Кункейро Альваро

Из книги «Сказки и легенды моря»

Альваро Кункейро

Из книги «Сказки и легенды моря»

О ЗНАМЕНИТЫХ ПЛАВАНИЯХ И СЛАВНЫХ МОРЕХОДАХ, С ПРИБАВЛЕНИЕМ НОВЕЙШИХ СВЕДЕНИЙ О ЛЕТУЧЕМ ГОЛЛАНДЦЕ

ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ

Некий фламандский эрудит, уроженец Гарлема — города, воспетого Алоизиусом Бертраном в одном отрывке (как подарок читателю, он прилагается к нашей статье) его Gaspard de la Nuit[1], — собрал известия о появлениях Летучего Голландца в разных частях мира, начиная с 1614 года. Эрудита зовут Михаэль ван дер Веен; он ученик знаменитого Хайзинги. Длинный перечень свидетельств о мимолетных встречах с Голландцем едва ли оставит место сомнению в душе пытливого читателя.

1713 год: в Геную приходит корабль, и старый лигурийский моряк узнает голландского капитана, с которым он бражничал в Лиссабоне в 1689 году; прошли сорок две весны, а Голландец все так же молод, черноволос и так же нервно-меланхоличен. Распространяются слухи о колдовстве, они доходят до генуэзских судебных властей, и в одно штормовое утро капитан бежит. Однако в 1718 году Голландца видят жители Сен-Мало: он соблазняет дочь советника Палаты счетов, похищает ее и через несколько дней бросает на итальянском берегу; лишившаяся разума девочка умирает с криками о «человеке, который обжигает». В 1736 году он опять в Лиссабоне, куда является из Новой Испании; навестив женщину с улицы Руа-душ-Франкейруш, капитан приносит ей вести о муже, что держит трактир в Веракрусе. Дамы с первого взгляда отдают Голландцу сердца, но португалка — любовница одного негра — решает убить и ограбить скитальца. Чернокожий злодей ударяет его кинжалом; острое лезвие раскалывается о плоть моряка, будто хрупкое стекло, и негр спасается бегством, крича от ужаса, а женщина, видя, что ее обман раскрыт, вешается. Голландец исчезает. Ищи ветра… Едва ли не все, кто сталкивается с Летучим Голландцем, сходят с ума; неизвестно, как будет положен конец его безысходным скитаниям. Что избавит несчастного от заклятья? Господин Ван дер Веен утверждает: «Невинная и добровольно отданная кровь — жизнь за жизнь — может стать ценой искупления». Но в 1751 году Летучий Голландец еще не спасен: его видят в Неаполе. Одна аристократка назначает ему свидание; явившись к ней, он сталкивается с мужем и двумя братьями красотки, которые обнажают шпаги. Голландец наносит всем троим свой коронный удар, ранив каждого в рот, и убегает. Дама рассказывает неаполитанской полиции о беглеце, сообщив, что тот может оставаться на суше не больше девяти дней, а затем вынужден блуждать по морям девять месяцев, что умереть капитан может только от огня и что на вопрос о его имени он ответил: «Зови меня Чужеземцем!»

О Голландце ничего не слышно до 1779 года, когда, оказавшись в Лондоне, он приобретает два пистолета с роскошной отделкой; полученные от него в уплату три золотых обжигают руку торговца. Лавочник падает без чувств, а его красавица жена обнимает моряка, целует и умоляет бежать, пока муж не пришел в себя. Все это происходит на глазах у ошеломленного подмастерья. С порога лавки странник говорит рыдающей женщине: «Помни о Голландце, который никогда не вернется!»

Весьма любопытный эпизод — происходящая в 1819 году беседа скитальца с Клодом Габеном де ла Томьером, бывшим секретарем Фуше, уже встречавшимся с Голландцем в Любеке, когда была установлена европейская блокада[2]. Разговор идет о том, как похитить Наполеона с острова Святой Елены и доставить в Бордо. Голландец ставит три условия: император должен подняться на его корабль один и всю дорогу провести с завязанными глазами в каюте; моряк получит столько золота, сколько весит Бонапарт; Габену надо разрешить брак своей четырнадцатилетней внучки — красивейшей невесты Франции — с неуловимым скитальцем. Габен пишет об этом Люсьену Бонапарту и другим членам императорской фамилии, но ответ приходит слишком поздно. Голландец уплывает, чтобы вернуться в Марсель через год, когда Габен уже мертв, а его внучка обвенчана с конноартиллерийским офицером.

Таково последнее достоверное известие о Летучем Голландце, обнаруженное нидерландским ученым, профессором Михаэлем ван дер Вееном.

А вот как описал Гарлем Алоизиус Бертран: «Гарлем, сгусток изумительной фантазии, которой богата фламандская школа. Гарлем, изображенный Питером Брейгелем, Питером Нефом, Давидом Тенирсом и Пауэлом Рембрандтом: голубая вода, дрожащая в канале; церковь, в которой горит золотой витраж; каменный балкон с развешенным для просушки бельем; зеленая от хмеля черепица; аисты, что бьют крыльями у городских часов, вытягивая в небо шеи и ловя клювами капли дождя; непоседливый бургомистр, гладящий свой двойной подбородок; влюбленная цветочница, которая худеет, созерцая тюльпан; цыганка, мечтательно перебирающая струны мандолины; бьющий в бубен старик; мальчик, надувающий пузырь; пьянчужки, что курят около узких дверей; служанка с постоялого двора, которая вывешивает из окна мертвого фазана». Таков Гарлем Михаэля ван дер Веена и бессмертного Летучего Голландца.

ИЗВЕСТИЯ О ЛЕТУЧЕМ ГОЛЛАНДЦЕ

Ученик Хайзинги Карло Кордье опубликовал недавно сборник коротких работ на литературные и исторические темы; одно его исследование посвящено вагнеровскому II vascello fantasma[3], а точнее, преданию о Летучем Голландце (der fliegende Holländer). Кордье рассматривает источники, которыми пользовался Вагнер, устанавливает норвежское происхождение легенды и ее вариантов, известных в северных, прежде всего ганзейских, портах: у моряков Ганзы была в ходу застольная песня со здравицей Голландцу. Можно сказать наверняка, что, работая над своей оперой, Вагнер использовал легенду о неприкаянном мореплавателе, который носится на трехмачтовом паруснике с командой призраков и грузом сокровищ: он ищет девушку, чье зеркало обнаружил на далеком берегу, где хотел пополнить запасы воды. В потерянном зеркале всегда отражается лицо красавицы. Вагнер придумал норвежца Даланда, гибель его судна и появление среди ужасных волн корабля с Летучим Голландцем. Как известно, раз в семь лет Голландец может ступать на землю — он надеется встретить женщину, которая полюбит скитальца. Даланд, зная о сокровищах Голландца, пытается выдать за него свою дочь Зенту. В легенде-источнике богатствами морского бродяги, имя которого неизвестно, хочет завладеть колдун — он-то и подбросил на берег зеркало. У Вагнера на казну Голландца зарится Даланд; однако, жалея моряка, он надеется, что дочь положит конец вечному плаванию и мукам скитальца. В легенде странник без имени и родины, вопреки уловкам колдуна, не может найти девушку, черты которой хранит зеркало. Впрочем, хозяйки зеркала нет и не было. Это хитрость чародея. У Вагнера Зента — девушка из плоти и крови, умеющая прясть, нежная и страстная. А еще она невинна, как дитя. Дочь норвежца знает балладу о Летучем Голландце — ту, что любили ганзейцы, — и сама поет ее (конечно, на музыку Вагнера). От пения Зента приходит в смятенно-восторженное состояние и решает вызволить Голландца, положив конец его наказанию. Это приводит в ужас нареченного девушки — юного Эрика.

Кордье замечает, что если в легенде — восходящей, быть может, к датским или балтийским источникам, но родственной и какому-то (или каким-то) бретонскому преданию, — морской скиталец видит в зеркале свою несуществующую возлюбленную, то у Вагнера, наоборот, девушку ошеломляет видение бледного и погруженного в глубокую скорбь мужчины — bel tenebreux[4]. Встретив Голландца, Зента узнает в нем привидевшегося человека и обещает ему верность до гроба. У легенды и оперы немало точек соприкосновения. Известно, как заканчивается Il vascello fantasma Вагнера: когда жених Зенты напоминает ей, что они обручены, Голландец убегает, раскрыв перед тем свою тайну; капитан опасается за девушку, которая может сгубить себя, если не последует за ним. Но Зента верна Голландцу и бросается со скалы в море. Корабль-призрак тонет; над огромными волнами показываются Голландец и Зента; скиталец избавлен от вечного плавания, обретя смертный покой. Поэма Вагнера когда-то очень понравилась Бодлеру.

Но похоже, что Голландец все еще блуждает по морям божьим.

Кордье приводит много сведений о его появлениях, одно из которых произошло, когда Вагнер, родившийся в 1813 году, был еще ребенком. Наполеон Бонапарт томился в английском плену на Святой Елене. И тут к Фуше является загадочный посетитель. По его словам, через несколько месяцев у любого из берегов может появиться корабль Летучего Голландца: наступает срок передышки, что дается ему раз в семь лет для спасения. Если Голландцу позволят взять в супруги прекрасную и верную женщину, он может избрать для высадки остров Святой Елены и освободить Наполеона. Фуше колеблется, подвергает двухдневному допросу неизвестного, говорящего по-французски «с грубым немецким акцентом», и тот признается, что у него на примете есть девушка, готовая без колебаний сочетаться с моряком, избавив его от божьей кары. Фуше лишается покоя, не спит, грезит Летучим Голландцем и склоняется к тому, чтобы довериться незнакомцу, который требует за свои услуги звонкую монету. Вероятно, чужеземца приглашают на ужин, и он выпивает лишнего. Его отводят домой и в снятой им комнате обнаруживают красивую, но умалишенную девочку, которая изумленно распахивает свои огромные зеленые глаза и твердит одно:

— Я вечно буду любить Голландца! Я умру за него!

