Эфраим Кишон

Семейная книга

Эта книга целиком и полностью посвящена собаке Максу — единственному существу в моем доме, которое ко мне прислушивается.

(Эфраим Кишон)

Эфраим Кишон: Путь репатрианта — от мытья туалетов к мировой славе

Государственная премия Израиля в области литературы за 2002 год присуждена Эфраиму Кишону.

Не так уж много на свете писателей, ставших классиками, создавая произведения не на своем родном языке. Набоков не в счет — его отец был англофилом и держал англичанку-гувернантку. По-английски пишет Аксенов и писал Бродский, но ни того ни другого классиками американской литературы назвать нельзя. Агнон учил иврит с детства. Я, пожалуй, могу назвать лишь троих — родившийся в Бердичеве Джозеф Конрад, чьим родным языком был польский, Гийом Аполлинер, говоривший в детстве на том же языке. И, разумеется, Эфраим Кишон.

— Если бы мне в молодости кто-то сказал, что я стану классиком в стране, о языке которой я сегодня не имею ни малейшего понятия, я бы просто рассмеялся, — вспоминает Кишон.

Без всякой натяжки Эфраима Кишона можно назвать самым популярным в мире израильским писателем. Его пьесы и рассказы переводятся практически на все языки мира, он один из самых популярных иностранных авторов в Германии, Австрии и Швейцарии (Кишон сам переводит свои тексты на немецкий).

Кишон получил даже премию Союза экспортеров Израиля, так как его книги оказались выгодным экспортным товаром. Вовсе не книги Амоса Оза, А.Б. Иегошуа, Меира Шалева имеют самые большие тиражи в стране. Все книгоиздательские рекорды в стране, а также рекорды по переводам израильской литературы на иностранные языки принадлежат Кишону — его книги выдерживают по 20 переизданий и выходят не только на европейских языках, но и на корейском и японском. Но из-за того, что самый известный сатирик Израиля придерживается идей национального лагеря и настойчиво выступает против политики национального самоубийства, его творчество упорно замалчивается академическим и политическим истеблишментом страны. Острие его политической сатиры всегда было направлено против продажных демагогов и большевистской политики правящей партии МАПАЙ — Маарах — Авода. Поэтому его имя не часто встретишь в книгах по истории израильской литературы, в различных популярных изданиях и буклетах. В учебниках по израильской литературе, написанных левыми профессорами, Кишона просто нет.

Рассказы Кишона достаточно просты по языку и коллизиям, занимают две-три страницы и вполне могут быть использованы на уроках иврита, начиная с уровня гимел. Множество рассказов Кишона посвящены простой бытовой тематике: быт, семья, покупки, еда, мода, дети — темы, близкие и понятные любому человеку независимо от национальности, религии и социального положения. Возможно, с этим и связана его феноменальная популярность во всем мире.

В рассказах Кишона, которому и самому пришлось выпить горькую чашу репатрианта, попавшего на Восток из европейской страны, отражены многие реалии, знакомые репатриантам и сегодня, — ненависть к новоприбывшим чужакам, агрессивность израильтян, всевластие и бездушие бюрократии, тотальное господство правящей Рабочей партии, продажность чиновников. Путь Кишона может быть прекрасным примером для тех, кто любит сетовать на то, что «нас здесь не любят», и оправдывать свои неудачи своим русским происхождением (так же как в прошлой жизни оправдывали еврейским).

Кишон сумел вырваться из нацистского концлагеря и советского плена, так что опыт выживания в экстремальных ситуациях у него был. Он ушел из концлагеря, смастерив себе фальшивые документы, с которыми ежесекундно рисковал жизнью. Прячась среди развалин разбомбленных зданий, 20-летний Кишон пишет в 1944 году свой первый роман, который он решил издать лишь в прошлом году. Это единственное произведение Кишона, опубликованное в Израиле в переводе (с его родного венгерского языка), — с 1950 года Кишон пишет на иврите. Это история о том, как два проходимца случайно основали политическую партию, единственной задачей которой было преследование лысых. К их глубокому удивлению, идея нашла понимание среди широких масс. В ивритском переводе роман назван «Саир, ле азазель». Роман этот я бы поставил в один ряд с антиутопиями Хаксли, Замятина и Оруэлла. Когда в 1945 году советская армия вошла в Будапешт, где тогда жила семья Кишона, было решено «выполнить план по венгерским военнопленным». Брали всех подряд… Кишона с отрядом пленных погнали на восток. Его бегство было до гениальности просто — он остался в сарае, где группу разместили на ночлег.

Будучи видным членом партноменклатуры коммунистической Венгрии — заместителем главного редактора сатирического журнала «Лудаш мати» и пользуясь всеми привилегиями партийного чиновника, вплоть до закрытых магазинов, Кишон решает бросить все и уехать в Израиль. Коммунистический режим Венгрии был ему ненавистен до отвращения. В Израиле он так же будет ненавидеть социалистов-демагогов из МАПАЙ — Маарах — Авода. Приезжает он без агоры в кармане, не зная ни одного слова на иврите. Он предпочел чистить туалеты в кибуце, что давало ему достаточно времени для занятий ивритом. Через два года после прибытия Кишона в страну его пьеса, написанная им на иврите, с успехом идет в «Габиме». Тематика первой пьесы Кишона «Шем холех лефанав» актуальна, увы, и по сей день — протекционизм на государственной службе.

Однажды молодой и никому не известный юноша-репатриант явился к главному редактору газеты «Маарив», держа в руках несколько написанных им на иврите рассказов. Рассказы были напечатаны. Вскоре Кишон становится штатным фельетонистом газеты — в течение тридцати лет пишет по рассказу в день — производительность для писателя просто немыслимая (правда, я сейчас тоже пишу по нескольку рассказов в день, но прекрасно понимаю, что долго это продолжаться не может). Причем никакой халтуры — рассказы эти переиздаются по сей день и остаются актуальными.

— Если бы мне нужно было писать по два рассказа в день, я бы и на это согласился, — вспоминает писатель.

Перу Кишона принадлежит несколько тысяч рассказов, два романа, несколько пьес и киносценариев. Созданный Кишоном образ репатрианта из Марокко Салаха Шабати стал в Израиле нарицательным. По сценарию Кишона создан самый популярный в мире израильский мюзикл «Салах Шабати» и фильм с тем же названием. Салах Шабати — человек простой и необразованный, но совсем не глупый. Его природная смекалка вступает в противоречие с господствующими в стране социалистическими порядками. Он не понимает, почему в кибуце нужно работать бесплатно; почему ему приходится жить в бараке, а те, кто обещают ему вот-вот наступление хорошей жизни, живут в городе в шикарных квартирах.

По мнениям авторитетных критиков, фильмы, поставленные Кишоном по собственным сценариям (продюсер Менахем Голан), являются лучшими фильмами, созданными в стране. Это «Салах Шабати», «Лиса в винограднике», «Арбинка», «Полицейский Азулай». По моему мнению, в отличие от большинства израильских фильмов, которые можно стерпеть, только если относиться к ним как к пособию по ивриту, фильмы Кишона вполне интересны для репатриантской аудитории.

Главный герой выдержавшего множество изданий и переведенного на множество языков романа «Лиса в курятнике», прожженный политикан партаппаратчик-мапаевец Дольникер, всю свою жизнь не занимавшийся ничем, кроме политических интриг, попадает на отдых в отдаленную деревню, где занимается любимым делом — политическими интригами. Ему удается поссорить между собой все население деревни и расколоть его на два враждебных лагеря, в результате чего жители настолько увлекаются интриганством, что забывают ремонтировать плотину. Плотина прорывается, и все люди деревни гибнут…

Произведения Кишона регулярно переиздаются. Самое доступное и массовое издание сегодня — шеститомник издательства «Маарив»: три тома рассказов, роман, пьесы и скетчи для эстрады. Эти книги есть в любой библиотеке и продаются в магазинах.

Сейчас Кишон живет в Швейцарии, где продолжает писать на иврите и вести свои литературные дела по всему миру.

Издательство «Мосты культуры/Гешарим» готовит к выпуску на русском языке несколько книг Эфраима Кишона, в том числе сборник рассказов «Семейная книга» и роман «Лиса в курятнике» в моем переводе.

Марьян Беленький

Предисловие автора

Этот праздничный сборник создавался на протяжении пятидесяти лет. Написан он благодаря множеству моих детей и их матери, а точнее — вопреки им.

Разнообразные источники моего творчества рассеяны и разбросаны по всем четырем сторонам моих книжных полок. Эта книга — космополитический сборник, поскольку семейная жизнь и воспитание родителей относятся к широкой межсемейной сфере отношений. Кажется мне, что в делах домашних нет большой разницы между домом Сиона и домами народов менее избранных, с той лишь разницей, что еврейские дети в Израиле склонны устанавливать более жесткую дисциплину по отношению к своим родителям.

Некоторые утверждают, что сознательное самоуничижение израильских родителей перед их чадами — явление довольно-таки болезненное. Ваш покорный слуга разделяет это мнение. И разве так уж удивительно, что мы обожаем наших потомков, которые выше нас на полторы головы благодаря изобилию солнца и овощей? Разве так уж удивительно, что мы обожаем первое наше национальное поколение на новой родине международного еврейства? Эти удивительные создания, правда, немножко нахальные, слегка невежливые, чуть грубоватые, короче — совершенно невыносимые, но все-таки, что ни говори, — это наши дети.

Кстати, на днях пишущий эти строки побывал в доме своего адвоката, и его сын — маленький Авигдор, ростом два метра с лишком, продефилировал по комнате, не сказав нам ни слова.

— Авигдор, — спросил адвокат потомка, — ты сказал дяде «добрый день»?

— Нет, — ответил ребенок и исчез в направлении баскетбольных корзин.

Лицо адвоката лучилось гордостью и любовью:

— Вот видите, ребенок никогда не врет!

Признаться, я вовсе не предаюсь слепому и бездумному обожанию юного поколения в моем доме и даже, честно говоря, эксплуатирую его в эгоистических целях ради общественного блага. Дело в том, что я имею обыкновение увековечивать Рафи, Амира, Ранану и мою женушку во множестве рассказов. Более того, все они — это семейный спасательный круг во времена неурожая на юмористических полях. Не раз бывало, что в отсутствие каких бы то ни было тем и идей в моем иссушенном мозгу сатирика я открываю дверь в комнату моего среднего сына Амира и бросаю ему открытый провокационный вызов типа:

— Это комната? Это помойка!

Или:

— Что ты дурака валяешь? Ты уже уроки сделал?!

— Нет, — отвечает сынок (который, кстати, тоже никогда не врет), — наш учитель завтра разводится.

— Вечно у тебя какие-нибудь глупости, — отвечает папаша и весело скачет к письменному столу с уникальной идеей потрясающей юморески о неком гадком учителе, который разводится потому, что… потому, что его ученики-проказники дали от его имени брачное объявление в газету… ха-ха-ха…

Когда на следующий день эту забавную штучку опубликовали, в двери моего кабинета появилась рыжая голова Амира, который с каменным лицом объявил:

— Наш учитель хочет тебя видеть, — и добавил: — Обманщик.

Нет, мои чада — не просто пассивные поставщики тем и идей, наоборот — они осуществляют общественный контроль за моими произведениями двадцать четыре часа в сутки. Причем это у них не связано ни с какими эмоциями, ни с каким интересом к моему творчеству. Просто-напросто они, вместе с их матерью, хладнокровно, с каменными лицами проходятся по моим текстам, без тени улыбки или каких бы то ни было признаков почтения к моему классическому творчеству.

Иногда от них можно услышать критические замечания типа:

— Читала я вещи и поумнее.

Это, кстати, любимое выражение моей маленькой женушки. Правда, имеют место семейные замечания и на более высоком профессиональном уровне, вроде:

— Конец рассказа — полное дерьмо.

Или, скажем, чего стоит пренебрежительно-усталый жест руки моей дочери, как бы говорящий:

— Папа, у меня на тебя никаких сил нету.

Мои домочадцы признаются в открытую, что их отец, вдохновение которого иссякает день ото дня, описывает их разнообразные полувыдуманные похождения. Более того, их широкая известность среди широких кругов человечества воспринимается ими как сама собой разумеющаяся.

Иногда незнакомые дяди ни с того ни с сего останавливают на улице мою дочь Ранану:

— Извините, юная леди, вы случайно не…

И крошка скромно отвечает:

— А как же!

Говорят, что в этом году на школьном выпускном вечере она ответила кому-то:

— Комментариев не будет.

Она, кстати, тоже рыжая, моя Ранана, это каким-то образом связано с ее мамой.

Раз в месяц в моем сыне пробуждается чувство справедливости.

— Папа, — кидает он как бы невзначай, — когда Рафи был в моем возрасте, ты писал о нем больше, чем обо мне.

Они коррумпированы до предела, эти маленькие звезды на моем семейном небосклоне, и, если я не ошибаюсь, я постоянно подкупаю их, поскольку выхода у меня все равно нет. И поэтому неудивительно, что их мнение обо мне постоянно ухудшается. Ранана на этой неделе записала в своем тайном дневнике, негласными подписчиками которого являемся мы с женой:

«Папа снова писал про меня глупости в газете. Какое нахальство!»

Позавчера моя маленькая женушка изрекла, сурово нахмурясь:

— Эфраим, может, хватит рекламировать меня среди народов мира? Поищи себе другую героиню.

— Хозяин — барин, — ответил я несколько обиженно и вычеркнул ее из списка поставщиков. Надо в самом деле прекращать. Решительно и бесповоротно. Начиная со следующей книги. А между тем этот сборник надо уже заканчивать. И не потому, что это — лучшая из моих книг, а потому, что написан он о том единственном и самом дорогом, что есть у меня в жизни.

Эфраим Кишон

Предисловие переводчика

Эта книга для всех. Для евреев и антисемитов, для умных и глупых, для богатых и бедных, правых и левых, любящих и ненавидящих, разбрасывающих камни и собирающих камни, строящих и разрушающих, обнимающих и уклоняющихся от объятий; для людей, живущих в любой точке мира. Ибо тема ее вечна — семья, дети. Я горжусь тем, что Господь и издательство «Гешарим» оказали мне честь познакомить читающих по-русски с творчеством одного из выдающихся юмористов современности — Эфраима Кишона.

Переводить Кишона трудно. Потому что все время смеешься и хочешь тут же прочитать перевод знакомым, поделиться очередной радостью открытия находок автора. А находок множество. Ведь Кишона переводят на все языки мира. Я желаю вам, дорогие читатели, много радости от общения с этим удивительным писателем и удивительным человеком. Ибо биография Кишона стоит нескольких книг. Впрочем, он сам рассказал о себе в книге-интервью, написанной вместе с известным израильским журналистом Яроном Лондоном.

Остается лишь поблагодарить все организации и отдельных граждан, не мешавших мне переводить этого замечательного писателя.

Большой русский шалом из Иерусалима.

Марьян Беленький

Они прибывают завтра

— Эфраим, — крикнула жена из соседней комнаты, — я почти готова!

Было пол-восьмого вечера в канун Нового года, в день Сильвестра по григорианскому календарю. Моя женушка сидела у одежного шкафа с самого заката и готовилась к вечеринке у Тиби по случаю окончания не нашего года. Я напомнил ей, что мы обещали прибыть к десяти вечера, а она ответила, что все опаздывают на четверть часа и, кроме того, начало вечеринки всегда получается скучноватым, пока атмосферы нет.

— Все мои платья — старые тряпки, — с грустью заметила жена, — мне совершенно нечего надеть…

Впрочем, это я слышу каждый раз, когда мы выходим из дому по какой бы то ни было причине, вне всякой связи с состоянием изобильного гардероба жены.

Цель этого замечания — пробудить во мне чувство неполноценности как добытчика и недостаточную уверенность в себе перед выборами. Я ничего не понимаю в ее платьях, по-моему, все они — дрянь, но почему тогда я все же обязан каждый раз выбирать, что ей надеть?

— У меня есть простенькое черное платье, — перебирает женушка варианты, — синее с глубоким вырезом…

— Давай с вырезом, — говорю я.

— Нет, это слишком торжественно. Может, платье-рубашку?

— Конечно.

— Но оно слишком спортивное.

— Спортивное? — Я разражаюсь диким смехом. — С чего бы это оно спортивное?

Что такое платье-рубашка? Только Господу известно. Я застегиваю ей молнию и ухожу в ванную бриться. Жена тем временем меняет носки на другие, более соответствующие по цвету. С трудом она находит подходящий, но пары к нему нет. Таков закон природы — наиболее удачливые одиноки в жизни.

Поэтому ей приходится снять платье-рубашку и поискать другую тряпку, которая подходит к жемчужному ожерелью, которое она получила в подарок на день рождения от жены своего мужа.

— Уже десять, — замечаю я, пока она лихорадочно одевается, — мы опаздываем.

— Ничего, услышим на пару неприличных анекдотов меньше.

Я уже надел выходные брюки, а она все еще колеблется, осуществляя нелегкий выбор: жемчужное ожерелье или серебряная брошка?

Жемчуг более декоративен, а брошка создает лучшее впечатление. Если мы успеем к одиннадцати, это будет чудо. Я начинаю читать газету. Жена подыскивает пояс, подходящий к брошке, и отчаивается: у нее нет сумочки, подходящей к новому поясу. Я приступил к написанию нескольких важных писем. Записи, всякие дела…

— Я уже готова, — кричит жена, — иди застегни мне молнию!

Интересно, что делают с молниями женщины, мужья которых скрылись в неизвестном направлении? По-видимому, они не ходят на вечеринки по случаю Нового года, он же день св. Сильвестра. Ну и мы не пойдем. Женушка повязывает вокруг шеи нейлоновый фартучек и начинает заниматься косметикой. Не спеша она накладывает основу под пудру. Глаза ее еще не подведены, но они уже выискивают обувь, подходящую к сумочке. Светлые туфли как раз в ремонте, черные на высоких каблуках — красивые, но в них нельзя ходить, а в тех, что на низком каблуке, наоборот, ходить можно, но они на низком каблуке…

— Уже одиннадцать, — вскипаю я, — если ты не закончишь собираться через пару минут, я пойду один.

— Я уже готова, — кричит жена изнутри, — а ты ведь все равно танцевать не умеешь.

Она снимает фартук, ибо все-таки сделала выбор в пользу простого черного платья.

Зачем усложнять себе жизнь? Но где же подходящие носки? Где темные?

Одиннадцать тридцать. Я предпринимаю военную хитрость: встаю, иду тяжелыми шагами к входной двери, бурно кричу «Привет!», хлопаю дверью изо всех сил (будто я вышел) и стою за дверью гостиной, стараясь не дышать…

Внутри — тишина. Она, по-видимому, сломлена, моя женушка. Политика силы всегда приводит к желаемым результатам. Как говорили наши мудрецы?

«Идешь к женщине — не забудь плетку»…

Уже пять минут прошло в полной тишине. Не совсем удобно стоять здесь всю жизнь. А вдруг там, внутри, случится какое-нибудь несчастье…

— Эфраим, — кричит жена, — иди, застегни мне молнию…

Она снова надела платье-рубашку, потому что у простого черного разошелся шов на рукаве. Она меняет носки и снова сомневается насчет жемчуга.

— Ну помоги мне, ради Бога. Что ты предлагаешь? — говорит она.

Я предлагаю постель для здорового сна. Без слов переодеваюсь в пижаму.

— Не валяй дурака, — бурчит жена, — я через десять минут буду готова.

Уже двенадцать. Часы бьют полночь, в ресторанах гасят свечи. Спокойной ночи. Я выключаю маленький свет и засыпаю на тахте. В последний раз бросаю взгляд на силуэт жены, сидящей перед зеркалом в нейлоновом фартучке, повязанном вокруг шеи, и рисующей брови. Я ненавижу этот фартучек, как ни один фартучек в мире. Как только я начинаю о нем думать, мои руки сами собой сжимаются в кулаки. Я представляю себя тем самым Чарльзом Лоутоном, что отрубил, как вы помните, головы шести своим женам, исполняя роль Генриха Восьмого. Передо мной проходят картины потрясенных людей. Женщин везут на плаху через ревущие толпы. В карете они меняют носки, накладывают зеленые тени на веки, а одна из них тем временем моет голову и красит ее хной…

После глубокого освежающего сна часика на полтора я просыпаюсь уже в наступившем году. Жена сидит у зеркала в голубом платье с вырезом и наводит брови черным карандашом, кончик которого обожжен спичкой. Меня охватывает жуткая слабость.

«Дружок, — нашептывает мне внутренний голос, — ты женился на ненормальной…»

Час с четвертью. Да, он прав — моя жена немного того… Вдруг у меня появляется яркое представление, что я нахожусь в аду. Как в «За дверью» Сартра: максимальное наказание для согрешившего — находиться в закрытой комнате с женщиной, которая одевается, одевается, одевается — до бесконечности. Я уже ее побаиваюсь. Она тем временем перекладывает свои мелкие вещи из большой черной сумочки в маленькую. Она уже почти одета. Погодите — а как же прическа? Главный вопрос — зачесывать вперед, на лоб, или назад? А? Ведь это же огромная, принципиальная разница.

— Я уже готова, ты готовься тоже.

— Ты полагаешь, что еще стоит идти?

— Что значит стоит? Ради чего я так спешу? Не волнуйся, тебе еще достанутся эти отвратительные сосиски.

Она немного сердится на меня. Я вижу это по ее нетерпению. Фартучек лежит на полу у ее ног. Я незаметно высовываю ногу, подтягиваю его к себе. Вместе с ним удаляюсь на кухню. Кладу его в мойку, поджигаю и наблюдаю за пламенем, как в свое время император Нерон. Немного попахивает, но я обязан был это сделать. Когда я возвращаюсь в комнату, женушка стоит у зеркала в почти завершенном виде. Я застегиваю ей молнию на простеньком черном платье. Я тоже начинаю одеваться, с глазами, слипшимися от сна, но вот — пфффф…

Пол-второго ночи, поезд прибыл.

Позади себя я вижу так же ясно, как и ее… в поезде… в ее левом носке…

Как говорится в поговорке, меняешь носки — меняешь все. Господи, сделай так, чтобы она опоздала на поезд, чтобы ни на что не обращала внимания, кроме вечеринки, если она еще спит… ведь это же она позади, сотвори чудо, Господи…

Я молча прохожу к себе в кабинет и усаживаюсь за письменный стол.

— Не теряй зря время, — кричит жена изнутри, — что ты. там делаешь?

— Пишу сценарий.

— Я уже скоро буду готова.

— Конечно!

Работа продвигается хорошо. Я в нескольких чертах обрисовал образ крупного творца — художника, скрипача, юмориста, не важно. Он очень многого ждал от жизни, но как-то не смог преуспеть, топчется на месте годами, почему?

Из-за одной женщины, господа, которая все время его тормозит.

Работа моя идет на удивление быстро. Художник начинает понимать свое отчаянное положение и решает избавиться от женщины, сковывающей его по рукам и ногам. В ту самую ночь Нового года Хананэль (так зовут моего героя) сбрасывает с себя путы и устремляется к свободе.

— Свобода, — говорит он себе, — сейчас ты встанешь и уйдешь отсюда как миленький…

О Господи!

Жена в ванной умывается. Два часа ночи! Она решила, что цвет ресниц слишком кричащий, и накладывает весь макияж заново. Для этого нужно смыть всю косметику, снять брошку. Все сначала! Меня охватывает мировая скорбь. Вещи в комнате будто насмехаются надо мной. Продолжать такую жизнь нет никакого смысла. Я подхожу к шкафу, вынимаю самый прочный галстук, подвешиваю его к карнизу. Надо кончать с этим всем побыстрее…

Жена чувствует, что я уже стою на стуле:

— Брось эти глупости, застегни мне молнию, пожалуйста. Что ты там рыдаешь?

Что я там рыдаю? Господи, почему я рыдаю в пол-третьего ночи в выглаженной белой рубашке, темном выходном пальто и полосатых пижамных штанах, в то время как женушка одной рукой распыляет спрей на прическу, а другой пытается нащупать в шкафу перчатки? Что? Перчатки?

Не может быть. Она когда-нибудь действительно закончит собираться. Лучик надежды пробивается сквозь ночную тьму. Она действительно готова. Еще немного — и мы пойдем веселиться. Жена преисполнена энергии, она перекладывает свои вещи из маленькой черной сумочки в большую, снимает ожерелье. Я надеваю выходные брюки на пижамные. Все тонет в тумане. За окном — темень. Где-то в Назарете церковные колокола вызванивают три часа в честь Нового григорианского года. Мой нос покраснел от облегчающих душу рыданий.

Жена намекает, что мне нужно воспрянуть духом, кроме того, я уже зарос щетиной — почему бы не побриться?

— Побриться? Но ведь перед тем, как начать одеваться, я уже брился.

Я тащусь в ванную и дрожащей рукой удаляю подросшую щетину. За эту ночь прошла вся моя юность. Из зеркала на меня глядит измученное лицо старика. Это лицо человека, зря прожившего жизнь. Лицо мужа.

— Вечно я должна тебя ждать, — жалуется жена снаружи. Она пока что подыскивает подходящую шляпку, потому что одна завитушка из ее прически легла неправильно. Последний взгляд в зеркало… все в порядке… может, там, у Тиби, еще осталось что-нибудь выпить? Ну, пошли… Дверь открывается. Мы действительно выходим! Мы идем на вечеринку.

— Погоди, — останавливается жена, будто пораженная молнией, — стрелка на левом чулке.

Все дальнейшее тонет в густом мраке, из которого нет выхода. Все закрывается огромной молнией. Во мне царит проклятая бесконечность протяженностью в миллионы световых лет. Где-то в недосягаемой дали мерцают огни вечеринки, на которую мы не попадем никогда.

Регина все еще наша

Я думаю, вам не нужно представлять Регину Флейшхакер. Это самый дипломированный бебиситтер нашей районной лиги — профессиональная нянечка: пунктуальная, преданная, пеленочная, и голоса ее не слышно. Еще ни разу не было случая, чтобы наш младенец Рафи счел необходимым на нее пожаловаться. Единственный недостаток нашей Регины в том, что она живет далековато, в центре перенаселенной пустыни города Холона, и связаться с ней напрямую невозможно. Ей приходится ездить на маршрутке до автостанции, а оттуда — на другой маршрутке, которой иногда не бывает, и тогда нашей Регине приходится тащиться в медленном автобусе, и она приходит к нам удрученная, с немым укором в глазах:

— Опять не было…

Мы с женой готовы от стыда провалиться сквозь землю, ну просто не знаем, что ей ответить, ибо каждое наше слово было бы истолковано как попытка уйти от ответственности. К восьми часам вечера мы с женой начинаем молиться, чтобы маршрутка пришла, и иногда это помогает. Мы живем в постоянном страхе за будущее, ибо Регине замены нет. Телефона у нее тоже нет. И она — в другом городе, лишенная всякой прямой связи.

* * *

И что же происходит?

Допустим, мы с ней договариваемся, что в пол-восьмого уходим в кино.

Допустим, что с заката мы начинаем писать наиболее неотложные личные письма, но дело не идет в нужном ритме из-за влажности. Ровно в пол-восьмого прибывает наша нянечка с большим стажем работы, и по ее глазам мы видим, что маршрутки снова не было.

— Я бежала, — задыхаясь, произносит она, — как сумасшедшая…

Разумеется, в этом случае соображения элементарного такта и здравого смысла требуют от нас вылететь из дому немедленно, дабы оправдать тот факт, что она бежала как сумасшедшая. Однако срочные письма еще не отправлены. Я еще работаю. Моя маленькая женушка, стоя за моей спиной, подает мне знаки: «Ну, заканчивай поскорее, а то она рассердится!»

Через часик дверь моего кабинета открывается и появляется стройная фигура Регины Флейшхакер:

— Как! Вы еще здесь?!

— Еще… минутку…

— Так зачем же я бежала как сумасшедшая, если у вас еще так много времени?

— Мы… уже…

— Зачем же вы меня вызывали, если вы сидите дома?!

— Мы… вот… заканчиваем…

— Не надо мне платить, — изрекает Регина с достоинством, — я не привыкла получать деньги за то время, что я не работаю. А в следующий раз подумайте хорошенько — нужна я вам или нет!..

Мы ясно чувствуем приближение скандала. Я тут же бросаю пишущую машинку, и мы, усталые, выходим из дому. Письма я заканчиваю в кондитерской напротив. И хотя стук машинки привлекает определенное внимание посетителей, они все же в конце концов к этому привыкают.

В кино мы в тот вечер, разумеется, опоздали.

Моя маленькая женушка и соображения реальной политики подсказали мне убить как минимум ближайшие три часа, которые должна провести с ребенком наша профессиональная нянечка, на прогулки по городским улицам. Красив Тель-Авив ночью. Кроме, разумеется, морского побережья, северных кварталов, пригорода Яффо и Абу-Кабира, где находится городская тюрьма. Мы вернулись в полночь, похожие на пару дрессированных летучих мышей, потратив немалую сумму на проезд по городу…

— Когда мне приходить в следующий раз? — спросила Регина, нахмурив брови.

Жена посмотрела на меня — решай, мол. Вечно я должен решать. И если я ошибусь, это будет фатальная, непоправимая ошибка, ибо у госпожи Флейшхакер нет телефона, чтобы в случае чего отменить назначенное дежурство. И она приезжает из другого города, и с ней нет связи…

— Послезавтра? В восемь?

— Ладно, — бормочу я, — может… мы пойдем в кино…

* * *

Неисповедимы пути Господни, ну очень неисповедимы. Через день, в то самое «послезавтра» в семь вечера у меня начала ныть спина с левой стороны, и чувствовал я себя весьма неважно. Думаю, что и температура у меня поднялась. Моя верная жена стояла у моей кровати и была очень озабочена.

— Ты должен встать немедленно, — заламывала она руки, — она скоро будет здесь, и мы должны уйти…

— Но я же болен!

— Ну соберись с силами, ради Бога! Если она увидит, что снова напрасно бежала из другого города, это будет ужасно!

— У меня кружится голова!

— У меня тоже. Прими аспирин. Ну вставай же, вставай!

Ровно в восемь прибыла Регина — как лучшие швейцарские часы. Она тяжело дышала.

— Шалом, — задыхаясь, проговорила она, — снова не было…

Я в панике стал одеваться. Если бы была маршрутка, мы бы, возможно, могли вступить в переговоры, но теперь, учитывая проезд Регины в автобусе, наше организованное сопротивление бесполезно. Мы быстренько ретировались из дому. Выйдя, я оперся от слабости о стену дома. Я чувствовал себя отвратительно. Грипп или черт его знает что еще. Ну и что же делать? В кино в таком состоянии не ходят.

— Ладно, — говорит жена, — пару часов погуляем.

— Но мне нужно лечь, я болен.

— Пошли посидим в машине.

Мы сели в нашу машину, и я улегся на заднее сиденье. Я довольно-таки длинный, а машина наша — весьма компактная. Господи, ну почему я должен лежать скрюченным в машине — с ангиной, почему?

Господь не внемлет моим мольбам, кроме того, у меня склонность к клаустрофобии — боязни закрытых помещений. После того как нам удалось убить час с четвертью, я дошел до критического состояния.

— Жена, — простонал я, — я поднимаюсь…

— Уже, — заволновалась жена в темноте, — но ведь еще не прошло и полутора часов. Ну подожди еще двадцать минут.

— Не могу.

С этими словами я встал и заковылял к дому. Жена потащилась за мной с жуткими ругательствами. Ты — не мужчина, говорила она. Ладно, я не мужчина, но идем домой. Жена тряслась всем телом. Ее опасения, в сущности, можно понять: возвращаться домой через две лиры и семьдесят пять агорот?

— Знаешь что, — вдруг сказала жена перед нашей дверью, — давай прокрадемся внутрь, чтобы она нас не заметила… посидим тихонько в нашей спальне… подождем…

Это было приемлемо, как мне показалось. Мы тихонько открыли дверь и на цыпочках пробрались внутрь. Из кабинета пробивался свет, значит, там и находилась Флейшхакер. Мы продвигались весьма осторожно, контролируя каждое движение по знакомой территории, — как в фильме «Пушки Наварона», но за несколько шагов до цели случилось несчастье. И зачем только ставят эти вазоны с филодендронами посреди коридора?..

— Кто там? — закричала Регина изнутри. — Кто там?

Мы зажгли свет.

— Это всего-навсего мы — Эфраим забыл дома подарок.

Какой подарок? Жена взглянула на меня безумным взглядом, подошла к книжной полке и после некоторых колебаний вытащила «Историю английского театра 1616–1958 годов». Мы извинились и вышли из комнаты.

За дверью меня охватила общая слабость, и перед моими глазами появились какие-то красные точки. Кроме того, заболел зуб мудрости. Я сел прямо на лестнице и, если память мне не изменяет, разразился плачем. У меня была температура, и вообще.

— Это была единственная возможность, — оправдывалась жена, притрагиваясь своей холодной рукой к моему пылающему лбу. — Через час с лишним мы уже сможем зайти.

— Если я останусь в живых, — поклялся я, — мы переедем жить в город, где живет наша Флейшхакер.

Тут к нам спустился наш сосед Феликс Зелиг.

— Что вы здесь сидите? Ключи потеряли?

— Нет, — ответили мы, — просто так.

Лишь после того, как он ушел, мы подумали, что могли бы попросить у него политического убежища.

Можно посидеть у вас часок? — надо было спросить. Мы посидим тихонько в вашем темном холле и мешать не будем. Но теперь нам не осталось ничего другого, кроме долгого сидения на лестнице. Мы беседовали о Регине. Она, без сомнения, выдающаяся личность, такая пунктуальная. Но почему ее нельзя убедить в том, что она может получать свои деньги, даже когда мы дома? Почему мы должны немедленно убираться из дому, как только она появляется? Почему ей никогда не попадаются маршрутки? Почему так холодно на лестнице? Все это — очень нелегкие вопросы. Через десять минут — то есть в общей сложности через два с половиной часа, я встал и заявил жене, что готов предпринять вторую попытку. Теперь-то мы уже знаем, где стоят филодендроны…

* * *

На этот раз получилось. У нас уже был богатый опыт проникновения в собственную квартиру. Дверь за нами захлопнулась с тихим щелчком. Свет в кабинете освещал голову Регины, когда мы ползком пробирались мимо нее. Мы прокрались в спальню согласно намеченному плану. Осторожненько закрыли раздвижную дверь и растянулись на кровати, ожидая, пока пройдут три часа. Жена пристально следила за временем по своим ручным часам, считая минуты, а я при свете луны перелистывал «Историю английского театра 1616–1958 годов»…

Что касается дальнейшего хода событий, в моих воспоминаниях возникает пробел.

— Эфраим! — вдруг услышал я издали взволнованный шепот женушки. — Уже пол-шестого!..

Она растолкала меня, и я заморгал в свете луны, пробивавшемся через окно. Давненько у меня не было такого здорового сна. Вместе с тем наше стратегическое положение было ужасным. Как же мы теперь вернемся домой, черт побери? Ведь холл залит светом, и мы не можем пробраться обратно к входной двери, ибо в кабинете господствует Регина. Что же делать? Нельзя же оставаться в укрытии до рассвета…

— Регину нужно оттуда выманить, — появилась мысль у жены, — подожди!

И с этим словами она вышла и прокралась в соседнюю комнату — комнату Рафи.

Через две изматывающих нервы секунды оттуда раздался крик младенца на высокой частоте. Жена пробралась обратно, тяжело дыша.

— Ты его ущипнула?

— Ну и что?

Регина всей своей немалой массой как стрела бросилась в детскую. Мы, использовав предоставленную возможность, ринулись к входной двери, а затем спокойно зашли обратно:

— А, привет.

— Это вы сейчас только вернулись? — заявила Регина с опухшими глазами, держа на руках рассерженного Рафаэля (говорить он еще не умел). — Где же вы были?

— На вечеринке.

— Вот она, нынешняя молодежь! — заметила Регина Флейшхакер и подала счет.

Она вышла на улицу под щебет утренних птиц искать маршрутку, чтобы ехать домой. Разумеется, она, бедная, снова не найдет ее. Можем спорить, что не найдет. Надеемся, что не найдет.

Страсть

В конце недели я обратил внимание на странное явление — я перестал получать письма. Я было подумал — может, новый почтальон тренируется на местности и разносит письма, руководствуясь внутренними ощущениями.

Но позавчера я в спешке вышел из дому и заметил юного рыболова, сына Циглера, что живет напротив. Невинное создание выуживало письма из моего почтового ящика, запустив в него два пальца. Вытащив три письма, юный рыболов пустился наутек и исчез в зимнем жарком хамсине, а я вернулся домой, надел праздничную рубашку и, объятый гневом, направился к господину Циглеру.

Господин Циглер встретил меня в коридоре и спросил:

— Что слышно?

— Господин, — процедил я сквозь зубы, — ваш сын ворует мои письма!

— Ребенок собирает марки.

— Простите!

— Послушайте, господин, я живу в Израиле уже сорок три года, слава Богу, я строил здесь заводы, и мало кто знает, что их строил я, а не правительство. Я вам говорю — сегодня можно НЕ получать писем.

— Но если это важное письмо?

— Важное? Ну что там может быть важного? Штраф? Или трепотня ваших родственников из Америки? Я вам говорю — у нас нет важных писем.

— Извините, но…

— Мой брат работал в правительственном учреждении и однажды получил заказное письмо, что его хотят послать в Нигерию как специалиста по акулам. Мой брат побежал и потратил уйму денег на всякие книжки про Нигерию и акул. Короче, назавтра выяснилось, что произошла ошибка. Сегодня он работает в какой-то столярной мастерской в Яффо. Вот вам и «важное письмо»…

— Но я все же хочу прочесть свои письма!

— Ладно, я попробую повлиять на сына, чтобы он после снятия марок вернул вам самые важные письма.

— Спасибо, может, мне дать вашему сыну ключи от моего почтового ящика?

— Ни в коем случае. Ребенок должен знать, что собирание марок — нелегкое занятие.

Так мы подписали соглашение на поставку марок. Циглер-младший заявил, что мне будут переданы лишь письма с цветными марками.

Безобразие

Однажды я пошел спать раньше обычного — назавтра мне нужно было встать в пол-десятого. Крепкий сон смежил мои веки, но через некоторое время я проснулся.

— Дайте спать! — рычал в темноте голос, преисполненный ненависти. — Уже пол-одиннадцатого! Выключите радио!

Я привстал на кровати — и действительно, с конца нашего дома доносилось что-то вроде музыки. Правда, точнее сказать я ничего не мог из-за криков.

— Мы хотим спать! — орал весь микрорайон. — Тихо! Выключите радио!

Начали просыпаться и жители соседних домов. В домах зажигали свет, город пробуждался. Торговец, живущий сверху, включил новости на всю громкость, и это нарушало права личности на тишину в Тель-Авиве. Разносчик льда йеменского происхождения — старик Салах, живущий наискосок от нас, несколько раз упомянул Бен-Гуриона, что обычно свидетельствует о том, что он взволнован. Я подскочил к окну, ибо должен присутствовать при ссорах. Ведь это свойственно человеку.

— Тихо! — закричал я во все горло. — ТИХО! Где домком? ДОМКОМ!..

Сантехник Штокс, он же председатель домкома, вышел на свой балкон и начал топтаться на нем в смятении.

— Ну, чего же вы ждете, — говорили ему, — вы председатель домкома или нет? Сейчас строго наказывают за включенное на всю громкость радио.

— Бен-Гурион! — кричал Салах. — Прекратить эти глупости, Бен-Гурион!

…Да, Штокс героизмом никак не отличался. Вообще-то его выбрали только из-за хорошего почерка и способности к слепому послушанию.

— Выключить немедленно… я очень прошу… ну в самом деле… — закричал председатель, но никакой реакции не последовало. Ужасная музыка продолжала портить всем настроение.

Штокс понял, что честь его семьи и будущее его детей поставлены на карту, и поэтому продолжал более энергично:

— Если не прекратится это безобразие, я обращусь в муниципалитет!..

Напряжение росло. Вдруг звуки музыки усилились, дверь распахнулась и на пороге квартиры первого этажа появилась статная фигура доктора Биренбойма, государственный отдел туризма.

— Кто тот невежда, — изрек доктор Биренбойм проникновенно, — для которого Седьмая симфония Бетховена — это безобразие?

Молчание. Тяжкое молчание.

Имя Бетховена заполнило пространство, проникнув в нас до мозга костей.

Штокс дрожал всем телом. Я отступил на несколько шагов, дабы продемонстрировать, что я с ним не заодно. Прекрасная музыка царила в наступившем молчании.

— Значит, для господина Штокса Седьмая симфония — это безобразие? — Доктор Биренбойм решил завершить свою победу. — Поздравляю, господин Штокс!

С этими словами он вернулся к своему приемнику походкой, выражающей полное презрение к окружающим. Его поведение свидетельствовало о полном и несомненном интеллектуальном превосходстве. Штокс остался на арене, он был разбит наголову.

— Я был так рассержен, — шепотом оправдывался он, — что даже не обратил внимания, что это Бетховен.

— Тихо, — ополчились на него, — музыки не слышно!

Горе побежденному! Штокс весь сжался, а мы предались прослушиванию торжественной музыки величайшего гения всех времен. Мы растянулись в креслах и были увлечены прекраснейшими мелодиями до наступления приятного головокружения. Я возвел глаза к звездам, и меня объял священный трепет: Бетховен. Такие чувства я испытывал в эти минуты.

Однако наискосок от нас Салах и его жена Этрога все время шептались.

— Что это? — спрашивала Этрога. — Что это?

— Кто, кто? — спрашивал Салах.

— Этот. Господин Бейт Ховен.

— Не знаю. Я с ним не знаком.

— Наверно, он из правительства, — объясняла Этрога, — я видела, как все его боятся.

— Бен-Гурион, — бормотал Салах в некотором раздумье, — Бен-Гурион…

— Господи! Так чего же ты орал, несчастный!

— Все орали.

— Им можно. А ты — Салах, твои документы не в порядке. Ты забыл, что случилось с беднягой Селимом, когда он нагло вел себя в учреждении?

Салах испугался.

— Хорошо, — закричал он тут же, громко, чтобы все слышали, — замечательная музыка, ну просто счастье всей жизни…

Игаль, сын аптекаря со второго этажа, проснулся, среди наступившей паузы вышел на балкон и закричал:

— Безобразие!

Тут же он получил пощечину от отца. Все выразили удовлетворение.

Тот, кто не воспитан с юности в уважении к классической музыке, со временем станет полным невеждой. Господин учитель, живущий справа, и его тридцатичетырехлетняя жена, которые раньше дрались друг с другом, теперь сидели рядышком на подоконнике, прижавшись друг к дружке. Гениальная музыка сблизила две души, прежде испытывавшие взаимную неприязнь.

— Доктор Биренбойм, пожалуйста, — вдруг попросил Штокс, — нельзя ли сделать музыку погромче? Здесь, внизу, почти не слышно…

Звуки музыки усилились.

— Спасибо, большое спасибо.

* * *

В тот вечер мы, все жильцы дома, были как одна семья. Мы возлюбили друг друга.

— Какое великое произведение это рондо, — шептал очарованный аптекарь, сын которого учился играть на аккордеоне, — только кажется мне, что это анданте.

Торговец сразу же согласился, что это — замечательное анданте. Жена учителя дважды прошептала как зачарованная: «Ля мажор, ля мажор». Салах настаивал на том, что это «куколка». Я тихонько подошел к книжной полке и небрежным движением руки достал «Справочник по концертам». Это маленькая книжечка, и ее можно держать на коленях так, чтобы никто не заметил. Я открыл на Седьмой.

— Значит, так, — заметил я голосом, приковывающим внимание аудитории, — симфония в А-dur — это бессмертное произведение. Возвращение к экспозиции — виртуозное, но кода, по мнению некоторых эстетиков, недостаточно совершенна.

Я почувствовал, как мое сияние усиливается с каждой минутой. До сих пор от меня было в этой компании немного пользы в силу моей природной скромности. Но сейчас все были просто потрясены уровнем моего музыкального образования. Дочь водителя из дома напротив послала своего брата принести ей бинокль. Только аптекарь продолжал сопротивляться.

— Это очень хорошая кода, господин, — бормотал он, — замечательная кода.

Я тут же пролистал свою книжечку.

— Как видно, вы совсем забыли, — обратился я к аптекарю, — что «аллегро кон барио» написано в cis-moll!

Все соседи были повержены в прах и лежали у моих ног.

Это был момент нашего с Бетховеном торжества.

— Бах тоже неплох, — защищался поверженный аптекарь слабым шепотом, преисполненный сознанием своего поражения.

В музыке тем временем прозвучало возвращение к главной теме, духовые слились в опьяняющем крещендо вместе со струнными, незабвенная музыкальная идиллия закончилась громом больших барабанов. Вздох облегчения вырвался у всех, и в наступившей тяжелой тишине радио объявило:

— Вы слушали сюиту «Колодцы Нетании» Йоханана Гольдберга в исполнении оркестра радио Израиля. Во второй части нашей программы прозвучит классическая музыка в записях на грампластинках. Итак, слушайте Седьмую симфонию Бетховена…

Тищина. Какая-то особенная тишина.

Скрюченный Штокс распрямился первым.

— Безобразие! — прорычал он в примитивной радости среди жестокой ночной мглы. — Слышишь, Биренбойм, — это тебе Бетховен? Безобразие!

Гнев распространялся среди публики как лесной пожар.

— Бетховен?! — кричала жена учителя, — Ну и что еще, Биренбойм?

Салах и Этрога держались друг за дружку в заметном страхе.

— Мошенничество, — постановил Салах, — опять ваши ашкеназские штучки.

— Сейчас приедет полиция, — объяснила Этрога. — Салах, мы тут ничего не слышали.

— Бен-Гурион…

Однако жители микрорайона начали широко позевывать. Этот дегенерат Биренбойм выставил себя на посмешище перед нами на всю жизнь.

Хамсин

— Жена, — прошептал я, — моя ручка упала пятнадцать минут назад.

Жена лежала на диване и сосала кубики льда.

— Подними, — пробормотала она, — подними.

— Не могу. Сил нет.

У нас в квартире множество градусов. В спальне — сорок два. На южной стороне кухни мы намерили в полдень сорок восемь градусов в тени. С одиннадцати часов утра я сижу без сил перед белым листом бумаги, пытаясь сочинить какую-нибудь сатиру, но у меня ничего не получается. Единственная мысль — для того, чтобы каким-то образом поднять безвременно упавшую ручку, необходимо нагнуться под углом сорок пять градусов, и тогда грелка соскользнет с моей головы — и конец.

С известными предосторожностями я вынул левую ногу из миски с водой и попытался дотянуться пальцами ноги до ручки, но она была вне пределов досягаемости. Я был в беспомощном состоянии. Вот уже пятый день я провожу так над пустым листом без всяких мыслей. За это время я сумел написать лишь единственное предложение: «Очень жарко, господа!» Действительно жарко.

Просто ужасно. Африка — мой язык поворачивается во рту со странной тяжестью. Африка. Аф-ри-ка. Что такое Африка? Что это за слово — А-ф-р-и-к-а?..

— Жена, что такое Африка?

— Африка, — бормочет она, — Африка…

Она говорит «Африка». Африка? Может, это и правильно. Сейчас я уже не знаю. Говоря по правде, с тех пор как началась эта ужасная жара, я чувствую себя вот так. Из-за жары. Я в эти дни сижу на чем-нибудь не очень важном и стараюсь не двигаться. В течение недели я, может, трижды моргнул остекленевшими глазами. В голове — ничего. Ничего. Что я хотел сказать?

Да, очень жарко сейчас…

Телефон звонит. Это чудо, что он еще работает. Я протягиваю правую руку на значительное расстояние до трубки.

— Алло, — шепчет в трубке хриплый голос нашего соседа из соседней квартиры Феликса Зелига, — я на улице Буграшов, чувствую себя ужасно. Может, можно поговорить с моей женой?

— Конечно, только наберите свой номер.

— Я об этом не подумал. Спасибо…

В трубке послышался сильный звук падающего тела. Дальше воцарилась тишина. Очень хорошо. Долгие разговоры меня выматывают. Я показал жене знаками, что Зелиг, по-видимому, умер.

— Надо сказать Эрне, — прошептала жена. Летом мы говорим короткими предложениями, без усложнений. Жена, кстати, все время читает карманное издание книги ужасов. Она утверждает, что ее от этого бросает в дрожь и это помогает ей переносить жару.

Что мы хотели? Ах да, сообщить Эрне, вдове Феликса, что он пал на Буграшов. Она живет через две стены от нас, но как до нее добраться?

С нечеловеческими усилиями я встаю и тащу свое измученное жарой тело к двери моего жилища. Я выхожу на лестничную площадку, и дверь за мной закрывается. Опираюсь на перила, тяжело дыша. Какая жара, Господи!

Можно просто отупеть от этого! Собственно, зачем я вышел из квартиры?

Зачем? Уже не помню. Я хочу вернуться домой, но дверь закрыта. Что же теперь делать? Человек находится перед дверью своей квартиры, жена там внутри лежит навзничь, а дверь закрыта. Жуткое положение. Что же делают в таких случаях? Жарко. Очень жарко.

Я спустился по лестнице, чтобы попросить кого-нибудь сообщить жене, что я здесь, снаружи. Можно также телеграмму послать. Но как попасть на почту?

На улице, понятно, нет ни души для моего спасения. Автобус подходит. Я вхожу. И здесь жара.

— Что? — спрашивает водитель, пристально глядя на меня, и я нахожу в пижамных штанах банкноту в десять лир и даю ему.

— Извините, — интересуюсь я у стоящего рядом. — Куда он едет?

Он поворачивается ко мне. Его взгляда я никогда не забуду.

— Что, — спрашивает он глубоким голосом, — что едет?

— Автобус.

— Какой автобус? — бормочет он и тащится в тень. Если он сойдет, и я с ним.

— Эй, — шепчет водитель, — ваша сдача со ста лир.

Я даже не обернулся. Зануда.

На углу улицы меня обуяло необузданное желание купить мороженого, ваниль и карамель и немного клубники, и сунуть все это за рубашку со стороны спины. Почему я стою на улице? Ах да, дверь наверху закрыта.

Вдруг в моем мозгу мелькает мысль, что, если бы я позвонил в звонок своей квартиры, жена бы поняла, что кто-то снаружи есть и хочет войти, и она бы открыла. Почему же я об этом не подумал? Странно. Чего же я хотел?

Да, к почте…

— Мистер, — обращаюсь я к полицейскому, который прячется в тени навеса магазина, — вы не видели, поблизости здесь не проходило почтовое отделение?

Полицейский достает из кармана свою книжечку и листает ее. Он очень потеет под своей летней легкой формой.

— Господин, — говорит он спустя некоторое время, — переход только по обозначенной полосе, пожалуйста, идите домой.

И он тоже говорит странным голосом, шероховатым. Его красноватые глаза горят как пара раскосых угольков. Я заметил, что и я время от времени издаю рычащие гортанные звуки, как дома, так и на улице.

Может, это из-за жары. Да, он сказал, что нужно идти домой. Но где я живу? Вот в чем сейчас вопрос. Не волноваться, не нервничать. Я найдусь. Вот, голова начинает работать. Все становится на удивление ясным: я припоминаю точно, что я живу в трехэтажном доме с окнами наружу! Он должен быть где-то здесь. Но как эти дома похожи друг на друга! В каждом — вход, столбы, телеантенны на крыше. Чего я хотел? Да, такой жары никогда не было. Мне нужно где-то добыть свой адрес, пока я не погиб. Но где? ГДЕ, черт побери?

Я вновь беру себя в руки: думать! ДУМАТЬ! Есть. Надо поискать свое имя в телефонной книге. Там мой адрес. Все можно решить, если немного подумать. Вопрос в том, как меня зовут? Да. Это имя вертится на языке. Начинается на С, как солнце.

Да, солнце жуткое… ужасное. С каждой секундой все тяжелее поддерживать корпус в вертикальном положении. Впервые в жизни я вижу жару воочию: она фиолетовая и состоит из кружочков, то здесь, то там косые линии и две порции хумуса. Пить! Фигура Феликса Зелига вырисовывается на углу. Он еще жив, сволочь. Он ползет с улицы Буграшов на четвереньках, за ним тянется ручеек с пузырьками. Он подползает ко мне, его глаза жутко выпучены.

Он скалится и рычит:

— Рррр!

— Рррр, — отвечаю я и странно естественным образом опускаюсь на четвереньки. Мы потерлись друг о друга боками, издавая горловое рычание, и разошлись легкими скачками по направлению к болотам. За шторами кричали: «Носороги! Носороги!» — но какая разница? Жара продолжается. Говорят, что еще никогда, нигодгав, нигог… жарко… Очень жарко…

Сирена

Где-то в час ночи я проснулся от рыка раненого льва. Воющий звук доносился снаружи, и казалось, он никогда не прекратится. Я слегка дотронулся до спины спящей жены.

— Эй, — прокричал я ей прямо в ухо, — ты слышишь?

— Сирена, — пробормотала жена сквозь сон, — грабят прачечную…

Объяснение звучало убедительно. Я заткнул уши подушкой и попытался снова заснуть, но мое сердце было переполнено тревогой: ведь в прачечной есть наше белье и с ним может случиться что-то ужасное.

Я снова коснулся жены:

— Что делать?

— Найди в ванной вату и принеси мне тоже.

Я выглянул в окно. У прачечной стояла белая машина с зажженными фарами. Сирена выла как сумасшедшая, и с каждой минутой вой становился все сильнее. Я закрыл окно и увидел, что и другие делают то же самое. Шум был действительно очень неприятным. Мы с женой заткнули уши ватой, и я снова попытался заснуть, но через короткое время у постели зазвонил телефон:

— Извините, я вас увидел в окне. Это прачечная?

— Да. Ограбление.

— Опять?

Третий или четвертый раз за последние пол-года. В ноябре просто разбили большим молотком железную дверь. Прошло больше часа, и все жильцы в округе уже оглохли от ужасного рева сирены. Эти из преступного мира забрали все вплоть до последней рубашки. После ограбления старик Вертхаймер заказал железные ставни на фасад своей прачечной, и поэтому грабителям пришлось распиливать каждое кольцо в отдельности. Распиливание продолжалось до утра. В жизни не слышал более раздражающего звука — от этих жутких взвизгиваний мы порой подпрыгивали до потолка. Как их сами грабители выносят, просто не знаю. Две недели тому назад старик Вертхаймер установил усовершенствованную систему сигнализации, сделанную в Голландии. Совершенные фотоячейки реагируют на каждую попытку проникновения в прачечную и автоматически включают мощную сирену.

— Но почему, ради всех святых, они не перерезают провода, если они уже внутри? — сокрушался тот, кто мне звонил. — Я напишу мэру, ведь у простого гражданина есть право на сон.

— В аптеке, — сказал я, — продают маленькие вакуумные затычки для ушей. Многие берут их от сирены.

— У меня есть. Не помогают.

— Ну тогда я не знаю. А кто это говорит?

Трубку тут же положили. Может, он не хотел оказаться замешанным или что-то в этом роде. Я выглянул наружу. Несколько низеньких мужчин вертелись у входа в прачечную, один из них забрался на плечи другого и измерял что-то метром. Они еще не влезли внутрь, а сирена выла оглушительно и беспрерывно.

Никогда я не слышал такого мощного воя. «Филипс», одним словом.

— Пошли съедим сандвич, — предложила женушка, продолжая дремать.

У нее был тяжелый день с ребенком. Кто-то постучал в дверь. Наш новый сосед Феликс Зелиг, одетый в тяжелую пижаму, ворвался к нам с глазами, опухшими от бессонницы.

— Когда это кончится? — спросил я его. — Так будет продолжаться всю ночь?

Феликс разбирается в разных электрических штуках, он даже сам заменяет пробки при замыкании. Он объяснил мне положение: если сирена работает на батарейках — это очень хорошо, потому что через пять-шесть часов в них кончится заряд. Но если питание прямо от сети…

— В праздники в северном Тель-Авиве взломали большой мебельный магазин, — рассказал мой сосед, — сорок восемь часов гудели три японские сирены. Жившие поблизости просто с ума сходили, у них пропал весь праздник. В конце концов сгорели провода. Всю мебель увезли на ворованном грузовике…

Теперь есть такой материал из пластика, которым обкладывают окна, и это изолирует их герметически от сквозняков. Феликс обещал принести мне несколько штук, взяв их у своего младшего брата, который женился в январе на дочери этого, из супермаркета. Они месяц тому назад вернулись с Дальнего Востока, и говорят, у них была замечательная поездка. Снаружи включилась дополнительная сирена, и свет мигалок проникал через окна. Грабители врубили электросварочную машину. Вокруг стояли зеваки и смотрели, заткнув уши пальцами. Интересно, сколько платят страховки в таких случаях?

— Шестьдесят процентов можно из них вытащить, — объяснил Феликс, — но это как минимум чистыми.

Говорят, что старик Вертхаймер хочет продать прачечную, у него уже сил нет на нее, и в последнее время дело ведет его зять, а он хочет вернуться к торговле земельными участками. Я сделал сандвич с халвой для нас обоих. Открыли коробку оливок.

— Господи, — проворчал Феликс, — ничего в этой стране нельзя сделать без шума, без этих чертовых сирен…

Со стороны мы заметили, что госпожа Кланиет открыла окно и кричит что-то вниз, но ее трудно было расслышать из-за воя сирен. Водитель белой машины что-то ей кричал в ответ. По версии Феликса, он кричал:

— Как вас зовут, госпожа?

— Грубиян.

Госпожа Кланиет быстренько закрыла окно. Надоело ей.

Вдруг послышался мощный взрыв, и все небо над Тель-Авивом озарилось дрожащим белым заревом. Через несколько минут вой сирен прекратился.

Наконец-то перерезали провода. Пришло время.

— Ну, идите спать, — сказала моя женушка, — скоро утро. Осталось два с половиной часа, чтобы поспать.

Я натянул одеяло на голову. Надо будет сменить прачечную.

Бутылка для Фици

У каждого есть свои маленькие слабости. Одни любят алкогольные напитки или игру в карты, попадаются любители платьев или брюк. Моя женушка, к примеру, обожает котов. Но не таких избалованных, что урчат под гладящей их рукой, как нежная электробритва, нет — моя женушка специализируется по маленьким брошенным котам, семидневным, жалобно мяукающим на углу. При виде страданий маленьких животных у нее щемит сердце и катятся слезы как бриллианты, она приносит несчастного сироту домой и ухаживает за ним с неописуемой преданностью и заботой, пока он не достигает возраста восьми дней. Тогда ей все это надоедает, и она говорит мужу:

— Может, и ты что-то сделаешь? Не могу же я одна обо всем заботиться!..

Так случилось и с Фици.

Вышеупомянутая крошка была абсорбирована женой на углу улицы 29 Ноября в раннее предобеденное время. Черненькая и чрезвычайно худенькая кошечка весело играла в нагретом песке, однако, завидев мою жену, завалилась на бок и стала жалобно мяукать. Сердце жены защемило, бриллианты и т. д. Фици с нежностью была доставлена домой, перед ней поставили тарелку с молоком, однако кошка к ней не притронулась. Понюхала с интересом, но не притронулась. Жена дрожала всем телом. Без пищи наше новое приобретение было обречено. Что-то надо было делать. Почти на грани отчаяния появилась спасительная идея — кормить Фици, которая в конечном счете — из семейства млекопитающих, посредством соски…

— Замечательно, — сказал я, — слава Богу, у Рафи — нашего нового сына есть восемьдесят кипятящихся бутылок ежедневно.

— Что ты себе думаешь? — вскипела жена. — Неужели я буду кормить котов из бутылочек Рафи? Иди и купи одну для Фици.

— Нет, я стесняюсь.

Я действительно стесняюсь. Как может взрослый человек с высоким общественным положением зайти в аптеку и сказать «Детскую бутылочку для кошки!». Это звучит очень странно, почти как извращение.

Поэтому я решил скрыть предназначение бутылки и просто сказал любезной аптекарше:

— Бутылочку для младенца.

— Как здоровье Рафаэля? — спросила она.

— Спасибо. Он уже набрал больше шести килограммов.

— Замечательно. Какую бутылочку вы хотите?

— Самую дешевую.

В аптеке воцарилось странное молчание. Покупатели отошли подальше, показывая на меня друг другу глазами. Да, говорили их взгляды, человек прилично одет, в очках, с большой машиной, — и покупает для своего младенца самую дешевую бутылочку. Некрасиво! Приветливая улыбка исчезла с лица аптекарши:

— Пожалуйста, но эти дешевые бутылочки разбиваются в два счета…

— Ничего, — пробормотал я, — склеим.

Она пожала плечами и вернулась с несколькими видами бутылочек. Начиная с небьющегося пластика производства Англии и кончая сморщенной темно-коричневой — жуткая гадость.

— Эту, — сказал я, опустив глаза, — эту, коричневую.

Тут вмешалась соседка, женщина крупных габаритов.

— У меня нет права вмешиваться, — сказала она громко, — но подумайте хорошенько, что вы делаете! У вас нет в жизни ничего более ценного, чем ваш ребенок. Экономьте на чем угодно, если уж у вас настолько не хватает средств, но для ребенка вы должны приобретать самое лучшее! Послушайте мать!..

Она была довольно-таки толстая и мне не понравилась. Я спросил цену. Супербутылочка стоила целое состояние, а эта коричневая гадость — сущие гроши.

— Ребенок все равно бутылку разобьет, — оправдывался я шепотом, — не стоит дорогую покупать…

— Почему это разобьет? — спросила аптекарша. — Если положить его головку вот так, на пальцы левой руки, то ничего не случится.

Передо мною промелькнуло видение Фици, запеленутой и опирающейся головой на пальцы левой руки. Зачем мне это?

— У нас ребенок очень нервный, он брыкается и дерется как сумасшедший, когда его кормят. Заверните мне коричневую…

Тут возле меня уже собрались все матери и отцы города.

— Я уверена, что вы не кормите его как нужно, — выразила одна толстая мама свое мнение, — он не должен брыкаться. У него есть нянечка?

— Нет… то есть….

— Я к вам пришлю. Нервный ребенок — это большое несчастье. Погодите, у меня есть ее телефон…

И она уже звонит. Расстояние от нее до двери — два с половиной метра.

Если бы не двое мужчин справа, перекрывающих вход, я бы одним прыжком добрался до двери и исчез в тумане с хриплым криком, а Фици пусть идет ловить мышей.

— Вы должны сказать этой женщине большое спасибо, — подбодрила меня аптекарша, — у нее четверо детей, и все здоровенькие и тихенькие. Она найдет вам профессиональную нянечку для Рафаэля, и ребенок избавится от вредных привычек в два счета.

Рафи — самый тихий ребенок во всем районе. Даже странно, что он ничего не делает, а только лежит на спине целый день и время от времени произносит слабым голоском «Гугу». Я надеялся, что Неизвестная нянечка будет находиться за пределами нашего дома, но судьба распорядилась иначе.

— Она может прийти к вам на консультацию, — прошептала мне толстая мама, — завтра в одиннадцать, хорошо?

— Нет, я занят.

— В час?

— У меня занятие по фехтованию.

— А у госпожи?

— У нее тоже.

— А в два?

— Мы уже спим.

— В четыре?

— Еще спим.

— В шесть?

— У нас гости.

— В восемь?

— Мы идем в музей.

— Господин, — прохрипела женщина и покраснела, — консультация бесплатная, если это вас так волнует.

Атмосфера была близка к линчу. Покупатели окружили меня, их взгляды выражали презрение:

— И таким чудовищам разрешают делать детей!

Мать бросила трубку и более со мной не разговаривала. Аптекарша холодно процедила:

— Так завернуть вам эту гадость?

У меня хватило сил лишь на то, чтобы утвердительно кивнуть.

Если мне удастся выйти отсюда живым; дал я себе обет, — открою приют для котов.

Аптекарша устремила на меня взгляд, преисполненный ненависти, и предприняла последнюю попытку:

— Смотрите, какая здесь соска разболтанная, дырка вскоре расширится, и ребенок может захлебнуться…

Кровь хлынула мне в голову.

— Ничего, — процедил я сквозь зубы, — сделаем других.

Это была последняя капля. Из толпы вырвался человек средних лет с пеной на губах.

— Господин! — заорал он. — Я вас не знаю, понятия не имею, кто вы, но знаете ли вы, что эта несчастная бутылочка — для кормления животных?!

Мне пришлось опереться на прилавок, чтобы не упасть от потери чувств.

Я ощутил полное бессилие и слабость во всех органах. Все силы покинули меня. У человека есть грань, до которой он может оказывать сопротивление.

Хорошо, — прошептал я из последних сил, — дайте мне самую лучшую…

— Касса! — радостно закричала аптекарша — и воцарился мир. Это была «Суперфейркс» со шкалой и таблицами и с гарантией на два года. Она была устойчива к холоду, пожару, землетрясению и другим природным катаклизмам. С женой случился нервный припадок.

— Почему, — орала она, — почему ты купил самую дорогую?

— Я готов экономить на чем угодно, но не на котах!..

Кстати, какой идиот сказал, что коты могут пить из соски?

Приобрести весь мир за час

Однажды душу моей жены обуяла страсть, дремавшая в ней с детства.

— Давай сходим в новый супермаркет! Я хочу тебе показать, как делают покупки женщины, мужья которых способны обеспечить им минимум жизненных удобств.

Я проглотил скрытую обиду и достиг с женой четкой договоренности в том, что мы нанесем лишь визит вежливости без всяких расходов с нашей стороны. Я уже много слышал об этом кошмарном месте — бедные люди попадали в водоворот океана товаров и утопали в нем по самую макушку, до полного разорения. Поэтому я взял с жены четкий обет, что лихорадка приобретательства, столь характерная для домохозяек в наше бурное инфляционное время, нас не затянет.

— Ну как хочешь, — заметила она презрительно, — тогда сходим в супер без гроша. Если уж ты так боишься…

Ну, это другое дело. Мы выпотрошили карманы до последней монетки и предстали перед лицом нашего первенца Рафаэля, который своим младенческим инстинктом почувствовал, что его ожидает нечто выходящее за пределы обыденности. Он включил свою безостановочную сирену, так что нам пришлось взять его с собой. Не прошло и двух часов, как мы были у цели. По правде говоря, на нас произвели сильное впечатление блеск и сверкание этого дворца товаров и бросающаяся в глаза пестрота вещей, подмигивающих нам с перегруженных до предела усталости полок. Нечего скрывать, что наше продвижение было весьма медленным из-за толп, набившихся как… как…

— Сардины! — закричала жена и бросилась к столу, который окружило множество жаждущих женщин. Там было международное содружество сардин всех стран мира — Испании, Португалии, Югославии, Албании, Кипра, Хайфы. В масле, в соусе, в томате и в кефире. Жена стала прокладывать себе путь в толпе к этому морскому богатству и выудила одну банку норвежскую и одну помятую. И еще две. И еще одну.

— У нас почти нет сардин, — оправдывалась она, — почему бы не взять парочку, если мы уже здесь? Ведь здесь все так дешево…

— Но ведь у нас нет ни гроша…

Она потупила глаза:

— У меня случайно осталось несколько сотен…

Это было, без сомнения, низкое предательство.

Вот так они соблюдают соглашения! Она тут же схватила тележку, бросила туда десять коробок сардин и «Голд-сироп», бутылку шампуня. И тут ее будто током ударило:

— Где Рафи?!

Ребенок в процессе покупок исчез бесследно. Мы были в ужасе. Крошка, год с небольшим, под ногами бушующих толп! Нас объял жуткий страх, ведь он может укусить кого-нибудь, и будет жуткий скандал…

— Рафи! — кричали мы, объятые отчаянием. — Рафи!

— Отдел игрушек налево, — объяснили опытные продавцы, — продвигайтесь, пожалуйста…

Вдруг послышался оглушительный грохот, все здание наклонилось и содрогнулось. Мы вздохнули с облегчением. Нам стало ясно, что Рафи наткнулся на огромную гору консервов в конце зала, гору, составленную из пятисот коробок, до самого потолка. Бодрый ребенок вытащил коробку из основания пирамиды и виртуозно обрушил ее всю. Мы быстренько купили ему конфет, чтобы утешить ребенка. Купили ему также мед, швейцарский шоколад, голландское какао, индийский чай, растворимый кофе. Чтоб ребенок не плакал.

Купили ему также пачку отборного табака, чтоб успокоить ребенка окончательно. Мы вернулись с товаром к коляске, и выяснилось, что ошиблись.

Мы наткнулись в первую очередь на бутылку одеколона и двадцать кило свеклы…

— Это не наша тележка, — сказал я.

— Ну и что? — ответила жена.

Да, сделка получилась неплохая. Наша новая тележка была нагружена лучшими сырами, компотами в цветных банках, пластиковыми воротничками и сушеными абрикосами из сухой Японии.

— Замечательно, — сказала жена, — но как мы за все это заплатим?

— Случайно, — прошептал я, — я взял с собой немного денег.

Мы начали двигаться и попали в пробку, образовавшуюся из-за тяжелой дорожной аварии — столкновения двух перегруженных до предела тележек.

Начальство пыталось разнять двух разъяренных домохозяек. Каждая из них заявляла, что другая не включила сигнал поворота и это привело к аварии. Мы немного продвинулись к ним — я безумно люблю наблюдать драки…

— Рафи, — выкрикнула жена, — где ты! Рафи!..

Мы занялись лихорадочными поисками ребенка. Нашли мы его в отделе яиц… бывшем отделе яиц.

— Чей это ребенок?! — орал ответственный по яйцам в ужасе, стоя посреди кучи разбитых яиц. — Чей это хулиган?

— Гу-гу-гу, — отвечал Рафи, доколачивая гору яиц и глотая белок. Чтобы хоть как-то успокоить ребенка, мы купили ему стиральный порошок, чистящие жидкости для одежды и вернулись к нашей тележке. Выяснилось, что кто-то тем временем уложил в нее алкогольные напитки, щетки, кухонные принадлежности и пять кило соли.

Мы усадили охотника за яйцами в тележку ради безопасности магазина и, чтобы приободрить ребенка, купили ему бельгийскую деревянную лошадку и комнатные туфли для меня.

— Еще! — издала боевой клич жена странным голосом и двинула две наши перегруженные тележки к изобильному мясному отделу. Ее глаза горели, как два кусочка жира на огне, и я чувствовал некоторое приятное опьянение. Мы купили себе курицу, утку, баранину, печенку, колбасу, салями, копченую грудинку, говяжий язык, антилопятину, бизонину, рыбу, лосося, карпа, форель, рыбу-усача, кефаль, семгу, анчоусы, толстолобика, акулу, пророка Моисея и Александра Великого. И раков. И немного икры. И устриц. Потом купили компоты, варенье, кабачки, перец, зеленый лук, чеснок, сельдерей, капусту, тмин, укроп, фасоль, чечевицу, мак, лавровый лист, семечки, кукурузу, пшеницу, овес, капусту, цветную капусту, салат, шпинат, аспарагус, спаржу, цикорий, огурцы, кабачки, пластинки, клубнику, орехи, картошку, трубку, финики, зонтик, грейпфруты, лимоны, мандарины, этроги, лулавы, шапку, канарейку, дворец, оливковое дерево, кокосовую пальму, груши, авокадо, персики, кофе с молоком, вишню, алычу, аквариум, гранат, виноград, хлопок, шерсть, фиалки, майоран, лишай, деревья, анютины глазки, пуговицы, цветы, обезьяну, королеву ночи, кровь Маккавеев, губную помаду, шины, двуокись углерода, спутник, хлеб.

— Надо еще и это взять, — говорила жена время от времени, — здесь все так дешево.

Мы потащили шесть наших связанных тележек с видимым усилием. Последняя тележка в поезде шла неохотно, и мне пришлось подталкивать ее к кассе. По дороге мы взяли еще несколько стеклянных тарелочек, чтобы подложить под ножки пианино, когда оно у нас будет, резиновые носки для операций и свечи. Магазин уже, по-моему, закрыли. Я заметил на стене хорошенький выключатель и попытался его снять, но он был плотно приделан. Я попросил продавца, что стоял позади прилавка, помочь мне снять его.

— К сожалению, я не могу сдвинуться с места, — сказал он, — я продал свои брюки.

Я внимательно выслеживал добычу. Пока кассирша включала в счет доисторическую бумажную змею, жена купила микроскоп, термос и термостат. А я тем временем загрузил кубометр разных нейлоновых изделий.

Мы опасались, что вся эта мелочь обойдется нам в крупную сумму, но всего-то оказалось несколько тысяч с хвостиком. Помощники паковали наши вещи в большие пакеты со скоростью, достойной восхищения.

Вот только Рафи снова потерялся.

— Вы не видели маленького мальчика? — спросил я у упаковщиков.

— Блондин?

— Ага. Кусается.

— Вот он, — вскричал упаковщик и открыл один из пакетов. Рафи устроился там довольно удобно и пробовал зубную пасту. — Извините, мы не знали, что это ваш.

Нам тут же вернули за него деньги — 107.20 лир, и мы вышли из магазина. Два грузовика уже нас ожидали. Открываем лавку.

Антиквариат

Все началось с Хаси.

Хася, подруга моей женушки — заядлая охотница за антиквариатом.

В отличие от профессоров-археологов, она ведет охоту в магазинах антиквариата. В тот злополучный туманный день Хася прихватила с собой мою жену в очередной поход по антикварным магазинам. Женушка моя вернулась оттуда навеселе, в состоянии, вызвавшем мою озабоченность, и пнула ногой наш замечательный датский стол в столовой:

— Гадость! Антикварные вещи гораздо лучше! Теперь я покупаю только антиквариат! Я посвящаю жизнь антикварной мебели…

— Жена, но зачем же нам еще мебель, чего нам в доме не хватает?

— Атмосферы!

Мороз пробежал по моей спине. В процессе очередного обхода жена купила серебряный подсвечник из цинка и заявила, что теперь она будет зажигать по праздникам цветные свечи. Я поинтересовался — сколько стоит подсвечник?

— Это не подсвечник! Это канделябр тысяча восемьсот четырнадцатого года.

На следующий день она снова пошла в обход с Хасей и вернулась с низеньким стульчиком, в котором вместо сиденья были две полоски, от сидения предохраняющие. Выяснилось, что это «мебель в сельском стиле Рустик Оригинал», как сказала Хася. И это редкая вещь. Разумеется, редкая, подумал я, ведь такие вещи в магазин, как правило, не несут, а тащат сразу на помойку. Я спросил жену, зачем ей это нужно?

— Для красоты. Я сделаю из этого столик для косметики.

Это приобретение она нашла у Векслера. По ее словам, в стране всего-навсего три профессиональных торговца антиквариатом: Векслер, Йосеф Азизаву и молодой Бандури в Яффо, который умеет обновлять вещи, то есть превращать новые в старые. Эта тройка великих контролирует железной рукой все двадцать восемь предметов антиквариата в стране, переходящих из рук в руки, от продавца к продавцу, до бесконечности.

Ведь Государство Израиль — страна, очень бедная на антиквариат.

Ведь корабли с нелегальными эмигрантами и ковры-самолеты не привозили сюда мебель Людовика XIV, не говоря уже о XVI. Но если где-нибудь в стране и есть кусок бидермайера или ломоть барокко, то об этом знают все профессионалы, как, например, о знаменитом флорентийском комоде в Кирьят-Бялике…

— Все мои подруги просто помирают по этому комоду, — говорит жена с горящими глазами, — за него просят как минимум одиннадцать тысяч двести лир, но торговцы ждут, что цена упадет.

— А подруги?

— Они не знают адреса…

Адрес! В этом секрет всего бизнеса. Если у вас есть адрес, у вас есть антиквариат. Без адреса вы просто ничтожество, карлик. Настоящий агент по продаже антиквариата предпочтет умереть в страшных мучениях, чем выпустить из своих уст даже намек на адрес…

Никто не знает, к примеру, кто были прежние хозяева этих неаполитанских часов с маятником (1873), показывающих даже фазы Луны. Впрочем, они уже пятьдесят лет показывают одно и то же затмение, ибо некоторые шестеренки внутри выпали и теперь часы можно использовать только в качестве столика для косметики. И все же на подруг моей жены они производят сильное впечатление. Хася считает, что и хрустальная позолоченная клетка для орлов (1900) — просто замечательная. Молодой Бандури, который умеет обновлять, достал для моей жены в Яффо эту штуку — он выцарапал ее у одного репатрианта из Кении, который продал ее Азизаву через Векслера.

Тот же Йосеф Азизаву достал ей одну ножку от виндзорского оригинального стола (1611), потрясающую ножку, всеобъемлющую, с фигурной затейливой резьбой, радость для глаз, тяжелую как лишай.

— Жена, — прошептал я после того, как ушли грузчики, — зачем нам эта запчасть?

— На это так сразу, стоя на одной ноге, не ответишь… — сказала она.

Она, как выяснилось, надеется, что Азизаву достанет ей еще таких ног, и, когда их станет побольше, из них даже можно будет сделать столик для косметики. Наша квартира теперь переполнена атмосферой до самого потолка. Шагу нельзя сделать, чтобы не наткнуться на рассеянные повсюду остатки рококо. Время от времени звонит телефон, я поднимаю трубку, а на другом конце провода ее кладут. Я сразу понимаю, что это Векслер.

Посторонние люди слоняются по квартире и политурят мебель.

Когда женушка вертится ночью, мне ясно, что она мечтает о флорентийском комоде из Кирьят- Бялика.

— Такие сны частенько меня будят, — жалуется она.

Последней каплей для меня был комод бидермайер с красным мрамором (1022).

* * *

В то время у меня была уже аллергия на тяжелую поступь грузчиков на лестнице. На этот раз их шаги раздавались особенно гулко, и комод, который они притащили, был похож на индийское надгробие весом в пол-тонны. В порядке бакшиша они притащили также и складную полевую койку фельдмаршала Гинденбурга (1918), а в комоде я нашел хрустальный компас с магнитом эпохи Чинквеченто.

— Я не фельдмаршал, — проревел я, — и мне не нужно открывать Северный полюс! Зачем ты это все купила?!

— Поставим у моей кровати.

— А моя?!

Всегда она приобретает вещи по одной. Один стул, одно кресло, один комод.

Как будто у нас нет в доме двух кроватей, не считая складного Гинденбурга…

— Ладно, — оправдывалась жена смущенно, — я попрошу их, чтобы поискали мне пару к каждой вещи…

К Векслеру я пошел рано утром. На моем лице было решительное выражение. Я застал его в процессе внутренних перестановок, то есть он кидал одну антикварную вещь на другую, создавая полнейший беспорядок, ибо, как стало мне потом известно, чем больше беспорядка в настоящем магазине антиквариата, тем выше доверие покупателей…

Пока Векслер занимался внутренней реорганизацией бизнеса, я огляделся.

На стене висела карта страны, утыканная десятком флажков с надписями типа: «Табуретка эпохи Ренессанса», «Испанский гобелен (1602)» и, разумеется, в районе Хайфы — «Флорентийский комод». В районе северного Тель-Авива стоял черный (!) флажок «Новая хозяйка. Комод бидермайер, клетка Людовика XIII, полевая койка».

Кровь ударила мне в голову. Ведь это мы!

Из осторожности я представился как Цви Шамай Шейнмус. Векслер внимательно поглядел на меня, пролистал альбом фотографий на столе и произнес с приятной улыбкой:

— Как себя чувствует ножка стола?

— У нее все в порядке, — покраснел я.

Векслера обмануть невозможно. Векслер знает все.

Векслер — разведка.

— Как здоровье госпожи?

— Ей вообще-то не надо знать, что я здесь. Она должна сегодня быть у вас?

Векслер подошел к факсу и прочитал в листах, вылезающих из гудящего прибора: «Мадам Рекамье зашла к Азизаву десять минут тому назад и стоит у серванта».

— Оттуда она, разумеется, пойдет к Бандури, у него есть адрес серванта, — сделал Векслер обзор событий, — у нас есть пятьдесят минут до того, как она придет сюда. А в чем дело?

— Господин Векслер, я ликвидирую запасы.

— Чашечку кофе? Да, разумеется, вредно для здоровья держать антиквариат в одном и том же месте несколько месяцев. Я полагаю, вы еще никому не рассказывали о вашем решении?

— Только вам. Но я прошу привести покупателя, когда моей жены не будет дома.

Векслер снисходительно улыбнулся:

— Привести клиента по адресу? Это самоубийство. Пять лет тому назад мы брали кое-каких покупателей по адресам, где находится товар, но мы завязывали им глаза, а они все равно подглядывали через щелку. Адрес — это серьезно. Вы должны будете привезти весь товар сюда, на мой склад…

На столе зазвонил красный телефон. Векслер подошел к аппарату, а затем передвинул на карте флажок «Сервант» в район северного Тель-Авива. Мадам Рекамье как раз сейчас купила его.

* * *

Операция была организована превосходно.

Векслер позвонил в Яффо молодому Бандури, который умеет обновлять, и объявил о «ликвидации адреса». Бандури сообщил Азизаву, что у него есть свеженький покупатель — безумная миллионерша из Южной Америки.

В 12.00 я попрощался с женушкой, которая выходила на обход магазинов с выражением особой озабоченности, как будто что-то предчувствуя.

В 12.30 я распахнул двери настежь перед Векслером и тремя его глухонемыми грузчиками. Они увезли весь антиквариат к молодому Бандури в Яффо…

В 13.00 я был уже один в пустой квартире. Растянулся на диване (1961) и затянул веселую песенку, как будто только что избавился как минимум от подводной лодки.

В 13.30 я вдруг услышал знакомые тяжелые шаги грузчиков и опрометью бросился к двери… они несли обратно… рустик… винздор… сервант… все…

— Эфраим, — радостно сообщила жена, — мне просто фантастически повезло! Я нашла второй комод!

Войдя в квартиру и обнаружив, что комод по-прежнему один, мадам Рекамье горько разрыдалась:

— Все кругом мошенники! Азизаву сказал, что он купил все это у одной сумасшедшей миллионерши из Южной Америки… все мои сбережения пошли прахом… какие все сволочи…

Кровь бросилась мне в голову. Я знал, что одни и те же вещи совершают природный круговорот, но чтобы жена покупала их по адресу мужа…

Я обнял женушку.

— В порядке компенсации за то, что эти спекулянты нас обманули, — процедил я сквозь зубы, — мы немедленно отправляемся покупать флорентийский комод из Кирьят-Бялика…

* * *

Не место и не время раскрывать, как мы получили адрес. Об этом еще будут говорить в широких кругах ценителей антиквариата из поколения в поколение.

Хася сказала нам, будто Векслер подозревает, что моя женушка проникла ночью к нему в магазин, залезла в один из шкафов стиля ампир и там ей удалось подслушать разговор насчет комода. Всего лишь за тринадцать тысяч двести лир мы приобрели эту замечательную вещь, и теперь она стоит у нас в доме, перегруженном атмосферой, в качестве скромного столика для косметики.

Сегодня мы — самые известные в регионе собиратели антиквариата, и все радары и факсы направлены на нас. Позавчера Азизаву валялся у нас в ногах, вымаливая продать ему хоть что-нибудь, ибо с тех пор, как обрушился миф об адресах, продавцы антиквариата просто не могут работать. Но я ответил:

— Йосеф Азизаву! Комод останется у нас!

Наше флорентийское чудо совершенно изменило расстановку сил на фронте антиквариата и даже вызывает в нас некоторое чувство злорадства. Ведь из двадцати восьми предметов антиквариата в стране девять — у нас. А поскольку нет кругооборота товаров, то из-за нас торговля антиквариатом в стране парализована. Векслер и Азизаву так и не оправились от этого удара. Только молодой Бандури из Яффо еще как-то держится на плаву. Ведь он умеет обновлять.

Долгое ночное путешествие

Было десять с четвертью вечера. Папа с мамой ушли в кино и оставили ребенка на попечении опытной нянечки, госпожи Регины Флейшхакер. Рафи баловался в кровати и не засыпал. Тускло горела лампочка. За окном была безлунная ночь.

Ветер доносил из пустыни вой шакалов. Пролетали совы.

Опытная нянечка: В такой поздний час хорошие дети должны спать.

Рафи: А ты вообще некрасивая.

— Ты хочешь что-нибудь попить?

— Эскимо.

— После того как заснешь, получишь эскимо. Хочешь, расскажу тебе сказку, как вчера?

— Не надо сказку! Не надо!!

— Очень хорошая сказка. Красная Шапочка.

Рафи пытается убежать: Не надо красную! Аааааа!

Опытная нянечка (опираясь на свой богатый опыт): Тихо! Слушай внимательно! Жила была хорошенькая девочка, и звали ее Красная Шапочка.

— Почему?

— Потому, что она всегда носила красную шапочку.

— Эскимо.

