Лео Мале

Солнце встает из-за Лувра

Глава первая

ТОСКА

Та, что прогуливалась взад-вперед недалеко от входа в метро, еще сохранила следы хорошего воспитания.

– Добрый вечер, месье,– сказала она мне, когда я поравнялся с ней.

Я ответил:

– Добрый вечер, мадам.

И пошел дальше. Я искал не ее. Путь мой лежал вдоль улицы Лавандьер-Сент-Оппортюн.

Подлый порыв ветра, насыщенный каплями дождя, застал меня врасплох. Было похоже, что его принесло из Дворца Правосудия, приземистая масса которого с башнями, торчащими, как уши, смутно виднелась на том берегу реки. Я едва успел подхватить на лету свою шляпу и сказал себе, что неплохо было бы пойти домой и залечь спать.

Для январской ночи довольно тепло, но все-таки это был январь, и подобные порывы ветра доставляли куда меньшее удовольствие, чем в середине лета.

И я мог без конца мысленно повторять, что в данный момент нахожусь более или менее на службе, но убедить себя в этом никак не удавалось. Что касается папаши Луи Лёрё[1]-красивое имечко,– то мне надо было лишь дождаться, когда он вернется в свой отель на улице Валуа, чтобы наложить на него лапу. Конечно, лучше бы подобрать его между двумя рюмками спиртного и призвать к порядку, но это было необязательно. Бесполезно в этих условиях пытаться проследовать по его любовному маршруту или прочесать те бистро, где ужинают. Только вот… люблю я пошататься немного по улицам, по теплым, вернее, не слишком холодным для января месяца, улицам.

Я посильнее сжал зубы на моей трубке, наклонил голову и припустил в сторону улицы Жан-Лантье, лучше защищенной от ветра.

Пару месяцев назад одна блондинка по имени Габи трудолюбиво изнашивала свои подошвы на этой улице между входными дверями двух отелей. Может быть, она и сейчас еще там. Придя на место, я различил в темноте двух девиц.

Первая, которая набросилась на меня, словно я был самим Ага-Ханом, не показалась мне блондинкой, насколько я мог судить. Вообще, если она и была блондинкой, то довольно скромной. Не такой платиновой, вызывающей и агрессивной, как та, что я искал.

– А Габи здесь нет? – спросил я.

– Я и есть Габи,– ответила девка усталым голосом.

– Габи – блондинка,– уточнил я.

– Уже шесть месяцев, как я больше не блондинка, лапуля. Поменяла себе цвет шевелюры…

– А можно посмотреть на твою мордашку? Мне нужно поговорить с Габи. Я не хочу ошибиться.

– Но тебе говорят, что Габи – это я.

И действительно, это была она. В этом я убедился в коридоре дешевого отеля, куда ее завел, чтобы посмотреть в лицо при желтоватом свете анемичной, грязной и маломощной лампочки. Довольно красивое лицо, но тоже анемичное, землистого цвета, ни молодое, ни старое.

– Доволен?– спросила она.– Это ведь точно я?

– Да.

– А что дальше?

– Только немного информации. Вот, держи тысячу франков[2] за потерянное время.

Без колебаний и протестов она взяла купюру и засунула в свой чулок, показав мне ноги с уже начинающими вздуваться венами. Ничего удивительного в этом нет. Она уже приближается к той категории публичных девок, которым приходится больше стоять, чем лежать. Ей бы надо иметь хорошую пару обуви. Без сносу. А мне кажется, что я на ней не видал ничего подобного. Ботинки со шнурками, не особенно греющими ноги. Кожаные сапоги – это повыше: в районе Сен-Дени. И потом, зуб на зуб не попадал у этой Габи в ее пальто, оно только выглядело шерстяным, но на самом деле было из чистого хлопка. Потому что сапоги повыше и пальто на меху опять-таки находятся подальше, на улице Комартен, где циркулируют добытчицы высокого полета. В другом мире, короче говоря.

– Какой информации? – произнесла Габи.

Я сдвинул шляпу на затылок:

– Ты меня не узнаешь?

Она вздохнула:

– О! Знаешь! Я столько вижу вашего брата.

Врет. Но пропустим.

– Меня зовут Нестор.

– Забавное имя.

– Тем не менее мое. И я ищу одного забавного хмыря. Одного из твоих клиентов. Луи его зовут, если он тебе сообщил свое имя, что вполне возможно, потому что он по природе болтлив. Пожилой кондовый селянин, но если судить по манерам, то не такой уж и кондовый. Провинциальный пижон. Буржуа из Лиможа, но почти без акцента. Он всегда рассказывает о своем городе, потому и я тебе это говорю, в свою очередь. Раз в году он устраивает загул в этих краях. И у него свои привычки… Я его сопровождал в прошлом году. Да, когда есть время, я работаю няней для взрослых. Похоже, что он опять бродит где-то здесь, но я его никак не встречу. Ты поняла, что я имею в виду?

Она быстро сообразила:

– Да, да, понятно… Дядя, который как бы чихать хотел на всех и каждого?

– Совершенно верно.

– Еще бы я его не помнила!

– Почему?

– Он симпатичный и не скаредный. Если бы таких побольше! Неважно, что он трепач и чудной, как ты говоришь.

– Он приходил с тобой повидаться сегодня вечером?

– Нет,– вздыхает она,– ни сегодня, ни вообще в эти дни.

– Ну, что поделать, тем хуже для него, для тебя и для меня. Все равно спасибо тебе, Габи.

– Не за что.

Она смотрит на меня глазами побитой собаки. И спрашивает себя, к чему весь этот допрос и не свалится ли ей, подобно черепице с крыши, на голову очередная неприятность? Неприятности – она их коллекционирует всю дорогу,– и если бы они действительно имели вид черепиц, то ей хватило бы на постройку крыши нормального размера. Крыши, которая ой как бы пригодилась ей на этом тротуаре, где клиенты пристают к ней наверняка меньше, чем полицейские, и где так часто случается ненастная погода…

Внезапно меня наполняет чувство жалости.

Это, наверное, результат глухой тоски, терзающей меня с того момента, как я начал бродить по этому кварталу, где никогда ничего не происходит, который живет только ночью, и зачем, черт возьми, он живет? В. Д. Ж. Все для живота. В запахе дохлятины и овощей, выдранных из земли. И днем тут не лучше. Магазины для классов трудящихся, а также для домашней прислуги. Только вблизи площади Пале-Рояль начинаешь вдыхать менее гнусный воздух, но близость Министерства Финансов портит все впечатление. А на набережных птицы сидят в клетках. Они щебечут. Они зовут на помощь. Черта с два. Птицы Тюильри не более свободны. Они никуда не могут деться от Тюильри. Просто это более просторная клетка в великолепном обрамлении, вот и все. Для спасения птичьей чести остаются только голуби, которые без зазрения совести облегчаются на каменных дядей, плохо защищенных от этой напасти в своих нишах по улице Риволи, или на туристов, выходящих из Лувра с затуманенными от восхищения глазами.

Глава вторая

ПЕРВЫЙ МЕРТВЕЦ

Я все-таки в конце концов откопал своего человека как раз в тот момент, когда собирался прекратить поиски. Было уже два часа ночи. Он устроил себе сольный ужин, глотая устриц в ресторане «Полна-Коробушка», возле Фонтана Невинных. Зал в глубине ресторана, левый угол, вдали от суеты, царящей снаружи. И вдали от нескромных взглядов тоже. Я бы его прозевал, если бы не прошел в глубь ресторана, влекомый скорее рутинной привычкой, чем тонким нюхом.

В своем корректном темном, почти черном пиджаке, брюках в полоску, как у шефа секции магазина Самаритен, он производил впечатление парламентария в ожидании своего министерского портфеля Вид у него был озабоченный, но, кто знает, он, возможно, придавал исключительно важное значение своему питанию. Мне показалось, что в мае прошлого года я не заметил этой особенности. Во всем остальном он был точно таким, как прежде. Славная физиономия зрелого мужчины, не слишком зрелого (во всех смыслах этого слова), гладко выбритая, как у лакея, с несколько крупноватыми чертами, под шапкой волос, чуть тронутых сединой. В полном здравии.

Я остановился перед его столом. Он поднял глаза и узнал меня. Искорки юмора тут же загорелись в зрачках.

– Смотри-ка, Нестор Бюрма! – воскликнул он.

И добавил, развеселясь еще больше:

– Ну что, король детективов?

Я пожал плечами:

– Не такой уж король. Ваша жена мне написала.

– Как всегда… Немного с опозданием, можно сказать?

– Почта и телеграф бастовали.

– Ах, да! Ну ладно, садитесь, Бюрма. Теперь мы уже стали старыми приятелями, а? Ведь третий раз встречаемся, не так ли?

– Совершенно верно.

Я сел, повесив пальто и шляпу на вешалку.

– Вы чего-нибудь съедите? – спросил он.

– Охотно,– ответил я,– не будем терять добрых привычек… Чтобы хоть какие-то остались, если вы поняли мой намек, дорогой Лёрё. В этот раз вы мне не позвонили.

Я улыбнулся. Улыбнулся и он:

– Да будет вам, ладно, какое это может иметь значение, вы меня все равно нашли.

Он протянул мне меню:

– Устрицы, луковый суп или шатобриан?

– Шатобриан.

– Значит, два,– сказал Лёрё, поворачиваясь к официанту, который переминался с ноги на ногу в ожидании заказа.

Официант исчез. Лёрё поерзал на своем стуле и заметил:

– Можно сказать, вы принимаете всерьез свою работу?

– А куда денешься?

Выждав мгновение, я добавил:

– Похоже, что вашей супруге уже осточертели ваши отлучки, мой дорогой?

Он сделал презрительный жест:

– Поскольку она только начинает…

Шатобрианы прибыли, и мы взялись за них. Я сказал:

– Это может кончиться драмой.

Он не спеша прожевал и проглотил кусок мяса.

– Да нет же, нет,– запротестовал он,– я знаю Эмили… И потом, сейчас я не буду тянуть время. Вернусь завтра. Самое позднее послезавтра. Во всяком случае, если после почтовиков не забастуют железнодорожники… А может, поговорим о чем-нибудь другом?

И мы заговорили о другом между двумя глотками, во время жевания и глотания я смотрел на Лёрё и думал, что он чудной тип, а мадам Лёрё должна быть чудной типессой, и супружеская пара Лёрё должна быть чудной парой, и детектив Нестор Бюрма – тоже чудной детектив, который не чувствует ни малейших угрызений совести, когда ему покупают табак клиенты вот такого рода, которые не скупердяи и не требуют каких-то результатов, и, как сказала Габи, хорошо бы таких клиентов побольше. Совершенно спокойные. Постоянные. Платят вам содержание, кормят, по сути говоря…

* * *

Это началось в 1952-м.

В одно прекрасное майское утро я получил письмо из Лиможа от некой мадам Эмили Лёрё. Эта дама сообщила, что обнаружила мое имя в газете, а мой адрес – в справочнике адресов. Она извинялась, что беспокоит меня по такому пустяку, так далекому от моей обычной деятельности, но если я буду настолько любезен… Она была уверена, что со мной дело не затянется. Короче, она ставила меня в известность, что ее муж только что сбежал. Он должен быть в Париже. То, что он немного погуляет, ее не страшило – жизнь в провинции не всегда веселая, а весна есть весна, особенно для пятидесятилетних мужчин (она была очень понятлива, мадам Лёрё, и, наверное, очень любила своего мужа), но не хотела, чтобы эта шутка затягивалась. Это был вопрос достоинства. Для нее. Итак, если я смогу разыскать ее мужа и посадить его в поезд на Лимож… Она добавила несколько подробностей, которые мне особенно не пригодились, присовокупила к своему письму фотографию беглеца, которая оказалась более полезной, и солидный чек, который я тут же пустил в дело.

Я нашел своего человечка достаточно быстро благодаря коллеге моего приятеля, комиссара Флоримона Фару, легавого из бригады, занимающейся меблированными комнатами, которого взял в пай по этому делу. Как только беглый провинциал был запеленгован, я предпринял меры, чтобы завязать с ним знакомство, преуспев в этом деле, мы более или менее сблизились, и, использовав момент наименьшей способности к сопротивлению, наступивший по причине алкогольного опьянения, я прочел ему проповедь на тему морали и возвращения в пенаты. Гражданин, которому я годился бы в сыновья! Эта трогательная сцена происходила на Центральном парижском рынке, в известном ресторане «Тихий папаша». Обстановка соответствовала действу. Поскольку я не скрыл от него ни своей профессии, ни порученной мне миссии, Лёрё хохотал от всей души. Детектив, надо же! Безусловно Эмили прочитала слишком много детективных романов. Смешно. Ну до чего же смешно! Так или иначе, но он оказался куда более благоразумным, чем я мог предположить, и в скором времени я получил от мадам Лёрё благодарственное письмо.

Месяцы шли, и настал май 1953-го. Я уже совершенно забыл своего липового распутника (распутство, которому он предавался, было самым что ни на есть скромным), как вдруг он сам с хохотом объявился по телефону:

– Алло? Нестор Бюрма? А я опять в загуле, мой дорогой детектив. Жена вам еще этого не сообщила?

– Еще нет.

– Ну, с этим не задержится. Послушайте, пока суд да дело и чтобы упростить процедуру, зайдите за мной в отель, где я останавливался в прошлом году. Улица Валуа, да. Гульнем вместе, если у вас нет других дел. А заодно договоримся насчет обратного поезда для меня…

В прошлом году я его находил немного насмешливым, но сейчас можно было поклясться, что он решительно делает из меня дурака. Ах, так?

– Ну ладно,– сказал я Элен, моей секретарше,– хорошо смеется тот, кто смеется последним. Поскольку он приглашает меня разделить его вакханалии, я не буду заставлять себя просить.

В тот же вечер я заехал за ним в отель.

Между тем я получил письмо от мадам Лёрё. Составленное в тех же выражениях, что и предыдущее, оно было в общем чуть-чуть нервознее. Она стала приходить к мысли, что шутка (как она назвала прошлую отлучку) может остаться приличной только при условии, что она не будет ни продолжаться, ни повторяться. И еще: буквы письма выдавали гневную дрожь руки, которая их выводила на бумаге. Что же касается инструкций, то они оставались без изменений: как можно быстрее посадить беглого мужа в обратный поезд.

Что я и сделал через несколько дней после того, как составил компанию Лёрё в его ночных похождениях. Он уже приобрел определенные привычки в Париже (который, кстати, хорошо знал, поскольку прежде жил здесь многие годы). Но в своих гулянках он оставался донельзя провинциалом. Его времяпровождение было расписано как по нотам. Рестораны, театры, кино, жертвоприношения Венере – все это выполнялось в определенные часы и в одних и тех же местах, с теми же партнерами. И всегда корректен, даже в пьяном виде. Был всего один случай, когда он грубо обошелся с какой-то бродяжкой. Но бродяги, будь то мужик или баба, никогда себя прилично вести не умеют. Короче говоря, в 1953 году все произошло так же точно, как и в 1952 году. В одну ночь после сильной попойки я погрузил Лёрё в лиможский поезд. А поскольку пьяниц Бог бережет, он благополучно добрался до дома.

Все тут остались довольны: мадам Лёрё быстро получила своего мужа в приличном состоянии; муж привык к моему присмотру, а Нестор Бюрма получал хорошую плату, осчастливливая семейство Лёрё. Оставалось лишь пожелать, чтобы это повторялось каждую весну.

Но сегодня у нас на дворе был январь. Луи Лёрё предвосхитил весеннюю дату. Он наплевал на календарь, будь он грегорианский, русский или природный. Наилучшим оказался календарь Лёрё. И если верить письму – обычному письму от мадам Лёрё, к тому же полученному с порядочным опозданием все из-за тех же забастовок, а в этом письме сквозили явные и определенные чувства беспокойства и раздражения, беглец находился в Париже уже несколько дней. Яснее ясного был тот факт, что мадам Лёрё скоро лишит меня этой работы. Я чувствовал это. Не так уж я был ей полезен, следует признать. Эта комедия – получать деньги от жены, чтобы отыскать мужа, и получать от мужа, чтобы сопровождать его во время пребывания в столице,– не могла длиться вечно. И, может быть, чувствуя, что скоро мне не придется больше им заниматься, я быстренько отправился на поиски Лёрё, который не объявился до сих пор, хитрюга, даже если и остановился в том же самом отеле (а он прежде не прятался). Кто знает, быть может, я сделал это в надежде еще разок попировать за его счет!

* * *

Попировать за его счет!

А еще считаю себя детективом!

Заказав десерт, Луи Лёрё встал, чтобы сходить «кое-куда». Я остался сидеть один за куском сыра бри. Проглотив его, я принялся проглядывать вчерашнюю газету, которая валялась на соседнем стуле. Господин Рёне, второй президент IV Республики, обратился с традиционным посланием к обеим палатам. Эмиль Бюиссон, враг общества номер один, предстает перед судом присяжных вместе со всей своей бандой. Жилищный кризис в Берлине, розыск картины Рафаэля, украденной из Лувра – поиски картины и вора,– не дал никакого результата. В Лондоне… Внезапно я взглянул на часы. Мои остановились. Я вывернул шею, чтобы посмотреть на стенные часы в большом зале. Отшвырнул газеты. Случилось то, что я и думал. Прошло порядком времени, как Лёрё ушел из-за стола. Слишком много времени, чтобы он теперь вернулся. Чертов шутник. Он смылся по-английски. Я подозвал гарсона и попросил счет.

– Вы не ждете этого господина?– спросил он, указывая на пустой стул.

Я проворчал:

– Знаете что, нечего измываться надо мной второй раз за такой короткий срок!

На те чаевые, которые я оставил ему, вряд ли он сможет пригласить к себе актрису из Комеди Франсэз.

* * *

В довершение всего снаружи моросил холодный мелкий дождь. Я огибал груды душистых овощей, и если у меня было противно на душе, то это вовсе не было данью местному колориту. Луи Лёрё обвел меня вокруг пальца, как школьника, не стоит отрицать это. Зима на него плохо действовала. Весной он был более общительным. Зимой же предпочитал не посвящать меня в тайны своих шалостей, насколько я понимаю.

Пройдя несколько шагов, я успокоился и заинтересовался передвижениями розничных торговцев, которые пополняли свои запасы, торгуясь понемногу, что в своих лавк»х они не допускают. И вдруг все пешеходы, все оборванцы, курсирующие тут, расступились, чтобы пропустить полицейскую машину, мчавшуюся с большой скоростью. Краснорожий толстяк в куртке, восседающий на ящике, полном апельсинов, обратился к одному из своих коллег:

– Эй, Жюль! Что это там за шухер? Только что проехал «рено» из префектуры. Это, часом, не облава?

– Нет, это экономический контроль,– ответил я. Тип оглядел меня, видимо, вспомнив все те бифштексы, которые он ухитрился проглотить во времена ограничений.

– Не накликайте беду! – сказал он.

И тут же прыснул. Скажи, пожалуйста, экономический контроль! По всей видимости, он уже с давних пор привык плевать на него.

Подошел какой-то тощенький тип в кожаном пальто:

– Это на улице Пьер-Леско,– сказал он.

– А что там происходит? – спросил краснорожий.

– Не знаю, полно легавых.

Краснорожий выпятил толстые губы:

– Пойду-ка выпью стаканчик божоле,– сказал он, как будто связывая все это воедино.

Я направился к улице Пьер-Леско, кишащей толпой торговцев. Между торговцами фруктами и банановым складом собралась толпа, сдерживаемая полицейскими в форме. Полицейский фургон остановился немного дальше, а рядом с ним голубой открытый «рено». Я подошел поближе.

– Проходите! – повторяли полицейские.

Толпа притворялась глухой. На пороге здания, украшенного всевозможными эмалированными табличками, о чем-то спорили два гражданина инспекторского вида. К ним подошел третий, вынырнувший из темных глубин коридора. На нем был плащ грязно-бежевого цвета, коричневая шляпа, которая шла ему хуже некуда, а его физиономия была украшена седеющими бакенбардами. Это был мой приятель Флоримон Фару, комиссар уголовной полиции. Я позвал его, помахав рукой. Он ответил тем же и разорвал в мою честь цепь полицейских.

– Что вы тут вынюхиваете? – спросил он, пожав мне руку и небрежно представив своим подчиненным.

– Обход бистро,– ответил я.

– В самом деле?

– И меня даже успели наколоть. Можно подать вам жалобу?

– У меня нет желания шутить.

Он зевнул.

– Я дрых… Был на дежурстве, но дрых и… ладно, такова наша работа.

– А что тут происходит?

– Обычная работа полицейских. Это вы звонили?

– Куда это?

– В контору.

– Нет. А вам звонили?

– Да.

– Это не я. А почему вы так думаете?

– Я не знаю. Может быть, потому что вы дрейфуете в моих водах. Этьен Ларпан. Это вам говорит что-нибудь?

– Нет, а что?

– Ничего.

Он пожевал свой ус, потом резко кивнул головой, сильно нарушив равновесие своей шляпы:

– Пошли. Вы когда-нибудь были на банановом складе?

– Нет. С таким гидом, как вы, это будет увлекательно.

Я последовал за ним, имея за своей спиной еще одного полицейского. В глубине коридора, под лестницей, ведущей на верхние этажи, за низкой дверью открывалась другая, спускающаяся в подвалы, а за ней начиналась крутая винтовая лестница со стертыми каменными ступенями. По мере того как мы спускались вниз, температура повышалась. Мы дошли до площадки, ярко освещенной светом из помещения, пол которого был усыпан мятой бумагой и стружками, где смуглый мужчина, стоя перед конторкой, занимался бухгалтерией. Двое других с иссиня выбритыми подбородками перемещали огромные гроздья бананов.

– Салюд!– на испанский манер сказал Фару.– Хотелось бы посмотреть другие помещения.

– О'кэй,– ответил один из мужчин с испанским акцентом.

Это было забавно, но никто не засмеялся. Провожатый был мрачен. Он знаком пригласил нас следовать за ним в узкий коридор, там он повернул выключатель и открыл дверь в помещение, где тепличная жара поддерживалась четырьмя голыми газовыми горелками, расположенными вдоль стены. Подвешенные длинными металлическими крючьями к рейкам под потолком, гроздья бананов в течение долгих часов постепенно меняли цвет от темно-зеленого до канареечно-желтого.

– Очень интересно,– сказал я.– А что дальше?

– Идем,– ответил Фару.

Мы вернулись к лестнице, сопровождаемые взглядами молчаливых, как рыбы, рабочих.

– Это испанцы,– объяснил Флоримон.– Сейчас они спокойны. В обычное время бузят без перерыва и, кажется, все время поют свои песни. Вот поэтому они ничего не видели и не слышали.

– А было что услышать?

– Пойдем посмотрим то, что пришли смотреть.

Мы достигли второго подвала, два или три раза поскользнувшись на скользких ступенях. За настежь открытой решетчатой дверью со взломанным примитивным замком открывалось длинное помещение. Две лампочки – одна на лестничной клетке, другая под сводом – проливали скупой свет, оставляя в темноте углы, по всей видимости кишащие пауками

Повсюду валялись решетчатые ящики и другая всевозможная упаковка. Как наверху, да и повсюду в этом проклятом квартале, под ногами валялись разбросанная бумага и стружки.

В глубине подвала в резком свете ацетиленовой лампы, высоко поднятой полицейским, вырисовывались тени двух человек. Они наклонились над полом, тесно прижавшись плечами друг к другу. При нашем появлении они выпрямились и обернулись.

На мужчине были шикарные туфли из мягкой кожи, темно-серый костюм, приобретенный прямо в ателье модного портного. Его жилет и шелковая сорочка были расстегнуты и широко распахнуты на груди. Несмотря на беспорядок в его туалете, он сохранил некоторую элегантность и, видимо, обладал красивой осанкой… стоя. Но в тот момент он находился в лежачем положении и сохранит его навсегда. Один или несколько выстрелов, угодивших прямо в голову и отхвативших половину лица, лишили его возможности принять вертикальное положение.

Глава третья

САЛАТ В СОЛЬНОМ ИСПОЛНЕНИИ

– А, шеф… – начал взволнованно один из легавых, расправляя затекшие колени.– Нам пришла в голову мысль раздеть его и…

Он заметил меня рядом с Фару и прервал свой доклад.

– Попозже, попозже,– сказал комиссар.– Вот объект,– добавил он в мой адрес, указывая на тело, растянувшееся на земляном полу.

Он посмотрел на то, как я смотрю на мертвеца. Только мертвец не смотрел ни на кого и ни на что.

– Здесь, на Центральном рынке, право слово, чего только не найдешь,– заметил я.– Вы сказали какое имя?

– Ларпан. Этьен Ларпан… Это вам что-нибудь говорит теперь?

– Не больше, чем прежде.

Действительно, это имя мне ничего не говорило. Но оставшаяся часть лица очень сильно походила на левую сторону физиономии Лёрё. Если бы не было этой разницы в костюме… Но мог ли он оставить меня в залог в ресторане, пойти переодеться в такой костюм, а потом явиться обновить его в этом подвале под аккомпанемент пистолетных выстрелов?