Как ее зовут, есть ли у нее родители, кем ей приходится незнакомец, дурочка не знает, а на вопрос, откуда она взялась, отвечает:

— Я родилась из морских бурь!

Эта фраза да еще слова о бесконечной любви к Голландцу — вот и все, что можно услышать от нее. Ничего иного девочка так и не произнесет. Лишь в приюте, где ей выпало умереть, она вскрикнула, схватив за руку сиделку:

— Мама! Мамочка!

Незнакомец исчез.

Все сходятся на том, что корабль у Голландца трехмачтовый, черный, а на его палубе мигают бегущие желтые огни. Даже когда на море полный штиль, вокруг этого парусника вздымаются волны и свищет ветер. Зная, когда Фуше сообщили о Летучем Голландце, можно подсчитать — вы помните: двадцать один день через каждые семь лет, — что в следующий раз он должен ступить на землю весной 1977 года. Если принять необходимые меры, легко установить, вдоль каких берегов он будет плыть, ибо, как уже сказано, при его появлении внезапно начинается страшная буря… Соединенные флоты мира, приблизившись, могли бы сигнальными флагами передать, что Голландцу нечего опасаться — он может спокойно высаживаться, а телевидение, радио, газеты, иллюстрированные журналы помогут ему найти жену, не менее верную, чем вагнеровская Зента. Можно даже устроить конкурс. Думаю, претенденток окажется более чем достаточно. Следовало бы, конечно, позаботиться, чтобы не затонул корабль-призрак — чудесный парусник из Амстердама, спущенный на воду в XV столетии. Он мог бы стать плавучим музеем или убежищем для теней, бродящих по земле после бесчисленных кораблекрушений.

ДОРНЫ НА ПРОДАЖУ

Почтенный литератор, кажется ирландец по происхождению, пишущий в одном галисийском издании о кельтах и викингах, упоминает лодку, которую строят в кантабрийских бухтах, — прославленную дорну (по его мнению — в кораблях я профан и не берусь судить, насколько прав этот человек, — она как две капли воды похожа на суда норманнов). Ирландец утверждает, что галисийские плотники могли бы решить вопрос занятости, строя дорны на экспорт, скажем, для Канады, в морях и озерах которой наша лодка подтвердила бы законченное совершенство своих форм. Итак, если я верно понял, дорну хотят… как бы это лучше выразить… приспособить для спорта. На галисийских берегах она считается очень древним судном, едва ли не древнейшим в западных морях. Кто-то сказал, что галисийцы, по сути, народ без истории. Древности — башня, стены Луго, мосты и т. п. — обычно приписываются mouro, маврам, загадочным людям, которые обладали несметными сокровищами и исчезли в один прекрасный день, оставив нам следы своих трудов. Неведомо, случались ли браки между этими mouro и галисийцами, но судя по всему — нет. Mouro ушли, однако кто-то из них таинственным образом укрылся в замках и источниках, чтобы стеречь золото, которое не сегодня завтра все равно будет найдено. Неизвестно, были ли mouro мореходами, иначе говоря, плавали ли они на дорне, уже существовавшей, когда им покорилась наша страна. Впрочем, историки говорят, что галисиец на самом деле столкнулся с маврами в море, а берберские или алжирские пираты уже в XVIII веке явились в бухту Виго и сожгли город Кангас, убивая, грабя и насилуя его жителей. Вдовой человека, убитого мавром, была Мария Солинья — ведьма с песчаных кангасских земель, которой занималась инквизиция. Ведьма, разговаривавшая с морскими волнами и останавливавшая взглядом полет чаек. Наши историки-романтики и queixumes dos pinos — жалобные голоса сосен — виноваты в том, что мы, галисийцы, выбираем себе в предки кого пожелаем: если уж не мавров, то кельтов. Сейчас в Галисии куда ни посмотри — всюду следы кельтов, даже если речь идет не о древностях. Все спрятанное когда-то и найденное вновь — сокровища, хранящиеся в наших музеях, коллекция А. Голады, клад из Кальдаса, диадема из Рибадео, большие гривны из Буреля и других мест — кельтское. Кельтские — волынка, юмор Венсеслао Фернандеса Флореса и Хулио, муньейра[5] и даже эта новомодная манера поджигать крепкие напитки (так называемая a queimada): очевидно, древний кельт, сын или внук Брана, уже был знаком с перегонкой тростникового и виноградного вина, с перегонным кубом. Пусть нам говорят, что дорна похожа на суда викингов — у галисийца своя мифология, и в ней золотой кельт туманными рассветами приветствует океан, выходя далеко за Сальвору, Онс, Сиесы на веселой, быстрой, маневренной дорне.

Но как называлась дорна во времена кельтов, если она тогда уже существовала? Как называли ее в XII и XIII веках, когда галисийские трубадуры бродили у кромки моря или спешили на ярмарку? Первые упоминания дорны на галисийском языке относятся не к судну, а к емкости. (Да простится мне эта псевдоэрудиция: примеры я нашел в замечаниях профессора Рамона Лоренсо к «Этимологическому словарю» португальца Машаду. «La meatade del vino que Deus у der a la dorna»— 1256 г. «quarta de viño cada ano mode de dorna de XVI azumbres»[6] — 1347 г.) Слово «dorna» прежде всего обозначает бочку, в которой давят виноград. В современной Астурии duerna — это деревянное корыто, обычно круглое, в котором свежуют и разделывают свиные туши; в нем же дают свиньям корм, замешивают тесто, собирают яблочный сок из давильни и т. д. (См.: Короминас. Diccionario crítico etimológico, т. II, с. 20.) Если мы обратимся к галисийско-португальскому наречию, то увидим, что в Лузитании дорной называют корзины для сбора винограда; в Алентежу известна adorna — углубление для сусла в середине винного погреба. Дорна — это всегда емкость, тут сомнений нет. Короминас задается вопросом: случайно ли, что наиболее старые документы говорят о дорне лишь в связи с вином? Впрочем, позже в Астурии и во многих районах Франции duema, dorne, dornée, dounado (слово из языка провансальца Мистраля) стала использоваться для самых разных крестьянских нужд… Итак, дорна, или, по-испански, duerna, — это вместилище, необходимое в домашнем хозяйстве, мера емкости, судно (оно-то нас и интересует), резервуар, предназначавшийся вначале, может быть, исключительно для вина.

Duerna и dorna приводят нас к dornajo. По «Глоссарию» Эскуриала это небольшая лохань, из которой едят поросята, или корыто для стирки; слово встречается в «Дон Кихоте» и у Коваррубиаса. Находим мы его и в «Божественных словах» дона Рамона дель Валье Инклана. Так называется тележка, в которой возят по ярмаркам и святым местам дурачка: «Мари-Гайла катит тележку и отпускает шутки». Дурачок (его зовут Лауреаниньо) загорается роковой страстью, когда подошедшая к нему девочка «кладет на тележку вишни и крендели». Через несколько минут Лауреаниньо умирает. Труп, оставленный в тележке на ночь, пожирают свиньи.

Duerna, adoma, domajo, сосуд для вина… Как далеко все это от морской дорны. И кто объяснит, откуда пришло имя к прекрасному судну галисийских морей — судну, которое нам теперь советуют продавать на канадские озера. А мне нравится дорна, скользящая по бухте Ароса из Сальверы, что в устье реки, к Вильягарсии (именно так говорится в песне). Испанский поэт как-то обратился к Богу: «Господи, кто научил тебя очертаниям лилии?» В этот прозрачный и золотой вечер мне хочется спросить, кто подсказал Создателю очертания и несравненный полет дорны. Кельтская она или норманнская — не все ли равно!

СТАРИННЫЕ ПЛАВАНИЯ

Наперекор всем мыслимым и немыслимым препятствиям галисийские флоты вернулись на Грейт-Сол (gran suelo, Большая земля?) и Видал-Банк, где они десятилетиями ловили рыбу. Эти отмели галисийский рыбак воспринимал едва ли не как поместья, с которых он взимал оброк по праву давности. Название их всегда было не очень понятно. Вместо sol иногда писалось sole, и, следовательно, речь шла о море Камбалы. Впрочем, по-французски sole также участок пахотной земли, который один год засеивается пшеницей, другой, скажем, овсом, а третий отдыхает под паром. Галисийцам — будучи мореходами, они все же остаются землепашцами — по душе скорее второе объяснение того, почему так называются воды, куда им ежедневно приходится забрасывать сети. Французское sole родственно галисийскому sollo: это имя рыбы, похожей на камбалу, но менее ценной (pleuronectes platessa). Однако поэзия морских просторов требует иного слова, и мы выбираем Sol — солнце, великолепное солнце. Хотя, конечно, дневное светило не часто появляется в царстве дождя и тумана, на мрачных небесах киммерийского моря, о котором вспоминал Ренан, обращаясь, нет, взывая к афинскому Акрополю.

Да, галисийские суда опять вышли в море, но не решены бесчисленные сложные проблемы, начиная с устаревшей, почти средневековой организации рыболовецкого промысла. В дни жарких споров между судовладельцами, патронами и моряками иногда казалось, что эти люди решились на самоубийство, поскольку никто не осознавал главного: при любых штрафах или арестах покинуть море Солнца, море штормов, воспетых Хосе Мария Кастровьехо, было чудовищной ошибкой. В конце концов флоты вернулись к местам, где морские волны, чайки и даже ветры говорят между собой по-галисийски. Нелегко было убедить английских судей и яростных ирландцев, которые привнесли в тяжбу об отмелях дух своих непрерывных гражданских распрей. Им стоило бы вспомнить, что мы веками давали убежище детям Святого Патрика, священникам и воинам, бежавшим от англичан. А раньше мы посылали на их землю своих знаменитейших мужей, и старый король Бран, герой кельтского предания, зажигал в море путеводные огни — так начиналась история большого маяка в Лa-Корунье, славой равного Александрийскому или Мальтийскому.