— Завтра! И что же сделала маленькая Красная Шапочка? Она пошла к своей бабушке. А бабушка жила в большом лесу, как войдешь туда, так уж никогда не выйдешь! Там высокие до неба деревья, и темнота, ой какая темнота, какая жуткая и страшная темнота…

— Не нравятся мне такие разговоры.

— Каждый ребенок знает сказку про маленькую Красную Шапочку. Что скажут маленькие приятели, если узнают, что Рафи не хочет слушать сказку про Красную Шапочку?

— Не знаю.

— Вот видишь? И вот шла она, шла бедная Красная Шапочка по темному-темному лесу все дальше и дальше, ой как она боялась… в чем дело?

— Я уже хочу спать.

— Нельзя перебивать тетю посреди сказки. И вот она шла, шла, ой как же ей было страшно одной, и ее сердечко билось от страха как барабан, а сзади нее притаился за деревом ВОЛК!

Рафи (в ужасе): Почему волк? Зачем сразу волк? Не надо никакого волка!

— Но это же сказка, дурачок! У волка были огромные страшные зубы и огромные страшные глаза (открывает глаза до размеров тарелки), во-от такие!.. И вот такие страшные желтые зубы — рррр!

— Когда мама придет?

— И что же сделал злой волк? Он побежал к дому бабушки, подкрался к ее постели, раскрыл свою жуткую пасть и ААААМ! бабушку (взрыв, вещи летают по квартире), ррразорвал ее живьем!

Рафи выпрыгивает из кровати от ужаса и накрывает голову.

Опытная нянечка бросается вслед и гоняется за ним вокруг стола: Рафаэль! Вернись немедленно в кровать! Иначе я перестану рассказывать. Ну, ты знаешь, что сказала Красная Шапочка, когда увидела волка в постели бабушки? Она спросила… иди сюда!.. зачем тебе такие огромные глаза? (показывает размер суповой тарелки)?.. зачем тебе такой большой рот?..

Рафи бросается к окну и распахивает его: Спасите!

Опытная нянечка (закрывает окно и делает Рафи «ну ну ну!»): Волк запрыгивает в кровать и ААААМ!

Рафи: Мне нужно поговорить с моим адвокатом…

— И тут волк ррррастерзал Красную Шапочку на куски! РРРРР! РРРР!

Рафи заползает под кровать, прижимается к стенке и орет: Мамочка!

Опытная нянечка (лезет под кровать): И вдруг идет дядя охотник с большим ружьем и буммм! — убивает волка насовсем! Бабушка и Красная Шапочка вылезают из брюха волка целые и невредимые.

Рафи (высовывая голову): Это конец?

— Нет! Нет! Они кладут камни в брюхо злого волка… огромные камни…

Еще больше! Ужасные камни… страшные…

Рафи (сражаясь за свою жизнь): Тетя — бяка!

— И пфлацццц — бросают его в реку!

Рафи лезет на стенку.

— Ну, хорошая сказка?

Папа и мама возвращаются из кино: — Рафи, слезь с потолка немедленно! Что случилось, госпожа Флейшхакер?

— Ребенок сегодня очень нервный. Я хотела успокоить его сказкой.

Мамочка (поглаживая разом поседевшего Рафи): Большое спасибо, госпожа Флейшхакер! Просто не знаю, что бы мы делали без вас!

Вдали возникает благородная фигура Франкенштейна.

Грехи наши тяжкие

В этом году я, как человек очень медлительный, вложил судьбу моего первенца Рафи в руки его бабушки Гизелы и уехал с женой в отпуск.

Мы остановили свой выбор на семейной гостинице где-то на севере страны, на границе с врагом. Тихое скромное местечко, далекое от городской суеты, где нет музыки и бальных танцев, развлечений до утра, алкоголя — все это не для нас.

Я сразу же позвонил в это симпатичное место и заказал комнату для себя и жены.

— Вы приедете вместе? — спросили они.

— Конечно, что за вопрос.

И вот мы входим в гостиницу и предстаем пред регистратурой, заполняем щедрой рукой анкеты, но портье дает нам два ключа:

— Господин в комнате семнадцать, госпожа — в двести третьей.

— Да, но я просил один двухместный!

— Вы хотите вместе?

— Ну да, с женой.

Портье не спеша подошел к нашим чемоданам и посмотрел на наклейки.

О Господи — жена одолжила чемодан у моей тещи, и на нем, естественно, было написано «Гизела Шпиц». Портье вернулся за свою стойку и презрительно бросил:

— Ну ладно, только ради женщины — вот вам ключ от номера на двоих, «госпожа Кишон».

— Послушайте, — пробормотал я, — может, вы хотите посмотреть наши документы?

— Не нужно, — изрек он, — мы не такие уж аккуратисты. Это ваше личное дело…

Со смешанными чувствами мы вернулись в холл. Все взгляды были устремлены на нас, а рты — разинуты в издевательской «понимающей» улыбке. Только сейчас я обратил внимание, что на жене — вызывающее красное платье и каблуки туфель слишком высокие. Черт побери, этот лысый неотесанный толстяк с внешностью импортера или вроде того указывает на нас и шепчет что-то на ухо своей красотке блондинке с пышной прической. Гадость какая! Как не стыдно такой молоденькой девушке появляться в обществе рядом с таким старым истуканом, в то время как в стране немало молодых людей вроде меня! Она, верно, какая-нибудь «танцовщица» полусвета, способная полюбить даже такого старого урода, абсолютно непривлекательного, только за его деньги…

— Привет, Эфраим!

Это, оказывается, Киршнер-сын сидит в уголке, подмигивает и показывает пальцем у виска: «Псих».

Сам идиот. Моя жена весьма хороша на исходе лета. Чего они все от меня хотят? Обед вывел постояльцев из равновесия. Мы тихо и незаметно прошли к своему столу, но наши уши воспринимали обрывки фраз: «Оставил маленького сына с женой дома — эта толстовата, но говорят, что ему как раз такие нравятся… живут в одном номере, как будто так и надо… я знаком с его женой, потрясающая женщина, а он водится с этой девкой, кто поймет этих мужчин…»

Киршнер-сын вскочил нам навстречу, волоча за собой разодетую женщину с обручальным кольцом на пальце. Он представил ее как свою «сестру», а я познакомил его со своей женой. Он поцеловал ей руку с ехидной и одновременно приветливой улыбкой, а затем отозвал меня в сторону.

— Дома все в порядке, — с заговорщицким видом спросил он, — как дела у жены?

— Да ты же только что с ней разговаривал!

Он обхватил меня за талию и предложил пропустить стаканчик сливовицы в баре.

— Ты должен избавиться от этой стеснительности, — объяснял он, — сегодня это уже не считается изменой. Лето. Жарко. Все устали. Такие небольшие приключения помогают мужу преодолеть трудности, возникающие при общении с женой, все так делают, ничего страшного в этом нет, лично он, Киршнер, убежден, что, если бы моя жена узнала об этом, она бы меня простила…

— Но это действительно моя жена!

Но он уже отстал от меня, и я вернулся к жене, а он — к своей «сестре».

Мужчины, уставившиеся было на мою жену, стали медленно и неохотно расползаться. Моя женушка вся сияла, и в глазах ее светилась весна.

Она рассказала мне, что один из здешних мужчин, очень приятной наружности, уговаривал ее «удрать от этого смешного типа» и перейти к нему в номер…

— Разумеется, я просто посмеялась над ним, — успокоила меня жена, — я к нему не пойду. У него большие уши.

— Только из-за этого? А то, что я — твой муж?

— Ой, правильно, я совсем забыла.

Толстый лысый импортер подскочил к нашему столу и представил нам свою чудо-блондинку:

— Знакомьтесь — это моя дочь.

Только из-за того, что он такой толстый, я не стал выставлять его на посмещище перед всеми этими ханжами. «Дочь»? Она вообще на него не похожа, у нее нет даже следов лысины…

— Познакомьтесь с моей подружкой, — сказал я, — госпожа Шпиц.

Это было началом новой эпохи семейных отношений. Моя женушка сразу же на диво изменилась. Если я пытался ее слегка обнять при всех, она отстранялась, утверждая, что ей нужно хранить свою честь. Однажды после ужина я попытался ущипнуть ее за щечку, чтобы появился румянец, но она резко скинула мою руку.

— Ты с ума сошел! — процедила она сквозь зубы. — Ты хочешь, чтобы они все окончательно убедились в том, что я — какая-нибудь девка? Тебе мало того, что о нас судачат на каждом углу…

Что говорить — она была права. Мне уже довелось слышать, что мы купались вечером обнаженными при свете луны в открытом море. Пошел слушок, что я приучаю ее к наркотикам и другим подобным вещам.

«Сестра» Киршнера-сына (кстати, ее видели «гуляющей» с «братом» в «ближайшей роще») — так вот, она рассказала нам, что народ нервничает из-за того, что муж моей женушки что-то заподозрил и бросился за ней в Цфат и нам пришлось в последнюю минуту сматывать удочки, опасаясь его гнева…

— Это правда? — допытывалась «сестра». — Ну пожалуйста, я никому не скажу…

— Не совсем, — ответил я, — ее муж действительно поехал в Цфат, но со своей домработницей.

Любовник домработницы (кстати, отец троих детей) погнался за нами и забрал свою подругу. Муж решил нам страшно отомстить, и с тех пор продолжается это ужасное преследование…

«Сестра» снова пообещала нам молчать, как семейная могила, и тут же побежала поговорить со знакомыми…

Через четверть часа нас подозвал портье и спросил с видимым отвращением:

— Может, все-таки вам пожить в отдельных номерах, формально?

— Нет, — ответил я, — только смерть разлучит нас!

Положение усложнилось по совершенно другой причине. Жена решила заказать праздничный ужин с французским шампанским в серебряном ведерке со льдом. А в конце недели она заявила, что ей срочно нужны дорогие украшения и шуба. Ну, как принято в таких случаях…

— Посмотри, какие подарки получила «дочь» лысого толстяка.

И тут случилось несчастье. В один прекрасный день с совершенно удушающей погодой в нашу гостиницу прибыл хайфский репортер, который всех здесь хорошо знал.

— Жуткое место, — заявил он после молниеносного осмотра гостиницы, — Киршнер-сын со своей сестрой, вы — с женой, а мировой судья — со своей дочкой-бактериологом. Как это вы ухитрились продержаться здесь в такой «чистой» атмосфере?

— Ну, ты мне будешь рассказывать, — ответил я.

Мы поникли, настроение наше упало до нуля.

Окружающие в одно мгновение превратились в скучных обывателей — жен и мужей.

Вскоре мы уехали домой. И что самое обидное — моя женушка утверждает, будто я изменял ей с ней же.

Цепная реакция

Однажды в знойный день я дремал у себя в кабинете, когда зазвонил телефон. Ну что я мог сделать? Поднял трубку:

— Алло! Кальман уже ушел?

— Какой Кальман?

— Идиот! — пробурчали на том конце провода и бросили трубку.

Я остался наедине со жгучей обидой. Почему он меня ненавидит? Что я ему сделал? И все это лишь из-за того, что я — не Кальман? Значит, всякий, кто не Кальман, — идиот? Я виноват, что он неправильно набрал номер?

Нет, если хотите знать, это он идиот! ОН, ОН!..

Кровь начала приливать к моей голове. Что он себе думает? Кто он такой вообще? А? Я поднял трубку и набрал случайный номер.

— Алло, — ответили мне.

— Что «алло»? Придурок!

На душе сразу полегчало. Жара на улице вроде стала полегче, хамсин в моей голове развеялся, давление упало. Так ему и надо, идиоту! Жизнь вернулась в нормальное русло. Но мой телефон снова зазвонил.

— Алло, — ответил я.

— Черт побери, это снова ты? — заорал тот, что просил Кальмана. — Осел!

Это вывело меня из равновесия. Я — осел?! Ну вы за это ответите!

Я набрал случайный номер, руководствуясь своей интуицией.

— Да! — ответил кто-то.

— Свинья, — обрушился я на него, — сволочь такая!

— Это Йоэль? — с надеждой в голосе спросил собеседник.

— Нет! — заорал я. — Ты плохо кончишь, придурок! Убирайся к чертовой матери немедленно!

Я уже завелся. Я тут же набрал другой номер. Собеседник получил от меня так, что он не забудет этого до конца жизни. Один из хулиганов, которым я звонил, пытался было протестовать, но я сказал ему:

— Как был ты тварью, так и остался!

Получилось неплохо! А что я могу сделать, если и меня ругают по телефону незнакомые?!

— Алло, — кричал я, — ты сам Кальман, грязный подлец!

Да, это был тот самый, я его по голосу узнал.

— Идиот, чтоб ты сдох! — прокричал я.

Я им еще покажу! Я без промедления набрал дюжину номеров наугад. Не прошло и четверти часа, как один из моих случайных собеседников («псих») уже вернулся ко мне и назвал меня лошадью на четырех ногах.

Телефон звонил весь вечер. Город пробудился. Да, мы — немного нервный народ. Климат, что поделаешь.

Чисто выбритое радио

Вообще-то соседями мы довольны. Грех жаловаться. Все они — люди благородные, и частота вещания их младенцев не превышает двести мегагерц на крик. В соседней квартире живут, как вы помните, Зелиги — Феликс и его жена Эрна, очень симпатичная пара приятного обхождения. Отношения у нас с ними совершенно нормальные. Каждый раз, встречаясь с ними на лестнице, мы останавливаемся и перекидываемся несколькими интеллектуальными фразами насчет общих проблем, например бесконечного мытья лестниц, шансов на установление мира в регионе в свете счетов за электричество и так далее. Ни разу не было между нами даже тени конфликта, каких-нибудь трений. Очень приятные люди эти Зелиги.

И что же?

Их невозможно вынести. Из-за их проклятого радио. Это просто ужас.

В шесть вечера Зелиг приходит усталый как черт, бросается к приемнику и включает его до невыносимой мощности. И не важно — музыка, заголовки новостей или шедевры литературы, главное — как можно громче, чтоб шум был просто невыносимым и доносился до каждого угла нашей квартиры.

Пустые стаканы у нас на полках танцуют рок круглые сутки, радиоактивная штукатурка падает с потолка, а наши щетки трясутся всем телом.

Интересно, что заставляет Зелига включать радио настолько тотально? Может, причина в его тяжелом детстве, когда его мать была нервной певицей в опере, и теперь ему этого не хватает?

Как же от этого защититься?

Мы с женой не раз ломали голову над этим. У моей женушки есть свободный доступ на кухню Эрны, и моя жена заявляет, что мы столкнулись с акустическим чудом. По ее мнению, уровень звука у нас выше, чем у них. Дело в том, что стены, разделяющие наши квартиры, настолько тонкие, что мы вынуждены выключать свет, когда раздеваемся, дабы Зелиги не увидели наших силуэтов на фоне стены. И разумеется, любой шепот усиливается жутким эхом до максимальной громкости. Так что положение наше — швах. С шести часов наше пребывание в квартире превращается в сплошной кошмар.

Что же делать?

Вначале возникла идея подойти к Зелигам и попросить их, чтобы они сделали радио потише. Но мы с порога отмели это предложение как нереальное, упрощенное и грубое. Невозможно просто так, ни с того ни с сего, нападать на культурных людей. Это бы омрачило наши отношения. Поэтому мы решили ограничиться намеками. Однажды я завел с Зелигом разговор на лестнице под оглушающий шум радио, как бы намекая ему, что мы можем оглохнуть, но он никак не отреагировал. (Мы слышали через стенку, как он говорил жене: «Этот идиот к тому же и совершенно глухой». Интересно, почему «к тому же»?) Моя жена несколько раз пожаловалась Эрне, что у нее болит голова из-за шума в доме, и получила от нее в подарок две затычки для ушей — сразу чувствуешь себя как в могиле.

Один инженер побывал у нас и сказал, что нет никакого смысла покрывать стены звукоизоляционным материалом, как в студиях звукозаписи, потому что шум входит через окна. Существует значительно более популярное решение — перенести квартиру в другую среду.

* * *

И случилось чудо.

В тот судьбоносный вечер мы собирались в театр. Жена взглянула на меня и сказала, вернее, проорала, чтобы перекричать радио:

— Как ты выглядишь? Побрейся!

У меня есть электробритва, хоть и старенькая, но тихая и приятная, как изолированная вилла в Рамат-Гане. Я начал бриться и вдруг услышал: в квартире Зелигов радио начало жутко тр-тр-тр. Я выключил бритву — шум в приемнике прекратился. Включил — снова начался. Вдруг я услышал через стенку голос Зелига:

— Эрна, этот шум меня с ума сводит!

Понимаете?

* * *

Назавтра ровно в шесть я стоял с бритвой наизготовку. Феликс пришел, подошел как обычно к приемнику, включил. Я подождал минуту, затем воткнул штекер в розетку — и Четвертая симфония ля минор превратилась в трррр.

Феликс немного подождал в тщетной надежде, что «технические помехи» исчезнут, затем утратил остатки самообладания и закричал на ни в чем не повинный приемник:

— Замолчи, черт тебя подери!

Его голос звучал противно и резко, и я инстинктивно выдернул вилку из розетки.

Феликс выключил радио, грубым голосом позвал жену и сказал ей то, что услышали мои уши за стеной:

— Эрна, случилось что-то странное. Я закричал приемнику «Замолчи», и он прекратил шуметь…

— Ну конечно, ты переутомился. Сегодня не пойдешь играть в карты.

— Что я, ребенок, что ли? Это было в самом деле! Вот послушай!..

Он включил приемник, я представил себе, как они сидят там и ждут шума— тррр. Сперва я не включал бритву для усиления эффекта.

— Ерунда! — сказала Эрна. — Никакого шума нету.

— Когда я хочу показать, так нету, — пробурчал Зелиг и закричал приемнику разочарованно: — Ну, теперь ты молчишь?

Я воткнул штекер. ТРРРР.

— Действительно странно, — сказала Эрна, — я просто боюсь… скажи ему, чтоб прекратил.

— Прекрати, — прошептал Феликс Зелиг, дрожа всем телом, — пожалуйста.

Я вынул вилку из розетки.

Понимаете?

* * *

На следующий день по дороге домой я встретил Зелита у входа.

Выглядел он неважно, под глазами темные круги от недосыпания. Несколько лестничных пролетов мы посвятили безвозвратно ушедшей молодости, и вдруг он остановился и спросил:

— Вы верите в сверхприродные явления?

— Не бывает такого, а что?

— Я просто так.

— Был у меня дедушка, — развязал я язык, — который еще верил в такие вещи.

— Духи?

— Не только. Он себе вбил в голову, что у вещей есть душа. Это просто смешно — представляете, у стола, пишущей машинки, патефона есть душа. Что с вами, господин Зелиг?!

— Нет… ничего…

— Дедушка утверждал, что его патефон его ненавидит. Вы слышали когда-нибудь такую глупость?

— Ненавидит?

— Ну да. В ту страшную ночь мы нашли деда бездыханным возле патефона… пластинка еще вертелась…

— Простите, я себя плохо чувствую…

Мне пришлось довести его до двери, ибо ноги его не несли.

Я тут же бросился к ящику и вынул моего маленького электро-Хичкока.

Я устроился у стены. Феликс пропустил стаканчик коньяка и дрожащей рукой включил радио.

— Ты меня ненавидишь, — кричал измученный сосед.

Жена моя утверждала, что голос шел откуда-то снизу, то есть Зелиг стал на колени.

— Я знаю, что ты меня ненавидишь. Да?

ТРРРР. Я подержал штекер в розетке и вынул.

— Что мы тебе сделали плохого? — Это уже была госпожа Зелиг. — Чем мы тебе не угодили? Мы с тобой плохо обращаемся?

Трррр.

Зелиги были уже сломлены. Эрна сдавленным голосом обвиняла мужа в том, что он ел в пост Судного дня. Феликс же склонялся к мысли, что в этом году он голосовал за правительство и это зафиксировали там, наверху…

— Будь что будет, — рыдал Зелиг, — пощади!

Настало время решительных действий. Моя женушка вышла и постучала к Зелигам. События развивались с головокружительной быстротой.

Мне было хорошо слышно, как Зелиги в неописуемом ужасе объясняют моей жене, что они попали в сети сверхъестественных сил, преследующих их посредством радио. Выяснилось, что они всерьез подумывают о создании новой религии, основывающейся на предположении, что у вещей есть своя жизнь. Моя хитренькая женушка слушала с неослабевающим интересом.

— Может, — сказала она, — удастся найти общий язык с этой Силой?

— Попробуйте! Но мы ужасно боимся Ее.

Жена включила радио. Настал великий момент.

— О Божество, — заговорила жена, — ты меня слышишь? Дай знак.

Штекер внутрь. Тррр.

— О Божество! Дай знак! Ты хочешь, чтобы тебя чаще включали?

Молчание.

— А может, ты хочешь, чтобы Зелиги больше никогда не включали радио?

Штекер внутрь.

Штекер внутрь!

НУ?! Ну что это такое? Нет тррр! Проклятая машина не работает!

Испортилась! Именно сейчас! Шесть лет все было нормально… Господи!

— Божество, ты слышишь?! — повысила голос жена. — Я спрашиваю, хочешь ли ты, чтобы Зелиги не включали это проклятое радио?! Ну отвечай уже!

Я снова и снова втыкал штекер. Все напрасно. Я встряхивал бритву, стучал по ней, царапал. Все было напрасно. Я покрылся холодным потом.

А может, в самом деле… есть душа… у машин…

— Ну, где же твое тррр?! — завывала жена во весь голос. — Дай же нам знак, о Божество, что нужно не включать радио. Эфраим!

Да, это была серьезная ошибка. Зелиги выключили таинственный аппарат, и я почувствовал, что они начали косо посматривать на мою жену. Там, за стеной, наступила тишина. Жена вернулась домой вся красная от злости.

— Не получилось, — промямлил я, — ну что я мог сделать?

Она не разговаривала со мной двое суток. Я отдал капризную электробритву в срочный ремонт, о деньгах я не думал. Через пол-дня я забрал ее.

— Конденсатор сгорел, — сказал мастер, — я его заменил. Больше она не будет создавать помех для радио…

И с тех пор мы каждый день живем под оглушительные звуки радио, идущие от Зелигов. Может, и в самом деле есть душа у вещей, но чувства юмора у них точно нет.

Мышиная история

Однажды тропическим днем, вернее, в пол-четвертого ночи я проснулся от странного звука. Кто-то что-то грыз в районе одежного шкафа.

Женушка тоже проснулась, приподнялась на локте и перепуганно уставилась в темноту.

— Мышь! Она пришла из сада. Господи, что же делать?

— Теперь уже ничего. Может, к утру она нас покинет.

* * *

Она не ушла. Более того, утром мы нашли в шкафу две скатерти с обгрызенными диким зверем полями. Жену обуяла элементарная злость:

— Ужас! Нужно уничтожить ее немедленно!

* * *

Сказано — сделано. В полночь мы принялись за дело.

Сволочь принялась грызть стенки шкафа. Мы зажгли свет и бросились на спасение мебели с метлой наперевес и жутким страхом в глазах жены. Я распахнул шкаф и успел увидеть, как животное в панике бросилось наутек и скрылось между простынями на верхней полке. Я вынул простыни одну за другой, и за последней из них открылось жуткое зрелище — серая мышь забилась в угол шкафа и дрожала всем телом. У несчастной были длинные редкие усы и глаза как черные бусины.

— Какая хорошенькая, — сказала жена, прижимаясь ко мне в ужасе, — смотри, как она дрожит от страха. Не убивай ее, а выпусти в сад.

В свете последних указаний я протянул руку, чтобы схватить несчастную тварь за хвост, но она неверно поняла мои намерения и тут же скрылась среди полотенец. Тихим и приятным голосом я постарался объяснить маленькому существу, что у меня нет намерений убивать его, и с этими словами вытащил из шкафа полотенца. Когда все они были вынуты, скотина запряталась среди скатертей, а когда были вынуты и скатерти — она бросилась наутек из шкафа и забилась под диван.

— Идиотка, — прокричал я и бросил в нее швабру, — неужели ты не понимаешь, что я вовсе не хочу тебя трогать?

Мы сдвинули диван, и она побежала к книжному шкафу. Мы вынули из шкафа все книги в течение получаса (рекорд издательского дела)[1], но эта идиотка полезла на стену за гардеробом. За ней тянулся кровавый след, и я взревел как раненый тигр из-за того, что эта мышь никак не хочет понять, что ее жизни ничего не угрожает…

— Не убивай ее, — снова взмолилась женушка, — она такая хорошенькая…

— Ладно, — прокряхтел я, поднимая упавший шкаф, — я отдам ее в лабораторию для опытов в качестве подопытной мыши.

Мы отправились спать в три с четвертью, лишенные всяких сил. Мышь всю ночь что-то грызла в кресле.

* * *

Утром я проснулся от пронзительного крика. Жена стояла у кресла, указывая на дыру в бархате обивки.

— Сволочь такая, — кричала она, — немедленно вызывай специалистов и уничтожь ее!

Я направился в одну фирму, которая давала рекламу об уничтожении мышей под гарантию. Я описал наше отчаянное положение инженеру фирмы, однако он заявил, что они не уничтожают мышей поодиночке, а только целыми семействами.

Я сказал ему, что не собираюсь ради процветания их фирмы выращивать в доме целое поколение мышей, покинул их в гневе и купил в магазине металлоизделий мышеловку с самой сильной пружиной.

* * *

Жена выразила свое бурное негодование по поводу моих «варварских методов», но мне удалось ее убедить, что мышеловка — отечественного производства и в силу этого никого поймать не может. На этом основании жена согласилась инвестировать кусочек сыра и установить прибор посреди комнаты. Всю ночь мы не сомкнули глаз, прислушиваясь к шороху, который на этот раз исходил из ящика письменного стола…

Вдруг шум прекратился. Женушка издала вопль ужаса, я вскочил с постели с победным кличем. Сделав один шаг, я услышал «ккккк», и мышеловка изо всей силы захлопнулась на моем пальце ноги…

— Это не мышь, — простонал я, когда жена перевязывала рану, — это крыса!

Супруга широко улыбнулась — она проявляла большую заботу о жизни маленького существа, которое «делает лишь то, что предназначено ему природой».

* * *

И что же предназначено природой? Утром сидим мы за столом и видим, что нейлоновая скатерть превратилась в кружевную. Жена раскраснелась от гнева:

— Немедленно установи мышеловку, эта тварь не заслуживает к себе никакого уважения!

Я зарядил мышеловку и установил ее под одежным шкафом, дабы покончить с этим делом, а в поликлинике нам с женой сказали, что мы сами должны покрыть расходы по лечению…

— Нельзя убивать невинные существа, — выругала меня жена и наступила на мышеловку, сломав пружину. Ночью шорох доносился из кухонного шкафа…

* * *

— Она испортила весь рис, — сокрушалась жена, держа в руках остатки кулька. В ее глазах сверкала смертная ненависть. — Мышеловку! Немедленно!

Я сходил в магазин и попросил новую пружину. Запчастей к мышеловкам у них не было. Продавец предложил мне купить новую мышеловку, вынуть из нее пружину и вставить ее в старую. Я так и сделал и установил новое устройство в углу. Мало того, я еще и разбросал крошки сыра на пути к орудию казни, чтобы жертва нашла туда дорогу…

* * *

Ночь прошла в страшном напряжении. Мышь поселилась в письменном столе и с шумом жрала мои рукописи. Время от времени она прерывала это занятие, чтобы немного передохнуть, и наши сердца замирали…

— Если мышеловка ее убьет, я не знаю, что со мной будет, — угрожала жена во мраке ночи, — это же просто жестокое убийство! У нее такой носик симпатичный…

— Но она же вредит!

— Почему она? Может, как раз он?

Шорох, слава Богу, не прекращался ни на минуту.

* * *

Уснули мы часам к пяти утра, а когда проснулись, нам открылась жуткая картина. В углу стояла перевернутая мышеловка, а в ней… что-то… серенькое…

— Убийца! — закричала мне жена, и с тех пор мы не разговариваем. Но что самое удивительное: теперь мы просто не можем уснуть без привычного шороха в комнате. Это наказание за наши грехи. Где бы достать мышь напрокат?

Штокс

Вчера у нас лопнул кран на кухне, и из него забила вода. Поэтому я направился к сантехнику Штоксу. Дома у него была только жена, которая обещала передать мужу, чтобы зашел ко мне в обед.

Я ждал, но, поскольку он не появился, я направился к нему снова.

Дома была только жена, которая сказала, что муж куда-то ушел, и обещала передать ему, чтобы зашел вечером. Но он не пришел, поэтому я пришел к нему, но его дома не было. Я оставил ему записку, чтобы он пришел завтра утром. Наутро он не пришел, поэтому я пошел к нему и застал его на пороге. Он обещал, что придет к обеду, ровно в час. Я просил, чтобы он пришел в час тридцать, но он сказал, что может только в час. Я ждал его до трех. Затем пошел к нему спросить, почему он не пришел. Но дома была только жена и сказала, что она ему передаст, чтобы он пришел. Он не пришел, поэтому я пошел к нему вечером и застал его дома. Он сказал, что был очень занят все это время, но теперь отдохнет четверть часика и сразу же придет ко мне. Я ждал его два часа, он не пришел, и я пошел к нему, но его уже не было дома. Я ждал его до полуночи и дождался его возвращения. Он сказал, что не успел прийти, но утром придет в восемь. Я просил, чтобы он пришел в семь, но он сказал, что в семь невозможно, и мы договорились на семь тридцать. Он не пришел, поэтому в десять я пошел к нему, но дома была только жена, которая сказала, что передаст, и спросила, как меня зовут. В обед я увидел, что он не пришел, поэтому я пошел к нему. Он как раз обедал и сказал, что вот-вот придет. Пообедав, он сказал, что хочет немного вздремнуть, и пошел в спальню. Я ждал до шести, а потом жена сказала, что он ушел в три через кухню, но она ему передаст, что я его ждал. Я остался у них до вечера. Штокс вернулся в девять и сказал, что он забыл, что я его жду. Штокс, сказал я, вы хотите починить? Он сказал, что за вопрос, я же с этого живу. Мы договорились, что он придет утром в семь. В шесть я был у него, но он уже ушел в город — в армию на ежегодные сборы. Я пошел с ним, мы делали разные упражнения в военном лагере, а вечером вернулись домой, и он сказал, что только переоденется и придет. Он не пришел, и я пошел к нему, но дома была только жена, и она спросила меня — а в чем дело? Я сказал, что кран течет. Утром я купил пистолет и ждал возле дома Штокса до обеда. Он пришел, пообедал и пошел спать. Я спросил — не будет ли он возражать, если я привяжу к его ноге железную цепь? Он сказал, пожалуйста, почему бы и нет. И мы пошли ко мне. Перед входом ему удалось вынуть ногу из цепи, и он пустился наутек. Я стрелял ему вслед. Он отстреливался. Но у него кончились патроны. И тогда Штокс сдался и починил кран. Теперь кран снова течет.

Контакт? Есть контакт!

— Эфраим, — спросила меня жена, — я красивая?

— Да, а что? — спросил я.

Как выяснилось, с осени она пытается поднять весьма деликатную тему. Она, разумеется, знает, что ничего особенного из себя не представляет, но ни в коем случае не является и чем-то заурядным. Если бы не очки, полагает она, она вошла бы в ряд самых эффектных женщин высшего общества.

— Женщина в очках, — утверждает она, — это как засушенный цветок.

Ну и, разумеется, попалось ей на глаза объявление об изобретении века: контактные линзы. Это сейчас в моде. Размер всего пять миллиметров, вставляется прямо в глаз вместо так осложняющих жизнь очков, и человечество ничего не замечает, а она видит все. В общем, потрясающая штука, особенно для актеров, баскетболистов и незамужних близоруких женщин.

Одна манекенщица из Яффо, рассказывают жене лучшие подруги, училась вставлять контактные линзы всего несколько месяцев, и сегодня она уже разводится с одним миллионером из Южной Америки.

Ну, словом, все кругом рекомендуют контактные линзы. Долой старые и неудобные очки, врагов красивых глазок…

— У меня уже есть адрес специалиста, — говорит женушка, — пойдешь со мной?

— Я?

— А для кого же я хочу быть красивой?

Для меня. У специалиста в приемной было около тысячи клиентов, большинство из них с большим и интересным опытом по части контактных линз. Некоторые из клиентов привыкли к своим линзам до такой степени, что они уже не знают — есть ли у них в глазах линзы или нет. Скорей всего, они пришли к специалисту, чтобы это выяснить, для чего же еще? Один посетитель пришел специально, чтобы показать публике, с какой легкостью он вставляет крохотную линзу в глаз: он берет ее, кладет на кончик пальца и переносит прямо в раскрытый глаз — оп! Где же линза? Упала на пол! Разойдитесь все!! Никому не двигаться! Не двигаться!

Воспользовавшись суматохой, мы проникли в кабинет специалиста. Это был симпатичный молодой оптик, преисполненный энтузиазма и уверенности в себе, настоящий оптимист.

— Все просто, — объяснил он, — глаз постепенно привыкает к наличию чужеродного тела, и это тело становится интегральной частью здорового организма…

— Погодите, — спросил я, — через какое время?

— Ну… по-разному…

Специалист проделал с глазами моей жены несколько психосоматических анализов и сделал вывод, что ее глаза очень подходят к оптическому контакту. Он показал, как класть линзу на кончик пальца и как вынимать ее из глаза через шесть часов путем отведения века. Жена тяжело дышала, но ради красоты была готова на все. Всего лишь через неделю она получила в ходе короткой интимной церемонии пару персональных контактных линз в симпатичном пластиковом футлярчике в обмен на пригоршню израильских лир. В тот же день она начала тренировки с возрастающей сложностью упражнений по пользованию этими замечательными линзами: в первый день — четверть часа, во второй — двадцать минут, в третий…

Третий? Какой третий?

Вся проблема в нервах. Жена вымыла линзы как положено, положила одну из них на кончик пальца в соответствии с инструкциями и начала с особой осторожностью осуществлять приближение пальца к глазу таким жестом, будто бы она обвиняет свой глаз в чем-то. И что же случилось? По мере приближения к глазу палец увеличивался, увеличивался, как в кино, и в конце концов стал ужасающе огромным.

— Эфраим, я боюсь своего пальца…

— Ничего, — ответил я, — из-за высокого уровня расходов стоит продолжить.

Она воспрянула духом, самоотверженно скосила глаз в сторону пальца, и — оп! — в тот момент, когда палец прибыл в точку назначения, взгляд ушел в сторону, и линза прилепилась к заброшенному участку глазного белка. Моя женушка никогда не была снайпером. Пришлось добавить полчаса на то, чтобы линза изволила сдвинуться и перекатиться на свое законное место. Это было прекрасно! От очков осталось одно воспоминание, глаза сверкают натуральным блеском, ну просто чудо! Разумеется, были и свои недостатки, например голова жены оказалась парализована и склонилась на сторону, лицо обращено к небесам, подобно подсолнечнику (очень красивый цветок), и женушка ничего не видит сквозь опущенные ресницы и может смотреть только в одном направлении, ибо веки не движутся. Ах да, веки! Каждое движение жены, вплоть до шевеления пальцем на ноге, вызывает в глазу муки святой инквизиции. Поэтому жена сидит на пыточном стуле как замороженная в течение четверти часа, пока ее косящие глаза истекают слезами, и приговаривает:

— Господи! Только бы на этот раз продержаться!

По окончании времени, отведенного на первое занятие, она быстренько встает и вынимает линзы…

То есть пытается вынуть, но они совсем неплохо там устроились. Бедная женщина оттягивает веко в сторону, как ее учил молодой мошенник, оттягивает, оттягивает, и ничего не выходит…

— Ну что ты сидишь и смотришь? — набрасывается она на меня в панике, подобно пойманной мангусте. — Сделай же что-нибудь, сделай что-нибудь!..

Я тоже взволнован. Ведь она жертвует собой в конечном счете ради меня. Я дрожащей рукой нащупываю в ящике стола какой-нибудь подходящий инструмент, но нахожу только сломанные клещи, а она тем временем рыдает…

— Больно! — кричит она.

Я позвонил в «скорую».

— Спасите, — прорычал я в трубку, — контактные линзы упали в глаз моей жены, немедленно приезжайте!

— Господин, — холодно говорит «скорая», — идите к вашему оптику, ладно?

Я взвалил жену на плечи, усадил в машину, и мы помчались к специалисту. Он вынул линзу в течение секунды, с легкой улыбкой на губах.

— Для первого раза неплохо, — сказал он, — продолжайте постепенно в том же духе.

К тому же он дал жене в подарок маленькое резиновое устройство, похожее на помпу, которой пробивают заторы в канализации, только поменьше. Ее надо прижать к линзе, и тогда с помощью вакуума можно будет вынуть зрачок…

Жена вернулась домой разбитая и положила глаза в стакан. То есть наполнила стакан доверху особой болеутоляющей жидкостью и опустила туда глаза. Я бы никогда не смог предположить, что человеческий глаз способен выдержать такие условия. И теперь каждое утро жена, преодолевая отвращение и руководствуясь указаниями врача, героически надевает контактные линзы. Затем она медленно отходит от зеркала и мелкими шажками передвигается по комнате подобно улитке. При этом ее голова задрана кверху, и из застывших глаз бесконечным потоком льются слезы. И несчастная, с остекленевшими, как у рыбы, глазами, останавливается передо мной и игриво спрашивает:

— Угадай, надеты ли на мне сейчас линзы?

Она прочла в какой-то газете, что хорошо надетые контактные линзы невозможно обнаружить невооруженным глазом. Поэтому они так популярны. Наши друзья и знакомые, посещавшие нас в эти судьбоносные дни, никогда не забудут хрупкую фигурку моей женушки в тот момент, когда она мужественно пытается пересечь комнату, обливаясь горькими слезами, как древнегреческая Электра в развитой стадии, и шепча иссушенными губами:

— Не могу больше… не могу…

Несчастная согнулась в три погибели. Ее раскосые от линз глаза теперь постоянно опухшие от слез, носик стал фиолетовым, и вся она как-то сжалась. По сравнению с тем, что ей довелось вынести, полицейское расследование — это детские игры. Упражнения становились день ото дня все дольше, но всякий раз приходилось бежать к молодому окулисту, чтобы он вынул линзы, ибо помпочку использовать было невозможно. Один-единственный раз жена попыталась ею воспользоваться, прижала ее к линзе, создался вакуум, и — оп! — она чуть не вынула глаз целиком. Из моего сердца никогда не изгладится воспоминание о том вторнике, когда женушка появилась на пороге бледная и трясущаяся всем телом:

— Левая линза попала за глаз, в мозг…

Молодой оптик заявил, что такого не может быть, ибо глаз сзади — герметически закрытая конструкция. Он сказал, что она просто потеряла линзу.

Но жена это активно отрицала, как и любая женщина на ее месте:

— Я искала по всему дому, даже на лестнице, — рыдала несчастная, — и я знаю, что линза в голове, позади глаза…

Она даже слышала, как линза гремит там и перекатывается между стенками. Я лично не очень-то в это верил и склонен был доверять объяснению специалиста, ибо оно основано на научных опытах, кроме того, я сам старательно наступил на потерянную линзу, валявшуюся в холле. Я взял измученную головку жены в свои теплые ладони.

— Такова уж воля Господа, дочь моя, направь стопы свои к дому своему и надень на глаза очки свои, что были у тебя…

Таков был конец постепенных упражнений в ношении линз: первый день — четверть часа, второй — десять минут, а в конце недели — очки. Но несмотря на все, мы не отказались от линз окончательно. Порой мы видим на разных вечеринках благородных людей вообще без очков, и можно смело биться об заклад, что они носят контактные линзы. Если они не наткнутся на шкаф, впечатление создается сильное, и народ видит совершенно ясно, что линз почти не заметно.

Признаться, многие из хороших друзей жены уже успели посетить нашего оптика в силу вышеуказанного сильного впечатления и наших горячих рекомендаций. Пусть все идут к нему толпами, сейчас это модно. Контактные линзы.

Сама моя женушка, чтоб не сглазить, выздоровела окончательно.

И ее необыкновенная красота вернулась к ней. Она стала даже выше на несколько сантиметров, нет, серьезно, чтоб я так жил.

Пасхальное чудо

Думаю, пришло время посвящать моего сына Рафаэля в особенности национальных праздников. Ребенок внимательно наблюдает все происходящее вокруг, и вскоре он перейдет из детского сада добренькой воспитательницы в муниципальный детсад. Рафи достаточно развит для своих лет, обладает хорошим логическим мышлением. Вот и сейчас ему не сидится на месте, он играет в футбол перед домом. Я зову его по-отечески. Ребенок сразу же приходит. Я даю ему жевательную резинку и спрашиваю:

— Рафаэль, что ты знаешь о празднике Песах?

— В Песах не ходят в сад.

— А почему?

— Когда евреи вышли из Египта, то не ходили в сад. Вот и сейчас не ходят.

Вот так вот. Ответ оригинальный и логичный до предела. Ребенок отвечает правильно составленным предложением. Когда евреи вышли из Египта, то в сад не ходили. Значит, и сейчас не ходят. Видимо, что-то он там учит у доброй воспитательницы.

— Папа, а почему, когда евреи вышли из Египта, не ходили в сад?

Я бы, разумеется, мог легко это объяснить, но ребенок сам должен это выяснить — почему евреи не ходили в сад, когда вышли из Египта.

— Рафаэль, думай!

Он думает.

— Когда евреи вышли из Египта, не ходили в сад, потому что египтяне хотели забрать детей.

Я тепло обнял ребенка. Пять лет всего, а надо же! Надо будет как-нибудь цветы принести воспитательнице.

— Они хотели забрать и Моисея, — продолжает ребенок, — но его мама положила его в корзинку, и дочь царя царица Эстер нашла его. Пурим, Пурим, это праздник всех евреев, сделаем трещотками трах-тах-тах…

Да, что-то много песен они там учат в саду.

— Рафаэль, когда евреи вышли из Египта, еще не было Пурима. Они, бедные, работали как проклятые.

Ребенок задумывается. В его сознании завязываются первые понятия. В этом есть что-то очень милое, трогающее сердце.

— Папа, а Трумпельдор — так он герой?

Интересные ассоциации у ребенка. Но не совсем верные.

— Мы сейчас не говорим о Трумпельдоре. Вопрос в том, что делали евреи, когда узнали, что у них хотят забрать детей?

— Они не водили их в сад, да?

— Не водили.

— Так они их спрятали.

— А где?

— В кладовке. Под кроватью. Дети переоделись. У меня борода до колен, у меня длиннющие усы, кругом праздник и веселье, сукка, сукка, тря-ля-ля…

Да, по-моему, они даже слишком много песен учат в саду.

— Давай вернемся к Песаху. Что ели евреи, когда вышли из Египта?

— Уши Амана.

— Нет.

— Да!

— Ну хорошо, а еще что они ели?

— Мацу. Когда они вышли из Египта, не ходили в сад, не могли варить еду, так покупали мацу.

— Не покупали. Выпекали.

— Выпекали из теста птичек! Лети, лети, птичка, ля-ля-ля!

Немного странный ребенок. Но что вы хотите от ребенка четырех с половиной лет?

— Папа, а правда, что арабы хотели убить всех евреев и Моисей сделал фокус-покус и они все утонули в море?

— Правильно. Моисей делал чудеса.

— Да, он положил листик под ногу фараона, и листик под руку, и листик под голову и сказал ему держать и потом отлупил его, дал ему десять ударов.

— Это были другие удары — удары судьбы… Когда евреи ушли из Египта и не ходили в сад, была тьма египетская…

— Я знаю, знаю! Бог сделал темноту, и египтяне ничего не видели и бумм — стукнулись о стенку. А евреи видели в темноте, потому что у них были ханукальные свечи, Ханука, Ханука, свечи горели восемь дней без масла, Ханука, Ханука, расскажи-ка нам стишок, как-то раз в Иерусалим греки сразу все пришли, ля-ля-ля, ля-ля-ля, здесь была большая беда…

Ребенок просит волчок.

— Но ведь сейчас не время волчков!

— А Трумпельдор был царь?

Я все время чувствовал, что Трумпельдор должен вернуться. Надо будет поговорить с этой воспитательницей с глазу на глаз. Есть же какие-то рамки. Вместо того чтобы прививать трехлетнему ребенку какие-то элементарные понятия, ему забивают голову инфантильными песенками. К примеру, что общего между Песахом — праздником свободы и раз, два, три, я — Ахашверош, у меня золотая палочка и на голове корона? Ребенок не знает ничего, одни песни у него в голове…

— Все мы сыны Израиля, — напеваю я, чтобы выплеснуть гнев, — вышли мы все из Египта, дети еврейской семьи, Песах, Песах! Так вышли мы из Египта, так, так, так, из Египта. Так, так, так…

Ребенок смотрит на меня со смешанными чувствами. Ладно, дам ему завтра волчок, но небольшой.

— Папа, — переходит ребенок к сути дела, — а правда, что пришло много египтян и евреи всех их победили и они утонули в море, а евреи не утонули?

Слава Богу. В конце концов.

— И тогда пришел лев.

— Какой еще лев?

— Лев рычал, но Бар-Кохба его победил. Флаг свободы в руке, и весь народ аплодировал, Бар-Кохба — ура, ура, ура!

— Пророк Моисей…

— И Моисей, да! Фараон утонул в море, Моисей победил всех арабов в темноте, лягушки, работать заставляли, цветочки собирать, плети венок к цветку цветок, Трумпельдор герой…

— Рафи!

— Вертись, вертись, волчок, изгнали греков из Иерусалима, а что такое изгнали, папа? Нет, я уже знаю! Мы — Макаби, выше флаг, мы сражались с врагами и победили, выше флаг, День независимости, идут израильские солдаты, мы — Макаби, выше флаг, «Макаби» победил…

— Неееет!

— «Макаби» Тель-Авив!

— Вон!

Рафи убегает приободренный. Я слышу, как он говорит Дорону:

— Мой папа победил льва.

В этих красивых песнях бывают ложные понятия.

Деревья расцветают, и солнышко сияет, и все птички поют, и на праздник все идут, Ту-би-шват уже пришел, праздник деревьев, черт бы его побрал. Кажется, я начинаю понимать, почему евреи не ходили в сад, когда вышли из Египта.

Серебряная краска

В любой момент жизни или смерти главное — сила духа.

Есть у нас в ванной старенький, но опытный нефтяной котел, и каждый раз, когда погода начинает бушевать из-за метеорологов, ураган проникает в трубу нашего котла и переворачивает там все, копоть выходит в ванную, и все становится черным-черно. Подобное случалось и в эти тропические дни.

Моя женушка частенько жалуется, что наш котел давно утратил свою природную серебряную окраску, и поэтому у меня возникло желание удивить жену и покрасить котел заново к празднику Песах.

* * *

Я не стал доверять эту работу профессиональным малярам, потому что эти бандиты могут упрямо затребовать астрономические суммы за покраску одного-единственного котла средних размеров. Я просто пошел в соответствующий магазин и купил огромную банку алюминиевой краски, стойкой к огню, производства кибуца Гиват-Тушия, что в переводе означает «Холм Находчивости». Купил также и кисть, широковолосную и легкую в хватке.

И вот, одним чудесным утром, когда жена ушла зарабатывать деньги на уплату налогов, я открыл банку, размешал хорошенько блестящую жидкость и решил покрасить закопченные трубы котла. Результат был просто прекрасным: котел покрывал слой сверкающей краски без всяких пробелов, замечательного одинаково ровного цвета. Краска покрыла все потеки грязи и шероховатости. И теперь я заявляю, что каждый человек со средним и выше среднего образованием способен самостоятельно красить благодаря этой алюминиевой краске, которая просто сама размазывается. И после этого вы будете себя чувствовать как царь Давид над всем Израилем. Я рекомендую как-нибудь заняться этим всем моим друзьям. Попробуйте это однажды, и вы больше никакой другой краски не захотите.

Удовольствие от покраски в моем сердце было столь велико, что я больше не мог сидеть сложа руки и ждать, пока «высохнет первый слой», как пишут эти бюрократы на банке с краской. Я тут же стал наносить на котел следующий слой, а потом и третий, для гарантии. Я заметил, что и краны очень потерты и изношены, и тут же вернул несколькими взмахами кисти цвет, утраченный ими в молодости. Затем я задумался о жизни и сказал себе: «Руки мои уже запятнаны свежей краской, и коробка открыта. Не использовать ли нам имеющееся у нас время для наведения порядка кое-где, в тех уголках квартиры, которые требуют ремонта?»

Предаваясь этим размышлениям, я обходил свое жилище, простирая длань свою в нужных местах, и покрасил серебром две ручки дверные изношенные, и краны кухонные, и три молочные кастрюли алюминиевые (и стали они как новенькие), и вазоны с кактусами на окне моем, и почки кактусов, и еще несколько мелких вещей, как-то: ложку для обуви, пепельницу, две табуретки и кухонный столик. На этом я действительно решил закончить, но почувствовал во всех четырехстах восьмидесяти шести[2] частях тела стремление к серебру — этому проклятию человечества, и уже не мог ему противостоять. И я потащил эту бандуру на балкон и посеребрил там все карнизы и цепочки, несмотря на то что эти действия свидетельствовали о некотором поражении моей нервной системы. Однако в эти минуты я уже не мог контролировать свои инстинкты, и в силу того, что со свежевыкрашенного велосипеда капли падали на пол, пришлось покрасить весь пол балкона, после чего у меня возникла мысль разбить некоторую монотонность полов квартиры путем их окраски наподобие доски для шахмат, самой популярной игры в истории человечества…

* * *

Закончив эту работу, я было сказал себе «хватит», но, пройдя в ванную для нанесения дополнительного слоя на котел, я подумал, что нет никакого смысла останавливаться на двух дверных ручках, и в силу этого уделил внимание и рамочкам для картин, а также исправил репродукцию Моны Лизы, переодев ее в вечернее серебряное платье, которое значительно лучше подходило к ее таинственной улыбке, чем те тряпки, которые были на ней до того. Во время покраски радиоприемника я обратил внимание, что на обуви появились какие-то серебряные пятнышки, и решил эту проблему, быстренько выкрасив всю обувь. Она стала выглядеть прекрасно, и я не удивлюсь, если в скором времени инициативные бизнесмены откроют с привлечением иностранного капитала производство алюминиевой обуви наряду с пошивом черных костюмов. После того как я разделался с переплетами словарей, я хотел было прекратить, но мой взгляд упал на люстру, и я тут же притащил лестницу (глупая штука, вы будете клясться, что она из алюминия, а она на самом-то деле деревянная!) и, стоя на лестнице, занимался люстрой и даже лампочками и оттуда, с высоты, пролил немного краски на афганский ковер, и, к моему приятному удивлению, выяснилось, что ткань ковра прекрасно впитывает краску, что свидетельствует о вполне приличном уровне кибуцной промышленности.

* * *

На этом этапе исправления ошибок природы я нанес серебряную краску также на одежный шкаф, открыл его и покрасил все нейлоновые одежные чехлы жены, несколько галстуков и в конечном счете превратил лисью шубу своей свекрови в серебристую. Затем я с диким криком ворвался в сад и покрасил ограду, ветки деревьев, листья на них и цветы ноготки. Когда я наносил второй слой краски на ставни, пришел почтальон, и я придал немного седины его волосам, ибо его прежний вид не внушал мне уважения, но он не понял моих намерений и удрал в полуденную мглу с диким криком, как обычно.

В полдень, когда я приводил стены в соответствие с общим цветом квартиры, открылась дверь и на пороге появилась женушка:

— Извините, я думала, что это моя квартира…

Она собиралась было повернуться и уйти, но я остановил ее и разъяснил, что это я, ее муж, и что все это — сюрприз к празднику Песах, но она не прониклась, а хотела собирать свои вещи, чтобы уйти в гостиницу, пока раввинат будет решать вопрос развода. Но тут выяснилось, что никаких вещей она собрать не может, поскольку все чемоданы посеребрены. Женушка начала рыдать, а я тихонько, проявляя такт, красил ее ногти серебром.

Стойкий Амир

Вообще-то я стараюсь не использовать свои книги в целях семейной пропаганды. Ну кому в конечном счете интересно, что происходит у нас дома. Но радует тот факт, что Амир — брат общепризнанного вундеркинда Рафи, этот младенец идеального сложения, превосходит по уровню схватывания, по мнению врачей, на тридцать — тридцать пять процентов сыновей читателей. Кроме того, он красив, как царь Давид, в особенности если принять в расчет его огненно-красные волосы. Отмечу также, что в возрасте всего-навсего семи месяцев (!), когда другие дети еще даже ползать не умеют, он, наш Амир, из-за этого уже плакал.

Все это очень радует, но ни в коем случае не представляет общественного интереса.

Тем не менее о том, что недавно произошло, я не могу умолчать.

Ребенок стоял.

И не просто стоял. Каждый ребенок в конечном счете иногда стоит, но он, Амир, стоял! Это случилось неожиданно, в 5:10 вечера, когда мы услышали нечто вроде дикого победного клича, раздававшегося из детской.

Мы побежали к Амиру и чуть не свалились — ребенок держится за поручни оградки и стоит на обеих ногах, как будто в синагоге. Нашей радости не было конца.

— Замечательно! — закричали мы, чтобы приободрить ребенка. — Давай, Амир, браво! Еще разок!..

Еще разок он не мог. Нет, он обучается с огромной скоростью, то есть умеет, не слишком отставая от других детей его возраста, держаться за поручни загончика и вставать, но почему-то сесть снова он не способен. А так как стоять целый день он не может, он заимел привычку звать на помощь из всех сил, чтобы его усадили обратно.

Но этот ребенок любит стоять, очень любит. Примерно семьдесят раз в день из детской доносится:

— Па-па, па-па!..

Он меня зовет на помощь, своего отца, породившего его. Есть в этом что-то трогательное. Его мать (кстати, моя жена) кудахчет вокруг него целый день, как индейская курица, забавляет его различными пуци-муци, тогда как я почти его не вижу в силу перегруженности своей плодотворной литературной работой. И тем не менее, ребенок все же унаследовал замечательные инстинкты, своим первобытным чутьем, всеми своими четырьмястами восьмьюдесятью шестью частями тела он ощущает, что есть человек, на которого он действительно может положиться. Поэтому каждый раз, когда он встает и не может сесть, он кричит:

— Па-па! Па-па!

И папа приходит. В каком бы состоянии я ни был, в вертикальном или горизонтальном, но когда сын зовет, я бросаюсь и оказываю ему необходимую помощь. Кстати, в этом есть нечто подрывающее авторитет жены — я чувствую себя не очень удобно, когда плод ее чрева столь явно и однозначно предпочитает меня. Но слава Богу, она — девушка интеллигентная и старается, видно по всему, не смущать нас знаками ревности. Более того, она всячески благословляет меня всякий раз, когда я вскакиваю по крику Амира, чтобы его усадить:

— Ничего, Эфраим, не обращай внимания, главное, что он любит тебя, и все.

Единственная во всем этом неприятность та, что надо же и спать иногда, разве нет?

Пока любимый ребенок, который научился вставать, но не научился садиться, зовет меня в дневные часы приема населения, я подхожу к нему и отрываю его от поручней без всяких жалоб и нареканий. Однако, когда это явление стало регулярно повторяться и ночью, я ощутил некоторую нервозность. Мне ведь нужно как минимум три часа сна в сутки, иначе я начинаю заикаться. Но этот маленький подлец, по-видимому, с этим смириться не желает. В ту незабываемую ночь дежурства я встал с постели раз тридцать, дабы отреагировать на призывы моего стоящего сына:

— Па-па!..

Моя женушка спала в тот период времени здоровым сном, и лишь изредка легкая ободряющая и полная понимания улыбка озаряла ее спокойное лицо под крики младенца. Я на нее не сердился, ведь сын звал меня, а не ее. Однако во всем этом был некий материал для размышления: я, человек уже немолодой и загруженный подневольным трудом, должен вскакивать и бегать туда-сюда между моей кроватью и обиталищем этого маленького зануды, в то время как в пределах досягаемости спокойно спит профессиональная мать!..

Говоря по правде, и с Амиром что-то не в порядке. Ну, прежде всего он уже давно должен был научиться садиться сам, как каждый ребенок в столь зрелом возрасте. Кроме того, некрасиво с его стороны так явно игнорировать собственную мать, которая заботится о нем с преданностью и любовью и кормит разными вкусностями. Он, кстати, рыжий, этот ребенок.

— Амир, — сказал я ему как-то, когда жена подзадержалась в парикмахерской, — не нужно все время вопить «папа!». Кричи «мама». Мама, ты слышишь? Мама, мама, мама! Мама! Мама! Маааааа-мааааа!

Надо сказать, ребенок оказался на редкость понятливый, а жена пробыла в парикмахерской довольно-таки долго. Я никогда не забуду ту историческую полночь, когда я вдруг услышал из детской ясно и отчетливо:

— Ма-ма! Ма-ма!

Я простер десницу и воззвал к супруге:

— Мать семейства! Сын твой стоит!

Она навострила уши, восприняла мое сообщение и соскользнула с постели с выражением удивления, смешанного с некоторой дозой паники. Вернувшись с церемонии усаживания, она бросила на меня нехороший взгляд, но не проронила ни слова.

— Прислушивайся, дочь моя, — прошептал я ей с чувством, — он может вызвать тебя снова!

Так и случилось. В последующие недели я отдыхал просто прекрасно, тогда как жена превратилась в комок нервов. В конце концов, она поняла свое предназначение и постепенно, в ходе нескольких интенсивых сеансов, постигла, в чем подлинный смысл материнства. Все возвратилось к естественному ходу вещей. Мать в любом случае — мать, черт побери. И теперь она встает по ночам как миленькая, и мне кажется, что она даже побила рекорд той ночи моего дежурства, превысив его на несколько бросков.

— Я действительно рад, что ребенок вспомнил о матери, — сказал я жене, у которой теперь постоянно слипаются глаза, — это все же гораздо естественней…

— Конечно!

Мое блаженство закончилось довольно быстро, однажды в пять утра.

— Эфраим, — сказала жена, — это тебя!

Я настораживаюсь и слышу совершенно отчетливо:

— Па-па! Па-па!

Мяч вернулся на мою половину поля, Амир снова в моем распоряжении. Жуткое подозрение зародилось в моем сердце, но я отогнал эти мысли.

Я усадил Амира в загончике, и вернулся, и снова усадил от всей души, а в темноте квартиры сверкали, как угольки, глаза жены. Она — мать семейства с большими полномочиями. Я убежден, что она с коварством, свойственным всем женщинам, пока меня не было дома, подучила нашего сына повторять:

— Папа! Папа! Папааааааа!..

Нечего удивляться, что наше общее чадо не может на данной стадии четко сформулировать свою позицию. В конечном счете, ему придется рано или поздно определиться в политике нашего населения. Мать или я, один из нас должен уйти. Я имею в виду — в детскую.

Гадость и радость

Тот день начался как все дни текущего года. Облачность была средняя до приятной, Средиземное море — тихим. На первый взгляд — никаких изменений на горизонте. Но в полдень у нашего дома остановился большой грузовик и из него вышел старичок. Это был не кто иной, как Морис, мой дядя со стороны жены.

— Я слышал, что вы переехали в новый дом, так я привез вам в подарок картину маслом…

С этими словами он дал знак, и двое здоровенных грузчиков втащили к нам дар. Мы были чрезвычайно растроганы. Старик Морис — это богатство семьи моей жены, моего бесценного сокровища. Дядя Морис обладает большим влиянием во влиятельных кругах. Хотя он немного опоздал со своим подарком, его визит считается большой честью. Сама картина простиралась на четыре квадратных метра, была она в золоченой готико-эротической раме и имела отношение к бытию народа нашего.

Справа было видно еврейское местечко, частью — в рассеянии, частью — в кошмарных снах, вокруг был потрясающий пейзаж с изобилием воды, и неба, и свежих облаков, а наверху — солнце в натуральную величину, внизу — козы и коровы, а по дороге шел себе рабби с двумя книгами Торы в руках, в сопровождении ешиботников и нескольких отличившихся в изучении Торы, и один юноша, что уже созрел и готовится к бар-мицве. В дополнение ко всему этому — мельница, музыканты, луна, свадьба и работающие матери, полощущие белье в реке. Слева было большое море с дополнением в виде рыбацких сетей и парусника, а на общем фоне вдали — птички и Америка. Словом, такого ужаса я в жизни еще не видел. И все это — довольно грубо, в неопримитивистском стиле, в здоровой гамме техниколора, в цветах ярких и сильных, как дикие быки.

— Замечательно, — сказали мы Морису, — но это уже слишком большой дар с вашей стороны.

— Глупости, я уже пожилой и не смогу взять с собой в могилу всю свою коллекцию…

После того как Морис — дядя только лишь со стороны моей жены — ушел, мы уселись напротив этой многогранной художественной жути, и дух уныния еврейской трагедии объял нас. Будто вся квартира заполнилась козами, облаками и маленькими учениками ешив. Мы искали имя бандита под картиной, но подпись преступника тактично была полностью стерта. Я выдвинул идею сжечь эту гадость без промедления, но женушка обратила внимание на известную чувствительность пожилых родственников.

— Морис ни за что не простит нам такой обиды, — заявила она.

Во всяком случае, мы решили, что человеческому глазу смотреть на это невозможно, в силу чего я утащил эту мерзость на балкон и установил намазанной краской стороной к стенке…

С течением времени вся эта история забылась. Человеку свойственно забывать, тем более что картина не была такой уж ужасной. Мало-помалу мы привыкли к виду торчащего на балконе холста, и даже ползущие лозовидные растения стали инстинктивно его покрывать…

Однако порой жена вставала по ночам с постели и шептала в ночной мгле:

— Что же будет, если Морис снова нас навестит?

— Не навестит, — отвечал я сквозь сон, — с чего бы вдруг ему нас навещать?

* * *

Навестил.

Этот день не сотрется из нашей памяти до конца жизни.

Мы заканчивали обед, и вдруг раздался звонок. Я подошел к двери.

Вошел Морис. Картина мирно дремала на балконе лицом к стенке. Жена сидит внутри и ест пудинг. Морис здесь.

— Как дела? — любезно спросил дядя жены и сделал шаг навстречу своей судьбе. В эту минуту нужно было понять и меня — у меня появилось навязчивое желание удрать через открытую дверь и исчезнуть в густом тумане. Однако в этот момент в двери появилось бледное лицо жены. Она прохрипела:

— Извините, мне нужно немного навести порядок… поговорите пока…

Мы стали посреди гостиной и пока поговорили. Изнутри доносились тяжелые шаги, затем жена прошла через гостиную, волоча за собой лестницу из ванной. Ее взгляда я никогда не забуду. Спустя некоторое время изнутри послышался жуткий шум, будто бы обвалился потолок. Затем с арены действия донесся слабый голос:

— Пожалуйста, можно зайти…

Мы вошли. Жена распростерлась на диване без признаков жизни. Подарок дяди Мориса был подвешен наверху черт знает на чем. Висел он как-то странно — под ним остались две картины и часы с кукушкой, которые просвечивали через холст над горами. Картина еще покачивалась…

Дядя был приятно удивлен преданным уходом за его подарком, разве что отметил, что место темноватое. Мы попросили его не навещать нас без предварительного уведомления, ибо мы хотим готовиться к его приходу.

— Глупости, — сказал Морис, — что нужно готовить для меня, пожилого человека? Чашку чая и печенье…

* * *

С тех пор мы находились всегда в боевой готовности. Иногда проводили учебные тревоги. Лежим мы, к примеру, в постели, и жена вдруг дает команду: «Морис!» Я бросаюсь к балкону, жена сметает все со стены — аварийная лестница — под кроватью — алле оп!

Мы назвали это «Операция Аман» в честь библейского персонажа, которого повесили. Мы изводили себя учебными тревогами через каждые две недели и достигли неплохих результатов: повесить эту гадость, включая заметание следов, — две с половиной минуты. Спортивно-художественное достижение, которое стоит отметить.

* * *

В ту чреватую несчастьями субботу, когда Морис позвонил, что придет, мы вздохнули уже с облегчением. Дядя жены информировал нас, что он имеет намерение посетить нас после обеда, если не помешает. Наконец мы смогли подготовиться спокойно. Мы сделали из этого целое представление. Установили по бокам картины два торшера, накрыв их красно-зелено-желтым целлофаном, как в театре, чтобы дядя увидел, насколько мы ценим его подарок. Словом, пустились во все тяжкие. Жена щедрой рукой рассыпала пахучие цветы по золоченой рамке. Мы взглянули на картину с облегчением: такой мерзости мы не видели никогда.

В шесть раздался звонок. Жена вышла встречать дядю веселой балетной походкой. В качестве последнего мазка с веселым смехом мы направили прожектора прямо на коз и стирающих матерей. И вот — открывается дверь, и на пороге — доктор Перельмутер, гендиректор Министерства просвещения, в сопровождении супруги.

* * *

Я стоял под картиной, залитой светом. Жена, стоящая позади гостей, совершенно стушевалась, были видны только ее глаза, лишенные всякого выражения. Доктор Перельмутер считался одним из наших близких друзей. Это образованный человек с утонченным вкусом, а его супруга — директор магазина произведений искусства. Они вошли в комнату, содрогнулись, и мне показалось, что доктора Перельмутера ноги не держат. Я старался стать так, чтобы закрыть собою хотя бы коз.

— Какая приятная неожиданность, — сказал кто-то моим голосом, — что вы…

Доктор Перельмутер протер очки и не в силах был вымолвить ни слова.

Цветы, если бы хотя бы не эти цветы на раме…

— Квартира у вас очень красивая, — пробормотал доктор, — всякие… картины…

Я явственно почувствовал, как ешиботники исполняют хасидские танцы за моей спиной. На несколько минут воцарилась очень неприятная тишина, гости не отрывали глаз от этого… Жена, воспользовавшись замешательством, выдернула штепсель от торшеров. Однако от плеча рабби и ниже картина оставалась освещенной. Доктор Перельмутер попросил стакан воды из-за головной боли. Жена вернулась из кухни со стаканом воды и сунула мне в руку записку: «Эфраим, держи ухо востро!»…

— Извините, что пришли без предупреждения, — сказала госпожа Перельмутер, — мой муж хотел с вами срочно поговорить насчет вашей поездки в США…

— Да, а в чем дело? — спросил я.

— Это уже не важно, — сказал доктор, — собственно, дело не такое уж срочное…

Я чувствовал, что мы должны как-то объяснить происходящее, иначе мы просто не будем существовать для культурных людей. Жена набралась смелости:

— Вы, конечно, удивляетесь, как эта картина попала сюда?

Они замерли:

— А действительно — как?

И тогда вошел дядя Морис. Мы представили его гостям. Мы увидели, что он производит очень хорошее впечатление на гостей.

— Вы хотели сказать нам что-то насчет картины, — напомнил жене доктора Перельмутер.

— Да, — прошептала женушка, — Эфраим, пожалуйста…

Я перевел взгляд на жену-дезертира, посмотрел на замерших Перельмутеров, на ешиботников в тени мельницы, на дядю Мориса, излучающего веселье и довольство.

— Красивая картина, — сказал я, опустив глаза, — пространственная, кисть, преисполненная выразительности… много солнца… масло… кстати, мы получили ее в подарок от дяди!

— Господин собирает картины? — спросила госпожа Перельмутер.

— Не такие, — сказал дядя с извинительной улыбкой, — я лично предпочитаю миниатюры. Но к сожалению, — только не обижайтесь, детки, — говоря откровенно, я-то знал, что нынешняя молодежь, с ее испорченным вкусом, предпочтет такую гигантскую мешанину…

— Не совсем так, — вмешался я в легко текущую беседу, доставая из ящика ножницы, — в определенной степени и небольшие картины имеют некоторую ценность в моих глазах…

И с этими словами я воткнул ножницы в речной пейзаж и вырезал трех коров с некоторым количеством облаков. Потом вырезал кораблик с двумя музыкантами сбоку. Первозданная радость охватила меня как пожар, и весь я преисполнился юношеской энергии. Я с жизнерадостным смехом воткнул ножницы в рыбацкие сети и вырезал рабби. Мельница пошла вместе с одним из юношей-талмудистов… козы — с бар-мицвой… луна — со стиркой…

Когда я закончил свое дело в художественном опьянении, мы были в квартире одни, жена, несколько напуганная, с видимым облегчением раскладывала мои произведения. Она насобирала тридцать две картины за четверть часа. Открываем галерею.

Обмен родственниками

Нет события, более освежающего душу, чем открытие дальних родственников, внезапно обнаружившихся дядей и племянников на полях семейной карты. Напротив, близкие родственники, вписанные в наши повседневные серые будни, неспособны пробудить в нас никакого интереса. Эта стандартная плоть от плоти не требует нашей постоянной личной заботы. Они сами собой появляются у человека в момент его рождения, не оставляя никакой возможности для апелляции. Пишущий эти строки всегда был против автоматизации индустрии родственников. Меня всегда тянуло к полуизвестным родственникам, к потомкам какой-нибудь тети со стороны свекра, к всевозможным полузабытым племянникам, к такого рода замечательным пограничным случаям, в которых есть значительная доза неожиданности.

Подобный случай произошел с отцом моего соседа Феликса Зелига.

Дедушка Зелиг, родившийся в Риге, встретился в туалете аэропорта Бен-Гурион со своим братом, которого не видел пятьдесят три года. Пятьдесят три года, господа! Дедушка Зелиг закричал «Гриша!», и братья бросились друг другу в объятия с рыданиями. Тут пошли незабываемые воспоминания, не прекращавшиеся, пока дедушка Зелиг не вспомнил между объятиями, что он, собственно, единственный сын, и брат в ответ не заметил, что родился в Новой Зеландии и зовут его Гарри Саншайн. Это была волнующая встреча. Ну кто бы мог подумать, что два совершенно чужих человека, которые не видели друг друга пятьдесят три года, вдруг встретятся при столь драматических обстоятельствах? Они не могли разлучиться до поздней ночи — из-за забастовки грузчиков — и предавались воспоминаниям о прошлом, которое по чистой случайности не было у них общим, и о превратностях судьбы… До сих пор они переписываются, называя друг друга домашними именами.

Давайте представим себе на минуту это событие и задумаемся: ведь эта волнующая встреча никогда не могла бы состояться, если бы не страстное желание обеих сторон открыть утраченных родственников. Это первобытное стремление, непреодолимый семейный импульс, гнездится в сердце рожденных женщиной и имеющих уровень доходов ниже среднего, подобно стремлению аистов улетать на юг с приходом зимы, с той лишь разницей, что эскадрильи аистов не тянутся всей душой в Северную Америку. Непреодолимая тяга к родственникам особенно усиливается в послевоенный период, в периоды массовой эмиграции и других катаклизмов, и достигает пика, когда какой-нибудь банк требует гарантов. На этом этапе маленький человек, потрясенный происходящим с ним, озирает пространство в поисках каких-нибудь родственников — кого-нибудь там, на верху общественной лестницы. До сих пор вспоминается нам трогающий сердце случай с новым репатриантом М.Р., что вдали от исторической родины служил специалистом по хоккейным клюшкам, а по прибытии на землю предков решил как можно скорее собрать информацию о своем забытом племяннике со стороны жены. И пошел он, и спросил, и дал объявление, и подкупал слабых на золото служащих, пока не нашел своего возлюбленного родственника, и направил стопы свои к нему в Париж, и упал в объятия барона Ротшильда, и рыдал как дитя, и был изгнан.

Первая доказанная теорема индустрии поиска родственников — у бедных родственников память лучше.

Да не возникнет здесь недопонимания: в отличие от барона, мы лично очень любим дальних родственников всех видов, без различия пола и происхождения. Вот, скажем, на моем пороге появляется окутанный мраком тайны мужчина пенсионного возраста и объявляет:

— Я — Шандор, сын Хельги, которая вышла замуж за его дядю, покойного Амнуэля Шмулевича.

В этот момент глаза мои увлажняются, и сердце колотится как барабан, и мысли обгоняют друг дружку: откуда взялся этот Шандор, и где он был до сих пор, и кто такой Амнуэль Шмулевич, черт бы его побрал?

Разумеется, есть менее проблемные случаи, не требующие верификации, как, например, тетя Илка со стороны кого-то из членов семьи.

Моя мама несколько раз в год спрашивает меня, навестил ли я уже тетю Илку, и я, как обычно, отвечаю, что в конце осени непременно к ней заскочу. Нет, я не имею ничего против тети Илки, напротив, я весьма ценю ее как музейный экспонат, но есть в ней несколько моментов, затрудняющих прямой контакт.

Во-первых, она живет в гуще Яффо, во-вторых — ей восемьдесят девять в тени, и она постоянно делает замечания, а это неисправимо. То есть всякий раз, когда я появляюсь на пороге ее развалюхи, она поднимает на меня свои глубоко посаженные глаза и говорит, прерывая речь хриплым кашлем:

— Ну наконец-то ты вспомнил о своей старой тетке.

— Я был очень занят последние пять лет, — отвечаю я измученным голосом заброшенного родственника, — но я все же пришел, тетя Илка…

Тогда тетя говорит мне, чтобы я почистил ботинки, ибо старушка поражена тяжелой болезнью пола. Она чистит и наводит лоск на полах своей хижины бесконечно, пока у человека не появляется желание парить там в воздухе, дабы не загрязнять своими копытами храм чистоты. Поэтому тетя знает каждую половую плитку в лицо и даже пронумеровала их по принципу шахматной доски. Она, к примеру, говорит «Г-18 снова влажная», ну и все в таком духе. Вот я и не особенно горю желанием посещать полы тети Илки. Наша беседа быстро переходит на тему кошек. Глаза тети увлажняются, и она шепчет в жестокий послеобеденный туман:

— Ах, Бланка!..

Бланка — это незабвенная кошечка тети Илки, которая преставилась в середине 50-х годов. Я кошку имею в виду. Я не так уж хорошо помню бессмертное животное, ибо в те годы я еще мучился за пределами Израиля и не следил так уж пристально за судьбой еврейских котов. Тогда тетя достает фото из старинного комода, находящегося между Д-21 и З-24, и шепчет сквозь кашель.

— Она всегда сидела на кресле, где ты сейчас сидишь…

Она говорит это и тогда, когда я стою. При упоминании кошечки я всегда встаю, дабы почтить память покойной, и гляжу на фото. Ну что сказать, кошка как кошка, без всякого сомнения кошка.

С усами.

— Она любила тебя, Роберт, — голос тети дрожит, — как не любила никого в мире.

Восемьдесят девять лет тете, может, даже девяносто исполнилось с тех пор, как эта книга вышла. Я киваю головой в знак того, что разделяю печаль утраты, но поглядываю на старые стенные часы. Жаль, что я не успел познакомиться с Бланкой, жаль, что я не Роберт, все жаль.

А вот — дядя Кальман из рода звонящих родственников. Этот экземпляр преклонных лет — потомок моей тещи справа, — имеет обыкновение частенько звонить и спрашивать:

— А почему ты мне не звонишь?

У дяди Кальмана кассеншос в развитой стадии — болезнь, пригодная для долгоиграющего описания. По случаю этой неотвязчивой болезни я установил в своем кабинете особый телефон с громкой связью, что позволяет не держать трубку во время разговора. Это меня и спасает — руки свободны. Дядя изливает все свои беды в трубку, в то время как я пишу в кабинете халтурные пьесы, немного дремлю, мою голову, занимаюсь ритмической гимнастикой. Он же непрерывно передает мне на длинных волнах свои сообщения, при условии, что я каждые четверть часа восклицаю в трубку:

— Что вы говорите, дядя Кальман!

Особенностью беседы является то, что в среднем через каждые три минуты мой добрый дядя начинает монолог сначала, произнося:

— Кстати, что я хотел спросить? Ах да, почему ты мне не звонишь?

Отсюда следует вторая теорема разветвленной индустрии родственников — родственники помнят только то, что произошло более сорока лет тому назад. То есть дядя Кальман вспомнит лишь в 2041 году то, что сказал мне получасом ранее. Неплохие шансы, в самом деле…

Западня памяти — это чертовски подлое оружие в руках престарелых родственников. Если Кальман поднимается по лестнице своих воспоминаний, он не спустится оттуда до захода солнца. Правда, начало всегда замаскировано под некую актуальную тему.

— Я читал, что организация экспортеров нефти хочет повысить цены на нефть, — открывает дядя тему («что вы говорите, дядя?!») и добавляет: — Я далеко не сегодня, сынок, начал заниматься проблемами энергетики. Если память мне не изменяет, я уже в восьмом классе составлял работы по этой проблеме. Я сидел в классе на второй скамье слева напротив стола учителя в среднем ряду от третьего окна, а возле меня сидел, если уж ты об этом спрашиваешь, Герман Шпиндлер, который впоследствии женился на дочери клептомана Эгона Гольдфлакера из семьи Гольдфлакеров из Солнока, который омывают воды Дуная и где дважды были наводнения — в первый раз в 1874 году, а второй — в апреле 1909-го, когда я все же сидел за третьей партой со стороны второго окна, мне надо будет как-нибудь это проверить…

Где-то в районе 1917 года мною начинает овладевать тревожная слабость, граничащая с легким обмороком. Не раз домочадцы вытаскивали меня из кабинета, когда я был распростерт без чувств на письменном столе, в то время как моя рука все еще обхватывала динамик…

И что же, черт побери, происходит?

Однажды после особенно изнурительной беседы с дядей Кальманом я вышел немного проветриться и увидел моего соседа Феликса выходящим из дому и тепло прощающимся с неким смирным старичком. Они обнялись без слов, и старик исчез в тумане, как не бывало.

— Это старый Готтхаймер, — объяснил мне Феликс Зелиг, — мой дядя, если не ошибаюсь.

Я спросил его — может, старик глухой или что-то в этом роде?

— Нет, — ответил сосед, — он просто тихий. Из него слова не выжмешь, к моему глубокому сожалению.

У меня просто слюнки потекли. В отличие от моего соседа, обожающего шум, если вы помните эту жабу в человеческом облике, старичок был человеком молчаливым.

— Послушайте, — сказал я Зелигу, преисполненный зависти, — у меня есть дядя того же возраста, в хорошем состоянии, который рта не закрывает. Так, может, нам…

Мы совершили обменную операцию с испытательным сроком на шесть месяцев. С тех пор дядя Готтхаймер сидит в уголке моего кабинета и молча смотрит в потолок, а дядя Кальман каждый день звонит Зелигу и делится с ним воспоминаниями…

Дядя мне — дядя ему.

Все, мне кажется, довольны бартерной операцией. Даже моя мама поддержала это функциональное решение: «Главное, чтобы Кальману было с кем поговорить». Будущее — за обменом родственниками.

Разумеется, в воскресенье я помещу объявление в рамочке насчет тети Илки: «Заинтересован в обмене старой тети, помешанной на чистоте, на двоюродную сестру преклонного возраста».

Новый домработница

В один из дней, покрытый пылью пустыни, я позвонил Вайнробу по одному делу, сейчас не важно какому. Звоню я ему домой, ибо хочу с ним поговорить. Берут трубку:

— Алло, — говорю я, — кто это?

— Не знаю. Я здесь никого не знаю.

— Я спрашиваю — кто говорит?

— Где?

— Да, там, у вас.

— Это я, алло!

— Кто вы?

— Новый домработница.

— Мне нужен господин Вайнроб.

— Господин Вайнроб? Где?

— К телефону.

— Да. Минуту.

Я жду.

— Алло.

— Это Вайнроб?

— Нет. Это новый домработница.

— Я просил Вайнроба.

— Вы говорите по-румынски?

— Нет, я прошу вас, позовите Вайнроба.

— Да. Минуту. Алло… Не могу сейчас.

— Что такое? Его нету?

— Не знаю, алло.

— Когда он вернется?

— Кто?

— Вайнроб. Когда вернется Вайнроб? Где Вайнроб?

— Не знаю, — горько рыдает новый домработница, — я только сейчас приехала из Румынии.

— Дочь моя, — говорю я с чувством, — я хочу поговорить с господином Вайнробом. Его нет? Хорошо. Вы не знаете, когда он вернется? Ладно. Но вы хоть можете ему передать, что я его искал, хорошо?

— Минуту, — плачет женщина, — алло.

— Ну что там еще?

— Я не могу ему сказать.

— Почему же?

— Что такое Вайнроб?

— Что значит «что такое»? Вы его не знаете?

— Вы говорите по-румынски? Хоть немножко.

— Куда я попал?

— Дом Имануэля Кастелянского.

— Какой это номер?

— Семьдесят три. Второй этаж.

— Какой номер телефона?

— Не знаю.

— Что там написано?

— Не знаю.

— Там не написано имя?

— Нет. У нас вообще нет телефона.

Ужасные родители

«Человек, неспособный на решительные шаги, — говорили наши мудрецы, — заболеет или уедет». Взять нас, к примеру. Вот уже несколько месяцев мы колеблемся — ехать ли нам за границу? Это называется кризис совести. Многие уже давно заболели от таких переживаний. Словом, мы решили ехать за границу.

Раз решили, надо решение выполнять. Только одна проблема вставала перед нами: что будет с детьми? Рафи уже большой, с ним можно разговаривать как со взрослым, он, конечно, поймет, что папу и маму пригласил швейцарский король, а королю отказывать нельзя, потому что он рассердится. С Рафи все нормально. Но что мы скажем Амиру, которому всего-навсего два с половиной? Ведь это период, когда дети больше всего привязаны к родителям.

Тяжелая проблема. Слышали мы о случаях, когда безответственные родители оставляли своих младенцев на две недели, в результате чего ребенок попадал в сложную ситуацию и терпел затем неудачу на всех экзаменах по географии. Говорят, что одна девочка из Нетании, чудовища-родители которой уехали в Югославию на целый месяц, начала проявлять признаки паранойи, и с тех пор она левша и худая…

За обедом мы обсуждали эту проблему с женой. Но как только мы сказали друг другу несколько фраз на английском, на лице Амира появилось неописуемо грустное выражение, он уставился на нас своими огромными глазами и слабым голосом пролепетал:

— Почему, почему?

Было ясно, что ребенок что-то чувствует, он боится. Он очень к нам привязан, наш Амир. Мы с женой переглянулись и тут же решили отказаться от поездки. Заграниц много, а сыновей у нас раз-два и обчелся. То есть один из них совсем маленький. Не едем, и все тут. Кто нас заставляет? Какое удовольствие мы получим от Парижа, если все время в наших головах будет звенеть, что Амир уже, наверно, пишет левой рукой? Дети — это вам не развлекательная поездка, господа, это — цель жизни, и тем, кто не способен приносить жертвы ради своих детей, лучше оставить все и уехать за границу.

Нам все же тяжело отказаться от поездки. Мы хотим поехать за границу.

Но что же делать с Амиром большеглазым?

Мы обратились с этой проблемой к нашей соседке Гов-Арье, муж которой — летчик гражданской авиации, а она получает бесплатный авиабилет два раза в год. Выяснилось, что она приучает детей к отсутствию родителей постепенно. Она рассказывает своим чадам о красотах пейзажей, над которыми мама с папой будут пролетать, кроме того, родители фотографируют все те замечательные места, где они побывали, и привозят фото домой. Таким образом, ребенок становится как бы участником поездки. Немного такта — вот и все.

Еще каких-нибудь сто лет назад дети госпожи Гов-Арье, услышав, что родители летят в Америку, сошли бы с ума или в лучшем случае стали бы карманниками-психами. Но сегодня, после изобретения психологии и самолетов, они принимают все это как само собой разумеющееся.

Мы позвали Амира, чтобы поговорить с ним наедине, втроем:

— Знаешь, Амирчик, в мире есть такие высокие горы, что…

— Не уезжайте, — заорал Амир, — не уезжайте! Амир — не один! Амир, папа, мама! Никакие не горы! Папа, мама, всегда Амир! Не уезжайте, не уезжайте!

Из его голубых глаз покатились слезы, и он прижался к нам, дрожа всем своим маленьким тельцем.

— Мы не уедем, — закричали мы оба, — не уедем за границу! Остаемся с Амиром! Горы — бяка! Папа, мама, Амир навсегда! Не сдвинемся отсюда!

В самом деле — ко всем чертям эту поездку! Все пейзажи Италии не стоят одной слезинки нашего ребенка! Одна-единственная его улыбка дороже нам, чем все эти чертовы закаты в мире! Остаемся — решено! Когда ребенок будет постарше, хотя бы в возрасте шестнадцати, двадцати лет, тогда и поедем за границу, без этого не умирают…

Все было бы хорошо, если бы не одна мелочь. Дело в том, что на следующий день мы улетали. Мы очень любим Амира, но ездить за границу мы тоже любим, это правда, так что же делать с этим маленьким мерзавцем?

