Эмилиян Станев

Волк

Старик еще разок глянул в окно автобуса — хотел убедиться, что старуха его устроилась удобно. Та сидела, придерживая одной рукой на коленях корзину с зайцем, а другой сжимая букетик подснежников. Старик подумал: «Едет внуков тетешкать, у ихнего тепла греться. Я бы тоже не прочь, да только городская жизнь — не по мне…»

Замызганный, с налипшим на бока снегом автобус взял с места и вскоре скрылся за поворотом. Старик вернулся в придорожную закусочную, чтобы заплатить за сливовицу, которую они выпили на посошок. Расплатился и вышел, вскинув на плечо двустволку. Поднимался он по той же тропинке, какой они со старухой спускались к автобусу. На обмякшем снегу еще видны были их следы — отпечатки его резиновых постолов и маленькие старухины, с вмятинками от каблуков. Пока они шли со своего хутора, старуха наставляла его, как ему жить одному, а он возьми да и скажи ей: «Не вернешься до великого поста — найду себе молодую. Женюсь на Христовице из Синджирлии. Такие дела теперь быстро делаются, и попа не надо. А я еще хоть куда». «Упырь ты, — сказала она. — И весь род у тебя такой — упыри да разбойники. Мне батя когда еще про вас говорил: лешие они, с волками живут…»

Старик улыбался, вспоминая шутливую перебранку. Где они, те волки? И все же, как снег осядет, надо будет починить плетень. На хуторе ни живой души, руби прутья сколько хошь. Да, но то, что он остался один-одинешенек, все-таки угнетало его. В это утро он встал рано, чтоб подстрелить зайца — послать сыновьям да снохам гостинец. На солнечном пригорке, близ хутора, набрел на цветущие подснежники. Вытащил из-за широкого пояса черную табакерку, в которой держал волчью дробь, и положил в нее подснежники — будто в черную гробницу опустил. Старуха перевязала стебельки красной ниткой.

Теперь табакерка мирно покоилась на своем месте за поясом, а подснежники и подстреленный заяц все не выходили из головы — видать, самому захотелось зайчатины. Он решил пройтись по осыпям вдоль опушки.

Уже задувал теплый ветер с Эгея, но в лесу ветки еще были опушены снегом. Выше по склону мохнатой шапкой навис туман, хутора не было видно. Старик держал в руках ружье с взведенными курками и оглядывал снежные козырьки на сыпучем склоне. От ходьбы он раскраснелся, и белые кудри, выбившиеся из-под старенькой меховой шапчонки, делали его похожим на святого. Он обошел овражки вдоль леса, но зайцев нигде не увидел и свернул по зарастающей колючим кустарником тропе к хутору. Он шел по склону и думал о том, что надо напоить корову и выгрести из хлева навоз. Следы какого-то крупного зверя пересекали тропу, и, когда старик подошел к ним ближе, он ахнул: следы были волчьи. Старик не верил своим глазам. Он прищелкнул языком и весь просиял. Стоял, всматриваясь в следы, не в силах оторвать от них взгляда.

— Ну и ну! Как же это я раньше его не видел? Во-он, припустил через ложбину, — громко сказал старик.

Он был взволнован, возбужден. Присев на корточки, внимательно осмотрел следы и обнаружил, что местами задние лапы зверя оставляли не два следа, а один. Тогда он вспомнил о единственном волке, который с прошлого года оставался в здешних краях. Как-то раз старик стрелял в него и ранил, он думал, что волк потом где-то сдох, но вот поди-ка — зверь, оказывается, только охромел. «Со всех сторон зажали его дороги, электричество, машины.» Котловина внизу вся перепахана, выровнена, пригорка малого не осталось, — рассуждал старик. — Куда ни подайся — везде смерть. И он, как я, и ему некуда идти».