Да и сегодня к ним отправляется наш корабль, носящий имя Брана и построенный в Ное-Ноэле, городе, каким-то образом (если верить эрудитам прошлого) связанном с Ноем и его ковчегом; ах уж эти галисийские моря! — так вот, корабль из дуба и бычьих шкур, на котором интеллектуалы из университета Сантьяго-де-Компостела собираются плыть к берегам Бретани, Корнуэлла и Ирландии. И может так случиться, что, увидев на горизонте странное медлительное судно, ирландские моряки заподозрят козни галисийца, решившего прикинуться древним человеком и со всеми удобствами ловить мерлана в море Солнца. «Бран» стоит на якоре в бухте Виго, пока не наполнит его парус ветер с Юга, теплый и прозрачный зюйд-вест. Остается уповать на благосклонность ветров, так как во всей моряцкой Галисии не осталось знатока ритуалов, которые подчиняли человеку этих могучих владык, опьяненных свободой.

А тем временем на реке Улья местные жители устраивают Праздник викингов, вспоминая норманнов, летних грабителей, что с огнем и мечом проходили по Галисии, задерживаясь лишь ненадолго — изнасиловать кого-нибудь, сварить густое пиво и зажарить барсука. Сегодня вражду между викингами и галисийцами сменили мирные пирушки. Норвежские завоеватели приходили на кантабрийскую землю в сопровождении поэтов, воспевавших каждый их шаг изощренным скальдическим языком. Король Сигурд прибыл в Галисию осенью 1109 года с шестьюдесятью судами; при нем были три скальда — Торарин Стутфельд, Эйнар Скуласон и Хальдор Сквальдре. Он остановился в бухте и решил здесь перезимовать. Вот как рассказал об этом Эйнар Скуласон:

Наш король, земля которого лежит

Далеко от всех здешних королевств,

Провел в Якобсланде наступившую зиму,

Занимаясь святыми делами;

И я слышал, как королевский слуга

Увещевал одного сбившегося с пути графа.

Наш храбрый король был терпелив с этим пропащим,

И благодаря ему соколы нашли пропитание.

«В Якобсланде» — это значит «в земле Иакова», Святого апостола Компостелы, Сантьяго. «Занимаясь святыми делами…» Надо думать, король совершил паломничество к гробнице апостола. Как новообращенный христианин, он был весьма щепетилен в делах веры. Следующей весной, захватив Синтру, норвежец перебил всех мавров, отказавшихся креститься. «Сбившийся с пути граф» — очевидно, правитель Галисии, вассал леонского короля, не дававший викингам провизии: его земля была нища и скудна. Сигурд обложил «сбившегося» графа в его замке и получил искомое: соколы, то есть воины Сигурда, нашли пропитание… Воистину, галисийцы с их «Браном» и Праздником викингов в Катойре народ миролюбивый — поминая старинные плавания, они отплачивают добром за зло. К вящему удовлетворению читателя могу все же сообщить, что пару лет назад на Празднике викингов были две норвежки и, как рассказывает мой знакомый, преподающий испанский язык в известном скандинавском университете, одна из девушек стараниями аборигена оказалась беременной. В некотором роде историческая компенсация.

БОЛЬШИЕ МАЯКИ

Не раз обращались поэты к тем лучезарным бичам, которыми маяки хлещут плоть океана, разрывая покровы тьмы. Самые восторженные поклонники были у маяков в эпоху романтизма, когда наш герцог Де Ривас воспевал свет Мальты; однако и в недалеком прошлом французский стихотворец Жан-Поль Туле пел нормандским и бретонским огням литанию с таким рефреном: «Но где ж маяк Александрии?» Александрийский маяк! Она действительно существовала, эта высокая башня, на которой разжигали костер, возвещавший о близости порта. Рассказывают удивительные вещи — якобы огонь был виден за сто миль благодаря чудесному зеркалу, одному из тех, что описывал Бернардо де Бальбуэна, певец Ла-Коруньи, Брана и Геркулесовых столпов:

То Лa-Корунья и ее большая башня

С волшебным зеркалом — плодом расчета, —

Что бригантине дарит гавань и спасает

Предупрежденьем и заботливым советом.

Огненные советы! За несколько ночей до прибытия в Александрию видели на кораблях этот заботливый луч. Чего только не говорили о нем; ходили слухи, что несравненный александрийский огонь похищен и теперь освещает какому-то кораблю дорогу во мраке бури или помогает разглядеть в заливе Большой Сирт самое дно жутких подводных пропастей, населенных чудовищами, или служит для измерения Левиафанова хребта (ведь надо убедиться, что это именно Левиафан, а не Сицилия, не Великая Греция). Мне часто приходит в голову такая мысль: когда волшебная лодка (мы, галисийцы, верим, что она была каменная) несла тело апостола Иакова из Яффы к низовьям реки Улья, в Средиземноморье еще жила греко-римская мифология — кони Посейдона, Сцилла, Харибда, сирены, чьи матери пели Одиссею, — и действовал Александрийский маяк с его сияющей дланью. Это был важнейший огонь классической древности, и, когда он погас, по сути, умер античный мир. Но, повторю, у Александрийского чуда был звездный час, в который он своим огненным перстом указал апостольской ладье дорогу на Запад; кони Посейдона спали, и лишь дельфины резвились в светящейся пене кильватера.

Долгие годы, читая самые разные тексты, эпические и поэтические, я выписывал все, что касалось маяков — кстати, многих из них не существовало в действительности, как, например, того, который возвещал норманнам, что они ровно в шестидесяти милях от расшитых золотом сапог константинопольского василевса. Бейнс утверждает, что маяком служила сама блестящая обувь императора. Когда византийский владыка хотел погубить норманнское судно, он скрещивал ноги, лучи пересекались, и легкий корабль северных бродяг разбивался на скалах какого-нибудь эгейского острова. Так поется в песнях, восходящих к саге о Греттире Силаче. Не существовало и большинства арабских маяков, по крайнем мере когда плавал Синдбад, корабельщик багдадского халифа. Мореходы, подобные Синдбаду, видели огненные сигналы всякий раз, когда хотели уточнить курс; в распоряжении арабов были не только указатели морских дорог, подводных камней и коралловых рифов, но и нечто такое, чего не ведали кормщики всего мира: огни, метившие пути ветров. Зеленый свет за Тапробаной сигналил о приближении мятежного ветра с Востока; оранжевый сообщал, что к парусам судов, державших курс на острова Пряностей или от них, рвется крепкий, молодой, свистящий юго-восточный ветер — надежный друг корабельщиков Басры. В легендах гаэльских кельтов тоже говорится о маяках — о кострах Брета О’Коальме (он был правнуком Лира, бога и короля моря), который жил на таинственном острове и, прыгая со скалы на скалу, зажигал огни; видели их только святые и короли, что плыли на Запад в поисках земного рая (как аббат Брендан) или (немного скромнее) к цветущим островам, стране вечной юности. При виде огней Брета воды успокаивались, и плавание было счастливым.

Перечислять все маяки было бы слишком долго; можно вспомнить тот огонь, что разжигали венецианцы на Кипре (по нему ориентировался Отелло, везя в каюте своего корабля белолицую, нежную и верную Дездемону), или тот, который горел в родной Померании Теодора Шторма, на холме возле дамб (за ними присматривал отец писателя).

— Он виден из Тильзита, папа?

— Все зависит от зрения того, кто смотрит.

Во Внутренней Галисии есть одиночные горы, высокие и очень своеобразные; их называют «фаро» (маяк): Фаро-де-Чантада, Фаро-де-Авьон… Может быть, народная фантазия видит в них указатели дорог, проложенных среди каменных волн? Кто бы мог предположить, что у берегов Миньо, на западной окраине мира, будет жить название острова в Александрийской гавани — Фарос, — где стоял знаменитый маяк…

У испанских авторов слово «faro» впервые встречается в 1611 году; Коваррубиас, никогда не видевший маяка, описывает его в традициях латинско-эллинских грамматик: «Башни… кои стоят у моря, ежели они крепкие и видные, зовутся faro».

Нашему филологу не довелось увидеть с моря отраженный зеркалом огонь. Что бы он сказал, очутившись ночью на палубе корабля и столкнувшись взглядом с лучом маяка где-нибудь у Экмюля, Финистерре или Коррубедо? В одной старинной галисийской песне влюбленная девушка жалуется:

О faro de Corrubedo

со seu ollar largacio,

ai amor puxome medo![7]

Мой любимый маяк — тот, что однажды летним вечером я, тогда еще мальчик, впервые увидел с палубы корабля недалеко от Фоса; это был маяк Тапия-де-Касарьего, ласкающий небеса и моря Астурии; я принял его за Бога.

ОДИССЕЙ ВЫХОДИТ В МОРЕ

Друг-фотограф дает мне снимок, сделанный им на пристани в бухте Виго. Отец (без сомнения, моряк: ноги расставлены, как будто под ним не суша, а все еще шаткая палуба боу[8]), перед тем как сесть на пароход, который отвезет их с сыном к другому берегу тихой бухты, остановился перед женщиной, торгующей конфетами, бутербродами, апельсинами и сигарами.

Малыш — словно Одиссей, запасающийся провизией под строгим отцовским взглядом. Юному герою предстоит познакомиться с кораблями и соленым морем. На пристани он еще ребенок, но океан быстро сделает из него мужчину, хотя учение будет тяжелым и многотрудным. Мальчик станет мореходом, но прежде ему надо увидеть пески иных берегов, совсем непохожих на тот, где сегодня он будет играть палочкой, что сжимает его рука, и строить эфемерные замки, которые разрушит пенная ладонь волны.