Мы решили подойти к делу серьезно. Одна наша подруга — вроде как психолог для малышей, и мы к ней обратились и изложили ей нашу тонкую ситуацию со всеми ее нюансами…

— Вы сделали большую ошибку, — постановила психолог, — ребенок не терпит обмана, у него чистая и нежная душа. «Говорите со мной откровенно», — требует он, и вы обязаны говорить с ним начистоту. Например, вы не должны паковать чемоданы по секрету от него, делайте это у него на глазах, чтобы он видел, что вы от него ничего не скрываете и не пытаетесь убежать…

Дома мы сняли два чемодана и впустили ребенка в комнату.

— Амир, — сказали мы ему честно и откровенно, без уверток, — папа и мама…

— Не уезжайте, — заорал Амир, — Амир любит папу-маму! Амир не один! Не уезжайте!

Ребенок весь трясся. Его глазенки были наполнены слезами, носик покраснел, ручки рубили воздух в неописуемой панике. Не дай Бог, еще случится что-нибудь с ребенком. И тут мы его крепко-крепко обнимаем:

— Не поедем! Кто сказал, что мы поедем?! Мы вынули чемоданы, чтобы найти игрушку для Амира. Папа и мама остаются дома, навсегда! Только здесь, навсегда, с Амиром, навсегда с Амиром, заграница — бяка…

Однако выяснилось, что потрясение было слишком серьезным, и ребенок плакал не переставая, вцепившись мертвой хваткой своими ногтями в мои брюки. Все его страхи выливались в этом отчаянном плаче, вся мировая скорбь. Все были сломлены. Не сделали ли мы ошибку, которую уже никогда не исправить? Может, мы поранили нежную душу ребенка?..

— Ну что ты стоишь и смотришь, — сказала жена, — принеси ему жевательную резинку!

Рыдания Амира прекратились с резким визжанием тормозов:

— Жевательную резинку? Папа и мама Амиру жвачку из-за границы?

— Да, — ответил папа очень быстро, — жевательную резинку с полосками!

Ребенок встал, ребенок не плачет, ребенок в хорошем настроении.

— Жевательная резинка с полосками! — Амирчик танцевал по комнате, прихлопывая в ладоши. — Едь, папа, едь, мама в заграницу! Привезите Амиру много жвачки…

Глаза сверкают. Лицо излучает спокойствие, можно даже сказать — счастье.

— Ну, едьте! Едьте уже! Едьте в заграницу! Ну почему же вы не едете, почему?

Ну вот, он снова плачет. Его большие голубые глаза снова заполнили слезы, все тело дрожит. Он подтягивает к нам тяжелые чемоданы…

— Скоро поедем, — обещаем мы, — скоро.

— Нет, сейчас, сейчас!

Из-за этого мы вылетели в Европу на неделю раньше срока. Последние дни на родине были очень тяжелыми из-за постоянного тяжелого давления, которое оказывал на нас ребенок, буквально выпихивавший нас из дому. Даже по ночам он спрашивал — почему мы еще здесь? Он очень к нам привязан, этот ребенок. Мы привезем ему кучу жвачек с полосками. И психиатру тоже привезем.

Жевательная резинка с полосками

По дороге домой, уже когда мы поднимались в самолет в Риме, судьба сыграла с нами злую шутку. Жена посмотрела вокруг и прохрипела:

— Что-то не нравится мне крайний левый двигатель…

Действительно, даже команда самолета проявляла некоторое беспокойство, правда хорошо скрытое. Жена не сводила глаз с двигателя в течение всего полета и на поворотах молилась в ашкеназском стиле. Мы предчувствовали, что что-то случится. И над Адриатикой жена жутко вскрикнула:

— Ой, мы же забыли жевательную резинку с полосками!

У меня появилось желание разбить свою голову о стенку самолета. Это была действительно фатальная ошибка.

— Ничего, — попытался я утешить жену, — Амир забудет…

Мы попытались что-то исправить, зная, что ничего хорошего нас не ждет. В Афинах мы использовали короткую посадку в аэропорту и ринулись покупать жвачку с полосками к Зорбе, но нашли у него лишь одну жирафу ростом полтора метра. В неописуемой панике мы купили греческий барабан, халву, картинку со святой Марией и маленьким Иисусом и колоколами и через два часа приземлились в аэропорту Лод в Израиле.

Когда мы различили две маленькие головки на балконе, наши сердца заколотились. Вспомнит ли Амир про резинку с полосками? Мы знали, что с Рафи особых проблем не будет, он уже достаточно большой, чтобы создавать проблемы, а кроме того, для вящей безопасности мы привезли ему симпатичный вертолет, и шоколад, и воздушного змея. И ружье. И барабаны от Зорбы. И электрическую железную дорогу. И зимнее пальто (не считается), и пистолет, и гоночные машины, и бильярдный стол, и корабль. С Рафи проблем не будет, это все пройдет, но Амир?

— Ну, привезли мы тебе жирафу или не привезли?

Амир поглядел на жирафу с нескрываемым презрением. Нас он вообще не признал, трех недель оказалось достаточно, чтобы мы стали совсем чужими. Вообще-то это неплохо — не будет проблем.

Ребенок сидит в такси на коленях у бабушки и помалкивает. Но на шоссе Летчиков у него мало-помалу пробуждаются родственные чувства.

— А где, — хрипит он, — а где резинка с полосками?

Я почувствовал такую слабость, что в течение некоторого времени отвечать не мог. Жена тоже дышала тяжело.

— Врач, — прошептала она, опустив глаза долу, — врач запретил, потому что жевательная резинка с полосками вызывает боль в животе… полоски колются… вредно…

Амир реагировал на высоких частотах. Водитель такси весь съежился, услышав рев такой мощности.

— Врач дурак, — орал Амир, — папа-мама бяка! Сказали резинку с полосками, резинку с полосками, резинку… С полосками.

— А действительно, — интересуется бабушка, — почему вы не привезли ему резинку с полосками?

Я знаю почему? А разве на свете есть резинка с полосками? Что это такое — жевательная резинка с полосками, зачем она вообще нужна?

Рев перешел в режим нон-стоп. Амир рассекал воздух всеми четырьмя конечностями, нос его стал похож на красный перец, а он, Амир, и так довольно рыжий. Дома я в считанные минуты собираю железную дорогу в качестве естественного успокоительного, размахиваю зелеными листочками, трублю в трубу, исполняю хасидские танцы.

— Иди сюда, Амир, — зову я его, — что мы дадим кушать нашей жирафе?

— Резинку с полосками, — хнычет ребенок, — резинку с полосками…

Надо что-то делать, пока ребенок не задохнулся от плача. Самый короткий путь — это путь прямой, надо рассказать ребенку правду, ну да — забыли мы про резинку с полосками, просто забыли. Я обнимаю маленькое дрожащее существо и говорю ему прямо и честно:

— Папа был очень занят за границей и не успел купить Амиру резинку с полосками…

Амир становится совершенно синим, это просто ужас.

— Но король дал два кило, — добавляет папа быстренько и честно, — швейцарский король сказал папе брум-брум-брум, у меня в подвале есть три ящика жевательной резинки с полосками, но ты должен знать, что за ними придет крокодил, потому что крокодилы жутко любят резинку с полосками зимой, и он полетит за ней, у него есть пропеллер в попке, и он придет в детскую и сделает ху-ху-ху и будет искать в ящиках жевательную резинку с полосками, ты хочешь, чтобы крокодил пришел к нам домой?

— Да, крокодил с полосками! Где же крокодил, где?

* * *

Жена возвращается от соседей: у них нет резинки с полосками. Просто кошмар! Лавка уже закрыта. Нам нечем искупить вину перед ребенком, он никогда больше не поверит родителям, мы потеряли наше самое дорогое сокровище — доверие нашего сына. Об этом потом пишут целые пьесы — отец и сын живут рядом друг с другом сотни лет, и между ними нет ни капли взаимопонимания. Почему?

— Резинка, — орет Амир, — с полосками!..

Бабушка уже успела разбудить хозяина лавки, но у него есть только нормальная жевательная резинка… Я сматываюсь на кухню красить жевательную резинку акварельными красками. Жена бормочет, что это опасно. Но я отвечаю ей, что выхода нет. К тому же Рафи барабанит без конца. Акварель стекает и не держится на резинке. Один из шариков внутри лопается с жутким шумом. Бабушка все время звонит врачам. Амир появляется на пороге кухни, его глаз уже почти не видно от слез.

— Сказали резинка с полосками…

Я не понимаю, что со мной случилось. Акварель разбрызгалась по стенам, как после взрыва.

— Нету! — Я слышу в собственном голосе воронье карканье. — Нету резинки, нету проклятых полосок, и не будет! И еще одно слово, проклятая гадина, и я разобью твою тупую голову и выгоню тебя к чертовой матери! А сейчас вон отсюда, пока я добрый!

Жена без проблем падает в обморок. У бабушки — сотрясение третьей степени. У меня самого — паралич. Что случилось, что же я наделал? Никогда я не повышал голоса на ребенка, и вот вдруг… когда мы вернулись… Господи, что же будет? Оправится ли ребенок когда-нибудь от такого удара?

Очевидно, да.

— Хорошо, — говорит Амирчик и расплывается в улыбке, как солнце, вышедшее из облаков, — резинка бяка.

Амир целует папочку и уходит играть — веселый, добрый и довольный своей судьбой. Вообще-то он — хороший ребенок, наш Амир. Это все — вопрос психологии.

Мыло и коммуникация

Кажется, период телепатии в стране кончился. Имена телепатов, набранные большим красным шрифтом, исчезли со страниц объявлений, оставив за собой сдавленные кольца и разбитые сердца, но так и не дав ответа на вечный вопрос — существуют эти явления или нет. С тех пор пишущий эти строки остался один-одинешенек на ниве средиземноморской телепатии.

Наше представление еще не используют антрепренеры, оно происходит в нашем доме, в узком коридоре между письменным столом и ванной. Это явление связано с цифрами. И вот что происходит — мы заходим в ванную, чтобы принять душ. В тот момент, когда мы намыливаем спину — слушайте внимательно! — точно в этот момент начинает звонить телефон. Всегда. Когда спина. Телефон.

Мы бы не подчеркивали это сверхприродное явление так настойчиво, если бы оно не повторялось в течение многих лет. Сегодня мы уже привыкли к подобным проявлениям телепатии до такой степени, что на определенном этапе намыливания уже перестаем натираться мочалкой, ожидая звонка. И звонок всегда раздается. Разумеется, его можно игнорировать, человек может сделать вид, что он не слышит звонка из-за льющихся струй воды, или просто сказать себе:

— Допустим, меня нет дома, ну и что?

Однако это нелогично, ведь на самом деле он дома, правильно? Горячая вода пробуждает фантазию, и за каждым намыленным звонком мы представляем себе очень толстого мужчину с сигарой но другую сторону телефонной линии где-нибудь к Нью-Йорк-Сити, который хочет нас превратить в преуспевающий бродвейский мюзикл… Тогда мы берем трубку, не можем не брать. И вот человек в панике смывает мыло, оборачивает чресла влажным полотенцем и странно, вприпрыжку передвигается к телефону по всем комнатам, где окна распахнуты настежь, и когда он наконец подходит к телефону, звонки прекращаются. Либо же на другом конце провода кто-нибудь говорит:

— Извините, Узи еще у вас?

— Какой Узи? — спрашиваем мы, и он тихонько кладет трубку, и от него остается лишь лужица на ковре.

Человек возвращается в ванную, выбрасывает влажное полотенце, чихает и залезает обратно под отличный горячий душ. Он намыливает хорошенько спину, и телефон звонит. Теперь у нас есть два варианта: если не брать трубку, то на другом конце будет толстый мюзикл с сигарой. Если брать — это снова Узи.

Телефонокинез. Перемещение людей посредством намыливания.

Жена утверждает, что я говорю глупости и никакой телепатии в этом нет: никто не звонит из-за того, что я в душе. Наоборот, я чувствую, что мне должны позвонить, и начинаю намыливаться. Все-таки существует взаимовлияние. Я никогда не забуду, к примеру, ту самую ночь тринадцатого числа месяца хешван, когда я просиживал часами как на раскаленных булавках, ожидая звонка. Я так нервничал, что готов был на стенку лезть. И утром жена решила меня пожалеть.

— Попробуй, — сказала она слабым голосом, — попробуй все-таки душ…

Терять мне было нечего. Я разделся, открыл горячую воду (холодная для целей телепатии не годится) и стал тщательно намыливаться. Как только я добрался до спины — раздался долгожданный звонок из Лондона.

Я думаю, что я — очень хороший медиум. Внезапно, особенно в летние месяцы, наступает момент, когда я ощущаю непреодолимое стремление позвонить кому-нибудь, не осознавая почему. Я подхожу к телефону как лунатик, и горячая волна прокатывается по позвоночнику туда и обратно:

— Шайке дома?

— Да, но он в душе…

Телефонокинез. Теплая волна прокатывается по мне, когда Шайке намыливается. Удивительно то, что контакт устанавливается не от собственно душа и в большинстве случаев не от общего намыливания, а от намыливания спины.

Я проводил множество экспериментов. Я густо намыливал ноги — ничего, грудь — почти ничего, спина — дзинь-дзинь.

Я рассказывал об этом узкому кругу друзей, и большинство из них подтвердило мои наблюдения. Выясняется, что, когда по-настоящему хороший медиум заходит в ванную, в определенных точках земного шара люди встают со своих стульев и, не отдавая себе отчета в том, что с ними происходит, объятые странным чувством, начинают звонить ни с того ни с сего по определенным номерам. Почти никакой эффективной защиты от этого явления нет. Однажды я обнаружил в супермаркете цветной пакет с надписью: «Мыло без мыла» и сразу же возложил много надежд на этот новейший материал. Если это не мыло, подумал я, значит, не должно быть и телефонокинеза. Однако действительность опрокинула мои предположения. Как только я дошел до спины, прозвенел звонок — с той же неизбежностью, как день приходит после ночи. Ибо не мыло играет определяющую роль, а намыливание.

* * *

Ваш покорный слуга, по-видимому, последний телепат в стране. Я уж было подумал передать себя для научных опытов, но опасаюсь газетной шумихи. Уже и так достаточно людей надо мной смеется. Только вчера мне позвонил один из неверующих в мылотелепатию, молодой лектор по физике.

— Уважаемый господин, — посмеивался он, — да будет вам известно, что я уже четверть часа намыливаю себе спину и никаких звонков нет…

— Вода горячая?

— Кипяток. Я уже дважды мыло менял.

— Может, с телефоном что-то?

— Телефон у меня исключительный, — продолжал насмехаться собеседник, — так где же ваша телепатия?

— Не знаю, — ответил я, вконец сломленный, вытер телефонную трубку от мыльной пены и вернулся под душ.

Эйтан-вундеркинд

Я обожаю посиживать в послеобеденные часы в сквериках, потому что там никого не бывает в зимние месяцы и никто не мешает мне читать собрание приложений к субботним газетам. Примерно позавчера я надежно уселся на скамейке и с удовлетворением отметил, что вокруг нет ни души. Однако радость моя была преждевременной. Пока я был погружен в приложения, появился еврей, какие часто бывают в сквериках, прошел мимо всех скамеек, обратился ко мне и спросил:

— Можно?

— Пожалуйста, — ответил я голосом, лишенным всяческой убедительности, но мой сосед удовольствовался малым и уселся на другом конце скамьи. Я явственно ощутил, что этим наша борьба не закончится, и ради сохранения безопасности погрузился в чтение по уши и даже стал записывать на полях газеты свои точные замечания, дабы моему соседу сразу стало ясно, насколько я нуждаюсь для своих регулярных занятий в покое и тишине и в том, чтобы неизвестные личности не задавали мне никаких вопросов типа, как часто я посещаю скверы, или женат ли я, и сколько у меня денег, и что я думаю о правительстве.

По-видимому, сосед почувствовал мое желание уединиться, так как перескочил через львиную долю положенных в таких случаях вопросов и перешел сразу к концу беседы. То есть сунул мне под нос шесть фотографий и заявил:

— Эйтан. Тринадцатого декабря ему исполнилось семь лет.

Я нехотя перебрал фотографии. Дважды, когда Эйтан строил рожи, я дружелюбно улыбнулся и вернул отцу всю фотовыставку. Затем я тут же вернулся к своим делам и погрузился в приложения, хотя уже знал, что это меня не спасет.

— Эйтан — очень здоровый мальчик. Здоровый — и не более того, — поведал мне сосед первую порцию информации, — многие родители становятся просто смешны, когда начинают возносить хвалу своим довольно посредственным детям. Я же, напротив, не боюсь сказать вам, господин, что Эйтан — ребенок обычный, и не более того. Никаких особых способностей у него нет, наоборот, в нем до такой степени нет ничего особенного, что я вчера сказал жене: «Я тебе говорю, Агнес, это что-то необыкновенное, это уникальное явление, чтобы до такой степени в этом маленьком ребенке не было ничего особенного». Разумеется, это не значит, что ребенок — гений, но все же он — необыкновенный ребенок…

— Да, — ответил я, перелистывая газеты, но мой сосед уже завелся и не мог остановиться.

— Ну ладно, если вы так настаиваете, — сказал он и позвал ребенка, который играл в нескольких шагах от нас: — Иди, Эйтан, дядя хочет с тобой познакомиться…

Эйтан подошел к нам с видимой неохотой.

— Ты сказал дяде «Добрый день»?

— Нет, — ответил ребенок.

Я не мог сдержаться и спросил отца, зачем он показывал мне фотографии, когда ребенок играет возле нас?

— Очень просто — на фотографиях он больше похож. Сейчас он похудел немного.

— Понимаю, — сказал я и поспешил встать, однако был усажен на место.

— У ребенка фантастические склонности к математике, — сказал отец, понизив голос, чтобы ребенок не испортился, услышав похвалу, — учитель сказал, что он, в сущности, вундеркинд. Эйтан, скажи-ка какое-нибудь число дяде.

— Тысяча тридцать два, — сказал Эйтан.

— Еще! Больше!

— Шесть тысяч двадцать семь.

— И откуда он такие числа берет? — Глаза отца лучились болезненной гордостью. — Но это еще что! Эйтан, скажи дяде, чтобы задумал число.

— Не хочу, — сказал Эйтан.

— Скажи дяде немедленно, чтобы задумал число!

— Дядя, — со вздохом сказал Эйтан, — задумайте число.

Сосед искривил рот и прошептал мне умоляюще:

— Три! Задумайте три!

Затем он поднял палец и сказал Эйтану:

— А сейчас, дядя, я попрошу вас умножить ваше число в десять раз, да, Эйтан?

— Да, — ответил ребенок.

— Без «да». Отвечай полным предложением!

— Дядя, — без увлечения повторил ребенок, — умножьте ваше число на десять.

— Дальше, дальше! — настаивал отец.

— Полученное число разделите на пять, — продолжал Эйтан под давлением отца, — остаток разделите на два, и вы получите задуманное число.

— Правильно? — спросил меня отец с большим чувством.

Вследствие моего правильного ответа радости отца не было границ:

— Да это еще что! — Он снова обратился к своему чаду и спросил, подняв палец: — А теперь скажи дяде, какое число он задумал.

— Не знаю.

— Эйтан!

— Ну, семь, — неуверенно промямлил Эйтан.

— Нет! — крикнул отец.

— Один? — прошептал ребенок.

— Нет! Сосредоточься!

— Я сосредотачиваюсь, — хныкал ребенок, — но откуда мне знать, какое число дядя задумал?

Эта наглость вывела отца из себя.

— Три! — прорычал он. — Я тебе уже тысячу раз говорил, что всегда задумывают три! Ты не помнишь?

— Не помню, — бормотал ребенок, — а зачем, зачем нужны эти числа?

Мой собеседник встал и с силой схватил ребенка.

— Это ужас! — обратился он ко мне. — Видели вы ребенка, который в семь лет не способен удержать в голове даже одно число! Только у меня такое «везение» с этим идиотом!

Он потащил визжащего ребенка. Я пожалел измученного отца. Ибо нет большего расстройства для родителей, чем сын, который не наследует ни капли из их способностей.

История тихого кондиционера

В конце осени мы обнаружили, что в доме все еще жарко. Женушку стали занимать мысли о приобретении кондиционера, и она выразила вслух это свое запоздалое намерение. Из соображений экономии я напомнил ей, что мы находимся в фазе окончания палящего сезона, на что жена сообщила мне, что лучше поздно, чем никогда. Чудесным образом она наткнулась на огромное объявление в солидной газете, данное от имени преуспевающего промышленного предприятия «Эйркондишионер Йестердей ЛТД». Объявление сердечно рекомендовало новую модель предприятия, особо тихий кондиционер марки «Шептун», который будет надежно охлаждать вас летом и согревать ваше сердце зимой. Сделка была короткой и целеустремленной. Шломо, главный инженер по холодильным установкам фирмы «Йестердей» появился у нас дома, основательно изучил положение и выбрал окно, в котором будет монтироваться «Шептун» объемом один куб с четвертью.

— Прибор оборудован специальным глушителем «Сайленсер», — объяснил нам специалист, — если его задействовать, то шум кондиционера снижается до такой степени, что я рекомендую время от времени класть руку на прибор, дабы убедиться, работает ли он…

Цена этого чуда — 24 999.98 лир плюс 3500 лир за установку, за все нужно платить вперед и наличными, иначе говорить не о чем.

Я спросил, почему установка такая дорогая, и инженер Шломо объяснил нам, что предприятие дает гарантию на год на отверстие в окне. Установка прошла очень быстро и легко. На следующий день у нас появились двое мощных рабочих и под личным наблюдением Шломо выпилили дыру в выбранном окне наверху, вокруг обили фанерой, кто-то вызвал стекольщика, и «Шептун» — куб с четвертью превратился в неотъемлемую часть пейзажа нашей квартиры…

— Я благословляю установку, — объявил Шломо по окончании работы. — Отныне вы будете получать удовольствие от приятной и свежей прохлады в вашем жилище…

Однако благословение не реализовалось полностью — после того, как Шломо включил кондиционер, комната начала набирать высоту. То есть, если выразиться поточнее, наша комната не поднялась в воздух в буквальном смысле, но шум, что раздавался из кондиционированного окна, в точности напоминал оглушающий шум и вибрацию «Боинга-747», когда этот гигантский аэробус поднимается ввысь, как гордый орел…

Мы стояли на нашем домашнем аэродроме, потрясенные необычайной мощностью звуковых эффектов. Однако после того, как это необычайное явление продолжилось четверть часа и мы все еще взлетали ввысь, я набрался смелости и заметил Шломо:

— Шумит немного.

— Извините, — ответил инженер по охлаждению, — не слышно.

— Шум, — прокричал я, — шум!

— Что?

— Ш — У — М!

— Я, — прокаркал инженер как ворона, — я не слышу никакого шума!..

Наша комната поднялась уже на высоту тридцать тысяч футов. Поскольку у меня не было никакого опыта в чтении по губам, я вызвал инженера на лестницу, чтобы поговорить с ним об этом явлении в относительной тишине. Шломо объяснил мне, что «Шептун», как и всякий девственный кондиционер, нуждается в раскрутке в течение пары дней, для того чтобы все его совершенные части привыкли к новой обстановке. Холодильщик дал нам номер телефона их конторы и упрашивал нас, чтобы мы завтра же утром сообщили ему о том, что слышно у нас в доме. Затем его образ исчез в густом тумане.

* * *

Тот вечер запомнился нам как замечательное светозвуковое представление. Каждые четверть часа я вставал с постели, зажигал в комнате свет и, подходя по настойчивому требованию женушки к свежеустановленному кондиционеру, снова и снова нажимал на кнопку глушителя «Сайленсер», но ни разу мне не удалось хоть чуть-чуть заглушить истерические крики жены. Как выяснилось, разницу в шуме после включения особого прибора и без оного человеческое ухо не различает. Мы продежурили всю ночь напролет. До полуночи мы набирали высоту на крутом взлете, непрерывно поедая консервы. Я со своим проклятым оптимизмом вначале утверждал, что можно адаптироваться к любой ситуации, но в два часа ночи кнопка «Сайленсера» сломалась, и я перешел к богатому по выразительности венгерскому языку. Дети время от времени навещали нас, утверждая, что их кровати трясутся, и Амир высказал свои опасения, что в кондиционере сидит маленький барабанщик, который тренируется в выбивании дроби.

Надо признаться, что прохлада была приятной. В три часа ночи жена встала и раздала нам специальные пробки для затыкания ушей, которые применяются ныряльщиками. И действительно — мы тут же погрузились в мир молчания, и из внешнего мира не доносилось никаких звуков, кроме оглушающего рева «Боинга-747». В пять утра жена написала на бумаге, так как это было единственное средство коммуникации, которое у нас осталось:

«Нужно вернуть этот ужас».

Я дал ей ответную телеграмму:

«Мы заплатили Шломо вперед, он не заберет его».

Жена предложила обратиться в Верховный суд.

У меня возникла революционная идея: я подошел к «Шептуну» и внезапным резким движением руки выключил его. Комната стремительно приземлилась, и по ней распространился приятный летний зной. Такого мы не ощущали с начала века. Мы чувствовали себя прекрасно, как пара шпионов, вернувшихся с холода.

* * *

Утром я набирал номер дрожащими руками.

— Послушайте, — сказал я Шломо, — ваш кондиционер…

— Хорошо, — сказал инженер холодно, — мы вернем вам полную цену аппарата.

Примерно через две минуты на пороге нашего жилища появились двое мощных рабочих и с проворством чертей сняли «Шептуна», оставив на его месте дыру цвета голубого неба. И всего лишь за полторы тысячи лир одномоментно они согласились по нашей просьбе заделать и дыру. Наша радость по поводу того, что «боинг» забрали, была столь велика, что о цене заделки мы уже не спорили. Надо уметь и проигрывать.

В ту ночь мы спали прекрасно, впервые за двое суток. Вначале тишина немного мешала, но мы очень быстро к ней привыкли, как будто это была самая естественная вещь.

* * *

Каковы же проделки дьявола местного разлива?

В конце недели мы ходили в гости к нашим новым друзьям в Холоне, и как только вошли в хорошо кондиционированный салон до нас донесся знакомый вой «Боинга-747»…

— Утром нам установили кондиционер «Йестердей», — прокричал хозяин с лицом цвета свеклы, — мы уже заявили производителю, что возвратим им этот ужас. Мы проигрываем только на стоимости монтажа и установки…

Я подошел к прибору взлета. Да, вы уже догадались — кнопка «Сайленсера» была сломана. Я сломал ее собственноручно в начале этого рассказа.

* * *

Шломо оказался прижатым к стене своей конторы. Моя рука, как клещами, обхватывала его горло, а в моих глазах сверкали отблески смерти. Через несколько минут он раскололся:

— Кондиционеры — это не бизнес, из-за налогов, — извивался поверженный в прах инженер по охлаждению, — бизнес — это установка и заделка дыр в окнах…

Я заставил его пройти со мной на большой склад фирмы. Склад был пуст. Один-единственный кондиционер стоял там в углу, наш старый знакомый «Боинг-747», а рядом двое мощных рабочих ели сандвичи с сыром и помидорами…

— Мы, — пробормотал Шломо, — продаем один и тот же кондиционер каждые два дня… нужно же с чего-то жить… у меня дети… жена… любовница…

* * *

Вы читали в газетах, что предприятие «Йестердей» на этой неделе закрылось? Они, как выяснилось, сделали ошибку, стоившую им жизни, и продали кондиционер навсегда одинокому пенсионеру из Бат-Яма, который, на их беду, оказался совершенно глухим. Два дня, долгих как еврейское рассеяние по всему миру, провел Шломо в своей конторе у молчащего телефона, непрерывно ожидая жалобы, но она так и не поступила. В конце концов он сам, охваченный растущей с каждой минутой паникой, позвонил пенсионеру:

— Извините, господин, кондиционер случайно не шумит немного?

— К сожалению, — ответил старик, — как раз сегодня я занят.

— Можно вернуть кондиционер, — прокричал Шломо в отчаянии во все горло, — деньги мы возвратим…

Так Шломо остался без бродячего кондиционера и вследствие отсутствия другого «боинга» вынужден был закрыть свое предприятие. Я слыхал, что еще два небольших предприятия по установке кондиционеров закрылись. Может… все они… все… работали с одним и тем же кондиционером…

Заставлять или не заставлять?

Если в окружающей нас среде двое останавливаются на улице и начинают изливать друг другу душу, то возможно, что они обсуждают проблемы региона или спорят о постоянно улучшающемся балансе импорта, но довольно скоро беседа все равно переключится на самую волнующую тему: пойдет ли Амир Кишон в сад или нет?

Ставки обычно делаются из расчета три к одному, что не пойдет. Таким образом, проблема приобретает общественное звучание. Наши дорогие соседи перед тем, как выйти в город, имеют обыкновение спрашивать нас через окно:

— Ну, он останется дома?

И Амир остается дома. Разумеется, так было не всегда. Когда мы впервые отвели наше чадо в близлежащий сад — было это на исходе октября, если память мне не изменяет, — ребенок сразу же адаптировался среди других детей, весело носился вместе с ними, делал корзинки из пластических материалов, танцевал под аккордеон — словом, был еще зеленым и неопытным в своей профессии. На следующий день он уже стал на верный путь:

— Не хочу идти в сад! — орал Амир, нос его стал шафранного цвета. — Папа, мама, не сад! Не сад!..

Мы спросили его — почему не сад, ведь ты себя там прекрасно чувствовал, разве нет? Мы не получили от ребенка никакой существенной информации. Он просто не хотел, вот и все. Ни за что не хотел. Он бы предпочел эмигрировать из страны, но не ходить в сад. Амир — опытный притворщик, и, если он включает свою сирену в режиме нон-стоп, он достигает весьма высоких частот в показательном плаче.

На следующий день он тоже остался дома. Зелиги не скрывали своего мнения о нашей беспомощности.

— Глупости, — заявила Эрна на лестничной площадке, — этот ребенок ничего не любит и не ценит, таковы факты. И нечего с ним спорить, надо отвести его в сад, оставить там, и все тут…

Мы ценили эту крупную и энергичную женщину за ее силу духа. Она из тех, кто не умничает. Жаль, что как раз у нее детей нету. Под ее влиянием мы упаковали Амира и взяли его в путешествие, из которого не возвращаются. Мы прибыли к воротам сада, высадили его, и все тут. Наше чадо верещало как ворона, но это нас волновало как прошлогодний снег. Мы с женой пожали друг другу руки с видимым удовлетворением и забыли о существовании этого трусливого существа напрочь.

Плачет? Пусть поплачет! Для этого у него и глотка. Так ведь?

Лишь по прошествии определенного времени, целой минуты или даже более того, в наших сердцах пробудилось сомнение: неужели он до сих пор плачет? Мы побежали в сад и нашли нашего студента висящим на железных воротах заведения и призывающим к свободе в две глотки. Он расшатывал изо всех своих сил тяжелые ворота, то есть себя самого:

— Мама, мама!

Политика силы провалилась, насилие вызвало лишь насилие.

На следующий день всю округу облетело известие: он снова не пойдет в сад.

Но здесь произошел решительный поворот, как и в любой истории, взятой из жизни.

В тот вечер нас пригласили Биренбоймы, живущие на другом конце улицы. Приятная пара, ничего особенного, но все-таки… В процессе беседы мы описали свежими красками историю об утраченном саде.

— Не хочет он туда идти, — подытожили мы, — ни за какие коврижки в мире.

— Конечно, не хочет, — заметила госпожа Биренбойм, очень культурная женщина, — вы просто пытаетесь применить к нему силу, как будто жеребенка объезжаете. Наш Габи тоже отказывается идти в сад, но нам никогда не приходило в голову его заставлять. Мы терпеливо подождем, пока он сам попросит отвести его в сад. Если вы будете вести себя так, как сейчас, то, возможно, ребенок обнаружит по отношению к себе насилие и в школе, и у него разовьется внутреннее сопротивление к учебе. Мы не заставляем. Это, разумеется, связано с некоторыми проблемами в семье, теряется время, но это стоит того, ведь ребенок вырастет душевно здоровым.

Желтая зависть охватила нас:

— И вам удается ваша методика?

— Исключительно, — подтвердили хозяева дома, — время от времени мы спрашиваем Габи, как бы между прочим: «Габи, может, завтра пойдешь в сад?» — вот и все. Не хочет — не надо. В один прекрасный день, мы уверены, он сам попросит нас отвести его в сад. В этой «холодной войне» надо бороться до конца…

Габи просунул голову внутрь:

— Папа, послушай!

— Иди, Габи, представься дяде, — сказал Биренбойм, — у дяди есть сын Амир.

— Да, — сказал Габи, — выслушай меня.

— Погоди немного.

— Нет, сейчас!

— Прежде всего будь хорошим мальчиком и представься дяде.

Я пожал руку Габи. Симпатичный мальчик, высокий и стройный, очень похожий на популярного певца Арика Айнштейна, только немного старше его. Кажется, он не брился несколько дней.

— Простите нас…

Биренбойм направился в детскую укладывать мальчика.

— Габи, — спросила госпожа Биренбойм как бы невзначай, — может, хочешь пойти завтра в сад?

— Нет.

— Ну, как хочешь, дорогой, спокойной ночи!

Мы остались с матерью.

— Меня не волнует, что он не хочет, — отметила г-жа Биренбойм, — он уже в призывном возрасте и, конечно, чувствовал бы себя странно среди этих малышей…

Мы покинули Биренбоймов, охваченные думами. Со всем нашим уважением к воспитательной системе наших гостеприимных хозяев, мы не можем согласиться с результатами их системы. Вообще-то, решили мы, этот сад создает очень много сложностей и стал, по сути, главной проблемой нашей жизни.

И вообще — кто сказал, что нужно ходить в сад? Ну я, допустим, ходил. Ну и что? Нужно избавиться от этого кошмара. Наш семейный врач окончательно развеял наши колебания, сказав:

— Сегодня вообще опасно водить ребенка в сад. Дети заражают друг друга разными летними заболеваниями…

Мы позвали нашего студента с несказанным облегчением:

— Амир, тебе сильно повезло, господин доктор запретил тебе ходить в сад, чтобы ты не заразился там разными жуткими болезнями. С садом покончено, слава Богу…

С тех пор у нас нет никаких проблем с садом. Амир просиживает там целыми днями, ожидая бактерий. Его оттуда теперь трактором не вытащишь. Когда наши сопереживатели спрашивают, как случилось это чудо, мы лишь поводим бровями и говорим:

— При помощи медицинской методики.

Пижамные игры

Если бы Штоклер не пригласил нас в гости в тот злосчастный четверг, может, мы до сих пор оставались бы свободными людьми. Но он нас пригласил. И вот мы заходим в его квартиру, и у нас сразу резко дыхание перехватывает. По всей территории, куда ни кинешь взгляд, разбросаны потрясающие аквариумы, подобающе освещенные, и населяют их мелкие жители, резвящиеся как рыба в воде.

— Это придает смысл жизни, — взволнованно прошептал Штоклер, — вы просто не представляете, насколько это успокаивает нервы — сидеть и наблюдать за ними. Просто наблюдать…

В одной из банок мы заметили крохотных рыбок, выделяющихся особой прелестью. Они переливались всеми цветами радуги.

— Это гуппи, — пренебрежительно заметил Штоклер, — самые дешевые рыбки. Каждый стремится от них избавиться.

— Почему? — спросила моя жена.

— Потому что их очень легко разводить, — заметил Штоклер, проявив большую симпатию к простым рыбкам с полосками, — а это — знаменитые рыбки пижамки, их умеют разводить лишь немногие…

Как выяснилось, размножение всех местных рыбок — плод усилий хозяина и предмет его гордости.

После успешных родов он намерен продать их всех скопом Мазлеговичу по огромной цене от одной до двух тысяч лир. А весной, в период страстной любви, прибыль может доходить до трех тысяч лир в неделю. Я начал просто обожать этих рыбок. Очень симпатичное увлечение. Культурное. Успокаивающее.

— Всего лишь пол-года тому назад у меня был всего один аквариум, — делится воспоминаниями хозяин квартиры, — а сегодня у меня двадцать восемь бассейнов, и я собираюсь прикупить еще двенадцать, поставив их в соседней комнате, которая освободилась после того, как от меня ушла жена.

— А все это — не слишком ли большая забота для вас?

— Забота? — удивился Штоклер. — Я уделяю им каждый день всего-навсего пять минут. Что им нужно? Немного понимания, внимания, тепла. Ведь каждая из них — как мой давний друг…

И с этими словами Штоклер сунул палец в один из аквариумов и издал специфический звук типа «кис-кис», в ответ на что пижамки удрали в дальний угол аквариума в неописуемой панике. Другие рыбки зарылись от страха в песок, трясясь всем телом. Две попытались даже выпрыгнуть из аквариума.

— Это беременные, — объяснил Штоклер, — я ожидаю прибавления семейства в тысячу малышей…

Надо ли продолжать?

В тот же день мы были у Мазлеговича.

— Я приветствую вас, присоединившихся к обществу любителей тропических рыб, — торжественно напутствовал нас хозяин магазина, — я дам вам лучшее оборудование…

Магазин был отмечен знаками высокого профессионализма. Были там всяческие особые листья и деревья, странные устройства и губки в емкостях, дабы дать рыбам прибежище для безболезненных родов. Мы приобрели для себя всего лишь один аквариум, в соответствии с нашими ограниченными финансовыми возможностями. Затем мы позаботились о приборах освещения и об электрокомпрессорах. Приобрели, разумеется, фильтры для очистки воды. И немного растительности, и сачок для перемещения рыб. У Мазлеговича был также симпатичный скребок для очистки стекол аквариума. А в конце мы приобрели и особый зернистый сверкающий песок. И обогреватель на двадцать пять ватт. И термометр. И корзинку для червей. И червей…

То есть рыбы едят червей.

— Ну и что? — сказал я жене. — Эскимосы тоже едят червей.

Жена напомнила мне о различии нашего происхождения. И действительно, черви были на первый взгляд так себе, ну действительно как черви. Такие красненькие ниточки, длинные и скрутившиеся в непрерывно копошащийся клубок… и запах… все-таки… любите ли вы Брамса?

Когда мы собирались уходить со всем оборудованием, господин Мазлегович напомнил нам, что вообще-то принято покупать и рыб тоже. Денег у нас осталось только на пару пижамок. Мазлегович лично выловил для нас счастливую пару прямо из воды.

— Видите, — учил он нас, — пол рыбок сразу можно определить. Самочка всегда больше, чем самец.

Мы посмотрели на парочку, что барахталась в сачке. Не было между ними никакой разницы.

— А, это просто толстый самец и худенькая самка, — объяснил Мазлегович, — но положитесь на меня, у вас будет скоро много маленьких пижамок, ха-ха-ха…

* * *

Дома мы установили все как положено. Включили немного шумящий компрессор и обогреватель, чтобы малыши не простудились. Только в вопросе размещения червей возникли кое-какие разногласия. Мазлегович предложил хранить их в холодильнике, но жена угрожала, что в таком случае прекратит есть. Она всегда была избалована, это вина ее родителей. Под кроватями было много места для червей, но тогда встал вопрос, что будет, если они расползутся ночью, будут ползать по тарелкам… ну и всякое такое…

В конце концов они обрели временное пристанище в душевой.

Наутро мы встали веселыми и довольными, уселись напротив аквариума и стали наблюдать за нашими рыбками, плавающими по поверхности воды. Было в них что-то умиротворяющее, успокаивающее душу, правда, немного мешало то, что они плавали кверху брюхом. Собственно, они уже давно были совершенно мертвыми. Я потрогал воду, она почти кипела. Мы варили наших пижамок всю ночь…

В эти минуты в сердце нашем впервые пробудился наиболее важный и практический вопрос, существенный для каждого мелкого любителя тропических рыб: что делать с останками? Выбросить в мусор? Жена побледнела. Захоронить их во дворе? Но мы живем на третьем этаже. Дать их соседскому коту? Но кота у соседей нет. Осталось, понятно, спустить их туда…

— И где вы такое видели, — выговаривал мне Мазлегович, когда я рассказал ему об операции «Варка рыб», — оставить обогреватель включенным на всю ночь? Температуру в аквариуме надо проверять каждый час!..

Я сделал моментальный подсчет — каждая проверка — десять секунд, значит, это займет максимум пять минут в день, если делать так, как говорит Мазлегович. Я приобрел шесть новых пижамок — для того, чтобы хотя бы одна из них была нормальной, и с тех пор мы проверяли температуру по сменам. Я — днем, и я же — ночью. Так как жена более не хотела сотрудничать. Она выразила свое опасение, в смысле — дай Бог, чтоб сдохли все остальные рыбы. Ревнует. Я часами просиживаю у аквариума, наблюдая, как они размножаются каждую секунду. То есть они еще не размножаются, но любовь у них уже очень напряженная…

* * *

Случилось небольшое происшествие. Это не очень существенно, поэтому я рассказываю об этом мельком. Однажды утром я обнаружил на теле пижамок симпатичные беленькие точечки. Рыбы все время чесались и плавали по диагонали на левом боку…

— Извините, ребята, — сказал я им со злостью, — вам придется справляться с этим самим…

Два дня я не принимал никаких мер по эффективной дезинфекции, а потом пижамки утратили всякий человеческий облик и стали плавать задним ходом. Я распылил немного дуста по поверхности воды. Может быть, моя преданная забота несколько запоздала, ибо через две минуты рыбы начали подниматься все выше и выше и вскоре прекратили свое бренное существование. Затем они быстренько опустились на дно, и аквариум опустел. Я тайком побежал к Мазлеговичу и купил пять пар новых пижамок. Продавец открыл мне тайную тайных.

— Они не будут размножаться, пока вы не разделите пары, — шепнул он мне на ухо, — каждая пара в отдельном аквариуме. Вы бы согласились жить в одной комнате с женой и еще с десятью посторонними?

Я ответил ему, что мораль не из этой басни, так как жена не живет со мной в одной комнате с тех пор, как обнаружила большую порцию червей на моем письменном столе. Все же я поблагодарил Мазлеговича за добрый совет и купил четыре удобных аквариума для молодоженов. Я разделил рыб согласно половым признакам — то есть худую и толстую вместе. Затем подождал несколько минут, чтобы они начали размножаться и их стало бы как песчинок на морском побережье. Они не размножались. Дважды делали немного ути-мути, но настоящей любви у них так и не получилось… Иногда мне казалось, что все рыбы — мужчины. Это очень печально.

В эти нелегкие дни Штоклер протянул мне руку помощи и всячески поддерживал. Время от времени он выбалтывал мне самые тайные секреты относительно размножения пижамок. Например, добавить в воду поваренной соли. Две ложечки на полтора галлона. Добавил. Ни одной икринки из этого не получилось, только одна пижамка, почему-то ненавидящая соль, дико укусила меня. Мазлегович постановил: ошибка моя была в том, что я не промыл песок дождевой водой через шелковый носок. Я это сделал. Тогда жена переехала жить в другое место. Размножение? Какое там размножение — рыбы разбрелись кто в лес, кто по дрова. Штоклер предложил старинный трюк японских рыбаков: разбросать цветные бисеринки по почве аквариума. Разбросал. Так рыбы, вместо того чтобы заботиться о новых поколениях, стали играть в бисер.

Нет, какое-то размножение все же было в окружающей среде. Непонятно как в одной из банок оказались две несчастные гуппи, — наверно, они попали сюда вместе с последними тридцатью пижамками. Через несколько дней они породили около пятидесяти замечательных потомков. Я их всех вынул. Кому нужно размножение рыб, которые размножаются? Мне нужны маленькие пижамки, только пижамки…

* * *

И тогда в мире безмолвия наступило потрясение. Штоклер прокололся.

Захожу я к нему как-то и вижу у него в емкостях новый выпуск сводящих с ума пижамок — около двухсот штук, весело резвящихся в воде. Я потерял остатки самообладания. Я стал перед ним на колени и обхватил его ноги.

— Ради Бога, — взмолился я, — я знаю, что здесь кроется какая-то тайна, какая-то изначальная загадка, как в тайной религии друзов, и эту тайну вы с Мазлеговичем от меня скрываете. Я знаю, что непорядочно требовать от вас открыть мне тайну, которую вы постигли в ходе многолетних опытов, но я так больше не могу. Смилуйтесь надо мною, поведайте тайну, Штоклер. Что вы делаете с пижамками, что им вдруг хочется иметь детей? Отчего им вдруг хочется хотеть? Ради Бога…

Штоклер посмотрел на меня долгим взглядом, и я понял, что мои мольбы разжалобили его сердце.

— Идите домой и разотрите гнилую банановую кожуру в бензине. Высушите и разотрите в порошок. Положите полторы ложечки на галлон…

Я сломя голову побежал домой. То есть к Мазлеговичу. Шторы магазина были уже опущены, и я прокрался в магазин незаметно. И вот, гляжу я, стоит Мазлегович в сумраке, открывает пакет с надписью Made in Germany и достает оттуда… нейлоновые мешочки с тысячами крохотных пижамок…

Я бросился на него с диким криком. Мазлегович весь затрясся:

— Кто их знает, как размножаются эти чертовы рыбы, — промямлил он, краснея, — только одно предприятие в Гамбурге… все у них покупают… Штоклер купил у меня вчера двести красоток… вы можете заплатить наличными, как он… я никому не скажу…

Так я открыл жгучую тайну друзской религии. Размножение по почте. Ну, Штоклер, погоди!

— Ладно, — процедил я сквозь зубы, — сколько стоит пакет?

Короче — через несколько дней Штоклер побывал у меня дома. Я бросился ему на шею с глухими рыданиями:

— Огромное спасибо, дорогой друг, раствор банана в бензине сотворил чудеса…

Штоклер вперился в шестнадцать аквариумов, покрывавших все столы, стулья, шкафы и кровати, в каждом из них резвились маленькие жизнерадостные пижамки…

Штоклер с диким криком побежал домой. Вчера я встретил его у Мазлеговича, где он покупал новую порцию рыб. Он со мной даже не поздоровался. Очевидно, этот самый чертов раствор сделал свое дело. Я понял, что теперь я могу быть уже в полном смысле слова рыбоводом. Я демонстративно купил еще семь аквариумов для размножения, и вышел уверенным шагом настоящего рыбовода, который покупает рыб и разводит аквариумы.

Что купить воспитательнице?

Я лежу на диване в полном облачении. Над моей головой — горящее бра, под ногами — утренняя газета. В голове мысли гоняются друг за дружкой. Моя совсем маленькая женушка присела у зеркала в другом конце комнаты и намазывает на лицо биоплацентарный крем, существенно освежающий клетки кожи. Это время нелегкого покаяния для творца моего возраста. Вот уже несколько недель я решаю непростую дилемму, и я больше не могу игнорировать ее, я должен поделиться с кем-нибудь тем, что решит мою судьбу на ближайшее десятилетие. Ведь для этого человек женится, не так ли?

— Дорогая, — говорю я сдавленным голосом, — я должен тебе кое-что рассказать, и я прошу не пугаться и не делать поспешных выводов. Вот уже давно зреет во мне ощущение, что я как художник зашел в тупик и что мне лучше прекратить писать на год-два. Я уже не могу придумать ничего нового, занятие сочинительством опустошает меня начисто. Только ты должна правильно меня понять. Мне нужен отдых…

Жена молча намазывает биоплаценту.

— Разве я не прав? — спрашиваю я в некотором напряжении. — Скажи, я не прав?

Жена поворачивается ко мне, смотрит проникающим взглядом и некоторое время не отвечает.

— Эфраим, — тихо говорит она, — надо купить что-то воспитательнице.

— Когда?

— Она уходит в конце недели, ее мужа переводят в Беэр-Шеву. Нужно купить ей какой-то подарок от имени всех мам.

Этот ответ меня совершенно не удовлетворяет.

— Скажи, почему ты не слушаешь, когда я к тебе обращаюсь?

— Я слушаю, — она намазывает новый слой, оранжевый, — я помню каждое твое слово.

— Ну и что же я сказал?

— «Скажи, почему ты не слушаешь, когда я к тебе обращаюсь?»

— Правильно. Так почему же ты мне не отвечаешь?

— Думаю, потому и не отвечаю…

Да, проблема не из легких, надо признаться.

— Ты полагаешь, — говорю я, — что мне нужно сделать над собой усилие, чтобы преодолеть минутную слабость?

Она не слушает.

— Ты меня слушаешь?

— Ну конечно, что я, глухая? «Усилие, чтобы преодолеть минутную слабость».

— Ну и?

— Может, коробку конфет?

— Где?

— Это недорого, а в качестве подарка может произвести впечатление, правда?

— Конечно, — я соглашаюсь, чтобы не вступать в спор, — но как это решит мою проблему, дорогая? Если я прекращу работать на годик-другой, чем я буду заниматься, чем я заполню образовавшийся интеллектуальный вакуум?

Жена бьет себя легонько по щекам и оборачивается ко мне. В ее глазах — воспитательница.

— Ты вообще слушаешь, что я говорю? — говорю я.

— Ну зачем ты каждый раз спрашиваешь, слушаю ли я? «Образовавшийся интеллектуальный вакуум».

Она помнит каждое слово.

— Я полагаю, что первое время я буду немного заниматься рисованием и музыкой.

— Почему бы и нет?

— Потом буду преподавать вязание бегемотам…

— Возможно.

Она снимает туалетной бумагой биоплаценту. Ее брови поднимаются.

— Все-таки, — бормочет она, — надо все обдумать…

Мне в этот момент нечего было добавить. Я промолчал.

— Ну, что же ты молчишь? — говорит она.

— Я не молчу. Я размышляю — может, пришло время расчленить тело нашей домработницы и упаковать его в зеленый чемодан?

Женушка погружена в свои мысли. Она перелистывает иностранный женский журнал.

— Ты не слушаешь!

— «Упаковать тело домработницы в зеленый чемодан».

Слово в слово. Она начинает работу над ресницами с помощью иностранной кисточки. Включает транзистор. «Иерусалим мой золотой».

— Если министр финансов не будет возражать, — плету я ткань своих мыслей, — я куплю при случае молодую зебру для воспитательницы.

Не сработало. Нет зажигания.

— Конечно, — говорит она, массируя шею вниз-вверх, — очень хорошо.

— Ладно, — подвожу я итог вечера, — тогда я сейчас схожу к своей давней содержанке и буду развлекаться с ней до утра. Ты слышишь?

— Будешь развлекаться с ней до утра.

— Ну и?

— Я думаю, что лучше всего подойдет ваза с цветами…

Она уходит в ванную смывать все с лица. Я остаюсь наедине со своими мыслями, обгоняющими друг дружку. Очевидно, мне придется потихоньку продолжать писать.

Муравьиное лето

Квартира на первом этаже имеет одно преимущество и один недостаток. Преимущество в том, что не вам нужно подниматься, недостаток — в том, что муравьям тоже не нужно. Вследствие чего каждое утро через наш порог следует по своим делам вереница муравьев, проходит по стене у хлебного шкафчика и следует непрерывной шеренгой в обоих направлениях через мойку. Эти черные насекомые с маниакальным упорством тащат на себе все, что попадает им под руки.

Говорят, что такое частенько бывает на первых этажах и что это лето выдалось на редкость муравьиным. Тем не менее, жена приняла однажды утром судьбоносное решение:

— Уничтожать их по одному нет никакого смысла, — предположила она, — надо выявить их гнездо.

Мы пошли вспять от нашего дома вдоль шеренги. Она вела от порога в сад, там временно исчезала под оградой, затем выныривала с другой стороны ограды, а оттуда шла на север зигзагами, на земле и под землей. На подступах к Герцлии мы остановились.

— Господи, — сказала жена, — они приходят из-за границы…

Почему же они идут именно к нам? Что особенного они нашли в нашей раковине, черт подери! На эти вопросы только муравьиная царица может дать исчерпывающий ответ. Сами муравьи — создания совершенно гистадрутовские — рабочие лошадки из тех, кто тащит все на себе, не задавая лишних вопросов.

Жена тоже не сидела, сложа руки у мойки. Она приобрела особый концентрированный яд от муравьев и рассыпала его по всей дороге — от порога, и действительно, на следующий день муравьи двигались тяжело, ибо им нужно было перебираться через горы рассыпанного повсюду яда. Никакого другого вреда яд им не причинил. Мы распылили на них мощные струи яда: в результате те, кто шли первыми, пали, а остальные шли по их трупам, навстречу своей судьбе прямо в нашу мойку, без всяких помех…

— Да, нервы у них крепкие, надо признаться, — отметила жена и промыла нефтью всю кухню. Муравьи исчезли. На двое суток. Мы тоже. После этой краткой передышки в борьбе шеренга возобновила свою работу как прежде, муравьи даже сделались более проворными.

Они обнаружили сироп от кашля, окружили его, пили допьяна и больше никогда не кашляли.

Жена оставила свои принципы и перешла на индивидуальное обслуживание, то есть обрекала на верную смерть сотни, а то и тысячи бойцов каждое утро.

— Это не помогает, — сказала она, прекратив геноцид, — они как китайцы…

Наступила пора огурцов. Жене кто-то сказал, что муравьи не терпят запаха огурцов, и она разложила кусочки вдоль всего маршрута, от входа, у ящика с хлебом, до мойки. Очень быстро выяснилось, что муравьи вышеуказанного договора не признают. Они в своей повестке дня перешли к огурцам, и некоторые из муравьев как будто открыто над нами насмехались.

Мы обратились в Управление муравьев с просьбой об инструктаже:

— Что делать?

— Ничего, — сказал генеральный директор, — у меня тоже муравьи на кухне…

С тех пор мы обрели покой. Мы лаем, а караван идет через хлебный ящик прямо в мойку. Они уже стали частью пейзажа нашей квартиры. Каждое утро мы проверяем — все ли с ними в порядке. Муравьи уже нас знают и приветливо машут членистыми лапками. Мы с ними как два старых заклятых врага, которые научились ценить друг друга после благородных схваток. Вот вам поучительный пример мирного сосуществования.

Рыжий, рыжий, конопатый!

Не помню, отмечал ли я уже в своих автобиографических записках, что Амир имеет склонность к рыжеватости. Секрета из этого я не делаю, у Амира очень красивые красные волосы. То есть слово «красные» не полностью отражает реальную картину, этот ребенок огненно-красный, его волосы горят, как неопалимая купина. Шагал в юности рисовал такие гребешки у своих лучших петухов.

Меня это вообще не волнует, наоборот, у подобного явления множество преимуществ: если, к примеру, Амир потеряется в толпе, его всегда можно будет найти по цвету. Ну, так ребенок не станет тореадором, большая беда. Меня это не волнует. Не о чем тут разговаривать.

Надо, кстати, заметить, что, насколько мне известно, в нашем роду ни одного рыжего не было, даже дед деда не был рыжим. Возможно, что Амир — потомок царя Давида, сегодня все может быть. В любом случае это не трагедия. Самые великие люди в истории были рыжими, я сейчас просто не помню имен, и даже Черчилль, говорят, родился совершенно лысым…

— Для меня, — говорит женушка, — Амир — самый красивый ребенок в мире!

По правде говоря, Амир тоже это чувствует. Он еще ходить как следует не умел, но уже смотрел в зеркало с величайшим удовольствием, с блеском гордости в глазах.

— Я — рыжий! Я — рыжий! — кричал он.

Этот ребенок воистину счастлив. Мы, наученные жизнью родители, знали, что его ждет. Другие дети, конечно, начнут, сволочи, дразнить его из-за постоянного пожара в волосах. Ну, рыжий, что же с тобой будет?

Наши опасения подтвердились довольно-таки быстро. Не прошло и нескольких месяцев, как Амир вернулся из сада с горьким плачем.

— Новый мальчик, — бормотал он, и в глазах его была мировая скорбь, — он… говорит… рыжий…

— Он сказал тебе, что ты рыжий?

— Нет… что он — рыжее…

Тяжело понять ребенка, когда он плачет. Воспитательница рассказала нам, что в сад ходит новый мальчик, ничуть не менее рыжий, чем Амир, и наш ребенок нервничает из-за того, что утратил монополию. На наше счастье, через шесть минут сын забыл об этом и вышел на улицу попугать котов. Но мы-то знали, что Амир сидит на жерле пылающего вулкана.

— Ребенок полагает, что быть рыжим — это очень красиво, — объяснила жена, — он рад и доволен. Но что будет в следующем году, в детсаду муниципалитета?

Жена призналась, что она нередко видит в ночных кошмарах, как Амирчик бежит своими крохотными ножками по центральной улице, а за ним с воплем «Рыжий, рыжий!» гонится свора (она думает редко встречающимися словами) детей на пожарной машине. Не раз подушка жены оказывалась утром мокрой от слез. Материнское сердце — словно чувствительный сейсмограф, если мать съела что-нибудь тяжелое на ужин, сердце сразу реагирует…

В ту среду ребенок вернулся из муниципального сада довольный:

— Папа, — закричал несчастный, — меня в саду зовут «Рыжий, рыжий, конопатый!».

— Ты им всыпал как следует?

— За что?

Ребенок все еще не понял, что его хотели обидеть. Он, бедный, полагает, что «конопатый» — это что-то хорошее, как красивый цветок, к примеру, и целыми днями ходит с гордо поднятой головой и выкрикивает, словно ворон, опьяненный своей победой:

— Рыжий, рыжий, конопатый!

Жена заливается слезами. Ребенок пока растет без забот, он весел и счастлив, без комплексов, но что же будет, когда в один прекрасный день случится неминуемое… мы даже думать не хотим об этом… рано или поздно ребенок поймет, что быть рыжим — это судьба. Он же совершенно не готов к этому резкому повороту в его жизни, это сломает его навсегда…

— Ты — отец, — говорит жена, — ты обязан с ним поговорить.

Я усадил Амира на колени.

— Быть рыжим — это нормально, — прочувствованно сказал я, — ты ведь в этом не виноват. Царь Давид был совершенно рыжий и тем не менее победил Голиафа. Поэтому никому не давай себя обижать из-за того, что ты рыжий, бедный ребенок. Ты должен сказать каждому прямо и открыто: «Да, я рыжий, зато мой папа — нет!»

Амир слушал не очень внимательно, ему не терпелось пойти бросать камни в маленьких собачек. Он пробормотал что-то вроде:

— Не важно, папка. Не огорчайся, что ты не рыжий.

Главное, что наш ребенок — самый красивый в саду «конопатый». То есть пока он еще спокоен. Рыжие — жуткие упрямцы, есть в них что-то раздражающее. И неудивительно, что их преследуют, как раз это я могу понять…

Больше мы к этой теме не возвращались, но чувствовали, что напряжение растет с каждым днем. Когда у нашего дома произошла шумная драка, и я, и жена сразу поняли, в чем дело. Мы выскочили наружу и обнаружили нашего сына катающимся на велосипеде и ревущим в три ручья, в то время как другие дети пытались напасть на него со всех сторон. Я резко прорвал круг врагов и обнял моего малютку:

— Что случилось, рыжий! Кто назвал тебя рыжим?

Ребятня хлопала глазами, признавая свое поражение, и не говорила ни слова. Они почувствовали мой гнев: горе тому, кто поднимет руку на моего сына!

Амир в конце концов разъяснил ситуацию:

— При чем тут рыжий? Я взял у Гили велосипед покататься, а он нагло требует его обратно, но я же езжу лучше, чем он, так чего же он…

— Это мой велосипед, — хныкал один худой — Гили, — я ему его не давал…

— Не давал? Понятно. Это потому, что он рыжий, да?

Я решительно отвел Амира домой. С отцовской заботой вымыл ему личико.

— Ты не рыжий, — сказал я ему, когда он успокоился после умывания, — ты совсем не рыжий! У рыжих есть веснушки на носу, а у тебя их всего четыре штуки, и те только летом. Настоящий рыжий — он рыжий во всех отношениях, а не только в смысле волос. Царь Давид был рыжий, самые красивые звери в природе рыжие, как, например, лиса или удод. Но ты совсем не рыжий, Амирчик, не думай об этом, забудь, что ты рыжий, слышишь, рыжий, забудь, не думай об этом…

Думаете, помогло? Если уж ребенку что-то взбрело в голову, так это надолго. Несколько месяцев тому назад он задался мыслью, что рыжие отличаются от других людей. Это в саду им подкидывают такие идеи. Однажды я застал Амира перед зеркалом, считающим веснушки на носу. Жена говорит, что он втихую срезает рыжие волосы. То, чего мы все время опасались, случилось…

Жена совершенно подавлена.

— Ну почему, — глаза ее покраснели, — почему к ним цепляются?

У нас нет достойного ответа. Мы искренне жалеем рыжих — рыжих детей, в особенности тех, чьи родители не понимают, как избавить ребенка от комплексов и переживаний. Не каждому так везет, как нашему Амиру.

Суета сует

Однажды получаю я извещение от государства Израиль, отдел взыскания налогов. Это была официальная бумага, написанная кривыми печатными буквами:

«Предупреждение перед арестом имущества. Вследствие того, что вы не ответили на наше сообщение по поводу долга в 220 012.11 израильских лир за ремонтные работы в гавани Кишон месяца кислев 5624 года, предупреждаем, что если вы не уплатите требуемую сумму в течение 7 дней, то будет издан приказ об аресте и продаже вашего имущества».

Так говорит отдел взысканий и добавляет примирительно:

«Если вы уже заплатили долг, считайте это письмо недействительным.

С. Зелигзон, начальник отдела».

Вследствие получения данного документа меня охватило легкое смятение. С одной стороны, тщательная проверка моих книг доказывала без всякого сомнения, что во мне не производилось в последнее время никаких ремонтных работ; с другой — мне никак не хотелось бы утверждать, что я улаживал какие-то дела с властями, как сказано в предупреждении.

Поскольку я всегда выступаю за прямое разрешение местных конфликтов, то и отправился в налоговое управление, где вступил в беседу лично с начальником Зелигзоном:

— Вот, — показываю я ему удостоверение личности, — я писатель Кишон, а не ручей Кишон.

Начальник строго взглянул на меня:

— Почему же тогда вас зовут Кишон?

— По привычке. Но я еще к тому же Эфраим, а ручей — нет.

Это подействовало. Начальник извинился и вышел в соседнюю комнату обсудить эту болезненную проблему с коллегой-советником. Они говорили как можно тише, порой заглядывали внутрь и даже попросили меня пройтись с поднятыми руками. В конце концов они убедились в моей правоте, или же мне так показалось; так или иначе, я был удовлетворен.

Начальник Зелигзон отменил предупреждение и написал на моем деле красным карандашом: «У него нет гавани! Зелигман». Рядом он нарисовал большой подчеркнутый ноль. Я вернулся в лоно семьи совершенно умиротворенным.

— Произошла ошибка, — пояснил я жене, — холодная логика победила.

— Вот видишь, никогда не надо сразу отчаиваться…

«Извещение о конфискации имущества» пришло в среду после обеда. «Вследствие того, что вы не отреагировали на извещение об аресте имущества и не заплатили долг в размере 220 012.11 лир, — пишет начальник Зигельман кривыми печатными буквами, — я вынужден отдать приказ о конфискации имущества из вашей квартиры и с вашего предприятия. Если вы за это время уплатили долг, можете считать это извещение недействительным».

Я побежал в контору.

— Да, да, — смилостивился Зигельман, — эти извещения рассылает компьютер из Иерусалима, а вовсе не я. Он всегда так действует, не обращайте внимания…

Оказывается, центральная контора в Иерусалиме пол-года тому назад в духе времени перешла на автоматизацию, и теперь компьютер делает работу, которой раньше были заняты десятки тысяч измученных чиновников. С одной стороны, это позволило решительно покончить с бюрократической волокитой, с другой — дало возможность чиновникам спокойно разбираться в делах. У этого компьютера только один недостаток — местные техники еще недостаточно знакомы с ним изнутри и иногда кормят его данными, трудными для переваривания. Как, например, случай с ремонтом в моей гавани.

Начальник Зигельман пообещал мне, что на этот раз дело будет улажено окончательно, и даже для большей гарантии послал факс в Иерусалим, чтобы вплоть до дополнительного указания рассмотрение моего дела было заморожено под его личную ответственность. Я поблагодарил его за внимательность и заботу и вернулся в лоно семьи совершенно умиротворенным.

Холодильник забрали в воскресенье утром. Три государственных грузчика предъявили мне повестку, подписанную С. Зелигманом, взвалили на плечи холодильник и направились с ним на улицу. Я кукарекал вокруг них, как петух:

— Я — порт? С чего вы взяли, что я порт? Разве порт умеет говорить, прыгать?

— Э, — ответил один из грузчиков, — ты бы видел, что в Ашдоде творится…

Грузчики лишь выполняли свой долг. Начальника Зелигмана я нашел в весьма суровом расположении духа: утром на его имя пришло первое предупреждение насчет долга в 220 012.11 лир за ремонт в…

— Видимо, — посмотрел он на меня осуждающе, — так компьютер трактует мою надпись на вашем деле «под мою ответственность». Надо быть очень осторожным! Ну я из-за вас и влетел! Влетел что надо!

Я сказал ему, чтобы он рассматривал это сообщение как недействительное, но он был просто в истерике.

— Если уж компьютер вас поймал, ничего не поделаешь, — заламывал он руки, — два месяца тому назад начальник отдела судебных исполнителей получил приказ от иерусалимского компьютера казнить своего заместителя… только вмешательство министра спасло бедняге жизнь в последнюю минуту… его буквально из петли вынимали…

Я предложил ему взять такси, доехать до столицы и поговорить с автором распоряжений лично.

— Госпожа, — скажем мы, — проверьте еще раз ваши данные!

— С ней невозможно разговаривать, — рыдал С. Зелигман, — эта машина — самая загруженная во всем районе, ею пользуются и для предсказания погоды, и для толкования снов…

И все же он позвонил на склад отдела в Яффо и велел приостановить продажу моего холодильника до дополнительных распоряжений. Холодильник был продан в тот же вечер на аукционе за 19 лир наличными, как стало ясно из «Информации о состоянии счета», которая была прислана мне без всяких проволочек на следующий же день компьютером. Мой долг сократился до 219 993.11 лир, которые необходимо было внести в течение 7 дней, если же тем временем…

Я прождал Зелигмана в конторе больше часа. Он носился по городу со своим адвокатом, переписывая холодильник на имя жены, и поклялся мне, что если когда-нибудь освободится из объятий компьютера, то ни за что не станет брать ничего под свою ответственность. Я спросил его: а что же будет со мной?

— Не знаю, — ответил начальник, тяжело дыша, — иногда случается, что компьютер забывает про кого-нибудь на целые месяцы. Будем надеяться…

Я сказал, что не могу надеяться на чудо, я стою двумя ногами на земле и хочу решить это дело раз и навсегда.

— Ваше право, — сказал начальник.

После коротких, но бурных переговоров мы пришли к соглашению, что я погашу долг за ремонт моей гавани в 12 месячных платежей. Я подписал обязательство, и мы послали срочную информацию об этом в Иерусалим, чтобы спасти из моих вещей то, что еще удастся…

— Это максимум того, что я мог сделать, — оправдывался начальник Зелигман, — надеюсь, через пару лет персонал все же овладеет компьютером, но пока, к сожалению…

— Ничего, — утешил я его, — не все сразу.

Первый чек на 11 666.05 пришел мне на дом вчера. Вместе с чеком Минфина пришло официальное извещение от Зелигмана, написанное кривыми печатными буквами, о том, что это — первый платеж из суммы в 219 993.11 лир, начисленной мне в Иерусалиме 15 числа месяца швата 5665 года. Я сообщил жене, что теперь мы обеспечены на всю жизнь, а она поинтересовалась, почему нам не выплачивают и банковский процент, ведь всюду дают 16 процентов годовых…

— Дорогая, я так устал от всего этого дела, что и пальцем больше не пошевельну ради него.

Будущее — за автоматизацией. Считайте всю эту историю недействительной.

Тайна

В праздники мы поехали в Тверию всей семьей. Папа вел машину, женушка отдыхала, а Рафи и Амир на заднем сиденье играли, подражая голосам домашних животных. Я попросил тишины.

— Ладно, — сказал Амир, — тогда играем в «да» и «нет» не говорить, черного и белого не называть.

— Да брось ты, — сказал Рафи, — это для младенцев.

Амир разрыдался, огорчившись, что он до сих пор младенец.

— Ладно, — успокоил я его, — папа с тобой в это поиграет.

— «Да» и «нет» не говорить, черного и белого не называть, — повторил Амир правила, — этих слов называть нельзя. Тот, кто их произнесет, — осел. Эта игра страшно хорошая, она мне нравится.

«Страшно хорошая». Ребенок еще не овладел всем богатством языка, но он на верном пути. Мы начали игру.

— Ты готов? — спросил сын.

— Да.

То есть я уже проиграл очко. «Осел», — констатировал Амир и вернулся к вопросу, разящему наповал:

— Так ты готов?

— Несомненно.

С чертовской проворностью я вырвался из ловушки.

— Амир красивый? — весьма хитро спросил Амир.

— Я склоняюсь к этому мнению.

— Ну как ты отвечаешь? Надо отвечать длинным предложением.

— Ладно. Согласно моему мнению, ты очень красивый, сын мой Амир.

— Какого цвета снег? — готовит Амир новую ловушку.

— У снега, — ответил я с максимальной концентрацией, — цвет экстремально светлый.

— Ладно, — Амир решил атаковать с другой стороны, — ты хочешь петь?

Я видел в зеркале, как он там, за моей спиной, надеется, что я скажу в конце концов «да».

— К сожалению, вынужден тебя разочаровать, сын мой, — желание петь во мне еще созрело недостаточно.

— Почему ты так медленно говоришь?

— Вообще-то это не входит в мое обыкновение, — медленно вертелись шестеренки в моем мозгу, — однако я постараюсь реализовать все свои усилия, дабы избежать в дальнейшем ошибочных ответов.

— Да, — грустно сказал Амир, — ты уже научился играть.

— Я не могу игнорировать того факта, что мне в значительной степени удалось преодолеть сложности разговора при отсутствии известных слов.

— Каких слов? — сделал Амир последнюю отчаянную попытку.

— Основных слов, которых я, вследствие осмотрительности, вынужден избегать и не имею возможности упомянуть их, дабы избежать проигрыша в игре. Невозможно отрицать тот факт, что чем более я пользуюсь этим экспериментальным языком, тем более увеличивается степень безопасности, беглость и импровизационный характер моего самовыражения, так что я выражаю надежду, что в ближайшем будущем у меня появится возможность выступления с речами… в значительном объеме…

Я остановился. Как я говорю, черт побери? Что это за язык? Как будто кто-то другой говорит вместо меня…

И тут меня осенило.

Я чуть было не врезался в столб. Господи, да так же говорят наши политики! Это же они в своих речах придерживаются правил Амира! Это ведь любимая игра политиков: «да» и «нет» не говорить, черного и белого не называть. Вот оно в чем дело! Они хорошо играют, надо признаться.

Животные из сада

— Итак, господин, — сказал мой издатель, — пока вы не начали новую книгу, подумайте — кто сейчас читает на иврите в этой стране…

— Есть еще такие, — упорствовал я, — говорят, в Гиватаиме есть одна пара, покупающая каждый год несколько книг на иврите…

— Возможно, я тоже о них слышал. Но невозможно строить издательскую деятельность на базе этой пары. Поэтому я хотел бы вам предложить начать писать для детей. Они переходят на английский к семнадцати годам, а до того, за неимением выбора, им приходится читать на иврите…

— Ладно, я напишу детскую книгу. Что сейчас идет?

— Животные.

— Ладно. Напишу о каком-нибудь животном.

— Каком?

— Я еще об этом не думал. Допустим, об одном козленке.

— Ну вы как ребенок. Это уже использовано. «Приключения козленка Гидеона». Мы продали восемь изданий. Довольно симпатичная история. Козленок Гидеон убегает из дому и едет на джипе в город, но после множества приключений он понимает, что лучше всего — дома, и возвращается к маме-козе. Вам бы надо выбрать какое-нибудь более редкое животное — ведь в детских книгах написано уже почти про всех…

— А что вы думаете о медведе?

— На прошлой неделе я издал последнюю книгу серии «Томи — медведь в порту». Медведь Томи убегает из дому в порт и хочет стать моряком, но в конце концов возвращается домой, ибо он понял, что дома — лучше всего. Все уже было — кот, бык, корова, бабочка, олень, зебра, лань…

— Может, шакал?

— Есть. «Шакал Натал уходит в подполье». Шестнадцать изданий.

— Убегает из дому?

— В джипе. Вам надо придумать что-нибудь новенькое.

— Барсук?

— О, это бестселлер. «Барсучиха Шутиха в Тель- Авиве». Убегает из дому…

— В джипе? Тогда, может, летучая мышь?

— «Летучая мышка Малышка и сорок разбойников». Приключения летучей мышки, которая по глупости убегает от родителей…

— Но возвращается?

— Конечно. В джипе.

Издатель подошел к складу.

— Трудно найти свободное животное, — бормотал он, лихорадочно перебирая книги на полках, — вот «Ястреб Арнон на Олимпиаде», «Веселая улитка Куку», «Рассказы кенаря Моше» — он убегает из дому, чтобы стать антрепренером…

— Есть! — воскликнул я. — Дождевой червь!

— Двадцать три издания, — вздохнул издатель, — «Червячок Густичек путешествует к морю». Он удрал из дому. Неплохие приключения. Садится на корабль.

— Как?

— Спрятался среди партии джипов.

— Понимаю. Так, выходит, мне не осталось ничего, кроме клопа…

— «Клопик Цопик обманывает таможню». Вышло осенью. Он убегает из дому через заднюю калитку, совсем неплохо…

— Змеи были?

— Множество. «Симпатичная гадючка Злючка в передвижном цирке». Она подружилась с соседским мальчиком, и они убегают из дому вместе с комариком Мариком…

— Карп?

— «Карпик Арпик в ВВС».

— Улитка?

— «Веселые улитки Чукки и Гекки». Близнецы убегают из дому, который у них на спине, но возвращаются обратно из-за холода.

— Ладно, — вздохнул я, — морская губка.

— Замечательно, — лицо издателя осветилось, — кажется, этого еще не было. Но вам нужно писать быстро, пока другие не узнали, иначе через две недели появятся три разные версии…

— Положитесь на меня, вы можете уже печатать в каталоге анонс: «Губка Любка приходит в город».

— Бегите!

Я задыхаясь побежал домой. Утром закончил первый том серии. Совсем неплохая история: Любка убегает из-под родительского крова, чтобы стать кухонной губкой в столице, но после множества приключений возвращается домой. Думаю, она вернется на джипе. Проверенный вариант.

Сложные игры с какао

Мой рыжий сын Амир ест плохо. Он попросту не любит жевать, таким уж он родился. Опытные мамы предложили нам морить его голодом — то есть не давать ему есть несколько дней, пока сам не попросит. Ну, так мы не давали ему есть несколько дней, и он настолько ослаб, что стал ходить на четвереньках. Мы отвели его к профессору — специалисту по питанию детей. Профессор лишь мельком взглянул на нашего сына и спросил:

— Не ест?

— Нет.

— И не будет.

То есть, исходя из своего богатого опыта, профессор понял, что ничего сделать нельзя, у ребенка желудок как у птички. Мы заплатили профессору приличные деньги за осмотр и теперь кормим нашего сына с утра до вечера, руководствуясь принципом «в поте лица своего будешь есть хлеб». У меня и у женушки не хватает нервов, но, на наше счастье, отец моей жены нашел в этом смысл своей жизни. Он рассказывает Амиру дурацкие истории, ребенок открывает рот и забывает не есть…

Главная проблема — это какао. Этот питательный напиток необходим для развития организма Амира, поскольку содержит витамины, минералы и двуокись углерода в больших количествах. Поэтому дедушка каждый вечер запирается с Амиром и со стаканом какао и через какой-нибудь час-полтора появляется дрожащий всем телом и вымотанный до предела, но с доброй вестью:

— Он выпил какао…

Перелом случился на исходе лета. Однажды дед вышел из детской в неописуемом волнении:

— Он выпил все какао!

— Как вы это делаете, черт побери?! — удивился я.

— Я сказал ему — давай обманем папочку, — раскрыл дедушка свой секрет, — наберем полный стакан воды из-под крана и скажем тебе, что он ничего не выпил. Ты жутко рассердишься, и тогда мы признаемся, что обманули тебя…

Мне весь этот фокус показался довольно примитивным, но под влиянием жены («главное, чтобы ребенок выпил какао») я принял в этом участие.

Дед вышел из ванной со стаканом мутной гадости в руках:

— Амир ничего не выпил.

— Ой, как я сержусь, — ответил я, — я просто места себе не нахожу. Ну, тогда я сам выпью какао…

Глаза Амира сверкали как бриллианты, когда я попробовал эти помои и выплюнул их струей:

— Фу, что это? Это же вода!

— Обманули! Обманули!

Амир исполнял необузданные танцы и орал, но главное, что ребенок выпил какао, так говорит жена.

На следующий день все повторилось. Дедушка пошел в ванную, ой, как я сержусь, я просто места себе не нахожу, выплюнул струей (это — самая естественная часть во всей церемонии), обманули, обманули. С тех пор каждый вечер культ какао повторялся, в точности, как хорошо смазанный швейцарский счетчик на автостоянке. С августа даже без дедушки. Амир сам ходил в ванную, ой, как я сержусь, обманули, танцы, бриллианты…

Все это начало меня немного беспокоить.

— Дорогая, — спросил я жену, — наш ребенок идиот?

Меня все время занимал трудный вопрос: а что по этому поводу думает сам мальчик с красивыми глазами? Что я каждый вечер забываю то, что происходило здесь на протяжении предыдущих месяцев? Что я до такой степени туп? Жена полагала, что это не важно, лишь бы ребенок пил какао.

Трудно разобраться в потемках души нашего Амира. Однажды, в середине октября, я не попробовал жидкость по принципу «Фу, что это», а просто вылил в раковину.

Амир залился горькими слезами:

— Ты не попробовал…

Кровь прилила к моей голове, ну что я — ребенок?

— Не надо пробовать, и так видно, что это вода.

— Почему же ты пробовал до сих пор каждый вечер, обманщик?

Значит, Амир хорошо знал, что мы ежедневно устраиваем идиотский спектакль, то есть у ребенка все в порядке. Так зачем же повторять этот ритуал каждый раз?

— Это его развлекает, — сказала жена, — главное, чтобы…

Зима прошла без приключений. В начале ноября Амир внес небольшое изменение в диалог, дополнив свою реплику:

— Я ничего не выпил, это не какао, а кака…

В конце ноября он начал помешивать напиток своим мизинцем, прежде чем передать мне для выплевывания. Мне вообще вся эта история не нравилась с самого начала. Уже с полудня я начинал нервничать при мысли, что с наступлением сумерек появится маленькое чудовище со сверкающими глазами и будет смеяться вовсю. Почему все остальные дети могут пить какао без сценической добавки? Только мне достался такой инфантильный ребенок…

В конце григорианского года выяснилась поразительная штука. Не знаю, что со мной случилось, но в тот вечер я не выплюнул помои, а выпил всё до последней капли. Я чуть было не задохнулся, но я не мог поступить иначе. Амир смотрел на это зрелище как молнией пораженный, а затем перешел на высокие частоты.

— Почему, — орал он, — почему?

— Что значит почему? — ответил я с болезненным удовлетворением, — ведь ты сказал, что не пил ничего (это не какао и т. д.), я сказал «ладно, тогда я выпью» и выпил, что здесь особенного?

Амир посмотрел на меня с ненавистью и проплакал всю ночь. Отсюда мы сделали вывод, что он знал, что я знаю, что это вода, и что я только притворяюсь и разыгрываю комедию. Но если так, возникает вопрос:

— Кому, черт побери, нужно все это каждый вечер?

Жена предложила следующее объяснение:

— Ребенок пьет какао, и это главное.

Культовая сцена с какао разыгрывалась каждый вечер в 7.30. Меня это уже особо не волновало, никто не несет ответственности за действия своих потомков, это как природный катаклизм, ничего не поделаешь. Есть родители, которым достались удачные дети, а есть те, кому с детьми не повезло, — ну куда тут денешься? Но вот что случилось потом.

В пятый день рождения Амира часы представления изменились, так как мы разрешили ему провести вечер в кругу своих маленьких приятелей. Амир закрылся с ними в комнате, прихватив с собой стакан с отравой. В связи с поздним временем я решил ускорить процесс и остановился у двери Амира, услышав, как он рассказывает:

— А сейчас я должен зайти в ванную и наполнить стакан водой.

— Зачем? — спросил Гили.

— Так папа хочет.

— Почему?

— Не знаю. Каждый вечер одно и то же…

То есть ребенок думал все это время, что мне нужен этот спектакль… Это все делается ради меня. Наш ребенок — идиот. Как странно, господа.

На следующий день я взял Амира на руки:

— Послушай, сынок, папа хочет прекратить эти глупости с какао. Это было замечательно, но не вполне педагогично, поэтому давай придумаем что-нибудь новенькое.

Маленький проходимец начал соло, которое войдет в историю нашего микрорайона. Жена строго выговорила мне за бездушное упрямство:

— Если ребенок прекратит пить какао, он похудеет до полного исчезновения…

И всё продолжалось. Порой ребенок кричал из ванной:

— Папа, можно уже выходить со стаканом?

Я, как попка, повторял свой текст: «Я рассержен, я просто вне себя», и меня охватывало отчаяние. Однажды, когда Амир получил грипп после прививки, мне самому пришлось пойти в ванную, налить в стакан воды и выпить ее.

— Обманул тебя, — глаза сына сверкали как бриллианты, — обманул!

А недавно у него появилась новая вариация в ля минор: он выходит с жидкостью из ванной и сам говорит мой текст: «Я сержусь, я просто вне себя» и т. д.

Я чувствую легкое головокружение.

— Разве он не знает, — спрашиваю я жену, — что это он говорит, а не я? Или он думает, что я говорю, когда он говорит? Что в этом доме происходит?

Смысл ответа жены сводился к тому, что главное, чтобы ребенок пил какао. Надо будет сходить к врачу.

Повесть о закрытом балконе

У каждой кухни нашего поколения находится ниша, закрытая со всех сторон, кроме той, что обращена к дождю. Называется эта ниша в народе «кухонный балкон» или «маленький балкон», и, согласно законам нашей страны, его нельзя открыть. Это закон от 1187 года, принятый оттоманским правителем Салах эд-Дином, чтобы помешать рыцарям-крестоносцам осаждать дома в захваченных городах.

Муниципалитет тоже знает, что этот закон не соответствует всем требованиям современности, ведь теперь у нас есть, слава Богу, свои новые британские законы, но муниципалитет бессилен перед законом, обязывающим налагать высокие штрафы. Поэтому мы закрываем балкон.

Фурман

Закрытие происходит посредством герметического Фурмана, вымеряющего метром все размеры и в течение часа привозящего систему раздвижных окон из лучшего дерева. Во время установки мы спрашиваем Фурмана: не будет ли попадать внутрь дождевая вода?

— Это невозможно, я всюду заделаю «лайтсом», — уверенно заявляет он.

Вместе с Фурманом работает контролер муниципалитета, который ходит за ним каждое утро и записывает наши уголовные преступления. Но пока он ходил, наступила зима.

Преждевременная радость

Зима нас не волнует, пока струи дождя не принимают юго-западного направления. Тогда наш герметически закрытый балкон превращается в искусственное озеро. На все вещи, который пребывали там в мирное время — корзина с пожилыми вениками, чемоданы, старая лампа, картошка в картонной коробке, — на все это льется благословенный дождь. Квартира наполняется разнообразными ароматами, и дух божий витает над водами.

Я и моя женушка бросаемся на прорыв и удаляем тряпками, губками и полотенцами воду по мере ее прибавления. Два-три дня длится уборка воды, но после этого необходимо идти спать.

Вызывается Фурман. Широко открытые серые глаза специалиста осматривают залитый водой дом. Его диагноз безошибочен:

— Да, — объявляет он со свойственной ему открытостью, — есть вода. Но ведь скоро лето.

Таинственный поплавок

В эти часы народ был вынужден взять решение своей судьбы в собственные руки. Если уж «лайтс» ничего не дал и даже Фурман разочаровался, надо выбираться из этого мокрого кошмара самостоятельно.

Первый приказ — заткнуть дыры, по которым поступают воды благословенного дождя. Мы приносим стул, ставим на него табуретку, залезаем на все это, рушимся вниз, встаем, приносим стол, ставим на него стул, поднимаемся, жена держит нас за ногу, и так мы находим точки проникновения воды. То есть нет никаких точек. Течь есть, а точек нет. Рама прикреплена к стене прочно, как индекс инфляции. «Лайтс» покрывает раму, как бык овцу, нет даже миллиметра просвета, и тем не менее где-то вверху каждые четыре секунды просачивается капля и — оп! — капает на картофель, прорастающий зелеными ростками. Невозможно установить, где именно она просачивается, просто вдруг появляется на поверхности, и все. Жена полагает, что вода проникает через поры в стекле.