В позапрошлом году у этого волка была подруга. Однажды, майским днем, старик вышел на ее след. Накануне пролился хороший дождь, и след был ясно виден. В орешнике старик нашел ее помет — двенадцать слепых волчат. Он положил их в мешок и принес домой. Пехливан рвался их загрызть, и его пришлось привязать в сарае. Ночью волчица выла возле хутора, и на рассвете старик ее убил. Когда он отвез ее вместе с волчатами в город, во дворе лесничества волчат уложили рядком на полено, подтащили к ним мать, и старший лесничий сфотографировал их. Карточка и теперь висела в горнице на печи…

На хутор старик вернулся веселый и все твердил про себя: «И для меня нашлось занятие, старуха. Видать, на счастье пошел я тебя провожать. Теперь у тебя внучата, а у меня — волк. И он здесь один, как я, и ему некуда податься». Он насыпал корму курам, отнес воды корове и весь день вспоминал свои охотничьи подвиги. Во всей округе не было волчатника, равного ему. Без волков ему и жизнь была не в жизнь. Эта страсть досталась ему от отца и деда, вошла в кровь. Старик вытащил железный ошейник, надел на Пехливана. Потом принялся начищать ствол ружья. Туман спустился ниже, потемнело. Он загнал кур в сарай, нарубил хворосту для очага. Покончив с домашними хлопотами, зажег лампу, встряхнул ее — чтоб керосин пошел вверх по фитилю. В кухоньке стало светло, хворост трещал в очаге, и старик поставил несколько поленьев торчком, чтоб дольше горели. Потом он принес коробку с охотничьими принадлежностями. Вынул из нее пять новых гильз. Внимательно оглядел капсюли и стал набивать гильзы крупной дробью, по девять драмов[1] на патрон, затыкая их вместо пыжей ветошью. Закрутил их машинкой, долго ими любовался, потом еще раз вышел, накормил кукурузной кашей своего громадного кудлатого пса — помесь местной охотничьей породы с пастушьей — и вернулся на кухню. Там он сел на трехногую табуретку и отдался мечтам о завтрашней охоте. Он думал о том, где может быть волк, и воображение вело его по тропкам и раздолам. Замычала корова, напомнив ему, что он забыл ее накормить. Он вынес корове пойло и запер хлев, пропустив палку через кольца на воротцах.

Печка в горнице была еще теплая. Старик разделся и лег на деревянную кровать. На столе поблескивал транзистор — подарок сыновей. Старуха включала его каждый вечер, слушала музыку и последние известия, но старик редко вспоминал о нем. Сейчас у транзистора отказали батарейки. Старик представил себе, как его старуха сидит в новой квартире их старшего сына, окруженная внуками. Квартира отличная, новая, и вода проведена, ванна своя, всякой мебели полно. Старуха пыжится, дает молодым советы, а те смеются, и когда старуха вернется, конца не будет жалобам на молодых — все-то они норовят по-своему…

Он сам не заметил, как заснул, и проснулся, только когда громко закукарекал петух. Ополоснувшись у висячего рукомойника, отрезал большой кус окорока, зажарил на огне и поел впрок — на весь день сразу. Накормил собаку, подоил корову и все твердил про себя: «Тебе, старуха, в городе хорошо. У тебя внучата, а у меня — волк. Мне тоже хорошо». Он запер дом и положил ключ под черепицу. Собаку он вел на цепи. Волкодав шел спокойно, поматывая большой кудлатой головой.

Опустевший хутор тянулся рядами засыпанных снегом бугров и ям. На бывших улочках лежали аккуратные штабельки черепицы, дубовых балок, оконных рам и дверей, которые хозяева все собирались перевезти в те города и кооперативные хозяйства, куда они перебрались и где нашли работу. Попадались и неразобранные дома, с зияющими проемами окон и дверей, с покосившимися крышами, поваленными плетнями. Старик шел словно по кладбищу, на котором было похоронено и его прошлое. Он едва уговорил сыновей не сносить их дом. Сыновья настаивали, чтоб отец переехал в город, а город тем временем разросся, его запрудили машины, разные тарахтелки, и дворов там не осталось, всю землю расхватали по клочкам под строительство. И чадно, дымно — вон из хутора видать, как подымается над заводом хвост дыма и стелется над городом. «Да я там помру, мне там дышать нечем. И где это вы, сукины дети, столько денег взяли, дворцов себе понастроили? А сюда — ни ногой, на дедовских могилах свечу некому зажечь![2] Хватит кондрашка, и на мою могилу не придете…» Старик, разговаривая сам с собой, перевалил голый взгорок над хутором и стал спускаться по склону, усеянному белыми камнями. Ложбины еще полны были ночной мглы, туман сполз к реке, и ни придорожной закусочной, ни дороги не было видно. Деревья в лесу сбросили с ветвей куржак, буки в вышине гудели на ветру.