В конце концов он станет свободным человеком и, как все свободные люди, будет любить море, напоминая птиц из поэмы Малларме, которых пьянит жизнь между непостижимой пеной и небесами… Давным-давно, когда ваш покорный слуга писал рассказ о море и человеческой душе, он сочинил ритуалы первой встречи с океаном: мальчик должен попробовать воду и убедиться, что она соленая; его учат слушать, как разговаривают друг с другом ветры; на второй день он бросает в воду лимон, чтобы течение отнесло к родным берегам золотой плод, горечь которого познакомит ребенка со вкусом ностальгии…

Еще несколько лет назад, когда здоровье позволяло мне путешествовать вдоль океанских берегов, я непременно встречался со старыми моряками. Мы беседовали за бутылкой вина, любуясь Атлантикой, легкими дорнами — совершеннейшим из малых судов, построенных человеком, — и чайками. Многие рассказывали о дальних странах так, словно побывали там первыми и еще не успели нанести их на карту. Некоторые были дружны с морем, но кое-кто не доверял чудовищу. Для одних море — большое приключение, для других — обыденный труд, как где-нибудь в цехе, на берегу.

Когда я спросил одного моряка с Финистерре, встречал ли он те плавучие острова, что упоминаются в старинных преданиях морских народов, старик ответил с неподражаемым разочарованием, которое оценили бы и Одиссей, и старый Синдбад:

— Сейчас море слишком подробно описано!

Море, земля и люди глядят в небо, стремясь увидеть пришельцев из других миров и услышать о новых странах, где птицы бродят под водой, а пестрые рыбы летают по воздуху, отдыхая на ветвях деревьев. Если, конечно, в неземных странах растут деревья.

Как известно, сколько людей, столько и мнений. Те, кому удалось повстречать существа из космоса, расходятся в показаниях: одни видели худосочных гигантов, другие — приземистых толстячков; рассказывают о рогах на голове и об антеннах… В Перу из сияющего шара вылез некто с хвостом… Научная фантастика в значительной степени питается тягой к неведомым краям и загадочным островам. Прежде они существовали на земле; Эфиопия и Гвинея были синонимами недостижимых стран, где живут люди с лицом на груди или тремя ногами. Но сейчас наша планета слишком подробно описана, и на ее карте не осталось белых пятен.

Реже и реже говорят о чудовище шотландского озера Лох-Несс и об «ужасном» снежном человеке; все систематизировано, как бабочки в коллекции энтомолога или цветы в гербарии. Великолепие древней тератологии сведено к нулю. Природа совершает все меньше ошибок; теперь уже не дождаться, чтобы целое поколение рыб покинуло воды, вскарабкалось на деревья и запело птичьими голосами (о таком случае писал Итало Кальвино). С другой стороны, как и в этой истории великого итальянского писателя, всегда найдется благоразумный учитель, который скажет людям, в восхищении глядящим на удивительное зрелище:

— Не смотрите туда! Это ошибка!

И как же он не прав! Ведь из-за этих ошибок природы у нас есть соловей и голубь, жаворонок, которым я заслушиваюсь по утрам, и ласточка, что, наконец прилетев, с веселым щебетом носится по моей улице.

А вот перед нами маленький Одиссей, готовый первый раз выйти в море — галисийскую бухту, водную долину меж зеленых берегов и скалистых гор. Пятьдесят лет назад, когда я точно так же пересек море средневековых трубадуров, Мендиньо и Мартина Кодакса, волны еще хранили очарование дельфиньих игр. Теперь дельфинов уже нет. Эти друзья человека, любители пенных дорог, что остаются за кормой, исчезли и больше не вернутся. Пусть так. Но каким бы коротким ни было плавание, сердце человека всегда будет волноваться при виде надвигающегося берега. Корабль причаливает, трап подан, и ты — Одиссей, даже если сам этого не знаешь. Даже если ты всего лишь мальчик.

АДМИРАЛЫ КЕЛЬТОВ

Я не стану рассказывать о кельтских мореходах древности — о тех, кто вышел в море у маяка Брана в Ла-Корунье и направился к берегам Ирландии, или об О’Мухе, который совершал невероятные плавания и всегда благополучно возвращался: он доставал изо рта слова в виде разноцветных шаров и клал на волны, а пустившись в обратный путь, находил шар, брал его в рот, опять делая словом, и плыл к следующему. Не стану рассказывать я и о тех, кто заключал договор с Лиром — богом или королем моря, — чтобы спокойно идти к островам вечной весны, к стране Блаженных, где мужчины и женщины не стареют, так как пьют из Ключа Молодости, весело бьющего в сердце архипелага. Наконец, о святом Брендане, отправившемся на Запад в поисках земного рая, и о святом Эрегане, что на Пасху разыскивал дельфинов, шатавшихся без дела по Атлантике, и приводил их к западной оконечности Бретани, на скалах которой высилась часовня: там он служил для них мессу. После службы дельфины уплывали, повторяя с сильным бретонским акцентом: Аминь! Аминь! Святой улыбался, и морские волны ласкали его огромную седую бороду. Так вот, сегодня я расскажу вам не о них.

Вернувшись в последний раз из Барселоны, я привез с собой книгу Жака Плевана, собравшего множество историй о крушениях бретонских, норманнских, каталонских судов у берегов Нарбонна…

Читая, что пишет Плеван о своих бретонских земляках, я встречаю имена, знакомые мне по работе над «Хроникой кантора»: тогда вашему покорному слуге пришлось рыться в бесчисленных документах и выдумывать генеалогию славных морских династий Эрки и Требуль. В книге бретонского автора появляется капитан Барбиннэ Ле Жантиль с его неизменным монокуляром под мышкой — первый француз, обогнувший земной шар и подаривший нам «Описание Китая». Завершив свое плавание, он ступил на европейский берег у галисийского города Виверо, откуда поспешил в Мадрид: шла война за испанское наследство, и капитан-генерал Галисии поддерживал австрийского эрцгерцога, в то время как бретонский моряк имел офицерский патент армии, сражавшейся на стороне Бурбонов. Гордостью капитана была пара чудеснейших ножек Бретани, завоеванных им когда-то. В книге Плевана я нахожу прекрасные гравюры и карты с золами, дующими ото всех сторон; на одной из иллюстраций — Бренн Ле Нуар, ведущий свой флот против самой Англии. Нормандцы из Гонфлера пересекли Канал 2 августа 1457 года и бросили вызов Британии. Высадившись на острове, они сожгли Сэндвич, что в графстве Кент. Упомянутый Бренн Ле Нуар самолично перерезал горло мэру Сэндвича, который отправил ему бочонок сельдей и послание на латыни с цитатами из «Энеиды» и просьбой вернуться во Францию. Нормандцы были возбуждены, так как с трудом нашли в городе выпивку: немного слабого пива и десяток бочек кислого сидра. Их опьяняла жажда — она подчас действует сильнее, чем вино, — и началась бойня. Зарезанного мэра сварили и освежевали, очистив кости от мяса, чтобы распределить их между кораблями как свидетельство победы. Капитаны, их дети и внуки хвастали своими жуткими трофеями, рассказывая о битве. Кажется, еще несколько десятилетий назад в старинных домах Гонфлера вам могли показать кость, доставшуюся в награду воинственному предку.

Перед отплытием адмирал Бренн Ле Нуар выбрал себе жену из сирот разоренного города. Чтобы не связываться обязательствами, флотоводец отказался от конкурса красоты и прибег к взвешиванию, остановившись, разумеется, на самой тяжелой из претенденток — тринадцатилетней дочери бондаря. Она подарила ему целую дюжину детей, и адмирал впоследствии удачно устроил жизнь каждого из отпрысков. Все мальчики стали моряками, а среди потомства одной из девочек была мать адмирала Колиньи, знаменитого вождя французских гугенотов.

Плеван рассказывает, что в 1957 году, когда исполнилось пятьсот лет войне Гонфлера и Сэндвича, нормандцы вновь пересекли Канал — правда, на сей раз без оружия — и заключили мир с англичанами. Мэр Сэндвича облачился в парадное платье, дети спели песню, в которой пугали сами себя именами Бренна Ле Нуара, несущего огонь, и обе стороны уселись за один стол, чтобы разделить трапезу — всевозможные блюда из селедки. Великий был праздник. Жаль, что не осталось в Нормандии потомков Бренна Ле Нуара; последний из них расстался с жизнью у Трафальгара.

Адмиралы Гонфлера! Пожиратели лука и бычьих кишок на хаэнский манер, любители яблочной водки, они искали себе жен как можно дальше от родных мест и привозили из Пондишери или Луизианы экзотических красавиц, которые быстро угасали в холодных туманах Нормандии… Но я собирался говорить о кельтских адмиралах, о гаэльцах и ирландцах. Если мои сведения верны, это единственные в мире моряки, поднимавшиеся на свои корабли в шпорах; в час битвы, когда судно должно было нестись на всех парусах, а ветра для быстрого маневра не хватало, капитана опускали на веревках с кормы, и он, яростно крича, пришпоривал «Дракона Армаха» под рев своих воинов. Тогда, если даже стоял полный штиль, корабль несся по зеленой глади, как чистокровный скакун, бесстрашный и ловкий в бою. Когда-нибудь я расскажу, как в 999 году ирландский флот совершил подводное путешествие. На глубине тысяча футов моряки обнаружили золотых рыб, которые стерегли покоившуюся на камне арфу великого музыканта древности, утонувшего со своим кораблем по пути к святым местам. То одна, то другая рыба задевали хвостом арфу, и она издавала чудесные звуки. Чего только не случалось с этими мечтательными кельтами!