— Послушай, — говорим мы, — может, ты в конце концов заткнешься…

Заделываем

Ну и что же? У нас в доме нет никаких заделывающих материалов. То есть — опа! Ребенок привык делать разные фигурки, совершенно фантастические, из этой гадости, из пластилина. Мы воруем у ребенка красную массу, открываем окно и прямо под бушующим ливнем залепляем пластилином все пространство вокруг рамы. Мы ощущаем себя моряком на мачте фрегата, мы мужественно подвешены между бушующим морем и немилосердным небом, освещенным вспышками молний, о-го-го! По окончании нашего подвига у нас наступают удовлетворение и ангина. Вода продолжает прибывать. Ну и ладно, нам ведь с самого начала было ясно, что пластилин — это чисто временное решение. Вообще-то через десять минут он выпал наружу.

На следующий день жена пошла и купила в хозмаге особый профессиональный раствор и шпатель. Мы воспользовались двумя часами, пока погода отдыхала, и заткнули каждую дыру клеящим материалом, разнося его ногами по всей квартире. Когда спектакль возобновился, оказалось, что воды внутрь попадает еще больше.

Тогда мы приобрели «цемент-пластик». Это научный материал, намертво блокирующий доступ, специально для герметически закрытых балконов. Им затыкают щели между окнами, между окном и рамой, между рамой и стеной, между кирпичами, между им и ей, все заделывают наглухо двумя толстыми слоями — и вот вода уже не проникает внутрь, только в дождь.

Капитуляция

Нет, это не была капитуляция в общепринятом смысле слова. Точнее сказать, это была победа здравого смысла. К чему сражаться с природой? Вода хочет втекать? Пусть втекает! Мы ставим кастрюли как раз под капли и таким образом приручаем благословенные дождевые воды. Уже нет потопа на маленьком балконе, кроме тех случаев, когда кастрюли переполняются. Так нужно просто поставить их в большие кастрюли и таким хитрым способом добиться, что вода перетечет из маленьких кастрюль в большие, а не на хорошо подгнившую люстру. Единственный недостаток этой системы в том, что большие кастрюли тоже иногда переполняются. С этим уже ничего сделать нельзя.

После нас — хоть потоп

Вообще-то нужно две недели для того, чтобы человек нашел окончательное решение, то есть понял, что между балконом и кухней находится дверь. Ее можно закрыть, и тогда не видно, что происходит снаружи. Дождь может идти внутрь или оставаться там, где был, — мы здесь, вещи там, и всякая связь с нишей прервана. Пусть теперь корзины, чемоданы и картошка справляются самостоятельно.

И тогда наш балкон действительно заслуживает звание герметического.

Стыковка на орбите

Если есть щель, она даст о себе знать, сказал поэт, и действительно, с приходом зимы лопнула какая-то труба в стене моего кабинета, и на поверхности штукатурки стало расплываться коричневатое пятно. Я дал трубе два дня, чтобы она заткнулась по собственному желанию, но в отсутствие чудес вынужден был обратиться к нашему сантехнику, а это, между прочим, не кто иной, как легендарный Штокс.

Легендарный Штокс два года назад перебрался жить в Холон, и с тех пор его трудно поймать. В субботу мы все же настигли его на матче Хапоэль (Тель-Авив) — Хапоэль (Иерусалим), и, поскольку ничья наших устраивала, он обещал появиться у нас, при условии, что я заеду за ним на своей машине раньше, чем он выйдет на работу. То есть в 5.30 утра. Я спросил: почему надо выходить так рано? разве работа у меня — это не работа, и Штокс ответил «нет».

Итак, я привез Штокса к 5.30 утра. Он взглянул на постоянно мокнущую стену и сказал:

— А как я до трубы доберусь? Нужно вызвать специалиста-строителя, чтобы разобрать стенку.

Он повернулся и ушел, заметив, что потерял целый рабочий день. Не знаю я ни одного строителя, ну где я его возьму? Я поинтересовался у знакомых, соседей, коллег — никто из них не был знаком ни с одним строителем. В конце концов кто-то, у кого брат был строительным подрядчиком, предложил обратиться к Гидеону-ремонтнику, который ремонтирует дома и живет неподалеку, в соседнем городе — Бат-Яме.

Я поймал Гидеона ранним утром на подъезде к городу, но выяснилось, что он может прийти лишь после работы 9-го числа. Я привез его 9-го вечером. Он поглядел на стенку:

— Ну как же я могу разобрать стенку, если вода брызжет из трубы? Пусть сперва придет сантехник и отключит воду.

Меня пробрала крупная дрожь. Этого я все время и опасался. Итак, они должны появиться здесь вместе. Штокс не может начать без Гидеона, а Гидеон промокнет насквозь без Штокса. Это как два космических корабля, которые должны состыковаться.

Я должен их состыковать. Написать такое легко — бумага все стерпит. Уже при одной мысли о необходимости встречи на высшем уровне волосы дыбом встают. В нашей левантийской жизни гораздо проще состыковать два космических корабля — ведь оба они работают по одинаковому расписанию, а в моем случае Штокс свободен лишь утром, а Гидеон — лишь вечером, и спасения нет.

Дважды я прочесывал просторы Холона и трижды — пространства Бат-Яма, дабы произвести стыковку, но мои старания не увенчались успехом. Компромисс между 9 вечера и 5.30 утра — то есть в 1.15 ночи был отвергнут обеими сторонами путем произнесения громкого «тссссс», образованного языком и передними зубами. С дрожью в голосе я предложил в качестве срочного решения небольшое нарушение субботнего отдыха. Штокс согласился, а Гидеон уезжает на субботу с детьми — ну когда он их видит на неделе?

Пятно тем временем распространялось над столом с завидной прожорливостью, что толкало меня снова и снова выезжать на охоту по маршруту Холон — Бат-Ям. Когда я не выдержал и, окончательно замерзнув, расплакался, на пороге моего дома появился Гидеон. В строителе пробудилась жалость ко мне; он вытащил из кармана календарь и стал перечислять варианты.

— Вот, посмотрите, — сказал он наконец, — День Независимости 26 апреля — это понедельник. Я думаю, что возьму еще день и не буду работать в воскресенье. Так что если вы хотите…

С трубным кличем я помчался в Холон. Штокс удивленно посмотрел на меня и сжег за мной все мосты. В то воскресенье он будет работать, с чего бы это ему не работать?

— Так что же делать, Штокс?

— Я знаю? — Он покопался в зубах (ел домашнюю колбасу). — Я могу прийти лишь утром, так что ждите!

Ведь этого следовало ожидать, не так ли? Но здесь вмешалось Провидение. Выяснилось, что вечером во вторник на будущей неделе (!) легендарный Штокс собирается навестить своего тестя, проживающего на улице Левонтин, и может заодно заскочить ко мне перед тем, в 7.30. Я не знал, как его благодарить. Это ведь, черт побери, уникальный шанс, просто подарок судьбы! Я как безумный помчался в Бат-Ям.

— Ура! — ворвался я к Гидеону. — Сантехник будет у меня во вторник!

— К сожалению, во вторник я иду на «Царя Соломона».

Мир померк в моих глазах.

— Может, — пробормотал я, — вы пойдете в театр в другой день…

— Пожалуйста, но я не хочу бегать менять билеты…

Это замечание было излишним. Было ясно, что я должен это сделать, ибо у меня коричневатое пятно дошло уже до потолка. Короче, после усилий, о которых здесь не время и не место распространяться, мне удалось поменять два билета Гидеона на 26 декабря. Я поехал с этим замечательным известием в Бат-Ям. Жена Гидеона тормознула меня на пороге:

— Двадцать шестое не годится, как раз в этот день бабушка возвращает детей. Они всю Хануку проводят у нее.

— Возможно, она могла бы привезти детей на день раньше?

— Пожалуйста, это ей решать.

Бабушка жила на другом конце страны, в Йокноаме. Симпатичная старушка проявила добрую волю и готовность помочь, но по субботам она не ездит. Двадцать пятое декабря как раз суббота.

— Я не такая уж религиозная, — сказала бабушка, — но мой покойный муж много молился…

И из-за этого весь мой кабинет должен покрыться плесенью? Я попытался доказать старушке из Йокноама, что ничего страшного не случится, если она разок нарушит субботу, я даже высказал убежденность, что, будь ее муж жив, он бы с радостью согласился вернуть детей в субботу, особенно если кто-нибудь приедет из города на машине забрать детей совершенно бесплатно.

— Нет, — настаивала упрямая бабуля, — не поеду в субботу, ну разве что раввин даст мне разрешение как положено…

Раввин был в доме отдыха в Зихроне. Я обнаружил его прогуливающимся в саду для собственного удовольствия.

— Господин рав, — обратился я к нему, — если бабушка возвратит детей в субботу, тогда Гидеон сможет пойти в театр двадцать шестого декабря и будет свободен для решающей встречи с легендарным Штоксом во вторник в семь тридцать. Если это — не спасение души, ради которого разрешается нарушение субботы, тогда я не знаю…

Рав оказался человеком просвещенным. Я пожертвовал некоторую сумму на создание еще одной ешивы в Йокноаме и получил разрешение, бабушка согласилась, дети, «Царь Соломон», 7.30. Я поехал к Штоксу, опьяненный своей победой:

— Ура! Во вторник у меня будет строитель!

— Извини, — сказал Штокс, — тесть просил нас прийти в среду вместо вторника.

Да… Штокс даже собирался было позвонить мне, чтобы сообщить об изменениях, но было занято, или что-то в этом роде. Вроде как тесть забыл, что во вторник вечером будет родительское собрание в школе. А пятно тем временем расползлось по потолку…

— Я не возражаю, — сказал тесть, — если вам удастся перенести собрание на другой день, то почему бы и нет?

Все готовы помочь человеку в беде. Я побежал к директору школы.

— Я сожалею, — сказал директор, — но мы уже разослали приглашения.

Я ходил от дома к дому. Восемнадцать родителей сразу согласились на четверг. Только с четырьмя были трудности, в особенности с некоей г-жой Винтеранич, которая уже пригласила на вечер четверга семерых гостей.

Трое гостей сразу согласились на пятницу, но одна женщина начала отказываться, утверждая, что пятничным вечером автобусы уже не ходят. У двух матерей не было бебиситтеров, а последняя гостья привередничала насчет выплаты ей отступных. Для транспорта я нанял автобус, в качестве бебиситтера была направлена моя сестра, а еще одну женщину я убил и закопал в саду. Привередничавшую насчет отступных я нейтрализовал после того, как уплатил штраф Фурману…

Родительское собрание провели в четверг вместо вторника. Путь к стыковке был открыт.

В 7.30 мы — я и стена — уже были готовы к встрече на высшем уровне. Я ждал два часа, но никто не пришел. То есть в одиннадцать появился Штокс, только что закончивший у тестя. А где же строитель?

Он, как выяснилось, просто забыл… К счастью, пятно на стене уже заметить невозможно, стена исчезла, осталось лишь пятно, другими словами, вся стенка стала пятном. Я быстренько продал квартиру и купил новую. Я просто удивляюсь, как такое простое решение не пришло мне в голову раньше.

Салям алейкум, шестой канал!

Телевизор мы купили ради ребенка. Мы были в гостях у Гайгеров, живущих в нескольких домах от нас, и их телевизор орал на весь мир каким-то ужасающим арабским хором.

Моя женушка усадила Амира перед мерцающим экраном и ухитрилась впихнуть в его открытый рот целых два сандвича — огромное достижение для такого опытного отказчика от еды, как наш сын.

— Ну, Амир, — спросила возбужденная жена, — хочешь, папа купит тебе телевизор?

— Нет, хочу велосипед.

Разумеется, не ребенок у нас решает, что покупать. Велосипед невозможно использовать в целях питания. Наоборот, ребенок будет торчать целыми днями на улице, и придется часами уговаривать его вернуться. Несомненно также и то, что образовательное телевидение есть, а образовательного велосипеда нет. Поэтому мы купили ребенку телевизор. Мы выбрали прибор высшего класса с множеством кнопок и ежемесячных платежей и поинтересовались насчет подходящей антенны.

— Мне не нужна арабская гадость, — сказал я дежурному технику, — я хочу принимать только Израиль.

— Ну тогда вам достаточно маленькой комнатной антенны с одним отводом, — пояснил техник.

— Да, вы правы, — ответили мы и заказали восемнадцатиметровую антенну на крышу с пятью крыльями.

— А вдруг в один прекрасный день мы установим мир с Каиром или захватим его, — сказал я себе, — и тогда я хочу принимать оттуда образовательные каналы для ребенка.

Пока же мы были вынуждены удовлетворяться экспериментальными передачами из Тель-Авива — Яффо. Это действительно замечательные передачи, только их нужно поймать. Например, в тот вечер, когда мы занимались установкой нашего аппарата, передавали отрывок из какого-то спектакля, но, как назло, в этот момент нам принесли телеграмму, и пока я расписывался в получении, ивритские передачи кончились. Тогда нам пришлось поймать какую-то арабскую станцию на 6-м канале, чтобы проверить работу внешней антенны, установленной для ребенка.

На экране появилась смуглая красотка с пышной гривой и что-то долго лопотала на своем языке. Пишущий эти строки не владеет языком региона из-за заграничного происхождения, но жена, рожденная в Израиле, слушала очень внимательно и, дослушав до самого конца, заявила:

— Она говорила на литературном арабском…

Затем появился элегантный молодой человек, немного косивший, и стал плакать в сопровождении большого струнного оркестра. Оркестранты сотни раз повторяют одну и ту же мелодию, а солист заливается завывающими трелями — очень смешно.

«Господи, — подумал я, — да что ж я здесь сижу, я — европейский интеллектуал, и трачу свое время на этот детский вой?»

Через полчаса я встал и оставил это бесконечное пение и не возвращался к опостылевшему аппарату, пока не начались новости. Тогда мы поняли, что поймали Амман, оплот Хашемитского королевства, ибо усатый и тоже слегка косящий диктор начал передачу с произнесенного гортанным, режущим ухо голосом благословения королю Хусейну. Видимо, диктор говорил и о нас, так как он несколько раз произнес «Исраиль», при этом его глаза вспыхивали, как угольки, и он смотрел прямо на меня или сквозь меня — точно сказать не могу.

— Жена, — спросил я, — что он говорит?

— Не знаю, он говорит на литературном арабском, не мешай!

И ради этого она сидит, как лунатик, перед телевизором весь вечер напролет! Может, в этом виноваты слишком удобные мягкие кресла? Я же чуть не заснул посреди тупого водевиля, который шел после новостей. Такой примитивной и скучной вещи я еще в жизни не видел. Один мужчина был одет как женщина, а второй был в пижаме, и его жена пришла домой, и переодетый сказал что-то, и этот, в пижаме, кричал на того, кто пришел с женой, и они оба, и жена, и тот, кто пришел с ней, пошли куда-то, и пришла толстая женщина и кричала что-то переодетому мужчине, и тогда тот, что в пижаме, стал бегать вокруг и проклинать ее, а потом вернулись те, что уходили, и кричали на толстую, и она что-то сказала, и тогда переодетый убежал и столкнулся с тем, который с женой того, который в пижаме, ну и так далее.

Сколько можно смотреть подобное представление? Через два с чем-то часа я почувствовал жуткую усталость и был благодарен этой станции, когда она наконец избавила меня от всего этого кошмара с портретом короля во весь рост и гимном Иордании.

В тот вечер мы пошли спать немного позже, чем обычно. Мне беспрерывно снились гортанные трели певца, и я некоторое время гнался за смуглой дикторшей, непрерывно крича ей: «Абадан, абадан!» — почему, не имею ни малейшего понятия, ведь я не знаю такого слова.

На следующий день я включил телевизор ради эксперимента, лишь для того, чтобы показать ребенку смуглую дикторшу, но сегодня работала другая, с волосами бежевого цвета, гораздо менее убедительная и гораздо сильнее косящая. Она тоже много говорила, а потом появилась молодая и довольно симпатичная певица по имени Надия и пела песню про хизларрин. То есть она стояла посреди сцены напротив цветного картонного ящика, и каждый раз, когда она запевала: «А чтоб вы все сдохли, иншалла!» — дюжина мужчин, окруживших ее амфитеатром, настойчиво и упорно отвечали ей в лад: «Сдохли все! Сдохли все!» Текст был довольно-таки прост, но весьма приятен. Я глубоко погрузился в кресло, сосал одну за другой мятные конфетки и пытался не заснуть. В результате веки мои вдруг сделались тяжелыми, как свинец, и челюсть словно бы затекла, и тут я обнаружил, что сижу с настежь открытым ртом и, по утверждению жены, напеваю припев «Заррэжу всэх!».

— Я напеваю? С чего это вдруг я напеваю? — попенял я жене по-арабски.

Кстати, арабская станция начинает работать в 9 утра. На следующий день, к примеру, можно было наблюдать, как их премьер-министр Бахадж Эль-Тахлуни выступает перед членами профсоюза или что-то вроде этого. Симпатичный мужчина этот Тахлуни, так приятно косит и обладает замечательным гортанным голосом. Он говорил часа полтора, выступая против наших врагов, то есть против нас, и каждый раз, когда он произносил: «Фалаштын биладна, уалл яхуд килавна»[3], мы энергично аплодировали.

Однако под конец он стал несколько зануден, и я вздохнул с облегчением, когда появился очередной оркестр и стал играть длинную приятную мелодию. Надо признаться, что каждый из этих скрипачей — настоящий мастер своего дела, они все держатся какого-то четкого внутреннего ритма, который может показаться несколько монотонным для лишенных антенн, но для засыпающего это как раз то, что нужно. Я, признаться, все время ощущал некую приятную усталость; челюсть моя вновь отвисла, язык немного высунулся, а глаза были полузакрыты, так что я с трудом сквозь сон различил жену, стоящую напротив с выражением страха на лице:

— Эфраим, что ты делаешь?

А что я делал? Я держал ее жемчужное ожерелье и перебирал пальцами по одной жемчужинке. Ну убейте меня, если я знал, почему я это делал. Я вообще не помню, как взял это ожерелье. К тому же я напевал что-то гортанное. И потолстел. А во время речи Гамаля Абдель Насера я проглотил, если не ошибаюсь, миску хумуса[4] и корзину фисташек. Аллах акбар! От этой речи я получил огромное удовольствие, а в Насера просто влюбился. Он мне как брат. Он очень красивый. Я ждал, когда появится наша Надия, чтобы показать ее ребенку, но Азиза — та, которая с бежевыми волосами, — объявила о продолжении замечательного водевиля. Мы очень смеялись непосредственному арабскому юмору.

— Эй, женщина, — сказал я жене, — шалауи каттир!

Моя жена немного косит в последнее время, но мне это не мешает. Мы теперь много времени проводим вместе — я и моя жена Фатима, а когда невозможно принимать Каир из-за проклятых облаков, у нас нет больше споров по текущим проблемам. Хоть она и сердится, когда я опрокидываю свой наргиле[5] на ковер, главное, что она хорошо играет в нарды — вчера выиграла у меня три партии, пока по нашему 6-му каналу передавали какой-то тупой американский детектив.

По ночам мы вместе скандируем лучшие рекламные лозунги из Аммана для ребенка: «Эй, Пепси!» и «Сигареты Рим». Я купил турецкие домашние туфли, подушки, много халвы и козлятину. Жаль только, что я не могу еще полнее слиться с тем, что показывают по телевизору, ведь из-за европейского происхождения нам не дано полностью ассимилироваться. Но, с помощью Аллаха, я надеюсь, что мы быстро

,

если я не ошибаюсь.

Йосефа свободна

Этот рассказ не существовал бы, если б не пара профессиональных родителей, студентка и младенец. Это рассказ о молодой израильской нянечке, точнее, о нашем новом бебиситтере, которая оказалась оригинальным экземпляром таковой.

Перебравшись в южную часть города, мы отпустили на свободу Регину Флейшхакер и стали горячими приверженцами нянечек из университета. Время от времени мы выбираем достойно выглядящую студентку из соседнего колледжа, по возможности с факультета философии или археологии, и позволяем ей находиться среди нашего потомства. Судя по опыту, они прекрасно обходятся с детьми, и все идет хорошо до тех пор, пока в один прекрасный день отлично налаженная машина не начинает скрипеть, наша красотка вдруг занята по вечерам, и у нее экзамены, и она свободна лишь по средам, но даже и тогда она занимается вместе с Гидеоном, и мы возвращаемся в среду домой, и они разбросаны по всей тахте, и у них красные уши от усиленных занятий, и подушки кругом смяты и скомканы, как на полях Ватерлоо, и Гидеон быстренько исчезает, и тогда жена говорит мне:

— Эта девка уже кого-то себе нашла…

На этом кончается молниеносная карьера одной нашей нянечки, и на сцене появляется следующая.

* * *

На этот раз появилась Йосефа. Она пробуждала большие надежды вследствие своего скромного вида, так как была маленькая, хрупкая и в очках. Женушка вообще думала, что Йосефе лет 13, но на самом деле наша новая нянечка уже перенесла на своих тонких ногах 20 лет. Йосефа всегда ходила в брюках, а вместо разговора лишь выдавливала из себя несколько слов, опустив глаза; на ее бледном личике безраздельно господствовали веснушки. Выглядела она хилой и слабенькой. Короче — идеальная долгоиграющая нянечка.

И Йосефа действительно оправдала наши лучшие надежды. Она всегда приходила вовремя, тихонько выдавливала из себя «шалом!» и усаживалась в детской переписывать что-то. Такое поведение вначале сильно нас нервировало, но мы сумели переломить себя и, осознав, что человек по природе своей несовершенен, начали относиться к этому как к заурядному явлению.

К тому же Йосефа отличалась от всех остальных нянечек из университета тем, что всегда была свободна. Когда бы мы ей ни позвонили, она без колебаний шептала в трубку:

— Я свободна.

— Ты можешь прийти попозже?

— Да.

— И остаться допоздна?

— Да.

И вот она уже здесь и что-то тихонько переписывает, опустив глаза долу. Вечерами я отвозил ее на своей машине домой в полнейшем молчании. Лишь однажды я не выдержал и спросил, что они проходят сейчас на факультете. В ответ Йосефа выдавила из себя в темноте:

— Спасибо.

На том и закончилась наша бурная беседа. Однако если не принимать подобные детали близко к сердцу, то надо признать, что она была идеальным бебиситтером — всегда спокойна, всегда свободна, всегда Йосефа. Мы были ею очень довольны, и даже дети с уважением относились к ее монастырскому спокойствию, несмотря на ее худобу. Иногда мы приглашали ее с нами поужинать, но она отказывалась в жутком страхе. Моя жена полагала, что Йосефа вообще не ест, да и в целом находила ее довольно странной.

— Бедненькая, — сокрушалась женушка однажды знойной ночью, — ну как может быть, чтобы молоденькая студентка постоянно оказывалась свободна?

* * *

Это начало нас не на шутку волновать. Утром, вечером, в 3.15 дня — Йосефа всегда была готова сидеть с ребенком. Как-то я позвонил ей в 11.45 ночи, когда на улице уже заснули все цикады:

— Ты свободна?

— Да.

— Можешь сейчас прийти?

— Да.

Жена положила трубку, и глаза ее были влажны от слез.

— Трагедия, у нее никого нет, никого на всем белом свете.

Период искреннего соучастия в судьбе несчастной и мук социальной совести длился у нас целый месяц. Затем я обнаружил, что жена начинает сердиться на Йосефу.

— Это ненормально, — бурчала она, — у девушки какой-то душевный дефект.

Эта проблема настолько занимала жену, что нарушения в ее психике начали бросаться в глаза. Иногда, после очередного приглашения Йосефы, жена стучала кулаками о стенку:

— Она снова свободна! Свободна!

Как-то субботней ночью жена соскользнула с постели в 2.30 и в темноте, с закрытыми глазами набрала Йосефу:

— Йосефа, ты свободна?

— Да.

— Прямо сейчас?

— Да.

— Спасибо, не нужно.

Жена начала ненавидеть Йосефу изо всех своих сил. Она даже развила целую теорию ненормальности Йосефы.

— Это что-то наследственное, — объясняла жена, — дефект со времен юности.

Перед ее глазами стояла двенадцатилетняя Йосефа, выглядевшая лет на семь:

— А вот и мои любимые ученики, — говорит учительница, — умненькая Тирца, шаловливая Зива и свободная Йосефа.

Что тут можно сказать, если даже в День Независимости наша нянечка была свободна. Да, в День Независимости! Она просидела с ребенком целый день, беспрерывно что-то переписывая.

Моя супруга почти рыдала.

— Чтобы у девушки ее возраста не нашлось хоть одного захудалого парня, — горевала добросердечная жена, — ну что она болтается все время в штанах на этих своих двух ножках-спичках, почему она не удаляет веснушки, что она себе думает?

Жена стояла рядом и расстраивалась:

— Это не Йосефа, а Йосеф…

* * *

Перелом настал с появлением Нафтали, старшего брата маленькой Рони, живущей слева от нас. Этот широкоплечий парень с волосатыми ногами не отверг, в отличие от других клиентов, нашу замороженную нянечку, а сел рядом с ней и стал следить за переписыванием с большим интересом, без слов, но все-таки… В конце сеанса он снова пожал ей руку. Как сообщила жена со своего наблюдательного пункта, инстинкты начали разжигаться.

— Возможно, — шептала, она, — возможно, сейчас…

Это случилось во вторник. Жена позвонила Йосефе и спросила, свободна ли она, на что последовал сенсационный ответ:

— Нет.

— Что «нет»?

— Я занята…

Это был праздник для всех, победа чистого разума над социальным злом, которому нет равных. Мы остались дома и в порыве творческой радости произнесли молитву отлучения от груди. Наконец-то Йосефа кого-то себе нашла, она уже не так раздражающе свободна, было ясно, что она выздоравливает от затянувшейся болезни. И я рад сообщить широкой публике, что с того дня процесс пошел…

— Извините, — шептала Йосефа в трубку, — я занята…

«Занята». Как большая. Здорово.

— Ну, а завтра?

— Только до девяти…

То есть — нормализация международных отношений. Мы гордились собой донельзя. Несчастная вернулась к нормальной жизни. Тот, кто спасает одну душу, спасает весь амфитеатр. Мы в своем просторном доме были чрезвычайно довольны. Мешало только то, что мы сидели дома, то есть не могли оставить детей из-за отсутствия Йосефы. Это было действительно нехорошо. В конце концов можно было ожидать и большей преданности от этой легкомысленной девушки, которую мы собственными руками вытащили из забвения, или как это называется…

Когда до нас дошло, что Йосефу видели неподалеку гуляющей с Нафтали под луной, тогда как мы прикованы к дому, жену прорвало:

— Распутная девка, первый встречный ее поманил, и она уже бежит к нему со всех ног…

* * *

Мы бы с легкой улыбкой сменили маленькую предательницу на другую переписывательницу, если бы не привязанность к Йосефе детей, привыкших уже к миру безмолвия. Ради детей мы молча проглатывали обиду, когда в очередной раз слышали:

— Извините, я занята…

Чаша яда переполнилась в вечер 28 числа месяца тамуза. Мы возвращались из кино — мать жены осталась с детьми, — и вот навстречу нам в свете фонарей появляется парочка. Он и она, разумеется. Прогуливаются себе не спеша в полночь, многозначительно помалкивая…

— Доброй ночи, — прошептала Йосефа, поравнявшись с нами.

Жена не выдержала и остановилась.

— Вот так, дорогуша, — прохрипела она этой девке, — вот так ты готовишься к экзаменам!

— Она занимается постоянно, — защищал ее Нафтали, — она была у нас в качестве бебиситтера, а теперь я ее провожаю домой…

Йосефа потупила глаза до ранее невиданной степени, и ее хрупкая фигурка с фальшивыми веснушками растворилась в плотном тумане. Жена с поджатыми губами пробормотала общепринятые проклятия, а я прямо посреди проезжей части дал обет, что теперь буду брать в бебиситтеры только красавиц, только самых ненормальных красавиц, черт побери!

Тель-Авивская легенда

Вообще-то мы не занимаемся практической каббалой и не стараемся проникнуть в тайны сокровенных учений. Тем не менее, судьба уготовила нам встречу с мистической еврейской загадкой, на которую могут ответить лишь посвященные. Речь идет, разумеется, о мелком торговце вразнос с чемоданчиком.

В первый раз он появился в нашем доме три года тому назад. Поднимался по лестнице, звонил в каждую квартиру и, когда дверь осторожно открывали, показывал свой чемоданчик и спрашивал:

— Мыло? Лезвия?

Ему говорили — спасибо, не нужно.

— Зубные щетки, чулки?

— Спасибо, не нужно.

— Головные булавки?

— Нет!

— Туалетная бумага?

Мы захлопывали перед ним дверь. С тех пор он приходил дважды в месяц, звонил, произносил свой текст, дверь захлопывалась, и жизнь возвращалась в свое обычное русло. Однажды, движимый гуманитарными побуждениями, я пытался дать ему несколько монет, но он запротестовал.

— Я не нищий, господин! — бросил он, буравя меня суровым взглядом.

Позавчера он снова появился со своим чемоданчиком:

— Мыло? Лезвия?

Меня захлестнула волна добродетельности:

— Ладно, дайте мне лезвия.

— Зубные щетки, — продолжал он свой текст, — чулки?

— Хорошо, дайте мне лезвия.

— Головные булавки?

— Вы что, не слышите, — разнервничался я, — мне нужны лезвия!

— Что?

— Лезвия!

На его лице отразилось неописуемое удивление:

— Почему?

— Лезвия, — настаивал я, — я покупаю у вас лезвия!

— Туалетная бумага, — продолжал бормотать торговец.

— Господи! — вскричал я в нетерпении и, вырвав у него из рук чемоданчик, открыл его. Он был абсолютно пуст.

— Это что такое?

Он вскипел.

— Никто ничего никогда не покупает, — кричал он, — так зачем же я должен все это таскать?

— Я понимаю, — успокоил его я, — но зачем же… тогда… вы ходите по квартирам?

— Но ведь жить-то с чего-то надо!

Он оставил меня и поднялся к Зелигам.

Баллада о трех парикмахерах

Парикмахерская, где я стригусь, возможно, не самая шикарная в Средиземноморье, но там есть все необходимое для успешной стрижки: три кресла, три раковины и звонок, подающий звук каждый раз, как открывается дверь. Когда я позвонил сюда впервые, меня встретил пожилой лысый парикмахер, указавший на пустое кресло:

— Пожалуйста!

Прежде чем отдаться в его руки, я пояснил, что мне нужно лишь немного подправить прическу, потому что я люблю волосы длинные и гладкие. Он кивнул в знак понимания и в четверть часа превратил меня в молодого американского моряка с короткой прической и песней на устах.

Совершив свою палаческую акцию, лысый парикмахер намекнул, что он здесь не начальник, получил соответствующие чаевые, и мы расстались. Я не затаил на него обиды, ибо понимал, что он уничтожил мои волосы в силу психологических причин. Я сразу догадался, что его зовут Гриншпан.

* * *

Через два месяца, когда ко мне частично вернулся человеческий облик, я вновь позвонил в парикмахерскую. На этот раз Гриншпан был занят осуществлением постоянной завивки, однако второй парикмахер — худощавый и тяжело вооруженный очками, стоя у свободного кресла, сказал:

— Пожалуйста.

Я тут же подумал, что не стоит с ним экспериментировать, уж лучше постричься снова у лысого Гриншпана.

«Хотя он и снимает все дочиста, — подумал я, — но, с другой стороны, я уже знаком с его комплексами и смогу их нейтрализовать». И я ответил худощавому:

— Спасибо, я лучше подожду вашего коллегу.

Худой дружелюбно улыбнулся и забинтовал меня в белое полотенце от шеи до поясницы.

— Как я уже сказал, — заметил я, — я бы подождал вашего коллегу.

— Да, — ответил он, усаживая меня, — хорошо.

— Он — новый репатриант, иврита не знает, — прояснил ситуацию Гриншпан.

Я тут же перестал сопротивляться, поскольку дело коснулось интеграции и абсорбции репатриантов, а мне бы не хотелось задевать чувства молодого мастера из-за его иностранного происхождения. Итак, я отдался в руки худощавого, попытавшись предварительно объяснить ему на простейшем румынском, что мне нравятся длинные волосы, потому что они у меня красивые, поэтому подрезать надо лишь наиболее шаловливые пряди вокруг головы. Парикмахер-репатриант выслушал меня очень внимательно, но, к сожалению, он прибыл из Польши. В результате этого моя голова была промыта без всякого на то основания, и я превратился в овцу после стрижки; кроме того, я был со всех сторон облит одеколоном. От рук старого парикмахера я не принял и половины таких мучений, но Тадеуш, новый репатриант, мог бы истолковать слова критики в свой адрес как пренебрежительное отношение к его и без того непрочному положению.

* * *

Третий заход начался с доброго предзнаменования. Когда я вошел, то увидел, что репатриант занят поисками пробора на голове неизвестного пожилого человека, зато солидный Гриншпан свободен как птица. Я опрометью бросился к его креслу, но в эту минуту Гриншпан снял свой халат, заявив, что у него перерыв. Вместо него в зеркале появилась совершенно новая фигура: третий парикмахер — молодой выходец из восточной страны, по имени Машиах, как я решил для себя позже.

— Пожалуйста, — сказал Машиах, — постричь?

Возникла нелегкая проблема выбора. Вообще-то я бы предпочел вместо этого третьего воспользоваться услугами нового репатрианта Тадеуша, который уже зарекомендовал себя как достаточно молчаливый человек, однако мой отказ при подобных обстоятельствах мог быть истолкован как дискриминация со стороны ашкенази. Я взглянул на Гриншпана в надежде, что он предложит какое-нибудь компромиссное решение, но тот уткнулся в вечернюю газету, как бы говоря этим: мир жесток, господин, и каждый должен справляться самостоятельно. В тот момент мне показалось, что именно Гриншпан собирает основные деньги в кассу заведения, но тем не менее он лишен здесь права решающего голоса.

— Я — за длинные волосы, — сказал я Машиаху, — пожалуйста, стригите осторожно…

— Все будет класс, — ответил Машиах с арабским акцентом и в процессе изложения истории своей юности, тесно переплетенной с историей современного Марокко, оставил на мне волос больше, чем любой другой рядовой парикмахер, который попадался мне за последние восемь лет. Это меня приятно удивило.

* * *

В конце месяца адар я забрел сюда снова и сразу понял, что попал в опасную ситуацию. Выяснилось, что Гриншпан занят увеличением роста одного сопляка-карлика, зато репатриант Тадеуш сидит сложа руки и вместе с Машиахом подстерегает добычу. Я попытался обернуться вокруг своей оси, дабы избежать конфликта между ними, но упустил время — оба встали и указали на свои кресла:

— Пожалуйста.

Создалась крайне напряженная ситуация, почти безвыходная, если рассматривать ее в гуманитарном аспекте. О чем-то подобном сказано в Талмуде: один будет стричь, а другой падет на меч.

Я выбрал Машиаха.

Только я уселся в его кресло, как сразу же пожалел об этом. Увидев, что фортуна повернулась лицом к Машиаху, Тадеуш побледнел так, что его нельзя было сравнить даже со стенкой. Он тихонько повернулся и удалился в направлении женского зала. Через некоторое время я услышал оттуда звуки рыданий. Я притворился, что не слышу, но чувствовал себя отвратительно. Сейчас он пойдет домой, и голодные дети, лишенные куска хлеба, обступят его:

— Папа, почему ты плачешь?

И Тадеуш скажет:

— Он… выбрал… его…

Машиах тоже очень нервничал и срезал мои волосы наголо.

* * *

После этого случая я с большим нетерпением ждал, когда моя грива отрастет, ибо всем сердцем стремился компенсировать нанесенную Тадеушу жгучую обиду. Перед тем как позвонить, я несколько раз прошел мимо стеклянной двери и не зашел, пока не убедился, что все внутри чрезвычайно заняты и лишь Тадеуш зевает от безделья. Я опрометью бросился внутрь, к свободному креслу нового репатрианта, но тут меня постигла жуткая неудача. Внутри помещения притаился один маленький мальчонка, которого я не заметил с пункта наружного наблюдения; он-то и бросился к креслу Тадеуша, овладев им прямо перед моим носом.

Создалась патовая ситуация. Машиах натачивал свою бритву медленными движениями и не отрывал от меня глаз. А Тадеуш наклонился над своим креслом, и было видно, что давнишнее поражение по-прежнему гнетет его. Эта змея Гриншпан делал вид, что все происходящее его совершенно не касается…

Я ожидал на скамейке, охваченный паникой: кто же закончит раньше — Тадеуш или Машиах? Если Машиах вновь меня выиграет, то репатриант будет просто сломлен окончательно. Говорят, что в монастыре Санта-Катарина есть одна монашка, которая была некогда известной парикмахершей на улице Маза…

Судьба моя висела на волоске. В конце концов марокканец выиграл. У мальчика, попавшего в руки Тадеушу, оставалось еще несколько волосков на верхнем ярусе, когда Машиах отпустил клиента на свободу…

— Господин, — тут же обратился он ко мне, — прошу!

Меня объяла духовная мощь, о которой я даже не подозревал.

— Спасибо, я подожду, пока он закончит…

Лицо Тадеуша озарилось внезапной радостью, а Машиах вздрогнул и схватился за ручку кресла. Его глаза трепетали, как птицы, раненные в сердце.

— Но ведь… — бормотал он, — я уже закончил… Ну что же это…

В эту минуту Тадеуш отослал ребенка. Мы остались одни.

* * *

Никогда раньше я так отчетливо не ощущал, что человек — лишь бессильная игрушка в руках судьбы. Мне казалось, что эта история закончится убийством, и никто не будет виновен, как в древнегреческой трагедии. Напряжение достигло пика. Кончики усов репатрианта изогнулись, нос покраснел. Было ясно, что, если я сделаю опрометчивый шаг к креслу Машиаха, Тадеуш грохнется на пол, произведя неприятный шум.

Машиах сжигал меня взглядом, и в руке его сверкала оголенная бритва… Он очень страдал, ведь он положил на это ремесло всю свою жизнь.

Гриншпан в напряженной тишине считал деньги, повернувшись спиной к нам, и лишь сейчас я заметил, что его плечи дрожат. Его безразличие было лишь маской. Он всегда меня любил, только не показывал этого.

Меня охватила странная слабость.

— Мне все нравятся… — пробормотал я, — решайте вы сами… между собой…

Они не двинулись с места. Лишь Гриншпан медленно протянул руку назад и открыл горячий кран. Три пары глаз кричали:

— Выбери меня!

В моей голове мысли гонялись одна за другой крупными прыжками. Может, предложить им компромисс, чтобы они стригли меня втроем, или сыграть в русскую рулетку — один будет меня стричь, остальные покончат с собой? Только не это безумное напряжение, только не это страшное молчание…

Мы стояли не двигаясь минут двадцать. Может, полчаса. Тадеуш уже рыдал.

— Ну, — просипел я, — может, решите?

— А нам все равно, — ответил Машиах хриплым голосом, — кого вы захотите… господин…

Они продолжали смотреть на меня. Я подошел к зеркалу и провел пальцами по внезапно поседевшим волосам. За этот час я постарел на две недели. Решение возникло словно бы само по себе. Я смылся из парикмахерской без единого слова, звонок холодно прозвенел на прощанье. Больше я туда не возвращался.

С тех пор я перестал стричься вообще. Ращу длинные волосы, как у хиппи. Возможно, что все их движение началось здесь, в парикмахерской с тремя парикмахерами.

Из дневника израильского педагога

13 сентября

Сегодня я начал карьеру в сфере образования, заменив удравшего учителя начальной школы. Ощущение потрясающее. Под моим руководством целый класс, юные израильтяне и израильтянки — симпатичные и немного колючие. Они — наше будущее, сырье в руках творца. Директор школы долго со мной беседовал перед тем, как я зашел в класс. Он предупредил, чтобы я не ввязывался в конфликты с учениками, ибо они очень чувствительны по отношению к новым преподавательским силам.

Я сказал ему:

— Господин, для меня преподавание — это не заработок, а цель жизни!

Это было ясно с самого начала. Когда мне сказали о размере зарплаты, я думал, они шутят. Оказалось, нет. Ничего, затянем пояса, будем работать, бастовать, как-нибудь справимся. Все будет хорошо. Главное — молодежь.

Урок начался в прекрасной атмосфере. Но потом, спустя примерно минуту, сидевший за первой партой ученик по фамилии Затопек включил свой транзистор. Трижды я его предупреждал, что не терплю в классе легкой музыки во время уроков; в конце концов я потерял самоконтроль и велел ему выйти.

— Сам выйди! — ответил Затопек и продолжал искать развлечения на коротких волнах.

Я быстренько сходил к директору. Он поддержал меня в стремлении не оставлять класс.

— Если один из вас должен выйти, — сказал он, — так пусть Затопек и выходит — нам нельзя показывать слабость!

Я вернулся в класс и демонстративно стал говорить о песне Деборы из Танаха. Я постоянно чувствовал, что Затопек бросает на меня взгляды.

27 сентября

Случилось печальное происшествие. До сих пор неизвестно, кто виноват в создавшейся ситуации. Насколько я помню, потасовка началась, когда я обнаружил несколько ошибок в сочинении Затопека. Во фразе «Ми балдеем от Танаха» он написал первое слово неверно. Я стоял позади этого ученика, когда он писал, и указал ему рукой на неверно написанное слово. Тогда Затопек деревянной линейкой ударил меня по пальцам.

Он был не прав. Было больно. Я не сторонник палочной дисциплины в школьной системе и категорически отрицаю телесные наказания как средство воспитания. Я сразу же потребовал от ученика, чтобы он прислал ко мне родителей. Класс встретил это суровое решение долгим свистом, но я проигнорировал его и сосредоточился на грамматике. В конце концов, я здесь учитель и воспитатель.

Я рассказал об этом случае директору.

— Согласно законам Оттоманской империи[6], ученику можно бить учителя, а учителю ученика — нет, — пояснил директор, — не приближайтесь к ним слишком близко.

28 сентября

Утром в классе появились родители Затопека. Мать, два отца и несколько дядей.

— Так, значит, наш сын — идиот? — орал один из отцов. — Он не умеет писать?

Спор был кратким и бурным. Они попытались прижать меня к стенке, но это не произвело на меня никакого впечатления. Я проворно прошмыгнул у них между ног, скрылся в кабинете директора и забаррикадировался там. Родители стучали очень сильно.

— Еще немного, и они ворвутся, — шептал перепуганный директор, — лучше сдайтесь на милость победителя…

Я объяснил ему, что подобный исход произвел бы плохое впечатление на учащихся, которые могли бы усмотреть в этом реализацию своих идеалов. Ученики вынесли парты из класса и поставили их в коридоре, чтобы лучше видеть происходящее.

— Давай, давай! — кричали болельщики команды Затопека ломящимся в кабинет…

На наше счастье, в это время в школу прибыл инспектор Минпроса. Он сделал мне строгий выговор и навязал нам мирный договор. Согласно достигнутому между нами компромиссному соглашению, родители Затопека освобождают помещение школы, а мы больше не вмешиваемся в дела правописания.

9 октября

Сегодня были особенно бурные демонстрации. Примерно десять учеников 8-го класса собрались возле колючей проволоки, которой окружена школа, и размахивали плакатами с большими буквами «Кофико[7], убирайся вон!».

Кофико — это мое прозвище. Узды дисциплины в школе ослабли.

Я уединился для беседы с директором.

— Эта сражающаяся молодежь — первопроходцы, — объяснил мне преподаватель со стажем, — дети, рожденные в Израиле, чувствуют себя свободными — это сыны пустыни, лишенные галутных комплексов. Они стремятся к свободе, ведут себя раскованно, мы должны понять их духовные устремления. Традиционными средствами — порицаниями и наказаниями — невозможно приблизить их к себе. Они ценят мужчин вроде Плачика.

Плачик — это преподаватель физкультуры, симпатичный парень, 132 кг живого веса. На его уроках странным образом царят примерная тишина и покой, и похоже, что никакие родители не докучают ему жалобами. Я спросил директора: в чем секрет Плачика?

— Просто педагог божьей милостью, — заметил директор, — никто у него на уроках не буянит, хотя он учеников даже пальцем не трогает. Он их пинает ногами.

Я начал тренироваться в секции физического развития по дзюдо в группе из двенадцати человек, большинство — учителя. Моя золотая мечта — научиться давать сдачи. Директор об этом не знает.

21 октября

Профессиональное объединение, блюдущее наши интересы, проинформировало нас о том, что министр финансов против «прибавки за риск» к нашей зарплате, поскольку, по его мнению, на школьных полях война еще официально не объявлена. Жаль. Я уже всем должен — в лавке, в секции и адвокату, который готовит мое завещание. Дело в том, что я решил завалить Затопека по грамматике. А когда я его спросил, к какой части речи относится слово «едят», он сказал, что оно относится к ресторану. Половину моего состояния, 625 лир наличными, я завещал в пользу парализованных учителей и вдов учителей, павших на полях школьных сражений во время исполнения своих обязанностей. Я сказал директору, что вчера в меня стреляли с крыши дома. Он предложил мне не болтаться по улицам во время экзаменов.

22 октября

Я забыл, что брат Затопека — старший сержант артиллерии. Грохот начался утром, как раз когда мы занимались предвидениями Герцля. Все спустились в подвал, который построили в прошлом году, после того как сын военного летчика остался на второй год. Мы насчитали около двадцати снарядов, взорвавшихся у здания.

После обеда директор вышел с белым флагом и принял условия атакующих — оценка «хорошо» и извинение учителей.

Повреждена только правая часть здания школы. Учащиеся не удовлетворились принесенным им извинением, которое, по их мнению, было вынужденным, и взяли в плен директора. Я позвонил министру просвещения и пожаловался на некоторые внутренние противоречия, имеющие место в стенах школы, например, когда ученики дают пощечины учителям. Спрашивается — как учителя могут служить примером для учащихся, если они вынуждены ходить парами, дабы предупредить атаку сзади? Это вопрос еврейского самосознания. Кроме того, влияние преподавателя значительно снижается, если он каждый день получает по зубам от учеников. Министр обещал провести расследование, но предупредил нас о возможных случаях шантажа.

15 ноября

Случилось то, чего я все время опасался. Затопек простудился. Утром в школу явилась группа полицейских и арестовала меня по обвинению в халатности. Напрасно я доказывал, что не я оставил окно открытым, — семья Затопека единогласно свидетельствовала против меня. Представитель Красного Креста навестил меня в камере и спросил: есть ли у меня до суда какие-нибудь просьбы?

Я лежал на нарах потрясенный и онемевший.

— Решение проблемы еврейского образования, — пробормотал я, — в том, чтобы сделать его преподаванием без рукоприкладства, без прямого контакта… учитель должен находиться как можно дальше от учеников… подальше… далеко-далеко… где-то наверху… как высший авторитет… как античный бог.

16 ноября

Открываю я газету и вижу — чудо.

Создается учебное телевидение.

Мы избежали опасности. Мы спаслись буквально в последнюю минуту.

Рожденный свободным

Однажды жена заявила мне, что у нее есть потребность в новой стиральной машине, ибо старая уже не выдерживает экзамена погодой. Женушка имеет в виду то, что в зимнее время мы требуем от машины максимальных усилий по простирыванию каждой пары трусов как минимум трижды из-за проливных дождей, вследствие которых промокает все белье, вывешенное для просушки, и приходится простирывать его заново. Если учесть эту особо дождливую зиму, то не возникало никаких сомнений в том, что у нас есть потребность в новой, более сильной и молодой машине…

— Ладно, — согласился я с женой, — приобретай машину, но только одну и надолго, и по возможности отечественного производства.

В покупках она — великий человек, моя женушка. На следующий день у нас уже стояла на внутреннем хорошо вымощенном дворике израильская стиральная машина с цветными блестящими кнопками и длинным шнуром, инструкцией и приятным шумом. Мы полюбили ее с первого взгляда. Она выполняла все работы по стирке, от намыливания до отжима, причем совершенно автоматически, как будто у нее был человеческий разум…

…В том-то и дело.

В тот вторник после обеда жена зашла ко мне в кабинет несколько смущенная:

— Эфраим, наша машина ходит…

Я побежал на внутренний дворик и вижу нашу новую машину, выполняющую отжим и прыгающую большими скачками по направлению к кухне. Мы остановили ее буквально у порога, нажав красную кнопку «стоп».

Мы проверили положение. Стало очевидно, что она ходит лишь при выполнении отжима, когда барабан вращается с головокружительной быстротой. В это время корпус машины начинает жутко содрогаться, и хоп-хоп — она продвигается вперед под напором внутреннего непреодолимого импульса…

— Я впервые вижу столь продвинутую машину, — сказал я жене.

Мы не придали этому явлению слишком большого значения. В конце концов, наш дом — не тюрьма, и если машине хочется немного погулять, так чтоб ей было на здоровье.

Однако действительность быстро заставила нас изменить мнение.

Однажды вечером в ужасную бурю до нас вдруг доносится со двора лязг искореженного металла, и мы видим там, у стены, трехколесный велосипед Амира, прижатый и раздавленный машиной, производящей отжим. Ребенок рыдал как ребенок и бил своей ручонкой по стенам жестокой машины:

— Бяка, плохая машина, бяка!..

Мы зря старались объяснить ему, что машина сделала это не нарочно, она просто хотела немного порезвиться, случайно наткнулась на велосипед и прыгнула на него…

И что больше всего сбивает с толку — иногда капризная машина скачет, как молодой олень, а иногда не движется вообще. У нее никогда нельзя знать заранее — когда ей взбредет прыгать и в каком направлении.

— На всякий случай, — сказала жена, — я привяжу Йонатана…

Она взяла веревку с кухни и привязала машину к крану горячей воды. Я чувствовал себя неудобно, но не вмешивался. В конце концов, это ее машина, у нее есть право ее привязать. Однако я не могу и не хочу отрицать того, что в моем сердце была радость солидарности, когда на следующий день мы нашли Йонатана на другом конце двора. Он порвал веревки всеми своими лошадиными силами. У жены на зубах осталась оскомина, и она снова привязала Йонатана, на этот раз — к газовому баллону.

Оглушающий скрежет, раздавшийся в результате этого, я не забуду никогда.

— Эфраим — просипела жена, — он тащит за собой баллоны…

Медная трубка газопровода была искривлена, и запах газа распространялся по квартире. Мы поняли, что Йонатана лучше не привязывать, ибо он начинает буйствовать. После этого случая мы дали ему возможность стирать, как он хочет. Мы как-то уже привыкли к идее, что наша стиральная машина — благородное израильское животное, не терпящее пут. Лишь однажды получилось не совсем удобно, когда на исходе субботы он зашел в салон и присоединился к гостям…

— Иди, — закричала жена, — иди на место! Место!

Как будто стиральная машина могла понять, что ей говорят, ну просто смешно! Я спокойно нажал на красную кнопку и остановил его на месте. А когда гости разошлись, я снова включил Йонатана, чтобы отвести на место, но он уже закончил отжим, а, как вы помните, он ходит только в этом режиме. Нам пришлось вернуться к этой операции, отжим, надо сказать, отличный, без всякого сомнения…

А тем временем Амир очень к нему привязался. Он катается на Йонатане каждый день, покрикивая:

— Но! Но!

Замечательно. Йонатан к тому же прекрасно стирает, разумно используя порошок. Ну в самом деле, помимо его склонности к путешествиям, у нас к нему нет никаких претензий. Правда, в тот туманный день мы немного испугались. Я возвращаюсь домой через гараж, а Йонатан отжимает напротив меня огромными скачками. Если бы я немного задержался, он бы ушел на проезжую часть через открытый гараж…

— Послушай, — размечталась жена, — может, можно послать его в лавку?

Это показалось мне слишком сложным. Нужно положить на Йонатана записку со списком продуктов, которые мы должны купить, поскольку он сам пока не в состоянии вымолвить ни слова и нет никакой уверенности, что он станет в нужную очередь. А еще опасней — кто знает, вернется ли он вообще? Нет смысла рисковать только ради того, чтобы жена сэкономила время на походе в лавку. Однако надо отметить, что Йонатан в последнее время слишком часто шмыгает на проезжую часть. Жена рассказала мне по секрету, что у наших соседей напротив — родителей Гили — стоит очень симпатичная итальянская стиральная машина, совершенно новая… Может, Йонатан хочет за ней поухаживать? Нам не нужны маленькие стиралочки в доме, нам хватает его капризов, вполне хватает…

Нам не осталось ничего, кроме обращения к специалисту. С тяжелым сердцем я направился к представителю еврейского предприятия и долго рассказывал ему про Йонатана. Специалист вовсе не удивился:

— Да, да, при отжиме они бегают. Но только если класть в барабан слишком мало белья. В этом случае недостаток центрифугального равновесия толкает машину вперед. Заполняйте Йонатана как минимум четырьмя килограммами белья, и он с места не сдвинется, я вам гарантирую…

Я вернулся от специалиста довольным. Жену я застал в саду пропалывающей сорняки. Я сказал ей, что при недостаточном количестве белья нашу машину охватывает центрифугальное безумие…

Жена побледнела:

— Господи, я же положила в него сегодня лишь две рубашки…

Мы вышли во двор, и свет померк перед нашими глазами: Йонатан убежал. Вместе с кабелем. С диким криком мы выбежали на улицу:

— Йонатан! Йонатан!

Я бежал по улице и спрашивал соседей, не видели ли они ивритоговорящую стиральную машину, направляющуюся в сторону города? Соседи с сожалением кивали. Один спросил, какого цвета была машина, другой — что видел что-то похожее у почты, но выяснилось, что это был новый холодильник, который привезли равнодушные грузчики из Тель-Авива.

После долгих и безрезультатных поисков я вернулся домой в отвратительном настроении. Может, автобус уже раздавил беднягу, ведь эти водители ездят как сумасшедшие. Слезы стояли у меня в глазах. Наш Йонатан, свободное дитя промышленных джунглей нашей родины, брошен на милость жестокого уличного движения огромного города. Если режим отжима закончится посреди проезжей части, он ведь не сможет сдвинуться с места… и будет стоять там посреди главной улицы…

— Вот он! — закричала жена, вбегая в дом. — Вот он!

Оказалось, что пока жена занималась себе прополкой, этот идиот влез в гостиную, запрыгал по лестницам в подвал и в последнюю минуту замер, поскольку вилка вытащилась из розетки. Это спасло его от верной смерти — он бы просто разбился внизу…

— Ну, хватит, — сказала жена, — снимай свое белье.

С тех пор жена собирает всю потенциальную стирку по всему дому и запихивает в Йонатана 4,5 кг, так, что он чуть не лопается. С тех пор Йонатан ни шагу не делает, он лишь тяжело дышит, проворачивая весь наш тяжелый гардероб…

— Черт его знает, — пробормотал я, увидев его прикованным к месту, — мне нелегко на это смотреть…

Вчера я не выдержал. Я выключил его перед отжимом и втихую вытащил из него килограмма полтора. Йонатан начал весело подпрыгивать и направился прямо к итальянке напротив. Он тарахтел весело и счастливо, как раньше.

— Иди, Йонатан, — похлопал я его по вибрирующему боку, — иди!..

Рожден для свободы.

Кризис доверия

«Всякое чудо длится семь дней», — гласит пословица из книги Бытия, и это правильно. Вот, к примеру, телевизор. В первые месяцы после его появления мы буквально с ума сходили и не отходили от него целыми ночами. А теперь? Мы, конечно, продолжаем просиживать у телевизора целыми ночами, но чтоб с ума сходить? Даже смешно, мы от этого полностью излечились. Единственная беда в том, что наш дом стоит на холме и антенна работает слишком хорошо, поэтому помимо знаменитого 6-го арабского канала мы можем принимать сигнал еще из множества соседних стран. Если, к примеру, в хороший день ловится Кипр, это просто опьяняет. Настоящей жертвой технического прогресса стал наш средний сын Амир, который торчит у телевизора непрерывно. Это болезненное явление. Порой ребенок сидит загипнотизированный часами, вперив взгляд в застывшую на экране заставку «Телевидение Ливана». Если мы делаем ему замечание, он, не отрывая взгляда от телевизора, произносит короткое гортанное «Тихо!».

Это, разумеется, ненормально, когда ребенок целые дни до полуночи просиживает у телевизора, а на следующий день ползет в сад на четвереньках. С тех пор как по Кипру стали передавать образовательный сериал «Продырявливающие пулями», ребенок каждую ночь обучается, как убить человека без особых стараний. Теперь спальня Амира должна освещаться прожекторами, иначе он боится ложиться спать. Правда, и со светом он не может заснуть — лежит с открытыми глазами и ждет убийц, которые вот-вот должны прийти…

— Хватит! — сказала женушка. — Восемь часов, Амир — спать!

Похоже, что это было скорее благим пожеланием супруги, нежели реальной оценкой положения дел. Амир, известный хитрец, включил плач на высоких частотах и вдобавок настроил свою гортанную сирену на реверс — это дает, по всеобщему мнению, жуткий эффект.

— Не пойду спать, — оглушающе ревел малютка, — хочу смотреть телевизор! Телевизор!

— Ты уже с ног валишься, — говорила мать, — иди спать, Амир, уже очень поздно.

— А вы? Вам не поздно?

— Мы взрослые.

— Так идите на работу!

Он и русский знает — несколько слов[8].

— Вам можно, — ребенок извивался в мучительных судорогах, — а мне нельзя? П-о-ч-е- м-у?

— Может, ты и прав, сынок, — ответил я с дипломатическим выражением не в пример заботливого отца, — мы тоже пойдем спать.

Мы с демонстративно широким зевком выключили телевизор и пошли опижамиваться. Беда в том, что по Каиру как раз показывали «Вай лав Бесси». Мы влепили звонкий поцелуй в лобик Амира, дремавшего в своей постельке, как маленький принц, и вернулись, правда на цыпочках, в гостиную.

Мы тихонько включили телевизор, и через несколько секунд на фоне экрана возник знакомый силуэт… Амир тихо подкрался за нашими спинами, на лице его был неописуемый гнев:

— ААААААААА! — орал наш средний сын. — Я должен спать, а вы развлекаетесь? Лжецы!

— Папа никогда не обманывает, — выговорила ему жена, — нам нужно было кое-что проверить в телевизоре, и теперь мы идем спать, доброй ночи!

Мы напряглись, прыгнули, все как есть, в кровать и заснули на месте.

— Эфраим, — прошептала жена сквозь сон, — я думаю, еще немного, и мы будем спать в гостиной…

— Тихо! Он идет!

Сквозь полузакрытые ресницы я различил силуэт сына, крадущегося темным коридором к открытой двери нашей комнаты. Я начал звучно храпеть, а жена художественно задышала, и это продолжалось до тех пор, пока он не успокоился немного и не вернулся в постель смотреть сны об убийцах. Мы подождали еще несколько минут для полной уверенности и, когда на окружающей территории воцарилась тишина, тихонько вылезли из постели и доползли до телевизора.

— Осторожно — процедила жена, — без звука!

Да, это было разумно. В конце концов, главное — картинка. А слова можно угадать по движениям губ, если приложить немного усилий. Жена тихонько подошла к телевизору, чтобы увеличить яркость до отказа. Но так как было темно, то она повернула ручку громкости; из телевизора раздался рык льва, раненного в лапу…

Трудно описать общепринятым литературным языком выражение лица Амира, когда он ворвался и гостиную, как буря в пустыне.

— Сволочи! — прокричал Амир сквозь кашель и несколько раз бросился на пол. — Все сволочи! Ну почему, п-о-ч-е-м-у?

В порядке наказания он просидел с нами все «Вай лав Бесси» и посмотрел с подавленными всхлипываниями «Резиновых людей» с Хэмфри Богартом из Аммана. На следующий день его тащили в сад с закрытыми глазами, и он заснул посреди «Хава нагилы»[9]. Воспитательница предложила нам отвести его в поликлинику — она думала, что его укусила муха цеце или что-то в этом роде…

— Ну, хватит, — дала жена нагоняй мальчишке, — мы продаем телевизор!

— Ну и продавайте на здоровье!..

Никакого телевизора мы не продали. У нас в доме не дети решают, что делать и что нет. И что же? В ту длинную ночь мы выключили телевизор в 8.15, коллективно почистили зубы, причем каждый из нас искоса наблюдал за другими, и бултыхнулись в постели, как камни в воду. Правда, я еще раньше положил под подушку маленький будильник, заведенный на 9.30. Нам нужно было как можно убедительнее пройти тест на здоровый сон. Все сошло неплохо. Звонок будильника разбудил нас вовремя, и мы стали пробираться в темноте обратно, в направлении светящегося экрана. Голова жены обо что-то стукнулась.

— О Господи, — он закрыл нас снаружи!

Я попытался с максимальной осторожностью отворить дверь, но услышал жуткий грохот с другой стороны. Наш средний сын приставил стул к двери, дабы звук сдвигаемой мебели послужил сигналом тревоги в случае еще одной измены. Одаренный у нас ребенок, очень одаренный. Только ненормальный. Ой, ведь по Кипру уже показывают Нельсона Эдди и Жанетт Макдональд…

— Погоди, — бросил я жене, — зайдем через балкон.

Я распахнул окно, вышел в садик, тихонько влез на балкон салона и открыл дверь, просунув руку через решетку. Затем в давящей тишине отодвинул стул сигнализации и освободил жену. Все это не заняло и двадцати минут. Мы осторожно включили телевизор, разумеется, без звука. У Амира было тихо, даже слишком. В телевизоре замечательным визуальным дуэтом пели Эдди и Жанетт. Стояло такое напряжение, которое трудно вообразить.

— Ой, что-то мне здесь не нравится, — прошептал я жене.

— Эфраим!

Жена подскочила к аппарату и вырубила его одним движением. Я мгновенно спрятался за диваном. На стене коридора вырисовался мягкий силуэт Амира с длинной палкой в руке. Он продвигался к закрытой двери нашей спальни. Жена прижалась к стене, я дал ей сигнал не двигаться, но она и без того была парализована. Амир проверил кресло, сел в него и несколько раз нюхнул воздух, как благородное животное.

— Продаем, — решил я, — завтра же продаем телевизор.

Глаза жены засверкали в темноте, как угольки, когда ребенок легко постучал в дверь нашей спальни.

— Алло, — звенел его голос, — вы там спите?

Он несколько раз повторил вопрос и, не дождавшись ответа изнутри, открыл дверь… Я включил свет в гостиной. Да, это конец.

— Ха-ха, Амирчик, мы тебя разыграли, — сказал я с деланным весельем.

Ну к чему входить в подробности? Избиение меня не волновало, боль тоже, но мне казалось, что соседи все слышат. Амир взял свои постельные принадлежности и в устрашающем состоянии духа переселился на постоянное место жительства в салон напротив телевизора. В определенной степени мы могли его понять, его доверие к нам было подорвано. С тех пор он не называет нас иначе как мошенниками и не отходит от телевизора до утра. В первую ночь я еще несколько раз вставал, чтобы осуществить контрконтроль — что он там смотрит без нас, но потом мы погрузились в крепкий сон и отстали от него.

Теперь Амир просиживает все летние ночи у мерцающего телевизора, и душа его навечно связана с Кипром. А что, собственно, в этом плохого? А если дети грабят виллы или мучают котов, это лучше? Если ребенок хочет смотреть заграничное телевидение, так на здоровье. Тем более, что мы продадим проклятый аппарат завтра, через несколько дней, когда-нибудь. И купим новый.

Время свободных бесед

Еще несколько дней тому назад звонок за границу был государственной игрой в испытание терпения. Как вы помните, нужно было набрать 18, и через секунду уже была связь, и вы слышали на всех языках мира, что все международные линии заняты, в порядке очереди, спасибо. Не раз из затекших рук рядового гражданина выпадала трубка, пока его соединяли с пригородом Чикаго. Однако технический прогресс невозможно остановить на пути его деградации. И вот в конце лета одно за другим появляются объявления Министерства связи, сообщающие всем и каждому, что теперь каждый израильский абонент может самостоятельно звонить в понравившиеся ему страны между 19 вечера и 7 утра, и был вечер, и было утро, день прекрасный.

И с тех пор мы вылетаем в трубу по-царски.

* * *

Первый эксперимент был просто головокружительным. В вечерней тишине, когда скот возвращается с пастбищ и начинаются новости на облегченном иврите, человека неожиданно охватывает сильное стремление позвонить по прямой связи тете Фриде в Лос-Анджелес. И вот человек протягивает палец свой и, охваченный страстью, набирает, согласно указаниям, 001213957342189, и приборы, начиненные транзисторами, начинают тикать, слышатся таинственный гудок, подбадривающий щелчок и здоровый звонок, и на расстоянии двенадцати тысяч километров поднимают трубку:

— Тетя Фрида?

— Нет, — отвечает мужской голос на беглом английском.

— Это 001213957342189?

— Это шесть утра, идиот!..

Главное здесь — прямая связь. Такая беседа, со всеми ее техническими вибрациями, разумеется, стоит 8.14 лир в секунду, как указано в тарифном плане. Там также указано, что счетчик на международной АТС не регистрирует, куда вы звонили по прямому набору и когда, а просто автоматически добавляет стоимость разговора к вашему счету. Сам разговор остается анонимным.

Да, в этом пункте, гарантирующем анонимность звонящего, еврейский гений начинает пробуждаться от спячки. Человек уединяется со своими мыслями на несколько минут, а затем у него появляется свежая идея, и он говорит своей женушке:

— Что-то мне хочется позвонить на Камчатку. Как насчет сходить сегодня вечером в гости к Зелигам?

Ну, а дальнейшее уже просто детские игры. В тот же вечер, в 22.30 — наиболее удобное время для звонков на прекрасную Камчатку, — человек поднимается с кресла у Зелигов, озабоченно глядит на часы и говорит себе слабым, но уверенным голосом:

— Я обещал детям позвонить домой…

— Пожалуйста, — говорит Эрна Зелиг, — телефон — в нашей спальне.

Это просто опьяняет!

Человек садится на мягкую постель Феликса Зелига и через несколько секунд уже говорит с Лайошем Фридляндом, соседом по парте в гимназии, ныне — преуспевающим адвокатом на Камчатке. Беседа получается богатой и насыщенной эмоциями, правда, немного замедленной — воспоминания юности всплывают из забвения за счет Феликса Зелига, — особенно когда Лайош вспоминает, как вы оба рылись в новом пенале очкастого Штейнхарта перед экзаменами и приклеили крышку к пеналу горячим клеем… да, было времечко…

После получаса освежающей беседы, возвращающей в юность, человек возвращается в гостиную и признается Зелигам:

— Дома все в порядке.

* * *

Проблема проявляется через месяц с четвертью, когда телефонный счет находит свой путь к Зелигам и показывает рост в 1800 процентов по сравнению с предыдущим периодом.

После появления этого счета навстречу нам на улице попадается и сам Феликс, и в его мигающих глазах заметно некое немое выражение, не поддающееся пересказу словами, и мы не прилагаем никаких усилий к тому, чтобы он получил возможность заскочить к нам, ибо доказательств нет.

Самое неприятное во всей этой ситуации то, что и наш телефонный счет вдруг оказывается раздут, как поднявшееся на дрожжах тесто, — 12 тысяч 75 лир, несмотря на то что мы за последние два месяца не вели международных переговоров, кроме как с тем экспериментальным мужчиной в Лос-Анджелесе. Кровь ударяет нам в голову, справедливый гнев вспыхивает, как пожар в лавке, ибо нам становится совершенно ясно, что кто-то из гостей подло воспользовался нашей наивностью, гостеприимством, добросердечием и побеседовал за наш счет с каким-нибудь дядей из Канзас-Сити или с О. Кей Корреллом…

Мы с женой сидим, пораженные тяжелой депрессией. Кто же мог такое с нами проделать?

— Погоди, — вспоминает жена, — когда в понедельник Акива Пиклер разговаривал со своей сестрой, он говорил по-итальянски…

А я подозреваю именно Феликса Зелига, моего соседа с сомнительным характером, который однажды безлунным вечером появился в нашем жилище и попросил разрешения сделать несколько срочных звонков, ибо, как он утверждал, его телефон был отключен. Женушка внесла в список подозреваемых и неизвестного техника по холодильникам, который пришел вдруг по окончании рабочего дня нанести контрольный визит нашему холодильнику и спросил: нельзя ли позвонить в контору? По-видимому, его контора находится в Филадельфии…

Человеческая подлость настолько меня возмутила, что через несколько дней я, в рамках обычной дружеской встречи в доме Шпиглеров, обзвонил своих родственников, рассеянных по всем четырем сторонам света, и даже позвонил в Пентагон, чтобы узнать, все ли там в порядке. В конце удачной серии звонков я вдруг почувствовал, что кто-то на линии подсоединился к нам, и мне стало совершенно ясно, что г-жа Шпиглер, обладающая болезненной подозрительностью, взяла трубку на кухне, чтобы следить за мной. Я тут же перешел на иврит и бодро и четко отрапортовал:

— Ладно, тогда я завтра приду забирать машину…

Я тут же бросил трубку, оставив моего тестя в Кардиффе в немалом замешательстве. Когда я вернулся в общество, госпожа Шпиглер просверлила меня взором, преисполненным жадности, но я ответил ей гордым спокойным взглядом, ибо точно знал, что она ничего не сможет доказать — ведь именно невозможность что-либо доказать и способствует сегодня развитию международных связей.

* * *

И все же, на всякий случай, с некоторых пор на нашей двери висит табличка с информацией к размышлению: «Прием гостей с 7 утра до 19 вечера. Кроме того, телефон у нас сломан, а собака кусается. Лучше мы к вам зайдем».

Срочная хвалебная песнь

Телефонный звонок ранним утром звенел особенно звонко.

— Алло, — послышался голос нервного мужчины, в котором все же звучали нотки элементарной вежливости, — мне нужно срочно встретиться с вами с глазу на глаз.

— А в чем дело? — поинтересовался я.

— Это не телефонный разговор.

До этого момента начало было обычным, как у двух опытных шахматистов.

— Я очень сожалею, — перешел я к испытанной сицилианской защите, — но таких звонков я получаю дюжину в день. А после «неотложной встречи» выясняется, что мне просто хотят заказать речь для бар-мицвы[10] какого-нибудь Авигдора…

— Господин, — оборвал меня собеседник, — неужели вы думаете, что я стал бы вас беспокоить в столь ранний час по таким пустякам?

Он представился. Это был достаточно известный человек, с известными средствами, вращающийся в известных кругах. Интонации его взволнованного голоса говорили об уникальности случая. Я положил трубку, поспешно почистил зубы, поймал такси и помчался со скоростью раза в два выше той, что хватило бы для штрафа, к месту проживания моего собеседника. Он ждал у входа в дом с видимым нетерпением.

— Я объясню, в чем дело, не теряя времени, — сказал он, подымаясь по лестнице, — я не могу себе позволить терять ни минуты. Речь идет о моем сыне Авигдоре. Через несколько дней у мальчика бар-мицва, а у него еще нет праздничной речи…

Я остановился в районе второго этажа:

— Так я и знал!

— Я просто очень хотел, чтобы мы встретились, — оправдывался отец, — мальчик нас обожает и мечтает поблагодарить наилучшим образом за все то добро, что мы дали ему в течение счастливой жизни.

— Так почему бы ему самому не написать слова благодарности?

— У него нет времени.

Ближе к третьему этажу выяснилось, что срочно необходимо прочувствованное семейное славословие, в котором между строк звучало бы биение сердца взволнованного ребенка.

— Лучше в стихах, — объяснил отец, тяжело дыша, — как вы пишете каждую неделю в «Едиот Ахронот»[11]. А если вы настаиваете на получении гонорара, то мы найдем способ решить этот вопрос. Деньги — не главное, я надеюсь. Главное — срочность.

Я не мог отказать. Он готов был разрыдаться. И к Авигдору я чувствовал симпатию.

— Когда вам это нужно?

— Вчера, — ответил он с интонацией легкого порицания, — мы уже опоздали.

— К сожалению, мне нужно как минимум два дня…

Мой подзащитный содрогнулся всем телом, будто его по лицу кнутом ударили.

— Нет, — обхватил он меня, — ребенок еще должен выучить текст наизусть. К вечеру, умоляю, закончите к вечеру…

Он жутко страдал. Желтая пена появилась у него в углах рта. Я опасался за его здоровье. Мы прошли молча несколько ступеней.

— Ладно, — сказал я, — до девяти вечера…

— Нет, я прошу вас — восемь тридцать! Восемь тридцать!

Он пытался поцеловать мне руку. Он был как пьяный. Проводил меня до самых ворот.

— Ну, бегом, — выкрикнул он и поднял восемь пальцев, умоляя — до восьми, пожалуйста, до восьми…

Дома жена сказала, что был срочный звонок насчет возможности закончить в 7.15. Заказав ей кувшин особо черного кофе, я принялся за работу. Я попытался представить себе мир современного подростка, привязанного к родителям всеми фибрами своей маленькой души. Ну как он может их поблагодарить, как? Первая записанная мною версия была, пожалуй, суховата, однако не лишена интересных моментов:

Папу, маму я люблю,

И я очень их ценю.

Пусть их Бог благодарит

Счастье, радость им дарит.

На этом этапе принесли цветы. Отец присовокупил к букету записочку с позолоченным краем: «С огромной любовью, до 7.30, если можно!».

Я снова взялся за стило:

Папа, мама дорогие,

Вас люблю, мои родные.

Вам желает Авигдор

В счастье жизнь прожить без ссор.

Мне немного мешало, что его зовут Авигдор, как всех. Вот если б его звали, к примеру, Имануил, можно было бы подобрать гораздо больше рифм, не говоря уже об имени Эфраим. Но такова жизнь, всегда что-нибудь не так.

Звонок телефона нарушил лирическую атмосферу.

— Умоляю — в пол-восьмого! — прошептал мой подзащитный. — Есть уже что-то готовое?

Я продекламировал в трубку обе версии. Реакция была несколько сдержанной:

— Ребенок обожает нас сверх всякой меры. В семь двадцать можно надеяться?

— Посмотрим, у меня есть покрытие на пятьдесят пять процентов.

Я выключил телефон. Так работать нельзя, мне нужна тишина. Вариант № 7 вышел из-под моих рук уже в соответствии с нужной пропорцией:

Стал большой я и красивый,

Кто меня так воспитал?

Это папочка любимый,

Это мамочка моя.

В четыре пришла телеграмма: «Больше сердца больше ритма закончить в 7.15 умоляю».

На этой стадии я почувствовал себя довольно-таки выжатым. К пяти часам у меня появилась некая неосознанная ненависть к примерным родителям, да и Авигдор тоже порядком утратил свой блеск. Это выразилось в сомнительной 18-й вариации:

Папа, мама дорогие!

Вам спасибо говорю.

Вот бар-мицва уж настала —

Поцелуйте вы меня.

Тут я понял, что события принимают нежелательный оборот.

Я принял прохладный душ. Пришел посланец. Подросший ребенок занял позицию в углу моего кабинета, не сводя глаз с бумаги, лежащей передо мною.

— Я не заглушил мотороллер внизу, — сказал он, — как только вы закончите, я тут же забираю материал.

Пришло послание от подзащитного: «Пусть чернила не высыхают. Закончите к семи, очень прошу».

Посланец занял стартовую позицию, когда я записывал жуткую 42-ю версию, в которой, на мой взгляд, было сконцентрировано все, чего может ожидать преданный отец в нашем регионе:

Папа с мамочкой мои —

Ангелы небесные.

Пусть живут они всегда,

Пусть им будет весело.

Для верности я еще добавил:

Так, как Солнце для Луны,

Папа с мамочкой мои.

Меня любят навсегда,

Дай Бог долгие года.

Дипкурьер выхватил из моих рук влажную рукопись и исчез в вечерней мгле. Было 6.56. С чувством облегчения я плюхнулся в постель и тут же заснул.

* * *

Целую неделю я ничего не слышал от моего подзащитного. Да и деньги на счет не поступали. Через месяц я задал личный вопрос:

— Все ли в порядке?

— Извините, о чем это вы?

Я пояснил, что я — тот самый, который писал это самое для Авигдора.

— Ах, да, — вспомнил мой подзащитный, — к сожалению, я еще не успел прочесть. Ну, позвоните где-нибудь в конце недели…

Я смотрел в раскрытое окно. Внизу простиралось Средиземное море. Волны нагоняли одна другую. Несколько сонных птиц праздновали что-то над водой, каркая нечто непонятное. Не было никаких признаков спешки.

Гонки

— Когда отведешь дочку в сад, — сказала жена за завтраком, — на обратной дороге возьми в лавке шесть бутылок молока. Молочники бастуют.

— Ничего я не смогу взять, — ответил я, — мне нужно уплатить арнону[12].

— Какую арнону?

— Не знаю.

Вот уже два месяца на кухонном шкафу лежит какая-то голубая арнона. Очевидно, из муниципалитета, ибо там написано что-то про долг за вывоз мусора. Несколько недель назад взял я эту бумагу в руки, но, дойдя до пункта, что стоимость арноны имущества — 26 %, а для целей общей арноны требуется внести 230 %, быстренько положил ее обратно, рядом с налогом на канализирование, потому что такие вещи меня раздражают.

— Что такое канализирование? — спросил я жену. — Какое канализирование?

— Не знаю. А почему ты меня спрашиваешь?

— Может, мы за это сдавали деньги зимой?

— Нет, то была канализация.

— А это что?

— Отстань от меня, а?

Женушка выглядела очень беспокойной. Она вчера была с кашлем ребенка в поликлинике, но там выяснилось, что из нашей книжечки членства в больничной кассе выпали марки, и от жены требовали уладить этот вопрос в центре или что-то в этом роде. Так она взяла такси и поехала в центр и из-за этого забыла позвонить насчет газовых баллонов, и мы остались на целый день без горячего, а в центре сказали, что это не у них, а на месте, так что вот так вот, дорогая.

— Канализирование — это как шоссе, — размышлял я, — очевидно, здесь какую-то дорогу строили. Я думаю, что нужно заплатить треть муниципалитету, а две трети можно растянуть на платежи.

— Глупости, — сказала жена, намазывая на хлеб творог, — канализирование — это вода. Это как налог на воду, снова они начинают…

Да, такая проблема у нас уже возникала. Мы получили в апреле — мае счет за воду на сумму в 1630.71 лир, но это же абсурд. Я писал письма, что у нас нет плавательного бассейна в доме, это, конечно, ошибка, на что прибыла желтая бумажка под названием «Последнее предупреждение перед отключением воды».

Если я не ошибаюсь, мы несколько запустили это дело, так как я шестнадцать дней находился на военных сборах, а когда вернулся, на кухне была уже новая бумажка, на этот раз зеленая, «Приказ об отключении воды». Я подал апелляцию в комиссию канцелярии и попросил скидку на поливку сада, а тем временем на кухню попала совершенно зеленая бумажка «Извещение о выходе контролера для закрытия воды», согласно которой городской контролер уже вышел из здания муниципалитета и находится по пути к нам, но еще не пришел, поэтому нам дают передышку и даже в одноразовом порядке возвращают 6 лир. А сейчас снова начали с канализированием…

— Уладь ты это дело, — бормочет жена с остекленевшим взглядом, — поговори с этим, из отдела взысканий, как его…

— Я не успею, мне надо еще послать машину на тест.

В гараже обещали, что кто-нибудь придет еще вчера, но никто не пришел. Я звонил все утро, но, когда я набирал двойку, номер или был занят, или вообще не набирался. Жена утверждает, что нельзя зависеть ни от кого, чей номер начинается с двойки. В конце концов, мне пришлось самому отвозить машину и возвращаться на автобусе. В гараже Мико сказал, что надо менять рессоры и что у него просто голова разрывается. Я дал ему чек, и теперь мне нужно заскочить в банк и уладить там перебор со счета; кроме того, нужно возобновить страховку машины, когда все это кончится?

В июне? Что-то не верится…

— Не забудь, — сказала жена, — в три — родительское собрание.

— Мы не обязаны идти туда оба, поговори с учительницей сама.

— Я не могу пойти. Я забираю миксер…

Учительница уже дважды нас вызывала, утверждая, что ребенок кусается, очевидно, мы не уделяем ему дома достаточно внимания. Учительница говорила, говорила, а тем временем на улице мою машину уволокли тягачом за неправильную парковку, и я бегал целый день, пока не обнаружил ее на частной стоянке. Я устроил скандал, зачем надо было ее утаскивать, я ведь на боковой улице припарковался, правильно? Там есть знак, ответили мне.

— С чего вдруг миксер? — спросил я жену, — я думал, это уже улажено…

Штучка, которая держит вращающуюся часть миксера посредине, сломалась еще пол-года тому назад, в магазине сказали, что таких запчастей у них нет, надо заказывать с завода в Родезии, а они этим не занимаются, потому что надо получать специальное разрешение на импорт. Я подал в промышленность и торговлю просьбу на бланке 103 в четырех экземплярах, но нужно было еще финансирование в иностранной валюте в размере $3.30, а его дают только в Иерусалиме, в Минфине. Я поехал в столицу, подал бланк 11, и в понедельник мне сказали, что уже послали указание в банк, только не знают в какой. Мы запрашивали несколько раз Минфин, и нам сказали, что надо подать еще одну просьбу. Так мы купили новый миксер.

— Я заберу его после обеда, — размышляла жена, — после того как освобожу из таможни шарики для пинг-понга. А ты уладь с Национальным страхованием.

Я побледнел.

— Только не это! У меня никакого понятия нет!

— У меня тоже!..

Мы уже несколько недель пытались решить это дело. Служба Национального страхования послала нам пять бланков, которые мы должны заполнить на имя нашей домработницы, 7,1 % страховки на случай потери кормильца и по старости, так там написано, потери кормильца, и 1,8 % пособие на работающих детей и 0,7 % производственные травмы в фонд выравнивания. Мы дважды начинали заполнять бланки, а тем временем домработница пошла в больницу или что-то такое, и мы сказали себе, что продолжим, когда она вернется. Неизвестно почему, собственно.

Позавчера у нас описывали имущество. Пришел какой-то напуганный старик с толстой папкой и мигал, и жена обещала ему пойти и уладить это дело как можно скорее, но никуда не пошла, потому что старик забыл сказать, кто его прислал. Патефон снова сломался, играет, но не стерео, так я взял его к электрику, но того не оказалось на месте, и жена не знала, когда он вернется, а тем временем я получил штраф за неправильную парковку.

— А где газеты?

— Я уже тебе сказал, что разносчик газет болен и придет лишь в конце будущей недели.

Я встал из-за стола попить воды. Воду еще не перекрыли, это хорошо. На шкафу ветер развевал несколько извещений. Надо будет балкон заделать. Но где брать разрешение? Надо еще уплатить налог на радио и урегулировать со страховым полисом НOUSEHOLDERS ALL RISK, и еще этот налог на земельный участок, и аренда, или как это называется, для Керен Кайемет[13], или что-то такое. Сошедший с ума компьютер в Иерусалиме снова послал нам три последних предупреждения насчет аванса по подоходному налогу в сумме 982.311 лир, без учета остатка прошлого долга. Бухгалтер сказал, что он ничем помочь не может. Нам предложили подать апелляцию в окружной суд.

— У тебя есть деньги? — спросила жена. — Мне нужно заплатить за антенну.

Она позавчера упала с крыши. В смысле антенна.

Я спросил в банке, когда будут выплачивать по займу на абсорбцию репатриантов от 1966 года, но они не знали, может, в будущем году. Почта сегодня не пришла, наверно, забастовка. Надо еще вернуть книги в американскую библиотеку, я их еще и не открывал, как-то у нас не получается много читать, а они уже послали три напоминания. После обеда, может, заскочу в лабораторию забрать анализы дочки, а на обратной дороге встану с машиной в Яффо возле штаба и куплю батарейки для транзистора и сливы. Что еще на сегодня? Я чувствовал, что это не все.

— Эфраим, — сказала жена, — ожидается падение курса лиры к доллару.

Она прочла это в газете трехнедельной давности и была совершенно белая.

— Когда, — спросил я, — когда?

— Здесь не написано. Но, по-видимому, это вопрос нескольких часов, надо немедленно застраивать балкон.

— Почему?

— Возможность предоставляется. Беги и заплати очередной взнос за квартиру, пока еще старый курс лиры, и купи ценные бумаги, привязанные к курсу инфляции, открой НАТАД и все положи туда, все, что у нас есть, кстати, а что такое НАТАД?

— Не знаю, но я хотел сегодня утром продлить паспорт, и пойти получить в армии разрешение на выезд за границу, и уладить с холерой. Минздрав закрывается в одиннадцать…

— Это может подождать. Возьми ссуду и купи до обеда еще один телевизор, и утюг, и земельный участок. По дороге заскочи в налог на собственность по отсрочке платежа и поговори с антеннщиком. Потом продай НАТАД, и ты еще успеешь заменить телефон в спальне на белый и прийти на заседание домкома к пяти. Одевай ребенка, ну чего ты ждешь, иди побрейся, ну же…

— Ладно, но кто отведет собаку к ветеринару?

— Какую собаку?

