Климман Михаил

Вечерний день

Михаил Климман

Вечерний день

М. Климман «Вечерний день»: АСТ, Астрель, Хранитель; Москва; 2008 ISBN 978-5-17-049097-4, 978-5-271-19148-0, 978-5-9762-5522-7

Аннотация

Старинная шкатулка, купленная знатоком-коллекционером, оказывается, имеет не только материальную ценность... В ней скрыто то, что должно изменить весь ход истории.

Но открыть ее невозможно - нужно знать хитрый замысел мастера.

Вот эту задачу и должен решить пожилой коллекционер. Но не слишком ли это рискованно? За короткое время на глазах обладателя этим сокровищем погибают несколько людей. Кто-то очень заинтересованный в секретном документе постоянно наблюдает за ним.

Кому доверять, если даже любимая женщина оказывается замешанной в этом деле?

Михаил Климман Вечерний день

Глава 1

Платонов вышел из машины, расплатился с шофером и аккуратно, пытаясь не попасть ногой на лед, отправился домой. С товаром он никогда, если позволяли объем и вес, не подъезжал прямо к подъезду. А объем и вес обычно позволяли - Владимир Павлович старался не работать с громоздкими и тяжелыми предметами.

Шкатулка, правда, оказалась довольно увесистой и неприятно била по ноге. Да книжку еще эту - «Код да Винчи» - он зачем-то прихватил с собой. Глупость какая-то - лишний килограмм оттягивает руку, а вместе со шкатулкой почти отрывают плечо. Захотелось старому дураку почитать модный бестселлер. А если еще и лифт с утра так и не работает, то топать на восьмой этаж сталинского дома с высокими потолками - удовольствие ниже среднего.

Подъезд уже был виден как на ладони, когда пролетавший мимо джип обдал Платонова фонтаном той гадостной смеси, в которую превращают снег на дороге выхлопные газы, химические реагенты и колеса автомобилей. Владимир Павлович успел зажмуриться, чем и спас глаза, чертыхнулся и, болезненно поморщившись, вытер лицо рукавом пальто.

В таком привычном способе - приезжая домой, выходить несколько раньше, а не у своего подъезда - были свои плюсы и минусы. Минусы были налицо, точнее, на лице, а плюсы... Платонов надеялся, что никто из его соседей так ничего и не знает про его увлечения и страсти. В квартиру он никого не впускал, да никто особенно и не просился, так только, могли зайти спросить соли или спичек, которые у Владимира Павловича всегда были, и он их всегда давал. А по подъезду и лестничной площадке он ничего крупного не носил. Небольшие свертки - вроде дед из магазина пришел, купил себе кефиру или хлеба, на крайний случай веревку с мылом.

Последнее время и эти походы за спичками прекратились. Квартира напротив стояла пустая уже несколько месяцев - хозяйка, жившая с дочерью то ли в Варшаве, то ли в Кракове, перестала ее сдавать приезжим и выставила на продажу. Где-то раз в две-три недели Платонов видел незнакомых людей, входящих и выходящих из этой квартиры, которых сопровождал обычно вертлявый человек лет сорока, наверное, представитель фирмы-риелтора.

Было понятно, что скоро его уединению наступит конец - квартира, хоть и однокомнатная и на последнем этаже, но с большой кухней, в хорошем доме и на тихой улице в центре, долго стоять непроданной не могла. А жаль.

Правильней всего было, конечно, купить эту однушку самому, чтобы никто и никогда не мешал, но, с одной стороны, метража у Владимира Павловича хватало с избытком, а с той же стороны, демонстрировать кому-нибудь, что у него есть «такие» деньги, было нельзя.

Он кивнул сидящей в будке консьержке киргизке и прошел к лифту. Многие во дворе возмущались, что все дворники, консьержи и уборщицы в подъездах теперь были гастар- байтерами, но Платонова это нисколько не волновало - каждый выживает, как может. Ведь не от хорошей жизни эти дети южных краев потянулись в страшно холодную для них столицу. Главное: дело делают и гораздо лучше, чем когда эти «должности» занимали местные алкаши. Теперь хоть по двору пройти можно.

Давай я твой пальто почищу, - услышал он за спиной резкий голос с неприятным акцентом.

Что? - не понял Платонов.

Пальто дай. Чистить буду, - повторила жительница южных краев.

Нет, спасибо, - Владимир Павлович отвернулся к лифту.

Как знаешь, - совсем по-русски ответила женщина и закрыла свою каморку.

Платонов знал, что за чистку придется платить какие-нибудь смешные деньги, рублей

двадцать - тридцать, но делать этого было нельзя. Пенсионер, подрабатывающий в цирке гардеробщиком, не мог быть мотом.

Дверь лифта с гулким стуком захлопнулась, и Платонов медленно поплыл на свой чердак. Его квартира и пустующая однушка располагались в некоем подобии башни, возвышающейся над основным корпусом, что придавало дому почти романтический вид. Парную к ней башню занимала мастерская художника. Владимир Павлович иногда наблюдал его за работой, но сам задергивать занавески с этой стороны никогда не забывал.

Он вошел в прихожую, положил сумку со шкатулкой и приобретенными сегодня предметами на подзеркальный столик и снял зимние ботинки. Поставил их на отдельный коврик, чтобы стекла вода, потом снял пальто и внимательно рассмотрел его. Все оказалось не так уж и страшно - щетка, горячая вода и пятнадцать минут работы привели добротную ткань в достаточно приличное состояние. Сохнуть будет, наверное, целый день, но завтра Платонов собирался выходить на работу только вечером.

Он развернул шкатулку, поставил ее посреди большого стола в центре комнаты и отправился на кухню. Винегрет, отварная рыба и бездрожжевой хлеб были куплены еще вчера. Из еды Владимир Павлович мог позволить себе все, что угодно: от консервированных французских паштетов до простой черной икры, никто все равно не видит, что он несет домой из магазина. Но три российских богатыря - холецистит, гастрит и геморрой диктовали свои условия, и Платонов давно перестал с ними спорить.

Он прошел к серванту, достал бутылку «Мартеля», большой стеклянный бокал и пачку сигарет (сегодня по поводу столь значительной покупки он решил гульнуть) и отнес все это на стол. Вернулся на кухню за тарелкой, вилкой и салфетками.

Все это время, двигаясь по квартире, Владимир Павлович постоянно посматривал на шкатулку (про себя он называл ее «ларцом») и почти разговаривал с ней. Слов не было слышно, но выражение лица постоянно менялось, глаза смотрели то вопросительно, то восхищенно, а один раз он даже показал неведомо кому язык.

Наконец с сервировкой было покончено, Платонов сел за стол, автоматически включил телевизор, также автоматически убрал почти до нуля звук и приступил к трапезе.

Он жевал безвкусный винегрет, в его годы туда клали или соленый огурец, или квашеную капусту, которые придавали этому скучному блюду некоторую пикантность, а сегодня, видимо, об этой «величайшей кулинарной тайне» никто не знал. Владимир Павлович мог, конечно, поделиться с молодежью, но сильно сомневался, что кто-нибудь его послушает.

Покончив с белого цвета жвачкой, которая все-таки имела рыбный привкус, Платонов пересел в кресло и плеснул себе коньяку. Закурил, пригубил из бокала, положил длинные ноги на стул и опять посмотрел на ларец.

Он охотился за ним почти полгода, потратил ни один вечер и выпил ни один чайник чая с его хозяйкой. Наводку ему дал Плющ, который где-то подцепил этот адрес. Старуха Лерина шкатулку отдавать не хотела, особенно поначалу, говорила, что муж ценил ее неимоверно, и предлагала любую другую вещь из дома взамен, но Палыч, так звали Платонова в антикварном мире те немногие, с кем он общался, был настойчив, упрям, учтив, льстив и непреклонен, и вот сегодня сделка наконец состоялась.

Небольшая, сантиметров двадцать в самом большом измерении - длине, из дерева, а стяжки и углы металлические. С виду ничего особенного, но Платонов понимал, что все не так просто, как кажется. Такие предметы делали в Европе в шестнадцатом-семнадцатом веках (возможно, что и раньше, и позже, Палыч не был особенно хорошо подкован в истории ремесла), и ценность их заключалась в замках.

Изготовители их были известны теперь по всему миру, их каталоги и перечень изделий занимали огромные тома, а сами замки стоили безумных денег. Где-то в Мюнхене или Кёльне был даже специальный магазин, который занимался исключительно такими замками.

Ценилась в них, прежде всего, сложность и хитроумность. Открыть вот такую шкатулку, которая сейчас стояла перед Платоновым, было весьма и весьма непросто. Отверстий для ключа он насчитал как минимум три, но был уверен, что это не все. К тому же было неизвестно, в чем секрет этой конкретной шкатулки - то ли ключи все были разные, и надо было поворачивать их одновременно, то ли ключ был один, но надо было точно знать последовательность открывания замков. Иначе, и такой механизм наверняка был встроен внутри, замки заблокируются совсем, и открыть ларец не удастся никогда.

Никаких ключей у старухи не было, и, по ее утверждению, она о них никогда не слышала. Палыч провел рукой по ребристому боку, стряхнул пепел, в последний раз затянулся и погасил сигарету. Пора приниматься за тщательный, сантиметр за сантиметром и с лупой в руках осмотр ларца.

В этот момент в дверь позвонили.

Глава 2

Платонов подозрительно взглянул в глазок. На пороге стояла незнакомая симпатичная женщина лет тридцати пяти, рыжеватая с роскошными зелеными глазами. Из-под домашнего халата выглядывал ворот теплого свитера. Никого больше в панорамный глазок видно не было, и Палыч открыл дверь.

Здравствуйте, - сказала женщина немного хриплым голосом, - я ваша новая соседка и зовут меня Анастасия. Давайте дружить.

Такое странное, немного детское предложение почему-то Платонова не растрогало, а напрягло. Он давно уже ни с кем не дружил и потребности такой не испытывал.

Что вам нужно? - почти грубо спросил он. Женщина удивленно взглянула на него и явно расстроилась:

Вообще-то - сода, - растерянно сказала она, и Владимир Павлович понял, что хрипотца в голосе не всегдашняя, а простудного происхождения, - продуло где-то меня, молоко и мед у меня есть, а соды нет.

Когда вы переехали? - смягчился Платонов.

Следовало бы пригласить гостью в дом, но со дня смерти Наташи, сколько он помнил, ни одна женщина еще не переступала этот порог, да и мужчин по пальцам можно было перечесть. Но держать простуженную женщину на сквозняке...

Идите к себе и не стойте на лестнице, здесь дует, - прервал он Анастасию, которая открыла было рот, чтобы ответить на его вопрос. - Я сейчас принесу, - добавил он и захлопнул дверь.

Владимир Павлович по природе своей не был ни хамом, ни женоненавистником, но его отвлекли именно в тот момент, когда он собрался вплотную заняться ларцом, да еще ему совсем не понравилось, что его новая соседка привлекательная женщина, ведь он опасался, что она будет водить шумные компании, но.

Но она просто слишком симпатичная, чтобы быть соседкой одинокого мужчины шестидесяти трех лет от роду, слишком симпатичная и одинокая, потому что если бы она не была одинокой, то отправила бы за содой своего мужа, отца, свекра, сына или кого-нибудь из женской родни.

Он раздраженно открывал и закрывал ящики на кухне, пытаясь вспомнить, где у него эта чертова сода. Платонов точно помнил, что она у него была, конечно же не для выпечки пирогов, а для избавления от изжоги. Две попавшиеся банки с белым порошком оказались с мукой и сахарной пудрой («Откуда и зачем у меня мука и пудра?»), и только третья оказалась со знакомым резким вкусом.

«Когда она действительно сюда перебралась? - Теперь, когда сода нашлась, Платонов нашел новый повод для раздражения. - Вчера ее не было, я целый день был дома и услышал бы, если бы кто-то возился на лестничной площадке.»

Получалось, что Анастасия въехала в квартиру за те три с половиной часа, пока Палыч добывал шкатулку. Он стоял в прихожей и раздумывал над тем, в чем идти: надеть уличные ботинки или отправиться к соседке в домашних тапочках.

«Странно, неужели квартиру опять сдают? Не может женщина перевезти все свои манатки за такое короткое время в новую квартиру, в которой она собирается жить долго».

Платонов еще раз взглянул на ларец и как был, в тапочках пересек лестничную площадку.

Анастасия открыла сразу, будто бы ждала за дверью. В руках у нее была (Платонов улыбнулся про себя) книга «Код да Винчи». В глубине квартиры виднелись нераспакованные ярко-голубые сумки и разнообразные свертки.

Вот, возьмите, - Владимир Павлович протянул соседке полчашки соды, - еще неплохо бы топленое масло добавить.

Я бы вас пригласила, чаем напоила настоящим зеленым, - приветливо улыбнулась она, - только у меня тут такой кавардак, еще ничего не успела разобрать, да и хворью своей боюсь поделиться. А топленое масло я с детства терпеть не могу.

Да это я так, - почему-то смутился Платонов, - если что понадобится - звоните или заходите.

Шестым чувством он понял, что общаться они с этой женщиной будут, и пожалел ее одну, больную в пустой неуютной квартире. Пожалел и тотчас же отругал себя за слишком радушное приглашение - еще чего доброго действительно начнет ходить.

Через два часа Владимир Павлович сидел в кресле, ноги привычно лежали на стуле, а в руках у него была прихваченная у старухи книжка. Он много слышал об этом самом «Коде да Винчи», все собирался купить и прочитать, но то было не до этого, то забывал. Поэтому, когда заметил ее на полке и, взяв, пролистнул, а вдова Лерина вдруг расплылась и проквакала, что мужу эта книжка очень нравилась, и она в знак особого расположения дарит ее Платонову, он отказываться не стал.

С самого начала роман Владимиру Павловичу не понравился. Написано было лихо, с кучей поворотов и событий, но психологически построено плохо и не убеждало совершенно. К тому же через несколько десятков страниц, а читал Платонов быстро, он начал ловить автора на ошибках и вранье.

То у него император Константин крестился только на смертном одре, потому что всю жизнь был и оставался язычником, то еврейский царь и творец псалмов Давид оказался из рода царя Соломона, то шестнадцатая глава «Деяний апостолов» рассказывала о некоем Силе, который голый и израненный лежит в темнице.

И если первое было замаскированной ложью, на самом деле в то время многие благочестивые христиане крестились только на смертном одре, потому что считалось, что, смыв крещением все грехи, они так чистыми, не согрешив ничем, отправятся прямо в рай, то второе и третье было просто глупостью. Потому что Давид был отцом Соломона и поэтому никак не мог происходить из его рода. А глава «Деяний» рассказывала все-таки об апостоле Павле, и Сила был упомянут в ней только один раз. Он действительно подвергся наказанию и был в тюрьме с Павлом, но речь-то все-таки была не о нем. Да и про то, что они голые и израненные лежали в темнице, нигде не было упомянуто.

Платонов с досадой отложил книгу и, чтобы успокоиться, опять посмотрел на свое новое сокровище. Почти час осматривая шкатулку с лупой в руке, он обнаружил еще как минимум две замочные скважины и два подозрительных отверстия, которые тоже могли быть предназначены для ключа, только не понятно было, как к ним подобраться.

Следующий этап работы с ларцом должен был начаться послезавтра, потому что днем Болтун был занят, а вечером не мог сам Владимир Павлович по причине работы в гардеробе цирка.

Болтун, которого в нормальной жизни звали Бронислав Исаакович, занимался техническим антиквариатом, механическими игрушками, музыкальными шкатулками и вот такими сложными замками. Основной доход - реставрация, доведение до ума и последующая продажа поломанных механизмов.

Болтуном его прозвали потому, что говорил он без умолку, именно так он объяснял всем интересующимся происхождение своего прозвища. Но Палыч знал, что это - только одна сторона медали. Другая была достаточно опасной - Броне нельзя было сказать ничего мало- мальски важного, через полчаса вся Москва уже обсуждала сообщенные по секрету новости. Но в данной ситуации особого выбора у Платонова не было - никого больше, связанного со старинными предметами и понимающего в технике, он не знал. Был, говорят, еще кто-то в Питере, но совсем не такого класса, как Болтун.

Как говорил один усатый товарищ: «Других писателей у меня нет». А надежда на то, что Болтун подберет что-нибудь к замкам (у него было несколько сотен разнообразных ключей и ключиков), все-таки была.

Во время осмотра ларца пришло окончательное решение оставить покупку себе. Затейливая вязь орнамента на металлических полосах, непонятные знаки возле обнаруженных замочных скважин, просто цветовое сочетание желтовато-белого металла с темным деревом делали довольно-таки суровый предмет нарядным и таким, что англичане, а особенно американцы, называют словом «funny». К сожалению, русские эквиваленты вроде «забавный» или «смешной» не совсем точно передавали все оттенки смысла этого популярного слова. Совершенно несомненно было и то, что кроме очевидной финансовой и коллекционной ценности шкатулка еще и радовала глаз. Она стала самой крупной по размеру вещью из собрания Платонова и, пожалуй, самой заметной. Только серьезный и тонкий специалист в антиквариате, копаясь («Господи, не допусти») в квартире Владимира Павловича, мог понять, заметить и оценить по достоинству все его сокровища. Кому, например, придет в голову, что висящая на стене в дешевой рамочке акварельная марка торгового дома «Мюр и Мерилиз» принадлежит кисти Василия Кандинского?

Платонов вздохнул, открыл книгу и опять углубился в чтение. Отбросить в сторону модный бестселлер он не мог по двум причинам: во-первых, надо довести начатое дело до конца, а во-вторых, грамотно и добротно построенная интрига все-таки цепляла. Кто главный злодей, Владимир Павлович, правда, догадался через десяток строк после его появления на страницах книги, а когда наткнулся на очередную глупость, потянулся за карандашом или ручкой, чтобы отметить ее на полях. Потянулся и вдруг заметил, что кто-то уже проходил по книге, отмечая что-то бледными карандашными галочками.

Глава 3

Утром вставать было тяжело. Кто-то, кажется, Михаил Аркадьевич Светлов, сказал: «Если в старости ты проснулся и у тебя ничего не болит, значит, ты умер». С каждым годом Платонов все больше убеждался в правоте автора знаменитой «Гренады». Пожалуй, именно по утрам, да еще иногда ночью, Владимир Павлович чувствовал себя стариком, днем как-то болячки отступали, чтобы опять собраться к утру и в очередной раз «покинуть хату и идти воевать».

А тут еще он читал до двух часов ночи, отмечая все новые и новые галочки на полях, оставленные предыдущим владельцем. Скорее всего, им был хозяин замечательного ларца, звали его, кажется, Станислав Петрович, и старуха, Платонов это точно помнил, говорила о его немалом интересе к этому незначительному литературному произведению.

Настроение с утра у Владимира Павловича было не очень. Во-первых, недосып, во- вторых, острое разочарование от совершенно беспомощного финала дочитанной ночью книги и, в-третьих, непонятное чувство неудовлетворенности были тому причиной. Платонов все пытался понять, откуда оно, такое ощущение, но поймать его за хвост никак не удавалось.

Он принял душ, позавтракал, выпил бурду под названием «кофе без кофеина» и принялся мыть посуду. Рисунок на кафельной плитке то ли изображал летящих птиц, то ли просто такой странный орнамент. То, что видишь каждый день, перестаешь замечать вовсе, а Владимир Павлович уже больше десяти лет смотрел на эту плитку. И не увидел бы ничего, но какая-то красная точка привлекла его внимание. Он присмотрелся - частичка вчерашнего винегрета прилипла к кафелю. Свекла, как все яркое и мажущееся, имеет привычку прилипать ко всему и все красить.

Платонов принялся мыть плитку и тогда обратил внимание на ее рисунок. От галочек на кафеле мысль потянулась к галочкам на бумаге, и он наконец разобрался, что его так раздражало вчера вечером и что он притащил за собой в день сегодняшний: он так и не смог понять, что помечал на полях неведомый читатель (мысль о Станиславе Петровиче была только гипотезой).

Владимир Павлович всегда, а после смерти Наташи особенно, любил всякие логические загадки, пытался по части чего-нибудь восстановить целое, определить причины и предсказать последствия. По современным понятиям его, наверное, правильно было бы назвать аналитиком, но слово это Платонов не любил, оно слишком явно напоминало ему «паралитик», а паралича он боялся больше всего в жизни. Иногда он представлял, как он без движения упадет в своей квартире и пролежит до тех пор, пока не умрет от голода и жажды, потому что никому не придет в голову поинтересоваться, куда он собственно пропал.

Так вот, раздражение и неудовлетворенность, оказывается, жили в нем со вчерашней ночи именно потому, что он не смог понять логики в пометках. Человек подчеркивает что- то в книге по нескольким причинам:

драматург отмечает те сцены и куски, которые надо вставить в инсценировку или сценарий;

студент пишет конспект для сдачи экзамена и делает пометки напротив наиболее важных мест; критик, который собирается писать рецензию, отмечает перлы и ошибки, чтобы потом использовать их в качестве аргументов в споре с автором или с коллегами. Правда, в первом и третьем случаях на полях должны были бы стоять не только галочки, но и комментарии.

А в общем-то во всех трех вариантах человек работает с книгой как с целым, вычленяя оттуда нужные ему для работы места.

Совершенно другая психологическая ситуация, когда человек, читая, ставит галочки возле слова, фразы, строки, которые либо кажутся ему удачными формулировками собственных мыслей, либо, наоборот, раздражают своей неправильностью и несоответствием, как это было вчера с самим Платоновым.

Но неизвестный ему читатель не принадлежал ни к той, ни к другой группе. К первой очевидно, так как отмечались отдельные слова и фразы. Но и ко второй тоже, потому что никакой информации отмеченные куски текста не несли. Ну, или почти никакой.

«Здесь точно должно что-то быть.» - какая информация заключена в таком предложении? Что могло привлечь человека в этой абсолютно бессмысленной без контекста фразе?

Или это: «- Принцесса, - улыбнулся он, - жизнь полна тайн. И узнать все сразу никак не получится». Это про что? Вот эта поистине глубочайшая мысль о том, что лошади кушают овес?

А вот еще перл: «- Почему именно я? - так размышлял Лэнгдон, идя по коридору». Бред сивой кобылы.

А может?. Может, это какой-то код и человек, ставя галочки, просто передавал кому- то секретную информацию. Платонов, не домыв посуду, помчался в комнату, но по дороге остановился. Если это шифрованное сообщение, то как могла старуха подарить ему книгу? Или не знала об этом ничего? Полная потеря памяти? Или, как в только что прочитанной книге про Леонардо, послание предназначено лично ему - Владимиру Павловичу Платонову?

Это уже правда из области психиатрии. Никаких общих знакомых с Лериными у него никогда не было, Плющ вышел на них через свои каналы. Конечно, Москва - это большая деревня, и наверняка каких-то общих знакомых с Станиславом Петровичем можно было бы найти, но. С другой стороны он же не всемирно известный эксперт и не директор музея, чтобы незнакомый человек передавал ему тайные послания.

Платонов стоял над креслом с открытой книгой в руках, рассматривая пометки неизвестного читателя (мысленно он уже решил, что оставил их все-таки предыдущий владелец ларца, но пока не подтвердил этого «свидетельскими показаниями» и продолжал делать вид, что это не так), и понимал, что последняя его идея, скорее всего, тоже никуда не годится.

Похоже, это просто «Код Леонардо» навеял на него такие мысли. Ну, не выглядит это шифром. Хотя все равно придется проверить.

Владимир Павлович положил книгу на кресло, вернулся на кухню, домыл плиту и раковину. Потом вытер все насухо, расставил на свои места. И все это время он пытался уговорить себя, что занимается злосчастными пометками на не понравившейся ему книге просто потому, что интересно, а не потому, что некуда себя деть.

За почти десять лет, прошедших со дня смерти жены, Платонов привык к одиночеству, осознал, ощутил его не как беду, а как непременный атрибут жизни и научился с ним управляться. Он аккуратно распределил его на правильные объемы, каждый наполнил своим цветом и содержанием, а то, что оно оказывалось зачастую бессмысленным, предпочитал не замечать. Да и даже думать об этом Владимир Павлович себе не позволял.

День через два он работал в цирке, и таким образом уходили десять вечеров в месяц. Три раза в неделю он обходил антикварные магазины, и таким образом убивалось двенадцать раз по полдня, а то и больше. На то, чтобы обслуживать себя - стирка, уборка, хождение по магазинам, - тратилось по полтора-два часа в день.

А еще Владимир Павлович много читал. Последнее время это становилось все труднее - уставали глаза. Плющ советовал завести компьютер и читать с экрана, сделав какой угодно по размеру шрифт, но идея эта была отвергнута на корню. Почему-то Платонов ни в какую не хотел заводить себе эту новомодную игрушку. Не соблазняли его ни возможности Интернета, ни разнообразные игры, которые так красочно расписывал Плющ.

Таким образом, дыры во времени, когда нечем было себя занять, были и, мало того, из-за усталости глаз увеличивались. Владимир Павлович перепробовал множество разных занятий, даже пытался вышивать на пяльцах, но хобби себе так и не нашел. Последнее время он раздваивался между написанием мемуаров и фотографированием и склонялся постепенно к последнему.

В принципе разработанная им стратегия действовала безотказно, но сегодня под влиянием каких-то обстоятельств давала сбой, и это ему совершенно не нравилось.

Платонов взял чистый лист бумаги и «Код да Винчи». Пришлось сесть за стол, а не в любимое кресло, потому что он собирался писать, а делать это «на коленке» Владимир Павлович не любил. Он отчеркнул вертикальную черту вдоль листа, потом сверху горизонтальную. В образовавшемся в левом углу небольшом квадрате написал «№№ страницы», в длинной и узкой ячейке «Отмеченный текст» и открыл первую страницу.

С лестничной площадки послышался шум. Пришлось встать, выглянуть в глазок. Соседка, поглядывая на его дверь, в том же халате, но с завязанным вокруг шеи шарфом, вытаскивала к лифту упаковочный материал - рваную бумагу, обрывки скотча, какие-то смятые коробки.

А Палыч стоял, смотрел на «обстоятельство», которое нанесло такой ущерб его защите, он больше не мог уже это от себя скрывать и решал, что же теперь с этим делать.

Глава 4

Слушай, - повернулся к Владимиру Павловичу Болтун и встряхнул шкатулку, - а что там внутри? Краеугольный камень, рукописи Шекспира или корона Российской империи?

Ты уверен, что там что-то есть?

Абсолютно, - Болтун еще раз потряс шкатулку. - Там что-то движется, довольно большое и занимающее почти весь объем. Это не деталь замка, внутри что-то хранится...

И все встало на свои места.

Вчера Платонов немалое время потратил на то, чтобы разобраться с этими галочками на полях. Он аккуратно выписывал помеченные карандашом фразы, пытаясь найти в них хоть какой-то смысл, и почти преуспел в этом начинании.

Пришлось, правда, почти сразу выбросить первый листок, расчертить второй и добавить в нем третью колонку - «Комментарии», записи в которой, однако, появлялись спорадически. Он пролистал почти половину книги, когда у него заболела спина. Тогда он встал, чтобы пройтись, потянулся и взглянул на свою работу:

страница 10 - «Так что, когда помрешь, я буду единственным на свете человеком, который знает правду».

страница 20 - «Они занимаются этим вот уже несколько веков». страница 28 - «Игра ваша, правила тоже».

страница 31 - «Вообще не знаком, мы с ним ни разу не встречались». страница 32 - «Ведь интересы у нас были примерно одинаковые».

страница 60 - «"Непонимание рождает недоверие"», - подумал Лэнгдон». «Комментарий: скорей всего, имя здесь случайно, важен только афоризм».

страница 71 - «"Андорра"», - подумал он. И почувствовал, как напряглись все мышцы».

«Комментарий: А здесь, видимо, имеет значение сама Андорра, иначе все остальное бессмысленно».

страница 88 - «Цифровой код не имеет никакого смысла». страница 96 - «Это уловка».

страница 98 - «Время для размышлений. Время разобраться в этой таинственной истории вдвоем».

страница 112 - «А что именно говорит вам пентакл?» страница 120 - «И он оставил нам достаточно ключей и намеков, чтобы понять это».

страница 124 - «- Принцесса, - улыбнулся он, - жизнь полна тайн. И узнать все сразу никак не получится».

страница127 - «"Почему именно я?" - так размышлял Лэнгдон, идя по коридору». «Комментарий: И здесь Лэнгдон, вероятно, ни при чем».

страница 132 - «И вот теперь дед мертв и пытается говорить с ней уже из могилы».

страница 148 - «Мона Лиза так загадочно улыбается нам. Будто знает нечто особенное, недоступное больше никому».

«Комментарий: А вот здесь непонятно, нужна сама Мона Лиза или нет. Во всяком случае, слово „Мона" стояло выше отмеченной строки».

страница 160 - «Здесь точно должно что-то быть».

страница 164 - «Драгоценная тайна потеряна навсегда».

страница 172 - «Мне снится сон, - сказала себе Софи. - Сон. Только во сне можно увидеть такое».

«Комментарий: И здесь Софи можно выкинуть». страница 175 - «И еще дед сказал мне, что ключ открывает шкатулку, где он хранит много разных секретов».

страница 195 - «Секретные документы остаются предметом постоянных спекуляций и поисков по сей день».

страница 198 - «Скажите, есть ли у вас хоть какие-то надежные доказательства, подтверждающие эту версию?»

страница 206 - «Люди обожают все таинственное». страница 242 - «Информацией, содержавшейся в криптексе, мог воспользоваться лишь человек, знавший пароль доступа».

Владимир Павлович поставил себе чайку, просмотрел листок и понял, что трудился не зря. Кое-что становилось понятным уже сейчас. Ясно, например, как Божий день, что речь идет о какой-то тайне. Причем человек относился к этой тайне с некоторой меланхолией и грустью. И он умудрился выискать в бодром разухабистом романе фразы, отвечавшие его душевному настрою. Это была третья, неучтенная Палычем возможность пометок на полях, когда текст отражал не мысли, а чувства читавшего.

Что еще можно было извлечь из всего этого? Похоже, что тайна имела какое-то отношение к Андорре, и это, на данный момент, была единственная конкретность, которую можно было извлечь из пометок. Может быть, еще слово «дед» имело под собой реальную подоплеку.

Платонов допил чай и направился опять к столу, чтобы продолжить работу, когда зазвонил телефон. Это был Плющ:

Что решил, Палыч, с боксиком? - спросил он.

У этого молодого (для Владимира Павловича) дилера была дурацкая манера называть вещи английскими словами, приделывая к ним русские уменьшительные суффиксы. Платонова это безумно раздражало, но у Плюща был хоть какой-то вкус, нет, скорее, нюх на хорошие вещи, к тому же он был честен, поэтому приходилось терпеть такого помощника.

Сколько раз тебе говорить, Виктор, - Палыч сам себя ощущал старым брюзгой, но ничего не мог с собой поделать, - чтобы ты разговаривал нормальным, человеческим языком. Шкатулку я оставлю себе.

У них был уговор: если вещь идет в продажу, доход пополам. А если кто-то хочет оставить предмет себе...

Сколько пролетариату полагается? - безразличным голосом спросил Плющ.

Он всегда нуждался в деньгах и предпочитал получать свою долю, хоть и меньшую, но сразу.

Платонов прикинул: здесь такую шкатулку можно продать где-то за пятерку, уплачена - тысяча. Если в долгую, заработок - по две на нос.

Килограмм устроит? - спросил он.

Вполне, - в голосе Плюща слышалось теперь почти ликование, видимо, изначально он рассчитывал на другие деньги. - Когда прикажете подавать тарантас?

Завтра был день обхода и объезда антикварных магазинов. За последние лет пятнадцать Платонов ни разу не покупал и не продавал ничего в этих лавочках и салонах. Девяносто процентов московских антикваров считали его милым дедом, который неплохо разбирается в материале, но, по сути, для бизнеса совершенно бесполезен.

Только немногие знали, что этот высокий худой человек, с короткими седыми волосами мог продать то, что казалось непродаваемым, что его домашняя коллекция стоит шестизначную цифру, а для некоторых весьма серьезных коллекционеров его мнение было последним и решающим в споре о подлинности самых разнообразных предметов.

Всю техническую работу в их тандеме делал Плющ: покупал, возил на атрибуцию, реставрацию, иногда продавал. Задача Платонова была в том, чтобы высмотреть, проверить подлинность, понять, сколько нужно платить. Потом сложить цену, объяснить, зачем человеку необходим предмет, да и самого человека придумать. Клиент же не всегда понимает, что ему нужно, и даже не всегда догадывается, что он - клиент.

Плющ обычно дожидался Палыча в машине где-нибудь неподалеку. Роль «второго» его вполне устраивала. Он только недавно, буквально несколько лет назад пришел в этот бизнес, после того как основная работа (он был то ли преподавателем в техникуме, то ли школьным учителем) перестала кормить его самого и его многочисленных подружек.

Нет, Виктор, - покачал головой Платонов, - завтра у тебя выходной, я к Болтуну должен наведаться.

Как скажешь, шеф.

В этот момент книга про «да Винчи», которую Владимир Павлович все это время продолжал держать в руках, упала на пол. Платонов положил трубку, поднял книгу, увидел случайно открывшуюся страницу и автоматически прочитал место, отмеченное галочкой:

«В этот момент вы становитесь обладательницей истины, способной полностью изменить ход истории».

«Эге...» - сказал он сам себе, как герой Гоголя. Что-то забрезжило в его голове, какая- то смутная мысль постучалась в сознание, но не успела войти, потому что зазвонил будильник. Чтобы не пропустить время выхода на работу, Палыч заводил будильник, поэтому мысль так и осталась не пойманной.

И вот сейчас, после реплики Болтуна, она вдруг вернулась опять, но уже не призрачной, почти бестелесной, а взрослой и вполне сформировавшейся.

Глава 5

Болтун до этого довольно долго крутил шкатулку, цокал языком, совал в отверстия и скважины разные штуковины, потом сказал:

Ключ, похоже, был все-таки один, а отверстий пять. Эти две дырки, которые ты нашел еще, или обманка, или просто технические отверстия. Ну, чтобы смазывать механизм или чтобы воздух куда-то поступал, - ответил он на недоуменный взгляд Платонова. - Ключ, судя по скважине, должен быть довольно сложной формы, у меня таких нет.

А может, как в кино, - предложил Владимир Павлович, - там вечно воск заливают в замок и получают слепок.

Так это в кино, - отозвался Болтун, - там все можно. Для того чтобы так работать с замками, они должны быть определенного устройства - не плотными, но и не с пустотами. Иначе в первом случае воск никогда не вытащишь, а во втором достанешь бесформенную блямбу.

Так что же делать?

Думать пока. Думать, дорогой мой. Вот тут он и произнес свой вопрос о содержимом ларца.

Почему-то в мозгу Платонова мгновенно всплыла отмеченная в романе фраза о ключе и шкатулке, скрывающей секреты. Он вдруг понял, что это, быть может, вовсе не образ, не метафора, а вполне могло быть сказано об этом вот, конкретном ларце. И тогда все или почти все отмеченные строки приобретали новый и гораздо более интересный смысл.

Владимир Павлович, забыв о Болтуне, достал из кармана свой листок и лихорадочно побежал глазами по строчкам.

страница 10 - «Так что, когда помрешь, я буду единственным на свете человеком, который знает правду».

Получается, что шкатулка, похоже, досталась кому-то в наследство. страница 20 - «Они занимаются этим вот уже несколько веков». Значит, она передается давно из поколения в поколение.

страница 28 - «Игра ваша, правила тоже».

Законы обращения с ней, как ее хранить и открывать переходят из поколения в поколение.

страница 31 - «Вообще не знаком, мы с ним ни разу не встречались». Здесь не понятно, Платонов отметил ручкой на полях эту выписку. страница 32 - «Ведь интересы у нас были примерно одинаковые». И здесь тоже нечто невразумительное.

страница 60 - «"Непонимание рождает недоверие"», - подумал Лэнгдон».

Те, кто хранил шкатулку или последний ее хозяин, очевидно, подвергались не очень приятному давлению или насмешкам.

страница 71 - «"Андорра"», - подумал он. И почувствовал, как напряглись все мышцы».

Непонятно, но, видимо, все это как-то связано с Андоррой. страница 88 - «Цифровой код не имеет никакого смысла». Конечно, нужны ключи, а не код.

Дальше почему-то пошло быстрее: «Это не то, это тоже. Ага!»

страница 112 - «А что именно говорит вам пентакл?»

Похоже, эта фраза - наша. Надо будет поискать на шкатулке пятиконечную звезду. Что там дальше?

страница 120 - «И он оставил нам достаточно ключей и намеков, чтобы понять это».

Это тоже про нас, хоть и непонятно, кто он. Так, дальше пустое, и здесь ерунда, а вот это может быть важно:

страница 132 - «И вот теперь дед мертв и пытается говорить с ней уже из могилы».

Мона Лиза в следующей фразе нас, скорее всего, не интересует, но надо подумать, почему такая запись помечена? Дальше:

страница 164 - «Драгоценная тайна потеряна навсегда». Интересно, он действительно так думал или просто меланхолия одолела?

страница 175 - «И еще дед сказал мне, что ключ открывает шкатулку, где он хранит много разных секретов». Ну, это понятно.

страница 195 - «Секретные документы остаются предметом постоянных спекуляций и поисков по сей день». Значит ли это, что в шкатулке - документы? Дальше шло все неважное, кроме, пожалуй, этого:

страница 242 - «Информацией, содержавшейся в криптексе, мог воспользоваться лишь человек, знавший пароль доступа».

Непонятно, правда, знал ли сам человек этот пароль или это грустное размышление об утраченных возможностях.

Платонов перевернул листок и заглянул на другую сторону. Точно было что-то еще, но что? И почему не записано? Что-то про то, что, узнав секрет, ты получаешь власть над миром.

Нет, не так. А как?

Узнав секрет, ты можешь изменить ход истории. - неожиданно вслух сказал он сам

себе.

Что? - мгновенно прореагировал Болтун. - Что ты сказал?

Да так, ерунду всякую, - махнул рукой Платонов.

Придется оставить коробочку у меня на пару дней, я с ней поколдую.

Знаешь, - вдруг занервничал Владимир Павлович, - мне только что пришла в голову одна идея, поэтому я пока ларец заберу, а потом принесу тебе, чтобы ты мог разобраться.

Ложь получилась несколько неуклюжей, но отдавать сейчас ларец, в котором, похоже, хранились какие-то важные документы, не хотелось. Тем более Болтуну, который если ее откроет, не сопрет конечно же, но растрезвонит по всему миру.

Тот удивленно поднял голову, посмотрел на старого приятеля и пробормотал:

Хозяин - барин, - пожал плечами и положил шкатулку на стол.

Платонов шел домой, переступая длинными, как говорила Наташа, «журавлиными ногами», нес странно вдруг потяжелевшую шкатулку и тихонечко мурлыкал какую-то мелодию. Какую, он и сам не знал, и вообще, страшно бы удивился, если бы кто-то ему сказал, что он поет.

Впереди открывалось огромное поле для размышлений и гипотез, и не какие-то там логические задачки или кроссворды, а настоящее живое дело, которое могло дать и финансовый результат, и просто интересную информацию.

Конечно, возможность того, что его умозаключения о содержании шкатулки и вообще связи ларца и пометок на полях окажутся ошибкой, он учитывал, но не хотелось, чтобы это так и оказалось.

Сейчас надо было просмотреть до конца книгу, пытаясь выудить информацию из пометок, а потом приниматься за старуху Лерину. Она, сама того не зная, могла владеть ценной и интересной информацией. К тому же оставался открыт вопрос с Андоррой. Насколько он помнил, эта была такая маленькая страна, что там все друг друга должны знать и по утрам здороваться.

Он вставлял ключ в дверь, когда за спиной его раздался скрип двери и чистый на этот раз женский голос сказал:

Владимир Павлович, вы сейчас не заняты?

Платонов напрягся - откуда она знает его имя и отчество, в прошлый раз он ей их не называл - и медленно повернулся:

Занят.

Жаль, - Анастасия улыбалась, стоя на пороге своей квартиры, - а я хотела вас чаем напоить.

В другой раз. А откуда вы знаете, как меня зовут?

Так не на Луне живем все-таки, - рассмеялась она. - Мне консьержка сказала, очень смешно у нее получается - Влядимирь Палич. - Анастасия очень похоже передразнила киргизку. - А то все-таки давайте «Эрл Грей» с эклерами, я такие потрясающие свежие эклеры купила, а?

Платонов никак не мог решить, что же все-таки пересиливает - раздражение на ее восторженность или очарование от зеленых глаз.

Ну, не будьте букой, - продолжила уговаривать его Анастасия, - вы же не ход мировой истории меняете, а остальные дела могут и подождать. А то я себя чувствую в неоплатном долгу: вы меня, можно сказать, от смерти спасли, а я вас даже ничем не угостила.

Вот так Палыч, сам не заметив каким образом, вместо того чтобы исследовать свою шкатулку, оказался на кухне Настиной квартиры.

Глава 6

Чай действительно был отменным.

А что вы сюда добавляете? - вежливо поинтересовался Платонов. - С эклерами все понятно, а вот с чаем нет.

Мяту и чуть-чуть душицы.

Про мяту Владимир Павлович слышал, а последнее слово было ему практически незнакомо. Да и вопрос он задал скорее для политеса, представить себя покупающим специально какую-то траву, затем как-то ее заваривающим? Он улыбнулся.

Что вас рассмешило? - Анастасия обиженно глянула на него.

Представил себя, заваривающим чай, - отмахнулся Платонов.

И что? - не отставала она.

Это невозможно.

Почему?

«Вот зануда», - подумал про себя Палыч.

Я не умею, - он опять улыбнулся.

А я. - она вдруг понизила голос до шепота, - не умею жарить картошку. Только никому об этом не говорите, пожалуйста.

Надо было искать новую тему для разговора, и Платонов осмотрелся вокруг в поисках предмета. На холодильнике лежал небольшой томик - или детектив, или стихи.

У вас в прошлый раз книга была в руках, - начал он. - Когда я вам соду приносил.

Какая?

Дэн Браун «Код да Винчи».

Ах, эта, - она поморщилась.

Не любите детективы?

Очень люблю, не люблю продажность.

О чем это вы? - не понял Владимир Павлович.

Там столько ненависти к христианству и католичеству в частности, что хочется спросить автора, не одеты ли американские президенты на тех купюрах, что он получает в чалму? Да и в раскрутку этой галиматьи вложено немало денег - такая реклама даром не делается.

Вы кто? Критик, издатель или в рекламе работаете? - спросил оторопевший Платонов.

Вообще-то я - бывшая актриса, - засмеялась она. - А вот бывший муж занимался рекламой и издательским бизнесом, поэтому кое-что я в этом понимаю.

Владимир Павлович отметил про себя дважды произнесенное слово «бывший», но ничего уточнять не стал. Анастасия внезапно подняла руку и показала пальцами знак, которым во всем мире показывают «двойку». Но Платонов не понял:

Что означает эта буква «в»? - спросил он. - В годы моей юности она символизировала победу.

Среди моих орденов и нашивок за ранение еще два со словом «бывший».

Положительно с ней нельзя было разговаривать, она все замечала.

Бывшая Жанна Д'Арк и бывшая прима-балерина «Метрополитен опера»? - спросил Владимир Павлович и смутился.

Он хотел сказать комплимент, а получилось неуклюже: она же актриса - вдруг играла Жанну Д'Арк или танцевала в Большом.

Бывшая мать и бывшая жительница Барвихи, - она горько усмехнулась. - Барвиха-то, Бог с ней, а вот к сыну меня теперь не подпустят.

В чем-то провинились?

Беседа начала приобретать «несветский» характер, что пугало и радовало одновременно.

Застала мужа с секретаршей. - она смешно сморщила нос. - А в качестве отступного получила эту квартиру. У них теперь такая мода появилась - трахать секретарш. То есть раньше они тоже себе в этом не отказывали, но теперь это стало повальным и нескрываемым занятием. А у жены выбор: хочешь - терпи его выходки, не хочешь - пошла вон.

У кого это у них? - Платонов действительно не понял.

У богатых и влиятельных сукиных сынов, - жестко ответила Анастасия и тут же сменила тему: - Еще чаю?

Я, пожалуй, пойду, - поднялся Владимир Павлович. Встал, а глаза опустил. - Дела, знаете.

А когда поднял, то увидел, что она, закусив губу, смотрит в стену. Бежать, срочно бежать.

А вы чем занимаетесь в свободное от душицы и эклеров время? Расскажите мне что- нибудь.

Он остановился на пороге кухни: ни при каких раскладах нельзя обижать детей, стариков и животных.

Я в цирке работаю, - пробурчал он.

Дрессировщиком? Слезы вроде бы исчезли.

Дрессировщиком, - согласился Платонов. - Пальто дрессирую, куртки, шубы. Иногда попадаются довольно опасные экземпляры.

Она несколько секунд испуганно смотрела на Владимира Павловича, потом до нее наконец дошло:

А они вас не кусают?

Бывает, но не так, как люди.

Он вернулся к столу, опять сел на свое место. Лучший способ отвлечь человека от жалости к себе - заставить его пожалеть другого.

«Пять минут и ухожу.» - решил он.

Знаете, у меня есть приятель, серьезный историк, человек моего возраста, специалист по русской культуре восемнадцатого века. Он написал немало хороших книг, и как-то раз в одном магазине ему решили устроить презентацию. Я его просил, уговаривал не делать этого, но он отвечал, что люди сами предложили, и он не может их подвести. И вот в день презентации - слово-то какое странное - не понятно, кто, кому и что дарит, - я приехал в этот магазин. Поднимаюсь наверх и вижу: сидит мой приятель, грустный за столом, рядом пачка его книг и какой-то деятель, который безостановочно говорит в микрофон: «Сегодня мы представляем новую книгу знаменитого ученого такого-то. Вы можете познакомиться с Елпидифором Елпиди-форовичем, задать ему интересующие вас вопросы, а также получить его автограф. Подходите, и он ответит на все ваши вопросы и подпишет все книги». И сидит мой приятель и смотрит в пол, и ни один человек не останавливается, даже из любопытства. Я побежал, купил его книжку, благо тут же продавалась, подошел, даю ему, а он, не поднимая глаз, спрашивает: «Как вас зовут?» Я, практически не открывая рот, сквозь зубы говорю ему: «Максим Петрович». И он пишет мне на форзаце: «Дорогому Максиму Петровичу на память». Так и не понял, что это - я. А вечером я ему звоню и спрашиваю: «Как прошло?» А он мне отвечает, что один человек все же нашелся, поклонник его таланта.

Эту историю Платонов придумал только что, ну не всю, приятель у него такой был, да и презентация тоже, только не хватило ему тогда ума подойти под видом чужого человека или дать кому-нибудь из прохожих денег, чтобы подошел. Оба этих хода он придумал позже, а тогда так и не смог помочь.

Понимаете, - Платонов сам не заметил, как завелся всерьез, - талант в искусстве, в науке практически не может пробиться сам, потому что для того, чтобы пробиться, нужен совсем другой талант. И этот последний, хотим мы того или нет, почти не совместим с талантом производительным, креативным, как сейчас модно говорить. Вот вы почему - «бывшая» актриса? Плохо играете?

Да нет, - Анастасия с любопытством смотрела на него, - просто, раз муж выгнал, а он наш театр спонсировал частично, я теперь никому не нужна. Меня уже поставили в известность.

И талант никакого значения не имеет! - Палыч направил палец на соседку. - А что я вам говорил?

Да бросьте вы, Владимир Павлович, не брюзжите, - она протянула руку и погладила его по плечу. - Вы же совсем не такой.

Какой не такой? - все так же возбужденно переспросил Платонов.

«Вот тебе раз, - подумал он, приходя в себя, - хотел ее перевести на другого, а сам на жалость напросился».

Ну, перестаньте, помните, как сказано, - сказала она, - «И старческой любви позорней сварливый старческий задор...»

Глава 7

Платонов, нахмурившись, сидел на своем кресле, как всегда, положив ноги на стул, и собирался записать в толстую тетрадку события сегодняшнего дня, а перед этим просматривал предыдущие и пытался систематизировать всю информацию, чтобы прийти к каким- то выводам. В последнее время он выработал такую привычку, особенно если событий оказывалось много, а выводы были важными. В противном случае он мог легко забыть что-то существенное, как не раз случалось.

Кроме того, это оказалось довольно интересным занятием - вести дневник. В отличие от написания мемуаров, чем как-то раз Платонов пытался заполнить один из аккуратно нарезанных временных объемов, для этого почти не надо было напрягать память, да и писать можно было в любой форме - в конце концов, пишешь для себя, а не для читателя. Так что на запятые, литературное совершенство и просто дописывание слов до конца можно было не обращать внимания.

Плющ советовал ему купить диктофон, но Палыч отшутился, сказав, что непременно забудет, как им пользоваться. Умение писать, приобретенное в старшей группе детского сада, пока не подводило.

Всю неделю события приятные и неприятные, важные и не очень сыпались на него как из рога изобилия. Когда наутро, после чаепития у Анастасии Платонов не смог вспомнить, на чем они расстались, у него осталось только ощущение чего-то приятного, но не очень значительного, он спустился вниз и купил себе в ближайшем ларьке школьную тетрадку с неприятной полуголой девицей на обложке.

Новые исследования «Кода да Винчи» ничего не дали. Помеченные фразы или повторяли по смыслу уже знакомые, или он не мог догадаться об их значении.

Завтра он во второй раз должен посетить старуху Лерину. Прошлый визит, вот запись о нем, не принес ничего, она удивленно пялилась на гостя, когда тот расспрашивал у нее про пометки на полях, ближайших родственников и наследников. Из родственников она помянула только племянника, которому отдала по воле умирающего какую-то тетрадку, про пометки сказала, что Станислав Петрович все время что-то писал, а что - она не знает.

Слово «пентакл» она никогда не слышала, а про Андорру сказала, что, по ее мнению, так звали собаку ее двоюродной сестры в Бугульме. Хотя, может быть, не Андорра, а просто Дора, да и вообще, скорее всего, это была не собака, а кошка.

Выслушивать предположения, что, возможно, это было не в Бугульме, а в Потьме, Платонов не стал, прервал старую каракатицу и просто попросил повспоминать, может, ответы хотя бы на какие-нибудь его вопросы и придут ей в голову.

Владимир Павлович на секунду поднял голову от бумаги и попытался ответить себе на вопрос, почему называет вдову Лерину старухой? Ведь она старше его всего лет на пять, но ничего не придумал, отделался банальной мыслью о том, что возраст не в годах, а в том, как ты к ним относишься, и успокоился.

Сегодня она позвонила ему сама и сказала, что нашла старый конверт с какими-то бумагами, которые муж просил тоже передать племяннику, да она позабыла. Встречу назначили на завтра на утро, поэтому поход по антикварным пришлось опять отложить, и на этой неделе получалось, что был он только один раз и ничего интересного не принес.

Владимир Павлович, вместо того чтобы записать сегодняшние события, почему-то застрял на предыдущих страницах, просматривая запись своего разговора с Плющом на следующий день после чаепития у соседки.

Тот явился с утра, размахивая толстой пачкой долларов и держась за живот от смеха.

Что случилось? - полюбопытствовал Платонов. - У одной из твоих подружек родился негритенок и ты получил за это приз «Лучшая шутка года»?

Ты помнишь, - Плющ даже не стал реагировать на язвительную шутку «шефа», - года два назад мы на Смоленке купили коллекцию картинок?

Да, там были хорошая тушь Коровина и Сомов с неизданным рисунком к «Маркизе». И что?

Неизданный рисунок к «Маркизе» хранился в одной из папок в шкафу в соседней комнате. Всю свою антикварную жизнь Владимир Павлович держался неписаного правила коллекционеров - продавай мусор, хорошее оставляй себе.

Или, как говорил один его знакомый, «держал глубоко эшелонированную оборону». В первую голову реализовывалось ненужное и неинтересное. Если оно переставало продаваться, доставался из запасников товар получше. И наконец, в самую суровую минуту можно было что-то оторвать от сердца. Слава Богу, таких минут давно не было.

Так вот, там, в куче были парные ватер-колоры Великопольского - театральные костюмы.

Помню, - поморщился Палыч на привычные «англицизмы» Плюща.

Ты велел их отнести к Бороде, попросить две с полтиной за оба. А Борода на всякий случай поставил семь с половиной.

Сколько? - не поверил Платонов.

