим мистическим богословием.

В своей теоретической трактовке мистического богословия Жерсон учит, что размышление ведет к медитации, а она ведет к созерцанию, но созерцание по своей сути является аффективным действием, экстатической любовью. Таким образом, благодаря созерцанию пробуждается высшее начало души, называемое synteresis, а страсти (чувственное начало) и воля отступают. Любовь, присущая созерцанию или мистическому опыту, ведет душу к соединению с Богом и наполняет ее радостью и счастьем.

Жерсон, таким образом, отождествляет экстатическое состояние единения и созерцание, в дальнейшем точно разъясняя то, что подразумевает под этим типом союза. Низшие силы, включая воображение и разум, прекращают деятельность; они отступают на время, когда душа увлечена созерцанием. Ум сосредоточен на Боге и эмоциональные силы забывают о чувственных вещах; этот процесс называется "освобождением души".[452] Душа преобразуется в Боге, но, описывая это преображение, Жерсон очень тщательно подбирает слова. Душа ни в коем случае не утрачивает своей сущности или своего бытия; следовательно, преображенность души в Боге никогда не должна пониматься как возвращение к вечному прообразу в Божием разуме; точно также недопустимо отождествление любви, которой осуществляется это преображение, со Святым Духом (Петр Ломбардский); и недопустимо уподоблять его ни превращению в вино капли воды, упавшей в бочку вина, ни превращению еды в тело того, кто ее потребляет, ни превращению хлеба и вина в Тело и Кровь Христовы во время мессы. Жерсон отвергает все эти сравнения, хотя и признает, что не стоит огульно отвергать вообще все сравнения.

Экстатический союз, обретаемый в созерцании, приводящий к преображению души, — дело любви; любовь соединяет душу с Богом, рождая согласие воли души и воли Божией. Однако же, каким бы глубоким ни было соединение, мистик всегда сохраняет свою индивидуальность и личность. На вопрос о том, в какой степени воля мистика подчиняется воле Божией, Жерсон отвечает, что опасно (хотя, может быть, и допустимо) учение, по которому Бог "попускает" грех или проклятие душ и которое стремится отождествить волю человека и Божию "попускающую" волю в такой степени, что мистик мог бы желать своих прошлых грехов или своего проклятия. Здесь Жерсон прозрачно намекает на мистиков, утверждавших, что, поскольку Бог в какой-то мере желает совершения кем-то греха, то и сами мистики не могли бы не желать их совершения (Экхарт).[453]

Следует также отметить, что, утверждая примат любви в созерцании и экстатическом союзе, Жерсон не исключает роль знания. Он признает, что душа не может достичь Бога и наслаждаться сокровенным союзом с Ним без предварительного познания. Жерсон признает необходимость и знания, и любви в мистическом союзе, однако в целом его точка зрения сводится к тому, что, поскольку большинство из проявлений созерцания суть проявления любви, само созерцание, будучи "совершенной молитвой", суть совершенная форма любви.

Рассматривая практическую проблему об условиях и средствах мистического союза или созерцания, Жерсон утверждает, что наиболее важным средством является регулярная практика медитации. Под медитацией он подразумевает осмысление божественных истин, цель которого — содействовать возрастанию в человеке любви и благочестия. Он не предлагает ни каких-либо конкретных правил, ни какого-либо метода медитации; он признает за личностью свободу выбора формы мысленно творимой молитвы в соответствии с потребностями человека и обязанностями занимаемого им положения.

Из всего вышесказанного очевидно, что Жерсон играл важную роль в адаптации devotia moderna к французской milieu. Будучи одновременно человеком мыслящим и деятельным, Жерсон и полемизировал, и отличался конструктивностью. Он боролся с псевдо-мистицизмом нидерландских богословов и выявлял таящие опасность элементы в той части учения Рейсбрука, которая создавалась по тем же моделям, что и доктрина Экхарта. Его конструктивность проявилась в составлении курса духовной жизни для нового века, рассвет которого уже забрезжил, а также в том, что, по крайней мере на некоторое время, он добился гармоничного синтеза аффективного и спекулятивного мистического богословия. Он окончил жизнь в монастыре целестинцев в Лионе, посвятив себя созерцанию, литературным трудам и религиозному наставлению детей.

СВ. ЕКАТЕРИНА СИЕНСКАЯ

Тогда как земли Рейнской области и Нидерландов будоражил мистицизм, в Италии раскол папства способствовал пробуждению чувства христианского реализма. В литературе чаяние века отразились в Божественной комедии Данте Алигьери (1265–1321), являющейся самым великолепным свидетельством средневековой духовности. Подобно Петрарке (1304–1374), боровшемуся за единство Церкви и возврат к ортодоксальности, Данте призывал к реформе. Однако главной фигурой этого периода нестроений, личностью, сумевшей наконец-то положить конец папскому пребыванию в Авиньоне, была св. Екатерина Сиенская (1347–1380).

Екатерина Бенинказа родилась в семье, растившей двадцать пять детей. С шестилетнего возраста она посвятила жизнь Богу. Позднее она вступила в организацию женщин-мирянок Mantellate, входящую в третий орден св. Доминика. Всю жизнь она оставалась мирянкой, поначалу оставаясь в доме родителей и ведя самоуглубленный образ жизни, а впоследствии служа нуждающимся, заключенным и больным. В двадцать четыре года она начала активную апостольскую миротворческую деятельность, выступая также поборницей Крестовых походов. Она переходила из одного города в другой, стремясь восстановить согласие между итальянскими государствами и содействовать церковному благополучию. Несмотря на многочисленные неудачи, способные сломить даже самую закаленную душу, усилия Екатерины завершились победой, и 17 января 1377 г. Папа Григорий XI вернулся в Рим. К сожалению, победа оказалась недолговечной, так как выборы Папы Урбана VI привели к очередному расколу, который Екатерине, несмотря на все ее молитвы и уговоры, предотвратить не удалось.

В последний год жизни Екатерина ежедневно ходила в Ватикан молиться о прекращении схизмы и о церковном единстве. Вконец обессиленная, она ушла из жизни 29 апреля 1380 г. В 1461 г. Папа Пий II причислил ее к лику святых, а в 1970 г. Папа Павел VI провозгласил ее Учителем Церкви.[454]

Получившая стигматы — невидимые до смерти — и обрученная кольцом мистического брака, св. Екатерина Сиенская близка по духу неутомимой и бесстрашной св. Терезе Авильской. Главная ее работа — Диалог, известная также под названием Книга о Божественном Провидении.[LXXXVI] [455] После нее также осталось более 400 писем и различных молитв. В жизни она выполняла роль духовного наставника для бесчисленного множества душ — Пап, епископов, священников, монахов и мирян. Так как Екатерина не умела ни читать, ни писать, то ее учение было тщательно записано под диктовку секретарями.

В Диалоге, представляющем собой беседу предвечного Отца и Екатерины, Екатерина обращается к Богу с четырьмя мольбами: 1) о своем освящении; 2) о спасении человечества и о церковном мире; 3) о реформе духовенства; 4) о божественном промыслительном руководстве всех и вся ко спасению.

Духовное учение св. Екатерины, как оно представлено в Диалоге и в письмах, основано на богопознании и на самопознании. Последнее составляет основу смирения, истребляющего любовь к собственному 'я'. Осознавая себя как ничто, ибо само наше бытие имеет источником Бога, мы приходим к пониманию того, что Бог есть все. Так, однажды Господь сказал ей: "Екатерина, Я есть Тот, Кто Есть; ты есть та, кого нет".

Полагая сущностью христианского совершенства любовь, св. Екатерина описывает три степени любви в продвижении души к святости: рабская любовь (любовь, сопросвождающаяся страхом наказания за грехи); любовь наемника (любовь, сопровождающаяся надеждой получить в награду вечную жизнь); и сыновняя любовь (любовь к Богу ради Него Самого, которая и есть совершенство любви). В состоянии совершенной любви человек абсолютно утрачивает свою волю и полностью покоряется воле Божией.

Св. Екатерина описывает мистическое соединение с большой ясностью и точностью: оно суть переживание или осознание присутствия Бога в душе и нисколько не похоже на простое соединение с Богом в освященной благодати. В состоянии совершенства душа никогда не утрачивает осознания Божия присутствия; между душой и Богом устанавливается единство в такой степени сокровенное и непрерывное, что каждый момент и каждое место располагают к молитве, к общению с Богом.

Св. Екатерина Сиенская была безраздельно преданной и любящей дочерью св. Доминика. Поэтому нас не должна удивлять ни доктринальность, ни, разумеется, схоластичность ее духовного учения. В то же время она отличалась пылкостью, чувствительностью и страстностью, не уступая в этом своему земляку св. Франциску Ассизскому. Ее почитание Христа сосредоточивалось главным образом на почитании Его Драгоценнейшей Крови, изливаемой во искупление грехов человечества, но при этом Екатерина страстно поклонялась Пресвятой Троице. Более того, подобно своему духовному отцу св. Доминику, она является созерцателем апостольского типа. Наконец, детски непосредственная любовь к наместнику Христа и горячая преданность Церкви делают св. Екатерину и матерью, и дочерью Церкви.

ДЕНИ КАРТУЗИАНЕЦ

Исторический обзор средневековой духовности завершается фигурой Дени Картузианца, которого Крог-Тоннинг называет последним схоластом.[456] Возможно, успешнее, чем многие другие монахи, картузианцы приспособились к devotio moderna, однако впоследствии они всегда предпочитали более простые формы мистики — главным образом, практическую и аффективную. В самом деле, до конца тринадцатого века орден картузианцев не дал ни одного знаменитого писателя.[457] В конце тринадцатого века Лудольф создал свою книгу Vita Christi, содержащую оригинальный подход к медитации о тайнах Христа. Как и Жизнь Христа,[LXXXVII] автором которой впоследствии был признан св. Бонавентура, книга Vita Christi предвосхищала трактат О подражании Христу и была одной из наиболее широко читаемых книг своего времени.[458]

Гораздо более важная роль в области мистического богословия принадлежит Дени Рихелю (1402–1471), являющемся связующим звеном между традиционным учением и новым движением в мистике. Его обширная литературная деятельность (44 тома) и эрудиция поражают, когда узнаешь о том, что большую часть жизни он был монахом-созерцателем в картузианском монастыре в Рермонде (Roermond), под Льежем.[459] Он скрупулезно изучал Писание, и его богословие принадлежит традиции Псевдо-Дионисия, викторинцев, св. Бонавентуры и Жерсона.

Огромный вклад Дени Картузианец внес в синтез всех предыдущих доктрин духовной жизни с последующей оценкой различных выводов. Его труды адресованы ко всем картузианцам, но писал он и трактаты, адресованные отдельным конкретным категориям людей: епископам, приходским священникам, людям, состоящим в браке, вдовам, солдатам, торговцам и так далее. Он был глубоко убежден в том, что своими работами обязан служить народу Божиему. Он утверждал, что, хотя чисто созерцательный образ жизни — более достойный и стабильный, чем чисто деятельный, самым высоким является все же образ жизни, включающий в себя и созерцание, и деятельность, при условии, что последняя изливается от полноты созерцания.

Выделяя в духовной жизни три этапа, Дени придерживается учения св. Бонавентуры. На этапе очищения христианин занят искоренением греха и возрастанием в добродетели; на этапе озарения его ум занят созерцанием Божественного; на этапе соединения христианина охватывает безумная любовь, порождаемая созерцанием Божественного, так что душа его "пылает огнем… будто возгоревшись мощным пламенем Божественного".

Само созерцание бывает двух видов: "утвердительно спекулятивное" — стяжаемое созерцание, доступное одному разуму, даже вне благодати и любви; и "мистическое, любящее созерцание" — ниспосылаемое свыше, хотя требующее при этом проявления любви, и венчаемое в конце в знак совершенства даром премудрости. Только под воздействием любви становится созерцание подлинной молитвой; и, только превратившись в молитву, может созерцание стать мистическим. Следовательно, общение души с Богом — это сильное переживание человеком любви к Богу, сопровождающееся неким "божественным прикосновением", в котором и состоит общение души с Богом.

Таким образом, секрет созерцания заключен в большой, сильной любви, хотя Дени, вслед за Фомой Аквинским, утверждает примат интеллекта. Функция любви в акте созерцания — сделать знание интуитивным и непосредственным. Более того, вслед за рейнландскими мистиками и Псевдо-Дионисием он признает, что созерцательное знание — это погруженное во мрак знание отрицания, ибо Бог в Себе иной по сравнению с тем, что мы можем сказать о Нем. Мистик, пытающийся описать мистический опыт, неизбежно должен прибегать к языку отрицания. Обретать положительное знание о Боге человек, по аналогии с тварными сущностями, может только при низшем типе созерцания — "утвердительном созерцании". Как и Жерсон, Дени подчеркивает необходимость непрерывной практики медитации, которая обычно и ведет к созерцанию. Однако человек не готовится в прямом смысле к созерцанию, ибо оно есть дар, который Бог может даровать людям простым и необразованным, но обращенным к Нему в глубокой вере и горячей любви.

Дени Картузианец "завершает аскетический и мистический период Средневековья".[460] Однако это завершение не привело к миру, поскольку уже в четырнадцатом веке сеялись семена христианского гуманизма и нового язычества и звучали далекие раскаты протестантского бунта. В лучший свой период Возрождение занималось тем, что корректировало мрачный аскетизм средневекового мистицизма и его чрезмерный интеллектуализм, и в этом качестве его поддерживала Церковь. К концу оно, к сожалению, выродилось в языческий гуманизм, возносивший падшую человеческую природу и миропорядок, при этом замкнуло человека на себя, заставив забыть об области сверхъестественного и о жизни после смерти. Протестантская реформация, несомненно, в какой-то степени явилась реакцией на языческий гуманизм Возрождения.[461]

Наиболее эффективным оружием против гуманизации христианства, возможно, оказалось введение "духовных упражнений" и методик мысленно творимой молитвы. В Италии бенедиктинец Луиджи Барбо (ум. 1443) написал трактат о медитации, а благодаря Гарсиа де Сиснеросу это направление проникло в Испанию, где в 1500 г. в Монтсеррате была опубликована книга "духовных упражнений". Четверть века спустя Игнатий Лойола создал классическую систему духовных упражнений. Большой вклад внес также францисканец Генрих Херп (ум. 1477), прилагавший усилия к вытеснению спекулятивных учений Рейсбрука и рейнландских мистиков, стремясь заменить их практическим направлением духовной жизни. Момбэр (ум. 1502) и Луи де Блуа (Блозий) также в значительной степени содействовали распространению уже доказавшего свою правильность учения о молитвенной практике и лучших методов проведения его в жизнь.

Несмотря на все усилия, Церковь приближалась к смуте и схизме. К краю пропасти ее подталкивали также "черная смерть", раскол папства, порочная жизнь духовенства, безразличие простых христиан и их нескрываемый пессимизм. Богослужение переживало упадок; наблюдался всплеск суеверия и сатанизма, христианство превратилось в исключительно частное дело, сводимое к добрым делам. Благочестие выродилось в чувственность, против которой с пуританским ригоризмом выступали протестанты. В северной Европе разыгрались смуты; папство утратило престиж; возрождению христианской духовности суждено было начаться к югу от Пиренеи, в Испании.[462]

Глава 8 Посттридентская духовность

Период, обозначенный в заголовке главы, соответствует периоду, охватываемому третьим томом Христианской духовности (Christian Spirituality) Пурра,[463] т. е. от середины пятнадцатого века до середины семнадцатого. Следует сделать несколько замечаний относительно этого специфического периода. Во-первых, в отличие от предыдущих периодов духовные школы большей частью оформляются в рамках определенной нации, а не в монашеских орденах. Пурра так говорит об этом:

Национальный принцип утверждался весьма явно, особенно начиная с эпохи Возрождения. Стремление каждой нации выбрать свой путь, соответствующий ее духу, языку и религии, оказало влияние на все стороны ее жизни и не обошло национальных форм духовности. Оттого мы реально констатируем в недавнем прошлом испанскую духовность, итальянскую духовность и французскую духовность — формы духовности, тождественные в своей католической основе, однако по-разному осмысленные и воплощенные.[464]

Существовали, конечно, в этот период и личности, и отдельные монашеские ордена, влияние которых имело колоссальную силу, так что их можно было бы считать лидерами отдельных духовных школ, но даже в этих случаях можно было бы говорить как об отличительной черте о национальном темпераменте и духе. Более того, преемственность с прошлым сохранялась в сущности именно благодаря монашеским орденам. Резкие смены идей и взглядов редко происходят в истории, что особенно справедливо в отношении истории духовной жизни.

Во-вторых, невероятно большое количество появившихся в этот период произведений духовной литературы вынуждает ограничиться изучением только нескольких выдающихся авторов. Простое перечисление авторов и их работ составило бы огромный том. Следовательно, нам придется сосредоточиться на основателях новых течений или школ, отражающих направления духовной жизни в период между Тридентским Собором и серединой семнадцатого века.

ДУХОВНЫЕ УПРАЖНЕНИЯ

Церковь в конце Средневековья находилась в состоянии раскола, падения авторитета властей, а также вопиющего падения нравов, охватившего все социальные слои. Эпоха Возрождения породила гуманизм, который, сочетая христианство и язычество, провоцировал такое всеобъемлющее своеволие, что Рабле сформулировал правило, характеризующее жизнь множества людей, в одной фразе: "Поступай, как тебе нравится",[465] а по наблюдениям Эразма, в 1501 г. ни один язычник не был столь развращен, как средний христианин.[466]

Сталкиваясь с подобными явлениями, ревностные христиане вынуждены были прибегать к формам духовной жизни, требовавшим ухода из мира, в арсенале которых имелись строго регламентированные духовные упражнения и четкие методики молитвы. Само по себе это не являлось новшеством для христиан, ибо Сам Христос настаивал на необходимости самодисциплины, учил и отречению от мира, и молитвенной практике. Ап. Павел проповедовал ту же доктрину, а первохристиане придерживались ее в жизни с такой точностью, что соблюдавших систему духовных упражнений, в которую входили пост, подвижничество и воздержание, вполне можно назвать аскетами. То же учение вошло и в монастырскую традицию, при этом особо требовалось, чтобы внешняя дисциплина определялась внутренней молитвенной практикой.

В конце концов, благодаря написанным к концу Средневековья различным трактатам о молитве[467] методичная или приведенная в систему медитация проникает в Нидерланды, Францию, Италию и Испанию.[468] Важно отметить, что методичная медитация вводилась и распространялась главным образом как один из пунктов реформы; казалось, это был надежный способ вернуть духовенство и монахов на путь истинно христианской жизни.

Духовные упражнения, или методичная мысленно творимая молитва, по-видимому, впервые появились в Нидерландах у каноников Виндесгейма и Братьев общей жизни.[469] Первую методику медитации, вероятно, составил Иоанн Вессел Грансфорт (+1489), друг Фомы Кемпийского. В ней выделялись три этапа: подготовка к медитации — устранение в себе всего суетного и выбор темы медитации; непосредственно медитация — использование рассудка, умозаключений и воли; подведение итога медитации — устремление к Богу разбуженных желаний.[470] Эффективность медитации как средства реализации духовной реформы выявилась очень скоро, ибо как позднее заметила св. Тереза Авильская, трудно вообразить непротивление греху при ежедневных медитациях.

Практика медитации вскоре распространилась во Франции благодаря влиянию Иоанна Момбэра (+1502), аббата бенедиктинского монастыря вблизи Парижа. Его программный трактат Rosetum базируется на практике Виндесгейма и столь методичен, что наводит скуку. По сути его методика совпадает с той, что составил Грансфорт, хотя он выступал еще и за медитации на тему тайн розария.[471]

Выше мы сказали, что методичная медитация использовалась прежде всего как средство реформирования монашеской жизни. Вряд ли можно привести в подтверждение этому лучший пример, чем бенедиктинские монастыри в Италии и Испании. По мнению Ватриганта,[472] введение методичной мысленно творимой молитвы в Италии было следствием прямого влияния фламандской devotio moderna. Другие же авторы, например, Тасси и Петроччи, либо отвергают эту теорию в целом, либо говорят, что на этом этапе слишком рано делать подобное заключение.[473] Вернее было бы предположить, что в южной Европе имел место параллельный процесс развития, а не импорт ситуации из Нидерландов.[474]

Св. Лаврентий Юстиниан (+1455) и Луиджи Барбо (+1443) — два великих реформатора духовенства и монашества в Италии. Оба использовали в качестве инструмента Реформы практику методичной мысленно творимой молитвы, или медитацию. Св. Лаврентий Юстиниан был регулярным каноником конгрегации св. Георгия, а впоследствии стал патриархом Венеции. Он написал множество трактатов — о раскаянии, о смирении, о презрении к миру, о божественной любви — преследуя всегда одну цель: проповедь медитативной практики.[475]

Луиджи Барбо также был каноником конгрегации св. Георгия, но перешел в бенедиктинский монастырь в Падуе, где стал аббатом. Позднее он был назначен епископом Тревизо. Его реформаторское влияние ощущалось в Монте Кассино и через Гарсиа де Сиснероса — в Валладолиде и Монтсеррате (Испания).

Трактат Барбо о молитве Forma orationis et meditationis или Modus meditandi был впервые опубликован в Венеции в 1523 г. В нем описываются три типа молитвы: молитва, творимая вслух, — наиболее подходящая для начинающих; медитация — высший тип молитвы для продвинутых монахов; и созерцание — высший тип молитвы, достичь которого можно через медитацию. По просьбе Папы Евгения IV Барбо обращался с посланиями к бенедиктинцам в Валладолиде (Испания), чтобы ознакомить их с методичной медитацией, и именно из этого аббатства в 1492 г. вышел Гарсиа де Сиснерос с двенадцатью монахами для проведения реформы в аббатстве Монтсеррата, что неподалеку от Барселоны.

Хотя Гарсиа де Сиснерос и не затмил славой св. Игнатия даже в Испании, его необходимо причислить к наиболее влиятельным личностям периода тридентской реформы в Церкви и зарождавшейся испанской духовности.[476] Он оставил две работы, вышедшие печатным изданием на испанском языке в Монтсеррате в 1500 г.: Ejercitatorio de la vida espiritual и Directorio de las horas canуnicas, причем первая работа стала образцом по составлению руководств к духовным упражнениям (по-испански — ejercicios).

На духовные упражнения отводилось, как правило, три недели; наставления четвертой части руководства посвящались непосредственно для созерцающих. Методика проведения упражнений расписана достаточно подробно, то же можно сказать и о тематике медитаций. В назначенное время монах удаляется в часовню, преклоняет колени, творит крестное знамение и читает молитву "Прииди, Святой Дух", после которой трижды читает: "Господи, прииди на помощь мне; Господи, поспеши и помоги мне". Затем, сосредоточившись внутренне на присутствии Бога, он медитирует по трем установленным конкретно на этот день темам и заканчивает просительной молитвой, после чего, ударяя себя в грудь, трижды повторяет: "Боже, милостив буди мне грешному". Затем встает и прочитав псалом и молитву, покидает часовню в состоянии самоуглубления. Тематика, предписанная на неделю очищения, предполагает пробуждение страха Божия и искреннего раскаяния: грех, смерть, ад, суд, страдания Христа, Пресвятая Дева, Небесное Царство.

На неделе озарения большая свобода предоставляется в отношении методики, и разрешается даже полностью отказаться от методики, если человеком движет благочестие или любовь. С другой стороны, при необходимости монаху позволяется посвятить очистительным медитациям месяц. В неделю озарения внимание сосредоточивается на подготовке к достойной исповеди, к сокрушению о грехах и возжиганию любви к Богу. Предлагаемая тематика медитации включает: творение, сверхъестественный порядок, монашеское призвание, оправдание, полученные блаженства, божественное провидение, Небесное Царствие; разрешаются также медитации на тему — жизнь Христа, жизнь святых или Господня молитва.

Путь соединения предполагает очищение от греха и озарение от Бога; человек обращается к Богу всем существом, желает служить только Богу и отрекается от всех мирских благ. На этом этапе душа возносится к Богу больше любовью, чем через разум. Согласно Сиснеросу, выделяются шесть степеней соединяющей любви, завершаемые состоянием восхищенности.[477] На этапе соединения определяются следующие темы для медитации: Бог как начало всего, как красота вселенной, как слава мира, как бесконечная любовь, как прообраз всякой твари, как управляющий всем, как высшая степень милосердия.

Для достигших созерцания, Сиснерос определяет тематику и методику менее строго. Предлагаемое им представляет в сущности переложение работы Жерсона De monte contemplationis, но он говорит о трех способах созерцания Христа: во-первых, сосредоточение на священном человечестве Христа, в соответствии с учением св. Бернарда; во-вторых, сосредоточение на Божестве и человечестве Христа; в-третьих, восхождение от святого человечества и сосредоточение на Божестве Христа. Каждый, говорит Сиснерос, должен следовать собственному духовному влечению в соответствии со своим уровнем молитвенной жизни.

Подобно Сиснеросу, другой знаменитый бенедектинец Луи де Блуа, известный как Блозий (+1566), внес вклад в бене-диктинскую реформу в Нидерландах, занимаясь практикой медитации и духовных упражнений. Блозий утверждал, что внешние упражнения, к которым относятся пение молитв по бревиарию, чтение молитв вслух, внешние формы благочестия, пост и ночные бдения, несомненно являются богоугодными, но бесконечно выше ставятся духовные упражнения, позволяющие человеку внутренне, сверхъестественно соединиться с Богом.[478] Блозий был страстным читателем трудов Таулера и Сузо.

К работам Блозия относятся Institutio spiritualis (1551); Consolatio pussillanimum (1555); Conclave animae fidelis (1558); Speculum spirituale (1558). Эти трактаты были очень скоро переведены на национальные языки и распространились по европейским монастырям. Оказалось, что подобно тому, как некоторые бенедиктинские монахи сопротивлялись ранее усилиям, предпринимавшимся Луиджи Барбо, так теперь отдельные монахи опасались, что практика мысленно творимой молитвы может неблагоприятно сказаться на ревностном отношении монахов к богослужебной молитве, на opus Dei.

Тем не менее практика духовных упражнений охватывала все большее число мирян, к чему и стремился Гарсиа де Сиснерос. Множество благочестивых мирян уходили в монастыри для занятий духовными упражнениями; то же самое, весьма вероятно, произошло и с Игнатием Лойолой в Монтсеррате в 1522 г. В 1505 г. доминиканцы официально признали практику медитации в качестве совершаемого одновременно всей общиной упражнения; францисканцы пришли к этому в 1594 г.

ХРИСТИАНСКИЙ ГУМАНИЗМ

В борьбе с языческим гуманизмом эпохи Возрождения использовались не только духовные упражнения. Более решительное наступление развернули "христианские гуманисты". Иногда к ним относятся критически, видя в них предвестников протестантского бунта, возглавленного Мартином Лютером. Многое из того, за что их критиковали, действительно заслуживало критики, поскольку вооружало протестантов в нападках на Церковь, однако преданные благочестивые гуманисты были искренни; едва ли можно обвинять их в преднамеренной подготовке раскола Церкви. Их главные задачи состояли в том, чтобы оградить христиан от извращения языческого гуманизма, содействовать развитию внутренней жизни и молитвенной практики, а также способствовать возобновлению чтения Св. Писания, однако не ради теоретизирования, а ради вдохновения и наставления. К выдающимся христианским гуманистам относятся Николай Кузанский, Пико делла Мирандола, Лефевр д'Этапль, св. Томас Мор и Эразм, однако в связи с историей развития духовности нас интересует только последний из них.[479]

Эразм родился в Роттердаме между 1464 и 1466 г.г. Образование он получил в школе Братьев общей жизни. Позднее Эразм вступил в монастырь августинцев, а в 1492 г. после выхода из монастыря был рукоположен в священника епископом Камбре. Обширнейшие познания Эразма принесли ему общеевропейскую известность; его высоко ценили Папа Юлий II, Папа Лев X, император Карл V, король Франциск I и король Генрих VIII. Он был противником монастырской жизни и схоластического богословия, что видно из его сатирического трактата Stultitiae laus (Похвала Глупости). Всю энергию он посвятил созданию нового богословия, основанного на Писании и трудах Отцов Церкви. Изложение его доктрины можно найти в трактатах Enchiridion militis chris-tiani (1504), Paraclesis (1516) и Ratio seu methodus perveniendi ad veram theologiam (1518).[480] Скончался он в 1536 г. в Базеле, когда под его личным руководством осуществлялось издание его работ.

Жизнь христианина, по мнению Эразма, представляет собой непрекращающуюся борьбу с соблазнами мира, дьяволом и нашими собственными страстями. Главное оружие, которым должен пользоваться христианин, — молитва, укрепляющая волю и знание, питающая ум. Молитвенная практика требует от христианина отречения от мира и сосредоточенности на Христе, ибо цель христианской жизни — подражание Христу. Даже внешние формы религиозной Практики при неправильном использовании могут стать препятствием к истинной вере и привести к фарисейскому поведению, которое Эразм называет "религией простолюдинов".

В трактате Enchiridion (гл. 8) он дает двадцать восемь наставлений о подражании Христу и для победы над грехом и искушениями. Христианину же, которому трудно отречься от мира, Эразм напоминает о тщетности мира cero, o неизбежности смерти и об ожидающем человека в конце непременном расставании со всеми благами этого мира. Тот же акцент на преходящести жизни появится позднее в трудах Монтеня и многих испанских духовных писателей шестнадцатого века.

Однако Эразм гораздо более категоричен при рассмотрении вопроса об особенностях знания, необходимого христианину для победоносной борьбы. Прежде всего это — знание себя, составляющее первоначальное условие победы. Во-вторых, это — знание откровенных истин Писания; не спекулятивное или доказательное богословие схоластики, а практическое богословие, ведущее к святой жизни, извлекаемое из подлинного источника — Библии. Библию, говорит Эразм, следует читать всем и каждому, ибо учение Христа — учение для всех и каждого. А чтобы не впасть в заблуждения, необходимо сверяться с определениями, утвержденными Церковью, и придерживаться учения святых Отцов и комментаторов. В нерешенных Церковью вопросах читателя наставляет Святой Дух, но только если читатель обращается к Писанию с верой и благочестием. Тот же, кто видит в Писании только буквальный смысл, мог бы вполне заняться чтением басен или сказок: чтение Писания не приносит плодов, если не постигается смысл, сокрытый за буквальным толкованием.

Гуманизм Эразма, Лефевра и их сподвижников подвергался суровой критике многих католических историков, несмотря даже на то, что образованные католики шестнадцатого века нашли в религиозно-благочестивых трактатах этих мужей массу важных наставлений и указаний, а также несмотря на то, что сразу после осуждения Папой Львом Х протестантского движения в 1520 г. христианские гуманисты отмежевались от этого движения и от Лютера.[481]

Однако же существуют и веские причины для критики христианских гуманистов. Во-первых, ревнуя о "новом богословии", основанном исключительно на Писании и трудах Отцов Церкви, они отрицали всю богословскую мудрость Средневековья, ослабляя тем самым, возможно, невольно, авторитет магистериума (учительной власти) Церкви. Во-вторых, интенсивно изучая греко-латинских классиков, они сформировали ошибочное мнение о врожденной добродетельности человека, что привело к недооценке ими последствий первородного греха и необходимости умерщвления плоти и самоотречения. В-третьих, для дискредитации гуманистов было достаточно уже самого факта одобрительного отношения к некоторым их тезисам Лютера, точно так же, как отчасти попали под подозрение католиков Таулер и Жерсон, труды которых Лютер цитировал.[482] Таким образом, по странному стечению обстоятельств христианский гуманизм, пытавшийся реформировать Церковь и обновить христианскую жизнь, стал жертвой собственных достижений и способствовал созданию условий для разделения Церкви. Подлинно церковный христианский гуманизм появился только в начале семнадцатого века, его крупнейшим представителем был св. Франциск Сальский. Сущность этого религиозного гуманизма описывает Бремон:

Благочестивый гуманизм обращен к потребностям внутренней жизни и вносит во все как принципы, так и дух христианского гуманизма… В богословской сфере христианский гуманизм принимает богословие Церкви без искажений и добавлений… Не пренебрегая ни одной из существенных истин христианства, он предпочитает высвечивать наиболее утешительные и радостные, словом, самые человечные истины, которые в дальнейшем рассматривает как наиболее божественные и, если можно так выразиться, как наиболее согласующиеся с бесконечной добротой. Таким образом, центром учения христианского гуманизма является не первородный грех, а искупление… Таким образом, не ставится также под вопрос необходимость благодати и говорится не об экономном распределении ее между отдельными избранниками, а о свободном наделении ею всех, о большей устремлености благодати к нам по сравнению с нашей готовностью принять ее…

Гуманист не считает человека ничтожным. Он всегда всей душой на стороне нашей природы. Даже если он видит, что она немощна и беспомощна, он оправдывает ее; он защищает ее и заботится о ее восстанавлении.[483]

СВ. ИГНАТИЙ ЛОЙОЛА

Эпоха Возрождения, как мы установили, имела гораздо меньшее влияние на духовность, чем можно было бы ожидать; что же касается Церкви в целом, то, видимо, ее последствия вели скорее к разделению, чем к реформе. Новым течениям, вызванным к жизни Лефевром и Эразмом, так и не удалось полностью порвать с основными направлениями средневековой духовности; напротив, личности, прославившиеся в мистике шестнадцатого века, продемонстировали верность прошлому, продолжив разработку практики методичной мысленно творимой молитвы, корни которой, как мы видели, уходят в монашескую традицию. Это с особой наглядностью проявилось в случае св. Игнатия Лойолы (1491–1556) и испанской школы духовности.

Мы обязаны св. Игнатию фактически двумя выдающимися вкладами: он придал духовным упражнениям совершенную форму и создал в Церкви новую форму монашеской жизни. Родился он в 1491 г. в баскской провинции Гипу-скоа; был на военной службе, однако в 1521 г., защищая Памплону от французов, получил ранение в правую ногу и вынужден был отказаться от военной карьеры. Похоже, что в период выздоровления чтение книги Жизнь Христа Лудольфа Саксонского и Золотой легенды Иакова Воррагинского перевернуло мысли Игнатия, направив их к обращению. После некоторых колебаний, сомнений и нерешительности он начал поиск, стремясь выяснить Божию волю о себе.[484]

Игнатию были известны разные монашеские ордена. Сначала он подумывал о вступлении в орден картузианцев. Многие его родственники были францисканцами-терциариями, а кузина была основательницей монастыря кларисок. Долгое время он провел в небольшом доминиканском монастыре в Манресе, где его духовником и наставником был приор.

Позднее группа доминиканцев защищала и помогала утверждению Общества Иисуса. Однако, возможно, наиболее плодотворным оказалось общение с бенедиктинцами в Монтсеррате, где, по всей вероятности, Игнатий и познакомился с devotio moderna и духовными упражнениями Гарсиа де Сиснероса. Свой первый проект Упражнений (Exercises) Игнатий составил, повинуясь божественному водительству; в 1534 г. в Париже он внес исправления, а в 1548 г. Упражнения были одобрены Папой Павлом III.[485]

Духовным упражнениям св. Игнатий отводит четыре недели, хотя время может быть увеличено или уменьшено в соответствии с потребностями занимающегося или по решению наставника. Сначала наставника имел каждый занимающийся, но к 1539 г. иезуиты начали преподавать Упражнения группам. Поначалу также требовалось, чтобы занимающийся был христианином доброй воли, желающим более ревностно послужить Христу и обладающим достаточной духовной подготовкой; позднее Упражнения преподавались более широкому кругу людей. Из двадцати примечаний, включеных св. Игнатием во введение к Упражнениям, можно привести следующие: определение цели Упражнений — помочь занимающемуся очистить душу, чтобы выяснить свое призвание и неотступно следовать ему; дозволение проявлять личную инициативу — возможность отказа от бесед и переход к молитвенной практике, когда занимающийся чувствует к этому внутреннее побуждение; необходимость максимально строгого выполнения расписания и методики Упражнений, однако с учетом возраста, состояния здоровья, уровня знаний и образа жизни занимающегося; предостережение наставнику о недопустимости излишнего вмешательства и стремления повлиять на выбор или решение занимающегося.

В самом начале св. Игнатий советует взращивать святое безраличие ко всему тварному, утверждая, что человек создан для прославления, почитания Бога и служения Ему Ради спасения своей души; все тварное дано человеку для борьбы за осуществление конечной цели, для которой сам человек был сотворен; поэтому человеку надлежит пользоваться тварными вещами, пока они помогают ему в достижении вечной цели, но как только они превращаются в пре-иятствие на пути к ней, человек должен избавиться от них. Св. Игнатий настаивает на том, чтобы уже в начале, на первй неделе, предпринималось все возможное для служения Богу и для прославления Его, — мысль, впоследствии ставшая девизом иезуитов и отличительной чертой духовности Игнатия: Ad majorem Dei gloriom.

Затем св. Игнатий определяет тему медитаций на первой неделе — грех и ад. Чтобы вникнуть в предмет, он советует привлекать три способнрсти, а именно: вызвать в памяти исследуемый грех, максимально воссоздавая обстоятельства; затем, включив ум, размышлять над ним; и, наконец, волей разбудить чувства. К медитации добавляется особая проверка, которую св. Игнатий считает в той же мере важной для духовного развития, как и саму медитацию. После материала, отведенного на первую неделю, он перечисляет десять "дополнений", наставляющих занимающегося в различных вопросах, например, поведения и покаяния.

На второй неделе для медитации предлагаются темы о жизни Христа до Воскресенья ваий.[LXXXVIII] Задача второго этапа, который, впрочем, может продолжаться до двенадцати дней, состоит в том, чтобы сделать выбор в ответ на Божий призыв. В первый день занимающийся сравнивает отклик хороших и верных людей на призыв уступчивого и доброго короля с откликом, которым должны ответить Христу-Царю христиане; затем расписаны медитации на первые три дня. На четвертый день св. Игнатий вводит символ "двух прообразов" — Христа и Люцифера — и поясняет, что Христос желает привести все души к духовной — и материальной — нищете, к готовности переносить презрение, к смирению. С пятого по седьмой день медитации возвращаются к жизни Христа, после чего св. Игнатий говорит о трех типах смирения: о смирении, необходимом для спасения, о более совершенном смирении и о смирении в высшей степени совершенном.

Предполагается, что в конце второй недели занимающийся принимает решение, причем только во имя славы Божией и во спасение души. Если решение не связано с выбором призвания или с какой-то другой требующей решения проблемой, то предлагается направить его на изменение образа жизни или какого-то обстоятельства, влияющего на дальнейшее течение жизни. Однако в любом случае главным фактором, определяющим выбор, должна быть слава Божия.

Тема медитаций на третьей неделе — страдания и смерть Христа. Эти медитации призваны помочь занимающемуся найти основания верности Христу, а также обратиться с мольбою о милостях и о придании сил, необходимых для выполнения своего решения. Этот раздел Духовных упражнений завершается сводом детально разработанных правил о воздержании в пище и питье. Св. Игнатий демонстрирует здесь свое величайшее благоразумие в вопросах покаяния; он рекомендует занимающемуся вообразить поведение Христа в ситуациях, связанных с пищей и питьем, и последовать Его примеру.

Четвертая, последняя, неделя включает медитации о событиях из жизни Христа от Воскресения до Вознесения. Основной акцент делается не столько на аскетизме, как было на третьей неделе, но на умеренности. Поэтому св. Игнатий предлагает несколько направлений медитирования, имеющих целью содействие возрастанию в любви, а затем дает наставления о трех видах мысленно творимой молитвы: заниматься размышлениями и самопроверкой по десяти заповедям, смертным грехам или способностям души и тела; медитировать над отдельным словом или задерживаться на слове в молитве до тех пор, пока не извлечешь из него пользу, только после этого переходя к следующему; или, третье: задерживаться на слове в течение одного вдоха-выдоха; а также можно читать Отче наш или Радуйся, Мария по своей методике.

После всего св. Игнатий приводит длинный список правил различения духов. Правила эти важны и для занимающегося, и для его наставника. Их следует специально усваивать в течение первой и второй недель самоуглубления в уединении. Затем следуют правила о распределении пожертвований; знаменитые специфические правила иезуитов о единомыслии с Церковью, и завершает книгу Упражнений раздел о муках совести.

Духовные упражнения изначально были самым эффективным оружием против язычества эпохи Возрождения и квиетизма лютеранства. Многие представители католического духовенства и монашества обратились к лучшей жизни; Упражнения получили одобрение Луи де Блуа, св. Карла Борромео и св. Винсента де Поль. В 1920 г. Папа Бенедикт XV объявил св. Игнатия покровителем занятий духовным самоуглублением в уединении, а в 1948 г. Папа Пий XII сказал, что "Упражнения св. Игнатия всегда будут самым действенным средством духовного возрождения мира, однако же при условии сохранения в них подлинного духа их создателя".

Св. Игнатий никогда не забывал о том, что человек должен отдавать все силы для взаимодействия с Божией благодатью; в той же мере он настаивал на том, что возрастание в благодати происходит в большей степени благодаря Богу, а не человеку. Поэтому он подчеркивает значение просительной молитвы о ниспослании Божией помощи, но сообразуясь с духовной атмосферой своего времени, он также вынужден был призывать к взаимодействию человека с благодатью. Духовность св. Игнатия, таким образом, не терпит пассивности; это — духовная битва, главное оружие которой — медитация и конкретно направленное испытание совести. Однако это — внутреннее сражение, война, которую человек ведет со своими грехами и главными недостатками, чтобы подготовиться к действию Святого Духа и к трудам апостольства.[486]

С шестнадцатого века христианской духовности Церковь особенно обязана св. Игнатию за введение духовных упражнений или методов самоуглубления в уединении; за хорошую методику мысленно творимой молитвы; за повсеместное распространение общего и конкретно направленного испытания совести; за признание необходимости умерщвления плоти, учитывающего состояние и силы человека; за утверждение важного значения духовного наставника; за богословие апостольства, вмененного в обязанность каждому христианину; за приспособление монашеского образа жизни к нуждам времени.

По поводу адаптации монашеского образа жизни следовало бы заметить, что св. Игнатий проявил творческие способности основателя столь же яркие, как в свое время св. Доминик и св. Франциск. Они вывели монаха из монастырской кельи, освободили его от ручного труда и послали его на проповедь Евангелия. Св. Игнатий, упростив монашеское одеяние, освободив братьев от антифонных молитв по бревиарию, от монастырских богослужений и монастырского устава, дал Церкви монаха нового типа. Иезуиту не полагалось какое-то особое одеяние, отличное от того, что носил в данной местности епархиальный священник; молитвы по бревиарию он считал обязательными как важное молитвенное упражнение, но читались они частным порядком; богослужения являлись главным источником духовной жизни; иезуиты ежедневно совершали мысленную молитву по установленному правилу, общее и конкретно направленное испытание совести; и, наконец, они находились под обязательным духовным руководством. Церковь не переживала подобных изменений религиозной жизни вплоть до внезапного появления в двадцатом веке мирских объединений; большинство же новых монашеских институтов промежуточного периода в явном или неявном виде повторяли модель Общества Иисуса.[487]

СВ. ТЕРЕЗА АВИЛЬСКАЯ

Св. Тереза Авильская (1515–1582) удостоена двух титулов, соответственно исключительному месту, занимаемому ею в истории духовного развития: Реформатор Кармеля и Учитель Церкви, непревзойденный по Авторитету в богословии молитвы. Родилась она в 1515 г. в Ла Монеда под Авилой и с ранних лет тянулась к Богу: благочестивый дух ее возрастал на примере ее родителей. Когда Терезе исполнилось тринадцать лет, умерла ее мать, поэтому молоденькую девушку отправили в интернат, которые управляли монахини-августинки. Вышла из школы она зрелым человеком и приняла на себя обязанности управляющей в доме отца. К 1536 г. Тереза привдла к убеждению, что ее призвание — монашеская жизнь; поэтому вопреки воле возражавшего вначале отца она поступила в кармелитский монастырь Благовещения (Incarnation).

Приняв обеты, Тереза решила бороться за достижение совершенства, но горячность взяла верх над благоразумием, и Тереза вскоре заболела настолько серьезно, что отец вынужден был забрать ее на лечение в соседний городок. Однако лечение причиняло больше страданий, чем болезнь, и Терезу вернули в дом отца в Авилу умирать. Четыре дня она находилась в бессознательном состоянии; казалось, она Умерла. В монастыре Благовещения уже была приготовлена Для нее могила; и только запрет отца, не позволившего хоронить дочь, спас ее. Постепенно она поправилась настолько, что могла вернуться в монастырь, однако еще оставалась парализованной. Когда, наконец, наступило полное выздоровление, она связала его с заступничеством св. Иосифа и с этого времени всегда глубоко почитала его.

Однако жизнь в монастыре Благовещения протекала отнюдь не в духе отшельничества, отличавшего кармелитов, и сама Тереза проводила много времени у решетки приемной. Увещевания ее исповедника, отца-доминиканца Баррона, не помогали. Обратилась она под впечатлением, произведенным на нее реалистичным видением Ессе Homo. С этого дня ее внутренняя жизнь изменилась; она стала более собранной и стремилась к уединению. В другой раз она получила огромную помощь от исповедника-иезуита, Балтазара Альвареса, всего двадцати пяти лет от роду, однако наделенного даром необычной проницательности и способностью различать действия Божий в душе Терезы. Позднее она провела три года в доме очень благочестивой вдовы, которую духовно наставляли иезуиты.

В те времена закон о закрытых монастырях не особенно соблюдался, так что во многих отношениях монастырская жизнь была очень распущенной. В 1560 г. Тереза и несколько ее сподвижниц решили, что жизнь Кармеля нуждается в реформе. Вскоре после этого Тереза получила повеление с Неба возглавить группу. В 1562 г. после многочисленных трудностей и проволочек в Авиле открылся первый реформированный монастырь, покровителем которого был выбран св. Иосиф.

Оставшуюся часть жизни св. Тереза отдала одной всепоглощающей задаче — созданию многочисленных обителей по всей Испании; почти постоянно ей досаждали нападками и критикой церковные иерархи, представители знати и ее собратья кармелиты. Однако в то же время Бог посылал добрых друзей и верных защитников; Он также осыпал ее многочисленными мистическими дарами. В вечность за своей наградой Тереза отошла 4 октября 1582 г., в праздник св. Франциска Ассизского, в г. Альба де Тормес.[488]

Как учителю о ступенях молитвы св. Терезе никогда не было равных, еще меньше было тех, кто ее превзошел. После нее практически все писатели-мистики так или иначе находились под влиянием ее трудов. Среди этих авторов особенно знамениты св. Альфонс Лигуори и св. Франциск Сальский. Тереза писала в первую очередь для монахинь и братьев ордена кармелитов, успех ее работ особенно примечателен на фоне еретических течений, преобладавших в Испании шестнадцатого века: испано-арабский мистицизм, иллюминизм алюмбрадос (Alumbrados), следы лютеранского квиетизма. Не следует упускать из виду и суровую испанскую инквизицию, олицетворением которой является фанатичный и безжалостный доминиканец Мельхиор Кано.[489]

Учение св. Терезы изложено в ее трех главных работах: Книга о моей жизни; Путь совершенства и Внутренний замок,[LXXXIX] — последняя из которых признана шедевром.[490] В отличие от трактатов о молитве, написанных еще до св. Игнатия, работы св. Терезы носят практический и описательный, а не теоретический и разъясняющий характер. В них содержатся бесценные психологические интуиции, основанные на личном опыте и глубоких наблюдениях за поведением других. Воспользовавшись Внутренним замком в качестве путеводителя, проследим путь возрастания в молитве в представлении св. Терезы.

Она изображает душу как замок с многочисленными покоями или обителями (moradas), в центре которого восседает на троне Христос-Царь. Достигающий успехов в молитвенной практике, переходит из одной обители в другую, пока не пройдет через семь и не попадет, наконец, в самую сокровенную комнату. За стенами замка полная тьма, а в окружающем его рве кишат в грязи мерзкие твари. Решивший последовать путем молитвы и отрекающийся от всего тварного, попадает в замок и начинает молитвенное восхождение, которое проходит через три первые стадии деятельной или аскетической молитвы, а затем через четыре стадии пассивной или мистической молитвы. Как же понимает св. Тереза молитву?

"По-моему, — говорит она, — мысленно творимая молитва есть не что иное, как дружеская беседа, часто проходящая наедине с Тем, Кто, как нам известно, любит нас". Это наполненный любовью диалог друзей, а восхождение в молитве является прямым свидетельством возрастания в духовной жизни. Признавая значение познания, св. Тереза, однако, настаивает на том, что возрастание в молитве состоит не столько в продолжительных размышлениях, сколько в том, чтобы любить больше. Кроме того, подобно св. Иоанну Креста, она страстно защищает добровольность души в подчинении действию Святого Духа. Именно поэтому она всегда во всеоружии для защиты души от тирании установленного метода. Св. Тереза не отождествляла духовную жизнь в целом с молитвенной практикой; она рассматривала многие другие темы, такие как: самопознание, смирение, братская любовь, духовное руководство, духовная дружба, аскетизм и апостольство.[491]

Намереваясь теперь проследить путешествие по стадиям молитвы, описанным во Внутреннем замке, мы обнаруживаем, что в первом "покое" или в первой обители молящийся пребывает в состоянии новоначального, живущего благодатно, но все еще крепко связанного с вещами земными, а потому всегда находящегося под угрозой отпадения от своих добрых порывов. Молитвенная практика на этом этапе представляет собой исключительно молитву, произносимую вслух.