ЗОЛОТОЕ РУНО В ГАЛИСИИ

Греки полагали, что, отправившись на поиски золотого руна, Ясон нашел его, а вместе с ним прекрасную и зловещую Медею, где-то в восточном Средиземноморье или за византийскими проливами, дальше Трои, на берегах Черного моря. Но сейчас не знатоком вопроса хочу я быть в ваших глазах, а писателем, человеком воображения, галисийцем, который мечтает обогатить историю океана, что омывает берега его маленькой родины. В Рибадео — точное место неизвестно — обнаружена драгоценность, золотой предмет, сразу ставший гордостью западного ювелирного искусства. Это прославленный золотой барашек, которым «Курьер ЮНЕСКО» украсил обложку своего последнего номера. Предмет невелик: шесть с половиной сантиметров в длину, столько же в высоту и пятьдесят два грамма чистого веса. Castrón de ouro[9]… Мастер, сделавший его, изобразил завитки шерсти — драгоценного руна, которое некогда искал грек Ясон. Золотой баран, разумеется, не подвеска и не накладка, ибо прекрасно стоит на четырех ногах, обходясь без дополнительной опоры. Он мог быть сделан как за пределами Галисии, так и у нас, украшавших себя золотом еще в доримские времена. Возможно, его изготовили ювелиры Тартесса, жители которого торговали с атлантическими народами. Профессор Бланко Фрейхейро, посвятивший крылатому барану серьезное исследование, напоминает, что литературная традиция связывает мотив золотого руна с греками. Путешествия греков в Галисию подвергают сомнению; все считают выдумкой греческие поселения на кантабрийских землях. Никто сегодня не верит, что после взятия Трои Диомед оказался на берегах Миньо, чтобы в память своего отца Тидея основать город Туй. Никто не думает больше, что одним апрельским утром вверх по Пересу прошел бесстрашный Тевкр и там, где сейчас мост Понтеведро, на высокой скале заложил город: «Я, храбрый Тевкр, основал тебя…» А ведь кое-кто из древних писателей свидетельствует о присутствии греков в наших краях. Например, у Страбона можно прочитать, что греки бывали здесь и построили города Элленис и Амфилохию. Мы не верим в греческие колонии на кантабрийских берегах, но, когда появляются такие находки, как крылатый баран из Рибадео, стоит задуматься, говорит Бланко Фрейхейро. И дать свободу воображению, добавляю я.

Устремившись на загадочную окраину мира в поисках золотого руна, не к Финистерре ли, последней точке известной ему земли, плыл Ясон? География его приключений, известная нам по литературе, определена намного позже самих событий. Возможно, греческие и финикийские торговцы оловом знали какой-то богатый желтым металлом порт на океанском берегу и в связи с ним рассказывали о золотом руне. И вот вспомним испанских конкистадоров, что, начитавшись рыцарских романов, искали в Индиях страну Эльдорадо, где все, начиная с деревьев и кончая дверьми жилищ или булыжниками на дороге, золотое, неустрашимый Ясон с сотней отважных товарищей отправляется на корабле «Арго» к галисийским берегам. Далекое и полное опасностей путешествие за Геркулесовы столпы, где воды обрываются головокружительными пропастями и плавают страшные чудовища, закручивая волны в неистовые водовороты. Ясным торжественным вечером, скажем, майским, корабль бросил якорь в устье Эо, напротив скалы, где позже возник Рибадео. Эллины высадились и были приняты галисийцами по всем законам гостеприимства.

Можно предположить, что Эет был царем галисийцев, живших у Эо. Аргонавты увидели на голове и шее, на запястьях, щиколотках и коленях владыки золотые украшения — диадему, гривны, браслеты… У царя была неслыханно красивая дочь с чарующими (в буквальном смысле слова) глазами. Причесывалась она золотым гребнем, каким позже — вероятно, научившись у нее — стали причесываться, нежась под солнцем, дивноголосые сирены. Дочь царя Эета звалась Медеей и разбиралась в магии. Была она, как говорим мы, галисийцы, unha meiga, колдунья, sociere, умела не только ворожить, готовить любовные напитки и яды, но и брать верх в тонком споре, рассуждая неторопливо и убедительно, подобно обитателям наших палестин… Ясон полюбит Медею, благодаря ей добудет золотое руно и вернется на родину. Вместе с ней, разумеется. Все остальное: возвращение, ревность, цепь смертей — вам знакомо по греческой трагедии… Медея-галисийка! «Арго» выходит из устья Эо, оставляя слева уступы Кебрантас, о которые разбивается свирепое море, впоследствии названное кантабрийским. На корме стоит Медея, и Ясон обнимает ее узкую талию своей мощной рукой. Медея прощается с зелеными холмами, окаймляющими берега, с далекими синими горами… Castrón de ouro, крылатый баран из золота, должен напоминать о живом баране, чья золотая шерсть была дороже бесценных металлов, которые галисийцы использовали для своих поразительных ювелирных изделий.

Корабль Ясона идет в Грецию, оставляя позади Ортегаль и Финистерре, штормовыми ночами укрываясь в спокойных бухтах, проплывая мимо Лиссабона — там, может быть, еще жили греки, помнившие Одиссея, — и разыскивая пролив, чтобы выйти в хорошо знакомое море, где царит Посейдон. Медея, при всей ее terribilitá[10], сладко заснет в объятиях Ясона. Медея-галисийка, Ясон на Финистерре и в Рибадео. Невероятно? Я бы так не сказал.

АЛЕКСАНДР В ПОДВОДНОМ ЦАРСТВЕ

Как хорошо известно друзьям, меня всегда увлекала не столько подлинная история Александра Великого, сколько знаменитый средневековый роман о нем. Не довольствуясь существующими легендами, я еще в юности, quadema via[11], стал писать о чудесах, предвещавших рождение героя; о браке македонца и дочери Дария, к которой он не прикоснулся, пока звездочеты не сказали, что наступил благоприятный момент; о воздушных и подводных путешествиях Александра (они, конечно, волновали меня больше всего). Я писал, что перед спуском на дно океана Александр сорок дней ел только мясо и остерегался даже произносить названия рыб. Эти предосторожности должны были сделать его чужим для обитателей моря, чтобы, спустившись под воду, он не был принят за кого-нибудь из них. Царь не счел лишним получить семикратное благословение у епископа вавилонского и на семь дней удалиться в пустыню с халдейским священником Кеотесом, обладателем великих знаний, чтобы выучиться языку сирен. Я объяснял, что этот язык нельзя усвоить, зубря грамматику; следует начинать с первых криков, воркотни и лепета сирены-младенца, шаг за шагом пройти весь путь ее развития и наконец полностью овладеть речью, как ребенок, который, заговорив, постепенно избавляется от смешных ошибок. Вопрос о языке сирен поднимался не раз, и есть мнение, что им нравилось слегка заикаться — только не в начале слов, а в конце. Сирена сказала бы не «су-су-субботнее при-при-приложение», а «субботне-е-е приложение-е-е».

Александр облачился в красное и черное, опоясался шерстью, пропитанной кровью единорога и свежим воском, а перед тем, как царь вошел в стеклянную бочку, его писцы — они были из Дамаска и очень напоминали тех бискайцев с красивыми почерками, что работали в канцеляриях Филиппа II, — прочитали океану двадцать четыре декрета, обязав его сохранять штиль двадцать четыре дня. Тогда корабль из семи пород дерева вышел в открытое море, и стеклянная бочка погрузилась в пучину вод, которые, благоговейно расступившись, сказали: «Салям!»

Александр увидел все племена рыб и услышал, как стонут воды, когда Левиафан или Иасконий своим чудовищным весом распластывают их на придонных скалах. Увидел царь и глубоководных людей, покорных воле тирана, которого они каждый день зовут по-новому, считая, что тираны у них все время меняются. А еще он увидел двух сирен: одна, грузная и черноволосая, молча держалась на расстоянии, другая же, белокурая юница (ее движения напоминали о прихотливых евклидовых кривых), узнала в необычном госте великого македонца и запела, конечно же, стихи из «Романа об Александре». Среди прочих диковинок там была башня Валтар, построенная вершиной вниз. Люди соорудили ее, когда закончили Вавилонскую башню, устремленную ввысь. На макушке Валтар свил гнездо аист, зимой улетавший к берегам Нила, того самого, что, как известно, был связан со всеми реками, наземными и подземными. А вот как познал Александр гибкотелую обитательницу моря: сирена обвилась вокруг стекла, к которому, нагой и великолепно оснащенный, прильнул македонец; истечения и ароматы красавицы проникли в бочку, великий царь вдохнул их, и оба испытали наслаждение одновременно. Знатоки утверждают, что стекло пропустило семя Александра в море. Такие чудеса называют осмотическими — благодаря подобным явлениям пишут шариковые ручки. Если все было именно так, под водой, безусловно, должно жить Александрово потомство. Однажды я познакомился с делом, рассматривавшимся Королевской канцелярией Вальядолида: члены некоего горного рода требовали увековечить в дворянской грамоте свое происхождение от Александра Македонского. Что, если пращуром этих астурийских идальго был сын героя и сирены, а человек-рыба из Льерганеса приходится им родней?

Уже давно я решил, что греки стремились узнать, как жили некоторые животные сообщества (например, кентавры и человекообразные одноглазые циклопы) и какой у них был строй — демократический, аристократический, тиранический, монархический или же анархический. Подозреваю, что такого рода цель преследовал и Александр Македонский в своем подводном странствии. Много лет спустя, когда в результате Балканских войн Македонию поделили между собой Греция, Болгария и Сербия, имя ее стало вызывать представление о неразберихе, мешанине; тогда-то и окрестили фруктовую смесь «Маседуан» — македонская. Узнай об этом Александр, он был бы потрясен варварским дележом его царства, а еще сильнее — глумлением над именем страны. Подумать только, наводящая ужас империя — и десерт, который едят ложечкой!