И я ему то же самое говорил, да он рукой машет - не твое, мол, дело. Я про них и думать забыл, ты тогда Коровина так хорошо продал - сразу отбились. А сегодня с утра мимо еду, думаю, дай гляну, как там наша бронза с Котельнической, а Борода увидел меня и говорит: «На ловца и зверь бежит. Помнишь, ты сдавал две картинки парные - театральные костюмы тридцатых годов?» «Помню», - говорю, а сам в ужасе понимаю, что не могу восстановить, сколько же мы за них просили. Сейчас ведь торговаться начнет, а я ни в зуб ногой. «Ну вот, - говорит он, - четыре тысячи тебя устроят?» У меня глаза на лоб, я точно не помню, то ли две, то ли три хотели, но никак не четыре. «А деньги когда?» - спрашиваю. Он по голосу решил, что я сломался, достает пачку из кармана: «Сейчас.» Я, естественно, говорю: «Согласен.» Он отсчитывает баблушки и просит расписаться в квитанции. Ну, я капусту убрал, отчего не расписаться. Через минуту Борода идет из подсобки с бумагами и репу чешет. «Ты же, - говорит, - две с полтиной просил, зачем же я тебе четверку выдал?» «Не знаю, - говорю, - ты предложил, почему мне было отказываться?» Расписался и ушел.

Здорово, - рассмеялся Платонов, - а что Борода?

Просил Чипполино, дольщику своему, ничего не говорить, а то заест до полусмерти. Так что, Владимир Палыч, срубили мы с тобой еще по семьсот пятьдесят, как с куста.

Скорее по тысяче, я бы охотно этого Великопольского и за две отдал, - Платонов покачал головой.

Тем более, - Плющ подергал себя за подбородок.

«Сейчас денег будет просить, - догадался Владимир Павлович. - А мог бы две тысячи просто замылить, я бы никогда и не узнал».

В общем, я тебе должен был двушку, но ты мне штуку обещал за шкатулку, итого остается тысяча. А у меня к тебе просьба, Владимир Павлович, можно я тебе сегодня ничего не отдам, пусть считается, что я занял, а если ничего не сробим за это время, через пару недель верну.

Я тебе предложу другой вариант, - Платонов, пародируя партнера, тоже пощипал подбородок. - Там, в шкатулке, как оказалось, что-то лежит. Никто не знает что, открыть ее пока не представляется возможным. Это может оказаться пятидесятикаратный бриллиант розового цвета, а может, и моток ниток с истлевшей от времени иголкой. Я предлагаю тебе эту тысячу, которую ты просишь, как отступные за содержимое шкатулки, сейчас, пока никто не знает, что там. Может, заработаю, может, попаду, но ты точно в плюсе. Согласен?

Плющ опять пощипал себя за подбородок:

Давай, Палыч, так: ты мне сейчас даешь штуку, а если внутри что-то реально дорогое, то добавляешь не до половины, а до тридцати процентов, идет?

Нет. - Платонов решил проявить твердость. - Или так, или никак.

Он был уверен, что получит правильный ответ, хотя понимал, что может попасть на эту тысячу. Шансы на свой выигрыш Владимир Павлович рассматривал как пятьдесят на пятьдесят, ну, если быть совсем честным - шестьдесят к сорока.

И Плющ сломался, взял деньги и ушел.

Платонов перевернул страницу - дальше шли записи о том, что никакого пентакла он на шкатулке не обнаружил, один из элементов орнамента можно было при желании принять за звезду Давида, но ничего пятиконечного он не нашел.

Потом несколько строк об Андорре, которые он наскреб по своим книгам и справочникам, которые были под рукой. Ничего особенно интересного, кроме того, что страна оказалась очень старой, в тех границах, в которых существует сегодня, она была известна почти тысячу лет назад. Площадь, население и название столицы он записывать не стал.

На улице раздался скрип тормозов, потом глухой удар. Владимир Павлович, хотя и знал, что из окна проезжую часть не видно, подошел, отодвинул занавеску и посмотрел направо вниз. Здесь, рядом с домом был довольно крутой спуск и в зимние, особенно ветреные дни часто случались аварии.

Платонов поднял глаза и увидел, что напротив в башне, в мастерской художника незнакомый человек тоже смотрит вниз, только налево.

Платонов вернулся к креслу, взял тетрадь, перевернул еще одну страницу и долго рассматривал свою последнюю запись того дня:

«Почему, интересно, она назвала старческую любовь позорной?»

Глава 8

C Анастасией они за неделю не виделись ни разу. И все время Платонов ломал себе голову над этим вопросом. Неужели она что-то заметила? Да и вообще, есть ли что замечать? Несомненно, соседка его - женщина притягательная и с «человеческим лицом», но разве этого достаточно для того, чтобы так часто думать о ней?

С момента смерти Наташи, а это почти десять лет, Владимир Павлович жил бобылем. Что было абсолютно естественно, потому что кому нужен стареющий гардеробщик в цирке? Кто знает, что это только два процента жизни Платонова? Владимир Павлович хорошо понимал, что стоит ему продемонстрировать свои финансовые возможности - и от женщин определенного сорта отбоя не будет, только кому они нужны, такие спутницы жизни. Он даже как-то раз, когда почему-то заедала особенная тоска, пригласил к себе проститутку, но довел ее только до дверей квартиры, где расплатился и отпустил ее на все четыре стороны.

Та, насколько он понял, никаких сомнений не испытывала, новый клиент, по ее словам, ей очень нравился, и, получив деньги, она несколько секунд недоуменно смотрела на Владимира Павловича. А потом сказала, что ей даже обидно, что ладно, пусть будет так, как он хочет, что он симпатичный старичок, и может обращаться при первом желании, и всегда будет иметь у нее скидку в десять процентов. Затем уже из дверей лифта она предложила вернуться и прямо сейчас на лестничной площадке сделать с Платоновым такое, что он покраснел и спешно ретировался.

Может быть, к такому поступку его подтолкнула не только брезгливость и жалость, которые он испытывал к девушке одновременно. Может быть, он просто стеснялся своего старого тела, складку под небольшим, но все-таки животиком, которую приходилось не забывать отдельно мыть по утрам в душе. Седых волос на ногах и груди, сморщенной кожи, не очень ловких пальцев.

Или его просто обуял страх, что он опозорится в постели, потому что не имел связи с женщиной уже очень долго и забыл, как это делается. У них с Наташей за много лет выработались две позы, которые нравились обоим, но совсем не факт, что они устроили бы эту девушку. Или он разозлился на себя за то, что почему-то принимает во внимание мнение уличной проститутки? Или просто ему вдруг стало стыдно, что на семейное ложе он приведет блудницу и осквернит память жены? Чем бы ни был вызван его отказ, Платонову хватило сил сохранить целомудрие, и он немного гордился тем, что устоял тогда перед искушением.

Он автоматически посмотрел в сторону входной двери, но звонок не звонил, и даже шума на площадке слышно не было. Владимир Павлович пролистнул несколько страниц и начал писать:

«Сегодня приходил Плющ, принес большую картину Занковского. Нормальный Зан- ковский - горы, всадники, красноватые тона. Но я его погнал, сказав, чтобы отдал владельцу без моих комментариев».

История эта началась вчера, но тогда он не стал ничего записывать, посчитав ее мелкой и несущественной. Позвонил Виктор и сказал, что у него появился клиент на живопись, который где-то слышал про Платонова и хотел бы сотрудничества. Нельзя ли, дескать, привести его завтра к нему.

Зачем? - не понял Владимир Павлович.

Для знакомства, - ответил Плющ. - Мне кажется, что с него можно неплохо заработать. Он настолько тебе доверяет, что говорит, будто готов покупать живопись под твою атрибуцию, и никакая «Третьяковка» и «Грабарь» ему не нужны. За каждое подтверждение или, наоборот, не подтверждение картины он готов платить по две с половиной тысячи долларов.

Одинаково? - удивился Платонов.

И в «Третьяковке», и в «Грабарях» просили за отрицательный ответ в пять раз меньше, чем за положительный. Владимир Павлович считал это бредом, стимуляцией фальшивых документов, ведь, получается, выгоднее подтвердить левую вещь, чем отмести ее, но музейные работники говорили, что заставить человека платить немалые деньги, чтобы сказать ему, что картина не стоит ни гроша, - нехорошо. Логика есть, но и платоновские соображения оставались в силе.

Одинаково, - подтвердил Виктор. - Он говорит, что раз работа производится одинаковая, то и деньги должны быть те же самые.

Умный какой. А не слишком сладко, как ты считаешь? - усомнился Платонов. - Где бывает бесплатный сыр, слышал, наверное?

Ну, как хочешь, Владимир Палыч, - обиделся Плющ. Он, похоже, человеку своему все уже пообещал. - Мне кажется, ничего страшного тут быть не может.

А представь себе такую ситуацию, - задумчиво сказал Платонов, - приносит он мне, положим, Шишкина большого, которого не подтвердила «Третьяковка». А я, например, говорю - настоящий. Он платит мне эти самые две с половиной и покупает своих «Мишек в лесу» за полмиллиона долларов. А назавтра он встречает Сандарова, и Александр Владимирович ему говорит: «Копия своего времени». Ты ему веришь?

Александр Владимирович Сандаров был одним из экспертов «Третьяковки», мнения которого довольно часто расходились с мнениями коллег. Но по передвижникам он оставался главным специалистом.

Верю, - грустно сказал Плющ, он уже понял, что последует дальше.

А дальше приходит твой приятель и говорит: «Я под твое слово, Владимир Павлович, заплатил полмиллиона и купил фуфло. Изволь вернуть денежки, потому что Сандаров не подтверждает». И что мы будем делать тогда, мой юный друг? Сушить сухари или резервировать место на кладбище. Это зависит от того, что собой представляет твой клиент, вот что.

С этим - скорее второе, - вздохнул Плющ. - А нельзя, Палыч, предварительно с Сандаровым встретиться, показать ему картину, договориться?

Можно, - сказал Платонов, - только на свете есть еще «Русский музей», музеи во всех областных центрах, экспертный совет «Сотби» может что-то сказать.

Ну, «Сотби» поверит Сандарову, - попытался удержать ситуацию Плющ.

А если нет? - возразил Владимир Павлович. - Да и что мешает твоему клиенту просто сказать, что вчера его познакомили с двумя художниками, которые писали и старили этого Шишкина в прошлом году?

Зачем? - не понял Виктор.

Чтобы получить с меня полмиллиона долларов. Он ведь картину вполне мог и не покупать, просто взять на время у приятеля. И она, что характерно, может быть сколько угодно настоящей.

Ну, ты и закрутил.

Короче, сговорились они на том, что никого Виктор к Платонову не ведет, пока они этого деятеля поближе не узнают. Если у него есть что Платонову сейчас показать, то пусть Плющ привезет картину. Владимир Павлович ни за что не отвечает, выскажет свое мнение, но и денег никаких не возьмет.

Пока не возьмешь, - уточнил Виктор. - Я ему скажу, временно не берем, до тех пор пока не познакомимся поближе.

Пришлось согласиться, хотя Платонов ни на секунду не верил в перспективы этого сотрудничества.

Но все-таки сегодня Виктор приволок Занковского. Еще лет пятнадцать назад вряд ли кто-нибудь знал о существовании такого художника. Был он, сколько помнил Владимир Павлович, военным топографом, служил на Кавказе и Кавказ же всю жизнь писал, причем делал это весьма пристойно. Сегодня ситуация изменилась, рынок хорошенько выметен, первые имена стали стоить просто бессмысленных денег, и такая большая вещь теперь уже «известного художника» должна стоить несколько десятков тысяч долларов.

Но что-то Платонова насторожило сразу.

Виктор, - спросил он, - а кто он, этот твой клиент, где ты его взял?

А сам крутил картинку в руках, рассматривая заднюю сторону холста, пытаясь заглянуть под раму. Казалось ему или он ее действительно где-то видел?

Он сам ко мне подошел, - ответил простодушный Плющ. - Я Хохлу тройку нашу бронзовую привез, которая у Сладкого не прошла, как ты велел, а он мне показал немца какого-то зафуфленного со словами, что это Гине. Ты мне говорил, что с войны каждый солдат себе такую картину привез: горы, лес, озеро, мельница на переднем плане. Ну, а на этой подпись нарисована - Гине. Но я не поверил, вспомнил твои уроки, ты же говорил, что Гине хороший художник был, а тут такая мазня. А сзади, смотрю, наклеечка такая бумажная, как будто холст закрепили, чтобы не сыпался, но только бумажка - свежая. Я ее оторвал, а под ней надпись по-немецки.

А что же ты здесь наклейку не оторвал? - спросил вдруг Палыч и рванул небольшой кусок холста, который уже раньше заметил на обороте картины.

А под ним оказалось именно то, чего он и боялся - остатки штампа. Можно было прочесть только «.ский.арственный музей» и четырехзначный инвентарный номер.

Глава 9

Платонов вышагивал на своих «журавлиных» ногах расстояние от метро до дома старухи Лериной и уговаривал себя, что скверное настроение у него вовсе не оттого, что соседка по лестничной площадке опять не подавала никаких признаков жизни. Нет, она была на месте, жила в своей квартире, утром он, выходя, слышал женские шаги за ее дверью, но Анастасия не звонила и даже не встретилась ни разу с ним просто на площадке, что было совсем уж не трудно.

Поводов для расстройства он себе напридумывал достаточно - и то, что за неделю он практически ничего нового не узнал о шкатулке, и глупое поведение Плюща, который, увидев вчера штамп на картине, почему-то обиделся на Палыча и начал на него, как сейчас говорят, «наезжать». Он требовал, чтобы тот не прерывал отношения с Махмудом, а попытался найти с ним общий язык.

Услышав, что клиент - кавказец, Владимир Павлович испугался еще больше, не стал вдаваться в подробности и потребовал от партнера, чтобы тот прекратил все общения с опасным клиентом. Платонов не был националистом и приверженцем «русской идеи», просто, ко всему прочему, он вспомнил, где видел картину раньше - в книге «Грозненский государственный художественный музей».

Они практически поссорились с Плющом, потому что тот, видимо, взял какие-то деньги у этого самого Махмуда, обещав ему содействие, и никак не хотел теперь понять, что все не так просто и ситуация может оказаться весьма и весьма опасной.

Виктор ушел, хлопнув дверью, а Палыч остался один и стал размышлять о поисках нового партнера и помощника. Он надеялся, что Плющ образумится и вернется, но не исключал и худшего варианта.

Еще одним поводом для плохого настроения мог оказаться отвратительный разговор, случайно услышанный им сегодня в метро.

- Я так люблю, - услышал он женский шепот за спиной, - когда ты ходишь по квартире голый.

Платонов вжал голову в плечи и только через несколько мгновений до него дошло, что слова вряд ли относятся к нему. Он медленно повернулся и увидел похожую на бомжей пару: толстого немытого мужика в засаленном пальто и под стать ему даму с фиолетовым оттенком лица.

Подавив приступ тошноты, он выскочил на первой же остановке, которая, по счастью, оказалась нужной ему, и вышел на улицу. В этот отвратительный серый зимний день, хотя времени было почти двенадцать, казалось, что в Москве, да что там в Москве, во всем мире наступили вечные сумерки.

Он свернул направо, дорога здесь шла мимо строящегося дома по длинному проходу, крытому сверху, чтобы на головы прохожим не падали кирпичи и прочий строительный мусор. Проход этот, а скорее, коридор, был зашит также по бокам с двух сторон и напоминал длинную трубу, в которую человек входил с одной стороны, а появлялся на свет с другой. А внутри, как сегодня вдруг заметил Владимир Павлович, появлялось ощущение, что ты не в тоннеле, в конце которого виден свет, а в бесконечном и страшноватом лабиринте, из которого выхода нет и никогда не будет.

В нос ему ударил из вентиляционной шахты неприятный запах метро, который нельзя было спутать ни с чем другим, и это не добавило Платонову радости. С рекламного предвыборного плаката ему деланно улыбался человек («Да чтоб тебя, что, сегодня все сговорились, что ли?»), который символизировал для Владимира Павловича одно из наибольших его поражений в антикварном деле.

Лет пятнадцать назад на адресе Палыч со своим тогдашним партнером купили большие серебряные каминные часы работы основного мастера фирмы Фаберже, Михаила Перхина. Купили, не торгуясь, отдали тридцать тысяч долларов, как одну копеечку. Сегодня такие часы стоили бы полмиллиона, а то и больше, поскольку были все в гильяшированной эмали и поднесены шефу полка, которым была одна из дочерей Николая Второго.

Но тогда о таких деньгах за антикварный предмет еще никто не слышал, да и доллар стоил по-другому. И нынешний кандидат куда-то, Платонов не стал рассматривать куда, тоже не был еще солидным человеком, хотя денег у него было немало и в то время. Но власть еще не определилась тогда, считать таких, как он, преступниками или все-таки творцами новой России.

Палыч изредка оказывал ему услуги по определению подлинности того или иного предмета, да и продавал кое-что дорогое, чего не хотел оставлять себе. Часы человеку понравились, и Платонов заломил двести. Цен таких тогда не было, но предмет этих денег стоил, на аукционе в Лондоне он мог пройти гораздо дороже. Творец новой России от цифры едва не упал, но потом взял себя в руки и мужественно предложил сто тысяч.

Пришлось отказаться, хотя заработок был немалый, но если ты один раз упадешь на пятьдесят процентов, то больше никогда не избавишься от такой скидки и вынужден будешь уступать каждый раз.

Закончилось все грустно: денег свободных у Платонова тогда не нашлось, чтобы выкупить часы для себя, партнер настаивал на скорейшей продаже, потому что, хотя и вложили они поровну, он, оказывается, свою пятнашку занял, а хороших клиентов они найти не могли. И продали они часы за пятьдесят Сладкому.

Несколько лет Владимир Павлович следил за судьбой «своего» Фаберже, за тем, как они росли в цене. Последняя продажа, насколько он знал, привела их все-таки к кандидату, правда, совсем за другие деньги. Но возможности его за эти годы, Платонов это знал точно (поскольку общались они не редко), неизмеримо возросли, да и все привыкли к огромным ценам на антикварном рынке. Владимир Павлович отвернулся от фальшивой улыбки своего старого знакомого и повернул за угол. До дома Лериной, кирпичной хрущобы, оставалось пройти метров шестьсот.

Он поднял голову, посмотрел вперед и остановился. У знакомого подъезда стояла толпа народа, суетились милиционеры и сотрудники МЧС. Рядом он заметил две «скорые», а окна старушечьей квартиры на четвертом этаже были без стекол и рам и с обгоревшими краями. Пожарные, видимо, уже закончили свою работу и уехали.

«Не зря меня так крутило с утра.» - подумал Платонов.

Нужно было уходить, вряд ли Лерина, даже если она осталась жива, выскочила из дому, сжимая заветный конверт с письмом. Но ноги сами несли его к подъезду.

Как бабахнуло. - услышал он взволнованный женский голос. - Было почти шесть, мы еще спали, а тут повыскакивали все. Они говорят, что газ, а я уверена - террористы это.

Платонов замедлил шаг, остановился, делая вид, что он - зевака, рассматривающий покалеченный дом. Справа от него стояли три женщины, судя по торчащим из-под наброшенных пальто халатам, жительницы соседнего дома. История про взрыв, похоже, рассказывалась сегодня уже в который раз.

А ты ее знала, Нюрку-то? - спросила одна из женщин, которой, видимо, надоело слушать одно и то же.

Знала, конечно, муж у нее был Святослав Петрович, помер с год назад от сердца, мужчина умный, в бухгалтерии работал, а она при нем, хоть и не понимала в его делах, состояла.

Дети остались? - поинтересовалась третья.

«Значит, померла старуха.» - понял Владимир Павлович и продолжал слушать, глядя на отсутствующие окна.

Нет, детей не было, - ответила словоохотливая вторая женщина, - был племяш, но он уже взрослый, год, может, два, как с ними не живет.

А почему вообще племянник должен был с ними жить? - прервала ее первая. - У него что, своих родителей нет?

Нюрка говорила, что где-то есть, но они живут далеко, семья большая, а Святослав Петрович очень сына хотел, а дети у них не жили, помирали быстро, и они договорились, взяли Русланчика к себе и воспитывали.

Приезжал он сегодня? - опять спросила первая.

Не знаю, я не видела, - отозвалась вторая. - Не ладили они последнее время, да, боюсь, и не найти его сейчас.

«Придется теперь самому племянника искать.» - подумал Палыч.

Глава 10

Платонов недоуменно смотрел в глазок на незнакомого ему человека. Когда раздался звонок, сердце его подпрыгнуло, потому что, кроме Плюща, звонить могла только соседка, а с Виктором они были почти в ссоре, и прийти тот вряд ли мог так быстро.

Владимир Павлович вернулся домой часа полтора назад хмурый, оставив за спиной, как герой Киплинга, выгоревшую квартиру старухи Лериной. Скудная информация о племяннике не сильно улучшила его состояние, потому что он не имел ни малейшего представления, что с ней делать. Где и как искать в Москве человека, даже фамилия которого была ему неизвестна?

Он неприязненно посмотрел на стоящую посреди стола шкатулку. Надо было бы определить ей место для «проживания», но пока он ее не открыл и не увидел, что внутри, было неясно, как к ней относиться. Почему-то, выбирая между средней полкой книжного шкафа и одинокой консолью у окна, Платонов никак не мог принять решение.

Ампирная ореховая консоль, которая поселилась здесь лет десять назад в ожидании пары, раздражала его своей некомплектностью. Хозяева продали ее за небольшие деньги, и он обещал им тогда, что заплатит втрое больше за вторую, потому что в паре такие предметы стоили бы немалых денег. Но владельцы пары по непонятной причине больше не появились. Когда Владимир Павлович после нескольких месяцев ожидания приехал к ним домой, выяснилось, что в квартире живут другие люди, которые никогда не слышали о предыдущих хозяевах.

Он хотел продать консоль по дешевке, но Наташа, которая уже сильно болела к тому времени, попросила ее оставить, сказав, что привыкла к ее светлому коричневатому цвету. Поставить на нее сверху было нечего, громоздких предметов Платонов не любил, а маленькие - терялись.

Теперь ларцу тут было бы самое место, но Владимир Павлович медлил, его почему- то тянуло убрать его в шкаф, за стекло, и он считал, что не может принять решение, потому что не понимает, что там внутри.

Палыч сидел в пальто посреди комнаты, смотрел на шкатулку и размышлял, куда ее деть и вообще, зачем она появилась в его жизни в тот момент, когда в дверь позвонили. Он обрадовался, посчитав, что это соседка, на секунду показалось, что что-то мало-мальски приличное проклюнулось в этом отвратительном дне.

Но за дверью стоял незнакомый мужчина на вид лет сорока.

Кто? - расстроенно спросил Платонов.

Владимир Павлович? - спросил мужчина.

Букву «о» в слове «Павлович» человек произнес четко как «о», а не как «а». «Не москвич.» - решил Платонов.

Да, что вам угодно? - недовольство в голосе скрыть почти не удалось.

Откройте, пожалуйста, - вежливо попросил мужчина, - у меня к вам серьезное дело.

Платонов топтался у дверей, не зная, что предпринять. С одной стороны, впускать

никого не хотелось, с другой - мужчина выглядел вполне благообразно и никаких опасений не внушал. Правда, за свою долгую жизнь Владимир Павлович привык, что честнее всего выглядят как раз жулики.

И это было понятно, честному человеку не надо никого убеждать в своей порядочности. Самый благообразный член Совета Федерации, которого часто показывали по телевизору, был в прошлом, Платонову это было известно доподлинно, съемщиком лохов на Курском, а проще говоря, валютным мошенником.

Владимир Павлович вздохнул и открыл дверь. Человек внимательно рассматривал его. Только сейчас Платонов сообразил, что он в пальто и в тапочках и должен выглядеть довольно странно.

Ну, слушаю.

Не сочтите ситуацию анекдотической, - замялся мужчина, - но, похоже, вы в некотором роде мой отец.

Платонов задумался на несколько секунд, потом жестом пригласил гостя в квартиру.

И как же вас зовут, сынок? - саркастически спросил он.

Мы в коридоре будем разговаривать? - не обращая внимания на тон, спросил мужчина.

На кухне.

Они оба сняли пальто, Владимир Павлович отрицательно покачал головой на немой вопрос гостя, снимать ли ботинки, и двинулись по коридору на кухню.

А зовут меня Сергей, - в спину хозяину сказал гость.

Чай будете пить, Сергей. - Платонов на секунду замялся, потом все-таки добавил, постаравшись, правда, придать тону максимально иронический окрас, - .Владимирович? Или кофе предпочитаете?

Не надо так, п. пожалуйста, - мужчина тоже запнулся, похоже, хотел сказать «папа», но не смог.

Владимир Павлович включил чайник, поставил на стол чашки, сахарницу, банку растворимого кофе, положил чайные ложки, насыпал в хлебницу сухари с маком.

У меня, уж извините, кофе декофеинизированный, другого нет. Может, все-таки чайку?

Все-таки - кофе.

Эти две фразы были единственными, прозвучавшими на кухне, пока вскипел чайник. Снимая его с подставки, Платонов вдруг оглянулся - никакого багажа у «сына» не было.

А где же ваши вещи? - подозрительно спросил он.

Оставил на вокзале в камере хранения.

Ладно, рассказывайте. - себе Владимир Павлович заварил чаю, добавив листочек душицы, недавно купленный на рынке у метро.

Хотите, паспорт покажу? - спросил гость.

Пока не надо, - покачал головой Платонов.

Мама умерла полгода назад, - начал свое повествование Сергей Владимирович, - и только перед смертью рассказала, про. вас. Я из Северодвинска, - добавил он и подул на кофе.

Платонов, услышав название города, поднял глаза и коротко взглянул на приезжего. В этом городе он служил полгода из своих армейских трех лет. Ничем примечательным служба в памяти не осталась, и вспоминал он ее редко. Ну, почти ничем.

Я вижу, вы поняли, о ком я говорю, - обрадовался гость. - Маму, как вы помните, звали Марией.

Владимир Павлович потер виски. Машу он старался не вспоминать. Она была его первой женщиной, почти незнакомой, почти не увиденной в темноте подвала, куда они с Генкой Поздняком привели случайных подружек. Бутылка «Рымникского», пачка вафель и два яблока были угощением, а куча песка и наброшенные сверху гимнастерки стали, по выражению Цветаевой, «брачной кроватью».

Никакого представления, как это делается, у Платонова тогда не было, Маша оказалась более опытной, и у них все получилось, а через час, не проводив своих дам, они с Генкой рванули в часть на вечернюю поверку. Дежурил по батальону в ту ночь старший лейтенант Олей-ник, последняя сволочь и садист, и «спалиться» на самоволке за несколько дней до дембеля было просто глупо. В лучшем случае пошлет в наряд, в худшем и наиболее реальном - задержат на месяц отъезд домой. Они, к счастью, успели.

А наутро, ночь он проспал без задних ног, разбираясь в сложном коктейле бродивших в нем чувств и воспоминаний, Платонов понял, что не пойдет по оставленному Машей адресу, а тихо уедет в Москву. Потому что, как бы ни было приятно то, что произошло вчера, но он ничего не знает о своей подружке, а то время, которое прошло от момента знакомства до «брачной постели», настораживало. Струсил, наверно.

«Сын» сидел, пил кофе, рассказывал что-то о матери, а Владимир Павлович не слушал его, а смотрел молча и думал о том, зачем и кому он, Платонов, так понадобился? В какую комбинацию и кем разыгрываемую он угодил. Парень, если можно назвать парнем сорокалетнего мужчину, ему даже понравился - не наглый, хорошее открытое лицо, тощей фигурой он несколько походил на «отца». Только вот зачем он это все проделал?

Владимир Павлович никак не мог поверить своему гостю, потому что после многолетних хождений к врачам с Наташей и без нее точно знал, что по какой-то причине со сложным латинским названием никогда не сможет и не мог иметь детей.

Глава 11

Можно конечно же было захлопнуть дверь перед носом незваного гостя, как только он произнес свою нелепую фразу про отца, но известно, что стукача лучше знать в лицо и беречь, а также правильно говорить при нем правильные слова. А если его выгнать, пришлют или завербуют нового, и придется напряженно искать, кто он, ошибаясь и попадая в неприятные ситуации по неведению.

Владимир Павлович рассудил здраво, что если бы его хотели убить или ограбить, могли бы это сделать быстрее и проще - приставить нож к горлу, и он отдал бы все как миленький, или просто можно было дать по голове чем-нибудь тяжелым, поймав на лестничной площадке.

А тут все было гораздо интереснее, тот, кто разрабатывал этот сценарий, неплохо знал жизнь Платонова и, видимо, не первый день им заинтересовался. О встрече с Машей, кроме двоих участников, знал Поздняк и его подружка да еще двое приятелей в Москве, которым молодой и глупый Володька Платонов рассказал о своем подвиге по возвращении из армии.

Ни того, ни другого Палыч не встречал больше тридцати лет, они не ссорились, просто их пути разошлись. Он даже фамилий их сегодня не вспомнит, кажется, одного звали Юрой, а второго - Валерой. По слухам, Валера умер лет восемь назад от инфаркта, а Юра эмигрировал и живет где-то на Западе.

Оставались только две жительницы Северодвинска и Генка, который был родом откуда-то из Сибири. Единственное письмо от него Платонов получил через пару месяцев после дембеля и с тех пор ничего о нем не слышал. О своей жизни до и после армии он с Машей тогда не говорил, она даже не могла знать, что он москвич.

А как вы меня нашли? - прервал Платонов «сына», который рассказывал что-то бесконечное из своей провинциальной жизни, поминая дядю Спиридона, какую-то Виолу и тупого Ивана Рябикова.

А я по профессии - мент, - ответил Сергей, как будто это все объясняло. - Это мое основное занятие и хлеб - искать.

Он открыл рот и снова завел бесконечную бодягу про Виолу и тупого Ивана. А Владимир Павлович опять отключился и погрузился в свои мысли. На мента «сын» был одновременно похож и не похож. Никакой философской глубины, хорошая житейская сметка, привычка общаться с людьми без смущения и комплексов, руки, знающие скорее шариковую ручку, чем молоток или лопату. Это - за.

А несколько литературная речь, спокойный не рыскающий взгляд, да и те же самые руки - скорее против. Ну не может сегодня семья в небольшом городке, а «сын» ни разу не упомянул, что они живут сейчас где-то в другом месте, просуществовать без своего хозяйства, значит, руки должны быть все-таки натруженными. Да и говор у него скорее волжский, там «окают», а на севере скорее «цокают», вместо звука «ч», говорят «ц» - Цереповец, Палыц, цто-цто.

К тому же был он неуловимо, но все-таки слишком интеллигентен для провинциального мента, как будто дома он читает Акунина, а не Корецкого. Как сказал однажды Плющ, увидев у Палыча по телевизору сцену из какого-то сериала:

Ментов с такими хвостами не бывает.

Герой фильма, майор милиции, действительно носил длинные волосы, перехваченные резинкой.

Что, выгоняют из органов за неуставную форму одежды? - ехидно спросил тогда Платонов.

Нет, просто те, кто носит такую прическу, не идут туда работать, - спокойно парировал Плющ.

Вот и сейчас что-то неясное мешало Владимиру Павловичу поверить своему вновь обретенному родственнику, как будто сзади у того виднелась косичка до пояса. Платонов даже покосился на собеседника, желая удостовериться, так ли это.

А вы меня навестить приехали, Сергей, или по своим делам каким-то? - вдруг спросил он.

Но «сын» был или настоящим ментом, или очень хорошо подготовленным человеком.

Я должен допросить тут одного персонажа, - без паузы ответил он, - по факту хищения на строительстве. Конечно, можно было прислать «отдельное поручение», но я попросил Кузьмича, это наш полковник, направить меня сюда - хотел с вами встретиться. Дорога и гостиница за казенный кошт, а питаться на свои.

«Гостиница? - обрадовался в душе Владимир Павлович. - Это хорошо. Ночевать я его теперь не оставлю и совесть будет чиста - не на вокзале придется жить. А вообще мент, хороший сыскарь мне бы сейчас пригодился. С другой стороны, не сдавать же ему племянника? А впрочем, почему и нет? Если он пришел ко мне и все про меня знает, значит, я давно у них в разработке. Отложим в сторону вопрос, кто они и зачем я им понадобился, просто признаем, что знают они про меня немало, может быть, пасут, слушают телефон. И про мой интерес к Лериной и ее племяннику должны быть в курсе».

Так у вас здесь знакомые коллеги должны быть? - то ли спросил, то ли сказал утвердительно Платонов.

Конечно, и немало, - немедленно согласился Сергей, - я же здесь не в первый раз. А вам какая-то помощь требуется?

«Была не была.»

Мне хотелось бы найти одного человека, - медленно начал Владимир Павлович, - а я не понимаю, как это сделать.

Что мы про него знаем? - «сын» достал из кармана потрепанную записную книжку и дешевую ручку. - Имя, фамилия, отчество, место жительства, дату рождения? Он москвич?

Если бы я знал все это, - саркастически сказал Платонов, сомнения все еще жили в нем, - зачем бы я к вам обращался?

Но если мы не знаем о нем ничего, - почти обиделся Сергей, - то мы ничего о нем не узнаем.

Сраженный таким, совершенно в духе Козьмы Пруткова, афоризмом, Владимир Павлович решился.

Его зовут Руслан, - Платонов вспомнил словоохотливых кумушек, - ему, я думаю, около двадцати лет, и я знаю, где он жил около года назад.

Это уже лучше, - Сергей старательно записывал. - Можете дать словесный портрет разыскиваемого?

«Все-таки - мент, - решил Платонов. - Может, я напрасно на него грешу? Почему у его матери не мог быть другой мужчина, она от него родила, а сыну сказала, что папа живет в Москве?»

Никогда в жизни его не видел, но приблизительно знаю, где живет человек, который смог бы его опознать.

Что-нибудь еще про родственников или знакомых? - «сын» явно очень хотел понравиться «отцу».

Единственная его родственница, - Платонов вздохнул, - о которой я знаю, сегодня погибла.

Пока он не сказал ничего, что вывело бы их на конкретного человека, но надо было решиться и идти до конца и рассказывать все или почти все, хуже будет, если Сергей узнает о смерти старухи сам.

Тот отложил ручку и блокнот и уставился на «папу». Что-то даже в его посадке изменилось.

Не уверен, что там был криминал, - как ни в чем не бывало сказал Владимир Павлович, - Скорее взрыв бытового газа.

А вы не хотите мне рассказать все? - фальшиво дружелюбно спросил Сергей.

Нет, не хочу, - жестко сказал Платонов. Он вдруг понял, что его смущало - «сын» пришел всухую, без водки. То, что Палыч не пьет уже много лет, мог знать человек, который занимался его персоной какое-то время, но не явившийся с поезда прямо к нему гость. А представить себе непьющего мента мог только человек, который никогда не был в России. Противоречие в понятиях, все равно что неграмотный библиотекарь.

Выходит, он все зря рассказал про Руслана? С теми данными, которые он предоставил, найти парня теперь не составит труда.

Может, выпьем? - Владимир Павлович резко встал из-за стола. - За встречу, за знакомство.

Рад бы. - смутился Сергей, - только я десять дней как из больницы, операцию по поводу язвы желудка делали. Тридцать пять дней еще потерпеть осталось.

Глава 12

Она объявилась сама, позвонила в дверь и пригласила на ужин. Палыч, который только что вернулся домой и решал, чем лечить ссадину на щеке, даже подпрыгнул на месте от неожиданности, когда раздался звонок.

Он вышел проводить «сына» до метро, сказав, что нужно купить хлеба. Хлеб действительно кончился, и Платонов мог легко обойтись и без него, но ему хотелось узнать, не ждет ли кто-нибудь Сергея внизу и как он отреагирует на такое предложение. Пока гость легко и непринужденно отводил все «коварные» вопросы.

Расстались они как-то скомкано: ни тот, ни другой не знали, как положено вести себя в таких случаях.

Они вышли из арки, дошли до последнего работавшего еще в это время углового магазина, где и попрощались. Сергей пошел к метро, - слава Богу, не пришлось просить его уйти, он поднялся сам, пообещал позвонить, как только будут новости о Руслане, а Платонов действительно купил себе хлеба и любимые сухари с маком и повернулся, чтобы идти домой.

В арке его ждали. Двое молодых невысоких, но плотных парня отделились от стены и направились к Владимиру Павловичу. Внутренне он был готов к подобной ситуации: жизнь в Москве приучила к постоянному чувству опасности на вечерних и ночных улицах. Он прикинул, сколько денег в карманах, понял, что немного, и почти успокоился.

Дед, закурить есть? - спросил шедший впереди, попыхивая сигаретой.

Я не курю, - срывающимся голосом ответил Платонов.

Так на хрен ты живешь? - не понял парень и ткнул Владимира Павловича кулаком под ребра.

Перехватило дыхание, руки непроизвольно разжались, и сумка упала на землю. Пакет с сухарями от удара лопнул, и они изящным веером рассыпались по снегу.

Били его не долго и не зло. Палыч лежал, подтянув колени к животу, чтобы защитить живот, а руками закрывая голову. Так, он где-то читал, надо делать, чтобы спасти самые уязвимые части тела. Он только беспокоился, что попадут по позвоночнику, где и так уже давно болело, что для себя он называл «радикулитом».

Один удар ногой все же пришелся по лицу и разбил губу, после чего нападавшие лениво пнули его еще пару раз и неспешно двинулись восвояси. Платонов дождался, пока они скрылись за углом, и попытался сесть. Удалось это довольно легко, реально болело только разбитое лицо, ребра и спина слегка гудели, да еще было обидно и как-то непонятно.

Нападавших ничего не интересовало, просьба «закурить» была просто поводом. Владимира Павловича не обыскивали, ничего у него не отнимали. Он сидел на земле, прижимая снег к разбитой губе, собираясь с силами, и плакал.

Было такое ощущение, что побили его просто так, для острастки, чтобы просто напугать его. Бояться было противно, но Платонов понимал, что завтра, когда он вечером будет возвращаться с работы, ему будет стоить немалых усилий войти в эту арку.

Он встал, хлеб и сухари подбирать не стал и, держась за стену, поплелся к подъезду. Перед дверью осмотрел себя, снял пальто, отряхнул его и вошел. Холодный снег остановил кровь, и о реакции консьержки можно было не беспокоиться. Платонов, правда, забыл про брюки и засыпанные снегом ботинки и все-таки поймал на себе удивленный взгляд киргизки.

Дома он принял душ, развесил на стульях и веревках мокрые вещи, надел теплый халат и войлочные тапочки. Налил себе коньяку, усмехнулся тому, что последнее время позволял себе подобное только в приятных ситуациях, да еще ежегодно поминая Наташу, и сел в свое кресло. Коричневая жидкость согрела, но и обожгла кожу на разбитой губе. Пришлось встать и найти «Спасатель» для заживления ран. И в тот момент, когда он собирался наложить неприятно пахнувшую мазь на губу, позвонила Анастасия.

Владимир Павлович ждал этого звонка весь день, и так не вовремя был он сейчас. Он глядел на нее сквозь глазок и решал - открыть или притвориться, что его нет дома. А она стояла в рыжем свитере и мягких обтягивающих брюках и, как будто двери между ними не существовало, смотрела насмешливо прямо ему в глаза. На щеке ее остался след то ли от муки, то ли от сахарной пудры.

Открывайте, старый греховодник, - она склонила голову чуть набок и, казалось, сейчас еще покажет ему язык, - я же знаю, что вы дома, слышала ваши шаги на площадке и сейчас, когда вы к дверям подошли. А я такие замечательные пирожки с капустой испекла, даже вам можно на ночь.

Кто-то из умных людей, кажется, Станислав Ежи Ленц, сказал: «Дикий кабан» в устах женщины звучит все же лучше, чем просто «кабан». Так и сейчас из двух в общем-то неприятных слов соседка сложила фразу, даже симпатичную своей лихостью и каким-то несовременным привкусом. Как будто речь шла о вельможе екатерининских времен.

«Хотя какой я греховодник?» - подумал Платонов и открыл дверь.

На площадке было темновато, и в коридоре у себя свет Владимир Павлович не включил, поэтому Анастасия рассеченную губу сразу не заметила.

Немедленно идемте ко мне ужинать и пить чай, - скомандовала она, - я же знаю, что вы только что вернулись и наверняка голодный.

Сама пропадала невесть где целую неделю, - недовольно вполголоса пробурчал Платонов и отправился в глубь квартиры, - а теперь явилась командовать.

Он вдруг почувствовал, что действительно проголодался.

Куда это вы направились, Владимир Павлович? - догнал его веселый голос соседки. - Это что у нас - «бунт на корабле»? Подавим быстро и жестоко - будете лишены добавки.

Да я хотел сыру с собой взять, - начал оправдываться Платонов, - я очень вкусный сыр обнаружил недавно.

Ладно, уговорили. Если понравится, получите половину того, что вам было предназначено.

Не понял, а почему половину? - голос Владимира Павловича глухо звучал из глубины квартиры, войти Анастасии внутрь он так и не предложил. - Это дискриминация какая-то.

А за ворчание стариковское. Я вам в прошлый раз сказала, на кого похож старый брюзга. И не делайте вид, пожалуйста, что вы такой и есть, все равно не поверю, не старайтесь.

Именно такой я и есть, - Платонов появился в коридоре, держа в руках не только сыр, но и бутылку коньяку. Одет он был уже в джемпер и джинсы. - Кстати, а почему это вы назвали старческую любовь позорной?

А это не я, - беспечно сказала Анастасия, они уже шли к дверям ее квартиры, - Это Федор Иванович.

Какой еще Федор Иванович? - ревниво спросил Платонов.

Тютчев Федор Иванович, великий русский поэт. Годы рождения и смерти назвать или сами помните?

Вот это она его умыла. Владимир Иванович стихи любил не особенно, но к Тютчеву относился почтительно. У него даже была редчайшая книга Федора Ивановича, отдельно изданная «Урания» тысяча восемьсот двадцатого года, когда Тютчев был еще студентом. По слухам, тираж был пятьдесят экземпляров. Все это так, но стихотворения этого он не знал.

Квартира за то время, пока он здесь не был, приобрела жилой и даже уютный вид. Принимали его не на кухне, а в комнате. На столе стояло два прибора, свечка в затейливом подсвечнике. На одной из тарелок Платонов увидел дворянский герб с изысканным вензелем. Он взял ее в руки, чтобы внимательно рассмотреть, перевернул, глянул на марку.

- Это последняя осталась, - услышал он голос Анастасии, - мама из старинного дворянского рода, у них когда-то был целый фамильный сервиз, а теперь вот только одна тарелка осталась. Уроню как-нибудь, и все мое дворянство окончательно забудется.

Владимир Павлович задумчиво смотрел на нее.

«А ведь это выход, - подумал он. - Как в ее семье из поколения в поколение передавались остатки сервиза, так и мой ларец жил в какой-то семье долгие годы. И скорей всего, семья эта была дворянской, а значит, можно попробовать раскопать что-нибудь из ее истории».

Глава 13

А что у вас с лицом? - испуганно спросила она, когда Платонов повернулся к ней.

Поскользнулся, ударился о холодильник.

Никто не помнит, наверное, где и когда родилась эта фраза, но почему-то стало традиционным говорить так, когда не хочется отвечать правду. По смыслу получается нечто вроде «Не ваше дело».

Но он не на ту напал:

А холодильник, получается, стоял посреди снежного поля? - ехидно спросила Анастасия.

Владимир Павлович испуганно посмотрел на соседку.

Да не пугайтесь вы, - она улыбнулась, - и помните, что я - актриса. Нам Константин Сергеевич завещал быть максимально наблюдательными, а у вас мокрая одежда по всей квартире развешена. Предположить, что вы с горки на санях катались, я не осмелилась, а когда увидела царапину, поняла, что вы, ну, скажем, на улице поскользнулись и упали. И не надо мне врать, я все равно чувствую.

Так оно и было, - хрипло сказал Платонов.

Совсем забытое чувство сладкой опасности шевельнулось в его душе. С этой женщиной нельзя было расслабляться: она замечала все, умела делать выводы и знала, как довести информацию до сознания слушателя. Она совершенно явно поняла, что с Владимиром Павловичем что-то случилось, согласилась этого вопроса не касаться, если он этого не попросит, но четко обозначила свою готовность помочь.

Такой была Наташа когда-то, много лет назад, до того, как заболела, - умной, доброй и одновременно по-женски коварной и задиристой. Платонов вдруг почувствовал, что сейчас начнет рассказывать соседке все свои проблемы, но в последнюю секунду удержался. Ему не нужна была жилетка, он искал кого-то, кто мог бы соглашаться с ним или спорить, по-новому взглянуть на ставшие для него уже привычными факты и дать им непредвзятую оценку. Но с другой стороны, многолетняя привычка выживать одному лишила его возможности делиться, с кем бы то ни было, своими проблемами. Не то чтобы он не доверял ей, просто он так привык, и все.

Эй, - он увидел перед своими глазами ее белую ладонь, колеблющуюся из стороны в сторону, - вы где? Вам в салат сметану или масло?

Она положила на тарелки картошку с рыбой и сейчас стояла с салатной ложкой в руках.

Сметану. А я - здесь. - соврал он, - любуюсь вами и наслаждаюсь вашим именем.

В каком это смысле? - удивилась она, посыпая зелень в большой миске чем-то вкус- нопахнущим. - Про красоту я поняла, хотя и не поверила, а вот про имя? Чем оно вам не нравится?

То есть как это не нравится? - возмутился Владимир Павлович, но, взглянув в ее глаза, расхохотался. - Я все время попадаюсь на ваши штучки, - сказал он, качая головой.

Вот вам щит, - она протянула ему большой светло-зеленый лист салата, - будете защищаться от моих штучек. Так что там с именем?

Вы не замечали, - Платонов разлил коньяк в крохотные, грамм по тридцать рюмки, - что любое имя у нас ассоциируется с человеком и нравится или не нравится в зависимости от того, с кем именно оно ассоциируется. Я в детстве терпеть не мог имени Таня, а потом в седьмом классе влюбился в одноклассницу из соседнего подъезда и вдруг обнаружил, что в ее имени так много всего. Например, лихость разбойника.

Не надо про одноклассницу, - приказала Настя, - давайте лучше выпьем, а потом - про меня.

Они выпили.

Знаете, - сказала Настя, - как говорят: «Кто похвалит меня лучше всех, получит самую большую конфету». Что вы там слышите в моем имени?

Очень вкусно, - Владимир Павлович на мгновение задумался. - В вашем имени? Свежесть зимнего утра, стройность, а еще мягкую силу и даже привкус ананаса, или, скорее, запах.

Он увидел ее изумленный взгляд и остановился, как будто споткнулся.

Мне рассматривать ваши слова как объяснение в любви? - зачарованно спросила соседка.

Платонов уткнулся глазами в пол.

«Старый идиот, надо же было так проколоться, красивая молодая женщина, зачем ей такая старая перхоть, как я? Теперь она будет надо мной потешаться. Да и это ладно, только вот выгонит, и больше не смогу с нею видеться.»

Он хотел было встать и уйти, не прощаясь, но положение спас телефон - зазвонил ее мобильный. Анастасия коротко переговорила, изменилась в лице, потом дала отбой и, положив ладонь на руку Владимира Павловича, сказала:

Извините, я должна срочно уехать. У подруги заболел сын, а на то лекарство, которое ему помогает, у нее самой - жестокая аллергия. - Она как-то беспомощно пожала плечами: - Надо выручать.

Не говоря больше ни слова друг другу и старательно делая вид, что ничего не произошло (и тем самым еще больше подчеркивая важность случившегося), они кивнули друг другу на прощание (Настя вручила ему тарелку с едой) и разбежались каждый в свою сторону.

Платонов захлопнул за собой дверь, поставил тарелку на столик в прихожей и бросился к книжным полкам. «Тютчев, Тютчев. Как же ты так, Федор Иванович, осудил старческую любовь? Сам был грешен, лучшие свои стихи посвятил Елене Прекрасной, а только чем твои сорок семь, когда ты с нею встретился, хуже, чем мои шестьдесят три? Не говорю уже про твои шестьдесят один, когда она умерла.»

Он нашел небольшой томик и начал, не садясь, прямо у книжных полок, лихорадочно листать.

«По времени должно быть написано в конце жизни, вряд ли он стал бы говорить о старческой любви в молодые годы. По выразительности строчек - явный финал стиха. Где же ты? Ага, вот.»

Когда дряхлеющие силы Нам начинают изменять И мы должны, как старожилы, Пришельцам новым место дать, —

Спаси тогда нас, добрый гений, От малодушных укоризн, От клеветы, от озлоблений На изменяющую жизнь;

От чувства затаенной злости На обновляющийся мир, Где новые садятся гости За уготованный им пир;

От желчи горького сознанья, Что нас поток уж не несет И что другие есть призванья, Другие вызваны вперед;

Ото всего, что тем задорней,

Чем глубже крылось с давних пор, —

И старческой любви позорней Сварливый старческий задор.

Платонов сделал два шага и без сил опустился в кресло. «Ля-ля-ля, - пело у него в душе, - а Федор Иванович совсем и не против любви, он просто таким образом отдубасил старых придурков, которым все неймется и они, ничего не понимая, лезут вперед».

Он сидел, листал томик в поисках еще какого-то стиха или строчек, которые могли бы подтвердить его откровение. Он чувствовал Тютчева своим союзником и совершенно позабыл о том, что сегодня с утра погибла его знакомая, что какой-то авантюрист выдает себя за его сына, что его, Владимира Павловича Платонова, сегодня побили.

А может, именно так и надо жить?

Глава 14

Он проснулся среди ночи, встал и помчался в коридор. Почему-то ему приснилось, что он разбил Ее тарелку. Но она так и стояла там, где он ее поставил, на тумбочке перед зеркалом, да и тарелка была самая обычная. Он схватил пирожок, Анастасия могла завтра спросить, как ему понравилась ее стряпня, и, утерев пот со лба, не спеша, понес еду на кухню.

Пирожки, даже холодные, оказались очень вкусными, и Платонов, несмотря на возможные проблемы с желудком, съел еще два. После этого захотелось пить, он налил стакан кефира, и спать расхотелось совсем.

Часы показывали без четверти три. Владимир Павлович сел в свое любимое кресло, вытянул ноги на стул, автоматически включил телевизор, автоматически же убрал звук. Показывали какой-то старый, возможно, еще довоенный фильм. Платонов не помнил его названия, но точно знал, что он «про шпионов».

Свет луны через неплотно закрытую занавеску попадал ему прямо в глаза и, несмотря на небольшую яркость, слепил его. Пришлось встать, подойти к окну. Он глянул сквозь стекло - в башне напротив занавеска тоже была приоткрыта, и возле окна сидел человек, которого Платонов никогда раньше не видел. Он, похоже, спал, а рядом с ним виднелся какой-то странный аппарат, дуло которого с утолщением на конце было направлено в сторону окон Владимира Павловича.

В комнате было прохладно, и эта прохлада действовала отрезвляюще. Платонов поправил занавеску, сел в кресло, поглубже запахнув теплый халат, и взглянул на экран. Герой фильма разоблачал свою подругу, которая оказалась агентом какой-то вражеской разведки.

«Что за странная манера показывать по ночам всякую чушь?» Он пощелкал кнопками, но остальные программы вообще не работали. Пришлось вернуться к тому, с чего начал. С подругой к этому времени было покончено, и теперь герой принялся за своих родителей.

«Что за предмет был у человека в мастерской? Что вообще вокруг меня происходит?»

Отец и мать тоже оказались агентами, причем разведки были разными и конкурирующими между собой.

«Я иду к женщине, чтобы получить важный документ, и она погибает прямо перед моим приходом, через несколько часов после моего звонка к ней».

Герой по странной прихоти авторов фильма обратился не в органы, а к начальнику цеха своего завода. Тот отправил его к директору, который, как выяснилось к концу фильма, как раз и возглавлял всю вражескую сеть.

«Затем появляется странный человек, выдающий себя за моего сына. Что ему нужно от меня? Он так и не сказал. Даже если бы он действительно был моим сыном, что-то он должен был мне сказать. „"Папа, приезжай к нам, посмотри на внучку"". Или: „"Помоги устроить внука в Москве"". Или просто - „"Давай мы к тебе приедем."" Да еще выясняется, что он - мент».

На экране только доблестный секретарь парткома оказался «нашим» и не сдал его врагам, а помог обезвредить агентурную сеть.

«И зачем меня били? Именно меня они дожидались. Сделали свою работу и ушли. Как будто хотели показать мне, насколько я беззащитен, и они могут легко сделать со мной все что хотят. А кто это - они?»

Друг героя, с которым они вместе прошли через весь фильм и победили всех гадов, в последний момент в кабинете секретаря парткома, поздравляющего их с успешной поимкой врагов, вдруг достает пистолет и требует, чтобы ему отдали секретный план изготовления нового бомбардировщика.