– Я только задавал себе вопрос,– продолжал я,– откуда вы можете знать, что его так звали?

– Я еще ни в чем не уверен,– сказал Фару.– Визитные карточки на это имя были найдены в его кармане, но, может быть, они не его. Кроме этого, ни гроша. Видимо, у него смыли весь бумажник, а в нем немало бабок. Этот тип, уж конечно, не был из категории малоимущих. Не знаю, заметили ли вы, что он одевался не в магазине готового платья. Возможно, что он проживал в отеле Трансосеан на улице Кастильон. Среди его визитных карточек нашли рекламу этой гостиницы. Мы позвонили туда. Там действительно числится клиент под этим именем. Остается опознать его.

Да, да. Но что я вам могу сказать? Спасибо за представление, Флоримон. Я знал и получше, но все же спасибо. Хотя… гм… я все еще продолжаю спрашивать себя, зачем вы меня сюда пригласили? Я могу уйти? Поскольку…– Я указал пальцем на потолок жестом статуи Свободы, освещающей мир:

– …Поскольку испанцы там, наверху, почти наверняка уверены, что не видели, чтобы я околачивался поблизости, и не встречали меня на лестнице. Так я могу уйти или нет?

– А, так вы заметили,– усмехнулся Фару, ничуть не смутившись.

– Послушайте, старина, бананы – это очень сладко, но недостаточно, чтобы поймать парня моей закалки. Черт побери! Это просто потрясающе! Что у вас за мания воображать, что я запутан во всех делах, которыми вы занимаетесь?

– Не во всех делах,– поправил он.– Исключительно в тех, которые происходят в том районе, в котором как бы случайно вы болтаетесь… У меня это правило.

– Ну, что ж, на этот раз ваше правило вас подвело.

– Возможно. Только я ничем не должен пренебрегать. Поймите, я ничего не знаю об этом типе, кроме того, что его, возможно, звали Этьен Ларпан и проживал он в Трансосеане, но я чую здесь какое-то необычное темное дело. Он мог пролежать в подвале до полудня, и никто не заметил бы его присутствия, а вместо этого, едва он умер – смерть наступила не больше часа назад,– как к нам в контору звонят и сообщают, что на улице Пьер-Леско, в подвале дома под таким-то номером, только что убили человека… А интонация говорившего была такой искренней и убедительной, по словам тех, кто принял сообщение, что мы приехали без колебаний. Я сказал себе: наш корреспондент – это парень, который обнаружил труп и не хочет влипнуть в историю. Свидетель, выполнивший свой долг по отношению к властям, но желающий избежать возможных неприятностей. Это вполне оправданно. И когда там, на улице, я заметил вас среди зевак, то подумал, что автором звонка по телефону могли быть вы…

– Это не я.

– Никакого греха не было в том, чтобы это предположить. Вы могли быть в каком-то деле, в котором так или иначе был запутан мертвец; всё выложить вы не можете, но скрыть преступление тоже не захотели, и так далее…

– У меня нет никакого дела, и звонил не я. Жаль, что вынужден разочаровать вас, Флоримон.

– Ладно, существует еще одна гипотеза.

– Какая?

– Позвонил сам убийца. Да. Он убивает этого мужика. И выбирает такое место, где может спокойно действовать, куда еще долго никто не сунет носа. Но, совершив преступление, он торопится поднять на ноги нашего брата. Его поведение можно назвать скорее идиотским, но если это правильный вариант, а звонивший не был тем совестливым свидетелем, который хотел всего лишь выполнить свой гражданский долг, то это мне обещает много развлечений. Да, темная история, скажу я вам.

– Все развлечения я оставляю вам полностью, Флоримон,– ухмыльнулся я.– Я не эгоист, пошел спать, желаю хорошего времяпровождения!

– Спасибо за слова ободрения,– проворчал тот.

Я поднялся на поверхность. По-прежнему сыпал мелкий дождь, что, впрочем, не мешало торговле. Спать идти я не собирался. Мне тоже надо было кое-что проверить. Я пробился через очень плотную толпу до улицы Кокийер. Автомашины розничных торговцев из пригорода, которые приехали пополнить свои запасы, стояли по обе стороны улицы, тесно прижавшись одна к другой. Тачки всех марок, всех моделей и всех возрастов. На улице Полковника Дийана не видно было ни души, на улице Валуа – пустыня. Билдинг Французского Банка всей своей массой давил на пейзаж. Мокрые тротуары, как темные зеркала, тоскливо блестели под светом фонарей. Полный покой, который, казалось, ничто не могло нарушить. Вечный покой… И, словно опровержение, одинокая машина выскочила на резком вираже к площади Пале-Рояль. Взвизгнули покрышки. Потом ворчание мотора затерялось в ночи.

Гостиница Лёрё была расположена недалеко отсюда. Я переступил ее порог.

За конторкой дремал служащий, оперевшись локтями на развернутый перед ним бюллетень скачек. Звонок у входной двери разбудил его. Он встряхнулся, узнал меня и сонно улыбнулся. Я его уже видел в начале вечера, когда пришел убедиться, что Луи Лёрё снова остановился в этом скромном заведении, к тому же он меня знал по прошлым годам.

– Добрый вечер, месье,– сказал он и добавил:– Месье Лёрё вернулся, месье.

Итак, он не умер.

– Гм… может быть, сейчас не время, чтобы… но в конце концов если он вернулся недавно… гм… и еще не лег спать, я…

Я улыбкой скрыл свое смущение.

– Он не собирался ложиться спать. Он уезжает от нас. И попросил меня приготовить счет,– сообщил парень

Служащий был дальним родственником хозяев и пользовался их полным доверием.

– Я посмотрю, может ли он вас принять,– продолжал он нейтральным тоном,

– Очень бы хотелось,– ответил я.

К черту репутацию – и мою и Лёрё.

– Вы помните мое имя?

– Нестор Бюрма, да, месье. Частный детектив.

Я протянул ему 500 франков. То, что следует сделать, должно быть сделано.

– Не воображайте Бог знает что,– сказал я ему.

Положив деньги в карман, он ответил:

– В гостиничном бизнесе никто ничего не воображает. Это заняло бы слишком много времени.

– Поставьте на Блуждающий огонек, у него есть шансы выиграть.

– Спасибо за Буссака.

Он снял трубку внутреннего телефона, переговорил с невидимым собеседником и сказал, положив трубку:

– Месье Лёрё ждет вас.

Он показал мне дорогу и предоставил самому блуждать по коридорам в поисках нужного мне номера.

Папаша Лёрё был одет так же, как и в ресторане «Полна-Коробушка», когда он сбежал не простившись. Полностью. Даже больше, так как он не снял шляпу. Небольшой раскрытый чемодан на постели указывал, что он действительно готовился к отъезду. На мраморном камине, отражаясь в большом зеркале, стояла начатая бутылка виски, а рядом с ней наполовину полный стакан, тут же лежало железнодорожное расписание. В комнате плавал сигарный дым.

– Отваливаем?– агрессивно спросил я.– Возвращаемся домой?

– Как видите,– произнес он, широко взмахнув рукой.

– Эмили будет довольна.

– М-м.

Он запихнул одежду в чемодан.

– Вы со мной разыграли забавную шуточку.

Он тихонько ухмыльнулся.

– Ладно, неважно,– продолжал я.– Я поставлю это в счет, который отправлю вашей жене.

– Да, конечно,– проворчал он.

И он снова принялся посмеиваться. Я зевнул и отрезал:

– Привет, Лёрё. Мне платят за то, чтобы я вас посадил в обратный поезд. И я не собираюсь задерживать ваш отъезд.

– Привет,– ответил он.

И, повернувшись ко мне спиной, налил себе выпивки в стакан, не предлагая мне.

Я спустился вниз, сжав зубами свою трубку. Я не устал, но у меня болела голова. Выйдя на улицу, быстро пошел, рискуя разбить себе физиономию, так как мои подошвы скользили на жирном асфальте. Еще раньше я заметил тут автофургончик без дверей. Улица, превращенная в гараж, по-прежнему была пустынной. Я уселся за руль и попробовал вывести машину из ряда других, стоящих вдоль тротуара. При своем обшарпанном виде она имела превосходный мотор и тут же завелась. Позади меня никто не закричал «держи вора». Я покатил к улице Валуа, коротко помолившись дьяволу. Остановился неподалеку от гостиницы, не включая газа и повернувшись в сторону площади Пале-Рояль. Почти тотчас же я увидел выходящего Лёрё с чемоданом в руке, он нагнул голову, спасаясь от дождя. Было как раз вовремя. Еще несколько секунд, и я бы его прозевал. Я подстегнул свой фургончик. Резко подскочив, от чего застонал его древний кузов, он рванул вперед. Услышав шум, Лёрё в тревоге обернулся. Но отойти он не успел. На темной и сырой стене фары высветили его огромную тень.

– Черт побери! – проворчал я.– Не убить бы его.

Вцепившись в руль, я почувствовал, как скользкий асфальт довершил дело. Фургон въехал на тротуар, сбив моего Лёрё, словно кеглю. Он свалился на крыло, чемодан перелетел через капот, раскрылся, вывалив на землю все содержимое. Я дал задний ход. Он же остался лежать в водостоке, издавая громкие стоны. Я нажал на акселератор и на повороте к площади Валуа едва не налетел на другую тачку, словно выросшую из-под земли, потом быстро рванул из этого нечистого места, как завзятый лихач, с самого рождения занимающийся подобным спортом.

Я бросил машину на улице Лувра, вновь нырнул в толпу и отправился выпить несколько бокальчиков бодрящего в бар-табак на улице Пируэт. Что касается пируэтов, то мне досталось проделать их немало…

Когда хладнокровие вернулось ко мне, я подождал еще немного, а потом из автомата позвонил в гостиницу на улице Валуа. На этот раз служащий был вполне бодрым и оживленным.

– Это опять я,– извинился я.– Нестор Бюрма. Если месье Лёрё еще не уехал, я хотел бы поговорить с ним.

– Он в больнице,– ответил тот.– С такого рода клиентами не соскучишься.

Я разыграл удивление:

– В боль… Что вы мне рассказываете?

– Его задела машина как раз в тот момент, когда он выходил от нас. Конечно, за рулем был пьяный. Послушайте, месье. Таков мир. По ночам здесь проезжает не больше одной машины каждые три часа, а машин с пьяным за рулем – две в год. И между тем надо было, чтобы месье Лёрё оказался как раз там, когда проезжала машина с пьяным за рулем. Эти провинциалы, право! Можно подумать, они нарочно так делают.

– Это серьезно?

– Могло быть хуже. Машина, например, могла разбить витрину. К счастью, она этого не сделала. Просто чудо.

– Я говорю о Лёрё.

– А! Да, месье Лёрё, конечно… Тоже чудо. Довольно помятый, с виду, но я думаю, что это не смертельно… В конце концов надеюсь…

Я тоже надеялся. И безусловно более искренне, чем будущий торговец дарами Морфея.

– Гм… тогда скажите мне, в какой больнице…

– Я вызвал полицейских с улицы Славных Ребят. Они увезли его.

Теперь он говорил явно недовольным тоном. Эта история ему изрядно надоела:

– Предполагаю, что они не упрятали его в кутузку…

– Кто знает, с ними все возможно,– сказал я.– Ладно. Доброй ночи.

Из бистро я отправился в комиссариат на улице Славных Ребят. Там они всегда очень подозрительны с тех пор, как бомба Эмиля Анри разнесла помещение, а полдюжины тех самых славных ребят посмертно получили награды от префекта, но тут я рискнул. А так как при мне не было никакого свертка более или менее подозрительного вида, все прошло без сучка, без задоринки. Я назвал себя, в качестве пропуска использовал свою дружбу с комиссаром Флоримоном Фару, сказал о своем знакомстве с Луи Лёрё и о том, что я только что узнал о несчастном случае и т. д., и т. п. Славные ребята успокоили меня на его счет. У Лёрё пострадала нога, но его жизнь была вне опасности. За более подробными сведениями будьте любезны обратиться в больницу Отель-Дьё…[3] Для проформы я сказал полицейским слова ободрения в деле поиска того лихача и свалил. Я чувствовал себя слишком усталым, чтобы вернуться к себе домой, в то время как моя контора была в двух шагах на улице Пти-Шамп, где меня всегда ожидал свободный диван. Туда я и отправился. Позвонил по телефону в Отель-Дьё. Без особых трудностей получил сведения о раненом. Его состояние не вызывало никакого беспокойства. Через несколько дней он будет на ногах. Я поблагодарил, разделся, нырнул под одеяло и уснул сразу, как только лег.

Глава четвертая

В ЧУЖОЙ ШКУРЕ

Разбудила меня моя секретарша Элен, когда в 9 часов утра она пришла в контору на работу и, увидев меня спящим, громко рассмеялась:

– Доброе утро, шеф. Итак, нежимся в постельке?

– Что-то вроде этого,– зевнул я.– Доброе утро, Элен Может быть, поцелуемся?

Она улыбнулась:

– Я никогда не целую пьяниц… Гм… Не рискуя ошибиться, можно предположить, что вчера вы были не в состоянии добраться к себе домой, а?

Я снова зевнул:

– Что-то вроде этого. Вам следовало бы работать детективом.

– Иначе говоря, вы нашли вашего Лёрё?

– Что-то вроде этого. Откройте, пожалуйста, ставни

Она повиновалась. Грустный, плохо промытый день проник в комнату:

– Немного туманно? – спросил я.

– Что-то вроде этого,– ответила она.– Но не холодно.

Она снова прикрыла окна и внимательно посмотрела на меня:

– О-ля-ля! Ну и физиономия! Вы что, по всей видимости, пировали вместе?

– Конечно. А вы не знаете, она всегда везде со мной, моя физиономия.

– Я говорила о Лёрё. Он снова втравил вас в какой-то разгул?

– Что-то вроде этого.

– Надеюсь, вы сунули его в поезд или что-то вроде этого?

Я усмехнулся:

– Как раз нет. Он в больнице.

Элен широко раскрыла свои прекрасные удивленные глаза:

– А его жена еще платит вам за то, чтобы вы его охраняли! Но что случилось? Драка? Силач с Центрального рынка его прижал?

– Идиотский несчастный случай. Какой-то лихач, кажется, поддел его. Я при сем не присутствовал… Думаю, надо предупредить его жену. Вы отправите телеграмму. В успокоительных выражениях. Закажите также разговор по телефону. Я непременно хочу успокоить ее устно. А в телеграмме постарайтесь дать ей понять, что не стоит беспокоиться. В Париже она сейчас не нужна.

Элен нахмурилась:

– Эй! Он по крайней мере не умер?

– Да нет же. Что вы там себе вообразили? Идите приготовьте нам добрую порцию кофе, пока я одеваюсь.

Она исчезла в крохотной кухоньке. Вскоре вернулась оттуда, неся на подносе две чашки, полные благоухающей черной жидкости. Сделав несколько глотков, она продолжала развивать свою мысль:

– Я не воображаю, что вы кого-то там убили, но признайтесь, что частенько вы оказываетесь поблизости от трупов, или что-то вроде этого, как вы выражаетесь. Это очень любопытно.

– Вам следовало бы отпустить усы,– ответил я, поставив свою чашку.– Вы уже говорите, как Фару. А при усах совсем были бы на него похожи… Не позже, как сегодня ночью, он выдал мне текст такого же рода.

– Именно так я и подумала. Что это за мертвец, шеф? Он был там специально для вас?

– Какой мертвец?

Она пожала плечами:

– На Центральном рынке нашли убитого мужчину. А вы этого не знали?

– Знал.

– Вот видите. Некий… я забыла его имя.

– Ларпан. Этьен Ларпан. Видите? Я все знаю… но не при такой тяжелой голове.

– Кажется, это именно он – вор знаменитой картины Рафаэля из Лувра.

– А! Вот этого я не знал. Что, об этом уже говорят в газетах?

– Нет. Это, наверно, произошло слишком поздно ночью, чтобы появиться в утренних газетах. Я слышала об этом в утренних известиях по радио.

Я подошел к приемнику и включил его. Послышался голос Катрин Соваж, которая пела «Остров Сен-Луи». Я приглушил радио.

– Что они еще сказали?

– Я не обратила внимания, но думаю, что это все.

– Подождем. Марк Кове наверняка что-нибудь тиснет в дневном выпуске «Крепюскюль»… И отправьте немедленно эту телеграмму мадам Лёрё, пожалуйста!

Она пошла в контору.

Я последовал за ней, чтобы посмотреть почту. В числе других там было одно письмо от Роже Заваттера, одного из моих агентов, занятого сейчас по другому делу. Он писал:

Я пишу вам на бумаге клиента (замечаете, какой шик?)…

В самом деле, это была роскошная бумага, украшенная силуэтом яхты с инициалами П. К. В верхнем углу листка повторялось изображение той же яхты, вокруг которого ярко-красными буквами было написано ее название: «Красный цветок Таити».

…и сообщаю, что по-прежнему нечего сообщить, за исключением, может быть, того, что клиент с приветом. Но ничего серьезною нет. Во всяком случае, никаких врагов на горизонте, как справа, так и слева по борту, и до конца моих дней с удовольствием оставался бы телохранителем этого типа. Мы будем в Париже тринадцатого или четырнадцатого…

Я посмотрел на календарь. Тринадцатого – это было как раз сегодня.

…Мы пришвартуемся в порту для прогулочных судов. То есть в самом Париже. Я предупрежу вас о нашем прибытии. Поцелуйте Элен. Ваш Роже.

– Этот Роже имеет любопытную манеру составлять свои отчеты,– заметил я.

– А что нового? – спросила Элен.

– Ничего или почти ничего. Они прибывают сегодня или завтра. И кроме того, Заваттер целует вас. Это все.

Она иронически вздохнула:

– Да уж, мыла мне не нужно. Всегда найдется кто-нибудь, чтобы вылизать вам физиономию. А ему больше нечего делать при этом месью Корбини?

– Телохранитель – это не слишком утомительное занятие.

Я бросил письмо в ящик стола и набил трубку.

– Телохранитель! А чего он опасается, наш клиент?

– Заваттеру еще не удалось узнать, а когда мы вели переписку по этому делу, мы не попросили у Корбини объяснений и он не дал их нам. Вы помните? Нам было достаточно денежного перевода. Хотите мое мнение? Этот богатый старый оригинал – Заваттер говорит – с приветом, но Заваттер в своих оценках несколько категоричен,– так вот, этот оригинал, владелец пары замков в районе Руана, который перемещается чаще всего по воде, по-видимому, скучает, как большинство типов при больших деньгах. Тогда, вместо того чтобы нанять себе компаньона или трубадура, он придумывает воображаемых врагов и позволяет себе роскошь в виде частного детектива, вооруженного пушкой. Это придает некоторую пикантность его существованию.

– И скрашивает наше…

Тут появился Ребуль – однорукий, еще один из троицы Нестора.

– Не рассаживайтесь,– сказал я ему в тот момент, когда он собирался придвинуть к себе стул.– Вы сейчас отправитесь в Отель-Дьё. Вам известно, что на меня возложена задача блюсти добродетель некоего Лёрё…

– Это тот клиент, который на абонементном обслуживании?

– Да. Так вот, его добродетель более или менее цела, но я думаю, что с его ногами дело обстоит иначе. Он стал жертвой несчастного случая и был доставлен в больницу Отель-Дьё. Постарайтесь за ним последить, это все. Если у него будут посещения, проследите характер этих посещений. В общем, будьте на высоте.

Он ушел. Элен посмотрела на меня:

– Странная штука? -спросила она.

В комнате ожидания зазвенел звонок, дверь, ведущая в нее, распахнулась.

– Привет, ребятки,– произнес вошедший.

Это был комиссар уголовной полиции Флоримон Фару. Я проскрипел:

– Ну что, дед, еще один жмурик, или что?

Он ухмыльнулся:

– Не знаю. Надо будет заглянуть под вашу мебель. Сесть можно?

– Валяйте. Что вас привело сюда? Мертвец этой ночи? Я же вам сказал, что не знаю его ни с какой стороны.

Он сел:

– Я вам верю.

– Один раз погоды не делает,– сказала Элен.

– Вы,– проворчал комиссар, грозя ей пальцем,– не надейтесь, что я вас расцелую на следующей встрече Нового года.

– А она будет готова удрать, чтобы помешать вам это сделать,– уточнил я.– Ладно. А сейчас кончайте любезничать. Это действует мне на нервы, потому что я чувствую, что за этим что-то кроется.

– Прекрасно…

Он обвел глазами контору:

– И много у вас работы на этот момент?

– Не особенно.

– Прекрасно,– повторил он.– Итак, я сказал, что верю вам. И даже до такой степени, что решил поручить одну конфиденциальную работенку, которую принес в качестве завтрака… Гм… Официальные фараоны не могут делать все. Вы это знаете. Они порой стеснены обстоятельствами. Короче, бывает так, что им просто необходимо иметь под рукой частника…

– …для определенных тонких дел?

– Так точно.

– Ваш завтрак – это просто рвотное, Флоримон… О, да, ну конечно же! Ведь ваши коллеги и вы сами пользуетесь услугами осведомителей. Так почему бы не воспользоваться и частным детективом, да? Это будет современно!

Он приподнялся на стуле с несколько возмущенным видом:

– Я не осмелился бы представить мое дело в таком виде, Нестор Бюрма,– сказал он.

– Как представить – это неважно,– сказал я.– Вы неплохой мужик, но вы же фараон… А что это может дать?

– Быть фараоном?

– Работа, о которой вы говорите.

– Я не распоряжаюсь средствами, но вы найдете способ чем-нибудь поживиться. Я доверяю вам… Посмотрите-ка на это, Бюрма.

Он вытащил из кармана своего плаща два глянцевых фотоснимка и сунул их мне. Я сказал:

– Всегда думал, что вы кончите тем, что будете продавать открытки сомнительного свойства. Вот вы уже и вступили на этот путь. Что еще за вампочка?…

– Как вы ее находите?

– Я бы украсил ею свои воскресенья.

– Господи! Только воскресенья, и все?

На фотографиях была изображена молодая женщина, очень элегантная, в платье с декольте до самых лодыжек, а если до самых и не хватало, то самую чуть. Все, открытое взору, было совсем неплохо, а что угадывалось, было еще прекрасней. Лицо являло собой изысканный овал с тонким носом, чувственными губами и глазами, скрытыми длинными томными ресницами. Ухо представляло обычную ушную раковину, так часто описанную живописателями лиц этого типа, что я не буду на нем задерживаться, добавлю только, что мочка была украшена жемчужиной, но, в общем, на устрицу она никак не походила. Не знаю, в силу какого феномена, волосы, стянутые назад, вместо того чтобы делать ее похожей на задумчивую училку, подчеркивали сексапильность всего ансамбля, в то же время придавая ей вид труднообъяснимой неприступности.

Я передал одну из фотографий Элен, чтобы она смогла потешить взгляд в свою очередь, хотя это и не было в ее привычках, и, глядя на Фару, сказал:

– У вас нет номера ее телефона?

– Номер телефона, номер комнаты, ее имя и все, что вам угодно,– ответил он весело.

– И что мне надо будет делать потом?

– Переспать с ней,– хохотнул он.

– Элен,– сказал я, подмигивая,– магнитофон включен, не правда ли? Ведь он записывает речи нашего друга, да? Прекрасно. Вот до чего они дошли, эти фараоны в конце концов. Занимаются сводничеством. Никто не хотел верить, но теперь у нас есть доказательства.

– Кончайте балаган,– отрезал Фару.– Можете с ней спать, если захотите. Это и будет ваша зарплата… Вы знаете, кто эта куколка?

– Я вас слушаю.

– Ее зовут Женевьева Левассёр. А фамильярно Жани или Женни, мне не удалось установить это в точности. Она работает манекенщицей у Рольди на Вандомской площади, потому что в этой жизни надо чем-нибудь более или менее заниматься, но она наверняка не дожидается дня своей зарплаты, чтобы поесть. Прежде всего, и это самое главное, она была любовницей самого Рольди. Потом одного ювелира с улицы Мира. К тому же в какой-то момент в ее жизни появился бывший председатель совета министров. Она также немножко соприкоснулась с кино, очень известна, и у нее большие связи. Это светская женщина или почти светская. Вот только на ее счет имеется одна закавыка, которую мы не можем выяснить именно из-за положения Женевьевы в обществе и связей, но тем не менее эта закавыка существует. Она также была любовницей, недавней любовницей этого самого… Ларпана. Этьена Ларпана.

– Типа, который дозревал на Центральном рынке этой ночью?

– Да.

– И которого, если я не ошибаюсь, не зовут Ларпаном?

Флоримон Фару нахмурил свои густые брови:

– Откуда вы это взяли?

– Вы споткнулись на имени.