Старик спустился по склону и вошел в лес. Его встретили молчаливые полянки, запрятавшие в своей тишине ночные тайны. Дятел постукивал по коре, кричала сойка, посвистывал снегирь. Хорошо! Снова на плече у него ружье, снова на душе легко и светло, и волк притаился где-то в этом лесу, что вздымается посреди котловины, словно лохматая папаха, и все вокруг такое, какое он знает и помнит, или даже еще лучше, потому что лес теперь не рубят — не частный теперь лес, и коз нет — обгладывать некому, и нигде ни живой души.

В логу снег синел, снизу его подъедала земля. Буковые деревья пахли весной, соки двинулись по стволам, от прошлогодней листвы тянуло терпкой прелью. Старик шел вверх, пока не выбрался на лесную дорогу. Снег здесь сочился влагой, тут-то он и увидел следы волка. Следы были свежие, четко пропечатанные на подтаявшем снегу — глубокие, синеватые. Пехливан понюхал их, и шерсть у него на загривке стала дыбом. Старик вытер пот со лба, спустил собаку и обвязал цепь вокруг пояса.

В стороне от дороги начинались вырубки — черные, ощетинившиеся. Пехливан без звука кинулся туда, и старик видел, как он бежит по волчьему следу — вот он уже маленький, точно мышь, попавшая в черную сеть. Охотиться в этих вырубках — одно мученье. Старик знал, что туда лучше не соваться, и теперь не мог придумать, что же ему делать. Решил подождать, пока собака поднимет волка, и посмотреть, куда она его погонит.

Через минуту Пехливан гавкнул, лог отозвался эхом. Потом послышался злобный лай, в который вплетались высокие, сварливые нотки, и эхо понесло его из лога в лог. Все чаще лай доносился из одного и того же места, а это означало, что волк не боится, огрызается и не намерен покидать вырубки. Старик потерял терпение и двинулся на лай, надеясь выгнать волка в большой лес. Он шел медленно, раздвигая ветки руками, словно плыл. Попал на тропу, проложенную зверьем. Она вывела его в длинную ложбину, по которой раньше спускали срубленный лес. Надо было подбодрить собаку, и он закричал: «Ату, Пехливан, ату!» Лай стал удаляться. Через полчаса старик вышел в редколесье, над глубоким раздолом, по ту сторону которого начинался настоящий лес, и увидел сверху молочно-белый лед, а на нем — грязные следы собаки и волка. За противоположным скатом, метрах в пятидесяти от раздола, хрипло лаял Пехливан, захлебываясь злобой, и было слышно, как он шуршит листвой и наскакивает на волка. Старик оглядел заледеневший омут, прикидывая, где бы ему перебраться на ту сторону. В ту же минуту собака вцепилась в волка, послышался лязг челюстей. Потом собака отчаянно взвыла и умолкла. Старик кинулся с обрыва прямо на лед, лед под ним затрещал, и он по грудь ушел в воду. Подняв ружье над головой, он пытался выбраться, но два раза чуть не упал, поскользнувшись на камнях. Он слышал, как волк грызет собаку, и изо всех сил рвался к берегу. Чтобы испугать волка, он пальнул из одного ствола, выбрался наконец на мелкое место, вскарабкался на обрывистый берег и побежал по лесу.

Собака волочила зад, брюхо у нее было вспорото, и старик увидел, как трепыхается ее печень. Его обдало жаром, захотелось зареветь в голос. Мелькнула мысль, что брюхо можно зашить, но тут же он сообразил, что у Пехливана перебит позвоночник. Тогда он выстрелил собаке в затылок и кинулся в сторону дома. Он бежал, чтобы согреться, с одежды стекала вода, в постолах хлюпало, и мысль о том, что он простынет, пугала его.