Попадая во второй "покой", молящийся всерьез приступает к мысленно творимой молитве, хотя часто случаются периоды сухости и препятствий, подталкивающие душу к отказу от борьбы. Характерная для этого этапа молитва — дискурсивная медитация. Хотя дискурсивная молитва — это в сущности молитва размышления, она не просто состоит в умозаключениях, но и обязательно завершается в любви. Тем, кто имеет склонность к "продолжительной умственной работе", св. Тереза рекомендует прибегать к медитациям о Христе и беседовать с Ним; тем же, кому трудно контролировать себя в медитации, она предлагает медленно повторять или читать какую-нибудь молитву вслух и размышлять над произносимыми словами.

Перейдя в третий "покой", человек вступает в последнюю стадию естественной или стяжаемой молитвы, называемой молитвой стяжаемой сосредоточенности. Это — осознание присутствия Божия, являющееся настолько живым и ясным, что все способности соединяются в состоянии сосредоточенности и внимания к Богу. Св. Тереза говорит, что развитию этого вида молитвы можно способствовать, если человек вынашивает в себе осознание Божиего присутствия, подчиняется всецело божественной воле и неизменно стремится к тому, чтобы ощущать присутствие Бога не только во время молитвы, но и во всех случаях жизни. Поскольку этот этап молитвы представляет переход от аскетической к мистической молитве, то преодоление его может происходить с различной степенью напряженности.[492]

В четвертом "покое" молящийся знакомится с первым типом мистической молитвы, молитвы сверхъестественной, ниспосылаемой свыше, называемой общим термином — молитва покоя. Именно ниспосылаемая или пассивная сосредоточенность состоит по существу в сокровенном соединении разума с Богом, так что душа наслаждается ярким и живым осознанием Божиего присутствия.[493]

Однако совершенная молитва в четвертом "покое" — это, собственно говоря, молитва умиротворения. Это тип молитвы, когда воля наполняется божественной любовью и соединяется с Богом как со своим высшим благом, хотя память и воображение все еще свободны или "несвязаны", так что иногда даже угрожают неприятностями. Поэтому св. Тереза советует сохранять спокойствие и сосредоточенность перед Богом, погрузившись полностью в лоно божественной любви.

Цель божественного воздействия на душу — уловить все способности души и сконцентрировать их на Боге. Следовательно, в пятом "покое" молящийся узнает молитву соединения, которая допускает много степеней интенсивности. В молитве простого соединения все способности души собираются в Боге. Тогда человек осознает присутствие Бога в такой мере, "что, глядя внутрь себя, уже не сомневается в том, что он в Боге, а Бог — в нем".[494]

По мере того, как Бог все больше и больше овладевает душой и наполняет ее Своим светом и утешением, человек переживает молитву экстатического соединения, которая являет собой вход в шестой "покой" и введение в "мистическое обручение". Здесь — на высотах мистической молитвы — как и на высших ступенях молитвы аскетической, попускаются большие искушения и страдания с той лишь разницей, что теперь это мистическое или пассивное очищение.[495] Нередко случается, что на этой ступени молитва сопровождается сверхъестественными мистическими явлениями, такими как: экстазы, восхйщенность, локуции,[XC] видения и т. д. Затем, в седьмом и последнем "покое", приходит осознание Мольбы Христа к Своему Небесному Отцу: "Да будут едино, как Мы едино. Я в них, и Ты во Мне" (Ин 17; 22–23). Это — состояние мистического брака или преображающий союз, и св. Тереза утверждает, что мистическое обручение и мистический брак настолько близки, что шестой и седьмой "покои" вполне можно было бы объединить.[496]

В преображающем союзе Три Божественные Личности раскрываются необычным образом, часто через интеллектуальное видение, и не удивительно, что Христос открывается душе в Своем святом человечестве.[497] В результате душа полностью забывает о себе, она жаждет страданий и радуется мукам, она всеми силами ревнует о спасении душ. Таким образом, вершина мистической созерцательной молитвы увенчана апостольским горением. Как говорит св. Тереза, "Марфа и Мария действуют своместно".[498]

Несмотря на то, что св. Тереза была знакома с духовными трудами, такими как: Исповедь св. Августина, Третья азбука духовности Франциска де Осуна, Восхождение на Сион Бернардина Ларедского и, возможно, Жизнь Христа[XCI] Лудольфа Картузианца, — ее учение не заимствовано из них. Читая книги, она обычно обнаруживала, что они подтверждают ее собственный опыт. По ее личному свидетельству, источником ее учения является только Бог.

Однако было бы заблуждением полагать, что учение св. Терезы касалось исключительно мистических вопросов. Она писала для монахинь, посвятивших себя созерцанию, — это факт, но она понимала, что не все они достигли мистических высот. Так, она часто утверждала, что святость не в чем-то необычном, но в том, чтобы обычное делать необычайно хорошо. Основа святости — в полном послушании воле Божией, "так что, как только мы узнаем о Его желании чего-то, мы всецело подчиняем этому свою волю… Сила совершенной любви так велика, что она заставляет нас забыть о самоуслаждении ради услаждения Того, Кто любит нас".[499] А самый верный и быстрый способ достижения этой совершенной любви, по словам Терезы, — послушание, которое позволяет нам полностью отказаться от своей воли и всецело подчинить ее Богу.[500] В качестве средств возрастания в святости она выделяет причащение, воспитание смирения, послушание и братскую любовь, соблюдение обета бедности; но выше всего она ставит любовь к Богу.[501]

СВ. ИОАНН КРЕСТА

Невозможно говорить о св. Терезе Авильской, не обращаясь мыслью к ее великому сподвижнику св. Иоанну Креста. Настолько тесно взаимосвязаны они были в жизни, в деятельности и в учении, что безусловно являются столпами, на которых стоит кармелитская школа духовности. Св. Иоанн Креста (1542–1591) известен и читаем не столь широко, как он того заслуживает, и причин тому несколько: он писал для тех, чьи души уже продвинулись на пути совершенства; его учение об отрешенности и очищении представляется некоторым христианам слишком строгим; его язык, часто слишком изысканный и эзотерический, оказывается не по вкусу современным читателям. Однако его труды и труды св. Терезы так совершенно дополняют друг друга, что прийти к пониманию одних можно лучше всего через изучение других. Между ними, безусловно, существует значительное различие, однако касается оно не сущности, а подхода.

Чтобы понять св. Иоанна Креста и св. Терезу, необходимо разобраться в состоянии христианства в Испании шестнадцатого века. Люди, заявлявшие о даровании им откровений, видений и других необычных мистических переживаний, вызывали восхищение; таких людей искали. Некоторые из них действительно стремились к обретению этих чудесных даров; другие же явно имитировали стигматы или видения только ради того, чтобы воздействовать на верующих. Иллюминизм, достигший огромных масштабов, особенно в монашеских обителях, допускавших послабления, выступал в качестве средства, ведущего к высшей святости и не требующего аскетических подвигов и усилий в обретении добродетелей Им были отвергнуты как мешающие или как абсолютно ненужные для непосредственного соединения в мистическом опыте общения с Богом все разработанные и официально утвержденные методы религиозной практики. Псевдомистицизм стал объектом внимательнейшего изучения испанской инквизиции, которой удавалось контролировать ситуацию, пожертвовав, однако, развитием подлинной, ортодоксальной духовности.[502] Если не учитывать сложившейся в Испании в шестнадцатом веке ситуации, то можно ошибочно истолковать отдельные положения работ св. Терезы и св. Иоанна Креста.

Родившемуся в городке Фонтиверос, под Авилой, Хуану де Иэпес, св. Иоанну Креста (1542–1591), было всего лишь несколько месяцев, когда умер его отец. Сжатая тисками бедности семья перебралась в город Медина-дель-Кампо, где Иоанн перепробовал разные профессии, а с 1559 по 1563 г.г. посещал иезуитскую школу. В двадцать один год он вступил в орден кармелитов и был направлен в Саламанку для получения богословского образования. Возвращаясь в Медина-дель-Кампо для совершения своей первой мессы, Иоанн встретил св. Терезу Авильскую. В то время он серьезно обдумывал переход к картузианцам, но Тереза убедила его присоединиться к реформированному Кармелю.

Первая мужская обитель реформированных кармелитов была основана в Дуруэло; отцами-основателями были Иоанн и Антоний Иисуса. В течение нескольких лет Иоанн Креста выполнял различные обязанности: наставника новициата, ректора колледжа в Алкале, исповедника кармелиток в монастыре Благовещения в Авиле. Именно в Авиле его похитили (1577) и посадили в тюрьму своего монастыря в Толедо обутые кармелиты.

Совершив побег из Толедо, Иоанн провел большую часть оставшейся жизни в Андалусии и избирался на разные важные должности. Однако на провинциальном капитуле, состоявшемся в 1591 г. в Мадриде, Иоанн открыто выразил несогласие с генеральным викарием Николаем Дория, который немедленно лишил Иоанна всех должностей. Униженный, но радующийся возможности вернуться к уединению и сосредоточенности св. Иоанн Креста завершил свои дни в Убеде, где скончался после долгих страданий. Он был канонизирован в 1726 г. Папой Бенедиктом XIII, а в 1926 г. Папа Пий XI объявил его Учителем Церкви.[503]

Главные работы св. Иоанна Креста — Восхождение на Кармель (1579–1585); Темная ночь души (1582–1585); Песнь Духа (1584 г. — первая редакция, вторая — между 1586–1591 годами); Живое пламя любви[XCII] (первая редакция между 1585–1587 г.г., вторая — между 1586–1591 г.г.). Все эти работы являются комментариями к собственным стихам св. Иоанна Креста; два первых трактата никогда не были завершены. Общепризнано, однако, что эти два трактата Восхождение — Темная ночь посвящены одной теме, теме разделения активного и пассивного очищения чувств и духовных способностей.[504]

В годы занятий св. Иоанна Креста в Саламанке обучение там велось в русле томисткого богословия, но он также познакомился с работами Псевдо-Дионисия и св. Григория Великого. Однако наибольшее влияние, по-видимому, оказал на Иоанна Таулер, хотя вполне возможно, что ему также были известны работы св. Бернарда, Рёйсбрука, Кассиана, викторинцев, Осуны и, конечно, св. Терезы Авильской.[505] Тем не менее Иоанн Креста никому не подражал; его произведения, каждое в своем роде, отличаются особым своеобразием.

Фундаментальный принцип богословия св. Иоанна состоит в утверждении, что Бог есть все, а человек — ничто. Следовательно, чтобы достичь совершенного соединения с Богом, в чем и состоит святость, необходимо подвергнуть интенсивному и глубокому очищению все способности и силы души и тела. В Восхождении — Темной Ночи процесс очищения прослеживается полностью — от активного очищения внешних чувств до пассивного очищения высших способностей; Живое пламя и Песнь Духа описывают совершенную духовную жизнь в преобразующем соединении. Весь путь к соединению — "ночь", ибо только верой идет по нему душа. Св. Иоанн Креста излагает свое учение систематично, так что в результате складывается мистическое богословие в лучшем его понимании, но не потому, что оно систематичное, а потому, что источниками его являются Священное Писание, богословие и личный опыт.

Говоря о соединении души с Богом, св. Иоанн подчеркивает, что речь идет о сверхъестественном соединении, а не о том общем соединении, в котором Бог предстает душе, когда просто поддерживает ее существование. Сверхъестественное соединение, свойственное мистической жизни, — это "соединение по подобию", совершаемое в благодати и любви. Однако для того, чтобы это соединение достигло высшего совершенства и высшей степени сокровенности, душа должна избавиться от всего, что не Бог, и от всего ограничивающего любовь к Богу, чтобы можно было любить Бога всем сердцем, душой, разумением и силой.

Так как любая поврежденность союза любви исходит от души, а не от Бога, то св. Иоанн заключает, что душа должна пройти полное очищение всех своих способностей и сил — и чувственных, и духовных — прежде чем будет полностью озарена светом божественного соединения. Вслед за этим наступает "темная ночь", состояние, название которого определяется тем, что точкой отсчета является отказ и отречение от влечения к тварному, от желания тварного; средство или путь, которым душа продвигается к соединению, — это объятая мраком вера; цель пути — Бог, Которого также представляет себе человек в земной жизни как темную ночь.[506]

Необходимость пройти через эту темную ночь обусловлена тем, что, с точки зрения Бога, человеческая привязанность к тварному есть абсолютный мрак, тогда как Бог есть чистейший свет, и тьма не может объять свет (Ин 1:5). Говоря языком философии — невозможно сосуществование двух противоположностей в одном субъекте. Тьма, атрибут тварей, и свет, который есть Бог, — противоположности; не могут они пребывать в душе одновременно.

Затем св. Иоанн продолжает объяснять, как душе следует умерщвлять свои страсти или вожделение и как она должна с помощью веры проводить активное очищение чувств и духа. И хотя лечение может показаться неприятным и строго аскетичным, св. Иоанн всегда старается дать понять, что это очищение или нищета состоят не в отсутствии тварных вещей, но в отказе от них, в искоренении желания обладать ими и привязанности к ним.[507] Св. Иоанн дает простой метод осуществления очищения: имей постоянно желание подражать Христу; а для подражания изучай жизнь и дела Христа и делай так, как делал Он.[508]

Во второй книге Восхождения св. Иоанн говорит об активной ночи духа. Он утверждает, что очищение разума, памяти и воли осуществляется через действие добродетелей веры, надежды и любви, а затем объясняет, почему вера — это темная ночь, сквозь котрую должна пройти душа для соединения с Богом. Обращаясь далее к молитвенной практике, св. Иоанн называет три признака, по которым душа может узнать о своем переходе от медитации к созерцательной молитве. Во-первых, невозможно больше медитировать привычным образом; во-вторых, отсутствует желание сосредоточиться отдельно на чем-то конкретном; в-третьих, возникает непреодолимое влечение к Богу и к уединению. Человек переживает "осознание Бога в любви", в этом и состоит созерцательная молитва.[509]

Пассивное очищение объясняется в Темной Ночи. На этом этапе Бог останавливает деятельность души по самоочищению в области чувств и духовных способностей. Душа постепенно погружается в созерцание мрака, которое Псевдо-Дионисий описывал как "Луч Мрака", а св. Иоанн называет "мистическим богословием".[510] И хотя можно было бы ожидать, что мистическое созерцание восхитительно, св. Иоанн говорит, что оно причиняет муку, а причина этого в том, что божественный свет созерцания, ударяя в душу, не достигшую еще полного очищения, погружает ее в духовный мрак, ибо не только превышает человеческое понимание, но и лишает душу способности мыслить.

Тем не менее даже в этом объятом мраком и причиняющем муки созерцании душа различает лучи, знаменующие приближение рассвета. В Песни Духа св. Иоанн описывает беспокойные поиски душой Бога и конечную встречу в любви, используя образ невесты, ищущей жениха и в конце концов вступающей в совершенный союз взаимной любви. Бог притягивает душу к Себе, как мощный магнит притягивает металлические частицы; приближение же души к Богу все время ускоряется, до тех пор, пока не останется позади все иное и не насладится она тем высшим сокровенным соединением с Богом, которое доступно в этой жизни: мистическим браком преображающего соединения.

Затем в Живом пламени любви св. Иоанн описывает сублимированную совершенную любовь в состоянии преображающего соединения. Соединение души с Богом является настолько сокровенным, что удивительно напоминает блаженное видение, настолько напоминает, что "лишь тонкая вуаль отделяет его". Душа просит, чтобы теперь Святой Дух разорвал вуаль смертной жизни, чтобы душа могла войти в полную и совершенную славу. Душа настолько приближается к Богу, что преображается в пламя любви, приобщаясь к Отцу, Сыну и Святому Духу. Она наслаждается предвкушением вечной жизни.[511]

И не следует рассматривать как невероятное то, что в душе, уже проверенной очищенной и испытанной в огне страданий, испытаний и самых разных искушений, и признанной верной в любви, исполнится обещание Сына Божия, обещание о том, что Пресвятая Троица придет и сотворит обитель в каждом, кто любит Ее (Ин 14:23). Пресвятая Троица вселяется в душу через божественное озарение разума души премудростью Сына, через услаждение воли в Святом Духе и увлечение ее в восхитительные, сладостные объятия Отца.[512]

Св. Тереза Авильская и св. Иоанн Креста, вместе, дали Церкви духовное учение, которое так и не удалось превзойти. Их влияние было настолько велико, а изложение велось в таком блестящем стиле, что они затмили всех других авторов золотого века испанской духовности.

ЗОЛОТОЙ ВЕК ИСПАНИИ

Испания шестнадцатого века дала богатую духовную литературу и удивительно много святых. В некоторой степени это объяснялось ее географическим положением и сложившейся исторической ситуацией. Отрезанная Пиренеями от Франции, Германии и Нидерландов, Испания не так сильно пострадала от последствий протестантской реформации, как ее северные соседи. По сравнению с ними Испания была погружена в тот блаженный покой, который необходим для развития духовности и создания произведений о христианской жизни. И хотя инквизиция ограничивала свободу, о которой можно было бы мечтать, тем не менее она не воспрепятствовала появлению ряда самых высоких духовных творений. К сожалению, из-за таких представителей, как Мельхиор Кано, инквизиция сеяла огромную подозрительность, ненужную жестокость, несправедливые обвинения и в результате породила явно антимистические настроения, абсолютно несвойственные испанскому характеру.[513] Самые выдающиеся писатели-мистики этой эпохи попали в заточение, а работы многих и многих других были внесены в Индекс запрещенных книг.

Однако же для упорного преследования Alumbrados инквизицией имелась веская причина. В начале шестнадцатого века псевдомистицизм с его разнообразными проявлениями в безнравственности и лжевидениях, в стигматах и экстазах привлекал многих, особенно из среды необразованного монашества. С 1524 г. началось постепенное просачивание в Испанию лютеранской доктрины: отрицание объективности нравственного закона, отказ от совершения добрых дел и утверждение о том, что личностью руководит непосредственно Святой Дух. Духовные писатели из францисканского и доминиканского орденов пытались скорректировать крайности псевдомистиков, но к 1515 г. стало очевидно, что требуются более серьезные меры, то есть — инквизиция.

Первыми представили столь необходимую духовную доктрину францисканцы. Алонсо Мадридский (+1521) опубликовал трактат об аскезе, называвшийся Искусство служения Богу.[XCIII] Он впервые разъяснял, в чем состоит основное богословие духовной жизни, и предупреждал против всех видов чувственного и иллюзорного; он также разрабатывал три фундаментальные темы: самопознание, возрастание в добродетели и практика мысленно творимой молитвы. Св. Тереза Авильская очень настоятельно рекомендовала эту работу своим монахиням.

В 1527 г. Франциск де Осуна (+1540) опубликовал свою Третью азбуку духовности,[XCIV] трактат о мистике молитвы, оказавший глубокое влияние на св. Терезу Авильскую.[514] В стиле, напоминающем рейнландских мистиков, Осуна подчеркивает, что сосредоточенности в Боге можно достичь только через отказ от чувств и что совершенная молитва сосредоточения состоит в беспредметном размышлении, при котором душа может полностью раствориться в Боге. Все это, однако, Должно совершаться в духе радости, ибо, утверждает Осуна, печальные и унылые малого достигают в молитве. Весь трактат строится на психологической основе, что было очень по Душе св. Терезе и отличало также и ее собственные работы.

Бернардин Ларедский (+1540), физик, ставший братом-францисканцем, в 1535 г. опубликовал Восхождение на Сион, а в 1538 г. он опубликовал новый вариант этой работы, отразивший значительные изменения его учения. Св. Тереза Авильская говорит об огромном воодушевлении и утешении, которые она черпала в Восхождении в период своих особых раздумий о том, доступна ли ей медитация о Христе. Интересно отметить, что если издание 1535-го года придерживается мистического учения Ришара Сен-Викторского, то в издании 1538-го года отражается учение Псевдо-Дионисия, Хуго Балмского, картузианца, и Генриха Херпа.

Восхождение делится на три части. В первой части рассматривается процесс самоотречения, в котором душа разрушает грех и взращивает добродетель и который неотделим от самопознания и смирения. Бернардин утверждает, что созерцательная молитва не должна считаться исключительно монашеской прерогативой, что она доступна всем христианам, которые воспитывают в себе смирение и подражают Христу. Во второй части Восхождения приводятся медитации о тайнах жизни, смерти и воскресения Христа. Затем, в третьей части трактата, представено учение только о созерцательной молитве. Если в издании 1535-го года Бернардин (вслед за Ришаром Сен-Викторским) подчеркивает роль разума в созерцании, то в издании 1538-го года, говоря о мистическом созерцании, он отдает предпочтение воле, превосходящей интелект по насыщенности любовью.[515]

Наконец, нам следует упомянуть среди францисканцев св. Петра Алкантару (+1562), реформатора францисканского ордена в Испании, человека, к которому за советом обращалась св. Тереза Авильская. Ему приписывают Трактат о молитве и медитации,[XCV] однако его авторство в свое время оспаривалось многими. Св. Тереза утверждает, что он был "автором нескольких небольших книжек о молитве, написанных в Испании и широко читаемых в настоящее время".[516] По наиболее признанной гипотезе св. Петр осуществил переработку Книги о молитве и медитации,[XCVI] написанной в 1554 г. Луисом Гранадским, предпринявшим в 1555 г. новую редакцию своей работы, а в 1566 г. создавшим окончательный ее вариант. Оба автора имели большое влияние за пределами Испании, а их учение о молитве послужило источником для работ св. Франциска Сальского.

Луис Гранадский (+1588) принадлежал к выдающимся писателям-мистикам из числа испанских доминиканцев шествадцатого века. Хотя ему и не удалось укрыться от зоркого глаза испанской инквизиции и избежать осуждения, тем не менее его книги были настолько популярны, что очень скоро появились их переводы на все языки, включая языки некоторых миссионерских стран. После того, как несколько его книг были занесены в Индекс запрещенных книг, Луис подал эти же книги на рассмотрение Тридентскому Собору и получил официальное одобрение своего учения. То, что должно было, казалось, повредить его репутации духовного писателя, сверх всех ожиданий обернулось победой Луиса, получившего в 1562 г. звание доктора священного богословия по прямому ходатайству доктора-генерала[XCVII] доминиканского ордена. Тридцать пять из восьмидесяти четырех лет жизни посвятил Луис Гранадский проповеди и написанию книг о духовной жизни, и в 1588 г., в год его смерти, генеральный капитул доминиканцев вынес краткое определение: "Vir doctrina et sanctitate insignis et in toto orbe Celebris".

После св. Игнатия Лойолы Луис Гранадский первым из духовных писателей составил методику молитвы для мирян, которую в Испании приняли и некоторые монашеские ордена. Она состояла из шести пунктов: подготовка (обычно ночь накануне); чтение текстов для медитации; собственно медитация (включавшая изучение, приложение, вывод); благодарение; приношение; и прошение. Луис различал медитацию-воображение (рассматривающую события из жизни Христа) и интеллектуальную медитацию (рассматривающую божественное свойство или богословскую истину). Мало кто из духовных писателей превзошел Луиса Гранадского в дискурсивной медитации.

Кроме работ о молитве Луис писал также трактаты, направленные на обращение христиан к более благочестивой жизни. По причине ли столкновения в начале своего пути с инквизицией, или по какой-то другой причине став осторожным, Луис Гранадский редко трактует духовные проблемы, но именно это послужило основанием его повсеместной известности. Его трудами восхищались великие святые, среди них: св. Тереза Авильская, св. Карл Борромео, св. Винсент Де Поль, св. Луиза де Марильяк и св. Франциск Сальский.

Основная тема, проходящая через все работы Луиса Гранадского, сводится к тому, что все христиане призваны к самосовершенствованию и, хотя совершенство необязательно достигается здесь и сейчас, каждый должен всеми силами стремиться к тому, чтобы стать лучше. Каждый христианин выбирает путь самосовершенствования в соответствии со своим характером, жизненным положением и полученными от Бога дарами.

Не все идут к святости одинаково, поэтому Луис перечисляет различные пути: непосредственно молитвенный путь, путь стяжания добродетелей, презрение к миру, мучительный путь сораспятия, подражание святым, просто путь исполнения заповедей, а также созерцание Бога в творении, далее созерцание области благодатного, а затем — сверхъестественного.

Независимо от выбираемого пути христианин должен, как неизменно подчеркивает Луис, жить так, как жил Христос, и отождествляться с Христом через благодать, которую Он заслужил для нас Своим мучением и смертью и которую Он передает нам через Церковь и таинства. При этом снова и снова возвращается Луис к мысли о том, что самый прямой и действенный путь к святости — путь молитвы. Для него это просто логичный вывод из богословского положения о том, что сущность христианского самосовершенствования состоит прежде всего в любви; следовательно, молитва — язык любви, а поэтому и сущностная составляющая христианской жизни.[517]

Напоминает Луиса Гранадского своим апостольством и страданиями, причиненными инквизицией, епархиальный священник св. Иоанн Авильский (+1569), прославленный как апостол Андалусии. Он был настолько повсеместно почитаем, что фактически каждый, кого признавали святым, был с ним в каком-либо общении. Св. Тереза Авильская несколько раз обращалась к нему письменно; ему обязаны своим обращением св. Франциск Борджиа и св. Иоанн Божий. Он обладал в удивительной степени даром различения духов, и достиг в своей жизни великих высот мистического опыта.

Подобно Луису Гранадскому, св. Иоанн учил медитации простой, христоцентричной и доступной людям, идущим разными жизненными стезями. Очень осторожный в мистических вопросах, он, однако же, защищал мистический опыт от всех относящихся к нему с подозрением. Так, когда св. Тереза прислала ему экземпляр Книги о моей жизни, он рекомендовал ей в ответном письме непременно исправить некоторые выражения, а другие разъяснить.

В 1531 г. Иоанн Авильский был осужден испанской инквизицией и провел больше года в заточении. Трактат Иоанна Audi, filia, et vide, опубликованный в 1556 г. без его разрешения, в 1559 г. был внесен в Индекс запрещенных книг. До 1574 г., до смерти автора, он не переиздавался. Трактат подвергся изрядным изменениям, так что историки, изучающие процесс духовного развития, возмущаются действиями инквизиции, ограничивавшими писательскую деятельность великих мистиков, таких как Иоанн Авильский, не осмеливавшихся распространять через печать высокое богословие, излагавшееся в их проповедях и беседах.

Апостольская деятельность Иоанна Авильского охватывала широкие круги священства того времени; и хотя сам он не основал монашеской организации для священников, многие попадавшие под его влияние вступали в орден иезуитов. Он и сам хотел вступить в этот орден, однако этому так никогда и не суждено было осуществиться. Ученики Иоанна Авильского были сторонниками духовного направления, включавшего сыновнее повиновение своему наставнику, практику мысленно творимой молитвы, развитие мистического богословия, основанного на Евангелиях и учении ап. Павла, а также проповедническую деятельность. Каждый попадавший под духовное руководство Иоанна Авильского очень скоро начинал понимать, что этот человек обладает исключительным даром проникновения в смысл тайны Христа. Христоцентрическую мистику Иоанна можно сформулировать в следующих положениях: все благое исходит от Христа; нашим соединением со Христом измеряется и наше соучастие в плодах искупления; наше соединение с Христом начинается с веры и крещения и совершенствуется через причастие; абсолютная преданность Христу рождает в нас плоды надежды и радости.[518]

Среди августинцев наиболее выдающимся духовным писателем был Луис Леонский (1528–1591), профессор Сала-Чанкского университета, литературный редактор первого издания трудов св. Терезы Авильской. Большой знаток еврейского языка, он осуществил перевод Песни Песней и составил комментарии к этому тексту, за что был арестован инквизицией и заключен в тюрьму почти на пять лет.

Работа Луиса Леонского Имена Христа[XCVIII] несомненно является шедевром.[519]сточники работы — библейские и патриотические, хотя некоторые ученые обнаруживают следы германской и нидерландской мистики, а также сходство со стилем Иоанна Креста. Однако, несмотря на то, что труды Луиса Леонского по достоинству получили высокую оценку, почитают его больше за литературную и эстетическую сторону работ, чем за вклад в развитие духовности.[520]

О вкладе иезуитов в испанскую духовную традицию говорить не приходится вплоть до семнадцатого века, хотя отдельные иезуиты были очень тесно связаны с современными им течениями. Нетрудно отыскать причины отсутствия писателей-иезуитов в золотом веке развития испанской мистики. Прежде всего, Общество Иисуса было все еще довольно молодым, чтобы окончательно оформиться; оно боролось за выживание с оппозицией в лице отдельных епископов и старых монашеских орденов. Затем, св. Игнатий утвердил Духовные упражнения в качестве каркаса духовной жизни иезуитов, а потому мало что побуждало иезуитов к поиску дополнительных методов молитвы или богословия духовной жизни. Далее, постоянная угроза расправы со стороны испанской инквизиции, вероятно, побуждала новоиспеченный монашеский орден к особой осторожности, чтобы не вызвать враждебного отношения. Наконец, сами иезуиты переживали внутренний кризис, связанный с поиском правильного соотношения созерцательного и деятельного аспектов жизни Общества.[521]

В 1556 году, когда скончался св. Игнатий, почти две трети членов Общества составляли испанцы. Ориентированные на деятельную жизнь, а живущие при этом в период, когда большинство мистических произведений подчеркивали значение молитвенной практики, направленной на достижение созерцания, иезуиты вынуждены были вынести решение о введении обязательной орденской молитвы. Когда на Втором всеобщем капитуле 1565-го года не удалось прийти к согласию, делегаты переложили решение проблемы на вновь избранного верховного генерала Франциска Борджию. Через месяц он установил для всех членов Общества совершение ежедневной орденской молитвы.

Постепенно добавлялись другие молитвы, пока в 1573 г. Третий всеобщий капитул снова не поставил вопрос об орденской молитве в надежде вернуться к первоначальному образу жизни, установленному св. Игнатием. Однако Меркурий, верховный генерал, отказался вводить какие-либо изменения, хотя в марте 1575-го года он запретил чтение работ ряда авторов как не соответствующих духу Общества, в частности, работ Таулера, Рейсбрука, Момбэра, Херпа, Ллулла, св. Гертруды, св. Мехтильды и других.[522]

Пока длился спор о месте орденской молитвы в жизни Общества, многие иезуиты перешли к картузианцам, однако спор не прекратился и суть его можно фактичеки сформулировать следующим образом: дискурсивная медитация — это вид орденской молитвы, соответствующий Обществу Иисуса; аффективная молитва и молитва созерцательная чужды духу иезуитов. Несколько иезуитов продолжали настаивать на аффективной молитве и проповедовать ее практику; среди них — Кордесес, осужденный Меркурием в 1574 г., и Балта-зар Альварес, которого тот же верховный генерал заставил замолчать в 1577 г.[523]

Альварес был рукоположен в священство в 1558 г., и его первое назначение было в Авилу, где он обрел известность, благодаря тому, что был духовным руководителем св. Терезы Авильской. В то время ему только исполнилось двадцать пять лет, а св. Тереза, по свидетельству ее автобиографии, переживала как раз очень трудный период. Позднее, когда его перевели в город Медина-дель-Кампо, Альварес сам пережил опыт мистической молитвы и по приказу своего провинциала написал небольшой трактат для объяснения молитвы покоя, который представляет собой одно из лучших опровержений лжемистицизма Alumbrados.[524]

Несмотря на то, что оппозиция между иезуитами-сторонниками аффективной или созерцательной молитвы и иезуитами, придерживавшимися, как они считали, подлинного учения св. Игнатия о дискурсивной молитве, действительно существовала, не следует преувеличивать ее значение. Иезуиты созерцательного крыла были абсолютно преданы проповедническим целям Общества, а защищавшие дискурсивную молитву были убеждены в необходимости внутренней жизни и общей молитвы. Кризис был окончательно разрешен пятым верховным генералом Аквавивой, который, похоже, больше всего желал сохранить единство Общества. Он вынес решение в пользу дискурсивной молитвы и аскетизма, однако также подчеркнул, что ошибочно оценивать молитву только с позиции апостольства. Молитва сама по себе представляет ценность, а ее существенная функция — вести нас к познанию Бога, к любви к Богу и даже к созерцанию. Молитва сама уже представляет благородную цель, но в Обществе она не может рассматриваться в отрыве от призвания иезуитов к деятельности, Аквавива предпочитал ничем не препятствовать орденской молитве, но оставить ее совершение на личное усмотрение каждого, что гораздо больше соответствовало учению св. Игнатия.[525] После правления генерала Аквавивы иезуиты начали писать произведения о духовной жизни.

Возглавляет список иезуитов-писателей семнадцатого века св. Альфонс Родригес (+1617), смиренный брат коадъюк-тор, духовность которого развивалась в направлении, похоже, прямо противоположном рекомендованному Обществу Иисуса Аквавивой. Дважды Альфонсу было отказано во вступлении в Общество. В конце концов его принял Корде-сес, провинциал Арагона. Альфонс вступил в общество вдовцом и всю монашескую часть жизни провел уборщиком в иезуитской коллегии на Пальма де Майорка. По просьбе своих начальников он вел дневник духовной жизни, полной испытаний, суровых искушений и высших проявлений мистической молитвы.[526] Многое из написанного им не публиковалось вплоть до девятнадцатого века, поэтому Альфонс был незаслуженно обойден вниманием. Он был мистиком, достигшим вершин созерцательной молитвы на пути смирения, абсолютной покорности Богу и беспрекословного повиновения.

Совсем другим, не похожим на св. Альфонса и намного более известным был Альфонс Родригес (+1616), наставник иезуитского новициата в Андалусии, обширная работа которого была опубликована под названием Ejercicio de la perfecciуn y las virtudes cristianas.[527] Родригесу было за семьдесят, когда книга была составлена по материалам духовных бесед, которые он проводил с иезуитами-новициями. Тексты касаются почти исключительно вопросов аскезы и нравственности, однако несправедливо, видимо, обвинять Родригеса в антимистических устремлениях только потому, что он уделял мало внимания мистическим темам, ибо материал книги связан с воспитанием и подготовкой новициата. Тем не менее, по-видимому, слишком резкую грань проводит Родригес между аскетической дискурсивной молитвой и молитвой мистической, вплоть до того, что он, кажется, понимает мистическое созерцание как нечто экстраординарное и не допускает существования никакой переходной молитвы от молитвы дискурсивной к мистической. Его книга Практика христианского самосовершенствования[XCIX] была известна очень широко, а как только была переведена на французский, многие монашеские институты включили ее в список обязательных для чтения книг, хотя в новое время она была отправлена в архив вследствие своей законнической нравоучительности и чрезмерного аскетизма.

Луис де ла Пуэнте (+1624) начал писать, когда ему было уже за пятьдесят. Первой его работой было двухтомное исследование Медитации о тайнах нашей святой веры.[C] [528] Со времени своего третьего периода послушания в Обществе он находился под сильным влиянием Балтазара Альвареса и к концу жизни написал его биографию. Несмотря на то, что его учение почти полностью ограничено аскетическими ступенями молитвы, он способствовал разрушению предубеждения против мистической молитвы и мистических состояний.

Вполне логично, что Луис выступает за использование Духовных упражнений и признает, что, хотя мистическая молитва есть особый дар Божий, она обычно дается тем, кто не отступал от медитаций и сосредоточенного размышления о божественных тайнах. По-разному он именует созерцательную молитву: молитва присутствия Божиего, молитва отдохновения, молитва молчания, молитва внутренней собранности. Однако при описании созерцания де ла Пуэнте придерживается ортодоксальной традиции великих учителей: "созерцание… с одного взгляда распознает высшую истину, восхищается ее величием и наслаждается, пребывая в ней".[529]

Первым же из всех авторов-иезуитов представил во всей полноте синтез аскетического и мистического богословия Альварес де Пас (+1620). Другие писатели создавали трактаты, затрагивавшие и аскетические, и мистические пласты духовной жизни, но их книги были, скорее, духовными руководствами, а не изложением мистического богословия. Альварес де Пас работал в Перу, где и писал свои книги на латыни. Издавал же их он во Франции (вероятно, опасаясь испанской инквизиции). Названия трех опубликованных томов его сочинений демонстрируют широту намеченных богословских изысканий: De vita spirituali ejusque perfectione (1608); De exterminatione mali et promotione boni (1613) и De inquisitione pads sive studio oratioms (1617). Он также предполагал написать том о деятельной жизни, характерной для апостольства, но книга осталась незавершенной.

Автор определяет духовную жизнь как жизнь освящающей багодати, признает различные ее степени и объясняет, что душа человека может бороться за совершенство духовной жизни, будь она деятельной или созерцательной, через постоянное возрастание в любви. Определенное место он отводит рассуждениям о необходимости избегать грехов, о важности взращивания смирения, о целомудрии, о бедности, послушании и об умерщвлении плоти.

Альварес де Пас выделяет четыре основных вида мысленно творимой молитвы: дискурсивная медитация, аффективная молитва, начальное созерцание и совершенное созерцание. Он определяет то, что до него не удавалось определить другим, а именно: форму молитвы, переходной от молитвы аскетической к молитве мистической. К его заслугам можно также отнести и введение оригинального термина — аффективная молитва, — который был воспринят последующими писателями. Он, однако, неизменно подчеркивает, что как дискурсивная молитва не может твориться только разумом (который превратил бы молитву в исследование), так и аффективная молитва является деятельностью не только чувств и эмоций. Вопрос состоит лишь в том, что в каждом типе молитвы играет ведущую роль; человек же должен во всех случаях привлекать к молитве и разум, и чувства. Цель молитвы — стяжание любви, именно поэтому аффективная молитва — более чистая форма молитвы по сравнению с дискурсивной. Творить ее можно тремя способами: многократными делами любви, к совершению которых побуждает благодать; простым, чистым актом проявления любви в присутствии Бога и через особое воздействие Бога на душу (начальное созерцание).

С другой стороны, совершенное созерцание проявляется двумя способами: во-первых, в необычных дарах, иногда посылаемых душе Богом в качестве мистических состояний (восхищенность, видения и т. д.), а во-вторых, в "простом познании Бога… совершаемом благодаря дару премудрости, что возвышает душу, временно прекращает работу ее способностей и помещает ее в состояние восхищения, радости и пламенной любви".[530] Души могут желать созерцания и даже смиренно молить о нем Бога, так как "это наиболее действенный способ обретения совершенства".

На этом мы завершаем обзор испанской духовности, и хотя нами рассмотрены лишь немногие писатели-мистики, составляющие славу испанского золотого века, следует отметить, что ни одна другая католическая страна не внесла такого весомого вклада в мистическое богословие. Испания, подарившая Церкви св. Терезу Авильскую, св. Иоанна Креста и св. Игнатия Лойолу, дала также основателей миссионерских орденов, бесчисленных миссионеров для Латинской Америки и Востока, а в недавнее время — один из наиболее процветающих институтов религиозной жизни: Opus Dei.

ИТАЛЬЯНСКАЯ ДУХОВНОСТЬ

Если испанская духовность изначально являлась психологической по подходу, а после золотого века стремилась к академичности и спекулятивности,[531] то итальянская духовность шестнадцатого и семнадцатого веков отличалась практической направленностью и всеми силами культивировала реформирующий дух. Даже великие мистики, такие как кармелитка св. Магдалина из Пацци и доминиканка св. Екатерина де Риччи, в значительной мере были заняты реформой Церкви. Причиной этому послужило вызывающее тревогу Распространение по всей Италии языческих обычаев эпохи Возрождения. Духовные писатели, придерживавшиеся линии Савонаролы, вскоре начали требовать принятия мер, которые бы вернули и духовенство, и мирян к подлинно христианской жизни. Их деятельность усложнялась к тому же тем обстоятельством, что страх протестантского бунта привел к учреждению инквизиции, а потому защитники реформы вынуждены были соблюдать крайнюю осторожность. Итальянцы больше опасались ереси, чем обмирщения и чувственности.

Одним из первых активистов итальянского движения против языческого влияния эпохи Возрождения был доминиканец Иоанн Баптист Кремаский, известный проповедник, наставник душ и духовный писатель. После его смерти в 1552 г. итальянская инквизиция внесла его работы в Индекс запрещенных книг, и только в 1900 г. запрет на них был снят.[532] В его духовной концепции значительный акцент делался на личных усилиях человека, на соучастии в деятельности благодати и на изживании пороков. Настойчивость, проявляемая Иоанном в вопросе о добровольности проявления усилий, и его доктрина о чистой любви заставили некоторых критиков утверждать, что в его доктрине присутствует некая примесь полупелагианства. Тем не менее начатому Иоанном движению суждено было принести плоды в нескольких областях: появление регулярного (уставного) духовенства — новой формы монашества и опубликование книги Духовная брань,[CI] приписываемой Лоренцо Скуполи.

Иоанн Баптист Кремаский был духовным руководителем некоторых великих святых, среди которых можно назвать св. Кайэтана, основателя конгрегации театинцев (1542), и св. Антония Захарию, основателя конгрегации барнабитов (1530). Подобно св. Игнатию, в 1537 г. пришедшему в Рим, они были убеждены, что единственный путь, ведущий к реформированию духовенства, это путь примера и личного влияния на небольшие группы людей. Регулярные клирики поэтому появились именно как средство реформирования духовенства.

Регулярные клирики жили не в монастырях и соблюдали обет бедности иначе, чем члены ниществующих орденов; главный упор делался на внутренней нищете и отказе от благ этого мира. Их молитвенная практика была проста и произвольна, в отличие от методичной молитвы по Упражнениям св. Игнатия, хотя они все-таки вели борьбу со своим 'я' по выдвинутой им системе.

В этот период реформы в Италии появилось много святых и большое число новых монашеских организаций, деятельность которых была направлена либо на реформу Церкви, либо на апостольство посредством дел милосердия. В частности можно упомянуть св. Роберта Беллармина, св. Филиппа Нери (основателя ораториан), св. Карла Борромео (основателя облатов), св. Кайэтана (основателя конгрегации театинцев), св. Анжелу Меричи (основательницу ордена урсулинок), св. Антония Захарию (основателя барнабитов), св. Камилло (основателя общества Отцов доброй смерти) и т. д. Несмотря на реформаторский дух, итальянское направление духовности никогда не отличалось суровостью и строгостью; это всегда была духовность внутреннего самоумерщвления, культивирования божественной любви, мягкости и радости, что собственно и проявлялось в жизни святых, формировавших эту духовность.

Наиболее влиятельным сочинением того времени была работа Духовная брань театинца Лоренцо Скуполи (+1610).[533]Отражая по-своему период реформы и обновления Церкви книга ставит прежде всего задачу отречения от греха, обращения и упорядочения внутренней жизни. В качестве основополагающего автор утверждает принцип: сущность духовной жизни состоит не во внешних формах практики, а в познании Бога и в любви к Богу.

Совершенство христианина определяется прежде всего внутренним совершенством, а поэтому оно требует смерти человеческого "я" и полного подчинения Богу в любви и послушании. В книге неоднократно подчеркивается, что подлинными побуждениями для христианина в жизни должны быть чистая любовь к Богу и стремление к Его прославлению, хотя для начинающих достойными побуждениями могут быть и страх перед адом, и желание войти в Царствие Небесное. В силу человеческой греховности совершенство можно обрести только в постоянном борении с самим собой. Главное оружие этой духовной брани — недоверие к себе (сами мы ни на что не способны); доверие к Богу (в Нем нам по силам все); правильное использование наших способностей телесных и душевных; и молитвенная практика.

Духовная брань, что и следует из названия книги, связана прежде всего с правильным использованием наших способностей и сил. Принимая это во внимание, автор разбирает по отдельности многие способности, дает советы о том, как их контролировать, и настоятельно убеждает в постоянном их хранении. Тем не менее нет и намека на подавление чувств или на утверждение о том, что они обязательно являются источниками зла. Суть сводится к тому, чтобы научиться правильно использовать чувства на пути к Богу, что в основном объяснил в своих Упражнениях св. Игнатий.

В области молитвенной практики мы не имеем ни одного детального описания, специфического для итальянской духовности. Рекомендуются три типа молитвы, причем все аскетические: медитация, особенно на темы страданий и смерти Христа; общение с Богом посредством частого внутреннего сосредоточения в Его присутствии с восклицаниями и короткими молитвами вслух; и испытание совести, не являющееся в строгом смысле слова молитвой, хотя способное перейти в молитву. Наконец, предлагается приступать к причастию по возможности чаще, когда же возможность отсутствует, принимать "причастие в силу желания" или мистическое причастие.

Два известных мистика этой эпохи выполняли двойную миссию — в общественной сфере и в области реформы, весьма напоминая этим св. Екатерину Сиенскую. Первый — кармелитка св. Магдалина из Пацци (+1607), переживавшая экстатические состояния, наделенная феноменальными духовными дарами. Все ее работы были продиктованы ей в состоянии экстаза, и шесть секретарей с трудом справлялись, записывая поток ее речи. Ее работы можно сгруппировать в пять разделов: размышления о тайнах веры и жизни Христа; монашеская жизнь и добродетели; комментарии к Священному Писанию; размышления о божественных совершенствах; экскламации (молитвенные возгласы), подобные тем, что написаны св. Терезой Лвмльской.[534]

Доминиканка св. Екатерина де Риччи (+1590), как и св. Магдалина, полностью посвятила себя реформе Церкви, но в отличие от нее выполняла свою апостольскую миссию с помощью посланий, обращенных к соответствующим людям.[535] Несмотря на горячую озабоченность церковной реформой и на тяжкие муки, причиняемые стигматами, по словам биографа Серафино Рацци, душа Екатерины была преисполнена неописуемой радостью, изливаемой на нее Богом. Подобную озабоченность церковной реформой проявляли и другие мистики того времени, переживавшие подобные же мистические явления; в частности, доминиканка Третьего ордена блаженная Осанна из Мантуи и клариска блаженная Баттиста Варани.

Радостность итальянских мистиков особенно проявилась в св. Филиппе Нери (+1595),[536] которого называли "любящий святой par excellence". Во многом он является духовным предтечей св. Франциска Сальского, о чем свидетельствует его утверждение, что "духу радости легче обрести совершенство, чем духу скорби". Однако и он настаивает на необходимости внутреннего самоумерщвления, а также, вместе с Карлом Барромео, — на молитвенной практике. В периоды внутренней сухости он советует то же, что и св. Тереза Авильская: ни при каких обстоятельствах не оставлять молитвы. Что касается чтения книг, то, по утверждению св. Филиппа, необходимо продолжать чтение до тех пор, пока душа не возгорится желанием, после чего следует закрыть книгу и перейти к молитве. "Молитва, — говорит св. Филипп, — является в сфере сверхъестественного тем, чем в сфере естественного является речь".[537]

Как только появлялась возможность, св. Филипп Нери занимался уходом за больными. Он даже утверждал, что забота о больных — короткий путь к совершенству. Его биограф кардинал Капецелатро говорит: "Он сделался мастером умеренного, сладостного, мягкого, сострадающего аскетизма. Едва ли встретятся в его жизни два-три примера умеренной строгости; и напротив, каждый его шаг сопровождается бесконечной сладостью любви к ближнему".[538]

Итальянская духовность этого периода отличается вниманием к теме божественной любви. Исторически это можно возвести к св. Екатерине Генуэзской (+1510), основательнице итальянских госпиталей.[539] Один из ее учеников, Этторэ Вернацца, основал монашескую организацию Oratorio del divino Amore, очень быстро распространившуюся по всей Италии.

В 1530 г. Этторэ Вернацца и Каттанео Марабтото, духовник св. Екатерины, опубликовали ее труды; а в 1551 г. совместно с работами св. Екатерины Книга о моей жизни и Трактат о чистилище вышли Диалоги[CII] Баттиста Вернацца, написанные в 1548 г. не принадлежащие перу св. Екатерины, Диалоги достоверно отражают ее учение о божественной любви. Значение Диалогов определяется их связью с мистическим опытом нескольких святых той эпохи. В Диалогах предъявляется высокое требование к любви к Богу — свобода от корыстных интересов, а условием достижения такой совершенной любви ставится проявление любви к ближнему. Почитание божественной любви привело к увеличению числа "обществ", название использовавшееся очень многими появившимися организациями, определившими в качестве своей апостольской миссии совершение конкретных дел милосердия в разных городах Италии.

СВ. ФРАНЦИСК САЛЬСКИЙ

"Св. Франциск Сальский является единственным представителем своей школы духовности. Он — ее начало, развитие и квинтессенция".[540] По утверждению Филиппа Хьюгеса, именно во Франциске Сальском "французский Ренессанс получает крещение, а гуманизм становится религиозным".[541] Он также являет собой как бы мост между Ренессансом и новым временем, а начиная с семнадцатого века до настоящего времени его личное влияние на духовность было одним из наиболее ощутимых.