«И что это все-таки за хреновина, которая направлена на меня из мастерской художника? Или я сошел с ума? Но столько совпадений не бывает.»

Доблестный герой, получив при этом легкую рану в плечо, выбивает оружие из рук своего друга-врага, а доблестный секретарь парткома набрасывается на шпиона и связывает его пионерским галстуком.

Платонов подошел к окну, осторожно, как в только что показанном фильме, отодвинул край занавески и посмотрел на окна напротив.

С художником, который там работал, они лично знакомы не были, только раскланивались из своих башен. Владимир Павлович иногда смотрел, как тот рисует или пишет маслом, один раз он даже видел обнаженную натурщицу, точнее, ее спину и плечи, потому что сразу задернул занавеску и не стал смотреть дальше. И вот теперь там второй раз появляется неизвестный человек, и сегодня у него в руках предмет, который похож на микрофон. Честно, эта штука напомнила аппарат, с помощью которого в кино прослушивают чужую жизнь на дальнем расстоянии.

На экране все закончилось, и герой с дочерью секретаря парткома, которая неизвестно откуда взялась, но честно дождалась его выхода из больницы, шли, взявшись за руки, навстречу рассвету.

А у художника занавески оказались плотно задернутыми и ни человека, ни предмета видно не было.

Паранойя?

Владимир Павлович всегда считал, и был при этом, наверное, стихийным диалектическим материалистом, что все имеет свои причины и следствия.

Если человек смеется, значит, ему рассказали анекдот, или пощекотали подмышки, или просто у него хорошее настроение.

Если автобус едет, значит, кто-то придумал механизм и этот механизм работает, заправлен бензином и за рулем человек, который этой ездой руководит.

Если люди за что-то платят деньги, значит, им это что-то нужно. Или кто-то грамотный профессионально доказал, убедил, внушил им, что вот этого-то как раз в их жизни и не хватало.

Если вокруг него, Владимира Платонова, вдруг началась не очень понятная, но явно нехорошая суета, значит, он что-то сделал не так или не то. Где-то высунулся не вовремя, засветил деньги, нечаянно взял то, что ему не принадлежит, или еще что-то в этом роде.

Но ничего такого он за собой не знал. Можно, конечно, зайти на чужую территорию, не заметив границы, но за тридцать лет занятий антикварным бизнесом, который всегда был на грани - раньше надо было прятаться от ментов, теперь в хвост к ним пристроились бандиты, появляется чутье на опасность. Платонов был глубоко убежден, что те бесконечные убитые бизнесмены и политики, трупы которых показывали по телевизору, хорошо знали, за что с ними так расправляются.

У него был единственный знакомый, который пострадал ни за что, а просто выходил из своей квартиры в тот момент, когда на площадке профессиональный киллер «валил», как говорят они на своем жаргоне, его соседа - заместителя директора коммерческого банка. Увидев непрошеного свидетеля, убийца пальнул и в него. Знакомый выжил, правда, ходит теперь с палочкой, но он оказался тем самым исключением, которое подтверждает правило.

Платонов старался внимательнейшим образом отследить все возможности попасть в «нехорошую» историю, и ему почти всегда это удавалось.

Единственный раз, еще при большевиках, Наташе пришлось сходить в отделение милиции. Платонов сдал на ее паспорт купленную в магазине «Переписку Карамзина с Дмитриевым», изданную тиражом пятьдесят экземпляров. Тираж на книге нигде не был обозначен, поэтому ее оценили в двадцать пять рублей, но Владимир Павлович, сдавая ее в другой магазин, принес с собой каталог, где об этом было сказано. И получил двести рублей на руки.

К тому времени на нем значилась уже немаленькая сумма полученных от продажи антиквариата денег, и он попросил паспорт Наташи и оформил сдачу книги у знакомого товароведа на жену. А через три дня пришел человек и сказал, что книгу у него украли месяц назад.

Возбудили уголовное дело и Наташу вызвали на допрос в отделение милиции. Три дня, которые прошли с момента вручения повестки до беседы со следователем, Платонов репетировал ее разговор. Он с удовольствием пошел бы сам, но тогда история получалась совсем гнилая - на чужой паспорт, знакомый товаровед, резкое повышение цены.

А так жена «честно» сказала, что хотела купить недорогой подарок мужу и купила. Она указала магазин, где Владимир Павлович действительно купил эту книгу. А потом, сказала она на допросе, решила, что лучше все-таки подарить что-нибудь полезное, и купила электробритву, а книгу сдала в магазин. Когда ей выплатили двести рублей, она страшно удивилась, но решила, что им в магазине видней.

Поскольку менты были из уголовного розыска, а не из ОБХСС, и их не интересовали финансовые махинации, они получили сведения, где искать первого сдатчика книги, и отстали. И все. Ни разу больше Платонов не попадал ни под милицию, ни под бандитов. Что же случилось сейчас?

Внимательно вспоминая все события последней недели, он понял, что только два из них достойны внимания - знакомство с Анастасией и приобретение шкатулки.

Глава 15

Назавтра было воскресенье, и Платонов целый день провел у себя на службе в цирке, потому что для всех выходной, а для работников культуры работа - два представления в день.

Вообще-то он должен был работать только вечером, но его напарник попросил подменить его: у сына была свадьба. Никаких причин для отказа у Владимира Павловича не было, более того, предстояли елки, и надо было набирать смены, чтобы иметь возможность отдохнуть, и он вышел на две смены.

С утра он позвонил своему приятелю историку, о презентации книги которого рассказывал Анастасии, и спросил его, не говорит ли ему что-нибудь фамилия Лерин в историческом контексте.

Лерин? - историк задумался. - Вроде бы нет, мне не попадалась. А что вас интересует?

Они были знакомы без малого тридцать лет. Когда-то начинающий антикварный дилер Платонов купил у наследника небольшой коллекции русской графики несколько замечательных рисунков. Коллекцию собирал дед историка, тогда еще аспиранта МГУ, и тот решил продолжить семейное дело, но поскольку любил пейзажи, то продал все портреты и жанровые сцены.

Пару листов из этой покупки до недавнего времени хранились у Владимира Павловича и только года три назад «ушли» в каком-то обмене. Ко времени их первой встречи аспирант уже попробовал продать «излишки» и понял, что это дело непростое. Все хотели масла, а от графики воротили нос. Поэтому когда Платонов, практически не торгуясь, купил все оптом, они разговорились и подружились. А у Владимира Павловича просто в тот момент был хороший клиент на Серова: он просил именно графику, и одной продажей Платонов практически отбил всю покупку.

Дружба, точнее, приятельские отношения тянулись с тех пор, и историк был одним из немногих допущенных в квартиру и знавших о существовании «коллекции» Платонова. Несмотря на эти долгие и хорошие отношения, они так и остались друг с другом на «вы».

Все, что можно узнать, любая информация.

А где-нибудь вы уже смотрели? В Русском биографическом словаре? В Брокгаузе? В родословных книгах?

В Брокгаузе смотрел, - соврал Платонов, понимая, что проверить это нельзя, а он сейчас же положит трубку и посмотрит. - Нет ничего. А РБС у меня нет, да и родословных не держу дома.

Это срочно?

И да, и нет, - Владимир Павлович задумался, чтобы сформулировать свою просьбу поизящней. - Если не будет на той неделе, не умру, конечно, но начну расстраиваться.

Он понимал, что отрывает человека от дел, но тот был его должником. Дело было не в деньгах, просто как-то раз Платонов помог историку отремонтировать небольшую музыкальную шкатулку. Болтун сделал все быстро и качественно, а Палыч денег за посредничество не взял. Зарабатывать на старом приятеле сто долларов было смешно, а просить больше - стыдно.

Давайте договоримся так, - историк задумался, прикидывая свои возможности, - у нас сегодня воскресенье, жду вас к себе в четверг. Если я что-то найду про вашего Лерина, то уже найду, если нет, буду понимать, что мои возможности исчерпаны. А заодно посмотрите, какой рисунок Бориса Григорьева я купил. Не с этими его жуткими уродами, а настоящий, пейзажный.

Сегодня все хотели Григорьева с «жуткими уродами», но историку на это было наплевать, он был настоящим коллекционером, покупал не потому, что встретилось что-то дешевое и хорошее, а потому, что это входило в круг его интересов. Он как-то достал задешево дорогущего Сомова и поменял его на два пейзажных рисунка полузабытого художника первой половины девятнадцатого века Михаила Лебедева, стоивших на рынке значительно дешевле.

Договорились.

Платонов повесил трубку и честно посмотрел на фамилию Лерин в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Эфрона и на самом деле ничего там не обнаружил. Потом ему пришло в голову, что такая фамилия могла до революции писаться не через «е», а через «ер» (он точно не помнил тогдашних правил правописания), но и на эту букву ничего не было.

Пора было идти на работу, Платонов побрился и переоделся. Отойдя метров десять от подъезда, он вспомнил, что забыл на столике в прихожей лекарства, которые надо было принимать днем. Обычно он не брал их с собой, но тут, поскольку его целый день не будет дома, а прерывать цикл нельзя, он приготовил их в пакетике, а пакетик, чтобы не забыть, положил на ботинки. Однако, когда он надевал ботинки, пакетик переложил на тумбочку, а не в карман пальто, и, естественно, забыл. Почему он с вечера не положил лекарства в карман пальто, а пристроил их на ботинки, Владимир Павлович не помнил.

Как бы то ни было, пришлось вернуться. Открыв дверь подъезда, Платонов обратил внимание на киргизку-консьержку, которая, испуганно взглянув на него, быстро положила телефонную трубку.

«Сообщала кому-то, что я вышел? Или я все-таки заболеваю и мне пора в Кащенко?»

Возвращаясь, он оглянулся и сквозь стекло успел заметить, как консьержка, глядя ему вслед, опять сняла трубку телефона.

«Или я болен, или они идиоты. Зачем поручать такое дело непрофессионалу, проще было бы посадить человека в машину напротив подъезда». Он оглянулся по сторонам, ни одного человека в близстоящих машинах видно не было, но настроение было испорчено.

Цирк Владимир Павлович не любил, хотя работал здесь уже почти восемь лет. Попал он в него случайно: библиотека, в которой он работал до этого, закрылась навсегда, и он остался на улице. Платонов был человеком старой формации, поэтому хорошо помнил, что «кто у нас не работает, тот и не ест», и всю жизнь практически беспрерывно простоял у вешалки. Никого не должно было волновать, почему здоровый молодой парень, а именно таким Владимир Павлович был несколько десятков лет назад, устроился на такую не престижную работу. Он работает, и все.

Увидев объявление о том, что цирку требуются гардеробщики, Платонов пошел в отдел кадров, и его сразу же приняли на работу. Он справедливо рассудил, что происходящее на манеже его касаться не будет. Ну не нравились ему ни замученные животные, пытающиеся подражать людям, ни люди, ставшие животными, ни девочки с мальчиками, единственным достоинством которых было тренированное тело.

И даже прославленные Феллини и другими великими творцами клоуны не будили его восторг и воображение - ему было не смешно и не весело смотреть на их натужные шутки. Может быть, вместе с Никулиным эта древняя веселая профессия окончательно умерла в России?

Но манеж все-таки касался Платонова. То вдруг проходящий мимо седой режиссер на вид значительно старше самого Палыча громким голосом рассказывает своему спутнику:

И представляешь, эта соплячка, которой я номер делал, заразила меня самым элементарным триппером.

То вдруг мускулистый парень с коротко остриженными волосами объясняет восторженно слушающему его коллеге:

И ты знаешь, мы сделали номер один в один, как у Запашных.

То вдруг вокруг него, Платонова, начинает делать круги какой-то неприятный тип, как потом выясняется, постановщик новой клоунады, который хочет уговорить старика поработать у него «подсадкой».

И если первое вызывает презрительную улыбку, а второе легкое недоумение, вроде бы типовые проекты к искусству отношения не имеют, то по поводу последнего Палыч уже крепко задумался. Он безумно не любил популярности и начал прикидывать, не пора ли ему менять место работы.

Утреннюю смену Платонов отстоял молодцом, а к началу второй начал скисать. Вроде работа необъемная: как-то он посчитал, что двести раз по три метра туда и обратно, это всего-навсего тысячу двести метров. Но когда это раз перед началом, а второй раз по окончании, да еще ровно половину с мокрыми тяжелыми шубами, то это уже два с половиной километра, а по общей нагрузке и все пять. А у него сегодня все это да умножить на два.

В общем, после того как прошел весь народ к началу, Палыч сел на стул, откинул голову на спинку, а ноги положил на второй, как дома, и попытался расслабиться.

А когда он поднял голову, то увидел стоящего прямо перед ним огромного кавказца, с дикими усами и не менее дикими глазами, который в упор рассматривал Владимира Павловича. Поймав его взгляд, кавказец ощерился и спросил:

Это ти Плятонов будешь, да?

Глава 16

«Плятонов», как теперь, усмехаясь, звал себя Владимир Павлович, поднял голову и с изумлением обнаружил себя в собственной прихожей, у выходной двери и с ухом, прижатым к замочной скважине. А в руках у него - тетрадка, в которую он записывал важнейшие происшествия последних дней.

Он на всякий случай посмотрел в глазок, но ничего не увидел, кроме грязного пола, неприятного зеленого цвета стен и недавно стараниями соседки появившегося на площадке смешного цветка в горшке.

Однако что-то привело его сюда? Или он сошел с ума и теперь живет здесь у двери, как брошенный пес, ожидая возвращения хозяина? Владимир Павлович усилием воли заставил себя вернуться в комнату и сесть в кресло. Вчера, когда он пришел с работы, хотя никто его, кстати, в арке не встречал и не бил, сил, чтобы что-то писать, не осталось. Он просто принял душ, упал на постель и заснул как убитый.

Две смены в гардеробной да плюс разговор с Махмудом (ну, Плющ свое получит) измотали его вконец. Кавказец не сказал и не сделал «Плятонову» ничего плохого и даже был по- своему вежлив. Но напряжение от ситуации, в которой тот или иной выход зависел от единственного слова, интонации или жеста, было так велико, что когда Махмуд наконец ушел, Владимир Павлович хотел пойти к Тамаре, работавшей в соседней секции, и попросить ее забрать себе и его, Платонова, номера. Однако Тамара тоже была серого цвета от усталости, поэтому пришлось взять себя в руки и доработать до конца.

«Был Махмуд, лучший друг Плюща, - прочитал Владимир Павлович свою запись, - хотел, чтобы я все-таки работал у него экспертом. На мой вопрос, почему он выбрал меня, когда на свете так много желающих все что угодно за деньги подтвердить или опровергнуть, сказал лаконично и непонятно - "Потому". Я начинаю думать, что вниманием к своей персоне обязан не.»

Тут запись прерывалась, потому что последовал рывок в коридор - там был слышен шум на площадке. Сделано это было настолько непроизвольно, почти рефлекторно, что самого момента броска Платонов не заметил, как не замечает человек своих действий, прихлопывая комара, и потом удивленно глядит на пятно крови на руке.

Владимир Павлович вздохнул и начал дописывать фразу:

«.обязан не знаниям и опыту, а попытке познакомиться со мной для каких-то иных своих целей. Не является ли столь настойчивое внимание Махмуда к моей жизни явлением того же порядка, что и смерть старухи, явление сына и избиение? Может быть, от этих диких усов вся возня и идет?»

Он не стал писать про подозрительное поведение киргизки-консьержки (сочетание этих двух слов раньше вызывало у Платонова улыбку, но сегодня ему было не до того) и про человека в мастерской, чтобы не оставлять материальных следов собственной, как ему иногда казалось, начинавшейся душевной болезни. При этом он не замечал того, что и последняя его запись была вполне из той же категории.

Владимир Павлович с утра маялся бездельем. Плющ не звонил, и ехать по антикварным было почти бессмысленно. Если Виктор не ждал его в машине за углом, то они лишались оперативности, не могли ни позвонить куда-нибудь за справкой или уточнением заказа, ни подъехать куда-то быстро, ни даже быстренько выкупить какую-нибудь вещь.

Платонов понимал, что такая ситуация зависит во многом от его капризов, которые он называл, правда, «привычками». Он не любил мобильные телефоны, не умел водить машину и уже много лет не покупал в магазинах ничего дорогого, но считал, что по возрасту и неофициальному рангу в антикварном сообществе имеет право на такие незначительные чудачества.

Правильно было бы позвонить Плющу и помириться: он был значительно лучше многих и многих других дилеров, с которыми приходилось иметь дело Владимиру Павловичу, и, если бы не вчерашнее появление Махмуда, Платонов так бы и поступил. Но сдать его этому неприятному кавказцу? Как бы они ни поссорились, так поступать нельзя.

Он встал, взял лежавший с позавчерашнего дня томик Тютчева и решил убить время чтением. Владимир Павлович не желал признаваться себе в том, что «убить время» обычно требует после себя дополнения в предложном падеже или деепричастного оборота - «убить время до.» или «убить время, ожидая то-то.». Он не хотел признаваться, но от этого ничего не менялось в принципе - единственное, чего Платонов ждал, - это встречи с Анастасией.

Через час Владимир Павлович отложил книжку, сделав для себя несколько литературоведческих открытий. Не то чтобы он обнаружил что-то, ранее скрытое от бдительных читателей и критиков, скорее, наоборот, он пополнил собственное образование за счет текста стихов и комментариев.

Во-первых, выяснилось, что стихотворение «Я встретил вас, и все былое.» написал вовсе не Пушкин, а как раз Федор Иванович. Наверное, это было стыдно, и пушкинское «Я помню чудное мгновенье.», бесспорно, чем-то перекликалось с этим тютчевским шедевром, но до этого момента Платонов был уверен и поспорил бы с любым, что «Я встретил вас.» написано Александром Сергеевичем.

Второе открытие было также связано с этим стихом. Оказывается, Федору Ивановичу в момент его написания было. шестьдесят семь лет, а предмету его воздыханий Амалии Крюденер. шестьдесят один. Однако такая страсть и любовь жили в этих строках, что, скорее всего, потому они и ассоциировались с Пушкиным в сознании Платонова, что казались написанными тридцати-тридцатипятилетним мужчиной и обращены к двадцати-двадцати- пятилетней женщине.

Третье открытие совершенно потрясло Владимира Павловича. Ему, никогда не занимавшемуся вплотную биографией Тютчева, знавшему о ней только понаслышке, всегда казалось, что в старости у Федора Ивановича была только одна любовь, одна женщина, Елена Денисьева, которую тот звал Еленой Прекрасной. Каково же было изумление Платонова, когда он узнал, что всегда любимый им шедевр:

Все отнял у меня казнящий Бог: Здоровье, силу воли, воздух, сон, Одну тебя при мне оставил он, Чтоб я ему еще молиться мог...

посвящен второй жене Тютчева - Эрнестине. Одного взгляда на дату написания - тысяча восемьсот семьдесят третий год, было достаточно, чтобы понять, что со дня смерти Елены Прекрасной прошло девять лет и при мне оставил он никак не могло быть сказано о мертвой, но Владимир Павлович никогда раньше на дату написания не смотрел.

Четвертое открытие было уже не из области литературы, а связано с религией. Везде прославляемый как истинно религиозный поэт Федор Иванович был религиозен весьма своеобразно. Скорее пантеист, чем христианин, скорее лютеранин, чем приверженец русской церкви, он иногда казался человеком, не испорченным цивилизацией и, несмотря на всю глубину его мысли, воспринимающим мир через запахи, звуки, вкус и прикосновения.

А иногда тем, кем и был в реальной действительности, желчным, вредным стариком (почему-то Платонов был убежден, что поэт страдал геморроем), капризным и себялюбивым. Но за что-то Бог поцеловал его при рождении, и из уст этого в общем-то неприятного человека исходили слова такой нежности и глубины, что ему прощали всё и все - женщины, дети, современники, потомки.

Владимир Павлович по мере чтения вдруг почувствовал некоторое свое сходство с Тютчевым: кроме поэтического таланта, непрерывных любовных страстей и количества детей (у Федора Ивановича их было около десяти, тут Платонов совсем запутался), очень многое, можно сказать, совпадало.

Возраст, скверный характер, геморрой (не важно, что Владимир Павлович об этом нигде не читал, это ему придумалось, но то, что мы придумали сами, и является зачастую наиболее реальным, в особенности для нас же самих) - эти признаки присущи, конечно, почти всем старикам. Но вот с появлением в его жизни Анастасии все изменилось, и теперь он читал многие тютчевские строки, как будто написал их сам.

О, как на склоне наших лет Нежней мы любим и суеверней... Сияй, сияй, прощальный свет Любви последней, зари вечерней!

Полнеба обхватила тень,

Лишь там, на западе, бродит сиянье, — Помедли, помедли, вечерний день, Продлись, очарованье.

В дверь позвонили, Платонов пошел открывать, читая или даже напевая про себя последнюю строфу:

Пускай скудеет в жилах кровь,

Но в сердце не скудеет нежность...

О ты, последняя любовь! Ты и блаженство и безнадежность.

Впервые за много лет он открыл дверь, даже не взглянув в глазок, в такое настроение привел его Федор Иванович. На пороге стояла его «блаженство и безнадежность». На усталом лице Анастасии горели, притягивая к себе, чуть насмешливые глаза:

- Вот, Владимир Павлович, - сказала она, протягивая ему бумагу довольно большого размера, - просили вам передать.

Но это была не бумага, а конверт. Платонов перевернул его и прочитал: «Нюся, этот конверт в случае моей смерти передай Руслану вместе с тетрадкой».

Глава 17

Совсем непросто передать всю гамму чувств, охвативших Владимира Павловича, когда он прочел надпись. Радость от обретения пропавшего, казалось, навсегда конверта сменилась недоумением: «Как он попал к Анастасии?», затем пришла горечь: «Неужели она, она связана со всеми этими событиями последних дней и приставлена невидимыми Ими, чтобы следить за ним?»

Горечь сменилась отчаянием перед беспроглядной темнотой одиночества, которая, казалось, только-только начала рассеиваться, даже не рассеиваться, а так, чуть светлеть, а теперь сгустилась безвозвратно.

Все эти чувства, к которым примешивались еще и без конца вспыхивающие искры надежды, крупицы сомнений, проблески веры, странным коктейлем завихрились в душе Платонова, и он беспомощно взглянул на Анастасию.

Какой-то человек на улице подошел, - не замечая его состояния, сказала она, - попросил передать. Я его спрашиваю, почему он сам не может, а он говорит, что очень торопится. Странно это все.

Она собралась уходить, потом взглянула на просветляющееся прямо на ее глазах лицо Платонова и сказала:

Если хотите кофе, приходите через полчасика, я сейчас душ приму, приду в себя немного и приготовлю.

«Так ведь и инфаркт можно получить.» - подумал Владимир Павлович, глядя вслед соседке. Он стоял на лестничной площадке с неизвестно откуда взявшейся идиотской улыбкой на лице, хотя Анастасия уже давно ушла и закрыла дверь, ни разу не оглянувшись на него.

Он посмотрел на часы, зафиксировал время, точно отметил тридцать минут и прибавил еще три для вежливости. Потом побежал в ванную, проверить, чисто ли выбрит, потом в комнату к шкафу, решить, что одеть, потом опять в ванную за туалетной водой, потом опять в комнату за «приличными» очками, потом на кухню - посмотреть, на месте ли купленные вчера в перерыве какие-то необыкновенные голландские цукаты и голубой ликер «Кюрасо».

Вкусности оказались на месте, туалетная вода уже во второй раз за сегодняшний день использована по назначению, пропущенной щетины обнаружено не было, а костюм, продуманный до мелочей - светло-серый свитер, мягкие темно-серые брюки и носки тоже светло-серые, но тоном выше, - приготовленный еще несколько дней назад - смотрелся отлично. Платонов взглянул на часы - до назначенного срока оставалось еще двадцать шесть минут.

Можно было бы попытаться сгонять в киоск за углом, купить Анастасии цветы, но тут возникали две проблемы. Он не знал, какие она любит, а хотелось не ошибиться. По его мнению, соседка принадлежала к той породе женщин, которые за любые цветы будут, конечно, признательны, как за знак внимания, но получать такие подарки для них дело привычное. И поразить их можно было только точным попаданием в их вкус или чем-то красивым и необычным одновременно. А хотелось поразить.

Вторая проблема - для выхода на улицу нужно было опять переодеваться, потому что за эти двести метров туда и обратно можно было забрызгать брюки, а времени чистить их уже совсем тогда не останется. Да и в своих талантах разглядеть все пятна и пятнышки грязи и тщательно избавиться от них Владимир Павлович сильно сомневался. Он потому и выбрал мягкие штаны и свитер, что не верил, что сможет хорошо выгладить рубашку и классические брюки.

В общем, надо было куда-то деть минут двадцать пять, и Платонов решил было опять взяться за Тютчева, но неожиданно вспомнил, что у него было какое-то более важное дело, но вот какое?

Он вернулся в коридор, остановился у двери и вспомнил, что когда входил, что-то было у него в руках. А когда вспомнил что - изумился. Он, Владимир Павлович Платонов, получил несомненно важный документ, касающийся бесспорно интересного содержимого его шкатулки, и не только забыл об этом, но и. А куда, собственно, он его дел?

Несколько минут ушло на поиски, и обнаружились бумаги в комнате, под креслом, на которое Владимир Павлович бросил халат и майку, снятые им, чтобы переодеться в «парадное». Очевидно, они упали туда, сдвинутые с места волной воздуха, когда Платонов бросил на кресло домашнюю одежду. И упали удачно, если бы угол конверта не торчал из-под кресла, найти его можно было бы только в следующую субботу, когда проводилась уборка. Искать бумаги именно под креслом Владимир Павлович начал бы в последнюю очередь.

Он надел очки, внимательно осмотрел конверт. Сравнить почерк с пометками на книге «Код да Винчи» не представлялось возможным, поскольку, как он помнил, все они были просто галочками на полях. Там - карандаш, тут - чернила. Так что почерк ничего не дает.

Сам конверт довольно потрепанный, видимо, содержимое пролежало здесь не один месяц, а может, и год. Почерк в надписи ровный, принадлежит человеку, который привык много писать от руки. Девяносто девять процентов из ста, что это тот самый конверт, который должна была показать ему старуха Лерина в день своей гибели, потому что Руслан имя не очень частое, а в сочетании с Нюсей и тетрадкой, отданной этому Руслану, вероятность любого другого варианта исключена.

Платонов временно отложил в сторону вопрос о том, каким образом конверт спасся из огня и что за человек передал его Анастасии. Он надеялся, что бумаги внутри помогут найти ответ на эти вопросы.

Конверт был открыт, а не разорван с одной стороны, и, похоже, никогда и не заклеивался. Владимир Павлович достал бумаги. Это был один вчетверо сложенный лист рыхлой бумаги голубоватого цвета, что свидетельствовало о том, что изготовили ее на рубеже восем- надцатого-девятнадцатого века, покрытый рукописными строчками, исполненными почерком того же времени. Письмо? Расписка? Подорожная? От многократного разворачивания лист на сгибах потерся и в некоторых местах совершенно обветшал, видно было, что текст в значительной мере утрачен.

Платонов развернул документ и попытался прочитать его:

«Я, Яков Валериани сын Иванов, дворянин Брянского уезда Орловской губернии,

выполняя волю покойного отца моего и деда, тридцать лет тщился хранить некий ларец и ключ от него. дом в городе Гамбурге двести лет тому назад.

Сей ларец содержит в себе многоценный вклад, могущий отверзнуть путь к великим бедам и напастям не токмо для. но и для иных государств, и, не будучи уверенным в воздержности на язык домашних моих, я хотел и вовсе его истребить, но ведаю, что избавление и освобождение от сей прискорбности не в моей власти и силе.

Ныне, 21 Генваря 1811 года я, с великим прилежанием рассудив,

что далее хранить купно ларец и ключ к нему невозможно, в таком нежном и трудном положении сего важного дела, дерзаю разделить ларец и. между своими потомками. Понеже желание и хотение мое было, есть и впредь с Божиею помощью непременно будет, чтоб сей ключ хранился у дочери моей Варвары, а далее у старшего сына ее и у старшего сына его старшего сына и далее. А сам оный ларец отдаю. от дворовой девки Авдотьи Александру Лерину, чтобы он тоже сберегался у старшего в роду. Я поступки свои так учреждаю, чтоб не только самым любопытнейшим невозможно было поверенную мне тайну узнать,

но чтоб причины никто не имел и думать, что мне тайна поведана, ибо потеряние сего сокровища весьма чувствительно. Здесь же по воле отца и деда указываю: поелику жид секретный механизм сделал, то и. ки. А буде кто впредь получит сей ларец и открыть его попробует без ключа, то только зло и беду причинит и все в ней сущее испортит.

Дворянин Брянского уезда Орловской губернии, надворный советник Яков Валериани

Село Речицы 21 Генваря 1811 года

(Места, которые Владимир Павлович из-за ветхости не смог разобрать, в тексте заменены точками.)

Платонов положил листок на стол и уселся в свое любимое кресло. Значит, все-таки он был прав и внутри шкатулки, если ее так и не вскрыли за почти двести лет, хранится какой- то важный документ. Второй пропуск в тексте легко заполнялся: «не токмо для РОССИИ, но и для иных государств».

Третий пропуск по смыслу, похоже, должен быть заполнен так: «разделить ларец и КЛЮЧ».

С четвертой дыркой тоже, кажется, особенных проблем нет и здесь должно быть написано что-то вроде «отдаю СЫНУ МОЕМУ от дворовой девки».

А вот что такое «...дом в городе Гамбурге»? И что вытекает из того, что жид (то есть на современном языке - еврей) секретный механизм делал?

Ответов на эти вопросы не было. Зато теперь стало ясно, откуда шкатулка появилась у Лериных. Как и предполагал Владимир Павлович, она передавалась из поколения в поколение - «старшему в роду». И вот теперь род иссяк, и Станислав Петрович, последний ее хранитель, должен был передать ларец своему ближайшему родственнику. Почему же шкатулку продали ему, Платонову?

Глава 18

Ему пришлось проявить терпение, чтобы сдержаться и не рассказать Анастасии о своих проблемах. Но это означало, что надо говорить обо всем остальном - увлечении, профессии, коллекции. А это так глубоко запрятано, что страшно откопать и положить на тарелочке перед кем-то, а особенно перед ней.

А еще страшней увидеть вдруг в ее глазах вспыхнувший интерес, страсть и азарт, но все это не к нему. Платонову было не жалко денег для Анастасии, зачем они и нужны-то, если их не тратить? Наоборот, все эти годы после смерти жены Владимир Павлович переживал, что ему некому сделать приятное: что-нибудь купить, подарить, кого-то обрадовать. Особенно его мучило, когда он видел, какие роскошные, невероятные по форме и краскам продавали на улицах цветы. Фантастические, веселые, а подарить некому.

И с Анастасией он решил держаться до последнего: только под страхом смертной казни он скажет ей, кто он и чем занимается, если только. Об этом райском «если только» он заставлял себя не думать.

И в итоге радость от столь долгожданного общения была несколько омрачена тем, что Платонов не мог позволить себе расслабиться. Зная умение Анастасии слышать то, что человек не очень хочет сказать и видеть, то, что он, может быть, не захотел бы, чтобы видели, Владимир Павлович в основном молчал. Молчал и слушал.

А она вдруг разговорилась, как никогда раньше. Скорее всего, что-то случилось в ее жизни за прошедшие пару дней. Что-то мучило Анастасию, и ей, похоже, нужно было выговориться не меньше, чем Платонову. Она почти не ехидничала и, вместо того чтобы поплакать, рассказывала театральные анекдоты и истории, но и истории эти, несмотря на смешные финальные репризы, как у О'Генри, выходили какие-то грустные.

Один актер, который начал свою карьеру фантастически удачно, - начала соседка новую байку, - потом начал потихоньку спиваться, катился все ниже и ниже и в какой-то момент оказался в небольшом городе в маленьком театре на вторых ролях. Было это в советское время, в театре поставили пьесу Шатрова «Шестое июля», а наш герой получил роль Дзержинского. И надо было тому случиться, что спектакль получился удачным и был выдвинут на какую-то премию или смотр молодых талантов, Бог его знает. В общем, главный вызывает нашего актера и говорит: «Сегодня третье, прошу тебя, завяжи на пять дней, восьмого приезжает комиссия смотреть спектакль, и от этого зависит наша судьба, судьба всего театра. Потом я тебе лично налью и дам неделю выходных, хоть залейся, только до восьмого продержись, Христом Богом молю.» Вышел наш герой с твердым решением дотерпеть, не подвести. День не пьет, два, три, а накануне все-таки позволил себе чуть-чуть принять. И вот просыпается он утром, веселый и довольный, голова немножечко побаливает, но в целом в форме и в норме. Счастливый, он идет в театр: как же, не запил, никого не подвел, сегодня ему играть в «Шестом июле», и он абсолютно готов. Приходит, смотрит на доску с расписанием, не обманул ли его главный, свободен он или нет с завтрашнего дня, и вдруг с ужасом понимает, что сегодня - десятое число. Он поворачивается к рядом стоящему актеру и глаза в пол, спрашивает: «Приезжала комиссия?» «Конечно», - довольно равнодушно отвечает тот. «И спектакль был?» - безнадежно спрашивает наш. «Был», - опять спокойно говорит актер. «А кто. кто Дзержинского играл?» - чуть не плача, спрашивает герой. Тут актер поворачивается к нему и в полном изумлении отвечает: «Ты.»

Смеяться Платонову не хотелось.

Что с вами, Анастасия. не знаю, как по отчеству.

Просто Настя.

Владимир Павлович поморщился:

Немного напоминает «Просто Марию». Простите, можно я буду звать вас Настенька?

Да, пожалуйста.

Анастасия слабо улыбнулась, весь ее запал кончился, и она сидела перед ним уставшая, с поникшими плечами. Нетронутая чашка кофе стояла перед ней на неподходящем блюдце. Платонов посмотрел на свою чашку - ее блюдце было здесь, она перепутала. Жалость к ней захлестнула Владимира Павловича, почти смыв радость по поводу занятого плацдарма, - теперь он может называть ее так, как ему хочется.

Что с вами, Настенька? - опять повторил он. - Что случилось? Может, я могу помочь?

Вы? - она почти насмешливо посмотрела на него. - Только если вы и есть Господь

Бог.

А что надо сделать? - Платонов был абсолютно серьезен.

Может быть, настал момент, когда ему придется расстаться со своим образом? Или придется действовать инкогнито, как святой Николай Чудотворец или Гарун-аль-Рашид?

Сделать так, - она уже улыбалась, - чтобы из этого мира исчезло зло, зависть, ненависть, подлость. Слабо?

Слабо, - согласился он, радуясь ее улыбке. - Тогда просто расскажите про ваши беды, обязательно полегчает.

Да зачем вам это?

Кто-то умный сказал: «Незавидна участь того, кому никто не завидует.» А я придумал: «Вдвойне тяжело тому, кому не с кем разделить тяжесть.» Я человек не очень молодой, но, думаю, в данном случае это не страшно. - Он повернулся к ней боком и подставил спину. - Кладите.

А если я начну плакать?

Тоже хорошее дело, очень полезное для здоровья.

Ну да, полезное. Глаза опухнут.

У вас сегодня спектакль?

У меня, Владимир Павлович, - Анастасия сразу приступила к делу и всхлипнула, - если Бог не помилует, никогда теперь не будет спектаклей.

Тогда можно и с припухшими глазами походить, - Платонов достал из кармана бумажный носовой платок и аккуратно вытер ей щеки, - а если срочный ремонт понадобится, то чай спитой хорошо помогает.

Расскажете потом, как это делается? - сквозь набегающие слезы сказала Анастасия.

Владимир Павлович кивнул.

И вот еще что, Настенька, вы же актриса, чтобы не плакать, надо просто сыграть, что вы очень сильная и мужественная. Какую бы роль вам предложить? Жанна Д'Арк? Царица Софья? Вера Фигнер?

Старуха Шапокляк, - съязвила она, но плакать перестала. - Дело в моем бывшем с его новой.

Что-то еще вот здесь, - Платонов показал на сердце, - болит? Ревнуете? Не можете простить?

Я? Ревную? - Анастасия чуть не расхохоталась. - Да я уже забыла, как зовут этого козла вместе с его коровой.

Нехорошо, мне кажется, так говорить о женщине, даже если она вас обидела. - Он покачал головой. Владимиру Павловичу совсем не хотелось читать ей морали, поэтому он говорил максимально мягко. - Да и все ваше спокойствие опровергается такими грубостями.

Да это не грубости, - беспечно махнула она рукой, - да и она не женщина никакая - не бывает, чтобы женщина состояла только из одной груди. А вообще они решили сжить меня со света. Она, конечно, решила, Костя-то просто тряпка. Вы представляете - талантливый экономист, математик, человек, умеющий придумать головокружительные ходы в бизнесе, а воли - ноль. Пока я его в своих руках держала, почти человеком был, но стоило чуть-чуть подустать, и вот он уже в других руках кувалда. А она мне простить не может, что пыталась сапоги лизать, а я отказала. Думаю, если бы я согласилась тогда, меньше ненависти было бы. Гадко как-то.

Давайте я вам налью замечательного напитка. - Владимир Павлович беспомощно оглянулся по сторонам и только сейчас сообразил, что оставил «Кюрасо» у себя в квартире. - Извините, я сейчас вернусь.

Он быстро пересек лестничную площадку, открыл дверь и, взяв бутылку, повернулся к двери. Но в это время зазвонил телефон, и он снял трубку:

Владимир Павлович? - спросил его приятель-историк. - У меня, знаете ли, изменились обстоятельства, и я звоню сегодня, не дожидаясь четверга. Просидел целый день в архиве и кое-что узнал для вас. В двух словах: Лерины ваши - потомки некоего Джакомо Валериани, умершего в восьмидесятых годах восемнадцатого века. Его правнук был незаконнорожденный и получил, как тогда было принято, полфамилии - стал Лериным. Чем они вас заинтересовали - не знаю, ничего интересного, кроме того, что внук Валериани жил по соседству и дружил с родителями Тютчева, я не обнаружил. Но на всякий случай выписал для вас довольно много разных подробностей, так что приезжайте завтра, если можете, а то меня в четверг неожиданно в институт выдернули, какие-то японцы приезжают, будем у них деньги вымогать.

Глава 19

Кофе оказался безвкусным или смятение мешало почувствовать хоть что-нибудь? Во всяком случае, рука дрожала, и от соприкосновения чашки с блюдцем по всему кафе разносился немелодичный звон.

«Успокойся, - уговаривал себя Платонов, - успокойся и думай. На панику ты просто не имеешь права».

С того места, где он сидел, хорошо просматривался дом и подъезд, в котором жил его приятель-историк, «Скорая» у дверей, небольшая толпа зевак.

Пока жив, но надежды никакой, - пять минут назад сказал молодой веснушчатый врач какому-то типу в штатском, но с узнаваемо нейтральной физиономией.

Владимиру Павловичу не нужно было спрашивать, о ком идет речь, когда несли носилки, он успел заметить бледное лицо, залитое кровью, и руку с пятнами псориаза, которым страдал его приятель. Платонов отступил в толпу и зашагал прочь, но дошел только до кафе, понял, что надо посидеть, прийти в себя.

Вчера его романтическое свидание закончилось абсолютно на неромантической ноте. Пока он бегал к себе домой за ликером, пока собирался обратно, потом от дверей вернулся опять с желанием найти и подарить Анастасии какую-нибудь безделицу, прихватило желудок, а когда он вышел из туалета, разыгрался геморрой. Короче, к Анастасии он вернулся только через полчаса, с трудом переставляя ноги и без подарка.

А можно я вам дам совет, Владимир Павлович? - осторожно спросила его соседка, наблюдая за тем, как он шел по комнате.

Мне? - удивился Платонов. - Ну дайте.

Попробуйте, когда на горшок идете, не садиться, а стоять.

То есть как это? - не понял Владимир Павлович.

Его даже не смутил тот факт, что разговор идет о таком деликатном предмете, да еще с любимой женщиной.

Нет, конечно, надо присесть, согнуть ноги в коленях, просто не садиться, не переносить тяжесть тела на попу. Говорят, помогает, у меня отец так же мучился, - поспешила снять все вопросы Анастасия.

У меня - радикулит, - сварливо сказал Платонов.

При радикулите то, что я посоветовала, - сказала соседка как ни в чем не бывало, - как раз не рекомендуется. У папы было и то, и другое.

Весь пикантный аромат их встречи, когда она рыдала у него на плече, а он утешал ее, утирая слезы, куда-то испарился. Платонов посидел еще пять минут для приличия и собрался домой. Анастасия его не удерживала и только на прощание, уже в коридоре сказала:

Говорят, женщина не может быть хорошей или плохой. Она или женщина, или нет. А я хочу вам сказать, что не бывает мужчин молодых или старых. Они либо мужчины, либо нет.

И закрыла дверь.

Владимир Павлович постоял, забыв про боль, размышляя, то ли ему дали отставку, то ли, наоборот, подбодрили.

Вечером он записал в своей тетрадке: «Звонил Историк. Ничего нового не сказал, я все это знал из ветхого письма. Единственное, что достойно внимания, что Валериани были соседями Тютчевых. Что-то слишком часто, Федор Иванович, мы с вами стали встречаться на жизненном пути.»

Платонов хотел добавить про сегодняшнюю встречу с Анастасией, но потом решил, что это не дневник, а записки для памяти, и не стал.

Зато записал кое-что про звонок Плюща. Виктор позвонил уже вечером, почти в десять:

Здорово, Палыч. Мириться будем? Платонов не выдержал:

И ты мне звонишь со спокойной совестью? После того, как сдал меня этому усатому Махмуду? Ни тебе «простите», ни «извините»? Просто «Здорово, Палыч»? Ты думаешь, я съел и не подавился?

Стой, стой, дед, - Плющ почти орал. - Ты погоди на меня полкана спускать. Он что, к тебе домой приходил?

На службу, - зло бросил Платонов.

Он действительно был в бешенстве - после такого предательства звонить как ни в чем не бывало.

Да я ведь не знаю, где ты работаешь, - опять заорал Плющ, - я вообще не имел представления, что ты где-то служишь.

Владимир Павлович опешил. Действительно, его работа в цирке была одним из немногих секретов, о котором Плющ не имел ни малейшего представления.

Но это твой приятель, - Платонов резко сбавил тон, - здоровенный мужик с дикими глазами и усами во все стороны?

Мой, - радостно заржал Плющ, чувствуя, что гроза миновала, - очень похожий портрет получился.

Тогда откуда он у меня взялся, если ты меня не сдал? - Владимир Павлович пока не стал складывать оружия. - Получается, что он пасет меня с твоей подачи.

Только сначала меня. Я ему ваш адрес не давал.

Ты понимаешь теперь, кого привел? - Пар уже вышел, и Платонов злиться почти перестал, а начал соображать, как быть? - Ты уверен, что ему от меня нужны именно консультации?

Да ни в чем я уже не уверен, - горестно вздохнул Плющ. - Ты меня прости, Владимир Павлович, я исправлюсь.

Все эти мелкие и крупные события вчерашнего вечера крутились и мельтешили перед воспаленным взором Платонова, пока он сидел в кафе уже со второй чашкой кофе. Если бы он был психоаналитиком, то, наверное, сказал бы, что с помощью воспоминаний он пытается замести или просто скрыть свой страх.

Когда ты идешь к человеку за нужной тебе информацией, а он умирает, причем внезапно за несколько часов до твоего прихода, это, скорее всего, - случайность, шутка Бога. Но когда такое повторяется дважды - это уже закономерность. Кто-то не хочет, чтобы он, Платонов, получил некую информацию. Не хочет до того, что убивает людей, лишь бы она не попала по назначению.

Но позвольте. Почему же тогда ему все-таки принесли конверт от старухи Лериной? Бред какой-то - сначала убили человека, чтобы бумаги не достались Платонову, потом легко и изящно ему этот же конверт отдают. Или дело было не в нем? Может, он что-то пропустил в своих умозаключениях? Или действуют две силы, и одна пытается помешать, а другая, наоборот, всячески помогает? И чего они все от него хотят?

Что вообще вокруг него происходит? Кому вдруг понадобилась эта шкатулка, простоявшая столько времени у Лериных? То, что события последних дней не связаны с Анастасией, Платонов был уверен. Или ему хотелось быть уверенным, что не связаны, это для него не имело значения. Он вынес этот вариант за скобки и не хотел его обсуждать даже с собой.

Но если речь идет о шкатулке, то возникает интересный вопрос. Скорее ряд вопросов. Например, откуда известно про ларец вообще? То, что он его купил, знали два человека - Плющ и Болтун. Кто из них проболтался, а о чем тут можно проболтаться? Ну, купил старый антикварный дилер ларец - кому и чем это помешало? За неделю, даже за месяц до этого можно было прийти к старухе и купить у нее шкатулку. Или дело все-таки не в шкатулке? А в ее содержимом?

Но ведь сам Платонов узнал об этом всего несколько часов назад, а старуха Лерина тоже ничего не знала, иначе ни за что бы не отдала ларец за тысячу долларов. Но тогда получается, хозяйка не знала, а кто-то посторонний знал? Племянник мифический? Тогда почему он не забрал ларец себе, ведь, похоже, он был предназначен именно ему. «В огороде бузина, а в Киеве дядька.»

Платонов тяжело поднялся из-за стола и двинулся домой. В голове шумело от выпитого кофе, да и сердце покалывало.

«Хорош герой-любовник, - начал он издеваться над собой. - Куда ты лезешь, песок уже сыпется, от чашки кофе сознание теряешь, а туда же. Вместо того чтобы козликом скакать и перед девчонкой выпендриваться, может, лучше делом займешься? Тебя обкладывают со всех сторон, а ты только и ищешь, как ей в глаза заглянуть. Разберись сначала со своими делами, Ромео пылкий, чтобы штаны на заднице не тлели, а потом уже в любовь играй, Авгий вонючий. Ты же и ее так можешь подставить.»

Его раздражение и недовольство собой были совершенно искренними, и он никак не мог понять, почему встречные смотрели на него и качали головами. Может, просто даже мысль о Настеньке вызывала у него улыбку, а редко встречаются на наших улицах счастливые старики?

Глава 20

Выписки историка Платонов обнаружил на следующий день в семь минут восьмого на своем стуле в гардеробе цирка. Шквал народа прошел, опоздавшие тоже закончились, и он присел отдохнуть. Присел и подскочил как ужаленный - на стуле что-то лежало.

В серую папку скоросшивателя были вложены три листка, покрытых мелким почерком. Владимир Павлович хотел было сунуть листки обратно и уже начал вспоминать, не было ли кого-нибудь с такой папкой, когда заметил фамилию «Лерин» и понял, что это.

Почему-то вдруг он подумал, что вот мы дожили до момента, когда не знаем почерк даже близких людей - писем теперь никто не пишет. Говорят, модно какие-то письма по Интернету посылать, но Платонов сомневался, что их там пишут от руки. Он несколько раз видел компьютер и помнил, что одной из принадлежностей его были клавиши, как у пишущей машинки.

И единственное письмо, которое он получил сегодня впервые за последние Бог знает сколько лет от своего старого приятеля, пришло фактически с того света. Все опять повторилось, как несколько дней назад - человека убили, чтобы не давать Владимиру Павловичу документов, потом эти же документы принесли ему «на блюдечке с голубой каемочкой».

Платонов не стал корить себя за то, что историка убили в каком-то смысле по его вине, даже предположить сегодняшнюю ситуацию нельзя было никак, а Господь лучше знает, когда и кому пора. Родственников у них обоих не было никаких, ничьих интересов смерть приятеля не задевала, а всю свою коллекцию тот давно завещал институту, где работал.

Так случилось, что Владимир Павлович довольно спокойно относился к смерти. Кто- то мог назвать его за это бездушным и жестоким человеком, кто-то мог просто не поверить, но после того, как Наташи не стало, он давно внутренне был готов, что она позовет его, и страшно удивлялся, особенно первые годы, что еще жив.

Потом привык, но страх перед небытием исчез. Конечно, когда он был лет на трид- цать-сорок моложе и звали его не Палычем, а Володькой, тогда да, он никак не мог поверить, что такое вообще может случиться, как это он - ОН - может исчезнуть, но чем ближе подходил к краю могилы, тем спокойней смотрел туда. Ничего страшного там не оказалось, просто углубление в земле.

Какой-то поэт сказал про похороны - «мясо в яму», и Платонов с ним был почти согласен. Он даже рад был бы избавиться от этого слишком быстро приходящего в негодность инструмента. То, что душа человеческая бессмертна, он не сомневался ни на секунду (хотя и не знал, что с ней будет там) и был в этом смысле гораздо более верующим, чем многие священники, раввины и муллы, которые иногда становились его клиентами, как продавцами, так и покупателями. Но Владимир Павлович не был и идеалистом, желающим избавиться от «тюрьмы духа», просто он сознавал, что рано или поздно всему приходит конец, и почему- то не боялся этого.

Поэтому его волнение вчера утром по поводу гибели историка объяснялось скорее не страхом, хотя и этот оттенок, безусловно, был. Инстинкт самосохранения никто ведь не отменял, и для того, чтобы его победить окончательно, надо, наверное, быть Серафимом Саровским. Вчерашний стресс и две чашки кофе были вызваны скорее неприятным ощущением собственного бессилия и какого-то тотального неодиночества, жесткой несвободы.

Палыч привык сам управлять своей жизнью, и оказаться на старости лет игрушкой в чьих-то руках ему не доставляло ни малейшего удовольствия. Он не считал себя ни Бэтме- ном, ни крутым Уокером, но сдаваться сразу он не собирался. На любую кастрюльку найдется крышка, над любым начальником есть другой начальник и любую загадку, загаданную одним человеком, другой в состоянии разрешить.

Единственной слабостью Платонова в том, что надвигалось на него, была его «блаженство и безнадежность», но он еще вчера принял решение, что до тех пор, пока не разберется со «всем этим джазом», прекратит с ней всякие контакты. Сегодняшняя находка подтверждала его самые худшие опасения.

Он сел на стул и покряхтел немного, устраиваясь поудобнее. Геморрой не оставлял его своими заботами, хотя средство, рекомендованное вчера Анастасией, привело реально к значительному облегчению. Надел очки, достал листки, с опаской оглянулся по сторонам, не смотрит ли кто за ним, и начал читать.

Ничего особенно нового в бумагах не оказалось. Выписки историк делал из документов, посвященных имущественным спорам между майором Петром Александровичем Лери- ным и помещиком Сергеем Михайловичем Скосыревым за какой-то выгон между речкой Теребушкой и дорогой к озеру.

Лерин считал, что этот выгон принадлежит ему по наследству, как не предназначенный в завещании деда к передаче кому бы то ни было. А Скосырев доказывал, что тесть еще перед свадьбой обещал дать этот выгон в приданное за дочерью Варварой, но так и не передал его фактически, потому что не успел, хотя дарственную приготовил. Скосырев сам видел ее, но так за все эти годы и не удосужился забрать ни документы, ни начать работы на выгоне, тем более что с тестем они поначалу крепко выпивали при каждой встрече, а потом старик впал в маразм и уже ничего не помнил. Но выгон, вне всякого сомнения, принадлежит ему.

Кроме того, как писал Скосырев, не в традициях русских дворян отдавать ублюдкам лучшую часть имения. В качестве свидетеля он призывал пригласить Ивана Тютчева, который присутствовал при этом разговоре двадцать семь лет назад, или сына его Федора, который по малолетству, правда, вряд ли что помнил.

Владимир Павлович был бесконечно благодарен своему приятелю за проделанную работу. Он хорошо понимал, что никогда не смог бы найти ни времени, ни связей, ни знаний, чтобы откопать этот документ, да и просто прочитать его. Но с другой стороны, работа, с его точки зрения, была проделана почти впустую. Все это он знал из письма, полученного от старухи Лериной.

Единственное, чего Платонов поначалу не понял, это откуда его приятель выяснил, что Лерин - потомок Валериани, сам-то он выудил эту информацию из того же письма. Но потом на обороте одного из листков увидел, сделанную знакомым теперь почерком, выписку из какого-то другого документа о том, что Яков Валериани передает своему сыну Александру Лерину небольшую деревеньку в Симбирской губернии, доставшуюся ему как часть имущества покойного двоюродного деда Джузеппе Валериани. Платонову имя этого нового персонажа не говорило ничего, хотя, впрочем, как ему показалось, историк вчера по телефону называл героя совсем по-другому. Действительно, чуть мельче на полях было записано - «брат Джакомо». Владимир Павлович уже начинал путаться в этих дедах, сестрах, братьях и зятьях.