– Ладно. В самом деле, этот Ларпан не Ларпан. Он стоит на учете в полиции и был судим за вымогательство в 1925 и 1926 годах. Потом о нем ничего не было слышно, но это ничего не значит. В то время он назывался Мариус Дома, а мы называли его «блуждающим огоньком». Думали, что он в одном месте, а он оказывался в другом. А когда я говорю, что его звали Дома… Он жил под этим именем, ведь это типичное имя для северян, а?

– А он был с севера?

– Да, оттуда. Из местечка, особенно пострадавшего от войны… от войны 1914 года… полностью стертого с лица земли, а муниципальные архивы были уничтожены.

– Очень удобно.

– Да.

– И в качестве «блуждающего огонька» он продолжает жить за счет грабежей, не так ли? По радио сказали, что именно он украл Рафаэля.

Фару махнул рукой:

– Вранье.

– Так теперь вы распространяете ложные новости по радио?

– Не новости ложные, а картина фальшивая.

– Ах! Ах! Для слуги государства, я бы сказал, у вас несколько странное мнение о национальных музеях.

– Я говорю о картине, которую нашли при нем. Сразу же подумали, что речь идет о том самом Рафаэле, но нас разубедил эксперт. Это была копия, и даже довольно грубо сделанная.

– Нашли при нем… гм… а, да!

Я вспомнил о размерах украденного шедевра, приведенных в прессе наутро после кражи. Пятьдесят сантиметров на двадцать пять. Сняв раму, нетрудно было ее спрятать. Перед моим взором снова возникла сцена, которую я видел прошлой ночью в подвале улицы Пьер-Леско.

– …Он таскал это прямо на теле, и ваши люди обнаружили предмет, только лишь расстегнув его сорочку как раз в тот момент, когда мы пришли в подвал, так ведь?

– Да уж, у вас глаз – алмаз.

– Ну, вам это хорошо известно. Ведь я не являюсь чиновником, ежемесячно получающим зарплату. Я частный детектив. Не будь у меня наблюдательности, мне нечего было бы есть.

– Так вот, у вас будет на чем потренировать вашу наблюдательность.

Он снова взял одну из фотографий и принялся водить пальцем подозрительной чистоты по лицу обворожительной Женевьевы.

– Что там?

– Да. Она вне подозрений. Это не преступление – спать с жуликом, который не возникал в течение двадцати восьми лет, даже если этого типа убили, а на нем была найдена копия украденной картины. Если фальшивый Ларпан…

– Еще один фальшивый.

– …продолжал свою неблаговидную деятельность, она, по-видимому, не была в курсе. Ларпан – оставим за ним это имя – не жил постоянно в Париже. Он время от времени наезжал сюда. Как, впрочем, все богачи. Неделю назад он приехал из Швейцарии и остановился в отеле Трансосеан на улице Кастильон. Так значился на карточке гостиницы. Мы проверим это. Я сказал, что Женевьева Левассёр была его любовницей. Это правда и не совсем правда. Она спала с ним время от времени. В нынешнем году и в прошлом во время пребывания Ларпана в столице. Но она не следовала за ним в его перемещениях. В течение последних двадцати четырех месяцев практически не покидала отеля Трансосеан, где и проживает постоянно. Я говорю вам, мы ни в чем не можем упрекнуть ее. Ни в том, что она сама его убила… Всегда возможна драма на любовной почве, но у нее есть алиби, правда, довольно неопределенное… Ни в том, что пыталась скрыть свою связь с ним.

Сама нам в этом призналась во время проверки в отеле. Они оба так незаметно вели свое дело, что, я думаю, мы ничего бы не заметили без этих признаний. Отметьте, что когда она узнала, что ее любовник трагически погиб и мы, по-видимому, относимся к нему без особого почтения, то пожалела о своей откровенности, но было уже поздно. Итак, мы ничего не имеем против нее, и Женевьева находится вне подозрений, но общение с таким таинственным типом, как этот Ларпан, в наших глазах создает – как бы сказать?– неблагоприятное отношение, вы понимаете меня? И я не могу официально поставить ее под явное наблюдение. Ничто не оправдывает такую меру, и она, заметив это, тут же возмутится. А учитывал связи…

– Или связи того, кто ее содержит.

– …мы хорошо будем выглядеть. Поэтому необходимо соблюдать самую большую осторожность. Она знает слишком много людей. Весь Париж. Так, например, опознала тело, но ее имя не будет упомянуто. Попробуй скажи «человек из ее окружения», и пошло-поехало. В этой среде невозможно топать нашими грубыми башмаками. В то время как…

– …элегантный джентльмен моего типа…

– Вот именно. Вы себя очень точно описываете, Бюрма.

– Ладно, хватит лести. Не будучи Брюмелем, говорят, что я достаточно элегантен. И во всяком случае, я похож на что угодно, но только не на легавого. Впрочем, тем лучше. Но я не джентльмен. Ибо, будь я им, то отказался бы от вашего предложения, а вас выкинул бы за дверь.

– А я, если бы был настоящим фараоном, то и пяти минут не стал бы выслушивать вашу трепотню.

– Ладно. Теперь, когда мы оба высказались, давайте данные.

– Женевьева Левассёр, это вы знаете. Отель Трансосеан, вы тоже знаете. Апартаменты 512… Это совсем наверху, но ничего общего с мансардой.

– Кровати удобные?

– Я посылаю вас туда не для того, чтобы дрыхнуть.

– Кто говорит – дрыхнуть? Работает у Рольди, фирма «высокого шитья»?

– Да. Манекенщица.

– Ясно. Что я должен делать?

– Втереться к ней в доверие.

– Под каким предлогом?

– Я думаю, что Нестор Бюрма сам разберется.

– Не всегда. В конце концов я постараюсь найти что-нибудь. А сколько ей лет?

– Тридцать, но на вид ей лет двадцать пять.

– Тогда, должно быть, все тридцать пять.

– Нет. Тридцать.

– Пусть тридцать. Даже если тридцать пять, я – за. Постараюсь втереться к ней в доверие, как вы говорите.

– Это скорее приятная работенка, вы не находите?

– Все работы, которые поручают другим, приятные.

– Во всяком случае, откройте пошире глаза, если заметите что-либо…

– Знаете, старина,– сказал я.– Если я замечу что-нибудь, а в этот момент…

Я схватил одну из фотографий и постучал по ней:

– …мне придется выбирать между парой ваших бакенбард и этим бюстом…

– Вы выберете премию,– отрезал он.

Я поднял брови:

– Ах! Так шутки в сторону, можно сказать? А какая премия?

– Три миллиона.

– Предлагаемая Обществом друзей шедевров или что-то в этом роде?

– Да.

– Черта с два. Общество – фикция, и премия – фикция, как и картина, найденная на Ларпане.

– Не совсем так.

– О-о. А это случайно не мизансцена, цель которой посеять панику среди воров картин, если их несколько, и под* бить одного из них предать всю банду? Если этот один попадется в ловушку и выдаст других, то может не надеяться получить хоть полушку, а?

– Да, да,– ответил он уклончиво.– Фикция? Я уже поправил вас. И сказал: не совсем так. При случае премия попадет в карман честного человека, если тот найдет или поможет найти картину.

– Тогда у меня есть шанс?

Он улыбнулся:

– Гм… Скажем так: пятьдесят процентов шанса.

– Три миллиона, даже на пятьдесят процентов, это интересно.

– А сколько стоит сама картина при этих условиях? – спросила Элен.

– Несколько сотен миллионов.

– Ого!

– Вот именно!

– Значит, в любом случае стоит поискать ее,– сказал я.– А Ларпан? Так он вор или нет?

– Мы ничего не знаем,– вздохнул комиссар.– Мы идем вслепую… Можно рассмотреть несколько гипотез. Во-первых…

Он поднял пожелтевший от табака палец:

– …это был вор. При нем находились подлинная картина и копия, у него забрали его деньги и оригинал. В данном случае виновными оказались его сообщники. К несчастью, мы не знаем, где их искать на данной стадии расследования…

– А если они существуют, то должны были смыться.

– Да. С другой стороны, с момента его приезда в Париж те немногие люди, которых он посещал, безупречны. Во-вторых…

Он положил два пальца на рога моей трубки, словно вызывая быка на битву:

– На нем была не только фальшивая картина, которую он заказал, чтобы использовать в дальнейшем в каком-либо темном деле. Например, вернуть ее в Музей под видом подлинной. Кажется, он уже проделывал нечто подобное с Джокондой в 1912 году. Или же толкнуть коллекционеру, утверждая, что она настоящая. Короче, таская с собой копию, он стал жертвой какого-нибудь бандита, который интересовался лишь его деньгами. Честно говоря, мы не очень верим этой последней гипотезе. Самой правильной нам кажется первая. Но для второй гипотезы есть и вариант. Ларпан мог быть членом банды, которая хочет извлечь пользу из кражи картины Рафаэля, и по той или иной причине в подвале на улице Пьер-Леско имело место сведение счетов…

– Но почему в этом подвале? – спросила Элен.

– Подземный Париж не очень меняется,– сказал Фару.– Особенно в районе Центрального рынка. Я сказал вам, что некогда Дома, иначе говоря Ларпан, совершил жульничество. А это случилось в ущерб какому-то доверенному лицу. Ларпан должен был знать все ходы и выходы. Незадолго до того он, видимо, зашел их осмотреть, а потом назначил там свидание своим приспешникам. По всей вероятности, хотел объегорить их, а тот, другой или другие, не поддались на его удочку.

– И убийцы ушли, оставив на нем картину? -сказал я.

– Да, раз мы ее нашли.

– Почему же?

– Может быть, потому, что дело, которое они предполагали провернуть с этой копией, не получалось согласно их желаниям, а денег, имевшихся у Ларпана, хватило, чтобы покрыть все расходы. (Он всегда, кажется, носил с собой большие суммы.) А может быть, и по другой причине.

– Может быть, им помешали? Или было неосторожностью задерживаться?

Фару покачал головой:

– Им не помешали, и они могли задержаться, сколько хотели. Они могли бы поиграть в сражение… а вы сами знаете, какая эта игра длинная.

–…На сей раз это была короткая игра. Что есть кроме того? Какие-либо данные?

– Никаких. Мы плаваем. Но я стараюсь направлять наше плавание. Например, мы расставляем сети вокруг двух художников с Монпарнаса, специалистов по изготовлению копий, таких же безукоризненных, как и оригиналы, и которых мы уже беспокоили из-за этой виртуозности несколько лет назад. Мы знаем также двух-трех беспринципных коллекционеров. И следим за ними. Безупречные граждане, время от времени посещаемые Ларпаном, за которыми мы ведем незаметное наблюдение. Но я знаю, что это ничего не даст. Мадемуазель Левассёр тоже безупречна, но я считаю принципом, что в каждом криминальном деле слабым пунктом является женщина. Если что-нибудь должно дать трещину, то именно с этой стороны. К несчастью, мы не можем открыто заняться ею, и я вам уже объяснил почему. Поэтому я поручаю ее вам…

– Она будет в хороших руках,– утвердительно кивнула Элен.

– Я сделаю все как можно лучше,– сказал я.

– Надеюсь,– вздохнул Фару.– Эти фотографии не нужны?

– Я обойдусь оригиналом…

Он положил мадемуазель Левассёр в двойном экземпляре в карман рядом с сердцем.

– Но я не обещаю вам, что что-либо треснет,– добавил я.

– За исключением бюстгальтера девицы,– закончила Элен.

Глава пятая

ГОРЬКИЕ МЫСЛИ НА ПРЕСНОЙ ВОДЕ

Они сидели втроем в мягких креслах холла и убивали время. Еще одно преступление, которое не окупается. Если бы им пришлось драться за свой кусок хлеба, они бы хоть немного шевелились. Один любовался своими ногами, второму никак не удавалось найти в газете статью, которая его заинтересовала бы, а третий пресыщенным оком критически разглядывал лепной потолок в стиле рококо. Эта лепка бесспорно была очень старинной.

Под ней за надраенной до блеска конторкой восседал консьерж отеля Трансосеан, напыщенный, высокомерный, гладко выбритый и полный сознания своего значения. И в самом деле, находиться между самой грустной, но в то же время одной из самых знаменитых площадей Парижа, где вздымается в небо Вандомская колонна, с одной стороны, и садом Тюильри, уютным тихим и мирным…, когда не бушует ветер революции, с другой стороны, это придает человеку определенный вес. Никогда не знаешь, как себя вести с таким холуем, важным и непроницаемым.

Он оглядел меня и не нашел предлога придраться к моему шелковому шарфу, молча оценил добротный костюм (от модного портного, в котором я держался достаточно небрежно, чтобы создать впечатление, как будто одеваюсь так каждый день), так же как твидовый плащ и вызывающий итальянский головной убор. Из осторожности я спрятал свою трубку, был свежевыбрит, без единого пореза. Экипированный таким образом, стал похож на процветающего киношника или на представителя какой-нибудь другой свободной профессии, но уж никак не на легавого. Иначе говоря, я внушал доверие.

После визита Флоримона Фару я выудил из тайников моего серого вещества предлог вступить в контакт с мадемуазель Левассёр. И собирался его использовать. Мадемуазель Левассёр и консьерж Трансосеана вместе избавили меня от этой работы.

Мадемуазель Левассёр не было дома. Страж за конторкой в синей униформе затруднялся сказать мне, когда она появится. Но я мог, если желаю, оставить записку. Я не стал оставлять записки, сказал, что вернусь еще раз, и ушел.

Подходило время, когда мадам Лёрё должна была отозваться на мой телефонный вызов. Я пешком напоавился в свою контору. На углу улицы Мира и улицы Даниель Казанова мне показалось, что за мной тащится хвост. Я незаметно обернулся и увидел среди прохожих мужчину, слишком небрежные манеры которого как раз и выдавали его целенаправленность. Сунув руки в карманы плаща хорошего покроя, в стильной шляпе, он с достоинством курил сигарету. У него были тонкие усики и матовый цвет лица; с того места, где я находился, нельзя увидеть большего. Мы пересекли авеню Опера, шагая почти рядом. Тут мне представилась возможность разглядеть его в свое удовольствие. Я не ошибся в отношении усов и цвета лица. Кроме того, у него было удлиненное лицо с довольно тяжелым подбородком, а серые глаза в этот момент делали вид, что не обращают на меня никакого внимания. Перейдя улицу, он замедлил шаг, но не изменил направления. В самый раз бы мне наняться гидом. По-видимому, мои маршруты нравятся иностранцам. Когда я дошел до пассажа Шуазёль, он находился на углу улицы Вантадур. Я ввалился в коридор здания, где располагается Агентство Фиат Люкс, бегом взбежал на третий этаж и, как только очутился в своей конторе, открыл окно, чтобы осмотреть улицу. Никого. То есть народу полно, но моего попутчика нигде не видно.

– Что происходит? – спросила Элен.– Вам что, плохо?

– На меня положил глаз один молодой прохожий,– сказал я,– совсем в обычаях этого квартала. Принял меня за одного из парижских шалунишек… Он шел за мной до самого дома, и меня не удивит, если поднимется по лестнице. Не исключено, что вот-вот появится.

Он не пришел. Но, бросив последний взгляд в окно, я увидел, как он перешел дорогу и застыл в раздумье на тротуаре улицы Святой Анны. Я закрыл окно.

– Теперь моя очередь выслеживать его,– сказал я.

В этот момент зазвонил телефон. Элен сняла трубку.

– Это Лимож,– сказал она и передала трубку мне.

– Здравствуйте, месье,– сказал кто-то голосом коровницы.

– Здравствуйте, мадам Лёрё.

– О нет, месье, я не мадам Лёрё. Я Мариетта, служанка. Мадам Лёрё не может подойти. Мадам Лёрё почти не двигается. Мадам Лёрё почти инвалидка.

– Очень хорошо, очень хорошо,– сказал я.

– Бессердечный,– сказала Элен, держа отводную трубку.

– Гм…– опомнился я.– Я хотел сказать… в конце концов, я не знал…

– Здесь все это знают, месье.

– Конечно, конечно. Тогда послушайте, мадемуазель Мариетта. С месье Лёрё произошел несчастный случай…

Я заставил ее выучить почти наизусть то, что ей следовало повторить мадам Лёрё, чтобы та не волновалась, добавил нижайший поклон и положил трубку. Потом вернулся к окну. Моего преследователя больше не было видно.

– Пусть это не портит нам аппетит,– сказал я Элен.– Хотите, пойдем поедим? Уже давно пора, а я более или менее знаю, где найти этого типа. Если не ошибаюсь, я его, кажется, видел развалившимся в кресле отеля Трансосеан…

За едой мы познакомились с первыми выпусками вечерних газет: статья об убийстве Ларпана и обнаруженной на нем копии украденного в Лувре Рафаэля стояла на видном месте. Репродукция полотна (подлинного или копии?) иллюстрировала ее. Ни одного портрета мертвеца. Правда, следует признать, что трудно воспроизвести черты лица человека в том виде, в каком я его видел в подвале. И, по-видимому, в его багаже не нашлось ни одной приличной фотографии. Собственно, по размышлении, я понимал, что публикация его фотографии была ни к чему. Вопреки размерам заголовков и статьи, расследование было окружено тайной. Никакого намека на прошлое Ларпана, о котором говорили лишь, что, прибыв из Швейцарии, он в течение нескольких дней проживал в большом столичном отеле. Название отеля не упоминалось. Также не упоминалось и имя мадемуазель Левассёр. Тело, как сказал Фару, было опознано «несколькими лицами из окружения покойного».

Вернувшись из ресторана, вместо десерта я позвонил в отель. Десерт получился неудачный: мадемуазель Левассёр по-прежнему отсутствовала.

Немного позже зазвонил телефон. На другом конце провода – пресноводный матрос, Роже Заваттер:

– Привет, шеф. Мы на стоянке.

– Откуда вы звоните?

– Из бистро на набережной.

– Я полагал, что вам платят за то, чтобы ни на шаг не отходить от Корбини.

– Этот Корбини – псих,– взорвался он.– Подумать только, именно такие всегда лопаются от бабок. А! Проклятье! Послушать его, все ему осточертели. Он все время на взводе. Скажите, пожалуйста, нервы! У меня такое впечатление, что он хочет обойтись без наших услуг. Шикарная жизнь продолжалась недолго. Вам бы следовало прийти попугать его, придумать какие-нибудь опасности, впрочем, я уж и не знаю что…

– Вам хотелось бы подольше ходить в его телохранителях, а?

– А что,– усмехнулся он,– никаких неприятностей, хорошая оплата… Хотелось бы продлить удовольствие.

– Корбини – клиент. Надо мне его хоть разок повидать. Я скоро приду. Где вы находитесь?

– В порту Лувра.

– «Красный цветок Таити», не так ли?

– Нет. Тот цветок завял. Авария с мотором. Но Корбини купается в золоте. У него есть другая яхта. «Подсолнух». Мы сейчас на ее борту.

– «Красный цветок»… «Подсолнух»… Вся жизнь в цветах, как кажется, не правда ли?

– Он сам, во всяком случае, не цветочек,– сказал в заключение Заваттер.– А потерять его было бы жаль.

* * *

Кокетливая прогулочная яхта тихонько покачивалась в желтоватых водах Саны между мостом Карузель и мостиком Искусств. Со сложенными парусами и убранной мачтой она была похожа на большую лодку, почище, чем другие. Парень из экипажа, эдакий морской волк с открытки, в брюках из грубого полотна, свитере из толстой синей шерсти и в нантской фуражке, стоял на палубе и смотрел, как посреди реки мимо него скользила вереница барж. При звуке моих шагов на гнущихся сходнях, соединяющих «Подсолнух» с берегом, он обернулся и пошел мне навстречу. Околыш его фуражки в лучших традициях был украшен красным якорем. Не хватало лишь нескольких обрывков тумана, чтобы довершить декорацию. Но полуденное солнце разогнало \егкую дымку, которая в первые утренние часы витала над Парижем.

– Привет, адмирал,– сказал я.– Меня зовут Нестор Бюрма. Это имя кое-что скажет вашему хозяину. Если только его не называют капитаном.

– Хозяин – достаточно,– ответил навигатор с больших каналов.– Он не капитан, а я не адмирал.

– Не сердитесь. Я сказал это для смеха.

– Ладно,– произнес он.– А что…

Роже Заваттер вынырнул из каюты и прервал его:

– Эй, Гюс! Пропусти. Это мой директор.

Я присоединился к своему помощнику. Вслед за ним спустился в роскошную комфортабельную каюту, изысканно, со вкусом обставленную. В глубоком кресле с мрачным видом курил трубку чистенький старичок с седыми волосами, желтоватой кожей и острым носом.

– Разрешите представить вам месье Нестора Бюрму, месье Корбини,– произнес телохранитель.

Старый оригинал легко поднялся, изобразил приветственную улыбку и пожал мне руку. Его рука была сухой и нервной.

– Как вы поживаете, месье Корбини? – сказал я.

Я сделал Заваттеру знак, чтобы он пошел на палубу посмотреть, Проходят ли мимо шаланды. Он ушел.

– Вы клиент Агентства Фиат Люкс,– продолжал я разговор.– До сих пор мы общались с вами письменно, но, когда мне представилась возможность познакомиться с вами лично, я не колебался. Я предпочитаю знать своих клиентов иначе, чем через бумажки. Надеюсь, что не помешал вам?

– Ничего мне не мешает,– проворчал он и добавил: – О! Извините меня. Я немного нервничаю.

– Мы все более или менее нервничаем,– попытался я его умаслить.– Эта современная жизнь… Но на воде должно быть поспокойнее.

– На воде то же самое. У всех лодок теперь есть моторы…

Казалось, он сожалеет о героической эпохе парусного флота.

– Гм… Хотите выпить чего-нибудь, месье? Лично я придерживаюсь сухого закона, но… прошу вас, присаживайтесь.

Я сел на банкетку, обтянутую плюшем.

У меня под ногами качался пол. Когда я трезв, то не очень люблю это впечатление опьянения. Я слышал одновременно плеск воды о дно яхты и о каменную кладку на пристани и гудки автомобилей вперемешку с гулом города.

Учитывая усталость, которую я продолжал еще испытывать с предыдущей ночи, я плавал в какой-то странной атмосфере сна.

Но Пьер Корбини вполне обладал чувством реальности. Во всяком случае, в этот момент. Он потянул за раздвижную панель в стенке, и под полкой с книгами открылось все необходимое для удовлетворения самых требовательных пьяниц. Из всего ассортимента бутылок он выбрал коньяк хорошего года и налил мне.

– Превосходно,– сказал я, отпив немного.– А мой агент тоже хорош?

Хозяин глянул на меня поверх очков с золотыми дужками:

– Простите?

– Я спрашиваю вас, удовлетворяет ли аге»нт вашим требованиям?

– Конечно. Это очень веселый молодой человек.

– И который, при необходимости, ведет себя очень храбро, поверьте мне. У вас еще не было случая испытать его?

– Нет еще.

– Я не знаю, следует ли пожелать… гм…

Зондирование ничего не дало.

– Я тоже не знаю… Еще немного коньяка?

– Охотно.

Он подлил мне в стакан, затем с живым интересом посмотрел на бутылку, которую держал в руке, и пошел за стаканом для себя:

– В вашу честь,– сказал он,– я сделаю зигзаг в своей диете. Капелька этого мазута не может быть опасной. Если я от него умру, по этикетке вы узнаете имя виновного.

Он проглотил глоток и закашлялся. Второй стакан пошел легче.

– Его миссия закончена? – спросил я.

– Вы говорите о месье Заваттере?

– Да.

– Ни в коем случае. Я непременно хочу оставить его. Разве что-либо заставляет вас предположить иное решение, месье Бюрма?

– Ничуть. Я просто хотел узнать, подходит ли он вам и следует ли нам и дальше работать с вами.

– Ну конечно.

– Тогда отлично.

В эту минуту, повинуясь неизвестно какому приказу, в каюте появился парень в нантской фуражке с красным якорем на околыше.

Когда он убрался, покачивая плечами, Корбини позволил себе легкую усмешку:

– Вы когда-нибудь задавали себе вопрос, месье Бюрма,– сказал он с горечью,– об искусственности некоторых существований?

И, к счастью, не дожидаясь ответа, добавил:

– Вы видели это?

– Что это?

Его глаза потемнели:

– Этот болван матрос! Гротескно! У меня нет желания смеяться, но иногда трудно помешать себе в этом. Не знаю, что сегодня со мной, но смешная сторона некоторых положений кажется мне сегодня более явной, чем в другие дни. Этот бедняга Гюстав корчит из себя мореплавателя. В действительности один только вид фляжки с физиологическим раствором уже вызывает у него морскую болезнь…

– Я уже позволил себе сегодня рассуждения подобного рода на его счет,– сказал я.

– Вот видите! А ведь… я не прав, что насмехаюсь над ним… Так что я сам представляю из себя?

Он воодушевился:

– Старый мечтатель, пустомеля… Я хотел бы быть пиратом в Карибском архипелаге или огибать мыс Горн… Я слишком поздно появился на свет… Точно так же, как старый Крулл из «Песни экипажа»… Вы знаете?