До хутора он добрался к полудню, когда южный ветер бушевал вовсю. Леса гудели, ложбины заполнялись талыми водами. На кухне старик раздул уголья, подбросил сушняка. Переодевшись и разложив около огня мокрую одежду, он выпил половину той сливовицы, что была в бутыли, есть же ничего не стал. Болела голова, немного познабливало…

По-настоящему затрясло его незадолго до полуночи. Днем он хорошо протопил, и печка, выходившая одной стеной в горницу, была еще теплая. Старик лежал под ватным одеялом, поверх него накрылся старой, рваной чергой, и несмотря на это его бил озноб, зубы стучали. Временами губы его шевелились: «Оклемаюсь. Не помру, пока не убью его… И чего тебя в город понесло, Дуна? Приглядеть за мной некому…» После полуночи он заснул, спал без просыпу до рассвета и проснулся весь в поту. Чувствовал он себя хорошо и подумал, что выздоровел. Не вставая, размышлял, как же ему быть с волком теперь, когда у него нет собаки. Тревожила его и корова — надо ее подоить, напоить у колодца, замешать отруби…

Когда совсем рассвело, он надел новую антерию и новые штаны, пахнущие нафталином. От запаха нафталина замутило, но он решил не обращать на это внимания, затопил и принялся за хозяйство. Обиходил корову, покормил кур и выпустил их во двор, почистил ружье, разрезал ножом три намокших патрона и вытащил из них дробь. А Пехливана не было — остался Пехливан в лесу, на съедение волку, если тот уже не сожрал его ночью. Как же он ненавидел этого волка! Ни одного волка до сих пор не ненавидел он так люто. А может, к другим он и вообще не испытывал ненависти… То ярость, то боль захлестывали его при мысли о Пехливане, он становился рассеянным, нервным, неловким. Взялся рубить хворост и чуть не поранил себя топором. Видно, ослаб, да и усталость после вчерашнего давала себя знать…

Ночью ему снова стало худо, все тело горело, он метался в кровати. Постепенно забылся сном, а когда проснулся, вокруг была кромешная тьма и бушевал южный ветер, едва не срывая черепицу с крыши. Старику казалось, что кто-то укачивает его до одури. Во рту пересохло.

Он встал, нащупал глиняный кувшин, напился. Трясучка свалила его с ног, бросила в постель, он снова забылся. И тогда он увидел, как на низком, закопченном потолке один за другим поспешно возникают святые. Первым появился святой Иван с воловьей головой, потом святой Никола с большим карпом в руках. За ним — святой Димитр, святой Трифон, святой Стефан. Выкатил на колеснице и святой Илия, остановился в сторонке, а с середины потолка свесился архангел Михаил — подстерегал его душу.[3] Старик смотрел на них не отрываясь, и они тоже на него смотрели; они молчали, и он подумал, что они не знают, как с ним поступить, вроде того как порой и доктора не знают, что им делать. Он шевельнул запекшимися губами и сказал святому Ивану, что окрестил его именем старшего сына — пусть святой теперь смилуется над ним. Святой кивнул, и старик обрадовался. «Попроси бога, святой Иван, чтоб я выздоровел и убил волка». На этот раз святой не ответил кивком, только смотрел на него в упор и прижимал к себе воловью голову. Старик дал обет, что пойдет на его престольный праздник и позовет священника окропить дом. И в церковь в его день пойдет, хотя в церковь он не заглядывал с незапамятных времен. Не дождавшись ответа, старик заговорил со святым Николой: «В твою честь я своего младшего назвал, а сколько карпов довелось мне съесть? И десяти не наберется. Откуда им взяться в этих местах? В городе я покупал соленую рыбу, и Дуна готовила ее с луком. Помолись за меня богу, чтоб я убил волка». Ответа он не услышал, потому что святой Илия закричал: «Дими-итр!» Загрохотала колесница, напомнив ему, как однажды в июне гром повалил его на лесной дороге. Так же вот окликнул его тогда пророк и помчался дальше крушить небеса. «Ты никогда меня не жаловал, — сказал ему старик и взглянул на святого Димитра. — Твоим именем меня нарекли, тезки мы. Заступишься за меня перед господом, чтоб я пожил еще, убил волка?» Тот мрачно молчал, хмуря брови. «Зловредный же ты, не хуже моего! — сказал старик. — Знать тебя не хочу, коли так! Зря, выходит, я каждый год на твой престольный праздник в город таскался». Он рассердился, от обиды потемнело в глазах. Когда тьма рассеялась, черед был святого Трифона. С ним старик надеялся легче поладить. Святой с козьей бородкой имел вид веселый и добродушный. Старик сказал ему: «На тебя вся надежда, святой Трифон. Как и ты, я немало винишка вылакал — и стопками, и стаканами, и баклагами. Помни ill ь, когда Ивана женили, как я напился и все к невестиной мамаше лез? Она тогда еще молодая была, а муженек ее у порога упал, на ногах не держался. Молись за меня. Виноград я, правда, не выращивал, сколько было землицы в горах, хлебушко сеял, а теперь и того нет, теперь сыновья нас кормят, дай им бог здоровья. Обещаю тебе в Трифонов день на будущий год, потому как нынешний я уже пропустил, спуститься в долину, в кооператив, и там уж я тебя уважу. Там у них виноградники, что твой лес, заблудиться можно…» Святой Трифон улыбнулся и ничего не сказал. Старик опять рассердился и закрыл глаза, ему захотелось послать всех святых к чертовой матери. Оставался еще святой Стефан, но к нему он не смел обратиться, потому что, когда еще они гуляли парнями, Стефаном звали его соперника и они однажды подрались из-за Дуны. Стефан крутил с Дуной любовь еще раньше него и бил его в тот раз смертным боем… А того, в середине, что подстерегает его душу, и вовсе нет смысла просить…