Родился Франциск Сальский в Савойе в 1567 г. Образование получил у иезуитов в Париже, а затем в Падуе, где ему было присвоено звание доктора гражданского и канонического права. В декабре 1593 г. он был рукоположен в священика и назначен главой Женевского капитула, т. е. на первую по значению должность после епископской. Франциск тотчас же с пылом занялся обращением кальвинистов и достиг таких значительных успехов, что был назначен коадъ-юктором епископа Женевы, а 8 декабря 1602 г. был хиротонисан в епископа Женевского. До смерти в 1622 г. он отдавал всего себя проповеди, написанию духовных работ и руководству душ, управляя при этом делами вверенной ему епархии. Вместе со св. Жанной Франсуазой де Шанталь он основал монашескую организацию Посещения Пресвятой Девы, полузакрытую общину для молодых женщин и вдов. В 1887 г. Папа Пий IX объявил св. Франциска Сальского Учителем Церкви, причем он стал первым французом, удостоенным такой чести.[542]

Все связанное с Богом невероятно притягивало св. Франциска Сальского с раннего возраста, и различные неожиданные события его жизни всячески свидетельствуют о непосредственно божественном промысле в призвании его к церковному пути. Мишель де ла Бедваер говорит, что Франциск Сальский — "величайший из святых, по крайней мере нового времени. И мое убеждение основано на неоставлявшем меня никогда чувстве, что в западной истории нашей эпохи был человек, характер и жизнь которого в высшей степени отражали характер и жизнь Господа нашего Иисуса Христа, отражали как сверхъестествено, так и естественно, инстинктивно".[543]

Учение, проповедовавшееся св. Франциском Сальским, не было новым, но изложение духовного учения поистине отличалось оригинальностью; к заслугам св. Франциска относится и то, что он вывел христианскую духовность за монастырские стены, в которых она томилась, как в заточении, долгие века. Получив образование у иезуитов, св. Франциск точно придерживался в духовной практике традиции св. Игнатия, но его богословие находится в традиции св. Августина, обладая при этом томистским реализмом и оптимизмом. Весьма вероятно, что он был знаком с работами фламандской школы, св. Екатерины Сиенской (к которой он питал огромную любовь), св. Екатерины Генуэзской, св. Филиппа Нери и многочисленных писателей испанской школы, прежде всего св. Терезы Авильской, св. Иоанна Креста, Луиса Гранадского, Иоанна Авильского и Гарсиа де Сиснероса. С самого начала пребывания в Падуе любимой книгой медитаций для св. Франциска была книга Духовная брань. В Париже у него завязались контакты с капуцином Ришаром Бокузеном, Берюллем, монахинями-кармелитками и м-м Акари.

Критическое издание трудов св. Франциска Сальского включает двадцать семь томов, из которых двенадцать томов — письма. В остальных томах содержатся работы: О должном поклонении Святому Кресту; Введение в благочестивую жизнь; Трактат о любви к Богу; Духовные беседы,[CIII] его полемические работы и четыре тома проповедей. Здесь мы можем ограничиться обобщением его учения, изложенного во Введении в благочестивую жизнь.

Впервые эта работа была опубликована в 1609 г., последнее же издание, подготовленное самим св. Франциском, вышло в 1619 г. Книга была изначально адресована исключительно мирянам, и возможно, св. Франциск — первый духовный писатель, написавший трактат о духовности мирян. Так, в предисловии он утверждает, что предшествующие авторы работ о духовной жизни либо писали с целью наставления тех, кто разорвал связь с миром, либо проповедовали духовность, подводящую человека к этому разрыву. Намерение же св. Франциска состоит в том, чтобы духовно направить остающихся в миру, продолжающих работать по своей специальности, живущих семьями и ошибочно считающих, что благочестивая жизнь и стремление к ней предназначены не для них.

Как же понимает св. Франциск благочестивую жизнь или подлинное благочестие? Во-первых, это — не какая-то особая, необыкновенная благодать или милость, и св. Франциск утверждает это вполне категорично:

Есть вещи, которые многие люди принимают за добродетель, тогда как это вовсе не так… Я имею в виду экстазы, восхищенность, отрешенность, бесстрастие, божественные соединения, левитации, преображения и другие подобные виды проявления совершенства, о которых говорится в ряде книг, обещающих возвести душу к чисто интеллектуальному созерцанию, к существенному проявлению духа и к высшим формам жизни… Эти виды совершенства не являются добродетелями; это, скорее, награды, даруемые Богом за добродетели, или бледные прообразы наслаждений, ожидающих нас в будущей жизни… Тем не менее, стремиться к подобным милостям не следует, ибо никак не ими определяется любовь к Богу и достойное Ему служение, которые и должны составлять нашу единственную цель.[544]

Во-вторых, подлинное благочестие не сводится ни к какому особому виду духовных упражнений:

Я не внимаю ничему, кроме совершенства, и, однако, вижу очень мало людей, на практике воплощающих его формы… Одни устремляют свою добродетель в аскезу; другие — в воздержание в пище; чья-то добродетель — подаяние; кто-то чаще прибегает к таинству покаяния и чаще причащается; некоторые углубляются в молитву, произносимую вслух или творимую мысленно; иные погружаются в некое пассивное и высшее созерцание; наконец, есть и такие, чья добродетель проявляется в даром даваемых им эктра-ординарных милостях. Однако все они ошибаются, принимая следствия за причины, ручей за источник, ветви за корни, второстепенное за главное, и часто призрак за сущность. Я же не знаю и не имел никакого другого опыта христианского совершенства, кроме опыта любви к Богу всем сердцем и любви к ближнему как к самому себе. Всякое другое, лишенное этого, совершенство суть лжесовершенство.[545]

Подлинное благочестие, которое для св. Франциска Сальско-го совпадает с христианским совершенством, состоит в выполнении двойной заповеди любви, провозглашенной Христом (Мф 22:34–40). Введение в благочестивую жизнь св. Франциск начинает с подробного предисловия, напоминающего определение благочестия, данное Луисом Гранадским:[546]

Подлинное и живое благочестие, Филотея, предполагает любовь к Богу; это действительно не что иное, как любовь к Богу, но это не просто некая особая любовь. Поскольку божественная любовь облагораживает наши души, она именуется благодатью и делает нас достойными Божественного Величия; поскольку она дает нам силы творить добро, ее именуют любовью; но когда, достигая совершенства, она подвигает нас не только на добрые дела, но и к тому, чтобы творить их достойно, часто и своевременно, тогда именуется она благочестием.[547]

Хотя св. Франциск говорит о добрых делах, проистекающих из подлинного благочестия, он подчеркивает, что благочестивая жизнь — по сути жизнь внутренняя. Более того, формы ее зависят от призвания или профессии; а потому всем следует стремиться к совершенной благочестивой жизни, однако, соизмеряя свои личные силы и учитывая свои обязанности, возложенные на каждого его положением.

Подчеркнув всеобщую призванность христиан к совершенству, св. Франциск Сальский сразу же делает акцент на необходимости духовного наставника. Он признает, что хорошего наставника, который должен быть человеком любвеобильным, знающим и благоразумным, найти трудно. Он одновременно предупреждает, что духовное руководство никогда не должно мешать работе Святого Духа и ограничивать свободу души, ибо люди призваны идти к совершенству не одним и тем же путем. В сущности этот совет совпадает с тем, о чем говорили св. Тереза Авильская и св. Иоанн Креста.

Первая встающая перед душой задача — очищение от греха, и на этом этапе св. Франциск, следуя учению св. Игнатия Лойолы, предлагает медитацию о вещах последних и достопамятных, а также полную исповедь. Затем должен последовать отказ от всяческой привязанности ко греху, без чего невозможно окончательное обращение и дальнейшеее совершенство. Чтобы достичь второго уровня очищения, очищения более глубокого, следует избегать любого соприкосновения с грехом и участвовать в мирских делах только при необходимости, не утрачивая при этом любви к тварным вещам. Так что, хотя душе и требуется иногда умение жить, тем не менее она, ощущая свое несовершенство и немощь, никогда не должна по доброй воле сживаться с недостатками характера или привычек. Для возрастания в добродетели, говорит св. Франциск, мы должны преодолеть даже свои неумышленные недостатки.

Во второй части Введения cв Франциск приводит ежедневное расписание духовных упражнений, центральное место среди которых занимает мысленно творимая молитва. В основном это те же духовные упражнения, что указаны в Духовной брани и выполняемые регулярными клириками: ежедневная мысленно творимая молитва, молитвы утренние и вечерние, испытание совести, еженедельная исповедь, а также частое причащение, чтение духовной литературы и практика внутреннего сосредоточенного размышления.

Салезианский метод мысленно творимой молитвы прост, понятен и краток. Во многих аспектах он напоминает формы молитвы, которым учили Луис Гранадский, св. Игнатий Лойола и книга Духовная брань. В самом начале, следуя учению св. Бернарда, св. Терезы Авильской и св. Иоанна Креста, Франциск Сальский подчеркивает важное значение медитации о жизни Христа.

Собственно сама медитация состоит в применении разума и воли к размышлению на определенную тему. Спокойно, не торопясь, рассудок должен осмысливать различные аспекты предложенной к рассмотрению тайны и, открыв в любом из вопросов источник вдохновения и восхищения, он должен сразу остановиться и углубиться в этот вопрос. Так медитация будет порождать в воле благие устремления: любовь к Богу и к ближнему, ревность о спасении душ, подражание Христу, уверенность в благости и милосердии Божием.

Результат таких устремлений чувств должен быть двояким: беседа с Богом и практические выводы на будущее. Именно потому, что цель медитации — возрастание в добродетели и любви к Богу, св. Франциск настаивает на том, что душа не может удовлетвориться пробудившимися чувствами и беседой с Богом, но должна принимать определенные решения для осуществления их в течение дня.

"Ко всему этому, — говорит св. Франциск, — я добавил требование, согласно которому каждый должен собрать небольшой букет благочестия, и вот что я тут имею в виду:… когда наш ум изучает какую-то тайну в процессе медитации, нам следует отобрать один, два, три момента, которые, на наш взгляд, особенно согласуются с нашими представлениями и наиболее полезны нашему продвижению вперед, отобрать их, чтобы в течение оставшегося дня вспоминтгь их…".[548]

Св. Франциск предлагает также советы, касающиеся поведения человека после завершения медитации: ищите случая воплотить на практике свои решения; оставайтесь некоторое время в молчании, а затем спокойно приступайте к выполнению своих обязанностей. Далее, возвращаясь к практике Медитации, св. Франциск говорит, что хотя он и указывает ее методику, душа должна всегда и сразу уступать любым святым вдохновениям и чувствам, пробуждающимся во время молитвы Святые чувства не следует никогда подавлять, однако все решения должны приниматься только в конце медитации.

В третьей части Введения св. Франциск рассматривает практическую сторону добродетели, отбирая те ее проявления, которые особенно необходимы христианину-мирянину. Мы могли бы сказать, что из всех разбираемых добродетелей главной салезианской добродетелью после любви является кротость. Так, в одном из своих писем св. Франциск пишет: "Помните главный урок, тот, что Господь наш преподал нам, выразив его тремя словами, дабы мы никогда не забыли его и повторяли бы его сотню раз в день: "Будьте, как Я, кротки и смиренны сердцем! Вот и все. Просто облеките свое сердце в кротость по отношению к своему ближнему и в смирение по отношению к Богу".[549]

Наконец, в двух последних частях Введения св. Франциск говорит об искушениях, о печали, об утешениях и о сухости. Завершает же он работу серией вопросов для личного испытания совести и самоанализа, с помощью которых душа может судить о своем продвижении по пути истинного благочестия. Таким образом, Введение в благочестивую жизнь в целом содержит исчерпывающую программу духовного развития для мирян.

Если Введение было написано для всех христиан доброй воли, то Трактат о любви к Богу был адресован узкому кругу читателей. Согласно дому Макею, в Трактате во всем величии святости раскрываются душа и сердце Франциска Сальского.[550] Учение, сождержащееся в Трактате, не всегда находило по достоинству высокую оценку вследствие того, что янсенисты, квиетисты и Фенелон пытались воспользоваться им для защиты своих заблуждений. Даже Боссюэ, по мнению дома Макея, нанес учению св. Франциска вред, пытаясь опровергнуть ошибки Фенелона.[551] В результате учение св. Франциска не оказало на французскую школу того влияния, какое могло бы оказать в иной ситуации.

В Трактате поставлена задача проследить восстановление души из падшего состояния до вершин божественной любви, в чем и состоит совершенство и святость христианина. Св. Франциск приводит психологические объяснения, необходимые для понимания богословия любви. Затем он развивает тему божественного происхождения любви, показывая, что любовь человека к Богу представляет собой соучастие в вечной любви Самого Бога. А поскольку любовь по своей природе либо возрастает, либо оскудевает, то св. Франциск рассматривает возрастание любви, происходящее благодаря даже самым незначительным делам. Он рассматривает и то, что препятствует любви, и различные ситуации, когда душа иногда отказывается от божественной любви из-за любви к тварному. Он подчеркивает различие между любовью в полноте и любовью благодетельной, утверждая, что первая присуща славе, в которой любовь переживается в созерцании и покое, тогда как вторая свойственна душе в обыденной жизни.

В рассуждениях о мистической молитве и об экстатическом состоянии, которым она может сопровождаться, св. Франциск, всегда предостерегавший о возможной иллюзорности мистических явлений и об опасности самообмана,[552]предстает как автор, описывающий нечто, пережитое им лично. Однако жизнь в любви состоит не только в восхищении мистической молитвой; она также связана с послушанием и страданием. Поэтому св. Франциск говорит о "любви подчинения", благодаря которой душа повинуется заповедям, заветам и особым видам вдохновения; он также говорит о "соединении нашей воли с божественной благоустремленной волей", о соединении, благодаря которому душа идет на страдание.

Завершается Трактат обобщением богословия любви. Св. Франциск разбирает заповеди любви к Богу и к ближнему; рассматривает любовь как связующее звено и причину всех добродетелей; он говорит о дарах и плодах Святого Духа и приводит краткие и точные советы о том, как творить дела самым совершенным образом.

Наиболее значительный вклад св. Франциска Сальского в мистическое богословие, с доктринальной точки зрения, состоял в том, что св. Франциск связал христианскую нравственность в целом и святость узами любви. Это учение, как известно, во всех деталях проповедовалось св. Фомой Аквинским[553] и другими средневековыми богословами, однако ко времени св. Франциска Сальского снова возникла необходимость подчеркнуть, что христианское совершенство состоит не в каком-то особом виде упражнений или практики, но в Любви к Богу и к ближнему. Немногие авторы говорили о любви и о других добродетелях с большим благоговением Или с большей убежденностью. Другой вклад св. Франциска состоит в том, что он настаивал на призванности всех христиан к совершенству, независимо от их призвания и положения в этой жизни. Наконец, св. Франциск дал подробное объяснение двух основополагающих для христианской жизни упражнений: практики мысленно творимой молитвы и взращивания добродетелей, соответствующих жизненному статусу каждого человека. Св. Франциска Сальского можно по праву назвать отцом духовности нового времени, хотя разные события помешали распространению его влияния с той эффективностью, на которую можно было бы надеяться.

Глава 9 Духовность нового времени

Эпоха, обозначенная в заголовке этой главы, охватывает период с семнадцатого до девятнадцатого века и фокусируется главным образом на Франции. Несмотря на то, что духовность нового времени, за исключением итальянской, сохраняет некий эмоциональный оттенок учения св. Франциска Сальского, салезианское влияние не было доминирующим. Духовность же, сформированная благодаря французской школе, отличалась прежде всего христоцентричностью и прочно уходила корнями в христологию св. Павла и богословие ев Августина.

"Мы могли бы ожидать, что в этот период будут созданы богословские шедевры, — говорит Флоран, — но, перечислив Распятие Иисуса Шардона, Проповеди Боссюэ, Медитации[CIV] Мальбранша, мы практически назовем их все. Мысли[CV] Паскаля представляют собой не более, чем груду неуложенных поленьев"[554] И все-таки христоцентрическая духовность французской школы, распространилась настолько широко, что по всем практическим соображениям католическую духовность нового времени можно было бы трактовать как духовность французского направления. Это становится особенно очевидным, когда мы рассматриваем всестороннее влияние французской культуры и религии, на весь мир, особенно в восемнадцатом — девятнадцатом веках.

Чтобы оценить сильные и слабые стороны, ортодоксальность и заблуждения французской школы мистики, необходимо, немного вернувшись назад, выяснить ее истоки и проследить путь ее развития.

ИСТОКИ ФРАНЦУЗСКОЙ ДУХОВНОСТИ

Франция шестнадцатого века была ареной напряженной религиозной деятельности, направленной главным образом на борьбу с протестантами, хотя жизнь внутри Церкви никак не назовешь кипучей. Постановления Тридентского Собора большей частью превратились в мертвую букву; король являлся абсолютным хозяином всей церковной собственности; епископы обмирщились, духовенство было невежественным и безнравственным, монашество находилось в крайнем упадке. Борьба с протестантами являлась практически единственным сдерживающим и объединяющим фактором.

Первый толчок к реальной реформе церковной жизни нужно отнести к заслугам капуцинов (появившихся во Франции в 1573 г.), монахинь-кармелигок (распространявших благодаря Анне Иисуса испанское духовное учение), иезуитов (обосновавшихся во Франции в 1553 г.), профессоров Сорбонны и картузианцев.

Капуцин Бенедикт Кэнфелд (1562–1610; урожденный Уильям Фич, Эссекс /Англия/; обращенный из пуритан) сыграл особо важную роль как предтеча французской школы духовности. Его трактат Rugle de perfection выдержал двадцать пять изданий; был переведен как на латынь, так и на все европейские языки. Тема его работы — необходимость умерщвления собственного "я" и полной отдачи себя Богу. Источники его учения внушают почтение: Псевдо-Дионисий, Херп, св. Бонавентура, Хуго Балмский, Альфонс Мадридский, Istitutions Псевдо-Таулера, Рейсбрук, Theologie Germanica, Блозий, св. Екатерина Генуэзская, Облако неведения и Уолтер Хилтон.

Другой капуцин Иосиф Тремблей (1577–1638) написал работу Introduction а la vie spirituelle par une facile methode d'oraison, являющуюся переложением Упражнений св. Игнатия в духе францисканцев и предназчавшуюся для введения в их практику. После присоединения в 1613 г. кардинала Ришелье Тремблей был известен как "серый кардинал".

Однако начинается французская школа духовности с Берюлля,[CVI] несмотря на то, что он в некоторой степени находился под влиянием так называемой "абстрактной" школы Бенедикта Кэнфелда, дома Бокузена Картузианца и нескольких капуцинов, принадлежащих мистическим течениям.[555]Возможность спокойного и объективного изучения работ Пьера де Берюлля появилась лишь в относительно недавнее время. На протяжении всей своей жизни (1575–1629) он вызывал враждебность у кармелитов, иезуитов и у кардинала ришелье. После смерти Берюлля разные авторы давали ему весьма противоречивые оценки: его либо превозносили за оригинальность (Бремон), либо воспринимали как слабого пересказчика мистики св. Игнатия (Поттье).[556]

Берюлля тянуло к Богу и всему божественному с ранних лет. Начальное образование он получил у иезуитов; прошел Упражнения для определения своего призвания, затем учился в Сорбонне и, наконец, был рукоположен в епархиального священника. Он был знаком со св. Франциском Сальским (очень высоко отзывавшемся о Берюлле) и способствовал привлечению во Францию кармелиток из Испании, став впоследствии их духовными наставником. Его духовное учение связано с прочитанными им работами св. Франциска Сальского, св. Игнатия и св. Терезы Авильской (ее работы он читал, стоя на коленях), но особенно он почитал учение св. Августина и Отцов Церкви. Поначалу он также находился под влиянием Херпа и Рейсбрука, но в систематическом богословии он придерживался учения св. Фомы Аквинского. Некоторые авторы находят в доктрине Берюлля в связи с ее христоцентричностью отголоски учения св. Гертруды и Лудольфа Картузианца.[557]

Первой опубликованной Берюллем работой была Brief discours de l'abnegation interieure (Париж, 1597), свидетельствующая о том, что на начальном этапе мысль Берюлля развивалась в направлении абстрактной школы. Возможно, работа была адаптированным переводом на французский с итальянского трактата Breve compendio de la perfezzione, написанного Изабеллой Беллинзага при содействии иезуита Ахилло Галльарди. Как видно из названия, Берюлль трактует самоотречение как необходимое условие для абсолютной покорности Богу.

Первое — крайне низкая оценка всего тварного и себя прежде всего, достигаемая частым размышлением о первоосновах и ежедневным переживанием своей ущербности и ничтожности… Второе — высокие представления о Боге, достигаемые не благодаря глубокому проникновению в свойства божественности, вовсе необязательному и доступному лишь немногим, а благодаря абсолютному подчинению себя Богу ради проявления глубочайшей к Нему любви и ради предоставления Ему всей полноты власти над нами и над всем имеющим к нам отношение, отрешаясь от всякой личной заинтересованности.[558]

Несколько событий, произошедших в жизни Берюлля, заставили его порвать с абстрактной школой и с чрезмерным вниманием к идее самоотречения; он обратился к духовной доктрине, основу которой составляло положительное самопроявление или приверженность Христу. Во-первых, в 1602 г. картузианец Бокузен перевел на французский Perla evangelica (неизвестного голландского автора), а поскольку в это время Бокузен был духовным наставником Берюлля, то последний несомненно был знаком с этим трактатом, о чем свидетельствует работа Берюлля Trois discours de controverse (1609), совпадающая с Perla evangelica и по словарю, и по стилю, и по доктрине,[559] в высшей степени христоцентричной.

Во-вторых, в 1602 г. Берюлль, совершая под руководством отца Маггио Упражнения св. Игнатия, пережил сильное потрясение самоуничижением Христа.

Размышляя о Воплощении Иисуса Христа, в глубине души я во всей полноте осознал высшую благость вечного Слова, которое, являясь Самим Богом, несказанно возвышается над всей тварью и, однако, снизойдя до самоумаления, унизилось до того, что возвело на Свой трон чудовищно грешное и жалкое естество, с которым Само пожелало соединиться в союзе столь тесном, равного которому ни по величию, ни по сокровенности отыскать невозможно. А поскольку в Воплощении заложено наше спасение, то я всем существом своим понял ту громадную меру уничижения, которой надлежит подвергнуть себя каждому, положившему потрудиться во спасение своей души, ибо Сын Божий унизился, дабы начать его в тайне Воплощения уничижением и унижением Своей Божественной и вечной Личности.[560]

В-третьих, благодаря тесным контактам с монахинями-кармелитками, общины которых Берюлль впервые основал во Франции, став впоследствии их духовным наставником, и благодаря знакомству с работами св. Терезы Авильской он пришел к убеждению о центральном месте Христа в духовной жизни. Именно в это время Берюлль открыл для себя также работы Иоанна Авильского и Луис Леонского, доктрины которых отличались христоцентричностью.

Наконец, споры Берюлля с протестантами, послужившие причиной написания работы Trois discours de controverse, вынудили его вернуться сначала к патриотическим источникам, христоцентрическую доктрину которых он воспринял, а затем — к св. Павлу и св. Иоанну. Так постепенно и тщательно формировалось учение Берюлля, нашедшее завершение в основании Оратория Иисуса (1611) под покровительством Христа Первосвященника.

Между 1611 и 1613 г.г. Берюлль создает ряд молитв для членов Оратория и кармелиток, находящихся под его руководством. В этот период он расширяет свое учение, отводя в нем подобающее место Деве Марии, и с этих пор уже никогда не говорит о Сыне отдельно от Матери. Однако же общая схема его учения не замыкает мистическую жизнь только на Иисусе или Марии; согласно концепции Берюлля путь к совершенству лежит "через Марию к Христу и через Христа к Троице".

К сожалению, в учении Берюлля содержался пункт, вызвавший враждебное отношение кармелитов Дюваля и Галлемана и прервавший дружбу Берюлля с м-м Акари (1566–1618), вступившую в орден кармелиток "неполноправной" сестрой с именем Мария Благовещения. Этот же пункт послужил причиной осуждения его работы Elevations универсисте-тами Лувэна и Дуэ.[561]

Пункт, о котором идет речь, заключался в положении Берюлля об "обете рабства Иисусу и Марии". Вследствие ли чересчур пессимистичного истолкования св. Павла или св. Августина или же в результате реакции на неоправданное возвеличивание человеческой природы и свободы гуманистами, Берюлль смотрел на человека как на "самую низменную и бесполезную тварь среди всех; именно как на пыль, грязь, кучу гнилья".[562] Человек поэтому должен неустанно бороться со своей немощностью и греховностью, сохраняя при этом глубокую убежденность в том, что он необходим для излияния Божией благодати. Он должен бороться за достижение состояния полной самоотдачи и преданности Богу, однако достичь этого можно только ценой героического самоотречения, которое в свою очередь, содержит различные составляющие: добровольное отречение от всех чувственных и духовных форм утешения, чтобы создать в душе "способность к милосердию"; горячее желание любить Бога всем сердцем, сопровождающееся рабской просительной молитвой об этом; открытие души делам воплощенного Слова и желание того, чего желает Христос; и, наконец, постоянное пребывание в состоянии полного самоуничижения перед Христом, достигаемое принесением обета святого рабства Иисусу и Деве Марии. Тогда в человеке не остается ничего от самого себя, все отдается на волю Христа.[563]

Обет рабства Берюлль вводил с расчетом только на членов Оратория и Кармеля, продвинутых на пути христианской святости. Однако об обете узнали более широкие круги, и он вызвал нападки богословов, усматривавших в доктрине Берюлля пусть только семена, но семена янсенизма, квиетизма, лютеранства, либо же абстрактной мистики Нидер-ландов и Псевдо-Дионисия, к этому времени уже попавшей в немилость. По настоянию друзей Берюлль написал в защиту своего учения и для его разъяснения великолепную работу Grandeurs de Jesus.[564]

Обет рабства Иисусу и Деве Марии представлялся уже не так, как вначале, то есть не как акт, связанный с ограниченным кругом тех, кто поднялся на высшие ступени духовной жизни, но как логическое следствие обетов, приносимых всеми христианами при крещении. Для оправдания свого учения Берюлль сместил акцент с самоотречения человека на "порабощенность Человечества Христа в гипостатическом единстве". Человеческая природа Христа, рассматриваемая отдельно от Божества Его Личности, находится "по существу в порабощенном состоянии и пребывает в нем постоянно и вечно по отношению к Божеству по причине самой ее природы и ее состояния".[565] Следовательно, если мы отдадим себя Христу в подобное же рабство, то сможем принадлежать Ему безраздельно и, таким образом, соучаствовать в Его жизни и милосердии. Обет же рабства Христу, составленный Берюллем, звучал так:

С этим желанием я прибегаю к Тебе, Господь мой Иисус, к Твоему обожествленному Человечеству, поистине Твоему в Его обожествленности и поистине моему в Его уничиженности, скорбях и страданиях; Тебе и Ему приношу я в жертву и в дар абсолютно и окончательно все, что во мне от Тебя, по естеству и по благодати… И вот отдаю я всего себя Тебе, мой Иисус, Твоему пресвятому Человечеству, на последнее из последних унижение и повиновение, о каком помыслить могу: унижение рабства и рабское повиновение, которое, разумею, восходит к Твоему Человечеству как по причине величия, обретенного Им в гипостатическом единстве, так и по крайнему добровольному уничижению, до которого Оно умалилось и унизилось ради моего спасения и прославления Своею жизнью, распятием и смертью… Этой цели и этой клятве я посвящаю и отдаю мою душу, мое положение, жизнь мою отныне и на веки во власть, в зависимость, в рабство Тебе и Твоему Человечеству, так же обожествленному и так же уничиженному. (Oeuvres complиtes, с. 490)

Дева Мария, почитаемая Матерью Божией, также достойна принесения обета святого рабства, который Берюлль выразил следующими словами:

Перед Иисусом Христом, Господом моим и Спасителем, посвящаю себя и приношу обет вечного рабства Пресвятой Его Матери, Преблагословенной Деве Марии. В знак вечного почитания Матери и Сына, я желаю поработиться Ей как Матери Бога моего, дабы превозносить в большем уничижении и святости это столь высокое, божественное имя; и предаю себя в рабство Ей в честь дара, сотворенного вечным Словом, принявшим от Нее сыновство в тайне Воплощения, снизойдя до него в Ней и через Нее. (Oeuvres complиtes, с. 527)

Изложив доводы в защиту обета рабства Иисусу и Деве Марии, Берюлль углубляется в богословие Троицы и тайну Воплощения.[566] Представления Берюлля о Боге укладываются в традицию Псевдо-Дионисия и Платона в ее изложении св. Августином и рейнландскими мистиками. Он любил созерцать Бога в Его сущности, отдельно от мира и трансцендентно, однако не как Бога философов, но как Бога божественного откровения. Как и св. Августин, Берюлль предпочитал изучать божественное единство, являвшееся, по его мнению, главным свойством Бога.

Он представлял троичность и единство Бога как "находящиеся в диалектическом противоречии моменты, комплиментарные и онтологически одновременные".[567] Как источник Божества Бог Отец — закон жизни Троицы, но Он одновременно есть альфа и омега. По отношению к воплощенному Слову Отец суть отец и мать. Берюлль редко обращается к Слову иначе, чем в терминологии Воплощения, однако, ког да этого случается, он прибегает к томистким терминам: интеллектуальное происхождение и образ Отца. Святой Дух "создается" как субстанциальная любовь, которая есть результат взаимного познания Отца и Сына.

Воплощение, согласно Берюллю, есть главный творческий акт Бога, а потому, оно, видимо, произошло бы, даже если не было бы необходимости в искуплении человека. Это событие универсального, космического характера, устанавливающее новый порядок благодати, источником и законом которого является Христос. Мы рождены от Христа по благодати, как Он рожден от Отца по природе. Отцовство Христа по благодати есть повторение всего в Боге (терминология св. Иринея, основанная на учении св. Павла); Христос суть микрокосм (терминология св. Григория); Христос суть архетип всей вселенной (платоновское выражение).

Однако же, когда Берюлль попытался глубже проникнуть в тайну гипостатического единства, то подвергся критике кармелитов и бывшего ораторианина Херсента за свое утверждение, что в Воплощении человеческая природа Христа соединяется с Божественной сущностью. Вот его аргументация:

Если Личность Слова соединяется с этим человечеством, то соединяются сущность и природа Слова. И это человечество Господа нашего Иисуса Христа принимает и вмещает в себя не только личностное, но и сушностное бытие Бога; ибо Слово суть Бог, Бог суть Человек, и Человек суть Бог, согласно наиболее известным и наиболее общим понятиям веры. Слово есть Бог по Божественной сущности, и Бог есть Человек по человечеству. Человек же есть Бог по Божеству, воспринимаемому человечеством с природой вечного Слова, однако же пониманию недоступно то, как это личностное бытие Бога передается с сущностным Его бытием.[568]

Берюлль также называет Воплощение некоей "второй Троицей", исходя из того, что, если первая — Троица "природы в единении с сущностью", то вторая — троица "сущности в единении с природой", а именно: душа, тело и Божество Иисуса. Первая Троица божественна, несотворенна в Ее Лицах и Сущности; вторая троица божественна в Лице, но человечна по двум своим сущностям. Защищаясь от обвинителей, Берюлль утверждал, что его доктрина о гипостатическом единстве основана на учении св. Фомы Аквинского.

Последние годы жизни Берюлля протекали отнюдь не спокойно. Во-первых, он вступил в богословский конфликт с иезуитами, обвинив их в неоязычестве. По его мнению, они предоставляли человеку чересчур большую свободу и возлагали на него чересчур большую ответственность в деле оправдания и спасения, тогда как Берюлль считал, что необходимо более точно следовать учению св. Августина и св. Фомы Аквинского. Во-вторых, сам Берюлль подвергся нападкам кардинала Ришелье, весьма враждебно высмеившего мистическое учение Берюлля.[569]

Тем не менее, невзирая на трудности, Берюлль за эти годы написал руководство для настоятелей Оратория, хвалебный гимн в честь св. Марии Магдалины (как говорят, один из самых прекрасных) и описание жизни Христа. Умер он 2 октября 1629 г. у престола, совершая вотивную мессу в честь Благовещения (Incarnation).[570]

В течение пятнадцати лет после смерти Берюлля о нем почти не вспоминали, однако его учение было увековечено благодаря его ученикам, особенно Бургоуингу, посвятившему всю свою жизнь пропаганде христоцентрического учения Берюлля. Можно указать несколько причин непродолжительности посмертного влияния Берюлля, однако главная, видимо, состоит в том, что его затмили Кондрен, Олье и Боссюэ — самый яркий из них. К числу других причин относятся уничтожительная критика в его адрес кардинала Ришелье, враждебность иезуитов, безразличие многих ораториан, а также архаичный, тяжеловесный стиль его книг. Тем не менее один из писателей утверждал: "Как невозможно читать трактаты св. Августина… не переживая самоуничижения, или трактаты св. Терезы, не узнав молитвы любви, так невозможно читать трактаты кардинала де Берюлля, не наполняясь благоговением перед Богом и тайнами Его Сына".[571]

Сказанное выше о Берюлле, отдавая ему должное, обобщает его духовное учение, в основании которого покоится добродетель веры[572] и устремленность к соучастию в тайне Христа. Исходя из августиновского взгляда на человеческую греховность и убогость, Берюлль подчеркивает потребность человека в Боге. Однако и сам человек имеет в себе отпечаток Божественного образа и естественное стремление к Богу. Напряжение между убогостью человека и его стремлением к Богу может быть снято только благодатью, исходящей от Христа. Таким образом, освящение души происходит двояким образом: Божиими делами, совершаемыми в душе, и делами души, направленными к Богу. Первые суть благодать, вторые — добродетель. Однако благодать внутренне связана с тайнами Христа, ибо Христос не только посредник в передаче благодати, но и сам благодатный источник. Так же, как человечество Христа никак не может существовать отдельно от Божества Лица-Слова, так и в духовной жизни мы не можем жить жизнью Христа, пока абсолютно не лишимся своего "я" и не предадимся Христу. Поэтому через благодать в человеке устрояется новый порядок, проявляющийся в "преданности" Богу через добродетель веры.

Для Берюлля участие в тайне Христа — это не просто "подражание Христу", что носило бы чисто внешний характер, это — прямое соединение с жизнью и деяниями Христа, в особенности же с молитвой и чувствами Христа, с Его поклонением Отцу. Поклонение — самая важная для христианина форма деятельности в подражании Христу. Только Христос может напитать сполна добродетель веры поклонением Отцу; следовательно, приверженность Христу охватывает духовность поклонения — поклонения, укорененного в любви, ибо Бог, Которому мы поклоняемся, есть и наша последняя цель, в которой мы обретаем счастье и покой.

Объясняя доступные христианской душе формы участия в тайне Христа, Берюлль говорит о тайнах или событиях в жизни Христа как о "состояниях".[573] Каждая тайна или событие является историческим, переходным действием, законченным и неповторимым, и одновременно вечным проявлением "устремлений и внутренних переживаний Господа нашего".[574] Последнее как раз и понимается Берюллем как "состояние", вечное "состояние"; оно не изменяется, так как слито с Воплощением, вечной и неизменной тайной. Берюлль говорит:

Тайны Иисуса Христа в каком-то отношении — прошлое, в другом же — они не проходят, они есть, они вечны. Прошлое — в смысле их совершения, но они есть в смысле их добродетели, непреходящей, как непреходяща любовь, сопровождавшая их совершение… Дух Божий, содеявший эту тайну, внутреннее состояние внешней тайны… всегда жив, реален и пребывает в Иисусе… Это обязывает нас трактовать все связанное с Христом и тайны Христа не как принадлежащее прошлому и нечто несуществующее, но как нынешнее, живое и даже вечное, от которого и мы должны получить плод настоящего и вечного.[575]

Великолепное средство соучастия в тайнах Христа — литургия, являющаяся одновременно и цепью исторических событий или тайн жизни Христа, и сакраментальным средством вхождения во внутреннее и внешнее состояние Христа, в вышеуказанном понимании. Христос — воистину великая Святыня христианского благочестия и первейшая Святыня христианской веры.[576]

Наконец, душе необходимо научиться преданности Христу, что осуществляется вмешательством Святого Духа. А потому душа должна быть покорной Духу, полностью отрекшись от себя.

В разработке и детализации духовного учения Берюлля особое значение принадлежит трем личностям: Кондрену, Олье и св. Иоанну Оду. Бремон утверждает, что понятие преданности Христу по-разному выражалось ведущими богословами французской школы: "У Берюлля — несколько более обобщенная "преданность" Лицу-Слову воплощенному; у Кондрена — некая более конкретизированная преданность Христу умершему и воскресшему; наконец, у Олье — преданность наиболее глубокой, наиболее строгой, наиболее истовой, и, следовательно, наиболее реально действующей и действенной прикровенности (annihilation) Того же Слова в Евхаристии".[577] Св. Иоанн Од обобщил это в культе почитания Святого Сердца Иисуса и в семнадцатом веке был самым выдающимся апологетом этой доктрины.

Шарль Кондрен (1588–1641) занимает особое место среди ораториан.[578] Все признавали в нем святого; однако в принятии решений он, верховный генерал ораториан, отличался нерасторопностью. Очень вероятно, что он мог бы стать замечательным духовным писателем, но он предпочел посвятить себя духовному наставничеству, беседам и переписке. По сравнению с Берюллем он еще в большей степени августинец в вопросах греховности и поврежденного состояния человека, а потому он много более пессимистичен. Главной темой его духовной доктрины является тема жертвы, благодаря которой человек и должен придти к самоотречению (selfannihilation) и полному подчинению Богу. Однако принесение себя в жертву в качестве жертвоприношения в прямом смысле не может ликвидировать разрыв между величием Божиим и ничтожностью человека. Это достижимо только через Воплощение; таким образом, от человечества Христа требовалась соответствующая жертва Богу. Осознанию своей ничтожности и потребности в Христе, Жреце и Жертве, особенно содействуют три божественные совершенства: Божия святость, Его всемогущество и Его полнота.[579]

Жану-Жаку Олье (1608–1657), основателю семинарии Сен Сюльпис, не уделялось в науке подобающего внимания; нет и полного издания его сочинений.[580] Это был человек с тяжелым складом характера, и хотя он признан подлинным мистиком, отдельные авторы придерживаются мнения, что у него проявлялись признаки умственных нарушений. Его лучшие работы были опубликованы к концу его жизни и стали эталоном для работ по духовности священства.[581] Однако в ранний период его учение отличалось пессимизмом и преувеличениями, характерными для мистики французской школы. Как у Берюлля и Кондрена, его духовное учение покоится на двух темах — самоотречение и приверженность Христу.

Ориентируясь на учение св. Павла о противопоставлении между плотью и духом, Олье утверждает, что человек должен отречься (annihilate) от себя, чтобы Святой Дух получил возможность действовать в нем. Даже после крещения, которое "восстанавливает" душу, плоть остается поврежденной. Поэтому, если человек идет на поводу у телесных побуждений, то один у него путь — греховный; а по сему должен он возненавидеть плоть свою и никогда ни в чем не поддаваться ей. Должно ему возлюбить боль, страдание и преследование; даже необходимые функции — вкушение пищи и питие. — должны быть сведены к минимуму, определяемому необходимостью. Такое суровое самоотречение и есть путь благоговения, поклонения и любви, составляющих добродетель веры, в совершенстве проявляющуюся в Иисусе Христе.

Так приходит Олье к преданности Христу, основной теме французской школы, но со своим собственным особым акцентом. Он утверждает: "Господь наш дал мне понять, что стремясь в эти дни к обновлению первоначального духа Церкви, Он создал двух людей, которым предназначалось приступить к воплощению этого замысла; монсеньора де Берюлля, чтобы прославил Его в Воплощении, и о. Кондрена, чтобы прославил Его во всей Его жизни, смерти и прежде всего в Воскресении. Однако же необходимо еще воздать Ему честь после Воскресения и Вознесения как пребывающему в самом величественном таинстве — в Евхаристии… Он пожелал возложить на меня, последователя о, де Кондрена, обязанность прославить благодать и дух этой восхитительной тайны".[582]

Согласно Олье, святое человечество Христа становится прикровенным в Воплощении, отрешаясь от собственной Личности; оно облекается Божеством и полностью посвящает себя Отцу. Подобным же образом и нам следует самоустраниться, отказавшись от своих интересов и себялюбия, чтобы облечься в Иисуса Христа и, пребывая в тайне Воплощения, полностью посвятить себя служению Богу. Олье составляет специфические правила для удержания соответствия Христу, однако самым действенным средством соединения с Христом он определяет Евхаристию, а также указывает на ее значение для обновления духовенства. Христос в Евхаристии — образец для всего священства и источник всей священнической святости.[583]

Св. Иоанн Од (1601–1680), основатель конгрегации Иисуса и Марии, а также конгрегации Девы Марии Милосердия (Доброго Пастыря), был инициатором установления культа Святого Сердца Иисуса.[584] Несмотря на то, что Иоанн был одним из ведущих защитников духовной доктрины Берюлля, он отказался от развития имевшихся в трудах последнего абстрактных и метафизических элементов, предпочитая составление практического руководства по духовной жизни для обычных христиан.[585] Иоанн был признанным проповедником и духовником, и его особый вклад в жизнь французской Церкви состоял в обновлении приходского духовенства и в основании семинарии для должной подготовки кандидатов в священство. Церквью он более всего почитается как апостол поклонения Святому Сердцу Иисуса и Святому Сердцу Девы Марии.[586]

ЯНСЕНИЗМ

Периодически в истории Церкви в лоне христианской мистики возникали крайности, корни которых уходили в фундаментальную проблему взаимоотношений благодати и человеческой природы. Во Франции традиционная доктрина, утверждавшая, что благодать, не повреждая человеческую природу, делает ее совершенной, возвышает ее, вовлекая ее в божественную жизнь, была подавлена двумя другими учениями — янсенизмом и квиетизмом, — согласно которым человеческая природа либо разрушалась и замещалась благодатью, либо же возносилась до такой степени, что благодать утрачивала смысл. Эти две отличавшие французскую духовную школу крайности — янсенизм и квиетизм — сходились именно в преувеличении роли благодати в ущерб человеческой природе и человеческим усилиям, однако в остальном были диаметрально противоположны. Это нестроение во французской мистике продолжалось целое столетие — с 1650 г. до 1750 г., — неблагоприятные же последствия его ощущались в Церкви вплоть до двадцатого века.

Поскольку эти еретические направления изучены богословами и историками весьма глубоко, то нет необходимости прибегать к подробному рассмотрению их развития и влияния, достаточно ограничиться здесь беглым обзором.[587]Как мы видели, Берюлль и его последователи резко выступали против гуманизма, делая главный упор на августиновском учении о низости и греховности человека, о его абсолютной зависимости от Бога в сфере благодати. Несмотря на то, что сторонники учения Берюлля составляли непреклонную оппозицию янсенистам, они, возможно, сами того не желая, создали в доктринальной области базу для укоренения этой ереси. Сен-Сиран был большим почитателем Берюлля, так что, когда последний умер и никто из ораториан не осмеливался произнести на похоронах надгробную речь, опасаясь гнева кардинала Ришелье, Сен-Сиран разослал открытое письмо, в котором отдал дань заслугам Берюлля.[588]

Другим фактором, особенно способствовавшим развитию янсенизма, послужила борьба с заблуждениями Лютера и Кальвина. Желая начать сразу с самой сути проблемы, гуманисты решили смягчить августиновский и томистский акцент на предопределении и на том, что благодать дается даром, чтобы акцентировать внимание на свободе человека и необходимости соучастия человека в делах благодати. Реакция не заставила себя долго ждать. В Лувэне Мишель Баий (+1589) сделал заявление о том, что гуманисты зашли слишком далеко; на самом деле, совершив первородный грех, человек перестал быть свободным; сам он способен совершить только грех, если не получает благодати оправдания, однако прийти к этому сам он не в состоянии никакими средствами.[589]

Леонард Лессий, иезуит, профессор из Лувэна, ответил Баию, что Бог от самой вечности определил так, чтобы достаточная для оправдания благодать посылалась каждому благодаря заслугам Христа и в выбираемый Самим Богом момент. Достаточная благодать становится действенной в результате добровольного ее принятия человеком, а тогда, Бог как предвидящий будущие заслуги человека, обусловленные благодатью, предопределяет человеку дальнейшие милости и спасение.[590]

Между тем в Испании Доминик Баньес, доминиканец, профессор Саламанки с 1577 г. до 1604 г., года его смерти, встал на защиту августиновской и томистской доктрины. Согласно Баньесу, еще прежде всякого рассмотрения заслуг человека Бог определяет дела человека и свободу в совершении им этих дел.[591] А потому человек остается свободным, но всегда в рамках Божиего предопределения, ибо невозможно человеку быть автономным настолько, чтобы стать абсолютной причиной своих действий. Это поставило бы Бога в зависимость от человека, по крайней мере, в области знания о делах, свободно совершаемых человеком.

В 1588 г. Луис Молина, О.И., опубликовал в Лиссабоне свою знаменитую работу Concordia liberi arbitrii cum gratiae donis. Он предложил оригинальное объяснение того, как соблюдается человеческая свобода и не умаляется непогрешимость и универсальность Божиего всеведения и причинности. Поскольку проявление свободной воли человека обусловлено множеством обстоятельств, то Бог не ведает о них ни Своим scientia simplicis intellegentiae (который знает о том, что могло бы обрести, но никогда не обретет существования), ни Своим scientia visionis (который знает о том, что утвержденное Богом точно обретет существование). Об обусловленных будущих делах свободной воли человека ведает божественное знание третьего типа, которое Молина называет scientia media: от самой вечности Бог предвидит поступки человека в конкретных обстоятельствах и с позиции этого знания Бог предлагает человеку то один, то другой вид благодати, когда видит, что человек откликнется на нее.

Доминиканцы яростно обрушились на учение Молины, но римская конгрегация De auxiliis gratiae (1597) не сумела разрешить проблему, и молинизм имел огромную популярность до начала семнадцатого века, когда снова оказалось в предпочтении августиновское учение. Этому, как мы видели, в значительной степени помогли Берюлль и его последователи.[592] Янсенизм, будучи крайней, преувеличенной формой учения св. Августина, вызывал у французской школы Берюлля неистовое противодействие именно в силу своих крайностей.