– Смутно.

– Вздор!– выкрикнул он.– Я удовлетворяюсь тем, что огибаю ближайший мыс на Сене, а вместо морского разбоя уклоняюсь от налогов в пределах, дозволенных воспитанием. Это все царство подделки и эрзаца. Например, кажется, что даже вот там…

Он агрессивно кив«ул подбородком на иллюминатор. Там, за толстым стеклом, поднимался дворец Лувра.

– В этом музее, если верить газетам…

Он указал на валяющийся на столе экземпляр «Крепюскюль»:

– …восхищению болванов предложены подделки. Вам это не кажется комичным?

– Нет,– ответил я, смеясь.– Потому что ваша история с подделкой – это неправда, если вы понимаете, о чем я хочу сказать. В газетах говорят о копии Рафаэля… Вы ведь на это намекаете, не так ли?

– Да.

– Они ведь не утверждают, что эта копия фигурировала среди коллекции музея вместо оригинала.

– Это одно и то же. Я знаю, что говорю. У меня есть идея на этот счет…

Я навострил уши, но он добавил:

– …и она относится не ко вчерашнему дню. Она возникла у меня еще в 1912 году…

Это было для меня старовато.

– Да, месье. После того, как украли Джоконду и она снова заняла свое место там, никто не уверен, что это не подделка. Это все История. Кража Джоконды, эта Джоконда, которую дерзкий Марсель Дюшамп снабдил в начале движения дадаизма парой усов, вы тогда были еще очень молоды, но вы, конечно, слышали об этом…

– Как и все.

– Один великий поэт был в то время очень обеспокоен. Такова доля поэтов. Или они беспокоятся, или их беспокоят. Беспокойство их преследует. Его звали Гийом Аполлинер. Вы знаете?

– Я слушаю радио.

– Гм…

Он не старался скрыть свое презрение и попытался просветить меня:

– …Любопытный человек был этот поэт. Раненый на войне, он умер 11 ноября 1918 года в то время, как под его окнами люди скандировали: «Гийом… К смерти Гийома»… Эти крики были обращены к Вильгельму Гогенцоллерну, но тем не менее…

– Да, юмор скорее мрачный,– согласился я.

– Который, однако, понравился поэту…

Покидая некоторое время спустя Пьера Корбини, я подумал: если он частенько рассуждал таким образом, то ничего нет удивительного, что Заваттер принял его за психа.

Заваттер не очень часто общался с поэтами.

Однажды, услышав имя Стефана Маларме, он вообразил, что речь идет о бандите, окрещенном таким образом, потому что ему не удавалось раздобыть хороший револьвер[4].

* * *

Вернувшись на твердую землю, я зашел в бистро и позвонил в больницу узнать о Луи Лёрё. Получив удовлетворительную информацию, я направился к своей конторе.

По пути сделал крюк, чтобы зайти в гостиницу на улице Валуа. Администратор, которого звали Альберт,– не помню, называл ли уже его имя,– как раз заступал на дежурство. Свежий цвет его лица указывал на то, что он целый день провел за городом. На столике лежали две газеты, их содержание касалось улучшения лошадиной расы, и карандаш – всё в полной боевой готовности.

По видимости, он не был в большом восторге от моего появления. Наверно, думал, как и многие, что мое присутствие предвещает неприятности… и ассоциировал его с этим Лёрё, с которым произошел несчастный случай перед самым заведением, когда едва не было разбито зеркальное окно у входа. Однако ему, неблагодарному, не следовало бы забывать, что я ему дал на лапу пятьсот франков.

– Здравствуйте, месье,– произнес он тем не менее скорей по привычке, чем из симпатии.

– Я проходил мимо,– сказал я ему,– и зашел сообщить вам новости о вашем постояльце.

– А, да! Месье Лёрё?

– Да.

– Ну и что?

Он даже не постарался скрыть, что ему глубоко наплевать на Лёрё, на состояние его здоровья и на все прочее.

– Он от этого не умрет.

– Тем лучше,– ответил тот все с тем же железным равнодушием, затем взял в руки свои газетки по лошадиным бегам.

Я указал на них:

– Ипподром в порядке?

– Лучше, чем результаты,– пробурчал он.

– Ах, да! Скажите, пожалуйста,– произнес я, словно это только сейчас пришло мне в голову,– что он сделал со своим багажом?

– Кто? Лёрё?

– Да.

– Его багаж? Вы хотите сказать, его чемодан? У него был только маленький чемоданчик.

– А что с ним стало?

– Его нет при нем?

– По-видимому, нет.

Парень искоса взглянул на меня, покачался несколько мгновений на стуле, размышляя, как себя вести, затем пожал плечами:

– О, по этому поводу надо спросить у фараонов, они всё подобрали – и раненого, и багаж… при ударе всё разлетелось, чемоданчик раскрылся, понимаете, месье? Он не был ни роскошным, ни прочным. Дешевка.

– Гм…

Он еще раз пожал плечами:

– …Короче, я собрал весь этот базар, как смог, а полицейские всё забрали… Они, по-видимому, сохранили в участке или же выбросили как мусор, не знаю.

– Да, конечно. Ладно. Ну что ж, спасибо и желаю на завтра удачи!

Он не ответил.

Я увидел его отражение в стекле, когда переступал порог.

Он почесывал подбородок, следя за мной тяжелым взглядом. Думаю, что несколько часов сна ему бы не повредили, а его щетина, сильно выросшая на живительном ветре ипподрома, видимо, вызывала зуд.

Глава шестая

БОЛТОВНЯ НА ГРЕЧЕСКИЙ ЛАД

В конторе меня ожидал сюрприз. Устроившись в кресле для клиентов, положив кожаные перчатки на свою шляпу, а шляпу на колени, устремив серые глаза на приятный для созерцания профиль Элен Шатлен, которая самозабвенно стучала на машинке, сидел – кто бы вы думали?

Мой утренний преследователь.

При моем появлении он встал и церемонно поклонился:

– Здравствуйте, господин Нестор Бюрма,– сказал он.

Его голос был приятным, немного певучим, и время от времени в нем проскальзывал неопределенный, чуть заметный акцент.

Я ответил на его приветствие и тотчас же перешел в наступление.

– Мы уже виделись, я полагаю, месье… э-э… месье как?

Элен перестала терзать машинку, бросила взгляд на лист бумаги, лежащий перед ней, и сказала, прежде чем посетитель открыл рот:

– Кирикос.

– Би, мадемуазель,– поправил тот, вежливо улыбаясь.– Бирикос, Николас Бирикос.

– Это одно и то же,– сказала Элен.

– По-видимому, месье Биби Кокорикос со своими курчавыми волосами, тяжелым подбородком и усиками над тонкими губами не нравился моей секретарше.

– Если хотите,– согласился грек.

По-видимому, его научили, что противоречить парижанкам не галантно.

– Итак, я говорю, месье Бирикос,– продолжал я,– что мы уже виделись.

– Вполне возможно.

– Сегодня утром вы следили за полетом мух в отеле Трансосеан.

– Я действительно живу в этом отеле. Но в Париже в это время года нет мух.

– Это образ.

– А, вот оно что! – воскликнула Элен, поняв, что мы имеем дело с моим преследователем. Она ничего не добавила, но ее глаза говорили: «В наглости этому братцу не откажешь!»

– …а наглядевшись на мух,– добавил я,– вы стали таким же назойливым, как и они.

Он улыбнулся. Медовой улыбочкой. И поклонился. По-видимому, был очень гибким в талии:

– Я понимаю и этот образ. Иначе говоря, вы хотите сказать, что я вас выслеживал.

– Вот именно.

– Я не буду утверждать, что пришел специально извиниться за это, месье, но почти…

– В самом деле,– сказал я. -Чем могу вам служить?

Он заколебался, потом произнес:

– Ничем. Я просто пришел извиниться за мое некорректное поведение сегодня утром. Да, в конце концов вы вовсе не обязаны удовлетворять мое глупое любопытство. Лучше я извинюсь и уйду. И так было очень невежливо с моей стороны надоедать вам, придя сюда.

Я его удержал:

– Не уходите. Кроме всяких прочих соображений, мне очень хотелось бы знать, зачем вы пошли за мной.

Он огляделся:

– Мы оба стоим,– пожаловался он.– Может быть, сядем, чтобы спокойно побеседовать?

– Пошли,– сказал я.

Мы прошли в мой личный кабинет, где я указал ему на кресло.

Он уселся, попросил разрешения угостить меня турецкой сигаретой, взял себе одну и достал зажигалку массивного золота, от которой мы оба прикурили. Завершив этот светский ритуал, он сказал:

– Месье, Париж – удивительный город…

Это звучало как речь, обращенная к председателю муниципального совета. Я не был председателем муниципального совета, но одобрительно кивнул. Это не задевало никого, даже Париж.

– …тут происходят вещи…

Он поискал подходящее слово.

– Удивительные,– сказал я.

– Вот, вот! Я не хотел повторяться. Сегодня утром я скучал в холле Трансосеана, как почти каждый день… Однако вчера у нас было развлечение… Может быть, это развлечение не совсем во вкусе директора отеля, но мне-то какое дело?… Короче, мы узнали, что один из клиентов отеля… человек, с которым я был немного знаком, поскольку здоровался с ним по воле случая то в коридорах, то в лифте… месье Этьен Ларпан…

– …был убит?

– Да. Это уже довольно необычно, не так ли?

Я сделал гримасу:

– Знаете, мне лично это кажется довольно банальным.

– Вам, может быть. Вы детектив. Но не я… Затем мы узнали, что этот господин Ларпан… как бы сказать?

– Не в ладах с законом?

– Да. Я нашел, что это поразительно.

– И что затем?

– Гм…

Он, казалось, смешался:

– …я вам надоел, месье?

– Ничуть. Продолжайте.

Он побарабанил пальцами по своему головному убору. Пальцы у него были толстоватые и не сочетались с его удлиненным лицом.

– Да, да,– сказал он,– я чувствую, что надоел вам. Ладно… постараюсь покороче…

И продолжал:

– …я почувствовал, что месье Ларпан меня заинтересовал, понимаете, я скучаю. Очень скучаю. И надоедаю другим. Короче… Я был в холле и услышал – о, совершенно невольно,– как вы спросили, дома ли мадемуазель Левассёр. А я знаю, мадемуазель Левассёр…

Он улыбнулся улыбкой соглядатая:

– …была любовницей Ларпана. Я сказал себе: ого, это имеет отношение к Ларпану. Ваш визит. Вот почему я заинтересовался и пошел следом за вами, месье Бюрма. Не знаю зачем. Несомненно, втянувшись в игру. А когда я узнал, что вы являетесь частным детективом, я ног под собой не чуял от радости. Я был в восторге. Эта атмосфера тайны мне очень нравилась, если вы понимаете, что я хочу сказать. Только затем я подумал, что мое поведение было некорректным и что мой долг светского человека состоит в том, чтобы извиниться, в том случае, если вы заметили мой маневр и могли Бог знает что подумать. При вашей профессии, не правда ли? А потому, месье Нестор Бюрма, примите, пожалуйста, мои живейшие извинения.

Он сделал вид, что встает.

– Одну минутку,– сказал я.

– Да?

– Вы говорили о глупом любопытстве, которое я мог бы удовлетворить.

– Я не хотел бы злоупотреблять.

– Не стесняйтесь.

– Так вот, глупое – это то самое слово. Я подумал, поскольку вы знакомы с Ларпаном…

– Я не знаю Ларпана,– сказал я.

– Вы меня удивляете.

– Тем не менее это так.

Он тряхнул головой:

– Я этому не верю. Я не могу ничего гарантировать, но мне кажется, что однажды Ларпан…

– Однажды?

– …упомянул ваше имя. Оно довольно характерно, не банально. Но, очевидно, поскольку вы утверждаете противоположное…

Я ничего не сказал.

Он продолжал:

– …итак, я говорил, что, поскольку вы знакомы с Ларпаном… но поскольку вы его не знали, это все меняет.

– Говорите, как если бы я его знал.

– Ладно…

Его глаза зажглись:

– …я подумал, что вы сообщите мне подробности по поводу этого таинственного человека, дадите сведения, которые бесполезно было бы искать в газетах.

– А в каких целях собираете вы эти сведения?

– В целях развлечься, всего-навсего. О! Я знаю. Я сознаю свою глупость…

– Я не могу вам дать эти сведения.

– Я сознаю свою глупость,– повторил он.– Я импульсивен, идиотски импульсивен. Сначала я иду за вами, затем прихожу к вам и прошу выдать профессиональную тайну…

– Речь не идет о профессиональной тайне. Я не могу дать вам никаких сведений о Ларпане, потому что у меня их нет. А у меня их нет, потому что я его не знал… И я думаю, что из нас двоих, если кто и был с ним знаком, так это вы.

Он заколебался, потом сказал:

– Ну, что ж… я его знал… немного. Признаю это.

– Вы сообщили об этом в полицию?

– Нет. Это не помогло бы их расследованию, не так ли? А я вовсе не хочу…

Он отчеканил:

– …чтобы публично стало известно, что я мог посещать, даже случайно, по-соседски человека, которого можно отнести к категории гангстеров… Я порядочный человек, месье. Глупо романтичный, но порядочный, меня зовут…

– Кокорикос.

– Бирикос. Николас Бирикос. Вот моя визитная карточка. Может быть, у нас будет случай еще раз увидеться…

Несколько лихорадочно он пошарил в своем бумажнике, достал оттуда визитную карточку и протянул ее мне. Спрятал свой бумажник и резко сказал:

– …у меня в Афинах есть очень процветающее дело. Я почти все время живу во Франции, но в Афинах у меня есть дело. Скандал может повлиять на дела, даже если он разразится в сотнях километров от дома. Я не сказал полиции, что немного знал Ларпана, и не скажу. Если вы думаете, что должны сообщить ей об этом, я буду отрицать. А сбить меня в моих показаниях будет невозможно. Но надеюсь, вы не будете ее об этом информировать.

– Я не буду ее информировать,– сказал я,– не понимаю, зачем я стал бы ее информировать. Однако вы в поисках развлечений…

– Развлечение развлечению рознь.

Я повертел в руках его визитную карточку:

– Поскольку вы любите романтику, сейчас вы ее получите,– сказал я.

Он с интересом стал следить за моими движениями. Я снял телефонную трубку и вызвал отель Трансосеан:

– Алло. Пожалуйста, месье Николаса Бирикоса.

– Его нет дома, месье.

– Но это один из ваших гостей?

– Да, месье.

Я задал два или три ловких вопроса, чтобы убедиться в том, что Бирикос из отеля Трансосеан был тем же человеком, который сидел сейчас передо мной.

– Извините, это проверка,– сказал я, кладя трубку.

– Вы полностью прощены,– ответил грек.

– Во всяком случае, вы не прячетесь,– заметил я.

Он высоко поднял брови:

– Зачем мне прятаться?

– Не знаю.

На его лице появилось выражение простофили, который не понимает, о чем идет речь:

– Я любитель романтики. Глупый и безобидный любитель романтики. С вами я совершил промах. Еще раз извиняюсь за него, но…

Он встал:

– У вас есть мое имя и мой адрес. Если случайно…

– Не очень рассчитывайте на это,– сказал я.

Я встал, в свою очередь:

– Кстати, вы не коллекционер, случайно?

– Коллекционер? Нет. Вы знаете коллекционеров, а что, у меня внешность коллекционера?

– Я не знаю. Может быть, мы еще увидимся, господин Бирикос.

– Я желал бы этого,– сказал он.

Я довел его до дверей соседней комнаты, откуда Элен выпроводила его до лестничной клетки. Я вернулся в свой кабинет. Клочок бумаги, по всей видимости, выпавший из бумажника странного иностранца, лежал под креслом. Я подобрал его. В этот момент прозвенел дверной колокольчик. Я быстро сунул клочок бумаги в карман и почти столкнулся с неожиданно вернувшимся господином Бирикосом:

– Извините меня,– сказал он.– Не забыл ли я свои перчатки?

Острым взглядом он оглядел все вокруг. Я тоже. Никаких следов перчаток. Он воскликнул:

– Эта моя неудача с вами явилась причиной моей рассеянности. Я… засунул их в карман.

Он поднял вверх свои найденные перчатки, потом надел их. Так он их уже не потеряет. Попрощался с нами с обычной церемонностью и на этот раз ушел окончательно.

Я приблизился к окну, открыл его и посмотрел наружу.

Неподвижно стоя на тротуаре и не обращая внимания на толкающих его прохожих, месье Николас Бирикос, снова без перчаток, тщательно обшаривал себя с озабоченным, очень озабоченным видом. Он вытащил свой бумажник из кармана пальто, внимательно осмотрел его содержимое, спрятал и снова обшарил все карманы. В конце концов ушел, мрачный и недовольный.

– Что там еще,– спросила Элен,– он опять потерял свои перчатки?

– Нет, скорее эту бумажку.

Я вытащил из своего кармана клочок бумаги, найденный под креслом, на котором сидел грек. Это была обычная бумага, ничем особенно не отличавшаяся. Обрывок бумаги. На нем было написано одно слово: «Межисери».

– Что это такое? – спросила Элен.

– Кусок адреса. Конечно, набережная Межисери. Эти иностранцы могут хорошо знать Париж, тем не менее им иногда нужны напоминалочки. Он, кажется, очень дорожил этим клочком бумаги, а?

– Да уж, верно…

Элен пренебрежительно усмехнулась:

– …По его физиономии не скажешь, что он посещает литературный салон мадам Софи Стамбат[5].

До чего же моя секретарша подкована во всем, что касается всего Парижа.

– Кто знает? Разве я похож на вора картин, а?

– То есть…

– Да-да. Одолжите мне тысячу франков, и я буду на них держать пари, что этот Бикини-роз принимает меня за сообщника Ларпана…

– Бросьте!

– Это именно так.

– Вашей репутации только этого не хватало!

– Так вот теперь пробел заполнен… А что касается пари, надо последить за одним завсегдатаем бегов. Вам придется заняться им. Это служащий в Провинциальной гостинице на улице Валуа. Его зовут Альберт. Он там проживает, его кормят и обстирывают. Оттуда не трогается ни на шаг, за исключением тех случаев, когда направляется на ипподром. Примите вид пай-девочки, возьмите себе там комнату и получше прилипните к этому фрукту. Что-то в его поведении подхрамывает. Постарайтесь обнаружить, что к чему.

– На улице Валуа? Это не там каждый год останавливается Луи Лёрё?

– Да, там.

– Гм…

Она ничего больше не сказала. Открыла стенной шкаф, вытащила оттуда чемоданчик распространенной модели, употребляемой обычно при путешествиях серьезными девушками.

– А говорили, что это спокойный клиент,– сказала она с понимающим видом.

– Спокойный, еще бы! – усмехнулся я, подняв глаза к потолку.

Наступила ночь, а с ней пришел и холод. Погода по сезону. Возразить нечего. Улица Пти-Шамп была тихой, как кладбище.

– Спокойный, еще бы! – повторил я вслух в тишине моего кабинета.

Я был один в комнате, которая внезапно показалась мне огромной. От включенного электрического радиатора шло на мои ноги мягкое тепло. Это была старая модель. В глубине аппарата его раскаленные нити таинственно мерцали. На камине часы меланхолически отсчитывали время. Лампа с большим абажуром отбрасывала круг света на девственно чистый лист бумаги, на котором мои руки вертели визитную карточку и обрывок, забытый Бирикосом. Я размышлял с трубкой во рту. Рядом, в маленькой комнате ожидания, скрипнула мебель. Тремя этажами ниже, на улице, прошел продавец газеты, выкрикивая простуженным голосом: «Крепюскюль, последний выпуск!» «Пос… Креп…» Он удалился или захотел чего-нибудь выпить в кафе на углу улицы. И снова тишина, которую нарушали лишь ход каминных часов и пыхтенье моей трубки. Вдруг на перекрестке чуть не столкнулись две автомашины. Послышался скрежет тормозов. Раздраженные голоса, проникнув через закрытые ставни и окна, дошли до меня.

Я ухмыльнулся:

– Спокойно, да уж!

И снова улица Пти-Шамп стала тихой, как кладбище.

Зазвонил телефон. Я снял трубку:

– Да?

– Элен.

– Дела идут?

– Да.

Я положил трубку… Хорошо еще, что у них там, на улице Валуа, была свободная комната. Я стал думать об Альберте. Странный тип… Телефон снова прервал мои размышления.

– Алло?

– Это Ребуль.

– Бюрма. Что нового?

– Ничего. Ни одного визита. Состояние удовлетворительное. Сможет выйти через несколько дней.

– Итак, ничего серьезного?

– Больше страха, чем боли.

– Тем лучше.

– Написал своей жене, чтобы успокоить ее.

– Это хороший супруг.

– Да, так как он мог бы и не делать этого. Он попросил написать письмо своего соседа по койке.

– У него болит рука?

– Несомненно.

– Очень хорошо.

– Я должен провести ночь тут или как? Теперь я наладил для себя в больнице возможность свободного входа и выхода.

– Это может нам быть полезно, когда кто-нибудь из нас схлопочет пулю.

– Правда. Я об этом не подумал. Ладно. Итак, что я делаю?

– Лучше всего, как обычно.

Я положил трубку на аппарат. Но долго она там не пролежала. Я набрал номер.

– Отель Трансосеан слушает,– произнес скрипучий голос.

– Мадемуазель Левассёр, пожалуйста.

– Мадемуазель Левассёр нет дома, месье. Вы не хотите оставить записку?

– Нет. А месье Бирикос? Месье Николас Бирикос? Я не буду с ним разговаривать. Я хочу лишь узнать, дома ли он?

– Нет, месье. Месье Бирикоса нет дома.

Я положил трубку. Засунул визитную карточку и клочок бумаги в бювар и встал. Прочистил трубку, набил ее, раскурил, натянул свой плащ и пошел в холодную и темную ночь посмотреть, нет ли чего-нибудь для Нестора.

Кое-что было.

Привычный удар по черепу. Добрый удар дубинкой.

Глава седьмая

ПАРИЖСКАЯ ЖИЗНЬ

Неровные камни мостовой впивались мне в тело. Мои ушибленные руки ощупывали их, стараясь за них ухватиться, не знаю, для какой цели. Что мне делать с этими булыжниками? Я не буду строить баррикаду. Баррикады строят летом. Вы видели, как умирают за двадцать пять франков в день? А за сколько умирал я? Три миллиона – это интересная сумма… если бы она была у меня в кармане. А если бы она была у меня в кармане, я потратил бы ее, чтобы полечиться. Камни мостовой были скользкими от сырости, и я скользил по ним. Я многое отдал бы, но не три миллиона, чтобы встать на ноги.

Я полз.

Булыжники мостовой были острые, сырые и холодные. Неподалеку текла вода. Тихонько. Подло. С мерзким шумом. Вокруг меня все было черно. Где-то там, черт знает где, над темной массой, чернее ночи, которая показалась мне похожей на мост, мерцали огни, но вокруг меня царила полная чернота.

Я полз.

Вода текла быстрее и казалась ближе, или же меня подвел слух. Какой-то вонючий и мерзкий пакет очутился почти у самой моей щеки.

– Дальше нет, приятель,– проговорил чей-то пропитой голос.

Мои негнущиеся пальцы обхватили пакет. Это была ступня. А над ней – ноги и так далее. А на самой верхушке был голос.

– Ты что, паренек, хочешь нырнуть в Сену?

– Не знаю,– удалось мне произнести.

– У тебя любовные неудачи?

– Не знаю.

– Я отведу тебя в укрытие. Я спас тебе жизнь, а? Ты вспомнишь об этом, а? Без меня ты бы шлепнулся в воду, это я, Бебер, тебе говорю.

– Бебер?… Игрок?…

– Давно кончил с этим. Пошли поговорим с Дюссеш.

Он наклонился надо мной, обдав запахом вонючих штанов, от чего у меня замутило в животе. Поддел меня под мышки и оттащил под мост.

– Для тебя визит, Дюссеш. Парень из высшего общества. Он выпал из тачки, вернее, его вышвырнули оттуда…

– Это удар дубинкой,– с трудом сказал я.

– Может быть, и то, и другое,– продолжал бродяга.– Ты, может, схлопотал удар дубинкой, но я хорошо видел тачку и то, как тебя вышвырнули оттуда.

– Ночное нападение,– произнес женский голос, надтреснутый на тысячу кусочков, без возраста и почти бесполый.– С этим парнем мы еще хлебнем.

– Нет, нет,– взмолился я.– Со мной никаких неприятностей, никаких.

Неприятности – это уж исключительно по части Нестора Бюрма. Я ревниво держусь за них. И ни с кем не делю.

– Это мой кореш,– сказал бродяга.– Я спас ему жизнь. Он этого не забудет. Он выдаст мне вознаграждение.