Тщательное обследование листков дало еще одну короткую выписку, где говорилось о примирении двух враждующих семей. Датирована она была уже пятидесятыми годами девятнадцатого века и гласила, что «знаменитый» выгон принадлежит «навечно» Скосыре- вым с правом Лериных использовать его в любое время, но не для хозяйства, а для купания и прогулок.

Примирение произошло по инициативе внука первого Лерина и «по причине выполнения важной миссии». Последняя фраза в выписке была выделена историком, и на полях стояло несколько вопросительных знаков. В качестве свидетеля эту бумагу, что тоже было отмечено отдельно, подписала вторая жена Федора Ивановича Тютчева - Эрнестина.

Больше ничего обнаружить не удалось. Дальнейшая судьба Лериных скрывалась в тумане. Как они существовали дальше, что делали, как пережили Октябрьский переворот и советскую власть, уехали ли заграницу частично или все остались, было неясно. А это могло иметь значение - Платонов покупал шкатулку, а не ее содержимое, и, если оно важное и дорогое, может произойти конфликт с наследниками.

Совершенно не проясняли бумаги и то, откуда взялся у Валериани какой-то документ. Судя по дате письма, которое было у Владимира Павловича, в тысяча восемьсот одиннадцатом году он уже находился в ларце, а в семье Валериани не один год. Значит, история тянется из восемнадцатого века, и надо заняться этими братьями Валериани. Что-то в голове крутилось по их поводу, что-то фамилия эта Платонову напоминала.

Зазвенел звонок к антракту, пронеслись мимо в буфет дети с родителями, потом обратно, двое или трое ушли, почему-то оправдываясь перед Владимиром Павловичем. Этого Платонов не мог понять никогда, если тебе не нравится - встань и уйди, зачем извиняться перед гардеробщиком? Странный все-таки народ - люди.

А через пятнадцать минут его позвали к телефону. Вообще-то их не очень приглашали к звонкам, если только попросить заранее, мол, будут звонить, позовите меня обязательно. Но Палыч сегодня никого не ждал и не предупреждал, поэтому страшно удивился, услышав вызов из уст женщины, пришедшей с проходной. Она говорила не зло, хотя ей пришлось пройти до Платонова почти сто пятьдесят метров, а даже несколько заискивающе.

И, только услышав голос в трубке, он догадался, в чем дело:

- Владимир Павлович, это вас. - последовала короткая пауза, - сын беспокоит. Я нашел вашего Руслана.

Глава 21

Платонов отложил свою тетрадку, с хрустом потянулся и встал. Подошел к окну, посмотрел на окна мастерской. Последнее время они были тщательно задернуты. Одно из двух: или у художника роман с какой-нибудь известной женщиной, один раз так уже было лет пятнадцать назад, или все-таки оттуда слушают и наблюдают за его, Палыча, квартирой.

Он посмотрел на тетрадку, на бесшумно работающий телевизор (почему в час ночи показывают футбол?), на разложенную постель. Вряд ли ему удастся сегодня уснуть. Значит, будем думать, думать-размышлять.

Когда-то любовь к размышлениям сделала его антикварным дилером. Он был нормальным советским человеком почти до тридцати лет, учился на заочном истфаке в МГУ, работал в библиотеке (так надо было, иначе могли отчислить), ходил в кино и читал книги по истории, философии и религии.

Когда советские издания на эти темы кончились, а ответы на многие вопросы получены так и не были, он отправился на поиски новых источников. Но в больших библиотеках, чтобы прочесть то, что его интересовало, надо было получать разрешения на спецхран, а таковое ему не полагалось, и он двинулся дальше.

Источники знаний, как оказалось, были в букинистических магазинах. Как это довольно часто бывает в России, а социалистической тем более, правая рука не знала, что делает левая. Антирелигиозная страна неукоснительно выполняла завет Христа, понимая его, правда, по-своему.

То, для прочтения чего надо было получить разрешение многочисленных инстанций, из-за спин которых отчетливо было видно недремлющее око КГБ, открыто лежало на прилавках, иногда совсем за небольшие деньги. Но небольшие, плюс небольшие, плюс еще небольшие складывались уже в немаленькие.

К тому же, переходя из магазина в магазин в поисках Фрейда, Феофана Затворника и Свами Вивекананды, Платонов начал замечать, что одни и те же книги в разных местах стоят неодинаково.

И как-то раз он решился. На Сретенке купил за двадцать пять рублей книгу «Замечательные авантюристы восемнадцатого столетия» и отнес ее в Дом книги, потому что видел недавно там такую же за семьдесят пять. Все прошло как по маслу, заработок составил тридцать пять рублей (пятнадцать комиссионных взял себе магазин), и пошло, поехало.

От книг шел прямой путь к гравюрам, от них к живописи, а там фарфор, серебро, стекло. Но своей первой любви Владимир Павлович так и не изменил, хотя удивить его на букинистическом рынке было сегодня практически невозможно.

Случались, конечно, и ошибки, лепя-лепя, да облепишься, но в основном дело свое он знал. И тут пригодились и знания, добытые за годы работы в библиотеке, и привычка к систематичности, полученная в МГУ, а также умение рассуждать и размышлять. За годы наработалось чутье, и сегодня Платонов доверял ему больше, чем знаниям.

Изготовитель фальшивки именно и аппелирует к знаниям эксперта. Он, можно сказать, пытается предвидеть вопросы и заранее готовит на них ответ. И если он достаточно профессионален и мастеровит, то поймать его за руку практически невозможно.

А вот подготовиться к экзамену у профессора по имени Интуиция нельзя. Кто ее поймет, кто ее просчитает - интуицию?

С другой стороны, и без головы не получалось.

Разум призывался потом, для подкрепления ощущений. Хотя многие его коллеги и контрагенты привыкли доверять чутью Палыча, язык слов и доказательств, особенно поначалу, оказался более универсальным. И умение думать и искать не раз спасало Платонову деньги, репутацию, а иногда и жизнь.

Как-то раз, перед самой перестройкой, один из крупных хозяйственников, который прослышал, что на Западе в моде и высоко ценится русский авангард, решил собрать коллекцию. Был брошен клич, и к нему потянулись книги Лисицкого, акварели Гончаровой и Суэтинский фарфор. Как настоящие, так и подделки.

Иногда на этой почве возникали конфликты, и тогда вызывались эксперты. В одном подобном случае был приглашен и Палыч. Как выяснилось позже, злополучная тарелка работы Натана Альтмана была подарена боссу какой-то командой с Урала. Где-то найдена, куплена за немалые деньги и подарена. Но искусствовед из Исторического музея неизвестно почему усомнился в ее подлинности.

«Мальчики», как звал их хозяйственник (а было в них на четверых полтонны веса и восемь метров роста), обиделись на искусствоведа, босс на «мальчиков», короче, потребовался третейский суд. Кто вспомнил о Платонове, неизвестно, но его с почетом пригласили и поставили перед выбором: «Ты можешь сказать, что это настоящая тарелка или подделка, но обязан доказать свои слова». Произносились эти речи на «блатной фене», но смысл был именно таков и слово «обязан» подчеркнуто интонацией, как будто двумя жирными линиями.

Тарелка была фальшивая. На настоящем белье, с соблюдением всех правил технологии, даже желтая краска, запас которой закончился на Императорском фарфоровом заводе почему-то быстрее других, не использовалась. Но. фальшивая. Так, во всяком случае, почувствовал Платонов. И попросил день на размышления и доказательства.

Цена доказательства была явно велика. Сказать «натура» без подтверждения, навлечь на себя гнев босса, который доверял своему эксперту, сказать «фуфло» - гнев «мальчиков». Дело было уже не в деньгах, куплена тарелка была за четыре тысячи, что даже по тем временам для всей команды деньги были небольшие, а дело было в принципе.

Это сегодня тот вопрос можно было бы решить элементарно - книг и альбомов по русскому фарфору двадцатых годов хоть пруд пруди - сиди, проверяй, смотри, а тогда все было проблемой.

Палыч в назначенное время приехал на стрелку с толстым каталогом в мягкой обложке под мышкой. Что стоило его найти, история умалчивает. «Ну?» - спросили его обе стороны. «Вы сами сейчас все увидите.» - ответил он и открыл книгу. «Это каталог одного музея в Нью-Йорке. Вот, такая же тарелка или нет?» - спросил он, показывая иллюстрацию в тексте. «Один в один.» - отвечают все. «А вот здесь что изображено?» - спросил он и показал на тарелке один небольшой участок. «Облака.» - ответили все. «А здесь?» - Платонов показал то же место на тарелке в книге. «Тоже облака.» - говорят «мальчики», но несколько неуверенно.

«Кто-нибудь из вас читает по-английски?» - «Я читаю». - «Иди, проверь меня, я буду переводить». Подошел парень, несмотря на рост и вес, почти с человеческим лицом. «Здесь описание тарелки: портрет Ленина, вот он, строящийся завод - вот здесь, винтовка со штыком - тоже понятно, - переводил и показывал Палыч. - А теперь вот эти три слова „the half of two-head eagl" что означают?» «Половина двуглавого орла», - неуверенно сказал парень. «Покажи мне, здесь в книге, где эта половина». Парень показал.

Показал на то место, где раньше все видели облака. «А здесь?» На тарелке облака остались облаками. «Я думаю, что человек перерисовывал тарелку отсюда, - закончил Палыч, - но английского не знал».

Мальчики вскочили: «Да мы его порвем на части, а потом еще на терке мелкой натрем». Всех успокоил босс: «Сели быстро. Завтра доставить мне мастера, пальцем не трогать. Дать ему спеца в английском, и пусть он эти тарелки лепит, а мы их на Запад толкать будем. Если даже Владимир Павлович не сразу допер, там все съедят за милую душу».

Он протянул тысячу долларов своему искусствоведу и повернулся к Платонову: «А ты, ты чего хочешь?» «Чтоб меня никогда больше к вам не приглашали. Так не приглашали.» - добавил он, увидев недовольную мину на лице хозяйственника. Его потом вызывали несколько раз, уже и не сам босс, который давно лежал на Ваганьковском, но никаких угроз Палычу, никаких «ответов» больше не было никогда.

В другой раз в другой компании Платонов подтвердил забракованную Третьяковкой картину. Ему понадобилось две недели, чтобы найти в каталоге какого-то областного музея эскиз к этому большому полотну. Третьяковка потом просила продать ей отвергнутую работу, но счастливый владелец радостно отказал.

Трижды или четырежды в таких ситуациях Платонову приходилось отступать, но только на время. Упрямый, как осел, или упорный, как бык, Владимир Павлович, через неделю, месяц или в одном случае даже через полтора года находил подтверждение своей мысли и доказывал, что был прав.

Но сейчас, пролистав тетрадку, сложив воедино все, что успел узнать о шкатулке, он не стал систематизировать информацию. Что-то он уже понимал, кое-что начинало проясняться, но он рассчитывал на завтрашнюю встречу с «сыном», от которого ждал новостей.

Поэтому Платонов отложил тетрадь, сел в кресло, взглянул на входную дверь, пытаясь проникнуть сквозь нее и еще одну, расположенную за ней, глазами, но ничего не увидел. Он взял Тютчева, начал читать и тут же нашел стихи на «тему»:

С горы скатившись, камень лег в долине. Как он упал? никто не знает ныне — Сорвался ль он с вершины сам собой,

Иль был низринут волею чужой? Столетье за столетьем пронеслося: Никто еще не разрешил вопроса.

Глава 22

«А может быть, все-таки Сергей - мой сын? - думал Платонов, разглядывая гостя, неспешно раздевающегося в прихожей. - Основательный, неторопливый, и фигурой на меня похож. Мент, конечно, но с кем не бывает - какой у них там в провинции выбор. К тому же единственная аналитическая работа в тех условиях».

Владимир Павлович прекрасно понимал, что он себя обманывает - не доверять диагнозу врачей не было никакого смысла и повода, но так это было приятно: вот родной человек пришел к тебе в гости и можно посидеть с ним, поговорить о том о сем, в чем-то помочь, в чем-то самому попросить помощи. После смерти жены Платонов ни с кем ТАК не разговаривал.

Они молча прошли на кухню, Сергей достал из портфеля недорогой торт, банку с крупно нарезанными грибами и немецкий хлеб с тыквенными семечками.

Я в прошлый раз с пустыми руками пришел, - сказал он, усаживаясь, - не прав был. Да вот не знал, как встретите. Грибы наши - архангельские, все остальное в магазине купил.

Платонов посмотрел на «приношение», поставил чайник, достал из холодильника ветчину, сметану, салат, который не поленился нарезать еще утром.

Как дела-то? - спросил он.

Командировка моя практически закончилась, - степенно сказал «сын». - Сегодня вечером подпишу у генерала документы, а в ночь на поезд - прощай, столица.

Успешно?

Да кто же это поймет на начальном этапе? Есть информация, есть за что зацепиться, а куда приведет, Бог его знает.

Ты чай или кофе? - Платонов сам не заметил, как перешел на «ты».

Кофе, только слабый и с молоком, если есть.

На, вот молоко, вот кофе, я говорил, у меня «безалкогольный», вот сахар, сам себе накладывай. - Владимир Павлович откинулся на своем стуле, молча наблюдая за «сыном». - У тебя дети есть?

Трое, - гордо ответил Сергей. - Две дочери и сын. Маша, Даша и Аркаша. Семнадцать, четырнадцать и десять.

Видно было, что он привык отвечать на этот вопрос и не ждал дополнительных, а сразу выдавал всю информацию. Он отхлебнул кофе, посмотрел в потолок, потом коротко взглянул на Платонова. Похоже, он никак не решался начать новую тему. Владимир Павлович пришел ему на помощь:

Что ты хотел спросить?

Да вот не знаю, как начать. Ты жил все эти годы, ни о чем не подозревал, вдруг на тебя сын, невестка, трое внуков. - Сергей тоже незаметно перешел на «ты», - и все со своими проблемами. В принципе ты можешь нас послать подальше и, наверное, будешь прав.

Ну, послать я вас всегда успею, - усмехнулся Платонов. - Рассказывай, в чем вопрос?

В Машеньке. Она в этом году школу заканчивает, и было бы неправильно ей остаться в нашей дыре. У нас, конечно, люди тоже живут, но она, как бы сказать, слишком умная для наших краев. В местной библиотеке давно все книжки перечитала, по почте я ей иногда книги выписываю, вот из командировок вожу.

Он полез в свой портфель и начал там рыться.

И чем увлекается? - спросил Платонов.

Экономикой и юриспруденцией. Сергей наконец достал из портфеля то, что искал, и показал «отцу». Это была толстенная книга в мягкой обложке - «Торговые стратегии. Правовые и социальные аспекты».

И она такое в семнадцать лет читает? - изумился Владимир Павлович, разглядывая толстенный том.

Читает, - гордо сказал Сергей. - Видишь - «правовые аспекты». По стопам отца пошла.

«В меня она пошла, а не в тебя, - сказал сам себе Платонов, - где тебе книжки юридические читать?»

Но тут же одернул себя: «Это, Владимир Павлович, не твой сын.»

Так чего ты от меня хочешь? - спросил он, насупившись. - Чтобы я ей книжки посылал?

Ну. Ты. - Сергей замялся. - Ты тут всю жизнь живешь, а я только иногда приезжаю. У меня тут все знакомые - менты, как и я. Да и все меня важнее и главнее. Про твоего Руслана я как будто по делу выяснял, а вот за дочь попросить не могу.

Так чего ты хочешь-то? - рассердился Платонов.

Уверенность, что перед ним посторонний человек, скорее всего жулик, радости не приносила. Хотя жульнического в нем было мало, точнее, не было вообще. Если бы не абсолютная уверенность в своей невозможности иметь детей, Владимир Павлович точно бы ему поверил.

Два дела. Может, у тебя знакомые какие-нибудь есть, чтобы помочь ей в институт поступить? - не поднимая глаз, спросил Сергей. - Сейчас это очень сложно, почти как раньше стало.

Так на юридический тебе, как менту, и карты в руки.

Она хочет на экономику. С точки зрения права, но все же экономика, - почти шепотом сказал «сын». - В финансово-юридическую академию или на экономический в МГУ.

Видно было, что он очень любит свою дочь и гордится ею.

Платонов задумался. Среди людей, прошедших через его жизнь и как-то задержавшихся в ней, был один ректор, но математического вуза, а вот экономисты? Хотя один был, даже какое-то время в советниках у Ельцина служил. Владимир Павлович непроизвольно задвигал губами.

Ты сам-то понимаешь, что сегодня только знакомства может быть мало? - спросил он Сергея. - Нужны, я думаю, деньги, и большие.

Как ты думаешь, - почему-то с надеждой в голосе спросил тот, - сколько попросят?

Десять, двадцать, тридцать - кто знает? В зависимости от конкурса и престижности.

Платонов в этих вопросах разбирался плохо, только слышал иногда краем уха возмущенные родительские разговоры.

Десять, двадцать, тридцать - чего? - с ужасом спросил «сын».

Тысяч долларов, конечно.

Не может быть, - поник Сергей. - Таких денег мне никогда не заработать и не занять.

Ты погоди печалиться, - давай узнаем, что к чему, - попробовал подбодрить его Платонов и перевел разговор: - А второе?

Что второе? - не понял тот.

Второе дело ко мне. Ты сказал, что их два.

Второе, наверное, и не нужно, - махнул рукой «сын», - если с первым не получится.

А все же?

Я хотел тебя попросить, чтобы она пожила у тебя, пока учиться будет. В общагу ее отпускать страшно, сам знаешь, какая нынче молодежь и чем они увлекаются, а на съемную квартиру денег не хватит. Я тут узнавал, однокомнатная на окраине меньше четырехсот долларов даже рот не открывай.

Все это было выпалено единым духом, почти единым словом, и, так же как и раньше, глаза были опущены в пол.

«Вот оно, - подумал Платонов, и сердце у него опустилось. - Вся сложная комбинация затеяна, чтобы подселить ко мне незнакомую девицу. Все, к сожалению, очень просто».

Но теперь этого ничего не надо. - «Сын» горько вздохнул. - Отправляю ее в Архангельск, там всего пятнадцать тысяч в год обучение стоит. Так что выбрось все это из головы.

«Или он гениальный разводящий, или не врет.» - подумал Платонов. Он только что поймал себя на том, что хотел броситься к сыну и начать его уговаривать, чтобы тот согласился, чтобы Машенька пожила у него, Платонова дома.

Сергей встал, медленно убрал книгу в портфель. Владимир Павлович начал убирать со стола. Разговор, получалось, закончился, да и отношения тоже.

Теперь насчет твоей просьбы, - сказал «сын». - Человек, который жил у Лериных дома и назывался их племянником, совсем даже не племянник в прямом смысле этого слова. Он их очень, очень дальний родственник и фамилия его - Скосырев. Руслан Скосырев.

От неожиданности Платонов уронил тарелку.

Глава 23

Как ты сказал? - спросил он. Сергей озадаченно глядел на «отца».

Руслан.

А фамилия? Фамилию повтори.

Скосырев. Что ты кричишь? Платонов не стал убирать осколки фарфора, сел на ближайший стул и задумался. Похоже, дело приобретало совсем иной оборот. Не обращая внимания на «сына», он встал, прошел в комнату, взял бумаги историка, еще раз их просмотрел.

Да, вот помещик Сергей Скосырев судился с майором Лериным за выгон, который должен был достаться ему как часть приданого за дочерью Лерина. А ее, как следует из письма, звали Варварой. И ей, как мы знаем из того же письма, достался ключ от ларца. Тогда становится понятным, почему примирение в пятидесятых годах произошло по «причине выполнения важной миссии». Внук Лерина просто помирил ключ со шкатулкой.

И сегодня, точнее вчера, Станислав Петрович Лерин, разыскав и поселив у себя Руслана Скосырева, не просто искал и нашел наследника, чтобы передать ему ларец, он, как и его прадед, соединял его с ключом.

Не сходится.

Или это не тот Скосырев, или ключ за десятилетия был утрачен, или теория неверна. Потому что, если бы у Руслана был ключ, шкатулку бы давно открыли, а ни по пометкам на полях, но по всему образу действий Станислава Лерина ниоткуда не следует, что он знал содержимое ларца, смысл его тайны.

Платонов тяжело вздохнул - все стало ясней, но и непонятней. Что-то мелькнуло перед его глазами, и он поднял голову. Перед ним в дверях комнаты стоял «сын»:

У тебя, может, неприятности какие? - спросил он смущенно. - Может, я могу помочь?

«Смущенный мент, это что-то вроде „плачущего большевика" и посильнее, чем

„Фауст" Гете.» - невпопад подумал Владимир Павлович.

А что мы еще знаем про Скосырева? - спросил он.

Скосырев Руслан Андреевич, - Сергей с готовностью достал блокнот, - тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года рождения. Семья живет в городе Екатеринбурге, где родился и сам Руслан. Последние пять лет проживал в Москве у своих дальних родственников Лериных. Весной этого года поступил на первый курс факультета компьютерного дизайна Московского института маркетинга. В момент взрыва бытового газа в квартире Лериных находился в компании многочисленных однокурсников в ночном клубе «Трали- вали». По сообщению соседей поссорился с Лериными в конце весны или начале лета этого года и больше у них ни разу не показывался. Хотя тут показания не сходятся, одна соседка пояснила, что видела как-то раз Руслана в середине лета в их подъезде, - Сергей поднял глаза от блокнота. - Но на кладбище не пришел, пащенок. Прожил пять лет у людей и даже проститься не захотел.

И где он сейчас? - спросил Платонов и на недоуменный взгляд «сына» добавил: - Живет где?

В общежитии того же института, - Сергей заглянул в блокнот и назвал адрес на окраине Москвы.

Надо ехать, - грустно сказал Владимир Павлович.

Может быть, ты мне скажешь все-таки, что с тобой происходит?

Платонов поднял голову и долго рассматривал «сына». Он привык полагаться на свою интуицию и потому решился:

Только в обмен.

Не понял, - искренне не понял Сергей.

Меняю свою историю на твою. Расскажи мне, пожалуйста, кто ты такой, - Владимир Павлович посмотрел в потолок, - и не пытайся мне пудрить мозги баснями про сына, я точно знаю, что это не так.

Пауза тянулась больше минуты.

В общем, - решился наконец Сергей, - если бы вы, - он опять перешел на «вы», - когда я предложил, посмотрели мои документы, вы бы увидели, что я Сергей Геннадьевич. На ваш вопрос я приготовил ответ, что мама потом вышла замуж, и меня усыновил отчим, чью фамилию и отчество я теперь и ношу. Но это отчество соответствует истине, а фамилия у меня мамина.

Ты сын Генки Поздняка? - догадался Платонов. - Как же я сразу не догадался? Только он знал эту историю в таких подробностях, чтобы можно было пудрить мне мозги. Но он же дембельнулся и уехал куда-то к себе в Сибирь раньше меня.

А потом вернулся. Дома у него что-то не сложилось, а мама была беременна мной. Он ведь перед отъездом пришел к ней, в отличии от вас. И оставил адрес, нет, вру, взял мамин. И написал ей, а она ему в свою очередь ответила - про беременность. Ну, вот он и вернулся где- то через год, а может, полтора и так всю жизнь и прожил в Северодвинске. На «Звездочке» работал мастером, потом замначальника цеха, потом автослесарем.

Помер?

В прошлом году.

Ну, Царствие ему небесное. А как вы на меня-то вышли и зачем? Я Генку не видел почти сорок лет, да и ничего не знал о нем все эти годы.

Я к этому как раз перехожу. Года два назад, не очень задолго до смерти, отец оказался здесь в Москве, в командировке. И, проходя по улице, увидел вас через окно. Вы стояли у прилавка в каком-то очень богатом магазине и держали в руках огромный золотой подсвечник.

Платонов покачал головой. Золотой подсвечник он встречал один раз в жизни, был тот на одну свечу, сделан во второй половине девятнадцатого века во Франции и на золото был похож не сильно. То, что видел Поздняк в окно, было на сто процентов позолоченной бронзой.

Он даже не посмел войти в магазин, - продолжал Сергей, - а вы стояли, что-то говорили, и к вам почтительно прислушивались две девицы и какой-то солидный господин. Он вернулся домой и все вспоминал эту картинку, а потом как-то рассказал вашу с ним историю и говорит: «Тебе бы надо было оказаться его, Платонова сыном, ты даже похож на него. Даже не тебе, с тобой все в порядке, Машке надо было бы быть его внучкой.» Он ее очень любил. Потом он умер, а потом стало понятно, что Машеньке у нас делать нечего, и мы с Лизой придумали эту историю. А как вы догадались, что я - не ваш сын?

Долго рассказывать, - отмахнулся Платонов, - да и рано тебе еще об этом знать. Короче, ты нашел меня по своим ментовским каналам и пришел.

Ты оказался очень популярным человеком у моих коллег, - они оба не заметили, как опять перешли на «ты». - Некоторые тобой восхищаются, некоторые - ненавидят, но все тебя знают.

Такая популярность в известных кругах мало обрадовала Владимира Павловича. Что- то подобное он подозревал, догадывался, конечно, что не мог не засветиться, но чтобы до такой степени.

А чего меня ненавидеть-то? - пробурчал Платонов. - Я никого не убил, не ограбил, не изнасиловал.

Ты - богатый человек, значит, нечистыми делами занимаешься, а поймать тебя не могут. У нас же психология такая - держи, лови.

Это у вас там в деревне, наверное, такая психология, а здесь все давно поменялось, - проворчал Владимир Павлович. - Здесь давно уже - отними и раздели.

Он и сам не понимал, радоваться ему или горевать от только что услышанного. Играть в неведение и обманывать себя было теперь просто невозможно. Гнать «сына» в шею? Но во-первых, он обязан рассказать свою историю в обмен на услышанную. Во-вторых, мент- союзник в той ситуации, в которой сегодня оказался Платонов, был совсем нелишним. А в- третьих.

В-третьих, почему-то ему было дело до несчастной девушки Маши, которая с удовольствием читает немыслимые книги, и до ее судьбы. «Надо взять пару дней на раздумье, с Настей посоветоваться, - подумал Платонов, но тут же спохватился, вспомнив, что „сын" уезжает сегодня вечером. „Как же быть?"

Ну, теперь твоя очередь, я, как ты видишь, покаялся, - услышал он голос Сергея. - Чем же тебе насолил Руслан Скосырев?

Платонов встрепенулся. Что рассказывать «сыну», а что нет? И дело не только в доверии или недоверии. Как рассказать про то, чего сам не понимаешь? Или не чувствуешь?

Ты знаешь, я начну издалека, - сказал Платонов. - Некоторое время назад я купил одну шкатулку.

Глава 24

Ты уверен, что не пишешь романы? - спросил «отца» Сергей.

Они спешили к метро, чтобы поймать там такси и отправиться в общагу за Русланом. Платонов шел, не слыша «сына», под впечатлением только что происшедшей встречи с Анастасией. Он закрывал дверь, когда сзади загудел лифт, послышался металлический лязг открываемой двери, и он услышал знакомые шаги. Сергей чуть раньше пошел вниз пешком, ему хотелось курить так, что он уже не мог терпеть, и Владимир Павлович остался один. Он стоял, не поворачиваясь, у своей двери и гремел ключом, делая вид, что не замечает свою «блаженство и безнадежность».

Очень глупо, - услышал он в спину, - сердиться и делать вид, что вы - бурундук надутый.

Почему он оказался «бурундуком», Бог его знает, но все равно слышать это было обидно.

Если будете и дальше дуться, - опять сказал голос за спиной, - не дам больше пирожков с капустой. - Последовала пауза, потом в голосе Анастасии он услышал слезы: - Ну и не надо, ну и пожалуйста.

И хлопнула дверь.

Наверное, он постарел лет на пять, когда вышел из лифта, потому что Сергей посмотрел на него испуганно:

Что-то случилось? Платонов отмахнулся.

Как хочешь, - пожал плечами «сын». - Только я хотел тебе напомнить, что сразу с тобой поехать не могу.

Да, я помню, тебе к генералу надо, - насупился Платонов, - потом на вокзал, билеты уже на руках, наверное.

Билетов никаких нет, я их вечером хотел взять. Потом надо узнать про твоего приятеля историка, я же обещал, - Сергей говорил с ним, как с больным ребенком. - И нечего дуться.

И оттого, что ему второй раз за последние десять минут посоветовали перестать «дуться», Платонова вдруг отпустило. Он как-то расслабился и успокоился, «включил голову», как сейчас говорят.

Ты надолго к генералу? - он жестом остановил «сына».

Разговора на пять минут, плюс чтобы бумаги подписал. А сколько в приемной продержат, Бог знает.

Тогда я сейчас в общежитие, а ты, когда освободишься, тоже туда приезжай. Если его там нет, я тебе записку оставлю.

Сергей вынул из кармана мобильник.

Вот, выдали мне здесь на время командировки. Номер запиши. И если я не беру, значит, в кабинете у генерала уже и вот-вот освобожусь, тогда перезвони через пять минут. А парня, если найдешь, от себя не отпускай. Тебя они, похоже, трогать не собираются.

А ты там у себя никому ничего не говори, - заворчал Владимир Павлович. - Никто все равно не поверит.

Он с трудом добился от «сына» такого обещания, а единственным убедительным аргументом оказалась опасность того, что введение в ситуацию незнакомых и не сильно деликатных людей может спровоцировать непредсказуемый поворот событий.

Платонов рассказал Сергею не все, только упомянул о своих занятиях, все равно тот уже знал об этом из своих источников. Сказал, что есть шкатулка, в которую было положено нечто, по мнению владельцев, очень важное, что ключ и ларец долгие годы существовали раздельно и что, возможно, сейчас у них есть шанс встретиться.

«Сын» смотрел во все глаза, ему не верилось, что такая история возможна вообще, тем более с его участием.

И никто не знает, что там внутри? - он с уважением посмотрел на шкатулку.

Думаю, что сейчас действительно никто. - Платонов тоже посмотрел на шкатулку.

А если взломать?

Там внутри устройство, - Владимир Павлович болезненно сморщился, все-таки мент и есть мент, - при котором содержимое уничтожается, если ларец вскрыть неправильно.

А рентген пробовали?

Рентген? - Платонов задумался. - Нет, рентген никто не делал. А что на нем можно увидеть в нашем случае?

Все металлические части. Понять, какое там устройство. Ты же говоришь, там сложный замок. Наши мастера, я думаю, в два счета откроют. Посмотрят, что к чему, какая тяга куда идет, и привет.

Владимир Павлович недоверчиво смотрел на «сына». Может, так и надо жить - посмотрел на рентген, разобрался, что к чему, открыл и дальше побежал.

Он взял телефонную трубку и набрал номер:

Болтун, это я. Как ты считаешь, если эту шкатулку на рентгеновском аппарате проверить?

А ты все еще с ней маешься? - хихикнул Болтун. - Чего мне так и не принес? Я бы поковырялся, и привет.

Платонов посмотрел на «сына». Вот еще один собрат ему по кавалерийским наскокам.

Так что с рентгеном? - не отвечая Болтуну, спросил он.

Рентген, - опять хихикнул тот. - Если бы все было так просто, то я бы теперь жил в Израиле и купался каждый день в море с двумя блондинками.

В Мертвом море, - в тон ему подхватил Палыч.

Почему в Мертвом? - обиделся Болтун. - В Средиземном, а то и в Красном. Ты в Эйлате был?

Так почему рентген не поможет? - Владимир Павлович уже начинал терять терпение.

Потому что шкатулка только облицована деревом, а внутри она металлическая, и рентген ничего не покажет. Так вот про Эйлат. Там такие.

Кто в Эйлате «такие», Платонов выслушивать не стал и, не прощаясь, отключил телефон.

Внутри шкатулка металлическая, - объяснил он «сыну», - рентген не поможет.

И все равно я бы показал ее нашим ребятам из технического отдела. Они и не такие сейфы вскрывали.

Это все твои идеи? - желчно спросил Владимир Павлович.

Как все упрямые люди, в других он больше всего не любил упрямство.

Как хочешь, - смирился «сын».

Платонов рассказал ему о смерти старухи Лериной и историка.

А как он погиб? - заинтересовался Сергей.

Откуда я знаю. Да и зачем это?

Ты не понимаешь, потому что не в милиции работаешь. Тот же почерк, что и в первом случае? Случались ли подобные убийства раньше? Кто их совершал? На свободе человек или сидит? Да мало ли вопросов. Скажи мне точные данные на своего приятеля - имя, фамилию, адрес.

Платонов продиктовал, потом перешел к ситуации с появлением записок историка в гардеробе цирка.

А откуда они узнали, что историк для тебя что-то ищет? - прервал его «сын».

Не знаю, - покачал головой Владимир Павлович. - Мне в какой-то момент показалось, что меня слушают из квартиры напротив.

Сергей встал, проследил за взглядом отца, подошел к занавеске и осторожно выглянул наружу.

Оттуда?

Палыч кивнул. «Сын» что-то пометил в блокноте.

А зачем тебе Руслан Скосырев? - он сел опять на стул и почесал висок. - Какое он отношение к этому всему имеет? Наследник?

У него должна быть тетрадка от Станислава Петровича с какими-то записями, - беззаботно сказал Платонов и вдруг посмотрел на «сына».

Тому, похоже, пришла в голову та же идея.

Надо ехать спасать парня, - сказал он, поднимаясь.

Глава 25

Почему Платонову раньше не пришло в голову, что Руслан Скосырев подвергается такой же опасности, как и старуха Лерина, и историк, он не знал. Но угроза эта была настолько очевидной, что теперь он никак не мог взять в толк, почему так долго не понимал этого.

Поэтому Владимир Павлович, взволнованный несколько больше обычного, поехал в институтское общежитие на такси, хотя, будь он в нормальном состоянии, выбрал бы метро. Потому что ветка была прямая и от общаги до станции всего метров восемьсот. А сейчас они пробирались через несусветные пробки, и было уже понятно, что он сделал глупость. Разница по меньшей мере минут в двадцать.

И он действительно опоздал. Вышел он все равно у метро, и пока добирался до общежития, и когда уже поднимался по ступенькам обычного хрущевского пятиэтажного дома (только подъезд был один, а не три), навстречу ему тянулись хорошо одетые мальчики и накрашенные девочки, направляющиеся к ближним и дальним точкам вечерних и ночных развлечений.

Они равнодушно глядели на стремительно шагавшего им навстречу старика, даже нет, не равнодушно, они просто смотрели сквозь него, занятые своими крайне серьезными проблемами.

Здоровенный мужик около сорока, дежуривший у входа в общагу, не говоря ни слова, протянул руку и перекрыл дорогу Платонову. Форменная рубашка на его груди была расстегнута.

Куда? - почти брезгливо спросил он.

Мне нужен Скосырев, Руслан Скосырев, - Владимир Павлович изо всех сил старался не сорваться и не потерять собственного достоинства. - Вы не подскажете, в какой комнате он живет?

А он тебе зачем? - детина с удовольствием почесал волосатую грудь. От него омерзительно пахло потом и дешевым табаком. - Мальчиками молоденькими интересуешься, дедушка?

Платонов, человек, всю жизнь проживший на обочине общественной жизни, как сейчас говорят - маргинал, страшно эту самую общественную жизнь не любил. Знакомый с самыми разнообразными людьми - от бандитов и бомжей до олигархов и политиков самого высокого ранга, в общении с наглым смердом он мог совершенно растеряться.

Еще Достоевский называл это такое знакомое всем русским людям хамство мелкого обслуживающего персонала «административным восторгом». Главный человек в России - это уборщица. И не потому, что кто-то, как на Западе профсоюз, заботится о ее правах. Все ее права - ударить шваброй по ногам, плеснуть воды навстречу идущему человеку, всячески обругать его - всегда при ней.

Ни автор, ни Владимир Павлович не имеют ничего против несчастных женщин, которые заняты этой нужной, но тяжелой и неблагодарной работой. Просто почему-то, если русский человек получает самую минимальную должность, в обязанности которой не входит быть любезным с посетителем, он почти всегда начинает воспринимать этих посетителей как последнюю шваль и грязь и недрогнувшей рукой стремится поставить их на место. Может быть, ответ кроется в «загадочной русской душе»? Или все проще: просто срабатывает желание поплясать на чужих костях, потому что с утра на твоих уже плясали десяток больших и полсотни маленьких начальников?

В последнее время уборщицы сделали шаг назад и отступили в тень, а их место, особенно в госучреждениях, заняли охранники. Мотивация у них другая, скорее всего, они безобразничают от скуки, да и набор средств иной - оттеснить плечом, закрыть проход и - неизменное и родное - обхамить.

У Платонова в создавшейся обстановке было три возможности - униженно попросить, ответить таким же хамством или купить. Первое исключалось по условию, второе по ситуации.

Чтобы хамить, нужно, по выражению Жванецкого, «приехать на танке». Необходимо было быть снаружи и очень серьезно защищенным от возможного развития событий. Хорошее знание карате, удостоверение сотрудника ФСБ или просто твоя личная охрана быстро меняют диспозицию и превращают «директора Советского Союза» в бесправного посетителя.

Но ничего из этого у Владимира Павловича не было, даже Сергей с его удостоверением работника Северодвинского управления внутренних дел был далеко, поэтому выбора не оставалось. Он как бы случайно достал из кармана пятьсот рублей и начал их внимательно рассматривать.

Он недавно ушел, - моментально сбавил обороты детина, - минут десять всего.

Запах пота заметно усилился - то ли он разволновался, то ли просто приблизился к

Платонову. А тот молчал, продолжая рассматривать купюру. Лучше бы, конечно, поспешить, но и «фрукту» надо было дать дозреть.

Может, вам кого другого позвать? - предложил почти плачущим голосом охранник. - Хотите - мальчика, хотите - девочку, хотите и то, и другое, у нас даже одна француженка есть.

Из Парижа? - смилостивился Владимир Павлович.

Из Люберец, - обрадовался детина. - У нее дед был француз, сюда на фестиваль приезжал. Позвать?

Мимо них на выход пробежала небольшая компания девиц в ярких куртках. Одна из них, полная, невысокая, с изрытым какой-то болезнью лицом, приостановилась на мгновение и внимательно посмотрела на Платонова. Потом побежала догонять своих, еще раз обернулась от двери и скрылась.

Нет, меня интересует только Руслан Скосырев. - Платонов так и не понял поведения девицы.

Он повернулся и сделал вид, что собирается положить купюру в карман.

Он правда ушел, - захныкал детина. - К нему брат приехал, и они пошли тусоваться.

И это «молодежное» слово почему-то даже больше, чем интонация, убедила Платонова

в том, что детина сломался.

Куда? Вы же должны знать, где ваша молодежь тусуется, - Владимир Павлович был подчеркнуто вежлив, только в последнее слово добавил несколько капель яда.

Детина почесал волосы на груди, только теперь это у него получилось не агрессивно, а несколько озадаченно. «Может, у него там мозги расположены?» - подумал Платонов.

Так тут клубов вокруг больше, чем булочных, - задумчиво сказал он. - Откуда же я могу знать, куда они пошли?

Дверь распахнулась, и смешной парень с чубчиком и веснушчатым лицом бегом кинулся по лестнице.

Гриня, - заорал обрадованный детина ему вслед, - ты не знаешь, где Руслан может тусоваться сегодня?

Арбуза спроси, - услышали они голос откуда-то сверху. - Они же в одной комнате живут.

А ты чего вернулся?

Свитер забыл снять, я же сегодня в «Котельную» иду, - непонятно крикнул Гриня, кажется, уже с пятнадцатого этажа.

Вот я дурак, - детина хлопнул себя по лбу, - сейчас Арбуза позову, он-то наверняка

знает.

Арбуз, несмотря на свое прозвище, оказался длинным чернявым парнем с гривой жестких волос.

Чего надо? - хмуро спросил он, разглядывая Платонова.

Вот серьезный господин интересуется твоим соседом, - подобострастно сказал детина.

Это вы Станислав Петрович будете? - все так же хмуро спросил Арбуз.

Нет, меня зовут Владимир Павлович, - Платонов подумал, что получается, тут никто не знает о смерти Лерина. Странно, тот умер почти год назад. - Но мне все равно нужно срочно увидеть Руслана.

Так он где-то в клубе.

В каком? - не отставал Владимир Павлович.

Откуда же я знаю, - парень пожал плечами, - «Котельная», «Трали-вали», «Чир-ап».

Ты знаешь, как туда добраться? - настаивал Платонов.

Так вы что, по клубам его искать будете? - недоверчиво спросил Арбуз.

Владимир Павлович кивнул.

Ну, как знаете, - было непонятно, чего больше в тоне парня: сомнения, удивления или даже жалости.

Ты бы проводил господина, Арбуз, показал, где и что, - встрял детина, отрабатывая будущий гонорар.

Без сопливых разберемся, - отрезал парень. - Ждите здесь, - обернулся он к Платонову, - сейчас поедем.

Глава 26

На манер Ярослава Гашека то, что происходило в эту ночь, можно было бы назвать клубным Анабазисом Платонова. Когда он на следующий день пытался вспомнить, где именно он побывал, что видел и с кем общался, получалось это у него с трудом. Поэтому и наш рассказ будет несколько отрывочным.

Начали они с «Чир-ап». Владимир Павлович расплатился с охранником в общаге, позвонил от него «сыну». У того был включен автоответчик, и Платонов продиктовал на пленку, что Руслана он не застал и едет теперь в ночной клуб на поиски.

Арбуз, правда, честно сказал, что надежд на «Чир-ап» не очень много, но поскольку точка ближайшая, попробовать все же надо. Владимир Павлович заплатил за два билета девятьсот рублей, отказавшись от непонятных «флаеров», потому что так и не разобрался, что это такое.

Почему у входа продавали по пятьдесят рублей бумажки, которые предоставляли сторублевые скидки на билеты, понять было невозможно. Можно ведь назначить цену сразу по четыреста и не дурить никому голову?

Им шлепнули на руку синеватую печать, причем Владимир Павлович поначалу удивленно воззрился на своего Вергилия, но потом, увидев, что тот невозмутим, тоже протянул руку.

Проходите, - двусмысленно улыбнулся им охранник.

Они прошли. Музыка орала так, что у Платонова почти сразу начала болеть голова. Сотни полторы разгоряченных парней и девчонок толклись под подрагивающим светом разноцветных ламп.

Вы тут посидите, - проорал Арбуз, кивком головы указав на высокие стулья у барной стойки, - а я пойду поищу его.

Бармен вопросительно посмотрел на Владимира Павловича.

Минеральной воды без газа! - прокричал Платонов, воспитанный в советских традициях: «раз пришел в бар, купи себе чего-нибудь», и начал внимательно оглядывать зал.

В таком месте он оказался впервые, поэтому все здесь было для него внове. Огромная танцплощадка, дверь с правой стороны с недвусмысленным женским и мужским профилем на ней. Дверь слева вела непонятно куда, но на глазах Платонова туда прошли две парочки. Слева от бара проход в гардероб и через него на улицу. Владимир Павлович искал глазами столики: ему хотелось пересесть поудобнее и только через несколько минут понял, что это напрасно.

Возьмите вашу воду, - услышал он прямо у себя в ухе голос бармена.

Минералка оказалась странноватой на вкус. Платонов недоуменно отодвинул от себя

стакан, посмотрел на воду. Потом пожал плечами, выпил.

На площадке по-прежнему толклись, только музыка сменилась, а вслед за нею и ритм. Духота и жара были просто невыносимые. Палыч прихлебывал свою минералку и разглядывал танцующих в надежде найти Руслана, до тех пор пока не понял, что не имеет ни малейшего представления, как тот выглядит.

С одной из девиц на площадке явно не все было в порядке. Ее покачивало из стороны в сторону, она двигалась как-то судорожно и, судя по широко открытому рту, во весь голос подпевала музыке. Вдруг она засмеялась, стянула через голову свитер и начала размахивать им как флагом. Никто не обращал на нее никакого внимания.

Его здесь нет и не было, - услышал Платонов голос Арбуза над ухом, - я все «чила- уты» проверил. Надо ехать дальше.

Владимир Павлович показал ему на девицу в лифчике и со свитером в руках.

Сейчас ее уберут, - отмахнулся Арбуз, - здесь не «Котельная», церемониться не будут.

Действительно, сквозь толпу пробрались два охранника и начали что-то говорить девице, показывая на свитер. Она покачнулась и бросила его в лицо одному из них. Нарушительницу подхватили под локти и быстренько вывели из толпы.

Ну что, едем дальше? - спокойно и деловито спросил Арбуз, вклиниваясь в крохотную паузу между мелодиями. - Или вам здесь нравится?

Палыч возмущенно поглядел на него и понял, что тот тем или иным способом уже «разговелся». Глаза у парня странно блестели и никак не могли остановиться на какой-нибудь точке, а бесцельно блуждали по сторонам. Да и слова выговаривались с трудом.

Поехали, - Платонов резко встал, и его качнуло. - Духота здесь невероятная, - сказал он, почему-то оправдываясь.

Они уже подошли к гардеробу: здесь музыка звучала потише и почти не заглушала разговор.

Еще бы, - отозвался Арбуз, тщетно пытаясь попасть в рукав своей куртки, - они же вентиляцию вырубают, чтобы народ питье покупал. А бывает, и воду холодную отключают для еще большей жажды.

Владимир Павлович помог ему справиться с рукавом:

А что ты сказал, проверил? Какие чилуты?

Не чилуты, а чилауты, - назидательно сказал Арбуз, - сейчас приедем в «Котельную», и я вам все покажу.

Почему-то последняя фраза вызвала у него приступ веселья.

Они поймали такси и двинулись дальше. Платонов вдобавок к двум тысячам долларов, которые он застегнул на пуговицу во внутреннем кармане пиджака на всякий случай, взял с собой все рубли, которые на этот момент находились дома, и распихал их по разным местам. Он понимал, что сегодня придется попасть на деньги, но махнул на это рукой. В конце концов, жизнь пацана дороже нескольких сотен долларов.

«Котельную», которая действительно помещалась в бывшей котельной, Владимир Павлович помнил уже смутно. Он из «Чир-ап» не позвонил Сергею, не сообщил ему о своих передвижениях, а Арбуз куда-то исчез, как только они добрались до нового клуба. Вообще не факт, что он занимался поисками Руслана, скорее просто воспользовался возможностью добраться до нужной ему точки и пройти туда на халяву.

Сначала он, правда, провел Платонова по «чилаутам», показал ему лежащих с трубкой от кальяна во рту парней и девчонок и даже беззаботно на глазах у всех совокупляющиеся пары.

Владимир Павлович помнил еще, правда, совсем смутно, какую-то пожилую женщину, по меньшей мере его ровесницу в ярко-зеленой блузке и с большими пластмассовыми клипсами в ушах. Молодежь говорила ей «ты» и называла Матильдой. Она плясала наравне с ними, а когда все начали раздеваться, тоже стянула с себя блузку, под которой оказалась морщинистая кожа и зашитый коричневыми нитками поношенный лифчик. Человек, который руководил массовым стриптизом, показался Платонову марсианином - у него была лысая грушевидная голова и торчащие уши.

Из последующего Владимир Павлович помнил только, как две девчушки сели возле него у стойки бара и стали наперебой предлагать свои услуги во всех сферах деятельности: от любых вариантов веселых зелий до любых же вариантов веселого времяпрепровождения.

Половина слов, которые они произносили, были Платонову непонятны, изредка он переспрашивал, пытаясь понять, о чем идет речь, и каждый раз девчушки веселились, просто покатывались от смеха и наперебой начинали объяснять, что они имеют в виду. От этих объяснений Владимир Павлович окончательно смущался, ему казалось, что его бросает в жар, а девчушки еще веселей смеялись и осыпали его новыми физиологическими подробностями.

При этом одна все время обнимала его и норовила залезть в штаны. Когда назавтра обнаружилось, что почти все рубли у него исчезли, Владимир Павлович понял, что именно ее так интересовало в его брюках.

Арбуз все никак не шел, на сцене и в зале творилось что-то невообразимое, от мелькания света, голых и полуголых тел Платонова начало подташнивать. Он из последних сил держал себя в руках, когда внезапно рядом нарисовалась давешняя некрасивая девушка из общежития. Владимир Павлович вцепился в нее железной рукой и спросил про Руслана, а потом и про Арбуза.

Руслан здесь сегодня не появлялся, а Арбуз, по словам девушки, дошел до нормы и спит в «чилауте». Она отогнала двух девиц и предложила Платонову сигарету. Тот сигарету взял, закурил, и ему, как ни странно, полегчало.

А что это «Трали-вали»? - с трудом спросил он.

Клуб, - односложно ответила страшненькая, - поприличней этого будет. И Руслан вполне может быть там.

Владимир Павлович немедленно встал и отправился в «Трали-вали». Или ему так показалось?

Глава 27

Он очнулся и несколько минут лежал неподвижно, пытаясь понять, кто он и где находится. Голова была абсолютно пустая, единственным желанием было завыть и удариться головой о стену.

Тоска подступала со всех сторон: тиканье часов, казалось, отсчитывало последние секунды перед чем-то страшным, скрип тормозов за окном воспринимался предсмертным криком, а необъяснимый мерный стук, идущий непонятно откуда, напоминал о торопливом вколачивании гвоздей в крышку гроба.

Платонов открыл глаза, попытался осмотреться. Потолок как потолок, давно не беленый, люстра как люстра. Обои вроде знакомые. И книжный шкаф этот он где-то видел и кресло. Он перевел глаза - за окном только небо, но определенно место это ему что-то говорит, он здесь бывал.

Стук за стеной прекратился, послышались шаги. Владимир Павлович прикрыл глаза, пытаясь выиграть время для рекогносцировки. Сквозь узкую щель он увидел, как дверь открылась и вошли ноги в знакомых тапочках. Ноги были женскими.

Кто-то, знакомо пахнущий, склонился над ним, поправил подушку и знакомо вздохнул.

Ну вы и нахал, - сказал знакомый голос, - я тут волнуюсь, переживаю, что вы без сознания, а вы лежите и бюст мой рассматриваете.

Я не рассматриваю, - возмутился Платонов. Слова давались ему с трудом, - я вообще видел только ваши ноги.

Хорошо, ноги рассматриваете, а я волнуюсь, - сказала Анастасия. - Как вы себя чувствуете?

Как, как я здесь оказался?

Вас Сережа принес. Платонова резануло это - «Сережа».

А почему к вам? У меня свой дом есть.

Дом есть, ключей нету, - отмахнулась Анастасия. - Вы есть здесь будете или пойдем на кухню?

Платонов спросил у своего организма, что он думает насчет еды? Организм сказал, что ему - все равно.

А чем кормят? - обида на «Сережу» прошла также быстро, как и появилась, ему хотелось сказать Насте что-нибудь хорошее. - Я вообще-то не голоден, но от вашей кухни не откажусь.

Оставалось только шаркнуть ножкой, но лежа это было сделать не очень удобно.

Омлет с луком и гренки, - прозаически ответила Анастасия. - Так что вы решили?

Попробую встать.

Она подошла ближе и протянула руку:

Опирайтесь.

Нет, - Платонов покачал головой, - я сам, а вы выйдите, пожалуйста. Мне неудобно. И не подскажете, где мои брюки?

Я их выстирала. И рубашку тоже, и свитер. И куртку почистила.

Владимир Павлович испуганно провел рукой под одеялом - трусы, слава Богу, были на нем.

Могу выдать свой халат, - насмешливо предложила соседка, - пока не придумаете, как попасть к себе домой.

Это не проблема, - ответил Платонов мрачно. Отчаяние опять охватило его, Бог знает, в каком неприглядном виде предстал он ей сегодня ночью. - И халат оставьте, пожалуйста.

Вот несносный человек, - Анастасия поднялась и пошла к двери, - я хотела вам помочь, но раз вы сами с усами, то халат на стуле, стул справа от кровати, а кровать это то, на чем вы лежите.

Через несколько минут они встретились на кухне. Владимир Павлович не упал и только слегка пошатнулся по дороге, но в халате с большими зелеными лягушками, из-под которого виднелись мосластые колени, а в распахнутый ворот выглядывали седые кусты волос, смотрелся он уморительно.

Отлично выглядите, - приветствовала его соседка. - Чай? Кофе? Я купила вам безалкогольный.

Кофе с молоком, - он присел на стул, запахнул халат. - Я посижу тут у вас немного. И расскажите мне все, наконец.

Анастасия налила ему кофе, поставила пакет молока на стол:

Наливайте, сколько хотите, вот гренки. Омлет не будете?

Буду.

Я проснулась около пяти, потому что услышала какую-то возню на лестничной площадке. - Она положила Платонову омлет, себе тоже налила кофе. - Выглянула в глазок. Вы лежали на полу, прислонившись к стене, а какой-то парень обыскивал вас. Я хотела вызвать милицию, но тут услышала, как он все время повторяет: «Батя, батя, ну где твои ключи?» Я присмотрелась и поняла, что он не хочет вам причинить никакого зла, наоборот, обращается с вами очень бережно. А когда он беспомощно вздохнул и оглянулся по сторонам, поверила, что это ваш сын. Почему вы мне раньше не сказали, что у вас есть сын?