В иное время года я не написал бы этих строк. Нынче же, греясь у огня в старом доме в родном городе, я прислушиваюсь к порывистой беседе ветра с дождем и вспоминаю древние предания. Мне рассказывают, как толстеют будущие рождественские каплуны, а что у соседа готовят колбасу, я знаю сам: запах паленого лаврового листа доносится в комнату. Состояние мое настолько — как бы это сказать — невинно, что вполне можно задуматься о политических интересах и любовных похождениях Александра Македонского в подводном царстве.

РИМСКИЕ КОРАБЛИ ДВЕ ТЫСЯЧИ ЛЕТ НАЗАД

Тщательные подсчеты говорят о том, что боевые действия в Кантабрии, а значит, и умиротворение Испании, завершились в двадцать пятом году до Рождества Христова. Тогда же у неспешных вод Миньо, на месте кельтского поселения, был заложен Луго, Lucus Augusti. Судя по всему, галисийский поход 61–60 годов до P. X. — борьба Цезаря с герминиями Серра-де-Эстрельи и калаиками Brigantium’a, нынешнего Бетансоса, — не более чем выдумка. А ведь еще рассказывают, что римский полководец атаковал варваров, укрывшихся на островах Сиес — на этих могучих скалах, которые высятся у бухты Виго. Как утверждали знатоки, Юлий Цезарь, владыка мира, наблюдал за высадкой легионеров, стоя на горе Монтерреаль, что в Байоне. Я представляю себе мыс, где теперь Башня Часов: Цезарь глядит, как снимаются с якоря суда, изъятые у жителей всего побережья; если в ходу уже тогда были замечательные лодки, которые мы называем дорнами, то именно на них римские воины отправились к чистым пляжам Сиесов, где гостей приветствовали роем темных смертоносных стрел.

Вполне возможно, что и Октавиан Август не был дальше Асторги, то есть не углублялся в Галисию, но его приемные сыновья Тиберий и Марцелл, безусловно, участвовали в кантабрийской кампании. Человек, которому предстояло стать цезарем, Тиберий, пил галисийское вино в таких количествах (причем на римский манер — теплым или горячим), что солдаты звали его не Тиберий Клавдий Нерон, а Биберий Кальдий Мерон: bibere на латыни — пить, caldius — горячий, mero — вино или пьянство.

В Кантабрийском море побывал со своими кораблями Агриппа, зять Августа. Римский флот в кампанию 26–25 годов был достаточно грозен. Некоторые полагают, что он строился на юге Испании — в Севилье, Кадисе или у океана, в Лиссабоне, где через тринадцать столетий некий трубадур будет петь:

En Lisboa sobre о mar

barcas novas mandeis labrar[12].

Корабли достигли севера Галисии весной 26 года до P. X. и начали искать место для базового порта. Совсем под рукой нашлась давно обустроенная и очень надежная гавань Барес — стоянка финикийских торговцев оловом, гранитный волнолом, бросающий вызов могучему норду. Римские суда впервые рассекли кантабрийские воды; опытных (в этом нет сомнения) римских кормщиков, закаленных в борьбе с флотами Помпея и пиратами, должно быть, поразила ярость этого темно-зеленого моря, его высокие приливы, киты, кашалоты… И подумать только, ни судна с египетской или сицилийской пшеницей, чтобы крикнуть ему приветствие, ни почтовой галеры из Таррагоны, чтобы пожелать ей счастливого пути… Burum, Барес, дал Агриппе пристанище и возможность плавать вдоль северных берегов Испании. Римляне несколько раз высаживались и настигли арьергард варваров, приблизив тем самым развязку. Мерзляк Агриппа спал, завернувшись в одеяла из цизальпинской шерсти, и шум моря убаюкивал его. Глаз, воспитанный гармоничным латинским пейзажем, дивился на «Столб» Бареса — Эстака-де-Барес, — на этого гиганта, будто сброшенного в море с гор. Большие киты, словно темные острова, плыли рядом с судами, и кормщики слышали грохот вод в чудовищных пропастях, которыми (так думали моряки) обрывался на западе Океан. На севере была легендарная Туле, где ночь и день длились по шесть месяцев. Однажды перед бурей кто-то увидел в той стороне огонь. Его зажгли обитатели Туле, чтобы согреть кровь северных ветров (океан всегда благоприятствовал таким видениям. Потомки Брана лицезрели с маяка Ла-Коруньи огромный изумруд, покоившийся на волнах: это была Исландия. С Бареса разглядели огонь в Исландии, а может быть, что-то еще более далекое. И одним прекрасным вечером на западе показался остров, где бьет источник вечной молодости, — остров, которого не было и нет).

Более двух тысяч лет разделяют 25 год до Рождества Христова и 1975 год. Две тысячи лет назад у кантабрийских берегов появился римский корабль с большими парусами и длинными веслами. Тогда наше море впервые услышало команды на звучной латыни — чуждые звуки, которые скоро станут родными. Корабли выходили в море, воплощая совершенство вергилиевого стиха: «Aequor condescere navibus[13]». Да, корабли выходили в море, и на них изумленно глядели моряки Виседо, Виверо, Селейро, Сан-Сиприана, Бурелы, Фоса, Рибадео… названия которых звучали в ту пору иначе — их давали загадочные древние обитатели Галисии, тогда еще не получившие латинского имени и до сих пор не имеющие христианского.

Давным-давно (вашему покорному слуге было тогда лет двенадцать), стоя летним вечером на камнях Форсана, неподалеку от Фоса, я увидел большой корабль, шедший на север; зюйд-зюйд-вест раздувал его паруса. Мне сказали, что это клипер, везущий пшеницу из Австралии в Англию через мыс Доброй Надежды. Он был так прекрасен, что не раз потом являлся мне в мечтах со всеми своими парусами. Но сейчас мои мысли о другом: я бы хотел по возможности стать древним кельтом из Галисии (в крайнем случае — беззаботным лигурийцем) и однажды ясным утром, какие обычны в наших краях, увидеть корабли Агриппы напротив бухты Эо. Кантабрийское море, что с грохотом разбивается об утесы, было бы поражено не меньше, чем я, и, как в стихотворении Суинберна, мы с латинянами увидали бы «стопы ветра, сверкающие над морем».

КОРАБЕЛЬНЫЙ ПЛОТНИК НОЙ

Построенный Ноем ковчег — один из предметов, что с детских лет будоражили мое воображение. Размеры сооружения, в котором спаслось от наводнения столько животных и поместился весь необходимый корм… Впервые прочитав талмудические и другие подобные тексты, я решил обобщить то, что фантазия евреев создала на тему о Ное, ковчеге и великом всеистребляющем дожде. Как нам известно, сам Яхве велел построить судно длиной в триста, шириной в пятьдесят и высотой в тридцать локтей. Кажется, такие габариты идут вразрез с первейшими законами кораблестроения, и сделанное целиком из дерева трехпалубное судно — четыреста пятьдесят футов от носа до кормы — должно развалиться при самой легкой волне. Ной строил ковчег пятьдесят два года. Подозревают, и не без основания, что он работал медленно, «надеясь отсрочить кару господню». Говорят, ему помогали не только домочадцы, но и знавшие толк в кораблях ангелы — опытные корабельные плотники. Каждый ярус ковчега был разбит на сотни отделений; нижний отводился для диких и прирученных животных, следующий — для птиц, третий — для пресмыкающихся, а под большим слуховым окном в крыше разместилось семейство Ноя. Животные начали заполнять ковчег в тот самый день, когда умер Мафусаил — ему было девятьсот семьдесят лет. Ною тогда исполнилось шестьсот. Одно предание гласит, что вместе со зверями спаслось несколько бесприютных душ (очевидно, родственных Патаи, существу египетского происхождения). Когда Ной закрыл дверь ковчега, со всех концов земли явились семьсот тысяч злодеев и подняли крик, требуя впустить их. Уверяя в своем раскаянии, они попытались высадить дверь, но тут стаи лютых волков, львов и медведей набросились на них и разорвали на куски. К потолку ковчега была на нити подвешена жемчужина. Когда она тускнела, Ной понимал, что наступил день, а по усилению блеска судил о приходе ночи. Вот и ответ на один чрезвычайно важный вопрос: как Ной, затворившись в ковчеге, мог соблюдать субботы? Некоторые талмудисты говорят, что свет в ковчеге исходил от священной книги, которую вручил Ною Архангел Рафаил; под сапфировым переплетом были собраны наука о звездах, искусство врачевания и тайна власти над демонами. Позже эта книга оказалась в руках Соломона. Что касается еды, то, если судить по одному иудейскому тексту, все животные согласились питаться фиговыми лепешками; только хамелеон лакомился червями, выползавшими из гранатов, которые захватила сноха Ноя, любительница сладкого.

Талмудисты из Вавилонии утверждали, что Ноев ковчег в своем плавании описывал большой круг, ибо первые шесть дней дул южный ветер, следующие шесть — западный, потом северный, восточный — и так далее, пока не настал день без ветра и мореплаватели не очутились точно на севере, у горы Арарат в Армении. Вопреки почти всем еврейским толкователям Библии, на строительство ковчега пошел отнюдь не кедр; упоминают некое «дерево с желтой сердцевиной», то есть, очевидно, акацию, из которой по загадочному совпадению — но это, конечно, не случайность! — была сделана погребальная ладья Осириса. Многих интересовало, сколько раз Ной поднимался и опускался по лестницам, чтобы узнать, все ли в порядке на каждом из трех ярусов. Эрудиты сходятся на цифре 7777, подтверждают они также, что патриарх беседовал со всеми животными. Вопрос об этих беседах возникает в связи с разговором между Ноем и птицей Феникс. Увидев, что Феникс забился в угол, Ной был поражен.

— Ты не просишь еды?

— Ты и твои домочадцы так заняты, что я не хочу причинять вам беспокойства, — ответила птица.