И я почувствовал, как он начал меня обшаривать. Я не препятствовал. Этой ночью меня обшаривали не впервые. Это был даже третий раз, если в моем наболевшем черепе еще осталось место для воспоминаний.

Все началось у торговца птицами. В тот момент я еще не знал, что это было у торговца птицами. У меня возникла богатая идея пойти прогуляться по набережной Межисери. Там я получил первый удар дубинкой. Лучше бы я пошел в кафе. Гуляющих на набережных было мало, но всегда есть один лишний: на этот раз это был тот, кто возле улицы Бертэн-Пуаре (я помнил это место, уже кое-что) послал меня в нокаут. Когда я пришел в себя немного (или много) позже, я задал себе вопрос, как все это могло случиться. Судя по всему, мне больше нечего было делать… А между тем, несмотря на мое коматозное состояние, мне показалось, что мои карманы обшаривали…

– Что ты там шуруешь?– спросила нищенка.

– Может быть, у него есть там адрес, по которому можно сообщить о несчастном случае,– ответил ей бродяга.

– Не будь жлобом, Бебер. Читать ты не умеешь. Ничего не бери у этого парня…

Я потянулся. Это было прекрасно – иметь возможность вытянуться. Даже если это вызывало боль и происходило в негостеприимной обстановке под мостом, который укрывал от моросящего дождя, но не от ветра. В первый раз, когда я приходил в себя… Мои лодыжки, колени, кисти рук и локти были связаны, и освободиться от этих пут было так же сложно, как получить отсрочку от уплаты налогов. Впрочем, я не пытался (с налогами такое бывало). Я находился в странном месте. Темном, полном какой-то странной жизни, вороватыми движениями. Место не очень теплое и где пахло опилками, кукурузой или каким-то другим подобным злаком. Я не знаю почему, но мне захотелось свистнуть, только тогда я заметил, что во рту у меня кляп, а на глазах повязка. Я перевернулся и зацепил какой-то предмет, что вызвало оглушительный грохот (так мне, по крайней мере, показалось), хлопанье крыльев. Затем канарейка разорвала тишину сердитой трелью, заворковал голубь. Я был у торговца птицами. И сам я тоже был хорошенькой птичкой, голубем в клетке, как и все прочие.

– Поверни его лицом к ветру и дай ему глоток красного,– посоветовала нищенка.

– Это мой кореш,– повторил бродяга.

Он чиркнул спичкой.

Шум, поднятый разбуженными птицами, не привлек ничьего внимания. Только много позже пришел какой-то тип, которого я не увидел из-за повязки на глазах, а лишь почувствовал, тип нервный, суетливый. Он еще раз обшарил мои карманы, поставил меня на ноги и… потом ничего. Это был второй удар дубинкой за вечер. Потом я опомнился на берегу реки, уже без пут, ползущим к воде, рискуя свалиться вниз и утонуть. Бродяга сказал, что меня выбросили из автомобиля. Наверно, я бредил. Концы не сходились с концами. На меня напали, оглушили дубинкой, связали, бросили одного посреди птиц, затем приобщили к уличному движению снова. Мне не задали ни одного вопроса. По всей вероятности, я бредил. И видимо, продолжал бредить. Все это было ни на что не похоже. А где мой бумажник?…

Сквозняк загасил первую спичку. Вторая была зажжена, и желтоватое пламя не потухло. Видимо, они зажгли свечу. Сквозь туман я увидел, как бродяга поднял вверх мой бумажник и протянул своей товарке, такой же оборванной, как и он сам:

– На, Дюссеш, раз ты умеешь читать, давай…

– Это фараон,– сказала нищенка после небольшого молчания.– Я же говорила тебе, что у нас будут неприятности…

– Фараон или не фараон, это мой кореш. Я его спас. Он об этом вспомнит. А раз он фараон, то подмогнет нам…

– Это не настоящий легавый. Это частный детектив. Ты знаешь, что это такое, Бебер?

– Нет! Это – легавый, или не легавый?

– Это легавый, который не легавый.

– О! Черт! Отдай мне кошелек, чтобы я снова засунул его в карман его пальто.

– Я знаю этого человека,– сказала Дюссеш изменившимся голосом.– Его и его брательника…

Бродяга, стоя во весь рост, возвышался надо мной. Затем нагнулся, держа в руке мой бумажник.

– Мы ничего у тебя не смыли, приятель. Мы не ворюги, понятно? Но ты не забудешь нашу заботу, а?

Он сунул бумажник в мой карман. Свет погас. Я услышал, как одна бутылка стукнулась о другую. Потом буль-буль-буль и многозначительное причмокиванье языком.

– Эй! Дюссеш! – запротестовал бродяга.– Ты хлебаешь втихаря, когда не видно?

Она выругалась и ответила:

– Это согревает.

– Дай глотнуть.

– Нет, сначала я дам ему,– прошамкала нищенка.

Я почувствовал, как она подошла ко мне:

– Посвети, Альберт, я посмотрю на рожу нашего гостя.

– Эге, Дюссеш.

Зажглась еще одна спичка.

– Выпейте это,– сказала она.– Это дрянь, но у меня нет возможности купить что-нибудь получше. Прошли те времена, когда у меня был полный погреб.

Слабой рукой я оттолкнул бутылку. Я не презираю красного вина, но в этот момент я не смог бы его проглотить.

– Это не красное,– сказала она, словно прочитав мои мысли.

– Не красное? – поперхнулся бродяга.

От неожиданности он выронил спичку:

– А что же это такое?

– Ром.

– Ах, у мадам есть своя хавира?

– Да, месье.

– Дай глянуть на этикетку.

– Здесь нет этикетки, и погаси свою свечу, а то нас засекут… Пей, мой хороший,– добавила она.

Последние слова относились ко мне. Я сделал глоток, и мне стало лучше.

– Ну как, хорошо?

– Да.

– Это стоит сто франков.

– Да.

– Рассчитаешься, когда будешь уходить.

– Да.

Бродяга заворчал:

– А мне тоже дадут сто франков?

– Держи банку,– сказала старуха.

– Хорошая штука,– заметил он, кашлянув.

– Это дрянь,– возразила она.

Мне на ноги бросили какую-то тряпку. Я оставался в лежачем положении. Под этим мостом было не так холодно, как мне показалось раньше. А может быть, подействовал ром. Мало-помалу я приходил в себя. Как только почувствую себя лучше, побегу к себе в контору, чтобы улечься на чистой кровати и полечить мой котелок. Рядом со мной, свернувшись калачиком, бродяга и нищенка разговаривали вполголоса и время от времени прикладывались к бутылке.

– Я знаю этого человека,– прошептала нищенка.– Или это кто-нибудь похожий на того, которого я знала, когда была богатой…

– Когда ты была Дюссеш,– проскрипел ее приятель.

– Когда я была Орельен д'Арнеталь.

– Хватит нам капать на мозги. Ты не Дарнеталь, ты из Вильдьё-ле-Пуаль.

– Олух. Я была царицей в 1925 году…

– Царицей!…

Он сплюнул.

– Именно так, месье болван. Так говорят. И к тому же, меня не могли звать де Вильдьё-ле-Пуаль…

– Это могло бы плохо кончиться…

– Я взяла имя д'Арнеталь… Их было двое, и оба они хотели спать со мной… Чуть ли не все вместе…

– Только двое? А я-то думал, что все богачи были твои.

– Олух,– повторила она.– Тебе не понять. Ты никогда не слышал об Орельен д'Арнеталь?

– Еще бы, черт побери! С тех пор, как я тебя знаю, Дюссеш, ты мне только об этом и заливаешь.

– А до того?

– О! И до того тоже слышал. Это была кокотка, королева Парижа.

– Да, мой дурачок. У меня были тачки, холуи, особняк на улице Дебуа и загородный дом… И, черт возьми, все это было не так уж давно! В 1925-м!

Он фыркнул:

– Загородный дом… В Вильдьё-ле-Пуаль.

– Почему бы и нет? Дай-ка бутылку…

– Уже пустая.

– Грязная свинья.

Они начали спорить, потом успокоились. Мне стало лучше. Голова меньше кружилась. Теперь, когда мне полегчало, оставаться здесь в ожидании пневмонии стало бессмысленно. Я поднялся на ноги. Да, вроде пошло на лад.

– И куда же ты пошел, дружочек? – спросил бродяга.

– Я смываюсь,– ответил я.– Туда, где у меня есть постель.

– Ты счастливчик,– сказала женщина.

– Еще какой,– ответил я.

– У меня тоже когда-то были постели.

– С кучей мужиков в них,– добавил бродяга.

Она усмехнулась и ничего не добавила.

Я достал бумажник и снова был удивлен. Мои бабки оказались на месте. Но я нащупал нечто иное. Определенно, чем больше я думал об этом нападении, тем более оно мне казалось бессмысленным. Я выбрал несколько банкнот ч сунул их на ощупь в первую попавшуюся руку.

Затем, пошатываясь, побрел прочь.

* * *

Я добрался до улицы Пти-Шамп, и это расстояние показалось мне длинным. По дороге повстречалось несколько полуночников, но ни одного легавого, и это было хорошо. Я не имел ни малейшего представления о времени. Мои часы стояли. Была ночь, это все, что я знал, да и не хотел знать ничего больше.

Чтобы взобраться на третий этаж, мне понадобилось хороших четверть часа. На каждой ступеньке, которую я преодолевал, под моими прикрытыми от усталости веками возникали картины целой выставки белоснежных вещей: свежих простыней, чистых наволочек, матрасов, постели, великолепной постели, мягкой, нежной и теплой. Постель… Была одна и никакой больше, которая ждала меня за этой дверью с табличкой:

Агентство Фиат Люкс. Нестор Бюрма, директор.

Эта дверь представляла из себя последнее, но немаловажное препятствие. Невозможно было найти мои ключи, и прошло немало времени, пока я их нащупал – они оказались не в том кармане, в который я их обычно клал.

Я открыл дверь. Вошел в комнату ожидания. Затем в бюро Элен… Никогда не стройте себе планов. В боковой комнате диван открывал свои объятья, но что-то подсказывало, что мне не придется воспользоваться им тотчас же… Странный хаос царил здесь, в бюро Элен. Плохо прикрытые ящики выдавали следы обыска. Папки, снятые с полок, не были водворены на место. Потихонечку-полегонечку, как детектив средней руки, я начал постигать причины нападения на мою персону. Направился к своему личному кабинету. Открыл дверь, мои пальцы нащупали выключатель, и плафон осветил комнату всеми своими лампочками. Я постоял на пороге, чтобы от души насладиться спектаклем, который предстал перед моими глазами. Тот же беспорядок, те же следы, оставленные грабителями. В этот момент мне трудно было сказать, унесли они что-либо или нет. Но в глаза бросалось то, что они оставили.

Ботинок из дорогой кожи занимал не то положение, которое должен занимать обычный ботинок, когда он пустой. Но он не был пустым. Внутри находилась нога, а дальше – хорошо сохранившееся человеческое тело в сборе. Лицо лежащего человека было скрыто складками смятого ковра. С предосторожностями, преодолевая усталость, я приподнял его голову за волосы. Мужчина лет сорока и больше не состарится. Серые глаза, небольшие усики, тонкие губы, тяжелый подбородок, курчавые волосы. Месье Бирикос. Ник Бирикос. Грек. Вот тебе раз!

Я перешел в другую комнату, где стоит диван, но я его оставил без внимания. Проглотил порцию спиртного вместе с аспирином, стоя прислонился к стенке и постарался прийти в себя. Когда почувствовал себя достаточно бодрым, вернулся к мертвецу.

Обыскал его. Это была ночь обысков. Кроме тошноты, мне это ничего не дало. Паспорта не было. Различные документы. Среди них водительские права, все на имя Николаса Бирикоса, проживающего в Афинах. Деньги. Не очень много, но тем не менее достаточно, чтобы заплатить за чистку ковра и даже чтобы купить новый. Деньги я взял себе. И ничего больше для Нестора. Ничего, что могло бы навести меня на след. Ничего, что позволило бы понять, зачем он пришел ко мне в контору. Он нашел здесь свою смерть, чего наверняка не ожидал.

Он получил пулю прямо в сердце. Судя по обстановке и по некоторым следам, которые я обнаружил там и сям, в частности на кистях его рук, здесь произошла борьба.

Как ни болел мой черепок, он все же принялся за работу.

Их было по крайней мере двое – Ник Бирикос и Икс…– и они что-то искали в моих досье. Ладно. А что? Они, счастливчики, это знали, тогда как я… Они заманили меня в ловушку, чтобы убрать отсюда. (Кстати, я попался в нее, как новичок. Я утешил себя мыслью, что, если бы я избежал ловушки, они пустили бы в ход другое средство…) Итак, меня затащили в ловушку, чтобы овладеть моими ключами и застраховаться от возвращения в контору.

Во время посещения моей конторы объект поисков был найден (но какой объект поисков, черт возьми?), и все это закончилось дракой, поскольку каждый из сообщников предпочитал быть наедине с самим собой. Наш вальяжный Ник Бирикос, вытащив пушку, сам пал жертвой несоблюдения законов, запрещающих ношение оружия.

Икс… охваченный паникой, удрал (смерть человека, вероятно, не стояла в программе), затем поспешил вернуть мне мою связку ключей, а также, чтобы не дать прийти в себя у торговца птиц (предпочтительнее было, чтобы я не знал, где меня прятали), выкинул на берег реки, как сверток грязного белья, надеясь, что холод закончит так хорошо начатую работу, которую он сам тем не менее заканчивать не хотел. Икс… наверняка не был убийцей, иначе меня тоже отправили бы на тот свет, а Бирикоса он убил случайно.

Я прошел в комнату, чтобы сделать еще глоток спиртного, затем вернулся в кабинет. Мертвец по-прежнему был там, и я не представлял себе, как избавиться от него. Лучше всего оставить бы его тут подсохнуть, а потом постараться свести до минимума возможные неприятности. Я пошарил направо и налево в поисках того, что могло бы объяснить причину грабежа, внезапного соперничества и трагично закончившейся драки. Ничего. Очевидно, объекта поисков (если таковой имелся) здесь не было, но сколько я ни старался искать глазами и мысленно, больше ничего не пропало. Ничего, кроме клочка бумаги, потерянного Бирикосом, и его визитной карточки, спрятанных мною в бюваре несколько часов назад, которые исчезли. Но все же разгром устроили не из-за этого. Тут я заметил в отвороте брюк мертвеца желтое канареечное перышко. Что и явилось доказательством присутствия Бирикоса у торговца птицами. Я подобрал это перо, так как считал излишним оставлять слишком много следов для легавых, которые в скором времени заполнят мою контору. Что касается торговца птицами, то им я займусь сам. Я пошарил на дне стенного шкафа и нашел то, что искал. Это была фомка, забытая однажды слесарем, сопровождавшим судебного исполнителя и комиссара полиции, которую я сохранил как трофей. С фомкой в руке я вышел на лестничную клетку. В доме всё спало. Спокойный дом в спокойном районе, где жили спокойные и глуховатые граждане. Я пустил фомку в ход и взломал свою дверь, чтобы повесить это деяние на своих посетителей. Потом вытер инструмент и зашвырнул его в угол. После чего ушел.

На площади Мадлен я поймал ночное такси и доехал до дома.

Здесь тоже приходили пошарить, но на этот раз обошлось без трупа в нагрузку.

Я кое-как навел порядок и позвонил одному знакомому эскулапу, жившему на другой стороне улицы. Он поворчал немного, но все же пришел. Я попросил его дать мне какое-нибудь сильное лекарство, чтобы через несколько часов отдыха не слишком чувствовать последствия моей бурной ночи. Он сделал все, что надо, не задавая вопросов, и пошел досыпать.

В свою очередь, заснул и я. Колыбельной мне не потребовалось.

Глава восьмая

КЛИЕНТКА ДЛЯ НЕСТОРА

Разбудил меня звонок.

Я встал с постели и выпрямился. Голова больше не кружилась. Чувствовал себя довольно прилично. Без сомнения, на затылке имелась шишка – если не две,– но их не было видно под волосами. Натянул халат и посмотрел на будильник. Он показывал десять часов. Звонил не он. Телефон также молчал. Звон шел от двери. Ясно. Кто-то прижал кнопку звонка пальцем либо гвоздем, оторванным от своих грубых башмаков. Для вида я раскурил трубку, сунул ее в рот и пошел открывать, раздернув предварительно шторы, чтобы впустить в комнату дневной свет. Вошел Флоримон Фару с усталым видом, даже не потрудившись вытереть ботинки о коврик у двери.

– Дело поручено мне,– сказал он вместо приветствия.

– Вам за это платят,– ответил я.– А какое дело?

– Заметьте, что я пришел один. Я не хочу заставать вас врасплох.

– Вы называете это не заставать меня врасплох? В тот момент, когда я видел во сне Мартину Кароль!

– Оставьте Мартину Кароль в покое.

– Придется,– вздохнул я.– Входите сюда.

– Господи! Ну и вонь! – воскликнул он.

– Лекарства. Мне было не очень хорошо вчера. Поэтому я так поздно еще лежал в постели. Начало гриппа.

– Да… Скажите, а ваше агентство тоже больно?

– Почему это?

– Ваши служащие не рано приходят на работу.

– У них дела в других местах.

– А-а! – усмехнулся он.– Вероятно, они разыскивают там и сям мертвецов, необходимых для процветания Агентства Фиат Люкс. Какое чутье! Ладно. Хочу сообщить, что все заметили ваши соседи.

– Что все?

Его сигарета погасла. Он снова зажег ее:

– Вас ограбили.

– Огр… Не смешите меня.

– Одевайтесь. Побеседуем немного… а так как разговор рискует затянуться, я сяду… Потом вы пойдете со мной. Необходимо, чтобы вы констатировали потери.

– Нет, но… Это что, серьезно?

– Более, чем вы думаете. Э-э… Бирикос, это вам что-нибудь говорит?

– Ларпан, это вам что-нибудь говорит? Бирикос, это вам что-нибудь говорит? Если я хорошо понимаю, у вас на все стандартные вопросы.

– Отвечайте, а не паясничайте.

– Да, это имя мне кое о чем говорит. Бирикос – это тот грек, который приходил ко мне вчера.

– Куда?

– В Агентство.

– В котором часу?

– После полудня.

– Ему, должно быть, у вас понравилось. Он возвратился в вашу контору ночью и поселился там…

И он пустился рассказывать мне о происшедшем, иллюстрируя свое повествование фотографиями, сделанными на месте мастерами своего дела из уголовной службы опознания, выкладывая всю историю монотонным голосом, а я в нужных местах вставлял «ах!» и «ох!»

Он не рассказал мне ничего нового. Его выводы и заключение судебно-медицинского эксперта совпадали с моими в отношении трагического конца Бирикоса.

Грек был убит из его собственной пушки – чуть ли не собственноручно во время борьбы. Соседи ничего не слышали, поскольку в моей конторе есть звукоизоляция.

– И что это означает? – спросил Фару, заканчивая свой рассказ.

Я выразительно пожал плечами.

– Теперь ваша очередь, Бюрма.

– Что вы хотите, чтобы я вам рассказал?

– Все, что вы знаете об этом Бирикосе.

– Немного. Он разгуливал по холлу Трансосеана, когда я пошел туда, чтобы заняться Женевьевой Левассёр…

– Момент! Вы с ней связались?

– Я сделал все, что мог, для этого, но ее все время не было дома. Надеюсь, что сегодня мне больше посчастливится… если вы дадите мне эту возможность. Надеюсь, что она не предоставлена сама себе?

– Не заводитесь. Она под присмотром, аккуратненько. Я не могу начать полное расследование на ее счет. Даже если бы и начал, то не смогу закончить. Потому-то я и рассчитываю на вас. Вы примете эстафету из рук тех инспекторов, которые сейчас этим заняты. И пойдете дальше них. Мне хотелось бы, чтобы вы действовали побыстрее, потому что в конце концов она заметит что-нибудь. Я думаю, вы поняли меня.

– Я очень хорошо понял.

– Ладно. Итак? Бирикос?

– Ник Бирикос выследил меня до самой моей конторы. Это происходило утром. Я засек его и хотел, в свою очередь, последить за ним. Но это не понадобилось, поскольку он сам явился ко мне после полудня.

– Зачем?

– Чтобы наболтать мне с три короба…

Я сказал, о чем.

– …И он ушел. Больше я его не видел.

– Сейчас вы его увидите.

– Он все еще у меня?

– В настоящий момент он должен быть в морге. Вы составили себе какое-нибудь представление об этом типе?

– Довольно забавный тип, если только он не сообщник Ларпана. Он был знаком с Ларпаном, быть может, больше, чем он говорил, и жил в том же отеле.

– Исходя из нашего расследования, Бирикос не имеет уголовного прошлого. Но это ничего не значит. Такова и ваша идея?

– Нет.

– Так скажите же, что вы думаете?

– По-моему, это один из тех самых беспринципных коллекционеров, которых на свете больше, чем думают. Он принял меня за сообщника Ларпана.

– Объясните поподробнее.

– Допустим, что он ожидает в Трансосеане, в котором остановился… Он долго там прожил?

– Около десяти дней.

– Ладно. Допустим, он ожидает, что ему передадут украденную картину. Он не знает ни вора, ни лицо, которому поручены переговоры. А если он знаком с Ларпаном, то это именно так, поскольку оба живут в одном отеле, но ему неизвестна его роль, если можно так выразиться. Когда он узнает о смерти Ларпана, а тот так или иначе связан с шедевром, раз таскал на себе его копию, он сосредоточивает свое внимание на покойном. И носит траур. Не по покойному, а по картине. Он знает, что мадемуазель Левассёр была любовницей Ларпана. Слышит, что я ею интересуюсь. Видит тут же, что я не легавый, и инстинктивно следит за мной. Обнаружив мою профессию…

– …Он говорит себе,– добавил Фару со смехом,– что частный детектив может быть только сообщником укравшего картину…

– Да, более или менее так. Частные детективы ведь бывают замешаны во всевозможных делишках. Я знаю таких, которые в своей извращенности доходят до того, что соглашаются выполнить особую работу для официальных фараонов.

– Ладно уж. Возвращайтесь к Бирикосу.

– У него возрождается надежда. Он приходит ко мне, чтобы попытаться выведать что-либо. Я разочаровываю его ожидания. Тем не менее он убежден, что картина у меня. Раз я не захотел понять его намеков, он решил прибегнуть к силовым приемам. Ночью он возвращается ко мне в контору, чтобы обшарить ее…

– Согласен,– говорит Фару.– И он находит картину. Все это принимает для вас дурной оборот, Бюрма.

– Он ничего не находит. Если бы картина попала ко мне, правда, не знаю, каким путем,– я отдал бы ее вам еще вчера за три миллиона премии.

– Черта с два. Картина стоит несколько сотен миллионов. Всегда можно найти психа коллекционера, который предложит, например… половину. А половина от нескольких сотен миллионов – это все же несколько сотен миллионов.

– Я говорю вам, что он ничего не нашел.

– Ладно. Он ничего не нашел. Тогда от отчаяния, в бешенстве, в гневе,– с большой иронией усмехнулся Флоримон Фару,– он кончает жизнь самоубийством. Вернее, пытается это сделать. Тип, сопровождавший его, хотел помешать. Не будем забывать, что произошла борьба, в ходе которой Бирикосу удается-таки выполнить свою задачу саморазрушения. Он отправляет пулю прямо в свое сердце.

– Не заходитесь.

Он сурово морщит лоб:

– Тогда объясните мне иначе драку и ее трагический исход, если они не нашли картину.

– У меня нет ни объяснений, ни картины… Если только не…

– Да?

– Черт побери! Этот Бирикос не был похож на бандита.

– Как многие греки – тип авантюриста, но не более. Во всяком случае, могу вам повторить: никакого уголовного прошлого. У нас по крайней мере. Через несколько дней будем располагать информацией из Афин.

– Он не смог бы сам взломать мою дверь. Он прибег к помощи бандита. Настоящего. И этот бандит… А, ну прямо конец света! Мне громят всю контору, оставляют жмурика в залог, ко мне пристают фараоны, и у меня накрылись пятьдесят тысяч.

– Пятьдесят тысяч?

– Вы тоже шарили?

– Да.

– Вы знаете, где письменный стол Элен? В верхнем ящике были деньги?

– Как обычно, ни гроша.

– Не говорите о том, чего не знаете. А у Бирикоса?

– Тоже ни гроша.

– Вот вам и причина драки. Бирикос искал картину. Но его случайный сообщник хотел стащить мои деньги. Бирикос был в определенном смысле честным человеком. Он хотел заставить того, другого, бросить это дело, угрожая револьвером, взятым им с собой из предосторожности, имея в виду именно социальное положение своего помощника. Драка и смерть Бирикоса. Бандит забирает как мои деньги, так и деньги Бирикоса, не забыв прихватить его пушку.

Фару, помолчав немного:

– Это в конце концов вполне возможно. Гм… Вы говорите – пятьдесят тысяч?

– Да.