Создателями янсенистского учения были Жан Дювержье де Оран (1581–1643), больше известный как Сен-Сиран, так как в 1620 г. стал в Сен-Сиран аббатом, и Корнелий Янсе-ний (1585–1638), доктор в Лувэне, а позднее епископ Ипр-ский. И Сен-Сиран, и Янсений чувствовали, что гуманизм и молинизм дают человеку столь большую свободу, что практически во всех смыслах сводят к нулю необходимость искупительной жертвы Христа. Человеческой природе сделано так много уступок, особенно с введением пробабилизма и казуистики в нравственное богословие, что христианское учение о нравственности стало возмутительно беспорядочным и языческим. Даже св. Франциск Сальский не удержался от их осуждения:

У святых, величайших святых, есть опасные качества, благодатные только для них и порою пагубные для других, желающих подражать святым, но не имеющих ни их духа, ни благодати, ни благословения на то Божия… Таково есть качество "умеренности" святого епископа Женевского, позволявшее ему возрастать в благодати, но для других, возможно, гибельное либо по причине их греховности, либо в силу невежества и плохого присмотра за ними лиц ответственных… Мой владыка Женевский был человеком святым, но он не принадлежал к апостолам; мы же должны следовать общим установленным ими (апостолами) правилам.[593]

Янсений и Сен-Сиран предложили в качестве "подлинно первичного учения" следующие положения: вследствие первородного греха человеческая природа фундаментально повреждена; человек абсолютно не способен к выбору между добром и злом; только благодать может побудить человека к действиям и выбору; спасутся только избранные и только избранные могут воспользоваться дарами Искупления; отпущение грехов не должно совершаться, пока в таинстве исповеди не принесено покаяние; для отпущения грехов требуется полнейшее искреннее раскаяние; необходимым условием достойного причащения должна быть чистая любовь к Богу; основу христианской жизни составляет практика покаяния.[594]

Сен-Сиран соответственно предложил "упразднить Церковь такую, как она есть"; он заявил, что Бог решил разрушить существующую Церковь и поставить на ее место Церковь обновленную… Янсений взял на себя реформу учения, а Антоний Арно должен был возродить древнюю практику. Деятельность обоих вдохновлял Сен-Сиран. Историки сходятся во мнении, что Янсений и Сен-Сиран вызвали к жизни движение за религиозную реформу и что последний, "уже зараженный кальвинизмом, отравил ядом ереси" будущего автора Augustinus.[595]

Желая сделать христиан более достойными любви и милосердия Божия, янсенисты отрывали их от Бога, внушая им такой страх, который граничил с отчаянием, и такие покаянные настроения, которые попирали основы любви и благочестия.[596] Сосредоточив все внимание на потребности Человека в благодати и на его неспособности предпринять что-либо для ее обретения, янсенисты извратили христианство, сделав его религией пессимизма и педантизма. В то же время их озабоченность своим "я" вскоре вылилась в крайнюю гордыню и эгоизм, особенно проявившиеся у Сен-Си-рана и матери Анжелики.[597] Результатом всего этого стал суровый морализм, высокомерно отделившийся от основного русла католической жизни. Нокс так говорит об этом: "Янсенизм, над которым еще в колыбели склонялись унылые лица Сен-Сирана и матери Анжелики, так и не научился улыбаться Его приверженцы, измученные мыслью о необходимости благодати, в конце концов забывают о вере в благодать".[598]

Несмотря на то, что янсенистов было относительно немного и что группировались они главным образом вокруг аббатства Пор-Рояль,[599] дух янсенизма еще долго жил и после исчезновения ереси. Подобную стойкость можно объяснить несколькими причинами: во-первых, люди, близкие Пор-Ро-ялю, занимали высокое положение в Церкви (епископы Арно, Кольбер и Нуаль), при королевском дворе (герцогиня де Лонгевиль) и в литературных кругах (Паскаль, Расин и мадам де Севинье); во-вторых, медлительность Ришелье в действиях против Сен-Сирана;[600] и в-третьих, непродуманность мер, принимаемых против этого движения французскими иезуитами.[601]

Однако трагический путь янсенизма все-таки завершился. Начался янсенизм с желания реставрировать чистоту перво-христианского учения и практики; почти сразу же он вступил в спор о благодати и человеческой свободе; затем проявил себя как аскетизм самосознания, все больше переходящий в пуританство, и, наконец, полностью отойдя от мира и христианства замкнулся, в тщетных попытках восстановить отшельничество, то есть как бы создать крошечную церковь внутри Церкви. Смертельный удар нанес янсенизму Папа Климент XI, издавший буллу Unigenitus с запрещением более 100 положений из работы бывшего ораторианина Квеснела Reflexions morales. Большая часть французского духовенства отказалась признать декрет Папы, и в 1718 г. буллой Pastorales officii все несогласные были отлучены от Церкви.[602]

КВИЕТИЗМ

Янсенизм, занесенный в Нидерланды бежавшими туда из Франции Арно, Николем и Квеснелом, все же является, в сущности "французской болезнью". Квиетизм же, напротив, носил характер эпидемии, локализовавшейся в конце концов во Франции. И хотя могло бы показаться, что квиетизм — естественное порождение янсенизма, на деле янсенисты и квиетисты были непримиримыми врагами. Нокс обобщает ситуацию следующим образом:

Нам известно, что в результате "расщепления клетки" могут родиться не близнецы, похожие друг на друга, а двойня комплиментарных и, следовательно, противоположных друг другу организмов; недостающее в одном преувеличено в другом. Именно это и произошло в случае с янсенизмом и квиетизмом, подобно Иакову и Исаву, они враждовали с рождения. Янсенизм — это лютеранство плюс замена Библии на патрологию; у янсенистов мадам Гийон вызывала точно такую же реакцию, как у Лютера пророки из Цвиккау, — никто не был с такой злобой настроен против мистицизма, как мистика manque. Поглощенные богословием предопределения янсенисты испытывали отвращение к появлению мятежной секты, ставившей по сути под сомнение степень значимости личного спасения. Склонные к отождествлению "благодати" с благочестием чувств, янсенисты находили мало общего с учением, рассматривавшим благочестивые чувства как вид несовершенства, как признак уховной неполноценности. Больше же всего они презирали квиетизм за то, что он, казалось, не предъявлял к миру жестких требований и недооценивал того, как трудно бъпъ христианином… И янсенизм, и квиетизм имеют родственные связи с протестантизмом Реформации, однако линии родства у них разные — фактически просто противоположные. Янсенизм, что наблюдается у Паскаля, располагает доктриной уверенности в возможности спасения, но не желает слышать ни слова о способности человека к совершенствованию. Квиетизм же верит в совершенствование, но даже для самых совершенных отрицает убежденность в спасении.[603]

Ошибочное учение не возникает внезапно, оформившись сразу в целом, без предварительной подготовки умов для ее восприятия. Обычно такое учение зарождается из-за обособления какого-то отдельного пункта христианской доктрины чли какого-то аспекта христианской жизни, а затем, постепенно этот процесс нарастает и, нарушая должные пропорции в доктрине, приводит к ее перекосу. Даже самые святые и посвященные люди могут неосознанно оказаться пропагандистами еретического учения. В своей ревностности они не замечают, что грешат преувеличениями, или, как слепые, не видят выводов, логически вытекающих из их исходных утверждений. Более того, еретические учения и движения часто зарождаются как реакция на какую-то доктрину или практику, воспринимающиеся как крайности. Чрезмерно бурная реакция и неограниченное рвение ведут к извращению веры и в конечном итоге — к ее утрате.

Чтобы понять конфликт между доктриной квиетизма и выросшим на ее основе движении, необходимо оглянуться в прошлое, на авторов, называемых Пурра "пред-квиетистами".[604] Работы одних из вышеназванных авторов частично или полностью запрещены Церковью; в работах других учение в основном является правильным, однако искажается, например, авторским стилем. В качестве положения, концентрирующегося на чистой любви к Богу, на абсолютном подчинении себя божественной воле и на пассивности, необходимой для подлинно созерцательной молитвы, квиетизм присутствовал в христианской мистике с первых веков. Нокс так говорит об этом: "Квиетизм — это злокачественная опухоль в здоровом теле мистической традиции; в мистике же, признанной ортодоксальной, могут содержаться болезнетворные бактерии, не вызывающие до поры до времени симптомы заболевания".[605]

К первой группе, группе невероятно сходной с квиетизмом, относились Alumbrados, появившиеся в Севилье и Кадисе в 1575 г. и запрещенные инквизицией в 1623 г. Их учение включало следующие положения: ради спасения необходимо воздерживаться от молитвы вслух в пользу мысленно творимой молитвы; полное отсутствие чувственно воспринимаемых утешений делает творимую мысленно молитву более достойной награды; следует избегать всяческих интеллектуально сконструированных понятий даже при описании святого человечества Христова; непосредственное созерцание Бога происходит благодаря озарению, которое и есть уже почти lumen gloriae; достигшие совершенства не обязаны творить добрые дела, а по особой благодати могли бы совершить, с объективной точки зрения, дела безнравственные, не согрешая при этом; совершенные стремятся отойти от всех мирских дел и встать выше брака и брачных отношений.

Севильский эдикт, осуждавший Alumbrados, изданный в 1623 г., побудил церковные власти усилить бдительность к проявлению малейших признаков иллюминизма, так что под подозрение, а иногда и прямо под осуждение попадали и вполне ортодоксальные авторы. Иногда инквизиторы обращались даже к прошлому и осуждали давно умерших писателей (например, Бенедикта Кэнфелда и Жана де Бернье, чьи работы в итальянском переводе были запрещены в 1689 г.).

В немалой степени вскармливанию квиетистских тенденций способствовали широкая тяга к "молитве только зрением"[CVII] и стяжаемому созерцанию. Гийоре утверждал: "Люди, немощные и сильные, заурядные и выдающиеся, самые необузданные и невежественные, и самые понимающие, почти все, невзирая на различия, ринулись на путь молитвы только зрением".[606] Действительно, этот тип мысленно творимой молитвы превратился в некую манию в такой степени, что Сюрен отмечал: некоторые заблудшие ведут о ней бесконечные разговоры и "духовная жизнь полностью выродилась в болтовню. Эти люди весьма далеки от простоты Божиего Духа; их язык, их чувства, их поведение — сплошная аффектация".[607]

Полезно назвать и дать характеристику авторам, чьи работы непосредственно способствовали распространению квиетизма, а также рассмотреть решающий спор между Боссюэ и Фенелоном. Первое встречающееся нам имя — Иоанн Фалькони, испанский мерседарианец, почивший в Мадриде в 1638 г. в ореоле святости. В 1651 г. мерседарианцы опубликовали его самую важную работу Cartilla para saber in Cristo, а в 1662 г. в Валенсии вышло полное собрание его работ.[608] Еще при жизни Фалькони подвергался критике за особый акцент на пассивности созерцательной молитвы и на значении акта веры при почти полном, а иногда и при полном, невнимании к другим добродетелям. Цель христианского совершенствования, согласно Фалькони, состоит в достижении состояния "единого непрерывного созерцания". Работы Фалькони были переведены на французский и итальянский языки, и с большим энтузиазмом воспринимались квиетистскими кругами Италии и Франции. Нокс, однако, полагает, что работы Фалькони не вошли бы в список запрещенных, если бы не возникло подозрение, что в них черпал вдохновение Молинос.[609]

Второй автор — Франсиско Малавал — родился в 1627 г. В девятимесячном возрасте в результате несчастного случая он ослеп. Несмотря на это, он добился звания доктора богословия и канонического права. В 1664 г. Малавал опубликовал в Париже имевшую огромный успех работу La pratique de la vraie theologie mystique. Как видно из названия, речь в ней идет о созерцательной молитве, которая, по мнению Малавала, есть "ничто иное, как неотступный любящий взгляд на присутствующего Бога". Цель трактата состояла в том, чтобы показать, что Бога можно найти, опираясь на веру, в глубине своей души, и чтобы объяснить, как душе надлежит готовиться к созерзцательной молитве через уход в себя, отвергая все чувственные и воображаемые образы. Подобно некоторым своим современникам, Малавал уравнивал молитву только зрением с молитвой только присутствия Божия[CVIII] и, похоже, проявлял излишнее стремление увлечь всех подряд на путь мистического созерцания. Французское издание его книги было запрещено в 1695 г., а итальянский перевод — в 1688 г. Малавал подчинился решению с полнейшим смирением и скончался в 1719 г. в ореоле святости.

Называя третьего автора, Микаэла Молиноса (1628–1696), мы подходим к самому очагу инфекционного заражения квиетизмом. Довольно странно, но мы не найдем ни одной явно еретической формулировки в его основной работе Gufa espiritual (Духовное руководство)[610] Случилось даже так, что когда иезуиты Бельуомо и Сеньери опубликовали работу, опровергающую учение Молиноса, их книга сама оказалась в Индексе запрещенных книг.[611] Ересь у Молиноса можно найти во всем; Пурра так говорит об этом:

Если Духовное руководство, взятое само по себе и чисто внешне, незначительно отличается в худшую сторону от Pratique facile Малавала или Alphabet Фалькони, то совсем другое дело — высказанные самим же автором комментарии к нему… Многие компетентные люди заявляют, что затруднились бы выделить в Духовном руководстве утверждения, которые можно было бы запретить отдельно от других сочинений Молиноса, от его объяснений, от его вероисповедения.[612]

Так как невозможно с уверенностью сказать, был ли образ жизни Молиноса обусловлен его квиетизмом или же Молинос воспользовался квиетизмом для защиты своего образа жизни, то необходимо бросить беглый взгляд и на его жизнь, и на его учение, с которым его жизнь была обручена. Родился он в провинции Арагон в Испании в 1627 г. или в 1628 г.; учился у иезуитов и в 1652 г. в Валенсии был рукоположен в священника. В 1663 г. его направили в Рим для участия в работе по беатификации Франциска Симона, диоцезиального священника из Валенсии. По неизвестной причине Молиноса освободили от этой деятельности, но оставили в Риме, где он и стал одним из самых популярных духовных наставников. Пик влияния Молиноса совпал с покровительством ему шведской королевы Кристины, объявившей о принятии ее престолом католичества.

Первой опубликованной Молиносом работой стал короткий трактат, в котором он очень подробно отвечал янсенистам, обусловившим суровыми требованиями принятие Святого Причастия. В том же году (1675) Молинос опубликовал свое Guнa espiritual, а через шесть лет уже насчитывалось двадцать изданий этой книги. Главная тема книги состоит в том, что душа должна полностью подчиниться Богу, используя для этого молитву только зрением, отвергая при этом все прочие виды молитвенной практики, культивируя абсолютное безразличие ко всему, что происходит с душой, независимо от того, исходит ли это от Бога или от дьявола. Невозможно с достоверностью определить, задавался ли Молинос целью создать новое духовное направление или же он просто воспользовался квиетистской мистической закваской, уже дававшей о себе знать в итальянской духовности. Несомненно одно, Молинос стал "любимым пророком" квиетизма[613].

Как мы уже говорили, в семнадцатом веке интерес к молитвенной практике был необычайно высок, особенно же — к пассивной и аффективной молитве. Считалось, что стяжаемое созерцание доступно всем, а потому тщательно разрабатывались методы его достижения. В результате рассматривавшие в качестве нормальной молитвенной практики четкую по форме, методичную медитацию, а созерцание как особый дар, отличавший лишь немногих, иезуиты оказались между двух злейших врагов и подвергались нападкам с обеих сторон. Янсенисты ставили в вину иезуитам их чрезмерный гуманизм и то, что они отводили чересчур большую роль человеческим силам в вопросе обретения святости. Квиетисты обвиняли иезуитов во враждебном отношении к мистической жизни и в неспособности понять высшие молитвенные состояния. Последнее обвинение против иезуитов полностью поддержали французские кармелиты и ораториане.[614] Янсенисты и квиетисты, в конце концов, были запрещены, однако это запрещение не свидетельствовало о богословской победе иезуитов.

Историки могут только гадать, почему Молинос попал под запрещение. Одни считают, что это дело рук иезуитов, другие видят причину в учении, излагавшемся Молиносом на собеседованиях и в духовных наставлениях; третьи полагают, что все дело в его безнравственности, связанной с его же учением о непротивлении искушению.[615] Известно же нам только то, что после двухлетнего изучения из исходных 263 положений были отобраны 68, которые и подверглись запрещению Святым Престолом. В 1687 г. Молинос покорился и публично отрекся от своих утверждений в доминиканской церкви Santa Maria sopra Minerva в Риме. Он также признал свою вину в безнравственном поведении, после чего был приговорен к пожизненному тюремному заключению. В тюрьме он и скончался в 1696 г.

Теперь перенесемся во Францию, где разыгрался бурный спор, обозначивший конец истории квиетизма. Главной героиней в этой финальной сцене была Жанна-Мария Бувье де ла Мот (1648–1717), вдова Жака Гийона дю Шеснуа, известная нам как мадам Гийон. Еще до смерти мужа в 1676 г. мадам Гийон жила глубокой внутренней жизнью и практиковала молитву только зрением. Наставником ее был священник-францисканец, имя которого она не упоминает. Другим духовным руководителем, оказавшим на нее влияние, был Жак Берто (+1681), духовник бенедиктинских монахинь Монмартра. Период 1673–1680 г.г., как утверждает мадам Гийон, был для нее "темной ночью души". Посчитав возможным вступить в орден визитандинок, она решила посвятить себя какому-нибудь виду апостольства.

Поручив заботу о двух сыновьях родственникам, мадам Гийон, забрав с собой дочь, отправилась в Женеву, где занялась воспитанием молодых женщин, обратившихся из кальвинизма. Епископ Женевский определил ей духовным руководителем барнабита Франциска Лакомба. С 1681 г. по 1686 г. Лакомб сопровождал мадам Гийон во многих путешествиях по Италии, Франции и Швейцарии; когда же Лакомба переводили на другое место или когда он отправлялся в деловые поездки, мадам Гийон неотступно следовала за ним. Нокс предполагает, что Лакомб пытался избавиться от нее, однако другие считают, что отношения поддерживались добровольно и носили безнравственный характер.[616] В 1687 г. Лакомб был арестован в Париже за поддержку и проповедь квиетизма. После того, как его перевели в другую тюрьму, он лишился рассудка и скончался в Шарантоне в 1715 г.

Многочисленные путешествия и разнообразная деятельность, не помешали мадам Гийон написать тридцать пять томов сочинений.[617] В начальный период отношений с мадам Гийом Лакомб велел ей записывать все приходящие ей в голову мысли, что она и выполняла абсолютно автоматически, не задумываясь особенно над тем, что она пишет. В своей автобиографии она утверждает, что ее переполняло неодолимое желание написать Les torrents spirituels и что самое удивительное во всем этом было то, что текст как бы изливался из глубины ее души, минуя рассудок.

В 1683 г. мадам Гийон серьезно заболела, и именно в это время, по ее словам, в ней произошли мистические перемены. С этого времени в нее вселился Младенец Иисус, так что уже не она действовала и не она желала, но все в ней и через нее делал Бог. Ни за что она уже не несла личной ответственности — ни за дела, ни за слова. С этого времени с ней происходили разные странные вещи, которые Пурра расценивает не иначе, как истерические.[618]

Мадам Гийом и далее продолжала заявлять о своей власти, исходившей от Самого Бога, и действовать именем Самого Бога. Отсюда был уже один шаг до выражения, приписываемого мадам Гийон кардиналом ле Камю: "Можно настолько соединиться с Богом, чтобы сознательно заниматься непристойностями с другим человеком, не оскорбляя при этом Бога". В Les torrents spirituels она писала: "Оскорбление состоит не в действии, а в нездоровом желании. Если бы тот, чье желание утрачено и, так сказать, поглощено и преобразовано в Боге, вынужден был бы совершать греховные поступки, они не вменялись бы ему в грех".[619] Совсем не удивительно, что пятнадцать лет она не была на исповеди.

В начале 1688 г. мадам Гийон была заключена в монастыре визитандинок в Париже, где подверглась испытанию на правильное понимание доктрины, однако доказательств ее виновности обнаружено не было. До 1693 г. она имела огромную популярность и широкое влияние, особенно в высших кругах общества, но именно в этом году ее учение насторожило епископа Шартрского, а в 1695 г. он осудил ряд положений из ее работы Les torrents spirituels.

Однако мадам Гийон, предчувствуя запрещение, уже в 1693 г., по совету Фенелона, представила свои работы на отзыв Боссюэ. В 1694 г. она обратилась с просьбой о проверке ее сочинений и деятельности к суду из трех судей: Боссюэ, Нуалю и Тронсону. Эксперты составили список из тридцати четырех ошибочных положений, и мадам Гийон подписала обещание изъять эти положения из учения. На этом все могло бы и закончиться, но случилось иначе. Пурра утверждает, что ни Лакомбу, ни м-м Гийон не уделялось бы в истории лжемистицизма такого внимания, если бы не спор, возникший по их поводу между Боссюэ и Фенелоном.[620]

В 1688 г. при первой встрече с мадам Гийон Франциску Фенелону было тридцать семь лет, и сложившееся у него первое впечатление было неблагоприятным.[621] В автобиографии она говорит, что при первой их встрече она всем нутром ощущала его недоброжелательность, однако через восемь дней переживаний по этому поводу обнаружила, что Фенелон принимает ее полностью и безоговорочно. Вскоре Фенелон превратился в послушное орудие распространения и защиты ее учения. Сам он так свидетельствует об этом: "Я всецело доверяю Вам, полагаясь на Вашу прямоту, простоту, на Ваш опыт и знание внутреннего мира, а также на открываемый через Вас Божий замысел обо мне".[622]

Жак Боссюэ был уже стариком и мало симпатизировал мистическим делам. Однако, как указывает Пурра, "не требовалось особых знаний в области мистического богословия, чтобы увидеть проявление на практике прискорбных последствий учения м-м Гийон — его несовместимость с первоосновами аскетического богословия".[623] Боссюэ был полон решимости искоренить учение и свести на нет влияние м-м Гийон; Фенелон был полон такой же решимостью представить ее учение в благоприятном свете.

Главными пунктами обсуждения были богословие "бескорыстной любви" и "пассивная молитва". Когда в 1695 г. были определены запрещенные положения, то их формулировки были таковы, что выдвинутые Боссюэ и Фенелоном доктринальные толкования оказались между собой несовместимыми. В июле 1696 г. Боссюэ отослал свою рукопись Instruction sur les etats d'oraison Фенелону, рассчитывая на одобрение ее последним, но тот вернул рукопись, даже не прочитав ее, и приступил к работе над своим трактатом Explication des maximes des saints, который был опубликован в 1697 г., за шесть месяцев до выхода в свет книги Боссюэ.[624]

Работа Фенелона нашла сторонников среди доминиканцев, иезуиюв и ораториан, но кроме непримиримой позиции Боссюэ Фенелону также необходимо было нейтрализовать мадам де Мэнтнон, пытавшуюся положить конец его влиянию.[625] В апреле, а затем еще раз в августе 1697 г. Фенелон аппелировал к Риму, и его обращение поддержал Людовик XIV. Следующие два года сражение велось на двух фронтах — Париж и Рим — пока, наконец, 12 марта 1699 г. Святой Престол не осудил двадцать три положения, извлеченные из книги Фенелона. Осуждение было сформулировано в максимально мягких выражениях, поскольку Папа Иннокентий XII питал симпатию к Фенелону, и к тому же мнения богословов из комиссии, занимавшейся изучением данного вопроса, разделились. Фенелон покорился беспрекословно, и осенью того же года Иннокетий XII произвел его в кардиналы.[626]

Ошибки Фенелона можно свести к следующим четырем положениям: 1) душа может достичь состояния чистой любви, в котором она больше не испытывает желания вечного спасения; 2) во время крайних испытаний, постигших внутреннюю жизнь, у души может появиться убежденность, что она отвергнута Богом, и в этом состоянии она может принести абсолютную жертву — пожертвовать своим вечным блаженством; 3) в состоянии чистой любви душе безразличны и собственное совершенство, и добродетели; 4) в определенных состояниях созерцающие души утрачивают четкое, чувственное с массой подробностей видение Иисуса Христа.[627] Однако же Фенелон проповедовал не чистый квиетизм. Когда ему объявили об осуждении Maximes, то он узнал, что эксперты столкнулись с "некоторыми утверждениями, которые… в своем буквальном смысле, то есть приходящем на ум в первую очередь, подталктвают к некоторым квиетистским заблуждениям. Правда и то, что в книге содержатся другие утверждения, исключающие неверное толкование утверждений, упомянутых выше, и, похоже, уточняющие их. Следовательно, нет оснований для запрещения книги в целом как содержащей неверное учение".[628]

И члены комиссии, и Святой Престол, однако, осознавали реальную опасность того, что книга может соблазнить читателей заблуждениями квиетизма, уже запрещенного Церковью. Поэтому, в 1699 г. квиетизму был нанесен смертельный удар, но оправдались и опасения Папы Иннокентия XII: мистицизм приобрел дурную славу, и, за исключением нескольких авторов, "в восемнадцатом веке католическая мистика во Франции была почти полностью уничтожена".[629]

ВОЗВРАТ К ОРТОДОКСАЛЬНОСТИ

Поскольку человеческие взгляды и поступки, как правило, колеблются между крайностями, то неудивительно, что запрещение квиетизма привело многих к выводу о том, что единственный надежный путь в духовной жизни — "обычный" путь добродетелей и таинств. Мистический же путь рассматривался как редкий, "исключительный" и, как правило, вызывал подозрение. В первой половине восемнадцатого века недоверие к мистике достигло таких масштабов, что забытыми в этой области оказались даже программные классические работы.

Активизация янсенизма также способствовала развитию отрицательного отношения к мистике, так как главное внимание янсенисты направляли почти исключительно на аскетизм, самоотречение и отказ от всех мирских удовольствий. Ряд авторов — в частности: Коссад, Шрам и Эмери — пытались восстановить в правах мистическое направление, несмотря на реакцию против квиетизма,[630] другие же — Авриллон, Жюдд и Круазе — пытались смягчить суровость янсенизма.[631] Они образовали группу духовных писателей — в большинстве своем французских иезуитов — неизменных последователей богословов, устоявших против бациллы квиетизма и янсенизма.

Влиятельное положение во Франции заняли многие писатели-иезуиты после восстановления в 1603 г. их ордена в правах.[632] Несмотря на то, что иезуиты расходились во мнениях по отдельным пунктам учения, все они имели репутацию христианских гуманистов, а потому автоматически попадали в список врагов квиетистов и янсенистов. Луи Ришом (+1625) попытался опровергнуть христианский стоицизм, делая акцент на скоротечности земной жизни и на славе жизни будущего века. Он написал, кроме того, трактат о смирении, в котором выделял шесть степеней. Стефан Бине (+1639), большой почитатель св. Франциска Сальского, стремился пробудить у своих читателей любовь ко Христу, однако мало прибегал к мистике и созерцанию. Поль де Барри был чрезмерно нравоучителен в своих работах, подвергавшихся критике за учение о добрых делах и за защиту нетрадиционных форм поклонения Деве Марии. Пьер Котон (+1626), находившийся в тесной дружбе с Берюллем, написал книгу о духовной жизни для живущих в миру. Ему хотелось возвести каждое человеческое деяние в ранг сверхъестественного, а потому он подвергся критике за стирание различий между естественным и сверхъестественным.

Центральное место в мистическом направлении среди французских иезуитов занимал Луи Лаллеман (1588–1635), хотя сам он никогда ничего не публиковал. Проводимые им беседы записывались двумя его учениками, Иоанном Риголек и Ж.Ж.Сюреном и позднее были отредактированы Пьером Шампьоном, а в 1694 г. опубликованы под названием La doctrine spirituelle du P. Louis Lallemant.[633] Как духовный мыслитель он стоял несколько в стороне от иезуитской школы своего времени и на него писали доносы верховному генералу.[634]

Лаллеман несомненно расходился с общим учением иезуитов по ряду пунктов, однако он сохранял абсолютную верность христологии св. Игнатия. Он утверждал, например, что мистическое состояние возникает не в результате действия экстраординарной благодати, а представляет собой обычное (хотя и редкое) проявление освящающей благодати, добродетелей и даров Святого Духа. В целом свое мистическое учение Лаллеман строит на томистском учении о дарах Святого Духа, что, вероятно, обусловлено влиянием немецкой и фламандской мистики. В частности, верховный генерал Вителлеши указывал Лаллеману на необходимость ограничивать учение источниками и методами, принятыми Обществом Иисуса.[635]

Основная тема у Лаллемана всегда одна и та же: стремление к совершенству, состоящее в конечном счете в совершенном подчинении божественной воле. Активная фаза духовной жизни состоит в аскезе и включает все те упражнения, которые ведут к очищению сердца. Однако этому аспекту Лаллеман уделяет не так много внимания; он разрабатывает учение о пассивной фазе и, следовательно, подробно разбирает вопрос о дарах Святого Духа. Чтобы объяснить пассивность, свойственную душе, находящейся под водительством Святого Духа, Лаллеман сравнивает ниспосланные сверхъестественные добродетели с веслами, пользуясь которыми гребец плывет на лодке, а дары Святого Духа — с парусом, заставляющим лодку двигаться благодаря наполняющему его ветру.

Рассматривая созерцательную молитву, Лаллеман проводит различие между обычным и экстраординарным созерцанием. Первое представляет собой ниспосылаемое созерцание и нормальное развитие жизни по благодати и обусловлено дарами Святого Духа; экстраординарное созерцание сопровождается экстраординарными мистическими явлениями. Медитация есть молитва, свойственная пребывающим в состоянии очищения; аффективная молитва присуща пребывающим в состоянии озарения; созерцание и молитва соединения достижимы в состоянии единения. Начальная стадия созерцания имеет место в молитве молчания или в молитве только зрением. Однако Лаллеман не склонен отделять созерцательную молитву от апостольства; более того, он понимает ее как плодотворный источник апостольской деятельности. Действительно, объектом созерцания может быть не только Бог, но все, что угодно, рассматриваемое в связи с Богом.[636]

Из кармелитов выделялся Иоанн Шерон, написавший Examen de theologie mystique (1657), где утверждал различие между ниспосланным созерцанием и стяжаемым созерцанием (доступным всем благодаря обычной благодати и практике дискурсивной молитвы). Шерон особо озабочен крайностями мистического учения, туманностью богословской терминологии и упором на опыт, а не на богословское знание. Другой кармелит Филипп Троицы в подобном же духе настаивал на том, что мистическое учение должно всегда опираться на признанное Церквью богословие, и объяснял различие между стяжаемым и ниспосылаемым созерцанием следующим образом:

Христианское созерцание делится на стяжаемое и ниспосылаемое. Первое — естественное; второе — сверхъестественное. Различие между ними подобно различию между стяжаемой нравственной добродетелью, обретаемой волевыми усилиями и являющейся естественной добродетелью, и ниспосланной нравственной добродетелью, даруемой нам Богом без какого-либо участия с нашей стороны.[637]

Против квиетизма выступали и картузианцы, верховный генерал которых дом Иннокентий ле Массон (1628–1703), заклеймил квиетизм как пагубное и дьявольское учение. Чтобы направить картузианцев в должное русло, он написал Direction pour se former avec ordre et tranquillite au saint exercice de l'oraison mentale (1695).

Среди доминиканцев выдающимися авторами этого времени считаются Шардон, Массулье, Контенсон и Пини. Одной из немногих крупных духовных работ, появившихся во Франции в семнадцатом веке, является работа Луи Шардона (+1651) La croix de Jesus,[638] в которой, по мнению Флорана, фрагменты о простоте и соединении в ниспосылаемом созерцании соперничают с самыми прославленными текстами Оригена, св. Григория Нисского, Таулера и св. Иоанна Креста. "Немногие работы Шардона, которыми мы располагаем, свидетельствуют о его сильном неприятии учения Декарта, и я не сомневаюсь, что безразличие французских доминиканцев того времени ко всему духовному направлению Берюлля объясняется именно тем, что он почитал Декарта".[639]

Винсент Контенсон (+1674) знаменит своей Theologia cordis et mentis, состоящей из последовательных, пункт за пунктом, комментариев к Summa theologiae св. Фомы Аквинского.[640] В 1699 г., когда осудили Фенелона, А. Массулье опубликовал Traite de la veritable oraison ou les erreurs de guietistes sont refutees. Согласно Массулье созерцательная молитва может быть либо обретена или ниспослана; первая молитва — обычная, так что ее можно обрести с помощью благодати, как любую другую добродетель; вторая же — необычна в том смысле, что ее вкладывает Бог в тех, кто ему угоден. Ниспосылаемое созерцание не является условием христианского совершенства, ибо оно абсолютно не обусловлено заслугами и может быть даровано душам менее продвинутым по сравнению с другими на пути совершенствования.[641]

Александр Пини (+1674) отстаивал молитву, состоявшую только в концентрации на одном из божественных свойств за исключением образов и понятий, способных рассеивать внимание души. Он так же относится к сторонникам проявления на практике чистой любви к Богу, утверждая, что желание любить Бога являет собой действенную любовь к Богу.[642]

Францисканцы этого периода в общем придерживались духа и традиции св. Франциска Ассизского и богословия св. Бонавентуры. В вопросе умерщвления плоти и самоотречения наблюдалось значительное влияние рейнландских мистиков, Генриха Херпа и Бенедикта Кэнфелда, а также отпечатки берюллевской духовной доктрины. Что касается молитвенной практики, то францисканцы придерживались методичной молитвы, однако всегда упорно настаивали на особой в этой практике роли благодати. Как правило, они выделяли следующие стадии молитвы: молитва дискурсивная, молитва аффективная, стяжаемое созерцание и высшее созерцание. Душа может переходить с одной стадии на другую, но высшее молитвенное состояние считалось абсолютно даром даваемым и эктраординарным. К наиболее значительным из числа францисканцев авторам работ о молитве относятся Франциск ле Ру, Поль де Лани, Максимилиан де Бернезэ, Амвросий Ломбе и Северен Рюберик.[643]

Завершают наш обзор авторов, утвердивших во Франции основы учения Берюлля в семнадцатом веке и далее в восемнадцатом веке, три наиболее духовных писателя. Св. Иоанн Баптист де ла Салль (1651–1719), основатель конгрегации Братья христианских школ,[CIX] придавал огромное значение практике дискурсивной молитвы и написал обширный трактат о методике для членов своей конгрегации.[644] Из трех частей дискурсивной молитвы, описанной Иоанном де ла Салль, — подготовка к молитве через сосредоточение, концентрация на теме молитвы и благодарение — своеобразием отличается первая. Две другие части имеются также в молитве салезианцев и сюльпицианцев. Сосредоточенное размышление в присутствии Божием, похоже, основано на учениях Луиса Гранадского и св. Франциска Сальского. Последний утверждает, что Бог может предстать перед нами различным образом: непосредственно там, где мы в данное время находимся (в силу Своей вездесущности или потому, что несколько человек собрались во имя Его); внутри нас самих (либо как Божественная Сила, поддерживающая наше существование, либо как особое присутствие благодати и Святого Духа); или в храме (так как храм — дом Божий, место таинственного пребывания Бога в Евхаристии). Для Франциска Сальского принципиально существенным в вопросе о мысленно творимой молитве было то, что человек сначала осознает присутствие Божие, — ничто иное не может в такой же мере воздействовать на душу, чтобы отвлечь ее от вещей внешних и устремить к развитию жизни внутренней. Таким образом, чувство присутствия Божия необходимо углублять на всех стадиях духовной жизни; начинающим — "молитвой вслух и постоянными размышлениями", продвинувшимся — "краткими и более пространными размышлениями", еще более совершенным — молитвой только зрением. Некоторые души могут достичь даже такого состояния, в котором практически единственным объектом внимания души становятся Божие присутствие и действие.[645]

Иезуит Иоанн Гроу (1731–1803) был учеником Сюрена и последователем Берюлля. Имеено он фактически утвердил доктрину Берюлля в восемнадцатом веке, в сущности бесплодном веке в области духовной литературы. Тема сочинений Гроу сводилась к тому, что по сравнению с Богом, Который есть Все, душа — ничто; поэтому принесение себя в дар Богу составляет основу духовности в целом. Принесение себя в дар можно выразить одним словом — "преданность", что для Гроу означало "глубокую привязанность, абсолютную и добровольную зависимость, любящее ревнование…. направленность ума и сердца на подчинение всем желаниям другого, на предвосхищение его желаний, на превращение его желаний в свои собственные, на пожертвование ему всего. Это самое совершенное проявление веры".[646]

Душа, по словам Гроу, должна стремиться к совершенству, однако меньше всего ради себя самой и больше всего ради славы Божией, в чем как раз и состоит бескорыстная любовь, что, на первый взгляд, могло бы показаться противоречащим добродетели надежды. На самом же деле бескорыстная любовь очищает надежду от себялюбия. Гроу подвергался критике за дискредитацию добродетели надежды; он же, оттачивая свое учение, скорбел по поводу того, что подобная придирчивость отдельных критиков вынуждает писать о духовных проблемах, опираясь на самую общую и туманную терминологию. К лучшим работам Гроу относятся те, в которых он говорит о Христе как о примере и образце жизни для нас. "Для христианина, — рассуждает Гроу, — знание — это знать Иисуса Христа; счастье — это любить Его; святость — подражать Ему".[647]

К доктрине Берюлля более прямое отношение по сравнению с Иоанном де ла Салль и Гроу имеет Луи Гриньон де Монфор (1673–1716), учившийся в Сен-Сюльписе и ставший там горячим почитателем Девы Марии. Он не отделял преданность Деве Марии от преданности Христу, но берюллевский обет рабства перерос у него в служение Иисусу и Деве Марии. В своем учении он исходил из утверждения, что наше совершенство в целом состоит в повиновении Иисусу Христу, в соединении с Ним и в принесении себя в жертву Ему; таким образом, самое совершенное из всех видов почитания — почитание Христа. Однако самое совершенное повиновение Христу осуществилось в Марии, следовательно, лучший для нас способ повиновения Христу — повиновение через почитание Девы Марии. "Чем больше душа приносит себя в жертву Марии, тем больше она жертвует собою ради Иисуса". Затем, в непосредственном рассуждении о рабской преданности Марии, Монфор говорит:

Главная тайна, отмечаемая и чествуемая нами в этом культе, — тайна Воплощения, в которой мы воспринимаем Иисуса только через Марию… Следовательно, правильнее говорить о рабстве Иисуса в Марии и о вселении и царствовании Иисуса в Марии… Иисус всецело пребывает в Марии и Мария всецело пребывает в Иисусе; скорее, не Она уже существует, но только Иисус в Ней.[648]

Формула посвящения Иисусу в Марии, продолжающая привлекать многих, состоит в полном отказе в пользу Девы Марии от всех естественных и духовных благ:

Я отдаю и посвящаю Тебе, как раб Твой, мое тело и душу, всё мое внутреннее и внешнее, а равно и заслуги добрых дел, прошлых, настоящих и будущих; предоставляю Тебе право всецело и полностью распоряжаться мною и всем, что имею, без исключения, на Твое благое усмотрение, в возрастание славы Божией, ныне и во веки веков.[649]

СВ. АЛЬФОНС ЛИГУОРИ

Согласно Пурра, когда квиетизм был запрещен, итальянская духовность приобрела агрессивный характер и ее отличительной чертой стала прежде всего оппозиция этому течению. Так, итальянские писатели, судя по книгам Сеньери, одного из наиболее активных противников квиетизма, следили за тем, чтобы не опорочить подлинную мистику,[650] благодаря чему Италия избежала широкого распространения ереси, что, как мы только что видели, произошло во Франции. Три автора имеют особое значение для семнадцатого и восемнадцатого веков: кардинал Бона, И.Б.Скарамелли, св. Альфонс Лигуори.

Кардинал Иоанн Бона (1609–1674), цистерцианец, принадледжал к числу высокоавторитетных ученых-литургистов и духовных писателей. Его учение, абсолютно ортодоксальное и выдержанное в русле традиции, строилось на трудах многочисленных авторов — от Отцов Церкви до современников кардинала. Он писал главным образом для мирян и прослеживал путь совершенствования человека исходя из стоящей перед христианином конечной цели. Он рассматривает многие теории духовной жизни, но его собственное учение основано на традиционной доктрине классических авторов. В соответствии с его учением, созерцание достигается силой Святого Духа, проявляясь главным образом в даре премудрости, как учил св. Фома Аквинский. Кардинал Бона допускает также возможность интуитивного видения Божественной сущности, однако как редкое, доступное немногим и длящееся всегда считанные моменты. Он придает огромное значение кратким, определенным, внезапно возникающим у людей любого уровня духовности порывам, позволяющим христианину при сохранении молитвенного состояния удерживать в присутствии Бога духовную собранность.

Наиболее известен кардинал Бона своим трактатом о различении духов De discretione spiritum, в котором он, похоже, одним из первых попытался исчерпывающе исследовать эту тему.[651] В основу своего исследования он положил труды Отцов Церкви, работы богословов и опыт мистиков. Признавая, что способность различения духов может быть харизматическим даром, кардинал, однако полагает, что чаще она является результатом исследований и накопления опыта, а значит — умением, которое можно выработать. Водительство души может осуществляться одним из трех духов: человеческим, дьявольским или божественным, — поэтому задача духовного руководителя состоит в том, чтобы попытаться определить, какой из духов действует в каждом конкретном случае. В перечисленные кардиналом Боной правила распознавания духов входят следующие:

Божественный дух располагает душу к благому, святому, совершенному; дух зла толкает ее к тщеславию, вожделению, бессмысленным желаниям.

Божий путь — путь, постепенно ведущий христианина от несовершенного к совершенному, учитывающий возраст, положение и степень духовной продвинутости человека. Сатана не приемлет такого упорядоченного развития; он имитирует внезапную горячность чувств, экстазы и тому подобные состояния.

Чтобы ободрить начинающего, Бог обычно посылает ему духовные утешения; сатана же всячески затрудняет начинающему путь, чтобы воспрепятствовать его настойчивым устремлениям к совершенству.

Обретая какой-нибудь духовный дар, необычный хотя бы в самой малой степени, человек, водимый божественным духом всегда опасается принять мнимое за желаемое. Злой же дух склоняет человека немедленнно ухватиться за такой дар и с гордостью упиваться им.

Бог направляет человека к доброжелательным отношениям с ближними; сатана толкает к обратному.

Всегда, когда водительствует божественный дух, царит атмосфера покоя, благоразумия и осторожности, даже если что-то трудно осуществимо. Злой дух дает о себе знать разладом, вынуждающим душу на необдуманные действия и утрату самоконтроля.

Праведнику Бог дает мир, а грешнику — чувство вины; сатана же угождает грешнику, а праведнику досаждает.

Лучшие критерии в определении происхождения таких явлений, как экстазы, видения и откровения, следующие: если эти явления не расходятся с основами и традициями христианской веры и подлинной нравственности, не противоречат им, то, возможно, они божественного происхождения; однако этого недостаточно для полной уверенности. Единственным критерием на самом деле служит реальное продвижение мистика к достижению высшей степени всех добродетелей.[652]

Богослов из иезуитов Иоанн Баптист Скарамелли (1687–1752) также занимался темой различения духов и в 1753 г. опубликовал книгу Discernimento degli spiriti, которая считалась весьма авторитетной, однако своей известностью он больше обязан двум другим своим работам: Direttorio ascetico (1752) и Direttorio mistico (1754). В первой из них разбирается вопрос о природе христианского совершенства и о добродетелях, необходимых для его достижения; во второй, ставшей классической, рассматриваются мистические состояния и степени мистической молитвы.

Скарамелли утверждает, что ниспосылаемое созерцание обусловлено действием дара мудрости, однако считает его экстраординарным даром. Он определяет созерцание как опытное познание Бога, пребывающего в душе. В классификации степеней молитвы Скарамелли выделяет двенадцать степеней, и, хотя некоторые богословы пользовались этой классификацией, большинство все-таки предпочитало градацию, предложенную св. Терезой Авильской.[653]

Наиболее значительно влияние учения Скарамелли на христианское мистическое богословие сказалось в положениях, вытекающих из отделения им аскетики от мистики, а также из его предложения выделять два вида христианского совершенства. Высказывая постулат о даром даваемом и экстраординарном характере ниспосылаемого созерцания и мистических явлений, а также утверждая, что мистическое созерцание вовсе не обязательно достигается ревностными христианами, и даже, наоборот, достигается крайне редко, Скарамелли логически заключал, что аскеза не приводит к мистическому состоянию. Более того, аскеза и мистика представляют собой два различных пути к христианскому совершенству и существуют соответственно два различных типа совершенства. Большинство христиан призвано к аскетическому самосовершенствованию, заключающемуся в добродетельной жизни; к мистическому самосовершенствованию — когда жизнь сообразуется с действием в душе даров Святого Духа — призвано малое меньшинство.

Из этого различия можно было бы сделать вывод, что духовным наставникам незачем заниматься проблемами мистики и достаточно удерживать большинство христиан в благодатном состоянии, поощряя их к стяжанию добродетелей. Другой вывод состоит в том, что этим христианам, строящим свою жизнь исключительно в соответствии с десятью заповедями и церковными предписаниями, были бы не нужны евангельские советы. Это учение, казалось, разрешало проблемы, связанные с квиетизмом, однако же в сущности оно представляло собой нововведение в области мистического богословия и отходило от традиционной католической доктрины.

В выступлении 26 апреля 1950 г. Папа Пий XII назвал покровителем духовников и богословов нравственности св. Альфонса Лигуори. Это решение основывалось на том, что св. Альфонс отличался "всем известной выдающейся эрудицией, рассудительностью, настойчивостью и терпеливостью в исповедальне", усилиями, направленными на улучшение подготовки духовников, ясностью и умеренностью требований в области нравственного богословия, а также успехами в борьбе с ригоризмом янсенистов. Прежде всего он был пастырем душ и духовным наставником, обладавшим от природы и по благодати экстраординарными дарами. Даже в последние годы жизни, переживая расстройства сознания, св. Альфонс сохранял свою удивительную рассудительность в наставлении душ и способность различения духов.

Св. Альфонс Лигуори родился в 1696 г. в Неаполе и в шестнадцать лет стал доктором гражданского и церковного права. Восемь лет он успешно занимался правом, но затем отошел от практики, решив стать священником. В тридцатилетнем возрасте он был рукоположен, а в 1732 г. основал конгрегацию Святого Искупителя.[CX] В 1762 г. его произвели в сан епископа, однако через тринадцать лет он ушел в отставку и вернулся в конгрегацию, где многое претерпел от отдельных собратьев-редемптористов и от господствовавшей там атмосферы педантизма. Умер св. Альфонс в 1787 г.

Св. Альфонс относился, скорее, не к спекулятивным богословам, а к специалистам в области, как мы сегодня ее определили бы, пастырского богословия. Тем не менее он не был казуистом в отрицательном смысле этого слова. Он всегда осознавал, что человек призван к святости, и в своих работах о нравственности и аскезе стремился наставить людей на путь добродетели и молитвы. Он, однако, выступал против ригоризма янсенистов и потому считал необходимым особенно подчеркивать значение таинства покаяния как милосердного суда, суда прощающего. Точно также он настаивал на минимальности предъявляемого к христианам требования добродетельности, на необходимости стремиться к христианскому совершенству в соответствии с возможностями человека в данное время и на реальной значимости малых добрых дел. Св. Альфонс также отрицал крайности толкователей, неверно понимавших богословие "чистой любви".

Св. Альфонс был выдающимся писателем.[654] Большая часть его работ посвящена духовной жизни. Его духовное учение доминировало в христианской жизни Италии восемнадцатого века, и можно сказать, что для Италии своего времени он был тем же, чем в соответствующее время Франциск Сальский для Франции и Луис Гранадский для Испании. Св. Альфонс был ненасытным читателем, и его работы свидетельствуют о знании Отцов Церкви и великих учителей богословия. Особенно он восхищался св. Терезой Авильской (учение о молитве которой он воспринимает полностью, без оговорок), Альфонсом Родригесом и Луисом Гранадским. В центре его учения всегда находятся Иисус и Дева Мария, а постоянной темой остается тема любви к Богу и подчинение воле Божией. Орудие спасения и христианского совершенствования — молитвенная практика. Мы здесь ограничимся обобщением духовного учения св. Альфонса.

Бог желает, чтобы все люди были святыми; поэтому христианин у которого отсутствует желание стать святым может быть и будет христианином, но он не будет хорошим христианином. Каждый должен стремиться к совершенству, насколько ему позволяет его положение: мирянин — в меру своих сил как мирянин, монах — как требуется от монаха, а священник — как подобает священнику. Большое значение, таким образом, приобретает вопрос призвания, и каждому следует занять то положение в жизни, какое угодно Богу. Духовный наставник не смеет ни за кого решать вопрос о призвании.

Святость полностью заключена в любви к Богу, поэтому минимальное требование, определяющее состояние святости, — свобода от смертного греха. Однако, чтобы любить Бога, христианин должен отдавать себя Иисусу Христу, так как "призвание всех призваний — любовь к Иисусу и частое размышление о любви, которую наш милосердный Искупитель выстрадал и, продолжая страдать, подает нам".[655] Безусловно, говорит св. Альфонс, "вся святость и совершенство души состоят в том, чтобы любить Иисуса Христа, Бога нашего, нашего благого Владыку и Искупителя нашего".[656]

Если любовь является сущностью христианской святости и если любовь включает дружбу, то любовь в состоянии совершенства должна обязательно предполагать согласие с Божией волей; что, в свою очередь, требует отречения от всего, препятствующего соединению с божественной волей. Цель, таким образом, сводится к тому, чтобы желать только того, чего желает Бог, и через это придти к состоянию святой отрешенности от всего, кроме Бога. Плодом такого согласия остановится послушание законам Божиим, которыми выражается Его воля о нас.

Св. Альфонс подробно рассматривает средства, приводящие к любви согласия и к полному самоотречению. В положительном смысле, это — стремление к совершенству и полная, без исключений, покорность Богу; в отрицательном смысле, это — презрение к себе, умерщвление страстей, очищение всех отношений с ближними и стремление избегать всяческих незначительных простительных грехов. Вспомогательные средства включают: участие в таинствах, молитвенную практику, акты самоотречения, ежедневную мессу, поклонение Святым Дарам, духовные упражнения и направленное на конкретные грехи испытание совести.[657] Однако из всех средств достижения совершенной любви самым важным является молитвенная практика. Св. Альфонс дает этому следующее обоснование:

В основном все богословы… учат, что молитва необходима взрослым не только по обязанности следовать наставлениям (как они говорят), но и потому, что она является средством спасения. Иными словами, все провиденциально устроено так, что христианин не может спастись, не представая перед Богом и не испрашивая милостей, необходимых для спасения. Так же учит и св. Фома.[658]

Говоря о мысленно творимой молитве, св. Альфонс утверждает, что она необходима верующим в нравственном плане, чтобы получать от Бога милости для продвижения по пути спасения, чтобы не впадать в грех и использовать средства, ведущие христианина к совершенству. Он буквально повторяет слова св. Терезы Авильской, но добавляет: "Неотступно держащийся мысленно творимой молитвы не может продолжать грешить; он либо оставит медитацию, либо отвергается греха… Мысленно творимая молитва и грех несовместимы". Молитва, таким образом, — это язык любви, ибо "любящий Бога любит молитву". При этом мысленно творимая молитва не обязательно имеет источником только любовь; завершается же она всегда в любви. Являясь нравственно необходимой для всех христиан, мысленно творимая молитва должна быть достаточно простой, чтобы быть доступной всем.

Как сказано выше, духовная доктрина св. Альфонса ориентирована на аскетический образ жизни, который, однако, подводит к мистическому состоянию.[659] Сильный акцент св. Альфонс делает на абсолютном самоотречении, на полном подчинении божественной воле и на напряженной молитвенной практике, то есть на всем, что предрасполагает к вхождению в сферу мистического. Как ни один из богословов того времени, св. Альфонс способствовал проведению в жизнь и популяризации традиционной доктрины духовной жизни, будучи последователем таких великих мылителей, как св. Августин, св. Фома Аквинский, св. Тереза Авильская, св. Иоанн Креста и св. Франциск Сальский.