Я сам недавно об этом узнал, - буркнул Платонов, - рассказывайте.

Анастасия изумленно посмотрела на него, но воздержалась от вопросов и продолжила:

Мы вас занесли ко мне, раздели и уложили. Я предложила вызвать «скорую», но Сергей сказал мне, что у вас это пройдет.

А что со мной было? - не понял Владимир Павлович. - Просто устал: громкая музыка, ночь не спал, духота дикая.

А вот он считает, - Анастасия посмотрела вопросительно, - что вы приняли какой- то наркотик.

Я? - Платонов чуть чашку не выронил. - Да я. Я никогда.

Никто и не говорит, что это было ваше желание, - она досадливо поморщилась, - Сергей считает, что вам что-то подсыпали. Не помните, ничего там не ели?

Ничего. Хотя нет, минералку пил, - обрадовался Владимир Павлович, - без газа.

«Без газа», - передразнила его Анастасия, - зато с сиропом.

А как он меня нашел? - перевел на другую тему разговор Платонов. - Я же ему и не позвонил даже.

Он поехал в какой-то клуб за вами, а вы уже уехали в другой, - она задумалась. - Я что-то не все понимаю, зачем вы по клубам этим ходили?

Я вам потом объясню.

Ну, я так поняла, что Сергей из милиции. Он кого-то спросил, одного, другого, там, среди молодежи вас трудно не заметить было, и ему сказали, что вы уехали в бойлерную.

В «Котельную».

Какая разница. Ну он туда поехал и нашел вас. Денег и ключей нет, про ключи он только здесь, около квартиры понял, когда вас привез. А документы, правда, слава Богу, все на месте. Он сказал, что если бы не эта девушка, вас бы могли до нитки обобрать.

Какая девушка? - не понял Платонов. Анастасия покачала головой, разглядывая его с сожалением.

Он когда вас нашел, вас девушка охраняла. С чем-то на лице, с оспинами какими- то. Сидит, говорит, пьяная, плачет и никого не подпускает. Он ей говорит, что вас надо в больницу, а она в ответ - он на моего отца похож, не трогайте его.

Господи, да что же это? - Владимир Павлович ошарашенно смотрел на Настю. - Это же какой-то. - он растерялся так, что не мог подобрать нужного слова. - Это же ад какой- то. Они там все голые, пляшут, чем только не занимаются.

Ну не все голые. - сказала соседка, - обычный дешевый клуб.

А что. - начал Платонов.

Но в это время зазвенел дверной звонок, Анастасия побежала открывать и буквально через минуту вернулась с Сергеем.

Ну, ты живой? - с порога спросил «сын». - Я уж начал за тебя бояться, вот соседка помогла, иначе бы не знал, что и делать. - Он присел к столу и налил себе кофе. - Квартиру я проверил, никто не вскрывал. Да и так понятно стало, раз паспорт не смотрели, откуда могли знать, где ты живешь.

А откуда ты знаешь, что паспорт не смотрели? - настороженно спросил Владимир Павлович. В нем опять проснулась ревность. - Там что, от просмотра следы остаются?

Если бы смотрели, взяли бы и деньги, - Сергей протянул «отцу» растрепанную и явно побывавшую в воде пачку бумаги, - а у тебя там доллары лежат.

Что это? - брезгливо спросил Платонов.

То, что ты искал, тетрадь Станислава Петровича, которую он Руслану отдал.

Глава 28

Платонов взял бывшую тетрадь и с отвращением посмотрел на пачку разлохмаченной бумаги:

Вот это?

Она лежала под шкафом, - Сергей беспомощно развел руками, - ножку подпирала, чтобы шкаф не качался. А там мыли полы и в той точке, где вес шкафа давил, сохранилось сухое место.

Так здесь же теперь ничего не прочтешь, - Владимир Павлович попробовал отделить один лист от другого, но ничего не получилось. - Он что - сумасшедший? Зачем он это сделал?

Ну вы, ребята, и наглецы, - прервала их диалог Анастасия. - Я же женщина, значит, существо любопытное. А у вас какие-то загадки, смысл которых я понять не могу.

«Ребята», которым на двоих было больше ста, переглянулись. Платонов отрицательно покачал головой, показывая, что не надо впутывать в эту историю женщину.

С чего ты взял, что меня отравили? - сменил он тему разговора.

Не думаю, чтобы кто-то хотел тебя отравить, - Сергей опять принялся за кофе. - Или это была ошибка, или их, это еще одна версия, интересовало содержимое твоих карманов.

Деньги?

Сергей отрицательно покачал головой.

Ты же сам говоришь, - недоверчиво спросил Платонов, - что раз паспорт не смотрели, то никто и не придет с ключами.

Повторяю, так нечестно, - попыталась опять вступить в разговор Настя.

Никто не пришел и никто не придет - это разные вещи. - Сергей, не обращая на нее внимания, назидательно поднял палец. - И паспорт, я сейчас подумал, не обязательно смотреть.

А как же адрес?

А что им мешало знать его заранее?

Платонов замолчал, озадаченно посмотрев на «сына».

Ты думаешь, что надо менять замки?

Пошли вон, - Анастасия поднялась, подошла к двери и распахнула ее. - Халат оставьте, а выпитый кофе можете унести с собой. Ваше нижнее белье, - она обернулась к Владимиру Павловичу, - получите вечером с посыльным. Дырки зашивать и штопать не буду, не дождетесь.

Но, Настенька. Анастасия. - закричали «мальчики» в один голос.

Тамбовский волк вам Настенька, - парировала она, - а вам, - она повернулась к Сергею, - серый брянский.

Она стояла у дверей, явно демонстрируя свое раздражение и недовольство. «Ребята» опять переглянулись, Платонов встал и понуро побрел к выходу, остановившись перед соседкой, которая перегораживала ему дорогу.

А халат? - язвительно спросила она.

В коридоре положу, - буркнул Владимир Павлович, - вы уж нас не провожайте, неудобно.

Настя, - решительно вступил Сергей, - как же вы можете старого голого человека из дома выгонять? Это бесчеловечно.

Платонов гневно сверкнул на него глазами.

Вам не говорили, что вы похожи на осла? - вдруг совершенно спокойным голосом спросила Анастасия и отошла от двери. - Первый раз в жизни встречаю человека более упрямого, чем я. Секретничайте, а я выйду.

Но Платонов обратно не вернулся и пошел к выходу.

Бать, - позвал Сергей. Владимир Павлович каждый раз внутренне вздрагивал от такого обращения. - Куда ты собрался? У нас же ключа нет.

Без сопливых разберемся, - повторил Платонов, сам того не заметив, вчерашнюю реплику Арбуза.

Ему было невыносимо чувствовать себя жестоким и смотреть в страдающее лицо Анастасии. Наверное, только всеми предшествующими ночными приключениями можно было объяснить то, что он просто не заметил перемены в ее голосе.

Но Сергей-то заметил и, извиняясь, пожал плечами - дурит, мол, старик. Он встал и, грустно оглядев заставленный стол, поплелся вслед за Платоновым. Настя бросилась за ними.

И вовремя - Владимир Павлович, аккуратно повесив халат на вешалку, уже выходил на площадку. Она схватила куртку, догнала его и набросила ему на плечи.

Извините меня, пожалуйста, - залепетала она, - я правда не хотела вас обидеть. Я же не знала, что вы такой. Я только хотела у вас все секреты выпытать, я же от любопытства помереть могу.

Вы? - Платонов резко повернулся. - Обидеть меня? Это невозможно. Такая женщина, как вы? На таких не обижаются.

Он был фантастически забавен - в Настиных тапочках с помпонами, с голыми ногами и в зимней куртке. Глаза Платонова горели, а взлохмаченные волосы придавали ему сходство с одним литературным персонажем. Жаль, что плоского тазика у соседки дома не нашлось.

Идите домой, Настенька, - Владимир Павлович даже чуть приобнял Анастасию за плечо, - здесь сильно дует. И не обижайтесь на меня, пожалуйста, я вас очень прошу.

Она сделала шаг к своей двери, но не вошла внутрь, а остановилась в дверной нише, опершись о косяк. Сергей с любопытством наблюдал за этой сценой. У него в голове роились вопросы по поводу взаимоотношений «отца» с соседкой.

Платонов подошел к лестнице, ведущей на чердак, она была отгорожена от площадки решеткой, и сунул руку сквозь толстые прутья. Небольшой кусок деревянных перил оказался съемным. Владимир Павлович вытащил его наружу и показал «сыну» внутреннюю сторону. Там что-то блеснуло.

Это на случай, - Сергей достал из углубления в деревянных перилах ключ, - если потеряешь или внутри захлопнешь?

Или если помру, - Платонов кивнул Сергею на замок: открывай. - У меня дверь крепкая, ломать трудно.

И как же это мы тут, снаружи узнаем, что ты уже помер? - полюбопытствовал «сын».

Они уже вошли внутрь квартиры, Платонов снял куртку и надел торопливо свой халат.

Ну, во-первых, я на работу перестану ходить.

А во-вторых?

А во-вторых, я одному человеку оставил конверт с условием, что если я не позвоню в течение трех дней, конверт надо вскрыть и прочитать. А там, внутри все инструкции и про ключ написано.

Это была и правда, и не правда. Конверт такой у Палыча был готов, но только отдать его было некому.

Рассказывай, - он налил воды и поставил чайник.

Что?

Где взял бумаги? Все ли в порядке с Русланом? Где ты его нашел? Что думаешь по поводу моего «загула»? Когда уезжаешь, наконец, и можешь ли, если понадобится, задержаться?

Сергей, считая, загибал пальцы на руках:

Шесть вопросов. Допрашиватель из тебя неважнецкий. Такие серии можно выдавать, только если хочешь подозреваемого с толку сбить. - Он жестом остановил Платонова, который пытался что-то сказать. - А по сути дела поясняю: задержаться могу максимум до завтра. Про загул, если помнишь, где и что пил или ел, надо ехать разбираться. Руслан жив и здоров, нашел его в общаге, тетрадь взял у него.

Платонов налил себе горячего чаю. Его познабливало, наверное, выходила гадость, которой его вчера накормили.

В котором часу у тебя завтра поезд? Или самолет? - спросил он.

Самолетов несколько, но я - на поезде. Разница больше двух тысяч.

Если я тебе возмещу разницу, ты сможешь остаться до послезавтра? И естественно, все твои расходы на такси сегодня ночью - с меня.

Сергей задумался над этим предложением.

Наверное, смогу.

Теперь скажи мне еще вот что: после всего, что ты сегодня видел ночью, тебе еще хочется прислать Машу в Москву?

«Сын» встал, подошел к шкатулке и начал внимательно рассматривать ее:

Понимаешь, если бы у нас было все тихо и красиво, - он взял ларец, поднес к свету, - я бы, наверное, не стал этого делать. Но у нас все то же самое, только хуже, да еще дурной пример перед глазами - я же пьяница, как все менты. А ты вон какой умный и порядочный.

Платонов хмыкнул.

Кстати, - продолжил Сергей, - я, по-моему, нашел тебе ключ от шкатулки.

Глава 29

Сергей спал на нерасстеленной кровати Платонова, оглашая комнату невероятным по мощи и разнообразию храпом, поэтому сам Владимир Павлович пристроился на кухне, плотно прикрыв дверь. Он не сердился на «сына» за оттяжку во времени - в конце концов, тетрадь у них и, значит, Руслану ничего не угрожает, а Сергей не спал всю ночь и еще полдня и начал заговариваться. Он и попросился-то всего на час и обещал после этого быть в полной форме.

Платонов дописал последние строчки в свой дневник и решил взяться за тетрадь, принесенную «сыном». Он не стал упоминать про ключ, обнаруженный Сергеем, тем более что и получить его они могли, только поехав в общежитие, а изложил только историю своего отравления и появление тетради Станислава Петровича.

Это была когда-то обычная ученическая тетрадь на двенадцать листов в непривлекательной зеленоватой обложке. В годы юности Владимира Павловича такие тетради стоили две копейки. Чтобы шкаф не шатался, ее сложили вдвое, поэтому там, где ее сейчас можно было раскрыть, видно было сплошное голубое поле в расплывшихся чернильных пятнах с четырьмя более-менее разборчивыми «островками» на разворот.

Мест, где тетрадь можно было раскрыть, было всего два, в остальных листья слиплись и спрессовались так, что разделить их было невозможно. Так что сухих «островков» с разборчивым текстом оказалось ровным счетом восемь. Правда, «разборчиво» далеко не всегда равнозначно «понятно».

В трех случаях на сухих местах оказались концы слов и по две-три буквы от начала следующих. Платонов откуда-то знал, что человек во время чтения видит верхнюю половину букв и начала слов. Он не помнил, где это было, в книге или журнале, но тут же был приведен тест, доказывающий правоту такого заключения. Напечатаны были четыре текста, в которых попарно были убраны нижние концы букв и верхние, первые половины слов и последние. Действительно, первый и четвертый тест с трудом, но все же читались, а второй и третий были абсолютно непонятны.

Сейчас в этих трех местах Владимиру Павловичу предстали три третьих варианта: концы слов, а от начала было где две, а где и одна буква. Еще два островка пришлись на абзац, и их занимала в основном белая бумага. В одном случае снизу были видны только неясные верхушки пяти или семи букв, а во втором четко читалось слово «или».

Так что более-менее содержательными оказались только три сохранившихся места. По странному стечению обстоятельств, все они расположились на одном развороте и по крайней мере два касались одного и того же куска текста. Во всяком случае, их не разделяло более светлое пятно, как это было на других местах, где кончался один абзац и начинался другой. Третий был на противоположной странице, и там явно читалось следующее: «.ных при ус- лов.» И ниже верхними половинками букв слово «шкатулка». Куда как содержательно.

Поэтому все внимание свое Платонов сосредоточил на двух «смысловых» местах. Первый выглядел так: «.едний Скосыр.» Вторая строка ниже: «.гиб в Андор.»

Второй островок гласил «.ковую вет.» и ниже опять же верхушками букв хорошо читалось слово «Свердловск» или «Свердловска».

«Скосыр» явно означало Скосырев, а «Андор» с большой буквы, особенно после отмеченного в «Коде да Винчи» слова, так же явно означало Андорру. Какое отношение имело одно к другому? Неделю назад он пытался узнать что-нибудь про эту страну, и вот сегодня она возникает опять.

Владимир Павлович поднял глаза и посмотрел на книжные полки в поисках какого- нибудь справочника. Здесь в кухне стояли книги утилитарные или ненужные совсем, но по какой-то причине не подвергшиеся продаже или дарению. В основном это были справочники типа «Желтых страниц» или презенты знакомых.

Глаза Платонова остановились на толстой книге «Страны Европы», подаренной ему лет пять назад тогдашним партнером по кличке Лужа. Он тогда часто ездил за границу и все время соблазнял Палыча поехать с ним. Для этого и книга была подарена. Лужа один раз так и не вернулся в Россию, осел где-то в Германии и периодически звонил Платонову, чтобы рассказать, как он счастлив.

Владимир Павлович открыл справочник, нашел по оглавлению Андорру и углубился в чтение. И через пять минут смысл «островка» стал понятен и ясен. Оказывается:

«К интересным фактам истории можно отнести еще и то, что с 1934 года Андорра семь лет была царством, потому что на трон взошел русский монархист Борис Скосырев. Обосновавшись в столице Андорре-Ла-Вьехе, а затем в близлежащем городке Сольдеу, он провозгласил себя в том же году королем Андорры Борисом Первым. Конец этому положили нацисты в начале Второй мировой войны, а самого Бориса отправили в концлагерь, где он и погиб».

Платонов отложил книгу, взял снова тетрадь. Похоже, «Скосыр... гиб в Андор...» означает «Скосырев погиб в Андорре», а разрыв в середине был заполнен словами типа в «1941 году» или «от руки немцев». Хвостик «...едний» по смыслу должен быть только словом «последний».

С этим островком было все более-менее ясно. Непонятно, что Скосырева занесло тогда в эту крохотную страну и почему он принял такое экстравагантное решение, но это все вопросы исторические и риторические. Надо было переходить ко второму куску.

Огрызок «.. .ковую» мог быть хвостиком от «роковую» или от «боковую». Еще существовало, конечно, «скаковую», но как-то лошади тут были уж совсем ни при чем. Эх, ему бы сейчас «Обратный словарь русского языка» - книгу вроде бы совершенно бессмысленную, но очень полезную для кроссвордов и в подобных идиотских ситуациях. Там были приведены все слова русского языка в обратном алфавитном порядке, начиная с «я» до «а».

Но такого словаря под рукой не было, а никаких больше слов, оканчивающихся на «ковую», в голову не приходило. Значит, оставались «роковую вет...» и «боковую вет...».

И «боковая ветвь» становилась единственно возможным вариантом. Тем более что сюда легко пристегивался и Свердловск. Так Станислав Петрович по привычке называл Екатеринбург, откуда родом был Руслан Скосырев.

В общем, Платонов испытывал некоторое удовлетворение. Одна из загадок пала (про Андорру), не принеся, правда, никакой новой информации. В абзаце явно говорилось о том, что когда последний прямой наследник рода Скосыревых погиб в Андорре (или когда Станислав Петрович узнал об этом), то разыскал на Урале какую-то боковую ветвь этой фамилии. Он непонятным образом связался со своими дальними родственниками и подружился с ними настолько, что они отправили к ним пожить сына Руслана.

Только похоже, что старик Лерин просчитался, ключа у Руслана не оказалось, и он писал эту тетрадку, чтобы, когда мальчик повзрослеет, тот продолжил его поиски. Мальчик повзрослел и определил для трудов родственника точное место - под ножкой шкафа.

Похоже, из тетрадки Владимир Павлович выжал все. Он отложил ее в сторону и прислушался к храпу. Потом посмотрел на часы, пусть «сынок» поспит еще минут тридцать.

Перед сном «сын» раскололся и признался, что пережил вчера несколько неприятных минут. Когда он искал Руслана, то вышел на него от несчастного случая со старухой, о котором получил информацию от своих ребят. Они объяснили ему, что ничего криминального во взрыве бытового газа нет. Тогда Сергей установил соседей и подружек по дому, потом побеседовал с ними. Одна вспомнила название института, а дальше все было делом техники.

Вчера, дожидаясь генерала, Сергей позвонил тем же ребятам и осторожно спросил, что у них есть по факту убийства историка. Те страшно удивились и попросили время на то, чтобы все выяснить. Потом один из них разыскал Сергея и долго издевался над ним, не стал ли он там у себя в деревне параноиком, которому везде видятся убийства и преступления. Что такое параноик, «сын» не знал, но слышать подробное было досадно.

Оказывается, по всем документам смерть историка проходила как несчастный случай. Старый человек, вынося ведро в мусоропровод, расположенный между этажами, споткнулся и упал с лестницы, повредив себе шею и разбив затылок.

Поэтому, когда Сергей ехал за «отцом», он был страшно зол на него, но когда нашел его в таком беспомощном состоянии, обида прошла, и опять появились подозрения, что вся эта возня вокруг неспроста.

Платонов сидел, размышляя над вопросом, каким образом совершенно незнакомый человек вдруг так резко вошел в его жизнь и оказался так близок к нему, когда зазвонил телефон.

Глава 30

Ответить на звонок Платонов не успел, но пронзительный звук разбудил Сергея. Он резко сел на кровати, уставившись ничего не понимающими глазами на Владимира Павловича. Постепенно на его лице появилось осмысленное выражение, и он улыбнулся.

Сколько сейчас?

Платонов ответил и пошел на кухню ставить чай, а «сын» побежал в ванную приводить себя в порядок:

Бать, можно мне попользоваться твоей бритвой? - послышался его голос.

Можно, - отозвался Платонов. А что ему оставалось делать?

Расскажи мне наконец, что произошло вчера, - попросил он «сына», когда тот вернулся на кухню.

На правой щеке был приклеен кусочек туалетной бумаги.

Порезался? - усмехнулся Владимир Павлович. - Не умеете настоящей бритвой пользоваться, привыкли к своим жужжалкам.

У меня дома как раз станок, - несмотря на короткий сон, Сергей действительно выглядел отдохнувшим и посвежевшим. - Это твоя подруга меня поцарапала.

Вы что, дрались? - Платонов почему-то сразу подумал о Насте.

Не скажу, чтоб дрались, - усмехнулся «сын», - она пыталась меня покусать и поцарапать, но когда я объяснил ей, что ты мой отец, то сразу успокоилась.

Владимир Павлович испуганно смотрел на сына. Экстравагантное поведение «блаженства и безнадежности» уже перестали его смущать, но драться?.

Представляешь картинка, - Сергей с удовольствием уплетал бутерброд с сыром, запивая его крепким чаем, - музыка гремит, народ скачет, а мы с твоей подружкой орем друг на друга, стоя над твоим телом. Просто сцена из оперы.

У Владимира Павловича отлегло от сердца. Все-таки не она.

Хватит болтать, - сказал он, облегченно вздохнув, - лучше по делу расскажи что- нибудь.

Ну, когда я тебя сюда привез, - «сын» перешел к бутерброду с ветчиной, - прикинул, смотрю, клубам этим уже закрываться пора, мне говорили, что они до первого поезда метро открыты, и поехал в общежитие. И оказался прав - эти два хлопчика были уже дома, мне охранник сказал, что только что прибыли. Я думал, они спать тут же завалятся, а они ничего - бодренькие сидят. Оказывается, были они в «Трали-вали», и если бы ты туда доехал, то мог бы их застать.

А я туда не доехал? - удивился Платонов. У него осталось полное ощущение, что за ночь он побывал в трех клубах, а не в двух. Впрочем, чего, наверное, не бывает с людьми, первый раз попробовавшими наркотик. Владимир Павлович на всякий случай спросил у своего организма, не хочет ли он опять повторить вчерашнее, и содрогнулся. Слава Богу, никакого привыкания не обнаружилось.

Не знаю, где ты был еще, только я нашел тебя в «Котельной», - отозвался Сергей. - Ну вот, я ребятам попытался объяснить, кто я, что я и что ищу. Пацаны оба веселые, Руслан не может понять, о чем я речь веду, а Лев, брат его, тем более. Минут через пять сообразили, о чем говорим, они, представляешь, даже не знали, что старуха умерла.

Опять зазвонил телефон, и Владимир Павлович поспешил в комнату, но снова опоздал. Сколько раз он давал себе задание купить радиотелефон: это было одно из немногих новшеств, которые он принимал. Но все как-то руки не доходили. Платонов пошел на кухню с аппаратом в руках, длинный шнур волочился по полу, но доставал он только до прихожей, поэтому телефон остался на тумбочке для обуви - сюда бежать было ближе.

Что ты себе не купишь телефон с отдельной трубкой? - спросил его Сергей. - Вещь удобная, да и стоит недорого. Даже у меня дома такой.

Владимир Павлович посмотрел на него с любопытством - может, все-таки это его сын?

Короче, о ком мы говорим, они худо-бедно вспомнили. Осталось выяснить про тетрадь. Тут мы, наверное, с места бы не сдвинулись, если бы случайно не зашел сосед по комнате.

Арбуз, - уточнил Платонов.

Да ты не зря время там провел, - удивился Сергей, - он, Арбуз этот, так нехорошо меня рассматривал, потом говорит: «Ты - мент?» Я говорю, да, мол. А он: «С ментами дела не имею.» Я говорю, мол, не к тебе пришел, а с ментами у тебя еще встреч немало будет, да и сейчас твое личное дело в нужном шкафу лежит. Так мы с ним препираемся, а Руслан вдруг хлопает себя по лбу: «Мы же ее под шкаф сунули. Помнишь, у нас шкаф качался». Вот так и нашли.

Так он что, не читал ее?

Я так понял, что нет. Они, эти ребята, молодые, им все по фигу. Я почему про ключ думаю: Лева, брат Руслана, спать захотел и прямо на моих глазах разделся и лег. Я тогда еще заметил какой-то странный предмет у него на шее. Крест - не крест, талисман - не талисман. Я говорю: «Дай взглянуть.» Он протянул, чудная вещь такая, старая, поцарапанная, во всех неровностях грязь лежит. Я говорю: «Что это?» А он: «Сам не знаю, у отца взял, прикольно». А я вот шкатулку посмотрел, видишь здесь скважина хитрая, как бы с ушками маленькими, и понял, что это ключ.

Это ты уже говорил.

Могло так быть, что они уже позабыли, что к чему?

Все могло быть.

Опять зазвонил телефон, на этот раз Владимир Павлович успел, но никто не ответил, и он вернулся на кухню:

Так ты считаешь, надо начать с общежития, а к бармену в «Чир-ап» потом наведаемся? - уточнил он у «сына».

Тут все просто, - ответил Сергей, - бармен раньше семи-восьми не появится, а к ребятам, - он посмотрел на часы, - пора уже выезжать. Только не думаю, что мы твоего бармена застанем, они обычно через день работают. А ты уверен, что ничего больше не ел и не пил? Как-то мне с трудом верится, что они купили или как-то еще пристегнули работника в клубе, не зная, что ты туда приедешь? Ты-то сам как считаешь, может такое быть?

Все может быть, - повторил Платонов.

И потом, ты воду пил в одном клубе, а обшмонали тебя в другом - тоже несуразица.

Понимаю, - буркнул Владимир Павлович, - но расспросить сукина сына все равно надо. Давай собираться.

Ты тетрадку посмотрел? - спросил «сын», вставая и потягиваясь. - Не зря мы ее искали?

Не зря.

Они оделись и вышли на площадку.

Соседка у тебя симпатичная, - Сергей сказал это негромко, но Платонов все равно оглянулся на «ее» дверь, - и ты ей нравишься.

Ты что, с ума сошел? - зашипел Владимир Павлович. - Мне все-таки шестьдесят три.

Возраст делу не помеха, - бодро сообщил ему «сын», когда они уже вошли в лифт. - Ты же не в салочки с ней играть собираешься.

Вот судьба меня сыночком наградила, - Платонов уже взял себя в руки. - Два дня как знакомы, а он уже знает, с кем и чем я собираюсь заняться.

Сергей собрался что-то ответить, но Владимир Павлович уже загремел дверью лифта. Он никак не мог понять, хорошо это или плохо, нравится ему или нет появление «сына» в его жизни. С одной стороны, вроде помощник, с другой - все-таки не его породы, с мозгами не богато.

Они вышли на улицу, и прямо перед ними резко затормозил огромный черный лимузин. Передняя дверца открылась, и оттуда показался незнакомый человек. Платонов оглянулся на «сына»:

Это твои приятели в таких машинах ездят?

Владимир Павлович, - услышал он голос из-за спины, - вы не могли бы проехать с нами. Николай Николаевич хотел с вами побеседовать.

Глава 31

Какой еще Николай Николаевич? - недовольно скривился Платонов. - Не знаю никакого.

Он хотел пройти дальше, но увидел, что чуть впереди стоит джип с распахнутыми дверями, и оттуда выглядывают по меньшей мере три человека.

Николай Николаевич просил, - незнакомец сделал ударение на слове «просил», - чтобы вы проконсультировали его по одному вопросу.

Да кто он такой, в конце концов? - воскликнул Владимир Павлович.

Присутствие «сына» придавало ему уверенность.

Николай Николаевич, - человек показал глазами на рекламный плакат над их головой, с него смотрел на Платонова его старый знакомый любитель Фаберже и ныне уже признанный творец новой России, - депутат и председатель, заместитель и директор, главный эксперт и.

Понял. И прочая, и прочая, и прочая, - Владимир Павлович повернулся к «сыну», взял его под руку. - Пошли, а ты передай Коле, что смогу заехать к нему только завтра, в первой половине дня. Сегодня занят очень и допоздна не освобожусь.

Сергей смотрел на «отца» во все глаза, похоже, что он, в отличие от Платонова, знал, кто такой депутат и председатель, заместитель и директор, а также главный эксперт.

Николай Николаевич просил непременно привезти вас сегодня, - мягко заговорил человек из лимузина, но эта мягкость получалась довольно жесткой, - так что смените гнев на милость, мы вас потом куда надо доставим.

Трое из джипа выбрались наружу и стояли, переминаясь с ноги на ногу.

Может, действительно съездишь? - вступил в разговор Сергей. - Неудобно как-то. Да и к нашим мы по-любому успеем. Хочешь, я один сгоняю?

Соедини меня с ним, - сказал Владимир Павлович человеку в лимузине, - пожалуйста.

Он не собирался сдаваться: что это за новости, что его берут на улице, как преступника, и собираются везти куда-то?

Николай Николаевич сейчас проводит важное совещание, - сказал человек в лимузине и посмотрел на часы, - он освободится только через восемнадцать минут. Поехали, Владимир Павлович, это на пятнадцать минут максимум, а потом мы вас куда хотите живо отвезем. У нас хоть не вертолет, но ездим мы, - он показал на синий фонарь на крыше, - быстро.

Платонов вскинул голову, хотел было опять возразить, но посмотрел на «сына», на лимузин, на джип и неожиданно осознал, что все против него, и упирается он уже из чистого упрямства. Однако сдавать позиции так сразу было неправильно.

Это - мой сын, - сварливо сказал Владимир Павлович, показывая на Сергея, - и он поедет со мной.

Не возражаю, - сказал человек, перегнулся через сиденье и открыл заднюю дверцу. - Кстати, меня зовут Олег и я - помощник Николая Николаевича.

Окна в салоне были затемнены, и поэтому понять, куда они едут, было довольно трудно. Да Платонов не очень и смотрел: он сидел, надувшись и отвернувшись от Сергея. Все их планы отодвигались на неопределенный срок, надо было найти виновного в этих бедах, и Владимир Павлович нашел.

«Сразу видно - мент. Перед начальством заискивает, а отца родного в грош не ставит. "Один сгоняю." Что ты поймешь из того, что тебе Руслан расскажет? Ему неудобно, а я себя идиотом чувствую».

Они припарковались у высокой башни светло-коричневого кирпича. Здесь Платонов еще не бывал, последний раз он ездил к депутату на дачу в Раздоры. Они поднялись на лифте на седьмой этаж, ребята из джипа остались внизу.

Здравствуй, Коля, - Владимир Павлович пожал протянутую руку хозяина. - У тебя, как всегда, пожар?

Очевидно, восемнадцать минут прошли и важное совещание закончилось. Во всяком случае, Николай Николаевич встречал их в коридоре. На Сергея он не взглянул, хотя явно был не удивлен его появлением. Наверное, переговоры, которые вел Олег вполголоса, пока они ехали, касались и его присутствия.

Не у меня, - непонятно ответил хозяин и жестом пригласил Платонова в кабинет. - Вы подождите тут, в гостиной, - показал он рукой Сергею, - Олег, напои гостя чаем.

Владимир Павлович хотел было возразить и оставить сына при себе, но потом подумал, что он все-таки не у себя дома и хозяин имеет право разговаривать по делу с тем, с кем считает нужным, и в том составе, который ему нравится.

На столе у Николая Николаевича ничего не лежало, хотя обычно то, что он хотел показать Платонову, располагалось именно здесь. Владимир Павлович оглянулся по сторонам. Новых картин и предметов в кабинете прибавилось, и, в отличие от многих других кабинетов, все они были вполне пристойными. Явного мусора, даже позолоченного, Платонов не обнаружил.

Как живешь, Володя? - спросил хозяин, усаживаясь в кресло.

Они были знакомы почти тридцать лет и, хотя близки никогда не были, всегда оставались на «ты». Разница в положении за последние годы стала очень значительной, но этой традиции не отменила. Платонов ценил то, что столь стремительное возвышение не привело старого знакомого к потере сознательности. Многие из тех, кто начинал с низкого старта, а сейчас летал высоко, переставали не только разговаривать, но и просто замечать старых знакомых.

Ты меня для этого украл? - Палыч все никак не мог успокоиться. - Чтобы задать дурацкий вопрос?

Хорошо, давай без реверансов, - согласился хозяин. - Ходят слухи, что ты стал обладателем некоего интересного предмета?

Что ты имеешь в виду? - спросил Платонов, хотя, конечно, уже понял, о чем пойдет

речь.

Шкатулку.

Ты начал собирать Средневековье? - спросил Владимир Павлович, стараясь потянуть время.

Больше всего его сейчас интересовал вопрос, откуда идет утечка информации. Болтун? Или Плющ?

Ты уже открыл ее? - вопросом на вопрос ответил Николай Николаевич.

Чего ты хочешь? - опять не ответил Платонов.

Странный какой-то у них получался разговор - много вопросов и ни одного ответа.

А ключ нашел? - продолжал в том же духе хозяин кабинета.

Но не на того напал.

С каких пор это, Коля, ты интересуешься чем-то несуществующим? - не нравился Владимиру Павловичу этот разговор. - Там внутри ведь, вполне вероятно, ничего и нет.

Я хотел тебе предложить, как старому приятелю, - это был первый не вопрос в их беседе, - чтобы ты после того, как найдешь ключ, но до того, как откроешь ларец, позвонил мне.

Зачем?

Чтобы уберечься от многих неприятностей, - спокойно объяснил Николай Николаевич.

Не понимаю, - Платонов решил закосить под дурака, - антикварный дилер купил предмет. Не ворованный, не криминальный, не очень дорогой - кому какое дело до этого?

Я не могу и не хочу тебе ничего объяснять, - хозяин кабинета достал сигарету, закурил, - но только ты оказался втянут в ситуацию, точнее, в игру, в которой ты вряд ли что- нибудь выиграешь, а проиграть можешь много.

Объяснись.

Не могу. - Николай Николаевич отрицательно покачал головой. - Могу попытаться тебе помочь как старому приятелю, но для этого ты должен держать меня в курсе дела.

Как знаешь, - Платонов встал и двинулся на выход, - ты молчишь, и я тебе ничего не могу сообщить.

Я еще хотел тебе вот что на прощание сказать, - уже на пороге кабинета услышал Платонов голос Николая Николаевича, - шкатулка такая вещь, что из нее можно не только что-то достать.

Глава 32

Козел старый. Недоумок паршивый. Кретин левого вращения. - на ходу ругался Платонов.

Они шли от общежития к метро, чтобы поймать машину. Конечно, было жутко обидно опоздать и снова не застать Руслана с Левой, которые опять отправились веселиться, но еще больше в этих словах было страха и растерянности - Владимир Павлович окончательно перестал понимать что-либо в ситуации и событиях, происходивших вокруг него.

Сергей шел рядом, слушал «отца», не понимая, что происходит. Он прикидывал, как завтра будет рассказывать жене, а послезавтра и на работе, что был на квартире самого Николая Николаевича и видел его на расстоянии протянутой руки.

Он совершенно не расстроился из-за того, что они не застали ребят, он давно подозревал, что так и будет, и пытался предупредить «отца» о возможности такого варианта. Но тот и слушать не хотел, все время молчал, погруженный в свои мысли.

Они (точнее, Платонов) попросили, чтоб их высадили у станции метро, а не довозили до дверей общаги. Старый конспиратор Владимир Павлович еще некоторое время подождал, покрутился возле киосков, посматривая на джип, который привез их сюда, пока тот не скрылся за поворотом.

Но и тут Платонов не заговорил, а шел молча до самого общежития, и только удостоверившись, что они опоздали, разразился бранью. Сергей наконец не выдержал и остановился:

Что случилось? - спросил он. - Нормальная ситуация, мы опоздали, ребята ушли. Чего ты взбеленился? Надо просто решить, куда мы сначала отправимся: бармена из «Чир- ап» за цугундер подергать или за пацанами в «Трали-вали».

В кармане у него зазвонил телефон, он вытащил его и, неуверенно нажав кнопку, приложил к уху:

Слушаю вас, майор Карданов.

Наверное, он нажал «громкую связь», потому что реплики его собеседника были слышны не хуже, а иногда даже лучше, чем его собственные.

Какой, тра-та-та, майор?

«Тра-та-та» вставлено для того, чтобы не оскорблять читателей репликами на исконном русском языке.

Телефон должен быть у капитана Севрюгина, - продолжил голос, - а ты, тра-та-та, кто такой?

Прохожие начали останавливаться, чтобы послушать интересную беседу, но бедный Сергей даже не смотрел по сторонам. Он не знал, как отключить «громкую связь», и что- то мямлил вполголоса.

Что ты там шипишь, тра-та-та?

Владимир Павлович взял «сына» под локоть и увлек его в переулок, подальше от людских глаз и ушей. Он не знал, с кем разговаривает Сергей, и не понимал, знает ли тот сам, на кого нарвался. Но, похоже, майор Карданов знал:

Виноват, товарищ полковник, - громко сказал он, - получил этот мобильный телефон во временное пользование на время командировки в Москву от подполковника Тайгородова.

Как, говоришь, тебя зовут, тра-та-та? - несколько менее агрессивно спросил голос из трубки.

Майор Карданов, Северодвинское управление внутренних дел, товарищ полковник.

Так ты же сегодня должен был уже уехать?

Завтра утром лечу самолетом, товарищ полковник.

И на какие шиши, тра-та-та? - товарищ полковник был явно сильно недоволен. - Доплачивать никто не будет.

Да я знаю, товарищ полковник, я сам.

Вот что, майор, - начальство сделало паузу, наверное, задумалось, - приезжай немедленно в управление, сдай трубу и катись к тра-та-та матери.

Есть, товарищ полковник, - четко ответил Сергей.

Он стоял, опустив трубку, из которой уже раздавались короткие гудки, и беспомощно глядел на Платонова.

Ты слышал?

Не сладкий у тебя хлеб, - Владимир Павлович покачал головой, - поедешь сразу или все-таки дела сделаем?

Может, ты пока к ребятам, там ничего сложного нет, - заискивающе спросил Сергей.

Хорошо, - кивнул Платонов и не без доли сарказма добавил: - Только одна загвоздка - я их в глаза не знаю.

А к бармену тебе одному нельзя, - сын покачал головой. - Можешь нарваться на неприятности.

А с тобой, значит, мне будет легко и спокойно? - заупрямился Платонов, хотя уже понимал, что Сергей прав.

Вот так он и оказался в «Трали-вали» в полном одиночестве. По дороге в киоске у метро Платонов купил бутылку минеральной воды, чтобы больше не попадать впросак, и теперь опять сидел на высоком барном стуле, потягивая свой напиток и рассматривая толпу.

Здесь было поприличней, чем в «Чир-ап» и уж никак не сравнимо с «Котельной». Музыка гремела, правда, так же громко и так же мельтешил свет, но было почти не душно и молодежи с совиными глазами встречалось мало.

Задача играющих была проста - найти братьев и распадалась на два возможных варианта. Можно было попытаться высмотреть двух похожих парней, одного постарше, другого помоложе, или найти кого-то местного - завсегдатая или работника - и спросить о тех же персонажах.

Пока Платонов играл в первый вариант. Никто на танцплощадке на роль братьев не подходил. То есть пары пацанов попадались, и довольно часто, но или по возрасту, или по абсолютной непохожести были они все явно не братьями Скосыревыми.

Он решил допить воду и заняться опросом, когда, как говорится в известном фильме: «Кажется, пошел цвет».

Из дверей в дальнем конце зала появились двое парней: щупленькие, разница в возрасте - два-три года, большеглазые. Они о чем-то возбужденно говорили, во всяком случае, младший активно жестикулировал. Владимир Павлович поднялся и пошел им навстречу:

Это не вы, молодой человек, будете Руслан Скосырев? - обратился он к старшему.

Платонову повезло, парни не остались в танцзале, а вышли в вестибюль и, когда он

догнал их, стояли у гардероба, то ли хотели забрать сигареты из куртки, то ли вообще собирались уходить.

А что?

Пока ничего. Так ты Руслан?

Ну, я.

А это, - Владимир Павлович повернулся к младшему, - это - Лев? Я правильно говорю?

Глаза у младшего горели, но непохоже было, чтобы он пил или наглотался какой- нибудь гадости, скорее в них читался неподдельный восторг. Старший тоже был возбужден.

А чего надо-то? - нетерпеливо спросил он.

У вас, как сказал мой сын Сергей, он вчера к вам заезжал, имеется один предмет, который меня очень интересует.

Платонов в душе ругал за витиеватость, но никак не мог придумать, как подойти к основному вопросу.

Может, мы пойдем? - вмешался Лева. - Чего он пристал?

У тебя на шее должна висеть одна вещь, - решился Владимир Павлович, - я готов хорошо за нее.

Но ему не дали договорить. Руслан ухмыльнулся и махнул рукой.

Опоздал, дед, - радостно сказал он. - Должна висеть, только больше не висит. Пошли, Левка.

Глава 33

Поиски дамы ничего не дали. Беда была не только в том, что оба брата были настоящими пофигистами, выражаясь их же языком, и ко всему относились соответственно, но и в том, что ни тот, ни другой женщину, которая только что в «чилауте» лишила Леву невинности в обмен на красивую штучку, висевшую у него на шее, не запомнили.

Показания расходились до смешного: Руслан считал, что ей было не больше двадцати двух, Лева - практически под тридцать. По словам младшего, она была красавица, старший недовольно кривился на эти же самые слова. Даже рост ее получался разным - у младшего она была выше и стройней, чем у старшего.

И если все эти расхождения легко объяснялись возрастом, ростом и иными обстоятельствами, то различные имена (Люба у Льва и Надя у Руслана) были совершенно необъяснимы. Возникало ощущение, что они видели и общались с разными девушками.

Все эти сведения Платонов вытягивал из братьев клещами, пообещав им за помощь денег, но только услышав сумму в пятьсот баксов, они оживились.

Деньги покажи, - на всякий случай спросил Руслан.

Владимир Павлович показал, и братья начали вспоминать уже по-честному. Познакомились они на площадке, танцуя. Люба-Надя обратила внимание на игрушку на шее Левы и сама вступила в разговор. Братья как таковые ее не интересовали, ей понравилась, как она выразилась, «штучечка».

Видимо, поэтому, когда Руслан, пытаясь отшить приставучую девицу, намекнул, что за все надо платить, она немедленно согласилась и предложила отправиться в темные комнаты. (Как понял Платонов, здесь так называли «чилауты».) После короткой дискуссии, в которой победила Люба-Надя, Лева забрался с ней на дальний диван, а Руслан в одиночестве смотрел телевизор на ближнем. Потом она ушла, забрав «штучечку», и они ее больше не видели.

По просьбе Владимира Павловича братья обошли весь зал в поисках своей подружки, а сам он опять сидел у бара и пытался понять, совпадение это - пропажа ключа - или случайность. С одной стороны, как-то уж очень не вовремя все произошло, прямо из-под рук увели, с другой, при нынешней простоте нравов, образчики которой он помнил по прошлому разу, почти ничего удивительного в этом не было. На его глазах в «Котельной» парочка занималась любовью прямо на сцене при всех, надеясь выиграть всего-навсего литр пива.

Братья, вернувшись из своего обхода и не найдя никого, озадаченно смотрели на Платонова. Было очевидно, что им очень хотелось заработать, но они не имели ни малейшего представления, где искать мимолетную подружку.

Давайте-ка, ребята, вспоминайте, была ли она одна или в компании? - подсказал им Владимир Павлович. - Может быть, с ней была подружка? Насчет приятеля сильно сомневаюсь, но подружка должна быть. Как я понял, женщины сюда редко приходят в одиночестве.

Руслан кивнул, соглашаясь, а Лева вспомнил, что когда они шли в «темные комнаты», она крикнула кому-то: «Надь, я сейчас.»

Старший подтвердил, что так оно и было, и добавил, что искать двух подружек, одну из которых зовут Надя, а вторую то ли Надя, то ли Люба, действительно легче. Он, правда, добавил, что, бывая здесь в «Трали-вали» довольно часто, он ни ту, ни другую не видел, но тут же позвал бармена и начал его расспрашивать.

Расспросы почти ничего не дали. Бармен сказал, что таких девиц он, конечно, помнит и что они здесь бывают. Не очень часто, но появляются. Никаких их знакомых он не знает, но, получив от Платонова сто долларов, пообещал еще поспрашивать и обязательно позвонить, когда они появятся. Затем предложил еще разных девочек на выбор, но, получив отказ, отошел к другим клиентам.

Делать Владимиру Павловичу здесь больше было нечего. Он оставил свой телефон еще и братьям, которые после того, как зеленая бумажка упорхнула к бармену, расстроились еще больше. Когда Платонов уже уходил, он услышал, как старший недовольно сказал младшему:

Да за пятьсот гринов мы с тобой таких теток могли два ведра набрать, коммерсант ты тухлый.

Выйдя из клуба, он, несмотря на предупреждения «сына», решил все-таки сразу ехать в «Чир-ап». С одной стороны, он тешил себя надеждой, что Сергей уже будет там, хотя до точно условленного времени встречи оставался еще почти час. С другой, он не собирался с кем-либо вступать в конфликт, а хотел просто провести разведку.

«Его» бармен был на месте. То ли у Сергея оказалась неточная информация, то ли бармен кого-то подменял и вышел не в свою смену, но он был тут, и Платонов узнал его сразу. Узнал и понадеялся, что тот его не вспомнит.

Налить чего-нибудь? - спросил тот дежурно.

Пачку «Мальборо», пожалуйста. Владимир Павлович не собирался курить, но чего- нибудь надо было заказать, а сигареты в этой ситуации были максимально безопасны. «Вин- стон», который он купил в «Трали-вали», перекочевали в карманы братьев Скосыревых.

Платонов устроился так, чтобы видеть бармена, и оглядел зал. Клубная жизнь начинала ему порядком надоедать. Он вспомнил анекдот про котенка, которого взрослый кот пригласил «по бабам». Они вместе вышли на крышу, кот сразу нашел себе кошечку и скрылся с ней на каком-то чердаке. А котенок остался один. Прошло полчаса, потом час, начался дождь. Простояв полтора часа и вымокнув до нитки, котенок сказал сам себе: «Ладно, еще пятнадцать минут похожу по „бабам", а потом домой пойду.»

Ничем, кроме ситуации, Владимир Павлович этого котенка не напоминал. И поколение молодое он не судил, у каждого времени свои заморочки. Эти, нынешние были гораздо более свободными и раскованными, чем предыдущие, правда, с точки зрения Платонова, раскованность эта уже граничила с распущенностью, но это, в конце концов, не его дело. Старики всегда недовольны молодежью, это он помнил по своему отцу, а от этих ребят его отделяли два поколения, а не одно.

Работа у бармена кипела, как суп на раскаленной плите. Он успевал готовить коктейли и раздавать их многочисленным клиентам, ни разу не ошибившись. Но это была только часть его забот. К нему постоянно подходили какие-то люди, задавали на ухо вопросы, так же на ухо получали ответы и отходили.

Владимир Павлович проследил глазами за одним из них. Переговорив с барменом, он отправился в сторону туалета, по дороге перехватил какого-то налысо выбритого парня лет двадцати пяти, пошептался с ним, после чего они друг другу что-то передали и разошлись.

Платонов начал следить глазами за лысым и довольно быстро догадался, что к чему - тот торговал «дрянью». К нему постоянно подходили мальчики и девочки, шептались, отдавали и получали что-то и после этого двигались в сторону туалета или «чилаутов».

Все это происходило почти открыто, никто ничего не стеснялся. «Интересно, менты тут на откупе или сами заправляют?» - подумал Платонов. Представить себе, что власти ничего не знают о происходящем, было просто невозможно.

Владимир Павлович опять перевел глаза на бармена. Тот что-то говорил мужчине лет сорока пяти в ярком свитере. Мужчина кивнул, но никуда не пошел, а присел у стойки. Минуты через три к нему подошли две девицы, расположились на соседних стульях, и они о чем-то заговорили.

«Получается, не только наркотики, но и девочки.» - отметил про себя Платонов. Ему было, мягко говоря, здесь неуютно, очень хотелось встать и уйти, но дело надо было довести до конца, да и Сергея дождаться.

Здравствуйте, - услышал он незнакомый женский голос за спиной. - Как вы себя чувствуете?

Владимир Павлович повернулся и увидел вчерашнюю девушку с оспинами на лице.

Спасибо, нормально, - ответил он, стараясь улыбнуться. - Спасибо вам за помощь, мне Сергей рассказал.

Ерунда, - отмахнулась она. - Вы действительно похожи на моего отца, и я рада, что все так кончилось. Коктейлем не угостите?

Платонов позвал бармена, и девушка сказала ему:

«Секс на пляже», - потом опять повернулась к Платонову: - Деньги у вас украли?

Да Бог с ними, - Владимир Павлович беззаботно махнул рукой и посмотрел на бармена, - ключи пропали, это хуже. Вы не видели, кто меня обыскивал?

Да я в туалет пошла, возвращаюсь, а вы уже в отключке и целая толпа, как стервятники, вокруг вас кружит.

Платонову пришла в голову идея спросить девушку о Наде и Наде-Любе, он открыл было рот, но внезапно увидел рядом с собой двух плечистых парней, которых прежде заметил на дальнем конце барной стойки.

Марин, - сказал один из них девушке, - ты погуляй чуток, нам с дедушкой потолковать надо.

Она отошла, но остановилась неподалеку, нахально, не скрываясь, следя за тем, что происходит.

Ты чего, дед, сюда повадился ходить? - довольно агрессивно спросил один из плечистых. - Тебе чего здесь надо? Чего все высматриваешь?

Мы тут таких внимательных не любим, - вступил второй, - если что, можно и гляделок лишиться.

Глава 34

Запахло жареным. Платонов глянул на часы, до появления Сергея оставалось еще тридцать пять минут, если не опоздает, конечно. Хотя, похоже, это уже не имело большого значения. Противостоять двум таким тренированным ребятам Владимир Павлович не мог. Впрочем, даже если бы они были не такими тренированными, с противостоянием это мало что изменило бы. Пауза затянулась, но сказать бойцам Платонову было нечего.

Молчишь, старый пердун? - Одному из плечистых, видимо, надоело ждать. - Пошли- ка на выход.

Он крепко прихватил Владимира Павловича за руку повыше локтя так, что пальцы сразу онемели, и повел к выходу. Причем «повел» в данном случае слишком слабое слово, у Палыча было ощущение, что какая-то непонятная сила несет его по воздуху, а он едва перебирает ногами.

Никаких идей о спасении, кроме самых идиотских, например, бросить в бойцов пустой стакан, схваченный на стойке, не было. Бармен издалека наблюдал за происходящим, почти не пряча злорадной улыбки.

Платонов понимал, конечно, что его не убьют, но перспектива получить разбитое лицо, поломанные ребра, да еще, возможно, проваляться какое-то время на холодной улице, если его будут бить на улице, не радовала. А бить его точно будут и сильно. Он чувствовал, что у ребят самые серьезные намерения. Владимир Павлович уже понял, что, скорее всего, Сергей здесь прав и он действительно случайно влез в чужую ситуацию. Влезть-то он влез, но вот как из нее выбраться?

Попробовать рвануться к бармену и попытаться объяснить ему, что он не имеет ничего против и ему нужна только информация? А кто поверит, да именно информации они, скорее всего, и боятся.

Внезапно Владимир Павлович почувствовал, что хватка ослабла, и ноги ощутили опору. Он, разминая затекшую руку, с трудом обернулся и увидел свою подругу с обезображенным лицом. Она что-то говорила бармену, показывая на их небольшую группу, а бармен кивнул и потом жестом подозвал к себе одного из плечистых. Второй топтался возле Платонова, но руку почти отпустил, во всяком случае, железной хватки Владимир Павлович больше не чувствовал.

Бармен что-то сказал своему подручному, тот махнул рукой второму, и они оба опять оказались в конце стойки, будто бы совершенно посторонние люди, и как будто не они только что собирались проводить экзекуцию. Марина, а именно так звали спасительницу Платонова, подошла к нему.

Нам лучше уйти, - торопливо сказала она, - пока Валерка добрый. Я вас хоть и выкупила, как Эсмеральда этого придурка Гренгуара в «Соборе Парижской Богоматери», но ведь он может и передумать.

Ты читала Гюго? - удивился Платонов.

Вопрос, конечно, был нелепым для данной ситуации, но события вокруг Владимира Павловича развивались с такой лихорадочной быстротой, что он переставал их не только контролировать, но и просто воспринимать. Он еще не успел поверить, что спасся от бойцов, как вдруг выяснилось, что это еще не конец, и надо побыстрее сматываться. Платонов уже не справлялся с таким темпом.

Кино смотрела, а потом еще в театре была, - Марина, однако, всерьез ответила на глупый вопрос, - классная вещь. Не покидай меня, прекрасная мечта, - вдруг в полный голос запела она, перевирая слова и не попадая в ноты, - меня в безумца превращает красота, - она подхватила Владимира Павловича за тот же локоть и потащила его к выходу. Надо признаться, что хватка была не намного слабее, - и даже в смерти мне не обрести покой, - тут она окончательно сбилась и завершила совершенно невпопад и немузыкально: - Я суку. руку. муку. пьяную отдам за ночь с тобой.