— Ах да, у нас же нет собаки, я совсем запутался.

Я подбежал к телефону и стал быстро набирать пожарную, но двойка застревала. Ну так я растянулся на полу и положил на лоб прохладное извещение о канализировании.

— Что ты валяешься? Включи радио, — сказала жена.

— Ничего я включать не буду. У меня просто голова разрывается.

И с тех пор я лежу на полу и не двигаюсь. Хватит.

На страже

Вначале нас дважды пригласил адвокат Векслер:

— Все мужчины в округе уже дежурили, и вы, господин, тоже приглашаетесь выразить свое отношение.

Потом пришло напоминание в более строгих тонах, а под конец появилась женщина и сказала:

— Мне просто перед соседями неудобно. Вам нужно отдежурить в Гражданской Обороне.

Я позвонил адвокату Векслеру:

— Алло, это насчет дежурства…

— Вы записаны на нынешнюю ночь на три часа, — ответил командир, — оденьтесь потеплее, до свидания!

Церемония ночной присяги была волнующей. В бараке склада соседней школы стоял столик, на нем — почти новая ученическая тетрадь и две винтовки времен французской революции. Рядом валялось нечто в человеческом облике, только что закончившее дежурство. Оно передало мне хриплым шепотом команду:

— Ходите вокруг… Потом все оставьте на столе… спокойной ночи…

Образ этот казался вымотанным вконец, он был не в состоянии открыть оба глаза сразу и глухо проклинал Арафата и правительство. Выяснилось, что смена слишком длинная, целых четыре часа — из-за того, что никто из соседей не захотел стать добровольцем. Вообще-то я первый, кто согласился. Я спросил, где адвокат Векслер, оказалось, он спит. То есть он должен был сегодня ночью дежурить с трех до семи, но теперь я буду вместо него, вместе с Шалтиэлем. У винтовки — два магазина или что-то вроде, высокий инженер из 8-го блока знает, как стрелять, спокойной ночи.

Мы остались одни — я, Шалтиэль и тетрадь. Оказалось, это боевой дневник. Я бегло пролистал его:

«Я остановил подозрительное лицо в 1.35, оно утверждало, что живет здесь неподалеку. Я проверил, оказалось, так оно и есть. Как его зовут, забыл. Кроме этого, все прошло нормально. Дежурство закончено».

Мы вышли в путь. Шалтиэль нес французскую революцию на плече, я держал свою винтовку. У нее был очень массивный приклад, я не завидую тому, кто получит им по голове.

— Немного пройдемся, — сказал Шалтиэль, — дождя нет.

Я старался попасть в ритм его шагов, дабы придать нам внушительный военный вид. Магазины с патронами в карманах немного оттягивали вниз брюки, но зато поднимали боевой дух. Вообще-то все организовано хорошо, левой, правой, левой, правой, стража шагает, жители района могут спать спокойно. Воздух чист и прозрачен, ружья молчат, все идет как надо, командир. Единственное, что омрачает патриотический настрой, — некоторая монотонность дежурства. Ну сколько можно ходить так кругами, не говоря ни слова?

— Сколько еще осталось? — спросил я в конце концов Шалтиэля после примерно часовой прогулки.

Мой напарник посмотрел на часы:

— Три часа пятьдесят четыре минуты.

То есть мы уже отдежурили шесть минут. Из-за этого я разнервничался, ведь мне казалось, что мы уже заканчиваем. Шалтиэль рассказал мне, что ему надо вставать в шесть утра, потому что у него срочная работа в Зихрон Яакове. Он занимается химической герметизацией, то есть он специалист по заделке трещин в зданиях — от дождя и всякой влажности…

— Сейчас есть новые материалы для покрытия, — открыл мне Шалтиэль, — вместо устаревшего раствора на рынке появилось фантастическое средство, с огромными преимуществами, оно не прилипает к шпателю и застывает за двое суток при сухой погоде…

Я слушал с большим вниманием. Время от времени я даже задавал попадающие в цель вопросы относительно крепости поли-чего-то-там. Невозможно ведь ходить просто так часами бок о бок с человеком и не разговаривать.

— Да, теперь есть бельгийские изоляционные материалы, — признавался мне Шалтиэль, — но я предпочитаю использовать их в протекающих подвалах без прямого доступа с точки зрения попадания воды. А на больших пространствах, открытых для проникновения влажности, эти материалы я не применяю…

Вы ему заплатите огромные деньги, но он бельгийские не будет использовать. Он работает с гарантией, этот Шалтиэль. Блажен муж, коий удостоится изоляции из его дланей. Блажен я лично, но на этом этапе в мое сердце закралось некоторое беспокойство. Я взглянул на часы, прошло всего-навсего сорок минут. Еще три часа двадцать минут глухой изоляции…

— Дубчек, — решил я придать беседе крутой поворот, — я читал в газете, что Дубчек снова публично осудил русскую агрессию против Чехии…

Меня очень волнуют исторические темы. Я надеялся дойти до Сталина.

— Здесь живут несколько словаков, — принял мяч Шалтиэль, — я позавчера делал у одного из них изоляцию, он бухгалтер, так я у него на крыше виллы стыки заделывал. Я применил особую силиконовую массу на базе полиэстра…

Я пытался выследить взглядом какой-нибудь объект, пригодный для Гражданской Обороны, но вокруг было раздражающе тихо. Шалтиэль продолжал заделывать наглухо все, кроме своего рта. Веселые соседи возвращались на своей машине из города и проехали мимо нас, видимо, уставшие. Я решил еще раз просунуть в беседу Дубчека, но через два квартала мы вернулись на базу полиэстра. Было 4.15, еще даже не светало. Ко всему, я еще постоянно задавал профессиональные вопросы, черт его знает зачем. Мало-помалу я закрылся наглухо…

— Однажды, — говорил Шалтиэль в 5.10, — Шехтер продал мне банку — полтора кило пластического раствора, и я сразу же обнаружил, что этот материал совсем высох. Хороший полиэстр американского производства держится год, даже полтора, если крышка герметически закрыта. Но достаточно маленькой дырочки…

Я почувствовал легкий обморок. Супружеская пара может попросить развода, если в один прекрасный день выяснится, что они больше не подходят для совместной жизни, и даже компаньоны, которые в течение двадцати лет вели совместный бизнес, расстаются со временем как друзья, и только я, гражданский оборонец, брошен без всякой надежды на произвол пластических изоляционных материалов. Еще полтора часа, о Господи!

— Стой!

Я побежал за черным котом и прогнал его из района нашего дежурства. Навсегда. Шалтиэль бросился за мной, продолжая непрерывную трансляцию.

Если мне удастся уйти живым с этого дежурства, я открою вечерние курсы изоляционных материалов на коммерческой основе. Мне кажется, что на определенном этапе я даже засыпал на ходу. Я просыпался под тихий странный голос, обволакивавший меня. Шалтиэль обходил меня справа, слева, справа, слева, на что-то обижался. Я почувствовал, что пора задать вопрос:

— А солнце не мешает этому?

Это была ошибка всей моей жизни. Солнце закончилось в 6.15 на основе резины, усиленной фиберглассом. Господи, обратил я мольбу к жестоким небесам, пошли мне несколько террористов поскорее, или я за себя не ручаюсь…

— Да это еще что! — продолжал Шалтиэль как ни в чем не бывало. — Послушайте, какой был случай. Этот идиот Шехтер смешал банку молекулярного материала…

Я полагаю, что в этот момент, за несколько минут до окончания смены, я потерял рассудок. Согласно показаниям свидетелей, высыпавших из домов, я стрелял в воздух из своего ружья и рычал, что я — полиэстр и убью всех, ну и другие непонятные вещи…

Меня потащили на склад. Было довольно-таки неприятно, и вдобавок выяснилось, что это не единственный случай. На прошлой неделе так же сошел с ума один из патрулирующих, который провел четыре часа в обществе специалиста по центральному охлаждению. Этот человек вдруг начал орать перед супермаркетом, что он не хочет больше видеть никогда никаких радиаторов, и напоследок дал очередь по окнам…

Вымотанные вконец, мы сдали ружья для следующей смены. Шалтиэль тут же убежал домой. После мне рассказывали, как утром он говорил, что больше не пойдет со мной на дежурство, ибо я измотал его бесконечными вопросами. Идиот. Я записал в дневник для адвоката Векслера разборчиво: «На будущей неделе я требую историка!» А до тех пор я сплю.

Цици

Наша дочь Ранана уже перешла двухлетний рубеж, но все еще привязана к соске. Наш врач говорит, что ничего страшного в этом нет, все младенцы сосут соску от периода окончания кормления грудью и до начала систематического курения. Врачи утверждают, что соска служит заменой матери, несмотря на то что матери, как правило, не сделаны из розового пластика с желтой резинкой посредине. Так что явление соскососания является вполне легитимным, и единственное, что лишает нас сна, так это то, что наша Ранана любит не вообще соски, а одну конкретную соску по имени Цици.

* * *

Для племени взрослых Цици — не что иное, как обычная соска, продукт массового производства для младенцев, однако наше рыжее чадо ни за что не хочет притрагиваться к другим соскам. Более того, каждый раз, когда мы пытаемся украдкой сунуть ей в рот близнеца Цици, она выплевывает его после первого же сеанса с истерическим плачем, бросается на пол, пинает ногами стены, переворачивает мебель, разбрасывает всевозможные предметы в разные стороны, наносит сама себе телесные повреждения и стреляет.

— Цици! — вопит она до потери сознания. — Цици!

Разумеется, после первого же «Цици!» вся семья становится на четвереньки, и лихорадочные поиски продолжаются в атмосфере наступающего конца света. Находка Цици для нас имеет такой же смысл, как в свое время крик «Земля!» для Христофора Колумба, ибо после воссоединения с Цици Ранана тут же на диво быстро успокаивается и сосет, радостная и довольная жизнью, тогда как мы все валяемся вокруг без сил…

— Это признак того, — говорит наш врач, — что девочка чувствует отсутствие родительской любви.

Это ложь — мы очень ее любим, пока она не орет. Все зависит от Цици. Есть Цици — мир и покой. Нет Цици — трансляция. Когда мы вечером покидаем дом и идем куда-нибудь, жена содрогается при каждом звонке телефона — может, нянечка сообщает, что не может найти Цици и Ранана уже фиолетовая от крика. В таких случаях мы несемся сломя голову домой и находим нянечку в полубезумном состоянии, погребенную под кучей кресел и их обломков при раскопках безвременно ушедшей Цици…

— Господи, — сокрушается жена время от времени, — а если Цици когда-нибудь потеряется?..

Об этом лучше не думать, как об атомной войне. Но больше всего сводит нас с ума вопрос — откуда Ранана знает, что Цици — это Цици?

Однажды в предвечерний час я улизнул из дому со священной соской и направился прямо в аптеку, где она когда-то была куплена. Я попросил у той же аптекарши точно то же самое — того же цвета, того же размера, даже того же года производства, ибо я предполагал, что так же, как и у благородных вин, у сосок может быть более удачный год. Та же аптекарша выдала мне совершенную копию, я положил ее в тот же карман и вернулся домой той же дорогой. Соска была выплюнута и полетела дугой:

— Это не Цици!

* * *

Жена предполагает, что все дело в старении резины. Резиновая часть Цици стала — извините за выражение — зеленоватая от долгого употребления, и возможно, что это придает Цици превосходный вкус. В связи с этим я еще долгие годы не забуду тот взгляд, которым окатила меня аптекарша, когда я попросил соску, бывшую в употреблении. Нам не осталось ничего, кроме как искусственно состарить несколько образцов в нашей домашней лаборатории.

Мы купили соляную кислоту и другие химикалии и опустили туда дюжину экспериментальных сосок; резина действительно позеленела, но в употреблении соски все же не были. Ранана разоблачила подтасовку тут же и заорала благим матом…

— Выход один, — сказал врач, — успокоительные капли.

Он выписал большую бутылку атрекса, но и это не помогло. Примерно две недели назад мы сидели в Национальной опере в середине шестого ряда; как только хор принялся петь, появился главный распорядитель и прошептал в темноту:

— Тссс! Соска! Соска!

Мы сразу поняли, что звонила бабушка. Выбираясь из зала, мы раздавили нескольких зрителей, а дома нашли бабушку в состоянии, близком к обмороку. Цици с концами исчезла с особого гвоздя, на который мы каждое утро вешали ее с величайшими предосторожностями. В комнате царила полнейшая разруха, а на обломках мебели и разбитых надежд восседала Ранана и вела на коротких волнах трансляцию мощностью в тысячи киловатт.

— Цици! — Мать была в ужасе. — Кто-то ее украл!

Подозрение пало на молочника, зашедшего утром спросить, сколько бутылок молока нам нужно на праздники.

Женушка позвонила ему, невзирая на ночное время.

— Элиэзер, — прохрипела она в трубку, — вы взяли утром соску?

— Нет, я не беру никаких сосок.

— Она висела на гвоздике и исчезла!

— Я не видел. Так, значит, двадцать три бутылки в среду?

Было ясно, что он увиливает. Жена собиралась вызвать телепата, чтобы тот пришел со своей парапсихологией и нашел соску в коровнике молочника, но тут драгоценный предмет вдруг обнаружился меж пружин перевернутого кресла…

— Как она туда попала? — подняла жена к небу измученные глаза. — Как?

Мы поинтересовались у сантехника Штокса — нет ли у него какого-нибудь счетчика Гейгера или чего-то в этом роде, с помощью которого можно обнаруживать пропавшие соски? Один из соседей, страдавший в последнее время бессонницей, предложил использовать собак, обученных для поиска гашиша.

Приемлемым решением было бы привязать Цици к перилам оградки манежа Рананы, но наш врач был против:

— Девочка может задохнуться, лучше дайте ей больше любви.

— Эфраим, — сказала жена, — я чувствую, что схожу с ума…

Она постоянно просыпается ночью после повторяющегося кошмара, в котором большая мангуста влезает в окно кухни, хватает Цици и убегает с ней в темный лес. Как же бедная женщина ее найдет, если она вообще не знает, что такое мангуста? К тому же в последнее время жена начала представлять, как соска убегает сама по себе, будто в мультиках, хоп-хоп, и Цици уже за пределами ограды…

Ужас.

* * *

Жуткий секрет Цици наконец раскрылся.

Это случилось в одну безлунную ночь. Вначале все шло как обычно: жена и ее мать ровно в семь подошли к сейфу, купленному нами за неделю до того, каждая из них вставила свой ключ, вместе они открыли сейф и достали оттуда Цици. Затем они вложили соску в рот Ранане, находившейся в манеже, и вышли из комнаты. В то время соска уже была застрахована на 20 тысяч лир, но никого в доме это не успокоило, ибо ни за какие деньги в мире нам не удастся найти Цици замену…

Я встал и заглянул внутрь через замочную скважину.

— Жена, — выдохнул я, — иди-ка сюда!

В скважину мы увидели силуэт Рананы. Она тихонько вылезла из манежа, подошла к дивану и засунула соску между матрацами. Затем вернулась на свою базу и включила рекордный нон-стоп. Мы вздохнули с облегчением. Девочка совершенно здорова, лишена всяческих комплексов и не нуждается ни в каких сосках, она просто систематически над нами издевается, организуя импровизированный семейный цирк.

Врач сказал, что это явление нередко встречается среди младенцев, очевидно являясь следствием недостаточной родительской любви. Он выписал еще бутылку антрекса, однако успокоительные капли в нашем доме уже ничего не меняют, ибо мы с женой давно к ним привыкли.

Неформальная встреча

Однажды у нас появилась идея.

— Заскочите к нам вечером, посидим где-нибудь в городе, — предложил Гершон, и мы договорились созвониться. Мы всегда рады случайно встретиться с Гершоном и Цилей в неформальной обстановке и поболтать за чашкой чая или чего-нибудь в этом роде. Ничего особенного, мелочь, а приятно. Главное — никаких формальностей.

Ближе к вечеру я позвонил Гершону. Выяснилось, что его жена еще не вернулась от физиотерапевта. Циля будет дома где-то в 6.15, сказал Гершон, и тогда они нам позвонят и договорятся окончательно. Я предложил ему провизорно[14] заскочить в новое кафе «Тузтуз», но он слышал от кого-то, кажется от Йоске, что там невозможно заказать столик. Тогда возникла идея поехать поесть арбузов с гнилым болгарским сыром у Циона. Здесь жена выхватила у меня трубку и сказала Гершону, что ей надоели все эти чертовы арбузы — она предлагает посидеть у Додика за столиком на улице. Гершон возразил, что у Додика — комары, и в конце концов мы договорились оставить вопрос открытым до возвращения Цили от физиотерапевта.

Через несколько минут случилась приятная неожиданность. Наши старые приятели из Южной Америки — д-р Френкель и его супруга — позвонили из гостиницы. Они только сегодня утром прибыли в Иерусалим, сказала госпожа Френкель, и хотели бы с нами встретиться сегодня вечером, поболтать полчаса или около того перед отъездом на юг.

— С радостью бы, — ответил я, — но мы уже договорились с семейной парой, нашими приятелями, очень симпатичные люди, так что давайте встретимся все вместе, если вы не возражаете.

Г-жа Френкель сказала, что она не возражает, ведь они приехали ради нас, а не ради кого-то другого. Мы договорились провизорно, что перезвоним в гостиницу, как только Циля вернется от физиотерапевта и мы будем знать, как все складывается. Может, удастся от них избавиться или что-то еще переменится.

— Договорились, — сказала г-жа Френкель, — я должна еще выяснить этот вопрос с мужем, он через час вернется из сауны.

Когда я положил трубку, жена заявила мне:

— Я тоже не думаю, что Френкели подойдут Гершону и Циле, потому что он ненавидит туристов и будет весь вечер строить недовольные рожи. У меня нет никакого желания проводить с ними время.

Я объяснил ей, что уже поздно и вообще, зачем усложнять, дорогая, еще нет окончательного ответа от Гершона, может, они вообще все отменят. Я тут же позвонил Гершону, но Циля еще не вернулась. По-видимому, задержалась где-то в городе или что-то в этом роде. Кроме того, намекнул мне Гершон, у них небольшая проблема с дочкой. Просто она снова ушла без ключей, дурочка этакая, и вернется лишь в 7.30. Гершон предложил провизорно сходить потом в ресторанчик Тувье в Яффо, но в этом месяце мы уже там были, и вопрос остался открытым. Проблема Френкелей пока не ставилась в силу дипломатических причин; мы надеялись, что потом у нас еще будет время вернуться к этому вопросу или что-то в этом роде.

А между тем мы уже самым неформальным образом начали беспокоиться насчет организации мероприятия. Женушка позвонила нашей постоянной бебиситтерше Орит, но дома был лишь ее брат. Бодрый юноша сообщил, что Орит вернется около 7.45 или что-то в этом роде, и дал нам номер телефона ее лучшей подруги Зельды — по его словам, Орит иногда задерживается у нее по дороге с семинара.

Д-р Френкель тем временем вернулся из сауны и позвонил нам. Он предложил встретиться провизорно в 9.00 в фойе гостиницы. Я ответил, что, очевидно, так и получится, но для верности я ему еще перезвоню и сообщу окончательное решение. Я тут же позвонил Гершону, но дома была лишь Циля, а Гершон пошел на несколько минут с собакой — ей не терпелось выйти или что-то в этом роде.

Я спросил Цилю, не возражает ли она приятно провести часок в компании интересной супружеской четы из Южной Америки, или, может, они предпочтут договориться с нами на другой день, и она ответила, что ничего не имеет против еще одной пары, но есть одно «но» — Гершон забыл, что они пригласили на 8.30 декоратора, а ему нельзя позвонить, потому что он месяц назад оставил жену и переехал жить к своей парикмахерше, у которой нет дома телефона.

— Мы закончим это дело в два счета, — пообещала Циля, — и тогда позвоним вам и окончательно договоримся.

Она предложила провизорно сходить к «Ше-При-ци», но я этот бар не люблю, там несимпатичная официантка, и мы оставили вопрос открытым, если не ошибаюсь.

Жена тем временем позвонила Зельде, подруге Орит, если помните, по номеру, полученному от бодрого брата нашей бебиситтерши, но выяснилось, что Орит там нет. Вообще, сказала Зельда, Орит никогда не приходит раньше 9.00, так как сопровождает свою бабушку в клинику. А между тем Гершон уже вернулся с собакой, у которой течка, и сразу же нам позвонил:

— Циля сказала, что вы приведете какую-то пару пожилых туристов, и я опасаюсь, что вечер снова получится выматывающим.

Я его успокоил, сказав, что Френкели ужасно веселые, немного знают английский, и я за них ручаюсь лично. Пользуясь случаем, я напомнил Гершону, что Френкели предлагают нам встретиться в фойе гостиницы в 9.00 или что-то в этом роде.

— В гостиницу я не пойду, — вмешалась Циля с той стороны. И вообще, еще ничего не слышно от их дочери. Мы решили, что будем держать связь друг с другом.

Орит подала признаки жизни через Зельду. Выяснилось, что наша бебиситтерша может прийти, но не раньше 9.45, потому что ей еще нужно мыть голову. Зельда просила для Орит немедленного ответа, так как она сама намерена сейчас выйти с одним студентом медицины. Мы попросили Зельду подождать и тут же позвонили Гершону для окончательного выяснения вопроса. Гершон уже почти закончил с декоратором, они заламывают такие цены, что хоть на стену лезь. Он обещал согласовать с Цилей их общую позицию, как только она выйдет из ванной. Им уже удалось как-то связаться с Авиталь, их дочкой, кажется, ее парень оставил у своего отца сообщение, что они пошли в кино или что-то в этом роде, поэтому Гершон полагает, что дочь должна вернуться около 9.30. Так что мы пока решили продолжать обдумывать ситуацию и, если что, созвониться. Циля из ванной кричала, что она не хочет снова топать километры пешком и поэтому предлагает просто посидеть у какого-нибудь уличного киоска неподалеку.

Рассерженная жена знаками дала мне понять, что на киоск она ни в коем случае не согласна, но тут как раз позвонила г-жа Френкель и спросила, что у нас, 9.45 нам подходит? Я сказал, что работа в этом направлении ведется и что наши друзья из Южной Америки хотят встретиться с нами в гостинице, и г-жа Френкель заметила, что они и есть наши друзья из Южной Америки, и я извинился и объяснил ей, что вторая пара предлагает не ходить далеко, а посидеть возле какого-нибудь киоска и все тут, но жена моя категорически против. Госпожа Френкель несколько сдержанным тоном ответила, что, по ее мнению, если уж они приехали ради нас в Тель-Авив, то можно было бы съездить в старый Яффо. Я предложил ей оставить вопрос провизорно открытым и позвонил Зельде с жизненно важным ответом насчет 9.45. И что же? Зельда уже вышла со своим студентом и оставила мне номер, по которому ее можно найти с 10.15 или что-то вроде этого.

А тем временем доктор Френкель вышел с нами на связь и поинтересовался, решено ли что-нибудь насчет Яффо?

Я сказал ему:

— Дорогой доктор Френкель, почему бы вам самому не связаться напрямую с Гершоном и не согласовать с ним вопрос Авиталь, а мы тем временем будем ловить Зельду и выйдем, скажем, в десять тридцать, съездим в какое-нибудь симпатичное местечко на берегу моря или что-то в этом роде.

Моя женушка опять вмешалась, заявив, что терпеть не может морское побережье, и мы оставили вопрос, как мне показалось, довольно-таки открытым. Номер, который дала нам Зельда, был все время занят, а тем временем позвонила Циля и спросила, зачем я посылаю к ней каких-то дегенератов из Южной Америки? Как выяснилось, они полчаса выясняли с декоратором насчет встречи в фойе гостиницы, и вообще Авиталь еще не вернулась, и у них нет никакого желания переться в Яффо в среду. Я сказал Циле, чтоб они позвонили нам около 11 и получили свежую информацию, и тогда мы выйдем куда-нибудь.

Гершон, кстати, предложил кафе «Метрополис», но я выразил опасение, что там уже закрыто. Циля взяла на себя выяснение этого вопроса, но тем временем позвонила госпожа Френкель, сообщила, что они уже вызвали такси, и спросила, где им встречать супружескую пару декораторов. Я сказал ей: «Через несколько минут я отвечу, дорогая госпожа Френкель» — и позвонил папе друга Авиталь насчет Зельды. Тут же стало совершенно очевидно, что он не знает никакой Зельды, но это не вызвало во мне никаких эмоций, ибо я уже давно утратил бразды правления. Тем не менее я попросил отца обязательно перезвонить мне, если вдруг объявится какой-нибудь студент или кто-то еще.

Тем временем случился поворот к лучшему. Номер, который дала Зельда, вдруг освободился, и какой-то Москович ответил, что Орит уже вернулась из клиники, а Циля получила по телефону информацию, что «Метрополис» работает до 11.30, то есть еще четверть часа. На этом этапе организации и планирования женушка выразила мнение, что это кафе жутко дорогое, а суп там всегда вчерашний. Я объяснил ей, что сейчас все зависит от отца друга Авиталь или что-то в этом роде, особенно если учесть, что тем временем позвонила госпожа Френкель с Московичем и пожаловалась мне, что такси гудит внизу уже 10 минут, и Гершон срочно вошел в контакт с физиотерапевтшей, и наконец наладилась связь между бабушкой Орит и парикмахершей декоратора, у которой нет телефона, и водитель такси позвонил нам и спросил, что теперь делать, господин, и я ответил, чтобы он повесился на первом попавшемся тополе. Впоследствии выяснилось, что Москович тем временем встретился с госпожой Френкель, и ей позвонили из какой-то аптеки, но я уже выдернул телефонную розетку провизорно, и мы пошли спать, и пришла Орит — наша бебиситтер, и часы пробили полночь, и что касается моего мнения, то все могут пойти неформальным образом — вы уже знаете куда.

Курьер

Все началось с того, что на меня нашло ощущение праздника и я решил обзавестить новой парой замшевой обуви с подошвой типа «креп» с маленькими дырочками сбоку для сквозняка, как в Америке. Я зашел в один из магазинов на улице Алленби, в самом пупке Тель-Авива, и попросил у владельца фирмы, некоего г-на Трайвица, предоставить мне вышеуказанную обувь.

Сними обувь свою, велел мне г-н Трайвиц, и сделал я по словам его.

Однако вскоре выяснилось, что в магазине-складе нет замши, крепа и американских дырочек вместе, а есть все это по отдельности. Нас охватило отчаяние, но в последнюю минуту в голове г-на Трайвица зажглась субботняя свеча, и он проинформировал меня, что пошлет курьера в их филиал возле почты и тот принесет нужный образец через несколько минут. Тут же г-н Трайвиц легким движением спины вызвал курьера и сказал ему:

— Слушай, Ахимаец, подойди к филиалу, что возле почты, попроси там американский замш-креп номер сорок один, понял?

— Господин Трайвиц, — курьер дрожал всем телом, — я не знаю, куда надо идти, господин Трайвиц!

— Ты не знаешь, где почта?

— Это я как раз знаю.

— Ну так иди уже! Это очень срочно!

Короче, я просидел в магазине два часа и двадцать минут в носках, поддерживая оживленную беседу, а курьер все еще не возвращался. Господин Трайвиц и ваш покорный слуга немного нервничали, хотя старались этого не показывать. Мы уже обсосали все темы, начиная с Формозы и кончая правильным употреблением ложечек для надевания обуви. Беседа остановилась на точке замерзания, когда дверь распахнулась и в магазин, тяжело дыша, ввалился Ахимаец, чьи руки были пусты.

— Ну, — строго спросил господин Трайвиц, — где туфли?

— Ушли, — прошептал парень, — авиапочтой.

Внутреннее расследование показало следующее: многопутаник Ахимаец побежал на почту и стал в очередь к окошку № 4, как положено. Очередь двигалась медленно, ибо это было окошко для заказной корреспонденции, а один толстяк как раз принес 1200 писем из госучреждения, но нашему курьеру повезло, и через час он уже дошел до служащего почты. Ахимаец сунул коробку с моими туфлями в окошко:

— Замш-креп, Америка, номер сорок один.

— Восьмое окно. Следующий!

Ахимаец потащился к восьмому окну — взвешивание писем — и отдал пакет служащему:

— Замш-креп, Америка, номер сорок один.

Служащий взвесил пакет:

— Это в письме послать нельзя. Тут уже целая посылка.

Курьер замигал стеклянными глазами:

— Не важно. Господин Трайвиц так хочет.

— Ну, как знаешь, парень, — пожал плечами служащий, — куда это идет?

— Замш-креп, Америка, номер сорок один.

Служащий бросил взгляд в таблицу тарифов:

— По авиапочте это будет стоить тебе, парень, шесть двадцать восемь. Это срочно?

— Очень.

— Тогда еще четыре лиры. Деньги есть?..

— Есть, наверное.

И тут случилось несчастье. Служащий начал рассматривать коробку со всех сторон и нигде не нашел упоминания об адресе.

— Что это? — строго спросил он. — Вы писать не умеете?

— Не очень, — ответил Ахимаец, покраснев, — у меня восемь братьев, и только один из них учился читать в кибуце.

— Хорошенькое дело! — гневно бросил чиновник на идише, но потом все же человеческое в нем возобладало, и он взял ручку. — Какой адрес?

— Замш-креп, Америка, сорок один.

«Мистер Замш Крепп, США» — написал длинноносый служащий на коробке и нервно спросил:

— Ладно, но какой штат, какая улица?

— Господин Трайвиц сказал, там, где почта.

— Этого недостаточно.

— Замш-креп, сорок один, — Ахимаец тряхнул головой, — он больше ничего не сказал.

— Тоже мне идиот, — констатировал служащий на идише и написал, исходя из своего опыта: «Штат Нью-Йорк, Бруклин, п/я 41». — Кто отправитель?

— Господин Трайвиц.

— Где он живет?

— Этого я не знаю. Но у него обувной магазин на Алленби…

На этой неделе я снова посетил магазин, чтобы узнать, как дела. Господин Трайвиц показал мне письмо от мистера Замша Креппа из Северной Каролины. Господин Крепп благодарил за хороший подарок, хотя и замечал, что предпочел бы новую кожаную обувь, так как она дольше держится. Он много читает в газетах об Израиле, но, несмотря на это, полученный подарок был для него сюрпризом.

По ком звонит колокол

С тех пор как ограбления со взломом стали обычным делом в нашей округе, почти, сказали бы мы, неотъемлемой частью сионистской мечты, жители района боятся выходить из дому, дабы по возвращении не найти свои жилища лишенными всякого внутреннего содержания. Например, господин Гейгер, что живет в конце нашей улицы, несколько дней тому назад заскочил в соседний супер купить творог «Коттедж», а тем временем специалисты из уголовного мира очистили его собственный коттедж до последней пары трусов.

Грабители приехали на большом грузовике и вскрыли укрепленную входную дверь ломом. Соседи не заметили ничего особенного — они увидели грузовик у дома и людей в масках, вытаскивающих пианино, холодильник и прочую мебель, и подумали, что Гейгеры уезжают в Америку и стесняются этого.

Ну кто мог знать? А дверь кухни госпожи Шавуа-Тов, живущей слева от нас, взломали в пятницу с помощью подручных средств, подняли весь дом подъемным краном и увезли в свой тайный склад. Собака лаяла, но соседи решили, что где-то поблизости вертится кошка. Тяжело нынче.

Такое развитие событий привело к расцвету в округе электронной весны, то бишь многие решили установить совершенные системы сигнализации, согласно последней моде. Мы не исключение, разумеется. С тех пор мы спим спокойно.

Вся подготовка велась в соответствии с нашими семейными традициями. Вначале мы навели справки в разных компаниях, поставляющих шум в ограбленные дома, и выяснили, что все они работают с одними и теми же техническими новинками — укрепленными окнами, фотоэлементами на коротких волнах, ультразвуковыми глазками, реагирующими на любое движение в квартире, и прочими иностранными приборами. Вообще-то, сказали нам, народ предпочитает фирмы, которые дают гарантию и посылают своих людей, когда сигнализация портится.

На основании этого здорового принципа мы остановили свой выбор на фирме «Ужас воров ЛТД», которая высылает парня на дом в течение двадцати четырех часов после поломки. Наш дом тут же был оснащен разными проводами, выключателями и всякими транзисторами, которые были, по словам уполномоченного инженера, абсолютно необходимы для успешной работы сигнализации.

— Господа, — сказал нам инженер по окончании установки усиленной сигнализационной сирены, — теперь к вам муха не залетит!..

Я спросил, а что же будет, если все же какая-нибудь одиночная муха прорвется? Мне объяснили, что небольшие сотрясения воздуха не включают сирену, она реагирует только на существенные изменения в пространстве квартиры.

Демонстрация системы прошла с большим успехом: инженер вошел в зону действия лучей смерти под звучный аккомпанемент сигнализации, после чего на нас снизошло ощущение уверенности и спокойствия. Сам прибор, как выяснилось, не дает сбоев, то есть при возникновении перебоев с электричеством он начинает работать на батарейках, а когда заряд батареек заканчивается, он взрывается.

Проблема в идентификации. Ведь в квартиру может залезть не только мелкий воришка, домашние животные, в силу своей природы, тоже иногда приходят домой. В этом случае необходимо отключить систему в течение пятнадцать секунд, чтобы не оглохнуть на всю жизнь. Ко всему этому привыкнуть нелегко. Каждый раз, когда мы слышим поблизости оглушительный вой, то понимаем, что госпожа Кланиет снова забыла отключить эту штуку.

Теперь проблемы безопасности разрешились для нас навсегда. Когда мы в первый раз включили систему при выходе из дома, то немедленно ощутили душевный подъем. Это освежающее чувство длилось, пока мы не прошли два квартала. После этого жена обратилась ко мне со следующими словами:

— Мне кажется, что мы не все сделали в точности так, как нужно…

Мы тут же повернулись кругом и поспешили домой. Но каково же наше удивление — все тихо и спокойно, все работает как надо; умиротворенные, мы снова отправились в путь, и лишь через пятнадцать минут, уже сидя в ресторане Циона, я ощутил некоторое телепатическое внутреннее беспокойство на высоких частотах: «Напрасная тревога! Напрасная тревога!»

Короче, мы подсократили семейный ужин и побежали домой. И таки пришли вовремя! Вокруг нашего дома собрались все жители района с ватой в ушах и с сочными хриплыми проклятиями на устах. Наш сосед Феликс Зелиг был особенно зол, ибо все его гости разбежались из-за оглушительного рева, разносившегося по округе. Я сказал ему: извини, Феликс, бывает.

Инженер явился через двадцать четыре часа, как и было обещано, и выяснил причину неисправности: в наше отсутствие в квартире зазвонил телефон и случайно задействовал лучи сигнализации. Мы договорились, что теперь, уходя из дому, будем с корнем выдергивать все приборы связи, чтобы не было никаких проблем.

На следующий день мы пошли в кино. Где-то посреди чувствительного фильма я ощутил на своей шее влажную руку жены.

— Эфраим, — прошептала она, — я не уверена, что выключила телефон…

Я тоже не был в этом уверен. Мы встали и начали пробираться в фойе с чертовским проворством. Я позвонил Феликсу, извинился за беспокойство в столь поздний час и спросил — не слышит ли он какого-то шума снаружи или чего-то в этом роде. Он ничего не слышал. Мы вздохнули с облегчением и вернулись, тихие и спокойные, в зал. Через четверть часа я снова вышел в фойе и набрал Феликса. В третий раз он уже трубку не брал. Вот вам и хороший сосед.

Из чувствительного фильма я не запомнил ничего, мы вернулись домой до его окончания на максимальной скорости и обнаружили, что все в порядке, все тихо и надежно. Только когда мы, довольные, зашли в квартиру, то забыли, что систему нужно успеть отключить за пятнадцать секунд. Просто трудно себе представить, какой вой издает эта штуковина посреди ночи.

Через несколько дней, после обильной трапезы у Шпигелей, как раз во время подачи десерта, я вдруг вспомнил, что вроде бы видел перед уходом какую-то жирную муху, прямо бомбардировщик, летавшую вокруг кухонного стола. Компота мы не дождались. Подгоняемый женой, я взял такси, и мы поспешили домой на проверку. Жирной мухи мы не обнаружили, как видно, она уже где-то приземлилась.

Несмотря на это, на следующий день я пошел к инженеру и спросил его: нельзя ли сделать систему несколько менее совершенной, то есть немного снизить чувствительность приборов? Он сказал, что можно, но тогда система не будет звонить и в случае взлома квартиры.

Да, это проблема. Или так, или так, как говаривали наши мудрецы. Тогда я стал наблюдать за супружескими парами в городе: каждый раз, когда я видел нервничающую перешептывающуюся чету, грызущую ногти, я тут же понимал, что у них дома прогрессивная система сигнализации. Когда мы в последний раз уходили в оперу, в сердце жены пробудилась воля к жизни.

— Я эту штуку не включаю, — сказала она, опустив глаза, — идет дождь, сегодня никто взламывать квартиру не будет.

— Так зачем же мы тогда приобрели всю эту дорогостоящую электронику?

— Чтобы уверенно себя чувствовать.

В опере мы чувствовали себя прекрасно оттого, что не включили эту штуку. Но посреди главной арии жена внезапно вся застыла от талии и выше:

— Я чувствую, что как раз в эту минуту ломятся в квартиру…

Я тоже явственно это почувствовал. Грабители по своему личному опыту знают, что на четвертый раз владельцы совершенной системы сигнализации уходят из дому, не включая ее. Они устанавливают слежку, считают до трех, короче — мы поехали домой. Ничего не случилось — ни мух, ничего. Однако эти драматические события дали о себе знать.

— Извини, — сказала жена, — еще раз я такого не вынесу…

Инженер вник в нашу проблему. Некоторые клиенты, объяснил он, нанимают специального охранника, у которого есть ключи от квартиры; тот патрулирует окрестности дома, и если внутри случайно срабатывает сигнализация, он заходит и отключает ее.

— Глупости, — ответил я, — я сам могу патрулировать.

Разумеется, это не решение — из-за зимних холодов. Позавчера сирена начала выть, когда почтальон постучал в дверь или что-то в этом роде, и мы, руководствуясь инстинктом, вернулись с шоссе на Хайфу, дабы утихомирить разбушевавшихся соседей. С тех пор жена постоянно на пороге хронического обморока. Конечно, никаких взломов в квартире не было, но зато жена сломлена окончательно — время от времени она заливается горькими слезами и без всяких видимых причин выбегает в ночную мглу с немой молитвой. Я почувствовал, что надо что-то делать.

— Знаешь что, — сказал я однажды в понедельник, — мы больше никогда не будем выходить из дома!

Так усовершенствованная система сигнализации разрешила наши проблемы с безопасностью. Выяснилось, что легче жить с постоянной угрозой вооруженного ограбления, чем переносить вечный ужас ожидания срабатывания этой проклятой системы. От нее-то уж точно никакой защиты нет.

Теперь мы сидим все время дома из-за этой сигнализации, и воры могут заскакивать к нам при случае. Вчера я даже решил заказать дополнительную особо мощную сирену, дабы у нас не возникало соблазна выйти из дому. Это самое надежное решение — завести усовершенствованную сигнализацию и сидеть дома.

Осторожно, мелко!

Мой сын Амир стоит у лестницы бассейна и плачет.

— Ну, заходи в воду!

— Я боюсь!

Вот так. «Боюсь», и все. По-видимому, это из-за страха. Вот уже битый час я уговариваю моего маленького рыжика, чтобы он учился плавать у своего папочки, но он боится. Знаменитый рев Амира пока включен на малые обороты, но очень стойко, можно сказать — гарантированно. Я не сержусь на своего младенца, я помню, что и мой отец хотел научить меня плавать, и я стоял где-то там, на лестнице бассейна и плакал с ударением на предпоследнем слоге[15].

А тем временем в области образования произошла перемена к лучшему: я весьма далек от того, чтобы заставлять моего малютку делать что-либо против его желания. Он сам должен сделать решительный шаг, дабы покорить волны по его собственной инициативе.

Подобно птенцу королевского орла, впервые покидающему гнездо, ему нужен лишь небольшой толчок, а все остальное сделает природа, даже если это будет идиотская природа. Понимание, ласка и большая-большая любовь — вот что требуется в таких случаях от преданного отца.

— Смотри, смотри, — говорю я своему цыпленку, — вода тебе доходит лишь до попки, и я тебя держу, ну что может случиться?

— Я боюсь.

— Все дети уже в воде, веселятся, смеются, и только ты плачешь. Ну почему ты плачешь?

— Я боюсь.

— Ты что, глупее или слабее других детей?

— ДА!

Последнюю фразу он выдает энергично, подводя итоги. Я гляжу вокруг — спасатель наблюдает за мной из-под своей соломенной шляпы, насмехающиеся родители размножаются вокруг нас, как зонтики под солнцем. Перед моими глазами предстает корабль, тонущий посреди моря, и все пассажиры ждут в своей очереди приказа капитана, и лишь один мужчина, рыжий гигант, проталкивается через массу детей и женщин и первым усаживается в спасательную шлюпку. Это мой сын, который не научился у своего отца плавать…

— Ну чего ты боишься?

— Я утону.

— Ну как ты можешь утонуть в столь мелкой воде, как?

— Я боюсь.

Этот ребенок болен сухопутной болезнью.

— Даже если ты сильно захочешь, ты не сможешь здесь утонуть, — призываю я к его интеллекту, — у тела удельный вес меньше, и оно плавает, смотри!

Папочка ложится на воду и на удивление красиво плывет на спине. Это очень впечатляет, но какому-то идиоту взбрело в голову прыгнуть прямо мне на голову, и я захлебываюсь, сильно закашливаюсь, мой удельный вес тонет, а мой сын сидит на лестнице и плачет на третьей скорости.

— Господин спасатель, — я прибегаю к помощи властей, — ну разве можно утонуть здесь, в детском бассейне?

— Еще как, — отвечает соломенная шляпа, — очень даже запросто…

Любой другой отец просто потащил бы сына силой в воду, но я, господа, не таков. Я люблю своего сына, несмотря на его недостатки, на его страхи, более того, я никогда не любил его так, как сейчас, именно сейчас, когда он дрожит всем телом, такой несчастный, такой глупый, черт побери.

— Давай заключим джентльменское соглашение, — предлагаю я, — я тебя не трогаю, но ты сам заходишь в воду по колени, и, если тебе понравится, ты остаешься, а если нет, выходишь и закончили, ладно?

Он плачет, но делает нерешительный шажок вперед. Результат: не нравится, не остается, выходит и закончили. Амир снова на суше, на этот раз уже плачет легально. Он издает приглушенные всхлипывания, выкрикивая время от времени «мамочка». Это в его стиле — звать маму на помощь во всех случах жизни, даже когда она дома за ним гонится, чтобы придушить.

— Амир, — замечаю я, — если не зайдешь в воду, телевизора сегодня вечером не будет.

Это было слишком жестоко. Сын рыдает уже реверсом. Вода бассейна становится соленой.

— Но это же так просто, — настаиваю я, — протягиваешь руки вперед и считаешь — раз, два, три… четыре…

Ладно, не могу же я одновременно плыть и считать, так меня никто не учил. Я ведь не пловец, я писатель. Амир стоит на ступеньках и занимается эскалацией. Вокруг него уже собралась публика, жадная до развлечений. Я выскакиваю из воды, и Амир спасается бегством, плач усиливается, но он попадается в мои сильные руки. Я тащу его обратно учить свободному плаванию.

— Мамочка! — плачет Амир. — Я боюсь!

Эта картина мне откуда-то знакома. Да, да, так отец тащил меня в бассейн, и я тоже вопил до потери сознания, только по-венгерски, такова жизнь, столкновение поколений неизбежно. Отцы ели кислятину, а сыновья вопят.

— Только не в воду! Не в воду, мамочка!

Я держу его в воздухе в полуметре от поверхности воды, и он сквозь плач заявляет, что тонет.

— Раз, два, три, — командую я, — плыть!..

Ребенок рыдает, но делает движения руками. Это в какой-то мере обнадеживает, но я все же собирался учить его летать. Я медленно и осторожно опускаю орленка на поверхность воды. Он сражается за свою жизнь, переходит на разговорный арабский[16], но я все же сильнее, потому что я более спортивен.

— Плыть! — слышу я собственное рычание, — раз-два-три…

Он меня укусил! Он укусил руку, кормящую его или, как минимум в этот момент, поящую, он кусает мышиными зубами своего отца, который всю жизнь дарил ему только любовь. Я сую его между ног и обхватываю за дрожащую талию железной хваткой. Его руку я двигаю своими руками вперед и назад, раз-два-три, ты у меня поплывешь, даже если для этого придется тебе выпить весь бассейн!

Н-е б-о-я-т-ь-с-я!

Когда-нибудь он мне спасибо скажет за то, что я научил его справляться с волнами. А сейчас он брыкается. Его ноги, относительно свободные, постоянно молотят меня по спине в ритме плача. Его лицо искривлено плачем, он постарел за этот час на целый день. Я пихаю его глубоко в волны. Напьется водички? Пусть выпьет хоть океан! И моего отца тоже так дедушка держал меж мускулистых ног, плыть! Давно я не испытывал такого сдерживаемого гнева по отношению к какому-либо созданию во Вселенной, ну чего здесь бояться, черт побери, чего?

— Господин, — дотрагивается до моей спины спасатель, — оставьте этого ребенка в покое!..

Вместо того чтобы помочь отцу преодолеть трудности воспитания, вместо того чтобы предложить пробковый пояс, вместо того чтобы продвигать дела, этот спасатель приходит на помощь орущему меньшинству. Я поднимаю орленка и возвращаю его на берег с нескрываемым презрением. Сын становится на ступеньки и рыдает, как еще никогда не рыдал. А я бросаюсь в волны… Я элегантно прыгаю, чтобы показать этому дурачку, что он потерял. Я загребаю как положено, но что-то тут не получается… как будто нет координации рук и ног, как будто я тону… не как будто… ой, мамочка! После одного урока для сына я уже разучился… разучился плавать…

Закрываем

Часы пробили одиннадцать с половиной, а нам с женой домой идти не хотелось. Мы смотрели вульгарный спектакль в театре и обсасывали его со всех сторон. Мы прогулялись немного по центральной улице Дизенгоф, залитой огнями, и решили закончить приятный вечер достойным образом.

— Давай, — предложила жена, — выпьем чашку чаю…

Мы зашли в первый попавшийся ресторанчик. Он был маленьким, но уютным, с цветными неоновыми огнями, сверкающей кофейной машинкой и двумя переодевающимися официантами. Помимо них, там был еще лишь один лысоватый человек, который мыл бар грязной тряпкой. С нашим приходом он прекратил это, посмотрел на часы, сказал что-то одному из официантов, затем снова надел белый жакет, знавший лучшие времена. Общественное напряжение висело в воздухе, но мы его игнорировали и уселись за столиком с непроницаемым видом.

— Чаю, — бросил я персоналу, — два!..

Официант, по-видимому, колебался несколько секунд, затем тяжелой поступью направился на закопченную кухню. Мы слышали, как он обращается к кому-то за дверью голосом, преисполненным ненависти:

— Есть еще кипяток?

А тем временем второй официант начал складывать столики на улице. Он делал это энергичными движениями, как будто хотел этим обозначить безжалостно уходящее время. Второй официант подбежал к нам рысцой с двумя стаканами чаю и поставил их на наш столик с нервным выражением лица. Мы размешали чай, чтоб он слегка подогрелся, и принялись обсуждать вульгарный спектакль.

— Извините, минутку…

Это был лысый. Он поднял наши стаканы и стащил со стола скатерть, испещренную пятнами. Мы на это не реагировали, ибо поверхность голого стола была гладкой и приятного цвета, а тем временем первый официант снял белый жакет, появился в двери в голубеньком плаще и чего-то ждал. Второй официант закончил складывать столы и выключил наружную неоновую рекламу.

Во мне стали нарастать сомнения.

— Послушай, — прошептал я жене, — может, они хотят уже идти домой?

— Возможно. Не смотри вверх!..

Напряжение росло с каждой минутой. Было ясно, что нам нельзя проявлять ни малейших признаков слабости, поэтому мы продолжали бодро шептаться, одиноко сидя за столиком. Через какое-то время к нам подскочил официант в голубеньком плаще и ткнул мне под нос тарелку со счетом. Я отодвинул посуду, и плащ отступил. Лысый снял шляпку жены с вешалки и нежно положил ее на столик.

— Спасибо, — поблагодарила жена, — у вас есть пирожные?

Лысый содрогнулся и взглянул назад, на второго официанта, который причесывался у зеркала. Молчание продолжалось целую вечность, но все же к нам вышел официант в плаще и швырнул нам порцию пирожных с сыром. Жена уронила вилку, и возникла необходимость принести другую. Не спрашивайте…

— Я долго не продержусь, — прошептал я, — я больше не могу…

— Держись! Ты должен!

Свет в ресторане погас и зажегся несколько раз, но мы перенесли это как обычное явление. Лысый опустил какие-то железные шторы снаружи с оглушающим скрипом и шумно закрыл дверь во двор двумя с чем-то поворотами ключа. Из кухни вышла потрепанная женщина с ведром и стала мыть тряпкой пол.

— Извините, госпожа…

Она мыла тряпку под нашим столом. Я задрал ноги, дабы дать ей свободный доступ. Второй официант, завершивший причесывание, прошелся по ресторану, поднимая стулья и ставя их перевернутыми на столы. Тут мы уже явно ощутили, что наше присутствие более нежелательно.

— Но почему же, — прошептал я жене, — нам не говорят, чтобы мы уходили?

— Это некрасиво, — прояснила жена, — они хотят быть вежливыми…

Уважение к гостю — это очень важная вещь на востоке. Говорят, что бедуинские шейхи готовы принимать вас в качестве гостя годами и не напомнят ни одним словом, что пора освобождать территорию. Из-под полуопущенных ресниц я мельком бросил взгляд на окружающее. Первый официант стоял себе на улице, молча глядя на нас, второй собирался закончить переворачивание стульев, а лысый надел берет и открыл деревянный ящичек, висевший на стене. Тут же потухли все неоновые огни кругом, и лишь из-за двери в ресторан пробивался свет. Через некоторое время я почувствовал, что кто-то ставит перевернутый стул мне на спину. В темноте я нащупал руку жены.

— Эй, — услышал я голос жены, — есть у вас еженедельники?

Это их почему-то расстроило. На мгновение я почувствовал вибрации воздуха в темноте, затем лысый зажег спичку и вернулся к нам от двери.

— Извините, — его лицо было красным в свете колеблющегося огонька, — мы закрываемся в двенадцать…

— Так что ж вы молчите? — заметил я. — Как мы могли об этом догадаться?

Мы сняли с себя стулья, заплатили и вышли вприпрыжку по мокрым плиткам пола. Было без восьми минут двенадцать по сверкающим ближневосточным часам.

Дырочка в ведре

В эти дни, как вы помните, разверзлись хляби небесные, и потоки обрушились прямо на наш маленький домик в Афеке. В результате этого явились предо мною сыновья мои, ликуя:

— Папочка дорогой, стенка в подвале делает пи-пи.

Мы с презрением отвергли заклинания Рафи, но поставили его забавное заявление в повестку дня, дабы наш подвал не превратился в настоящий плавательный бассейн.

То есть случилось так, что из пены подвала без всякого предварительного предупреждения начала сочиться вода. Мощная струя обогащала наши владения как минимум на кубометр каждые четверть часа. Пророк Моисей мог бы здесь чувствовать себя так же превосходно, как и в те времена, когда ему удавалось высекать посохом воду из скалы. Он вряд ли нашел бы для себя лучшее место.

Нет надобности говорить, что мы совершенно не растерялись.

— Вода! — заверещала жена, выскочила из бури на улицу, вернулась, и, снова выскочив, заорала: — Потоп! Спасите! Подвал! Пожарная! Потоп! Муниципалитет! Спасите! Вода!

Я же бросился к телефону и обратился, прерывая свою речь стонами, к достославному Штоксу. Сантехник не видел причин для паники.

— Это не по моей части, — успокоил он меня, — это просто большое озеро под домом, обыкновенный потоп.

— Что же делать, Штокс, что делать?

— Ну, скоро лето.

— А пока??

— Пока надо вычерпывать воду, иначе все разрушится…

Жена пыталась заткнуть щель в стене вначале спиной, затем при помощи пластилина, потом — пластырем для ран, что свидетельствовало о некотором ее замешательстве. Довольно быстро выяснилось, что единственный путь обуздать неожиданно пробившийся источник — это засунуть палец глубоко-глубоко в дырку, дабы таким образом заткнуть ее хотя бы частично, в то же самое время хватать два ведра, наполнять их благословенными водами, покрывающими наш пыточный подвал двадцатисантиметровым слоем, бежать наверх, выливать воду перед домом, бежать обратно, затыкать пальцем, бежать, затыкать и снова наверх…

— Представь себе, — утешила меня жена, — как чувствовали себя жители Флоренции, когда город затапливало…

— Во Флоренции все чувствовали себя прекрасно, — выразил я свое мнение, — ибо там рушились всего-навсего разные дерьмовые статуи, а не наш подвал.

Да и я лично не родился под созвездием Водолея, а потому за последние полчаса вымотался до полного изнеможения, таская тяжелые ведра. К тому же Амир меня раздражал, непрерывно пуская бумажные кораблики по водичке и хохоча в неописуемом восторге.

Наконец прибыла машина с насосом от муниципалитета, выкачала воду до последней капли и уехала. Через несколько минут все снова заполнилось водой, и я опять начал бегать с ведрами вверх-вниз, проклиная облака и весь этот прогнивший от влаги режим…

И тогда зазвонил телефон. Феликс Зелиг не нашел лучшего времени информировать нас о своем визите, как в период обрушившегося на нас потопа.

— Феликс, — взмолился я, — ради Бога…

Но тут большими прыжками подскочила женушка и вырвала из моих рук трубку:

— Заходи, Феликс, заходи, посидим в гостиной, побеседуем за чашечкой чаю. Приходите быстрее…

* * *

Не то чтобы жена оказалась в этот момент находчивей меня. Просто она больше отдыхала, затыкая дыру пальцем, я же совершенно вымотался, вычерпывая наши территориальные воды.

Зелиги явились через полчаса и очутились под потоками воды…

— Вы себе просто не представляете, что случилось пару минут назад, — сообщила им жена, — в подвал просочилась вода… страшная опасность для жизни, бедный Эфраим в одиночку сражается с волнами, никто ему не помогает, он утонет в конце концов… идите домой, мы уж как-нибудь…

— О чем вы говорите?! — возмутился Феликс. — Мы остаемся!

И он тут же снял пальто, засучил штанины и стал бегать с ведрами, а его жена сменяла мою в затыкании. Вот что я называю, господа, международной солидарностью, если это вас интересует. Феликс зарекомендовал себя надежным черпальщиком, вследствие его преданной работы вода перестала прибывать и через час уже доходила лишь до лодыжек. Растрогавшись при виде столь развитого чувства коллективизма, мы не знали, как благодарить Зелигов.

— В самом деле, это так благородно с вашей стороны, — сказала жена, распростершись в кресле, — что бы мы без вас делали! Я вам говорю — не стоит подниматься с половиной ведра, наполняйте его целиком…

Остекленевший взгляд Феликса словно намекал, что лично он предпочел бы на данном этапе находиться от нас как можно дальше. Он тяжело дышал и иногда даже спотыкался, и ведра при этом издавали звон. Вода стояла на уровне лодыжек, а снаружи облака изливали потоки с идиотским упорством.

На наше счастье, в этот момент к нам зашел Цвика, чтобы спросить, не хотим ли мы сходить с ним в кино. Мы нашли для него скороварку и поставили третьим в цепь. Я же свел свои действия к техническому консультированию и наблюдению за ритмом работ…

* * *

В восемь вечера мы снова остались один на один с потопом. Зелиги сломались первыми, затем посреди лестницы пал Цвика. За неимением выбора нам пришлось их демобилизовать, и, окончательно вымотавшись, мы перешли к рассмотрению списка знакомых, находящихся в хорошей физической форме. В свете тяжелого положения с безопасностью мы не могли более полагаться на чудеса…

— По-моему, Вайнроб играет в теннис, — мечтательно заметила моя супруга, — и жена у него тоже крупная…

Вайнробы были несколько удивлены нашим сердечным приглашением в столь поздний час, особенно если учесть, что у них гостила чета, которая только что прибыла из Чили. Мы немедленно вызвали и этих добровольцев.

— Дорогие друзья — торжественно заявила им жена, — наш дом всегда открыт для вас…

Они пришли все вместе, Вайнроб даже принес теннисную ракетку, чтобы поиграть в подвале. Но что же, черт побери, произошло? Как только они появились, вдруг прорвало воду…

Я был вымотан уже до полного изнеможения, так как каждый раз при смене состава должен был переодеваться и бриться, дабы иметь убедительный вид в глазах нового подкрепления. Но это уже относится к неписаным законам приема гостей, прибывших на постоянную работу. А что? Студенты со всего мира в этом году съехались в Италию во время наводнения, так не случится ничего страшного, если мы призовем наших израильских друзей для спасения жертв, находящихся на крутых склонах Большой Афеки…

— Давай, давай, — подавал я ритмичные знаки добровольцам, — давай, ребята!..

Особенно отличилась чета из Южной Америки. Они достигли, по нашим осторожным оценкам, производительности два кубометра в час. Вайнроб тоже выдержал экзамен на физическую стойкость. Две пары как бы бросили вызов силам стихии, и уровень воды снизился чуть ли не на сантиметр. Однако тут жена допустила серьезную тактическую ошибку.

— Вы, наверно, нас проклинаете, — сказала она группе вновь прибывших, — ну зачем вам убиваться из-за нашей беды? Я бы на вашем месте пошла домой, в самом деле…

Дальше говорить не надо. Они ушли домой. Трудно описать наше самочувствие. Вот вам и «хорошие друзья», исчезающие, когда в них больше всего нуждаешься.

Поскольку к тому времени мы уже привыкли к наемной рабсиле, а вода продолжала прибывать, нас охватила паника. Мы быстренько позвонили Гейгерам, так как они живут на другом конце Афеки и могут заскочить к нам. К телефону подошла Йона, жена Меира:

— Мы бы с радостью к вам пришли, но наша машина застряла в грязи.

— Ну так приходите пешком, ведь это же буквально пара шагов. И карты приносите!

— Знаете что? Подвезите нас на вашей машине…

— Замечательно! Я уже вылетаю!

Вне всякого сомнения, они слишком избалованы. Я оставил жену в затыкающей позиции и помчался в темноте сквозь дождь к Гейгерам. Я зашел к ним в хорошем расположении духа, намереваясь тут же повернуть назад, но опоздал буквально на долю секунды. Йона стояла в дверях, и в глазах ее светилась надежда.

— Вы не поверите, что случилось — прошептала она сухими губами, — минуту назад в нашем подвале…

Я попался в ловушку, как однодневный младенец. Понятно, что именно ради этого их нужно было «подбросить» от дома. Просто отвратительно! Я так рассердился на этих лицемеров, что нарочно расплескивал воду на ковер, пробегая по нему с тремя ведрами. У меня просто голова разрывалась от бега. Ну, как вам это нравится — я из последних сил вычерпываю здесь воду Гейгеров, в то время как моя женушка стоит в нашей микве[17] по колено в воде, затыкая дыру…

— Я позвонила вашей жене, — сообщила Йона, — и рассказала ей, что вы любезно помогаете нам…

Господь спас нас, как всегда. Дождь как будто перекрыло, и мы послали нашу Йону-голубку посмотреть, показалась ли уже суша из-под воды, и вернулась к нам Йона в час вечерний, и оливковая ветвь в руках ее, и сказала она, что кончился потоп. И было в день 6 октября и семя, и урожай, и холод, и зной, и лето, и зима, и случилось встретиться всем вместе — Вайнробам, Гейгерам, Цвике и паре из Чили, и с тех пор никто из них с нами не разговаривает.

Нас пригласили

В последние недели мы уже чувствовали, что вечеринка состоится. Имели место разные намеки в этом направлении. На определенном этапе организации большинство наших знакомых вдруг прекратили интересоваться, что мы делаем в Новый год. Более того, моя жена подкупила наличными разносчика в супермаркете, и тот поведал нам, что определенные элементы закупают в последние дни напитки в большом количестве. Затем случился прокол в Камерном театре, когда в перерыве мы разговаривали с архитектором, который развелся на этой неделе.

— Мне кажется, — попрощался с нами архитектор с интимной улыбкой, — что мы в четверг встречаемся, не так ли?

— Конечно, — ответили мы, — а где?

Возможно, мы поспешили, или в наших головах от излишнего любопытства возникла какая-то особая вибрация, но архитектор тут же понял, что выдал информацию нежелательным кругам. Он побелел как мел и сбежал в зал.

В ту ночь я заметил, что жена лежит в постели битый час с открытыми глазами.

— Эфраим, — прошептала она в темноту, — Томи приглашен.

Я тоже чувствовал что-то подобное уже некоторое время, но не осмеливался признаться в этом даже самому себе. Томи встретил меня в прошлый понедельник, когда я приближался к редакции, и, немедленно спустившись большими прыжками по железной пожарной лестнице, установленной на боковой стене здания, скрылся на своей машине, умчавшись в сторону пригородов. Его телефон был отключен в течение сорока восьми часов. Интуиция жены подтвердила горькую истину — где-то в городе готовят большую вечеринку, и нас не приглашают. Только нас.

Мы стали вынюхивать тут и там, пытаясь узнать что-то определенное за то недолгое время, которое нам осталось, и наткнулись на разветвленный и хорошо организованный заговор молчания.

— Мы никуда не идем, — заявляли нам друзья, опуская глаза, — очевидно, останемся дома…

Или:

— У нас еще нет никаких планов…

Но никто из них не спросил: «А что вы будете делать?» Ни одного слова не просочилось насчет готовящейся вечеринки. Атмосфера сгущалась с каждым днем. Подозрительным казался каждый. В начале недели жена затащила меня в угол кухни и с глазами, пылающими как угли сообщила:

— Тебя пригласили!

— Меня?

Я поклялся ей, что у меня никакого приглашения нет. Его ведь действительно не было.

В конце концов мы решили задействовать пушки калибра 8 мм. Я начал распространять в двух-трех особо чувствительных местах города слухи, что у меня дома есть порнофильм (я даже, для достоверности, придумал имя стюарда, который его привез, — Марсель). Мы стали осторожно продвигать эту информацию в массы, не акцентируя ее связь с празднованием Нового года, и принялись ожидать внешних контактов. Во вторник после обеда зазвонил телефон. На другом конце провода говорили искаженным голосом или через носовой платок:

— Фильм на пленке «супер восемь» или нормальный?

Мы не такие дураки, чтобы раскрывать единственную карту, которая была в наших руках.

— Посмотрим, — ответил я дипломатично, — а кто это?

Положили трубку. Но это был лишь первый контакт с источником. Следующая встреча прошла в кафе в среду в 22.20. Какой-то малыш зашел туда с улицы и передал мне отпечатанную на машинке записку:

«Заплатите по счету, не привлекая внимания, и идите за ребенком. Юлиус Кац-Сухи».

Имя было, разумеется, прикрытием, я в этом ни секунды не сомневался. Мальчик пересек улицу, взял велосипед и поехал впереди нас на юг. В окрестностях тюрьмы Абу-Кабир он показал на заброшенный домик и исчез в ночи.

— Стоп! — хлестко прозвучал глубокий голос из домика. — Стоять на месте!

Мы поняли, что это он — организатор вечеринки. Мое сердце билось как барабан.

— Пароль.

— Марсель.

Мы слегка приблизились. Во тьме у разрушенного входа вырисовывался стройный силуэт человека, лицо которого было закрыто черным платком.

— Послушайте, — сказал он, — что вы делаете в вечер Нового года?

— Мы еще не решили…

— Ну так чего бы вам не заскочить к нам?..

— Ладно, а где вы живете?

— Эта информация не подлежит разглашению. Я сам буду это знать только завтра, когда открою конверт, который оставил у своего адвоката.

— Адвокат приглашен?

— Нет. Его нет в списке. Не могу же я каждого приглашать. Но вы получите по телефону извещение о месте сбора. Приглашенные хорошо организованы, каждый из них знает лишь шестерых других. Поэтому даже если одного схватят, невозможно будет вычислить остальных участников вечеринки, и те друзья, которых не пригласили, не обидятся. Мы просим вас принести фильм. Нет надобности добавлять, что при существующих условиях ООН никогда не сможет установить мир в регионе.

Последняя фраза означала, что кто-то проходил мимо.

— Мне нужно быть осторожным, — пояснил собеседник, — вот ваше приглашение. «Личное приглашение номер двадцать девять. Серия В». Прочтите. Через пять секунд оно самовозгорится.

Записка в моих руках загорелась и превратилась в пепел. Я развеял его по ветру для безопасности.

— Я поворачиваю направо, — сообщил собеседник, — подождите несколько минут и идите в обратном направлении. Есть вопросы?

— Да. Скажи, Томи, какой смысл во всей этой секретности, если послезавтра приглашенные раззвонят на всех углах своим знакомым, что встречали Новый год у тебя?

— Не расскажут. Мы ликвидируем их после полуночи. Нам не нужны свидетели…

На вечеринку мы не пошли. Все говорили, что она получилась дерьмовая, большинство гостей ушли задолго до конца. Каждый Новый год одно и то же.

Наверх!

Утверждают, что величайший переворот на земле случился тогда, когда человек поднялся с четверенек и стал ходить на своих двоих. Мы не знаем точно, как произошло это чудо на лоне природы, но одно не вызывает сомнения: с тех пор, как наша дочь Ранана начала ходить, в нашем доме царит сплошной переворот.

Ранана — девочка хорошая. Есть в ней что-то положительное. Трудно сказать, что именно, но есть. Было. В то время как другие младенцы тянут что ни попадя в рот, топчут и портят все вокруг, Ранана не может спокойно видеть предметы, попадающиеся ей на пути: она сбрасывает их вниз через перила балкона. Мы живем на третьем этаже. Каждый раз, возвращаясь домой, я посвящаю некоторое время безмолвному сбору различных вещей, валяющихся толстым слоем на траве двора. Иногда соседи помогают, принося нам выброшенные книги, солонки, авторучки, пепельницы, ножи, ложки, вилки, транзисторы, пластинки (вечная им память), обувь, часы, пишущие машинки и другие сюрпризы. Соседи звонят к нам, возвращают упавшее полными горстями и спрашивают, сверля нас взглядом:

— Почему вы даете все это ей в руки?

Кто дает? Мы? Как будто она не может взять сама, без всякого разрешения. Ведь девочка у нас очень развитая. Отметка ее роста на мезузе[18] — если держать карандаш чуть наискосок — на уровне семидесяти одного сантиметра, поэтому нетрудно вычислить, что она может дотянуться руками до любого предмета, расположенного на высоте девяносто один сантиметр над уровнем пола.

— Эфраим, — говорит жена, — район риска — на высоте ниже метра.

С тех пор наш уровень жизни стал непрерывно расти. Все вазы и керамика в гостиной были эвакуированы на рояль. Нижние полки этажерок были опустошены, и их обитатели переселились наверх. Декоративная ваза с фруктами была повышена в должности до уровня верхней крышки шкафа. Обувь из нижних ящиков устроилась между кирпичей наверху. Мои письменные принадлежности и журналы были педантично сложены на письменном столе — ведь проворные ручонки Рананы дотягивались лишь до края стола, и девочка была лишена возможности сбора прекрасного литературного материала для последующего сбрасывания во двор…

— Ха-ха-ха, — посмеивались мы над нашим чадом, — нечего выбрасывать, а?

Ранана восприняла эту информацию, стиснув зубы, и начала расти. Она напоминала древнего жирафа, который, как известно, вынужден был вытягивать шею, чтобы добраться до верхушек деревьев. Наша дочь тоже тянула руки вверх изо всех своих сил, и было видно, как она сама тянется, тянется ввееееерх… Через несколько недель лишь два сантиметра отделяли ее от ключей шкафа (1 м 10 см).

— Эфраим, — сказала мать девочки, — если она достанет до ключей, я перееду на другую квартиру.

Если что-то не в порядке, она сразу же меняет квартиру.

Наши нервы не выдержали испытания действительностью. Особенно тяжело мы пережили случай с телефоном, который был с древнейших времен установлен на столике, не устоявшем перед Рананой. Такой был симпатичный столик, оставленный внизу в качестве олимпийского минимума. Ранана подкралась к нему, когда у нее выпала свободная минутка, вышвырнула телефон и прорычала обломкам:

— Алло! (Открытое «а».) Алло! (Открытое «а».) Алло! (Открытое «а».)

Ее мать, серьезно настроенная, подскочила к ней в гневе, дала по попе и закричала:

— Нельзя телефон! Нельзя. На! На! На! (Это голос такой.) Нельзя! На!

С тех пор смышленая девочка не рычит в сторону телефона «Алло!» а только «Нанана». Это единственное изменение, которое произошло. Я взял несколько толстых томов ивритской энциклопедии, от буквы алеф до буквы гимел, и подложил их под телефон, дабы поднять технический уровень. Никогда не забуду тот знойный день, когда я споткнулся на лужайке о том энциклопедии «Афирион — Бердичевский». Я тут же понял, что наш телефон вышел из употребления и мы остались без средств связи… Действительно, жена сидела среди обломков с остекленевшим взглядом, обхватив голову руками.

— Это конец, — пробормотала она — Ранана встает на подушки…

То есть смышленая девочка самостоятельно открыла известный закон Джефферсона, гласящий, что каждое тело становится выше на величину предметов, находящихся у него под ногами. Ранана стала работать с подушками дивана. Если она складывает их одну на другую, то достигает 1 м 40 см в тени…

На-на-на, уровень жизни у нас снова резко повысился. Письменные принадлежности и дорого обходящиеся рукописи в массе своей были сосланы в небольшой концлагерь на рояле. Ключи были повешены на особом гвоздике в стратосфере, дабы спасти их от Рананы, тяжело вооруженной диванными подушками. Пишущую машинку мы привязали к веревке от занавесей. Радио теперь орет со шкафа, игрушки переехали на антресоли и расположились там наподобие вавилонских висячих садов.

Несмотря на принятые меры, нам пришлось выбрать среди детей округи одного подростка и нанять его для сбора разнообразных вещей, сбрасываемых с балкона, ибо наша лужайка каждые четверть часа по-прежнему наполнялась всевозможными предметами, которые он и призван был складывать в корзину, поднимаемую нами наверх силою рук наших.

Жизнь становилась, в общем-то, все более сложной. Все домашние вещи уже сконцентрировались на рояле безопасности, уставшем от перегрузок, а павший в неравной схватке с Рананой телефон переехал на одежный шкаф, и пользоваться им можно было, лишь стоя на чайной тележке…

— Господи, — прошептала жена в темноту одной из бессонных ночей, — что же будет, когда Ранана через несколько лет достигнет роста один метр девяносто сантиметров…

Я думаю, она станет баскетболисткой. Во всяком случае, на следующий день после обеда путь к дому мне перекрыл наш сосед Феликс Зелиг, голова которого торчала из акварели работы художника Шмуэля Каца. Эта потрясающая картина изображала в деликатных тонах кипящую жизнью гавань где-то на юге; голова Зелига торчала как раз в том месте, где был трюм грузового судна. Сосед не очень мог разговаривать. Мы живем на третьем этаже.

— Да, — сказал я, — девочка выросла.

Дома я застал то, что осталось от жены. Она сидела на ступке, белая как мел.

— Эфраим, — прошептала она, — она… залезает… на стул…

Это означало, что смышленая девочка уже открыла закон эволюции философа Гегеля. Она изобрела для себя лестницу: залезает на подушку, с подушки — на край ящика для шитья, с ящика — на кресло и уже оттуда действует на нервы окружающим. Наш уровень жизни поднялся так, что выше бывает только в США: 1 м 60 см!

Прежде всего мы перенесли постельные принадлежности на антресоли, а письменный стол перебрался на рояль. Этот рассказ, к примеру, пишется на высоте 2.30 над уровнем ковра. Я касаюсь головой потолка, но воздух здесь чистый и пикантный. Ко всему можно привыкнуть, девочка придает жизни смысл. Картины в нашем доме прибиты гвоздями к потолку наподобие фресок Микеланджело в Сикстинской капелле. В стратегических точках квартиры на высоте два метра натянуты канаты, и на них безмолвно висят различные следы нашего бегства. Телефон установлен на верхней площадке алюминиевой лестницы, купленной специально для этого. Едим мы на шкафу, среди облаков. Говорят, это очень полезно — возвращаться к жизни на деревьях, подобно далеким предкам. Мы потихоньку приспосабливаемся ходить по потолку, залезать с проворностью черта по палке для задергивания штор, оп — прыжок на люстру, и вот мы уже потихоньку расчищаем верхние полки этажерки и грызем орешки…

Ранана растет. На-на-на.

Вчера жена издала сдавленный крик, занимаясь глажкой на верху лестницы.

— Эфраим, — задыхаясь кричала она, указывая дрожащим пальцем на Ранану, — смотри!

Смышленая девочка взбиралась на лестницу, переползая с одной ступеньки эволюции на другую. Это конец. Было хорошо, даже прекрасно, но всему наступает предел. Я собрал вещички и тихонько ушел из дому. Я не хочу быть поэтом с головой, вечно торчащей в облаках. Я просил жену написать, когда Ранана достигнет зрелости. А пока я приземляюсь.

Существенное улучшение средств коммуникации

Однажды сидим мы себе в нашем жилище, читая приложения к газетам, и вдруг слышим звонок снаружи, и женушка тут же вскакивает и быстрыми шагами подходит ко мне:

— Эфраим, открой дверь!

На пороге топчутся Гроссы. Дов и Люси. Симпатичная пара среднего возраста, но в домашних туфлях. Они представились и извинились за вторжение в столь поздний час:

— Мы живем напротив. Можно зайти на минутку?

— Пожалуйста…

Они прошли прямо в салон, обошли рояль и остановились в углу возле новой чайной тележки.

— Пожалуйста, — сказала Люси мужу победным тоном, — это не швейная машина!

— Ну и ладно! — ответил Дов сдавленным от гнева голосом. — Ты выиграла! Но во вторник я оказался прав — у них нет Британской энциклопедии…

— Я не говорила про энциклопедию, — обиделась Люси, — я говорила про словари и что они — жуткие снобы…

— Жаль, что мы не записали твои слова!

— В самом деле жаль!

Я увидел, что отношения между ними портятся, и предложил им сесть и разобраться во всем, как подобает взрослым людям. Дов снял свой плащ и остался в пижаме с голубыми полосками.

— Мы живем точно напротив, — объяснил он, указывая на большой дом на другой стороне улицы, — на втором этаже. У нас отличный полевой бинокль, мы купили его в Гонконге в прошлом году…

— Да, — ответил я, — японцы сейчас делают фантастические вещи.

— Увеличение один к двадцати! — сказала Люси, поправляя кудряшки. — Можно увидеть у вас любую мелочь. Так вот, вчера Дуби заявил, что большая темная штука за роялем — это швейная машинка. Я готова была спорить, что нет, ведь я ясно видела на ней вазу с цветами. Так я сказала Дуби: знаешь что, давай сходим к ним и посмотрим, кто прав.

— Вы поступили разумно, — заметил я, — иначе спорам не было бы конца. Есть еще проблемы?

— Только занавеси, — вздохнул Дов, — если вы вешаете цветные занавеси на окна спальни, то мы видим лишь ноги…

— Сквозняки, поверьте, только из-за этого…

— Мы ничего не требуем, — сказал Дов, — вы вовсе не должны считаться с нами. В конце концов, это ведь ваша квартира.

Атмосфера сложилась неплохая. Жена подала чай с солеными крекерами.

— А интересно — жвачка до сих пор здесь? — сказал Дов и полез под стол, пытаясь нащупать что-то под ним, — красная жвачка, если я не ошибаюсь…

— С чего это она вдруг красная, — возмутилась Люси, — желтая!

— Красная!

Они снова начали ссориться. Было немного странно, что культурные люди не могут проговорить пяти минут, не начав ссоры. Жвачка оказалась зеленая, то есть их информированности нельзя доверять на все сто процентов.

— Вчера ее приклеил ваш гость, — пояснил Дов, — такой высокий, элегантный. Когда госпожа пошла на кухню, он вынул изо рта жвачку, оглянулся, убедился, что никто не смотрит, и приклеил ее снизу…

— Замечательно, — засмеялась жена, — вы действительно все видите.

— Телевизора у нас нет, — пояснил Дов, — вот мы и ищем развлечений вокруг. Я надеюсь, что это вам не мешает…

— Нет, с чего бы?

— Обратите внимание на парня в футболке, что моет окна, — заметил Дов, — он пользуется вашим дезодорантом в ванной…

— Вам видна ванная?

— Да где там, с трудом различаем стоящих под душем.

— Ну и как?

— Немного статично.

Они предупредили нас насчет толстой девушки-бебиситтера, что приходит по субботам.

— Когда дети засыпают, — открыла нам Люси, — она заходит в вашу спальню с каким-то очкастым студентом…

— А как, — поинтересовались мы, — как поле обзора в спальне?

— Неплохо, только цветные занавеси мешают, мы уже говорили…

— Света от настенной лампы достаточно?

— Сказать по правде — не совсем, — признался Дов, — иногда мы не видим ничего, кроме ваших контуров в постели. А уж о фотографировании и говорить нечего.

— Лампы только для чтения, — оправдывался я, — я люблю читать по вечерам.

— Я знаю, — говорил Дов, — если хотите знать, иногда это меня даже раздражает…

— Дов, — процедила Люси мужу, — чего ты от них хочешь?

Она сказала, что больше всего любит сцену, когда я вечером иду к малютке Ранане и звонко целую ее в попу.

— Это просто приключение, — загорелась она, — у нас в воскресенье была очень симпатичная пара из Канады, оба — внутренние декораторы, так они тоже сказали, что редко видели такое увлекательное зрелище. Они обещали нам прислать настоящий телескоп с фиксированными ножками, один к сорока…

— Мой муж хотел купить еще японский микроскоп, который можно направлять на окна, — продолжала Люси, — но я сказала ему: подожди, пока мы заработаем достаточно, чтобы купить что-нибудь действительно стоящее…

— Правильно, — сказал я, — на оборудовании нельзя экономить.

Дов встал и стряхнул вафельные крошки с пижамы.

— Мы были рады познакомиться с вами лично, — вежливо сказал он и конфиденциальным тоном добавил: — Надо вам похудеть, у вас уже животик…

— Спасибо большое.

— Не за что. Если я могу вам чем-то помочь, почему бы и нет…

— Да, если возможно, — сказала Люси на прощанье, — эти цветные занавеси…

— Ну конечно. Что за вопрос.

Они вышли, обещая держать с нами связь, и мы тут же увидели, как зажегся свет в квартире напротив. На наблюдательном пункте появился силуэт Дова с гонконгским биноклем. Мы помахали ему, и он сделал движение рукой — продолжайте, мол.

— Симпатичные люди, — сказала жена, — такие неформальные.

— Да, между нами уже есть контакт.

Курсы для Мими

Мими уже успела установить в доме свои порядки. С рассветом она прыгает к нам в постель и облизывает наши лица с энтузиазмом, которому нет рационального объяснения, а затем торопится грызть окружающую среду в надежде войти в историю. Наш карликовый шнауцер уже съел большую часть домашней обуви, некоторое количество ковров, один транзистор, а также всю художественную литературу. Месяц тому назад Мими съела северную оконечность письменного стола, после чего я изгнал ее на двор кухни, и с тех пор ей нет входа в квартиру, за исключением разве что дневных часов и ночи.

— Эфраим, — спросила меня жена, — а правильно ли мы воспитываем собаку?

У меня тоже были сомнения на этот счет. Наша породистая псина проводит большую половину досуга на мягких креслах и диванах нашего обиталища и приветливо машет хвостом любому постороннему, входящему в квартиру; паническим лаем она заливается, лишь когда женушка пытается играть на рояле. К тому же дети пичкают собаку в основном шоколадом и пирожными, поэтому для карликового шнауцера она уже очень толстая. Кроме того, Мими часто гадит на ковры в салоне и даже хуже того, но об этом я говорить не хочу. В общем, надо отметить, что наша собака несколько избалована.

— А что, если мы покажем ее дрессировщику? — спросил я жену.

* * *

Эта идея родилась под влиянием Зулу, черной овчарки с соседней улицы, которая дважды в неделю проходит мимо нашего дома рядом с ногой Драгомира, национального дрессировщика собак.

— К ноге! — покрикивает Драгомир. — На место! Сидеть! Ищи!

Эта большая и глупая собака слушается его, как машина, — садится, прыгает, ищет по команде. Не раз мы смотрели в окно на это поучительное зрелище.

— Он превращает несчастное животное в робота, — заметила жена, — в робота, лишенного души.

Наш туманный взгляд пал на породистую Мими, которая как раз разрывала своими острыми зубками очередную подушку с художественной вышивкой, дабы посмотреть, что там внутри, и в процессе этого распространяла вокруг атмосферу душевности. Этой ночью она снова наложила посреди гостиной и хуже того.

— Иди, — прошептала жена, опустив глаза, — поговори все-таки с Драгомиром…

Драгомир, плотный мужчина в самом расцвете сил, понимает язык собак, как царь Соломон в период своего расцвета. Однако с людьми ему общаться сложнее, так как он в Израиле всего двадцать шесть лет и говорит в основном по-хорватски.

— Что это? — удивился Драгомир, впервые увидев Мими. — Где вы это взяли?

— Сейчас это не важно, — ответил я, несколько обидевшись, — она уже давно у нас, она уже есть. Мы хотим, чтобы вы обучили ее всему, что нужно…

Драгомир схватил Мими за загривок и поднял повыше. Его мигающие глаза проникали глубоко в упитанный организм собаки.

— А чем вы ее кормите?

Мы сказали, что Мими получает четыре раза в день суп, запеченное мясо, вермишель или компот в пластмассовой миске, специально купленной в городе, но не притрагивается ко всему этому. Лишь пару часов спустя, когда муравьи приходят на обед из сада, Мими подходит к тарелке и слизывает с нее муравьев, а потом сжирает пирожные с кремом, вафли, в общем, разный десерт.

— Очень плохо, — сказал Драгомир, — собака должна получать еду раз в день, и все. А где она опустошается?

Это выражение я не сразу понял. Оно дошло до меня чуть позже.

— Она всегда делает это в квартире и никогда в садике, — пожаловался я, — никакие объяснения, никакие крики не помогают. Почему?

— Собака всегда опорожняется там, где она сделала это в первый раз, — по запаху. Сколько раз она уже гадила в квартире?

Я стал считать. Мими делает это каждые два часа, значит, за три месяца накопилось…

— Примерно пятьсот.

— Боже мой, — вокликнул Драгомир на родном языке, — надо продавать собаку.

Он объяснил нам положение. Через короткое время мы все поняли, прочувствовали и проникли глубоко в собачье подсознание: для нее садик — это дом, а дом — это 00. Этот стереотип уже закрепился в ее голове.

— И все же, что можно сделать, маэстро? — окончательно сломленные, спросили мы Драгомира. — Спасите ее, мы вам заплатим любые деньги.

— Прежде всего собаку привязать, — постановил национальный дрессировщик, — я принести сильный цепь.

Мими смотрела на него с обожанием и виляла хвостом как сумасшедшая. Кто сказал, что маленькие собаки — умные?

* * *

На следующий день Драгомир появился с железной цепью, которую стянул с какого-то парохода. Он отломал палку от швабры, воткнул ее посреди садика и безжалостно привязал нашу породистую собаку.

— Вот так, так она должна оставаться все время. Раз в день немного еды. Никому к ней не подходить.

Сердца наши сжались.

— Она будет плакать, — слабо заметил я, — она привыкла к людям, будет плакать…

— Пусть поплачет. Не гладить ее.

Он был очень суров, этот Драгомир, но его авторитет считался непререкаемым. Мне он как раз не нравился, потому что у него были желтые зубы.

— Но ведь это, — пробормотал я, — только на время?

— Почему на время?

Он снова предложил продать собаку.

— Это не карликовый шнауцер, — сказал он, — это просто карлик, без всякого шнауцера. Жаль тратить деньги на ее воспитание.

Я в страхе обещал ему, что мы будем тщательно выполнять все указания, лишь бы собаку от нас не забирали…

— Хорошо, — смилостивился Драгомир, — тогда выкладывайте сто пятьдесят без квитанции.

Мими в цепях начала выть. Поняла в конце концов.

* * *

После обеда плакал уже весь дом. Дети смотрели на собаку в изгнании, в саду, привязанную к индексу цен, а она устремляла на них взгляды, которые невозможно описать; сердца детей разрывались от горя. Вот где собака зарыта, печально констатировали мы. Мими выглядела очень несчастной, одинокой, печальной. Моя дочь Ранана, заливаясь горькими слезами, выбежала в сад и улеглась на траве рядом с Мими в знак международной солидарности. Ее брат Амир без конца нудил, чтобы мы хоть немножко освободили собаку от цепей, но я был непоколебим как скала:

— Я сожалею — дрессировка есть дрессировка.