Рассуждая особо о созерцательной молитве, св. Альфонс проводит различие между активной формой созерцания, как он называет молитву естественной сосредоточенности, и пассивной формой созерцания, которое сверхъестественно и ниспосылается. Активная форма или стяжаемое созерцание есть только взирание на "те истины, которые до сих пор обретались познанием через упорное осмысливание с немалыми усилиями".[660] Такая молитва доступна всем и говорит о совершенстве христианина в молитвенной сфере, являясь критерием перехода к такому состоянию, когда можно ожидать от Бога решения о выведении души к более высокому — пассивному — созерцанию. Однако перед этим Бог подготовит душу, проведя ее прежде всего через пассивные формы очищения. Только затем душа вкусит сверхъестественной или пассивной сосредоточенности, "которую Бог ниспосылает нам по особой благодати и благодаря которой приводит душу в состояние пассивности. Следовательно, существует сверхъестественная сосредоточенность (выражаясь точнее, ниспосылаемая), когда способности души сосредоточиваются не ее собственными усилиями, а благодаря ниспосылаемому свету, которым Бог озаряет ее и, делая ее доступной чувствам, воспламеняет божественную любовь".[661]

Св. Альфонс не создал никакого систематического руководства по мистическому богословию; не написал он и завершенной работы о практических аспектах духовной жизни. Складывается впечатление, что он предполагал наличие у своих читателей знаний по фундаментальному систематическому богословию и просто предлагал им вытекающие из него отдельные наставления и практические советы. Все выходившее из-под его пера предназначалось для того, чтобы направлять души к более совершенной христианской жизни. его работы большей частью относятся к обларти аскетики, однако ориентированы они на совершенствование любви. К числу его духовных чад принадлежат такие выдающиеся люди, как св. Герард Майела (+1757), св. Климент Мария Хофбауэр (+1820) и Й.Шрийверс.[662]

МИСТИКА И РАЦИОНАЛИЗМ В ГЕРМАНИИ

Германия более чем другие европейские страны была взбудоражена мистикой и сверхъестественными явлениями, в результате чего появилось необычайно большое количество работ по связанным с этими областями проблемам. К причинам, объясняющим подобный интерес к мистике, можно также отнести следующие: подъем движения протестантского пиетизма, возглавляемого Филиппом Яковом Спенером,[663]немецкий рационализм, а также видения и стигматы Анны Екатерины Эммерих. Историк Дру так описывает царившую в то время атмосферу:

На первый взгляд, Reichskirche в конце восемнадцатого века как будто бы жила по церковным канонам своего времени и ничем существенным ее жизнь не отличалась от уклада жизни латинских стран… Но в отдельных важных аспектах внешнее впечатление оказывается обманчивым. Reichskirche и в это время, как и в прежние времена, не была государственной Церковью в современном понимании этого термина…

По Вестфальскому мирному договору (1648) церковная собственность значительно сократилась — почти вдвое; оставшееся же было разрушено и рассеяно, огромные территории превратились в архипелаг католических островков в лютеранском и кальвинистском море. Если в галликанской Церкви в эпоху Ришелье и Людовика XIV шел процесс централизации, а после высылки гугенотов — процесс обособления, то в Reichskirche события имели обратную направленность. Она подверглась дальнейшей децентрализации и была вынуждена существовать бок о бок с другими меньшинствами и в культурной среде, порою враждебными ее укладу и религиозным убеждениям. Католичеству в Германии угрожали определенные опасности, однако отнюдь не изоляция, застой и самоудовлетворенность. Ни духовенство, ни миряне не могли надеяться ни на непроницаемую защищенность от веяний времени, ни на отгороженность от народа…

Церкви в Германии в высшей степени повезло пережить революцию бескровно. Reichskirche не подверглась насильственному свержению, ее похоронили на законных основаниях; отчасти такому мирному исходу благоприятствоали обстоятельства, но, с другой стороны, причина состояла и в том, что к ней не испытывали лютой ненависти…

Во Франции революция в основном носила политический характер и привела к разделению нации. В Германии прежде всего и вернее всего ее можно охарактеризовать как метаморфозу культуры, нечто вроде второй Реформации, объединившей нацию еще до достижения ею экономического и политического единства… Шестьдесят лет интеллектуальная жизнь в Германии бурлила на точке кипения или приближалась к ней. Национальный гений достиг расцвета, как в семнадцатом веке во Франции, — только теперь это был романтизм, а не классицизм… Все это составляет единый, неделимый процесс возрождения, в котором Германия прошла путь самоосмысления… "Революция, произошедшая в умах мыслящих людей Германии за последние тридцать лет, — писала в 1811 г. в De l'Allemagne м-м де Сталь, — вернула почти всех их в лоно религии".[664]

Заявления некоторых протестантских пиетистов о видениях и откровениях, а также распространение работы испанской монахини-францисканки Марии Агредской Мистический град Божий[CXI] [665] привели к публикации в 1714 г. направленного против пиетистов трактата немецкого францисканца Мельхиора Вебера.[666] За этой работой последовала более развернутая и крайне резкая книга каноника-августинца Евсевия Аморта, попытавшегося сформулировать правила различения видений и личных откровений,[667] а затем применившего эти правлила'к трем мистикам: св. Гертруде, св. Елизавете Шёнауской и Марии Агредской, — однако складывается впечатление, что он относится к ним с заведомой предвзятостью. Позднее Доминик Шрам, озабоченный летаргией католических богословов и неослабевающим интересом пиетистов к мистическим вопросам, написал объемную работу о мистическом богословии и мистических явлениях.[668]

Гораздо более серьезную проблему для христианства в Германии представлял расцвет романтизма, поставившего религиозные убеждения и обряды католиков в один ряд с индийскими и египетскими языческими культами, а затем отбросившего все вместе как суеверия. В эпоху Просвещения (Aufklarung), к которой принадлежат такие великие мыслители, как Фихте, Шеллинг, Гете, Шлейермахер и Кант, отвергалось все выходящее за пределы возможностей разума. Более чем кто-либо другой для возрождения репутации католичества в Германии сделал Иоганн Зайлер (1751–1832). Его труды занимают около сорока томов; в числе его читателей были и католики, и протестанты.[669]

Гейзельманн утверждает: "Ни Мелеру и даже ни Шиибену, а Иоганну Михаэлю Зайлеру мы обязаны тем, что богословие девятнадцатого века заново открыло мистическую концепцию Церкви в противовес официальной, укорененной в весьма спорном богословии (эпохи постреформации)".[670]Зайлер порвал со схоластикой восемнадцатого века, столь далекой от нужд того времени, и изучал не только труды католиков, но и протестантов, и неверующих. Он не был систематиком в богословии, его прежде всего занимало пастырское направление, исходящее из положения и нужд народа, а не из теоретических принципов. Он был знаком с трудами Экхарта, Таулера, Сузо, св. Терезы, св. Иоанна Креста, Фенелона, Фомы Кемпийского и использовал эти работы в борьбе с учениями своих современников-рационалистов. Его обвинили в приверженности Канту и псевдо-мистике, но прав, вероятно, Дру, утверждающий, что Зайлер просто опередил свое время и предвосхитил появление тюбингенской школы.[671] В особенности же надо быть благодарными Зайлеру за то, что ему удалось остановить наступление рационализма и создать между протестантами и католиками атмосферу мирного сосуществования.

Иоганн Йозеф Гёррес (1776–1848) почитается "крупнейшей фигурой в анналах немецкого католичества".[672] Это вполне справедливо в широком контексте церковного движения в Германии девятнадцатого века, но это, несомненно, не так, если речь идет о его месте в сфере духовности и мистики. Мирянин, вернувшийся в католичество после периода увлечений рационалистическими учениями, он приобрел известность своими посвященными мистике лекциями в Мюнхенском университете. Позднее эти лекции легли в основу его четырехтомного труда Chnstliche Mystik (1836–1842). Несмотря на то, что лекции и работы Герреса разожгли новый интерес к мистическим вопросам, его теория сегодня устарела и ее ценность невелика. Он хотел доказать правдоподобность и реальность существования сверхъестественного, показав, что существует область мистического. Геррес выделял три типа мистики: божественную, естественную и диавольскую. К соединению и общению с Богом может привести только божественная мистика; естественная мистика может привести человека к осознанию тайн и скрытых сил материальной природы; диавольская же мистика устанавливает своего рода контакт и подчиненность влиянию бесов. Геррес недостаточно критично подходил к отбору материала; его психические и физиологические теории уже давно признаны несостоятельными, а его концепция мистики теоретически невыдержанной. Тем не менее влияние Герреса оставалось довольно сильным еще долгое время после его смерти.[673]

В то самое время, когда Геррес писал свою книгу о мистике, в Германии велись дебаты о мистических видениях, явленных Анне Екатерине Эммерих, монахине-августинке, умершей в 1824 г. Явления начались после того, как в 1811 г. правительство Жерома Бонапарта закрыло монастырь и Анна поселилась с одной вдовой в Дюльмене (Dulmen), В 1812 г. у нее появились стигматы. Сначала это были два кроваво-красных креста на груди; в следующем году у нее открылись кровоточащие раны на руках и ногах, а также следы от шипов тернового венца на голове. Видения продолжались несколько лет, и за это время она сообщила в связи с Ветхим и Новым Заветами факты, которые с того времени проверяются библеистами и археологами.

Анна Екатерина была самой горячей и примерной христианкой, поэтому нет ни малейших оснований подозревать ее в обмане. Однако дело осложняется тем, что до начала мистических явлений она перенесла тяжелое заболевание. Это помешало исследователям вынести абсолютно утвердительное решение о том, что явления имеют исключительно сверхъестественную природу, хотя при этом комиссия призналась в неспособности представить какое-либо естественное объяснение. Среди людей, против воли Анны Екатерины толпами стекавшихся, чтобы посмотреть па нее, был Клеменс Брентано, поэт немецкой романтической школы, однажды и навсегда, вплоть до смерти Анны Екатерины, ставший ее учеником.[674]

В 1833 г. Брентано опубликовал книгу Горькие страдания Господа нашего Иисуса Христа; позднее он приступил к написанию работы Жизнеописание Преблагословенной Девы Марии,[CXII] которую завершили уже после кончины Брентано его брат со своей женой. Эти книги разожгли споры, поскольку многие осведомленные люди обвиняли Брентано в добавлении к откровениям Анны Екатерины идей и положений, принадлежащих исключительно ему лично. Спор так и не был разрешен, но он явно стимулировал интерес к мистике и привел к потоку книг и статей.[675]

РЕЛИГИОЗНОЕ ВОЗРОЖДЕНИЕ В АНГЛИИ

После принятого в 1829 г. Акта о гражданских правах католиков (Catholic Emancipation Act) и утверждения в 1850 г. католической иерархии в Англии началась реставрация Церкви. Однако прежде чем говорить об этом, следует упомянуть двух выдающихся духовных писателей, заслуживающих особого внимания: Августина Бэйкера и Ричарда Челлонера.

Давид Августин Бэйкер (1575–1641), по словам Пурра, "оживил мистические традиции в Англии. Он как бы служит связующим звеном между мистиками четырнадцатого века и мистиками нового времени".[676] Будучи до обращения активным атеистом, он вступил в орден бенедиктинцев в Падуе и в конце концов был направлен в Английскую бенедиктинскую конгрегацию, теперешний Эмплфорт (Ampleforth). Всю жизнь он напряженно занимался мысленно творимой молитвой и, по-видимому, был удостоен ниспосылаемого созерцания высшей степени. Он написал около шестидесяти трактатов, однако все его опубликованные работы подвергались чьей-то редакции.[677] Он был резко против методичной мысленно творимой молитвы и настаивал на практике аффективной молитвы, которую рассматривал как основу для ниспосылаемого созерцания. Лучшие его работы посвящены темам самоумерщвления и молитвы.

Ричард Челлонер (1691–1781) воплощает в себе все лучшее в английском католичестве, и его влияние все еще живо в Англии. Обращенный из пресвитерианства, он учился в Дуэ, где, получив ученую степень, занимал должность профессора и в конце концов стал вице-директором колледжа. В 1741 г. он был назначен коадъюктором апостолического викария Лондонского и занимал эту должность до 1758 г. Много усилий отдал он возрождению английского католического духа, однако, заботясь о сохранении связи с традицией, он учитывал и нужды времени. Надеясь привить верующим любовь к чтению Писания, он сделал для англичан новую редакцию Дуэ-Реймской версии перевода Библии, однако наиболее ему удался молитвенник Garden of the Soul (Сад души).

Книга замышлялась как руководство для благочестивых католиков-мирян и, сообразуясь с английским темпераментом, отличалась здравомыслием, выдержанностью и умеренностью.[678] Челлонер также составил две книги медитаций Think Well On't (Подумай хорошенько об этом) (1728) и Meditations for Every Day in the Year (Медитации на каждый день года) (1764), так как осознавал необходимость увлечь английских католиков практикой мысленно творимой молитвы. Он не написал ничего о молитве мистической, но перевел на английский язык работу св. Франциска Сальского — Introduction to the Devout Life (Введение в благочестивую жизнь). Картмелл отмечает:

Мистическая молитва во времена Челлонера мало почиталась в силу опасений проникновения квиетизма, отчасти реальных, отчасти воображаемых. Духовные наставники поощряли благочестивых подопечных к занятиям медитацией, что было безопасно и безвредно, не вызывало иллюзий, учило душу добродетелям и прививало ценные качества аскетической дисциплины. Челлонер, таким образом, шел в ногу со временем, подчеркивая важность медитации по сравнению с явной необязательностью других форм мысленно творимой молитвы. Он, безусловно, знал о других, высших, формах молитвы: о молитве веры или о стяжаемом созерцании — из трудов Франциска Сальского, о ниспосылаемом созерцании и нескольких его степенях — из работ св. Терезы, но о том, были ли известны ему на личном опыте какие-либо из высших форм молитвы, можно только строить предположения.[679]

Религиозное возрождение в Англии девятнадцатого века, кульминацией которого явилось Оксфордское движение, в определенном смысле можно считать всходами семян, посеянных Бэйкером и Челлонером. По словам Тьюро-Дангена, христианство превратилось в тихую, непритязательную, холодную, привычную формальность, в один из атрибутов развитого общества; казалось, оно не имеет никакого отношения к сверхъестественному, не было ни благочестия, ни горячей ревностности и еще меньше мистичности.[680] Требовалось оживить молитвенную жизнь, о чем свидетельствует выход в свет под эгидой англикан английских переводов трудов Фенелона, Гроу, Лаллемана, св. Франциска Сальского, Скуполи и Упражнений св. Игнатия. Особого внимания заслуживает три личности — Фабер, Ньюмэн и Мэннинг, хотя можно было бы говорить и о других, например, об Уайсмэне, Аллаторне и Хедлее, содействовавших религиозному возрождению в Англии.[681]

Работы о духовной жизни Фабера (1814–1863), ораторианина, хорошо известны в англоязычном мире. Они, правда, не типичны для англичан, так как Фабер предпочитал стиль св. Альфонса Лигуори, и сегодня редко даже упоминаются, хотя и не по причине содержащейся в них доктрины, а в первую очередь именно из-за стиля. Признанный проповедник, Фабер писал в тем же цветистым слогом, каким и проповедовал, а потому работы его чересчур пространны, с растекающейся по древу мыслью. Пурра так характеризует книги Фабера: они "наполнены доктриной, но и словами тоже… Проповедник и писатель неразлучны в Фабере. Когда он пишет, он говорит; говорит же он с наслаждением, не замечая, кажется, как бежит время".[682]

Из восьми написанных Фабером книг шесть представляют собой тексты для медитаций на темы христианских тайн, выдержанные в русле школы Берюлля (ничтожность человека перед Богом Создателем и центральное место тайн Христа в процессе освящения души), а две книги посвящены духовному руководству.[683] Лучшими его книгами являются All for Jesus (Все Христу) и Growth in Holiness (Возрастание в святости). Тема его духовных сочинений определена в работе The Creator and the Creature (Создатель и создание), где он утверждает, что его цель — написание "учебника элементарного благочестия", и продолжает мысль: "Все наши обязанности перед Богом, да и перед самими собой в неменьшей степени, основаны на том, что мы — создания. Религия в целом базируется на чувстве, что мы — создания".[684] Следовательно, первая обязанность человека — воздавать хвалу Богу, что осуществляется прежде всего в любви. "Отнюдь не гармоничность религиозных доктрин, не абсолютная простота религиозных заповедей, не сверхъестественная сила оказываемой помощи делают религию религией, но тот факт, что она есть выражение личной любви создания к Создателю".[685]

В остальных работах о духовной жизни Фабер все так же сосредоточен на том, что тайны Христа — центр христианской святости.

Чем был бы мир без Иисуса?… Землей без надежды и счастья, без любви и мира, обременительным прошлым, томительным настоящим, ужасом неопределенного будущего — вот какой была бы земля, если допустить невозможное, то есть что не было Иисуса… Кроме того, Иисус неотделимо связан с сокровенной жизнью каждого из нас. Он для нас больше, чем кровь в венах. Мы знаем, что Христос нам жизненно необходим; но мы не в состоянии даже и вообразить всю меру этой необходимости. Ни в чем в жизни мы не можем обойтись без Иисуса… Но если Он так насущно необходим нам в жизни, то насколько же больше будет потребность в Нем в смертный час? У кого хватит духа умереть без Него?[686]

Фабер четко оговаривал, что пишет богословие духовной жизни не для избранных; следуя духу основателя ордена ора-ториан св. Филиппа Нери, он пишет книгу наставлений для обычных христиан, приняв самое правильное решение — сделать ее средоточием тайну Иисуса Христа. Учение Фабера было настолько оптимистичным, что некоторые подвергли его критике за чрезмерно облегченное представление о христианском пути и за отсутствие даже упоминания о необходимости аскезы и самоотречения.

В двух своих книгах о духовном руководстве: Возрастание в святости и Духовные собеседования (Spiritual Conferences), — Фабер предстает перед нами необычайно тонким психологом, хорошо разбирающимся в различных направлениях духовной жизни. Как и большинство авторов, он делит путь к совершенству на три этапа: этап начинающих ("прекрасное время, столь прекрасное, что никто не замечает его великолепия, пока не оставит его позади и не оглянется на него"); затем, этап терний и аскезы ("необъятное дикое пространство, полное искушений, борьбы и изнурительных тягот, трудов и страданий"); и наконец, этап, которого достигают лишь избранные души ("место высшей молитвы, смелых самораспятий, мистических испытаний и взлетов сверхчеловеческого самоотречения и самоуничижения").[687] Фабер считал, что наиболее благочестивые христиане в какой-то момент переходят на второй долгий этап, на котором обычно и оканчивается их жизненный путь; поэтому именно для них он пишет свои работы.

Генри Эдвард Мэннинг (1832–1892), основатель ордена об-латов св. Карла, в 1875 г. стал кардиналом и играл ведущую роль на Ватиканском Соборе. Как и другие члены Оксфордского движения, он был горячим приверженцем поклонения Святому Духу и написал в связи с этим две книги: The Temporal Mission of the Holy Ghost (Миссия Святого Духа в мире сем) (1865) и The Internal Mission of the Holy Ghost (Сокровенная миссия Святого Духа) (1875). Подобно тому, как пребывание Святого Духа в Церкви из века в век составляет основу ее непогрешимости, так и пребывание Святого Духа в душах верных составляет источник их святости.

Другими главными работами Мэннинга являются: The Glories of the Sacred Heart (Прославление Святого Сердца) (1876) и The Eternal Priesthood (Вечное священство) (1883). Именно книга о священстве имела наибольший успех, и главным образом ей Мэннинг обязан тем, что имя его не забыто, хотя его богословие священства, традиционно и ортодоксально выдержанное, не добавляет ничего нового к богословию в этой области. К сожалению, Мэннинг обвинял монашество за утверждение, что священникам не дано достичь высшей степени совершенства; его также смущал термин "секулярный священник"[CXIII] как ассоциирующийся непосредственно со смыслом обмирщенный священник. За исключением этого, учение Мэннинга сходно с учением Ньюмэна, однако его литературный стиль гораздо ближе к стилю Фабера.

Джон Генри Ньюмэн (1807–1890) был прежде всего первоклассным апологетом и, хотя в свое время он был главным авторитетом в этой области, дать оценку его деятельности во всей полноте станет возможным только по прошествии определенного времени. Он не был духовным писателем в строгом смысле слова, как не занимался и вопросами аскетики и мистики ex pofesso; тем не менее в его проповедях имеются ценные прозрения, связанные с богословием духовной жизни. Он предполагал написать книгу о благочестии, но так никогда и не завершил ее. Работа Meditations and Devotions (Медитации и молитвы) была составлена на базе оставшихся после смерти Ньюмэна материалов и опубликована ораторианином У. П. Невиллем в 1895 г.

И до перехода в католическую Церковь, и будучи лидером Оксфордского движения, Ньюмэн стремился к внутренней жизни и был глубоким молитвенником. Его тянуло к уединению, и уже в шестнадцать лет он был убежден, что Бог призвал его к целибату. Более того, он был абсолютно уверен, что им водительствует внутренний свет, который, постепенно делаясь более ярким, должен открыть ему Божественный замысел о нем. Вдохновенный рассказ о поисках истины и о переходе в католическую Церковь свидетельствует о духовной жизни, отличавшейся сокровенностью, абсолютной покорностью Божиему замыслу, а также тем, что водитель-ствовала ею нерушимая вера в Божественное Провидение. Так, Ньюмэн пишет:

В чем мое счастье — ведомо Богу, но не мне. Нет единого образца счастья и благополучия; то, что подходит одному, не годится для другого. И пути, ведущие к совершенству, весьма и весьма различны; целительные средства, потребные нашим душам, очень разнообразны. Вот и ведет нас Бог разными путями; мы знаем — Он желает нам счастья, но в чем оно и каков наш путь — мы не ведаем… Препоручим же себя Ему и не смутимся, каким бы странным путем Он нас ни вел… Будем уверены в правильности выбранного Им пути и в том, что Он приведет нас не к тому, что лучше по нашему разумению, и не к тому, что было бы лучше для кого-то другого, но к тому, что будет самым лучшим для нас.[688]

Уже исповедуя абсолютную зависимость от Бога и уже после того, как ему был открыт божественный замысел о нем, Ньюмэн смирял себя мыслью, что "есть много людей, гораздо лучших от природы, чем я, одаренных более благими естественными дарами и менее оскверненных грехом. Однако Ты в Своей непостижимой любви ко мне избрал меня и причислил меня к Своему стаду".[689]

Духовная жизнь для Ньюмэна была не чем-то теоретическим и спекулятивным, а живой сущностью и сокрытой тайной, о чем свидетельствует следующий пассаж:

В сущности истинным христианином можно назвать того, кем водительствует чувство Божиего присутствия внутри него. А поскольку только оправданные люди наделены такой привилегией, то только они и воспринимают это присутствие на практике… Во всех ситуациях — радости и печали, надежды и страха — будем иметь Бога в самой глубине нашего сердца… Признаем Его воцарившимся в нас, в каждом движении мысли и чувства. Предадимся Его водительству и высшему руководству… Это и есть подлинная жизнь в святости.[690]

Царство Божие окружает всю землю, ибо внутренне управляет нами, ибо, по слову Писания, оно "внутри нас есть", в сердце каждого из причисленных к нему. Наблюдающие диву даются; внешние пытаются разобраться, какой силой творятся дела; для объяснения они изобретают разного рода человеческие доказательства и изыскивают естественные причины, поскольку не могут видеть, не ощущают и не поверят в то, что на самом деле является сверхъестественным влиянием.[691]

Наконец, как и все богословы, Ньюмэн связывает самое главное с любовью, но с любовью, утоляющейся в Боге и стремящейся к созерцательной деятельности. "Любовь — это кроткое, безмятежное, покорное приятие и приверженность души созерцанию Бога; не просто предпочтение Бога всему Другому, но наслаждение Им, ибо Он есть Бог и Его заповеди благи".[692]

Однако Марфа, как и Мария, имеет право на существование, поскольку "и та, и другая прославляют Его — каждая по-своему, трудом ли, покоем ли, и каждая готова отказаться от себя ради награды, готова отдаться на послушание и всегда послушна Его воле. Если они трудятся, то ради Него если поклоняются, то опять-таки — из любви к Нему".[693]

Глава 10 Двадцатый век

Христианская духовность двадцатого века, если и обязана своим развитием какой-то стране больше, чем другим, то этой страной является Франция. В самом деле, можно с уверенностью сказать, что до II Ватиканского Собора практически все аспекты церковной жизни — литургика, экзегетика, богословие, философия, миссионерская работа и духовность — получали самый мощный заряд и ориентацию из Франции — от французских экспертов и ведущих деятелей. Даже представители Римской курии иногда попадали под влияние французских богословов и экклезиологов в вопросах, связанных с процессом обновления и адаптации.

Удачно выразился Иве Конгар: "Факелы, зажженные рукой Божией в преддверии атомного века, именуются Терезой Лизьеской и Шарлем Фуко". Можно назвать и других светочей в добавление к тем, кто просиял христианской святостью, — это крупнейшие личности из различных областей, соприкасающихся с духовной жизнью, но примечательно как раз то, что в век важнейших открытий и расцвета технологий, Святой Дух взлелеял этих двух величайших свидетелей силы и действенности созерцательной жизни.

СВ. ТЕРЕЗА ЛИЗЬЕСКАЯ

После св. Терезы Авильской и св. Иоанна Креста, св. Тереза Лизьеская — третий величайший светоч кармелитской духовности. Несмотря на то, что жила св. Тереза в девятнадцатом веке (1873–1897), ее влияние на двадцатый век просто удивительно, в чем мы еще больше убеждаемся, когда узнаем, что юность она провела в тесном семейном кругу Мартинов, под крылом нежно любящего отца и старших сестер, а оставшуюся часть своей короткой жизни — в закрытом монастыре кармелиток в Лизье.

В семействе Мартинов Тереза была последней из десяти детей, четверо из которых умерли в раннем детстве. Четверо девочек стали кармелитками в Лизье, а пятая — визитандинкой. С самого детства ощущала Тереза в себе призыв к жизни в закрытом монастыре, однако начальство ответило отказом на ее официальное прошение о принятии в Кармель, указав на ее слабое здоровье. Вместе с отцом и сестрой Селиной она совершила поездку в Рим, чтобы получить разрешение у Папы Льва XIII. В конце концов, 9 апреля 1888 г. ее приняли в орден, а 9 сентября 1890 г. она приняла полные монашеские обеты.

В 1894 г. настоятельница мать Агнесса, родная сестра Терезы, попросила последнюю написать воспоминания детства. Так было положено начало автобиографии Терезы, известной под названием История души.[694] В 1895 г. сестра Тереза Младенца Иисуса и Святого Лика (ее полное монашеское имя) принесла свою душу в жертву Богу. В следующем году у нее началось кровохарканье. Тем не менее по настоянию другой родной сестры, Седины — в монашестве Женевьевы, она приступила ко второй части автобиографии. В июне 1897 г. Терезу поместили в лазарет, где она и завершила эту работу. 19 августа она последний раз причастилась, а 30 сентября 1897 г. умерла.

В следующем году 30 сентября ее автобиография была опубликована под названием L'Histoire d'une ame (История души) и сразу же стала одной из наиболее читаемых книг того времени. В 1925 г. Папа Пий XI причислил Терезу к лику святых; в 1927 г. вместе со св. Франциском Ксавье ее объявили покровительницей миссий; а в 1944 г. Папа Пий XII назвал св. Терезу покровительницей Франции наряду со св. Жанной д'Арк.[695]

Несмотря на призвание к созерцанию, св. Терезу Лизьескую справедливо считают образцом бесчисленных "малых душ" (она называла их petites ames), которые, судя по всему, никогда не получают эктраординарных даров благодати и не имеют опыта переживания высшего мистического единения. Так, св. Тереза подчеркивает необходимость точного выполнения самых простых обязанностей, соответствующих жизненному статусу человека, подчеркивает значение любви как движущей силы и необходимость воспитания сыновней веры в Небесного Отца.[696] Впоследствии Папа Пий XI определил тип духовности св. Терезы как "выражение фундаментального евангельского учения". А св. Тереза так говорила о себе: "Я никогда не давала преблагому Богу ничего, кроме любви, но любовью же Он и вознаградит".[697]

Судя по письменному свидетельству самой св. Терезы, она не приносила экстраординарных покаяний и специально не занималась умерщвлением плоти, хотя соблюдение устава кармелиток при ее смертельной болезни, несомненно, представляло собой суровую форму аскетизма. Не находим мы в ее жизни ни многочисленных харизм, ни экстраординарных явлений, обычно приводимых в агиографии, хотя в своей автобиографии Тереза утверждает, что в 1882 г. получила исцеление от тяжелой непонятной болезни, дарованное Преблагословенной Девой;[698] кроме того, она описывает свое переживание мистического пламени любви, охватившего ее после вступления в Кармель:

Я стояла в начале Крестного Пути Иисуса, как вдруг меня заполонила такая сильная любовь к Богу, что я не могу сравнить это состояние ни с чем, кроме ощущения, что меня как бы объял огонь. О! Что это был за огонь! И в то же время что за сладость! Меня охватил огонь любви, и у меня было чувство, что еще минута, еще секунда и я не выдержу этого жара и умру. Именно тогда я поняла смысл выражений, в которых святые, так часто переживавшие эти состояния, описывают их. Я же только однажды и только на мгновение ощутила этот огонь, после чего уже снова была в своем столь привычном состоянии сухости.[699]

Св. Тереза также утверждала, что в четырнадцать лет она имела опыт восторженных состояний любви, но только после принесения себя в "жертву Милосердной Любви" она познала пламя любви. Св. Иоанн Креста описал этот опыт в. работе Живое пламя любви, во 2-ой строфе второй редакции.

Св. Тереза Лизьеская — прежде всего апостол любви и свидетель богословской аксиомы, что не дела, а любовь делают нас святыми. Благодаря как бы детской любви и детскому доверию к Отцу Небесному ей удавалось совершенно подчиниться божественной воле и всем сердцем отдаться своему призванию — жертвенности души. Не осыпанная никакими экстраординарными милостями, проявлявшая высшую степень самоотдачи при выполнении обычных каждодневных дел, она подает надежду и дерзновение всем "малым душам", стремящимся идти за Христом, выполняя свои обычные обязанности необычайно хорошо.

ЕЛИЗАВЕТА ТРОИЦЫ

Родилась Елизавета Кат в Бурже (Франция) в 1880 г. В 1901 г. она вступила в орден кармелиток в Дижоне, а в 1906 г. умерла. Опубликованные Souvenirs, влючавшие биографию и несколько писем Елизаветы Троицы, были сразу встречены во Франции с одобрением. Крупные авторитеты, среди которых кардинал Мерсье, Хуан ГАринтеро, Р.Гарригу-Лагранж и М.М.Филипон, были поражены ее учением. Подобно св. Терезе Лизьеской, в доктринальной области Елизавета питалась неустанным изучением работ св. Иоанна Креста, а кроме того ввела практику медитаций на тексты Посланий св. ап. Павла.

В одном из писем в кармелитский монастырь Дижона в 1927 г. Хуан ГАринтеро писал: "Больше же всего в этой рабе Божией восхищает меня ее глубокое понимание великих тайн христианской жизни: нашего единства во Христе, миссию Которого мы обязаны продолжать; обитания в наших сердцах Преблагословенной Троицы… Постигнув эти великие тайны, тайны св. ап. Павла, она стала истинным толкователем самых возвышенных мест его глубоких Посланий".

Реджинальд Гарригу-Лагранж так сказал о Елизавете Троицы:

Чтобы взойти на высоты святости, душе достаточно напряженно жить всего лишь одной из истин нашей веры… Раба Божия Елизавета Троицы принадлежала к тем просвещенным героическим душам, которые способны прилепиться к одной из этих самых простых и самых важных великих истин, а за внешностью обыденной жизни прозревать тайну сокровенного единения с Богом. Тайна обитания Преблагословенной Троицы в глубинах души Елизаветы составляла величайшую сущность ее внутренней жизни.[700]

В четырнадцать лет Елизавета сама принесла личный обет целомудрия, но мать воспротивилась ее вступлению в Кармель, и Елизавета окунулась в общественную жизнь своего окружения, с большим удовольствием участвуя в разных поездках во время летних каникул. Однако вся эта деятельность не заглушила в Елизавете томление по жизни в Кармеле, и друзья поражались ее способности с невероятно глубокой сосредоточнностью погружаться в молитву — способности, проявлявшейся всякий раз, когда для молитвы предоставлялся удобный случай. Главное, чему она посвятила себя в этот период, — обуздание резких перепадов настроения, с которыми она боролась, заставляя себя без промедления и полностью повиноваться матери. В это время она читала Путь совершенствования св. Терезы и имела возможность сверять опыт определенных божественных прикосновений, пережитых ею раньше. В это же время она встретила Ирене Валле, часто проповедовавшего и проводившего беседы у кармелиток Дижона. Отвечая на вопросы Елизаветы о ее духовном опыте, Валле познакомил ее с учением о вселении по благодати в душу человека Троицы. Елизавета сразу же узнала тайну своей духовной жизни, и с тех пор обитание в ее душе Троицы составляло основу ее внутренней жизни.

В 1901 г. Елизавета вступила в Кармель, но не дожила до принятия полных обетов. В 1904 г. она сложила свою возвышенную молитву в честь Преблагословенной Троицы:

О мой Боже, поклоняемый в Троице! Помоги моему полному забвению себя, моему погребению себя в Тебе с той необратимостью и умиротворенностью, как если бы душа моя уже причастилась вечности. Пусть ничто не нарушает моего покоя и ничто не отвлекает мою душу от Тебя, о мой неизменный Господь! Дай мне каждую минуту все больше погружаться в самые глубины Твоей тайны!

Даруй мир моей душе; сотвори ее Твоим небом. Твоею излюбленной обителью, Твоим местом отдохновения. Пусть я никогда не оставлю Тебя там в одиночестве, удержи и огради меня там, без остатка растворенной в Тебе, в живой вере, поклоняющейся Тебе и всецело отдавшейся Тебе на созидание!

О Христос, мой Возлюбленный, распинаемый любовью, да не быть мне невестою Сердца Твоего, да не облечь мне Тебя славою, да не возлюбить Тебя… если жизни не отдам за любовь к Тебе. Но осознавая свою немощность, молю Тебя: приблизься ко мне, приими в Себя всю мою душу, как есть, без остатка. Раствори меня в Себе; обладай мною всецело; пусть не я буду, но Ты, и вся жизнь моя да будет лишь сиянием Твоим. Войди в душу мою как Возлюбленный, как Зодчий, как Спаситель!

О Предвечное Слово, изреченное Богом моим! Как я жажду идти по жизни, вслушиваясь в Тебя, как я жажду покориться Тебе, все познать от Тебя. В кромешной тьме, во всех лишениях, в беспомощности абсолютной призываю я Тебя не покидать меня и в сияние лучей Твоих вселить меня. О Звезда моя возлюбленная! Заключи меня в объятия Твои, да не отклонюсь из света Твоего!

О всепоглощающий Огонь! Дух Любви! Снизойди в меня, возродись во мне, словно бы то было воплощение Слова; чтобы мне стать Ему вторым человечеством, в коем бы обновилась тайна Его!

И ты, Отче, презри на нищее и мелкое создание Твое, затми его, не различая никого в нем, кроме Возлюбленного Сына Твоего, в Котором Ты все устроил по Своему произволению.

О мои "Трое", мое Достояние, мое Блаженство, безграничное Убежище, Беспредельность, где я могу любить себя! Я отдаюсь Тебе — я Твоя жертва. Погреби Себя во мне, чтобы и мне погребстись в Тебе, пока не отойду в созерцание бездны величия Твоего в свете Твоем![701]

В середине Великого Поста 1906 г. сестру Елизавету поместили в лазарет, но почти до конца своих дней она полностью соблюдала устав Кармеля. После того, как был поставлен диагноз неизлечимой болезни, Елизавета получила разрешение на последнее размышление в уединении для подготовки к переходу в жизнь вечную. Именно в это время она написала Последнее уединённое размышление Landem Gloriae (имя, выбранное ею для себя). Ее перу принадлежат и две другие работы: летом 1906 г. она собрала заметки, написанные в периоды размышлений в уединении, в книгу Небо на земле, а за несколько недель до смерти она отправила длинное письмо самой близкой своей подруге Маргарите, озаглавив его Последние духовные советы.[CXIV] [702]

За несколько дней до смерти сестра Елизавета написала одной из монахинь ослабевшей рукой: "Кажется мне, что на Небе я буду препровождать души, помогая им отречься от себя, прийти к Богу самым простым и любвеобильным путем, удержаться в самом глубоком внутреннем молчании, позволяющем Богу запечатлеться в них и преобразить их в Себя".

25 ноября 1984 г. Елизавета была беатифицирована. Папой Иоанном Павлом II.

ШАРЛЬ ДЕ ФУКО

Шарль де Фуко родился в 1858 г. В пять лет он осиротел, так что детство его было нелегким. В двадцать три года он поступил на военную службу, а затем с 1883 по 1884 г.г., занимался научными изысканиями в Марокко, за которые получил от французского правительства награду. В 1886 г. он обратился, отрекшись от атеизма, и стал подумывать о монашеской жизни. После паломничества в Святую Землю он вступил во Франции в орден траппистов, но через полгода перешел в траппистский монастырь в Сирии, где в 1892 г. принял полные монашеские обеты.

Уклад жизни траппистов не удовлетворял Шарля де Фуко, и он хотел основать свой монашеский орден, в котором не было бы различия между монахами-священиками и несвященствующими братьями, не было бы антифонных служб по бревиарию, а монахи добывали бы себе пропитание исключительно ручным трудом. Он покинул траппистов и отправился в Палестину, где подвизался рабочим у кларисок, посвящая долгие часы как днем, так и ночью мысленно творимой молитве. Потом он вернулся во Францию и в 1901 г. был рукоположен в священство. Затем он снова отправился в Африку с тем, чтобы обращать в христианство арабов и жить в непрерывной тайной молитве и в покаянии.

Переодетый арабом, живя в маленькой лачуге, Шарль прошел темную ночь страданий и самоотречения. Духовность его носила главным образом тринитарный характер. Он радовался, что может отказаться от всего, и был счастлив уже одним осознанием того, что Бог — это Бог. Этот великий "апостол Сахары" был убит арабами в 1916 г.

Тайная жизнь Шарля де Фуко принесла обильные плоды в двадцатом веке. В 1933 г. были основаны конгрегации Малых братьев Иисуса и Малых сестер Святого Сердца Иисуса, процветающие сегодня по всему миру. В 1939 г. была основана еще одна конгрегация, вдохновленная идеями Шарля де Фуко — Малые сестры Иисуса, занимающаяся евангелизацией самой отверженной части населения. Наконец, существует несколько братств, строящих жизнь в духе брата Шарля. Шарль де Фуко так определял дух и миссию Малых братьев Иисуса:

Малые братья Святого Сердца Иисуса призваны особым призывом, во-первых, к подражанию скрытой от всех жизни Господа нашего Иисуса Христа в Назарете; во-вторых, к жизни в странах, где ведется миссионерская деятельность, и к открытому непрестанному поклонению Преблагословенным Святым Дарам… Перенося престол и дарохранительницу в гущу неверующих народов, они освящают этих людей, не произнося при этом ни слова, как Иисус тридцать лет бессловесно освящал мир из Назарета… Да, мы не подвизаемся прямо в прославлении Бога, в трудах Господа нашего, в спасении душ через проповедь Евангелия; но мы достигаем этого весьма эффективно, проповедуя людям присутствие Иисуса в Евхаристии, Иисуса, принесенного в Святой Жертве, а также богословские добродетели, любовь Христова Сердца, стараясь всеми силами воплощать это в жизни. Мы не получили призыва от Бога к служению словом, поэтому мы благословляем и проповедуем молчанием.[703]

В Руководстве[CXV] для Ассоциации молитвы, основанной де Фуко во Франции, он определил, что он и его последователи будут отдавать свои силы обращению "самых духовно деленных, самых искалеченных, самых слепых неверующих народов из стран миссионерской деятельности; не ведающих о Благой Вести; не имеющих ни дарохранительницы, ни священника; самых отверженных душ, самых больных, воистину заблудших овец".[704]Таким образом, Шарль де Фуко настаивал на необходимости миссионерской деятельности, которая представляет собой просто призвание пребывать среди людей ради того, чтобы привести их ко Христу. Была введена новая форма созерцательной жизни — созерцательная жизнь в миру, средством воздействия которой является молчание, методом общения служит присутствие, бедность же является свидетельством братской любви к бедным и нуждающимся, среди которых и живут Малые братья и Малые сестры. Отнюдь не являясь апостольством общественного служения, эта форма жизни оказывается апостольством соучастия в страданиях несчастных и апостольством свидетельства евангельского учения. Современные последователи идеала Шарля де Фуко уходят в "пустыню" трущоб и заводов, чтобы свидетельствовать о "присутствии Христа" примером добродетели и созерцательной молитвой.

Вклад в духовность двадцатого века внесли и другие личности, и, хотя мы не имеем возможности говорить о каждом из них, мы все же упомянем, по крайней мере, некоторые главные имена. Мы будем приводить их по ходу рассуждений о тех областях, в которых они сыграли особо значительную роль: литургическое движение, удивительное увеличение числа зарубежных миссий, святость среди мирян, разработки в систематическом богословии.

ВОЗРОЖДЕНИЕ ЛИТУРГИЧЕСКОЙ ДУХОВНОСТИ

Можно сказать, что возрождением литургической духовности мы обязаны бенедиктинцу Л. П. Геранжеру, восстановившему деятельность бенедиктинского ордена во Франции. Традиционная практика методичной мысленно творимой молитвы настолько утвердилась в жизни в период между шестнадцатым и двадцатым веками, что литургическое возрождение, разбуженное Геранжером и монахами Солема в 1837 г., казалось, вошло в противоречие со взлелеянным на мысленно творимой молитве благочестием отдельного человека. Геранжер (1805–1875) сформулировал свою позицию очень четко: "Утверждая неизмеримое превосходство литургической молитвы над молитвой личной, мы вовсе не предполагаем отречения от методик последней; нам только хотелось бы определить функцию и место каждой из них".[705] Тем не менее некоторые из его последователей доходили даже до полного отрицания роли мысленно творимой молитвы в монашеской практике. К наиболее известным работам Геранжера относятся; L'annee liturgique в 15 томах (1841–1901) и Institutions liturgiques в трех томах (1840–1851).

Усилия дома Геранжера были поддержаны и по большей части проведены в жизнь Папой Пием Х (1835–1914), разрешившим спор о частом причащении изданием декрета, рекомендовавшего частое и даже ежедневное причащение для всех христиан, пребывающих в состоянии благодати и имеющих соответствующее внутреннее расположение.[706] Он же поощрял верующих к активному участию в церковных богослужениях. Успех был значительным, хотя где-то — больше, где-то — меньше. Е.Мейшуэ так характеризует результаты:

Как и богословие…. богослужение никогда не прекращалось в Церкви, но в начале века оно обрело новое дыхание, достигнув вершин, удививших бы и самого дома Геранжера… Христианское богослужение исполнено новыми жизненными силами. Души возносятся к невидимому и музыкой, и пением, и театром, и иллюстрированной литературой, и символикой с ее смыслами — христианская же община помимо всего этого приходит к сакраментальному единению еще и в обрядовых церемониях.[707]

Успех литургического возрождения определялся ревностным участием в этом процессе французских бенедиктинцев, особенно солемских монахов. Однако, как мы видели, официальную санкцию на существование и развитие движения дал Папа Пий XI. Тем не менее своим широким распространением, вовлечением большого числа пастырей и преимущественно монашеским характером литургическое движение обязано усилиям бельгийского бенедиктинца дома Бодуена (1873–1960). В результате верующие католики обрели более глубокое понимание Евхаристии как средоточия христианской жизни. Не следовало бы нам обходить вниманием огромный вклад, внесенный немецким монастырем Марии-Лаах (Maria-Laach), a также вклад таких писателей, как дом Казель (1886–1948) и Пий Парш (1884–1954). И наконец, упомянем энциклику Папы Пия XII Mediator Dei, давшую импульс богослужебным реформам, проведение которых выпадает на долю II Ватиканского Собора.

АКТИВИЗАЦИЯ МИССИОНЕРСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ И "КАТОЛИЧЕСКОЕ ДЕЙСТВИЕ"

Имя Полины Жарико (1799–1962), основательницы общества, известного под названием Общество распространения веры, будет всегда вызывать у миссионеров глубокое почтение. В семнадцать лет она принесла личный обет пожизненного целомудрия и основала Союз молитвы в воздаяние Святому Сердцу, организацию девушек-рабочих. В 1820 г. она основала Ассоциацию помощи миссиям и собрала у простых верующих скромные пожертвования. В 1826 г. она основала для девушек-рабочих Дом Лоретто и Ассоциацию Живого Розария. Когда в Париже для сбора денежных средств на зарубежные миссии сплотилась еще одна группа из двенадцати мирян, то члены ее решили примкнуть к Ассоциации, основанной Полиной Жарико, что и произошло 3 мая 1822 г. Так было положено начало Обществу распространения веры, основательницей которого всегда считалась Полина Жарико. Последние годы жизни она провела в крайней нищете и стала жертвой насмешек и злословия. "Пусть Бог осуществляет Свою волю, — говорила она, — лишь бы за мои страдания, слезы, молитвы и стенания Он ни на йоту не отступал от Своего святого замысла обо мне".[708]

В этот же период во Франции было образовано множество монашеских институтов, посвященных зарубежной миссионерской деятельности; то же, но в несколько меньших масштабах происходило в Италии и Германии. Число миссионерских институтов возрастало с молниеносной скоростью, и католики Европы и Соединенных Штатов делали щедрые пожертвования в пользу зарубежных миссий. Одним из разрушительных последствий Второй Мировой Войны было свертывание миссионерской деятельности, однако это подготовило условия для создания в уже евангелизированных странах национальной церковной иерархии.

Одновременно с Полиной Жарико, подобно ей, занимался делами милосердия Фредерик Озанам (1813–1853). Выходец из еврейской семьи, он получил образование в Лионе. Со временем он стал профессором зарубежной литературы в Сорбонне, будучи специалистом по Данте. Живя в Париже, он поддерживал контакты с выдающимися литературными и религиозными мыслителями своего времени: Лакордером, Шатобрианом, Монтеламбером и другими. В 1833 г. он основал организацию "Собрание любви" ("Conference of Charity"), которая с 1835 г. стала официально называться "Общество св. Винсента де Поль". С того времени общество процветает по всему миру, особенно в Соединенных Штатах, и является символом каритативной деятельности среди бедняков и нуждающихся.[709]

Деятельность Полины Жарико и Фредерика Озанама вводит нас в атмосферу, позволяющую кратко описать историю движения "Католическое действие". Предтечами утверждения апостольской миссии мирян были св. Винсент Палотти, Папа Пий IX, призвавший мирян к сотрудничеству в церковных делах, и Папа Лев XIII, помогавший формированию "Католического действия". Это движение также опекал Папа Пий X, и историки "Католического действия" обычно характеризуют его как Папу, правильно понимавшего задачи и формы движения.[710] Однако заслуга создания "Католического действия" как реального воплощения апостольства мирян принадлежит Папе Пию XI.

Конгар перечисляет три исходных пункта концепции "Католического действия", введенных Папой Пием XI: акцент на апостольском характере организации; охват ею всех сословий и категорий католиков-мирян; и апостольство мирянина как христианина-мирянина в миру творящего дело Божие.[711]Папа Пий XI определил "Католическое действие" как "участие мирян в апостольстве иерархии". В 1923 г. Йозеф Кардийн основал J.O.C., или организацию Молодые рабочие-христиане (М.Р.Х.),[CXVI] расцвет которой был столь бурным, что в 1935 г. на ее Конгресс собралось более ста тысяч делегатов от пятнадцати стран. Завершил оформление "Католического действия" Папа Пий XII.[712]

СВЯТОСТЬ МИРЯН

Поскольку все христиане призваны к совершенствованию в любви, то вполне естественно, что в каждом веке имеются выдающиеся примеры проявления святости среди мирян. Наряду с Полиной Жарико и Фредериком Озанамом следует упомянуть св. Джемму Галгани и Елизавете Лезер.

Джемма родилась неподалеку от Лукки (Италия) в 1878 г. Еще ребенком она осиротела и попала в дом Маттео Джаннини, где и прожила до самой смерти в 1903 г. Она страдала хроническим заболеванием, что помешало ей вступить в закрытый монастырь пассионисток в Лукке. Тем не менее ей были дарованы Богом экстраординарные милости: стигматы, частое переживание состояний восхищенности и видения Иисуса, Девы Марии и св. Габриэля, пассиониста, сугубо почитаемого ею.

Св. Джемма не написала ни одной работы для публикации, но ее учение известно нам из ее писем, автобиографии и жития, написанного пассионистом Германом св. Станислава. Особо отличавшей ее добродетелью было смирение, а благодаря бесчисленным чудесам, совершаемым по ее предстательству, она является одной из самых почитаемых святых нового времени. В 1940 г. она была канонизирована.[713] Вместе со св. Габриэлем она считается выразительницей пассионистской духовности.