– В Агентстве Фиат Люкс никогда не было пятидесяти тысяч. Если бы такое случилось, все бы знали.

– Ладно. Скажем, тридцать. Я хотел смухлевать… Поскольку выплата компенсации наверняка затянется…

– Ну, Нестор, черт бы вас побрал! Вы хотели воспользоваться случаем, чтобы нагреть страховую компанию на двадцать тысяч! А?

Я прикинулся раскаивающимся грешником.

Во всяком случае, если меня когда-нибудь облагодетельствуют на тридцать кусков, это превысит ту сумму, которая когда-либо лежала в этом ящике, раздувавшемся от гордости и заклинивавшемся в своих пазах каждый раз, когда в его чреве оказывалось триста пятьдесят франков.

Возвращаясь к тому же сюжету, я сказал:

– Вот единственно возможное объяснение. Оставляя в стороне вопрос о картине… Я вас предупреждаю сразу, Фару. Если вы будете и дальше подозревать меня в причастности к этой истории с картиной, то хоть тресните, а я не стану для вас шпионить за красоткой Женевьевой Левассёр.

– Ладно,– сказал он.– Я не думаю, что картина была у вас. Что же касается Левассёр, то я подумал… Сейчас мне кажется, что она слишком скомпрометирована в этом деле, и не стоит очень уж цацкаться с ней. Вы прекрасно понимаете: если этот Бирикос пошел следом за вами только потому, что вы спрашивали о Левассёр, значит, для него Левассёр и Ларпан – одно целое.

– Необязательно, но в конце концов как вам будет угодно.

* * *

Я пошел вместе с Фару в агентство, где законные власти оставили для охраны одного легавого в форме, который, видно, очень радовался, что ограбили частного детектива. Я констатировал потери, еще раз подтвердил пропажу несуществующих тридцати тысяч и отправился в морг, по-прежнему эскортируемый Флоримоном. Опознал Ника Бирикоса с такой уверенностью, как если бы он был мое собственное дитя, и мне вернули свободу. Я вернулся к себе в контору в 14 часов, обычное время возвращения служащих на работу. Там позвал соседнего слесаря, чтобы починить замок, и, не теряя времени, возобновил мои поиски в надежде обнаружить то, что могло привлечь грабителей, кроме картины, которой, как я точно знал, у меня никогда не было. Несомненно, они обнаружили нечто. Нечто важное. Но я так и не смог понять, что. Я бросил свои безуспешные поиски, оставил слесаря и мою контору на попечение консьержки и пошел рыться в пыльных коллекциях Национальной библиотеки. Со вчерашнего дня я хотел совершить экскурсию в это заведение. Но у меня не хватало времени. Сегодня оно у меня было. И я его потерял. Напрасно перелистал целую кучу газет за 1925 год в поисках откликов на дело о вымогательстве, совершенном в этот период Ларпаном-Дома. Так как я не спросил у Фару точной даты, мне пришлось рыться без всякой системы, и я ничего не нашел. Бросив это мероприятие, вернулся в свою контору. Только вошел, как телефон встретил меня своим веселым звонком. В темноте я снял трубку:

– Алло.

– Месье Нестора Бюрма, пожалуйста.

Серебристый женский голос.

– Нестор Бюрма собственной персоной, мадам.

– Ма демуазель,– поправила она.– Мадемуазель Женевьева Левассёр.

Мои пальцы стиснули трубку. У меня перехватило дыхание, я поперхнулся и не смог ответить.

– Алло, алло,– нетерпеливо повторила моя прекрасная собеседница.

– Алло,– сказал я.

– Мое имя что-нибудь говорит вам, месье Бюрма?

Ларпан вам говорит что-нибудь? Бирикос вам говорит что-нибудь? Женевьева Левассёр вам говорит что-нибудь? Кончилось тем, что я сказал кое-что. Историческое слово.

– Э-э… Так сказать…

– Возможно, мое имя часто упоминали в прессе. Я работаю манекенщицей у Рольди…

– Да, мадемуазель.

– Я говорю это, чтобы вы имели обо мне представление.

– Да, мадемуазель. И чем могу вам служить?

– Я впервые обращаюсь к частному детективу. Если вы не встречали моего имени в прессе, то я ваше встречала. Часто. И хотела вас спросить… Если нежелательные лица беспокоят кого-нибудь, вы знаете, как от них отделаться эффективно и без шума?

Я засмеялся:

– Боже мой, мадемуазель! Надеюсь, вы не имеете в виду стрельбу из пистолета?

Она откликнулась на мой юмор. Ее смех был звонким, свежим, приятным на слух:

– Нет, нет. Я не имею в виду столь радикальных методов.

– Вы меня успокоили.

– Это работа, за которую вы могли бы взяться?

– Без сомнения.

– Можете ли вы зайти ко мне? Я живу в отеле Трансосеан. Улица Кастильоне. Можете вы прийти сейчас же?

– Иду.

– До скорого, месье,– повторила она.

Я положил трубку, зажег свет, набрал номер Остроконечной башни[6] и попросил к телефону Флоримона Фару.

– Что случилось? – спросил он.

– Я сделал первый шаг по направлению к постели девицы Женевьевы,– сказал я ему.

– Бросьте, говорю я вам, мы берем это дело в свои руки.

– Невозможно. Это моя клиентка. Она заметила, что является объектом наблюдения. И хочет, чтобы я избавил ее от назойливых преследователей. Речь может идти только о ваших людях… Смешно, не правда ли?

Я пересказал ему недавний разговор с манекенщицей.

– Гм…– проворчал Фару.– С одной стороны, это нас устраивает, а? Ладно… Ну, хорошо… Вы получаете карт-бланш, Бюрма.

Глава девятая

КУРОЧКА И ЛИСЫ

В натуре она была еще лучше, чем на фотографиях (чаще бывает наоборот). Декольте ее платья для коктейлей было не слишком глубоким, что меня огорчило. С острым вырезом и слегка прикрывающее плечи, оно тем не менее оставляло некоторую надежду для глаз порядочного человека. Если бы она наклонилась, например. Но я не мог бросить мелочь на ковер и заставить ее подбирать. Ее очень красивые руки были обнажены, ноги недурны. И еще множество всяких приятных для глаз, волнующих деталей. Белокурые волосы она зачесала назад, как на фотографии, показанной Фару. Глаза, искусственно удлиненные к вискам макияжем, были почти зеленого цвета. Точеные пальцы тонких рук заканчивались длинными лакированными ногтями, за исключением указательного пальца правой руки. Он, наверное, недавно сломался, когда она царапала кого-нибудь. Очевидно, эта девушка так же легко могла поцарапать, как и приласкать. Она приняла меня в маленькой, примыкающей к ее спальне гостиной, теплой и уютной, с изысканным освещением, предназначенным подчеркнуть прелесть как обстановки, так и хозяйки. Она бегло осмотрела меня и заметила своим бархатным голосом:

– Вы не похожи на полицейского, месье Бюрма.

– Я частный детектив, мадемуазель.

– Верно. Присаживайтесь, пожалуйста.

Она уютно устроилась в глубоком кресле. Я положил свою шляпу на столик и сел.

– Сигарету? – спросила она.

Она протянула мне плоский портсигар, из которого только что выудила русскую или псевдорусскую папиросу, в общем, одну из тех длиннющих штук, где больше картона, чем табака. Я встал, взял предложенную папиросу. Зажег обе, скосил глаза на ее корсаж и вернулся к своему креслу.

– Я очень рада, что вы похожи на джентльмена, а не на этих ужасных людей,– сказала она.– Боюсь, что я вас потревожила зря. Я очень импульсивна и потом… У меня нервы расстроены уже несколько часов…

Я улыбнулся. Коммерческая улыбка продавца щеток, который всегда умеет быть под рукой у клиента в случае необходимости. И подождал продолжения.

– Меня зовут Женевьева Левассёр,– сказала она.

– Да, мадемуазель.

– Вам, очевидно, не знакомо мое имя.

– Извините меня, но я не являюсь постоянным читателем журнала «Вог»…

– Но вы читаете газеты?

– Почти все.

– Вы там прочли имя Этьена Ларпаиа в таком случае?

– Ларпана? Это не тот человек, которого нашли убитым с копией картины Рафаэля, украденной в Лувре? С копией… или оригиналом. Знаете, я не всегда принимаю все, что печатают газеты.

– Да.

Она посмотрела на меня сквозь длинные ресницы:

– Это был мой любовник.

Я ничего не сказал. Не мог выразить ни соболезнований, ни поздравлений.

– И убила его не я,– добавила она, гневным жестом швырнув свою папиросу в пепельницу, и промахнулась.

Я встал, подобрал окурок, положил, куда следовало, и снова сел:

– А вас в этом обвиняют?

– Да.

– Полиция?

– Полиция допросила меня. Я представила ей… как вы это называете?

– Алиби.

– Да, алиби. В ту ночь мы е Этьеном никуда вместе не выходили. Кажется, у него были какие-то дела. Какие дела, я не знаю… впрочем, я тогда не знала, потому что теперь… Короче говоря я выходила с друзьями, которые засвидетельствовали это, и полиция ни разу не подвергла сомнению это… алиби. Но тот человек утверждает, что нет алиби, которое нельзя было бы опровергнуть и что…

Она прервала свою речь, подобрала под себя одну ногу, дав мне возможность полюбоваться другой, открыв ее гораздо выше колена.

– Какой человек? – спросил я.

– Мое алиби не было придумано, месье Нестор Бюрма. Мне бы хотелось, чтобы вы в этом не сомневались.

– Я в нем не сомневаюсь. Какой человек?

– Шантажист. Но все это просто смешно, теперь я это вижу.

– Все-таки скажите. Я буду действовать только, если вы прикажете, мадемуазель.

– Это тип, которого я встретила на одном коктейле, я его немного знаю и никогда не поощряла, но он не терял надежды, если вы понимаете, что я хочу сказать… Некий Морис Шассар…

– Так вы хотите, чтобы я избавил вас от этого невежи?

– Теперь уже не надо. Я сама от него отделаюсь. Когда я вам только что позвонила, я очень нервничала. Все это смешно.

– Как вы пожелаете,– сказал я.

В этот момент зазвонил телефон. Она встала и пошла ответить. Держа у розового ушка трубку, стоя гладила бедро. Она нахмурила брови, ее лицо стало жестким:

– Нет,– сказала она.– Меня здесь нет. Нет… Я… Один момент!

Она прикрыла ладонью трубку:

– Может быть, вы побеспокоились не зря, месье Бюрма. Это Морис… Морис Шассар. Мне очень хочется его принять и покончить с ним раз и навсегда. Ваше присутствие придаст мне силы, а его, быть может, напугает…

– Прекрасная идея,– одобрил я.

Она искоса взглянула на меня:

– Минуту,– повторила она в телефон.

Она снова закрыла трубку рукой, резко обернулась ко мне и произнесла:

– Мне не нравится ваш тон, месье Бюрма.

– Право, мадемуазель, я не понимаю…

– Если вы тоже думаете… что я убила Этьена… можете уходить…

Она топнула ногой:

– …Уходите!

– Я ничего подобного не думаю,– сказал я мягко.

Она успокоилась так же быстро, как и вспыхнула.

– Извините меня,– вздохнула она.– Это нервы… Впустите его!– почти крикнула она в аппарат.

Она снова села, на этот раз внимательно следя, чтобы не показать ничего лишнего. Чуть погодя, постучали в дверь. Я пошел открыть типу, который сразу же обратился ко мне со словами:

– Привет, красотка!

– Я не та, кто вы думаете,– отпарировал я.

– О! Пардон! – смешался он и отступил назад.

От него несло спиртным. Цвет лица был характерен для человека, который поздно ложится и поздно встает. Хорошо одет. Молод. Карие глаза с кругами того же цвета; прямой, довольно длинный нос, украшенный на конце легкой сетью голубоватых прожилок. Сынуля из зажиточной семьи в постоянном загуле либо не слишком вредный светский проходимец. Довольно красивый парень, несмотря на свой характерный румпель пьяницы, в общем, довольно симпатичный. А также более крепкий, чем кажется с первого взгляда. Тип журналиста из тех, новой школы, которые говорят: «Уэ», кладут ноги на стол и носят шляпу набекрень, потому что смотрят слишком много американских фильмов.

– Входите,– сказал я,– поговорим втроем.

– Что это…

– Входите! – приказала Женевьева Левассёр со своего кресла.

Он вошел, не говоря больше ни слова. Встал посредине комнаты, поглядел на нее, потом на меня.

– Представляю вам месье Нестора Бюрму,– сказала наша хозяйка.

– Нестора Бюрму?

Он почесал кончик носа.

– Это детектив,– уточнила она.

– Ясно. Это имя мне знакомо…– усмехнулся он.-…Так это он должен найти картину?

– Какую картину?

– Не прикидывайтесь идиоткой,– проворчал он.– Ваш любовник был вором. И украл картину в Лувре. Он умер и…

Голос его прервался. Он взглядом поискал, куда бы сесть, и, найдя стул, плюхнулся на него, утирая пот. Видимо, недомогание, вызванное жарой, царившей в комнате, или выпитым спиртным. Красотка Женевьева выпрыгнула из своего кресла, как чертик из коробочки. Стоя, со вздымающейся грудью, дрожа от гнева, сверкая глазами, она выкрикнула:

– Вы слышите его, месье Бюрма? Вы его слышите? Этот гнусный тип клевещет на меня! Он…

– Не будем нервничать,– сказал я,– он на вас не клевещет. Он говорит, что ваш любовник был вором. И много шансов на то, что это правда. Он говорит, что ваш любовник умер. Это тоже правда.

Она бросила на меня убийственный взгляд:

– Так что, вы тоже против меня?

Я пожал плечами:

– Замолчите. Если бы вы были в состоянии размышлять, то я бы вас опросил: вы что, наняли меня, чтобы вышвырнуть этого типа за дверь?

– Да!– крикнула она.– Выбросите его за дверь! Можете даже в окно. Так будет еще лучше, мы на шестом этаже.

– Для меня совсем неплохо,– засмеялся я.– Я ведь пришел к вам сюда не затем, чтобы ночевать в тюрьме. А ведь можно легко покончить со всем этим иначе.

Я подошел к Шассару, ухватил его за отвороты пиджака и поднял на ноги. Его бегающие глаза были полны ужаса.

– Я не собираюсь вас съесть,– сказал я и резко отпустил его.

Он встряхнулся, отступил на шаг назад.

– Я ухожу,– сказал он.

– Останьтесь!

Он замер на месте.

– Послушайте, месье Шассар,– сказал я ему.– На что вы живете?

Он заколебался, потом сказал:

– Устраиваюсь.

– По крайней мере вы откровенны.

– Почему бы нет?

– Поскольку вы откровенны, выкладывайте все.

– Мне нечего выкладывать.

– Вы оба идиоты.

– Оба?

– И вы, и она.

Женевьева Левассёр строго призвала меня к порядку:

– Месье Бюрма!

– Замолчите!

Я повернулся к охотнику за юбками:

– …так мы устраиваемся, не так ли? Спим с пожилыми дамами, очень пожилыми, а потом, когда захочется молоденькую, мы не останавливаемся перед мелким шантажом, а? Чтобы укрепить свою сексапильность.

– Какой ужас! – воскликнула Женевьева.

Я резко повернулся к ней:

– Послушайте меня, в свою очередь, мадемуазель. Если вы хотите поберечь свои прелестные ушки, укройтесь в вашей спальне.

Она топнула ногой:

– Нет. Я остаюсь. В конце концов здесь я у себя дома!

– Как вам будет угодно. Но не перебивайте меня все время.

Я сел рядом с ней, чтобы успокоить в случае необходимости.

– Продолжаю, старина Шассар. Вы обвиняете мадемуазель в том, что она убила своего любовника?

– Да.

– Все это просто смешно,– сказала Женевьева.

Ее пальцы нашли мою руку, схватили ее и крепко сжали. Она задрожала, и я почувствовал, как ее грудь часто вздымается возле моего правого плеча. Шассар смотрел на нас с ненавистью и страхом.

– А зачем бы я его убила?

– Чтобы… завладеть картиной.

– Вы болван, я уже слишком много времени потерял с вами, Шассар…

Женевьева убрала свою руку.

– …советую вам бросить свою политику запугивания. Она не тянет. Мадемуазель Левассёр могла любить человека, который был вором. Согласен. Но она не убивала его. Я не буду входить в детали. Просто скажу следующее: я нахожусь на службе мадемуазель Левассёр, и, когда вы наступаете ей на ноги, от этого болят мои мозоли. Поэтому поосторожнее. И не пытайтесь продать ваши сказки какой-нибудь газетенке, падкой на шантаж. Это может вам дорого обойтись. Понятно?

Он пожал плечами и с облегчением произнес:

– Ладно.

Он, видимо, приготовился получить ногой под зад и был счастлив, что сейчас ему это не грозит. По сути дела, он не был уж таким симпатичным, как показалось с первого взгляда.

– Теперь вы можете убраться,– сказал я.

– Я идиот,– проворчал он.

– Я это уже сказал. До свиданья, Шассар.

Он слинял с виноватым видом. Я закрыл за ним дверь.

– Ну вот,– произнес я, возвращаясь к Женевьеве.– Довольна?

Она не хотела кокетничать в присутствии Шассара, но теперь, когда он убрался из ее квартиры, приняла более интимную позу:

– Спасибо, месье Бюрма,– проворковала она.– Я… не убивала Этьена, поверьте мне!

– Не будем больше об этом говорить.

– Вы правы… Э-э… это деликатный вопрос… я хотела сказать… о вашем гонораре…

– Вы заплатите позже. Когда все это будет закончено.

– Но я думала…

– С этими типами ничего нельзя знать заранее. Лучше будет, если в течение нескольких дней он будет уверен, что я брожу неподалеку от вас… Конечно, если вы разрешите…

Она погрузилась в созерцание своей туфли, решая внутреннюю проблему. По-видимому, она думала, что один навязчивый тип заменяет другого. Наконец, она ответила:

– Ну конечно, месье Бюрма.

– Я постараюсь быть как можно незаметнее,– улыбнулся я.

Она улыбнулась мне в ответ:

– Тогда Шассар не очень испугается.

– Я не это хотел сказать.

– Я поняла. Спасибо, месье Бюрма. И до свидания.

Она протянула мне руку с вызывающей грацией. Я ей ее поцеловал. И постарался сделать это как можно лучше, хотя и не очень привык к такого рода церемониям. Получилось довольно хорошо. Когда я брал свою шляпу со столика, то уронил желтую карточку, которая там лежала. Подбирая, я взглянул на карточку.

Это было приглашение присутствовать той же ночью на открытии нового кабаре «Сверчок» на улице Опера.

– Извините,– сказал я.

– Ничего.

В лифте аромат ее духов все еще не покидал меня.

* * *

Когда я вышел ив лифта, неподалеку на банкетке сидел тип, который встал и подошел ко мне. Это был Шассар. Он снова обрел свой фатоватый вид.

– Я на вас не сержусь,– сказал он.

– Я тоже,– ответил я.

– Тогда все в порядке.

– Вы живете здесь?

– Что вы! У меня нет таких средств. Я живу в маленькой гостинице на улице Сен-Рош.

– Я не спрашиваю у вас подробности.

– А я даю их. Ведь вы детектив? Я хочу поставить вам стаканчик. Можно?

– Можно. У вас мышьяк при себе?

– А тут аптека неподалеку.

– Отлично.

Мы вышли из Трансосеана почти под ручку и отправились в маленький скромный бар на улице Камбон.

– Вы, наверное, принимаете меня за мерзавца? – спросил Шассар.

– Не более того.

– О, черт! Вы же видели ее формы, этой Жани! Ну, что вы хотите, это меня гложет. Я давно положил на нее глаз, проклятие… А когда я узнал, что ее хахаль был бандитом…

– Как вы это узнали? В газетах ничего нет.

– Плевал я на газеты. Это стало известно в наших краях. Так вот, говорю я вам, когда я узнал, что ее хахаль был бандитом и его пришили, я решил попытать свое счастье.

– Не пытайте больше.

– Ладно. Тем не менее… я сказал это наудачу, но… в конце концов она тоже могла его кокнуть. Вы не думаете?

– Если верить газетам, полицейские ее не подозревают.

– Плевал я на газеты. А вы верите прессе?

– Нет.

– Ну и…?

– Это моя клиентка.

– Была или есть?

– Сейчас является. Понимаете, что это значит, а? И не вздумайте взять ее шантажом.

– О! Ладно уж. Постараюсь найти какую-нибудь на улице Камартен, похожую на нее. Если бы у меня было достаточно бабок… Хорошо. Это ваша клиентка, и я не хотел бы копать под нее, но… тут все же нечисто в этой истории с картиной.

– Вы были знакомы с Ларпаном?

– Нет. Видел издали. И все. Боже мой! Спереть музейный экспонат… А это продается? Такие картины?

– Конечно.

– Кому?

– Коллекционерам.

– Дорого?

– Несколько миллионов.

– Кажется, вы хорошо в курсе?

– Это в газетах.

– Плевал я на газеты… Эй, гарсон…

Он заказал еще выпивку. Свою проглотил одним глотком.

– Мне наплевать на газеты,– повторил он,– но мне не наплевать на эту шлюху.

Злобно взглянул на меня. Он уже выпил, прежде чем подняться к Женевьеве Левассёр, и сейчас доходил до кондиции.

– Придется вам и на нее наплевать,– сказал я.– Или, во всяком случае, изменить методы обольщения.

Он скривился. Казалось, вот-вот заплачет.

– Вы будете спать с ней,– сказал он.– Вы старше меня, но вы будете с ней спать.

Решительно все хотят, чтобы я с ней переспал. Ладно. Попробуем. Я спорить не люблю.

– …Я моложе, чем вы,– продолжал он,– но от меня несет стариком, старой шкурой. Да, вы не обманулись. Именно этим я и живу. Старухами, старыми, грязными, сморщенными шкурами, которых и потрясти-то, того глядишь рассыпятся, они держатся на булавках, на клею, на косметическом креме. О! Черт! Крем! Не так давно я был хорошо известен. Кого у меня только не было, всяких старух, герцогинь, маркиз… старые мымры, они одевали меня, кормили, я у них жил, но не давали мне ни гроша или очень мало. И никакой возможности побаловаться с молодыми. Они чуют меня издалека, молодые. От меня разит отарой рухлядью. Если б еще были гроши. Но без них… чего бы я только ни сделал, чтобы раздобыть деньжат.

Я не собирался давать ему совет пойти работать и сказал:

– Сделайте налет.

– Я слишком дрейфлю,– сказал он откровенно.– И именно потому, что я всегда боялся, меня заполучили эти старухи.

Он искоса взглянул на меня:

– Послушайте, а что если вы возьмете меня к себе на работу? Это бы меня очистило.

– Невозможно. Вы боитесь. Сами признались.

– Ну и что? Что дальше? Чтобы задавать вопросы консьержкам или выслеживать какого-нибудь типа, необязательно быть Д'Артаньяном. А в чем заключается работа детектива? Разводы, сбор сведений, посредничество, может быть? Не очень уж опасно все это. Не станете же вы мне говорить, что надо таскать с собой пушку…

– Бывает.

– Как телохранитель Аль Капоне?

– Почему бы и нет?

– А часто бывают нужны телохранители?

– Время от времени нужны.

– Так для меня ничего тут нет?

– На первый взгляд ничего.

– Ну что ж. Но я не отчаиваюсь. Если когда-нибудь появится возможность… А теперь я должен уходить. Мне необходимо подышать свежим воздухом. Оставьте это.

Но я не сделал ни одного жеста, чтобы заплатить по счету.

Он вытащил немного денег из бумажника, и среди различных бумажек я заметил желтую карточку – приглашение в то новое кабаре.

– Не ходите туда,– сказал я.

– Куда это?

– На это открытие. Там, может быть, будет мадемуазель Левассёр.

– Ну и что? Теперь, где бы она ни появилась, мне приходить заказано?

– Пока да.

– Какая наглость!… О! Черт! Держите, вот это приглашение. Так я буду уверен, что не нарушу папочкин запрет.

Я положил приглашение в карман. Он заплатил, и мы вышли. На тротуаре мы расстались. Я видел, как он вошел в другое бистро. Я же направился в свою контору. Там меня ждала Элен.

– Наконец-то и вы! – воскликнула она.– Где вы были?

– С мадемуазель Жевевьевой Левассёр.

– Ах! Ах! Покажите-ка!

– Что именно?

– Ваши губы.

Она осмотрела их.

– Губная помада?

– Мы еще не дошли до этого.

– Но на правильном пути?

– Может быть.

Она сделала гримасу:

– Впрочем… вы уже совершеннолетний. Шутки в сторону. О чем рассказывают газеты? Здесь был какой-то скандал?

– Газеты говорят об этом?

– Еще бы. И с тех пор, как я тут, телефон не замолкает. Марк Ковет повис на нем.

– Оставьте его висеть. У вас есть какая-нибудь газета?