— На четверть часа, — молила жена, — на пять минут!

В конце концов я дал слабину. Ладно, пять минут по часам.

Освобожденная от цепей собака бурей ворвалась в дом, вылизывая всех подряд. Всю ночь она провела с детьми, свернувшись под пуховым одеялом Амира и поедая пирожные и обувь.

Утром позвонил Драгомир:

— Ну, как было ночью?

— Отлично, все идет как надо.

— Лаяла?

— Пускай себе лает.

Мими в это время сидела у меня на груди, интересуясь моими очками. Драгомир объяснил, что на первом этапе обучения очень важно соблюдать железную дисциплину; собака должна все время быть на цепи, сухой корм раз в день, и главное — не подходить к ней, не подходить!

— Все будет в порядке, друг мой, — ответил я в трубку, — если уж я плачу такие деньги за воспитание собаки, то хочу видеть результаты!..

Драгомир успокоился. Я выдернул телефонный шнур из зубов Мими и вернулся к своим делам с видимым облегчением.

* * *

Днем Амир резко ворвался в комнату:

— Быстро, — закричал бдительный ребенок, — Драгомир!

Мы тут же сняли Мими с рояля, выбежали с ней в садик и посадили собаку на корабельную цепь. Когда дрессировщик ступил на наш порог, мы уже как ни в чем не бывало сидели за столом и обедали, как приличная семья.

— Где собака? — спросил национальный дрессировщик.

— Где ж ей быть? — ответила жена. — В саду!

Драгомир тщательно проверил привязанную собаку, сварил ей специальный суп, укрепляющий кости изнутри, и ушел ко всеобщему удовлетворению.

— Очень хорошо. С цепи не спускать!

— Само собой.

И Мими действительно оставалась привязанной до позднего послеобеденного часа. Перед компотом Амир выбежал и вернул собаку в лоно семьи.

Мими была счастлива, но в некотором замешательстве. В течение ближайших двух недель она никак не могла взять в толк, зачем ее каждый раз хватают и привязывают, когда этот дядька приходит со своими непонятными вещами, и зачем ее возвращают внутрь в 00, когда она уже все сделала на улице.

Тем не менее все шло неплохо. Разумеется, нужно было тщательно следить, не пришел ли дрессировщик, но ведь для этого мы и держим сторожевую собаку, не так ли? Время от времени мы давали Драгомиру подробный отчет о существенных успехах, советовались с ним насчет постройки жилья для ночевки собаки в саду (не нужно, не холодно), чистки цепи и задавали другие производящие впечатление вопросы. В тот вторник, когда Мими стянула скатерть со стола и расправилась с ней, мы даже для вящей убедительности повысили Драгомиру зарплату…

Это было идеальное решение для всех сторон.

* * *

В ту неделю Драгомир совершил самую фатальную ошибку за всю свою жизнь.

Он пришел вечером.

Разумеется, во всем был виноват Зулу. Черный пес укусил за шею разносчика телеграмм, и Драгомира вызвали, когда стемнело, поговорить с овчаркой. А поскольку он все равно был рядом, то заскочил и к нам. Дрессировщик вошел в дом через дверь кухни и без всяких помех прошел в детскую, где нашел Мими валяющейся в обнимку с Амиром в постели. Оба смотрели телевизор и грызли соленые палочки.

— Это сад? — прогремел Драгомир с лицом красным как свекла. — Где же она у вас привязана?!

— Извините, — сказал Амир откуда-то глубоко из-под одеяла, — мы не знали, что вы придете.

Под громкие крики я сбежал в ванную принимать холодный душ, однако у жены вдруг выросли реактивные крылья.

— Никакого сада, никаких привязываний, — кричала женушка прямо в лицо хорватскому чудовищу, — это не заключенный, господин, это собака! Что здесь, концлагерь?

— Сумасшедшая, — сухо заметил Драгомир, — она у вас всегда будет гадить в помещении.

— И пусть! Я за ней убираю, не вы!..

Она спустила этого дилетанта со всех лестниц. С тех пор Мими-007 снова валяется на наших диванах легально, и жена гоняется за ней с тряпкой в руках. Собака снова ест четыре раза в день по пять блюд, она очень толстая и раскрепощенная, мы подходим к ней по три раза в час, а главное — никакого сада, кончено!

У Мими течка

Со временем мы смогли хорошо ознакомиться с нашей собакой. Мими зарекомендовала себя как симпатичный карликовый шнауцер с некоторым пренебрежением к правилам гигиены. Однако с течением дней у нее обнаружилась одна слабость, несколько неудобная для описания: сексуальная озабоченность.

Это стало особенно ясно летом, когда Мими начала проявлять противоестественный интерес к собакам противоположного пола. То есть она вдруг обнаружила, что они существуют. Время от времени Мими подскакивает к окну, вся — внимание, виляет обрезанным хвостом, да еще к тому же издает глухие вздохи сомнительного содержания. А на улице, к общему удивлению, вертятся все псы округи, смотрят в окно и тоже чего-то хотят. Зулу, к примеру, даже залез на наш балкон и попытался сдвинуть ставни…

Драгомир разрешил эту загадку.

— Ну что вы так волнуетесь, — сказал он жене, — у собаки течка.

— Что, — переспросила жена, — что течет?

— Куци-муци, — объяснил Драгомир, — две собачки — восемь ног.

Он имел в виду размножение.

В конце лета в городе наступила пора течки. Мими восприняла зов плоти, дабы с нежностью отреагировать на него. Даже дети поняли, что у нашей собаки кризис.

— Папа, — спросил Амир, — почему Мими так стремится выйти к собачкам?

— Сын мой, она хочет поиграть с ними.

— А я думал, что они хотят спариваться.

Вообще-то он сказал другое слово. В любом случае, нехорошо так выражаться в приличном доме, даже если это факт жизни.

Ухажеры в нашем дворе размножались с такой скоростью, что выходить из дому приходилось с метлой, дабы расчищать себе путь. Псы начали прыгать через ограду нашего сада и танцевать на подоконнике перед Мими, пытаясь обрести утраченный рай. Мы со своей стороны, пытаясь бороться с бандами опьяненных любовью, поливали их струями воды и натягивали перед входом в сад ржавую проволоку, однако ухажеры сжирали ее в мгновение ока. Нам пришлось кидать в Зулу камнями, но он кидал их обратно. А Мими, эта драгоценность, красовалась все время в окне, как какая-нибудь кукла в витрине, и прямо-таки разрывалась от эротических устремлений.

— Папа, — сказал Амир, — может, пусть разок прогуляется?

— Нет, — сказал я смышленому ребенку, — в мире и так хватает собак.

— Но она прямо-таки умирает, так ей хочется выйти…

Он снова сказал это слово.

— Нет, — настаивал я, — пусть думают, что она замужем. Пожалуйста, никаких гуляний на стороне.

Однако инстинкты уже разгулялись. Псы на улице составили мужской хор и стали играть друг с другом в догонялки, а Мими из окна приветливо помахивала им. Положение действительно становилось критическим. Наша дурочка не ела, не спала, а только мечтала о соитии двадцать четыре часа в сутки. В эти дни хвост ее превратился в настоящий метроном. Вся она была воплощенным стремлением выполнить заповедь «плодитесь и размножайтесь». Мнение жены по этому вопросу было однозначным:

— Проститутка!

Однако нам было ясно, что всему виной поразительная красота нашей Мими. Просто красотка, тут и говорить нечего, с карими глазами и белоснежной шубой. На последнем заседании мы решили вырвать несчастную из когтей разврата и снять ее сексапильную шубу путем пострига. Это было тем более актуально, если учесть, что на дворе стояло пылающее лето.

Мы тут же связались с фирмой, которая этим занимается, и на следующий день у нас появились два специалиста. Они распинывали в стороны участников мужского хора, дабы проложить себе путь к дому. Прорвавшись, они забрали Мими с собой. Та сражалась, как молодая львица, но в конце концов ей пришлось подчиниться террору. Ее повезли на север под отчаянно восторженные возгласы множества обожателей, бежавших за машиной до границ Тель-Авива…

Мы сидели дома, и муки совести терзали нас невообразимо.

— Ну что я мог сделать? — говорил я, обращая взор к небесам. — Ведь она еще подросток…

Мими из стрижки не вернулась. Специалисты в замешательстве привезли нам на следующий день вместо нее какую-то розовую мышку и ушли. Нам никогда бы не пришло в голову, что Мими изнутри такая худая. С утратой шерсти она превратилась в настоящую манекенщицу с выпирающими костями. Мой старший сын Рафи предложил теперь звать ее Твигги. Довольно глупая шутка.

А сама розовая мышка помирала от стыда за свой концентрированный вид; она больше не разговаривала с нами, а просто прилипла с негодующим взором к прохладному оконному стеклу.

Что случилось после этого, просто невозможно описать.

Железные ворота в наш садик были вырваны с корнем под натиском новых легионов, обезумевшие псы начали прыгать прямо в форточки; создалась атмосфера линча. Если до сих пор нашу Мими жаждали все кобели района, то теперь она стала секс-символом для всех псов мира. Мне кажется, что в толпе обожателей я заметил нескольких эскимосских лаек, пришедших прямо с Северного полюса, чтобы переспать с Твигги.

Выяснилось, что без шерсти Мими еще больше сводила с ума обожателей. Стрижка была фатальной ошибкой, ибо теперь собака стала совершенно голой. И на витрине. Мы превратились в магазин «Интим»…

Когда один из ухажеров, черный бульдозер, сукин сын, сбросил одним движением ручку входной двери, нам пришлось звонить в полицию, не дожидаясь, пока псы перегрызут телефонный провод. Мы хотели, чтобы они пришли и арестовали разбушевавшихся хулиганов, но было занято.

Осада усиливалась с каждой минутой, ибо проблема пола — это, без сомнения, главная проблема жизни. Рафи предложил поджечь кусты в саду и под прикрытием пожара отступить с Твигги к ближайшему отделению почты, как в фильмах с Тарзаном, когда негры атакуют. Зулу тем временем спустился с крыши и ворвался в кухню, в глазах его читалась явная угроза: «Вначале изнасилую Твигги, а потом расправлюсь с очкастым».

Между нами завязалась рукопашная за честь семьи, а Мими бегала вокруг и болела за него. Дикий лай достиг пика. Вся моя небольшая семья забаррикадировалась перевернутой мебелью, а снаружи скакали кобели, постреливая в нашу сторону.

— Давай, — сказала жена, — выдадим им Мими.

— Ни за что! — прохрипел я. — Мы не покоримся шантажу!

В этот момент (перо до сих пор дрожит в моей руке), когда наш боезапас иссяк и все казалось потерянным навеки, лай снаружи утих и псы рассеялись с той же скоростью, что пришли. Я осторожно высунул голову в надежде услышать трубы голубых всадников, обычно прибывающих в последнюю минуту, чтобы спасти поселенцев от индейцев, но не обнаружил даже следа организованных освободителей. По-видимому, случилось какое-то чудо…

На следующий день Драгомир объяснил:

— Вчера в полдень в городе течка закончилась. Конец.

С тех пор мы вернулись к серым будням. Твигги, розовая мышка, снова превратилась в собаку в белоснежной шубе и больше даже не смотрит в сторону посторонних псов. И они — то же самое.

Позавчера я встретил этого подлеца Зулу, он прошел мимо Мими и даже ухом не пошевелил, как будто она для него просто не существует. Очевидно, он станет отцом тех маленьких шнауцеров, которые, судя по всем внешним признакам, скоро появятся у нас внебрачным порядком. Кстати, кто сказал, что собака — лучший друг человека? Они — наша копия, господа, точная копия.

Ваш покорный вечно теряющий слуга

Возможно, что всех сбила с толку эта зима. Невозможно понять, когда она началась и когда закончится. Такая себе любительская зима. Облака складываются толстым слоем, и сибирские ветры свирепствуют снаружи, а через четверть часа выглядывает солнце, и птички начинают щебетать, а через две минуты — снова частичная облачность с неясными намерениями. В такие тропические дни рекомендуется не выходить из дому без зонта. Во всяком случае, так сказала мне женушка, когда я собирался выйти, чтобы забрать машину из гаража Мико.

— Возьми мой зонт, — предложила она, — и не потеряй, ради Бога.

Каждый раз она мне это повторяет как попугай, когда я выхожу с зонтом. Просто смешно, ну что я, ребенок?

— Скажи мне, дорогуша, — отвечаю я ей с легкой иронией, — когда это я терял свой зонт?

— Позавчера. Я тебя умоляю, теперь хоть мой не потеряй…

Она делает из этого целую историю — позавчера я случайно забыл где-то свой зонт. Она любит раздувать из мухи слона, моя женушка. Она очень хорошо пользуется тем, что я вынужден пойти в гараж Мико с ее зонтом. Это даже обидно.

Ее зонт безвозвратно женский, такой худой, голубенький, а внизу вместо ручки у него собачья голова из мрамора или что-то в этом роде. Я взял это приукрашенное создание с некоторым отвращением двумя пальцами и шагнул под проливной дождь.

Нет надобности упоминать, что, когда я вышел из автобуса, на улице было явное лето. Небо чистое, на деревьях распускаются почки, вся природа пробуждается, и я иду себе по главной улице Дизенгоф с голубым зонтиком женского рода.

Машина, разумеется, еще не была готова, Мико сказал, что нужно что-то отрегулировать. По дороге домой я заскочил в банк, снял со счета немного денег, потом посидел в «Калифорнии» и обсудил с приятелями кризис современной критики, потом побежал домой, потому что было уже без четверти два.

Жена стояла в дверях:

— Где зонт?

А где, действительно? Я совершенно о нем позабыл. Но где я его оставил, где? Думать, главное — думать с трезвой головой…

— Я оставил его в «Калифорнии», — осенило меня, — точно, я же помню, что держал его между ног, чтобы никто не увидел. Вот. Я сейчас его принесу, дорогая, две минуты…

Я побежал прямо к автобусной остановке, дождь снова зачастил. Сидя в автобусе, я глубоко задумался об англичанах, которые шагу не делают без зонтика и не забывают его каждый раз, когда дождь кончается. И этот аккуратный народ создал целую величественную империю, которая рассыпается лишь сейчас. Погруженный в международные мысли, я проехал свою остановку. Пробудился я практически в последнюю минуту. Я тут же вскочил, схватил зонтик и стал пробираться к выходу.

— Эй, это мой зонт!

Кричала одна очень полная женщина, все время сидевшая в автобусе рядом со мной. Я по рассеянности взял ее зонт. Ну, перепутал, с кем не бывает. Она начала жутко орать, обозвала меня карманником, ну и так далее. Я объяснил ей, что не нужен мне ее зонтик, у меня свои есть, разбросанные в разных местах города. На всякий случай я тут же вышел из автобуса, спасая свою честь.

В «Калифорнии» я сразу обнаружил свой зонт или, лучше сказать, его останки. Какие-то варвары затолкали его в угол, раздавили и запачкали до неузнаваемости. Мое сердце сжалось, когда я поднял беднягу. Что же я скажу жене? Жизнь в стране в последнее время становится все тяжелее…

— Вот видишь, — сказал я супруге непринужденным тоном, входя домой, — нашел.

— Что?

— Твой зонт.

— Это мой зонт?

Выяснилось, что, пока я ходил, голубой зонт жены передали ей из банка. Теперь понятно, что я забыл его там. Тогда чей… чей… чья же эта черная гадость?

Зазвонил телефон.

— Это из «Калифорнии», — проговорил несколько рассерженный официант, — говорят, что господин зашел и взял мой зонт просто так. Некрасиво. Я заканчиваю работу в три, и идет дождь.

— Тысяча извинений, — говорю я в большом замешательстве, — я уже несу его обратно…

Жена немного разнервничалась:

— Возьми мой зонт, только, ради Бога, — не потеряй!

— Зачем мне твой, у меня же есть тот, который у официанта.

— Умник, снова ты начинаешь?

Случалось ли вам, уважаемый читатель, идти с непокрытой головой под палящими лучами средиземноморского солнца с двумя зонтиками? Один — с черным верхом, а второй — с голубым? Мне казалось, что все люди на автобусной остановке смотрят на меня с удивлением, в смысле «тоже мне мужчина».

Поэтому я в самом деле обрадовался, когда начал чихать и мне пришлось пройти в ближайшую аптеку за таблетками. «Я не выйду отсюда на улицу, пока не пойдет дождь», — сказал я себе, но вдруг мой желудок начал заявлять о себе, ибо я, как вы помните, еще не обедал. Я усталой походкой прошел к буфету в углу, заказал пол-порции фалафеля[19] и сожрал его в автобусе с аппетитом промокшего волка.

Официант уже ждал меня у входа в «Калифорнию». Он выглядел несколько разочарованным:

— А где же мой зонт?

То есть он спросил меня, где его зонт. Откуда я знаю, где твой зонт? Что ты меня спрашиваешь? А где зонтик моей жены — это тебя не интересует, сукин ты сын?! Я чуть не набросился на него. Что здесь происходит, черт побери? У меня куда-то деваются все зонтики…

— Что горит? — поинтересовался я у официанта. — Я ведь здесь. Ну принесу я твой несчастный зонт…

Я побежал под ливнем назад к автобусной остановке. Нет, это действительно начинает выводить меня из себя. Ну ладно, зонтик жены, так уж и быть, я потерял. Но этот, официантов, черт бы его побрал…

Погодите… ведь я оставил его… минуту тому…

— Да, — сказал аптекарь, — это он?

— Спасибо!

Я выхватил из его рук зонт и тут же вышел. Я и по сей день не уверен на все сто, что это был именно тот зонт. Он был похож на зонт жены, но все же у меня были по этому поводу некоторые сомнения. Этот зонт был совершенно зеленый, очень короткий, его верхушка была сделана из блестящего янтаря, и к ней была привинчена табличка «Моей сестре, д-ру Лее Пиклер». Я начал подозревать, что это не зонт моей жены. Но что-то я ведь должен вернуть официанту, не так ли? Это борьба за выживание, дорогие мои, ничего не поделаешь. Если не будешь крутиться, в два счета останешься без зонтика.

Говорят, что в конторе автобусной компании у центральной автостанции каждый день раздают свежие зонтики. Человек, к примеру, входит и говорит:

— Я потерял зонтик в девяносто четвертом автобусе.

Девяносто четвертый — очень загруженный маршрут.

— Этот? — спрашивает служащий.

— Это гадость какая-то. Посмотрите что-нибудь поновее.

— Эй, господин!

«Король фалафеля» приветливо машет мне из-за своей стойки. Тысяча чертей! У буфета стоят, как брат и сестра, два моих забытых зонтика… Один — этой скотины из «Калифорнии», а второй — моей вдовы…

Три. Итак, всего три.

В очереди на автобус я не поднимал глаз ни на секунду. В моей правой руке гармонично торчали три зонта, один — черный, второй — синий, третий — зеленый. Хоть бы дождь шел… Так нет же, как назло, было безоблачно, легкий юго-западный ветер.

Я делаю из трех зонтов пакет, дабы придать этому некоторый коммерческий характер, вроде бы я агент по продаже, или ремонтирую зонты, или коллекционер, везущий свои экспонаты на выставку, но разве евреев обманешь? Несколько сволочей уже показывают в мою сторону, перешептываясь с примитивными ухмылками. И это — нынешняя молодежь?

В автобусе я забился в угол, чтоб меня не накрыли с тремя зонтами. Слава Богу, никакой реакции. Вроде бы пронесло. Я осмеливаюсь потихоньку поднять голову. И вот… напротив меня… напротив…

Мамочка!

Та самая толстуха. Та самая полная женщина сидит прямо напротив. Она смотрит на мои зонты стеклянным взглядом и истошно вопит:

— У тебя был удачный день, а?

И уже объясняет соседям, как накрыла меня сегодня днем. «Он просто хватает зонты и убегает с ними. Тридцать лет назад таких типчиков в стране не было. Молодой, здоровый, прилично одетый — зонты ворует. Так он себе зарабатывает. Стыд и позор!»

Все взгляды устремились на меня.

— Полицейского, вызвать полицейского! — кричал кто-то.

Я привлек внимание всех зрителей, но мне, как ни странно, никогда не нравились публичные представления. На первой же остановке я бросился вон из автобуса, расталкивая пассажиров, и сразу же попал под ливень. Тогда я встал с тротуара, воздел обе руки к жестоким небесам с немым обвинением…

Обе руки?

Господи, три зонта, вечная им память…

Я стою под проливным дождем с закрытыми глазами, как библейский Иов, и не двигаюсь с места. Вода затекает мне за рубашку, течет по всему телу, очищая мою скорбящую душу.

Здесь я буду стоять и не уйду. И пусть потоп, и пусть конец придет всякой плоти на земле, я не сдвинусь отсюда до весны.

Памяти навязчивого воспитания

В эти дни черт его знает почему, может, под влиянием кризиса образования или выборов президента США, я вдруг вспомнил период своего счастливого детства. В те далекие дни, если память мне не изменяет, у меня не было никаких проблем, кроме того, что я был ужасно худым. Согласно собранным мною свидетельским показаниям, в те далекие дни ускоренного роста я был настолько тощим, что, по выражению моего деда, должен был войти в дверь дважды, чтобы попасть внутрь. К тому же на том этапе развития медицинской науки все уполномоченные родители хорошо знали от одетых в черное семейных врачей, что только полные люди по-настоящему здоровы, ибо у них есть резервы жира и холестерола против всех болезней. Поэтому нечего удивляться, что члены нашей разветвленной семьи каждое утро предупреждали меня: если я не начну есть хлеб с маслом в товарных количествах, то у меня не будут расти усы и меня не возьмут в непобедимую венгерскую армию. С этими двумя фактами жизни я, судя по моему личному ощущению, готов был смириться без всяких возражений.

Но главной проблемой был, разумеется, шпинат.

В те годы это было чем-то вроде доброй еврейской традиции — дети должны ненавидеть шпинат. Можно говорить о своего рода джентльменском соглашении — потомки ненавидели шпинат всей душой, а предкам это давало повод для испытания силовых методов воспитания. В моем особом случае существовали два отягчающих фактора:

1. Я был очень худым.

2. Я любил шпинат пламенной любовью.

Никто не знает, как возникло это удивительное пристрастие. Возможно, я не особо отдавал себе отчет в правилах семейной игры, но, скорее всего, во всем был виноват сам шпинат, поскольку он сразу пришелся мне по вкусу.

Эта проблема чрезвычайно заботила моих родителей — все остальные дети умели ненавидеть шпинат как положено, и только их вконец опустившийся ребенок оказался не таким, как другие. Поэтому когда в конце обычной трапезы я просил у мамочки добавки этой зеленой зелени, она просто теряла самообладание.

— Я тебе дам еще, — соглашалась она, — и не дай Бог, если ты не съешь все до конца, — получишь по попе!

— Конечно, — отвечал я наивно, — я просто с ума схожу по шпинату.

— Только очень плохие дети не едят шпинат, — объясняла мать, — шпинат — это хорошо, в нем много-много разных витаминов. Это неправда, что у него плохой вкус…

— Но я — очень — люблю — шпинат…

— Шпинат надо есть, даже когда не любишь. Хорошие дети должны есть шпинат, и я больше ничего не хочу слышать на эту тему!

— А почему заставляют есть шпинат, мама?

— Иначе будешь стоять в углу, пока папа не придет! И будет тебе ну-ну-ну! Будь хороший мальчик и ешь шпинат! Ешь, кому говорят!

— Не хочу!..

Цель достигнута.

Когда отец возвращался с работы, мать жаловалась ему со сдавленным плачем:

— Он осмеливается так разговаривать со мной только потому, что ты его балуешь.

Отец строго наказывал меня, и в конце концов все в доме пошло как надо — я стал ненавидеть шпинат, как ни один шпинат в мире, к общему удовлетворению родителей.

И вот тогда наступило время настоящего испытания: ребенок начнет есть шпинат или здесь будет моя могила! Родители предприняли внутренние консультации в совете дедушек и обсудили имеющиеся в их распоряжении воспитательные средства, то есть полицейского, пугало и «альте захен» — скупщика старых вещей.

Выбор пал на последний вариант из-за его жуткого названия.

— Ты снова оставил шпинат на тарелке? — говорила мать. — Вот придет альте захен и заберет тебя!

— Куда?

— В свою пещеру и закроет тебя в железной клетке…

Я быстро доедал шпинат. Выбора у меня не было. И вот через несколько недель, по окончании моей ежедневной борьбы с проклятым по всему меню шпинатом, снизу вдруг послышались крики старика с тележкой:

— Альте захен! Альте захен!

Ложка выпала из моей руки, глаза обратились горе, и я со сдавленными стонами полез под стол. Разумеется, вместе с тарелкой шпината, которую бабушка тут же спустила мне в укрытие. Родители продали старьевщику две тумбочки на выгодных условиях — чтобы он приходил всегда в обеденные часы.

В то лето я поправился на двести двадцать грамм, и родители сияли от счастья. Однако в конце лета я сбросил со второго этажа на голову старика утюг. Прибор не был горячим, поэтому череп старьевщика всего-навсего раскололся пополам.

Все соседи разделяли горе моих несчастных родителей, которые были просто потрясены этой непонятной вспышкой моего гнева. Но шпинат я ел как положено…

По сути вопроса.

Совсем недавно я услышал на улице зов, который постепенно исчезает из нашей современной жизни:

— Альте захен! Альте захен!

Шпинат ударил мне в голову, и в качестве первой ассоциации в ней появился телевизионный моряк Попай[20], которого так любят дети, вследствие этой любви просто-таки обожающие шпинат. Времена изменились, констатировал я с немалой грустью, и воспитание детей теперь не доставляет никакой радости.

Стереофонические гонки

На исходе месяца тамуза нам довелось зайти в гости к одной благополучной семье. Во время обильной трапезы хозяйка спросила нас, не хотим ли мы послушать замечательную стереофоническую музыку, и тут же включила совершенную систему электронных приборов, которая наполнила комнату потрясающими звуками. Это была, как выяснилось, демонстрационная пластинка японской фирмы, призванная раскрыть возможности стерео, со множеством духовых инструментов в колонке, установленной с правой стороны салона, и струнных мощностью десять мегаватт — слева, под этажеркой. Мы чуть было не загнулись от этого жуткого шума после обильной трапезы — трубы преследовали нас справа, когда мы покидали хозяев…

Моя женушка так и не смогла отделаться от этого тяжелого впечатления до следующего дня.

— Эфраим, — спросила она меня в вечерних сумерках, — почему у нас нет стерео?

— Зачем, дорогая? — сразу же спросил я. — У нас есть очень хороший патефон, а большего нам совершенно не нужно в период затягивания поясов…

Звукотехник Авигдор, которого мы повстречали на следующий день в магазине, был внимателен и уравновешен. В нескольких словах он объяснил мне, что устаревшие патефоны вроде нашего в состоянии воспроизводить лишь «моно», то есть трубы и струнные слышны с одной и той же стороны; сегодня это просто смешно, и, как ему кажется, человек с моим положением в обществе просто обязан приобрести современную стереосистему. Сейчас это уже не излишество — даже радио вещает в стереорежиме…

Он сразу же представил мне сверкающий аппарат, который теперь называется уже не патефон, а Automatic single play turn table, и дал мне блестящую многоцветную брошюру с описанием этого чуда техники следующим языком: Parallel and perpendicular tonearm adjustment. Oscillator controlled photoelectric circuitry for servo system и даже digital computer by cartridge principle.

Я заметил Авигдору, что не собираюсь покупать самолет, а он заверил меня, что предлагаемый аппарат — один из самых дешевых и простых на рынке. Не буду отрицать, что все эти технические термины все же произвели на меня сильное впечатление. В особенности digital и perpendicular.

Короче, после некоторых колебаний я купил это маленькое чудо техники с рассрочкой на тридцать шесть ежемесячных платежей и поспешил с ним домой. Я взял единственную стереопластинку, обнаружившуюся у меня в ящике стола, — «Песни военного ансамбля», поставил ее на «аутоматик трентэйбл», но, кроме шипения иглы, аппарат не издал ни звука, ни пол-звука.

Не удивительно, что домочадцы отнеслись к моему приобретению с демонстративным сомнением.

— Это патефон для глухих, — объяснил мой сын Амир, обладатель волос красного цвета.

Я не теряя времени позвонил технику и прохрипел в трубку, что чудо, которое играло в магазине, как церковный колокол, у нас дома не издает ни звука.

— Чему же вы удивляетесь, господин, — как может патефон играть без усилителя и колонок?

Тут выяснилось, что стереопатефон без усилителя — это как переговоры без партнера. Я снова направился в магазин моих желаний и вернулся оттуда с прекрасным швейцарским усилителем, к которому прилагались две тяжеловесные колонки. Параметры усилителя просто сводили с ума: 18 watt per channel, причем фиолетовым цветом, дабы подчеркнуть выдающиеся характеристики аппарата, было написано: 20 to 50 000 HZ frequency response distortion и 0.03 harmonic. Последнее, судя по объяснению Авигдора, было особенно важно:

— Прибор воспроизводит широкий спектр голосов, от мощного звучания оркестра до писка летучей мыши…

Это действительно немалое достижение, особенно если учесть, что писк обыкновенной летучей мыши — звук настолько высокий, что человеческое ухо вообще не в состоянии его услышать. Сказать по правде, песни военного ансамбля тоже почти не были слышны в квартире. Через швейцарский усилитель действительно доносился какой-то писк, более того, дети совершенно явственно распознали песню «Ю-ю гам», но это значительно уступало мощным звукам, что раздавались из колонок в магазине Авигдора.

Я позвонил придворному технику:

— Ну, понятно, вам нужен pre-amplifier.

— Так почему же вы не сказали об этом раньше?

— Вы не спрашивали.

Симпатичный пре-амплифайер несколько облегчил распознавание голосов, но значительно отяготил семейный бюджет, не привязанный к курсу прогресса стереотехники наших дней. Я уже не говорю о двух вспомогательных приборах по имени timer и detector, которые я приобрел у Авигдора, руководствуясь непреодолимым внутренним импульсом.

Качество голосов улучшилось, но все же ему было еще далеко до нашего старого патефона, который мы выбросили с прорывом в наш дом современной техники. Авигдор лично посетил нас как-то раз, чтобы держать руку на пульсе. В результате я получил профессиональное заключение о том, что «Ю-ю гам» не звучит во всей своей опьяняющей красоте, ибо наша дорогая швейцарская стереосистема в нынешнем виде недостаточно чувствительна, несмотря на куцый monitor, инстинктивно приобретенный мною.

Для спасения положения Авигдор достал нам через несколько дней замечательный demodulator, расширяющий полосу чувствительности с 3 до 180 000 HZ — это просто потрясающие характеристики, от которых взрослая летучая мышь запросто теряет сознание.

— Господин, — сказал мне Авигдор, — вы приближаетесь к полноценной аудиофонии в домашних условиях.

Возможно, он имел в виду солидный аппарат по имени equalizer, который был присоединен через несколько часов к небольшой куче сверкающих аппаратов, сложенных один на другой в углу нашей гостиной, — аппаратов, символизирующих непрерывную поступь технического прогресса. Единственное, что мешало нам, — это довольно-таки жалкое звучание всей этой горы совершенной техники; нас нимало не утешало даже то, что «Ю-ю» раздается слева, а «гам» — справа. Особенно раздражало нас то, что мы не могли продемонстрировать дорогую систему гостям, ибо с течением дней выяснилось, что существует лишь одна пластинка совершенного стерео…

Поворот случился в тот знойный день, когда Авигдор сумел убедить нас, что вся проблема — в акустике, и заменил наше стерео системой quadraphonic (семьдесят два ежемесячных платежа), которой нужны не какие-то жалкие две колонки, а целых четыре мощных вещателя (один из них был установлен на буфете, два запиханы под стол, а еще один заперт в одежном шкафу). Песни военного ансамбля стали более визгливыми для невооруженного уха.

— Чего же ты хочешь, папа, — спросил меня средний сын в один из вечеров, уснащенных кнопками, кабелями и мигающими лампочками, — ведь звук с пластинки проходит через такое количество усовершенствованных аппаратов, что от него просто ничего не остается…

Я тоже погрузился в подобные размышления. В ту среду я, одержимый временным помешательством, присоединил миксер к пре-демодулятору, но, к моему сожалению, и этот дополнительный агрегат нисколько не улучшил качества щебетания.

Мне стало совершенно ясно, что я, как и остальные представители мелкой буржуазии наших дней, нахожусь на верном пути к стереофоническому отделу известного учреждения в Бат-Яме. На этом этапе я направился к Авигдору и заявил ему о твердом решении продать обратно все это дерьмо, в особенности новый unit terminal, обнаруженный мною позавчера в туалете…

Авигдор был прижат к стенке магазина с лицом белым, как мел:

— Есть сейчас… фантастическая обновка… — бормотал он, — система… шестнадцать колонок…

Я схватил его и сильно встряхнул. Он начал петь.

— Невозможно извлечь более совершенный звук, — барахтался он, — с тех пор, как производители выпускают каждый раз новые наименования…

Вывернув ему руку назад, я под хриплые вопли выяснил, что он о каждом аппарате в магазине говорит по воскресеньям, вторникам и четвергам, что это — Panasonic Superscope, а по средам, пятницам и праздникам, что это — Supersonic Panoscope.

— Мне же нужно как-то зарабатывать на жизнь, — рыдал измученный техник, — вы думаете, что у меня есть хоть малейшее представление о том, что такое multiplex polar sensitivity? Что я могу сделать, надо же с чего-то жить…

Я оставил его под стереофонические вздохи и вернулся к своему комплексу, занимавшему уже половину гостиной.

В моем сердце нет больше гнева. Возможно, что вся эта музыка не многого стоит в плане воспроизведения звука. Однако она, без сомнения, радует глаз. Даже жена уже смирилась с этой башней как с символом нашего высокого общественного статуса. Более того, она выдвинула совершенно нереальное предположение, что когда-нибудь, возможно, нам удастся при помощи этой техники послушать какую-нибудь музыку. Я объяснил ей, что у владельца стереосистемы, который стремится к постоянному самосовершенствованию, нет времени на такие глупости. Вместо этого мы заказали фиберглассовые футляры для каждого из двенадцати вспомогательных аппаратов и поставили их один на другой пирамидой вдоль стен. Кажется, это то, что называют total dynamic balance.

В общем,

Output: тысячи лир.

Input: «Ю-ю гам».

Штекер розетт

Дверь распахнулась, и инженер Глик упал внутрь. Он тяжело дышал, и глаза его напоминали глаза крысы, загнанной в угол.

— Все началось в тот вторник, — начал он, — когда в моей конторе испортился телефон. Я позвонил в службу ремонта, через несколько дней явился специалист и разобрал аппарат.

— Все нормально, — сказал он, — только нужно заменить штекер розетт.

— У меня нет принципиальных возражений, — ответил я.

На этом специалист исчез. Я снова позвонил в службу ремонта и сообщил, что мой телефон по-прежнему не работает…

Инженер Глик вздохнул.

— Через несколько дней явился другой специалист и разобрал аппарат.

— Все нормально, — сказал он, — только нужно заменить штекер розетт.

Я ответил, что необходимость замены штекера розетт и так очевидна, ведь его коллега уже установил, что штекер розетт испорчен. Специалист заявил, что у него нет штекера розетт, и ушел восвояси. Я подождал неделю и снова попросил ремонтную службу, чтобы мне кого-нибудь прислали…

— И не прислали?

Прислали. Появился третий специалист и, разобрав аппарат, сказал:

— Господин, я хочу, чтоб вы меня правильно поняли. В моей рабочей карточке записано, что штекер розетт вашего прибора испорчен. Я проверил аппарат и обнаружил, что так оно и есть. Штекер розетт действительно не работает. До свидания.

И ушел. Я позвонил в ремонтную службу и попросил, чтобы мне прислали штекер розетт, живым или мертвым, пока я не начал буйствовать. И вот… явился… в мою контору… специалист…

— И установил, что штекер розетт не работает?

— Нет. Он ведь знал, что штекер розетт не работает. Он только разобрал телефон и спросил меня, где ему взять штекер розетт?

— Я не знаю, — сказал я, — я не держу дома запасных штекеров розетт, купи его на рынке Кармель, укради, убей кого-нибудь, но без штекера розетт не возвращайся!

Он ушел. Я написал письмо родственникам за границей с просьбой поскорее выслать мне штекер розетт, но они подумали, что это — название бестселлера карманного формата. По ночам штекер розетт гнался за мной большими прыжками. Он был похож на спрута, только вместо головы — трансформатор. Бывало, я заказывал в ресторане «хорошо поджаренный штекер розетт», ну и тому подобное. На пороге безумия меня осенил божественный свет. Я попросил ремонтников просто заменить мне весь аппарат целиком, и они были очень рады, что нашлось наконец решение…

— И они заменили?

— Погодите! Пришел специалист с новым аппаратом в руках, разобрал старый и сказал:

— Зачем же вам новый аппарат, если у вас всего-навсего сломан штекер розетт?

Я молча пошел в соседнюю комнату и зарядил пистолет. Тем временем специалист вынул из кармана дюжину штекеров розетт и заменил мой сломанный. С тех пор телефон работает идеально.

— А что ж вы так нервничаете?

— Из-за жары.

Купите слона!

На заседании домкома ко мне подошла госпожа Фиалков:

— Сейчас самое время покупать слонов.

— Почему именно сейчас?

— Потому что цены остаются такими, как до повышения курса доллара, — шесть шекелей за кило плюс семьдесят два процента налога на покупку и девяносто пять процентов таможенной пошлины. Были б у меня деньги, я бы немедленно купила слоника.

Тут подошел Зелиг:

— Ну вот, сейчас все бросятся покупать слонов, так что не удивляйтесь, что цены на них подскочат, это отразится на стоимости потребительской корзины, потом дадут прибавку на инфляцию, и мы придем в ту же самую исходную точку.

— Покупать сейчас слона, — заметил Циглер, — это идиотизм. Кто сегодня покупает товары из стран со слабой валютой? Да вы же ничего не понимаете! Цены слонов не привязаны к доллару, и при любом повышении курса слоны упадут в цене!

— Вот поэтому надо покупать слонов, пока они дешевые, — вставила госпожа Фиалков, — ибо есть шанс, что они подорожают! А когда они подорожают, то не будут стоить и ломаного гроша, так как продать их не удастся. Кто же будет покупать дорогих слонов без шанса их выгодно перепродать!

— Ты уже достал слона? — спросила меня жена, когда я вернулся домой. — У всех уже есть слоны. Почему я, как какая-то дура, должна мучиться без слона?

Я пошел к знакомому торговому посреднику.

— Нету у меня слонов, — ответил он.

Однако в углу, за клеткой с попугаем, преспокойно стоял слон.

— Ах, этот, — сказал торговец, покраснев, — совсем забыл. Этот уже продан. Вообще-то у меня в порту еще два слона, но я их растаможить не могу. За них надо такую пошлину платить…

«Ну ладно, — подумал я, — жили же до сих пор без слона, и, кажется, неплохо».

Навстречу мне шел Циглер, ведя за собой на веревочке слона.

— Циглер, признайтесь, где вы достали слона?

— Какого слона?

Циглер сделал удивленную мину, пытаясь заслонить слона спиной. — Ах, этого? Это не мой. Меня соседка попросила погулять с ее слоном, — сказал Циглер, заливаясь краской.

Дома меня ждал скандал.

— Все в жизни устраиваются, кроме тебя, — бушевала жена, — у всех есть слоны. Коэны в стране без году неделя, а у них уже пара слонов. Одни мы так и проживем всю жизнь без слона! Господи, если б я вышла за Каца, у нас было бы уже стадо слонов!

За стеной нашей квартиры слышались топот и трубление. Пожалуй, в доме не осталось ни одной квартиры, кроме нашей, где бы не было слона. Утром в газете появилось заверение правительства, что слоны больше дорожать не будут, после чего всем стало ясно, что надо ждать очередного повышения цен на них.

— Иди и без слона не возвращайся! — напутствовала меня жена утром.

К вечеру я достал слона с паспорта на паспорт у нового репатрианта, которым продавали слонов без налога.

— Ну наконец мы заживем как нормальные люди, — обрадовалсь жена.

Ночью наш дом развалился, не выдержав слоновой нагрузки. По развалинам гуляли одиннадцать слонов. Всего этого, разумеется, не случилось бы, если бы слоны были привязаны к индексу инфляции. Разумеется, пока наша экономика еще хромает. Но у нас, разумеется, нет иного пути к экономической независимости.

Бесовщина

Во всем этом можно видеть слепую случайность, но с тех пор как нам выпало счастье в виде сына-первенца, все бебиситтерши и нянечки из нашего дома неожиданно исчезли, как и не бывало. Они, как нарочно, оставляли после себя самые интимные вещи, чтобы подчеркнуть панический характер своего бегства. И все это — из-за одного-единственного младенца, которому не нужно ничего, кроме чуточки заботы, преданности и тепла, то есть чтобы ему каждые пять минут совали в руку что-нибудь шумящее, одевали его или раздевали, кормили или наоборот, и так — непрерывно.

Но я никогда не отчаиваюсь. Мы обратились к дипломированной посреднице и передали ей объективную информацию о себе: «Блестящая пара интеллектуалов в симпатичной квартире с ангелочком-блондином». Но вот где собака зарыта — как только в доме появлялась кандидатша в бебиситтерши, Рафи, с его утонченной интуицией обитателя джунглей, тут же включал свою знаменитую сирену в режиме нон стоп, пока очередная кандидатша не заявляла:

— Вы живете слишком далеко. Очень жаль… Она тут же рассыпалась на составные части и более никогда не появлялась.

Но, по-видимому, кто-то там, наверху, все равно нас любит. Однажды счастье повернулось к нам лицом и ниспослало нам свою сестру, то есть Латифу. Это счастье убирало у нас три года тому назад, и так мы ему осточертели, что оно в порядке сладкой мести предоставило в наше распоряжение свою сестру.

Латифа — женщина крупногабаритная, с хитроватым выражением лица, прекрасно владеющая разговорным арабским и предполагающая, что без нее в доме справиться ни с чем невозможно.

В случае с Латифой бдительность Рафи дала жуткий сбой. Мы говорили с ней полчаса, и он за это время не издал ни единого боевого клича или призыва из соседней комнаты. Так Латифа осталась у нас, и мы рады засвидетельствовать ей нашу глубочайшую признательность, ибо гораздо лучше сидеть в кино, чем денно и нощно стирать закаканные пеленки.

* * *

Первая наша стычка с Латифой случилась из-за полированного итальянского зеркала. В тот момент мы как раз наводили в комнатах порядок, поскольку гостиная превратилась в гараж для детских колясок, а в спальне хранились сотни ванночек для Рафи, огороженный детский загончик переместился в кухню, кухня — на балкон, а балкон — к соседям.

Таким образом, в процессе передвижения мебели моя маленькая женушка велела Латифе перевесить зеркало в угол.

— Что? — остобленела от удивления Латифа. — Зеркало в угол? Где это видано? Все знают, что это наводит порчу на весь дом…

И Латифа, не жалея красок, рассказала нам, как ее соседка повесила зеркало в угол, несмотря на ее, Латифы, многократные предупреждения, и как в результате этого муж соседки всего лишь через неделю выиграл десять тысяч лир в лотерею, на радостях получил инфаркт и сдох как собака. Мы были потрясены. Зачем такие несчастья на нашу голову? Мы продали итальянское полированное зеркало старьевщику за медную монетку — вместе с двумя парами обуви и китайским веером.

Не прошло и трех дней, как нас снова постиг внутренний кризис. Мы попросили Латифу снять с потолка паутину, но наша Латифа вскипела, как вода в чайнике:

— Я не встану на лестницу, пока в доме есть маленький ребенок! Ведь он может, не приведи Господь, пройти под лестницей, и тогда он останется на всю жизнь лилипутом, которых в цирке показывают.

— Ну-ну, — отметили мы. — Ну-ну.

— Ничего себе ну-ну! Если хотите знать, у столяра, что живет напротив рынка, есть сын пятнадцати лет, и его рост лишь полметра. Потому что он вертелся среди лестниц в столярке. Если вы хотите сделать из вашего симпатичного малыша лилипута, сами сметайте пыль с потолка. Я к этому преступлению никакого отношения не имею!

Такая же судьба постигла и окна. Латифа сделала нам официальное заявление, что только безумцы моют окна по пятницам. Ведь каждому ребенку известно, что это может навлечь на дом, не дай Бог, пожар. Мы очень нервничали и пытались уговорить нашу домработницу: ладно, так и быть — пусть дразнит чертей. Но Латифа с порога отмела наше предложение, заявив, что она нам выплатит зарплату первого числа, если мы найдем во всем районе хоть одну домработницу, которая согласится мыть окна по пятницам. Мы вышли на улицу — и пожалуйста: домработница у портного напротив как ни в чем не бывало мыла окна…

— Паразиты, — заметила Латифа, — пару дней тому назад они застраховались от пожара.

Так мы и не получили от нее зарплату. Более того — проблема выбивания ковров снова настроила ее против нас. Она вышла из себя, услышав о наших коварных планах.

— Выбивать ковры в доме, где есть маленький ребенок? — возмутилась она до глубины души. — Да вы просто хотите уморить несчастного…

Как выяснилось, нет ничего более опасного для здоровья малыша, чем выбивание ковров. Там, где живет наша Латифа, о дефективных детях говорят: «Ну, верно, его мать выбивала по дюжине ковров в день!»

Из-за постоянной борьбы с бесовским промыслом мы стали несколько подозрительными и готовы были биться об заклад, поставив дрессированного охотничьего сокола против дырявого нефтяного бачка, что в суевериях Латифы содержится жутко рациональное зерно.

Тем не менее, мы, как пара интеллектуалов, попытались доказать этой отсталой женщине всю абсурдность ее наполненного суевериями мировоззрения.

Такой случай предоставился нам в тот прохладный вечер, когда мы спросили — не соизволит ли Латифа снять шторы?

Потрясенная нашим предложением домработница не верила своим ушам:

— Снимать шторы в месяце хешван? Да вы вообще двинулись мозгами! На Рафи нападет такая болезнь, что вы себе этого никогда не простите.

На этот раз мы держались стойко. Мы заявили энергичной женщине, что не собираемся принимать за чистую монету все ее глупости, кроме того, детский врач живет в нескольких шагах от нас. Латифа настаивала на том, что совесть не позволяет ей участвовать в этой возмутительной акции, но мы успокоили ее, заявив, что вся ответственность ляжет на нас.

— Ладно, тогда попрошу дать мне приказ в письменном виде.

Я тут же составил официальное заявление, согласно которому г-жа Латифа обратила наше внимание на ужасную опасность для здоровья нашего сына, которая может возникнуть в результате снятия штор, и что мы принуждаем ее совершить оное действие против ее желания. Мы с женой подписали этот документ, и Латифа, демонстрируя явное нежелание, сняла шторы.

Ребенок начал проявлять признаки беспокойства уже к вечеру, и к ночи температура у него поднялась до сорока. Придя утром, Латифа нисколько этому не удивилась, лишь ответила нам взглядом, пронизывающим до мозга костей.

Врач подтвердил, что у ребенка грипп.

— Откуда, — шептала жена, — откуда взялся грипп? Мы же берегли ребенка как зеницу ока!

— Как это откуда, — вмешалась Латифа, — я вам скажу откуда. Это все из-за снятия штор!

— Что? — удивился врач.

— Да, да, — подливала Латифа масла в огонь, — а где это видано — снимать шторы в месяце хешван, когда в доме маленький ребенок.

Мы показывали ей знаками, что она может возвращаться на кухню и не морочить нам голову.

— Она права, — заметил врач, — как можно снимать шторы в такой холод? Вот малыш и простудился из-за сквозняков. Ну что тут еще можно сказать?

Невозможно передать словами выражение лица Латифы, когда она передала врачу подписанную нами справку.

С тех пор в нашем доме нет никаких споров. Далее выяснилось, что стирка в воскресенье приводит к наводнению, а до наступления весны нельзя чистить дверные ручки, так как это привлекает змей в дом. А позавчера Латифа заявила, что Рафи будет здоровеньким, как Бен-Гурион, если не мести пол двадцать семь дней подряд. Таково положение на сегодняшний день.

По утрам Латифа приходит, усаживается в кресло и просит нас подать ей газеты и кофе.

Степень загрязненности квартиры побила все рекорды, но зато ребенок, слава Богу, перестал кашлять.

Дяди на веревочках

Все началось в тот злосчастный день, когда Дорон пришел в детский сад с известием: «Я смотрел "Пикколи"». Одна из воспитанниц учреждения, почти младенец по числу прожитых лет, но развитая не по годам, на удивление смышленая и симпатичная, побежала к отцу и сказала:

— Папа, я хочу «Пикколи».

— Ты еще мала для театра, — ответил отец со свойственной ему агрессивностью, — больше я не хочу ничего слышать на эту тему.

Теперь уже можно раскрыть, что вышеприведенная беседа состоялась между пишущим эти строки и его дочерью Рананой. Отсюда можно догадаться и о продолжении истории, то есть о том, что они пошли в кукольный театр как миленькие.

По дороге туда я вынужден был признать, что интерес Рананы к театру простирается значительно дальше, нежели я предполагал ранее. Дочь не скрывала от меня своих природных склонностей к сцене. Напротив, она заявила:

— Когда я вырасту, буду играть в театре.

— Что ты хочешь играть?

— В шарики.

Возможно, впрочем, что познания маленькой выскочки в области театрального искусства на этом заканчивались, ибо с выключением света в зрительном зале малышку объял ужас.

— Папа, — прошептала она, — почему темно?

— В театре всегда темно.

— Почему?

— Потому что так.

— Почему так?

Насыщенные беседы подобного рода в значительной степени способствовали просвещению моей дочери. Встав однажды на маршрут ответов на бесконечные «почему?», ты можешь свернуть с него, лишь радикальным образом изменив положение вещей, то есть при помощи различных продуманных предложений, как, например: «Смотри, Ранана, как папочка стоит на головке!» или «А кто хочет жвачку, пусть громко крикнет "Жвачка!"».

Да, образование — дело нелегкое! Как, к примеру, объяснить малышу, что в театре должно быть темно, ибо в визуальном аспекте… концептуально… я знаю?

— Ранана, — строго выговорил я, — или ты будешь помалкивать, или пойдем домой.

На мое счастье, занавес поднялся, на сцене появились маленькие смешные клоуны и начали красиво танцевать. Дочь смотрела огромными глазами и вскоре снова обратилась ко мне за получением информации:

— Папа, почему клоуны танцуют?

— Потому что они рады, что Ранана здесь.

— Я не хочу дядей, — заметила моя дочь и прорычала: — Тишина!

— Тихо, не мешай, ладно?

— Почему танцуют?

— Профессия у них такая. Папа пишет, Ранана разносит дом в щепки, клоуны танцуют.

На этом этапе моя дочь решила спеть песенку про маленького танцующего клоуна. Одни зрители начали проникаться впечатлением, другие же делали прозрачные намеки насчет дебилов-родителей, которые приводят в театр младенцев.

Я видел, что Ранана собирается расплакаться из-за враждебности окружения, и поэтому тут же попытался изменить ее настрой:

— Посмотри, малышка, как куколка красиво прыгает!

— Это не кукла, — внесла коррективу Ранана, — это дядя артист.

— Нет, это кукла.

— С ума сошел! Это дядя!

— Ты что, не видишь, что он деревянный?

— Из дня Праздника деревьев?

Этот Дорон в саду мне никогда не нравился. Он нахальный и тупой, надо будет поговорить с его родителями. Целую минуту стояла тишина. Я уже начал беспокоиться.

— Папа, — поинтересовалась Ранана, — зачем веревочки?

— За веревочки водят кукол.

— Не кукол, дядей!

Поняв, что мне одному не преодолеть объективных трудностей, я подозвал стоявшего в стороне распорядителя и спросил:

— Скажите, господин полицейский, это артисты или всего лишь куклы?

— Разумеется, артисты. Какие же это куклы?

И подмигнул мне. Ранана устремила на меня взгляд, полный жалости. Она всегда не переоценивала мои умственные способности. Куклы поют и танцуют! Конечно! На сцене продолжали кувыркаться клоуны ростом с Ранану.

— Папа, почему я без веревочек?

— Потому что ты — не кукла.

— Неправильно! Я — кукла!

Ну вот, она уже плачет. «Я — кукла! Я — кукла!» Я ее попытался успокоить. Маленькие зверьки на сцене спасли положение.

— Вау-вау, — перекрыла Ранана всех, — бау-бау, мяу-мяу! Папа, что это там? Видит Бог, я не знаю этого зверя. Он похож на верблюда без горба.

— Да, — сказал я, — очень красивое животное.

— Почему красивое?

— Не спрашивай каждый раз «почему»! — вышел я из себя.

Из зала я выбрался весь выжатый и похудевший. Ранана в моих объятиях проявляла недюжинные физические способности.

— Папа сказал, — обратилась она к публике, — что дяди на ниточках, чтоб они не убежали.

Равнодушная публика не желала углублять свои познания в том, каким образом некий отец пришел к такому заключению, — она реагировала презрительно, как бы говоря: «Есть же родители, пичкающие своих детей ерундой, пока полиция сидит сложа руки».

— Папа, — подвела итог Ранана, — я не хочу играть в театре.

Это — единственное достижение «Пикколи». Его гастроли в нашей стране прошли не впустую.

Переворот

До поворотного пункта моей жизни я пребывал в полной безвестности. Лишь изредка мне удавалось пробудить к себе некоторый общественный интерес, как, например, после составления нового словаря иврита, появление которого было отмечено в литературном журнале в разделе «Получено редакцией»: «Э. Киш. Сл. ивр. 24 тт.». Затем, если память мне не изменяет, я использовал летний отпуск, чтобы покорить вершину Килиманджаро, и, если бы не насморк корреспондента израильского агентства новостей ИТИМ, обо мне обязательно упомянули бы в новостях по радио. Через несколько лет мне удалось создать Десятую симфонию Бетховена, и тогда, наконец, в разделе развлечений газеты на идише появилась взвешенная критическая статья обо мне. А вот еще один важный момент моей жизни: после того как я изобрел лекарство от рака, меня принял министр культуры, и мы беседовали почти четверть часа до появления в кабинете делегации женской организации «Хадаса» из Аргентины. Что еще? Ах да, в последнее время я занялся историей и написал большой эпос о еврействе от праотца Авраама до футболиста Мики Берковича на 400 страницах, и по этому поводу со мной было интервью на армейской радиостанции. Однако широкой публике мое имя, к сожалению, оставалось неизвестным. И тогда в моей жизни произошел поворот.

* * *

Собственно говоря, это случилось без всякой предварительной подготовки в тот судьбоносный вторник. На улице Фруг ко мне подошел какой-то мальчик с микрофоном и спросил, каково мое мнение о текущих делах.

Я ответил:

— Все будет хорошо.

Я пошел себе домой и забыл об этом. Однако за ужином из салона, где на ковре у телевизора сидели дети, вдруг раздался сдавленный крик. На пороге появился мой сын Амир, дрожащий всем телом.

— Папа… — лепетал он, — телевизор… папа… телевизор…

Ребенок был просто в шоке. Нам пришлось вызвать врача, и через некоторое время мы уже слышали, как доктор кричит на лестнице.

— Я видел… — кричал доктор еще снизу, — видел… все будет хорошо… телевизор…

Тогда-то я и вспомнил, что там, на улице, действительно стоял еще один парень с камерой — когда меня спрашивали, как дела.

Начал звонить телефон.

— Спасибо, — шептала в трубку какая-то старушка из Иерусалима, — спасибо от имени всего человечества!

Первый букет мне прислал председатель кнессета:

«Я нахожусь под сильным впечатлением от вашего выступления — свободного и насыщенного оптимизмом, — писал он в записке, — вы попали прямо в точку!»

Он просил два автографа.

Затем пожаловали соседи и просто стояли вдоль стен, глядя на меня часами. Наиболее решительные подходили ко мне, дотрагивались и отскакивали обратно.

Вечером прибыл из Хайфы молодой инженер, дабы взглянуть на мой профиль.

— Точно! — воскликнул он и добавил, совершенно очарованный: — Все будет хорошо, а?

Это были дни опьяняющего успеха, осуществления всех юношеских мечтаний. Когда я появлялся в общественных местах, люди гудели за моей спиной, как пчелы в улье на выборах:

— Смотри, вон пошел тот самый, со вторника…

В магазинах продавцы постоянно пялились на меня, бледнели и падали камнем, как только опознавали во мне героя той передачи. Разные женщины, которые раньше не обращали на меня никакого внимания, теперь бросались мне на шею с глазами, полными скрытой страсти. И цветы, цветы, цветы…

По правде говоря, даже отношение ко мне жены изменилось к лучшему… В одну из безлунных ночей я лежу с открытыми глазами в постели, и тут она наклоняется надо мной и долго смотрит, как будто видит меня впервые:

— Эфраим, ты со стороны похож на певца Шломо Арци…

Да я и сам немного изменился. Моя походка стала более уверенной, а вид — солидным. По мнению матери, я даже прибавил пару сантиметров в росте.

Теперь все мои заявления начинались со слов:

— Как человек, приглашенный несколько недель тому назад выступить по телевизору, я полагаю…

После того как я потерял столько бесценных лет на досадные неудачные предприятия вроде издания словаря, создания никому не нужных симфоний и эпосов, можно понять, что я был слегка опьянен сладким вкусом внезапно нахлынувшей популярности и у меня вскружилась голова.

По самым скромным подсчетам, меня видели в тот вторник около трети населения нашей страны, за исключением Йосефа Мильштейна. Этот из ряда вон выходящий человек огорчил меня тем, что у него сгорели пробки как раз во время моего появления на экране. Я воспроизвел ему мое интервью в личном письме.

Было бы логично предположить, что улица, на которой я живу, будет переименована в мою честь, ну, скажем, «Ул. им. Интервьюированного по ТВ» или что-то в этом роде… Во всяком случае, я напечатал новые визитные карточки:

Эфраим Кишон

Вы видели его по ТВ

26 хешвана с. г. «Все будет хорошо»

Такая визитка очень нужна мне по нынешним временам, ибо я чувствую, что благодарные массы начинают потихоньку меня забывать. Это приводит меня в ужас. Не раз в последнее время случалось, что люди относились ко мне равнодушно — как к писателю, а не как к Выступавшему по телевизору. Я интересовался в Иерусалиме — может, будет повтор, дабы обновить мое достижение, но они сказали, что ничего такого не планируется.

Я теперь стараюсь почаще бывать в тех местах, где мальчики снимают для ТВ, но пока без успеха. Лишь однажды, когда я сидел на концерте, ко мне подошли, но в последнюю минуту сняли кого-то ковырявшего в носу. Я тоже начал, но было уже поздно!..

Теперь я просто в панике. Позавчера мне передали, что я получил престижную литературную премию им. Бялика. Я спросил, будут ли снимать. Сказали, что нет. Я даже и не пошел.

Одна уборщица на ТВ обещала, что пропихнет меня в новую развлекательную программу «В чем тут штука?». А до тех пор я снова погружен в безвестность и исчезаю бесследно, то есть не оставив следов.

Маленький полицейский

Те, кто не в состоянии постичь явления в их подлинной глубине, склонны полагать, что сатирик — человек мрачный и желчный, в груди которого бьется не сердце, а мина с часовым механизмом, поэтому он не способен любить и вообще весь состоит лишь из насмешек и отрицаний.

Те, кто склонны тешить себя подобными незрелыми мыслями, были бы поражены, увидев автора этих строк на ежегодном тель-авивском карнавале «Аделаида». Трудно описать то чувство, которое мы испытывали при виде милых малышей, носившихся вокруг нас во время праздника под лучами сияющего солнца с гордо поднятыми головами. Наши сердца переполнялись умилением и счастьем, когда мы видели детей, одетых в карнавальные костюмы, придуманные с немалой фантазией. Я погладил по головке юного начальника генштаба, побеседовал с жутким морским пиратом и с военным полицейским полуметрового роста.

Но больше других наше внимание привлек один маленький полицейский, одетый точь-в-точь как настоящий, в прекрасно сшитой форме. Он стоял на пересечении центральных улиц — Дизенгоф и Керен Кайемет, рядом со своими «коллегами», боровшимися с бурным дорожным движением.

— Господин, — обратился ко мне «полицейский» с умилительной серьезностью, — проходите, проходите!

— Почему, — улыбнулся я ему (лицо его было хмурым), — мы себя здесь прекрасно чувствуем, лапочка.

— Господин, — повысил он голос, — не пререкаться!

— И что вы мне сделаете, господин полицейский? Закроете в детской?

Маленький «страж порядка» покраснел от гнева:

— Предъявите документы, гражданин!

— Пожалуйста, голубчик!

Я вытянул из кармана завалявшийся билет в кино и протянул ему.

Он чуть не плакал:

— Вы издеваетесь надо мною?

Я обнял его и спросил, где он живет, чтобы отвести его домой, если это, разумеется, не заденет его честь. Мой новый друг обиделся настолько, что даже пачка жвачки, купленная мною специально для него, не смогла его утихомирить. А когда я ущипнул его за румяную щечку, он засвистел в свой свисток, тут же появилась полицейская машина, и меня отвезли в ближайший участок, обвинив в неподчинении полиции. Из-за этого я пропустил весь фестиваль.

Ну зачем принимают в органы правопорядка таких маленьких и худых?

Вечер орешков

— Эфраим, ты уверен, что это ужин?

— Думаю, что уверен.

Я уже семьдесят раз объяснял жене положение, и опять она спрашивает!

Я говорил по телефону с г-жой Померанц и с благодарностью принял ее приглашение на среду на 8.30. И вот мы снова пережевываем эту тему до бесконечности — действительно ли госпожа Померанц сказала, что это ужин. Но ведь что это не ужин, она тоже не сказала…

— Не приглашают людей ровно на восемь тридцать без ужина, — таково было мнение жены, — очевидно, это все-таки ужин…

Мне тоже так кажется. Говорят «Не приходите раньше девяти», либо «между восемью и девятью», но ни в коем случае не ровно в 8.30. А ведь госпожа Померанц вроде бы подчеркивала точное время. Да, она сказала именно так — в 8.30, и в ее голосе звучала уверенность…

— Нет, это все-таки ужин, я убеждена.

— А я — нет.

Я предложил позвонить Померанцам и уточнить, готовят ли они что-нибудь, но жена сказала, что это неудобно.

Так или иначе, в ту среду мы оба мотались по городу, перехватив лишь несколько сандвичей в обед, и к вечеру уже были довольно-таки голодны, но жена настаивала, что не стоит ничего есть дома.

— Померанцев я знаю, — сказала жена, — если уж они готовят ужин, то это будет что-то серьезное…

Перед нашими глазами предстала воображаемая чайная тележка, доверху нагруженная кебабами, шашлыками, индейками, салатами, чипсами и маринованными овощами; все это было сервировано с хорошим вкусом. Только бы не тянули время, разговоры — после еды, сколько угодно.

* * *

Начало обескураживало. Прежде всего, никого еще не было, да и сами Померанцы только одевались. Мы смущенно озирали салон и не находили даже намека на что-нибудь серьезное. Обстановка была обычной, будничной, стулья и кресла стояли вокруг низенького столика, на котором располагались тарелочки с орешками-фисташками, изюм, немного нарезанных маслин, кусочки сыра с воткнутыми в них зубочистками. Огурец. Соленые палочки. В какую-то секунду в моей голове мелькнула мысль: может, госпожа Померанц все же сказала по телефону «без пятнадцати девять», а не «восемь тридцать» или вообще не назвала конкретного времени, а только упомянула о каком-то фильме…

— Выпьете что-нибудь?

Господин Померанц вышел при полном параде, в галстуке и плеснул нам джину «Коллинз». Замечательный напиток, в нем треть коньяка, треть содовой и треть «Коллинза». Мы были не против отхлебнуть немного, особенно если учесть, что вообще-то нас приглашали на порционную индюшатину и тому подобные массивные вещи.

Мы ощутили определенное беспокойство в области желудка, когда с сердечной улыбкой поднимали бокалы.

— Ваше здоровье, — провозгласил Померанц, — а что вы думаете о Сартре?

Я набрал полные пригоршни фисташек и попытался проанализировать экзистенциальный аспект нашей ситуации, однако очень быстро выяснилось, что у меня не хватает материала. Ну действительно, что такое тарелочка фисташек для взрослого человека? Жена сидела у столика, размышляя о том же самом, — она одним махом смела черные маслины и принялась расправляться с сыром. Когда мы дошли до инфляции, на столике не осталось ничего, кроме нескольких одиноких огурцов в ограниченном ассортименте.

— Извините, — улыбнулась госпожа Померанц, — я принесу еще…

Она унесла напрочь опустошенные тарелки на кухню. Мы глядели ей вслед с определенной надеждой, может, там, за дверью, обнаружатся какие-нибудь серьезные приготовления, но результаты оказались весьма разочаровывающими. Кухня выглядела совершенно стерильной, там царили пустота и тишина.

А гости тем временем прибывали, было уже 8.15, и мой желудок издал нечто вроде урчания, во всяком случае звук, которого надо было бы стыдиться. Кто-то повернул занимательную беседу в сторону успеха министра финансов во время его последнего визита за океан.

— Говорите, что хотите, — утверждал инициатор беседы, — но он многого достиг.

Конечно, достиг! Но хотел бы я видеть его, если б он в Америке питался целый день одними фисташками. Нет, я против фисташек ничего не имею, наоборот, это очень питательно, у них много разных протеинов внутри, но они все же никак не могут заменить индейку, хлеб и рыбный салат с майонезом.

Я заглянул наверх, жена была совершенно белой и держалась за горло, очевидно, огурцы и изюм сражались внутри с Джоном Коллинзом. Я же увлекся новым розыгрышем лотереи с кусочками белого сыра и, кажется, проглотил одну зелененькую зубочистку. Просто не мог остановиться. Госпожа Померанц долго глядела на меня, затем перекинулась несколькими словами с мужем и снова ушла на кухню обновлять запасы…

— Ну, — заметил кто-то из гостей, — количество безработных в стране растет день ото дня.

— Конечно, — ответил я, — это правительство никуда не годится.

Мне было тяжело говорить — рот был набит солеными палочками. И вообще — чего это я должен рассуждать о безработице, когда здесь, посреди салона, находится голодающая семья.

Женушка тем временем расправилась с третьим заходом фисташек, и на лицах хозяев отразились первые признаки паники. Померанц выхватил у какого-то господина тарелочку с конфетами, но и они приказали долго жить вслед за всем остальным. Мы ведь практически не ели с утра и перебивались, чем хозяева пошлют.

Эти чертовы соленые палочки производили такой шум во рту, что я почти оглох от них там, внутри. Мои щеки раздулись от фисташек, и я почувствовал легкое головокружение. Во мне барахтались, по самым скромным прикидкам, два кило орешков, несколько пачек палочек и целое Мертвое море соли. Я уже давно утратил самоконтроль, я обильно икал и отрыгивал, плюс ко всему мой внутренний голос постоянно исполнял песенку «Мой дядя спустился в рощу фисташковых деревьев». Жена вся отдалась конфеткам, и в глазах ее застыла немая мольба. Госпожа Померанц принесла оливки от соседей.

Чертовы палочки уже стояли у меня поперек горла, только бы не думать о еде, не думать ни о какой еде…

— Пожалуйста, заходите, господа!..

Померанц широко распахнул двери в соседнюю комнату, и перед моими глазами открылся большой стол, покрытый белой как снег скатертью… тарелки… бокалы… о Господи!

Госпожа Померанц ввезла столик с индейками, грибным супом, чипсами, спаржей, салатами…

— Господа, прошу к столу!

Ладно, оставим это.

Если вы захотите, это не будет сказкой[21]

— Кто это? — спросил я. — Тот, кто украл книги у мужа Флер?

— Идиот, — сказала жена, — это племянник Уинфрид — жены Монти.

— Это который с лошади упал?

— Френсис упала, мать Джона, тихо!..

Каждую пятницу одно и то же. Мы валяемся перед Форсайтами у телевизора, вместе с Амиром, которому вообще-то давно пора спать, и я постоянно путаюсь в династии. В последней серии, например, я все время думал, что художник, рисовавший обнаженную натурщицу, — это сын актрисы Делии Пен, пока Амир не объяснил мне, что это двоюродный брат Джолиона-отца, тихо!

Почему на экране не пишут имена, как в новостях?

И вот сейчас муж Флер выступает в парламенте, а я не помню — это сын Айрин, которую Сомс изнасиловал пять недель назад, или нет?

К тому же из комнаты нашей новой дочери Рананы уже несколько минут доносится подозрительный шум, а ее плач все усиливается. Это просто ужас! Возможно, наша малышка влезла на перила загончика и как раз сейчас выписывает на них опасные петли. Все может обрушиться каждую секунду, кошмар! Я покрываюсь холодным потом при одной мысли об этом и вижу, что и жена терзается тяжкими подозрениями.

— Кто это? — снова спрашиваю я. — Это молодой человек, который влюблен в Флер?

Где-то в глубине квартиры звонит телефон. Никто не двигается с места. Тот, кто сейчас звонит, просто ненормальный, он исключает себя из народа Израиля, и нет преступления тяжелее. Три недели назад нам принесли телеграмму или что-то в этом роде, человек на улице звонил четверть часа, но ему не открыли, потому что Сомс встречался с Айрин по вопросу помолвки Джоан.

— Суббота! — крикнул я наружу. — Форсайты!

Трах! Из комнаты Рананы донесся звук падающего тела в сопровождении громкого плача. Да, она упала, в этом нет сомнений…

— Амир, — говорю я, — немедленно иди посмотри, что там стряслось!

— А что такое, — цедит он, — она ведь уже упала…

Вот! Это проклятое телевидение для него важнее, чем родная сестра! Жена чуть ли не рыдает от материнской заботы. На экране Сомс спорит с молодым адвокатом.

— Кто это? — спрашиваю я. — Это сын Элен?

— Тихо!

Шум теперь исходит из нашей спальни, слышны звуки передвигаемой тяжелой мебели и звон разбитых стекол. Нет, адвокат не может быть сыном Элен, потому что его давно задавили. То есть не его, это архитектора Босини задавила карета или что-то в этом роде…

— Так кто же это? — спрашиваю я. — Это случайно не брат Марджори?

— У нее нет брата, — хрипит жена мне, — посмотри направо!

Я дождался смены кадра и на мгновение отвел взгляд от телевизора. У кресла Амира стоял какой-то мужчина, его лицо было закрыто платком, на плече — большой тюк с разными вещами.

Майкл Монт, муж Флер, получил тем временем от кого-то по морде в туалете парламента…

— Кто это его ударил? — спросил мужчина с платком. — Это не муж Уинфрид?

— Да нет, он уже давно сбежал в Южную Африку с актрисой, — крикнул я ему, — тихо!

Бедный Сомс совсем запутался с адвокатом, который продолжал его шантажировать.

— Как он страдает, бедный, — вздохнула жена в темноте, — все его обижают.

— Да что ты его жалеешь! — произнес кто-то из угла. — Вспомни, как он обошелся с Айрин в день свадьбы. А это кто?

— Тихо!

Я заметил, что уже двое мужчин стоят передо мной с мешками.

— Сядьте! — крикнул я. — Не видно!

Они уселись на ковер.

— Что там происходит? — спросила жена. — Кто это?

— Это брат Энн, — ответил один из мужчин, — и вторая жена Джона, тссс!

Они все время препирались и мешали. Жена подавала мне нервные знаки, призывая предпринять что-нибудь, но я не мог сдвинуться с места, пока на экране не появилась служанка двоюродной сестры Сомса, не слишком привлекательная старушка. Я воспользовался перерывом и быстренько побежал на кухню, чтобы позвонить в полицию. Как минимум три минуты никто не подходил. Потом рассерженный голос ответил:

— Сержант занят, позвоните в десять пятьдесят.

— Погодите! — закричал я. — Два грабителя сидят у меня в доме.

— Пойманы на Форсайтах?

— Да, приезжайте срочно!

— Еще чуть-чуть, — ответил дежурный полицейский. — Кто это?

Я назвал себя.

— Да я не вас имел в виду! До свидания!

Я побежал к телевизору.

— Что я пропустил? Это Джолли, брат Холли?

— Идиот, — прохрипел высокий грабитель, — он умер от тифа в первой серии.

— Так это двоюродный брат обнаженной манекенщицы?

— Это Вик, Вик! — закричала дочь Ранана с другого кресла. На улице послышалась полицейская сирена. Один из грабителей привстал, но как раз в эту минуту Маргарет зашла в больницу и столкнулась там лицом к лицу с Флер у постели этого, как его?.. Напряжение стало невыносимым. Снаружи кто-то сильно колотил в дверь.

— Кто там? — спросил я. — Это тот, кто уехал в Австралию?

— Это приемный отец Айрин, тихо, ради Бога!

Нашу дверь высадили, и она упала внутрь со страшным грохотом. Я увидел полицейских, входивших в комнату за нашими спинами. Они встали у стены.

— Кто это? — спросил один из них. — Это муж Холли, жены Вэла?

— Господа! Тихо!

Флер, в конце концов, не пожелала мириться с Марджори и вернулась ухаживать за братом Энн, продолжение на будущей неделе. Это была исключительная серия!

— Флер не права, — заметил полицейский, — Маргарет сделала красивый жест, и Флер должна была принять его у смертного одра Деви во имя ее брата.

— Прежде всего, Марджори просто шантажистка, — ответил один из грабителей, стоявший в дверном проеме, — во-вторых, это не ее брат, это Бикет, муж Вик, который нанял сыщиков.

— С чего вдруг, — кричал я им вслед, — он же две недели назад уехал на Дальний Восток!

— Это Уилфрид, поэт, если тебе интересно, — заметила жена, — когда ты наконец запомнишь их всех!

Как будто это главное в жизни! Она сама выставила себя на посмешище, когда на протяжении двух серий утверждала, будто Джолион-сын продавал на улице шарики, а теперь вышла на борьбу с невеждами. Не ей учить меня, кто такие Форсайты!

Операция «Каир»

— Эфраим, — сказала жена, — Амир грустит.

Случилось это во время приготовлений к пуримшпилю[22]. С Рафи все было в порядке — согласно закону, он был морским пиратом плюс немного военной полиции, однако малыш Амир болтался по дому с отсутствующим выражением и время от времени пинал замечательный костюм, старательно изготовленный для него мамочкой. Штаны с бахромой, резиновые сапоги, широкополая шляпа, позолоченный пояс и, главное, вонючий пистолет, короче, полное одеяние ковбоя валялось в углу без всякого употребления, а виновник торжества становился все грустнее…

— В чем дело, Амир? — спросил я в конце концов. — Ты не хочешь быть ковбоем?

— Нет, я хочу быть Эйби Натаном[23].

(Эта история произошла во время его знаменитых полетов.)

— Не расстраиваться! Посмотрим, что можно сделать.

— Ну вот, — заметила жена, — теперь у нас еще одна головная боль появилась.

Мы срочно созвали родительское собрание и признали тот факт, что подход ребенка к проблеме достаточно релевантен. Кто сегодня не хочет быть Эйби Натаном — летающей совестью нации? Постепенно вырисовался компромисс:

— В этом году ты еще будешь ковбоем, а в будущем — уже Эйби Натаном.

— Нет, — заорал ребенок, — сейчас! Немедленно! Эйби Натан!

Юридическое определение этого явления, если не ошибаюсь, — «непреодолимый внутренний импульс».

— Ладно, — с тяжелым сердцем согласились мы, — пусть будет Эйби Натан. Наденем на голову большую кастрюлю, а на ней красными большими буквами напишем «Шалом»[24].

— Это бяка, — Амир повысил частоту, — это не Эйби Натан!

— А что же Эйби Натан?

— Не знаю, — ребенок усилил плач, — это вы должны знать…

Почему этот Эйби не полетел после Пурима? Неужели мы не вправе ожидать от него хотя бы минимального внимания к чаяниям родителей израильских детей? Господи, как орет этот ребенок!

— Эйби Натан! Хочу быть Эйби Натаном!

— Ладно, — говорю я, — приклеим тебе большие усы.

— Усы бяка! У него нету никаких усов…

— Очки!

— У него нету очков!

Какая все-таки безответственность, черт побери! Как может уважающий себя человек лететь в Каир без усов, без очков, без каких-либо отличительных признаков?

— У меня идея, — говорю я, — Амир наденет свою желтую пижаму…

— Пижама бяка! Хочу быть Эйби Натаном!

— Дай мне закончить, — говорю я, — наденешь желтую пижаму с пропеллером в попке. Настоящий пропеллер, вертится…

— Пропеллер бяка!

— Приклеим тебе крылья…

— Нет, не хочу быть птицей, хочу Эйби Натаном!

Сказать по правде, эти его полеты — пустопорожние приключения, лишенные всякого внутреннего содержания. Ну действительно, на что станет похожа страна, если каждый начнет вмешиваться в ее внешнюю политику накануне Пурима?

— Папа, Эйби Натан!

Ребенок просто извивается на ковре, только рыжие способны так рыдать, передним и задним ходом, без передышки между.

Надо спасать ребенка, пока у него еще целы легкие.

— В чем проблема? — говорит папочка. — Сейчас я позвоню Эйби и спрошу его.

Амир немедленно замолкает, в его глазах зажигается надежда. Я набираю случайные цифры.

— Алло, президент Насер? — спрашиваю я. — Эйби Натан у вас? Дайте-ка его на минутку.

— Кого? — недоумевает женщина на том конце провода. — Это квартира доктора Вайсберга.

— Здравствуйте, Эйби, — весело говорю я, — как дела? Амир хочет знать, как вы одеты?

— Что? — переспрашивает женщина. — Это квартира доктора Вайсберга!

— Погодите, Эйби, я записываю… так, в чем вы… штаны с бахромой… резиновые сапоги… широкополая шляпа… большое спасибо, господин Эйби Натан!

— Я не очень хорошо говорю на иврите, — жалуются мне, — вы знаете немецкий?

— Погодите, Эйби, я записываю. Позолоченный ремень, пистолет. Спасибо. Нет, больше ничего, я только это хотел узнать. Привет президенту…

— Доктор Вайсберг будет после обеда.

Я положил трубку с озабоченным выражением.

— Ты слышала, — обращаюсь я к мамочке, — где же, черт побери, мы достанем для Амира все те вещи, которые носит Эйби?

— Глупые! — смеется смышленый ребенок, опьяненный победой, — они ведь здесь, в углу!

Так в последнюю минуту положение было спасено с помощью беспроволочного телефона. Так что если маленький читатель в эти дни увидит на улице небольшого, очень рыжего ковбоя, я прошу закричать во весь голос: «Смотрите, Эйби Натан!» Заранее благодарен.

Лестница Гольдштюка

До сих пор не выяснено, кто именно пригласил Шломо Гольдштюка красить нашу спальню. Жена утверждает, что я ночами омрачал ей жизнь из-за чернеющего потолка, тогда как я помню только ее постоянные требования перештукатурить стены.

Итак, в то утро жена обнаружила двух маляров, входящих к Зелигам с лестницами и банками краски. Она сразу же ухватилась за них и договорилась, что они и у нас покрасят спальню. Они — Шломо Гольдштюк и его помощник Махмуд — согласились прийти в четверг в 7.30 утра. Насчет оплаты мы условились, что к раввину по этому вопросу не пойдем.

Малярам были выплачены 2000 лир аванса для приобретения красок. В четверг в 7.10 они уже были на месте. Махмуд с большой осторожностью накрыл нашу мебель иностранной прессой, а покрытие пола обеспечила израильская газета «Маарив». Затем маляры установили пеструю лестницу, обвязались платками и ободрали старую краску с трех стен и половины потолка. Затем они исчезли.

То есть только они — Шломо Гольдштюк и Махмуд — и исчезли. Все остальное осталось — лестница, стены, пыль под ногами. Вначале мы думали, может, они вышли в город купить материалы, но через три дня начали ощущать некоторое неудобство. Тяжело спать в ободранной комнате, особенно когда скрипящая пыль доходит до лодыжек. А Шломо весьма активно просил не заметать пыль, поскольку она представляет собой естественный защитный слой против капающей на пол краски. Так он сказал. Вот мы и не заметаем. Но где же сам Гольдштюк?

— Он производил впечатление приличного маляра, — объясняла жена в среду, — кто бы мог подумать, что он такой лицемер?

Она пошла к Зелигам и обнаружила у них весьма сходную ситуацию. Лестница, ведра, пыль, Гольдштюка нет. Выяснилось, что маляры и у них пробыли полдня, Махмуд попросил каждое утро готовить ему молоко, после чего бесследно растворился в хамсине вместе с напарником.

И что самое странное — Зелиги в субботу нанесли визит своему адвокату, некоему Фридлянду из Рамат-Гана, и, пройдя под лестницей в салоне, очень быстро выяснили, что Шломо поработал и здесь, прежде чем ушел промывать щетки в полуденный туман. Как выяснилось, они приступили к работе в Рамат-Гане в четверг утром, через десять минут после того, как начали у нас. Махмуд даже вернулся к ним через неделю, извинился за то, что его жена и жена Гольдштюка в больнице, протирал притолоку в течение получаса и более не появлялся.

— Эфраим, — предположила жена, — эти маляры не в своем уме.

Как выяснилось, в своем. Мгновенная проверка показала, что только в нашем микрорайоне установлено восемь лестниц, покинутых Шломо Гольдштюком. По всем признакам видно, что старательный мастер не хочет упускать ни одного заказа в пылающий летний период. Более того, он приходит в каждый дом точно в назначенное время, забивает свой колышек и устанавливает лестницу, красиво что-нибудь обдирает, что-то намазывает, а затем выходит в поля на охоту за новой добычей. В одной из квартир на окраине нашего района хозяева ждали его три месяца, окруженные цистернами с краской, и вот наконец Гольдштюк вернулся в шесть вечера, проверил стены и констатировал:

— Высохло.

Он наложил новый слой краски и исчез на полгода.

Много клиентов у Шломо Гольдштюка. Свой адрес он никогда не оставляет, обещая позвонить сам. Махмуд же вообще не разговаривает, только курит бычки, размешивая краску. Качество работы у них очень хорошее, особенно раздражает то, что им (когда они приходят) нет равных во всем, что касается карнизов и дверей. Однако несколько мешает их привычка оставлять покрашенные двери на двух стульях. Впрочем, в конце концов, на них можно сидеть, когда двери высохнут.

Во многих семьях благодаря Гольдштюку люди с течением месяцев привыкли обедать на перевернутых дверях. Однажды мы были приглашены в гости на улицу Молодого Рава, к Фридлендерам, так там в углу стояла лестница, а все вокруг было покрыто брезентом.

— Гольдштюк?

Он исчез с Молодого Рава в конце января и вернулся лишь однажды, чтобы оштукатурить ванную. Фридлендеры привыкли к виду лестницы в углу салона, и она им уже не мешает. Они полагают, что лестница выглядит как произведение поп-арта или что-то в этом роде.

В тот вечер мы много беседовали о внутреннем мире Гольдшюка. Он — очень симпатичная личность, спокойный, вежливый. Иногда, правда, выглядит немного усталым, но это легко понять. Столько поездок по всему Израилю! Кстати, мы же не знаем, как он передвигается по дорогам страны, ведь его никто не видел разъезжающим. Он просто внезапно появляется где-нибудь, спускается со своими ведрами и лестницами прямо с неба.

— Он живет в грузовичке, — предполагает доктор Фридлендер, — это дает ему высокую степень мобильности.

Так же, как в фильме «Сэм-6», его тяжело обнаружить. Один гендиректор в районе вилл Савион пытался после года жизни с лестницей восстановить в памяти черты лица Гольдштюка для фоторобота в полиции, но у него ничего не вышло. Оба мастера, как вы помните, повязывают лица платками. Наглость?

— Я не думаю, — выразил свое мнение д-р Фридлендер на общем собрании жертв Гольдштюка, — он просто не хочет потерять источник заработка.

Нас, клиентов Гольдштюка, сегодня насчитывается сто десять. Самый старший член компании — известный художник со стажем полтора года, как можно судить по датам газет на полу его студии. Пока что это рекорд. В большинстве несчастных случаев Гольдштюк обдирает как минимум полторы стены, выпивает стакан молока, передвигает лестницу в другую комнату и испаряется.

Мы назвали нашу организацию «Объединение пострадавших от Гольдштюка». Многочисленные организационные вопросы мы решаем на ночных заседаниях. Вот, например: каким образом он осуществляет свои эфемерные явления народу, с чего живет, откуда берет целый флот лестниц?

— У него есть компьютер, — утверждает доктор Фридлендер, — без этого невозможно достичь такой эффективности.