Елизавета Лезёр, родившаяся в 1866 г. в Париже, являет собой впечатляющий пример святости, просиявшей в лоне супружеской жизни. С ранних лет Елизавета придерживалась жизненного уклада, в котором важное место отводилось молитве, изучению церковного учения и постоянной борьбе со своими недостатками. В двадцать один год она вышла замуж за Феликса Лезера, абсолютно утратившего веру и, несмотря на обещания уважать религиозную жизнь жены, начавшего очень скоро безжалостно притеснять ее, всячески пытаясь убить в ней веру.

Через семь лет супружества Елизавета отошла от религиозной жизни, однако, читая Историю происхождения христианства Ренана, она все время ощущала лживость его аргументации. В результате она обратилась к трудам Отцов Церкви, св. Августина, св. Терезы Авильской, св. Франциска Сальского, но, прежде всего — к Библии. За этим последовало ее обращение к вере — вере ее молодости — и напряженной христианской жизни.

В 1903 г. во время путешествия с мужем в Рим Елизавета получила мистический опыт, открывший ей присутствие в ней Христа, что привело к полному обновлению ее внутренней жизни. Она всецело отдалась Христу, и с тех пор самым величайшим ее утешением и самой верной поддержкой было причащение. В то же время она неустанно боролась за обращение неверующего мужа, но не аргументами, а свидетельством своей святой жизни и молитвами. В 1914 г. она умерла, так и не дождавшись его обращения.

Однако в 1905 г. Елизавета записала в дневнике, что, в конце концов, муж ее обратится; так и произошло через три года после ее смерти. Елизавета умерла от рака, но еще в самом начале болезни она принесла свою жизнь в жертву за обращение Феликса. После ее смерти он вступил в орден доминиканцев и стал священником. Умер он в возрасте шестидесяти двух лет, благословляя жену, принесшую свои страдания в жертву за его обращение. Кроме своего Духовного дневника[CXVII] Елизавета написала и другие работы, но лучшие ее строки посвящены христианскому принятию страданий.[714]

Мы представили христианскую святость мирян примерами св. Джеммы и Елизаветы Лезер, и теперь было бы уместно сказать несколько слов о такой форме сакрализации жизни в двадцатом веке, как мирские объединения. Об истоках и развитии движения мирян за жизнь по евангельким советам говорится в апостолической конституции Provida Mater Ecclesia, изданной Папой Пием XII в 1947 г.[715] Однако уже в 1889 г. Папа Лев XIII подписал декрет Ecclesia Catholica, в котором ссылался на организации благочестивых христиан, живущх в миру, и назвал их "благочестивые братства".[716] И все же только после выхода апостолической конституции Папы Пия XII Provida Mater Ecclesia, Motu Proprio, Primo feliciter и Инструкции о монашеской конгрегации Сит Sanctissimus мирские объединения обрели должный законный статус.[717]

На протяжении всей истории Церкви всегда находились отдельные люди или группы людей, строивших жизнь по евангельским советам, отличавшуюся, в частности, бедностью и воздержанием. Но только в 1948 г. Святой Престол официально признал и одобрил такой жизненный уклад для людей из мира, не монашествующих. Сегодня и монашеский жизненный уклад, и образ жизни членов мирских объединений определяются одним общим названием "освященная жизнь".

Согласно Provida Mater Ecclesia, мирские объединения — один из видов обществ или ассоциаций, и в этом смысле они напоминают благочестивый союз или Третий орден. Поскольку это мирские объединения, то их члены определяются как "пребывающие в миру", а понятие "мирские" разъясняется на протяжении всего законодательного документа. Оно означает, что члены объединений не только не обязаны жить общинами — требование, обязательное для монашествующих, — но и то, что они посвящают себя апостольству и контактируют с обществом в такой степени, которая для монахов недопустима. Однако существенное отличие, по всей видимости, состоит в том, что члены мирского объединения продолжают по-прежнему работать по своей специальности, то есть, вступая в мирское объединение, они не изменяют "жизненного статуса", как происходит с теми, кто принимает священство. В последнее время мирские объединения процветают и умножаются, но, как и в случае с ассоциациями мирян и общинами епархиальных священников, некоторые из них уже стали преобразовываться в монашеские институты и утрачивать свой специфически "мирской" характер.

СИСТЕМАТИЧЕСКОЕ МИСТИЧЕСКОЕ БОГОСЛОВИЕ

В самом начале двадцатого века наблюдалось резкое повышение интереса к мистическим проблемам, а систематическое мистическое богословие, возможно, отражено главным образом в трудах Йозефа Гёрреса и его современников в Германии.[718] Кроме того, вскоре после Первой мировой войны в дискуссию об основных принципах аскетико-мистического богословия включились богословы Франции, Испании и Италии. В течение нескольких десятилетий появлялись книги и статьи, выражавшие несовместимые точки зрения на такие вопросы, как призыв к совершенству; связь мистического опыта и христианского совершенствования; различие между стяжаемым и ниспосылаемым созерцанием (созерцанием по наитию); а также о единственности и множественности путей к совершенству.

"Мистический вопрос" был источником разногласий еще с самых ранних времен, когда апостольские мужи защищали ортодоксальный христианский гнозис, выступая против гностицизма языческого. С течением времени и с проведением более глубоких богословских изысканий термин "мистическое богословие" постепенно приобрел большую отчетливость, так что Псевдо-Дионисий, писавший свои сочинения в начале шестого века, уже применял этот термин к опыту переживания божественного, получаемому в пассивном состоянии. До семнадцатого века богословы, занимавшиеся вопросами духовной жизни, в общем признавали, что люди, во всем сообразующиеся с полученными милостями, могут достичь мистического опыта общения с Богом.

По-видимому, иезуит Иоанн Баптист Скарамелли (+1752), несмотря на то, что не был первым,[719] все-таки имел наибольшее влияние в распространении теории о том, что совершенная христианская жизнь не обязательно включает мистический опыт, как и не все христиане призваны к подобной степени совершенства. В двух своих работах: Direttorio ascetico и Direttorio mistico, — он полностью разводит аскетические и мистические аспекты духовной жизни и постулирует существование двух самостоятельных типов христианского совершенства.

Богословское обоснование, лежащее в основе этого различения, можно обобщить следующим образом: поскольку все христиане призваны к совершенной любви и поскольку относительно немногие души достигают мистического состояния ниспосылаемого созерцания, то, по-видимому, "обычное" совершенствование христианской жизни реализуется в условиях аскетического делания. Богословские выводы, вытекающие из этого утверждения, многочисленны: 1) аскетическое делание и аскетическое совершенство — это нормальная, обычная совершенная христианская жизнь; мистическое состояние и мистическое совершенство экстраординарны и поэтому относятся к классу gratiae gratis; 2) существуют два пути к совершенству и фактически два различных типа совершенства, достигаемых соответственно в конце каждого из этих путей; 3) поскольку мистическое состояние экстраординарно, то неправильно было бы желать или молиться о получении мистического состояния, мистического опыта и любых явлений, сопровождающих их; 4) существует различие между стяжаемым созерцанием и ниспосылаемым созерцанием, причем первое не ведет ко второму; 5) совершенная любовь не обязательно предполагает для всех христиан экстраординарное действие даров Святого Духа, ниспосылаемое созерцание или мистический опыт присутствия Божия; 6) христианское совершенство не обязательно требует прохождения пассивных форм очищения.

Эту же концепцию богословия духовной жизни изложил в своей книге Les Degres de la vie spirituelle (1896) Содро, а позднее Пулэн — в работе Des graces d'oraison (190l).[720] Горячий спор разгорелся, когда капуцин Людовик Бесский выступил с критикой учения Пулэна о различении аскетики и мистики. Затем, в 1908 г., Пулэн выступил против учения, изложенного в книге Содро Faits extraordinaires de la vie spirituelle.[721] С этого момента спор перекинулся из Франции в Италию и Испанию, что главным образом объяснялось убежденностью, с которой Пулэн отстаивал различие между стяжаемым и ниспосылаемым созерцанием.

В то время, когда спор о мистике достиг апогея во Франции, испанский доминиканец Хуан Аринтеро (1860–1928) отказался от карьеры в области естествознания, посвятив остаток жизни аскетическому и мистическому богословию. Его работа La Evoluciуn mнstica — шедевр в области мистического богословия — мгновенно принесла ему репутацию необычайно одаренного богослова.[722] Опираясь на учения Отцов Церкви, крупнейших богословов католической традиции и на непосредственный опыт мистиков, Аринтеро привел убедительные доводы в пользу единства духовной жизни; обосновал место ниспосылаемого созерцания как нормального завершения духовной жизни, протекающей по благодати, а также доступность мистического опыта (непременно включающего действие даров Святого Духа) всем на том основании, что все христиане призваны к совершенной любви.

Вскоре после того, как Аринтеро приступил к преподаванию в институте Angelicum (Рим), он вдохновил Реджинальда Гарригу-Лагранжа взяться за перо и высказаться на ту же тему. Гарригу-Лагранж обрел всемирную известность, поскольку его работы по мистическому богословию были переведены на различные языки.[723] Тем не менее заслуга возвращения в русло традиции в области мистического богословия принадлежит Аринтеро, и в этой области его следует считать учителем Гарригу-Лагранжа.

Вначале взгляды Аринтеро противоречили позиции иезуитов, кармелитов и некоторых из его собратьев доминиканцев. Однако сегодня, за исключением нескольких отдельных пунктов, учение Аринтеро признано богословами всего мира.

Среди кармелитов выдающимся современным автором работ о духовности является Габриэль св. Марии Магдалины (1893–1953), близкий друг Гарригу-Лагранжа, с 1931 г. вплоть до смерти в 1953 г. профессор мистического богословия в Риме. Плодовитый писатель, Габриэль св. Марии Магдалины основывал свое мистическое богословие на учениях св. Фомы Аквинского, св. Терезы Авильской и св. Иоанна Креста. Он был неизменным апологетом единого пути к совершенству и универсальности призыва к максимально доступному единению с Богом через любовь. Он всегда ссылался на Деву Марию, Царицу святых, как на образ христианского совершенства, ибо Она всецело предалась действию Святого Духа, продолжая при этом жить самой обычной жизнью.[724]

Йозеф де Гиберт (1877–1942) был профессором мистического богословия в институте Gregorianum (Рим), а также имел высокий авторитет как учитель размышлений в уединении и как духовный наставник. Он является, возможно, самым авторитетным среди иезуитов автором двадцатого века в области мистики. Как и подобает иезуитской традиции, де Гиберт придерживался средней линии между крайними позициями богословов, вовлеченных в рассматривавшийся выше спор. Его подход к трактовке аскетико-мистического богословия отличается в высшей степени практической и пастырской направленностью, а потому больше всего де Гиберт оперировал психологическими данными. Основывая многое в своем учении на Духовных упражнениях св. Игнатия Лойолы, де Гиберт больше сосредоточивался на аскетической, чем на мистической стороне христианской святости.[725]

Заслуживают упоминания и несколько бенедиктинских авторов, и прежде всего — дом Колумба Мармион (1858–1923), человек святой жизни, аббат Маредсу (Maredsous). В его знаменитую трилогию входят: Иисус Христос, Жизнь души (1917); Иисус Христос в Его тайнах (1919); и Иисус Христос, Идеал монаха (1922). Посмертно опубликованная работа Иисус Христос, Идеал священника[CXVIII] была составлена из записанных бесед и писем аббата. Учение, содержащееся в этих работах, — учение св. ап. Павла, а неизменная тема определяется так: мера нашей святости зависит от того, насколько мы уподобимся Христу. Следовательно, духовность в целом должна быть христоцентричной; всю христианскую жизнь и всю святость можно свести к одной цели: стать по благодати тем, чем Христос является по природе: Сыном Божиим. Папа Бенедикт XV постоянно читал книгу Иисус Христос, Жизнь души и считал, что она может служить духовным руководством для людей любого уровня.[726]

Другой бенедиктинец, достигший мировой славы как духовный писатель, — дом Иоанн-Баптист Шотар (1858–1935), автор книги Душа апостольства.[CXIX] Это еще одна книга, универсальная по своему назначению и полезная людям всех призваний. Основная мысль этой книги состоит в том, что и апостольство, и все служение в целом должно проистекать из сокровенного соединения с Богом в глубокой внутренней жизни. Дом Шотар просто развивал два богословских принципа: любовь — источник и форма всех добродетелей, и подлинная добродетель — не внешние дела, а внутренний строй души или habitus.[727]

Мы завершаем наш обзор истории развития духовности именем мирянина, философа и богослова непреходящей значимости и огромного влияния на весь католический мир. Жак Маритэн родился в Париже в 1882 г. в протестантской семье. Учился он в Сорбонне. К концу учебы перешел в католичество и начал писать в Les cahiers de la quinzaines под редакцией Шарля Пеги. После занятий в области биологии в Германии и в области томизма под руководством о. Клериссака во Франции Маритэн получил место профессора в Католическом институте в Париже. В 1932 г. его пригласили читать лекции в Институт медиевистики в Торронто, после чего он преподавал в Колумбийском университете в Нью-Йорке и в Принстоне. С 1945 г. по 1948 г. он был послом Франции в Ватикане, а после смерти жены Раисы в 1960 г. удалился в монастырь Малых братьев Иисуса в Тулузе, где и почил в 1973 г. Помимо множества работ по философии Маритэн также написал совместно с женой, отличавшейся напряженной духовной жизнью, несколько трактатов о духовности. Когда Маритэну было за восемьдесят, он написал свою последнюю работу Крестьянин с берега Гаронны,[CXX] которая была его криком тревоги и предупреждения для тех, кто неверно истолковывал учение II Ватиканского Собора.

В области мистического богословия Маритэн был полностью в русле томизма и доктрины Аринтеро и Гарригу-Лагранжа. Маритэн, безусловно, внес положительный вклад в развитие богословия даров Святого Духа. Вместо утверждения, что каждый мистик обязательно должен переживать в мистическом состоянии известное из традиции ниспосылаемое созерцание, Маритэн выдвинул следующее положение: поскольку дары Святого Духа по характеру их действия делятся на интеллектуальные и аффективные, то возможно, что некоторые истики будут движимы главным образом дарами, проявляющимися благодаря аффективным способностям.[728]

В двадцатом веке церковным событием огромной значимости стал, безусловно, Второй Ватиканский Собор, проходивший во время понтификатов Иоанна XXIII и Павла VI. Созыв Собора был официально объявлен в 1961 г., первая сессия началась в октябре 1962 г., закрытие состоялось в декабре 1965 г. Собор принял шестнадцать важнейших документов, задавших направления и ориентиры на многие годы вперед.

Поскольку одна из целей Собора состояла в обновлении христианской жизни, то закономерно, что сильный акцент был сделан на христианском призвании к святости и, безусловно, на святости как отличительном признаке Церкви. К этой теме неоднократно и в разных формах возвращается основополагающий документ Собора Lumen Gentium, несколько ключевых фрагментов которого будут хорошим заключением нашего обзора истоков и развития святости в Церкви:

Мы верим, что Церковь, тайна которой возвещается Священным Собором, неизменно свята. Ибо Христос, Сын Божий, прославляемый с Отцом и Духом, "един свят", возлюбил Церковь как Невесту Свою, предав Себя за нее, чтобы освятить ее (ср. Еф 5:25–26), и присоединил ее к Себе как Тело Свое и преисполнил ее дарованием Духа Святого во славу Божию. Поэтому в Церкви все, от принадлежащих к иерархии до пасомых, призваны к святости по слову Апостола: "Ибо воля Божия есть освящение ваше" (1 Фее 4:3; Еф 1:4). Эта святость Церкви непрестанно проявляется и должна проявляться через плоды благодати, приносимые Духом в верных; она многообразно выражается в каждом, кто в своей обыденной жизни достигает совершенства любви, назидая других; но неким присущим ей образом она проявляется в исполнении советов, именуемых обыкновенно евангельскими…

Божественный Наставник и Образ всякого совершенства, Господь Иисус, проповедовал всем и каждому из учеников любого состояния святость жизни, которой Он и Начальник и Совершитель: "Итак, будьте совершенны, как совершен Отец ваш небесный" (Мф 5:48). Во всех Он вселил Духа Святого, чтобы Он изнутри побуждал их любить Бога всем сердцем, всею душою, всем разумением и всею крепостью своей (ср. Мк 12:30) и любить друг друга, как Христос возлюбил их (ср. Ин 13:34; 15:12)…

Итак, всем ясно, что все верные во Христе любого положения или состояния призваны к полноте христианской жизни и к совершенству любви: эта святость способствует также и в земном обществе более гуманному образу жизни. Для достижения такого совершенства верные должны прилагать усилия в меру принятого ими дара Христова, чтобы, следуя по Его стопам и став подобными Его образу, повинуясь во всем воле Отца, посвятить себя всей душой делу прославления Божия и служения ближнему…

Та же святость при различных образах жизни и различных занятиях стяжается каждым, кто движим Духом Божиим и послушен голосу Отца и поклоняется Богу Отцу в духе и истине, следуя Христу, нищему, смиренному, несущему крест, дабы удостоиться участия в Славе Его… Каждый, однако, в соответствии со своими способностями и обязанностями, должен непоколебимо идти путем живой веры, рождающей надежду и творящей свое дело через любовь.[729]

Примечания

1

"Догматическая конституция о Божественном откровении", пп. 21–24, по тексту. Все цитаты из документов Второго Ватиканского Собора приводятся по A. Flannery (ed.), Vatican Council II: The Conciliar and Post Conciliar Documents, Costello Publishing Company, Northport, N.Y., 1975. (Русские переводы документов Второго Ватиканского Собора приводятся по изданию 1I Ватиканский Собор. Конституции, Декреты, Декларации, Брюссель, Жизнь с Богом, 1992 и по соответствующим изданиям Tipografia Poliglotta Vaticana с незначительными редакционными правками.)

2

Y. Congar, "Christ in the Economy of Salvation and in our Dogmatic Tracts" в E. Schillebeeckx and B. Willems (ed.). Who is Jesus of Nazareth?, Paulist Press, Glen Rock, N. J., 1965, pp. 5–6. Под термином "икономический" Конгар подразумевает воплощение Божиего плана в человеческой истории; под термином "функциональный" он подразумевает определенную обусловленность откровения спасением.

3

Ср. Y. Congar, цит. соч., с. 6.

4

P. Grelot, "God's Presence and Man's Communion with Him in the Old Testament" в Р. Benoit and R. F. Murphy (ed.), The Breaking of Bread, Paulist Press, Glen Rock, N. J., 1969, p. 7.

5

"Догматическая конституция о Божественном откровении", п. 2.

6

Y. Congar, цит. соч., с. 23.

7

H. U. von Balthasar, "The Gospel as Norm and Test of all Spirituality in the Church" в C. Duquoc (ed.), Spirituality in Church and World, Paulist Press, Glen Rock, N. J., 1965, с. 14.

8

Ср. Р. Grelot, "Exegese, theologie et pastorale" в Nouvelle revue theologique. Vol. 88, 1966, pp. 3-13; 132–148.

9

Ср. С. Charlier, The Christian Approach to the Bible, tr, H. J. Richards and B. Peters, Newman, Westminster, Md., 1963, p. 244.

10

J. P. Jossua, Yves Congar: Theology in the Service of God's People, tr. M. Jocelyn, Priory Press, Chicago, 111., 1968, p. 145.

11

P. Roots, "Scriptural Teaching on Sexuality" в A. Rock (ed.), Sex, Love and the Life of the Spirit, Priory Press, Chicago, 111., 1966,p.87.

12

P. Grelot, цит. соч., с. 7.

13

Ср. J. P. Jossua, цит. соч., с. 128.

14

P. Grelot, цит. соч., с. 13.

15

Согласно The Jerusalem Bible (p. 1125), имя "Второ-Исаия" указывает на то, что часть книги Исаия 40–55 была, вероятно, написана анонимным автором, учеником Исаии и пророком.

16

Ср. A. Lefevre, "The Revelation of God's Love in the Old Testament" в J. A. Grispino (ed.), Foundations of Biblical Spirituality, Alba House, Staten Island, N. Y., 1964, pp. 15–35.

17

Ср. P. Drijvers, Les Psaumes, Paris, 1958; J. L. McKenzie, The Two-Edged Sword, Bruce, Milwaukee, Wiś., 1958.

18

J. P. Jossua, цит. соч., с.с. 129–130.

19

"Догматическая конституция о Божественном откровении", п. 15, по тексту.

20

Y. Congar, цит. соч., с.с. 24–25.

21

H. Urs von Balthasar, The Glory of God: A Theological Aesthetics, Vol. I: Seeing the Form, Ignatius Press, San Francisco, Calif., — Crossroads Publications, New York, N.Y., 1982, pp. 224; 227.

22

Ср. J. Р. Jossua, цит. соч., с. 133.

23

J. G. Arintero, Tire Mystical Evolution in the Development and Vitality of the Church, tr. J. Aumann, TAN Books, Rockford, 111., 1978. Vol. 2, pp. 349–351, no тексту.

24

С. Marmion, Christ in His Mysteries, B. Herder, St. Louis, Mo., 1924, pp.54–55.

25

Ср. F. Moschner, Tlie Kingdom of Heaven in Parables, tr. E. Plettenburg, B. Herder, St. Louis, Mo., 1960.

26

Ср. W. К. Grossouw, Spirituality of the New Testament, tr. M. W. Schoenberg, B. Herder, St. Louis, Mo., 1964.

27

J. Bonsirven, Theology of the New Testament, tr. S.F.L.Tye, Newman Bookshop. Westminster, Md., 1963, p. 37.

28

Ср. W. K. Grossouw, цит. соч., с. 30; P. G. Stevens, The Life of Grace, Prentice-Hall, Englewood Cliffs, NJ., 1963, pp. 8-18.

29

Ср. W. K. Grossouw, цит. соч., с.с. 26–29; E. J. Fortman, The Theology of Man and Grace, Bruce, Milwaukee, Wis., 1966, pp. 23–25.

30

W. K. Grossouw, цит. соч., с. 45.

31

Ср. там же, с. 45.

32

Ср. J. Р. Jossua, цит. соч., с. 137.

33

W. K. Grossouw, цит. соч., с. 55.

34

Ср. G. Salet, "Love of God, Love of Neighbor" в J. A. Grispino (ed.), Foundations of Biblical Spirituality, Alba House, Staten Island, N. Y., 1964, p. 50.

35

Ср. Р. Carrington, The Early Christian Church, 1 vols., London, 1957–1960; F. Mourret, A History of the Catholic Church, tr. N.Thompson, B. Herder, St. Louis, Mo., 1931; L. Bouyer, The Spirituality of the New Testament and the Fathers, tr. M. P. Ryan, Desclee, New York, N.Y., 1960.

36

В Деяниях 20:17–28 слова episkopoi (епископы) и presbyteroi (пресвитеры) используются взаимозаменяемо. В своих комментариях к Посланию святого апостола Павла к Титу (1:5) св. Иероним утверждает, что в начальную эпоху епископов иногда называли пресвитерами. Ср. F. Prat, "Evкques" в Dictionnaire de Theologie Catholique, ed. A. Vacant et al., Paris.

37

L. Bouyer, цит. соч., с. 167.

38

Подробнее об апостольских мужах см. F.Mourret, цит. соч.; В. Altaner, Patrology, Herder and Herder, New York, N.Y., 1960; L. Bouyer, цит. соч.; К. Lake, The Apostolic Fathers, 2 vols., Cambridge, 1959; P. Pourrat, Christian Spirituality, tr. W. H. Mitchell and S. P. Jacques, Newman, Westminster, Md., Vol. I, 1953; J. Lawson, A Theological and Historical Introduction to the Apostolic Fathers, New York, N.Y., 1961.

39

Ср. P. Pourrat, цит. соч.. Vol. I, p. 56.

40

Послание к Магнезийцам, 8 и 13.

41

Послание к Смирнцам, 1.

42

Послание к Филадельфийцам, 8.

43

Послание к Смирнцам, 8. Похоже, св. Игнатий первым использовал термин "кафоличекая" Церковь. Он также отстаивал реальность присутствия Христа в Евхаристии, церковную иерархию и примат епископа Римского.

44

Послание к Магнезийцам, 9.

45

Послание к Ефесянам, 9.

46

Послание к Филадельфийцам, 7.

47

Основное положение милленаризма состояло в том, что перед Вторым Пришествием Христа будет установлено на земле тысячелетнее Царство Божие. По вопросу о начальном моменте этого тысячелетия не было достигнуто согласия. Ср. L.Bouyer, цит. соч., с.с. 171–174.

48

Дидахе, 16.

49

Послание к Коринфянам, 49–50.

50

Послание к Римлянам, 4–5, по тексту.

51

Ср. К. Lake, The Apostolic Fathers, Vol. 2, pp. 359–361.

52

L. Bouyer, цит. соч., с. 175.

53

Там же, с. 176.

54

Дидахе, 9. Молитвы благодарения — в главе 10.

55

Р. Evdokimov, The Struggle with God, Paulist Press, Glen Rock, N. J., 1966, p.192.

56

Подробнее о богослужении ранней Церкви см. L. Duchesne, Christian Worship: Its Origin and Evolution, tr. M. L. McClure, 5th edition, London, 1949; G. Dix, The Shape of the Liturgy, 2nd edition, London, 1945; D. Attwater, Introduction to the Liturgy, Helicon, Baltimore, Md., 1961; A. A. King, Liturgies of the Past, Bruce, Milwaukee, Wis., 1959; W. J. O'Shea, The Worship of the Church, Newman, Westminster, Md., 1957; 0. Rousseau, The Progress of the Liturgy, Newman, Westminster, Md., 1951.

57

Ср. L. Bouyer, цит. соч., с. 211.

58

Ср. J. Dupont, Gnosis, la connaissance religieuse dans les epоtres de saint Paul, Louvain, 1949.

59

Ср. L. Bouyer, цит. соч., с.с. 216–236; 245–256. В соответствии с еретической коцепцией гностицизма, существует три класса людей: 1) пневматики, составляющие элиту, которым предопределено спасение, независимо от образа их жизни; 2) физики, всеми силами стремящиеся жить в Духе, спасение которых зависит от помощи Божией; 3) хилики, живущие по законам плоти и обреченные на проклятие.

60

Первая апология, 65–67, по тексту.

61

Против ересей, III, Предисловие; I, 6,3; III, 1,1.

62

Эта доктрина изложена в Stromata, 2 и 7.

63

Ср. Stremata, 2; 6; 7.

64

Ср. Stremata, 5.

65

Stremata, 6. Понятие apatheia было позднее воспринято каппадокийцами и Евагрием Понтийским. Некоторые ученые также пытаются использовать его в качестве одного из оснований для того, чтобы приписывать раннему христианству элемент язычества. Ср. L. Bouyer, цит. соч., с. 273–274.

66

Ср. L. Bouyer, цит. соч., с. 282.

67

Commentary on John, 32:27.

68

Contra Celsum, 3, 28; 32, 27.

I

В английском тексте — Ягве Здесь и далее примечания переводчика.

II

Перевод библейских цитат дается по изданию: Библия. "Жизнь с Богом". Брюссель, 1973.

III

См. сноску II

IV

См. сноску II

V

См. сноску II

VI

См. сноску II

VII

В русском переводе Библии продолжается: " чтобы нечестие не было вам преткновением".

VIII

Цитата соответствует Иез 18:30–31.

IX

См. сноску II

X

Цитата соответствует Ис 54:5–8.

XI

Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова.

XII

Принятое обращение к монаху бенедиктинского, картузианского, цистерцианского и некоторых других орденов.

XIII

царство в себе (греч.)

XIV

Цитата соответствует: Ин 13:15; 14:6; 23.

XV

Иными словами: повеление, базирующееся на факте.

XVI

или. Герма

XVII

Акты мучеников (лат.)

XVIII

Т. е. кафолической, вселенской. Здесь имеется в виду девятый член Никео-Константинопольского Символа веры.

XIX

Или: хилиастов Учение принято называть хилиазм

XX

Ср. Зах 14:5.

XXI

Ср. Мф 24:30; Мк 13:26; 14:62.

XXII

в целом (лат.)

XXIII

бесстрастие (греч.)

69

Ср. L. Bouyer, The Spirituality of the New Testament and the Fathers, tr. M. P. Ryan, Desclee, New York, N. Y., 1960; P. Pourrat, Christian Spirituality, tr. W. H. Mitchell and S. P. Jacques, Newman Press, Westminster, Md., 1953, Vol. 1; AA.VV., Theologie de la vie monastique. Theologie 49, Paris, 1961.

70

F. Fenelon, "Discours sur les avantages et les devoirs de la vie religieuse" в Oeuvres, ed. Versailles, Vol. 17, p. 396.

71

Ср. St. Jerome, Vita S. Malchi monachi, PL 23,53.

72

P. Evdokimov, The Struggle with God, Paulist Press, Glen Rock, N. J, 1966,p.94.

73

Ср. I. Климент, 33, 1–2; св. Игнатий, Послание к Поликарпу, 5,2.

74

Ср. Тертуллиан, De virginibus velandis; De cultu feminarum; св. Киприан, De habitu virginum.

75

Ср. J. M. Perrin, Virginity, tr. K. Gordon, Newman Press, Westminster, Md., 1956; P. T. Camelot, "Virginity" в New Catholic Encyclopedia, McGraw-Hill, New York, N.Y., 1967. Vol.14,pp.701–704.

76

M. H. Vicaire, The Apostolic Life, tr. W. De Naple, Priory Press, Chicago, 111., 1966, pp.29–31.

77

Ср. G. Morin, L'ideal monastique et la vie chretienne des premiers jours, Paris, 1921.

78

Ср. Р. Evdokimov, цит. соч., с. 113.

79

Ср. L. Bouyer, цит. соч., с. 144.

80

Ср. J. Quasten, Patrology, Newman Press, Westminster, Md., 1950–1960, Vol. 3, pp. 424–482.

81

Доп. лит-ру о монашеской жизни см. В. Altaner, Patrology, Herder and Herder, New York, N. Y., I960; J. Quasten, цит. соч.. Vol. 1.

82

Ср. L. Bouyer, цит. соч., с. 323.

83

Ср. L. Bouyer, цит. соч., с. 330.

84

Ср. J. Gribomont, Histoire du texte des "Ascetiques" de Saint Basile, Louvain, 1953, p. 187; P. Fourrat, цит. соч.. Vol. 1.

85

Regulae brevius tractatae, PG 31, 441.

86

Ср. L. Bouyer, цит. соч., с.с. 336–337, по тексту.

87

Там же, с. 351.

88

Ср. J. Quasten, цит. соч.. Vol. 2, pp. 221–223.

89

Oratio 7, PG 35, 785.

90

Oratio 30, PG 36, 112.

91

Oratio 2, 7, PG 35.

92

См. также J. Quasten, цит. соч.. Vol. 2, pp. 267; 305–310.

93

Ср. J. Tixeront, History of Dogma, B. Herder, St. Louis, Mo., 1930, Vol. 2, p. 8. Опровержение этого мнения см. J. Danielou, Platonisme et theologie mystique: Essai sur la doctrine spirituelle de saint Gregoire de Nysse, 2 ed., Paris, 1954.

94

Ср. L. Bouyer, цит. соч., с.с. 351–368.

95

J. Quasten, цит. соч., с.с. 254–296.

96

Там же.

97

Ср. L. Bouyer, цит. соч., с. с, 352–353.

98

Полный текст De instituto Christiana см. в W. Jaeger, Opera ascetica. Vol. 8, Leiden, 1952.

99

Цитируется по L. Bouyer, цит. соч., с.с. 360–361.

100

Там же.

101

Ср. In Canticum Canticorum, PG 44, 889.

102

Ср. R. F. Harvanek, "St. Gregory of Nyssa" в New Catholic Encyclopedia, Vol. 6, p. 795.

103

Ср. L. Bouyer, цит. соч., с. 369. Макарий рассматривал очевидный конфликт между трудом и молитвой и подчеркивал важное значение общежития. Он также использовал выражение "simul Justus et peccator", чтобы показать, что даже пребывающей в благодати душе необходимо очищение, прежде чем она достигнет полноты благодати. Ср. L. Bouyer, цит. соч., с.с. 379–380.

104

Ср. L. Bouyer, цит. соч., с.381.

105

H. U. von Balthasar, "Metaphysik und Mystik des Evagrius Ponticus" в Zeitschrift fur Aszese und Mystik, Vol. 14, pp. 31–34.

106

Достаточно полные версии этой работы представлены только в издании Syriac, W. Fankenberg, Evagrius Ponticus, Berlin, 1912, pp. 546–553, и в американском издании, Н. B. V. Sarghissian, Vie et oeuvres du saint Pиre Evagre, Venice, 1907, pp.12–22.

107

Ср. A. Guillaumont, Les six centuries des "Kephalaia gnуstica" d'Evagre le Pontique, PO, Vol. 28, Paris, 1958.

108

Ср. H. Gressmann, Nonnenspiegel und Monchsspiegel, Leipzig, 1913,pp.146–151; 153–165.

109

Ср. PG 79,1145–1164; 1200–1233.

110

Ср. PG 79,1165–1200.

111

Евагрий делил христиан на аскетов и мистиков. Мистики далее делятся на тех, кто обладает естественным созерцанием (physike), и тех, кто приходит к созерцанию Бога (theologike). Наконец, объектом естественного созерцания могут быть как телесные, так и духовные сущности.

112

Ср. L. Bouyer, цит. соч., с.с. 420–421.

113

Ср. прекрасная статья "Denys L'Areopagite (Le Pseudo-)", R. Roques в Dictionnaire de Spiritualite, Vol. 3, col. 44-286.

114

De ecclesiastica hierarchia, PG 3, 371.

115

De divinis nominibus, 1, 5. PG 3.

116

De mystica theologia, PG 3, 997-1000.

117

Ср. L. Bouyer, цит. соч., с.с. 406–410, по тексту.

118

De divinis nominibus, PG 3, 648; 681–684.

119

Ср. De mystica theologia, PG 3, 997-1000.

120

Epistola 5, PG 3, 1073.

121

Ср. Р. Evdokimov, цит. соч., с.с. 105; 113–116.

122

Ср. L. Bouyer, цит. соч., с.с. 427–433.

123

Ср. L. Bouyer, цит. соч., с.с. 433–436; Р. Sherwood, St. Maximus the Confessor, Newman Press, Westminster, Md., 1955.

124

Ср. Sherwood, цит. соч., с.с. 70–79.

125

Ср. L. Bouyer, цит. соч., с. 436.

XXIV

или Амун

XXV

Поснов M Э. приводит цифру 500 со ссылкой на того же Палладия История Христианской Церкви. Брюссель, "Жизнь с Богом", 1964/ Киев, "Путь к истине", 1991, с. 518.

XXVI

дионисиев корпус (лат.). Известен как "Корпус Ареопагитик".

XXVII

или: катафатическое и апофатическое богословие

XXVIII

Под простотой Бога в богословии понимается Его несоставность, неделимость на элементы, Его единство Прим ред

XXIX

Перевод по Мистическое богословие Издание христианской благотворительно-просветительской ассоциации "Путь к истине" Киев 1991 С 5

XXX

См. прим на с 71.

XXXI

Мистическое богословие (см. выше), с. 28–29.

XXXII

Ср там же, с. 6–7

XXXIII

См. там же, Письмо Дорофею диакону, с. 12.

126

Подробнее о западном монашестве см. L. Bouyer, The Spirituality of the New Testament and the Fathers, tr. M. P. Ryan, Desclee, New York, N.Y., 1960; M.Welter, The Principles of Monasticism, tr. B. R. Sause, В. Her-der, St. Louis, Mo., 1962; R. Lorenz, "Die Anfдnge des abendlandischen Monchtums, im 4 Jahrhundert" в Zeitschrift fűr Kirchengeschichte, 77, 1966.

127

Евсевий, Historia ecclesiastica, 6, 43, 16.

128

Св. Иероним, Epistola 127; ср. J. N. D. Kelly, Jerome, Harper & Row, New York, N.Y., 1975.

129

Ср. A. Paredi, Ambrose: His Life and Times, University of Notre Dame Press, Notre Dame, Ind., 1964.

130

Ср. J. Lienhard, Paulinus of Nola and Early Western Monasticism, Hanstein, Cologne, 1977.

131

Ср. J. Fontaine, Vie de Saint Martin, Ed. du Cerf, Paris, 1967–1969; N. Chadwick, Poetry and Letters in Early Christian Gaul, Bowes & Bowes, London, 1955.

132

Ср. O. Chadwick, John Cassian, Cambridge University Press, Cambridge, 2 ed., 1968.

133

Кассиан, как и Евагрий, называет восемь смертных грехов. Св. Григорий заменяет зависть на гордость и объединяет лень и уныние. Согласно принятому учению, семью смертными грехами признаются: гордость, лень, жадность, блуд, гнев, зависть и чревоугодие.

134

Conferences, 3, 6.

135

Conferences, 9, 9-15.

136

Там же, 23, 3.

137

Cp. Adversus Jovinianum, 1, 1.

138

В латинской Церкви целибат священства не являлся обязательным требованием вплоть до четвертого века, когда Собор в Элвире, Испания, наложил его на иподиаконов, диаконов и священников. Этот обычай распространился во всей Церкви и в конце концов стал всеобщим законом Западной Церкви.

139

Ср. I. Hausherr, "L'erreur fondamentale et la logique du messalianisme" в Orientalia Christiana periodica. I, 1935, pp. 356–360.

140

Ср. E. Portalie, A Guide to the Thought of St. Augustine, tr. R. J. Bastian, Regnery, Chicago, 111., 1960.

141

De natura et gratia, 70, 84.

142

De doctrina Christiana, 3, 10, 15–16.

143

De perfecta justicia hominis, 3, 8.

144

Sermo 170, 8; cp. Enarratio in ps. 82, 10.

145

De quantitate animae, 33, 70–76. В своем комментарии на блаженства и на Ис 11:12 св. Августин подразделяет этапы в соответствии с дарами Святого Духа, начиная от страха Господня и кончая мудростью.

146

Enarratio m ps. 41.

147

Tractatus in Joann., 124, 5.

148

Ср. De consensu evangelistarum.

149

Sermo 169.

150

De civitate Dei, 19, 19.

151

P. Pourrat, Christian Spirituality, tr. W. H. Mitchell and S. P. Jacques, Newman Press, Westminster, Md., 1953, Vol. I, p.164.

152

Cp. L. Bouyer, Tiie Spirituality of the New Testament and the Fathers, tr. M. P. Ryan, Desclee, New York, N.Y., 1963, p. 495.

153

Ср. там же, с.с. 498–499.

154

Ср. L. Verheijen, La rиgle de Saint Augustine, Etudes Augustiniennes, 2 vols., 1967.

155

In ps. 132, 6.

156

С. Peifer, "Pre-Benedictine Monasticism in the Western Church" в The Rule of St. Benedict, ed. T. Fry, Liturgical Press, Collegeville, Minn., 1981, p. 63.

157

Ср. С. Peifer, цит. соч., с. 64; R. Lorenz, цит. соч., сноска 1 выше.

158

Ср. F. Cabrol, Saint Benedict, Burns & Gates, London, 1934; J. McCann, Saint Benedict, Sheed & Ward, New York, N.Y., 1937; J. Chapman, Saint Benedict and the Sixth Century, Greenwood Press, Westport, Conn., 1972; T. F. Lindsay, St. Benedict: His Life and Work, Burns & Oates, London, 1949; I. Schuster, Saint Benedict and His Times, B. Herder, St. Louis, Mo., 1951; T. Maynard, Saint Benedict and His Monks, P. J. Kenedy, New York, N.Y., 1954.

159

С. Peifer, "The Rule of St. Benedict" по цит. соч., с. 73.

160

О связи между Правилом св. Бенедикта и Regula Magistri см. С. Peifer, цит. соч., с.с. 79–90.

161

Все цитаты взяты из Rule of St. Benedict, ed. T. Fry, Liturgical Press, Collegeville, Minn., 1981.

162

The Rule of St. Benedict, ed. T. Fry, pp. 191–201.

163

Там же, глава 73.

164

Ср. J. F. Kenney, The Sources for the Early History of Ireland, New York, N.Y., 1929; J. Ryan, Irish Monasticism: Origins and Early Development, Talbot Press, Dublin, 1931; L. Gougaud, Christianity in Celtic Lands, London, 1932.

165

Ср. J. Wilson, Life of St. Calumban, Sheed & Oates, London, 1952; F. MacManus, Saint Calumban, Sheed & Ward, New York, N.Y., 1952.

166

Ср. F. Cayre, Manual of Patrology, tr. H. Howitt, Desclee, Paris, 1930, Vol. 2, p. 237.

167

Ср. С. Peifer, цит. соч., с. 78. Однако Л.Чиллеруэло (L. Cilleruelo) утверждает, что насельниками монастыря св. Григория были монахи из Монте Кассино, вынужденные бежать оттуда после разрушения монастыря лангобардами. Ср. "Literatura espiritual de la Edad Media" в В. J. Duque and L. S. Balust (ed.), Historia de la Espiritualidad, Juan Flors, Barcelona, 1969, Vol. l, p. 685.

168

Ср. F. H. Dudden, Gregory the Great: His Place in History and Thought, Russell and Russell, New York, N.Y., 2 vols., 1967.

169

Ср. J. Leclercq, F.Vandenbroucke, L. Bouyer, The Spirituality of the Middle Ages, Burns & Oates, London, 1968.

170

Cp. Moralia, 2, 76–77; 31, 87; 35,15; In Ezech., l, 4, 8; 1, 7, 7; 2, 4, 4.

171

Cp. G. C. Carluccio, The Seven Steps to Spiritual Pefection according to St. Gregory the Great, Ottawa, 1949.

172

Нот. in Ezech., 2, 2, 8.

173

Там же.

174

Moralia, 6, 61; Horn. in Ezech., 1, 3, 9.

175

Moralia, 29.

176

Ср. цит. соч., 6, 56.

177

Нот. in Ezech., 11, 11, 12.

178

Цит. соч., 2, 19, 20.

179

Ср. Moralia, 31,104; Hom. in Ezech., 9, 31; 2,1, 16; 2,10, 21.

180

Ср. Нот. in Ezech., 2, 77; Moralia, 18, 81.

181

Ср. J. Leclercq et al., цит. соч., глава 3.

182

PL 94, 657–658.

183

Ср. J. Leclercq et al., цит. соч., с.с. 57–60.

184

Ср. там же, с. 67.

XXXIV

возможность не грешить (лат.)

XXXV

невозможность грешить (лат.)

XXXVI

невозможность не грешить (лат.)

XXXVII

Пс 133(132):1

XXXVIII

Деян 4.32

XXXIX

Лондондерри

XL

Целий — один из семи холмов, на которых возник Древний Рим.

XLI

Несвященствующих монахов в католической традиции принято называть просто 'братьями'.

XLII

Коллекта — резюмирующая или сводная завершительная молитва, произно симая священником от имени прихожан

185

Ср. J. Lortz, Geschichte der Kirche, Munster, 1950; J. Leclercq, F. Vandenbroucke, L. Bouyer, The Spirituality of the Middle Ages, Burns & Oates, London, 1968; L. Genicot, La spiritualite medievale, Paris, 1958; J. F. Rivera Recio, "Espiritualidad popular medieval" в Historia de la Espiritualidad, ed. B. J. Duque-L. S. Balust, Juan Flors, Barcelona, 1969, pp. 609–657.

186

Ср. Р. J. Moullins, The Spiritual Life according to St. Isidore, Catholic University, Washington, D.C., 1940.

187

Ср. M. Т. A. Carroll, The Venerabe Bede: His Spiritual Teaching, Catholic University, Washington, D.C., 1946.

188

О Карле Великом см. Migne (тома 97 и 98), Beati Caroli Magni Opera Omnia. См. также A. Fliche-V. Martin, "L'epoque carolingienne" в Histoire de l'Eglise, Vol. 7, E. Amann, Paris, 1947.

189

Ср. J. Leclercq et al., цит. соч., с.с. 75–76.

190

Более подробное исследование см. J. Winandy, Ambroise Autpert, moine et theologien, Paris, 1953.

191

Ср. M. Mahler, "Alcuin" в Dictionnaire de Spiritualite, Vol. 1, pp. 296–299.

192

L. Cilleruelo, "Literatura espiritual de la edad media" в Historia de la Espiritualidad, Vol. l, p. 702.

193

Ср. PL 103, 701-1380.

194

Ср. J. Semmer, ed., Corpus consuetudinum monasticarum, F. Schmitt, Siegburg, 1963, Vol. 1, pp. 423–582.

195

Ср. J. Winandy, "L'oeuvre monastique de saint Benoоt d'Aniane" в Melanges Benedictines, Fontenelle, 1947, pp. 237–258.

196

C. Peifer, "The Rule in History" в The Rule of St. Benedict, cd. Т. Fry, Liturgical press, Collegeville, Mimi., 1981, pp. 122–123.

197

Ср. J. Leclercq, "Profession according to the Rule of St. Benedict" в Rule and Life, ed. M. В. Pennington, Cistercian Publications, Spencer, Mass., 1971, pp. 117–150.

198

Ср. С. Peifer, цит. соч., с.с. 124–125.

199

Ср. A. Schroll, Benedictine Monasticism as Reflected in the Warnefrid- Hildemar Commentaries on the Rule, Columbia University, New York, N.Y., 1941.

200

Ср. Р. Salmon, "Obligation de la celebration de l'office" в L'office, divin, Paris, 1959, pp. 30–31.

201

Ср. J. Leclercq, "Devotion et theologie mariales dans le monachisme au moyen age" в Maria, Paris, 1952, Vol. 2, p. 552.

202

Ср. C. Peifer, цит. соч., с. 126.

203

Там же.

204

Поначалу conversi не были монахами; их принимали в монастырь для физического труда, и в монашеской общине к ним относились как к familiares или готовящимся к принятию монашества (облатам). Ср. J. Dubois, "The Laybrothers' Life in the 12th Century: A Form of Lay Monasticism" в Cistercian Studies, Vol. 7, 1972, pp. 161–213.

205

Ср. С. Peifer, цит. соч., с. 127; ср. J. Leclercq, "La crise du monachisme au XIe et XIIe siecles" в Aux Sources de la spirituaite occidentale: Etapes et constantes, Ed. du Cerf, Paris, 1964, pp. 175–199; J. Leclercq et al., цит. соч., с.с. 68-126.

206

Ср. A. Wilmart, "Auteurs spirituels et textes devots du moyen age" в Maria, Paris, 1952, Vol. 2, p. 552; J, Leclercq-J. Bonnes, Un maоtre de la vie spirituelle au XIIe siecle, Jean de Fecamp, Paris, 1946.

207

Ср. G. Sitwell, Spiritual Writers of the Middle Ages, Hawthorn, New York, N. Y., 1961, p. 26.

208

Ср. A. Wilmart, цит. соч., с. 127.

209

J. Leclercq-J. P. Bonnes, цит. соч., с, 182.

210

Ср. К. Bihlmeyer-H. Tuchle, Church History, tr. V. Mills-F. Muller, Newman Press, Westminster, Md, 1959, Vol. 2, pp. 103–166.

211

PL 103, 575–663.

212

Ср. Р. Doyere, "Eremitisme" в Dictionnaire de Spiritualite, fase. 28–29, 1960. В этот период было основано несколько отшельнических общин: в 1038 г. — Валломброза (Vallombrosa), в 1076 г. — Гранмон (Grandmont), в 1101 г. Фонтевро (Fontevrault), в 1075 г. — конрегация шотландских монахов в Германии. Фонтевро представлял собой смешанный монастрырь для мужчин и женщин и находился под управлением аббатиссы.

213

Ср. J. Leclercq et al., цит. соч., с.с. 150–156.

214

PL 153, 420–606; ср. A. Wilmart, "La chronique des premiers chartreux" в Rev. Mabillon, Vol. 16, 1926, pp. 77-112.

215

Ср. J. Leclercq et al., цит. соч., с. 153.

216

PL 184, 475–477.

217

Ср. там же. L. Lekai, The White Monks, Okauchee, Wiś., 1953; B. Lackner, The Eleventh Century Background of Citeaux, Cistercian Pubications, Washington, D.C., 1972.

218

G. Sitwell, цит. соч., с. 43.

219

Ср. J. Leclercq et al., цит. соч., с. 187; J. M. Mattoso, "Espiritualidad monistica medieval" в Historia de la Espiritualidad, Vol. l, p. 895.

220

Ср. Введение (Introduction) к J. Dubois, De l'amitie spirituelle, Bruges, 1948.

221

Ср. J. Lekai, цит. ст.; L. Bouyer, La spiritualite de Citeaux, Paris, 1955.

222

Ср. PL 182, praef. gen., p. 23.

223

G. Sitwell, цит. соч., с. 44.

224

A. H. Bredero, "Etudes sur la vita prima de St. Bernard" в Analecta S. Ord. Cist., Vol. 17, 1961 и Vol. 18, 1962.

225

Подробнее о жизни и трудах св. Бернарда см. AA. W., Bernard of Clairvaux, Paris, 1963; J. Leclercq, цит. соч., с.с. 191–204; E. Vascandard, "Saint Bernard" в Dictionnaire de Theologie Catholique, Vol. 1, pp. 746–785; A. de Bail, "Bernard" в Dictionnaire de Spiritualite, Vol. 1, pp. 1454–1499.