Они уже стояли в вестибюле у гардероба.

Что-то меня не туда занесло, - пожаловалась Марина, - давайте номерок, я вашу куртку получу.

Дело в том, - начал оправдываться Платонов, - что я сейчас не могу уйти. Минут через пятнадцать должен приехать мой сын, и я его обязан встретить здесь. В противном случае он полезет к бармену, и неприятности будут уже у него, и придется вам опять кого- то спасать.

Поселок маленький, а нищих до хрена, - Марина задумалась ненадолго. - Ладно, садитесь вот здесь в углу и дайте денег, я сейчас выпить принесу и сигарет, и мы с вами почирикаем. Вам чего взять?

Ничего, - Владимир Павлович отрицательно покачал головой, - и сигареты у меня, кстати, есть.

Через минуту они уже сидели в закутке слева от гардероба, Марина тянула через трубочку беловатую жидкость, и вели неторопливый разговор. Платонов решился задать девушке вопросы:

Чем ты заплатила Валере за мою жизнь? Неужели отдала ему суку-муку-руку пьяную?

Да ладно вам, - она смутилась, - я просто слова забыла. А Валере? Я ему иногда помогаю, и он мне платит, а тут я как бы авансом взяла.

Владимир Павлович дальше эту тему развивать не стал, не очень ему хотелось услышать ответ.

Я смотрю, ты тут всех знаешь, - пытаясь быть светским, сказал он. - И не только в «Чир-ап», но и в других клубах.

Еще бы, - гордо сказала она, - бываю часто. Я тут за последние годы больше половины ночей провожу.

Тебе здесь так нравится? - удивился Платонов.

Честно?

Ну, конечно.

Приключений ищу.

А, - кивнул Платонов и продолжил, чтобы поддержать беседу, - мальчиками интересуешься.

А это кто даст, - горько сказала Марина. - Я ведь видите какая? А желание-то все равно есть, и с тех пор, как стала уродиной, не только не уменьшилось, но и возросло еще.

А что с тобой случилось? - Владимир Павлович опять почувствовал, что надо менять

тему.

Лаборанткой в химической лаборатории работала, подняла большую колбу с кислотой, а руки не выдержали, и я ее уронила. А колба была открыта, брызги полетели вверх, хорошо еще глаза не выжгло. А ведь я и вас соблазнить хочу, - сказала она без всякого перехода. - Может, трахнемся? - с надеждой в голосе спросила она.

Да я же, Марин, - Платонов совершенно растерялся и почему-то вспомнил Анастасию, - я же тебе не то что в отцы, в деды гожусь.

Ну и что? - она жестом прервала его: не волнуйся, мол. - Как мне сказал один человек, пока у меня есть язык и руки, я еще мужчина, а он не чета вам, ему уже под шестьдесят. А хорошо было с ним, не рассказать.

Владимир Павлович сидел, смотрел на Марину и не знал, что делать. С одной стороны одно, с другой стороны другое, но столько надлома и боли было в этой женщине. Ему хотелось приласкать и успокоить ее, но он боялся, что она его неправильно поймет.

Слушай, - он опять попробовал поменять тему, - если ты всех знаешь, может, поможешь мне еще в одном деле?

Что за дело? - она была явно недовольна вопросом, но все-таки покорно пошла на поводу у Платонова.

Есть тут в ваших клубах две подружки. Они сегодня у Левы, брата Руслана Скосы- рева, обманным путем, - Владимир Павлович смущенно кашлянул, - получили одну вещь, которая мне очень нужна. Я готов заплатить за нее немалые деньги.

Как их звать?

В этом и странность. Одну точно зовут Надежда, а вторую, то ли Надя, то ли Люба.

Знаю я их, - Марина, казалось, обрадовалась, что может опять помочь Платонову, - и все их обманные пути тоже.

Она в двух словах, но очень живописно рассказала Владимиру Павловичу, как, по ее мнению, Надя-Люба получила «нужную вещь», и было видно, что она явно неплохо знала и этих девиц, и их методы. Платонов покраснел и отвернулся.

А почему ее так странно зовут? - спросил он.

Их было три подружки, - охотно объяснила Марина. - Все три Нади и все три - шалавы безнадежные.

Три Нади и никакой надежды, - грустно сказал Владимир Павлович.

Не поняла, - Марина взглянула на него, потом продолжила, - мы путались всегда, знаете, зовешь одну, приходит другая. И они решили тогда взять себе другие имена, вторые. Знаете Вера, Надежда, Любовь? Потянули жребий, и стала одна просто Надя. А две другие Надя-Люба и Надя-Вера. Потом Верка вышла замуж за негра из Верхней Вольты и уехала, а эти две крысы до сих пор здесь тусуются.

Входная дверь распахнулась, и появился Сергей. Платонов извинился и поднялся к нему навстречу.

Как дела? - спросил он.

Ты знаешь, бать, - «сын» почему-то отвел глаза, - а мне командировку еще на три дня продлили.

И Владимир Павлович, глядя на Сергея, вдруг явственно понял, что тот непонятно почему врет.

Глава 35

Вечерняя, такая привычная, смена в гардеробе на этот раз далась Платонову с трудом. Две полубессонные ночи, доза какой-то гадости, да и вся лихорадочная жизнь последних дней явно сказывались на его силах.

Остаток ночных часов и немного утренних как-то компенсировали ему усталость, но полноценно отдохнуть не удалось. «Все-таки старики должны жить размеренной жизнью, - подумал он. - Тем и отличается мое время от молодости, что все болезни становятся неизлечимыми, а в привычном ритме воспринимаешь их, не пытаясь оценивать. Болит у тебя всегда по утрам голова и болит, а если проснулся днем, а она болит - это уже событие».

Надвигался ненавидимый именно с этой точки зрения Новый год - ночной праздник, ломающий привычный размеренный ритм жизни, но Владимир Павлович предпочитал о нем не думать. Он жил днем сегодняшним: у каждого дня должны быть свои заботы.

Он вчера даже не попрощался с Мариной, настолько расстроился из-за «сына». Где Сергей был все то время, которое они не виделись, Платонов не знал, да и не хотел знать. Только уехал сын «в Петербург, а приехал, - как пелось в одной известной песне, - в Ленинград».

Купили его, били или еще как-то сломали, но из какого-никакого союзника и помощника Сергей превратился в соглядатая и шпиона. А поскольку был не очень большого ума, то и скрыть эту перемену у него не очень-то получалось.

Если бы он так не торопился и «не сучил бы ногами», задавая кучу вопросов, если бы у него хватало сил смотреть Платонову в глаза (а ему было явно стыдно лгать, и он глядел все время в пол или в стену), если бы.

Убедившись окончательно, что вся история с его, Владимира Павловича, отравлением к их основному расследованию отношения не имеет, Платонов уехал домой, не дав Сергею даже проводить его и оставив его на улице, где мела сильная метель. Он увидел, обернувшись, как «сын» поднял руку, голосуя, как сел в проходящую машину, и подумал: «Откуда у мента деньги на ночное такси?»

Ситуацию со вчерашним наркотиком раз и навсегда разрешила та же самая Марина. Случайно услышав вопрос «сына» о бармене, она поинтересовалась, что их собственно интересует и, узнав, что прошлой ночью Платонов «попробовал» что-то именно здесь, рассмеялась и сказала:

Это Валеркины обычные штучки, особенно если торговля удачно идет. Он смотрит, кто-то сидит такой, знаете, напыщенный и важный, весь из себя. В общем, зажатый человек. Ну и подсыплет чего-нибудь легкого, чтобы клиента, значит, отпустило. Обычно помогает.

В этот момент Марину куда-то позвали, а Владимир Павлович, поняв, что его здесь больше ничего не держит - информация в кармане и «сына» спасать не надо, скорее спасаться от него, отправился на выход.

Сергей шел сзади и как-то неприятно и глупо канючил:

Ты мне так и не сказал, что там с Русланом и Львом? Ты их нашел? Где ключ? Они отдали?

Памятуя, что на совсем простой вопрос: «Почему тебе продлили командировку?» - «сын» растерялся и понес какую-то ахинею, Платонов, чтобы не городить стену между ними еще выше и мощнее, ничего не отвечал. Он не был готов к такому повороту дела и не решил пока, что можно говорить «шпиону», а что нельзя.

Единственное, чего ему реально хотелось сейчас, это развернуться и дать Сергею пощечину, но он понимал, что ничего хорошего из этого не выйдет. Получить из, казалось бы, ставшего тебе близким человека еще одного врага было больно и обидно. Владимир

Павлович вспомнил недавно ночью увиденный фильм, где все оказались шпионами, и вдруг понял, что теперь придется контролировать каждое слово, и почувствовал себя Штирлицем в Берлине в сорок пятом году.

Дома он ворочался на постели и заснул, когда уже машины по улице шли потоком. Разбудил его звонок Плюща.

Ты, Палыч, роман, что ли, крутишь? - заорал он в трубку вместо «Здравствуйте». - Ты дома-то бываешь теперь или у нее живешь?

В не проснувшейся голове мелькнуло: «Откуда он знает про Настеньку?», но тут же он осознал, что Плющ просто «гонит волну».

Российский антикварный рынок скорбит об утрате, - не унимался тот. - Нам тебя не хватает, как переднего зуба знаменитой киноактрисе.

Тьфу на тебя, - сердито отозвался Владимир Павлович. - Знаешь, Виктор, бывает такой возраст у человека, когда шутки о смерти начинаешь воспринимать слишком буквально.

Извини, - сбавил обороты Плющ, - совсем не хотел тебя обидеть. Просто пора за дело, совсем мы с тобой забросили это поле, оно скоро уже и плодоносить откажется. Или у тебя действительно случилось что-то серьезное?

Случилось? - Платонов потянул время, раздумывая над тем, не взять ли Плюща на освободившееся место помощника и наперсника, но потом вспомнил Махмуда, непонятную утечку информации и отказался от этой мысли. - Что может случиться у старого больного человека, кроме геморроя и радикулита? Давай-ка мы, Вить, все наши боевые планы отложим на время после Нового года, если, конечно, ничего важного и срочного не появилось.

Недовольный такой отсрочкой Плющ, которому, видимо, как всегда, а на праздники особенно, срочно понадобились деньги, что-то пробурчал и повесил трубку. А Владимир Павлович еще час ворочался с боку на бок, безуспешно пытаясь заставить себя заснуть. Потом встал и начал не спеша собираться на работу.

Выбираться из квартиры теперь тоже стало проблемой. Перед тем как выйти, Платонов несколько минут полностью одетый стоял у дверей, рассматривая в глазок лестничную площадку и слушая лифт. Странное сочетание радости и страха при возможной встрече с Анастасией не покидало его. Он готов был все отдать за то, чтобы повидаться с ней, и точно так же за то, чтобы не видеться. Опять и как всегда оказался прав Тютчев:

Увы, что нашего незнанья

И беспомощней и грустней?

Кто смеет молвить: до свиданья Чрез бездну двух или трех дней?

Тихой сапой он выбрался на площадку, удачно (или не удачно?), так никого и не встретив, и поехал в цирк.

Смену Владимир Павлович отработал по нынешним его делам почти что нормально, всего два раза заснул, едва не упав со стула.

На приглашение коллег попить чайку ответил вежливым отказом, сославшись на нездоровье. На самом деле он просто устал от людей за эти дни и хотел побыть в одиночестве. Толпа клиентов с шубами и куртками его не так раздражала, потому что была фактически не персонифицирована и воспринималась единой массой. А тут нужно было слушать, вникать, общаться. Хотя чаю для подогрева сил нужно было все же принять, и Платонов удовлетворился принесенным из дома термосом.

В антракте ему показалось, что вдалеке мелькнули знакомые усы Махмуда. «Этого еще не хватало», - в сердцах подумал Владимир Павлович.

Он спрятался за чье-то пальто и решил понаблюдать. Но ему не повезло, человек по торчащим усам, росту и ширине плеч был Махмудом, но лицом он никак не поворачивался.

Сделав шаг в сторону, чтобы посмотреть под другим углом зрения через соседнее окно выдачи, Платонов вдруг увидел стоящего возле его отсека мальчика лет десяти с номерком в руке. Лицо его было испуганным, а глаза завороженно следили за Владимиром Павловичем.

Тому стало стыдно, он вышел из-за вешалки и, не прячась, отдал мальчику его куртку, повесил номерок, а когда глянул в сторону Махмуда, никого похожего уже не было. Эта встреча-невстреча окончательно утомила Платонова. Он устал настолько, что впервые за много лет не стал мотаться на метро, а поймал машину и доехал прямо до подъезда.

Он автоматически открыл почтовый ящик, хотя уже много лет не получал ничего, кроме рекламы и сообщений о повышении цен за квартиру и услуги. На этот раз среди кучи хлама обнаружился еще довольно тяжелый конверт без адреса. Платонов без любопытства, скорее даже с ожиданием неприятного подвоха, раскрыл его и достал записку:

«Владимир Павлович, я, кажется, нашла и посылаю вам то, что вы просили. Денег не надо, я опять отдала „суку, руку, муку пьяную". Извините меня, дуру, за глупые вчерашние предложения и просьбы.

Марина».

Платонов перевернул конверт, и ему на ладонь скользнул странный металлический предмет, весь в завитушках и прорезях, и только по наличию необычных ушек он догадался, что это ключ от его шкатулки.

Глава 36

Он стоял на лестничной площадке у лифта и крутил в руках ключ. Получалось, что эту несчастную дурочку тоже убили. То, что записка написана не ею, сомнений не было. Несмотря на приближающийся склероз, Платонов точно помнил, что телефон свой, а также имя и отчество он ей не говорил. А адрес вообще никому не давал.

Кроме того, интонация интеллигентского сомнения в этом - «я, кажется», точное, даже изящное использование родившегося в их разговоре оборота - «суку, руку, муку пьяную» в записке не могли принадлежать Марине.

Конечно, в первый раз он увидел ее в студенческой общаге, но, во-первых, она могла там не жить, а просто зайти к кому-нибудь, а во-вторых, даже Литературный институт еще никого не научил писать. Тем более девочку, которая фактически живет в ночных клубах.

Он вошел в лифт, нажал кнопку восьмого этажа и, пока тащился наверх, вдруг поменял свое мнение. А может быть, она и жива. Никто не убил же ни Руслана, ни Льва, хотя от них он получил немало информации. Почему же он должен вешать на свою совесть еще и эту смерть, тем более что кроме предположений ничто ее не подтверждает?

То, что тот, кто писал эту записку, слышал их с Мариной разговор или она его в мельчайших подробностях пересказала, несомненно. Но на этом все очевидное заканчивается, и начинаются нетвердые гипотезы и неуверенные предположения. И вообще в этой истории все очень зыбко.

Взорвался газ у старухи Лериной или кто-то помог ему взорваться?

Историк сам упал с лестницы или кто-то подтолкнул его сзади?

Били его, Платонова, случайные подонки или это было организовано?

Был у него на представлении сегодня Махмуд или ему это показалось?

Перевербовали «сына» и затем отправили в связи с полной бездарностью обратно в Северодвинск или он просто перестал звонить и появляться?

Кроме того, есть ли все-таки шанс, что у этой несчастной девушки есть литературный талант.

Платонов стоял у своей двери, ключ завис в трех миллиметрах от скважины, но войти он не мог. Он вдруг понял, что единственная реальная информация, которой он владеет, - вчерашний разговор с «депутатом и прочее». Правда, было еще одно: получение всех важных предметов и информации - документов, сведений, ключа, наконец, - странным путем. Как бы через ступеньку.

Внезапно за Настиной дверью послышался какой-то шум, Владимир Павлович испуганно вставил ключ, повернул его и, как мелкий воришка, юркнул в квартиру и захлопнул за собой дверь. Он прильнул к глазку и простоял почти минуту, но никто не вышел, наверное, она просто прошла по коридору.

Он вдруг понял, что ужасно расстроился из-за того, что опять не увидел ее, захотелось сесть прямо здесь, в прихожей и поплакать над своей неудавшейся жизнью. Вместо этого Платонов, не разуваясь, прошел в комнату, поставил шкатулку на стол и вставил ключ в одно из отверстий. Ключ вошел как по маслу. Поворачивать его Владимир Павлович не стал, побоялся что-нибудь испортить, просто вынул, положил рядом и вернулся в прихожую.

Усталость и сон прошли, наоборот, его охватили азарт и возбуждение. Шутка ли, он соединил два предмета, разлученные почти двести лет назад. Все эти годы менялись поколения, приходили и уходили люди, ломались судьбы и перекраивались карты, революции сметали власть и привычный уклад, войны разрушали жизнь людей, а ключ и шкатулка все эти годы существовали раздельно.

Почти двести лет назад в небольшом имении Брянской губернии человек в напудренном парике и в белых чулках закрыл этот ларец. До войны с Наполеоном еще было больше года, а Пушкин - еще никому не известный юноша, Америка - территория «на краю географии», еще не написан «Фауст», не родились Лермонтов, Достоевский и Толстой, и родители Эйфеля не знают, что встретятся и у них родится мальчик инженер, который создаст всемирно известный символ Парижа.

А сегодня он, Владимир Павлович Платонов, почти в самом центре Москвы, коротко стриженный и одетый в американские джинсы или французский халат, откроет ларец и поймет, что именно тогда показалось надворному советнику Якову Валериани таким страшным, что он был вынужден разделить эти предметы и принять все меры, чтобы они не соединились.

Хотя нет, ничего он сегодня, конечно, не откроет. Потому что встреча ключа и шкатулки - это только начало. Платонов пошел на кухню, поставил чайник, вспомнил где-то прочитанную историю про Макария Великого, древнего святого. Когда он был еще молодым монахом и про то, что он «великий», знал только Бог, Макарий жил в небольшой келье возле египетской деревни, плел корзины, отдавал их жителю этой деревни на продажу и этим кормился. А у одной из тамошних девиц был тайный роман с соседским сыном, и она забеременела. По какой-то причине они не могли открыть, кто именно отец ребенка, и, когда скрывать ее положение стало невозможно, она указала на Макария. Отец, дядьки, братья девицы схватили бедного монаха и потащили на городскую площадь с намерением учинить расправу. За Макария вступился его «торговый агент», и тогда его не убили, а только обязали содержать ребенка до совершеннолетия. Возвращаясь в свою келью, Макарий смиренно сказал себе: «Ну вот, теперь у тебя есть сын, и ты должен работать в два раза больше.» Когда же девице пришло время родить, она никак не могла разрешиться от бремени, до тех пор пока не призналась честно, кто отец ребенка.

- Ну вот, - сказал себе Владимир Павлович, отхлебывая чай, - теперь у тебя есть ключ, и ты должен понять, как открывается шкатулка.

В последнее время он начал замечать за собой привычку разговаривать с самим собою. Не ворчать под нос, а говорить в полный голос, как если бы дома был кто-то еще, кому и были адресованы его слова.

До открывания ларца нужно было пройти еще немалый путь, потому что, как сказал Болтун, один неверный поворот ключа - и замок заклинит навсегда. Наверное, надворный советник Яков Валериани не зря выбрал именно этот ларец для хранения своих секретов.

Кстати, он, Платонов, хотя давно собирался, так ничего и не узнал об этом человеке и его предках. Владимир Павлович допил чай, помыл чашку, поставил в буфет сахар и печенье, к которому так и не притронулся, и прошел в комнату. Он, пока ужинал, решил, что открыванием займется завтра на свежую голову, а сейчас только попробует найти информацию о семействе Валериани. Но где лучше искать: в «Русском биографическом словаре» или в «Энциклопедии Брокгауза и Эфрона»? Скорее всего, надо посмотреть в обоих. Он нашел нужный том Брокгауза, положил его на стол, а РБС стоял в другом конце комнаты.

Платонов опять вернулся к полкам и, повинуясь интуиции, достал еще кондаковский справочник «Императорской Академии художеств». Биографический словарь пришлось оставить в покое, потому что том на «В» не был издан, а остался в гранках.

Информация, добытая Платоновым, оказалась довольно скудной. Единственное, что его порадовало, фамилию эту он действительно слышал, и память его не подвела. Правда, обнаружилась некая путаница с именами.

Оказывается, в тысяча семьсот сороковых - тысяча семьсот пятидесятых годах в Петербургской академии художеств преподавал знаменитый итальянский художник и гравер Джузеппе Валериани, придворный «искусник» императрицы Елизаветы Петровны.

У него, в частности, учился самый знаменитый высоко-ценимый русский гравер Иван Махаев. Именно в связи с ним Владимир Павлович и встречал это имя.

Платонов, правда, хорошо помнил, что речь в его документах все время шла о некоем Джакомо Валериани, хотя и Джузеппе где-то упоминался. Он подошел к секретеру, достал все бумаги, связанные с этим делом, - «свои дневниковые» записи, сделанный им же список пометок Станислава Петровича из книги «Код да Винчи», тетрадку из-под шкафа Руслана, конверт, за которым он ехал к старухе Лериной, а получил от Анастасии, заметки его приятеля историка и начал просматривать.

«Сейчас, сейчас, - уговаривал он сам себя, - вот только найду, где об этом упоминается, пойму, кто есть кто, и лягу. Разбираться буду завтра, а сейчас только пойму, и все».

Было бы довольно смешно услышать со стороны эти слова, потому что ничто не мешало Платонову завтра встать в любое время либо в одиннадцать, либо в три, а сейчас заняться тем, что его так будоражило. Но его теория о размеренной жизни вступала в противоречие с таким поступком, и он о нем даже не помышлял.

Кроме того, монолог этот был внутренним, а если бы даже был внешним (не знаю, есть ли такое словосочетание «внешний монолог», но раз есть внутренний, значит, по идее, должен быть и внешний), то все равно в квартире он был один и никто не мог его слышать.

Упоминание о братьях Валериани он нашел в заметках своего приятеля-историка. Оказывается, дед Якова Валериани и прадед Александра Лерина и Варвары Скосыревой был родным братом знаменитого художника и педагога Джузеппе. Похоже, что и Яков свое имя получил в память о деде. Его отец, имени которого история не сохранила, просто русифицировал Джакомо в Якова. Ясности все эти обнаруженные родственные связи, правда, не внесли никакой.

- Сейчас, сейчас, - опять сказал себе Платонов, на этот раз вслух, - еще чуть-чуть почитаю и спать пойду, - и углубился в бумаги.

Глава 37

К трем часам ночи Владимир Павлович все-таки перебрался в постель. Болела голова, оглушительно бухало в сердце, все признаки прилива адреналина были налицо, а результат на выходе - ноль.

Похоже, что информация об открывании замка хранилась только в письме Якова Вале- риани, но годы стерли именно этот кусок, и он утрачен навсегда. Платонов потер виски, не вставая, протянул руку, взял очки и письмо, которые положил перед сном возле кровати, посмотрел на это место: «Здесь же по воле отца и деда указываю: поелику жид секретный механизм сделал, то и. ки. А буде кто впредь получит сей ларец и открыть его попробует без ключа, то только зло и беду причинит, и все в ней сущее испортит».

Еще ночью он понял, что, судя по интонации второго предложения, в первом речь тоже должна идти об открывании шкатулки. «А буде кто впредь. открыть его попробует без ключа.» можно сказать только в том случае, когда перед этим сказано, как открывать правильно. Да и первая половина предложения говорила об этом же - выполняя волю отца, указываю, как получить доступ к документу, то есть открыть шкатулку. Потому что воля родителя была, скорее всего, такой: чтоб кому не надо - не читал, но сохранять всегда.

Во всей этой конструкции непонятен только мастер «жид». При чем тут еврей, изготовивший шкатулку? Еще неделю назад читая письмо, Платонов догадался, что первый пропуск в тексте «.ларец и ключ от него. дом в городе Гамбурге двести лет назад» - должна быть заполнена так «изготовленные жидом» или «сделанные жидом».

Так при чем здесь еврей-мастер, что должно следовать за фразой «. поскольку мастер жид»? Пустое пространство в строке не очень большое - судя по почерку, букв на двадцать пять - тридцать вместе с пробелами. И заканчивается на «.ки». Иронически? Механически? Автоматически? Последнее вряд ли, тогда и слова-то такого еще не было.

Хотя почему не было? Он же сам продал лет пять назад одному коллекционеру «Автомат» Калашникова. Был такой незначительный писатель первой половины девятнадцатого века - Калашников. А один из его романов назывался «Автомат». И клиент, купивший книги, сам их читал вряд ли, скорее показывал друзьям с этой же шуткой: «А я вот тут на днях автомат Калашникова прикупил, хотите, покажу? Только им убить нельзя, так, по голове настукать только, и все.» Вполне, если можно так сказать, по-новорусски.

Платонов, тяжело поднявшись, уже брел в ванную, но неожиданно для себя, как будто споткнувшись обо что-то, на секунду замер и трусцой побежал обратно в комнату. Он схватил письмо Якова Валериани и нашел нужную строчку.

- Какой же я идиот, - вслух сказал он и показал язык своему отражению в зеркале, встроенном в заднюю стенку буфета, - поскольку мастер - жид, то и открывать ее по-жидовски.

Открытие настолько обрадовало его, что даже захотелось подпрыгнуть и в воздухе постукать одну ногу о другую, как он неоднократно видел в классическом балете. Но делать этого Владимир Павлович не стал, а только лишь удовлетворился тем, что погладил себя по темечку.

Правда, радость быстро сменилась огорчением. Даже если он прав, а Платонов понимал, что прав, шаг оказался не вперед, а в сторону, потому что ничего конкретного не давал. Что это значит - «по-жидовски»?

Он взял шкатулку в руки и начал внимательно ее рассматривать. Ничего еврейского он здесь не видел. Не являясь специалистом в истории и культуре этого народа, не зная иврит, Владимир Павлович продал за свою жизнь немало еврейских предметов (существовал даже в антикварных каталогах особый раздел - «Иудаика») и кое-что в них понимал. Но ни изображения семисвечной ханукии, ни могендовида, ни просто похожих букв нигде видно не было.

Он взял свои записи с пометками Станислава Петровича на полях книги «Код да Винчи». Может быть, здесь что-то есть? Но тут упоминалось только о пентакле.

Он отыскал книгу, отнес ее на кухню и приготовил еду. Сел за стол и начал, почти не ощущая вкуса, завтракать, параллельно тщательно просматривая страницу за страницей. Он хорошо помнил, что в прошлый раз внимательно просмотрел ее только где-то чуть больше чем до середины, а потом делал это уже не особенно тщательно. Поэтому он решил начать с конца.

И через несколько минут (перед ним стояла еще картошка, до кофе дело не дошло) нашел. Причем все было так ясно, что он изумился тому, что не увидел этого раньше. На двести семьдесят второй странице жирной и длинной чертой на полях было отмечено целых два абзаца:

«"Звезда Давида", - подумал Лэнгдон. Нет, это не совпадение. Известная также под названием Соломоновой печати, эта фигура некогда была тайным символом древних звездочетов-священников, а позже была принята в качестве символа власти царями иудейскими - Давидом и Соломоном.

Церковный служка заметил Лэнгдона и Софи и, несмотря на позднее время, приветливо улыбнулся и сделал жест, приглашающий их осмотреть храм.

Вот так - прямо со знаком. Как он не заметил его раньше?

А с другой стороны - ну и что? Что это дает для открывания шкатулки? Помечен пен- такл, а его нигде не видно. Помечен, как теперь он выяснил, и могендовид, но и его на самой шкатулке нет. «Бред сивой кобылы» в средней полосе России.

Платонов посмотрел в окно и задумался. Может, не там ищет? И дело не в еврейской символике, а в чем-то еще? Он отхлебнул безалкогольного кофе, опустил глаза и рассмеялся. Видно, голова его, когда он сервировал себе стол, была настолько занята своими мыслями, что он, сам того не заметив, положил себе две вилки. Даже три, потому что еще одна, вместе с грязной тарелкой, уже лежала в раковине, а перед ним сейчас красовались пятизубцовая серебряная и трехзубцовая - фруктовая, неизвестно когда попавшая в дом.

Владимир Павлович встал и неожиданно легко шагнул к раковине. Некая интересная мысль мелькнула в голове, и надо было ее срочно проверить. Он, брезгливо поморщившись, вытянул из-под чашки грязную вилку и радостно произнес:

Четыре.

Действительно, у этой вилки было только четыре зубца.

«Ну и что это дает?»

Откуда-то из глубины сознания выплыл мнемонический прием, который преподали ему в школе или еще где-то в детстве по поводу английского языка. Он тогда никак не мог запомнить слово fork, что по-английски означает вилка. И пожилая учительница с голубыми волосами, которую он про себя называл Мальвиной (вроде бы все-таки в школе, откуда в то время репетиторы?) сказала:

Вот смотри, это же просто. У вилки четыре зубца, а как по-английски «четыре», ты помнишь?

Four, - ответил маленький Володя.

И «вилка», запомни, «fork». Запомнить-то он запомнил, оба слова на слух действительно были очень похожи, только Мальвина была не во всем права, и доказательство этого сейчас лежало перед ним. И почему-то это было очень важно, только бы понять - почему?

За окном опять, уже в который раз за эту зиму, противно взвыли тормоза и раздался глухой удар, потом еще один. Звон разбитого стекла, и чей-то пронзительный крик дополняли картину. Платонов встал, хотел подойти к окну, но в который раз вспомнил, что ничего не увидит. Место, где почему-то в эту зиму постоянно скользили и бились машины, находилось в «мертвой» зоне и было из его окна совершенно не видно.

Он опять вернулся к столу, однако авария отвлекла его, и прошло несколько минут, пока ему удалось сосредоточиться.

Почему история с вилкой так важна для него? Может быть, потому что количество - два, три четыре или пять зубцов у вилки для ее сути, функции не имеет никакого значения. Она все равно остается вилкой. Ну и что? Что дальше?

А дальше вот что. Пентакл перед нами или магендовид, по большому счету, это все - просто набор точек в пространстве. Не очень важно, как соединены их вершины: если по краю, тогда это многоугольники, а через центр, тогда одна группа становится пентаклом, или не все подряд, а по нескольку - и тогда это магендовид. Ну и что из этого следует?

Владимир Павлович сидел, уставившись в одну точку и не замечая ничего. Наверное, он мог бы быть неплохим педагогом, непонятно откуда это у него взялось, но он умел выстраивать логические цепочки и поворачивать непонятное так, что оно становилось понятным и объяснимым. Ему легче это было делать, когда он беседовал с собой.

«А следует из этого то, что пять скважин шкатулки легко представить себе в качестве пяти точек - чем не пентакл? Правда, не очень ясно, при чем здесь магендовид, дырок-то в ларце или пять, или семь. Но ведь две, „технические", как сказал Болтун, дырки найти не очень просто. Что, если Станислав Петрович нашел одну и все время сомневался: пять их или шесть? Пентакл или могендовид, у него же под рукой Болтуна не было. И тогда „по- жидовски" не имеет никакого отношения к самому знаку, а означает.»

В дверь позвонили, довольно настойчиво. Потом еще раз и еще. Владимир Павлович поспешил в прихожую, и у него мелькнула мысль, что что-то случилось с Настей. Но на пороге стояла киргизка-консьержка:

- Там, эта машина разбилась. Ваша друг, длинный, кричит все время, за рулем был. Раненый очень.

«Плющ», - догадался Платонов.

Глава 38

Домой Владимир Павлович попал только через два с половиной часа, да и то только потому, что к вечеру ему нужно было на работу. Он вчера договорился с Тамарой, что отработает за нее, и она будет должна ему уже три смены. Использовать их Платонов собирался в надвигающиеся детские каникулы и елки, когда работать придется в два раза интенсивнее, чем обычно. Вот тут он и даст себе некоторый отдых.

Плющ пострадал довольно сильно, как сказал врач «скорой», у него была сломана правая нога и сильный ушиб передней верхней части головы. К тому моменту, когда Владимир Павлович отправился домой, желто-синяя гематома начала спускаться со лба, и глаза Виктора стали превращаться в узкие щелочки.

Он был в сознании, только мертвецки пьян, что для него было несколько неожиданно. Но именно это его «эйфорическое» состояние, видимо, и давало ему силы переносить боль почти без криков.

К счастью, кроме него никто не пострадал, а «оппонентом» Плюща в аварии оказался бетонный столб, которому тоже досталось.

Владимир Павлович поехал со своим партнером в больницу, раздавая деньги направо и налево, потому что не только по рассказам, но и по опыту знал, как сейчас живут врачи и сестры и за счет чего они выживают. Проблемы с правами Плюща будет решать ГАИ или суд, а сейчас надо было позаботиться о его здоровье.

Молоденький лейтенант с тонкой петушиной шеей еще возле подъезда потерзал Платонова разными дурацкими вопросами о Викторе. Как выяснилось, Владимир Павлович толком не знал даже фамилии своего партнера, и оказалось, что Плющ - это прозвище. Платонов отмахнулся от лейтенанта, который все пытался узнать, откуда взялась здесь «шестерка» Виктора, если мимо него она не проезжала. Он, лейтенант, ее непременно бы заметил.

Ну, откуда я знаю? - спросил тогда Владимир Павлович и уехал вслед за «скорой».

Пока он занимался проблемами здоровья своего приятеля, у него не было ни секунды о

чем-то подумать, а когда он отправился домой, то все никак не мог привести в порядок мысли и вспомнить, о чем таком важном и существенном думал он, когда пришла консьержка.

И, только взглянув на шкатулку, он начал соображать. Но и на это времени не осталось. До выхода на работу у него было тридцать семь минут, а надо было еще принять душ, побриться и что-то съесть. Первые две операции прошли быстро и более-менее успешно, а во время третьей Платонов принес шкатулку в кухню и поставил ее перед собой, надеясь, что она сама подскажет ему, что именно он хотел вспомнить. Но не тут-то было, в дверь опять позвонили.

На пороге стоял Махмуд, на этот раз ошибки не было, Владимир Павлович хорошо видел его роскошные усы и дикие глаза. Открывать Платонов не стал, слава Богу, он подошел к дверям на цыпочках, и тот на площадке явно не заметил его присутствия, а опять же потихоньку вернулся в комнату, набрал «ноль-два» и сказал:

По подъезду бродит чеченский террорист, чего собирается делать - не знаю, но пока звонит по квартирам.

На вопрос, кто говорит, назвал имя и адрес известного пьяницы с шестого этажа и повесил трубку. Теперь оставалось ждать, пока менты заберут Махмуда и освободят дорогу.

С самых первых шагов на антикварном поприще Платонов знал, что под милицию нельзя подставлять никого, даже злейших врагов, сейчас он не чувствовал никаких угрызений совести.

Во-первых, потому что ничего реального за этим кавказцем, скорее всего, не числилось, и менты его просто отпустят, а во-вторых, если и числилось, то наверняка что-нибудь такое, что все ограничения на вызов ментов снимались.

В-третьих же, если Махмуд был простым коммерсантом или мелким жуликом и крови на нем не было, то он умеет с милицией общаться гораздо лучше самого Платонова и за те или иные деньги быстро выкрутится из любой ситуации. Как говорил один старый антикварный дилер, менты и бандиты социально ближе, чем менты и, например, интеллигенты. Разберутся как-нибудь.

Владимир Павлович такими несложными рассуждениями успокоил себя окончательно и вернулся на кухню. Времени до выхода на работу оставалось всего тринадцать минут. А если взять машину, то и все двадцать. Он отхлебнул чай и опять уставился на шкатулку, прислушиваясь к звукам в подъезде.

Так, шкатулка, ключи, замочные скважины, могендовид и пентакл. Что-то у него крутилось в голове три часа назад, мелькал ответ, брезжило решение. Итак, если мы имеем пять замочных скважин и жесткое указание открывать их по-жидовски, то что это может означать?

Пожалуй, только одно (непонятно, правда, откуда только русский дворянин итальянского происхождения, живший в начале девятнадцатого века, мог знать такие тонкости) - открывать надо справа налево. И пять отверстий создают идеальную последовательность.

Вернее, ничего идеального, Платонов даже чуть не заплакал, пять отверстий по-жидовски - это как минимум два варианта: либо по краям, и получится пятиугольник, либо по лучам звезды, и получится пентакл. А эти два варианта распадаются еще на два - вверх и влево от правой точки или вниз и влево?

И еще - а какая точка самая правая? Он посмотрел на ларец. Форма прямоугольная, значит, должны быть передняя и задняя сторона. Вот здесь, по количеству резьбы - явный верх. Самая заметная скважина была точно посередине одной из сторон, на три с половиной сантиметра ниже крышки.

Это была явная провокация, еврей, который делал шкатулку четыреста лет назад, этой скважиной, как казалось, говорил: «Открой здесь.» Но с другой стороны, если ларец стоит правильно и низ у него внизу - это единственная одинокая точка, а все остальные расположены попарно. И тогда это - верх пятиугольника или пентакла, а самая правая точка - вот эта, под правой ручкой.

Владимир Павлович не очень удивлялся, почему он так сравнительно легко разгадывает сегодня загадки шкатулки. Так и должно было быть после того, как он догадался о смысле полустертой фразы. Ларец, если знать его основной секрет, и должен открываться легко и просто. В противном случае он должен был бы навсегда остаться закрытым. Соверши малейшую оплошность - и замок заклинит навечно.

Значит, по большому счету выбор между звездой и пятиугольником должен быть простым и легко поддаваться логике. И если сказано «по-жидовски», то это и должно значить

по-жидовски, и не более того. И если его, Платонова, идея о том, что эта фраза касается последовательности скважин и связана с традицией писать справа налево, верна, а она верна, он чувствовал это, то как именно пишут евреи?

Слева направо, а не слева направо вверх или направо вниз. А такое прямое движение возможно только в случае, если подразумевается пентакл, а не пятиугольник, и только в одном направлении - от скважины под правой ручкой к скважине под левой. Затем на дне справа, после нее - верхняя, про которую думаешь, что она - первая. И только потом - последняя, на дне слева. Он отгадал, теперь можно было и открыть, только решиться на действия было все-таки страшновато.

Из коридора, о котором Владимир Павлович и думать забыл, послышался какой-то шум. Платонов вспомнил про Махмуда, на цыпочках подошел к двери и заглянул в глазок. Но то ли он опоздал, то ли все вообще происходило этажом ниже, только шум шел откуда- то издалека.

Он приоткрыл дверь и прислушался.

Чего тебе надо, майор? - говорил знакомый голос. - У меня разрешение на жизнь есть, я через неделю вообще москвич буду.

А здесь в подъезде чего отираешься?

У меня тут девушка живет, пришел, нету дома, вот жду.

Придется тебе с нами проехать, гражданин Джалилов, - прозвучал голос неизвестного майора. - Сам знаешь, время какое.

Платонов аккуратно закрыл дверь, взглянул на часы, если ехать на машине, в запасе у него минут шесть-семь. Шкатулка так и стояла посреди стола.

Он принес одежду на кухню и начал одеваться прямо здесь, поглядывая на свое сокровище. Стоя в одной брючине, он решился и, прыгая на одной ноге, подошел к столу.

Ключ поворачивался с тихим щелчком, что несколько удивило Владимира Павловича - за двести лет замки обязаны были проржаветь. Или господин Лерин их периодически смазывал?

Платонов все просчитал правильно, ошибся только в одном - когда он повернул ключ в последний, пятый раз, открылась не верхняя крышка, а отвалилась с тихим стуком боковая, противоположная той, где была «провоцирующая» скважина. Владимир Павлович, так и не натянув одну брючину, заглянул внутрь.

Глава 39

Если бы кто-то спросил у Платонова, зачем он взял шкатулку с собой на работу, вряд ли Владимир Павлович смог бы дать вразумительный ответ. Не хотел оставлять эту загадочную ценность дома? Боялся оставить ее без присмотра? Боялся последствий, если кто-нибудь обнаружит ларец? Хотел еще раз посмотреть и проверить свои предположения?

Самые разнообразные чувства переплелись в такой невообразимый клубок, что, наверное, если бы он не приучил себя к некоему постоянству в привычках, если бы не чувствовал абсолютно глупой в этой ситуации, но все равно непреодолимой ответственности перед Тамарой и всеми коллегами, то, вероятно, до сих пор сидел бы дома за своим столом. Сидел бы, подперев голову руками и размышляя, что же делать дальше?

А сейчас он, прижимая сумку с ларцом к себе, почти бежал по улице к служебному подъезду цирка, потому что опаздывал уже на три минуты.

Поездка в такси дала ему некоторое время на размышление и анализ. Он довольно безуспешно пытался понять, что в его панике, а это была именно паника, преобладает и как ему выбираться из этого состояния.

С одной стороны, хотелось попросить водителя остановиться в случайном месте и зашвырнуть ларец со всем его содержимым куда-нибудь подальше. И то, что он теряет на этом и деньги, и потраченное время, нимало его не смущало. Никаких денег и никакого времени было не жалко, чтобы спастись из той ситуации, в которую он попал из-за этой шкатулки.

Но Владимир Павлович, с другой стороны, отлично понимал, что, возможно, именно таким поступком он и навлечет на себя гораздо большие неприятности, возможно, именно этого от него и ждут, к этому и подталкивают.

Сейчас, после прочтения документов из ларца, он начал многое понимать в событиях последних дней. Многое, но еще не все. Самым противным во всей этой ситуации было то, что он оказался в гуще событий, как выбраться из которых он не имел ни малейшего представления. И спросить совета было не у кого.

До тех пор, пока он никому не рассказал о содержимом шкатулки, есть еще надежда проскочить «тихой сапой», как-то стороной просочиться мимо. Но как только он обнародует его, катастрофа, как минимум его личная, а как максимум для всей страны или ее части, разверзнется очень быстро.

Он никогда не интересовался политикой и поэтому абсолютно не мог себе представить, какой эффект произведут эти документы, но имел достаточный жизненный опыт и способность анализировать, чтобы понимать, что результат будет, и довольно существенный.

С другой стороны, если не опубликовать документы, то эффект должен быть не меньший, но просто другой. И то, что он не мог ни при каком раскладе предсказать результат того или другого своего действия, злило его. Если тебе поручили встретить делегацию инопланетян, и от того, улыбаешься ты им или изображаешь мировую скорбь, зависит, погибнет планета или будет осыпана невероятными дарами, так и в его случае. Оставалось только выяснить, чего от тебя ждут, но это-то и было невозможно.

Хотя, по представлению Платонова, никаких даров не ожидается, будет катастрофа та или иная - улыбаешься ты или плачешь.

Он машинально носил пальто и куртки, развешивал их на вешалке, выдавал номерки и испуганно оглядывался по сторонам - не видит ли кто-нибудь, что с ним происходит и что у него с собой?

«Пальто, четыре шага, номерок. Куртка, четыре шага, номерок. Пальто, четыре шага, номерок, обернуться». Ларец стоял под стойкой, на которую клали одежду, чтобы он мог все время его видеть.

«Опять пальто, четыре шага, номерок. Куртка, четыре шага, номерок. Пальто, пять шагов, номерок. Просто вальс какой-то. Траурная музыка в ритме вальса.

Можно было бы позвонить другу Коле, Николаю Николаевичу, «депутату и председателю, заместителю и директору, главному эксперту и. прочая», но он просил позвонить до того, как ларец будет открыт - до, а не после».

Платонов замер на месте с чужим пальто в руках. А откуда они вообще знали, что там в ларце? Коля, неведомые убийцы, враги и друзья, которые подсовывали ему, Владимиру Павловичу, документы, Махмуд, постоянно отиравшийся вокруг?

Получается, все знали, что там внутри, все, кроме него. А тогда почему шкатулку не забрали, дали ему повозиться с ней, помогали открыть?

- Дедушка, номерок-то дадите? - услышал он детский голос.

«Пальто, пять шагов, номерок. Куртка, пять шагов, номерок. Пальто, пять шагов, номерок».

Этому может быть только одно объяснение - откуда-то было известно, что такой-то договор хранится в такой-то шкатулке. Пока она двести лет лежала у никому не известных Лериных отдельно от ключа, о ней все забыли. Где-то в документах значилась, но реально пропала.

«Пальто, пять шагов, номерок. Куртка, пять шагов, номерок. Пальто, пять шагов, номерок».

Потом он купил шкатулку, и она оказалась на виду. Кто-то, то ли Болтун, то ли Плющ, о ней где-то рассказал. Кто-то, зная о самом факте существования такого ларца, сопоставил факты и понял, что там внутри.

«Пальто, пять шагов, номерок. Куртка, шесть шагов, номерок. Пальто, шесть шагов, номерок.» И неожиданно вальс прервался, никого возле Платонова не оказалось. Прозвенел третий звонок, побежали опоздавшие, но, по счастью, не к нему».

Владимир Павлович отбился от очередного приглашения почаевничать с коллегами, сел на стул, задвинул занавеску и, украдкой оглянувшись по сторонам, еще раз проделал все операции по открыванию шкатулки, потом достал содержимое: завернутые в вощеный пакет, сложенные пополам листы бумаги. Еще раз заглянул внутрь - нет ли там чего? Взвесил на руке документы - может, надеялся, что все исчезнет, как видение или кошмар?

Но ничего не исчезло: на голубоватой бумаге начала девятнадцатого века первые пять, нет шесть листов написаны красивой и четкой вязью на непонятном восточном языке. Может быть, арабский, может, фарси, а может, турецкий, Платонов их не различал. Первый раз, еще дома, достав их, он загрустил, находка казалась бессмысленной, во всяком случае до тех пор, пока он не найдет переводчика.

Но искать никого и ничего не пришлось, последние шесть листов документа, теперь он это хорошо знал, и были переводом. Владимир Павлович еще раз глянул по сторонам и опять уткнулся в текст:

«Мы, нижеподписавшиеся старшины, избранные от лица всего народа деревень чеченских, восчувствовав наши прежние преступления, повергаем себя со всем народом чеченским с чистосердечным раскаянием в вечное верноподданство Всеавгустейшему Всероссийскому Императорскому престолу, в чем и даем присягу по нашему обычаю на святом Коране по приложенной форме».

Платонов вытер рукой вспотевший лоб, тряхнул головой, чтобы прийти в себя, и еще раз посмотрел в конец двенадцатой страницы. Где-то в душе еще теплилась отчаянная и бессмысленная надежда, вдруг все - примстилось, вдруг все - ошибка:

«Всех без изъятия российских подданных, как захваченных нами, так и бежавших, у нас теперь находящихся, обязуемся по чистой совести без малейшего промедления времени представить. Кроме тех, кои назад тому пятнадцать лет, считая с сего числа, у нас находятся, принявших магометанскую веру по обстоятельствам или принуждению и водворившихся уже между нас и имеющих семейства. Сим предоставляем это собственной их воле: остаться у нас или возвратиться в недра своего отечества со всем своим семейством».

И ниже четырнадцать коротких надписей на непонятном языке и длинная резолюция, которую он дома не стал рассматривать, а просто сунул бумаги обратно и закрыл шкатулку на все пять замков. Но сейчас он заставил себя их прочитать.

Резолюция начиналась со слов «По повелению его Императорского Величества и самодержца Всероссийского Александра Павловича.» и кончалась датой 11 апреля 1807 года и хорошо различимой подписью министра иностранных дел в правительстве Александра Первого - Андрея Яковлевича Будберга. Еще ниже были видны остатки красной сургучной печати.

- Господи помилуй, - в ужасе прошептал Платонов, - это же договор о присоединении Чечни к России.

Глава 40

У Владимира Павловича был приятель, который в семидесятые годы отсидел за инакомыслие. То есть статья была другая, вроде двести шестой - хулиганство, но все хорошо понимали, за что попал человек - у него нашли иностранные политические журналы на русском языке. Сейчас этот знакомый жил где-то в Израиле, а Платонов лет двадцать о нем ничего не слышал.

А тогда было страшно до обморока - журналы эти принадлежали Платонову, но человек его не сдал. Ничего политического в том поступке Владимира Павловича не было, просто из любопытства купил у случайного человека на знаменитом черном книжном рынке на Кузнецком, прочитал и передал другому, а получилось просто ужасно. Кто-то это увидел, стукнул, приехали с обыском.

Все два года, пока человек сидел, а затем еще четыре, пока въезд в Москву ему был запрещен и жил он где-то под Вологдой, Платонов каждый месяц опускал в почтовый ящик конверт с деньгами для его жены и двух дочерей. Конверт был нужен не для того, чтобы изображать Гарун-аль-Рашида, просто зачем ей, жене, знать о его причастности к этому делу? Предсказать ее поведение он не мог, а экспериментировать боялся.

Когда приятель вернулся, он разыскал Платонова, чтобы поблагодарить его за заботу, но еще, кроме того, попросил денег на обустройство после ссылки. Владимир Павлович пожал ему в ответ руку, денег дал, потом давал еще трижды, на гарнитур, перевоз родителей жены из Армавира и на что-то еще.

А потом пошел к своим знакомым блатным и спросил, как быть? Получалось, что восемьдесят пять, если не девяносто процентов зарабатываемых денег уходило теперь на содержание этого самого приятеля.

Блатные попросили подробно описать ситуацию, посчитать, сколько денег выплачено, и долго смеялись над Платоновым. Оказалось, что существуют расценки на отсидку. Сегодня Владимир Павлович никаких цифр, естественно, не помнил, но фигурировали ставки за общий режим, специальный, особый, за ссылку, за предварительное следствие. В основном это касалось подельников, как у него и было с этим приятелем, когда один садился, а второй находился на свободе и содержал первого и его семью.

Но можно было попытаться и просто нанять человека, который брал на себя вину и садился вместо него. К тому же блатные объяснили, что сидел-то человек все же за себя, а не за Платонова, потому как тот дал кому-то читать журналы сам, не просчитав стукача. Они предложили навестить знакомого и объяснить ему, как и что. Владимир Павлович отказался.

Он собрал большую по тем временам сумму, тысяч пять рублей, принес приятелю и честно сказал, что это в последний раз. Приятель, поджав губы, деньги взял, а потом ославил перед всеми знакомыми как крохобора и предателя. Ну, да Бог с ним.

Эта история вспомнилась только потому, что была единственным фактом в его жизни, когда Платонов хоть как-то коснулся политики. Он даже на выборы ни разу в жизни не ходил, а увидев по телевизору политическую передачу, переключался на другой канал. Он не считал свою позицию правильной, никому ее не предлагал, ни с кем в споре ее не отстаивал, просто так жил, так исторически сложилось.

И сейчас, оказавшись в эпицентре политической ситуации, мало того, в ситуации этой очень много зависело именно от него, он растерялся. Единственное, что он понимал, как говорил известный политик, «однозначно», это то, что ему никак нельзя сидеть на этих документах. Шкатулка жгла руки, и Владимир Павлович на себя примерял метафору о сидении на пороховой бочке. Необходимо было что-то предпринять. И быстро. Но что?

Вариантов, как всегда, было несколько: выбросить на помойку, передать кому-то из политиков, передать в прессу, в западные средства массовой информации. Версии - продать представителям чеченских боевиков для уничтожения и оставить у себя для коллекции - не рассматривались как слишком экзотические и опасные для жизни.

Четыре первых варианта были доступны: пролистав записную книжку, Платонов обнаружил, что знаком и с политиками, и с журналистами, как российских средств массовой информации, так и западных. Для него человек не отождествлялся с профессией, и Владимир Павлович как-то раз был довольно сильно удивлен, увидев в журнале фотографию своего клиента среди пятидесяти самых влиятельных людей России. Другой знакомый на глазах вырос из телерепортера до продюсера канала и теперь, оставаясь в записной книжке, почти не появлялся на экране.

Все это было очень хорошо и здорово, только общаться с этими людьми можно было только после принятия решения, после, а не до, чтобы не стать пешкой в чужой игре. Правильней всего было позвонить Коле, поскольку он был самым старым знакомым и одновременно самым вменяемым из этой команды людей с воспаленным самолюбием.

Платонов пошел звонить сразу же после антракта. Но произошло непредвиденное: видимо, обидевшись на то, что Владимир Павлович звонит после вскрытия шкатулки, а не до, как он просил, Николай говорил холодно и странно и встретиться согласился только через три дня.

- Исчезни ты на некоторое время, - в сердцах сказал он под конец разговора. - Нельзя же быть таким идиотом, даже в старости, - и повесил трубку.

И Платонов вдруг ясно осознал, что Коля прав и его, кроме всего прочего, могут легко шлепнуть, чтобы добраться до шкатулки. По его представлению, существовало как минимум три партии и три возможных варианта отношения к тем документам, которыми он обладал, и всем трем он живым и невредимым был совершенно не нужен.