Он отвел глаза от потолка, и ему почудилось, что святые вышли из дома и теперь смотрят сверху на дно котловины. А там, на полях, все залито электричеством, и хоть на дворе ночь, работают тракторы, пашут, и машины урчат на дорогах, и старуха трясется в автобусе, не поймешь только, в город ли едет или уже возвращается. Святые о чем-то заспорили, схватили друг друга за бороды. «Что, видали? — сказал им старик. — Постарели вы, братцы, вроде меня, не смеете вниз спуститься, и я не смею. И волк не смеет… Поглядим, что вы теперь будете делать!» Он выругался вслух, и святые исчезли…

Рассвело. Он не помнил, вставал ли, доил ли корову. Может, он напоил ее, но когда и как? Из ведра, наверное. Он внушил себе, что если согреет воды, нальет ее в кадку и попарится, то выздоровеет. Но откуда взять столько воды? Да вон — снег на улице тает, водосточная труба аж захлебывается. И он снова спрашивал себя, выходил ли во двор с чугунком, ставил ли его на огонь? Потом он увидел часы на столе, услышал, что они не тикают, и подумал, как бы это известить Христо из закусочной у дороги, чтоб он дал знать его старухе. Тут он вспомнил о святых и посмотрел на потолок — многое еще хотелось им сказать. И снова увидел, как трепыхается собачья печень и как рвет ее волк…

Святые появились ближе к вечеру, лики их расплывались, им, верно, было не по себе — они ждали его смерти. «Катитесь отсюда! — сказал им старик. — Валите вниз! Там и поглядим, на что вы еще годны. Что вы круг меня толчетесь? Старые вы стали, как я, немощные, никакого от вас проку, зря я вас почитал. Хотя, по правде сказать, почитал я вас не больше, чем волков, и свечей не много я вам поставил, зато моя Дуна на все ваши праздники ставила, и на светлое христово воскресенье тоже». Святые обиженно подались назад, и старик увидел себя молодым, в новых шароварах с кантом, в новой салтамарке,[4] в новой высоченной папахе. Идет он по булыжной мостовой в торговых рядах, в городе, крутит усы, поглядывает на молодок, а Дуна толкает его локтем в бок, чтоб не забывался, бранит его вполголоса и обзывает бабником и старым греховодником. И вот откуда ни возьмись — сыновья, и тоже его бранят. Старший — в штормовке, из тех, что застегиваются без пуговиц, а младший в этом… как его… кителе — оба статные, крепкие, чисто выбритые. «Видишь, отец, не послушал нас, пропадай теперь один на хуторе. Поделом тебе!» — «Что ж мне делать, сынки, здесь мой пупок резан, здесь мое место… Глубоко корни в землю ушли, не выдерешь… Здесь мне и помирать…» Он вынес сливовицы — угостить их. С этой самой бутылью в руках он бросился летом вдогонку за какими — то молодыми людьми, проходившими через хутор. И зазывал их к себе: «Пошли, ребята, выпьем. Тоска меня заела, словом не с кем перемолвиться. И старуха меня бросила, поехала в город к сыновьям да к внукам…» И он угощал их, и радовался, на них глядя, рассказывал им старые байки и сокрушался, что не может попотчевать их как следует…