— Да одарит тебя Яхве бессмертием! — сказал Ной и благословил ее.

Потому-то Феникс и воскресает из своего пепла. Агент императора Рудольфа II, двоюродного брата нашего Филиппа Благоразумного, был последним, кто видел птицу. Случилось это в лесу на северо-западе Богемии. Двумя столетиями раньше такое же счастье выпало венецианцам, оказавшимся у какого-то греческого острова. Когда Феникс вспыхнул, воздух нагрелся, и венецианцы испугались, что сгорят. Несколько огненных перьев, задев такелаж одного из кораблей, подожгли его.

От морской болезни страдал в ковчеге лишь один зверь, причем самый грозный, — лев. Едва он со своей львицей поднялся на борт, их укачало. Оба хищника, лишившись бодрости и аппетита, присмирели; видя это, Ной без боязни поместил рядом с ними газелей.

Пока не убывала вода, судно без руля и парусов носилось по воде, доверившись Яхве и его шести ветрам, зарождающимся в райских деревьях; лишь один из них появляется из маленького пламени. Любопытно, что все эти ветры носят женские имена; исключение составляет шестой, огнерожденный. Как известно, арабские кормщики верили, что, если породнишься с вихрем, он будет служить тебе и смирно дуть в корму.

Естественно, иудейские мудрецы прошлого расходились во мнениях о ковчеге: имел ли он форму дома, был ли круглым или пирамидальным… Но особенно много вариантов Ноева судна предложили тосканские и венецианские живописцы чинквеченто. Одна картина (автор ее неизвестен) изображает высадку с ковчега после наводнения: судно украшено гирляндами и флагами, а на горизонте — это особенно любопытно — виднеются другие корабли.

Если мы можем рассуждать о Ное-плотнике, то о Ное-кормщике говорить не приходится, поскольку никто, как уже сказано, не управлял ковчегом. После чудесного плавания — это всем известно — Ной насадил виноградник и, выпив вина, опьянел. Было ему шестьсот лет, когда воды Потопа, ниспосланные карающей десницей Яхве, пришли на землю.

ПУТЕШЕСТВИЯ В ИЕРУСАЛИМ

Я имею в виду те путешествия, что совершали люди Севера — норманны, викинги, — которые на своих ладьях проходили Геркулесовы столпы и достигали Большого Замка, как они именовали Константинополь. Став христианами вслед за королем Олафом — тем, что принес множество бед Галисии в свой поход 1014 года, а ныне красуется на алтарях и считается покровителем Норвегии, — викинги, единоплеменники Сигурда, являлись в Константинополь мирными богомольцами, чтобы затем очутиться на берегах Палестины и посетить Иерусалим, где страдал и был распят Господь, а также Вифлеем, где он родился. Тогда появились истории о паломничествах и видениях, о необыкновенных делах и святых чудесах. Вот пример. Некий Гунтрид Гуннарсон служил в варяжской гвардии византийского императора. Состояла она, как можно заключить по названию, из наемников-северян. Когда служба закончилась, Гунтрид, овдовевший после смерти жены, богатой гречанки, решил отправиться в Иерусалим и Вифлеем. На пути к Гробу Господню его застигла страшная метель, и, сам не зная как, он очутился у ворот Вифлеема; зайдя обогреться в скромный дом, через дверь которого пробивался свет, он увидел Иосифа и Марию, только что подарившую миру Спасителя. Звучала небесная музыка, поверху ходили маленькие солнца и луны, а звезды, взявшись за руки, танцевали. (Эту сцену я не придумал — она взята из старинного текста, откуда перешла в другие истории.) Иосиф что-то сказал Гунтриду, тот вынул из-под плаща маленький серебряный кувшин, добытый в ирландском походе, и направился к источнику, который пел в тишине ночи. Когда он вернулся, Иосиф дал воду Марии. Получив свой кувшин обратно, Гунтрид спрятал его под плащом. И в это мгновение он ослеп. Кто-то взял его за руку и будто по воздуху доставил туда, где собрались паломники-викинги. И стоило Гунтриду начать рассказ о том, как он посетил Вифлеем в первый час Рождества Христова, викинг прозревал, а слова, выходя из его рта, светились, и, если была ночь, люди могли видеть так же ясно, как днем. Когда повествование кончалось, зрение вновь покидало Гунтрида, и, так как не было больше огненных слов, опять становилось темно. В Норвегию слепой возвращался на ладье; неожидано стемнело, поднялась буря, и норманны умоляли Гунтрида рассказать о вифлеемском приключении. Он заговорил, слова его горели, как лампады с новым маслом, в их свете викинги увидали землю по правому борту и, направив туда корабль, спаслись. В Трондхейме Гунтрида почитали как святого. Там был обычай: когда на свет появлялся ребенок, искали чужестранца, который должен был поднести кувшин с водой счастливому отцу, чтобы тот дал напиться жене, — ведь именно так было с Гунтридом в Вифлееме.

Одна из таких историй очень понравилась поэту Филипсу Маккалверту, который включил ее в поэму об Олафе Святом из книги «Святые без слез». На последнем году своего царствования король увидел сон: Иосиф, Мария и Иисус, спасаясь от Ирода, заблудились на морском берегу. Олаф проснулся в скорби. Он был уже христианином, но послал за одним язычником, который умел летать по небу и вызывать призраки. Получив обещание, что он не будет убит, чародей явился в королевские покои. И Олаф сказал:

— Представь себе, что мои друзья с новорожденным ребенком спасаются от ужасного бедствия и погибают на берегу моря. Что бы ты сделал для них и для меня?

— Я мог бы послать им корабль.

— А какова же цена?

— Двенадцать твоих лучших мореходов, которые никогда не вернутся домой.

Олаф не стал медлить. Выбрав из своих родичей двенадцать лучших воинов и моряков, он посадил их на корабль, указанный чародеем. Язычник произнес одно слово, ветер подхватил ладью, и та унеслась в море будто на крыльях. Король одарил мага и лег спать, чтобы увидеть во сне, не опоздает ли его ладья. Заснув, он узрел корабль, подходивший к берегу; племянник Олафа Скуэлл Эйнарсон ступил на песок, кликнул беглецов, провел их на судно и отвез в Египет. Оставил он их неподалеку от Маяка, от Александрии, в саду, который выплыл в море им навстречу. А когда сад вернулся на сушу, огромная волна перевернула корабль, и викинги утонули. Святое семейство было в безопасности, и король опять послал за чародеем.

— Могу ли я вызволить своих родственников? — спросил Олаф.

— Можешь. Отдай мне двенадцать дней своей жизни за них и еще один за ладью.

— Если мой бог позволяет, бери.

Язычник вырвал двенадцать волосков из бороды Олафа и один с его макушки. Скоро на берегу послышались крики — возвращалась ладья с двенадцатью королевскими племянниками. Они рассказали, что провели шесть часов в темных глубинах моря, но не ощущали страха, так как видели устремленный на них взгляд короля. Тут заговорил корабль: он просил сделать из его досок гроб для владыки, а то, что останется, употребить на погребальный костер. Судья Стурье, написавший чудесную поэму об одном бандите по имени Греттир Силач, воспел и эту ладью — «первую ладью, которая заговорила с людьми и о которой можно сказать, что, утонув, она спаслась, дабы свидетельствовать о благочестии короля Олафа, пожертвовавшего за нее волос со своей головы».

Когда праздновался День невинных святых, в церквах христианской Норвегии сжигали деревянные кораблики. Делалось это в память о ладье викингов, на которой плыли Иосиф, Мария и Иисус, спасаясь от царя Ирода и от устроенной им резни. Норманны, владыки морей, представляли себе, конечно, только один способ бегства: по морю.

МЫС ОРТЕГАЛЬ

Вот она, эта темная земля, эта аспидная доска, черная и блестящая, словно доспехи последнего короля. Да, он был, он на самом деле был, последний король, сгинувший в последней битве.

Cuando el caíu coma un trebón nunha pucharca,

ferido na sufraxe, pois рог outra espada

coma unha longa nuben prateada,

amargamente decindo que era El-Rei

e tiña de sentarse ainda nun escano

a perguntar pólos outros guerreiros que loitaban

ao por dil, agallopando na poeira.

Iste foi о derradeiro rei, asegún as historias.

I-eu canto agora о seu caballo mouro

morto tamén, coma un principe, na gándara[14].

Длинные шумящие волны — белая грива на вытянутой черной шее — бегут к последней земле, которая высится как гордый замок, как некий Эльсинор: «Come to Elsinore»[15]. Звучит как «Gentlemen, you are welcome to Elsinore»[16]. Почти из-под ног у меня взлетает ворон и, описав несколько широких кругов, снова погружается в голубые волны травы. «Это Гамлет», — говорю я себе. Небо покрылось стоячими и летящими облаками; западный ветер, глухо свистя, лижет бесприютную голую землю. Но сколь бы сурова, сколь недружелюбна и жестока ни была эта земля, стремительно и резко обрывающаяся в воду, «темная, как ночь, и, как ночь, ненадежная» (Виньи), ее древнее одиночество казалось нам естественным и понятным; она была для нас желанной обителью, родным краем. Не таким было море, бесконечная и мглистая черная волна, зыбкая свинцовая гладь, чуждая и непокорная, непроницаемая для памяти и воображения… По дороге в Сан-Андрес-де-Тейхидо я задавал себе вопрос, как удалось фантазии кельта заселить блаженными аваллонами острова Сан-Баландран, а святому монаху Амаро — ужасные равнины серых горьких вод; но тут мой друг, тащивший рюкзак, счел, что настало время перекусить, и мы зашли в скит Санта-Крус — похожее на белую круглую голубятню сооружение, перед которым весело бьет фонтанчик: хрустальные струйки взвихривают мелкий песок в небольшом углублении. Говорят, здесь бывали тамплиеры. Высокие неумолимые сосны напоминают сегодня о благородных рыцарских копьях. Прямо в скале вырублены шесть ступенек, а поодаль виднеются останки мощной древней стены. На ее развалинах мы и присели, чтобы отведать сыра «Сан-Симон»: золотая корочка — сыр окуривают, подпалив бересту, нежную светлую (едва не написал «кожу») кору березы, — и благородная форма его были восхитительны, но сыр оказался плохим. «Nin aue fora pra pagar un fogo»[17], — сказал мой друг. (Меня всегда завораживают водные источники, как и потоки, ускользающие от тяжелой геометрии мостов. Мне уже приходилось писать, что, подобно Леонардо, я люблю сравнивать мягкие движения воды с женской улыбкой. Как же не распознать в улыбке Джоконды нежную струю, что освежает ветку, целующую лицо тихой заводи, или волны, которые, словно губы, тянутся к берегу, скользят по нему и гаснут! Где та веселая девчушка, чью улыбку я разглядел в источнике Санта-Крус, который, очарованно вороша песок, струится вольно и счастливо, чтобы тут же исчезнуть в скалах?)