Она передала мне «Крепюскюль». Дело Бирикоса красовалось на первой странице:

ОГРАБЛЕНИЕ ЧАСТНОГО ДЕТЕКТИВА

ОДИН ИЗ ГРАБИТЕЛЕЙ НАШЕЛ СМЕРТЬ НА МЕСТЕ ДЕЙСТВИЯ

Заголовок и подзаголовок напечатаны большими буквами, но сама статья была маленькой. Я понимал, что Марк Кове жаждал более полной информации. Элен горела тем же желанием. Я частично рассказал ей историю с Бирикосом. В это время снова позвонил Марк Кове.

– Нестор Бюрма еще не пришел,– ответила Элен, согласно моим инструкциям.

– Я буду звонить каждые четверть часа,– зарычал журналист.– Попаду же я в конце концов на него.

– Как вам будет угодно.

– А вы ничего не знаете?

– Абсолютно ничего.

В самом деле, она мало что знала, и я закончил свой рассказ.

– Шутки в сторону,– повторила она, что явилось забавным надгробным словом для грека.– Перехожу к докладу. Послушайте, а что если мне бросить вас и пойти наняться на работу в гостиницу? Этот Альберт набит бабками. Я проследила за ним сегодня до бегов. Сколько же он оставил! Там было достаточно, чтобы покрыть все ваши долги.

– Сколько? Это интересно.

– Мне показалось интересным, что он, видимо, располагает этими деньгами недавно… Я не знаю, зачем вы послали меня последить за ним, но я отметила этот факт… Он поставил почти на всех лошадей и собрал достаточное количество выигрышей, чтобы не бояться больших холодов. Встретил там своих приятелей, и те были очень удивлены, видя его при деньгах. Я заметила, как он передал деньги одному или двоим. Очевидно, старые долги.

– Отлично,– сказал я.– Надо будет посмотреть на это поближе. Возвращайтесь туда.

– Надолго?

– Не думаю.

– А! Я забыла… я поставила пятьсот франков. Кляча по имени Нестор… имею честь сказать вам об этом. Я не могла устоять. А она пришла последней.

– На это, дорогая Элен, мне наплевать. Вы отлично могли пойти за ним на бега и не играть сама.

– Это ваше мнение?

– Это – доктрина.

– Так вот, она выиграла.

– Несторы всегда выигрывают… О! Это все меняет. Пятьдесят процентов для Агентства.

Она показала мне нос, фыркнула и вышла.

– Шутки в сторону,– сказал я, в свою очередь.

Схватил телефонную трубку и позвонил Фару:

– Я вошел в милость к мадемуазель Левассёр.

– А! Ну и что?

– Так вот, ей надоедали не ваши жуки, а один кот, которому начало претить мясо с душком и захотелось свежинки. Так как его сексапильность не сработала, он стал угрожать нашей куколке пойти и растрезвонить повсюду, что это она – убийца Ларпана.

– Ну и что?

– А ничего. Я вышвырнул за дверь этого типа и остался с девицей в самых лучших отношениях. Я даже с типом в хороших отношениях. Он не злопамятен.

– Может быть, следует поработать над этим?

– Над чем?

– Перепроверить ее алиби.

– Если вам больше нечего делать… Но если бы она была виновата, она не позвала бы на помощь. Ей было проще уступить альфонсу.

– Есть столько подвинутых…

– Как вам будет угодно.

Я со смехом положил трубку. Банда болванов, которые воображают, что Женевьева Левассёр пришила своего любовника! Но, черт возьми! Что бы они стали делать без малыша Нестора, все эти ребята, да, что бы они стали делать?

* * *

Когда я явился в гостиницу на улице Валуа, Альберт сидел за своей конторкой, спокойный и невозмутимый, изучая по газете перспективы на завтрашние скачки. Он, как всегда, сидел один. Это был спокойный отель, провинциального типа, без чрезмерного хождения взад и вперед. При виде меня Альберт нахмурил брови.

– Привет,– сказали.

– Добрый вечер, месье. У вас… у вас есть новости о месье Лёрё?

– Да.

– Хорошие?

– Да.

– Тем лучше, месье.

– Да. Я хотел бы с вами поговорить.

– Давайте.

– В спокойном месте.

– А чем тут не спокойно?

– Нам могут помешать. Я хотел бы с вами поговорить, не боясь, что нам помешают.

– Что случилось?

– Ничего. А что, должно было что-то случиться?

– Не знаю. У вас странный вид.

– Я продулся на бегах.

– Вы не один.

– Да, но у меня на это нет средств.

– Ни у кого их нет, но все там теряют.

– Бросьте вашу липовую философию. Так мы идем в это спокойное место?

Он встал, посмотрел на меня исподлобья, пожал плечами, вышел из-за конторки и повел в маленькую гостиную, которую в последний раз проветривали во время визита Альфонса XIII.

– Давайте,– сказал он,– у меня немного времени.

– Это будет недолго. Ты что-нибудь стащил у Лёрё, а, поганец?

Он вяло огрызнулся!

– Ну, знаете…

– Я спешу…

Я ухватил его за куртку и встряхнул!

– Пошли со мной в участок. Это недалеко. Тут же, позади дома.

– Вы не сделаете этого, месье…

– А что мне стесняться.

– Послушайте, месье… Черт… Не трясите меня так. Я только что наелся.

Я его отпустил:

– Выкладывай.

Он понизил голос:

– Так вот, да, я взял бабки, на моем месте вы поступили бы так же… он был набит деньгами… жмот этакий, со своими чаевыми, рассчитанными до су, это прямо срам было смотреть на него, как он был набит бабками… Что он в жизни делает, этот тип? Здесь он записывается, как рантье…

– Не твое дело, чем он занят, рассказывай. Давай, рассказывай все подробно.

– Ну, вы и даете!

– Говори!

– Ладно. Когда его сбила машина, его чемодан раскрылся. Бумажник был среди всего этого хлама.

– Бумажник?

– Ну да, бумажник. Он не держал все деньги в кармане. Их у него было слишком много. Так вот, кроме бумажника, который лежал у него в кармане, был еще один, в чемодане. И когда я его открыл, этот бумажник… ох, горе мое! Раз уж дело дошло до этого, могу вам честно сказать: я немного запускал лапу в кассу отеля. Из-за скачек. А потому и вытащил кое-что из бумажника. И довольно ловко, могу вам сказать. Я это сделал, когда укладывал все вещи – сорочки, носки, белье и все прочее.

– Это все?

– Черт! Ну чего вам еще надо? А теперь зовите хозяйку, зовите всех…

– Ладно,– отрезал я.

Я заглянул ему прямо в глаза. В глазах у него был страх, ничего иного, кроме страха. Страх перед фараонами, потому что он запустил руку в бумажник Лёрё.

– Э-э… у вас недовольный вид,– сказал он.

Чтобы скрыть свою растерянность, он попытался иронизировать:

– Я и не знал, что вы так блюдете мораль. Черт! Частный детектив! У которого находят жмуриков! А что?… Это было в газетах.

Я направился к выходу из маленькой гостиной:

– Мне наплевать на газеты и на мораль.

Он ошеломленно посмотрел на меня, потом начал нервно смеяться. Никак не рассчитывал так дешево отделаться.

* * *

Из телефонной кабины бистро, напротив магазинов Лувра, изменив голос, я попросил соединить меня с Элен.

– Алло,– сказала Элен.

– Это я. Вы можете все бросить.

– Вы добились, чего хотели?

– Нет, но все равно бросайте. Я ошибся. Вы можете идти спать к себе домой. И с завтрашнего утра приходите на работу в агентство.

– Дорогой мой, я заплатила за неделю вперед. И я это использую. Отель в центре, и мне не надо стелить постель.

– Как хотите.

Выйдя на улицу, я купил самые свежие вечерние газеты и пошел прочитать их за ужином. Не так уж мне и наплевать на газеты, как я сказал совсем недавно. Из них я узнал, что принадлежащая Бирикосу автомашина была обнаружена неподалеку от Трокадеро. Надеялись заполучить там отпечатки пальцев. Это было все. Очень хорошо.

Я вернулся домой привести себя в порядок, чтобы присутствовать на открытии «Сверчка», надеясь, что траур по Ларпану не помешает его «вдове» почтить своим присутствием это собрание артистов.

Когда я брился, зазвонил телефон. Я не стал снимать трубку. Видимо, это был Марк Кове со своей жаждой информации. Сейчас я не нуждался в журналисте. К тому же мне нечего было ему сказать.

Я навел небольшой порядок в своем бумажнике (думая о бумажниках Луи Лёрё), этим делом я занимаюсь приблизительно каждые два года, когда нельзя больше откладывать работу по расчистке завалов. Оставил самое необходимое: документы, удостоверяющие личность, и немного денег. Экстраплоский элегантный бумажник. Но я себя знал – он очень скоро обогатится целой коллекцией всякой всячины: проспектами, вырезками из прессы, записями, сделанными на полях газет, и т. д. Я спрятал в ящик всевозможный бумажный хлам, в том числе и две фотографии. Одна изображала меня, другая – Элен, шедевры, выполненные во время одной загородной прогулки.

Маленький конверт из прозрачной бумаги, в котором, по-видимому, была фотография, валялся тут же. Я собирался его выбросить, как вдруг у меня появилась идея отыскать фото, которое лежало внутри. Конверт не подходил по размеру к обычным фотографиям, и фото, содержащееся в нем, было в единственном экземпляре.

Меня это осенило сразу. Вернее, память вернулась ко мне тогда, когда я заметил в углу конверта инициалы Л. Л. Этот конверт предохранял от порчи фотографию Луи Лёрё, присланную мне его женой для опознания провинциала в бегах. Что же я сделал с этой фотографией? Я не отсылал ее обратно, это точно. И она исчезла из моего бумажника.

Я оделся для участия в вечере и, поскольку у меня был запас времени, зашел в агентство, которое, кстати, находилось по пути к месту проведения праздника. Там тоже звонил телефон. Я не стал снимать трубку. Это все Марк Кове, вне всякого сомнения. В течение некоторого времени моему настырному корреспонденту надоело утруждать свои собственные уши. А в это время я посмотрел досье Лёрё. Если фото было в папке, то теперь оно исчезло Неужели портрет Лёрё стал причиной смертельной драки между моими грабителями? Маловероятно. Кроме того, я еще вспомнил, что это досье лежало на верхней полке и не было сдвинуто с места. Но они могли вытащить фото из моего бумажника, где, очевидно, оно находилось со времени получения первого письма от мадам Лёрё.

– Ну что, еще одна тайна? – спросил я у телефона, который опять яростно заработал.

Было уже слишком поздно, чтобы заниматься решением этой загадки. Я разложил весь инвентарь по своим местам и слинял, оставив телефон с его музыкой, которая как-никак, а скрашивала одиночество пустой конторы.

Глава десятая

СВЕРЧОК И СТРЕКОЗА

«Сверчок» открывался недалеко от кабаре Жиля и в этот вечер составлял ему солидную конкуренцию. Почти все автомобили, припаркованные вдоль тротуара авеню Опера и на прилегающих улицах, принадлежали приглашенным в новое заведение. Я имел хороший вид жителя глубинки, явившись сюда пешедралом под холодным моросящим дождем… Мое единственное оправдание состояло в том, что я жил рядом. Под ненадежной защитой узкого навеса соседней лавчонки со спущенными железными шторами какой-то тип меланхолично курил сигарету. Когда я поравнялся с ним, он усмехнулся и отделился от стенки. Я узнал Шассара.

– Вы сожалеете? – спросил я.

– О чем?

– О пригласительном билете.

– Плевать мне на приглашение. Я просто смотрел на толпу. Это меня забавляет.

– И много там было старух?

– Идите вы…

– Дали бы мне адресок, что ли!

Он побледнел. Злость исказила его лицо. Потом он овладел собой, злая улыбка зазмеилась по губам, он пожал плечами, поднял воротник пальто и пошел прочь, пытаясь что-то насвистывать.

Я вошел в кабаре, снял верхнюю одежду и спустился в зал для спектаклей, где царила приятная изысканная атмосфера, пахнущая светлым табаком, алкогольными напитками, дорогими духами и, может быть, немного человеческой кожей. В глубине была крошечная сцена, публика толпилась вокруг небольшой танцевальной площадки, и только бокалы, из которых пили гости, не были крошечными. Все было отлично. Мне удалось найти место в уголочке, и я стал слушать в исполнении певицы «Осенние листья», а затем «Жалобу Жака Потрошителя», музыка Кристианы Верже.

Шлюхи, нет лучшего способа

Уйти от вашего ремесла,

Когда по кварталу бродит

Последний в твоей жизни клиент.

Вот проходит призрак,

Мгла спускается в наши сердца.

Вот проходит призрак,

Призрак Жака Потрошителя.

Певица поклонилась на крик «браво!» и, казалось, никак не могла опять выпрямиться, поскольку весьма обширный бюст перетягивал ее вперед. Но все кончилось хорошо. Тип в смокинге занял место жертвы лондонского садиста и объявил, что сейчас, месье-дамы, мы потанцуем немного благодаря ор-кес-тру Пас-каль Пас-каля, задублированное имя – два слова, четыре слога. Музыканты захватили подмостки и начали производить шум.

Номера программы сменяли друг друга среди хитроумных световых комбинаций, во время которых я искал глазами Женевьеву Левассёр. Наконец, сквозь пелену табачного дыма, я обнаружил ее за довольно далеким от меня столом в компании друзей. Ее друзей, но не было похоже, что она там очень веселится. Спектакль в стиле «смейся, паяц» со всеми атрибутами. Я постарался пробить себе дорогу к ней и остановился перед столом, за которым сидела компания. Она подняла на меня свои зеленоватые миндалевидные глаза. Они блестели, но ее улыбка была печальной:

– О! Вы здесь? Какой случай привел вас сюда?

Я улыбнулся в ответ.

– Но я все же парижская знаменитость!

– Ах, да! Что правда, то правда…

Она извинилась перед своими соседями за столом и подошла ко мне:

– Бог мой! Какой вы ужасный человек,– сказала она жеманно.

Ее вечернее платье необыкновенно шло ей. Иначе не могло и быть. Манекенщица!

– Ужасный?– спросил я.– Почему?

– Потому… Вы пригласите меня потанцевать?

Она положила руку на мое предплечье. Запах ее духов забил все остальные и защекотал мне ноздри.

– Извините,– пробормотал я.– Я не умею.

– Правда?

– Правда.

– Надо будет научиться.

– Это идея. Когда у меня будет время…

– Да…

Ее взгляд затуманился, она зябко поежилась:

– Когда ваши трупы немножно оставят вас в покое.

– А! Вы узнали? Да, правда. Газеты. Именно поэтому вы назвали меня ужасным человеком? Но знаете, я в этом деле совсем ни при чем.

– Раз вы не танцуете, угостите меня бокалом шампанского в баре,– внезапно сказала она.

Бар был устроен в соседнем помещении с овальным отверстием в стене, через которое виден был зал и сцена. Мы заняли место в конце стойки.

– А я еще обратилась к вашей помощи, чтобы обеспечить себе покой,– вздохнула Женевьева.– Потому что считала вас человеком спокойным. А у вас в конторе находят покойников…

– Покоя в мире нет. Вот возьмите, например, ваш отель – знаменитый, порядочный, не правда ли? Ну и что?…

Она меня перебила:

– Да, знаю. Этьен жил там… и… и этот… Бирикос тоже…

– Директор, наверное, взбешен?

– Он не подает вида, но, безусловно, это так.

– Послушайте, Женевьева… я могу называть вас Женевьева? Если вам это не нравится, то не называйте меня в отместку Нестор, во всяком случае, не во все горло… Итак можно?

Она улыбкой разрешила мне эту вольность.

– Итак, Женевьева… вините только себя; вы сами завели разговор на эту тему… Я хотел бы с вами поговорить о Бирикосе.

– Не здесь, если вас это устраивает.

– Скажите мне только, знаете ли вы его.

Тут вмешался третий лишний, который помешал ей ответить. Он трахнул меня по плечу и голосом градусов этак в 45 выдал:

– Чертов Нестор!

Я повернулся и увидел веселую рожу и водянистые глаза Марка Кове, редактора «Крепюскюль».

– Вот так, скрываемся,– упрекнул он меня,– шляемся по горам и долам, не отвечаем по телефону и оставляем друзей сохнуть от безделья?

– Сохнуть? Странно звучит в ваших устах.

– Какой остряк!

– Извините меня,– сказала Женевьева.– Я вернусь.

Журналист с интересом поглядел ей вслед.

– Красивая курочка.

– Вы ее прогнали.

– Она обещала вернуться. Ладно. Я очень рад, что напал на вас. Что это за дело Бирикоса?

– Вы что, газет не читаете?

– Я их делаю, черт побери, а это не всегда легко. Это даже очень трудно, поскольку я вижу, что вы ничего не хотите мне сказать, а?

– У вас хороший нюх.

Он нахмурил брови и в то же время улыбнулся:

– Идет. Тогда я заткнусь тоже.

– Это лучшее, что вы можете сделать. Вы давите мне на психику.– Разговаривая, я одновременно шарил глазами по бару и, вопреки притушенному освещению, оставлявшему в темноте многие углы, увидел Женевьеву на другом конце, беседующую с красивым стариком серьезного вида. Вернее, в конце беседы, ибо они уже прощались. Женевьева исчезла в туалете, а красивого старика я потерял из виду.

– Я пошел,– сказал Кове,– попытаюсь найти информацию в другом месте.

Женевьева возвращалась. Я видел, как журналист ее перехватил и обменялся с ней несколькими словами. Потом он пропал в толпе.

– Я отсутствовала не слишком долго?– спросила Женевьева, забираясь на табурет рядом с моим.

Вид у нее был усталый и разочарованный. Если это весь результат, которого добился редактор «Крепю»… Я выдал ей галантный комплимент, затем:

– Этот тип хотел у вас что-то выпытать?

– Какой тип?

– Этот пьяница репортер, мой приятель.

– Э… э… может быть… во всяком случае, я ему ничего особенного не сказала.

Она опорожнила свой бокал:

– Вы остаетесь, месье Бюрма?

– Не знаю.

– Я ухожу. С меня хватит всего этого шума. Проводите меня. Ведь вы мой телохранитель в некотором роде.

– Это мне напомнило, что Шассар бродил в окрестностях.

– Вот видите! Вы мне нужны…

Она пожала плечами:

– Бедняга Шассар! Он больше достоин жалости, чем порицания.

– А вы хотели, чтобы я его вышвырнул из окна ваших апартаментов.

– Да, и это была не такая уж плохая идея.

Я, в свою очередь, пожал плечами.

– Подождите меня наверху, я попрощаюсь со своими друзьями.

Я расплатился, получил свою одежду и стал ждать возле гардероба. Она тоже вскоре появилась, чтобы забрать свою меховую накидку, и мы покинули «Сверчок». Ее машина была припаркована на улице Пирамид, в двух шагах от кабаре. Маленький кабриолет элегантной формы.

– Ведите, пожалуйста, машину, месье Бюрма.

Я сел за руль.

– Куда поедем?

– Но… а куда вы хотели бы?

– Не знаю.

– Может быть, к вам, хитрюга?

– Нет. Там слишком пыльно.

– Так я и думала. Отель Трансосеан, шофер. И быстро. У меня жажда.

– Можно остановиться у какого-нибудь бистро или вернуться в «Сверчок».

– Я хочу пить у меня.

– Хорошо, мадемуазель…

– Что делаем с машиной? – спросил я, затормозив у входа в отель.

– Здесь есть служащие, чтобы заниматься всем, чем надо,– сказала она, выходя из машины.– Но, может быть… вы далеко живете?

Я все еще оставался за рулем:

– Довольно далеко.

– Хотите ее взять?

– Вы имеете в виду…

– Вас дома ждут?

– Безусловно.

– Но вы не очень уверены?

– Точно. Я уверен. Она меня ждет.

– Как ее зовут?

– Повестка на уплату налогов.

Она нервно засмеялась:

– Ну и юморист! Вам цены нет.

– Увы!…

Я вышел из машины и захлопнул дверцу. Это был очень красивый кабриолет.

– …вам не надо было вызывать меня на такой разговор. Это тоже пробудило у меня жажду… я… я могу вас сопровождать?

Она посмотрела на меня, не отвечая, затем повернулась, пошла, а я последовал за ней в облаке ее аромата. Проходя мимо администратора, она потребовала, чтобы метрдотель принес в апартаменты все необходимое, чтобы освежиться-Войдя к себе, она на ходу швырнула свою накидку на первый попавшийся стул и плюхнулась на кушетку:

– Я дошла,– сказала она.– Извините меня, месье Бюрма, но… я попрошу вас оставаться здесь не слишком долго… Но все же снимите ваш плащ… здесь такая духота.

Я положил плащ и шляпу на меховую накидку.

– Сигарету?

Я взял папиросу с картонным мундштуком, потом дал прикурить ей и зажег свою:

– Так вы знали этого Бирикоса?– спросил я.

Мне не везло с этим вопросом. Не успел я его задать, как в дверь постучали. Это были напитки, принесенные заспанным гарсоном. Когда он убрался досыпать, я повторил:

– Так вы знали этого Бирикоса?

Она поглядела на меня поверх своего стакана:

– Ну вы настоящий детектив, не правда ли? Не даете вздохнуть. Сразу вопросы. Наверное, она страшно увлекательна, ваша профессия, поскольку вы так рьяно ею занимаетесь. Надо будет, чтобы вы мне рассказали парочку ваших расследований.

– Я не угожу вашим извращенным вкусам.

– Мои вкусы не извращенные.

– Тогда какая вам нужда узнавать другие драмы? Той, в которой вы замешаны, вам не достаточно?

– Очень хорошо,– сказала она обиженно.– Я заслужила этот урок.

– Вы на меня сердитесь?

– Нет. Я глупая девчонка.

– Вы восхитительны. И я вам расскажу истории про бандитов, но в другой день. Сегодня это займет слишком много времени, и вы не успеете ответить на мой вопрос: так вы знали этого Бирикоса?

– Вы ужасный человек.

– Ужасный и отвратительный.

– Давайте, подшучивайте надо мной. Нет, я его не знала. Я знаю, что он здесь жил, это все. Я, наверно, встречала его в коридорах, и он, наверно, со мной здоровался, как здороваются все остальные… Все меньше и меньше, правда… (она вздохнула)… Это все. А сейчас, месье Бюрма,– добавила она внезапно ставшим игривым тоном,– позволите ли вы мне, в свою очередь, задать вам вопрос? Вы мне задали вопрос, знаю ли я Бирикоса, потому что он поселился в том же отеле, что и я. Это примерно то же, как если бы вы спросили одного жителя Рамбуйе, знает ли он президента Республики, не так ли?

– Это и есть ваш вопрос?

– Нет. Мой вопрос таков: знали ли вы Бирикоса и что он делал в вашей конторе?… Потому что в конце концов ведь это не в моей комнате нашли его… ну, в общем, он умер не у меня, не правда ли?

– Я не знал Бирикоса, и мне неизвестно, почему он пришел меня грабить. Мне неизвестно также, почему он умер. Но у меня есть все основания думать, что он знал вашего любовника.

– В таком случае я никак не могу быть вам полезна,– ответила она сухо.– Я не занималась… делами Этьена, и мне не был известен их… их характер. В этом плане полиция знает, что к чему.

– Вот видите, какая вы,– запротестовал я.– Мы тут сидим себе по-дружески, а вы говорите о полиции. Это неприлично.

– Вы правы. Поговорим о другом.

Я взглянул на свои часы:

– Уже поздно.

– Полчаса больше, полчаса меньше. Возьмите мою машину. А пока допейте ваш стакан.

Я его выпил, и она налила опять.

Затем, воспользовавшись тем, что уже встала, Женевьева поставила на проигрыватель долгоиграющую пластинку. Томный танцевальный мотив, неопределенный, как алиби, поплыл по комнате.

Со своим стаканом в руке она примостилась на софе, одной ногой отбивая такт:

– Как это получилось, что такой человек, как вы, не умеет танцевать?– сказала она.– Для меня это невероятно.

Я взял и выпил мой стакан:

– Учатся танцевать в шестнадцать-семнадцать лет. В этом возрасте у меня были другие заботы.

Она сняла свою левую туфлю и стала гладить ступню, потом лодыжку:

– То есть?

– Скажем, я воровал с уличных витрин, чтобы было чем набить живот.

– Боже! Нестор Бюрма, защитник закона,– базарный воришка!

Она откинулась назад и засмеялась гортанным смехом.

– Я не защитник закона,– сказал я.– Законы, как правило,– дерьмо. Я просто пробиваюсь в этой жизни.

Она поднялась и приблизилась ко мне, прихрамывая, оставив одну туфельку валяться на полу:

– Вы стали желчным. Выпейте. Это вас смягчит.

Наши пальцы соприкоснулись, когда я взял из ее рук протянутый мне стакан. Музыка продолжала литься по комнате.