Он не знал, наступил ли новый день, или это все то же утро. Губы у него потрескались, но не было сил встать и попить из кувшина. Окна с узкими рамами и потемневшими стеклами смотрели на него зловеще, зловеще глядел и закопченный потолок, и стол под цветной скатертью, и швейная машина в углу, и беленая печь, нахально выпятившая пузо. И только по тому, что за окном светило яркое солнце, старик сообразил, что это другой день, но какой по счету — непонятно. Он вспомнил про корову и испугался, что забыл продеть палку в воротца хлева. Потом он снова забылся и заснул. В легких у него свистело и хрипело, вся спина болела, как сплошная рана. Он уже не помнил, когда он слег и какой нынче день на дворе, не различал ни ночи, ни дня. Иногда сознание его прояснялось, иногда угасало, одолеваемое видениями. Однажды ему послышалось, что на хуторе воет волк, а ночью корова словно бы бегала по двору и жалобно мычала, но и это было похоже на сон. Когда он снова очнулся и вспомнил про этот сон, его ожгла мысль, что волк зарезал и корову. Мысль эта так напугала и потрясла его, что он сполз с кровати, со стонами, тоже ползком, добрался до кухни и в кухонное окно увидел распахнутые воротца хлева. Ухватившись за железный переплет окна, он приподнялся и увидел, что корова лежит возле плетня со вспоротым брюхом. Кошка ела ее внутренности. Его охватил ужас — как бы волк не сожрал и его. Не переставая стонать, он ползком дотащился до своего ружья. Зарядил его, хотя потом никак не мог вспомнить, действительно ли он его заряжал, и приволок в горницу. Подтащил к кровати стул, пристроил на сиденье стволы и навел их на дверь. Весь он горел словно в огне.

На улице ласково светило солнце, и ему казалось, что уже пришла весна: жужжат пчелы, над цветущими сливами стоит белое сияние, и с ним должно случиться что-то хорошее. Только бы волк не явился. А волк забрался в самую его душу, и он тщетно пытался прогнать его оттуда. Он жаловался сыновьям: «Сожрет он меня, сынки. Возьмите меня к себе, сынки, а могилы пусть остаются здесь. Ничего, что некому на них свечку затеплить. Я помираю, а зверь не хочет из меня вылезти. Сам внутри сидит, сам снаружи подстерегает — ждет, когда помру».

Старик все шептал что-то потрескавшимися, побелевшими губами, просил сыновей забрать его, потом снова впал в забытье. На другой день, к полудню, очнулся, тяжело дыша, и вспомнил про волка. Повернул голову к двери и увидел его. В белом, мягком, весеннем свете волк стоял за порогом кухни, тоже весь белый, легкий, словно сотканный из воздуха. Только глаза были зеленые и горели. Старик обрадовался, потянулся к ружью на стуле, навел его на волчью голову и нажал на спусковой крючок…

Примечания

1

Драм — от греч. «драхма», старинная мера веса равная 3,2 гр.

2

По болгарскому народному обычаю на могиле близкого человека в день его смерти и по праздникам зажигается вставленная в фонарик свеча.

3

По народным поверьям, почти все святые христианского пантеона выполняли те или иные функции: святой Иван считался покровителем скота, святой Николай — рыбаков, святой Трифон — виноградников и виноделия. Святые Димитр и Стефан в данном случае выступают как патроны героя рассказа и его сына. Архангел Михаил сопровождал на тот свет души умерших.

4

Салтамарка — короткая верхняя меховая одежда, крытая сукном.

Content

Эмилиян Станев
Волк

Примечания