«Чеченские сепаратисты», как их называли в газетах, должны были завладеть бумагами, чтобы их уничтожить. «Ястребы» из Военно-промышленного комплекса должны были, наоборот, стремиться их опубликовать, чтобы укрепить свою позицию. И наконец, третья и, возможно, самая многочисленная и разношерстная компания - люди, которым эти документы нужны, чтобы спекулировать ими и получать всевозможные прибыли и от первых, и от вторых.

Причем ставки у всех троих могли быть такие серьезные, что одна маленькая жизнь никому не нужного старика не должна была приниматься в расчет. Беда была только в том, что стариком этим был он сам, и жизнь принадлежала ему - Владимиру Павловичу Платонову. И он ей пока, во всяком случае, дорожил.

В какой-то момент он махнул рукой на патриотические чувства. Все равно, так или иначе, то, что у него сейчас на руках, будет использовано политиканами в своих интересах, и только в своих. То, что никто из них не будет принимать в расчет интересы России, сомнения не вызывало. Хотя бы только потому, что с определенного уровня политики интересы самих политиков и воспринимаются ими как интересы страны, которая их породила. И не только в России - смотри любые газеты и телепередачи и читай любые книги.

Он опять побежал звонить, решив сдаться телевизионному продюсеру, рассудив, что тому может быть интересен сам материал, а не тот, кто его нашел. Озвучит, все завоют, забегают, но его, Платонова, это уже касаться не будет. А уж убивать Владимира Павловича продюсеру никакого резона нет.

Но тот был занят, трубку взял его помощник и вежливо сообщил, что шеф перезвонит при первой возможности. Это был какой-то новый человек в окружении продюсера, все предыдущие Платонова знали и не переспрашивали по три раза, кто звонит и по какому поводу.

Представление закончилось, народ повалил из зала к раздевалкам, и Владимир Павлович едва успел на свой пост. Начался тот же танец, но в обратном порядке: номерок, четыре шага, куртка. Номерок, шесть шагов, пальто. Два номерка, пять шагов, пальто и куртка.

Чем бы ни закончился сегодняшний вечер, шкатулку, это Платонов решил твердо, он домой не повезет. Лучше всего, конечно, арендовать ячейку в банке, как в кино, но, во-первых, по ночам банки не работают, а во-вторых, он не имел ни малейшего представления, как это делается. Так что подойдут и простые багажные камеры на вокзале.

Владимир Павлович выдал последнюю куртку, пересчитал бинокли и вешалки, подмел пол. Оделся и направился к выходу. На всякий случай, прежде чем выйти на улицу, он постоял несколько секунд, вглядываясь в темноту. Потом осторожно приоткрыл дверь и занес ногу над порогом. Но в это же мгновение мужчина в стоящей прямо напротив дверей машине затянулся сигаретой. Слабый огонек осветил его, и Владимир Павлович увидел ставшие уже почти родными усы Махмуда.

Глава 41

Прошло почти полтора часа с тех пор, как Платонов вернулся со своей «экскурсии» на служебный вход. Он сидел в своем отсеке гардероба, никем не замеченный, и терпеливо ждал. Слабая надежда на то, что Махмуд и его сотоварищи (а они были, Владимир Павлович хорошо помнил еще как минимум три силуэта в машине), не дождавшись его появления, уедут, теплилась в его сознании, хотя надежда эта была очень зыбкой.

Из цирка, как знал Платонов, было три выхода: служебный, на котором его ждали, зрительский, который к тому времени, когда Владимир Павлович пытался выбраться, был уже закрыт. И ворота, через которые завозили на манеж декорации и животных. На них вообще- то и была вся надежда. Ну откуда человек не цирковой мог знать, что бетонный забор с воротами на соседнюю улицу имеет отношение к цирку?

Однако установить это можно было только опытным путем. Если его не цирковые друзья знали об этих воротах, то надежды не оставалось никакой. И Платонов тянул время, как человек с признаками сахарного диабета не идет к врачу сдавать анализ крови, боясь, а вдруг - правда, и он уже не просто человек, а почти инвалид?

Надо было, как казалось его воспаленному сознанию, дождаться того момента, когда все утихнет, все разойдутся и ждать его уже будет бессмысленно. Тогда-то он и выберется потихоньку и отправится. Но куда? Куда, собственно, он собирался отправиться?

Первые полчаса своего добровольного затворничества Владимир Павлович пытался пойти кому-нибудь позвонить, найти помощь, хотя бы какую-нибудь поддержку. Но потихоньку, по мере просмотра записной книжки, как реальной, бумажной, так и виртуальной, хранящейся в памяти, идея эта увядала на глазах и постепенно захирела настолько, что сейчас Платонов о ней даже не вспоминал.

Плющ лежал в больнице с поломанными ногами, бездарный «сын», похоже, вернулся в свой Северодвинск, что, наверное, было и к лучшему. Коля его послал фактически: культурно, но послал.

Пойти путем рядового гражданина - позвонить в милицию - Платонов тоже не мог. Несколько часов назад милиция арестовала Махмуда, и вот, пожалуйста, тот сидит у входа в цирк как ни в чем не бывало.

Был момент, когда Владимир Павлович всерьез рассматривал идею вызвать «скорую» и на ней скрыться отсюда. Болячек для этого хватало, в этом никакой проблемы не было. Проблема была в другом - куда девать ларец, если его, Платонова, положат в больницу. А это могло произойти легко и просто. Никто не будет слушать старика со шкатулкой, погрузят на носилки и увезут. Вкатят какого-нибудь недорогого обезболивающего и оставят прямо в коридоре.

Можно было, конечно, использовать «скорую» как такси, дать денег и попросить, чтобы довезли куда-нибудь. Но во-первых, денег с собой было мало. Он никогда не брал их с собой на работу, опасаясь именно такого случая - станет плохо, начнут укладывать на носилки, а деньги выпадут.

А во-вторых, куда попросить отвезти? Из всех людей, которым Владимир Павлович мог сейчас доверять, осталась только Настя, но он прекрасно понимал, что возле дома его ждут, и так подставлять женщину он не мог. Любую, а что уж говорить о «блаженстве и безнадежности». Гостиница, где он мог бы временно отсидеться, возможно, была наилучшим вариантом, но тут опять смотри «во-первых».

Владимир Павлович обшарил все карманы и наскреб вместе с сегодняшними деньгами за бинокли и вешалки почти две с половиной тысячи рублей. По его представлению, этого должно было хватить на одну ночь, но вот какие гостиницы сегодня существуют, а какие превратились в китайские общежития или интернациональные публичные дома, да и есть ли там места, или их надо предварительно заказывать, он не имел ни малейшего представления.

Внезапно ему в голову пришла идея, ослепительная и идиотическая одновременно, как все гениальное. Можно поехать в студенческую общагу к Руслану, попросить его выдать его за родного деда и остаться переночевать. А назавтра позвонить кому-нибудь из дилеров, попросить взаймы до лучших времен и послать за деньгами Руслана.

Расплатиться с ним за хлопоты и, решив вопрос с гостиницей, на несколько дней лечь на дно. В этом плане тоже были очевидные дыры - что делать, например, если ни Руслана, ни Льва, ни Марины не окажется на месте, но это было хоть что-то. Можно было, к примеру, встретить того охранника, которому он дал пятьсот рублей.

С этого можно было начинать, и Платонов поднялся и направился к закулисной части, чтобы через нее пройти к воротам.

Сторож с недоумением проводил Владимира Павловича глазами, но ничего не сказал. Они встречались иногда в буфете, пару раз перекинулись ничего не значащими фразами, на этом их знакомство и ограничилось. Приготовленная Платоновым история о том, что он заснул на своем стуле, а теперь будить дежурную на выходе не хотелось, поэтому он и идет через ворота, не понадобилась.

Он шел уже мимо клеток с животными, и до выхода на улицу, до небольшой двери, прорезанной в воротах, оставалось метров пятнадцать, когда сзади послышался шум. Владимир Павлович обернулся, надеясь, что это какой-нибудь запоздавший рабочий из номера все еще кормит тигра или медведя, приучая их к себе, или сам медведь, почуяв чужака, заворочался во сне.

Но шум раздался и впереди, дверь в воротах отворилась, и вошел Махмуд в сопровождении еще двоих крупных и серьезных ребят. Платонов оглянулся, сзади тоже стоял человек, отрезая ему пути к отходу.

«Странно, - подумал Владимир Павлович, - звери, как мне кажется, не могут спокойно переносить присутствия посторонних.»

Здравствуй, дедушка, - спокойно сказал Махмуд, как будто они встретились не за кулисами цирка, а на квартире или в офисе, - шкатулка отдай.

Платонов стоял, рассматривая противников. Шансов у него не было никаких, но и отступать просто так не хотелось.

Я устал за ты гоняться, - опять сказал чеченец. Никаких оснований сомневаться в его национальности у Владимира Павловича не было. - Ты очень шустрый дедушка.

За спиной Платонова раздалась какая-то возня. Он обернулся, уверенный, что уж тут- то никого из людей Махмуда быть не должно. На него сквозь решетку смотрели желтые глаза тигра. Откуда-то он знал, что это - тигр, а не тигрица, может, слышал какой-то разговор. Хищник вдруг оскалил клыки и глухо зарычал.

Смотри, Платонов, - засмеялся чеченец, - даже тигр на тебя не доволен. Давай шкатулка.

Но Владимир Павлович так и стоял столбом, только чуть отклонился от клетки, чтобы тигр не мог его достать сквозь широкие ячейки. Он никак не мог решиться вот так просто отдать ларец. Но что же делать?

Тебе, может, денег хочется? - спросил Махмуд и что-то сказал на непонятном языке.

Его товарищи дружно засмеялись.

Доллары хочешь? Или евро? - что-то было издевательское в словах главаря, что подельники его опять захохотали. - Мы можем дать. Ты только скажи - в банк положить или на могилу. Давай шкатулка.

Платонов машинально и как-то по-детски убрал руки с ларцом за спину и шагнул назад. И вдруг почувствовал, что шкатулка выпала, но стука от падения не было. Он обернулся и увидел, что ларец от его слишком резкого движения проскочил через решетку и упал на дно клетки, покрытое опилками.

Владимиром Павловичем овладел азарт, и он, засмеявшись, изо всех сил пихнул ларец, от чего тот проехал метра два и оказался рядом с почти успокоившимся тигром. Полосатый красавец поднялся и опять глухо зарычал. Платонов, злорадно улыбаясь, отошел в сторону - на, возьми теперь ларец, хочешь - за рубь, хочешь - за двадцать.

Шакал старая, - выругался Махмуд, - козел вонючая. - добавил он, как почти нормальный русский блатной.

Затем обернулся и что-то сказал своим спутникам. Один из них огляделся, схватил стоящие рядом вилы и, просунув их сквозь решетку, попробовал достать ларец. Тигр, опять зарычав, лапой ударил по вилам, и черенок с громким щелчком разломился пополам.

Шайтан проклятая. - опять выругался Махмуд.

Он еще раз что-то сказал своим спутникам и протянул руку. В нее тотчас же вложили пистолет с утолщением в конце дула, как понял чуть позже Владимир Павлович, это был глушитель.

Чеченец прицелился, и первый выстрел щелкнул одновременно с запоздавшим криком Платонова «Нет.».

Тигр подпрыгнул и завизжал от боли. Махмуд выстрелил второй раз, третий, но то ли вообще промахивался, то ли не мог попасть в жизненно-важные точки, потому что визг прекратился, и огромное прекрасное животное бросилось в свою последнюю атаку. Откуда ему было знать, что клетка не пустит, не даст наказать обидчика.

Чеченец стрелял без передышки. Тигр в прыжке ударился о толстые прутья, это, видимо, окончательно сломило его или Махмуд, наконец, попал, только яростный боец упал на дно клетки и судорожно задергался, а Платонов закричал в голос и, повинуясь скорее инстинкту, чем разуму, бросился вперед.

Но никуда не добежал: один из людей Махмуда просто выставил руку, и Владимир Павлович, налетев кадыком на нее, перестал дышать и рухнул на пол.

Глава 42

Возвращение шло трудно. Действительность постепенно выплывала из окружающего тумана и совершенно не нравилась Платонову. Во всяком случае, поначалу. Бледно-розовый оттенок слева, ослепительно белый впереди, матово-белый сверху и зеленоватый с неприятным коричневым пятном посредине справа. И все это размытое и как-то не в фокусе. И еще какие-то мелкие и неясные детали повсюду.

Четкость изображения пришла позже, а четкость понимания вслед за ней. Стена, окно, потолок, другая стена с дверью посредине. Большая стеклянная колба на кронштейне, от нее трубочки и трубки в разные стороны. Трехногий табурет, на нем чьи-то огромные ботинки, почему-то стоящие на задниках рифлеными подошвами к Владимиру Павловичу. Подошвы пошевелились и поменялись местами.

Платонов испуганно зажмурился, потом медленно открыл глаза и проследил за синим материалом, идущим от подошв куда-то в сторону. На том конце материала обнаружилось лицо тоже рифленое, как подошвы. Или так падал свет?

Где я? - спросил Владимир Павлович.

Скорее ему показалось, что спросил, на самом деле ни одного звука не раздалось, только вдруг резанула боль по горлу. Он непроизвольно дернул рукой в сторону шеи, и потерял Рифленого из виду. И сейчас же справа, с той стороны, где лежали подошвы, раздался грохот.

Платонов скосил глаза, над ним возвышался огромный усатый мужичина. На лице его заиграла радостная улыбка.

Владимир Павлович очнулись, - торжествующе заорал он.

Палыч хотел остановить его, но рука слушалась плохо, а попытка говорить была слишком свежа в памяти, и он просто шевельнулся.

Теперь слева послышался какой-то топот, и Платонов скосил глаза в ту сторону. Мужчина в белом халате, две женщины в таких же одеяниях, мужчина в темном костюме и в галстуке молча смотрели на него.

«Что происходит?» - подумал Палыч.

Он с трудом поднял руку, и тотчас же одна из женщин выступила вперед и протянула ему ручку и блокнот. Владимир Павлович удивленно взглянул на нее и попробовал писать. Получалось отвратительно, руки не слушались, и от каждого движения рукой или любой другой частью тела болело горло.

Однако человек в белом халате взял у медсестры бумажку с каракулями и легко прочитал:

«Где я?»

Видно, такое чтение было ему не впервой.

Вы в госпитале, а я - начальник его - полковник медицинской службы Загода, уважаемый Владимир Павлович, - продолжил он.

«С каких это пор полковники зовут меня „уважаемый"? - подумал Платонов. - Надеюсь, я ничего не натворил.» Он опять потянулся к бумаге, и медсестра тут же оказалась под рукой.

«Что со мной?» - написал он дрожащей рукой.

У вас, дорогой Владимир Павлович, от удара повреждена трахея, - полковник улыбался, словно то, что он говорил, было замечательной новостью, - но, слава Богу, не сильно. Постарайтесь не разговаривать еще дня два-три, пишите нам записки. «Давно я здесь? Я ничего не помню...»

Пятый, - одна из медсестер хотела что-то сказать, но Загода властным движением остановил ее, - нет, шестой день. У вас был шок, почти кома, поэтому естественно, что вы ничего не помните.

«А почему вы все улыбаетесь?»

Радуемся, - полковник оглянулся по сторонам, словно ища поддержки от своего окружения, - что вы пришли в себя.

«Я ничего не помню.» - Платонов писать не стал, а просто дважды подчеркнул написанную раньше фразу.

Мужчина в черном костюме и в галстуке отделился от двери, которую подпирал во время этого монолога-диалога, и выступил вперед:

Позвольте мне, уважаемый и дорогой Владимир Павлович, - начал он как по писаному, потом все-таки достал это «писаное» и уткнулся в него, - выразить вам признательность и благодарность от всех настоящих патриотов России, а также от нашего правительства.

Платонов с тоской смотрел на человека в костюме, все-таки он явно что-то сделал, пока был в невменяемом состоянии, но вот что? Почему-то слова, которые беспрерывно извергал человек, ничего не проясняли.

И позвольте мне от имени, так сказать, и по поручению, - человек даже сложил какое- то подобие улыбки на лице, - вручить вам, уважаемый Владимир Павлович, орден Мужества.

Он почти строевым шагом подошел к кровати Платонова и нацепил почему-то на пододеяльник небольшой серебряный крест на голубой ленте. Вся компания заулыбалась еще шире, хотя, казалось, шире уже невозможно.

Владимир Павлович потрогал крест рукой, опять потянулся к ручке и бумаге.

«Объясните мне все-таки, что я такого сделал?»

Он беспомощно улыбнулся и попробовал понять, на чем собственно кончился его мир, но вспомнил только, как вез Плюща в больницу. Может быть, вся эта чехарда связана с ним?

«Виктор жив?» - написал он.

Какой Виктор? - недоуменно и даже с некоторой долей брезгливости спросил полковник. - Кого вы имеете в виду?

«Виктор Плющ, - нацарапал Платонов, - он попал в аварию возле моего дома. Больше я не помню ничего.»

Загода вслух прочитал это послание и посмотрел на человека в гражданском. Тот упорно смотрел в окно, и полковник кивнул одной из медсестер. Та немедленно вышла.

Полковник опять посмотрел на человека в гражданском, но тот, видимо, без писаного не мог вымолвить ни слова, поэтому отдуваться пришлось Загоде.

Ваш подвиг, Владимир Павлович, - торжественно сказал он, - не связан ни с каким Виктором Плющом, хотя и в этом, в этой трогательной заботе о своем знакомом, проявляется величие вашей души.

Платонов чуть не плакал, только совсем не от умиления (про величие своей души он знал лучше любого полковника), а с досады. Кто-нибудь скажет ему, в конце концов, что происходит?

Вы спасли для нашего государства то, что сегодня ему было необходимо, - словно услышав наконец его мысли, радостно сообщил полковник.

При этом он с ненавистью смотрел на человека в гражданском, перестав обращать внимание на Платонова.

«Спас? - подумал Владимир Павлович. - Я что, открыл шкатулку?»

Вернулась медсестра и что-то прошептала на ухо полковнику. Он опять заулыбался и сообщил:

Ваш приятель по фамилии Козорезов, а не Плющ, дорогой Владимир Павлович, находится в полной безопасности. Мы даже взяли над ним шефство.

Медсестра хотела что-то возразить, но Загода жестом прервал ее.

А теперь мы уходим, чтобы больше вас сегодня не беспокоить, потому что вам надо отдохнуть. Мы вас поздравляем с прошедшим Новым годом и надеемся, что Рождество будем праздновать гораздо веселее. Леонид, - он показал на человека в ботинках с рифленой подошвой, - останется здесь в палате и будет следить, чтобы вас никто не беспокоил.

Владимир Павлович начал быстро царапать на листе бумаги, но все, что должно произойти, видимо, уже произошло и дальнейшее никого не интересовало. Процессия удалилась в дверь, Леонид занял свое место, а его ботинки - свое.

Платонов посмотрел вслед процессии, потом на своего цербера. Тот, как оказалось, был аккуратистом, на табуретке, чтобы не запачкать ее, была постелена газетка. Владимир Павлович постучал рукой по спинке кровати, привлекая внимание Леонида.

Он поднял голову, и Платонов протянул ему только что нацарапанную записку. Цербер прочел ее и задумался. Видимо, никаких инструкций у него на эту тему не было и ничего в самой просьбе не показалось ему незаконным. Он встал, снял с табуретки газету и протянул Владимиру Павловичу.

На первой же странице Платонов увидел свое лицо и прочел огромный заголовок: «Последняя сенсация года. Тигр вступился за страну. Скромный цирковой гардеробщик находит документы, подтверждающие добровольное присоединение Чечни к России. Ночная перестрелка в цирке.»

И Владимир Павлович вспомнил все, до момента смерти тигра.

Глава 43

Три последующих дня были, возможно, одними из лучших в жизни Платонова. И не потому, что к нему постоянно шли посетители и говорили красивые слова. И не потому, что приходилось отбиваться от корреспондентов газет и тележурналистов. И даже не потому, что дважды приходила Анастасия и сидела у него по часу.

Счастье было в том, что он мог молчать официально и никого не обижая. Когда-то лет тридцать назад Платонов, до этого почти всю сознательную жизнь носивший бороду, по просьбе Наташи сбрил ее. Каково же было изумление Владимира Павловича, когда все перестали узнавать его на улице.

Он просто оказался в ситуации свободного выбора круга своего общения. Вот тот старый знакомый смертельно надоел своей болтовней, поэтому можно пройти мимо, с ним не здороваясь. А этот - просто отвратительный тип, от которого, правда, в торговле Платонова довольно много зависит, и поэтому Владимир Павлович вынужден с ним раскланиваться. А сейчас можно пройти с независимым видом.

Лафа продолжалась недолго - примерно через неделю все привыкли к такому Платонову, и надо было опять общаться уже не по выбору, а по обязанности.

Примерно то же самое происходило с ним и сейчас, с той только разницей, что он теперь был еще и больным человеком, покой которого был призван охранять не только огромный Леонид, но и такой же Шурик. Кроме того, Владимир Павлович ныне занимал не очень ясное ему место в совсем непонятной иерархии, и ему полагались различные льготы: по его письменной просьбе Шурик вышвырнул из палаты особо настырного корреспондента.

Когда пришли телевизионщики, Платонов сделал вид, что спит, Леонид стойко стоял на страже, и те, сняв издалека картинку - «Герой ест кашу», - удалились, кляня этого «Героя» на чем свет стоит.

Из старых знакомых заходил еще Болтун, но как только Владимир Павлович написал ему вопрос: «Кому ты рассказывал о моей шкатулке?», сделал вид, что не смог разобраться в почерке, и быстренько убрался восвояси.

Платонов ждал визита Николая Николаевича, даже написал записку, чтобы тому позвонили, но «депутат и председатель, заместитель и директор, главный эксперт и прочая.» никаких признаков жизни не подавал.

Вместо него появился неожиданный посетитель - «сын». Он пришел с опущенными плечами, как побитая собака, но прощения не просил, рассказывал, что за это время сгонял домой, поделился со своими домашними радостью, какой у них замечательный «отец, свекор и дед». Машенька слушала новость напряженно, потом устроила отцу допрос с пристрастием: какой он - «дед»? Как выглядит? Понимает ли что-нибудь в финансах и юриспруденции?

Сергей, по его словам, даже начал расстраиваться из-за такого прагматичного подхода, но когда последним вопросом дочери оказался: «А ты точно уверен, что я не буду в тягость старому человеку со своими глупостями?» - успокоился и обмяк.

- Она очень хорошая девочка, - гордо сказал он, - ты не смотри, что лицом и фигурой не очень вышла.

Платонов «сына» гнать не стал, раздражение и обида у него прошли, к тому же пока он лежал в одиночестве - молчаливые Церберы в расчет не шли, - в голове у него сформулировался целый ряд вопросов, которые надо было бы задать, и Сергей оказался одним из тех, кому часть этих вопросов была адресована. Надо было только встать и заговорить по- человечески, но это пока приходилось отложить «на потом».

Полковник Загода, который врачом был никаким, потому что ни разу Владимира Павловича не осматривал (осматривал его по утрам маленький якут или казах в круглых очках), но с рассказом о его улучшающемся здоровье всегда являлся сам, просил еще несколько дней помолчать. А Платонов этой просьбе как раз обрадовался и возражать не стал.

Никто о событиях той ночи в цирке ему не рассказывал, на все расспросы окружающие делали вид, что не «слышат» вопроса или вообще не понимают, о чем спрашивает «герой». А то, что он смог прочесть в газетах, было настолько противоречиво и нереально, что никаких других ощущений, кроме восторга от фантазии, сочинявших эту белиберду, не вызывало.

Например, один журналист написал, что Владимир Павлович давно дружил с этим тигром, приносил ему еду, и именно за этим занятием их и застукали чеченские боевики. Второй намарал, что тигра никакого не было, речь может идти только о человеке по фамилии Титров, бойце ОМОНа, который был тяжело ранен во время перестрелки в цирке.

«Ага, - подумал Платонов, - значит, была перестрелка между милицией и, наверное, моими „друзьями" во главе с Махмудом. Интересно только откуда там взялся ОМОН?»

Третий журналист вообще договорился до того, что Владимир Павлович верхом на тигре выбрался из здания цирка, когда его атаковали сто пятьдесят боевиков из отряда полевого командира Марилова. Не дожидаясь подлета авиации и прибытия танков, Платонов отбросил газеты.

Была в этой истории еще одна загадка, которую Владимир Павлович никак не мог разгадать. Почему все с ним так носятся? Мало ли сегодня реально мужественных и сильных людей, сделавших что-то важное для страны? Но о них никто или почти никто не слышал. Почему же с ним ведут себя так?

Его недоумение легко разрешила Анастасия, когда появилась в палате в первый раз:

Просто вашим делом интересуются на самом верху. - Она говорила вполголоса и на последней фразе подняла глаза к потолку. - По-моему, из вас хотят сделать символ нации или что-то в этом роде.

Она энергично расставляла на тумбочке у постели принесенные гостинцы - пирожки с капустой, салат со сметаной и тот сыр, который они пробовали вместе несколько дней назад, и рассказывала последние новости.

А мне роль дали, большую в многосерийном фильме. Разговор шел давно, но вот только три дня назад утвердили.

«Хорошая?» - написал Платонов.

Очень, - она даже отвлеклась от продуктов и мечтательно посмотрела на Владимира Павловича, - большая, много событий, песню дивную ребята написали для меня.

«Поздравляю. А откуда вы узнали, что я здесь?»

Сергей сказал, - она закончила сервировку: даже небольшой елочке с крохотным Дедом Морозом нашлось место, - он же объяснил еще, как с вами общаться - читать, что вы написали, а потом отвечать. Выпьем? Я у врачей спрашивала, вам шампанского нельзя, поэтому вот тут немного вина сухого очень хорошего, французского. Вы любите французские вина?

«Наверное.» - написал Платонов.

Потом долго водил ручкой по бумаге, протянул листок ей:

Пускай дыханье ветерка Шевелит травою, Свирель поет издалека, Светло и тихо облака Плывут надо мною!..

Это вы сами написали? - спросила она. «Это Федор Иванович».

Какой Федор Ива. - но тут Анастасия догадалась, нахмурилась, потом рассмеялась, - ладно, один-один. С Новым годом!

Они выпили.

Вы мне потом расскажете, - она заговорщицки подмигнула Владимиру Павловичу, - как это все произошло? Я же, вы должны помнить, я вам говорила, ужасно любопытная.

«А вы мне, - написал Платонов. - В этой истории для меня вопросов больше, чем ответов».

Да ну вас, - она протянула ему пирожок. - А вы, оказывается, большой специалист по всякой старине. Можете мне помочь?

«А что требуется?»

Вот, - она достала из сумочки кошелек, из кошелька коробочку, из коробочки небольшой предмет, завернутый в бумагу. - Можно сделать из этого нормальный медальон? Вынуть портрет и приделать колечко?

Платонов развернул бумагу: в руках у него оказался серебряный медальон затейливой работы, явно конца восемнадцатого - начала девятнадцатого века. Ушко у него было отломано. Он ободряюще кивнул Анастасии, мол, победим, не вопрос, и открыл створку. На него с портрета смотрело очень знакомое лицо. «Павел Первый...» - сообразил он.

Глава 44

Второй раз Анастасия должна была прийти на Рождество. К нему в этот день пытался напроситься полковник Загода со свитой, но Платонов отбился, сославшись на усталость. Он написал Шурику, что пускать можно только Анастасию, и ему было наплевать, что охранник непременно сообщит об этом начальству. Мнение руководства госпиталя в сложившейся ситуации его совершенно не интересовало.

Тем более что выписать его должны были через несколько дней, якут сказал, что старый Новый год он будет встречать дома. Владимир Павлович тут же начал придумывать, как и куда пригласить «блаженство и безнадежность» на праздник. Теперь, когда тайна шкатулки раскрыта, он мог наконец безбоязненно ухаживать за ней.

«Общепит» пришлось сразу отклонить, поскольку он уже больше десяти лет не был в ресторане и совершенно не представлял себе, что и как там сегодня происходит. В свое время, когда они довольно активно ходили с Наташей по разным «вкусным» точкам, главными людьми там были швейцар и официант.

Знакомый швейцар за небольшую мзду пускал тебя внутрь, а официант за чуть большую мзду находил столик и на ухо шептал, что из сегодняшнего меню есть не стоит, поскольку похороны ресторан не оплачивает. Но все эти правила сейчас наверняка уже не действовали.

К тому же разница в возрасте у них с Анастасией была такова, что Владимир Павлович ужасно боялся показаться окружающим, себе, а прежде всего ей, Ипполитом Матвеевичем Воробьяниновым, приведшим в ресторан Лизу прогуливать корпоративные деньги.

По этой же причине он считал, что сама Анастасия его никуда, ни в какие компании с собой не позовет. А пользоваться ее гостеприимством еще раз Платонову казалось уже страшно неудобно, поэтому он после долгих раздумий решил пригласить ее к себе.

Принятое решение успокоило его. Владимир Павлович посмотрел на входную дверь, на занятого решением кроссворда Шурика и подумал, что неплохо бы попробовать систематизировать свои вопросы и сомнения. Начал он с конца.

Почему никто не хочет рассказать ему о том, что же все-таки произошло ночью в цирке?

Почему сторож, мимо которого он прошел буквально за пять минут до встречи с Махмудом, никак не подавал признаков жизни во время стрельбы?

Почему они вообще так уверенно ждали его в цирке?

Откуда они знали, что он все-таки открыл шкатулку и нашел документы? Иначе почему бы они стали так форсировать события. Упорство, с которым джигиты ловили его в тот вечер, доказывает, что они боялись, что Платонов передаст документы кому-то.

Вопрос, откуда Махмуд и его подельники знали содержание документов, уже появлялся раньше, и Владимир Павлович придумал тут какой-то ответ, не очень убедительный, но придумал.

Почему Плющ за рулем был мертвецки пьян, хотя Платонов хорошо знал, что Виктор пьет крайне мало? Возможно, этот вопрос не имел отношение ко всей конструкции, но вдруг.

Он царапал свои записи, руки слушались с каждым днем значительно лучше, и поглядывал на своего цербера.

«Шурик, а ты из милиции или частный человек?» - написал он на обороте бумаги, потом постучал по спинке кровати, привлекая внимание охранника, и показал ему вопрос. Тот прочитал, задумался, потом сказал:

- Я вообще-то бывший капитан милиции. «А сейчас?»

- А сейчас мы в ЧОПе - Частное охранное предприятие. Называется «Кавалергард».

Платонов сдержал улыбку, кивнув с благодарностью Шурику. Представить себе этого бывшего капитана милиции в гвардии он мог легко, но в Кавалергардском полку, где служили только члены высших аристократических семей России, никак.

Дождавшись, пока Шурик опять опустился на свою табуретку, Владимир Павлович продолжил свои вопросы.

«Почему меня охраняет какой-то ЧОП, если я сегодня - предмет государственного значения?

Кто и зачем переправлял мне все документы, связанные со шкатулкой?

Письмо от Якова Валериани через Анастасию.

Заметки историка, подброшенные в гардероб в цирке?

Ключи от шкатулки, якобы пересланные Мариной?

Насильственной ли смертью погибли старуха Лерина и приятель-историк?

Кто и зачем бил Платонова?

Кто и для чего перевербовал Сергея?

На чем его сломали и что поручили?

Кому он должен был отчитываться о выполнении задания?

Какое отношение имеют менты к этой истории и имеют ли вообще?

Почему не хочет со мной общаться Николай Николаевич? Только ли обида за этим стоит?

Что значит загадочная фраза «депутата и председателя, заместителя и директора, главного эксперта и прочая» про шкатулку, из которой можно что-то не только вынуть?» За точность слов ручаться Платонов бы не стал, но смысл фразы, сказанной тогда, был именно таков.

Владимир Павлович даже усмехнулся, потому что, накапливая эти вопросы, он сам себе начал напоминать взведенную пружину. Вот он выйдет из больницы, начнет нормально разговаривать, и такое скажет.

Он вспомнил рассказанную ему Анастасией историю. Оказывается, так она, во всяком случае, говорила, Андрей Тарковский, когда собирался снимать «Андрея Рублева», попросил актера Анатолия Солоницына замолчать и ни с кем не говорить ни о чем как можно дольше.

Тот выдержал где-то около полутора месяцев, и когда наконец открыл рот, можно представить, насколько весомы и значительны были его слова. Вряд ли они были просьбой закурить или сплетнями про коллегу.

Сегодня был праздник - Рождество, и Платонов ждал Анастасию. По его просьбе ему несколько дней назад в палатке на первом этаже купили томик Тютчева. Сейчас он, прервавшись в своих записях, начал листать его, надеясь найти что-нибудь достойное, что он смог бы прочитать, нет, показать, нет, чем он мог бы угостить ее.

Собственно подготовительную работу он проделал еще утром и сейчас маялся, выбирая между романтическим:

Когда сочувственно на наше слово Одна душа отозвалась — Не нужно нам возмездия иного Довольно с нас, довольно с нас...

и философским:

И кто в избытке ощущений, Когда кипит и стынет кровь,

Не ведал ваших искушений — Самоубийство и Любовь.

Так ничего и не решив, он услышал в коридоре голос Анастасии и начал делать еще одно срочное дело - писать для нее новость:

«Я передал ваш медальон одному хорошему ювелиру, который обещал, что за три дня все сделает». Это было действительно так: к нему заходил старый знакомый, и Платонов попросил его починить безделушку.

Улыбаясь, он повернулся к двери, но Настя где-то задерживалась, а он вдруг почувствовал, что какая-то мысль билась в голове, что-то он не додумал, не дописал. Что-то важное. Он сосредоточится и вспомнил:

«Почему Яков Валериани считал, что документы о вхождении Чечни в Россию являются важнейшей государственной тайной и могут влиять на ход не только русской, но и мировой истории?»

Глава 45

До старого Нового года оставались считанные часы, а Владимир Павлович никак не мог остановиться и привести себя в порядок. Очень много времени ушло на покупки, особенно пока он не мог толком разговаривать, и приходилось везде показывать бумажки с названиями продуктов и весом. Замордованные двухнедельным марафоном праздничных покупок продавцы только со второй или третьей попытки соображали, что хочет от них этот странный старик.

Лишь его сентиментальными чувствами к Анастасии, желанием придумать и организовать для нее настоящий праздник можно было объяснить его ангельское и такое непривычное для Платонова терпение.

Она обещала прийти в одиннадцать, чтобы было время и проводить Старый год и встретить Новый, и к этому времени он обязан был все успеть. Вчера она в разговоре сказала фразу, которую Владимир Павлович вот уже сутки крутил и так и этак и не мог от нее отделаться.

Как ваш геморрой? - невзначай спросила Анастасия, подливая ему кофе и подкла- дывая печенье с маком.

Они сидели у нее на кухне.

Лучше. - просипел он и покраснел. Платонов никак не мог привыкнуть к тому, что это поколение так легко обсуждает интимные подробности. Он сам на подобный вопрос мог спокойно ответить только жене и врачу. Но для Анастасии таких проблем, видимо, не существовало. Она остановилась у газовой плиты, куда ставила кофейник, и произнесла как ни в чем не бывало, так, с легким оттенком грусти, мучительную фразу:

Ну вот, вы вылечились, и теперь только я буду вашим единственным геморроем.

Платонов хорошо понимал, что она давно заметила все его пассы и вздохи вокруг нее,

но он только боялся спросить соседку, да и себя самого, как она все эти телодвижения воспринимает. И вот впервые в этой непристойной фразе (ибо как можно сравнивать ослепительную женщину с отвратительными шишками в заднем проходе) ему дали понять, что его ухаживания принимаются, по крайней мере, благосклонно. Так, во всяком случае, ему хотелось бы думать.

И он уже сутки, бегая по Москве в поисках подарка, пытался найти в этой «теории о благосклонности» какие-нибудь подвохи и не находил.

С утра он съездил к своему приятелю ювелиру забрать Настин медальон. Приятель, слава богу, не подвел, все было готово.

А миниатюру-то заберешь? - спросил он насмешливо, отдавая Платонову безделушку.

Владимир Павлович, который никому, в том числе и ювелиру, не говорил, для кого и чей это медальон, подозрительно уставился на приятеля. Нет, ничего не подозревает, просто такая хамская манера общения.

Какую миниатюру? - не понял он сразу.

Ты же просил портрет вынуть? - удивился ювелир. - Это миниатюра на кости, очень, на мой взгляд, качественная.

А, Павел. - сообразил Платонов, - конечно, заберу.

Вот, - приятель протянул маленькую коробочку, - владей. Только не думаю, что это Павел Петрович. Там на обороте дата стоит, тысяча семьсот пятьдесят пятый год: его величество, как я помню, в это время еще под стол ходил, даже скорее ползал.

Владимир Павлович открыл коробочку, посмотрел на портрет, прочитал на обороте «Д.В. 1755» и положил его обратно:

Ладно, разберемся.

Еще он купил у приятеля длинную и тонкую серебряную цепочку, на которую и повесил медальон. Он взял бы и золотую, но серебряная подвеска на золотой цепочке с его точки зрения была нонсенсом. Получившийся комплект был его малым подарком Анастасии.

Основной подарок - рисунок обнаженной женщины работы Зичи - еще надо было забрать из багетной мастерской. Платонов в принципе не любил современный багет, но тут у него не было особого времени на капризы - женщина на рисунке была поразительно похожа на Анастасию, а подбор к картинке достойной старой рамки мог занять не один год.

А потом путешествие по гастрономам и рынкам, покупка маленькой елки, что было уже вообще невероятной задачей. Он приехал домой, фактически падая от усталости, и только тут сообразил, что, если не отдохнет, просто свалится, не дотянув до полуночи.

Так уже было однажды в его жизни, когда ему было лет тринадцать. Мать работала тридцать первого, причем почему-то две смены, а хотела отпраздновать Новый год «по-людски» и попросила помочь. Она оставила денег и список дел, и Платонов понесся по Москве. Только тогда он был совсем молод. Жили они с матерью, как почти все тогда, едва-едва сводя концы с концами, и ни о каком такси речи быть не могло.

Когда она вернулась домой, елка, собранная из лапника, привязанного к почти голому стволу (на целую не хватило денег), стояла наряженная, на столе все накрыто, только продукты не нарезаны, а так, кусками, а сын спал в своем углу, да так крепко, что она не смогла его добудиться и оставила в покое.

Сегодня у Платонова денег на такси хватало, он в очередной раз махнул рукой на конспирацию, подъехал прямо к подъезду и попросил шофера помочь поднять покупки. И все равно, старость не радость, он чувствовал себя как выжатый лимон.

Короткий сон, а он позволил себе всего один час, как это иногда бывает, почти полностью восстановил его, и он проснулся с ощущением чего-то радостного и счастливого. И все успел - и убраться, и стол накрыть, и даже собственный костюм ему понравился. С ним была самая большая морока, потому что в каком виде прибудет дама, Владимир Павлович не имел ни малейшего представления, а спросить стеснялся.

Ясно, что не в халате, но все же брючный костюм требовал от кавалера одного варианта, а вечернее платье - другого. Владимир Павлович нашел компромисс - надел строгие брюки и классическую рубашку с галстуком, а сверху светлый джемпер.

Анастасия пришла практически без опоздания: ровно в одиннадцать пятнадцать раздался звонок в дверь, и на пороге появилась она - «блаженство и безнадежность» в потрясающем платье с обнаженными плечами и на высоких каблуках.

Они сидели за столом, ели и пили, смотрели телевизор и рассказывали друг другу всякие веселые истории. Рассказывала в основном она: Платонову до сих пор было трудно говорить. Немножко потанцевали, и все шло к тому, что она останется сегодня здесь, а не уйдет к себе. Владимир Павлович со сладким ужасом ждал этого момента, пытаясь понять, придумать, как все это будет.

На экране кривлялся очередной ведущий, когда Анастасия подняла голову и повернулась к Платонову.

Владимир Павлович, - она зябко повела плечами, - вы не принесете мне шаль, а то я что-то замерзла. А уйти не могу, сейчас Верка, подруга моя, петь будет, она меня просила посмотреть, как она выглядит.

Платонов кивнул и направился к двери, потом сообразил и протянул руку за ключом.

Там открыто, - Анастасия сидела, не отрываясь от телевизора, видно, подруга должна была начать вот-вот, - в шкафу в комнате, как войдете справа. Она такая серая, в тонкую полоску голубую.

Платонов покачал головой и отправился к ней. Закрыл дверь, прошел в спальню и остановился. Справа стояло два шкафа, один - скорее платяной, второй - комод. По здравому рассуждению, шаль должна была лежать, следовательно, в комоде. Но могла и висеть, следовательно, в шкафу. Но в шкафу можно увидеть сразу, а в комоде множество - раз, два, три, четыре - выдвижных ящиков.

Возвращаться и переспрашивать не хотелось, хотелось исполнить поручение как можно лучше и быстрей. Он решил открыть шкаф и, если не увидит сразу, так же навскидку проверить все четыре ящика в комоде.

В шкафу ничего серого с тонкой голубой полоской в глаза не бросилось, и он подошел к комоду. В первом ящике лежало нижнее белье, Владимир Павлович быстро закрыл его и принялся за второй. Только, наверное, приложил слишком много усилий и не удержал, ящик выехал из пазов и рухнул на пол, ударив его по ногам.

Платонов опустился на колени, не очень соображая, что сейчас надо делать - вставлять ящик на место, а потом укладывать в него колготки и перчатки, которые рассыпались по полу, или наоборот.

Что-то жесткое врезалось ему в коленку. Он приподнял ногу, пошарил рукой и вытащил из груды вещей ключ от своей квартиры, который украли у него, как он предполагал, в ночном клубе «Котельная» две недели назад.

Глава 46

Когда Анастасия, встревоженная долгим отсутствием Платонова, вошла в свою квартиру, он сидел на полу возле комода на куче ее одежды, уперевшись спиной в стену, чуть- чуть раскачиваясь из стороны в сторону и повторяя едва слышно, как молитву или заклинание, строки Тютчева:

Все та ж высокая, безоблачная твердь,

Все так же грудь твоя легко и сладко дышит,

Все тот же теплый ветр верхи дерев колышет, Все тот же запах роз, и это все есть

Смерть.

Она простояла несколько томительных минут, ожидая, что Владимир Павлович как-то отреагирует на ее появление. Но он смотрел себе под ноги, хотя почему-то она знала, что Платонов ее заметил.

Он действительно заметил ее, услышав шаги, но не мог пошевельнуться, не знал, что сказать. Эти полчаса, что он просидел здесь один, были, наверное, самыми бессмысленными в его жизни. В самом прямом значении этого слова - никогда, может быть только в раннем детстве, не было в его голове такой восхитительной пустоты, такого отчаянного чувства блаженной неподвижности. И стихи не заполняли эту пустоту, скорее перемещались в ней, но как-то неспешно и величественно, как если бы кто-то пытался играть в волейбол воздушным шаром.

Анастасия наконец заметила ключ, лежавший прямо перед Платоновым, и, наверное, все поняла. Во всяком случае, она не стала звать его, делая вид, что ничего не произошло, не стала ахать и охать и, что было уже совсем неожиданным для женщины, не стала обвинять его ни в чем. Она просто, откинув ногой свои тряпки, опустилась рядом с ним на пол и прислонилась к нему плечом.

Давно? - прохрипел он, ни к кому не обращаясь.

Давно, - честно призналась она, - с того момента, когда я ездила якобы к подруге помочь с ребенком.

Тебя для этого поселили? - не слушал он ее и почему-то перешел на «ты».

Нет, - она покачала головой, - я же говорю, все началось на второй, наверное, день нашего знакомства. Костя действительно просто купил мне эту квартиру, когда мы разъехались. Это - случайность.

Ты из-за сына? - опять спросил Владимир Павлович.

Повисла пауза, видимо, она выбирала, что сказать, правду или то, что он от нее ждал.

Нет, - решилась она, - не из-за сына. Он поднял голову и в первый раз посмотрел на нее.

Из-за работы, - она выдержала его взгляд. - Я получила роль в сериале. Да-да, я всего лишь получила роль в сериале.

Ты больна? - спросил он.

Ты имеешь в виду психически? - она тоже внезапно начала говорить ему «ты», но он не заметил этой фамильярности. - Ты просто не актер, поэтому и не сможешь понять меня. Мы - другие. Для нас хорошая роль - это все, это наша жизнь, наши дети, наш секс, наши близкие и друзья. Ты скажешь, что мы неполноценные люди, но ведь тебя не удивит, если человек без ноги готов отдать все, чтобы ему вернули эту ногу. И с нами так же. Почему- то за что-то Бог разделил нас на части. Не так, как в знаменитом мифе, где он разъединил

139

любовные пары, бывшие когда-то одним существом, и теперь ищут друг друга. С нами все хуже, у нас наших частей, отделенных от нас, много, и никогда не понять, сколько их. Какое там: «Я душу дьяволу отдам за ночь с тобой»? Я знаю женщину, которая двенадцать лет была замужем за человеком, а он ей был омерзителен с первого дня их знакомства. К тому же он оказался извращенцем и делал с ней такое, что одна мысль об этом вызывала у нее рвоту. А она терпела и улыбалась. И все это почему? Потому что от него зависело распределение ролей, и она получала все главные. И никто, подчеркиваю, никто не считал ее проституткой. Наоборот, все ей завидовали.

Она, эта женщина, и сейчас с ним? - глухо, не поднимая головы, спросил Владимир Павлович.

Ему почему-то показалось, такое отвращение было в ее голосе, что она рассказывает о себе.

Она спилась и теперь лежит в клинике, - Анастасия немного успокоилась. - Понимаешь, в нашем мире - это нормально. Мы все сволочи. Я могу любить человека до безумия, до смерти, но если в комнату войдет Люк Бессон и предложит мне роль в своей новой картине, я побегу за ним на четвереньках и буду лизать ему не ботинки, а подошвы ботинок. А если я этого не сделаю, значит, я не актриса, и мне нужно уходить из профессии и печь пироги на кухне.

Пироги у тебя вкусные получаются, - прохрипел Платонов.

Но она совсем не слышала его.

Я училась на третьем курсе, когда мы начали репетировать спектакль для экзамена - Шекспир «Антоний и Клеопатра». Как-то раз вечером после репетиции меня вызвался проводить парень моей лучшей подруги. Назовем их Саша и Маша. Это, конечно, не их имена, но сейчас они очень известные и знаменитые, поэтому не будем наводить тень на плетень. Я не удивилась предложению, потому что у нас с Сашей были добрые отношения, тем более что он сразу сказал, что хочет поговорить о моей подруге. По дороге мы зашли в небольшое кафе, где он мне жаловался на свои проблемы: что Маша его не понимает, просил поговорить с ней. Мы выпили кофе, потом он довел меня до дверей, я поцеловала его в щеку, и мы распрощались. А ночью мне стало плохо, меня рвало и мутило так, как никогда в жизни. Это сегодня я большая и умная, а тогда утром я позвонила Машке, она тут же примчалась, привезла еду и лекарства. А мне становилось еще хуже. Спасло меня то, что мастер наш не стал дожидаться, пока я выздоровею, снял меня с роли и отдал ее Машке. А болезнь моя через пару дней прошла - вся интрига и была затеяна только для того, чтобы получить мою роль. И ведь понятно было бы, если бы я должна была играть Клеопатру, а то - Хармиону. Она-то, правда, вообще на роль служанки была распределена.

Владимир Павлович молча смотрел на свое «блаженство и безнадежность». Ему не хотелось говорить, да он и не знал, что сказать.

Что вы на меня так смотрите? - завелась опять Анастасия. - Считаете, что я - сумасшедшая? А если я только на сцене и на съемочной площадке ощущаю всю полноту жизни, что мне тогда делать?

Она повернулась к Платонову и схватила его за рукав.

Да вы мне очень симпатичны, очень, - она опять перешла на «вы», - таких сейчас уже не делают, а вы - как та скульптура из цельного камня, про которую Микеланджело писал. И у нас с вами все могло быть. И сейчас может, что я несу? Но я - актриса, и это для меня - главное. Если вы меня поймете и простите, тогда еще не все потеряно, а если не поймете, - она порывисто обняла его, прижав к груди его голову, - убирайтесь ко всем чертям.

Владимир Павлович вытащил руку, которую она прижала своим телом, тоже обнял ее за плечо. Так они просидели в молчании несколько минут. Первым заговорил он:

Расскажи мне, что ты должна была делать, что ты сделала с этими ключами, расскажи мне все.

И что изменится? - горько спросила она.

Надеюсь, тебе легче станет. Когда гадость выливают из посуды, а потом ее помоют, то можно в ней и чего-то дельного сварить. Кто это все придумал?

Костя.

Твой бывший муж? - изумился Платонов. - Он-то здесь при чем?

Он везде при чем там, где можно с помощью какой-нибудь аферы деньги заработать. Я же говорила вам.

А на кого он работает? Или все это для него лично?

Он работает на того, кто платит. Он не хозяин, понимаете, он - менеджер, даже не менеджер, он. Знаете, как в Голливуде пишут сценарий? Это у нас сценарист все делает сам, а там по-другому. В титрах читаешь: идея - Джона, сценарий - Стивена, диалоги - Сьюзен. Вот Костя - это Джон, он - автор идей.

Понятно, - Владимир Павлович осторожно, чтобы случайно не скинуть Настину руку, почесал подбородок.

Наверное, со стороны они представляли забавное в своей нелепости зрелище: в новогоднюю ночь сидят на полу, на куче женского нижнего белья два взрослых человека и плачут, тщательно скрывая это друг от друга.

А должна я была сделать и сделала вот что: зашла к тебе, когда мне позвонили, и по подсказке открыла твой ларец, забрала оттуда этот медальон и бумаги и положила туда другие документы. - Она потерлась о его плечо носом, потом попыталась оттереть образовавшееся на свитере пятно. - Я - сука, да?

Ты - несчастная, - он взял ее руку, которой она это проделывала, и удержал ее в своей, - глупая, совершенно заблудившаяся девочка.

Глава 47

Он так и не заснул в ту ночь. Сначала сидел с Настей, утешал ее и пытался успокоить. В голове, правда, вертелась мысль о том, что вот все получилось, как всегда бывает с дамами: она тебя предала, а ты ее утешаешь. Но он просто не мог иначе, плачущая женщина задевала в его душе какие-то неясные ему самому струны, и он становился совершенно беспомощным перед ними. Наташа когда-то довольно ловко этим пользовалась, но не часто, и потом обычно признавалась в содеянном.

Когда Анастасия заснула, Владимир Павлович вернулся домой, собрал по квартире все, что касалось шкатулки и ее содержимого, уселся в свое любимое кресло и, как говорили наши предки, «предался размышлениям». Сегодня в свете того, что рассказала ему соседка, многое выглядело по-другому. Периодически он вставал, разминая затекшие ноги и спину, и вышагивал по квартире на своих длинных ногах.

В одну из таких «прогулок» он полез на книжные полки, открыл толстый том какого- то словаря и достал оттуда свое завещание. Перечитал его, потом порвал на мелкие кусочки. В порванном только что документе он просил, чтобы все его имущество, включая квартиру, было продано, а деньги положены в российское отделение швейцарского банка.

Они должны были пойти как грант тому, кто предложит реальный способ справиться с болезнью, от которой умерла Наташа. Определять, насколько этот способ действенный, должна была комиссия из трех врачей разных стран, экспертов в данной области. Все эти хлопоты за десять процентов от общей суммы плюс расходы Платонов поручал крупной адвокатской конторе, которая располагалась в Нью-Йорке, а свои филиалы имела во многих странах. К завещанию был приложен реестр имущества Владимира Павловича с подробной оценкой и приблизительным списком возможных клиентов. Сумма в конце листка приближалась к двум миллионам долларов.

Сегодня завещание, составленное сразу после смерти Наташи, в значительной степени устарело. И даже не из-за списка имущества и клиентов, его Владимир Павлович проверял и обновлял раз в месяц. Просто он совсем перестал верить как врачам, так и адвокатам, а за последние сутки появились сомнения в том, что можно верить человечеству вообще.

Он взял листочек со списком дел и внизу добавил: «Написать новое завещание». Затем порылся по карманам и нашел бумажку с телефоном «сына», который все еще что-то делал в Москве. Времени на часах было почти восемь, уже рассветало, и он набрал номер.

Доброе утро. Ты когда уезжаешь?

Я тебя, бать, не узнал сразу, богатым будешь, - каким-то неприятным, почти подобострастным тоном сказал Сергей. - Послезавтра.

Я принял решение по поводу Маши, - Платонов не ответил на неудачную шутку, - пусть приезжает, но есть одно непременное условие.

Какое? - испуганно спросил «сын».

Мне нужна ваша сводка происшествий по городу за. - Владимир Павлович назвал

дату.

Сводка? - испугался Сергей. - Это невозможно.