226

Труды св. Бернарда см. PL 182–183.

227

W. Yeomans, "St. Bernard of Clairvaux" в Spirituality through the Centuries, ed. J. Walsh, P. J. Kenedy, New York, N. Y., 1964, p.109.

228

I Ин., гл. 4.

229

De diligendo Deo, PL 182, 274. Выражение также употреблялось Севером Милетским и приписывалось св. Августину.

230

Ср. De gradibus humilitatis, PL 182, 941–943.

231

Ср. W. Yeomans, цит. соч., с. 117.

232

Letter 34, PL 182, 440.

233

Letter 91, PL 182, 224.

234

De diligendo Deo, PL 182, 974.

235

Ср. In cantica, PL 183. Ср. также авторитетную работу E. Gilson, The Mystical Theology of St. Bernard, tr. A. Downes, Sheed & Ward, London, 1940. Согласно D. Ramos, Obras completas de San Bernardo, ВАС, Madrid, 1953, св. Бернард считал, что в земной жизни высшая степень любви проявляется крайне редко, однако является тем, к чему должно стремится каждому.

236

In cantica, цит. соч. Рассматривая мистическое единство, св. Бернард, как св. Августин и Псевдо-Дионисий, всегда говорит о Боге как об объекте. Значение человечества Христа в мистическом единстве рассматривалось Кассианом, рейнландскими мистиками, Фомой Кемпийским, Жерсоном и св. Терезой Авильской.

237

Ср. De diversis. Sermon 87, In cantica. Sermon 1, 68, 83–85.

238

Ср. In cantica. Sermons 9, 20, 23, 25, 33, 41, 42, 49, 56, 57, 76, 78.

239

Ср. In cantica. Sermons 79.

240

Там же. Sermon 41.

241

Цит. соч., Sermon 23.

242

In cantica. Sermon 49.

243

Ср. W. Yeomans, цит. соч., с. 116.

244

Ср. J. Leclercq et al-, цит. соч., с. 254.

245

G. Sitwell, цит. соч., с. 57.

246

Труды Гийома де Сен-Тьерри см. PL 180, 205–726; 184, 365–408. Первый исследователь его трудов — Ж. М. Дешане (J. M. Dechanet): Guillaume de Saint-Thierry. L'homme et son oeuvre, Bruges-Paris, 1942; a также Aux sources de la spiritualite de Guillaume de Saint-Thierry, Bruges,1940. Cp. также О. Brooke, "The Trinitarian Aspect of the Ascent of the Soul to God in the Theology of William of Saint-Thierry" в Recherches de theologie ancienne et medievale, Vol. 26, 1959, pp.85-127.

247

Ср. J. Dechanet, Aux sources de la spiritualite de Guillaume de Saint-Thierry, Bruges, 1940.

248

Cp. G. Sitwell, цит. соч., с. 60.

249

Ср. Epist. ad Fratres de Monte Dei, PL 184, 315–316. В данном случае Гийом следует кассиановскому делению молитвы. "Различные методики мысленно творимой молитвы все еще не были разработаны, и созерцание не связывалось особым образом с молитвой, к этому пришли впоследствии." (G. Sitwell, цит. соч., с. 58)

250

Источник этого материала — О. Brooke, цит. соч., и 'William of St. Thierry" в Spirituality through the Centuries, ed. J. Walsh, pp. 121–131.

251

Ср. O. Brooke, "William of St. Thierry" в Spirituality through the Centuries, pp. 125–126. В Speculum fidei Гийом утверждает: "Посредник… будучи вечным Богом, стал человеком во времени, чтобы через Него, Который вечен и все же связал Себя временем, мы могли, пройдя временное, перейти в вечное." (PL 180, 382–383)

252

Aenigma fоdei, PL 180, 426.

253

Ср. O. Brooke, цит. соч., с.с. 126–127.

254

Ср. там же, с. 127.

255

Epist. ad Fratres de Monte Dei, PL 184, 348.

256

Ср. Speculum fidei, PL 180, 393; Aenigma fоdei, PL 180, 399.

257

Ср. Epist. ad Fratres de Monte Dei, PL 184, 349.

258

De contemplando Deo, PL 184, 376. "Крупным вкладом Гийома де Сен-Тьерри является разработка богословия Троицы, по существу мистического, и мистического богословия, по существу тринитарного. Следовательно, его можно считать основоположником традиции тринитарной мистики, нашедшей особое выражение в трудах Рейсбрука, Таулера и Сузо" (О. Brooke, цит. соч., с. 130).

259

Работы Элреда см. PL 195, 210–796 и PL 184, 849–870.

260

Speculum caritatis, PL 195, 566.

261

Ср. J. Leclercq et al., цит. соч., с. 208. Подробнее см. W. Daniel, The Life of Aelred of Rievaulx, London, 1950.

262

Ср. E. Power, Medieval Women, Cambridge University Press, Cambridge, 1976; R. Bridenthal-C. Koonz, Becoming Visible: Women in European History, Houghton Mifflin, Boston, Mass., 1977.

263

Ср. Appendix 1, Tlie Rule of St. Benedict, ed. T. Fry, Liturgical Press, Collegeville, Minn., 1981.

264

Ср. J. Leclercq, цит. соч., с. 129.

265

Ср. M. Bernards, Speculum virginum, Cologne, 1955.

266

Работы св. Хильдегарды см. PL 197. Ср. также работу Vies des saints et bienheureux, опубликованную парижскими бенедиктинцами, 1950, Vol. 9, pp.336–371.

267

Ср. F. W. Roth, Das Gebetbuch der HI. Elisabeth von Schцnau, Augsburg, 1886; D. Besse, Les mystiques benedictins, Paris, 1922; pp. 202–215; Vies des saints et bienheureux, Paris, 1950.

268

J. D. Mansi, Sacronim Conciliorum nova et amplissima collectio, Austria, 1961, Vol. 13, p. 660.

269

Апостолическая конституция Ne in agro, Corp. lur. Can., Vol. 2, 1086.

270

Апостолическая конституция Regularis disciplinae restitutione, Bull. Rom., Vol. 10, 773.

271

Отличное исследование о несвященствующих братьях-монахах принадлежит D. K. Hallinger, "Woher kommen die Laienbruder?", см. в Analecta S. Ora. Cist., Vol. 13, 1957, pp. 1-104; ср. также M. Wolter, Tlie Principles of Monasticism, tr. and ed. В. Sause, В. Herder, St. Louis, Mo., 1962, pp. 459–461; 481–486; P. Mulhern, The Early Dominican Lay Brother, Washington, D. C., 1944.

272

Ср. J. Leclercq et al., цит. соч., с. 183.

XLIII

Здесь и далеее имеются в виду исторические Нидерланды — равнинная область на побережье Северного моря, соотв. нижнему бассейну Рейна, Меза и Шельды (территория совр. Бельгии, Люксембурга и Нидерландов — англ.: Low Countries).

XLIV

от vottvus (лат.) — обетный, по обету

XLV

Монастырские рабочие; "монахи второго сорта" — приносящие один обет, обет целомудрия

XLVI

Католики, принимающие деятельное участие в жизни общины или готовящиеся в монахи

XLVII

философия — служанка теологии (лат.)

XLVIII

или камальдулы

XLIX

или: картезианцы

L

Book of Customs — (англ.). Здесь и далее приводятся названия работ по английскому изданию книги.

LI

т. е. картузианская обитель

LII

франц. Molesmes; иногда — Молезм, Молезмский

LIII

The Degrees of Humility and Pride; The Love of God; Grace and Free Wit: The Customs and Obligations of Bishops; Conversion; Precepts and Dispensation; Antiphonary — (англ.)

LIV

Mirror of Chanty; Jesus as a Twelve-year Boy; Spiritual Friendship — (англ.)

LV

The Ways of God — (англ.)

273

Ср. J. Leclercq, F. Vandenbroucke, L. Bouyer, The Spirituality of the Middle Ages, Burns & Gates, London, 1968, pp 142–144; L. Genicot, La Spiritualite Medievale, Paris, 1958, pp. 43–44.

274

Ср. J. D. Mansi, Conciliorum Nova et Amplissima Collectio, Austria, 1961, Vol. 23, pp. 197 and 329; J. F. Rivera Recio, "Espiritualidad Popular Medieval" в Historia de la Espiritualidad, ed. B. J. Duque-L. S. Balust, Juan Flors, Barcelona, 1969, Vol. I, p. 633.

275

Ср. К. Richstatter, Christusfrommigkeit in Hirer historischen Entfaltung, Cologne, 1949.

276

Обычно ссылаются на E. Male, L'art religieux du XII siиcle en France, Paris, 1922; ср. также E. de Bruyne, L'esthetique au moyen age, Louvain, 1947.

277

P. de Blois, Liber de confessione sacramentali, PL 207, 1088–1089.

278

Авторство гимна ошибочно приписывали св. Бернарду. Ср. A. Wilmart, "Le 'jubilus' sur le nom de Jesus, dit de saint Bernard" в Ephem. liturg.. Vol. 57, 1943, p. 285.

279

Gerboh of Reichersberg (1169), De aedificio Dei, PL 194 1302.

280

Первый и Второй Ватиканские Соборы (1123,1139, соотв.) приняли строгие законы о соблюдении целибата священниками и монахами. В это время был установлен обязательный целибат для всего духовенства в главных орденах латинской Церкви.

281

J. Leclercq et ai., цит. соч., с.с. 260–261. О крайностях в соблюдении бедности см. с.с. 261–268.

282

Некоторые считают, что Хостию начали возносить в Париже в 1210 г.; другие утверждают, что это вошло в практику уже в начале двенадцатого века. Ср. J. Jungmann, The Mass of the Roman Rite, tr. F. A. Brunner, 2 vols., New York, N.Y, 1951–1952.

283

Denz. 437.

284

Ср. E. W. Kemp, Canonization and Authority in the Western Church, London, 1948.

285

Св. Бернард, De laude novae militiae; ср. J. Leclercq, С. H. Talbot, H. Rochбis, S. Bernardi Opera, Rome, 1959, Vol. 3, pp. 213–239; R. Grousset, Histoire des croissades et du Royaume franc de Jerusalem, Paris, 1934–1939, 5 vols.

286

Ср. D. Rops, L'Eglise de la catedrale et de la croissade, Paris, 1952; A. Fliche-V. Martin, L'Histoire de l'Eglise, Paris, 1940, Vol. 7, pp.483–487; Vol. 8, pp. 462–478.

287

Letter of January 28, 1092 (PL 151, 338); ср. С. Dereine, "Chanoines" в Dictionnaire d'hist. et de geog. eccles., Vol. 12, 1963, cols. 385–386; J. Leclercq et al., цит. соч., с.с. 137–145.

288

M. H. Vicaire, Tiie Apostolic Life, tr. К. Pond, Priory Press, Chicago, 111., 1966, p. 53.

289

Ср. G. Bardy, "Chanoines" в Cattolici me, Paris, 1949, Vol. 2, pp. 900–902; A. Schmitz, "Chanoines Reguliers" в Dictionnaire de Spiritualite, Vol. 2, p. 469; M. H. Vicaire, цит. соч., с.с. 55–56.

290

Ср. M. H.Vicaire, цит. соч., с.с. 66–77. Гильдебранд (Hildebrand) резко критиковал каноническое право Э-ла-Шапель за освобождение от обета бедности епархиальных священствующих каноников.

291

Ср. J. Leclercq et al-,цит. соч., с.с. 127–130.

292

Contra clericos regulares proprietaries в PL 145, 486.

293

О диспуте по поводу vita apostolica см. M. H. Vicaire, цит. соч., с.с. 84–87.

294

Ср. цит. соч., с.с. 82–83.

295

PL 213,814–850.

296

Другие общины каноников: уставные (регулярные) каноники из Латерана (Рим); каноники св. Руфия (Авиньон); регулярные каноники Гроба Господня (Иерусалим); каноники Святого Креста, известные как крестоносцы (исторические Нидерланды).

297

Хуго, преемник св. Норберта в качестве главы премонстрантов, описывал их жизнь как отшельническую в соответствии с приносимым канониками обетом; ср. Annales Ord. Praemonstr., Nancy, 1734, Vol. 1, chap. 42.

298

Ср. F. Petit, La spiritualite des Premontres aux XIIe et XIIIe siиcles, Paris, 1947; P. Lefevre, Les statuts de Premontre; Louvain, 1946; H. M. Calvin, "The White Canons in England" в Rev. d'hist. eccles.. Vol. 46, 1951, pp. 1-25.

299

J. Bulloch, Adam of Dryburgh, London, 1958.

300

Св. Норберт составил правила и для женской ветви ордена, и для несвященствующих братьев, несмотря на то, что норбертинцы являются клерикальным институтом.

301

Ср. J. Leclercq et al., цит. соч., с.с. 149–150.

302

Ср. M. D. Chenu, La theologie au XIIe siecle, Paris, 1957; J. Leclercq et al., цит. соч., с.с. 239–242.

303

R. G. Villoslada, Historia de la Iglesia, ВАС, Madrid, Vol. 2, p. 897.

304

К. Bihlmeyer-H. Tuchle, Church History, Newman Press, Westminster, Md., 1958, p. 247.

305

M. Grabmann, Die Geschichte der scholastischen Methode, Freiburg, 1909–1911, Vol. 2, p. 259.

306

Работы Хуго Сен-Викторского см. в PL 175 — 177.

307

In Eccles., sermon 1, PL 175, 117–118.

308

Ср. In Eccles., цит. соч.; De modo dicendi et med., PL 176, 877; R. Baron, Science et sagesse chez Hugo de S.-Victor, Paris, 1957; D. Lasic, Hugonis a S. Vietare theologia perfectionis, Rome, 1956.

309

F. Cayre, Manual of Patrology, tr. H. Howitt, Desclee, Paris, 1930, VoL 2, p. 453.

310

De Trinitate, PL 196, 887–992; ср. также A. M. Ethier, Le "De Trinitate" de Richard de S.-Victor, Paris-Ottawa, 1939.

311

Benjamin minor, PL 196, 1-63; Benjamin major, PL 196, 64–66; ср. также J. M. Dechanet, "Contemplation au XIIe siecle" в Dictionnaire de Spiritualite, Vol. 2, pp. 1961–1966; P. Fourrat, Christian Spirituality, tr. W. H. Mitchell and S. P. Jacques, Newman Press, Westminster, Md., 1953, Vol. 2, pp. 120–129.

312

Richard of St. Victor, The Mystical Ark (Benjamin Major), tr. G. A. Zinn, Paulist Press, New York, N.Y., 1979, p. 157.

313

Там же. Св. Фома Аквинский ссылается на это определение в Summa theol., IIa IIае, q. 180, а. 3, ad 1, но в вопросе о "движениях" созерцания он следует традиции Псевдо-Дионисия.

314

Benjamin major, PL 196, 64.

315

Ср. цит. соч., PL 196, 65.

316

Ср. цит. соч., PL 196, 66.

317

Ср. E. Kulesza, La doctrine mystique de Richard de S.-Victor, Saint-Maximin, 1924; P. Fourrвt, цит. соч.. Vol. 2, p. 225.

318

Ср. M. D. Chenu, цит. соч.; Y. Congar, A History of Theology, Doubleday, New York, N.Y., 1968.

319

R. W. Southern, Tile Making of the Middle Ages, London, 1953; H. Roshdall-F. M. Powiekę, Tlie Universities of Europe in the Midde Ages, 3 vols., Oxford, 1942.

320

Ср. J. De Ghellinck, La mouvemant theologique du XIIe siиcle, Paris, 1914, pp. 41–56; 311–338.

321

Ср. Y.Congar, цит. соч., с.с. 63–65, по тексту.

322

Ср. Prosologion, PL 158, 223; 225.

323

Там же, PL 158, 227.

324

De Fide Trinit., et de Incarn., PL 158, 263.

325

Как цитировано у Y. Congar, цит. соч., с. 68.

326

Ср. PL 191 and 192; "Pierre Lombard" в Dictionnaire de Tipologie Catholique, Vol. 12, cols. 1941–2019.

327

J. Leclercq et al., цит. соч., с. 242.

328

Ср. Laurent, Monumenta histуrica S. Dominici, Paris, 1933, Vol. 15, p. 60.

329

Jordan of Saxony, Libellus de principiis ordinis praedicatorum, ed. H. C. Scheeben в Monumenta O. P. Histуrica, Rome, 1935, pp. 1-88.

330

Четвертый Латеранский Собор запретил основание новых монашеских органицаций, кроме таких, которые были бы расширением уже существующих или которые принимали бы уже утвержденный устав.

331

W. Hinnebusch, The History of the Dominican Order, New York, N. Y., 1965, Vol. 1, p. 44. Правило св. Августина было также принято многочисленными монашескими организация ми, основанными в двенадцатом и тринадцатом веках.

332

Ср. W. Hinnebusch, цит. соч., с. 49. 17 февраля 1217 г. третья папская булла Jus petentium определила, что доминиканец может переходить только в монашескую органицацию с более строгим уставом, и утвердила преимущество обета постоянства, принесенного доминиканскому ордену, по отношению к обязательствам любому другому храму или монастырю.

333

I Constitutiones S. O.P., prologue; ср. P. Mandonnet-M. H. Vicaire, S. Dominique: l'idee, l'homme et l'oeuvre, 1 vols., Paris, 1938.

334

Ср. W. Hinnebusch, цит. соч., с. 84.

335

Contra impugnantes Dei cultum et religionem.

336

I Const. S. O. P., prologue; ср. W. Hinnebusch, цит. соч., с. 84.

337

I Const. S.0.P., n. 4; ср. W. Hinnebusch, цит. соч., с. 351.

338

Ср. M. S. Gillet, Encyclical Letter on Dominican Spirituality, Santa Sabina, Rome, 1945; Mandonnet-Vicaire, цит. соч.; V. Walgrave, Dominican Self-Appraisal in the Light of the Council, Priory Press, Chicago, 111., 1968; S. Tugwell, The Way of the Preacher, Templegate, Springfield, 111., 1979; H. Clerissac, The Spirit of St. Dominic, London, 1939.

339

V. Walgrave, цит. соч., с.с. 39–42.

340

Ср. M. D. Chenu, Introduction a l'etude de Saint Thomas d'Aquin, Montreal-Paris, 1950; Y. Congar, History of Theology; V. Walgrave, цит. соч., с.с. 285–318.

341

A. D. Sertillanges, Saint Thomas Aquinas and His Work, tr. G. Anstruther, London, 1957, pp. 5–9.

342

Под "августинцами" здесь имеются в виду все придерживающиеся богословской системы св. Августина.

343

Y. Congar, A History of Theology, с.с. 103–114.

344

Св. Фома говорит о христианском совершенстве и о духовной жизни в Summa theol., IIа IIае, qq. 179–183; De perfezione vitae spiritualis; III Sent., dist. 35.

345

Об этом учении св. Фомы см. в Summa theol., Ia IIae, qq 61–68; 109–113; IIa IIae, qq. 23–27; 179–183. Ср. также R. Garrigou-Lagrange, The Three Ages of the Internar Life, tr. T. Doyle, 2 vols., В. Herder, St. Louis, Mo., 1948–1949; J. G. Arintero, The Mystical Evolution, tr. J. Aumann, B. Herder, St. Louis, Mo., 2 vols., 1950–1951; J. Aumann, Spiritual Theology, Sheed & Ward, London, 1980.

346

Ср. Summa theol.. IIa IIae, qq. 179–182.

347

Ср. J. Aumann, Action and Contemplation в английском переводе Summa theologica, McGraw-Hill, New York, N.Y., 1966, pp.85–89; 114–123.

348

Ср. Summa theol., IIa IIaе, q. 180.

349

Ср. там же.

350

Там же.

351

Summa theol., IIа IIае, q. 180, art. 5.

352

Ср. Р. Lejeune, "Contemplation" в Dictionnaire de Theologie Catholique, vol. 3, cols. 1616–1631; J. Aumann, Action and Contemplation, pp. 103–108.

353

Ср. Summa theol., IIa IIae, q. 23, art. 1.

354

Ср. цит. соч., q. 24, art. 8.

355

Summa theol., Ia, q. 82, art. 3.

356

Там же, Ia IIae, q. 3, art. 3–5.

357

Ср. там же, Ia IIae, q. 3, art. 5.

358

Ср. Р. Philippe, "La contemplation au XIIIе siecle" в Dictionnaire de Spiritualite, Vol. 2, pp. 1987–1988.

359

Thomas of Celano, Legenda, 33.

360

Ср. Thomas of Celano, Vita I, 5l.

361

Ср. там же, Vita II, 70.

362

Биографию св. Франциска Ассизского см.: J. Jocrgensen, St. Francis of Assist, tr. S. O'Connor, London, 1922; R. M. Huber, Sources of Franciscan History, Milwaukee, Wis., 1944; I. Gobry, S. Francois d'Assise et l'esprit franciscain, Paris, 1947.

363

Ср. Е. Alencon, "Freres Mineurs" в Dictionnaire de Theologie Catholique, Vol. 6, pp. 809–812.

364

Более ста францисканцев получили стигматы; в этом их превосходят по числу только доминиканцы.

365

Ср. К. Bihimeyer, цит. соч., с. с. 322–338; J. Leclercq et al., цит. соч., с.с. 365–377; F. Cayre, цит. соч., с.с. 470–690.

366

Работы св. Фомы Аквинского в защиту нищенствующих орденов: De perfezione vitae spiritualis; Contra pestiferam doctrinam retrahentium homines a religionis ingressu. Работы св. Бонавентуры: De paupertate Christi; Quare Fratres minores praedicent et confessiones audiant.

367

Ср. Bullarium O.P., Vol. 1, Rome, 1729–1740, p. 338.

368

О св. Бонавентуре подробнее см. Opera Omnia, Quaracchi, 1882–1892; E. Smeets, "S. Bonaventure" в Dictionnaire de Theologie Catholique. Vol. 2, pp. 962–986; P. Pourrat, цит. соч., vol. 2, pp. 176–184.

369

Ср. F. Cayre, цит. соч., с. 498.

370

Ср. Y. Congar, цит. соч., с.с. 117–120; E.Gilson, La philosophie de S. Bonaventure, Paris, 1924.

371

E. Smeets, "Bonaventure" в Dictionnaire de Theologie Catholique, Vol. 2, p. 967.

372

Свидетельства о Бонавентуре ср. Opera Omnia, издательство Quaracchi.

373

Ср. E. Smeets, цит. соч., с. 977.

374

Ср. De Wulf, Histoire de la philosophie medievale, p. 291; E. Longpre, "La theologie mystique de S. Bonaventure" в Arch. Francis. Hist.,Vol. 14, 1921.

375

Ср. F. Cayre, цит. соч.. Vol. 2, с. 497–526; Р. Pourrat, цит. соч.. Vol. 2, pp. 176–184; J. Leclercq et al-, цит. соч., с.с.370–377. 104.

376

Ср. Helyot, Histoire des ordres monastiques, Paris,1721; M. Heimbucher, Die Orden una Kongrega t ionen der Katoмischen Kirclмe, 3 ed., Paderborn, 1933–1934; J. Leclercq et al., цит. соч., с.с. 474–480.

377

Ср. M. Vinken, "Croisiers" в Diet. hist. geogr. eccl, Vol. 13, pp.1042–1062.

378

Ср. D. Gutierrez, "Ermites de Saint Augustin" в Dictionnaire de Spiritualite, Vol. 4, cols. 983-1018.

379

Ср. A. M. Lepicier, L'Ordre des Servоtes de Marie, Paris, 1929.

380

Ср. С. Mazzarini, L'Ordine Trinitario nella Chiesa e nella Storia, Turin, 1964; "Mercedarios" в Enciclopedia Universal Ilustrada Europeoamericana, Espasa, Madrid, Vol. 34, pp. 816–819.

381

Ср. J. Zimmerman, "Carmes" в Dictionnaire de Theologie Catholique, Vol. 2, cols. 1776–1792.

382

Ср. J. Leclercq, цит. соч., с.с. 344–372; E. W. McDonnell, The Beguines and Beghards in Medieval Culture, New Brunswick, N.Y., 1954; J. B. Porion, Hadewijck d'Anvers Paris, 195; Vernet-Mierlo, "Beghards" and "Beguines" в Dictionnaire de Spiritualite, Vol. 1, cols. 1329–1352.

LVI

искусство (лат.)

LVII

или: орден госпиталитов

LVIII

или: регулярные, монашествующие

LIX

Apologetic Epistle — (англ.)

LX

Statutes of Premunire — (англ.)

LXI

или: Гийом

LXII

On the Sacraments of the Christian Faith; On the Sacraments of the Natural Law and the Written Law — (англ)

LXIII

Book of Customs — (англ.)

LXIV

иногда: минориты

LXV

беднячок (итал.)

LXVI

Принятые сокращения: O.F.M., O.F.M. Conv., O.F.M. Cap. — соответственно.

LXVII

То есть епархиальное; иногда: секулярное — от secutaris (лат.).

LXVIII

Здесь и далее речь идет об исторических Нидерландах — области на северо-западе Европы, соврем, территория Бельгии, Нидерландов, Люксембурга и части сев. — вост. Франции.

LXIX

или: августинцы-отшельники

383

Ср. F. Cayre, Manual of Patrology, tr. H. Howitt, Desclee, Paris, 1930, Vol. 2, p.702.

384

Ср. W. Johnson, Tiie Mysticism of the Cloud of Unknowing, Desclee, New York, N.Y., 1967.

385

См. антологии трудов рейнландских мистиков: S. M. Gieraths, Reichtum des Lebans. Die deutsche Dominikanermystik des 14 Jahrhundert, Dusseldorf, 1956; H. Kunisch, Ein Textbuch aus der altdeutschen Mystik, Hamburg, 1958; F.W.Wentzlaff-Eggbert, Deutsche Mystik zwischen Mittelalter und Neuzeit, Tubingen, 1947.

386

G. Sitwell, Spiritual Writers of the Middle Ages, Hawthorn, New York, N. Y., 1961, p. 75.

387

Ср. S. Roisin, "L'efflorescence cistercienne et le courant feminin de la spiritualite au XIIIe siecle" в Rev. Hist. Eccles., Vol. 39, 1943, pp. 343–378.

388

Доп. информацию о Мехтильде Магдебургской см. H. Tillman, Studien zит Dialog bei Mechtild von Magdeburg, Marburg, 1933; J. Ancelet-Hustache, Mechtilde de Magdeboiirg, Paris, 1926.

389

Ср. S. Roisin, цит. соч. Данте представляет св. Мехтильду в песне 33 Божественной комедии сладкоголосой путеводительницей.

390

Посвящения ране на теле Христа были крайне распространенными в этот период и своими истоками имеют евангельские описания распятия, а также комментарии Отцов Церкви.

391

Ср. Graef, The Story of Mysticism, Doubleday, New York, N.Y., 1965,pp.161–164.

392

Ср. J. Leclercq, F. Vandenbroucke, L. Bouyer, The Spirituality of the Middle Ages, Burns & Oates, London, 1961, pp. 452–453.

393

Ср. P. Pourrat, Christian Spirituality, Newman Press, Westminter, Md., 1953, Vol. II, pp. 92–98.

394

Так, Мехтильда Магдебургская утверждала в Das fliessende Light der Gottheit, что сопричастность души Божественной природе настолько сокровенна, что между нею и Богом уже нет места ничему иному.

395

Библиографию см.: F. W. Oediger, Uber die Bildung der Geistlichen in spaten Mittelalter, Leiden, 1953.

396

Ср. Denz. 501–529; M. H. Laurent, "Autour du procиs de Maоtre Eckhat" в Div. Thom. F., Vol. 39, 1936, pp. 331–349; 430–447.

397

Sermon 12; ср. Denz. 527.

398

Ср. J. Ancelet-Hustache, цит. соч., с. 136.

399

Ср. A. Daniels, Beitr. Geschichte Philos. Mittelalters, Munster, 1923, Vol. 23, P.15.

400

Ср. Denz. 501–529. Издания работ Экхарта см.: E. Benz-J. Koch, Meister Eckhart. Die deutschen una lateinischen Werke, 5 vols., Stuttgart, 1936—; J. Quint, Meister Eckhart. Deutsche Predigten und Traktate, Munich, 1955; R. B. Blackney, Meister Eckhart, A Modern Translation, Harper & Row, New York, N.Y., 1957; M. O'C. Walshe, Meister Eckhart: German Sermons and Treatises, 2 vols., Dulverton & Watkins, London, 1979–1981.

401

Ср. R. L. Oechslin, "Eckhart" в Dictionnaire de Spiritualite, Vol. 4, cols. 93-116; F. Vernet, "Eckhart" в Dictionnaire de Theologie Catholique, Vol. 4, cols. 2057–2081.

402

Первое критическое издание проповедей Таулера вышло под ред. Ф. Феттера (Berlin, 1910). Ни одно из писем Тау лера не дошло до нас. Ср. F. Vetter, Die Predigten Taulers, Berlin, 1910; A. L. Corin, Sermons de J. Tauler et autres ecrits mystiques, 2 vols., Paris, 1924–1929; J. Tauler, Spiritual Conferences, tr. E. Colledge and Sr. M. Jane, B. Herder, St. Louis, Mo., 1961.

403

Таулер не учил тому, что душа становится безгрешной вследствие соединения с Богом; ей необходимо в страхе Божием продолжать бороться за свое спасение. Не отрицал он и добрых дел; наоборот, он активно противостоял пассивности, проповедуемой квиетистами.

404

Подробнее о Таулере см. Johannes Tauler, ein deutscher Mystiker, ed. P. Filthaut, Editorial Driewer, Essen, 1961; J. M. Clark, The Great German Mystics, Macmillan, New York, N.Y 1949.

405

Ср. P. Strauch, Allgemelne deutsche Bibliographie, Vol. 38, p 171.

406

Генрих Сузо, урожденный Генрих фон Берг (von Berg), взял девичью фамилию матери Seuss или Scuse. Ср. Е. Amann, "Suso, Le bienheureux Henri" в Dictionnaire de Theologie Catholique, Vol. 14, cols. 2859–2864; S. M. C., Suso: Saint and Poet, Oxford, 1947; J. M. Clark, цит. соч.; н. A. Bizet, Mystiques allemands, Paris, 1957.

407

Ср. К. Bihimeyer, Henrich Scuse, deutsche Schriften, Stuttgart, 1907, в современной немецкой транскрипции E. Diederich, Iena,1911. Прекрасный английский перевод работ Сузо см. N. Heller, Tlie Exemplar, tr. Sr. Ann Edward, 2 vols., Piory Press, Chicago, 111., 1962.

408

N. Heller, цит. соч.. Vol. 1, p. XVIII.

409

Не следует путать "Братьев свободного духа" с Gottesfreunde. Последние являлись членами ортодоксального духовного движения, которым руководили Иоанн Таулер, Генрих Сузо и Генрих фон Нёрдлинген (Henry von Nordlingen).

410

Ср. J. M. Clark, цит. соч.; C. Grober, Der Mystiker Heinrich Sense, Freiburg, 1941.

411

По поводу оригинальности текста существуют разногласия: является ли он тем текстом, который опубликовал Лютер в 1516 г. и 1518 г., или же это текст, переизданный Пфейффером (Pfeiffer) в 1851 г. Ср. G. Baring, "Nenes von der 'Theologia Deutsch' una, ihrer Weltweider Bedeutung", Archiv. f. Reformationsgeschichte, Vol. 48,1957.

412

Ср. M. A. Lucker, Meмster Eckhart una die Devotio Moderna, Leiden, 1950; G. I. Lieftinck, Die middelnederlansche Taulerhandschriften, Groningen, 1936.

413

См. St. Axters, La spiritualite des Pays-Bas, Louvain-Paris, 1948; J. Huijben, "Y a-t-il une spiritualite flamande?" в Vie Spirituelle. Suppl., Vol. 50, 1937, pp. 129–147; L. Brigue, "Ruysbroeck" в Dictionnaire de Theologie Catholique, Vol. 14, cols. 408–420.

414

Работы Рейсбрука были известны во Франции, Италии и Испании, благодаря переводу Сурия, D. Joannis Rusbrochii opera omnia, Cologne, 1552, 1555, 1609, 1692; английские варианты см. The Spiritual Espousals, tr. E. Colledge, New York, N.Y., 1963; The Seven Steps of the Ladder of Spiritual Love, tr. F. S. Taylor, London, 1944.

415

"To немногое, что сообщает нам о. Блемардин Померий (Pomerius), биограф Рейсбрука в начале пятнадцатого века, со всей очевидностью показывает, что она проповедовала… манихейский дуализм, учивший, что достигшие в этой жизни сферы благодати не могут более грешить, что они 'свободны духом' от плоти, которая может творить все, что угодно, и от закона, который существует только для несовершенных" (E. Colledge, "John Ruysbroeck" в Spirituality through the Centuries, ed. J. Walsh, New York, N.Y., p.201).

416

Ср. E. O'Brien, Varieties of Mystic Experience, Holt, Rinehart & Winston, New York, N.Y., 1964, p. 186. Другие оценки работы и влияния Рейсбрука ср. D'Aygalliers-A. Wautier, Ruysbroeck the Admirable, Dutton, 1925; A. Ampe, "La theologie mystique de l'ascension de l'ame selon le Bx. Jean de Ruusbroec" в Revue d'ascetique et de mystique. Vol. 36, 1960, pp. 188–201; 273–302.

417

Ср. W. A. Pantin, The English Church in the Fourteenth Century, Cambridge, 1955; H. Graef, The Story of Mysticism, Doubleday, New York, N.Y., 1965, pp. 205–212.

418

Издания Ancrene Riwle были осуществлены M. Day, London, 1952 и А. С. Baugh, London, 1956. Ср. J. Leclercq, F. Vandenbroucke, L. Bouyer, цит. соч., с.с. 275–277.

419

Доп. информацию см.: Е. Alien, Writings Ascribed to Richard Rolle and Materials for his' Biography, London, 1927; The Fire of Love and Mending of Life, tr. R. Misynand and ed. F. M. Cowper, London, 1920; English Writings of Richard Rolle, ed. H. E. Alien, Oxford, 1931; Richard Rolle of Hampole, an English Father of the Church, and his Followers, ed. C. Horstman, 2 vols., London, 1927; E. Arnould, The Melis Amoris of Richard Rolle, Oxford, 1957; E. McKinnon, Studies in Fourteenth Century English Mysticism, Urbana, 111., 1934.

420

G. Sitwell, цит. соч., с.с. 88–89.

421

Incendium amorнs, II, chap. 3.

422

Ср. D. Knowles, English Mystics, London, 1927, pp. 78–80.

423

Ср. G. Hart, Sense and Thought: A Study in Mysticism, London, 1936. Издания Облака см.: The Cloud of Unknowing, ed. P. Hodgson, London, 1958; перевод на современный английский J. McCann в Orchard Series, 6 rev. ed., London, 1952; см. также подробное исследование W. Johnston, The Mysticism of the Cloud of Unknowing, New York, N.Y., 1967.

424

Ср. W. Johnston, цит. соч., с.с. 1–2.

425

The Scale of Perfection, ed. E.Underhill, London, 1923; перевод на современный английский: G. Sitwell, London, 1953. Ср. H.Gardner, "The Text of the Scale of Perfection" в Medium Alvum, Vol. 5, 1936, pp. 11–30, и "Walter Hilton and the Mystical Tradition in England" в Essays and Studies, Vol. 22, pp.103–127.

426

The Scale of Perfection, tr. G. Sitwell, London, 1953, p. 64.

427

Ср. G. Sitwell, цит. соч., с. 246.

428

Ср. G. Sitwell, Spiritual Writers of the Middle Ages, p. 100; A. M. Reynolds, A Showing of God's Love, London, 1958; P. Molinari, Julian of Norwich, New York-London, 1958; Julian of Norwich: Showings, tr. E.Colledge-J.Walsh, Paulist Press, New York, N.Y., 1978.

429

Ср. R. Hudleston (ed.), Julian of Norwich, Newman, Westminster, Md., 1952.

430

The Book of Margery Кетре, современная версия W.Butler-Bowden, London, 1936.

431

Ср. G. Sitwell, цит. соч., с. 104.

432

J. Busch, Chronicon. can. reg. Windesemensis, Antwerp, 1621, Vol. 2, p. xvii; P. Desbognie, "Devotion moderne" о Dictionnaire de Spiritualite, Vol. 3, cols. 727–747.

433

О подражании Христу, I, гл. 1–3, по тексту.

434

"Например, в начале четырнадцатого века Уиклиф стал сомневаться в правомерности монашеской жизни в целом в прямом ее значении — жизни в соответствии с тремя обетами, и, когда в 1413 г. Жерсон написал трактат о целибате клира, Уиклиф смог противопоставить ему множество доводов, цитируя многих авторов и требуя отмены целибата." (G.Sitwell, цит. соч., с. 108)

435

Ср. Р. Pourrat, Christian Spirituality, Newman, Westminster, Md., 1953, Vol. 2, p. 254; A. Hyma, The Brethren of the Common Life, Grand Rapids, Mich., 1950; G. Axters, La spiritualite des Pays-Bas, Louvain, 1948; J.Tousaert, Le sentiment religieux en Flandre а la fin du moyen-вge, Paris, 1963; T. P. Zijl, Gerard Groуte, Ascetic and Reformer, Washington, D.C., 1963.

436

Ср. С. Ullmann, Reformatoren vor der Reformation, Gotha, 1866; G. Bonet-Maury, Gerard de Grotę, un precurseur de la Reforme au XIVe siecle, Paris, 1878.

437

Ср. J. Leclercq, F. Vandenbroucke, L. Bouyer, The Spirituality of the Middle Ages, pp. 428–431.

438

Ср. De quatuor generibus meditationum seu contemplationum, ed. A. Hyma в Geschiedenis Aartsbisdom Utrecht, Vol. 49, 1924, pp.304–325.

439

Работа Момбэра Rosetum exercitiorum вдохновила Гарсиа де Сиснероса, в свою очередь повлиявшего на св. Игнатия Лойолу; ср. Р. Debognie, Jean Mombaer de Bruxelles, Louvain, 1928.

440

Ср. L. M. J. Delaisse, "Le manuscript autographe de Th. а K. et l'Imitation du Jesus-Christ" в Examen archeologique et edition diplomatique du Bruxellensis, Antwerp, 1956, Vol. 2, pp. 5855–5861; J. Huijben-F. Debognie, L'auteur ou les auteurs de l'Imitation, Louvain, 1957; Opera omnia Thomae Hemerken а Kempis, ed. Pohi, Freiburg-im-Breisgau, 1910–1922, 7 vols.

441

О подражании Христу, I, гл. 1 и 2.

442

О подражании Христу, I, гл. 22; гл. 52.

443

Там же, I, гл. 13.

444

Ср. цит. соч., III, гл. 53.

445

Там же, III, гл. 54.

446

Ср. цит. соч.; гимн прославления любви см. III, гл. 5.

447

Там же, III, гл. 5.

448

Учение Пьера д'Айли можно найти в работах Жерсона: Opera omnia, Antwerp, 1706, De falsis prophetis. Vol. 1, pp. 499–603. См. также E. Vansteenberghe, "Ailly (Piere d')" в Dictionnaire de Spiritualite, Vol. 1, cols. 256–260, a также в Dictionnaire de Theologie Catholique, Vol. 1, cols. 642–654. В основу своего нравственного учения Жерсон положил следующий принцип: "Бог желает определенных дел не потому, что они добрые, но они добрые, потому что Он желает их; и обратное, определенные дела являются злом, потому что Он запрещает их." (Opera omnia. Vol. 3, p. 13)

449

Издание Opera omnia Жерсона было осуществлено Е. du Pin в Антверпене в 1706 г.; новое критическое издание работ Жерсона планировал начать L. Mourin в 1946 г. Доп. материалы о Жерсоне см. в исследованиях J. Connolly, John Gerson, Reformer and Mystic, Louvain, 1928; M. J. Pinet, Le vie ardente de Gerson, Paris, 1929; P. Glorieux, "La vie et les oeuvres de Jean Gerson" в Arch. Hist. M. A., Vol. 18, 1950, pp. 149–192.

450

Ср. Opera omnia, Vol. 1, pp. 80–82, 174; Vol. 3, pp. 369, 470, 571–572; Vol. 4, р. 3.

451

Ср. там же. Vol. 1, pp. 43–45.

452

Opera omnia, Vol. 3, pp. 390–393; 457–467.

453

Ср. цит. соч., Vol. 3, pp. 390–393; 457–467.

454

Ср. M. de la Bedoyere, Tlie Greatest Catherine, Bruce, Milwaukee, Wiś., 1947; J. Jorgensen, Saint Catherine of Siena, tr. I. Lund, Longmans Green, London,1939; I. Giordani, Saint Catherine of Siena, Doctor of the Church, tr. T. J. Tobin, St. Paul Editions, Boston, Mass., 1975; St. Catherine of Siena (Legenda major, or her life by Raymond of Capua), tr. C. Kearns, M. Glazier, Wilmington, Del., 1981.

455

Catherine of Siena, Tile Dialogue, tr. S. Noffke, Paulist Press, New York, N.Y., 1980; Selected Letters of Catherine Benincasa, tr. V. D. Scudder, Е. P. Dutton, New York, N.Y., 1927.

456

Ср. К. Krogh-Tonning, Der letzte Scholastiker, 1904.

457

Ср. Y. Gourdel, "Cartusians" в Dictionnare de Spirituaite, Vol. 2, cols. 705–776.

458

Ср. M. I. Bodenstedt, The Vita Christi of Ludolphus the Carthusian, Washington, D.C., 1944.

459

Издание Opera omnia Дени Картузианца было осуществлено Montreuil в Турне между 1896 и 1935 г.г. Ср. A. Stoelen, "Denys the Carthusian" в Spirituaity through the Centuries, ed. J. Walsh, P. J. Kenedy, New York, N.Y., 1964.

460

P. Pourrai, цит. соч.. Vol. 2, p. 316.

461

Ср. J. Guiraud, L'Eglise et les origines de la Renaissance, Paris, 1902; A. Baudrillart, L'Eglise catholique, la Renaissance, le Protestantisme, Paris, 1904.

462

Ср. J. Nohl, Tile Black Death, London[LXX] The Cloud of Unknowing — (англ.)

LXXI

The Book of Special Grace — (англ.)

LXXII

The Herald of Divine Love; Spiritual Exercises — (англ.)

LXXIII

Little Book of Eternal Wisdom; little Book of Truth; Little Book of Letters — (англ.)

LXXIV

или Герард/Геерт Гроот

LXXV

The Book of the Highest Truth — (англ.)

LXXVI

The Kingdom of the Lovers of God— (англ)

LXXVII

The Adornment of the Spiritual Marriage (The Spiritual Espousals) — (англ.)

LXXVIII

Spiritual Mamaus — (англ)

LXXIX

См. сноку на с. 189.

LXXX

Epistle of Prayer, The Book ofPnvy Counsel, Epistle of Discretion of Stirrings, The Denis Hid Divinity, A Treatise of the Study of Wisdom that Men Call Benjamin, A Treatise of Discretion of Spirits — (англ.)

LXXXI

The Scale of Perfection — (англ.)

LXXXII

The Revelations of Divine Love — (англ.)

LXXXIII

новое благочестие (лат.)

LXXXIV

Здесь и далее перевод по изданию: Фома Кемпийский. О подражании Христу. Пер. К П. Победоносцева. Брюссель, 1983.

LXXXV

Soliloquy of the Soul — (англ.)

LXXXVI

Dialogue; The Book of Divine Providence — (англ.)

LXXXVII

The Life ofChrist — (англ.)

LXXXVII, 1926; H. Pirenne, A. Renaudet, Е. Perroy, M. Handelsman, L. Halphen, La fin du moyen age, Paris, 1945; J. M. Clark, The Dance of Death in the Middle Ages and th'e Renaissance, Glasgow, 1950.

463

Ср. Р. Pourrat, Christian Spirituality, tr. W. H. Mitchell, 3 vols., Newman Press, Westminster, Md., 1953.

464

P. Pourrat, цит. соч., Vol. 3, р. v.

465

Ср. Gargantua, 5, 47.

466

Ср. Erasmus, Enchiridion militis christiani, 5, 40, 8.

467

Ср. Guigo I, Scala claiistralium, PL 184, 476; Aelred, De Vita eremetica, PL 32, 1461; David of Augsburg, De exterioris et interioris hominis compositione, Quaracchi, 1899.

468

Ср. P. Pourrat, цит. соч.. Vol. 3, pp. 4-22.

469

Ср. P. Pourrat, цит. соч.. Vol. 3, р. 13.

470

J. W. Gransfort, Tractatus de cohibendis cogitationibus et de modo constituendarum meditationum в Opera omnia, Amsterdam, 1617.

471

Rosetum exercitionim spiritualium et sacrarum meditationum, Paris, 1494. Книга Rosetum была широко распространена и перепечатывалась в разных городах и странах.

472

Ср. H. Watrigant, Quelques promoyeurs de la meditation methodique au XVe siecle, Enghien, 1919.

473

Ср. I.Tassi, Ludovico Barbo (1381–1483), Rome, 1952; M. Petrocchi, Una "devotio moderna" nel Quattrocento italiano? ed. altri studi, Florence, 1961.

474

Ср. прекрасное исследование A. Huerga, "La vida cristiana en los siglos XV–XV1" в Historia de la Espiritualidad, ed. B. Duque-L. S. Balust, Juan Flors, Barcelona, 1969, Vol. 1, pp. 34–41.

475

Ср. N. Barbato, Ascetica dell'orazione в S. Lorenzo Giustiniani, Venezia, 1960.

476

Ср. Е. Allison Peers, Studies of the Spanish Mystics, London, 1930, Vol. 2, pp.3-37.

477

Такова традиция св. Бонавентуры и Ришара Сен-Виктор-ского. Некоторые авторы добавляют еще две степени соединяющей любви: чувство безопасности и совершенное спокойствие.

478

Ср. L. Blosius, The Book of Spiritual Instruction, London, 1925, chap. 5.

479

Специально мистическим богословием занимались немногие христианские гуманисты. Пико делла Мирандола, скончавшийся в возрасте тридцати одного года (1494), написал manifesta христианских демократов, тринадцать тезисов из которого были объявлены еретическими. Ле-февр, крупнейший французский гуманист, написал комментарии к части Библии и к работам Псевдо-Донисия; он также перевел работы Аристотеля и составил к ним комментарии. Лютер воспользовался трудами Лефевра для защиты своей доктрины об оправдании только верой. Ср. F. Robert, L'humanisme essai de definition, Paris, 1946.

480

Ср. R. G. Villoslada, "Erasme" в Dictionnaire de Spiritualite, Vol. 4, pp. 925–936; Opera omnia, Leyden, 1703, 10 vols.; Opus epistolarum, ed. P. S. Allen and H. M. Allen, Oxford, 1906–1947.

481

Ср. P. Pourrat, цит. соч.. Vol. 3, pp. 59–62.

482

Ср. Р. Pourrat, цит. соч.. Vol. 3, pp. 72–79.

483

M. Bremond, Histoire litteraire du sentiment religieux en France, Paris, 1916, Vol. 1, pp. 10–12, по тексту.

484

Ср. G. de Guibert, Ignace mystique, Toulouse, 1950; H. Rahner, Ignaz von Loyola und das geschichtliche Werden seiner Frommigkeit, Vienna, 1947; H. Pinard de la Boullaye, La spiritualite Ўgnatienne, Paris, 1949.

485

Ср. I. Iparraguirre, Historia de la Espiritualidad, Vol. 2, pp. 210–211. Подробнее о жизни и духовности св. Игнатия см. Р. de Leturia, Estudios ignacianos, 2 vols., Rome, 1957. Научное критическое издание Упражнений см. в Obras completas de san Ignacio de Loyola, ed. I. Iparraguirre and З. de Dalmeses, Madrid, 3rd corrected ed. 1963. Библиографию см. I. Iparraguirre, Orientaciones bibliogrбficas sobre san Ignacio de Loyola, Rome, 1957.

486

Согласно F. Charmot, учение св. Игнатия Лойолы основано на двух фундаментальных богословских принципах: "без Меня не можете делать ничего" (Ин 15:5) и необходимость сотрудничества с Божией благодатью. Второй принцип разрабатывается в Духовных упражнениях. Ср. Ignatius Loyola and Francis de Sales, В. Herder, St. Louis, Mo., 1966, p. 41.

487

Ср. I. Iparraguirre, цит. соч., с. с 207–230.

488

Подробнее о жизни и работах св. Терезы см. St. Teresa, The Life, tr. E. Allison Peers, Sheed & Ward, New York, N.Y, 1946; Silverio de Santa Teresa, Saint Teresa of Jesus, tr. Discalced Carmelite, Sands, London, 1947; W.T.Walsh, Saint Teresa of Avila, Bruce, Milwaukee, Wiś., 1954; E. Allison Peers, Handbook to the Life and Times of St. Teresa and St. John of the Cross, Newman, Westminster, Md., 1954.

489

Ср. M. Menendez y Pelayo, Historia de los Heterodoxos Espaсoles, Madrid, 1880, Vol. 2; E. Allison Peers, Spanish Mysticism, a Preliminary Survey, London, 1924; A. Huerga, "La vida cristiana en los siglos XV–XVI" в Historia de la Espiritualidad, pp. 75-103.