* * *

Море, море, вечное начало… Западный ветер, слепая от дождя земля. С мыса Ортегаль доносится хриплый рев океана, бьющего в невозмутимо холодную скалу. Море, говорил наш Мануэль Антонио, приходит издалека. Пожалуй, в начале было именно оно — бездонное, темное, одинокое. Хлесткий луч маяка на мгновение опоясывает тьму, но свет гаснет, а мрак остается. «Огонь маяка дрожит, услышав моряцкую песню». Да, луч маяка подобен «святому юноше, что бледнеет от прекрасных стихов»… Ответь, мыс Ортегаль, это конец земли? Там, дальше, есть ли что-нибудь для глаз и сердца человека? Но вместо ответа-лишь долгая, монотонная, тоскливая песнь моря, чье начало здесь, где обрывается вниз черная доска, холодная, как доспехи последнего короля.

…И МОРЕ В НОЧИ

Исидоро Муиньосу, владельцу острова Сан-Мартинъо, Хосе Луису Табоаде, Сальвадору Алонсо и Хосе Марш Кастровьехо — товарищам по вылазке на Сиесы.

Всю ночь кто-то трудился над морем. Шумно, смешивая воду и ветер, перенося волны — какое бурное движение мерцающих огней! — с места на место; море куда-то плыло в темноте, звучно, торжественно и мощно. Наш кусок суши не больше корабля, и ночное воображение без усилий творит легенды о бродячих островах, покорных благородной воле океана. Классические Сицилия, Крит или такие острова-континенты, как Австралия, менее убедительны в роли острова, чем любой из Сиесов, которые питают романтические мечты, всегда живущие в нас. Сиесы можно обойти за несколько часов и вспахать за один день; человеческий глаз охватывает их целиком, замечая, как малы эти непокорные скалы, уставшие от борьбы с морем. Будь они чуть меньше, вы увидели бы лишь голые камни, убогий приют чаек и бакланов. Но Сиесы достаточно велики, чтобы их можно было назвать землей; а обнаружив на здешних песчаниках посадки картофеля, сахарный тростник в узкой лощине, потаенный источник с вкусной ключевой водой и грациозное крылатое существо в кустах ежевики, вы окончательно понимаете, что это действительно суша, уцелевшая в древней морской катастрофе, дабы человеку было где разжечь очаг. Ибо Сиесы приютили несколько человек. Мелвилл, Стивенсон, Дефо, вечные поиски Итаки, которые разделяет с Одиссеем каждым смертный, — не они ли присутствуют во всем, что мы делаем, говорим и думаем на островах?

Время растягивается под солнцем и ветром, в морском безмолвии дни и ночи долго не кончаются. Можно подумать, что здесь сохранились древние часы, которые были человечнее и спокойнее наших. Ночь идет сюда по морю, наугад, и волны тьмы постепенно смешиваются с океанскими волнами. Последние coruxos, рыбаки из Корухо — хозяева рыбообильного моря, как сказал бы Гомер, — час назад улетели прочь на своих белых парусах. В руке у меня бокал с вином, кажется, что можно упереться лбом в темноту и ветер, а вино, которое я собираюсь выпить, представляется мне загадочным плодом, украденным в неких изобильных краях, чтобы душе было легче выносить ночное одиночество. И не дрожит ли вино во мраке, как дрожит пламя свечи? Не сродни ли они друг другу? Ночью мы читаем стихи вслух, как будто хотим, чтобы их услышало море; однако смысл и музыка слов тают у огня, горящего в очаге и в лампе. И я думаю, что здесь именно пламя, а не слова, делают нас людьми. Огонь — наше сокровище, и если сюда явится Одиссей, он протянет руки к теплу, а не к блесткам мудрости.

Ночью море подходит так близко, что лижет подушку и разбивается о мой сон. Вода убаюкивает тебя смутными повторяющимися воспоминаниями, и из глубины сна ты следишь за их бесконечным клубком. Возможно, ты и преувеличиваешь — Виго в часе плавания отсюда, и если открыть глаза, то его огни задрожат на воде. Но что-то не дает тебе покоя, гложет тебя, присутствует в твоих опасениях и снах; это всего лишь одно слово, вопрос. Может быть, даже и не вопрос, а голос, который все медленнее и медленнее произносит тебе на ухо: далеко, далеко, далеко… У Малларме есть две чудесные строчки: «Я знаю, что есть птицы, опьяненные жизнью между загадочной пеной и небесами». Господи, неужели этот остров, эти скалы — мои крылья?

Рассвет быстро, allegro, захватывает небо, ветер, море. Услышав ночью, как Господь трудился над океаном, мы теперь видим, как Он творит утро. Время от времени Его руки опускаются вниз, устилая волны холодным зеленым туманом. По мере того как светает, ты обнаруживаешь вблизи берега, узнаешь раскрытую ладонь бухты и понимаешь, что ночью не двигался с места; а ведь была надежда проснуться далеко отсюда, в открытом море, ощутив свободу и твердость духа. Появляются и утренние чайки; одиночество бежит прочь, море становится меньше, и в волнах, которые ерошит норд-ост, в венчающей их беззаботной пене тебе слышатся песни Мартина Кодакса. Скорей к источнику, бьющему в тростнике, к его холодным, но ласковым струям! Услышав птичку, щебечущую на ветке ивы, я останавливаюсь и с удивлением замечаю, что все время бормочу один и тот же стих:

Земля каждый день обретает меня…

Это Франц Верфель. Почему он не сказал: «Я обретаю землю…»? Опершись рукой на камень, из которого струится вода, я вспоминаю того, кто ударил библейским жезлом в скалу, чтобы дать воду бредущему по пустыне народу.

— Как бы мне хотелось услышать сейчас колокол, — говорю я Хосе Марии Кастровьехо. — Надо привезти сюда колокол, маленький сигнальный колокол из Аргентины: будет кому приветствовать утреннюю зарю.

Огонь, источник, колокол… Бронзовый голос, умеющий вовремя произнести: «Благословенны заря и посылающий ее Господь!» Колоколу, наверное, нравится слушать море и человека.

Примечания

1

Гаспар из ночи (франц.).

2

В другой статье («Известия о Летучем Голландце») Кункейро, упоминая об этой беседе, называет собеседником Голландца самого Фуше, главу наполеоновской полиции.

3

Корабль-призрак (итал.).

4

Скорбный красавец (франц.).

5

Галисийский народный танец.

6

«Количество вина, которое, благодаря Господу, помешается в дорне»… «В винный погреб каждый год ставится дорна емкостью шестнадцать азу мбре» (ст. порт.).

7

Маяк Коррубедо (своим долгим взглядом)

напугал меня, моя любовь! (гал.)

8

Лодка для ловли рыбы неводом.

9

Золотой баран (гал.).

10

Грозная сила (гал.).

11

Здесь: в начале пути (лат.).

12

В Лиссабоне, у моря,

Прикажи построить новые корабли (порт.).

13

Воды расстилались под кораблями (лат.).

14

Когда он рухнул, словно грузный вепрь, в лужу,

пораженный в грудь вражеским мечом,

подобным длинному серебряному облаку,

то с горечью произнес, что он — Король

и должен в последний раз воссесть на королевскую скамью,

чтобы расспросить о других воинах, сражавшихся

за него, скача в пыли на своих конях.

То был, как рассказывают, настоящий король.

И я хочу воспеть его арабского скакуна,

погибшего вместе с ним,

как подобало бы принцу, там, среди холмов (гал.).

15

Приезжайте в Эльсинор (англ.).

16

Господа, добро пожаловать в Эльсинор (англ.).

17

Он не стоит огня, на котором его приготовили (гал.).

Content

Кункейро Альваро Из книги «Сказки и легенды моря»

Альваро Кункейро Из книги «Сказки и легенды моря»

ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ

ИЗВЕСТИЯ О ЛЕТУЧЕМ ГОЛЛАНДЦЕ

ДОРНЫ НА ПРОДАЖУ

СТАРИННЫЕ ПЛАВАНИЯ

БОЛЬШИЕ МАЯКИ

ОДИССЕЙ ВЫХОДИТ В МОРЕ

АДМИРАЛЫ КЕЛЬТОВ

ЗОЛОТОЕ РУНО В ГАЛИСИИ

АЛЕКСАНДР В ПОДВОДНОМ ЦАРСТВЕ

РИМСКИЕ КОРАБЛИ ДВЕ ТЫСЯЧИ ЛЕТ НАЗАД

КОРАБЕЛЬНЫЙ ПЛОТНИК НОЙ

ПУТЕШЕСТВИЯ В ИЕРУСАЛИМ

МЫС ОРТЕГАЛЬ

…И МОРЕ В НОЧИ

Примечания