Мне она не нужна насовсем, «сынок», - насмешливо прервал его Платонов, - мне надо только взглянуть на нее.

Тебя интересует что-то конкретное?

Да, но это не имеет значения. Покажи мне бумажку, ее даже выносить не надо, я могу подъехать, куда скажешь.

Я подумаю.

И долго ты будешь занят этими размышлениями?

Долго не умею, - честно признался Сергей. - Жаль, что у тебя мобильного нет. Ты дома еще долго будешь?

А сколько надо?

Полчаса, час от силы.

Дождусь, - Платонов собрался положить трубку.

Слушай, а может, Машеньке сейчас приехать, посмотреть, познакомиться? Каникулы у них, правда, уже закончились, но ее отпустят, я уверен.

Теперь я подумаю.

Следующий звонок был к Николаю Николаевичу. «Депутат и председатель, заместитель и директор, главный эксперт и. прочая» к телефону подошел не сразу, сначала трубку взял незнакомый помощник. Пришлось дать ему пару пинков, чтобы он понял и позвал.

Ты чего бушуешь? - Николай Николаевич был в благодушном настроении, видимо, хорошо позавтракал и рюмочку не забыл.

А зачем ты рядом с собой ослов держишь? Нам встретиться надо.

Зачем? - насторожился депутат.

Пару вопросов хотел с тобой обсудить. - Платонов попробовал сразу успокоить приятеля. - Ничего криминального, твой покой останется в неприкосновенности.

Когда?

К вечеру. Когда сам можешь?

Олег, - донеслось из трубки, - что у меня сегодня? - Затем опять в микрофон. - Есть полчаса сразу после двух, но только завтра.

Завтра? А может, оно и к лучшему? А ты где будешь?

У себя в офисе. Подъезжай.

Все в истории шкатулки в общем складывалось в единую картину, но кое-что еще висело в воздухе, и Владимир Павлович никак не мог придумать, где искать ответ. Если бы приятель-историк был жив.

Позвонил «сын», который конечно же сделал все как нужно, и Платонов поехал на встречу. В сводке, которую в скверике напротив «конторы» показал ему Сергей, все было ровно так, как он и ожидал. Он отмахнулся от расспросов «сына» что и зачем, и они договорились о скором приезде Маши. Затем Владимир Павлович побрел куда глаза глядят, раздумывая, где же ему получить такую нужную сейчас информацию.

Эй, дед, - услышал он знакомый голос, - нашел ты тогда Руслана?

Он обернулся, перед ним стоял сосед Скосырева по комнате - Арбуз. Памятуя, как тот бросил его одного в клубе, Платонов хотел, не отвечая, пойти дальше, но тот не отставал:

Если бы ты тогда сказал, что денег заплатишь, чтобы его найти, мы бы его в миг тебе доставили.

Владимир Павлович повернулся и пошел своей дорогой. Но Арбуз опять догнал его.

Может, у вас какая-нибудь работа есть? - почти заканючил он. - Очень деньги нужны.

А что ты умеешь делать? - спросил Платонов.

Он уже не знал, как от него отвязаться.

Английский немного знаю, компьютер, машину могу водить.

А на каком ты факультете? - у Владимира Павловича мелькнула неожиданная мысль. - Мне нужно кое-какую информацию получить.

Так зачем вам мой факультет? - удивился Арбуз. - Информацию нужно в сети искать.

В какой сети? - не понял Платонов.

В Интернете, - непонимающе ответил Арбуз. - В Интернете все есть, и Интернет все знает.

И где мы его возьмем? - подозрительно сощурился Владимир Павлович.

Ему очень не нравился его новый напарник.

А вот здесь.

Арбуз показал на вывеску «Интернет-кафе». Они вошли внутрь, справа и слева за десятками компьютеров сидело множество молодых людей, самому младшему из которых, как показалось Владимиру Павловичу, было лет семь. Слышались звуки взрывов, автоматные очереди, крики. Сомнения Платонова возрастали с каждой минутой.

Дайте мне пятьдесят рублей.

Платонов протянул парню деньги, понимая, что полтинник ни в его, ни в Арбуза жизни не изменит ничего. Тот, лавируя между проходами, исчез в глубине помещения, потом появился и поманил его пальцем. Они прошли между рядов, остановившись у свободного компьютера.

Садитесь, - Арбуз ногой подвинул табурет. - Так что мы хотим узнать?

Мы хотим узнать, - Владимир Павлович оглянулся по сторонам и сказал вполголоса: - какие существуют или существовали документы, на основании которых Чечня присоединилась к России.

Ого, - многозначительно сказал Арбуз и защелкал клавишами.

Глава 48

Есть еще кое-что, - Платонову понравилось, как Арбуз обошелся с Интернетом, и он решил попробовать парня на другом фронте, - что, как мне кажется, может помочь нам обоим.

Он уже заканчивал переписывать с экрана нужную ему информацию. Арбуз сидел рядом, скучая, ему буквально через пять минут все стало неинтересно, и он нетерпеливо посматривал на экран, поджидая момента расплаты. Сейчас он поднял брови и уныло посмотрел на Владимира Павловича.

Я слышал, что есть такая возможность, - Платонов не отрывал взгляд от экрана, - как- то записать на компьютере выступление человека и сохранить его, как сохраняется фильм на пленке.

Дерьмо вопрос, - лениво отозвался Арбуз, - нужна только специальная камера, называется «вэб». Много снимать?

А у тебя есть эта камера? - вопросом на вопрос ответил Владимир Павлович.

Нет, - лениво протянул «специалист», - но можно купить. Останется мне в качестве гонорара, если договоримся.

Платонов закончил переписывать то, что ему было нужно. Арбуз сначала предложил ему распечатать страницу на принтере, но Владимир Павлович предпочел старинный, привычный способ.

А можно ли потом размножить то, что мы запишем, как на ксероксе или, если угодно, как на видео? - спросил он.

Можно, - точно так же лениво кивнул Арбуз. - Но нужна писалка для сидюшников.

И тоже тебе в качестве гонорара?

А почему бы и нет?

И где все это можно купить?

Через час они вышли с Горбушки, увешанные пакетами и покупками. Понадобился еще комплект шнуров, три упаковки дисков и еще что-то, про что Арбуз сказал, что это надо, а Платонов сильно подозревал, что жадный «эксперт» решил просто прибарахлиться за его счет.

Куда едем? - все тем же скучным голосом спросил Арбуз.

Платонов растерялся - хотя его отношение к парню изменилось, но вести к себе домой этого фрукта никак не входило в его планы.

Ладно, дед, не парься, - парень поднял руку, голосуя, - поедем к моей «клаве», у нее и комп хороший, и предки за границей, и мне никуда не надо будет на ночь глядя ломиться. Да она - мажорка, - объяснил он непонимающему ничего Владимиру Павловичу, думая, очевидно, что это объяснение что-нибудь объяснит.

Тот просто махнул рукой:

Поехали.

Они вернулись практически на то же место, где встретились. По дороге по настоянию Арбуза заехали еще в продуктовый магазин, где за счет Платонова были закуплена туча всяких деликатесов и два ящика самых на удивление невзыскательных напитков.

Это для «клавы», - заговорщицки пояснил «эксперт по всем вопросам».

Очевидно, «клава» весила где-то около полутонны, если для ее удовлетворения необходима была такая прорва продуктов. Так посчитал про себя Владимир Павлович, но, как почти всегда в последнее время, особенно когда это касалось молодого поколения, ошибся. «Клава» оказалась стройной, даже тоненькой девушкой в джинсах, практически ничего не прикрывающей кофточке и с косичками.

Ну, куда ты пропал? - заканючила она, не обращая внимания на Платонова. - Я тут, между прочим, умираю от голода.

Смотри, что я принес, - радостно завопил Арбуз и начал метать на стол продукты и напитки.

Процесс сопровождался радостным попискиванием «клавы». На Владимира Павловича никто не обращал внимания. Девица тут же начала отщипывать от каждого принесенного яства и отхлебывать из разных бутылок. При этом всякая проба сопровождалась поцелуем, которые с каждым глотком становились все продолжительнее и горячее. Платонов вежливо кашлянул.

Во. - «клава», оказывается, только сейчас заметила Платонова, - Дед Мороз приперся. Это твои подарки?

Она была уже порядочно пьяна. Арбуз посмотрел на нее, потом на Владимира Павловича и озадаченно почесал затылок.

Ага, сообразил, - он взял девушку под мышки, не давая ей упасть, - вы дедушка понятливый, я вам сейчас все настрою, и вы там свои лекции читайте, а я пойду с ней разберусь. Сейчас, пять минут подождите.

Он взвалил «клаву» на плечо, она томно улыбнулась Платонову и послала ему воздушный поцелуй.

Через пять минут, парень на этот раз не обманул, Владимир Павлович сидел перед камерой, а из-за стены раздавались недвусмысленные звуки. Звуки сильно мешали. Арбуз показал Платонову, как начать запись, но тот никак не мог нажать на кнопку.

«Мы такими не были, - думал он, - нам в десятом классе даже в голову ничего не могло прийти, поцеловать в щечку - уже немыслимое счастье. Впрочем, это совсем не значит, что мы хорошие, а они не правы. В моем поколении негодяев и подонков не меньше, чем в любом другом, а то и больше. Просто непривычно. Если и дальше так пойдет, их дети будут делать это с пяти лет и прямо на глазах у родителей. Вот тут Арбузы со своими „клавами" и попрыгают.»

Он усмехнулся этой своей мысли и включил запись.

Арбуз появился только через полчаса, но Владимиру Павловичу это было на руку - он только что закончил. Парень деловито начал прилаживать к компьютеру какой-то агрегат.

Вам много копий нужно? - спросил он.

Думаю двадцать - двадцать пять.

И что вы с ними собираетесь делать?

Разошлю на телевидение, в газеты, в информационные агентства, - ответил Платонов.

Его поражало, что парень ни разу не поинтересовался, а что он там собственно записывает. Арбуз в ответ на последние слова Владимира Павловича прервал свою деятельность:

И зачем вам копии? На хрена лишнюю работу делать?

Не понял, - Платонову начинало надоедать, что его все время учит этот мальчишка.

Давайте пошлем прямо по сети. Адреса я сейчас найду.

Звук и изображение? - не поверил Владимир Павлович.

А в чем проблема? - теперь ничего понять не мог уже Арбуз. - Сейчас мы вашу лекцию переименуем, чтобы название было латинскими буквами, и пошлем куда надо.

Но ты мне все-таки несколько копий сделай, - робко попросил Платонов.

Без пятнадцати десять в дверь Платонова позвонили. Он сидел в своем кресле и клевал носом - сказывалась бессонная ночь. От Арбуза ему пришлось заехать домой, переодеться и забрать шкатулку. Потом он долго плутал по городу, сворачивая в переулки, останавливался у витрин, наклонялся, чтобы завязать шнурок, в общем, проделывал все те нехитрые приемы, которые в кино проделывают разведчики всего мира, чтобы избавиться от «хвоста». Чтобы сделать то, что он затеял, ему не нужны были лишние глаза. И уши, кстати, тоже.

Если быть честным, он больше рассчитывал, что сегодня - это сегодня, а не вчера и тем более не завтра, и никакого «хвоста» за ним нет. Но на всякий случай.

Как показалась Владимиру Павловичу, был он «чистым», никто за ним не шел и не ехал, и он с успехом осуществил задуманное.

Правда, это отняло у него последние силы. Он вернулся домой, принял душ и даже выпил кофе, потом намазал себе виски и ноздри лимонным маслом, как когда-то советовала Наташа. И когда раздался звонок, он сидел у телевизора, стараясь не заснуть - ему очень хотелось посмотреть на эффект от проделанной им работы.

Он с трудом встал, шаркая ногами, вышел в коридор и открыл дверь, даже не взглянув в глазок. То ли слишком устал, то ли ему просто надоело бояться.

На пороге стола Анастасия.

- Владимир Павлович, - сказала она смущенно. - Сейчас передали, что в новостях будет интервью с вами. Вы у себя будете смотреть или ко мне пойдем?

Глава 49

Спасибо за приглашение, - церемонно поклонился Платонов, - но сегодня никак. У тебя роль-то не отобрали?

Нет, - счастливо заулыбалась Анастасия, - а почему, дедушка, сегодня нельзя? - спросила она капризным тоном.

А потому, внучка, - подыграл ей Владимир Павлович, - что я сегодня подарки детям готовлю.

Ему действительно необходимо было посмотреть телевизор, а потом, если хватит сил, проанализировать происходящее. Встреча же с «блаженством и безнадежностью» могла завершиться чем угодно и когда угодно.

«Почему она сказала об интервью? - пронеслось в голове. - Я ведь там, во время записи, ни одного вопроса себе не задал, просто говорил, и все.»

Ну, как хотите, - фыркнула она.

Но у порога своей квартиры все-таки обернулась и, как бы невзначай распахнув полу халата, продемонстрировала красивую длинную ногу:

Если хочешь быть счастливым, будь им, - наставительно сказала она и показала язык Платонову. - Я сейчас сама к вам приду.

Он вздохнул, качая головой и демонстрируя невозможность не только победить, а даже просто бороться с этой женщиной, и пошел в глубь квартиры, оставив дверь приоткрытой.

И тем не менее хорошо, что она пришла. Потому что он все-таки задремал, и Анастасия разбудила его, толкнув в бок:

Владимир Павлович, не спи - замерзнешь.

Ему понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя, и слова ведущего новостей, посвященные его интервью, он фактически пропустил. В памяти остались только несколько фраз - «отказывался давать», «неожиданно согласился» и какая-то дежурная ерунда о событиях в цирке.

А потом было «интервью». Какой-то женский голос за кадром задавал вопросы, а на экране Платонов отвечал на них. Отвечал, несмотря на то, что все это было скомпилировано из оригинальной записи, довольно связно.

Через пять минут, даже меньше, все закончилось. Владимир Павлович некоторое время ждал привычного «Полный вариант интервью смотрите после программы новостей», но так и не дождался. Он недоуменно посмотрел на экран, потом на Анастасию, потом опять на экран.

Будут сегодня еще какие-то новости? - спросил он.

Да, в десять тридцать, в одиннадцать и в двенадцать ровно.

Она удивленно смотрела на расстроенного Платонова, искренне не понимая, что происходит. Человек совершил подвиг, его пригласили в студию, и он дал интервью. В чем проблема?

Настенька, - Владимир Павлович вздохнул, - вы видите, я сегодня совсем не в форме. Давайте пожелаем друг другу спокойной ночи, а завтра я вас приглашаю в ресторан.

Он так и не понял, какие планы были у «блаженства и безнадежности» на сегодняшний вечер, но она ничего больше ему не сказала, а, наклонившись и обдав запахом потрясающих духов, поцеловала нежно в угол рта, потом в щеку и в глаза и исчезла, даже не оставив после себя шуршания шелкового халата.

Платонову было горько, еще два дня назад такое прощание с «ней» перевернуло бы всю его жизнь, он, наверное, просто умер бы от ожидания того, что за этим последует. Он и сейчас бы умер, все в его существе дрогнуло, поднялось и опустилось, но в данный момент его волновали другие проблемы и заботы.

Он еще час, как Вий, держа веки руками, чтобы они не закрывались, просидел у телевизора и посмотрел еще две новостные программы. Третью он ждать не стал, понимая, что и здесь увидит тот же самый кастрированный вариант, что и в двух предыдущих. Его двойник на экране красиво говорил о судьбах России, о праве людей знать свое прошлое и настоящее, только все это было фальшивым, как титул дорогой книги, отпечатанный на ксероксе. Самое важное было вырезано и смысл полностью изменен на противоположный.

Владимир Павлович едва добрел до постели и упал без сил. И в те две-три минуты, пока мозг его еще работал, честно спросил себя: «А ждал ли я чего-то другого?» И внутренний голос ответил ему: «Да, ждал другого, но и к этому варианту был в общем-то готов.»

А проснулся Платонов потому, что кто-то ходил по комнате. Нагло, не скрываясь. Было их человека три, может, четыре, но явно больше двух, потому что три голоса как минимум он различил. Шторы на окнах были плотными, да и новолуние на дворе, так что мелькали в темноте только смутные очертания предметов и людей. А может, он просто перепутал, и луна спряталась где-то, чтобы не видеть нашего безобразия.

Где у него сидюки, как ты думаешь? - спросил один.

В секретере, на второй полке справа, - уверенно ответил другой.

Может, сначала дедом займемся? - вмешался третий.

Владимир Павлович, которому изначально не понравилось, что кто-то так по-хозяйски ведет себя в его квартире, хотя он еще жив и в значительной степени здоров, хотел крикнуть что-нибудь. Но при последних словах внутренне сжался, а кричать ему расхотелось.

«Убьют? Сейчас? - лихорадочно металось в голове. - Только бы сразу, только бы не мучили, - и совсем уже пустое, - а у меня столько выходных не использовано.»

Он инстинктивно начал отодвигаться от края кровати к стене, когда кто-то грубо сорвал с него одеяло:

А дедушка-то не спит.

Его резко схватили за ноги и начали стаскивать с постели. Причем сила, с которой его волокли, была такова, что он не успел даже схватиться за что-нибудь, а только спружинил руками, чтобы не удариться затылком об пол. И ударился-то только плечом, но все равно боль пронзила так, как будто иглой проткнули.

Ты, дедушка, - сказал голос, и Платонов вдруг почувствовал что-то холодное, мокрое и тяжелое на своем животе, - плохо понимаешь, когда с тобой по-хорошему разговаривают. Ты же в прошлый раз сказал, что не куришь, и мы тебе, как дураки, поверили. Нехорошо.

Холодное и мокрое оказалось еще и очень твердым и впилось Владимиру Павловичу в печень. Он закричал, но кто-то умелый, стоявший возле головы, сунул ему в рот какую- то тряпку, а руки, дернувшиеся к больному месту, были мгновенно перехвачены и прижаты к полу.

Для недоумков вроде тебя повторяю еще раз, - сказал тот же голос.

Нога в ботинке, а это была именно нога в ботинке, оставила несчастную печень в покое. Платонов вздохнул спокойно, но в ту же секунду жесткий каблук или мысок вонзился ему в солнечное сплетение.

Если еще раз высунешься, характер покажешь - казним. Порвем, как Тузик тряпку. Ты Тузика видел когда-нибудь, дед?

Нашел, - сказал другой голос откуда-то от окна.

Сколько?

Пять.

А сколько, щенок сказал, он копий сделал?

Он сам не помнит - то ли четыре, то ли пять. Что человек может вспомнить, когда в нем столько ханки полощется? - в голосе слышалась явная зависть. - А теперь вряд ли уточнить получится.

Платонов содрогнулся. Значит, добрались и до Арбуза, и до его девушки. Что они с ними сделали?

И еще, дед, - опять сказал первый голос.

Ботинок переместился на горло, и Владимир Павлович рефлекторно вжал голову в плечи, пытаясь хоть как-то оградить незащищенное и едва оправившееся от прошлого удара место от страшной тяжести. Получалось с трудом, и сознание медленно уплывало.

Все жесткие диски всех компьютеров, на которых побывала твоя галиматья, лежат теперь в правильном месте. Точнее, не сами диски, а их останки. Так что на будущее, прежде чем что-то делать, старичок, надо крепко подумать.

Нога в ботинке оставила в покое многострадальное горло, коротко и резко ударила в

пах.

Пошли, парни, - сказал тот же голос. - Хватит с него.

Парни пошли, а Платонов, выдернув изо рта собственный носок, еще долго лежал, не в силах не то что подняться, а просто сдвинуться с места.

Глава 50

- «Я, Яков Валериани, родился 1 ноября 1764 года в городе Венеции в семье бедного, но честного дворянина. Рано потеряв отца, а затем и мать, я был взят в воспитание в семью брата своего отца, в которой и рос до восемнадцати лет. - Владимир Павлович читал, изредка, но внимательно поглядывая на „депутата". - От праздности, в которой я все дорогие своей жизни часы препроводил и которая по несмышлености мне приятною казалась, произошли все мерзостию исполненные дела, а вольность сделала меня отважным и наглым на все предприятия. Научился я просиживать целые ночи весьма скоро в игре, в пьянстве и в других непостоянных забавах проходящие, и был уже совершенного знания во всех карточных играх к погибели своего дома». - Платонов взглянул на приятеля. - Это не то, сейчас я доберусь до главного. «Один Англинский купец, живущий в Венеции, едва не был принужден отказаться от всякого платежа по торгам своим. Сей Англинский купец имел на некоторой знатной особе в России взыскать восемьдесят пять тысяч рублей, но не получил оных. Между тем обстоятельства его требовали неминуемо денег, и я согласился помочь ему, отправившись в Санкт-Петербург, чем удовольствовал его совершенно. Через три недели я ступил ногою на ту землю, которая была театром великих происшествий, добычею соседних держав и отечеством самых миролюбивых людей». Сейчас, Коль, сейчас, - отреагировал Владимир Павлович на нетерпеливый жест депутата, - перехожу к главному. «Давно уже пылал я желанием сыскать себе друга, но друга богатого, пригожего и, если можно, разумного, и женского пола. Петербургские свахи за несколько времени проповедовали уже имя, нрав и добродетели мои. Через два дня после визита ко Двору одна из сих посланниц сказала: ну теперь дело сделано; одну половину совершила я, а ты сооружай другую. Я вас у одной знатной барыни описала честным дворянином, степенным, в любовных хитростях невинным агнцем, словом, я вас называла римским чудом и Итальянским Фениксом. "Да кто она?" - вскричал я. "Это тайна", - отвечала она, и посадив меня в закрытую карету и завязав глаза, отвезла меня в некоторый дом. Когда я снял платок с глаз, передо мною стояла Великая Княгиня в чрезвычайно простом убранстве и с видом удивительной скромности. Как оказалась, она при прежних со мною встречах сильную ко мне восчувствовала склонность. Но при Русском Дворе все делается из случаев, которых ни избежать, ни предвидеть невозможно, и когда дело от слепых случаев началось, то оными должно и кончиться. Вскоре догадался весь Двор о нашем щастии и, разделившись по кругам, шептал о том, с новым негодованием и завистью. Враг мой, князь***, узнав, что Великая Княгиня плоды любви делит с Итальянцем, старался уговорить ее на то, чтобы прекратить знакомство со мною, и, употребив свою хитрость, весьма в этом преуспел. И так, чтоб скрыть свой стыд, принужден я был ехать в деревню и своего возлюбленного сына, нареченного Павлом, так и не увидел до сего дня».

- Что это все-таки? - наконец не выдержал депутат.

Они сидели на лавочке на бульваре, охрана Николая Николаевича, предварительно отряхнув сидение и постелив на него заботливо прихваченное одеяло, топталась неподалеку.

Владимир Павлович долго мучился - позвонить Николаю и отказаться от встречи. Ему вчера советовали «бросить курить», а его опять тянуло в табачную лавку. Он просидел оставшиеся полночи, глядя в стену невидящими глазами, перебирая свою жизнь по часам и минутам, что помнил, конечно, и решая, как быть.

По всему выходило - надо бы убраться в свою норку и не «жужжать». Не было ни единого положительного момента в том, чтобы опять начать свое «исследование» или тем более попытаться предать свои открытия гласности. Отрицательных сколько угодно, а положительных ни единого. То, что за этим последует, он ясно видел сегодня ночью. А что не видел, о том ему достаточно подробно рассказали.

И все-таки он решил съездить к депутату. Исключительно для себя. То, что он не до конца понимал в этой истории, сидело в нем занозой. И потом ведь совсем не обязательно, что он едет к Николаю по этому делу - он, например, просто хочет продать ему медальон и документы.

Хотя, если бы Господь сейчас реально спросил у Владимира Павловича: «Куда это ты собрался, Платонов?», тот, наверное, признался бы Богу, что не может просто вот так сдаться, что пытается еще бороться. Но это только Богу, а не себе.

По счастью, ночные «парни» были действительно профессионалами, никаких следов пыток и издевательства ни тело Владимира Павловича, ни его лицо не сохранили. Про душу можно не беспокоиться, кто ж ее видит-то днем у нормального человека?

Он отказался разговаривать в офисе депутата, предложил прогуляться, а в последний момент, оставив свое пальто на вешалке в приемной, надел куртку одного из охранников. Депутат изумленно посмотрел на него, потом, что-то, видимо, сообразив, успокаивающе кивнул своему телохранителю, который уже собрался делать Платонову «козью морду».

Это письмо, как ты видишь и слышишь, - Владимир Павлович аккуратно сложил бумаги и уложил их в папку, - подтверждающее, что отцом императора Павла Первого был вовсе не князь Салтыков, как было принято считать раньше, а итальянский авантюрист Джа- комо Валериани.

Оно не является доказательством, - Николай Николаевич отрицательно покачал головой, - я тоже могу всем рассказывать, что моей матерью была королева Виктория, а отцом - Наполеон.

Согласен. - Владимир Павлович достал медальон, который он отобрал как вещдок у Анастасии и опять вставил туда портрет. - Посмотри тогда, пожалуйста, вот на это.

Хороший портрет Павла. Что дальше?

На обороте написано, поверишь мне на слово, что я вскрывал его, но потом вставил миниатюру обратно, - инициалы «Д.В.» и дата - 1755 год. Не помнишь, сколько лет Павлу было в это время.

Мало, - депутат рассматривал медальон, - да и одежда на человеке другая, скорее Елизаветинского времени. А не подделка?

Нет, - уверенно ответил Платонов, - потому что портрет и записки пролежали двести лет запертые в моем ларце.

Николай Николаевич поднял голову и посмотрел на собеседника:

А ты, значит, знаешь, что там были не чеченские документы? Я уж после вчерашнего твоего выступления по телевизору решил, что ты совсем свихнулся.

Понимаю. А во вчерашнем моем выступлении от меня была только обложка. Все остальное - фальшивка.

Ну, слава Богу, что ты меня из-за этого вытащил, - депутат смотрел насмешливо, - а я думаю, на улицу вывел, чтобы не слушали, а сам «штучки» показывает. Испугался, думаю, сломали. А ты, оказывается, все такой же настырный, как раньше.

«Штучками» он называл всякий интересный антикварный материал.

У меня есть еще некоторое количество документов. - Платонов тему развивать не стал, вынул и показал пачку бумаг. - Они связаны с этим портретом и доказывают, что вся история - подлинная.

Сколько ты хочешь, чтобы покончить с этим?

Не продается.

Тогда зачем ты их принес? Показать мне, какой ты умный? Я и так давно это знаю.

Хочу поменяться с тобой.

И что тебе нужно? - Николай Николаевич повернулся и с подозрением посмотрел на Платонова. - Брюллова не отдам, даже не пытайся.

Информация, - спокойно ответил Владимир Павлович.

И то, что он не обратил внимания на упоминание о давно выманиваемом им у Николая Николаевича рисунке Брюллова, как-то особенно подействовало на депутата. Он внутренне напрягся, но потом, чтобы Платонов не заметил этого напряжения, откинулся на спинку скамейки:

И что ты хочешь знать?

Кто это сделал? Я довольно хорошо понимаю сегодня, что было сделано и зачем, но вот кто - не знаю. И еще - зачем ты хотел меня предупредить тогда, когда мы к тебе с «сыном» приезжали?

А он тебе правда «сын»?

Почти. Не отвлекайся.

Николай Николаевич задумчиво почесал подбородок, потом решился:

Давай так, ты мне отдаешь это, - он показал медальон, который до сих пор держал в руках, - и рассказываешь о том, что знаешь и как догадался. Я как раз о подробностях мало что знаю.

И ты мне рассказываешь все?

И я тебе рассказываю то, что знаю сам, - охладил его пыл Николай Николаевич. - Думаю, что всего об этой ситуации сейчас не знает никто.

С тобой особенно не поторгуешься. Я, правда, собирался тебе дать полную запись вчерашнего «интервью» послушать, только записи эти у меня неожиданно закончились.

И Платонов начал свой рассказ. Иногда депутат прерывал его вопросами, но больше слушал и качал головой.

Когда ты в первый раз усомнился в том, что в шкатулке действительно лежали чеченские документы?

Когда перечитал вот это. - Владимир Павлович показал письмо Якова Валериани к потомкам. - Видишь, здесь написано: «Сей ларец содержит в себе многоценный вклад, могущий отверзнуть путь к великим бедам и напастям не токмо для России, но и для иных государств». Что такого важного и тайного могло быть для человека в начале девятнадцатого века в мирном договоре с Чечней, чтобы он прятал его от всех и вся? А уж когда сравнил даты, стало все понятно.

Какие даты?

Ну, на этих чеченских бумажках стоит дата - тысяча восемьсот седьмой год. А здесь в письме - тысяча восемьсот одиннадцатый.

Ну и что?

А то, что из письма же следует, что тайна передавалась по наследству от деда к отцу, от отца - к сыну. А дед умер в семьсот восьмидесятых. Но перед этим, как получается, передал сыну договор, заключенный через двадцать лет после его смерти. Тот, кто все это делал, придумал хорошо, но исполнил очень грубо. Фальшивку запихнули в настоящую раму и думают, что никто не заметит.

- А почему ты считаешь, - прервал его депутат, - что документы, которые положили тебе, - фальшивые?

Глава 51

Платонов помолчал, оглянулся по сторонам, охрана депутата маячила невдалеке. «Интересно, а где моя охрана?» - подумал он.

Потому я знаю, что это - фальшаки, - он сделал ударение на «знаю», - что, я же тебе говорил, придумали хорошо, а исполнили плохо. Это документы, которые уже опубликованы и легко доступны в Интернете. На самом деле, как я понял, черт ногу сломит с этими бумагами о присоединении Чечни. Даже даты этого присоединения везде разные, лет на пятьдесят не совпадают. По-моему, это означает, что никаких реальных документов просто нет, поэтому и изготовили мои. Просто сделали прямой перевод на старый русский язык начала девятнадцатого века с каких-то бумаг, которые где-то хранятся, но не являются, видимо, легитимными, иначе о них знали бы все. Их грамотно переписали на правильную бумагу, правильными чернилами. Потом подстарили, потом положили в мою шкатулку. Работали на дураков - авось пройдет, провенанс-то был безупречен.

Что такое провенанс?

Ты, Коля, хоть столько в нашем мире крутишься, все-таки как был лохом, так им и остался. Провенанс - это значит происхождение, откуда появился предмет на свет Божий, где был раньше и так далее. А тут - шкатулка, которую закрыли двести лет назад, и нашел и открыл ее не мент, не дипломат, не чиновник какой-нибудь, а маргинал, никогда ни к какой политике не причастный. Нашел на адресе, купил, долго ломал голову, потом открыл.

Понятно, а дальше?

Что дальше? - не понял Владимир Павлович.

Как ты дальше разбирался во всем этом?

А дальше мне Анастасия, моя соседка, отдала отремонтировать этот медальон, потом я нашел у нее ключ и расспросил. Она и отдала мне то, что я сейчас тебе читал. Все мне было уже более-менее понятно, кроме одного - когда они подменили документы. А потом у нее спросил, да и сам уже догадался - был только один момент подходящий - пока я возился с Плющом. Это мой напарник, такой молодой длинный нахал, и он попал в аварию, прямо под окнами моего дома, - объяснил он, отвечая на недоуменный взгляд Николая Николаевича. - Как мне теперь кажется, они услышали о шкатулке от Болтуна, ты же его знаешь, или Плюща, это не имеет значения, и в чьей-то воспаленной голове родилась идея. Наверное, меня начали пасти, следить, слушать. Во всяком случае, я уверен, что шкатулка побывала в их руках, и они кое-что про ее замки поняли раньше меня, но тоже не могли сообразить до конца, как ее открыть. А когда я догадался о пропущенном тексте - «открывать по-жидовски», то сдуру сказал это вслух. И все было решено. Плюща они, как я понимаю, держали, напоив, где-то под рукой, документы были наготове в квартире у соседки. Я уехал с напарником на «скорой» на пару часов, за которые все и было сделано - фальшивые бумаги оказались в настоящем ларце.

А что там было с тигром? Ты его действительно застрелил или это тоже болтовня журналистская?

Я думаю, что тигр был единственным в этой истории подлинным участником. Махмуд этот, я не удивлюсь, если он окажется каким-нибудь дагестанцем, а не чеченцем, или вообще туркменом, при всем моем уважении я их плохо различаю. Ребята его, мне кажется, как-то связаны с цирком, недаром животные их приняли за своих. Все это - маскарад. Их задача была напугать меня до полусмерти, чтобы я прибежал в милицию или ФСБ или куда- нибудь еще с этими документами.

Скорей куда-нибудь еще, - прервал Платонова депутат. - Так что там все-таки была за перестрелка в цирке?

А не было никакой перестрелки. Никакой, кроме стрельбы по невинному животному. Может, это и было в планах - пострелять на моих глазах для вящей убедительности, но когда они меня вырубили, и накрепко, кто-то умный решил, что лучше не стрелять, а сделать из меня героя.

Откуда ты знаешь, что ничего не было?

Видел сводку ментовскую за этот день. Хоть что-нибудь там было бы упомянуто, а там только про смерть тигра. Ну, зачем им скрывать, если что-то происходило? Еще вопросы есть?

Пока нет.

Теперь, значит, твоя очередь, - Владимир Павлович сидел, опустив плечи. Не прошло и полдня, а он уже страшно устал. - Кто за всем этим стоит? Неужели сам?

Нет. Не сам. Это был просто подарок ему, нужный подарок.

Тогда кто?

Имя я не назову, оно все равно тебе ничего не скажет. В каждом правительстве есть свой такой человек, серый незаметный, но он генерирует идеи, которые потом кто-то исполняет.

Его не Константином зовут? - осторожно спросил Платонов.

Константин?

Так зовут мужа моей соседки, - Владимир Павлович кашлянул, ему с трудом далась эта фраза, - бывшего мужа, который ее завербовал, чтобы она следила за мной.

Ах, Костя, - понимающе кивнул депутат, - Костя - это просто мальчик-с-пальчик, разве его кто подпустит.

За тобой еще один секрет, - напомнил ему Платонов, - каков твой интерес был в этом деле? Почему ты меня пытался предупредить?

Я просто хотел сам сыграть. - Николай Николаевич зябко передернул плечами. Хоть и теплая, но все-таки зима на улице. - Понимаешь, человек этот, о котором мы с тобой речь ведем, впал некоторым образом в немилость. И вся эта история была им задумана для возвращения во власть. Вроде как: «Вы меня к себе возьмите, я вам пирожное принес.»

А ты хотел у него это пирожное из рук забрать, - догадался Владимир Павлович, - и сам принести.

Вроде того.

Хорошие у вас там нравы, - покачал головой Платонов, - я уж лучше с бандитами буду общаться.

Это - по желанию, - развел руками депутат. - И вчера ты, значит, со всеми этими новостями пытался на телевидение пролезть? Голова-то у тебя вообще не работает?

А что мне делать? - вдруг разгорячился Владимир Павлович. - Если ты такой умный, дай совет. Я уже все передумал. Знаешь, лет сорок назад я шел по ГУМу, по второму этажу и на моих глазах человек приковал себя наручниками к перилам и стал бросать вниз листовки. Мне не досталось ни одной, я только видел, как к нему бросились и начали выкручивать руки, а он все продолжал что-то выкрикивать.

Ты что, - депутат ошарашенно смотрел на приятеля, - собираешься в ГУМе приковываться? Совсем рехнулся, старый?

Была такая мысль, - признался Платонов, - я даже наручники купил, - он покраснел, - в «секс-шопе».

А на Красную площадь, как те семеро в шестьдесят восьмом, не собирался выйти?

И об этом думал. Еще была мысль сымитировать нападение на какого-нибудь чина, полезть в карман, достать пистолет игрушечный. Помнишь, как человек в Брежнева стрелял?

Да тебя прикончат, пока ты еще руку будешь вынимать, - Николай Николаевич тяжело вздохнул. - Зачем ты все это затеваешь?

Понимаешь, я не могу чувствовать себя скотом. Я - не быдло, а когда подумаю, как много людей под это дело уже убито, то становится жутко. А если подумаю, сколько еще будет убито, это ведь реальный повод к эскалации войны, то просто жить не хочется.

Да-а. - протянул депутат, - давно мы с тобой, Володь, знакомы, а, выходит, ничего я про тебя не знаю. Неужели ты думаешь, что-то изменится, если этот твой рассказ предать гласности?

Конечно.

Тогда представь себе, что ты не заметил, что в шкатулке что-то есть, не искал концов и не пытался ее открыть? Что было бы тогда?

Платонов молчал.

Ничего бы не изменилось. Ни-че-го, - отчеканил депутат, - документы нашлись бы в каком-нибудь другом месте, в развалинах замка английского лорда или в фондах Стокгольмского музея. И никто бы так и не узнал, что Павел Первый - наполовину итальянец. Так ведь и твой дружок, этот Валерини.

Валериани, - автоматически поправил Платонов.

Какая разница? - поморщился Николай Николаевич. - Он на это и рассчитывал: этими своими бумажками пушку зарядил и выстрелил - где упадет ядро, там пусть и лежит.

Не понял.

Если бы он хотел, чтобы все знали - дал бы всем посмотреть и сделал доступным для каждого. Если бы хотел, чтобы не знал никто - уничтожил бы. А он просто не знал, что с этим делать, и отправил нам, в будущее - разбирайтесь, мол. А они к тебе попали сегодня, когда тайна их уже никакого значения не имеет, вот и все.

Забавная теория.

Обхохочешься. Меня сейчас другой вопрос интересует - почему ты до сих пор жив?

Глава 52

Этнографы, занимавшиеся древними и дикими народами, доказали, что племя, которое не поет и не танцует - вымирает. Не знаю, насколько мы сегодня дикие или древние, но похоже, что это положение - универсально.

Владимир Павлович не знал ничего об этом постулате и много лет не танцевал, а петь вообще никогда не пел за полным отсутствием слуха и голоса. Но в последние недели, после встречи с Анастасией привычки его изменились, и сейчас он, старомодно положив одну руку ей на талию, а не прижимая свое «блаженство и безнадежность» к себе, и высоко отставив другую с ее ладонью в своей, кружил в медленном вальсе.

Как-то забылись две почти бессонные ночи, боль в печени и в паху, оставленная непрошеными парнями, жило только ощущение тугой Настиной талии и тонких пальцев в его руке, да блеск глаз и «легкое дыхание» в ритме шопеновской мелодии.

Вальс заказал Платонов, до этого все больше звучала всякая гадость, хотя ресторан был маленький и дорогой, но попса, как всякая жидкая субстанция, проникла и сюда. А может быть, Владимир Павлович ошибался, и она была просто всюду, и ничего другого просто уже не было, недаром всякие казино и клубы зазывали людей на свои шабаши именами исполнителей, от телевизионных выступлений которых уже и так подташнивало. А ведь в казино и клубы любой лох с улицы не войдет - значит, и приличным, добропорядочным людям все это нравилось.

Анастасия танцевала прекрасно, не как актриса, которой профессиональный хореограф поставил правильные движения. А как женщина, легко повинующаяся воле мужчины, но одновременно вздорная и капризная, оставляющая ощущение, что так она повинуется только тебе и никому больше, а всех остальных отшивает легко и остроумно. И то только сейчас, в данный момент, а завтра все может измениться.

У Платонова в юности была теория, что если ты хочешь понять, что за женщина перед тобою - попробуй еду, приготовленную ею, и потанцуй с ней немного. Еда - это не мастерство хозяйки дома, еда - это либо изысканно, либо нежно, либо сытно, либо просто несъедобно. А с танцем все еще более понятно. Настоящая женщина не может плохо танцевать.

Владимир Павлович давно не вспоминал этих своих измышлений, жизнь не ставила его перед выбором женщин: он любил Наташу, а после ее смерти жил бобылем. А теперь внезапная вспышка встречи с Анастасией озарила его жизнь, но не выбора, ни анализа не требовала.

Он проводил ее к столу, бережно поддерживая под локоть, пододвинул ей стул, после чего сел сам.

Господи, Владимир Павлович, - сказала она, - я уже начала забывать, что на свете есть мужчины, спасибо вам.

Они по некоему внутреннему уговору ни слова не произносили о событиях последних дней, о ее предательстве, о нависшей над Платоновым угрозе. Просто им было хорошо вдвоем, и Владимир Павлович почти перестал бояться ее.

Ну что вы, Настенька, - Владимир Павлович налил ей вина в длинный бокал на длинной ножке, - вы меня смущаете. Я скоро начну думать, что чем мужчина старше, тем он больше мужчина.

Ему нравилась эта пикировка, звучащие слова почти ничего не значили, важнее были интонация, вздох, поворот головы.

А мужчина не имеет возраста, помните, я говорила, - Анастасия подняла бокал, посмотрела на просвет, - он либо мужчина, либо нет, я в этом твердо убеждена. Как и женщина не бывает хорошей, или плохой, или настоящей - она либо женщина, либо нет. Неужели не согласны?

Трудно спорить.

Тогда давайте за это и выпьем. Я - за мужчин.

А я - за женщин.

Возле их стола как из-под земли выросли два официанта с новой переменой блюд. Платонов не очень любил французскую кухню с ее многочисленными микроскопическими яствами, которые требовали, видимо, большего количества вкусовых рецепторов на языке, чем имел обыкновенный человек. Но ресторан ему посоветовал «депутат и председатель, заместитель и директор, главный эксперт и прочая.» именно как классное место по уровню обслуживания и, как всегда, не обманул.

Официанты были вышколены по самому высокому разряду и, казалось, состояли только из одних рук, бесшумно появлявшихся из-за спины и менявших тарелки, ставящих новые блюда и разливающих напитки. Владимиру Павловичу стоило немалых усилий взять на себя труд наполнять бокал Анастасии, это удалось ему не сразу. Только на третий раз абсолютно невозмутимый официант легко отдал Платонову зеленоватую бутылку с болтающейся сургучной печатью, а до этого такой простой жест требовал некоторой борьбы.

Расскажите мне про вашу новую роль, - попросил Владимир Павлович. - Фильм исторический? Или просто любовная история? А может быть, это детектив, как сейчас модно?

Это исторический детектив с романтической историей, - охотно отозвалась Анастасия, - действие начинается сразу после революции и заканчивается в наши дни. А я играю одновременно и мать героини, и ее саму. Там сложная любовная и семейная история, где все переплелось, и судьба моего персонажа и трагична, и прекрасна.

А кто ваш партнер? - спросил Платонов. - Кто режиссер? Оператор? Кто пишет сценарий или он уже готов?

Он не имел почти никакого представления о тех людях, которых она начала ему называть, просто ему нравилось, как блестели глаза Анастасии, как она загоралась, когда заговаривала о любимом деле.

А потом опять были танцы, легкая болтовня, касания друг друга. Потом замечательный кофе (Владимир Павлович махнул рукой и на сердце, и на сон) с фантастическими пирожными - здесь французам нужно отдать должное, никто их так и не превзошел.

Целоваться они начали еще в такси по дороге домой, хотя Платонова страшно смущал водитель его возраста, который недружелюбно посматривал на них в зеркало заднего вида. Но потом ему стало наплевать и на водителя, и на его недружелюбие.

А как они целовались в лифте! Никак не могли отпустить друг друга, как будто им было всего тридцать на двоих, да и тогда Платонов так не целовался! Кабина уже стояла на восьмом этаже, а они все никак не могли остановиться, пока кто-то снизу не застучал ногами в железную дверь и не начал ругаться. Тогда они наконец открыли дверь, совершенно захмелевшие выбрались на площадку и начали опять, и, наверное, все произошло бы прямо здесь, но звонок телефона из квартиры Анастасии остановил их.

Она потрясла головой, пытаясь прийти в себя, с трудом нашла ключи, с трудом открыла дверь, с трудом дотянулась до телефона.

Звонили явно с киностудии, во всяком случае, по ее актерским делам. Анастасия сбросила дубленку и шарф прямо на пол в коридоре и прошла в комнату в поисках ручки и бумаги:

Во сколько? - переспросила она. - А репетиция? А на грим?

Прошло всего чуть больше минуты с момента, как они услышали звонок, но очарование момента было разрушено, если не насовсем, то довольно сильно. Владимир Павлович опять почувствовал свой возраст, застеснялся истончившейся до прозрачности кожи рук и испугался, что вдруг у него ничего не выйдет.

Он поднял дубленку и шарф, тщательно отряхнул их, сам не понимая, что подсознательно просто тянет время, пытаясь дождаться возвращения Анастасии. Повесил одежду на вешалку и собрался уходить, когда она внезапно появилась в двери.

Володя, ты куда?

Она в первый раз так назвала Платонова. Он поднял глаза и только сейчас обратил внимание, какие разрушения ее костюму причинил ей в лифте и на лестничной площадке. Ее это нимало не смущало, а вот он смутился.

Я на минуту зайду к себе - переодеться, - быстро придумал Владимир Павлович. Он показал на свой черный костюм и галстук. - Ужасно глупо сидеть у вас при параде, я буду чувствовать себя, как рояль в.

Он хотел сказать «в спальне», но в последнюю секунду решил, что получается несколько двусмысленно, и продолжил не очень удачно:

. лесу.

Она посмотрела на Владимира Павловича несколько удивленно, не поняв заминки. Но женским чутьем уловив его робость, решила подбодрить и сказала, не думая, что это звучит еще двусмысленней, и не замечая переходов с «ты» на «вы» и обратно:

Хотите, я вам свой халат дам? Ты в нем был такой замечательный.

Он отказался наотрез, жестом остановил ее, собравшуюся провожать гостя, и направился к себе. Замешкался на секунду в ее прихожей, подошел к своей двери, постоял несколько мгновений, потом перекрестился и вошел.

Глава 53

Она тоже переоделась в самый свой лучший и красивый халат, поставила на стол что- то легкое и села в ожидании. Прошло десять минут, двадцать, полчаса. Анастасия начала тревожиться, но идти к нему ей было неудобно. Запал пропал и у нее, и если прийти самой, могло остаться ощущение, что она просто навязывается. Но ей не сиделось на месте.

Наконец она встала, решительно пересекла лестничную площадку и толкнула дверь.

Платонов лежал на полу прямо в коридоре. Он не успел переодеться, только снял пальто. Голова была неестественно повернута, и если бы не это, можно было бы подумать, что он просто спит здесь на грязном коврике.

Не охнув, не заплакав, а как-то окаменев, Анастасия вернулась к себе и вызвала «скорую». Те ехать не хотели, особенно когда услышали возраст больного, но она настояла, так и не сказав им правды и все еще на что-то надеясь. Потом вернулась, села на тумбочку для обуви и просидела неподвижно, глядя на Владимира Павловича до самого приезда врачей.

Он лежал с открытыми глазами, а она не знала, когда их положено закрывать - сейчас или позже, - все-таки ей было не очень много лет, и похорон в ее жизни было раз-два и обчелся. Анастасия смотрела в его светлые глаза: покой, а не страдание было на лице Платонова, и понимала, что ей больше не удастся себя обманывать, что та опасная и сладкая игра, в которую она играла с этим человеком последний месяц, завела ее слишком далеко.

Она была по-настоящему хорошей актрисой, а это значит как минимум, что она безоговорочно верила в то, что сама сочиняла, и придуманный мир становился ее реальной средой обитания. История, начавшаяся с легкого флирта с симпатичным пожилым соседом, продолжившаяся проделками в стиле Маты Хари, сейчас, как она начинала понимать, оказалась гораздо серьезней и важней для нее, серьезней и важней, чем ей хотелось бы.

Медицина признала инфаркт.

- Ваш папа умер, - обыденно сказала высокая пожилая женщина в очках с толстыми линзами, провозившись минуты две возле тела Платонова. - Вам надо труповозку вызывать.

Анастасия тупо кивнула, не очень понимая, что ей говорят. Тогда женщина сама позвонила куда-то и буквально через пятнадцать минут приехали двое крепких ребят и, положив тело Владимира Павловича на одеяло, быстренько запихнули в лифт, а потом в машину.

Анастасия, набросив пальто, спустилась вниз, попросила координаты больницы и морга. Бумажку с телефоном сунула в карман и обнаружила там неизвестно откуда взявшийся конверт. На конверте ничего не было написано, но, вытащив вложенную бумагу, она прочла первую строчку:

«Милая Настенька, если Вы читаете сейчас это письмо, то, значит, одна из моих гипотез оказалась верна, и я уже умер. Простите меня за это.»

Слезы брызнули из ее глаз, она отвела руку с письмом за спину, боясь испортить его потоком, льющимся из глаз, бросилась к лифту и поднялась на восьмой этаж. Опасливо покосившись на дверь в квартиру Платонова, она прошла к себе, умылась, тщательно вытерла глаза и начала читать.

«Милая Настенька, если Вы читаете сейчас это письмо, то, значит, одна из моих гипотез оказалась верна, и я уже умер. Простите меня за это. Если все это так, то впору вообще разочароваться в людях. Где-то, когда-то наш с вами приятель Федор Иванович Тютчев написал:

Удрученный ношей крестной, Всю тебя, земля родная,

В рабском виде Царь Небесный

Исходил, благословляя...

А мне хочется вслед за одним моим знакомым профессором спросить:

Из чего ты, Царь Небесный, Исходил благословляя?

А лично для Вас вот что я приготовил:

Нам мнится: мир осиротелый

Неотразимый Рок настиг —

И мы, в борьбе, природой целой

Покинуты на нас самих.

Правда, страшно? А если серьезно, то Вы были почти единственной моей отрадой в эти последние недели, и если бы не моя любовь к вам, мне бы здесь, где я сейчас нахожусь, ничего хорошего и вспомнить бы не пришлось.

Еще раз простите меня за то, что я Вас бросил одну там, где Вы сейчас, что не успел объяснить, что жизнь все-таки прекрасней искусства, потому что живая, что не успел придумать, как сделать так, чтобы вам было не так больно жить. Простите меня за то, что я так и не выполнил завет другого нашего приятеля, Вильяма Шекспира:

На свете не прожил бы я и дня,

Но трудно будет другу без меня.

Но ближе к делу. Тут в конверте, если вы успели заметить, лежит еще и мое завещание. Там все расписано по пунктам, кому, что и когда. Простите за то, что оставляю Вам деньги, это меньшее, что я мог для Вас сделать. Болезнь, на борьбу с которой идет половина остатка, это та, от которой умерла Наташа, я Вам о ней рассказывал.

Завтра в восемнадцать часов двадцать семь минут на Ярославский вокзал поездом «Архангельск - Москва» приезжает моя внучка Машенька. Встретьте ее, пожалуйста, и обогрейте, она окажется одна в огромном и страшном городе. И хотя она теперь владелица моей квартиры и немалой суммы денег, Ваше тепло и свет ей просто необходимы.

Не надо возмущаться, Настенька, как это я посылаю Вас встречать незнакомого человека. Вы же актриса: очень некрасивая (так сказал Сергей) девочка пятнадцати лет, которая будет искать глазами меня и окажется моей внучкой. Жаль, что я ее никогда не увижу.

Нежно Вас целую. Это не прерогатива возраста (когда человек уже не может поцеловать крепко, он целует нежно), просто я так к Вам отношусь. Интересно, успели мы с Вами это проделать хоть раз до того, как я умер?

Не расстраивайтесь и не плачьте, а то глаза опухнут, и Вы не сможете сниматься на следующий день.

Еще раз целую. В. Платонов

PS. Заметили ли Вы, что Вам по завещанию полагаются не только деньги, но еще одна любая вещь из моей квартиры на выбор?

PPS. Детективный роман Джона Гришема с пометками на полях, упомянутый там же, обязательно передайте Машеньке».

Машенька действительно оказалась девочкой некрасивой: длинное лицо, неправильные зубы, глаза непонятного цвета под стеклами плохих очков. Она удивленно посмотрела на Анастасию, когда та подошла к ней, и испуганно спросила:

А дедушка правда хотел, чтобы я приехала?

Анастасия обняла ее за плечи, подумав, что над внешностью этой девчонки стоит потрудиться, не так уж все безнадежно, взяла чемодан, и они через гулкие билетные кассы пошли к выходу.

А если бы путь их лежал через зал ожидания, то они могли бы увидеть на телеэкране интервью с назначенным сегодня председателем Комитета при президенте по специальным вопросам, который как раз в этот момент говорил:

Понимаете, мы не можем больше чувствовать себя скотом. Мы - не быдло, а когда я подумаю, как много людей под дело об этой шкатулке уже убито, то становится жутко. А если представить, сколько еще будет убито, это ведь реальный повод к эскалации войны, то просто жить не хочется.

И тогда Анастасия смогла бы наконец понять, почему последним пунктом завещания Платонов написал:

«А моему другу депутату и председателю, заместителю и директору, главному эксперту и прочая, в общем, Николаю Николаевичу завещаю копию с картины Джотто „Поцелуй Иуды".

Content

Климман Михаил Вечерний день