490

Информацию об автографах и различных изданиях работ св. Терезы см.: Obras Completas, ed. E. de la Madre de Dios, Madrid, 1951. Английские переводы см. Е. Allison Peers, The Complete Works of St. Teresa, 3 vols., Sheed & Ward, New York, N.Y., 1946, и The Letters of St. Teresa, 2 vols., London, 1951; К. Kavanaugh-O. Rodn'guez, The Collected Works of St. Teresa of Avila, 2 vols., ICS, Washington, D. C., 1976–1980.

491

Ср. Р. Eugиne-Marie, / Want to See God, tr. M.Verde Clare, Chicago, 111., 1953.

492

Ср. The Way of Perfection, chap. 28.

493

Сравнительное исследование терминологии, используемой св. Терезой в связи с пассивным созерцанием и молитвой покоя, см. E. W. Т. Dicken, The Crucible of Love, New York, N.Y., 1963, pp. 196–214. Большинство авторов предпочитают говорить о пассивном созерцании и о молитве покоя как о специфически различных вещах; ср. J. G. Arintero, Stages in Prayer, tr. К. Pond, St. Louis, Mo., 1957, pp. 24–27; 36–44.

494

Ср. The Interior Castle, Е. Ailison Peers tr., Vol. 2, pp. 253–258; 264–268; Tile Life, E. Allison Peers tr., Vol. 1, pp. 105–110.

495

Ср. Tм-ie Interior Castle, E. Allison Peers tr., Vol. 2, pp. 324–326.

496

Ср. Tiie Interior Castle, E. Allison Peers tr., Vol. 2, p. 287.

497

Ср. Там же, EAllison Peers tr., Vol. 2, pp. 333–334.

498

Ср. Пе Way of Perfection, Е. Allison Peers tr., Vol. 2, p. 129. Исследования учения св. Терезы: Е. Allison Peers, Studies of the Spanish Mystics, Vol. 1, New York and Toronto, 1927; E. W. T. Dicken, The Crucible of Love, New York, N.Y., 1963; J. G. Arintero, Stages in Prayer, tr. K. Pond, St. Louis, Mo., 1957; P Mane-Eugene, I Want to See God, tr. M.Verda Clare, Chicago, 111, 1953, и I am a Daughter of the Church, tr. M Verda Clare, Chicago, 111, 1955.

499

Cp Book of Foundations, E. Alhson Peers tr., Vol. 3, p. 23.

500

Cp там же.

501

Cp The Way of Perfection, E. Allison Peers tr. Vol. 2, pp. 15–21, 30–37, 57–59.

502

Cp A Huerga, Introduction" к Louis of Granada, Summa of the Christian Life, tr J Aumann, В Herder, St. Louis, Mo., 1954, Vol 1, M. Menendez y Pelayo, Historia de los heterodoxos espaсoles, ed ВАС, Madrid, 1951, pp 4-59.

503

Подробнее о жизни св. Иоанна Креста см M del Nico Jesus, Vida y Obras de San Juan de la Cruz, Madrid, 1950; E Allison Peers, Spirit of Flame, London, 1943, С de Jesъs Sacramentado, Tlie Life of St John of the Cross, London, 1958, G of St Mary Magdalen, St John of the Cross, Mercier, Cork, 1947.

504

Cp. К. Kavanaugh-O. Rodriguez, The Collected Works of St. John of the Cross, Doubleday, New York, N. Y, 1964, pp. 54–56.

505

Cp. С. de Jesus, San Juan de la Cruz: su obra cientнfica y literarнa, Avila, 1929, Vol 1, p 51.

506

The Ascent of Mount Carmel, Book 1, chapter 2, no.l.

507

Cp. там же. Book 1, chap 3, no 4.

508

Cp. там же. Book 1, chap 13, nos 3–4.

509

The Ascent of Mount Carmel, Book 2, chap. 13, nos. 2–4 Ср. K Wojtyla (Папа Иоанн Павел II), Faith according to St. John of the Cross, tr J. Aumann, Ignatius Press, San Francisco, Calif, 1981.

510

Cp. там же, Book 2, chap 5.

511

Tire Living Flame of Love, Stanza 1.

512

The Collected Works of St John of the Cross, tr. K. Kavanaugh-0 Rodrнguez, p 585.

513

Cp. M. Menendez y Pelayo, цит соч, с. с 4-59.

514

Полное издание трех Primers (Abecedarios) вышло в Севилье в 1554 г, а первое из написанных, те 1527-го г., занимает в полном издании третье место; Два других, написанных в 1528 г и в 1530 г, посвящены страданиям Христа и вопросам аскезы. Ср. Neuva biblioteca de autores espaсoles, Madrid, 1911, Vol 16, F de Ros, Un maоtre de sainte Therиse le P Francois d'Osuna, Pans, 1936, E Allison Peers, Studies of the Spanish Mystics, Vol 1, pp 77-131 Английский перевод см Francisco de Osuna, The Third Spiritual Alphabet, Paulist Press, New York, NY, 1983.

515

Cp. F. de Ros, Un inspirateur de S Therиse Le Frиre Bernardin de Laredo, Paris, 1948, К. Pond, 'Bernardino de Laredo' в Spirituality through the Centuries, ed J. Walsh, Kenedy, New York, N. Y., 1964, в The Ascent of Mount Sion, tr E. Allison Peers, London, 1952 только третья часть посвящена созерцательной молитве См Vida 27, E. Allison Peers tr, Vol 1,171.

516

The Life, E. Allison Peers tr, Vol 1, 194.

517

Cp. A. Huerga, Introduction' к Summa of the Christian Life, tr. J Aumann, St. Louis, Mo., 1954–1958, 3 vols Эту работу можно найти в TAN Books, Rockford, 111.

518

Cp. Obras Completas, ed L. S. Balust, 2 vols, Madrid, 1952–1953, A. Huerga, El Beato Juan de Avila, Rome, 1963, E. Allison Peers, Studies of the Spanish Mystics, Vol 2.

519

Los Nombres de Cristo была опубликована в Саламанке в 1583 г, английский перевод см 77ге Names of Christ, tr E. J Schuster, B. Herder, St. Louis, Mo, 1955.

520

Cp. E. Allison Peers, цит соч.

521

Cp. P. de Letuna, Estudios guacнanos, Rome, 1957, Vol 2.

522

Буквально это звучало так "Instituti nostri rationi minus videntur congruere".

523

Cp. В. Alvarez, Escritos espirituales, ed C. M. Abad and F. Boado, Barcelona, 1961, pp 134–16 °Cм. Vida 28,33; E. Allison Peers tr Vol 1, 185–186, 224–225.

524

Cp. L. de la Puente, Vida del V F Baltasar Alvarez, Madrid, 1615.

525

Cp. P. de Letuna, цит соч, c 321.

526

Cp. J. Nonell, Obras espirituales del Beato Alonzo Rodrнguez, 3 vols, Barcelona, 1885, V Segarra, Autobiografмa San Alonso Rodrнguez, Barcelona, 1956, The Autobiography of St Alphonsus Rodrнguez, tr W. Yeomans, London, 1964.

527

A. Rodrнguez, The Practice of Perfection and Christian Virtues, tr J. Rickaby, 3 vols, Chicago, 111, 1929.

528

Cp. Meditaciones de los mнstenos de la nuestra santa fe, Valladolid, 1605.

529

Cp. Vida del Baltasar Alvarez, Madrid, 1612, p. 14.

530

Cp. De inquisitione pacis, 5.

531

Первое обоснование различия между стяжаемым и ниспосылаемым созерцанием связано главным образом с именами писателей-кармелитов Иоанна Иисуса-Марии (John of Jesus-Mary) (+1615), Фомы Иисуса (Thomas of Jesus)(+1627) и Иосифа Святого Духа (Joseph of the Holy Spirit) (+1674) Позднее кармелит Иосиф Святого Духа (Joseph of the Holy Spirit) (+1730) опубликовал обширную, в шести томах, богословскую работу-синтез Cursus theologiae mystico-scholasticae.

532

Мельхиор Кано, безжалостный испанский инквизитор, считал Иоанна Баптиста Кремаского в такой же степени "опасным", как Таулера и Херпа.

533

Иногда авторство работы приписывали испанскому бенедиктинцу Иоанну Кастаньисе (John Castaсiza) или итальянскому иезуиту Ахилло Галльарди, однако почти не вызывает сомнений версия о ее принадлежности итальянской школе театинцев Первое издание появилось в Венеции в 1589 г В последующих изданиях трактат был расширен.

534

Работы св. Магдалены были опубликованы кармелитом Laurence Brancaccio под заголовком Opera di Santa Mana Maddalena de Pazzi carmelita di S Mana di Firenze, Florence, 1609; Более позднее издание включает ее письма, Florence, 1893.

535

См. Lettere, ed C. Guasti, Prato, 1861.

536

Cp. Cardinal Capecelatro, Vie de saint Philippe de Neri, tr H. Bezin, Parнs, 1889. Vol l, p 512.

537

A. Bayle, Vie de saint Philippe de Neri, 1859, p. 247.

538

Cp. Cardinal Capecelatro, ii,um соч, Vol l, p.483.

539

Cp. F. von Hugel, The Mystical Elements of Religion as Studied in Saint Catherine of Genoa and her Friends, 1 vols, London, 1908.

540

P. Pourrat, Christian Spirituality, Vol. 3, p. 272.

541

P. Hughes, A Popular History of the Catholic Church, Garden City, New York, N.Y., 1954, p 196.

542

Подробнее о жизни св. Франциска Сальского см. H. Burton, The Life of St. Francis de Sales, London, 1925–1929, M de la Bedoyere, Francois de Sales, New York, N.Y., 1960; M Henry-Couannier, Francis de Sales and His Friends, tr. V. Morrow, Staten Island, New York, N. Y., 1964; F. Trochu, S Francois de Sales, Lyon-Pans, 1941–1942, 2 vols.; M. Trouncer, The Gentleman Saint- St. Francois de Sales and His Times, London, 1963.

543

Cp. M. de la Bedoyere, цит соч., с. 9 Oeuvres de Saint Francois de Sales (Annecy 1892–1964) 27 v., опубликованные визитандинками в Аннеси, с введением дома В Mackey, О. S. В. (орден бенедиктинцев).

544

Cp. Oeuvres 3, 131.

545

Цитата из St. Francis de Sales епископа Jean-Pierre Camus. Cp F. Charmot, Ignatius Loyola and Francis de Sales, tr. M. Renelle, St Louis, Mo, 1966, p. 7.

546

Cp. L. Granada, Libro de la Oraciуn y Meditaciуn, 1, 1.

547

Cp. Oeuvres, 3, 14.

548

Cp. Oeuvres, 3, 82–83.

549

Cp. Oeuvres, 13, 358.

550

Cp. Oeuvres, Vol 4, Introduction.

551

Cp. Oeuvres, Vol 4, p VII.

552

Cp. Oeuvres, 3, 109, 131–132.

553

Cp. Summa Teologiae, IIa IIaе, q. 23, art. 4–8.

LXXXVIII

Воскресенье ваий — речь идет о пальмовых ветвях (греч.), т. е. о Пальмовом (Вербном) воскресенье.

LXXXIX

The Life; The Way of Perfection; The Interior Castle — (англ.)

XC

Состояния, связанные с восприятием голоса (речи, слов, выражений).

XCI

The Third Spiritual Alphabet; The Ascent of Mount Sion, The Life ofChnst — (англ.)

XCII

The Ascent of Mount Carmel; The DwkNtght of the Sotri, — The Spirituel Canticio — (англ.)

XCIII

The Art of Serving God — (англ.)

XCIV

Third Pnmer of Spirituality — (англ.)

XCV

Treatise of Prayer and Meditation — (англ)

XCVI

Book of Prayer and Meditation — (англ)

XCVII

Генерал, ответственный в ордене за науку и образование.

XCVIII

The Names of Christ — (англ.)

XCIX

Practice of Christian Perfection — (англ.)

C

Meditations on the Mysteries of our Hoty Faith — (англ.)

CI

The Spiritual Combat — (англ.)

CII

Life, Treatise on Purgatory: Dudogues — (mm.)

CIII

The Defense of the Standard of the Holy Cross, Introduction to the Devout Life, Treatise on the Love of God, Spiritual Interviews — (англ)

554

Ср. F. Florand, Stages of Simplicity, tr. Sr M Canna, B Herder, St. Louis, Mo, 1967, pp 9-10, Т Gannon and E. Traub, The Desert and the City, Toronto, 1969, pp 227–228.

555

Cp. J. Huyben, Aux sources de la spiritualite francaise du XVIIe s, в SupplVieSpirit, decembre 1930-mai 1931

556

Cp. H. Bremond, L'Histoire litternire du sentiment religieux, vol. 3, Pans, 1921, J. Dagens, Berulle et les origines de la restauration catholique (1575–1610), Pans, 1952; P. Cochois, Berulle et l'Ecole francais. Pans, 1963, J. Orcibal, Le cardinal de Bernie evolution d'une spiritualite, Pans, 1965

557

Cp. A. Molien, "Berulle", Dictionnaire de Spiritualite, Vol. 1, pp. 1539-1581

558

Oeuvres complиtes de Berulle, ed. J. P. Migne, Paris, 1856, p. 879. Абстрактная школа очень скоро пришла в упадок, так как чересчур уклонилась в дионисиеву традицию и так как отдельные ее сторонники обвинялись в лютеранских тенденциях. Во Франции абстрактная школа практически исчезла к 1623 г.

559

A. Molien, цит. соч., DictSpirAscMyst, Vol. I, pp. 1539–1581.

560

Oeuvres complиtes de Berulle, pp. 1293–1294.

561

Ср. P. Cochois, "Berulle et le Pseudo-Denys" в RevHistRel, 1961, pp. 175–214; "Berulle hierarque dionysien" в RevAscMyst, n. 147, 1961, pp.314–353; n. 151, 1962,pp.354–375.

562

Cf. Oeuvres complиtes, p. 880.

563

Ср. там же, с.с. 159; 567; 1136; 1195; 1573–1579.

564

Его работа вышла в 1623 г. под названием Discours de l'etat et grandeurs de Jesus, par l'union ineffable de la divinite avec l'humanite et de la dependance et servitude qui lui est due, et а sa trиs sainte Mиre, ensuite de cet etat admirable. Она выдержала четыре издания между 1623 и 1634 г.г.

565

Ср. Oeuvres complиtes, pp. 181; 182–185.

566

См. Grandeurs de Jesus, discourses 3 and 4.

567

Ср. P. Henry, "La mystique trinitaire du bienheureux Jean Ruusbroec" в Melanges Lebreton, 1952, Vol. 2, p. 340.

568

Ср. Grandeurs de Jesus, 9, 4, 231.

569

Некоторые историки полагают, что враждебность Ришелье по отношению к Берюллю объясняется их политическими разногласиями и тем, что иезуиты отвергали Берюлля, опасаясь, что успехи ораториан превратят их орден в силу, угрожающую самим иезуитам.

570

В 1637 г. ораторианин Gibieuf отредактировал и издал под названием Grandeurs de Marie обнаруженные после смерти Берюлля рукописи. Другой ораторианин Francis Bourgoing, третий верховный генерал ордена ораториан, отредактировал и издал в 1644 г. полное собрание работ Берюлля, переизданное в 1657 г. и в 1663 г.: Les Oeuvres de l'eminentissime et reverendissime P. cardinal de Berulle, Paris, 1644.

571

P. Amelуte, La vie due P. Charles de Condren, Paris, 1643.

572

Бургоуинг (Bourgoing) утверждал, что Берюлль возродил в Церкви дух веры и культ поклонения Богу Отцу (Oeuvres, Preface, pp. 102–103).

573

Ср. Oeuvres, с. 350.

574

Ср. цит. соч., с.с. 1052–1053.

575

Там же, с.с. 998; 1022; 1055; 1362, по тексту

576

Ср. Molien, "Berulle" в DictSpirAscMyst, Vol. 1, p. 1554.

577

H. Bremond, цит. соч., Vol.,3, pp. 490–491.

578

Ср. D. Amelуte, La vie du P. Ch. de Condren, Paris, 1643, 2 vols.; Lettres du P. Ch. de Condren, ed. P. Auvrey and A. Jouffrey, Paris, 1643.

579

Подробнее о доктрине де Кондрена см. Р. Pourrat, Christian Spirituality, Vol., 3, pp. 350–352; 371–377. Клод Сегено (Claude Seguenot)(1596–1676), почитатель и последователь Кондрена, в трактате о молитве (Conduite d'oraison pour les ames, 1634) со всей резкостью выступил против молитвенных методик, так как молитва возникает в глубине души, а не в интеллектуальной сфере; она больше творение Божие, чем человеческое. Сегено также нападал на монашество, утверждая, что обеты ничем не дополняют ни христианское совершенство, ни обет, приносимый при крещении. Праведный человек сообразует свою жизнь не с законом; следовательно, ему не следует подчинять себя закону через обеты.

580

Ср. Oeuvres complиtes de M. Olier, ed. Bretonvilliers, Paris, 1865: L. Bertrand, Bibliothиque sulpicienne ou Histoire litteraire de la Compagnie de Saint-Sulpice, Vol. 1, Paris, 1900; P. Fourrвt, Jean-Jacques Olier, Paris, 1932.

581

Journee chretienne (1655); Catechisme chretien pour la vie interieure (1656); Introduction а la vie et aux vertus chretienne (1657); Traite des saints ordres (1675).

582

Ср. E. Paillon, Vie de M.Olier, Paris, 1873, Vol. 2, p. 209.

583

Олье также поддерживал почитание Святого Сердца; ср. Р. Pourrat, цит. соч.. Vol. 3, pp. 396–398.

584

Если культ Святого Сердца восходит к св. Гертруде и св. Мехтильде (тринадцатый век) то св. Иоанн Од выступает страстным защитником введения соответствующей литургии. Первое упомнинание в связи с этим св. Маргариты Марии Алакок относится к 27 декабря 1673 г.

585

Ср. La vie et le royaume de Jesus dans les ames chretiennes (1637). Биографические сведения см.: E.Georges, St. Jean Eudes, Paris, 1925; D. Sargent, Their Hearts be Praised: The Life of St. Jean Eudes, New York, N.Y,1949; P. Herambourg, St. Jean Eudes: A Spiritual Portrait, tr. R. Hauser, Westminster, Md., 1960.

586

Работа Le Coeur admirable de la trиs sacree Mиre de Dieu св. Иоанна Ода была опубликована посмертно в 1681 г. Английские переводы см. W. Т. Myatt и Р. J. Skinner, Selected Works, New York, N.Y., 1946–1948. Шеститомное собрание Oeuvres complиtes было опубликовано в Париже между 1905 и 1909 г.г.

587

Ср. Р. Pourrai, Christian Spirituality, Vol. 4, pp. 1-288; R. A. Knox, Enthusiasm, Oxford, 1950; L. Cognet, Spiritualite modern; Paris, 1966.

588

Ср. M. J. Orcibal, Saint-Cyran et le jansenisme, Paris, 1961.

589

Учение Баийя (Baius) было запрещено в 1567 г. Папой Пием V, а в 1579 г. — Папой Григорием XIII.

590

Ср. L. Lessius, Thиses theologiques (1585); Leonardi Lessii opъsculo, Antwerp, 1613. Св. Франциск Сальский принимал доктину Лессия и включил ее в свой трактат Treatise on the Love of God (часть 3, гл. 5).

591

Ср. Св. Фома Аквинский, Summa theologiae, le, q. 23, art. 1–8.

592

Например, Жибьеф (Gibieuf), до присоединения к орато-рианам бывший молинистом, обратился к авгутиновской и томистской доктрине под воздействием Берюлля и позднее написал книгу против молинизма. Ср. H. Bremond, цит. соч.. Vol. 4, р. 28.

593

Ср. Р. Pourrat, цит. соч., Vol. 4, р. 12.

594

Подробный обзор янсенистской доктрины см. Р. Pourrat, цит. соч.. Vol. 4, pp. 1-33; H. Bremond, цит. соч.. Vol. 4; Abercrombie, The Origins of Jansenism; L. Cognet, цит. соч., c.c. 453–495; M. J. Orcibal, Les orнgenes du Jansenisme; Sainte-Cyran et le jansenisme, Paris, 1961.

595

Ср. P. Pourrat, цит. соч., Vol. 4, p. 13. Арно (Arnauld), брат матери-настоятельницы Анжелики Пор-Рояльской, опубликовал работу против частого причащения. Работа Янсения Augustinus вышла в Лувэне в 1640 г. Ср. J. Carreyer, "Jansenisme" в Dictionnaire de Theologie Catholique, Vol. 8 cols. 318–529.

596

Сен-Сиран считал, что прекращение служения ежедневной мессы произошло по вдохновению свыше: " Теперь, когда Бог освободил меня от этого, я нахожу утешение и пищу в каждом слове Писания; я на опыте познаю сказанное Господом в Евангелии о том, что не хлебом единым жив человек (и это относится даже к святому хлебу Евхаристии), но словом, исходящим из уст Божиих." Ср. Rech. RechScRel, 1913, р. 373.

597

Ср. H. Bremond, цит. соч.. Vol. 4; R. A. Knox, цит. соч., c.c. 192–196.

598

R. A. Knox, цит. соч., c.c. 212–213.

599

Пор-Рояль, первоначально цистерцианский монастырь, достался в наследство Анжелике Арно (Angelique Arnauld), которая вместе со своей сестрой Агнессой решила провести там реформу монашеской жизни. Проникновение ян-сенизма в монастырь объясняется связью Анжелики с Сен-Сираном, заменившим ее духовника Себастьяна Заме (Sebastian Zamęt). B 1709 г. монастырь Пор-Рояль был уничтожен. Ср. R. А. Knox, цит. соч., c.c. 177–182.

600

"Если бы Ришелье заключил Сен-Сирана в тюрьму, когда возник спор по поводу chapelet secret, то янсенизм никогда не появился бы" (Ср. R. А. Knox, цит. соч., с. 185). Когда же Ришелье в конце концов так и поступил, то янсенизм уже утвердился и заключение Сен-Сирана сделало его мучеником в глазах его последователей.

601

Говоря об оппозиции иезуитов янсенизму, необходимо иметь в виду два момента: слабость их позиции в этой борьбе, вследствие только недавнего их восстановления в Европе; и, возможно, их большую заинтересованность в отмщении семейству Арно, чем в развенчании крайностей янсенизма. Ср. R. А. Knox, цит. соч., c.c. 183–188.

602

Среди противников Unigentius был дьякон Франциск из Парижа, скончавшийся в 1727 г. и похороненный на кладбище Сен-Медар (Saint-Medard). Именно на его могиле "конвульсионарии" переживали псевдо-мистические и спиритуалистические явления. В 1732 г. кладбище было закрыто правительством. Ср. A. Gregoire, Histoire des sectes religieuses; R. A. Knox, цит. соч., с.с. 373–388.

603

R. A. Knox, цит. соч., с. 234. Подробное исследование о квиетизме см. R. А. Knox, цит. соч., с.с. 231–355; Р. Pourrat, цит. соч.. Vol. 4, pp. 101–260; "Quietisme" в Dictionnaire de Theologie Catholique, H. Bremond, Histoire litteraire du sentiment religieux. Vol. 4.

604

Ср. P. Pourrat, цит. соч.. Vol. 4, pp. 103–175; R. A. Knox, цит. соч., с.с. 231–259.

605

R. A. Knox, цит. соч., с. 240.

606

Ср. F. Guillore, Maximes spirituelles pour la conduite des ames, Nantes, 1668.

607

Ср. J. J. Surin, Dialogues spirituels ou la perfection chretienne est explique pour toutes sortes de personnes, 2 vols., Avignon, 1829.

608

В 1688 г. итальянский перевод работы Cartilla и два письма Фалькони с духовными наставлениями попали в Индекс запрещенных книг.

609

Ср. R. А. Knox, цит. соч., с. 244.

610

Полное название этой работы, опубликованной в Риме в 1675 г., — Guнa espiritual que desembaraza al alma y a conduce por el interior camino para alcanzar la perfecta contemplaciyn y el rico tesoro de la interior paz. В том же году она была опубликована на итальянском языке, а в 1685 г. — на английском.

611

Ср. Р. Dudon, Le quiestisme espagnol: Michel Molinos, Paris, 1921. Это исследование о Молиносе является, возможно, самым авторитетным. Кардинал Петтруччи (Pettrucci) защищал Молиноса против Сеньери (Segneri), но позднее работы кардинала попали в Индекс запрещенных книг, а самого его Папа Александр VIII отстранил от управления епархией.

612

Р. Pourrai, цит. соч.. Vol. 4, pp. 164–165. В документе о запрещении, Coelestis Pastor, не упоминается Guia espiritual. 68 запрещенных положений были извлечены из писем Молиноса или из показаний свидетелей на суде.

613

R. A. Knox, цит. соч., с. 304.

614

Ср. там же, с.с. 304–311.

615

"Он, оказывается, учил, что, если в возвышенном состоянии молитвы человека потянет к совершению самых непристойных и богохульных поступков, то не следует оставлять молитву, чтобы устоять перед искушением; дьяволу попускается унижать душу, однако, даже если поступок и будет совершен, то он не вменяется в грех… молинос признает, что не прибегал к таинству святой исповеди последние двадцать два года," — R. А. Knox, цит. соч., с.с. 313–314.

616

Ср. R. А. Knox, цит. соч., с.с. 322–324; P.Pourrat, цит. соч., Vol. 4, pp. 179; 192.

617

Ее работы были опубликованы в Лозанне между 1789 и 1791 г.г. Ее комментарии к Библии занимают двадцать томов, наиболее известными из которых являются: L'explication du Cantique des Cantiques; Moyen court et trиs facile de faire oraison; Les torrents spirituels; Vie de Mme. Guyon.

618

Пурра утверждает, что в младенчестве с м-м Гийон случались "продолжительные припадки", а в детстве ее одолевали внезапные, странные болезни. Ср. Р. Pourrat, цит. соч., Vol. 4, pp.185–186, 188–192.

619

Ср. P. Pourrat, цит. соч., Vol. 4, р. 200, сноска 18.

620

Ср. P. Pourrat, цит. соч.. Vol. 4, p. 198. М-м Гийон обвинили в нарушении обещания, и в декабре 1695 г. ее заключили в Винсенн (Vincennes). С октября 1696 г. по июнь 1698 г. она находилась в Вогера (Vaugirard). С 1702 г. вплоть до смерти в 1717 г. она жила в уединении в Блуа.

621

Подробнее о Фенелоне см. G. Joppin, Fenelon et la mystique du pur amour, Paris, 1938; Oeuvres de Fenelon, Versailles, 1820.

622

Ср. M. Masson, Fenelon et Mme. Guyon, p. 114.

623

Ср. P. Pourrat, цит. соч… Vol. 4, p. 208.

624

Нокс приводит разные версии этого события, однако мы привели свидетельство Пурра. Ср. R. А. Knox, цит. соч., с.с. 342–343; Р. Pourrat, цит. соч.. Vol. 4, pp. 216–217.

625

Ср. R. A. Knox, цит. соч., с.с. 334–336; 343; L.Cognet, Post-Reformation Spirituality, New York, N.Y., 1959, pp. 130–133.

626

Подробнее о споре между Боссюэ и Фенелоном, а также о произошедшем в конечном счете запрещении см. R. А. Knox, цит. соч., с.с. 344–352; Cognet, цит. соч., с.с. 132–136; H. Bremond, History of Religious Thought m France, London-New York, 1929–1937, 3 vols.

627

Комментарии к этим положениям см. Р. Pourrat, цит. соч., Vol. 4, pp.219–227.

628

Цитируется по P. Pourrat, цит. соч.. Vol. 4, р. 226.

629

Ср. L. Cognet, цит. соч., с. 136. Об учении о созерцательной молитве и о состоянии пассивности Фенелона и Боссюэ см. Р. Pourraf, цит. соч., Vol. 4, pp. 227–232.

630

Иезуит Иоанн де Коссад (John de Caussad) (+1751) является автором Instructions spirituelles en forme de dialogues sur les divers etats d'oraison suivant la doctrine de Bossuet, Perpignan, 1741 и Abandonment to Divine Providence, tr. H. Ramiиre, 1867. Бенидиктинец Доминик Шрам опубликовал Institutiones theologiae mysticae (1720), а в 1775 г. епархиальный священник Яков Эмери (James Emery) опубликовал работы св. Терезы Авильской в сокращении.

631

Меньший брат Иоанн Баптист Авриллон (+1729) — плодовитый автор, писавший о любви к Богу и о библейских добродетелях. Иезуит Клод Жюдд (+1735) следовал учению Луи Лаллемана о покорности Святому Духу. Другой иезуит Иоанн Круазе (+1738) составил серию богослужебных медитаций под заголовком Annee chretienne, предвосхищая работу дома Геранжера (Gueranger). Учение всех этих писателей в основном находится в русле учения Берюлля.

632

Ср H. Bremond, цит. соч., Vol. 7; F. Dainvelle, Naissance de l'hiimmanisme moderne, Paris, 1940.

633

На английском языке: The Spiritual Doctrine of Father Louis Lallemant, ed. A. C. McDougall, Westminster, Md., 1946. Биографические сведения о Лаллемане см. J. Jimenez, "Precisions biographiques sur le Pиre Louis Lallemant" в Archivum Historicum Societatis Jesu, Vol. 33, 1964, pp. 269–332; A. Pettier, Le P. Louis Lallemant et les grands spirituels de son temps, 3 vols., Paris, 1927–1929.

634

Ср. P. Dudon, "Les leзons d'oraison du P.Lallemant ont-elles blamees par ses superieurs?" в RevAscMyst, Vol. 11, 1930, pp. 396–406.

635

Ср. Р. Pourrat, цит. соч., Vol. 4, pp. 46–61.

636

Ср. The Spiritual Doctrine of Father Louis Lallemant, ed. A. C. McDougall; A. Pettier, Le P. Louis Lallemant et les grands spirituels de son temps.

637

Philip of the Holy Trinity, Summa theologiae mysticae, Paris, 1874, Vol. 2, pp.45–46.

638

Английский перевод, tr. R. Murphy, and J. Thornton, The Cross of Jesus.2 vols., В. Herder, St. Louis, Mo., 1959.

639

F. Florand, Stages of Simplicity, tr. M. Carina, В. Herder, St. Louis, Mo., 1967.

640

Theologiae mentis et cordis, seu speculationes universae doctrinae sacrae, Lyon, 1668–1669.

641

В сущности это та же доктрина, которую предлагает доминиканец Фома Валлгорнера (Thomas Vallgornera) в Mystica theologia D. Tiiomae utriusque theologiae scholasticae et mysticae principis, Barcelona, 1662. Похоже, что Валлгорнера был хорошо знаком с учением кармелита Филиппа Троицы (Summa theologiae mysticae).

642

A. Piny, L'oraison du coeur ou la maniиre defaire oraison parmi les distractions les plus crucifiantes de l'esprit, Paris, 1683; Etat du pur amour, Lyon, 1676; La clef du pur amour, 1682; Le plus parfait, 1683; Retraite sur le pur amour, 1684.

643

Перечень писателей-францискацев см. Ubald of Alenзon, Etudes franciscaines, 1927.

644

Explication de la methode d'oraison, 1739.

645

Ср. G. Lercaro, Methods of Mental Prayer, Newman, Westminster, Md., 1957.

646

Ср. Caractиres de la vraie devotion, Paris, 1788.

647

Ср. L'interieur de Jesus et de Marie, 2 vols., Paris, 1815, p. 13.

648

Ср. True Devotion to the Blessed Virgin Mary, tr. F.W.Faber, Bay Shore, New York, N.Y., 1950, pp. 89; 181–182.

649

Ср. цит. соч., с.с. 228–229.

650

Ср. Р. Pourrat, цит. соч., Vol. 4, pp. 345–347.

651

На ту же тему Папой Бенедиктом XIV был написан трактат, на который было принято ссылаться в течение многих веков: De servorum Dei beatificatione et beatorum canonizatione (1734).

652

Ср. P. Pourrat, цит. соч.. Vol. 4, pp. 351–352.

653

Многие степени мистической молитвы, перечисленные Скарамелли, описаны св. Терезой и другими как сопутствующие явления, а не как отдельные стадии молитвы.

654

Св. Альфонс написал более ста книг и небольших произведений, а также оставил около тысячи рукописей, многие из которых в течение его жизни выдержали более четырехсот изданий, а после смерти — свыше четырех тысяч переизданий. Его работы были переведены на шестьдесят один язык.

655

Ср. The Holy Eucharist, Brooklyn, New York, N.Y., 1934, p. 229.

656

Ср. цит. соч., с. 263.

657

Ср. The Way of Salvation and of Perfection, Brooklyn, New York, N.Y., 1934, pp. 428–430; The Holy Eucharist, pp. 392–394; 406–407.

658

Ср. The Great Means of Salvation and Perfection, p. 26.

659

Ср. P. Pourrat, цит. соч.. Vol. 4, pp. 383–384.

660

Ср. Praxis confessarii, chap. 9.

661

Ср. цит. соч. О духовности в традиции Лигуори и доп. литературу см. G. Cacciatore, "La spiritualtа di S. Alfonso de'Liguori" в Le scuole cattoliche di spiritualitа, Milan, 2nd ed., 1949; R. Fernбndez, Espiritualidad redentorista, Madrid, 1959; G. Lieven, "Alphons de Liguori" в Dictionnaire de Spiritualite, vol. 1, col. 357–389; R.Telleria, San Alfonso Maria de Liguorio, 2 vols., Madrid, 1950.

662

Св. Климент Хофбауэр (Hofbauer) основал орден редемптористов в Польше и Австрии. Йозеф Шрийверс (Schrijvers) был автором многочисленных духовных работ о великой заслуге, к числу которых относятся The Gift of Oneself, пер. монахинь-кармелиток из Беттендорфа, Iowa, (1934) и Les principes de la vie spirituelle (Brussels 1922).

663

Глубокое влияние на Спенера (Spener) (1635–1705) оказало изучение работ Иоанна Таулера. Ср. Р. Grьnberg, Philipp Jacob Spener, 3 vols., Gцttingen, 1893–1906; J. T. McNeill, Modern Christian Movements, Philadelphia, Penn., 1954.

664

A. Dru, The Contribution of German Catholicism, New York, N.Y., 1963, pp. 17–24, no тексту.

665

Пер. на англ. F. Marison под заглавием The City of God, 3 vols., Hammond, Ind., 1915.

666

Secta Pietistarum dissecta gladio verbi dei, Cologne, 1714.

667

De revelationibus, visionibus et apparltionibus privatis regulae tutae, Augsburg, 1744.

668

Institiitiones theoмogiae mysticae, Augsburg, 1774.

669

Иоганн Зайлер вступил в орден иезуитов после прохождения второго курса в Мюнхене, но он не прошел еще новициата, когда Общество было запрещено (1773). После рукоположения в 1775 г. в священники он был профессором богословия в различных школах, пока в 1829 не стал епископом Ратисбонским (Ratisbon). Его называли немецким Франциском Сальским и Фенелоном.

670

R. Geisemann, Von lebendiger Religiositаt zит Leben der Kircche, Stuttgart, 1952, p. 248.

671

A. Dru, цит. соч., с. 62.

672

A. Dru, цит. соч., с. 65.

673

Р. Pourrat, цит. соч.. Vol. 4, с.с. 416–417; A. Dru, цит. соч., с. 65–72.

674

Брентано утверждал, что Анна Екатерина была избрана Богом для несения особой миссии поведать об откровениях миру и что он был определен ее секретарем. Однако августинец Винифред Хюмпфнер (Winifried Humpfner), работавший над Process по беатификации Анны Екатерины, сделал вывод о том, что Брентано фальсифицировал слова визионерки и привнес в текст свои идеи. Ср. T.Wegener, Emmerich und С. Brentano, Dulman, 1900; W. Humpfner, Klemens Brentano Glaudwurdigkeit in seinem Emmerich-Aufzeitchnungen, Wurzburg, 1923.

675

H. Thurston написал в The Month серию статей о споре по поводу Эммерих (1921–1925).

676

Р. Pourrat, цит. соч.. Vol. 4, pp. 436–437.

677

Sancta Sophia, ed. S.Cressy, New York, N.Y., 1857; Holy Wisdom, ed. G. Sitwell, London, 1964. Подробнее см. The Confessions of Venerable Father Augustine Baker, ed. P. J. McCann, London, 1922; P.Salvin, and S. Cressy, The Life of Father Augustine Backer, ed. P. J. McCann, London, 1933; D. Knowles, The English Mystical Tradition, New York, N.Y., 1961.

678

Ср. L. Sheppard, Spiritual Writers in Modern Times, New York, N.Y.,1967, pp. 27–28.

679

R. Cartmell, "Richard Challoner" в English Spiritual Writers, ed. С. Davis, London, 1961, p. 121. Подробнее см. M.Trappes-Lomax, Bishop Challoner, New York, N.Y., 1936; D. Matthew, Catholicism in England, 2nd ed., New York, N.Y., 1950; E. I. Watkin, Roman Catholicism in England, New York, N.Y., 1957.

680

Ср. P. Thureau-Dangin, La renaissance catholique en Angleterre au XIXe siecle, Paris, 1899, Vol. l, p. 4.

681

Кардинал Уайсман (Wiseman) (1802–1865), первый архиепископ Вестминстерский, написал знаменитый роман Fabiola (1854). William Bernard Ullathorne (1806–1889), бенедиктинец, первый епископ Бирмингемский, — автор The Endowments of Man (1880), The Groundwork of the Christian Virtues (1882), Christian Patience (1886) и автобиографии, опубликованной вместе с его письмами (1891–1892). Cuthbert Hedley (1837–1915), бенедиктинец из Амплфорта, написал трактаты о Евхаристии, о священстве и тексты для духовных размышлений в уединении.

682

Р. Pourrat, цит. соч., Vo. 4, pp. 451–452.

683

Книги о духовности: All for Jesus (1853); The Blessed Sacrament (1855); The Creator and the Creature (1858); The Foot of the Cross (1858); The Precious Blood (1860); Bethlehem (1860). Книги о духовном руководстве: Growth in Holiness (1854) и Spiritual Conferences (1859). Фабер также составил Notes on Doctrinal Subjects (1866), перевел Spiritual Doctrine Лаллемана (1853) и опубликовал несколько небольших работ.

684

Ср. The Creator and the Creature, 15 ed., Baltimore, Md., 1857, Book 1, chap. 1.

685

Ср. там же. Book 3, chap. 4.

686

Growth in Holiness, p. 27; Spiritual Conferences, p. 6.

687

Growth in Holiness, Newman, Westminster, Md., 1950, p. 27.

688

Meditations and Devotions, ed. H.Tristram, London, 1953.

689

Ср. там же, с. 312.

690

Ср. Parochial and Plain Sermons, Vol. 5, p. 225.

691

Sermons Preached on Various Occasions, ed. H.Tristram, 1900, n. 4.

692

Parochial and Plain Sermons, Vol. 3, p. 321.

693

Ср. там же. Vol. 5, pp. 10–11. Труды и проповеди кардинала Ньюмэна занимают 42 тома издания обычного формата (1868–1913). Уже существуют исследования работ Ньюмэна, среди авторов которых особенным авторитетом считается С. Stephen Dessain.

CIV

Cross of Jesus, Sermons, Meditations — (англ)

CV

Pensees — (фр)

CVI

иногда Берулль

CVII

англ.: prayer of simple regard

CVIII

англ.: prayer of the simple presence of God

CIX

или. Школьные братья

CX

или: редемптористов

CXI

The Mystical City of God — (англ.)

CXII

The Dolorous Passion of Our lord Jesus Chnst, The life of the Blessed Virgin Mary — (англ.)

CXIII

См. сноску на с. 182.

694

Последние переводы работ св. Терезы на английский: Story of a Soul, tr. J. Clarke, ICS Pubications, Washington, D. C., 1975; St. Therиse of Lisieuex: Her Last Conversations, tr. J. Clarke, ICS Publications,Washington, D.C., 1977.

695

Подробнее о жизни св. Терезы см. St. Therиse of Lisieux by Those who Knew her, ed. and tr. C.O'Mahony, Veritas, Dublin, 1975; J. Beevers, Storm of Glory, Image Books, New York, N.Y., 1955; A. Combes, Spirituality of Saint Therиse, Kenedy, New York, N.Y., 1950; I. F. Goerres, The Hidden Face: The Life of St. Therиse of Lisieux, Pantheon, New York, N.Y., 1959; D. Day, Therиse, Templegate, Springfield, 111., 1979; P. T. Rohrbach, The Search for St. Therиse, Hanover, Garden City, New York, N.Y., 1961; H. U. von Balthasar, Therиse of Lisieux, Sheed & Ward, New York, N.Y., 1954.

696

Ср. J. Clarke (tr.). Story of a Soul, ICS, Washington, D. C., 1975, pp.187–200; 219–229.

697

Ср. J. Clarke (tr.), цит. соч., pp. 254–259.

698

Ср. J. Clarke (tr.), Story of a Soul, pp. 60–67.

699

Ср. J. Clarke (tr.), St. Therиse of Lisieux: Her Last Conversations, ICS, Washington, D. C., 1977, p. 77.

700

Ср. M. M. Philipon, Tile Spiritual Doctrine of Sister Elizabeth of the Trinity, Newman Press, Westminster, Md., 1961, pp. XVII–XVIII.

701

Ср. M.M.Philipon, цит. соч., с.с. 53–54.

702

Подробнее о жизни и трудах сестры Елизаветы см. The Praise of Glory: Reminiscences, Newman Press, Westminster, Md., 1962; M. M. Philipon (ed.), Spiritual Writing of Sister Elizabeth of the Trinity, tr. M. St. Augustine, New York, N.Y., 1962; H. U. von Balthasar, Elizabeth of Dijon: An Interpretation of Her Spiritual Mission, tr. A. V. Littledale, New York, N.Y., 1956.

703

Доп. информацию о Шарле де Фуко см.: Oeuvres spiritueles, Paris, 1958; R. Bazin, Charles de Foucauld: Hermit and Explorer, tr. P. Keelan, London, 1923; A. Freemantle, Desert Calling, New York, N.Y., 1949; M.Carrouges, Soldier of the Spirit: The Life of Charles de Foucauld, tr. M. C. Hellin, New York, N.Y., 1956; J. F. Six, Witness in the Desert, tr. L. Noel, New York, N.Y., 1965; G.Gorree, Memories of Charles de Foucauld, London, 1938.

704

Ср. L. Sheppard, Spiritual Writers in Modem Times, New York, N.Y.,1967.

705

Ср. The Liturgical Year, tr. L. Sheppard, Newman, Westminster, Md., Vol. 1, p. 7.

706

Декрет Sacra Tridentina Synodus был издан в 1905 г.; в 1910 г. Папа Пий Х разрешил частое причастие и детям, достигшим сознательного возраста. Подробнее о диспуте по поводу частого причащения см. A. Bride, "La Communion du XVIIIe siecle а nos jours" в Eucharistia, Paris, 1947, p. 288.

707

E. Masure, Some Schools of Catholic Spirituality, ed. J.Gautier, Desclee, Paris-New York, 1959.

708

Подробнее см. J. Jolinon, Pauline Jaricot, Paris, 1956; К. Burton, Difficult Star: The Life of Pauline Jaricot, New York, N.Y., 1947; M.Christiani, Marie-Pauline Jaricot, Paris, 1961; J. Servel (ed.), Un autre visage: Textes inedits de Pauline Jaricot, Lyons, 1961.

709

Подробнее см. Oeuvres complиtes, 11 vols., Paris, 1859–1865; E. Renner, The Historical Thought of Frederic Ozanam, Washington, D. C., 1959; L. Baunard, Ozanam d'aprиs sa correspondence, Paris, 1912.

710

Ср. Р. Dabin, L'apostolat laпque, Paris, 1931; Y.Congar, Lay People in the Church, Newman Press, Westminster, Md., 1957; J.Gaynor, The Life of St. Vincent Pallotti, St. Paul Editions, Boston, Mass., 1980.

711

Y. Congar, Jalons pour une theologie du laicat, Ed. du Cerf, Paris, 1953, pp. 505–507.

712

Ср. Pope Pius XII, "Allocution to Italian Catholic Action", AAS, Vol. 32 (1940), p. 362.

713

Ср. Letters of St. Gemma Galgani, ed. Germano of St. Stanislaus and пер. монахинь-доминиканок из Менло Парка (Menlo Park), Calif., 1947; Sr. St. Michael, Portrait of St. Gemma, a Stigmatic, New York, N.Y., 1950.

714

Ср. M. L. Herking, Elizabeth Leseur nous parle, Paris, 1955.

715

Ср. AAS, Vol. 39 (1947), pp. 114–116.

716

Ср. там же. Vol. 23 (1931). p. 634.

717

"Provida Mater Ecclesia", AAS, Vol. 39 (1947), pp. 114–116; "Primo Feliciter", AAS, Vol. 40 (1948), pp. 283–285; "Cum Sanctissimus", AAS, Vol. 40 (1948), pp. 283–285.

718

Следующий список показывает, что в Германии в конце девятнацатого века интерес к мистическим проблемам был огромным: W. Preger, Geschichte der deutschen Mystik im Mittelalter (1874–1893); M. Hausherr, Die wahre und falsche aszese (1856); Weibel, Die Mystik (1834); J. Haver, Theologia mystica; J.Gorres, Christliche Mystik (1842); Von Bernard, Theologia mystica (1847); Hettinger, De theologiae et mysticae connubio (1882); Helfferich, Die Christliche Mystik (1842).

719

До Скарамелли эти "два пути" защищали капуцин Victor Gelen of Treves (+1669) и польский францисканец Chrysostom Dobrosielski (+1676).

720

Английские переводы: A. Saudreau, Degrees of the Spiritual Life, 2 vols., New York, N.Y., 1907; A. Poulain, The Graces of Interior Prayer, tr. L. Y. Smith, Celtic Cross Books, Westminster, Vt., 1978.

721

Ответ Пулэна Бессу (Besse) см.: Etudes, November, 1903. О споре между Пулэном и Содро (Saudrau) см.: Revue du clerge Francais, June, 1908 и Etudes, October, 1908, and January, 1909.

722

Английский перевод см. J. G. Arintero, The Mystical Evolution, tr. J. Aumann, TAN Books, Rockford, 111., 1978.

723

В области мистического богословия на английском языке имеются следующие работы: R.Garrigou-Lagrange, The Three Ages of the Interior Life, tr. T. Doyle, 2 vols., Herder, St. Louis, Mo., 1947; Christian Perfection and Contemplation, tr. T. Doyle, Herder, Herder, St. Louis, Mo., 1937.

724

Работы Габриэла св. Марии Магдалины были опубликованы на итальянском языке; однако английский перевод его St. John of the Cross был опубликован в Ирландии Mercier, Cork, 1946.

725

Большинство работ Йозефа де Гиберта было написано на латыни.

726

Ср. также M. M. Philipon, The Spiritual Doctrine of Dom Marmion, tr. M. Dillon, Newman Press, Westminster, Md., 1956.

727

Ср. Dom J.-B.Chautard, Tile Soul of the Apostolato, tr. T. Merton, Image Books, New York, N.Y., 1946.

728

Уже существуют переводы работ Жака и Раисы Маритэн на английский. The Peasant of the Garonne была переведена M. Cuddihy и E. Hughes и опубликована Holt, Rinehart & Winston, New York, N.Y., 1968 г. Американская ассоциация Маритэна была основана в Ниагарском университете в 1977 г., "чтобы увековечить мудрость, влияние и вдохновение, присущие Жаку Маритэну как католическому мыслителю, христианину святой жизни и классическому образцу творческой личности в области phllosophia perennis, для которой главным ядром сегодня и в будущем есть и будет живой томизм".

729

"Догматическая конституция о Церкви (Lumen Gentium)" в A. Flannery (ed.), Vatican Council II: The Conciliar and Post-Conciliar Documents, Costello Publishing Company, Northport, N.Y., 1975, pp. 396–398, по тексту.

CXIV

Last Retreat of Landem Gloriae; Heaven on Earth; Lait Spiritual Connects — (англ.)

CXV

Directory — (англ.)

CXVI

англ.: Young Christian Workers (Y.C.W.)

CXVII

Spiritual Journal — (англ.)

CXVIII

Jesus Christ, Life of the Soul; Jesus Christ in His Mysteries; Jesus Christ, Ideal of the Monk; Jesus Christ, Ideal of the Priest — (англ.)

CXIX

The Soul of the Apostolato — (англ.)

CXX

The Peasant of the Garonne — (англ.)

Content

Омэнн Джордан Христианская духовность в католической традиции

Об авторе

Предисловие

Глава 1 Священное писание и духовная жизнь

ГЛАВА 2 Духовность ранней церкви

Глава 3 Монашество на востоке

Глава 4 Монашество на западе

Глава 5 Бенедиктинская духовность

Глава 6 Духовность средних веков

Глава 7 Духовная традиция Дионисия и Devotio moderna

Глава 8 Посттридентская духовность

Глава 9 Духовность нового времени

Глава 10 Двадцатый век

Примечания