Что касается его заработков, он живет исключительно за счет авансов, а до окончательного расчета не доходит никогда. С этой точки зрения он вынужден сидеть между двух стульев, как его двери. Завидовать ему не стоит, он ведь преследуемое животное. Согласно годовому отчету нашего центрального комитета, 16-го числа месяца сивана Гольдштюк начал день с семи новых квартир (!), одна из которых находится в Назарете, в двухстах километрах отсюда. Однажды Махмуда видели играющим в мяч на пляже в то время, когда он ремонтировал карнизы в Зихроне. У одного агента по тканям в Ришоне Гольдштюк красил двери шестнадцать раз на протяжении года. «Закончу после праздников», — пообещал он в семнадцатый и исчез.

— Он просто гений, — заявила однажды вечером моя жена, собирая все ведра в угол спальни, — он мог бы быть великим человеком, жаль…

Веревки тянутся за ведрами, как нитка за иголкой. Гольдштюк больше к нам не вернулся… Вот уже месяц мы живем среди штукатурки, пыли и праха, и надежды на его возвращение повергнуты в прах, ибо из праха мы вышли и в прах вернемся. Жена пошила симпатичный чехольчик для лестницы. Может, Гольдштюк все же когда-нибудь вернется, кто знает?

— Он не придет, — полагает Эрна Зелиг, — он сделал себе пластическую операцию и скрывается…

Во всяком случае, наша организация разработала подробную тактику действий. Все мы, клиенты Гольдштюка, подключены днем и ночью к экстренной красной телефонной линии. В тот момент, когда Гольдштюк обнаружится где-нибудь, мы сбежимся туда со всех сторон с собаками. Мы назвали это «Операция Микеланджело». Доктор Фридлендер объявит в мегафон:

— Гольдштюк, дом окружен, у тебя нет шансов. Сдавайся!

Переговоры, конечно, будут выматывающими. Гольдштюк пообещает, что закончит салон и вернется завтра докрашивать двери, если ему предоставят машину с водителем. Нет, Гольдштюк! Окруженный мастер предложит, чтобы Махмуд остался заложником. Нет! Нужно принести терпентин? Мы сами принесем! Ближе к вечеру дверь приоткроется, и внутрь передадут кувшин молока. С наступлением темноты Гольдштюк перенесет лестницу в туалет и выключит свет…

Разумеется, все это — сон в летнюю ночь. Когда передовые отряды по истечении срока ультиматума пойдут на штурм, никакого Гольдштюка в доме уже не окажется. В тот момент он будет штукатурить в Холоне. Штурмующие не найдут в доме ничего, кроме пары пустых ведер, банок с краской и осиротевшей лестницы…

Привет всем от Гольдштюка!

Тайна убегающих очков

Каждый что-то ищет в жизни. Счастье, любовь, нефть, каждый по своим наклонностям. Есть те, кто всю жизнь ищут Синюю Птицу или, наоборот, категорический императив философа Канта.

Пишущий эти строки ищет свои очки.

Они исчезают, как только я снимаю их, а иногда даже и до того. Они просто-напросто испаряются, мои очки, целиком, самым таинственным образом. Особенно часто это случается, когда мне нужно что-нибудь записать, поскольку я близорук от рождения. В этом случае я пытаюсь нащупать очки на своем относительно высоком лбу, но их там уже нет. Я оставляю их рядом, на тумбочке у кровати, перед тем как лечь спать, или же осторожно кладу на край ванной перед принятием душа, и они убегают от меня, объятые духом сопротивления, и прячутся в каком-то импровизированном убежище в квартире или за ее пределами. Я думаю, что они просто тайно ненавидят меня и сидят на моем носу наперекор своему желанию.

Особенно выматывает неоднократно проверенный научный факт, что невозможно найти эти проклятые очки невооруженным глазом, то есть для того, чтобы обнаружить спрятавшиеся очки, человек должен надеть очки, иначе он плохо видит и обречен на поиски вслепую. Это напоминает близорукую змею, которая ест собственный хвост до тех пор, пока от нее ничего не останется. Я уже советовался с дипломированными оптиками об этой загадке, и они подтвердили, что израильские очки, в особенности в металлической оправе, склонны смываться при первой же возможности. Некоторые даже заковывают их в цепи и опускают на грудь, наподобие амулетов на одежде первосвященника, но они взывают к свободе, и раз-два — нету!

К тому же мой случай довольно опасен, так как у меня очки с низкими диоптриями, а значит, я не чувствую, есть на мне очки или нет. Поэтому я могу вести машину четверть часа по размытому миру и не обратить внимания на то, что очков нет, либо искать их два часа между пружинами кресел и найти в конце концов на собственном носу. Владельцы очков с толстыми стеклами избавлены от этой проблемы, вот кому повезло.

Так что мне не остается ничего, кроме поисков. В большинстве случаев при пропаже очков во мне пробуждается неописуемый гнев, и я проклинаю их по-иностранному и пинаю ногами стены. Затем здравый смысл побеждает, и начинается реконструкция последовательности событий.

— Где же я их видел в последний раз? — спрашиваю я себя. — Если память мне не изменяет — а это можно предположить, — час тому назад я читал с их помощью длинную строку Ури Цви Гринберга[25], затем открывал коробку фисташек, чинил пылесос и брился.

Больше всего надо подозревать бритье. Тщательный поиск, проведенный в ванной, не дал результатов. Ури Цви Гринберг тоже меня разочаровал. Внутри пылесоса — ничего. Фисташки ведут прямиком на кухню. Никаких следов. В связи с отсутствием нормального зрения я по памяти воспроизвожу действительность и остаюсь полуслепым следопытом до следующего дня. И тогда проклятые очки обнаруживаются на клавиатуре рояля — на высоких октавах. Лично я в последний раз открывал крышку рояля в семь лет…

— Значит, — спросит читатель, — вы хотите сказать, что очки сами от вас прячутся?

Да, я должен признаться, что это действительно так. У них своя жизнь, на удивление бурная. Как только я снимаю их на секунду, они берут ноги в руки и потихоньку на цыпочках смываются, прекрасно зная, что этим пробуждают мой гнев. Когда я нахожу их висящими на ручке тормоза или в морозилке, тихонько подсмеивающимися надо мной под четвертью курицы, они совершенно не скрывают своего злорадства. Как-то раз я накрыл их внутри телевизора, запутавшимися в проводах чуть ли не до удушья. В октябре они залезли на крышу. Сволочи этакие.

Поэтому не удивительно, что я время от времени накладываю на них административный арест. То есть вечером я их снимаю и заключаю со всеми мерами предосторожности и максимальной концентрацией внимания на письменном столе, между отделением карандашей и семейными фотографиями. Да еще к тому же засыпаю, повторяя про себя их месторасположение: «Между карандашами и семьей, между…» Утром я первым делом бросаюсь к столу. Семья и карандаши на месте. Очки ушли. В обед они подают признаки жизни с заднего сиденья машины — хо-хо! Машина, холодильник — все эти ребята сотрудничают с очками, уж я их знаю!

Иногда они убегают на несколько дней, и я могу перевернуть весь дом без всяких шансов. Единственное, что помогает в таких случаях, это без промедления заказать новую пару. Обычно старые возвращаются за десять минут до сообщения оптика, что новые уже готовы. Я призываю новеньких на военные сборы. То есть это будут очки для поиска очков. Пока одни из них не исчезнут окончательно. Они никогда не уживаются вместе, ненавидят друг друга смертной ненавистью, у них такая же ревнивая природа, как у человека.

Женушка утверждает, что с очками все в порядке, это я рассеянный, как она не знает что. В ответ я только посмеиваюсь. Она разбирается в психологии очков, как в прошлогоднем снеге. У нее нет ни малейшего представления обо всех их хитростях и кознях. Поэтому я должен вести с ними борьбу один на один. Этой зимой я хотел выдрессировать собаку Мими на поиски спрятавшихся очков по запаху. Я потер ей нос очками и спрятал их в квартире. Подвел собаку к очкам и дал умному животному кубик сахара в качестве премии за находку. Я повторил упражнение несколько раз и на прошлой неделе устроил экзамен:

— Мими, ищи!

Собака встала, начала вынюхивать и в результате привела меня прямо, без всяких колебаний, к сахарнице. Теперь я могу прятать сахар в любом самом невозможном месте квартиры, и она всегда находит его по запаху. По-видимому, они не нуждаются в очках, эти собаки.

В поисках электронного решения проблемы я поинтересовался у студентов Техниона[26] — как работает эта штучка у военных летчиков, прыгающих с парашютом в расположение врага, этот прибор спасения, который без конца испускает сигналы на коротких волнах — пи-пи-пи. Выяснилось, что для очков этот прибор слишком тяжел.

Остается лишь приучать их к лагерю, жить с прикрепленными очками. Вот уже две недели я вообще не снимаю очков, я купаюсь, плачу, сплю в очках и даже нащупываю их рукой перед тем, как заснуть. И мне снится, что очков нет. Просыпаюсь утром — и в самом деле нет.

Выпускное торжество

— Папа, ты придешь?

— Ну конечно.

Этот оживленный диалог происходит между мной и моим сыном Амиром вот уже полгода два раза в день — перед завтраком и при заходе солнца. Симпатичная добрая учительница дала смышленому ребенку главную роль, и с тех пор он стоит в комнате в кругу и непрерывно повторяет официальный текст, как заезженная пластинка: Зайчик мальчик стульчик колдунчик — раздается из комнаты — луна полна зелена одна… И так далее — без перерыва. Даже по дороге в школу смышленый ребенок бормочет: кошка окошко немножко ложка.

Класс был переполнен видами Израиля до такой степени, что это вызывало утомление, и мне осталось место лишь в уголке под Нижней Галилеей возле пирожных. Было очень жарко, и размножение родителей вызывало опасения. У среднестатистического отца вроде меня выбор был невелик — либо сидеть на стуле и видеть лишь затылки, либо стоять и наблюдать за своим потомством. Как человек, привыкший искать компромиссы, я уселся на подлокотник кресла. Передо мной стояла какая-то мама с младенцем, которого она держала вверх ногами; ребенок глядел на меня карими глазами и дрожащими ноздрями вдыхал мой запах.

— Папа, — спросил меня ребенок перед тем, как мы расстались, — ты остаешься?

— Да.

Амир уселся на скамье со всеми, и полилась из их уст массовая песня. Мы приехали, как хорошо, Хава Нагила. Родители тоже подпевали, когда на них смотрела учительница. Затем один светловолосый ребенок выступил со словами благодарности родителям:

— Раз, два, три, в Иерусалим пошли, море расступилось, и все египтяне утопились, все были герои, родители нас ведут за собою.

Я себе сижу, как вы помните, в некотором отдалении от арены действия, и текст доходит до меня несколько уставшим. Вот и сейчас какой-то маленький мальчик что-то декламирует про страну Израиля, но я ничего не слышу и получаю лишь визуальное удовольствие. Сын мой все время поглядывает в мою сторону — а здесь ли я еще? Перевернутый младенец тоже меня исследует. Бурные аплодисменты, я спрашиваю: конец ли это?

— Ансамбль флейт-класса, — объявляет маленький конферансье на сцене, — наследие наших отцов в нашей стране.

Я обожаю флейту, но в основном на лужайке и ни при такой концентрации городского населения. Количество исполнителей в четвертом классе — четыре, поэтому они играют четыре части, чтобы у каждого было соло, — Нарди, Гайдн, Шенберг и Дворжак, сюита страны Израиля.

Тут уже обозначилась определенная тенденция — ручеек родителей потек к окнам. Несколько пап вытащили газеты и с шумом их развернули. Нехорошо. Я попросил у кого-то спортивную страницу.

По окончании концерта флейт мы уже хлопали с большой осторожностью. Но это было еще не все. Гедерн, увертюра «Леонора» для Людвига ван Бетховена.

Если этот младенец не отведет от меня своего взгляда, просто не знаю, что я сделаю…

Погодите!

Мой сын встает и выходит на сцену. Тихо! Он выходит со стульчиком и пока, как мне кажется, работает реквизитором. «Папа, ты здесь?» — спрашивает его взгляд. «Здесь», — отвечаю я, помахивая ему. Все-таки это мой сын.

Почему не устраивают такие праздники на улице, на лоне природы? Или в бассейне?

Один симпатичный мальчик стоит на стульчике моего сына и утверждает, будто он — Залман-мечтатель. Я решаю послушать, и будь что будет. Все мои чувства напряжены.

— Вы спрашиваете почему, так я вам отвечу — мама сказала так, я пошел и крикнул: ребята, это кот, или кот тоже, и что же? Вы не поверите, он сделал хоп и вдруг схватил его, и вот, и дал ему флакс, и что же? Он же был на стенке нарисован!..

Дети взрываются мощным смехом. Я же чувствую, что, без сомнения, нахожусь в стадии полной сенильности. Я сосредотачиваюсь, прикладываю руку к уху, я весь — чувствительный микрофон, но я не в состоянии разобрать даже одного предложения. Я вижу, что и другие отцы дышат тяжело.

У двери проходят изнурительные переговоры между мамой Залмана и учительницей. Учительница требует сократить программу, мама же указывает на недюжинные усилия, потраченные на подготовку спектакля. Еще три веселых анекдота, и хватит. Учительница: одного достаточно. Мать: три! В конце концов достигнут компромисс: три. Плюс дополнительно про страну Израиля, ребята, он пошел и не нашел, и спросил, и прыгнул, и трах…

Первый час уже прошел. Мать, которая стоит передо мной с перевернутым ребенком, под шумок теряет сознание и падает на пирожные. Я подскакиваю к ней, чтобы помочь выйти на свежий воздух, однако несколько тертых отцов опережают меня и убегают веселыми прыжками на свободу, ждущую за стенами. Ну, это уже конец, конечно?

— А сейчас, — говорит конферансье, — группа «Кукареку» — птицы нашей прекрасной страны!..

Я не так уж сильно люблю детей. То есть я их очень люблю, но понемножку, не всех сразу. Во-первых, артисты из них ужасные, я еще не видел в жизни такой любительщины. Вот теперь, к примеру, они там прыгают с зонтиками под квартет флейт, как Пиноккио, сделанный из дерева. Если помните. Они поют:

— Наш веселый петушок, та-та-та-та гребешок, наш цыпленок что-то там спросонок…

Такой усталости я не чувствовал со времени трехдневного похода. Окон уже не видно из-за гроздьев родителей, висящих на них целыми ротами. Влажность растет. Глаза матерей запали глубоко в орбиты, маленькие братья и сестры хотят пи-пи, отцы курят во дворе в атмосфере открытого бунта.

Мой сын помахивает мне: не уходи, скоро будет мое выступление. Он пишет «будит», вместо спектаклей лучше бы учился правильно писать. Надо поговорить с учительницей. Я протискиваюсь к ней, спрашиваю: когда перерыв?

— Не будет, — говорит она, — концерт и так продолжается слишком долго. Нужно дать каждому ребенку главную роль, — оправдывается она, — иначе они будут завидовать.

Будит что будит, надо сокращаться. Нескольких отцов, счастливых оттого, что их чада уже выступили со своими номерами, унесло ветром, а на сцене идут приготовления к представлению по Танаху в пяти действиях. Видны, по мере возможности, пирамиды и Нил. Мой сын снова раздает реквизит. Я его убью. Воспитанники надевают усы. На этот раз мне удается заглянуть в суфлерский текст, который брат Гили держит передо мной в дрожащей руке:

Египетский полицейский (взмахивая жезлом). Работайте принудительно, лентяи!

Еврей. Мы работаем с восхода солнца, дайте передохнуть!

Полицейский (стегает кнутом). Давайте, шевелите задницами, сволочи, только о бунте думаете, а если не будете работать, отведаете моей тяжелой руки!

Еврей. Пожалейте нас!

Полицейский. Чтоб вы пропали, артисты!

Я знаю немало людей, которые не женились, и у них не было детей, и они жили себе припеваючи, без всяких забот. Еще одно щебетание еврейской флейты, и я потеряю контроль.

Ну, что еще? Я уже не владею собой — одна девочка до смерти напугана, королева весны, она уже в третий раз напоминает своим пением, от которого оглохнуть можно, что она сыщица, вернее, «маленькая сыщица». Да, я слышу хорошо, именно сыщица. Это конец, мой мозг отказывается работать, клетки опустошены — возраст, жара и флейты сделали свое дело…

— Сыщется, она поет «сыщется», — объясняет пианистка, пробираясь к двери, чтобы глотнуть кислорода, — она потерялась, собирая плоды, посмотрите в словаре…

Оп!

И вдруг происходит драматический поворот всего действия. Все обретает нужную форму и содержание. Невозможно отвлечься ни на секунду. Симпатичный ребенок выходит на сцену, мне кажется, это мой сын. Он — Менделе Мойхер Сфорим[27] или что-то в этом роде, невозможно понять.

Кошка окошко немножко ложка кролик столик нолик… Как интересно! Это мой рыжий сын исполняет главную роль своим звонким голосом. Я, сдерживая гордость, гляжу на публику и удивляюсь. Вокруг одни безразличные лица, остекленевшие глаза. Такое бесчувствие не доведет эту страну до добра. Ну просто совершенно апатичные. У Амира слышно каждое слово. Игра неплохая, произношение сносное, но голос действительно звонкий. Такого звонкого голоса еще не было в стране Израиля. Он просто визжит. А они все спят.

— Две тысячи лет, — декламирует сын, — было много бед, не всегда был обед, все с ним, победим, Иерусалим, серафим, освятим, всем дадим…

Каждая строка рифмуется с «Иерусалим». Такой фокус. Собственно, и меня зовут Эфраим. Если ударение правильно поставить. Замечательно. Я аплодирую как сумасшедший. Просто нет слов. Сын машет мне: «Папа, это ты?»

«Да, это я, чтоб ты был здоров!»

Смышленый ребенок закончил свое представление и дисциплинированно сел на место. На улице стемнело. Пианистка входит:

— Что, — спрашиваю я, — это еще не конец?

— Что значит конец? Мы только начинаем. Кантата «Наш прекрасный Израиль» в десяти частях с комментариями…

Воспитанники закутываются в простыни и надевают на головы кастрюли. Флейты. Конферансье. Мужской хор. Сыщица. Барабаны. Иерусалим. «Вначале вдруг сотворил Бог небо и землю», — начинает Гили.

Что было дальше — не помню.

Рондо

«Радоваться должен не тот, кто получает подарок, а тот, кто его дает», — сказано в Талмуде, и это действительно так. Каждый раз, когда в доме находится какая-нибудь вещь, в которой нет надобности, мы говорим: «Ну так завтра подарим это нашим друзьям».

У нас даже есть специальная подарочная кладовка, где подарки разложены по отделам в соответствии с их предназначением. Если мы получаем хороший подарок от ближнего своего, мы тут же складируем его в соответствующую ячейку. Оборудование для младенцев автоматически идет в отдел брит-милы[28], книга на иврите размером 20 на 25 см и больше направляется в подразделение бар-мицв, жуткая ваза — на свадьбу, дерьмовые вазоны — на день рождения, отвратительная пепельница — на новоселье и так далее.

И что же, черт побери, происходит? Несчастье. Я получил от Бенциона Циглера в подарок коробку конфет с местной красавицей, дополненной цветами «Техниколор» сверху. Я был очень рад, ибо это подарок универсального характера, годный на все случаи жизни. Поэтому я положил его в эксклюзивный отдел «Общая дрянь». И тут случилось потрясение. Нам вдруг захотелось отведать шоколада. Мы дрожащей рукой разорвали целлофан, и нашим изумленным глазам открылась дюжина камней, покрытых зеленой плесенью.

— Это уже переходит всякие границы, — сказала жена, — это самый пожилой шоколад, который я в жизни видела.

Объятые гневом, мы вышли из дому и набросились на Бенциона Циглера. Он побледнел и стал извиняться, утверждая, что и сам получил конфеты в подарок позавчера по случаю посвящения в адвокаты от своего лучшего друга Бар Хонига. Мы тут же позвонили Бар Хонигу и сказали ему: «Что это такое?» Он пробормотал, что получил эту коробку в подарок по случаю победы на Синае от инженера Глика. Алло! Глик получил это четыре года назад от тещи, когда у него родились близнецы (то есть шоколад от тещи, а не близнецы). Теща получила от Гольдштейна (1964). Гольдштейн — от Глезера. Глезер — от Стельмаха. Стельмах — от тети Илки… Тетя… от нас в 1961-м… Вот теперь я вспоминаю… Мы купили ей подарок по случаю операции ноги…

Этот набор обошел все население страны, участвовал во всех мероприятиях, новосельях, торжественных открытиях, закладке краеугольных камней и теперь, по прошествии многих дней, снова оказался у нас. Если б я не открыл его, конфеты вращались бы в вечном круговороте, до тех пор пока не рассыпалась коробка.

Поэтому мы сочли своим долгом проинформировать граждан Израиля, что единственная коробка конфет изъята из оборота. Кто-то должен купить новую и соединить прерванную цепь. Извините.

По ком звонят жестянки?

Согласно научным исследованиям, самый глубокий сон охватывает человека в 5.25 утра. Именно в это время среднестатистический гражданин погружен в непрерывный здоровый сон. Но как раз в 5.25 этот среднестатистический гражданин просыпается от истошных криков и грохота землетрясения. Этот жуткий внезапный грохот буквально выбрасывает меня из постели. Он не един по спектру, он состоит из нескольких разновидностей, как то: внезапная воздушная атака, топот стада разъяренных бизонов, раскаты грома, поступь центурионов в сопровождении криков раненого Тарзана, спешащего на спасение своего сына.

Все это, как уже было сказано, в 5.25.

Каждый по-своему реагирует на сверхзвуковые явления. Есть жильцы, которые закапываются на семь локтей под подушки и там беззвучно молятся, тогда как другие вскакивают с постелей и бегают взад-вперед по спальне. Пишущий эти строки, например, нападает на жену при первых звуках взрывов и борется с ней с дикими воплями, пока ей наконец не приходится встать, включить свет в спальне и убедить его, что все это не относится к области ночных кошмаров… И так продолжается не менее полутора минут. После этого снизу раздаются крики мужчины, сотрясающие весь дом до основания:

— Яалла!

И весь оглушающий кошмар продолжается под грохот и лязг тяжелых гусениц.

— Как небольшой группе людей удается устраивать такой адский шум? — удивился Феликс Зелиг однажды утром, стоя в 5.25 у открытого окна. — Ну как?..

Мы посмотрели вниз на небольшую, но хорошо организованную группу, состоящую из всего-навсего четырех человек: водителя муниципального грузовика, типа, стоящего на верху машины, и еще двоих, которые тащат ящики с мусором со двора. На первый взгляд простые работники по вывозу мусора, которые всего лишь выполняют свою ответственную функцию, однако техника производства шума у них совершенна и продумана до последней мелочи. Водитель едет только на первой скорости при максимальных оборотах двигателя, ящик тащат по мостовой, сопровождая это громкими спорами и проклятиями, так что порой возникает впечатление, будто они собираются убить друг друга в порыве страшного гнева…

Однако если прислушаться к их разговорам, то выяснится, что они обсуждают самые будничные темы. В соответствии с неписаными правилами громогласная беседа начинается как раз тогда, когда два грузчика находятся уже во дворе, в нескольких шагах от машины.

— Охохо! — обращаются они в пространство и орут в сторону водителя. — Охохо! Где вы были вчера вечером где?

Водитель высовывает голову из кабины и орет в ответ в предутреннем сумраке:

— Огого! Мы были дома были! А вы?

— Ходили в кино смотреть боевик! Классный фильм очень классный!

Те, кто живут в задней части нашего коммунального дома, утверждают, что два грузчика имеют обыкновение общаться друг с другом, находясь по разные стороны мусорного бака, который они тащат.

— Эй, — орут они с расстояния полуметра друг от друга, — тяжелый день сегодня тяжелый а?

— Ну да тяжелый приятель! На этой улице много едят много здесь!

Госпожа Кланиет проживает как раз над тем местом, где стоят мусорные баки, и ее нервы натянуты до предела. Однажды она распахнула окна и прокричала хулиганам:

— Тихо, ради Бога, тихо! Почему вы шумите ночью?!

— Какая же тут ночь? — вежливо прорычал один из грузчиков. — Уже пол-шестого, да, госпожа?

— Вот я сейчас полицию вызову, — присоединился к хору голосов Циглер, и в ответ на эти слова четверо работников чистоты разразились веселым смехом, способным оглушить любого полицейского.

— Зови зови,— проорали они Циглеру, — где ты найдешь полицейского в пол-шестого утра ну где?

Веселые и здоровые люди — эти четверо рыцарей городского уборочного хозяйства, ничего не боящиеся евреи, пышущие здоровьем и радостью жизни, с богатыми голосами, лишенные галутных комплексов, писатель Залман Шнеур прямо мечтал о таких. Создается впечатление, что для них нет никакой власти и никакая печаль не может их отяготить. Это впечатление совершенно верное. После одного из митингов протеста жителей нашего дома было принято решение срочно обратиться в санитарный отдел муниципалитета по вопросу «сокращения утренних землетрясений». Я лично звонил главному уполномоченному и плакался ему в жилетку.

— Да, я понимаю, — ответил он, — у меня дома то же самое каждое утро. От этого можно с ума сойти…

Мы подали властям письмо протеста за множеством подписей, в котором потребовали запретить четырем всадникам Апокалипсиса швырять ящики с мусором с высоты более двух метров, ибо это создает звук мощного взрыва, вызывающий шоковую реакцию в 5.25. Ответа мы не получили. Домработница Циглеров, некая Этрога, объяснила нам, что не стоит вкладывать в борьбу слишком много сил, она живет как раз над начальником грузчиков и грузовика, и ей известно, что уже два министра пытались вмешаться в это дело, в результате чего им пришлось уволиться и уйти в кибуц…

Адвокат, к которому мы обратились, глубоко задумался над возможными вариантами.

— Проводите уик-энд в Иерусалиме, — предложил он в конце концов, — там чаще проверяются городские службы…

Мы спросили — почему бы не издать постановление, обязывающее мэра города прийти и объяснить необходимость просыпаться в 5.25, но адвокат сказал, что мэр не придет. Значит, остаются только ушные затычки. Мы запихиваем их полными горстями в оба уха, что дает определенный заглушающий эффект, однако они бессильны против широкомасштабного раскатистого «Яалла!» в 5.25. На последнем собрании жильцов мы с ужасом слушали лекцию д-ра Васарлиева, живущего над столбами.

— Хроническое недосыпание и регулярные внезапные пробуждения из-за громких криков могут привести к серьезным нарушениям нервной и мозговой деятельности, — прорицал профессор, — нет сомнения, что наши дети будут нести на себе печать вырождения родителей. Через несколько поколений опустошение мусорных ящиков приведет к резкому снижению умственного уровня населения.

Перед нашим мысленным взором предстали несчастные потомки, глядящие на нас с грустной укоризной и вприпрыжку удаляющиеся в леса.

— Нет, — решительно сказали мы, — надо что- то делать, надо!

Циглер напомнил государственную мудрость Британии в вопросе вывоза мусора:

— Если мы не можем их сломить, нам надо к ним присоединиться!

В свете той естественной стеснительности, которую мы испытывали по отношению к четырем всадникам, умеренная позиция Циглера привлекла нас своим гуманизмом. Ведь, в конце концов, нельзя отрицать того, что они заняты тяжелым физическим трудом, тогда как мы, изнеженные обыватели, валяемся в постелях, как пьяные кабаны, до 5.25. А посему было решено принять меры индивидуально-психологического воздействия прямо на месте, деньги значения не имеют…

В тот вторник, к примеру, мы приняли снизу следующую передачу:

— Огого! — кричал высший представитель грузчиков. — Становится холодно ребята холодно а?

— Огого! — докатывалась до нас реакция из глубин двора. — Возьми же свитер возьми!

— Что свитер? Откуда свитер? Что ты такое говоришь свитер а?

Мы действовали без промедления. Ради нас, ради будущего наших детей, ради мира в регионе. Госпожа Кланиет купила за счет бюджета на уборку дома дорогой замечательный свитер самого большого размера, и Циглер с Этрогой повезли его прямо главному начальнику. Делегация передала дар в торжественной обстановке от имени жильцов дома с целью установления атмосферы спокойствия в регионе по утрам — умному достаточно намека достаточно. Начальник был растроган сверх всякой меры. Он не знал, как благодарить нас за благородный жест, и обещал рассказать обо всем коллегам…

На следующий день в 5.25 госпожа Кланиет вскочила с постели под жуткие вопли:

— Огого! — орал внизу представитель вороньего племени. — Мне купили свитер очень красивый ты слышишь там?

— Хорошие люди в самом деле, — рычал водитель в утреннюю мглу, — вот действительно это да!..

Затем наступил последний взрыв, то есть главный начальник с добрым сердцем, спрятанным под свитером, подбросил ящик впечатляющей дугой кверху, так что тот упал на другой ящик, опирающийся на перила, и они оба покатились по шоссе, как сбитые с толку снаряды. С тех пор мы не очень хорошо слышим на левое ухо. И поэтому неплохо спим на правом боку.

Крик совы

Есть дети, которые не привыкли ложиться вовремя. Наш средний сын Амир в свои десять лет идет спать по часам. Счастливы те родители, у которых есть такие дети. Точно в 8.30 ребенок уже в постели. В 7.00 он встает бодрым и жизнерадостным, как рекомендуют врачи. Это вопрос дисциплины.

Единственное слабое место в этом замечательном воспитательном достижении — его некоторая неточность. То есть в предыдущем абзаце нет ни слова правды. Мы врем, как и все родители в регионе.

Амир, к примеру, ложится спать между 23.30 и 2.15 ночи, в соответствии с положением звезд на небе и в телевизоре, а утром ползает на четвереньках. По праздникам и по другим поводам для веселья он не встает вообще. В нашем доме не спит и не дремлет страж Израиля.

И не то чтобы ребенок отказывался ложиться спать в 8.30, как рекомендуют врачи. Наоборот. В 8.30 он надевает пижаму, располагается в постели, говорит: «Спокойной ночи, дорогие родители», а затем, после некоторого периода ожидания, в среднем — от минуты до полутора, бодро встает и чистит зубы. Затем пьет сок. Делает пи-пи. Проверяет свой портфель. Еще раз пьет сок. Смотрит ужастик по ТВ. Визит вежливости собаке. Пи-пи № 2. Наблюдение за жизнью улиток (с демонстрацией окружающим). Иорданское ТВ. Дежурный визит на кухню. Вафли. Часы бьют 2.15. Время летучих мышей…

В результате всего этого наш Амир выглядит несколько отвлеченно. Вокруг голубых глаз — черные круги, так что некоторые даже думают, будто он носит очки. По сообщениям учительницы, у ребенка наблюдается явная тенденция к падению под парту во время урока. Она предложила отвести его к психотерапевту и даже поинтересовалась, в котором часу ребенок идет спать? Мы ответили: в 8.30 как часы.

На протяжении довольно долгого периода нас тяготило, что все остальные дети вокруг ложатся вовремя, как, например, отличница Авиталь — дочь Гидеона Л., который держит ее в ежовых рукавицах и воспитывает с жесткостью, граничащей с фашизмом. У него все просто. Авиталь идет спать в 8.45, как хорошо смазанный будильник. Мы видели эту поучительную демонстрацию однажды вечером, когда нас пригласили на веселую вечеринку. Гидеон Л. глянул на часы в 8.44 и сказал, не повышая голоса:

— Тали, спать.

Вот и все. Тали встала, сказала: «Спокойной ночи!» — и ушла себе в комнату без всяких признаков юношеского протеста. Вот где железное воспитание! Мы же погрузились в наши кресла и в глубокие раздумья о том, что как раз в это время Амир бродит по лабиринтам нашего дома, лишенный сна, как датский принц Гамлет.

Однако да будет нам позволено вернуться и подчеркнуть, что всего лишь за несколько минут до того, как гости покинули гостеприимный Гидеонов дом, а точнее, в 2.00 по Гринвичу, дверь комнаты Авиталь отворилась, и дисциплинированная, но на удивление преисполненная жизни и энергии девочка вошла в салон, держа в руках пачку разных газет. Она спросила отца:

— Ты не видел субботних приложений?

Гидеон Л. стал как бы меньше ростом, он покраснел даже под ремешком часов…

Начиная с этого вечера мы тоже начали рассказывать гостям, что дети в нашем доме отправляются спать как часы. На самом деле мы прекрасно отдаем себе отчет в тех факторах, которые не позволяют Амиру ложиться вовремя. Микробы бессонницы поселились в его организме со времени войны Судного дня[29], когда ночью каждый час передавали сводки новостей с полей военных действий и мы не смогли запретить нашему сыну слушать пресс-секретаря Армии обороны Израиля. Это была, разумеется, тяжелая биологическая ошибка, приведшая в дальнейшем к тому, что теперь мы сквозь сон всю ночь слышим, как наш средний сын Амир бродит по квартире — делает пи-пи, чистит зубы, улитки, разные угощения…

Однажды я встал и застал его на кухне в 2.25, когда он открывал бутылку колы, холодную как лед.

— Сын, — встряхнул я его, — почему ты не спишь?

— Спать неинтересно, — ответил мой средний сын.

Я привел поучительные примеры из мира животных, все они засыпают с заходом солнца. Амир выдвинул контр-довод — сову, намекнув, что ночные птицы привлекали его с ранней юности, то есть с позавчера. Я хотел отлупить его, чтоб он заснул, но вмешалась жена, которая не может видеть, как я поднимаю руку на плод ее чрева. Поэтому я до самого утра орал на своего потомка:

— Амир, спать! Спать! — без всяких видимых результатов.

Оказалось, что он решал кроссворд до 3.15 ночи.

Мы обратились к психотерапевту, чтобы он разрешил нашу проблему, не травмируя ребенка. «Пусть природа сделает свое дело», — заявил специалист, и мы решили дать природе шанс. Но она им не воспользовалась. Когда мы застали Амира в 3.30 рисующим планеры цветными мелками, я не выдержал и тут же позвонил все дозволяющему психиатру. Бодрый детский голосок ответил, что папа спит.

Затем наступила очередь Реумы — старухи-экзорцистки, приехавшей из Йемена. Это было последнее средство. Она сварила для Амира специальный травяной чай, рекомендованный восточной традицией, и мы вливали это варево в глотку сыну каждый вечер. Говорят, что с тех пор старая колдунья потеряла сон, по-видимому, заразилась от Амира…

Пасхальные каникулы принесли решение проблемы.

Вообще-то, и они начались в атмосфере отчаяния и попустительства, как обычно. В первую ночь после закрытия ворот школы наш сын заснул в 3.55 (три пятьдесят пять), а на следующий день не сомкнул глаз до 4.20, уже солнце взошло.

Его бурная ночная жизнь повлияла и на нас, ибо я ни в коем случае не мог согласиться с тем, что мой средний сын — первый лунатик в истории региона. Мы с женой рассказывали друг другу, что в Италии есть целые отсталые деревни, где можно видеть младенцев, разгуливающих по парковым аллеям при свете луны, однако в итоге были вынуждены констатировать, что мы все же не итальянцы, а палестинцы.

Вместе с тем мы, к своему ужасу, обнаружили, что наш сын с каждым днем ложится спать все позднее вследствие непрекращающегося невротического процесса. Жена хотела всыпать ему, чтоб шел спать вовремя, но я не позволил ей это сделать, потому что не могу видеть, как она бьет моих детей.

Но все же нам повезло.

— Эфраим, — приподнялась жена с постели с сияющим лицом в то раннее утро, — который час на твоих?

— Пять ноль пять, — ответил я сквозь сон. Снаружи доносилось хлопанье крыльев нашей маленькой совы, по-видимому, по вопросу вафель или чего-то в этом роде.

— Эфраим, — продолжала она выражать материнскую озабоченность, — если мы не можем вернуть Амира в нормальный режим сна, может, попробуем продвинуть его к нормальному режиму…

Эта идея показалась на первый взгляд революционной, но в конечном счете она доказала свою правильность. Во время пасхальных каникул мы сняли всякие шоры со слипающихся глаз нашего маленького сына и поощряли его вообще не ложиться спать.

— Заснешь, когда тебе захочется, дорогой, — говорили мы, — это полезно.

Ребенок охотно принял участие в эксперименте. На третий день операции он заснул в 5.30 утра и встал в час дня. На пятый день сон объял его в 9.50 утра, и проснулся он в 6.30 вечера. На тринадцатый день Амир упал в кровать в 3.30 дня и проснулся в 12 ночи — радостный и довольный жизнью.

На шестнадцатый день он заснул в 6 вечера и проснулся с пением утренних птиц. В последний день каникул он сам себя перехитрил, заснув наконец ровно в 8.30 вечера и проснувшись в 7 утра, как рекомендуют врачи. Слава Богу, ребенок выздоровел и вернулся к нормальному образу жизни. Но возможно, что мы снова вас обманываем.

Клавдий и я

Я, Тиберий Дарус Нерон Эфраим Германикус, уже несколько месяцев не делаю ничего, а только сижу каждую пятницу у телевизора и смотрю продолжения Клавдия. Всю неделю между сериями я загружен выше головы исследованием династии, то есть занят бесконечными спорами с членами моей разветвленной семьи по животрепещущим вопросам, как то: Марцеллий из первой серии — это сын Октавии или он начал свою карьеру несколькими Октавиями ниже? То есть император Август — это родной внук Юлия Цезаря или его приемный сын? Единственный фактор, объединяющий еженедельные образы, — это замечательная жена Августа, она же добрая бабушка Ливия, по сути, жена половины дедушек, которая успела отравить на протяжении 186 лет своей жизни всех более-менее стоящих мужей, кроме Клавдия, который, как вы помните, был просто слишком смешон и глуп, чтобы переводить на него смертельные яды, которые так дороги на базаре…

Итак, в течение последних недель у нас развилось что-то наподобие инстинкта, позволяющего угадывать, кто будет следующей жертвой бабушки Ливии, поэтому мы с членами моей семьи делаем серьезные ставки перед каждым прямым или косым эфиром. Я лично уже на третьей неделе отравлений открыл, что жертвами оказываются, как правило, честные республиканцы, то есть те герои, у которых вид порядочных людей, или же те, кто выступают в защиту республиканского строя, против императорского режима. Все они рано или поздно получают на ужин свою порцию.

Внутренний конфликт в нашей семье вспыхнул, как мне помнится, на четвертой или пятой неделе, когда Дарус пошел в Пайпан. Мы сейчас не будем вникать, кто такой Дарус и что это вообще такое, замечу лишь, что в те волнующие минуты, когда испанец Моса, домашний врач бабушки Ливии, отправился с помощью знаменитого полководца в лучший мир, вот в эту самую критическую минуту ко мне подошла женушка и спросила, пока я еще валялся перед отравленным экраном:

— Ты хочешь фруктов?

Может, что-то такое было в ее голосе, или же я услышал предостерегающий глас свыше — не хочу сейчас в этом разбираться. Во всяком случае, я оторвал озабоченный взгляд от экрана и перевел его на корзинку с желтыми персиками, поданную женой.

«Клянусь Геркулесом, — подумал я, — при чем тут вообще персики, ведь я же никогда не приносил домой никаких персиков…»

— Кушай, кушай, — предложила жена, — это полезно, дорогой.

Дорогой?

Я взглянул на нее проникающим взглядом:

— А ты почему не ешь?

— У меня желудок испорчен.

— У меня тоже.

Я к этим фруктам не притронулся. Черт его знает. Ливия тоже производила поначалу хорошее впечатление. Лучше, знаете ли, поостеречься, мало ли что… И не то чтобы у меня были какие-нибудь доказательства или я имел что-то существенное против моей женушки, наоборот, мне кажется, что она в полном порядке, да и я как-никак все-таки законный муж, однако и Дарус был сыном Ливии или что-то в этом роде, и все-таки его отравили, как положено, посреди четвертой или пятой серии. По-видимому, это не вопрос эмоций, а проблема сценария. Немного осторожности никогда не повредит даже в семейном кругу. Вот и Агриппа Нерон-Яир покушал фруктов две недели назад, если вечная память мне не изменяет…

В тот вечер, наполненный до предела Дарусом и персиками, я питался консервами и вспоминал Фридриха…

Фридрих — это наш блаженной памяти говорящий попугай. На протяжении долгого времени мы наслаждались его искусством пародирования. Однако когда бедная птица овладела в совершенстве звуком дверного звонка, для нашей семьи настали нелегкие дни… Ну сколько раз может человек вскакивать и открывать дверь, дабы убедиться, что за ней никого нет?

— Он нас убивает, — заметила жена, — его приобретение было большой ошибкой.

На следующий день после этого ядовитого замечания мы нашли Фридриха лежащим на спине в собственной клетке… Что с ним случилось, мы уже никогда не узнаем.

Может, в ту консервную ночь с Дарусом я подумал о печальной судьбе попугая, и меня охватила непонятная тревога, когда я проанализировал некоторые происшествия последних дней в нашем доме. Прежде всего, я вспомнил дядю Эгона, которого жена возненавидела с первых дней нашего брака из-за того, что он рассыпал пепел по коврам. И вот в апреле, по окончании семейного обеда, дядя встал после салата из баклажанов, зеленый, как его тарелка, схватился за живот и выбежал с диким криком в дневную мглу. Мы послали его с нашим рабом к врачу, и врач ничего у дяди не нашел… Если установить связь между сигаретами и животом, все становится ясно. Особенно когда на экране отправляются к праотцам Гай и Постомус, два несчастных соперника Тиберия, жуткого сына бабушки Ливии…

— Господи, — содрогнулся я во время передачи, — может, и моя женушка замышляет что-то подобное, дабы ее дети унаследовали наше состояние?

В ту ночь я не сомкнул глаз. И лишь утром я вспомнил, что ее дети — это, собственно, и мои дети, но что это меняет, черт побери?! На всякий случай я вылил свой утренний кофе в раковину. У этого бурого напитка был какой-то тикающий горьковатый привкус, поэтому подозрительная жидкость тут же была вылита, издав подозрительный звук типа буль-буль.

Объятый тревожными думами, я поставил корзинку с желтыми персиками перед нашей собакой Мими и стал ждать. Бдительная собака не притронулась к фруктам… Понюхала, побледнела и убежала с поджатым хвостом…

«Черт побери! — подумал я, потрясенный происходящим. — Теперь я буду есть лишь то, что предварительно попробовала собака. Нет другого выхода, придется привыкать к костям. Зато безопасно».

Но почему и жена не притрагивается к розоватому сыру, который я привез из Голландии? О Господи!

Август умер в июле в жутких мучениях. В конце шестой серии он заподозрил в предательстве своего раба, ибо ему была очевидна полная невиновность всех окружавших его братьев, сыновей, дядюшек и племянников, кроме Тиберия — любимчика Ливии, как вы помните. За несколько минут до начала фестиваля восточной песни император решил есть только свежие фиги, сорванные прямо с дерева. Откуда ему было знать, что его женушка отравила даже верхушки деревьев! Я же, со своей стороны, находясь в сходном положении, известил жену, что теперь мы по субботам будем питаться в ресторанах…

— Сейчас, при такой дороговизне? — ответила жена странным голосом. — Какая глупость!

Перед моими глазами возник образ дяди Шандора из Кишконфилхазы.

— Пусть я буду глупым, сын мой, — прошептал дядя, — пусть я буду глупым, зато живым…

А между тем в седьмой серии преставилась, наконец, и бабушка Ливия, и отравленная атмосфера в нашем доме стала улучшаться. И Калигула тоже в тот вечер не отравлял нам жизнь, как обычно. Говорят, он, как правило, не травит людей, а просто закалывает. Именно так он и поступал со всеми своими родственниками на протяжении оставшихся серий. Неплохой вариант для тех, кто еще выжил в нашем доме, должен я сказать.

Долгосрочный кредит

— Так, значит, господин просит у нас кредит на основные хозяйственные нужды? — спросил г-н Файнтох, владелец и председатель совета директоров банка «Файнтох ЛТД». — Мы благодарим господина за то, что он счел необходимым обратиться именно к нам. Мы гарантируем, что приложим все усилия для обеспечения господина необходимой ссудой…

Беседа между нами с самого начала велась достойным и уважительным тоном. Едва я вошел в хорошо обставленный кабинет господина Файнтоха, как ощутил, что опытный банкир всем сердцем воспринимает мои семейные проблемы. Однако прошло не менее двух часов, прежде чем мы смогли перейти к существу дела. Вначале господин Файнтох подчеркнул морально-этические аспекты проблемы. Гражданин (то есть я) нуждается в некоторых дополнительных средствах для застройки балкона своей квартиры, и поэтому общество в лице финансовых структур идет ему навстречу и широко открывает перед ним свои врата.

— Мы ведь не только финансисты, — подчеркнул господин Файнтох, — но и люди принципиальные. Даже само слово «кредит» происходит от латинского credere — доверять. Взаимное доверие — это основа всей нашей деятельности. Самое важное для нас — это уверенность, что господин просит ссуду для конструктивной цели — восстановления дома и семьи. Примите поздравления от имени всех наших сотрудников и руководства.

Мы встали с глубоких кожаных кресел и пожали друг другу руки. Отношения между нами сложились прекрасные. Я почувствовал в тоне господина Файнтоха сдавленные всхлипывания.

— Итак, — торжественно спросил он, — о какой сумме идет речь?

— Шесть тысяч.

— Агор?

— Лир.

— Каким образом вы намерены их использовать?

— Три тысячи идет на достройку балкона, тысяча — штраф муниципалитету, еще нам нужен новый тостер…

— Ясно, — медленно промолвил господин Файнтох, взял бумагу и стал производить внутренние расчеты. — Прошу вас не рассматривать это как недостаток доверия с нашей стороны, однако в соответствии с вспомогательным городским законом, учитывая, что столь значительная сумма изымается из национального денежного обращения, мы должны потребовать соответствующих гарантов.

— Да, конечно. Объединение промышленников, автобусный кооператив Эгед и господин Шератон.

— Может быть, ваши тесть, теща и шурин согласятся подписать?

— Пожалуйста.

— Когда вам нужны будут деньги?

— Сейчас.

— Сейчас?

Господин Файнтох слегка побледнел, попросил извинения и вышел из конторы, чтобы посоветоваться со штатом своих помощников. Вернулся он через полчаса, со счастливой, но несколько напряженной улыбкой на по-прежнему добром лице:

— Заложена ли ваша квартира в каком-нибудь банке, господин?

— Нет.

— Слава Богу! — Пожилой банкир облегченно вздохнул. — Что же касается возврата ссуды, я должен, разумеется, попросить у вас долговую расписку на все месячные платежи.

— Само собой.

Господин Файнтох поинтересовался, через какое время у меня будут желание и возможность начать погашение вышеуказанного долга?

— Я даю господину шесть тысяч лир на пять лет, — объяснил он, — и месячный возврат составит сто лир. Это много?

— Несомненно.

— Тогда, возможно, господин возьмет ссуду на более длительный срок? Месячный возврат составит пятьдесят лир, если оформить ссуду на десять лет.

— А почему тогда уже, собственно, не на двадцать?

Господин Файнтох кивнул в знак одобрения того глубокого понимания, которое сопровождает все его действия:

— Долгосрочная ссуда считается хорошим капиталовложением в наше инфляционное время, — пояснил он без всяких подколок, — однако, в силу того, что вся наша деятельность направлена прежде всего на удовлетворение интересов клиентов, я полагаю своим долгом обратить ваше внимание на ежегодный банковский процент в размере десяти процентов, который является общепринятым в ипотечном бизнесе, когда речь идет о прикрепленных ссудах.

— То есть?

Господин Файнтох достал складную таблицу и передал мне необходимую информацию:

— При ссуде в шесть тысяч лир на пять лет господин должен выплатить процент в размере полутора тысяч лир. На десять лет — три тысячи лир.

— Ой, — вздохнул я, — ведь это солидная добавка к месячным платежам.

— Ну что вы! — успокоил меня господин Файнтох с приятной усмешкой. — Мы не считаем себя вправе отягощать клиента увеличением ежемесячных платежей. Наоборот, как принято в кредитном бизнесе, мы взымаем весь подлежащий уплате процент до выдачи ссуды, и таким образом, клиент избавлен раз и навсегда от выплаты каких-либо сумм банку, помимо суммы самой ссуды.

Это пришлось мне по душе. Человек берет ссуду в шесть тысяч на десять лет, процент, подлежащий выплате, с него сразу же вычитают, таким образом, он получает на руки только три тысячи. Зато он должен выплачивать ежемесячно всего лишь пятьдесят лир в течение десяти лет. Или даже половину этой суммы, если он берет ссуду на двадцать лет. Я заявил господину Файнтоху, что хотел бы растянуть выплату долга на более длительный срок.

— Желание клиента — для нас закон, — тут же согласился господин Файнтох, заглянув в свою таблицу, — процент за ссуду шесть тысяч лир на двадцать лет составит шесть тысяч лир. Но месячный возврат — всего лишь двадцать пять лир.

Я подсчитал: из ссуды в шесть тысяч с меня вычтут шесть тысяч, то есть денег я уже не увижу. Но ведь двадцать пять лир в месяц — это еще не конец света. Особенно в наше инфляционное время. Сказать по правде, они с ума сошли, предоставляя ссуду на двадцать лет! Кто знает, чего будут стоить эти деньги через два десятилетия, так ведь? Долгосрочная ссуда — вот то, что сейчас нужно. У меня кровь в висках застучала.

— Послушайте, Файнтох, а может, вы дадите мне ссуду на тридцать лет?

Лицо банкира на мгновение омрачилось, и на нем явственно проступила страсть к наживе, однако тут же Файнтох вновь придал ему выражение доверия, установившегося между нами с самого начала.

— Как вам будет угодно! — Он кивнул и снова глянул в таблицу. — Это сократит ежемесячные платежи до шестнадцати пятидесяти в месяц, совсем ничтожная сумма…

Десять процентов на ссуду в шесть тысяч лир на тридцать лет — это девять тысяч лир. То есть разница в три тысячи лир не в мою пользу. Я вынул чековую книжку и выплатил Файнтоху эту сумму, получив взамен квитанции об оплате с марками. Затем я подписал 360 ежемесячных чеков на 16.50, и мы подготовили документ о залоге квартиры в пользу банка в случае неуплаты очередного взноса. Гаранты заверят договор завтра.

Долгосрочный кредит — вот то, что сейчас нужно. Однако женушка утверждает, что, если уж на то пошло, надо было взять ссуду на пятьдесят лет, и тогда мы бы платили всего по десять лир в месяц.

— Ты очень умная, — сказал я ей, — но где же мне найти девять тысяч для уплаты процентов?

— Подумаешь, — сказала она, — взял бы долгосрочную ссуду.

Женщины, что с них возьмешь?

Удовольствия семейного транспорта

Лично я всей душой за брак. Я на браке все зубы съел. Преимущества института брака для среднего мужчины огромны. Он знает, для чего он трудится, о нем заботятся дети — как правило, преуспевшие, — он не растрачивает попусту время и драгоценную энергию на глупости в обществе легкомысленных женщин — короче, он уже не то жалкое и проклятое существо, каким был в счастливые холостяцкие дни. К чему же стремится любой мужчина? Любой мужчина стремится к тому, чтобы рядом с ним была женщина, разделяющая все его заботы и тяготы; та, которой можно рассказать обо всех своих горестях и проблемах. Вот для этого он и женится. И с этого момента у него уже есть что рассказать.

Пишущий эти строки, к примеру, испытывает определенные сложности при семейных поездках. В нынешнем положении я не могу проехать в своем личном транспорте и ста метров без того, чтобы жена не издавала жутких возгласов типа:

— Красный! Красный!

Или:

— Велосипед перед тобой! Велосипед!

Эта боковая трансляция всегда идет в дублированном виде. Первый возглас обязательно сопровождается жирным восклицательным знаком, а за ним следует все то же самое, но сказанное вразрядку.

Много лет тому назад я еще пытался напомнить своей супруге, что у меня никогда не было ни одного штрафного очка за неправильную езду, что я владею искусством вождения с юных лет, что у меня столько же глаз, сколько и у нее, и даже больше, поэтому нет никакого смысла во всех этих семейных восклицательных знаках во время езды. Но в последние десять лет я оставил эти усилия. В конце концов, у меня есть право на некоторое попустительство в области пропаганды; впрочем, это, скорее, даже не вопрос пропаганды, а проблема эмоций, как вражда арабов по отношению к нам.

Если память мне не изменяет, женушка уже получила четыре предупреждения за нарушение правил вождения. Однако система пробивания дырок в правах у нас в семье не работает. Вот, к примеру, мы едем по очень тихой и узкой улице, как вдруг женушка издает оглушающий панический возглас:

— Эфраим! Эфраим!

Я тут же разламываю руль на мелкие кусочки, выезжаю на мостовую, с грохотом давлю пару мусорных ящиков и натыкаюсь на железные шторы какой-то прачечной. Потом заглушаю остатки двигателя и озираюсь — вокруг ни одной живой души и ни одной машины в пределах досягаемости, улица пустынна, как Верхняя Галилея.

— Зачем же ты кричала? — спрашиваю я жену с удивлением, смешанным с подавленным гневом. — Зачем?

— Ты невнимательный.

И, глубоко вздохнув, она добавляет:

— Как ты водишь? Как ты водишь?

Она застегивает ремень безопасности медленными многозначительными движениями.

Дети, разумеется, находятся под влиянием мамочки до такой степени, что это вызывает беспокойство. Первый вопль, изданный моей дочерью Рананой, был, если не ошибаюсь, «едь, едь», изданный ею по дороге из роддома.

Ее дедушка тоже уже знает, что я езжу как сумасшедший, как сумасшедший. В конце зимы тесть, решив доверительно со мной поговорить, отозвал меня в сторону:

— Сынок, ты загружен работой ради заработка, пусть моя дочка водит вместо тебя.

Молодежь тоже требует своей партии в хоре.

— Папа, — поют с заднего сиденья, — ты очень нервный, дай маме руль.

Частенько они посылают меня на курсы. Мое самоуважение уже давно распростерто в дорожной пыли. Я обратил внимание, что каждый раз, когда я возвращаюсь из города, мой средний сын Амир кричит всем:

— Это всего лишь папа, ничего не случилось…

Почему «всего лишь» и почему что-то должно случиться? Их мать, с четырьмя дырками в правах, подливает масла в огонь. В процессе семейных поездок она цедит мне:

— Ой я буду рада, если мы сейчас получим штраф! Ой я буду рада!

Или:

— Это тебе будет стоить прав! Будет стоить прав!

Она спокойна, по ее словам, только когда водит сама. Не раз она силой вырывала у меня руль в атмосфере полной истерики под бурные аплодисменты галерки. Пока писался этот рассказ, она дважды сталкивалась с грузовиками и один раз — с роялем, свалила автоматический счетчик на стоянке и задавила бесчисленное количество котом. Четыре дырки.

— Это из-за того, — объясняет она после каждой аварии, — что ты своей халатностью сбиваешь меня с правильного вождения…

В последнее время наша собака Мими тоже примкнула к заговору. Я заметил, что на резких поворотах она выдает в окно два резких «гав»:

— Гав! ГАВ!

По мнению жены, она хочет сказать, чтобы я держал руль двумя руками, как любой нормальный человек.

Иногда я удостаиваюсь замечания постфактум. Например, когда я элегантно и безукоризненно объехал нескольких спокойных пешеходов, жена спросила меня с нарочитой иронией:

— Ты их видел? Ты вообще их видел?

Ну, конечно, видел, иначе я бы их раздавил, правильно?

— Ради Бога, с какой скоростью ты едешь, с какой скоростью?

— Сорок пять километров в час.

— Ты хочешь кончить свои дни в больнице? В больнице?

Ее средняя скорость — 110. В прошлом месяце она конфисковала машину в личных целях и ракетой понеслась в супер покупать йогурты. По дороге в нее кто-то въехал сбоку, и машина безвозвратно превратилась в гармошку.

Женушка оставила автомобиль без руля, и ее обвиняющие глаза, как два факела, сопровождали меня в течение всех недель, посвященных ремонту. Ее взгляд говорил: «Представь себе, несчастный, что было бы, если б за рулем, не дай Бог, оказался ты!»

У нее четыре дырки, как я уже отмечал.

К моему сожалению, у нас теперь снова есть автомобиль, свободный для перевозок. В последнее время я выработал несколько новых правил неправильной езды по принципу «сделай сам». Этот способ можно назвать предупреждающим. То есть я сам себя предупреждаю перед каждым перекрестком, дабы опередить жену и ее обеспокоенных чад.

— Знак «Стоп» перед тобой! — укоряю я себя четким голосом, через каждые тридцать километров. — Знак «Стоп»!

Или:

— Не на желтый, Эфраим! Не на желтый!

После поворота я себе выговариваю:

— Как я веду? Как я веду?

Так у меня хотя бы тихо в машине. Дети меня молча презирают, собака лает дважды, а в мире все едет своим чередом.

Маленький бунтовщик

В один из недавних вечеров мы пригласили Люстигов на чай к 7.30. Они взяли с собой шестилетнего Шрагу, несмотря на то что мы его вроде бы не приглашали. Вообще-то мы не в таком уж восторге от гостей, которые приводят с собой своих чад. Однако надо признать, что Шрага вел себя вполне прилично и только болтался по квартире, разглядывая все подряд. Было довольно скучно. И вдруг мы слышим — не знаю, как это описать, не выходя за рамки журналистской этики, — что Шрага… спускает воду… в туалете…

Вообще-то нет ничего особенного в том, что здоровый ребенок делает это, однако Люстиги все же содрогнулись.

— Шрага, — крикнули они, — что это было?

— Ключи от дядиного шкафа, — спокойно ответил ребенок с доброй улыбкой.

Люстиги схватили ребенка за уши, подтащили к обездоленному шкафу без ключей и стали громко ругать.

— Нам тяжело об этом говорить, — признался Люстиг, — Шрагочка — совершенно нормальный ребенок, но у него есть такое странное обыкновение — если он где-то видит ключи, он должен их бросить туда. Только ключи, и ничего больше. Мы просто не знаем, что делать. Знакомые советуют, чтобы мы притворялись, будто ничего не замечаем, и тогда ребенок сам по себе от этого отучится. Мы так и сделали, но результат был один — у нас в доме больше нет ключей…

— Послушай, Шрагик, — обратился я к ребенку, — зачем ты спускаешь туда ключи?

— Не знаю, — ответил тот с мечтательным взором, — чтоб весело.

— Мы уже были у психолога, — плакалась г-жа Люстиг, — он два часа исследовал ребенка и потом спросил: может, его в раннем детстве били ключами? Я сказала, что ключи слишком малы для этого, и мы спорили, пока вдруг не услышали звук спускаемой воды… нам пришлось вызывать слесаря по телефону. Шрага нас закрыл… С психологом случился нервный припадок.

В это время снаружи послышался знакомый звук. Мы выбежали в коридор и обнаружили, что ключи от входной двери пропали.

— Вы высоко живете? — спросили удрученные родители.

— Не очень. Метр-полтора.

Они вылезли через окно, пообещав прислать слесаря как можно быстрее.

Я остался один, погруженный в свои мысли. Затем вдруг взял ключи от собственного кабинета и спустил их в унитаз.

Что-то в этом есть.

Кричащие ханукальные деньги

Да не возникнет недопонимания — деньги для нас не представляют проблемы, пока есть надежные гаранты. Самый больной вопрос — что купить на Хануку[30], что купить на Хануку?

Эта проблема начинает тревожить нас за несколько месяцев до начала праздника. Ведь мы с супругой не можем удивить друг друга коробкой конфет из нашего подарочного склада. Три года назад, к примеру, я получил от жены две старинные шпаги, а сам купил ей симпатичную настольную лампу. Кстати, фехтованием я никогда не занимался. Два года назад она преподнесла мне в качестве сюрприза полное собрание сочинений Лопе де Вега в оригинале, а я, со своей стороны, подарил ей симпатичную настольную лампу. По-испански я не читаю. В прошлом году напряжение достигло пика.

Она подарила мне ливанский кальян, а я ей — симпатичную настольную лампу. Я не курю.

* * *

В этом году нами овладело уныние высшей степени. Господи, думали мы, ну что же должны подарить друг другу супруги? Ведь у нас все есть. За три недели до Хануки мне сообщили, что жену видели вышедшей на охоту по магазинам. У нас общий счет в банке.

Я разозлился.

— Белочка моя, так больше продолжаться не может, — воззвал я к здравому смыслу своей супруги, — мы же просто с ума сходим от всей этой мороки с подарками. Я вообще не понимаю — ну почему нужно дарить друг другу подарки именно на Хануку? Неужели только из-за того, что какая-то лампада горела восемь дней подряд? Но это ведь не повод для покупки новой юбки! На том же основании ты могла бы от меня потребовать, чтобы я купил тебе квартиру в день траура девятого ава[31]. Мы, два образованных и здравомыслящих человека, дадим обет не покупать друг другу никаких подарков на Хануку…

— Я полностью согласна!

Жена бросилась мне на шею, благодаря за мое мужество и силу духа. Она, оказывается, тоже много думала о таком простом решении, но не осмеливалась проявить инициативу в этом вопросе. Зато теперь краеугольный камень преткновения свалился с ее сердца, и она как будто освободилась от кошмара. В общем, мы обнялись, рассмеялись с неописуемым облегчением, и проблема подарков на Хануку исчезла с повестки дня навсегда.

* * *

На следующий день я всерьез задумался — что же, собственно, купить жене на Хануку? Вначале появилась мысль о симпатичной настольной лампе, однако мне пришлось признать тот факт, что наш дом уже оборудован несколькими предметами подобного рода. Поэтому настольная лампа была сразу отметена.

Оставалась лишь золотая диадема с бриллиантами — это единственная вещь, которой у женушки до сих пор нет. Я поместил объявление под вымышленным именем, что хочу купить подержанную бриллиантовую диадему в хорошем состоянии. В ответ я получил два предложения с указанием цен и сразу же решил не покупать диадему. С чего вдруг диадема? Есть же какие-то границы.

Напряженность во мне тем не менее росла. За десять дней до праздника жена пришла домой с большой коробкой. Резким движением я надорвал уголок. В коробке оказался молочный порошок. Я просеял его через сито в надежде найти там какую-нибудь булавку для галстука, но ничего такого не обнаружил.

Несмотря на это, я был очень растроган и, встав на следующий день рано утром, побежал в банк проверить наш общий счет. У меня ноги подкосились, когда я выяснил, что за пять минут до моего прихода жена сняла со счета 2605 лир, вследствие чего у нас осталось лишь 80 агор, которые я и снял без промедления. Меня охватила жгучая обида. «Ладно, — процедил я сквозь зубы, — куплю тебе, дорогая, такую шубу, что мы обанкротимся, это я тебе гарантирую. Влезу в долги, начну пить и курить гашиш, и все из-за того, что ты неспособна выполнять наше соглашение!»

Я побежал домой и успел опередить жену. Она входила через заднюю дверь с большим пакетом. Я выхватил пакет из ее рук. Так я и знал! Мужские рубашки! В гневе я схватил большие ножницы и порезал рубашки на кусочки.

— Вот тебе, вот тебе! — приговаривал я. — Я тебя научу держать слово!

Жена, которая принесла эти рубашки из автоматической прачечной, защищалась отчаянно:

— Мы же взрослые люди и должны друг другу доверять, иначе нет никакого смысла в семейной жизни.

Я поднял вопрос насчет 2605 лир. Выяснилось, что она просто оплатила свой месячный счет в парикмахерской. Я успокоился, более того, мною овладело жуткое чувство вины. И эту примерную женщину я обвинил в том, что она транжирит деньги на подарки?

На наших лицах расцвела улыбка облегчения, и вся проблема показалась нам несколько надуманной. Ну действительно, как же мы могли сделать из мухи слона? Жизнь наша вернулась в нормальное русло.

В обувном магазине мне сказали, что не могут подобрать комнатные туфли из змеиной кожи для моей жены, разве только я принесу из дому образец. Когда я попытался увильнуть из дому с ее туфлей, жена бросилась из ванной мне наперерез и в корне пресекла злонамеренную акцию. Возник шумный скандал:

— Тоже мне, мужчина с характером, — атаковала меня жена, — как мне, так мораль читаешь, а сам готов нарушить соглашение в любую минуту. Я-то, дура, слушаю тебя, а ты говоришь одно, а делаешь другое. Хотела бы я посмотреть, какую сцену ты мне закатишь, если я не подарю тебе ничего к празднику…

Чаша терпения была переполнена всякой гадостью. Мы возложили правую руку нашу на одну из симпатичных настольных ламп и поклялись под страхом конфискации имущества не покупать друг другу никаких подарков на Хануку. После этой волнующей церемонии я впервые за много месяцев почувствовал спокойствие и уверенность в себе.

* * *

На следующий день я стал тайком следить за женой. Она поехала в Яффо и скрылась в одном из домов. Я последовал за ней и вздохнул с облегчением. Она зашла в граверную мастерскую. Я вернулся домой, весело насвистывая.

Это был первый день Хануки, и я точно знал, что до вечера решительного поворота уже не случится. По дороге я заскочил в антикварный магазин и купил жене в подарок китайскую вазу за 3860 лир наличными. Однако фортуна рассудила иначе. Какого черта эти водители автобусов так резко тормозят? Я было подумал, что осколки можно склеить, но времени уже не осталось, и я, честно говоря, был даже рад, что все так получилось и мне не придется нарушать договор…

Жена ждала меня дома в праздничном наряде, и на лице ее были написаны волнение, вдохновение и внутреннее счастье. Было заметно, что для нее это момент истины. На столе, как бы между прочим, были рассыпаны электробритвы, десяток ручек, лента для пишущей машинки, канарейка в клетке, шесть маек, маленькая симпатичная настольная лампа (!), фотография жены для моего письменного стола, резинки и подержанный патефон, который она купила у владельца граверной мастерской в Яффо.

Я стоял пристыженный, с пылающими ушами и бормотал что-то, как дурак. Она долго глядела на меня, как будто не могла поверить своим глазам. Затем громко разрыдалась.

— За что мне это? — мучилась несчастная женщина. — Наступила Ханука, а тебе даже в голову не пришло преподнести мне хотя бы какой-нибудь жалкий сюрприз? Теперь-то я тебя раскусила! Уходи, не хочу тебя больше видеть!

Я сунул руку в карман и молча достал золотой браслет. Вот дурочка!

Большая шницельная сказка

Эта история никогда бы не произошла, если б в ресторане Мартина и Циона не подавали таких больших шницелей. Это явление — вызов правительственной политике последовательного сокращения расходов.

Действительность заключается в том, что все мы, пять членов семьи, имеем обыкновение обедать по субботам у Мартина и Циона и они кладут перед нами пять шницелей, каждый из которых размером с единый и неделимый Израиль. Вначале мы думали, что произошла ошибка и каждому принесли двойную порцию, но выяснилось, что это не просто мания величия, а профессиональная щедрость владельцев заведения. Особенно от этого страдают дети. Они сидят у кошмарного шницеля, бледные как мел.

— Мамочка, — умоляет Ранана, — я больше не могу…

Но и мы, родители, расстраиваемся до мозга костей. Наблюдается такое состояние сытости, когда челюсти просто отказываются работать. Надо признаться, что вкус у шницелей отличный, а потому сердце разрывается, когда приходится оставлять львиную долю на тарелке. Неудивительно, что однажды в субботу, когда наши челюсти уже сдались на милость победителя, жена прошептала мне:

— Я хочу забрать остатки домой на ужин.

Вопрос в том, как это сделать? Невозможно ведь встать из-за стола и нести остатки, зажав их двумя пальцами. Я еще помню случай, имевший место несколько лет тому назад, когда в какой-то забегаловке я завернул остатки стейка в салфетку, небрежно сунул их в задний карман и совершенно забыл о них, а по дороге домой, в каком-то магазине, по рассеянности вынул пакетик из кармана и стоял там, в свете прожекторов, с этим вот в руках…

Нет, никаких нелегальных решений! Я позвал Циона:

— Можно ли завернуть остатки шницелей? Для собаки…

Да, это была блестящая идея — свалить всю ответственность на Мими, нашу поразительно многопородную собаку!

Цион вернулся из кухни с большим полиэтиленовым мешком и передал его мне с приветливой улыбкой:

— Я добавил несколько костей.

И действительно, этот идиот завернул нам как минимум восемь кило слоновьих костей, вонючие куски печенки, замученные почки и всякую дрянь из мусорных ящиков на кухне. Мы взяли мешок с выражением благодарности и дома вывалили все это перед собакой. Мими проглотила все, кроме шницелей. К ним она даже не притронулась. Очевидно, ее напугала твердая корка. О нашем мнении насчет идиота Циона лучше не говорить.

В следующую субботу мы уже предприняли специальные меры, с тем чтобы собрать остатки мелкого скота.

— Пожалуйста, — обратились мы к Циону по окончании трапезы, — заверните нам шницели для собаки. Но не примешивайте туда другое мясо.

Это звучало почти как приказ, но добренький Цион оказал сопротивление.

— Почему, — удивился этот тупица, — у нас на кухне есть замечательные вещи для собаки.

— Тысяча благодарностей, но Мими, эта маленькая сволочь, очень избалована, и она ест только шницели.

В эту минуту в наш разговор вмешался некий мужчина с густой растительностью, сидевший за соседним столиком:

— Вы очень дурно поступаете, пичкая несчастное животное тем, что ему вредно.

Стало очевидно, что это ветеринар, которого Господь послал сюда для наших мучений.

— Мясо, жаренное в масле, и сухая корка приводят к нарушению пищеварения у животных, что может повлиять на темпы их роста, — изрекал наш сосед, — поэтому не удивляйтесь, если ваша собака останется карликом при таком меню. Какая у вас собака?

— Карликовый терьер, и он — женского рода.

Волосатый доктор перебрался к нашему столу, привлекая публику в пределах слышимости:

— Однообразное питание приводит к тяжелым заболеваниям; помимо углеводов, собака должна получать также пищу, богатую белками.

Эти белки вывели меня из себя. Ну откуда ему знать, что хочет наша собака?

— По мне, — ответил я этому подлому ветеринару, — пусть это будет хоть еда с низкой дополнительной стоимостью, но это моя собака — чем хочу, тем и кормлю. Пожалуйста, — обратился я к Циону голосом, не оставляющим никаких сомнений в моих намерениях, — заверните шницели отдельно!

Ветеринар содрогнулся, как будто его стегнули конским кнутом по лицу. Он отошел от нашего столика, полностью отравив атмосферу вокруг. Через несколько минут вернулся Цион со шницелями, завернутыми с большой тщательностью в газету.

— Да что это такое? — набросился я с криком на этого идиота. — У вас что, кульков нет?

— Я не искал, — смутился он, — а что?

Ну вот еще, «а что?». Поди теперь объясни этому проклятому ресторатору — как же я могу съесть на ужин кусочек шницеля, который был завернут в козни президента Асада месячной давности?

Всю эту гадость мы выбросили по дороге, тяжело дыша. Но, как говорится — собака лает, а караван идет. На следующей неделе мы уже принесли с собой новенькие блестящие кульки. Подлый ветеринар сидел неподалеку и трясся всем телом от дикой ненависти к нам.

Мы впервые получили от идиота Циона гигиенический пакет со шницелями, годными для домашнего употребления. Праздник Шницелей продолжался в нашем доме три дня и три ночи. Выяснилось, что превосходные шницели с течением дней становятся вкуснее, как благородные вина. Мы ели их вечером, в обед на следующий день и еще на следующее после этого утро. Это было просто какое-то шницельное опьянение. Мими распростерлась на полу, глядя на наше обжорство печальными глазами, но к шницелям так и не притронулась…

Кризис настиг нас недели через четыре. Медовый месяц с бесконечными шницелями подошел к концу, как и все на свете. Шницели приобрели привкус обыденности. В конце февраля жена встала и заявила:

— Эфраим, мне это надоело…

Мне тоже.

В ресторане теперь мы заказывали другие блюда, у Мартина, но добрый и глупенький Цион по-прежнему приносил нам в конце трапезы полный кулек шницелей, бывших в употреблении.

— Это для собаки, — шептал он с величайшей почтительностью, — только шницели, и отдельно!..

Каждую субботу мы ломали голову — как избавиться от этой ненужной гадости. Нельзя же просто разбрасывать мясо по улицам, рано или поздно это обнаружат и напишут обо мне статью на три колонки под гигантским заголовком: «Писатель или мясник?» Однако как же нам было остановить выходящую из берегов щедрость этого дурака Циона? Вот где собака зарыта.

— Цион, хватит, — сказали мы в ту волнующую субботу, — собака умерла.

Мы опустили головы, Цион пожал нам руки в немом соболезновании. В конце зала вскочил ветеринар и начал орать.

— Я же вас предупреждал! — вопил он с багровым от гнева лицом. — Вот так убивают домашних животных!

Мы молчали, поджав хвосты, как ягнята в духовке. Мой сын Рафаэль пробормотал что-то насчет того, что несчастную раздавил автобус, ох уж эти водители, но это лишь подлило масла на ветеринара.

Мы спаслись бегством домой, на этот раз без пакета со шницелями, замученные терзаниями профессиональных убийц. Если сейчас мы найдем Мими, распростертую без чувств на пороге дома, говорили мы друг другу в ужасе, это будет страшным наказанием за содеянное. Однако радостный лай вернул нам душевное спокойствие. Мими уцелела.

Теперь мы живем без шницелей и без проблем. Наше настроение улучшается. А вчера, в вечерней тишине, жена обратилась ко мне бесцветным голосом:

— Так мы идем в субботу к Циону?

Я медленно повернул голову и увидел в ее глазах будущее. Мою супругу снова тянуло к долгоиграющим шницелям. Но ведь мы уже убили собаку. Что же дальше? Новый щеночек, глупенький такой?

Шпигели идут

Уважение к гостям — это высший класс на Востоке. Многие знают, что араб, гордый сын пустыни, пальцем не тронет даже злейшего врага, а угостит его фалафелем. Я, со своей стороны, не столь душевно щедр, как бедуины, к тому же я терпеть не могу Шпигелей, которые регулярно нас навещают.

Вообще-то я ничего против них не имею. Он — человек культурный и молчаливый, а она — веселая и преисполненная жизни. Оба они — добропорядочные граждане, работающие и уклоняющиеся от уплаты налогов, как все. Единственное, что вызывает мой гнев по отношению к ним, — это то, что они к нам иногда заходят. Мы никогда не приглашаем их, поэтому они приходят без всякого приглашения и обрушиваются на нас внезапно, как ливень. Разумеется, когда они уже сидят у нас, то мы подаем им чай, беседуем на разнообразные темы и обсасываем всяческие проблемы до 2–2.30 ночи, а после их ухода не можем отделаться от ощущения, что убили время зря…

Региональное напряжение становится порой невыносимым. Например, сидим мы дома за сытным ужином и вдруг в один голос выдыхаем:

— Шпигели!

И вот они уже здесь. Всегда без приглашения (они даже не замечают, что мы никогда у них не бываем) и всегда без всякого повода. Мы пьем с ними чай и разговариваем до 2–2.30.

Когда-то мы думали, что на частоту их посещений влияют фазы Луны, а может, экономические факторы, но быстро разочаровались в обеих гипотезах. Тем временем, наши инстинкты обострились, как у животных в джунглях. Бывало, подойдет жена к окну и вращает глазами:

— Небо облачное — Шпигели сегодня вечером нагрянут.

Или я вдруг припоминаю:

— Кран всю ночь капал — к Шпигелям.

Однажды туманным вечером я побледнел как мел.

— Покалывает в левом колене, — проворчал я, и мы тут же отправились в кино. Там-то мы их и встретили.

Трудно объяснить это загадочное явление. Вот недавно тоже — коты орали под нашими окнами. Мы с женой обменялись понимающими взглядами, я тут же сунул в нос вату и позвонил Шпигелям.

— Я только хочу сказать, — прогнусавил я, — что мы оба жутко простужены.

— Ну тогда мы придем, — ответила госпожа Шпигель, — мы ведь тоже простужены и поэтому не хотели навещать вас сегодня вечером. Но раз уж у вас все равно насморк…

В последнее время мы перешли на подпольное положение. Мы сидим дома, не зажигая света и не двигаясь; при стуке в дверь сердца наши начинают колотиться и мы прислушиваемся к происходящему снаружи, затаив дыхание.

И вот позавчера они пришли — стучали, топтались под дверью. В конце концов мы услышали облегченный выдох госпожи Шпигель:

— Слава Богу, их нет дома.

В районе проживания

Сегодня нам трудно отделаться от впечатления, что нимфомания шведского образца получила широкое распространение в различных слоях общества. Я имею в виду, разумеется, наши кинотеатры, которые на старости лет открыли мир секса и, идя навстречу широким массам озабоченных зрителей, перешли с киноклассики к низменным жанрам. И теперь невозможно выйти на улицу без того, чтобы не оказаться со всех сторон окруженным изображениями обнаженных секс-бомб и открыто совокупляющихся троек. Я лично имел несколько дней тому назад беседу об этом прискорбном явлении с Феликсом Зелигом. Мой сосед жаловался, что ему приходится каждое утро проходить мимо призраков задниц обнаженных красоток размером с небоскреб, когда он минует районный кинотеатр. Феликс настолько ярко обрисовал вид этих скандинавок, лишенных всякого стыда и совести, что пробудил у меня чувство солидарности с его справедливым негодованием, и на следующий день я специально прошел несколько раз мимо кинотеатра, дабы убедиться лично в прискорбных масштабах этого явления.

Простояв некоторое время у этих снимков перед кинотеатром, я не только наблюдал обнаженные задние части тела, как некое пророческое явление, но и глубоко анализировал тот вред, который подобные сомнительные вещи наносят нашей молодежи. В конце концов, я решил посмотреть этот фильм. Возможно, на меня повлияла напряженность мирных переговоров, или же галопирующие темпы инфляции дали мне толчок; так или иначе, я почувствовал внутренний импульс, положив ногу на ногу, взглянуть собственными глазами на этих шведских нимфоманок. Вот и все.

То есть я решил зайти в кинотеатр.

Вот здесь-то и кроется проблема. Как заходят уважающие себя главы семей на порнофильм? Когда-то я это делал, но то было в Нью-Йорке, далеко от лона семьи. У меня выпал свободный часок, я был ослеплен неоновыми огнями настоящего секс-фильма и пробрался в маленькое кино на окраине. Эти минуты я не забуду до конца жизни. Когда я зашел, весь экран заполняло огромное это самое, которое неизвестная профессионалка выставила на всеобщее обозрение во всех подробностях, во всей цветовой гамме и диаметром шесть метров, а любитель-гинеколог на фоне этого объяснял конструкцию устройства. Мои инстинкты работали как положено, я тут же закрыл глаза и стал нащупывать дорогу к выходу, но опоздал — под влиянием столь мощного эротического стресса мои мужские способности были поражены на целую неделю. До сего дня мне нельзя вспоминать о Нью-Йорке или о туннелях в дни возбуждения. Тогда я и решил больше никогда не смотреть порнографию.

А теперь возникла еще одна проблема. Как купить билет. Надо отметить, что руководство кинотеатра проявило заботу о щекотливом положении отцов семейств и демонстрировало нимфоманок также и в утренние часы, когда их сыновья еще находятся в учреждениях просвещения. Я счел правильным с тактической точки зрения выждать полчаса и уже после начала фильма проникать в зал в темноте. Не то чтобы я стеснялся, но лучше, чтобы меня там не видели. Ну, и стеснялся тоже.

Для того чтобы кассир, видевший меня по ТВ, не узнал меня, я немного изменил внешность, придав своему лицу веселое и открытое выражение. Что-то пробормотав, я купил билет и прорвался внутрь. Под прикрытием лучшей темноты я уселся поудобнее в центре и стал с нарастающим интересом наблюдать за огромным негром, который слегка лупил по щекам симпатичную девушку, висевшую на стене. В этот момент на экране вдруг вспыхнула надпись «Скоро в нашем кинотеатре», и зал озарился светом…

Трудно описать мой гнев. Оказывается, руководство кинотеатра, воспользовавшись доверием зрителей, бросило на произвол судьбы добропорядочных отцов семейств, и все это лишь для того, чтобы в проклятом перерыве продать несколько чертовых вафель. Из-за такого неудачного руководства наша экономика и пребывает в столь плачевном состоянии! Я сжался в своем кресле до размеров изюмины и осторожно посмотрел по сторонам. В зале были только мужчины, в основном зрелого возраста и старше, здесь и там!!!

Господи, Гиора!

Лучший друг моего сына Амира — одиннадцатилетний Гиора! Он сидит в соседнем ряду, как раз напротив меня! Развращенный малый, без сомнения! Удрал из школы и прямо с утра направился на порнофильм, который разрешается смотреть с восемнадцати лет! Друг моего сына! Гиора! Надо будет поговорить при первой же возможности с директором школы. То есть не говорить с ним. Где здесь выход?

Я снимаю очки и закрываю лицо кем-то брошенной спортивной газетой. Ну когда же закончится этот никому не нужный перерыв?! Я представляю себе лицо Амира, когда он встретит меня дома со своей дурацкой улыбкой:

— Папа! А что я слыыыышал?

Надо и для жены приготовить какое-то объяснение. Чрезмерная сексуальность губит современного человека. Я, совершенно измочаленный, должен немедленно встать, как только выключат свет, и уйти от этого развращенного подростка как можно быстрее…

Однако проблема. То есть фильм совсем неплохой. Действительно, неплохой. Во всяком случае, начало многообещающее. Средняя шведская семья, говорящая по-итальянски, занимается своими будничными делами. Из постели дочери-нимфоманки как раз сейчас убегает симпатичный сводник, держа трусы в руках, а ее мать в это время предается любви с почтальоном на лестничной клетке. Сводник спускается по водосточной трубе и видит в окне грустную домохозяйку, скорбно мастурбирующую на втором этаже. Он ломает окно, инстинкты воспламеняются, без страха, без раздумий, без притворства и, главное, без смены кадров…

Я скашиваю взгляд в сторону Гиоры. Он меня не видит, почти наверняка. Маленький секс-маньяк щелкает семечки и тщательно повторяет позиции, которые видит на экране. А тем временем мать-лесбиянка спускается по антенной проволоке и встречает полицейского-гомосексуалиста, ползущего вверх. Она насилует его в воздухе, и тут появляется сосед — активный некрофил, и он делает это с нимфоманкой, и есть надежда, что Гиора не смотрит в мою сторону. Порнография, вопрос географии.

Я осматриваю территорию на все четыре стороны света перед побегом. Мужчины вокруг тяжело дышат, как будто страдают астмой. В голове у каждого из них один и тот же вопрос — ну почему мы, простые люди, никогда не спускаемся по водосточной трубе и не заходим к свободным нимфоманкам?

Я только однажды испытал нечто подобное. Много лет тому назад, когда я тащился особо знойным вечером по улицам города, ко мне подошла курящая девушка:

— Куда идешь, симпатичный парень?

— К доктору Гринфельду, — ответил я, ибо был записан на вечер к д-ру Гринфельду. Да, было. С тех пор со мной таких приключений не случалось…

Господи, Гиора!

Он меня заметил. Когда нимфоманка набросилась в ванной на почтальона, гимназист-дезертир вроде как привстал со своего кресла и посмотрел на меня в упор. Теперь нельзя терять ни минуты, на карту поставлена честь семьи. При первом же жестоком изнасиловании я встал и через все кресла начал пробираться к выходу. Я продвигаюсь осторожно, продумывая каждый шаг, как боец ирландского подполья, и вот я уже почти добрался до края ряда, и между мной и выходом лишь один астматик… я шепчу ему «извините».

Феликс Зелиг.

Я прикрываюсь чем попало и возвращаюсь на свою базу. Сосед меня не расслышал, он жует резинку с оглушающим шумом. Но ведь это кошмар! Я чувствую, как мужская сила вновь покидает меня. На этот раз на месяц. Я осмеливаюсь снова поднять голову: по-видимому, все мужчины, живущие поблизости, собрались здесь. Поэтому наш район и называют районом проживания.

А между тем наша нимфоманка совершает свои непристойности с большой фантазией — в кругу семьи и плюс еще труп симпатичного сводника, и тут из гроба встает Гиора, нет, Гиора — некрофил, он встает, и они устраивают перевернутую пирамиду в постели, напряжение повышается на уровень десяти задниц, и никто уже не знает, где чья, даже если делать надписи на телах участников. Сказать по правде, все это становится несколько однообразным, в конце концов можно получить отравление от такого количества мяса. Я опускаюсь на четвереньки и ползу мимо кресел, как будто потерял что-то, осторожно обхожу Феликса, вырываюсь на улицу и иду в город с улыбкой свободного человека…

Хватит, не пойду больше на порно никогда. Нет, без меня, господа. Хватит! Может, еще посмотрю конец этого фильма, и все. Забуду раз и навсегда. Да, навсегда!

Я возвращаюсь домой после обеда, усталый и выжатый событиями дня, и вот — мой сын Амир стоит у входа. Ребенок улыбается:

— Папа! А что я слыыыышал?

— Ну, что ты слышал, идиот? — рычу я. — Что ты себе там выдумал? Редакция дала мне задание написать статью о поветрии порнофильмов, и мне пришлось сходить посмотреть. Большое дело! В пятницу прочитаешь мой очерк в газете, а пока заткнись…

Дурачок.

Чтобы беды нас миновали

— О-го-го! — сказал я женушке за обильным завтраком. — О-го-го!

— Ну что там опять?

— В газете написано, что раввинатский суд в Хайфе разрешил молодому человеку, выходцу из Йемена, взять вторую жену, и ему уже сделали хупу[32] по всем еврейским законам с разрешения главного раввина.

— Да, я тоже об этом читала.

— Странно все-таки…

— Ну почему же? А лучше, когда мужчина содержит любовницу на стороне? Так, во всяком случае, честнее…

Сказать по правде, я был удивлен. Я-то думал, что жена бросит на меня взгляд, преисполненный грома и молний, и начнет очень прилично бушевать в смысле, что страна, мол, левантийская[33], где равноправие женщин, и так далее в этом духе. Но вместо этого она воспринимает всю эту историю с потрясающим человеческим пониманием. Прекрасно!

— Может, ты и права, — замечаю я, намазывая тонкий слой варенья на хлеб, — для выходцев из восточных общин это вещь естественная.

— Почему только для них? — удивляется жена. — Чем вы от них отличаетесь?

— Прежде всего, ашкеназское еврейство получило запрет на многоженство от рабби Гершома. Согласно этому запрету, запрещается приводить в дом несчастье.

— Какое несчастье?

— Так называют в источниках вторую жену.

— Я не читала. Когда он жил?

— Кто?

— Гершон.

— Гершом. Свет Изгнания рабби Гершом жил в одиннадцатом веке.

— Так что ж ты его сейчас цитируешь? Мы ведь не можем жить по законам средневековья.

Черт побери! Мудрость моей женушки открывает ее для меня заново. Но ведь действительно — согласно законам древнего Израиля, оригинальным и, я бы даже сказал, вечным, многоженство не только разрешалось, но и было обязательным богоугодным делом.

— Как видно, наши праотцы были умнее нас, — согласился я с мнением жены, — они понимали, что несколько хороших браков — я подчеркиваю: хороших — во многих случаях не удаются из-за… недостатка этого… со стороны мужчин…

— Что поделаешь, — ответила жена, — таков закон природы.

Она спокойно размешивала кофе, и я просто начал ее обожать. Откуда у нее такой жизненный опыт? Мы, мужчины, склонны пренебрегать женщинами, но иногда они поражают нас широтой своего горизонта. Надо все же понимать, что мы живем, слава Богу, в XX веке. Человечество прогрессирует в направлении ликвидации ханжества в отношениях между полами, которое было навязано западной цивилизации христианством, чуждым духу нашего народа. А действительно — разве такое уж это преступление, что мужчину тянет ко многим женщинам, ведь он, извините, полигамен по природе. Это же научный факт. В конце концов, это вопрос воспитания. Проблема этимологии, приспособления к обстоятельствам. Нельзя игнорировать тот факт, что мы находимся на Ближнем Востоке.

— Ну-ну, — заметил я, отрезая ломтик сыра, — если две жены будут ладить между собой, то это будет просто идеальным решением всех проблем.

— Почему бы им не ладить? Ведь если они обе хозяйничают по дому, то это большое облегчение.

— Еще какое!

— Гершон был не прав, — задумчиво произнесла жена, — несчастье могут принести в дом как раз лучшие подруги жены…

— Это вопрос интеллекта.

— Без сомнения. Но я полагаю, что ты бы не женился на какой-нибудь примитивной…

— Нет, конечно, — я взял еще кусочек превосходного сыра, — ведь тебе придется жить с ней под одной крышей, так же, впрочем, как и мне.

— С твоего разрешения, я бы ее тщательно проверила. На турчанку, к примеру, я категорически не согласна.

— Почему?

— Они страшно шумные.

— Не все. Невозможно полагаться на обобщения. Но если ты так уж настаиваешь, хорошо — не будем брать турчанку. Мир в доме для меня важнее всего.

— Этого я от тебя и ожидала. Поверь, если есть взаимопонимание, то все может выглядеть очень симпатично. Утром я, к примеру, встаю, варю тебе кофе, а она в это время подметает, моет полы, стирает и готовит тебе горячую ванну.

— Не горячую. Летом лучше прохладную.

— Какая разница! В это я не вмешиваюсь. Я убеждена, что мы найдем общий язык с Кларис…

— Кларис?

— Я бы хотела, чтобы ее звали Кларис.

— Видишь ли, дорогая, в такой напряженной обстановке трудно вырабатывать сколько-нибудь определенную программу. А если мы не найдем Кларис?

— Ладно, пусть будет не Кларис. Хозяин — барин. Ты ведь муж, в конце концов. Главное, чтобы у нее было желание сотрудничать. Мы будем вместе ходить к портнихе, на базар, к косметологу…

— А я?

— Но ты ведь не должен быть все время с обеими. Ты сможешь вызывать одну из нас по мере необходимости. Мы будем тебя делить…

Это все звучало очень симпатично. Мы оба весело рассмеялись. Никогда еще я не был настолько уверен, что во всем мире нет жены лучше, чем моя. Вот что называется, господа, интеллектуальным подходом. Надо просто немного приподняться над серыми буднями… немного взлететь…

— Смотри, — взял я жену за руку, — я бы не хотел, чтобы между нами возникло недопонимание. Ты всегда останешься для меня главной, настоящей женой, женой с большой буквы.

— Какая разница?

— Нет, нет! В таких случаях существует семейная иерархия. Твое несчастье должна знать, что она только вторая в этом доме, пусть она даже будет какой угодно раскрасавицей. Ведь ты будешь старше ее, да?

— Эти вопросы будут решаться в рабочем порядке. Я только побаиваюсь, что дополнительная жена может осложнить твое финансовое положение.

— Всему свое время, — успокоил я супругу, — когда это произойдет, тогда и подумаем. Еще один рот в семье при общем хозяйстве не так уж и отягощает. Но есть в этом и свои преимущества. Надо все хорошенько обдумать.

— Какие преимущества?

— Ну, например… не нужно будет брать бебиситтера.

— Правильно, уже значительная экономия. Раз я останусь с детьми, раз она.

Последние реплики казались мне несколько странными. Я еще не успел до конца приспособиться к ситуации.

— Дети… — пробормотал я, — дети… от кого?

— От тебя, разумеется. А что?

— Я тут подумал… дети… могут возникнуть определенные проблемы…

— Да ладно, ссориться мы не будем.

Я готов был на колени встать перед этой женщиной. Если б у рабби Гершома была жена такого интеллектуального уровня, то я сомневаюсь, что ему пришлось бы менять древние законы. Давайте посмотрим правде в глаза: мужчина может быть примерным мужем, и в то же время его все равно тянет к более молодым и привлекательным. Одно с другим не связано. Это не полигамия, это просто расширенная моногамия в хорошем смысле слова. Господи, до чего же все это просто и естественно, если есть настолько умная и все понимающая жена…

— Кстати, — впервые за последние недели разразился я мужественным свободным смехом, — у меня тут есть одна на примете…

— Кто же?

Это вдруг прозвучало как-то суховато. Жена оперлась на тостер и выпрямилась во весь рост:

— Ну, о ком ты уже думал, хотела бы я знать?

— Я… я думал… но ведь ты же сама… Гершом…

Ее глаза метали громы и молнии:

— Так ты все это серьезно говорил?!

— Серьезно? — засмеялся я. — С чего это вдруг? Ха-ха-ха! Немного юмора, дорогая… немного чувства юмора…

Еще сыру?

Ясно как солнце

— Папа!

Так ко мне обращаются, как правило, мои дети. На этот раз Амир стоит на пороге моего кабинета и держит в руках цветную тетрадь с чудесами природы и наклеенными футболистами.

— Папа, — говорит мой голубоглазый сын, — Земля вертится вокруг Солнца?

— Да, — отвечает папочка, — без сомнения.

— Откуда ты знаешь?

Это влияние космических полетов, я так думаю. Смышленый ребенок отправляется покорять Солнечную систему. Да достанет у тебя сил, сынок!

— Каждый это знает, — объясняю я во всех деталях, — мы это в школе учили.

— Что учили?

Мой мозг работает на третьей скорости. А действительно, что же мы там учили? Все, что я помню из строения Вселенной, это тот несомненный факт, что наш учитель физики носил галстук-бабочку и иногда целыми минутами говорил с закрытыми глазами. Еще у него были выпирающие зубы. Мы дразнили его «Лошадь», если не ошибаюсь. Надо будет проверить.

— Так откуда же ты знаешь?

— Не будь дурачком, — порицаю я сына, — есть тысячи доказательств! Если бы Солнце вращалось вокруг Земли, то это называлось бы Земная система, а не Солнечная…

Я вижу, что Амир уже погрузился в развлекательную систему молодежного журнала. Надо дать молодежи конкретный пример, пока она окончательно не заупрямилась. Он, кстати, все еще рыжий.

— Смотри, — я беру со стола белую резинку, — допустим, что это Луна, а коробка кнопок — Земля…

Настольная лампа — это, естественно, Солнце. Папочка элегантным жестом вращает резинку и кнопки вокруг света, медленно-медленно, вокруг-вокруг…

— Ты видишь тень, дурачок? Когда резинка точно посредине, то вся коробка в тени…

— Ну и что же? Она будет в тени и в том случае, если ты будешь вращать лампу, а коробка останется на месте.

Да, разговаривать здесь просто не с кем!

— Сосредоточься, ради Бога! — кричу я. — Если бы лампа вращалась, то тень вообще ушла бы в сторону…

Вилка вылетела из розетки, и наступила тьма. Я нагибаюсь, и вся кнопочная система рассыпается по полу. Все из-за центробежной силы, будь она проклята!

— Дурачком ты был и им и останешься!

Носки у него вечно спущены, я еще не видел такого неряху!

Во время сбора материалов с пола я пытаюсь вызвать из забвения господина Галилео Галилея, который открыл все эти дела при дворе короля или в каком-нибудь другом дворе. Я это хорошо помню по спектаклю в Камерном театре. Залман Лабиуш играл осторожного ученого, гордо стоящего перед главой инквизиции, он же — Авраам Ронай. На сцене было множество ступеней.

Я подхожу к окну и украдкой гляжу в небо, может, там что-то зашевелится, но как раз сейчас частичная облачность…

— Сосредоточься, — велю я сыну, — я возвращаюсь к твоему глупому вопросу!

Амир обижается и уходит в свою комнату. Я тут же бросаюсь к энциклопедии. Копенгаген, копирайт, Коперник Николай — немецкий астроном (1437–1534). Трепотни о нем на пол-страницы, однако нет никакого приемлемого объяснения вращения. Как видно, и редакторы энциклопедии ничего не смогли вспомнить. Я как бы невзначай возвращаюсь к сыну и кладу свою теплую руку на его пылающую гриву.

— Ну, успокоился?

— Нет, — говорит этот дурачок, — у тебя нет никакого понятия, папа.

Это у меня нет понятия?! Кровь приливает к моей голове! Возвышенным голосом я изрекаю, полагаясь на Залмана Лабиуша:

— Ты помнишь, что сказал Галилей судьям? «И все-таки она вертится!»

— Пусть вертится, но не вокруг Солнца.

— А вокруг чего же? Вокруг твоей бабушки?

По моей спине льется холодный пот. На карту поставлена вся моя отцовская честь.

— Извини, телефон. — Я быстренько удаляюсь. В луче мрака из салона я по секрету набираю Бруно. Он биохимик из Реховота или что-то в этом роде.

— Послушай, — шепчу я в трубку, — откуда мы знаем, что Земля вращается вокруг Солнца?

Тишина. Бруно шепотом спрашивает меня, почему я шепчу?

Ну, я охрип, так почему же вертится?

— А мы это в школе учили, — бормочет этот сомнительный биохимик, — я думаю, что четыре времени года это доказывают, особенно лето…

— Вот как? — отвечаю я с сарказмом. — Но четыре времени года получаются, даже если вращать лампу вокруг стоящей коробки…

Я позвонил Долли, которая когда-то училась на юриста. Она помнила из уроков физики «маятник Тинторетто». Его повесили под крышей какой-то синагоги в Больцано, и этот инструмент описывал дуги на песке, рассыпанном по полу, или что-то в этом роде…

Я уже начинаю понимать инквизицию. Приходит какой-то наглец с пылающими ушами и орет изо всех сил «Она вертится!». Откуда вы это знаете, господин хороший? «А мне так кажется». Идиот! А Тинторетто — это всего-навсего один дерьмовый итальянский художник. Что здесь происходит?

Я ползу назад в кабинет и занимаюсь своей повседневной работой. Где резинка?

— Папа!

Рыжик стоит у двери.

— Ну, — говорит он, — так что же вертится?

Меня окутывает глубокая усталость. Спина болит. Невозможно же сражаться всю жизнь.

— Все вертится, — говорю я, — не умничай.

— Так ты говоришь, что Солнце вертится?

— На эту тему еще ведутся споры. Сегодня все возможно, а что, горит?

Я гляжу на смышленого ребенка и гаркаю во все горло:

— Носки подтяни!

Дурачок.

Война дробей

Порой бывает, что старый человек вроде меня просыпается утром в своей постели и с удовлетворением вспоминает, как во сне разговаривал на иврите со своей бабушкой из города Кишконпдальхаза. Это, без сомнения, вершина ассимиляции в стране Израиля, оставляющая далеко позади даже пристрастие автора к черным маслинам. Не раз мы проводили всеобъемлющую внутреннюю переоценку ценностей, вопрошая себя — а что еще осталось у нас от далекого венгерского изгнания, кроме сильного акцента, с которым большинство знакомых и друзей начинают говорить каждый раз при встрече с нами?

Осталось только одно: мы до сих пор делим по-венгерски. Я имею в виду математическую операцию. Умножать и вычитать на языке Библии мы еще как-то способны, но не подлежит сомнению, что делить можно лишь по-венгерски. Поэтому пишущий эти строки не перестает удивляться, каким образом удается проделывать эту операцию тем, кто не владеет венгерским. Во всяком случае, факт, что мой средний сын Амир делит без особых усилий. К тому же он время от времени пользуется помощью отца, чтобы решить свои школьные проблемы с арифметикой. В таких случаях ради сохранения чести израильского главы семейства я вынужден вести двойную бухгалтерию, для чего сопровождаю деление в голове беззвучным венгерским, а вслух произношу звуки священного иврита. Неудивительно, что время от времени я путаюсь и делимое не делится на делитель…

— Ты должен делать уроки сам, — порицаю я Амира, — сосредоточься, ради Бога!

Разве могу я открыть своим чадам, что не понимаю и двух третей из того, что они говорят? Что у меня нет ни малейшего представления о том, чем бесконечная дробь отличается от периодической, простой и непростой? А ведь эти проклятые дроби еще к тому же разлагаются на элементарные составляющие!

— Папа, — спрашивает меня средний сын, — верно ли, что каждое рациональное число можно представить в виде десятичной дроби?

— Все возможно, — отвечает папочка, — было бы желание. Быстро вернись в свою комнату!

Вечно он с этими дробями! Его учебник по математике прямо-таки пестрит ими, все там раздроблено, как, например, 1/17, 38/109; однажды я обнаружил даже 8/6371, что, несомненно, представляет собой болезненное явление. Я весь раздроблен на куски после каждого столкновения с учебным материалом для 7-го класса. В моем возрасте человек уже должен забыть о юности, а не впадать в нее при каждом неудобном случае.

Но что же делает Господь, то есть центр космических полетов? Он изобрел для меня в самую последнюю минуту замечательный карманный калькулятор. Эти крохотные машинки, размером с развитую спичечную коробку, с легкостью выполняют любые арифметические действия. Основное их научное преимущество состоит в том, что они могут перевозиться в кармане контрабандой через таможню без всяких хлопот. На моем столе уже давно лежит такое маленькое японское чудо с феноменальной памятью, и каждый раз, когда у меня возникают проблемы с арифметикой, я нажимаю на клавиши, как на усовершенствованном рояле. Мало того, я теперь придумываю разные математические проблемы, чтобы сыграть их на этой машинке.

Это просто опьяняет, такой прогресс:

378 569,73: 63 411,05 =

Бог свидетель — раньше, в докомпьютерную эпоху, при виде таких цифр я был бы на грани обморока. Если б от результатов этого деления зависело мое будущее, я бы просто отказался от будущего и бросился в дневной туман с дробными криками. Пусть меня оставят в покое! Но что же?

С тех пор как у меня появился электрический компьютер, я лишь кормлю его нужными зарядами и нажимаю на кнопки — оп! И за долю секунды у меня уже готов результат.

Во всем этом лишь один недостаток — у Амира такая штука тоже есть.

То есть смышленый ребенок своим обостренным чутьем быстро открыл возможности, которые таит в себе технический прогресс нашего времени. Буквально через несколько дней после приобретения этого чуда японской техники я был очень удивлен, увидев сына во мгле моего кабинета. В одной руке он держал учебник математики, другой же с мастерством виртуоза орудовал на калькуляторе. «Пусть пальцы работают вместо вас», как гласит реклама телефонной книги.

— Что ты здесь делаешь? — набросился я на маленького нарушителя границы. — Готовь уроки сам!

Амир показал мне задание из популярной рубрики книги «Проверь себя»:

«Некий человек составил завещание:

2/17 части своего имущества — жене, 31,88 % от оставшегося — старшему сыну, 49/101 оставшейся доли — второму сыну, а остаток — дочери, которая получила 71,307 15/33 лиры. Сколько досталось каждому из наследников?»

Надо признать, что завещатель страдал тяжелыми психическими отклонениями или просто хотел отомстить членам семьи после своей смерти. И тем не менее, у наследников не было выхода, кроме как решать вручную на пальцах всю эту задачу.

— Сынок, — пытаюсь я придумать выход, — ты должен выполнять все эти математические действия с карандашом и бумагой.

— Зачем же работать лишнее?

— Потому что не всегда у тебя будет такой прибор в пределах досягаемости. А что ты будешь делать, если батарейки кончатся?

— Куплю новые.

— А в субботу?

— Одолжу компьютер у Гили.

— А если его нет дома?

— Тогда возьму у тебя.

Он рыжий, этот ребенок. К тому же, у каждого из его друзей есть как минимум один калькулятор в доме. Идиоты-родители привозят их в карманах пальто, используя таможенные льготы. Они, сами того не подозревая, воспитывают в стране новое поколение, которое не сможет делить ни на каком языке, поколение транзисторной пустыни.

Лично я решил воспитательную проблему одним взмахом руки. То есть одним дождливым днем я выронил прибор. Может, это было нарочитое действие, по Фрейду. Во всяком случае, японское чудо грохнулось на пол и разбилось на кусочки. Вместо дробей все оказалось раздробленным. Я немного поругал себя за это, а потом кровь застыла у меня в жилах. Я клянусь читателю разными вещами, что в машинке не было ни одного колесика, а только совершенно плоские платы с разными отпечатанными на них узорами. И это ничтожество без колесиков в доли секунды совершает сложнейшие арифметические действия, от которых у меня, писателя с положением в обществе, седеют волосы оптом и в розницу. Как же оно это делает, черт бы его побрал?

Я их побаиваюсь. Маленький чертик живет в этих компьютерчиках, в этом нет сомнений.

Но молодежь не боится. Во всяком случае, Амир воспринял известие о крушении прибора с подозрительным спокойствием. Женушка подтердила мои худшие предположения:

— Эфраим, у Амира есть свой калькулятор!

Война дробей перешла в подполье. Мы провели тщательный обыск в комнате Амира и ничего не нашли. Жена уверяет, что у них в школе есть тайник, где они прячут машинки. Кроме того, сейчас изобрели такие крохотные калькуляторы, что их можно даже в ухо вставлять. Во всяком случае, в последнее время Амир стал отличником по математике и улыбается, как последняя Мона Лиза. Может, он и прав, будущее принадлежит компьютерам и крошкам. Мне не остается ничего, кроме как ругаться про себя по-венгерски. Я уже тоже не умею делить.

Звонок посреди «Коломбо»

Положение таково: симпатичный архитектор убил под прикрытием утреннего тумана старика Мака О'Хару, потому что подрядчик выступал против высоты небоскреба, который он строил. Однако сыщик Коломбо обнаружил в сценарии, что преступник без ума от музыки, и вышел на след убийцы. Телевизор в нашем доме просто-таки трясся от внутреннего напряжения, и все мы грызли ногти до их печального конца. Подозрение пало на блондинку — жену трупа, но мы, зрители, знали, что она невиновна, потому что случайно были свидетелями убийства. И что же? Коломбо сделал вид, будто…

Трррр!

Рукой до телефона не дотянуться. Черт возьми, кто это звонит посреди «Коломбо»? Мы встаем, сваливаем в темноте два кресла, трясущимися от напряжения руками поднимаем трубку, не отрывая взгляда от Коломбо…

— Да!

— Алло! — слышится голос многострадальной старушки. — Я не мешаю вам?

— Да!

— Я — мать Гади.

— Да!

— Гади Винтерница из Нагарии.

Симпатичный архитектор насмехается над Коломбо, ибо режиссер обещал ему, что у него есть надежное алиби. К тому же он заигрывает с блондинкой. Куда же архитектор спрятал труп подрядчика? — вот вопрос, который занимает в эти минуты весь город.

— Да, — хриплю я в трубку, — куда?

— У меня к вам большая просьба, господин. Еще когда мы жили в Бат-Яме на улице Солдат Тита Шестого, мой покойный муж говорил, что если мне когда-нибудь понадобится добрый совет от умного человека, так чтоб я обращалась только к вам, как к карикатуристу и другу Гади.

Кто такой этот Гади? И куда он дел труп, черт побери?!

— Меня предупреждали, что вы высокомерный и противный человек, но я сказала, что это не так. Он помогает, если может, только он вечно занят своими рисунками, вот что я сказала, алло!

— Алло! Кто это?

— Это мать Гади Винтерница, алло! Я не хотела вам мешать, но мой зять сказал утром, что надо на него нажать, ну, вы же знаете, как это у нас делается, не говоря уже о правительстве вообще. Если б мой муж был жив, так я бы ни за что, но я одна сейчас, совсем одна, и все как от стенки. Так вы мне скажите — сейчас стоит или нет?

Я не уверен, что она говорила именно это, но так воспринимается подобный разговор человеком с дрожащими руками, занятым выше головы лихорадочным обыском у архитектора, убившего старика Мака О'Хару…

— Да, — дышу я в трубку, — алло!

— Так я спрашиваю — стоит ли мне все-таки обновлять?

— Есть соучастники?

— Чего?

— У архитектора.

— Алло, — она повышает голос, — это госпожа Винтерниц говорит, мать Гади, алло!

Убийца на экране чувствует, что триллер подходит к концу, но он все же не отчаивается. Пока труп не нашли, у Коломбо нет доказательств против него.

Я уверен, что архитектор спрятал труп старика Мака О'Хары в фундаменте небоскреба и залил его бетоном…

— Алло, — взывает госпожа Винтерниц в некоторой панике, — какой бетон, извините, алло?

— А с кем вы, собственно, хотели поговорить?

— С господином карикатуристом из газеты, алло, это вы?

— Я вы.

— Так скажите мне, пожалуйста, обновлять или нет?

— Кто-то этим занимается?

— Да, Ошер.

Ошер, чтоб тебя… Дела начинают усложняться. Здесь, без сомнения, какая-то принципиальная ошибка, вроде первородного греха: когда г-жа Винтерниц спросила меня вначале, могу ли я помочь человеку, мне надо было ответить: «Ни в коем случае, госпожа!»

А теперь мое еврейское сердце терзает меня адскими муками. К тому же Коломбо уже приказал разбирать все огромные бетонные столбы, чтобы обнаружить труп подрядчика. А рядом стоит Ошер и цинично над ним насмехается. То есть архитектор, а не Ошер.

— Позвоните мне после праздников, госпожа, — бормочу я в трубку, — я был очень рад…

— Погодите, алло. Так я же уже говорила, что утром он должен ехать.

— Кто?

— Ошер.

Перед моими глазами происходит тяжелая человеческая драма, преднамеренное убийство, а я должен заниматься Ошером, чтоб его… Ненавижу его. Сволочь. Сыщик Коломбо гонится за машиной архитектора и расходует много горючего. Когда появляется китаец-киллер, я вынужден положить бормочущую трубку на стол. Есть же предел. Пусть себе архитектор вместе с госпожой Винтерниц едут, куда хотят. То есть не архитектор. Ошер. Чтоб его… Труп Мака О'Хары заперт в багажнике машины, могу спорить на любую сумму…

— Алло! Алло! Алло!

Глас вопиет со стола. Я поднимаю брошенную трубку:

— Алло! Кто это?

— Это мать Гади Винтерница, алло, я не мешаю?

Говорят, эскимосы оставляют старых женщин на льду, приходят тюлени и съедают их. Эти ребята знают, что делают, это такой фольклор или что-то в этом роде. У меня наступает полное расщепление личности между Коломбо, Ошером, чтоб его, и эскимосами. В последнюю минуту на площадке зажигаются прожектора, и подлый убийца попадает в расставленную ловушку. Вот твой конец, голубчик! Ты очень хорошо все спланировал, но Коломбо умен, как Гади. То есть не как Гади, как черт. Говорят, что у него один глаз стеклянный, у этого Коломбо. Но именно поэтому он такой человечный, это замечательный артист, как его?

— Ошер, — шепчет Винтерниц, — так он может ехать, по-вашему?

— Конечно, госпожа.

— Спасибо. Вы мне очень помогли. Извините за беспокойство в столь поздний час.

— Ясно.

— Привет от Гади.

— Не за что.

— Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, госпожа Коломбо!

Не поверите, если расскажу

Война Судного дня оставила неизгладимое впечатление в душе нашего среднего сына Амира. Под влиянием исторических событий смышленый ребенок перестал чистить зубы и под лозунгом «Когда наши солдаты отражают полчища врага, нет времени на глупости» окончательно отказался стричься. Замедление темпов чистки не порождает в нашем сердце тревоги, ибо и желтый цвет зубов является легитимным. Однако красная грива Амира уже спускается ниже плеч, полностью закрывая глаза ребенка. Нечто подобное мы видели только у собак тибетрианской породы. Но собаки, как известно, одарены развитым нюхом, заменяющим им слабое зрение, тогда как наш ребенок вынужден прокладывать себе дорогу на ощупь.

— Эфраим, — говорит жена, — твой сын выглядит как Маугли в джунглях, которого вырастили волки…

Наш волчонок стоит на жесткой идеологической платформе. Он не будет стричься, пока не наступит мир. Я предложил ему альтернативный вариант, то есть до наступления мира стричься, а после — прекратить, однако нам не удалось оспорить его твердое решение. Мы, родители, находимся в несколько смущенном состоянии духа, поскольку не любим навязывать ему наши желания — он кусается. С другой стороны, у нас аллергия на маленьких хиппи в нашем доме.

Не то чтобы до войны положение в доме было лучше. С двух лет у Амира развилось внутреннее сопротивление любому виду подстригания в соответствии с новыми веяниями «анти-анти», распространившимися среди молодежи во всем мире. Амир справляет траур по каждой завитушке, спадающей с его головы, как будто это перо жар-птицы. Последний раз нам удалось затащить его в парикмахерскую в феврале с твердым политическим обещанием, что срежут только чуть-чуть по бокам и что сразу же после этого мы направимся в магазин игрушек напротив, имея в распоряжении огромный бюджет…

— Сын писателя, — заявила мать ребенка, подняв палец, — должен ходить стриженым!

Амир сидел в кресле парикмахера как на электрическом стуле, и его взгляда я не забуду до конца моих дней. Мне казалось, что он просит пригласить раввина, как к умирающему. Во всяком случае, когда он сошел с парикмахерского эшафота, у него был вид нормального ребенка из приличного дома. Во время экзекуции он дважды лягнул парикмахера под колено и пообещал расправиться с ним при первом удобном случае. Мы не вмешивались. Пусть лучше парикмахер станет волосатым козлом отпущения, чем остается волосатым наш сын.

Я помню, как после завоевания нашей армией вершин Хермона Амир показывал на солдат — смотри, они тоже не стригутся!

И действительно, мало было войн, в которых участвовали настолько длинноволосые солдаты, как в короткой войне Судного дня. По-видимому, это был результат поспешной мобилизации резервистов в последний момент, за пять минут до двенадцати. Растрепанные лохмы солдат нередко развивались из-под касок, совершенно не считаясь с родителями Амира, мало того — большинство наших героев-Самсонов снимались для ТВ совершенно небритыми, и неудивительно, что на ребенка это повлияло. Мой тесть пытался исправить положение с помощью экономических факторов.

— Если ты согласишься подстричься, — подкупал он ребенка, — я тебе выпишу энциклопедию животных.

— Нет, — ответил Амир, — волосы.

Как животное. Мы предложили ему велосипед. Ребенок поколебался немного и изрек:

— Ответ отрицательный.

Тогда мы поняли, что это серьезно. «На этот раз он будет бороться», — предрекла женушка, и действительно, когда мы попросили тестя помочь привязать Амира к унитазу, наш хрупкий ребенок ответил войной за волосы и со стереофоническим криком оттеснил нас за линию фронта. Зато мы уже преодолели барьер страха.

Читатель, разумеется, может спросить, почему мы не обрезаем кудри Амиру во сне? Он спит с линейкой. Готовность № 1.

После того столкновения в туалете Амир ужесточил свою позицию. Он нарочно перестал убирать пряди, нависающие на глаза, и начал демонстративно натыкаться на шкаф пару раз в день. Мне не оставалось ничего, кроме как инициировать с ним беседу, к которой меня обязывает семейная конституция:

— Дорогой сын, почему ты сопротивляешься стрижке?

— Пусть будут длинные.

— Почему?

— Для этого они растут. Так Богу угодно.

— Так, по-твоему, и ногти нельзя стричь?

— Конечно.

Да, это был неудачный пример. Но все же наш диалог удался лучше, чем краткая беседа, которую Феликс Зелиг провел с глазу на глаз со своим сыном.

На вопрос № 1 «Скажи, сын мой, почему ты…» и т. д., ребенок ответил: «Эта тема обсуждению не подлежит!»

— Но если ты не будешь стричься, — пытаюсь я возобновить разговор с Амиром, — подумают, что ты девочка.

— Что в этом плохого?

— Ничего. Но ведь ты же мальчик.

— Так из-за этого меня нужно наказывать?

Беседа была очень полезной и конструктивной.

Мы с женой закрылись в кухне и решили использовать единственное оставшееся в нашем распоряжении средство — наркоз. Это было бы естественным решением проблемы, можно даже сказать, напрашивающимся с логической точки зрения: я бросаюсь на Амира сзади и обхватываю его с силой обеими руками, а мамочка в это время прижимает платок, пропитанный хлороформом, к носу смышленого ребенка. Теперь у нас есть десять минут, чтобы спокойно сделать свое дело ножницами. Одновременно появляется возможность вычистить ему зубы и сменить носки.

Амир, как и всякое животное, почувствовал опасность и в последнее время стал передвигаться по дому, прижавшись спиной к стене. Вчера он провел обыск в ящиках моего стола. Возможно, что он вооружен. Решение последует в ближайшие дни. У обеих сторон есть свои варианты развития событий.

В этом году тарарама не будет

Воскресенье

Утром женушка заявила, что, несмотря на наступающий праздник Песах, в этом году она не собирается переворачивать весь дом вверх тормашками. Как будет выглядеть дом, если его по совести убирают лишь раз в год?

— Основательная уборка на Песах, — сказала она, — не только стоит немалых денег и сил, но и может помешать нормальной жизни. Разумеется, нужно ценить место, где ты живешь, но я не собираюсь ценить его настолько, чтобы отдавать все свои силы уборке. Достаточно лишь тщательно подмести. Поэтому я не прошу у тебя ничего, кроме замены щеток на швабрах — в них стерлась резьба. Ты не сердишься, я надеюсь?

— С чего бы мне сердиться, — ответил я, сходил в магазин и приобрел две щетки с длинной щетиной, дабы продемонстрировать жене, как я ценю ее умеренность в том, что касается домашнего хозяйства. Вернувшись домой, я заметил веселый ручеек, протекающий перед нашим домом. Жена решила, что не мешает вымыть полы перед тем, как начать их мести.

Руководствуясь этой идеей, она наняла одну женщину для мытья полов и еще одну — носить воду, а так как та, что носила, работала быстрее, чем та, что мыла, то образовался ручеек.

— Мы за полдня закончим это, и все, — заметила женушка, — мне не нужен целый тарарам в квартире.

Сказать по правде, я очень обрадовался тому, что в этом году все будет так быстро кончено, поскольку сегодня мы ели на обед яичницу, а этого, извините, недостаточно на фоне нашего высокого уровня жизни. Заодно были сняты и складные ставни с окон, потому что они имели тенденцию скрипеть на ветру. Слесарь сказал, что нужно купить новые шарниры киндли, поскольку старые испортились. Он послал меня к Дорману в Яффо, заявив, что у него самого нет времени мотаться по городу. Ладно.

Понедельник

После обеда вернулся от Дормана с киндли. Я купил оригинальные бельгийские за девятьсот двадцать семь лир. Дорман сказал, что есть такие же отечественые за двести, но это не то.

— Бельгийские, — сказал он, — будут работать, пока господин жив. Они могут продержаться даже пять лет.

Ручеек у дома усилился. Я не смог войти через дверь, потому что обивщик выставил все кресла в коридор. Мебель из гостиной была в кухне, кухонное оборудование — в туалете, а туалет — у соседей. Я запрыгнул через окно и упал в гашеную известь, которую маляр размешивал в ванной.

— Убирать так убирать, — информировала жена. — Я подумала, что стоит уже заодно и стены покрасить. Но это все.

Жена только попросила меня переговорить с маляром насчет цены, упирая на то, что я мужчина. Мы сошлись на пяти тысячах пятидесяти лирах, включая шпатель. И двери тоже. Маляр уже снял их и положил на кровати горизонтально. Кровати уже были разобраны тремя новыми работницами — для чистки бензином и смазки, но после сборки они приобрели наклон к ногам. К ансамблю присоединилась третья солистка, которая приносит воду той, что приносила раньше. Слесарь проверил шарниры и сказал, что они двухдюймовые, а надо трех-, и послал меня назад к Дорману. Жена спала на верхней полке этажерки у подножья энциклопедии, а я улегся на письменный стол, и на мою поясницу все время давила одинокая сапожная колодка. Ужин: яичница.

Вторник

Дорман рассердился, сказал, что киндли всегда бывают на три дюйма, и отослал меня обратно. В садике я наступил в битум, и мне с трудом удалось отчиститься в салоне, где теперь находилась ванная, потому что в ванной меняли облицовку на светло-зеленую (восемь тысяч триста пятьдесят лир). Жена полагает, что лучше все закончить за раз. Электрик, вызванный по случаю короткого замыкания, рекомендовал заменить всю внутреннюю проводку в трубах Бермана, выключатели Флейшмана и провода Гольдштейна всего лишь за шесть тысяч четыреста тридцать лир. Слесарь заявил, что бельгийские таки да, на три дюйма, но это дюймы английские, а нужны немецкие. После чего снова послал меня к Дорману.

Маляр дошел до середины потолка и там поднял цены.

— За несколько недель до Песаха я всегда поднимаю цены, — сказал он, — ведь все говорят, что нельзя ждать до самого праздника, потому что тогда растут спрос на мастеров и цены, поэтому люди приходят за несколько недель до Песаха, и из-за этого цены повышаются…

Он просил привезти ему лак «Спешиал» из Хадеры, потому что у него самого нет времени на беготню; кроме того, он заказал замазку, две пачки сигарет и шляпу из итальянской соломки. Количество солисток в ансамбле увеличилось до четырех. Проблему сна я разрешил сравнительно легко. Вынул вещи из большого зимнего одежного шкафа, запихал их в холодильник, выволок шкаф на балкон и растянулся в нем. Мне снилось, что меня хоронят и во главе процессии шествует делегация мастеров с букетом цветов. Жена не делала из всего этого проблем, она спала в бельевой корзине и встала утром свежая и подобревшая. Яйцо всмятку.

Среда

Дорман объяснил, что у шарниров киндли нет разницы между английскими и немецкими дюймами, и послал меня обратно ко всем чертям. Слесарь задумался, затем оттащил меня в сторону и спросил:

— А что такое вообще эти шарниры киндли?

В квартиру зайти он все равно не мог, потому что плиточник за ночь снял всю плитку с пола. Жену давно тянуло сделать пол светлым (10 840), и она решила — переложим пол, и на этом все. Сейчас в квартире работают шестнадцать человек, включая меня. Особенно мешает шум рабочих, которые ломами и кирками разбивают стены между комнатами.

— Я тут говорила с одним строительным подрядчиком, он разбирается в этом не хуже инженера, — заметила жена, — так он посоветовал разобрать стену между спальней и твоим кабинетом, и так у нас получится просторный зал для приема гостей. Поэтому то, что до сих пор было гостиной, оказалось совершенно излишним, — зачем же нам два зала для гостей? — значит, старую гостиную можно теперь разделить пополам, поставив стену посередине, и у нас получится кабинет для меня и спальня…

Я взял лестницу и срезал ножницами все люстры в доме. Убирать так убирать. Не люблю наполовину сделанную работу. Случайно я обнаружил в квартире двух мужчин, дрожащих всем телом. Как выяснилось, это были археологи, которые шлялись поблизости и решили, что у нас ведутся раскопки. Пока они настаивали на своей ошибке, я уже не мог выйти из квартиры, потому что дверь была заставлена резным шкафом, в котором стояла стиральная машина. Я повесил большой чемодан на резную завитушку и улегся в него. Подрядчик (1800) предложил (650) перенести (1240) кухню на крышу, а крышу опустить в туалет. Я сказал:

— Вам надо поговорить с женой — она в этом году не хочет устраивать тарарам.

Жена закрылась внутри патефона, утверждая, что она отчего-то нервничает. Два сырых яйца.

Четверг

Сегодня я от Дормана не вернулся. Ночевал в городском саду, чтобы перевести дух. Покушал травки и запил водой из фонтана. Замечательно. Ну как заново родился.

Пятница

Дома меня ждал приятный сюрприз. Вместо квартиры я обнаружил большую дыру, и лишь два археолога лазили по развалинам, разыскивая древние кувшины. В садике стояла жена и счищала пылинки с одежды. Полиция сдерживала толпу.

— Если уж убирать, так я подумала — стоит разломать дом и построить заново.

— Конечно, но продолжим только после праздников, когда будет дешевле, — ответил я.

Во всяком случае, квасного в доме не осталось.

Бремя заповедей

Несколько дней тому назад мой средний сын Амир с поразительной легкостью достиг тринадцатилетия. Смышленый ребенок тренировался у дипломированного раввина в надевании тфилин[34] и во всем, что касается молитв в их ашкеназском варианте. В то незабываемое утро он поднялся над собой и к чтению Торы[35] в маленькой синагоге, молился, умолял, исполнял канторские[36] напевы звонким голосом на фоне небритого служителя, который в конце церемонии сказал «Слава Богу, избавились от этого наказания», чем несколько обидел ребенка. Добавлю, что вечером в честь юноши было организовано большое торжество с участием хороших друзей, состоятельных знакомых и бесцеремонных общественных деятелей.

На исходе дня я подозвал сына и сказал ему перед торжественным ужином:

— Теперь ты можешь присоединяться к миньяну[37] на равных. Преклони колена свои, и будет доволен народ и голос твой приятен для слуха. Да будет благословен тот, кто передаст гению традиции отцов его, и да сделаешься ты образцовым гражданином страны своей, что возродилась после двух тысяч лет изгнания народа Израилева…

— Папа, две тысячи лир мы соберем?

Как вы помните, он рыжий, этот ребенок, достигший тринадцатилетия.

— Ну разве это важно — деньги, чеки, подарки? Главное — это само событие, оставляющее след в душе.

— Я хочу, как минимум, сберегательный счет в банке на мое имя!

Несмотря на это, перед приходом гостей он волновался до дрожи в коленках. Виновник торжества не знал, где встать, покрылся потом и все время спрашивал меня, что нужно говорить.

— «Спасибо, что почтили наш дом визитом», — учил я.

— А что отвечать, когда вручают подарок?

— «Большое спасибо, но это слишком большая щедрость с вашей стороны».

Ребенок занял позицию у входа и начал работать. При входе какой-нибудь пары он шептал им издали «Спасибо, но это уже слишком» и пожимал их руки своей правой, несколько вспотевшей. Когда он получил первый конверт с чеком на пятьдесят лир, то в последнюю секунду едва удержался, чтобы не поцеловать руку дающего. С появлением первой ручки «Паркер» он содрогнулся, а при виде популярного пружинного прибора для развития мышц — эспандера — расплакался от нахлынувших чувств.

— Чувствительный ребенок, — сказала мать, она же моя жена, — его сердечко колотится как барабан.

Пункт складирования пожертвований был организован в комнате моей дочери, старший сын занимался сортировкой трофеев, раскладывая их в духе традиций.

Праздничную атмосферу нарушил один тщеславный торговец с огромным чеком на семьсот пятьдесят лир. По сравнению с этой невероятной суммой все прочие циркули и энциклопедии выглядели жалковато, и виновник торжества прекратил говорить «Спасибо, но это излишне». Мало того, он подбежал ко мне — в его голубых глазах стояли слезы — и заявил заплетающимся языком, что двое гостей ничего не дали. Просто пожали ему руку и отошли, именно так, без всякого преувеличения. Кровь тут же прилила у меня к голове, и я установил за этими мерзавцами строгую слежку. Один из них оказался зубным врачом моего сына, а другая сволочь — в галстуке-бабочке — мы вообще понятия не имели, кто это.

Они жрали непрерывно, эти два наглеца. Я послал сына обратно к двери, на чек-пост.

— Ничего, — утешил я его, — мы им еще покажем!

Урожай выдался неплохим. Правда, несколько однообразным. Много фляжек, биноклей, циркули, циркули, циркули. И эспандеры, размножавшиеся, как кролики под дождем. Никогда не знал, что они настолько дешевые, эти пружинки.

Мы вздохнули с облегчением, когда Зелиги одарили Амира пластмассовым кораблем для самостоятельной сборки.

— Это уже что-то, — заметил сын.

Я, со своей стороны, показал себя радушным хозяином, источающим душевное тепло. Время от времени я закрывался на складе, проверяя постоянно растущий запас. Прибыло множество книг — поэзия, Пикассо, «Хадера — город будущего». За мной выросла целая стопка этого, ну вы знаете, «Всякая дрянь для молодежи». Какой-то идиот притащил «Энциклопедию юмора», в которой я, законный отец, вообще не упоминался. Я велел не наливать тому, кто это принес.

Иногда, когда битва за подарки утихала, я начинал тайком упражняться с эспандером и относительно легко дошел до растягивания двух тугих пружин. Один блестящий «Паркер» я изъял в свою пользу. Время собирать ручки и время таскать ручки, процитировал я из «Пиркей авот»[38]. У этого дурачка уже достаточно ручек, не так ли?

Сам юбиляр теперь не покидал чек-пост. За это время в поведении ребенка произошли значительные изменения. Он уже прекратил приветствовать постоянно прибывающую толпу гостей, просто протягивал руку, спрашивая: «Ну, где там у вас?» Его голос стал хриплым, взрослым. Один гость, способный архитектор, пожертвовал ни с того ни с сего 397.58 лир, чем испортил установившийся порядок. «Дрянь, дрянь», — повторял виновник торжества, когда ему впихивали какой-нибудь скромненький альбом для фотографий или дерьмовый фонарик.

Я обнаружил на складе две бутылки жидкости после бритья. Совести у них нет. Один из моих хороших друзей притащил толстый том «Simultaneous decay of free radicals in irradiated proteins».

— Это очень интересная книга, — заявила эта скотина.

— Ребенок не особо владеет английским, — заметил я с ехидцей.

Мало-помалу мы начали ненавидеть весь этот сброд. В качестве разрядки я попробовал растянуть три пружины, но неудачно. Тогда я стащил еще одну авторучку с позолоченным пером и пачку салфеток.

— Ради Бога, — прошептала мне жена, — удели внимание гостям!

Я глянул на моего юбиляра, продолжающего нести пост на пункте сбора чеков. Он, с покрасневшими глазами, пренебрежительно мерил гостей взглядом гостиничного носильщика и уже за несколько шагов до получения очередного взноса уверенно предрекал:

— Эти — максимум восемьдесят лир!

Или с презрением:

— Карманный ножик.

В 10.30 ребенок изгнал всех со склада и закрыл за собой дверь на ключ.

— Все мое, никому не заходить! — велел он.

На пластиковом корабле обнаружился ценник — 7.25 лир. И вышел смышленый ребенок, и плюнул в Феликса Зелига среди бурлящих толп.

Проблемой праздничного вечера стал анонимный транзистор для прослушивания под водой, на котором не было найдено никаких признаков дарителя. Кто же это принес, кто? Мы проверили черный список «Жадины — 75 лир и менее», который вела младшая дочь, и на семейном совете решили, что это подводное чудо принес один из двоих незафиксированных — то есть зубной врач или галстук-бабочка. Но кто же из них? Нет хуже, чем не знать, кого из них теперь презирать, а кому в ножки кланяться. В конце концов Амир вышел и инстинктивно лягнул по лодыжке дантиста. Бабочка была оправдана.

Был обнаружен еще один подозрительный субъект — отец Алдера, принесший пеструю гравюру с изображением Франкфурта, на которой чернилами было выведено «Алдеру на бар-мицву». Мы пролили случайно на папочку малиновый сок, ой, извините…

— Ну, — приветствовал Амир последних гостей, — сколько?

Ребенок превратился в настоящее чудовище. Он жадным взглядом вперялся в гостей и протягивал к подаркам жилистые руки, дрожащие от жажды наживы.

Я проник в запертый склад через окно и обнаружил там покрасневшую жену, тайком на корточках разглядывавшую «Жизнь Голды Меир». Я быстренько пересчитал чеки и поразился этим непомерным тратам. Господи, как много денег в этой бедной стране!

Мне не давала покоя мысль, что этот молокосос положит такую гигантскую сумму в банк на свое имя.

На меня накатил страшный приступ гнева. Ну что он сможет купить на эти деньги через двенадцать лет? Коробку спичек? Львиную долю чеков я сунул в карман. Ведь, в конце концов, с этого дня мой сын не отвечает за грехи отца. Надо это использовать. Кроме того, я покрыл все расходы на торжество, я — инвестор, импресарио. Пусть этот рыжий идет работать.

Мой организм обрел неизвестные доселе силы, и я растянул три пружины от стены до стены. Изъяв еще пять «Паркеров» и будильник, я вернулся к гостям. Чек-пост был оставлен. Мой сын растянулся на полу и складывал множество цифр множеством ручек. Я сказал, что он взрослый? Нет, он старик, глубокий старик, этот ребенок, и седина в волосах его.

Как был побежден Наполеон

Когда над полем битвы взошло солнце, император стоял над картой в гостиной своего дворца. Его верные маршалы застыли вокруг в молчании.

Великий полководец разрабатывал план перед решительной битвой с королями Европы. Стодневное изгнание на острове Святой Елены не повлияло на уверенность императора в себе, лишь только волос у него на голове поубавилось да поседели виски. Издалека доносились одинокие пушечные выстрелы. Войска прусского генерала Блюхера начали движение на север, к полям Ватерлоо…

Шелковые занавеси колыхались под дуновением утреннего ветерка. Мир затаил дыхание.

— Наполеон, иди уже кушать!

В дверях показалась Йосефа, третья жена императора. Симпатичная женщина, верная супруга, с волосами, убранными под чепец, она держала в руке тряпку для сбора пыли. Император женился на ней на Эльбе. Говорили, что она родом из почтенной еврейской семьи острова.

— Ну, остынет же все, ну, — кричала императрица, — иди уже, твои приятели не убегут.

— Нет, каждый день одно и то же, — жаловалась императрица маршалам, подбирая брошенные вещи, — я его спрашиваю: Наполеон, ты будешь кушать или нет, скажи уже, ну. Так когда все уже готово, он вечно находит себе занятие, и мне приходится ждать его часами. Ну почему я должна каждый раз разогревать еду? Домработница позавчера ушла, так я осталась одна с ребенком. Наполеон, ты идешь или нет?

— Секунду, — промямлил император, рисуя стрелки на карте, — секунду…

За холмом усиливался грохот пушек. Маршал Ней озабоченно глянул на часы. Артиллерия принца Веллингтона наносила прицельные удары…

— Я уже с ног сбилась, — жаловалась Йосефа, — ты разбрасываешь одежду по всей комнате, можно подумать, мне больше делать нечего, кроме как вешать ее назад в шкаф. И выйми уже руку из полы сюртука, я ж тебе уже сто раз говорила — ткань растягивается, и ее потом выгладить невозможно. У моего мужа такие привычки, что можно просто с ума сойти. Иди кушать уже, ну.

— Я уже иду, — отвечал император и озабоченно обернулся к офицерам своего штаба. — Блюхер и Веллингтон пытаются соединить свои войска любой ценой, — анализировал император ситуацию, — наша задача — вбить между ними клин.

— Остынет же все, ну!

— Мы выступаем через час.

Снаружи послышалась тяжелая поступь адъютанта. По мраморной лестнице вприпрыжку поднимался генерал Камберон.

— Нет, нет, — остановила его Йосефа у двери, — снимите, пожалуйста, сапоги, мне не нужна здесь вся грязь с улицы.

Генерал Камберон стащил сапоги и остался в носках, как и все маршалы.

— Если бы у меня была домработница, так меня бы это не так волновало. Но она позавчера ушла. Ну, так я сказала Наполеону, что ее рожа мне не нравится, но для него все важнее, чем дом. Вот так я осталась без помощницы перед субботой, и из-за этих постоянных битв у меня даже нет времени новую подыскать. Если вы услышите, что где-то есть приличная женщина, умеющая готовить и присматривать за детьми, так вы мне скажите, только не корсиканку, если можно, они все слишком много разговаривают.

— Конечно, ваше величество, — отдал ей честь Камберон и передал срочную депешу императору. Наполеон глянул в депешу и побледнел:

— Господа! Фуше, которого я назначил министром полиции, перешел на сторону неприятеля.

— Фуше, шмуше, иди вже кушать, ну! Все же остывает!

Императрица вышла в соседнюю комнату — снова разогревать еду. Наполеон давал последние указания.

— Здесь и сейчас решаются судьбы мира, — решительно указал он на карту, — если домработница нанесет удар с юго-востока, нам придется перегруппировать фланги…

— Наполеон! — донеслось из соседней комнаты. — Ты будешь яички всмятку или яичницу?

— Это не важно.

— Яичницу?

— Да.

— Ну, так скажи, ну.

Император натянул сапоги, надел треуголку. На его лице отразилась твердая решимость выиграть Битву народов.

— Господа! Вперед, за Францию!

— За Францию! — взревели маршалы, обнажив сабли. — За императора!

— Наполеон, — императрица сунула голову в дверь, — тебя ребенок зовет.

— Ваше величество, — прошептал маршал Мюрат, — враг у ворот!

— Между прочим, с плачущим ребенком я сижу целый день, а не вы, — ответило ее величество, — Наполеон, кстати, мог бы хотя бы поцеловать ребенка перед тем, как уйти на работу.

— Где наследник престола?

— Пошел пописать.

Наполеон бегом бросился в соседнюю комнату.

— У меня таки нету домработницы, — объясняла императрица, — так как я сама справлюсь с тремя этажами? Я вам тысячу раз говорила — не разбрасывать пепел по коврам. У меня только две руки… — Что сказать, если тебя будут искать? — обратилась Йосефа к Наполеону.

— Не знаю.

— Но я же должна что-то сказать, если тебя будут искать. Я надеюсь, ты хоть к обеду вернешься домой?

— Если успею.

— Что ты будешь кушать?

— Что есть.

— Голубцы будешь?

— Да.

— Ну, так скажи, ну.

Император вышел.

— Ты же так и не доел! — закричала ему вслед императрица через окно. — Поищи мне домработницу. И не опаздывай к обеду!

Благородный силуэт исчез на тропе, ведущей к полям Ватерлоо. Йосефа нагнулась и стала выметать из гостиной песок, который нанесли эти маршалы. Она осталась одна, без домработницы. Снаружи доносился запах пороховой гари, комнату озаряли вспышки пушечных залпов. В эти минуты соединились силы Блюхера и Веллингтона, двух военачальников, которые, если верить историческим книгам, вышли на битву одни, оставив преданных жен далеко в тылу.

Поколение громкоговорителей

«Качество жизни начинается с семьи». Я не знаю, сочинили ли уже это жизненно важное высказывание для какой-нибудь партии; если нет, то я это сделал сейчас, по доброй воле. Мы имеем в виду тот высококачественный шум, который безраздельно и безгранично господствует в нашей семье с тех пор, как мы с женой бездумно и безответственно инициировали появление у нас нескольких потомков.

Иногда я погружаюсь в воспоминания о том, как мой отец, вернувшись с работы, тут же выключал радио, дабы унять разбушевавшиеся толпы. В наши дни имеет место обратное явление. Каждый раз, когда глава семьи, то есть мой палестинский сын Амир, возвращается из школы, он по пути в свою комнату включает одним мановением руки все приборы, которые способны производить какие-либо звуки, — транзисторы, патефоны, телевизоры, миксеры.

Новое поколение выбирает шум. С каждым годом — все больше, черт его знает почему. Особенно если у этого черта есть несколько чертенят в доме. Говорят, что это общечеловеческое явление, что родители всего мира в последнее время ходят с затычками в ушах, что это месть юного поколения за отсутствие коммуникации с источниками нефти или что-то в этом роде.

Во всяком случае, когда пишущий эти строки возвращается домой, усталый и вымотанный процессом созидания страны, и находит все свои письменные принадлежности упавшими со стола и разбросанными по полу, он уже точно знает, что его сын Амир проигрывает в соседней комнате новую пластинку «Вертящихся камней» на мощности реактивного самолета «Конкорд», посадка которого запрещена в Нью-Йорке. Такова природа вещей — всякая ручка в нашем доме вывернута до ее трагического конца. Когда моя дочь Ранана, нежная, как анютины глазки в цвету, слушает свои группы по тридцать часов в сутки, то мебель в нашем доме начинает путешествовать и картины маслом падают со стен. Однажды, если я не ошибаюсь, с началом воспроизведения в нашем доме всепобеждающего рока, двери нашего закругленного холодильника под влиянием Элвиса раскрылись, и холодильник начал размораживаться. Мой сосед, д-р Фридлендер, рассказал, что большой одежный шкаф в их квартире рассыпался от оглушающего Траволты, а его близнецы как ни в чем не бывало продолжали валяться у патефона в полном спокойствии посреди развалин со счастливым выражением Харе Кришны.

— Я потерял самоконтроль, — продолжал сосед. — Ну что за удовольствие, прокричал я двум моим соплякам, чтоб эта чертова музыка так орала?

— Мы тебя не слышим… музыка…

Разница поколений. Мне самому трудно получить какую-либо информацию о причинах стремления поколения громкоговорителей к шуму. Однажды я восстал против певца по имени Фэтс Домино или что-то в этом роде и ворвался в комнату детей во гневе.

— Хватит, — заорал я, — прекратить немедленно!

Рыжеволосый голубоглазый Амир чуть увеличил звук. Я взял лист бумаги и дрожащей рукой вывел: «Что это за шум?!» Сын взял у меня из рук карандаш и написал четким почерком: «Какой шум?»

Мне кажется, что в головах нынешних молодых людей что-то изменилось. Возможно, у них утолщилась вдвое барабанная перепонка, либо же мы являемся свидетелями эволюции, протекающей в обратную сторону, когда человеческие органы слуха превращаются в рыбьи жабры. Это не обязательно связано с характером современной музыки, ведь наши потомки готовы слушать рок-н-ролл целыми часами, даже если игла на пластинке заедает до бесконечности. Ибо для них важна не сама музыка, а громкость и длительность воспроизведения. Они уже научились опытной рукой смешивать звуки: то есть транзистор, телевизор и Элвис, вместе взятые, в сопровождении активного там-там-там-там по столу, шкафам и перевернутым кастрюлям. Они просто больные, эти дети, — поколение громкоговорителей. И в Библии есть упоминание об этом: «И отступили перед грохотом во дни Узии, царя Иудеи». А ведь тогда еще не знали стерео!

Наша нежная кошечка Кици-Кици просто сбежала из дому несколько дней назад, после того как мой старший сын Рафи открыл для себя «Пинк Флойд». Говорят, что улицы города переполнены оглохшими кошками. Когда Ранана произносит «Абба», это вовсе не означает, что она зовет меня[39], она имеет в виду какой-то шведский квартет. Дети уже давно относятся ко мне с удивлением, смешанным с жалостью.

— Если я не послушаю музыку как следует, — объяснил мне Амир в сопровождении контрабаса, — я не в состоянии готовиться к экзаменам. Мне нужно сосредоточиться…

Я в его глазах — отец безнадежно устаревший, уставший, размазня, старая развалина, тютя-матютя, старпер, отсталый старый зануда. Впрочем, я не один работаю по этой специальности — все родители, которых я знаю, теряют слух. Если так будет продолжаться, мы все пойдем по стопам царя Узии…

А недавно я прочитал, что в Америке появилась новая молодежная мода — подрастающее поколение ходит по улицам с транзисторами размером с раздутый чемодан, транслирующий музыку с мощностью восемьдесят киловатт. Видно, к экзаменам готовятся…

— Они нарочно создают шум, — объяснил мне как-то один врач, конкретно дантист, — потому что знают, как мы, родители, от этого страдаем. Я всегда прошу моего Авигдора включать в доме музыку на полную громкость…

— И что же делает ребенок?

— Врубает на полную.

Когда настал момент истины, зубной, сжав зубы, признался, что нашел эффективное средство от неотвратимого процесса утраты слуха, ну, как лечение корня зуба. У него дома есть старая испорченная лампа, которая, если ее включить, тут же приводит к короткому замыканию. Разумеется, от транзисторов на проклятых батарейках это не помогает, но все же можно насладиться несколькими мгновениями тишины в темноте.

Я пока сдался, ибо натура победителя передалась мне от матери. После того как близнецы Фридлендера устроили в ту черную субботу оргию усилителей в саду напротив нашего дома и танцевали под рок-н-ролл до утра, я дошел до такого душевного состояния, что уже начал привыкать к музыке.

Я понимаю, что нет никакого смысла сопротивляться физически или же апеллировать к родителям. Однажды в полночь я вызвал полицию по случаю поп-приступа у прогрессивно шумящей молодежи с соседней улицы. Полицейская машина привезла здоровых полицейских, а увезла глухих. На следующий день я отправился в музыкальный магазин в Яффо и купил себе большую трубу для праздников.

— Дайте мне самую громкую, — попросил я, — чтоб годилась для оповещения…

Я потащил тяжелый духовой инструмент домой и приготовился к акции духового возмездия в ближайшую субботу. И вот, когда колонки внизу снова начали реветь роком, минута мести настала! Я подошел к окну, разнес его на куски, вдохнул два куба воздуха и начал концерт африканских слонов во всю силу моих легких. В промежутке между двумя сеансами дутья я с удовлетворением отметил, что это дается мне легко, и вообще — любой средний родитель может преуспеть в этом искусстве без всяких нот, если он достаточно рассержен и способен округлять губы, не испуская слюны.

— Ту-ру-ру!

Извращенные звуки моей трубы сливались с безумствующими колонками внизу. Прогрессивная молодежь в садике вначале смотрела на меня с замешательством, а потом уселась на травке полукругом и стала мне бурно аплодировать после каждого удачного соло. В конце я достиг весьма высокой частоты и повторял этот номер на бис.

На следующий день Амир похлопал меня по плечу — впервые за свои четырнадцать лет:

— Ребята говорят, что мой папа — просто класс!

— Ха-ха, — поставил я сына на место, — твой старик не такой уж старый, а?

И вообще — кому мешает немного шума? Что это, такая уж проблема? Об этом надо книги писать?

Борьба за мир

Вначале на мою дочь Ранану внезапно напал приступ вежливости, и она стала таскать стулья в гостиную, возвращаться и снова таскать, готовясь к семейной трапезе. Затем мой средний сын Амир поинтересовался, не надо ли вымыть автомобиль, а под конец к ним присоединилась и женушка, высказавшая мнение, что мои последние публикации просто замечательны.

— Извините, — ответил я им, — попугая мы не покупаем.

Перед моим внутренним взором давно стали мигать красные предупредительные огни. Точнее, они появились в тот самый день, когда члены моей семьи начали расписывать передо мной всеми цветами радуги замечательные способности большого попугая, только что приобретенного семейством Зелигов на международном рынке. По их рассказам выходило, что умная птица владеет иностранными языками на академическом уровне, заливается веселым смехом, как граф Дракула, да еще к тому же время от времени воспроизводит звонок будильника…

— Все так и есть, — подтвердил лично Зелиг внутреннюю информацию. Черные круги у него под глазами свидетельствовали о хроническом недосыпании. — Хотите его купить?

Я не хотел. Я подумал, что у меня и так уже есть один. То есть я совсем забыл упомянуть, что судьба недавно занесла меня и членов моей разветвленной семьи в зоомагазин старика Мазлеговича, откуда мы вышли с многообещающим ярко-зеленым талантом семейства грей африканс или что-то в этом роде.

— Мне не мешает, если он будет болтать хоть целый день, — предупредил я Мазлеговича, — но звонков в доме мне не нужно.

Продавец дал личную гарантию, что наше приобретение умеет вести себя по-человечески и будет лишь разговаривать.

— Эти, самые умные из них, как раз ненавидят шум, — объяснил продавец. — Мне рассказывал один сержант полиции, у которого был роман с моей тещей, как кто-то позвонил ему в участок и пожаловался, что в комнату зашла большая кошка.

— И ради этого надо звонить в полицию? — не понял сержант.

— Но это попугай говорит…

Продавец залился веселым смехом, затем вдруг посерьезнел и поведал мне основные правила плодотворного сотрудничества:

— У попугая подрезаны крылья, приятный голос, он очень дружелюбный, обожает, когда его чешут, любит клещей, его доверие можно приобрести путем селективного кормления. Если его не сердить, он может качаться на жердочке до ста лет. Вначале надо научить его сидеть на пальце, затем начинать уроки речи и за каждое «доброе утро» давать приз в виде целой фисташки. Источник проблем — клюв. То есть он щиплется, паразит.

— А может, паразитка?

Как выяснилось, уточнить это невозможно. У них нет этой штуки. То есть викторианская птица всеми своими органами. В неволе он не размножается, если размножается вообще. Более того, если поместить к нему в клетку подружку, он замолкает, и больше из него слова не выдавишь. Даже за банан. То есть птица от рождения холостая, пуританская, все ее желания уходят в разговоры, как у политиков.

— Если так, — заметил Амир, — то через неделю он будет приветствовать каждого нашего гостя большим шалом алейхемом!

Ребенок уселся перед массивной клеткой, протянул палец, как положено, закричал, усадил попугая и стал повторять ему первый урок:

— Скажи «Шалом!». Скажи «Шалом!». Скажи «Шалом!». Скажи «Шалом!».

Этой страницы не хватит, чтобы воспроизвести целиком весь текст. Во всяком случае, вечером юноша съел фисташки самостоятельно. Попугай в процессе марафонского урока часами смотрел на учителя остекленевшими глазами, можно сказать, с жалостью и молчал, как золотая рыбка из магазина старика Мазлеговича. Когда приходили гости, мы просто помирали со стыда. «Он сегодня не в форме», — бормотали мы, опуская глаза.

Три недели прошло под знаком ежедневных занятий Амира, пока мы не убедились, что судьба и Мазлегович подсунули нам глухонемую птичку. Мы его умоляли, профессионально чесали голову, подкупали сушеными фруктами, танцевали перед ним хула-хула — ответом нам был лишь остекленевший взгляд. Ожидаемый «шалом» был далек, как никогда.

Однажды утром, когда наконец раздался звонок от очень важного человека из-за океана и в трубке почти ничего не было слышно, за моей спиной раздалось вдруг четкое и ясное:

— Скажи! Скажи! Скажи!

То есть птица все же ухватила идею, невзирая на легкое недопонимание с ее стороны. Попугай наш все-таки обучаем, он говорящий и поддающийся дрессировке. Единственное, что ему нужно для активизации словарного запаса, — это звонок из-за океана. То есть сообразительная птичка чувствует, когда она мешает. Амир тут же на месте поклялся страшной клятвой:

— Или он скажет «Шалом», или я ему все перья из хвоста повыдергиваю!

И ребенок записал себя на магнитофон и поставил на автореверс, чтобы «шалом» крутился без перерыва.

Аппарат работал у клетки непрерывно, пока не кончились батарейки. Результат — ноль. Но однажды вечером, во время выпуска теленовостей, птица вдруг сломалась и издала хриплое:

— Макс!

Теперь попугай орал без конца:

— Макс! Макс! Макс!

Что за Макс, откуда Макс — по мнению жены, эта птица просто душевнобольная. Я тут же решил назвать ее Максом. Надо идти птице навстречу, объяснил я домашним.

Надежда на «шалом» испарилась окончательно. Но однажды Макс без всякого предупреждения начал лаять… Очевидно, наша собака Мими ожидала международного разговора. Мими тут же ответила звонким контр-лаем. С тех пор концерты у нас в доме проходили в любое время суток, кроме периодов визитов гостей, когда воцарялось удушливое молчание.

О «шаломе» по-прежнему никто не думал, и даже период танцев нас не очень-то вознаградил. Макс оказался заклятым любителем поп-музыки. Если встать у клетки, запеть популярную песенку и начать раскачиваться, он тоже раскачивается, но не поет. Он свистит. Он научился этому из телевизора, от баскетбольных судей, и теперь, между двух «скажи», он запросто может посреди ночи присудить двойной штрафной бросок. Это немного нервирует. Ну сколько раз за ночь человеку может сниться, что он — Олси Пери?

Однажды утром после бессонной ночи я пошел к старику Мазлеговичу:

— Наш попугай лает днем и свистит ночью, как насчет гарантий?

— Ребенок! — ответил Мазлегович. — Попугая вечером накрывать надо.

И тут же продал мне звукопоглощающий бельгийский чехол для клетки.

С наступлением темноты я плотно накрываю клетку, и наконец у нас наступает тишина. До 3.30 ночи. В это время жена встает с постели и снимает чехол:

— Это что — тюрьма?

С гуманитарной точки зрения она права. Однако иногда я все же жалею, что Макс не летает.

Однажды Ранана подхватила грипп, и попугай начал кашлять. Он вообще очень привязан к моей дочери, и это чуть было не привело к гибели живой души в Израиле.

Когда Ранана остается дома одна, она имеет обыкновение своим тоненьким голоском спрашивать «Кто там?», дабы не открывать дверь чужим. В ту туманную среду Макс сидел один дома. Наконец-то это закомплексованное существо осталось без публики…

В 17.00 прибыл и позвонил в дверь хозяин прачечной, принесший белье. Он тут же услышал изнутри тоненький голосок девочки:

— Кто там?

— Это из прачечной.

— Кто там? Кто там?

— Прачечная!

— Кто там?

— Прачечная!

Он барабанил в дверь кулаком свободной руки, падал наземь, звонил и орал, как ворона: «Прачечная!!!» Макс с олимпийским спокойствием повторял вариацию на заданную тему. О продолжении этой драмы у нас информации нет.

Когда в 19.00 мы вернулись домой, то нашли наш садик окруженным трусами. У дверей валялась пустая корзина, а вокруг лежало белье, разбросанное, как еврейство в изгнании. В то время, как выяснилось позже, хозяин прачечной уже был на обследовании у дипломированного врача.

Мы осторожно приоткрыли дверь и слышим громкое:

— Прачечная! Прачечная! Прачечная!

С тех пор наблюдается некоторый прогресс:

— Макс. Скажи. Гав-гав. Кто там? Прачечная.

Репертуар весьма случаен. Однако в сопровождении лая получается неплохо. Да, ведь именно поэтому мы и рассказываем теперь всем эту замечательную историю — она стоит того! Итак, в счастливые времена Кэмп-Дэвида мы, как и все, валяемся у телевизора, наблюдая за мирным процессом, долгим, как еврейское изгнание от Вашингтона до Эль-Ариша, за множеством речей и лозунгов. И вот позавчера вечером Макс таки сломался.

— Шалом, — закричал он тонким голоском, — шалом!

Мир то есть.

С надлежащими вибрациями в голосе. Наш попугай стал голубем. Он готов призывать к миру в любую минуту и без конца. Шалом! Мир! Мир сейчас!

Мы просто счастливы. Мы посылаем поздравительные телеграммы премьер-министру, президенту Садату, Джимми Картеру и старику Мазлеговичу.

Связь с домом

Местный житель на чужбине частенько теряет связь с родиной. Порой он бросает взгляд на карту Синая на экране ТВ или получает от кого-нибудь израильский еженедельник двухнедельной давности или письмо с известием, что в следующий раз напишут больше. Вот и все. Разумеется, остается еще телефон. Этот совершенный прибор соответствует всем легитимным требованиям. Он позволяет осуществлять мгновенную связь с семьей, живую, освежающую сердце и довольно-таки дорогую. Очень дорогую. Например, из Нью-Йорк-сити каждая минута разговора с домом обходится в полновесных восемь долларов. А, была не была!

Глава семьи, находящийся на чужбине, глубоко дышит, поднимает трубку в своем маленьком гостиничном номере и уверенным пальцем набирает 009723. Ту-ту-ту, отвечает замечательный прибор. Я поговорю с женой лишь о неотложных проблемах, говорю я себе, дабы не растрачивать все наши средства на один разговор. Дома все в порядке? Дети здоровы? Слава Богу! У меня все нормально, дорогая, я постараюсь вернуться пораньше, пока не плати городской налог, еще есть время, целую, все. Три минуты максимум, все в интенсивном сокращении…

Оп!

— Алло! — щебечет из-за океана тоненький знакомый голосок. — Это кто?

Это моя маленькая дочь Ранана. На сердце теплеет.

— Привет, доченька, — ору я в трубку, — как дела?

— Это кто? Алло!

— Это папа!

— Что?

— Папа, папа говорит, мама дома?

— Это кто?

— Папа!

— Мой?

— Да, это твой папа говорит. Позови маму!

— Минуту… папа, папа…

— Да!

— Как дела?

— Хорошо, где мама?

— А ты сейчас в Америке, да, правильно, что ты в Америке?

— Да, надо спешить…

— Ты хочешь с Амиром поговорить?

Я должен, иначе он обидится.

— Ну хорошо, только быстро, до свидания, доченька!

— Что?

— Я сказал — до свидания.

— Кто это?

— Дай мне Амира!

— До свидания, папа!

— До свидания, доченька, до свидания!

— Что?

— Дай мне Амира, черт побери!

— Амир, ты где? Тебя папа ищет. Амир!

Вот так прошло семь полновесных минут. Зачем детям позволяют подходить к средствам связи? Где этот рыжий дурачок? А-м-и-р!

— Алло, папа?

— Да, сынок, как дела?

— Хорошо. А у тебя?

— Хорошо. Все нормально, Амир?

— Да.

— Хорошо.

Небольшая пауза. Вроде бы обо всем поговорили, по-моему.

— Папа.

— Да.

— Ранана хочет с тобой поговорить.

Перед моими глазами возникает огромный счетчик, как в такси, и цифры бегут в нем как сумасшедшие — щелк 860 лир — 869–932 — щелк…

— Папа, папа…

— Да.

— Вчера… вчера…

— Что вчера?

— Вчера… погоди… дай мне с папой поговорить! Папа, а Амир меня все время толкает…

— Позови маму быстренько!

— Что?

— Подожди… вчера..

— Да, я слушаю. Ну, так что случилось вчера, что вчера случилось?

— Вчера Мошик не пошел в сад…

— Где мама?

— Что?

— М-а-м-а!

— Мамы нет дома. Папа… папа…

— Ну что?

— Ты хочешь поговорить с Амиром?

— Нет, не нужно, до свидания, доченька.

— Кто?

— Ц-е-л-у-ю.

— Вчера…

Вдруг связь с домом оборвалась. Может, я коснулся вилки или что-то в этом роде. Дыхание немного с присвистом, остекленевший взгляд, пульс колотится. Этот чертов аппарат весело звонит. Вежливый голос телефонистки:

— Мистер Китчен, с вас сто шестьдесят долларов семьдесят центов.

— Спасибо, мисс!

Радости зрелого возраста

В последние дни, а точнее — сегодня утром, у меня возникло подозрение, что я уже не юноша. И не то чтобы меня внезапно удивил собственный день рождения. Это, в общем-то, не такое большое событие для меня, бывали у меня уже дни рождения, так что теперь они на меня никакого впечатления не производят. Что меня беспокоит, так это чрезмерно раздутое, я сказал бы даже, нереальное количество этих дней рождения. Они не имеют никакого отношения к моему аутентичному возрасту — с чего бы это мне вдруг пятьдесят? Никогда раньше мне не было пятьдесят, я всегда был намного моложе. Это чья-то прискорбная ошибка, в управлении регистрации граждан должны об этом позаботиться. Насколько я могу судить, мне только что исполнилось тридцать, точнее, в конце ноября мне будет где-то двадцать восемь-двадцать девять или что-то в этом роде. Так чего они от меня хотят?

Убедительное доказательство моей правоты — мое физическое состояние, не соответствующее тому формальному возрасту, на котором настаивает МВД. Я хожу, сижу, встаю точно как в дни юности, мои нос и два уха до сих пор оригинального производства и находятся точно на тех же местах, где и раньше, так что ж мне морочат голову с этим количеством лет?

Изменения, произошедшие во мне с течением лет, совершенно несущественны. Скажем, я теперь не бегу за такси, а просто громче кричу в его сторону. Или, допустим, я научился ценить преимущества лифта, ну так и что? Возможно, что моя коробка с лекарствами становится все больше и разнообразней от поездки к поездке, но это связано с общим положением в регионе. Я помню, что когда-то переплывал озеро Балатон, дабы встретиться с особо интеллигентной девушкой, а вчера хотел съездить с детьми в бассейн, но просто не было сил…

Короче, я в отчаянии. В последний раз я был в таком отчаянии, когда мне исполнилось девятнадцать и я почувствовал, что старость уже близко и это конец. К тому же, окружающие все время подчеркивают шаткость моего положения. В прошлом году я ехал в автобусе и наткнулся взглядом на одну сморщенную помятую тетку, зажавшую корзину с продуктами между острых коленей. К ужасу своему, я тут же обнаружил, что это все, что осталось от самой красивой девушки, за которой мне случалось ухаживать в юности.

«Господи, — подумал я, — я ведь ее едва узнал, как она, бедная, постарела!»

И тут эта тетка встает и уступает мне место…

Или вот, например, моя шестилетняя дочь Ранана. Смотрим мы фильм «Бен-Гур», где рассказывается о римских солдатах и первых христианах.

— Мама, — спрашивает она в темноте, — а папа там был?

Да, возраст у меня впечатляющий. Даже если вычесть два года, потраченных на набор вечно занятых телефонных номеров, все равно получается внушительная цифра. Даже с учетом того, что мой возраст подает мне сигналы лишь в душе. К примеру, я уже ничего не помню. Если я немедленно не запишу на клочке бумаги пришедшую мне в голову мысль, она в мгновение ока улетучивается и навеки утрачивается для будущих поколений. Например, эту последнюю фразу я записал вчера, дабы не забыть, что я ничего не помню. Иначе я бы об этом забыл.

Особенно плохо я запоминаю лица. Образы моих старых друзей и знакомых, членов моей семьи проплывают мимо меня, и мне нипочем не вспомнить, откуда я знаю всех этих людей. Разумеется, я отвечаю на приветствия, однако люди сразу же обнаруживают провалы в моей слабеющей памяти.

— Лето тысяча девятьсот пятьдесят пятого! — намекают они, обиженные до смерти. — Бриндизи, ну? — И мое лицо вдруг озаряется.

— Ну конечно, — радостно кричу я, — как дела?

Так кто же это, черт побери, какое там Бриндизи?

Я уже и врагов своих не помню. Поэтому меня принимают за всепрощенца. Это, разумеется, уже финальная стадия.

Память на имена тоже меня подводит. В последние годы я называю всех знакомых молодых девушек одним и тем же именем, дабы произвести впечатление человека в расцвете сил, который помнит своих юных приятельниц.

Литературу и искусство я не воспринимаю вообще. Я уже целый год читаю одни и те же пять первых страниц «Одного дня Ивана Денисовича» Александра Солженицына, и когда дохожу до строки: «Голубчик, — обратился Владимир Прощенко к Павлу Петрвасильевичу Чубчику, секретничавшему через забор с Петром Николаевичем Костоболевским», то всегда останавливаюсь и не могу продолжать, так как не помню, кто есть кто. Тогда я, как правило, начинаю читать сначала.

Единственное, что врезалось в мои мозги навечно, как высеченное стальным зубилом на камне, — это фамилии венгерских футболистов 30-х годов. Вот здесь никаких ошибок быть не может; даже если меня разбудят посреди самого крепкого сна, я без всякого труда могу перечислить: Шароши, Тольди, Кохот, Че Мати и, разумеется, Торай, который поразительно сдерживал центрального нападающего Синдрела из сборной Австрии в ответном матче 11 февраля 1938-го…

Зато все остальное тонет в сплошном тумане. Правда, внешне это никак не проявляется. Никто не может дать мне больше сорока семи, максимум — сорока восьми с половиной. Главная причина этого — я хожу в теннисных туфлях.

Позавчера я сказал одной рыхлой даме, которая пыталась меня утешить в связи со всем вышесказанным:

— Госпожа, я предпочел бы быть двадцатипятилетним и выглядеть на пятьдесят два, чем наоборот…

Просто выводят из себя. Один престарелый идиот придумал опасную теорию, что каждому человеку столько лет, на сколько он себя чувствует. Так вот, для сведения всех пожилых людей, отказывающихся смириться со своим возрастом: каждому человеку столько лет, сколько он прожил! Если человек хочет узнать, сколько ему лет, не надо ничего чувствовать, достаточно просто заглянуть в собственный паспорт. Там написано. А когда он начинает становиться похожим на фото в своем паспорте, то, значит, пора заменить его самого!

С другой стороны, почтенный возраст делает человека спокойным и умудренным опытом. Вот взять меня, к примеру. Я больше никому не завидую, смирился с человеческими недостатками и с миром в целом. Единственное, что по-прежнему выводит меня из себя, это мужчина моего возраста, который выглядит моложе, чем я. Вот как тот сурового вида страховой агент, что младше меня всего на два месяца, но у него нет ни одного седого волоска, тогда как мою голову уже давно обогатила седина.

— Как, — спросил я его при случае, — как же тебе это удается?

— Это очень просто, — он гордо усмехнулся, — человеку старше сорока нельзя покоряться возрасту. Я до сих пор встаю в шесть утра, обливаюсь холодной водой и обтираюсь до крови железной щеткой. Бегу три километра вдоль берега, принимаю финскую сауну, ем в огромных количествах фрукты и йогурты, езжу на лошади, покупаю «Плейбой», короче — ощущаю ритм жизни всем своим телом…

Я стоял с раскрытым ртом…

— Ну и кроме того, — добавил он, — я крашу волосы.

Примечания

1

На иврите игра слов: вынуть и издать — одно слово.

2

Именно столько частей тела человека насчитывает еврейская традиция.

3

Что-то вроде: «Палестина оживет, всех евреев перебьет» (араб.)

4

Паста из бобового растения нут. Арабское народное блюдо, популярное в Израиле.

5

Арабский курительный прибор, употребляется, в частности, для курения гашиша.

6

В Израиле до сих пор действуют некоторые законы времен турецкого господства.

7

Обезьянка Кофико — персонаж мультфильма.

8

Автор имеет в виду русские ругательства, вошедшие в иврит.

9

«Давайте веселиться» (ивр.). Израильская песня, популярная за рубежом.

10

Еврейский праздник достижения юношей тринадцатилетия, после чего он считается взрослым.

11

Кишон не писал стихов и не работал для газеты «Едиот Ахронот».

12

Городской налог.

13

Организация, занимающаяся лесопосадками.

14

Одно из слов, выдуманных автором.

15

То есть по-венгерски.

16

Многие ругательства в иврите заимствованы из арабского.

17

Бассейн для ритуального омовения.

18

Футляр с молитвой, прибиваемый к дверному проему.

19

Популярная на Ближнем Востоке народная еда — шарики из пасты гороха нут, которые жарятся в одном и том же масле годами. По вкусу напоминают соленую глину.

20

Персонаж мультфильма, набирающий силу от поедания шпината.

21

Финальная фраза из утопического романа Теодора Герцля «Старая новая родина», ставшая одним из основных лозунгов нарождающегося сионизма.

22

Согласно еврейской традиции, в праздник Пурим силами художественной самодеятельности воспроизводится сюжет библейской книги Эстер, в которой рассказывается о чудесном спасении евреев от очередного желающего их уничтожить. В Пурим принято облачаться в маскарадные костюмы.

23

Израильский летчик, один из основоположников движения за мир с палестинцами.

24

Мир (ивр.).

25

Классик израильской поэзии.

26

Политехнический институт в Хайфе.

27

Один из классиков еврейской литературы XIX в.

28

Обрезание.

29

Октябрь 1973 г.

30

Праздник, связанный с победой евреев над эллинистическим режимом императора Антиоха Эпифана и изгнанием греко-македонских войск из страны.

31

В этот день был разрушен Второй Иерусалимский Храм.

32

Свадебный балдахин.

33

Левант — страны Северной Африки.

34

Кожаные коробочки с ремешками, содержащие кусочки пергамента с текстами из Торы, надеваемые евреями во время молитвы.

35

Первые пять книг Танаха — еврейской Библии.

36

Кантор — человек, исполняющий молитвы в синагоге на традиционный распев.

37

Десять взрослых евреев, необходимых для проведения общественной молитвы.

38

Свод религиозных правил.

39

«Аба» — отец (ивр.).

Content

Эфраим Кишон
Семейная книга

Эфраим Кишон: Путь репатрианта — от мытья туалетов к мировой славе

Предисловие автора

Предисловие переводчика

Они прибывают завтра

Регина все еще наша

Страсть

Безобразие

Хамсин

Сирена

Бутылка для Фици

Приобрести весь мир за час

Антиквариат

Долгое ночное путешествие

Грехи наши тяжкие

Цепная реакция

Чисто выбритое радио

Мышиная история

Штокс

Контакт? Есть контакт!

Пасхальное чудо

Серебряная краска

Стойкий Амир

Гадость и радость

Обмен родственниками

Новый домработница

Ужасные родители

Жевательная резинка с полосками

Мыло и коммуникация

Эйтан-вундеркинд

История тихого кондиционера

Заставлять или не заставлять?

Пижамные игры

Что купить воспитательнице?

Муравьиное лето

Рыжий, рыжий, конопатый!

Суета сует

Тайна

Животные из сада

Сложные игры с какао

Повесть о закрытом балконе

Стыковка на орбите

Салям алейкум, шестой канал!

Йосефа свободна

Тель-Авивская легенда

Баллада о трех парикмахерах

Из дневника израильского педагога

Рожденный свободным

Кризис доверия

Время свободных бесед

Срочная хвалебная песнь

Гонки

На страже

Цици

Неформальная встреча

Курьер

По ком звонит колокол

Осторожно, мелко!

Закрываем

Дырочка в ведре

Нас пригласили

Наверх!

Существенное улучшение средств коммуникации

Курсы для Мими

У Мими течка

Ваш покорный вечно теряющий слуга

Памяти навязчивого воспитания

Стереофонические гонки

Штекер розетт

Купите слона!

Бесовщина

Дяди на веревочках

Переворот

Маленький полицейский

Вечер орешков

Если вы захотите, это не будет сказкой

Операция «Каир»

Лестница Гольдштюка

Тайна убегающих очков

Выпускное торжество

Рондо

По ком звонят жестянки?

Крик совы

Клавдий и я

Долгосрочный кредит

Удовольствия семейного транспорта

Маленький бунтовщик

Кричащие ханукальные деньги

Большая шницельная сказка

Шпигели идут

В районе проживания

Чтобы беды нас миновали

Ясно как солнце

Война дробей

Звонок посреди «Коломбо»

Не поверите, если расскажу

В этом году тарарама не будет

Бремя заповедей

Как был побежден Наполеон

Поколение громкоговорителей

Борьба за мир

Связь с домом

Радости зрелого возраста

Примечания