– А сейчас я буду учить вас танцевать,– воскликнула она радостно, как маленькая девочка, одевая опять свою туфельку на высоком каблуке.– Нельзя пренебрегать такой прекрасной мелодией.

– Оденьте сапоги,– посоветовал я,– а то раздавлю вам пальцы на ногах.

– Я иду на риск.

Она обхватила меня, и мы сделали несколько неуверенных шагов. У меня кружилась голова. Ее духи в добавление к тому всему, что я выпил, опьяняли меня. Своей грудью я чувствовал сильное и беспорядочное биение ее сердца. Я остановил ее, сжал за голые плечи так, что чуть не задушил.

– Месье Бюрма,– прошептала она с укоризной.

– Оставь «месье»,– сказал я хриплым голосом.

– Оставьте лучше женщину. Вы мне делаете больно!

Я не ответил. Я буквально слился с ней, впившись губами в ее рот, пахнущий малиной. Она не ответила на мой поцелуй. Я почувствовал, как она цепенеет как бы от отвращения.

Я отпустил ее.

– Извините меня,– сказал я.– Это ваша вина.

Пошатываясь, она подошла к кушетке и упала на нее, рыдая в согнутые руки. Я молча смотрел на нее какое-то время, затем схватил и надел свой плащ, взял шляпу.

– Спокойной ночи,– сказал я.– Спокойной ночи… Женевьева.

Она подняла свое лицо, залитое слезами, вытерла нос платком, взятым, не знаю откуда, посмотрела боязливым взглядом.

Догнала меня уже у двери. На сей раз она заключила меня в свои душистые объятия, и если раньше не отвечала на мои поцелуи, то сейчас подарила мне один, который стоил многих. А музыка все продолжала плыть, нежная, многозначительная, зовущая. Мне казалось, что я прижимаю к себе всех манекенщиц Парижа.

* * *

Я проснулся с легкой болью в корнях волос. Я лежал в постели, которая показалась мне чужой. Свою постель я знаю, у нее бугры там и сям. А у этой не было ни одного. В щель между неплотно задернутыми шторами проникал бледный день, слабо освещая полную ароматов комнату, которая не была моей. Я почувствовал теплое тело, вытянувшееся рядом со мной. Повернулся к нему… Женевьева… Она нежно прошептала что-то, немного поворочалась, продолжая спать. Ну, все! Свершилось! Они выиграли – Фару, Шассар – все эти пророки! Фару! Он все же ошибся в одном пункте, Флоримон. Тридцать лет, сказал он. Может быть. Но есть года, которые считаются за два, а то и больше. Она оставалась красивой, но без помощи косметики и не слишком яркого освещения лицо ее… становилось ее настоящим лицом. И грудь потеряла былую гордость. Я себя выругал. Что за критиканство в подобных обстоятельствах? Ах, да! Месье Нестор Бюрма, детектив. Будешь большим мерзавцем, продолжая в том же духе. Я выбрался из постели, натянул брюки и перешел в маленький салон. Зажег свет, и зеркало выдало мне мое отображение. Месье Нестор Бюрма, детектив. Ох! Без шума, со знанием дела, я начал шарить везде понемногу. Салон, боковая комната, ванная, шкаф, одежда – я просмотрел все. Я толком сам не знал, чего ищу, кстати, так ничего и не нашел, но я делал свою работу, работу сукиного сына. Если это могло служить мне утешением, я был не одинок. По некоторым крошечным деталям, заметным только натренированному глазу, я понял, что ищейки уже прошлись здесь в прошедшие дни. Возможно, легавые. А возможно, и другие типы. Я уже вернулся в салон, когда услышал, что Женевьева меня зовет. Я приблизился к ней:

– Может быть, мадемуазель желает, чтобы я раздвинул шторы и приблизил сад Тюильри для нее?– спросил я.

– Боже мой!– заворковала она.– Детектив, а столько поэзии! Нет, мой дорогой, ни в коем случае, не трогай шторы. Я ужасна при пробуждении.

Было непохоже, что она говорит это из жеманства. Видимо, это беспокоило ее всерьез.

Я прошел в салон, раздвинул шторы, открыл окна и рискнул выйти на балкон. Воздух был ледяной. Желтоватый туман стлался над Парижем. Но он скоро рассеется. Солнце всходило из-за Лувра.

Глава одиннадцатая

ПТИЦЫ

В десять часов я толкнул дверь в свою контору. Элен, сидя за пишущей машинкой, проглядывала газеты. Она потянула носом:

– Откуда вы пришли, шеф?

– Из постели. Словом, почти.

– А я думала, что свалились в ванну, полную духов Шанель.

– А!

– Надо бы почистить ваш костюм.

– Да, возможно…

Я показал рукой на газеты:

– Что там новенького, любовь моя?

– Придите в себя. Сейчас вы находитесь в Агентстве Фиат Люкс, а не в постели вашей любимой.

– Ну, а все же, что нового?

– Кроме этого, ничего. Ребуль звонил по телефону.

– Ну и что?

– Больше ничего.

– А Заваттер?

– От Заваттера новостей нет.

– Во второй половине дня пойдем нанесем ему небольшой визит. Это вас развеет.

– Вы бы лучше отдохнули.

– А Кове?

– От Кове ничего. Он вчера, наверно, вывел из строя коммутатор своей газеты.

– А Фару?

– От Фару ни слова.

Я набил трубку, спокойно раскурил ее, затем позвонил комиссару.

– Никаких новостей,– сказал я.

Это был день кратких, отрицательных и никчемных новостей.

– Вы поддерживаете контакт?

– Вот-вот, то самое слово,– хмыкнул я.

Он поперхнулся:

– Что? Что? Не может быть. Вот это да! А я сказал так, чтобы пошутить.

– С этими вещами не надо шутить.

– Да уж, правда! И что – ничего?

– Пока нет. А у вас?

– Пропали наши художники с Монпарнаса.

– А дело Бирикоса?

– Ни с места. Мы еще ничего не получили от полиции его страны. Нашлась автомашина Бирикоса, она была брошена…

– Об этом я прочел в газете.

– Ее обследуют со всех сторон. Отпечатки пальцев и прочий набор… В его чемоданах, взятых в отеле, мы напали на записную книжку с адресами, сейчас ее тщательно изучают. Правда, вряд ли это даст что-нибудь особенное. Все типы, которые умерли или испарились. Среди живых многие оказались ни при чем. К примеру, уважаемый коммерсант с набережной Межисери по имени Пельтье. Он не является одним из ваших грабителей, а потому не мог быть убийцей Бирикоса. Ту трагическую ночь он провел у своих друзей. Это был день рождения, на котором присутствовал один инспектор полиции. Однако мы все же сделали проверку, поскольку Бирикос, которого Пельтье знал еще в свободной зоне во время оккупации, оказал ему большую услугу – наверняка деньгами – несколько лет тому назад. Нам сообщил об этом сам Пельтье. Тогда мы подумали: а может быть, услуга за услугу…

– То есть: должник кончил тем, что убил своего благодетеля?

– Совершенно верно. Но мы обмишурились. Пельтье давно уже не поддерживал постоянных отношений с Бирикосом и не мог сообщить нам чего-нибудь существенного об этом человеке. Для него Бирикос – богатый афинец, оригинал, который время от времени покупал у него птиц. Однако давно уже ничего там не покупал. Именно поэтому я и говорю об этом свидетеле. Не удивлюсь, что в скором времени мы получим сообщение от греческой полиции о Бирикосе как о коллекционере, что совпадает с вашими предположениями. Коллекционер. Оригинал. Вам, к примеру, придет в голову идея покупать птиц?

– Нет.

– Я остерегаюсь поэтов.

– Вы правы. Кстати, о Бирикосе. Мадемуазель Левассёр его не знала.

– И мы не нашли ничего, позволяющего предположить, что он знал Ларпана…

Мы обменялись еще целой кучей ничего не значащих фраз, и Фару положил трубку.

Я снова закурил:

– Пельтье…– пробормотал я.– Набережная Межисери… Элен, скоро полдень. И не очень холодно. Временами даже проглядывает солнце. Пошли прогуляемся по набережным.

– Как двое влюбленных.

– Во всяком случае, я устрою вам отличное развлечение.

* * *

Местами еще держался туман. Солнце не выполняло своих обещаний, данных на заре, но время от времени оно баловало несколькими ленивыми и редкими лучами, которых хватало лишь, чтобы оживить пейзаж. Набережные являли собой обычное зрелище. Мирные граждане копались в ящиках с книгами, торговцы семенами, садовым инструментом и птицами заполняли все тротуары своим ярким и шумным товаром. Я без труда засек лавку Пельтье, тем более что его имя было написано большими зелеными буквами над дверью. Передав Элен пакет с конфетами, купленными по пути, я сказал:

– Сегодня – четверг. Соберите всех девчонок и мальчишек, которых вы сумеете здесь найти. Богатых, бедных, хорошо одетых и оборванцев. Соберите их тут, напротив лавчонки этого хмыря.

– А что вы будете делать, шеф?

– Вы же советовали мне отдохнуть? Вот я сейчас и расслаблюсь. Частный детектив не может все время жонглировать трупами. Иногда у него появляется потребность в поэтическом развлечении.

Элен направилась на охоту за ребятней, а я подошел к лавке. Внутри человек, одетый в несвежий халат, обслуживал клиента. Через некоторое время я услышал на противоположном тротуаре шум, свидетельствующий о том, что Элен удалось собрать порядочную группу юных зрителей, что-то около полутора десятков, которые болтали с конфетами во рту. Я подал Элен незаметный знак и вошел в лавку. Продавец птиц, провожавший своего клиента, бросил удивленный взгляд на скопище детей, затем обернулся ко мне:

– Месье, вы желаете?…

– Вы – Пельтье? – спросил я.

– Да, месье.

– Мое имя Бюрма. Нестор Бюрма. Это у меня Бирикос нашел свою смерть. Вы его знали, не так ли?

– Да, месье, но…

– Он оказал вам услугу?

– Я не понимаю…

– А вы, вы оказали ему другую.

– Послушайте, месье…

– Это вы будете меня слушать, Пельтье. Бирикосу надо было порыться у меня в конторе в мое отсутствие. Поскольку убить меня он не мог, так же, как и держать взаперти в своем отеле, он подумал, что у вас будет то самое местечко. Наверняка Бирикос не поставил вас в известность о своих намерениях, но для меня это безразлично. Он попросил вас предоставить в его распоряжение вашу лавку, не знаю уж, какую часть вашей лавки, чтобы подержать меня там. Видите ли, дорогой мой, а я этого не люблю.

Он побледнел. Цвет его лица стал таким же, как и халат не первой свежести. Этакий грязноватый цвет.

– Послушайте,– простонал он.– Да. Ему понадобилась моя задняя комната. Я не мог ему отказать. Не знал… Не спросил, для чего. Дал ключи, а потом нашел их в дверях. Но я не знал, ничего не знал, месье Бюрма. Клянусь вам…

– Все равно, мне это не нравится. Бирикос был подлецом. Во всяком случае, он обошелся со мной, как подлец. И ты, наверно, такой же. Кто знает? Легавые, пожалуй, не прочь будут узнать, что ты одолжил свое помещение Бирикосу, чтобы держать там взаперти с кляпом во рту частного детектива. Что ты думаешь обо всем этом, продавец птиц? Тебя это огорчает?

– Вы… вы хотите… позвать… полицию?– пролепетал он.

– Тебе не очень улыбается угодить в клетку? А? А ты спрашивал у своих птиц, нравится ли им такое? Успокойся, папаша. Я не позову легавых. Это не в моем духе. Ты не сопровождал Бирикоса, когда он пошел обыскивать мою контору, это не ты убил грека. Ты просто устроил у себя камеру хранения. Легавых это не касается. Это касается нас двоих, паршивый дрозд. И если сюда прибегут легавые, то это будет по твоему вызову, а не по моему. Но если ты их позовешь, я заговорю…

Я указал на большую клетку:

– Что это за живность?

– Щеглы, месье, но…

Внезапно он понял. И бросился на меня. Я оттолкнул его:

– Зови легавых, Пельтье… Если у тебя хватит духа.

Я открыл одну за другой все клетки. Лавка наполнилась хлопаньем крыльев. Самые разнообразные птицы метались во все стороны, наталкивались друг на друга, щебетали на все голоса. Доминировала, без сомнения, паника, но это был процесс познания. Свобода! Вперед, черт побери! Нет больше решеток, куцых насестов, нет больше идиотов, приходивших свистеть у вас под носом или дразнить пальцем. Я распахнул настежь дверь и замахал руками. Смотрите все, смотрите все! Птицы длинным разноцветным шлейфом взметнулись в небо в то время, как на другой стороне улицы собравшиеся вокруг Элен ребятишки прыгали от радости, и их торжествующие крики сливались с гомоном птиц, встречающих бесконечное, чистое и прекрасное небо. Пельтье стонал, рвал на себе волосы, но ему ни на секунду не приходило в голову вызвать полицейских. Птицы рассыпались в небе Парижа в тот момент, когда солнце пронизало сверкающей стрелой слой облаков. Пельтье стонал. Миниатюрные качели еще двигались тихонько в пустых клетках.

Я вернулся к Элен.

Слезы радости увлажняли ее прекрасные серые глаза.

Но не стоило питать иллюзий. Симпатичная интермедия закончилась, и смутное предчувствие говорило мне, что скоро снова начнутся всякие пакости.

Глава двенадцатая

СОРОКА

Мы пообедали неподалеку и затем пошли вдоль набережной. У меня было намерение посетить с Элен яхту Корбиньи, но мне помешали обстоятельства. Увидев бродяг, которые при помощи ящиков сооружали себе нечто вроде халупы под Новым мостом, я вспомнил о тех, что подобрали меня в бессознательном и жалком состоянии неподалеку от лавки торговца птицами. И обрывки монолога опустившейся женщины, ее спор с Бебером пришли мне на ум. «Я знаю этого человека»,– повторила она несколько раз. Но речь шла о другом человеке, а не обо мне. Если я не бредил, то это был человек на фотографии, которую нашел Бебер, открыв мой бумажник. (Определенно, Бебер и Альберт любили рыться в чужих бумажниках.) Фотография Луи Лёрё, украденная Бирикосом и компанией, но которую сохранила сентиментальная бродяжка. И эта бродяжка, я уверен, была той самой нищенкой, которую Лёрё обругал в прошлом году, когда мы вместе с ним шатались по Центральному рынку. Что она сказала еще, Орельен д'Арнеталь, таков был ее псевдоним в галантных парижских кругах во времена ее взлета? Она сказала…

– Орельен д'Арнеталь, вам говорит что-нибудь? – спросил я у Элен, облокотившись на парапет моста, построенного при Генрихе IV, и глядя на серую воду реки. Ну вот, я уже стал подражать Фару.

– Нет. Животное, минерал или растение?

– Животное? В свое время она была одним из них, и породистым. Минерал? У нее, конечно, было немало бриллиантов. И она уже давно распродала их, без всякого сомнения. А сейчас прозябает. Бродяжка. В двадцатых годах она пришла на смену Лианы де Пужи, Эмильене д'Алансон…

– Вы неплохо осведомлены об этих дамах.

– Да, порядком. Эта Орельен д'Арнеталь заслуживает известности не меньше, чем Национальная библиотека.

– Да?

– Вчера на улице Ришелье я безуспешно искал документацию, которую эта бродяжка дала мне в пьяном бреду. Впрочем, я забыл ее рассуждения, так как слушал их вполуха.

– А это важно?

– Не будучи мне очень полезными, они подтверждают одну мою мысль и рассеивают некий туман. Кроме того, теперь я понимаю, почему Бирикос и К° были уверены, что я замешан в деле с картиной Рафаэля. Пошли. Я попытаюсь представить вам Орельен д'Арнеталь.

Мы спустились на берег, но я нигде не заметил павшую королеву послевоенного Парижа.

Вернувшись на верхнюю набережную, я купил у разносчика первый выпуск «Крепюскюль». И вздрогнул.

На первой странице, затмив сообщения о внешней и внутренней политике, красовался портрет Женевьевы, из всех пор которой струилась ее сексапильность.

Марк Кове немедленно принял меня в своем кабинете в редакции «Крепю». Насмешливая улыбка порхала на его устах.

– Что это еще такое?– спросил я, показывая на газету.

Едва я ознакомился с ней прямо на набережной, как тут же оставил Элен, так же, как и Корбиньи, своего спокойного клиента, которому мне нечего было сказать, поймал такси и поехал в газету моего пьяницы приятеля, с которым мне было о чем поговорить. Статья, посвященная Женевьеве, была украшена заголовком, набранным жирным шрифтом: «Авантюрный роман Жени, парижской манекенщицы, красота которой затмевает картины Лувра…» Дешевый заголовок, но броский. На обороте – текст, подписанный Марком Кове, также набранный жирным шрифтом, занимал полстраницы. Там Марк Кове рассказывал обо всем: о ее дебютах, о пробах в кино, о ее любовниках, одних он называл, других – нет, приводил анекдоты, подлинные или придуманные, но всегда пикантные. Из всех ее любовников Этьен Ларпан держал первенство. Автор напоминал о его трагическом конце и возможном участии в краже Рафаэля. Упоминая Рафаэля, он вспоминал Мадонну и выходил на Женевьеву, словно тут была какая-то связь. Стряпня по американскому образцу падкого на сенсацию журналиста. Фразы, как жемчуг, нанизанный на нитку.

– Что это еще такое?

– «Крепю»,– ответил Марк Кове,– самая большая га…

– Что это еще за писанина?

– Хорошая статья. Я ею доволен.

– А я – нет.

– Почему же, Бюрма? А! Я понимаю…– Он фыркнул: – Вы, как и все. Вы не желаете знать, что это прелестное создание было любовницей Ларпана, который спер картину. Однако, если все могут спокойно игнорировать эту деталь, то для вас дело обстоит иначе. Вы знаете женщину, о которой идет речь. Слушайте, старина, если бы вы вели себя со мной приличнее в ту ночь, когда я у вас спросил о деле Бирикоса, то сейчас я сказал бы вам, что к чему.

– Ладно. Вы рискуете влипнуть с этой вашей статейкой.

Кове махнул рукой:

– Ничего я не влипну. Исключая несколько анекдотов, в которых проводится параллель с Ларпаном, все правда. Я не боюсь…

Он внезапно прервал себя и выругался.

– Черт возьми, Бюрма. Вы, наверно, знаете ее лучше, чем я. Наверняка лучше. Это – шлюха?

– Нет.

– Ну тогда я могу вздохнуть свободно. Есть люди, которые рассказывают вам всякую всячину, подбивают вас напечатать все это, а потом затевают против вас процесс.

– Если я хорошо понимаю, вы написали это…

– …с разрешения заинтересованного лица, да.

– Она сама предложила вам этот материал?

– Я ее видел, но имел дело с одним парнем. С типом, которого я заподозрил в том, что он хочет заработать денег за ее спиной. Но в конце концов это нормально.

– Один тип…

Я описал Мориса Шассара.

– Это он,– подтвердил Кове.

Я назвал имя.

– Да вы знаете все семейство,– сказал Марк Кове.

– Он не прячется,– заметил я вслух, но обращаясь к себе самому.

– А зачем бы ему прятаться?

– Да, действительно… Бесполезно просить у вас более подробную информацию, не так ли?

– Бесполезно,– улыбнулся он.– Наконец-то настала моя очередь послать вас подальше…

– Ваша информация, мне на нее…

– Тем лучше.

– Можно мне воспользоваться телефоном? Таким образом я как-то оправдаю свой визит сюда.

– Валяйте. За телефон не я плачу.

Я снял трубку, набрал номер отеля Трансосеана и попросил соединить меня с Женевьевой. Вскоре на другом конце провода зазвучал женский голос.

– У телефона – Нестор Бюрма.

– Здравствуй, мой дорогой.

– Я хотел бы тебя увидеть.

– Ну, конечно, мой дорогой… (Она заворковала.)

…Я только что пришла сюда, так устала… (она томно засмеялась)…так устала.

– И я тоже устал. Я сейчас буду у тебя.

– До скорого, дорогой. Поцелуй меня!

– Я тебя целую, дорогая.

Я повесил трубку. Поперхнувшись, Марк Кове спросил:

– Как? Что…

– Да, месье,– сказал я.

Его водянистые глаза чуть не вылезли из орбит.

* * *

На ней был воздушный пеньюар, от которого у меня сначала захватило дух. Она обняла меня своими благоухающими руками и протянула красные губки:

– Дорогой мой,– прошептала она,– так не терпится меня опять увидеть?

– Очень не терпится,– сказал я, освобождаясь.– «Крепю»… Ты видела последний номер… сенсационный…

Я швырнул ей газету:

– Что это такое?

– Тебе надо было бы жениться,– сказала она,– ты ведешь себя совсем как женатик.

– Что это такое?

– Реклама,– сказала она, сразу посерьезнев.

– Чушь собачья.

– Не будь грубым.

– На кой черт эти разоблачения? Я знаю, что ты дала на них согласие. Ни в одной газете тебя не связали с этим скандалом, даже легавые не припутали тебя к этому делу…

– Конечно, они меня не припутали. Только этого мне не хватало. Я никакого отношения к этому делу не имею. Виновный тут Этьен. Впрочем, в чем он виновен? Даже это неизвестно. Но его нашли мертвым, и оказалось, что я была его любовницей. Тогда…

– Тогда что?

– Скандал снова всплывает.

– Что?

– Ты что, не понимаешь? Я чувствую, что…

Ее черты лица под искусным макияжем чуть изменились:

– …старею… меня забывают… пренебрегают… у меня нет больше прежнего успеха. Совсем недавнего. Да, да. И я подумала, что я могла бы воспользоваться этой историей, всем тем шумом, который возник вокруг Этьена. Первой моей реакцией было желание выйти сухой из воды, но потом я передумала. Слишком долго обо мне ничего не писали в газетах, и вдруг подворачивается неожиданный случай…

– А я думаю, что многие заплатили бы за молчание…

– Но мне ведь нечего бояться. Я невиновна. Скандал… Но это даже не скандал, так, курьезный случай, который может быть мне только на пользу.

Я пожал плечами:

– В конце концов мне начхать. От этого не может быть ни холодно, ни жарко.

– Что ты хочешь сказать, мой дорогой?

– Ничего.

Она с униженным видом посмотрела на меня:

– Может быть, я не права… О! Сейчас,– добавила она, вздохнув,– что сделано, то сделано, не правда ли?

– Это была идея Шассара или твоя? Не притворяйся удивленной. Я знаю, что Шассар общался с журналистом, автором этого шедевра.

– Я не притворяюсь удивленной. Идея была моей, а Шассар взял все на себя.

– К счастью, я не выбросил его в окно, как ты мне предлагала.

– Знаешь, любовь моя. Морис не злой. Я тогда испугалась при его попытке шантажировать меня, ну ты все знаешь. Я вчера тебе рассказывала об этом, когда ты пришел по моей просьбе… И больше я не видела никакой причины беспокоиться…

– Ты сама не знаешь, что ты хочешь! Словно птичка. Ты знаешь хотя бы, что прошлой ночью спала со мной?

Она сжалась и бросила на меня рассерженный и одновременно беспокойный взгляд:

– Ты меня в этом упрекаешь?

– Я думал, что ты об этом забыла. В статье Марка Кове нет ни одного намека на нашу брачную ночь.

– Это было написано раньше. Я…

Ее прервал телефонный звонок. Она сняла трубку:

– Это тебя,– сказала она, протягивая мне телефонную трубку.– Женщина.

– Алло,– сказал я.

– Здравствуйте, шеф,– произнес голос Элен.

– Настоящий детектив,– усмехнулся я.

– Стараемся. Я позвонила Марку Кове, и он направил меня по адресу мадемуазель Левассёр в отель Трансосеан. Я вынула вас из постели?

– У меня нет желания шутить.

– У Фару тоже. Вы должны тотчас же пойти к нему или позвонить. Он, кажется, в ярости.

– Ладно. Я позвоню ему из конторы. Иду сейчас же.

– Не спешите и оденьтесь как следует.

Я положил трубку.

– Нельзя допустить, чтобы семейные сцены заставили меня забыть о делах,– сказал я Женевьеве.– Бегу к себе в контору. Меня ждет работа.

Она поцеловала меня:

– До свидания, дорогой. Сердишься?

– Нет.

– До вечера… может быть.

– Наверняка.

Мы договорились о времени и месте свидания, и я ушел от нее.

На Вапдомской площади я заметил Шассара. Он переходил площадь перед припаркованными автомашинами, а я был на тротуаре. Собирался было его окликнуть, но передумал. Ограничился тем, что пошел за ним. Он следовал к Трансосеану. Встал под аркадами, следя за входом в отель. Я усмехнулся про себя. Может быть, он пришел раньше времени? Почувствовав скверный вкус во рту, я быстро направился в сторону агентства. Бедный старый Нестор! Не следует просить невозможное. Такой пеньюар, который был на ней – роскошный, дорогой и все прочее, должен же пригодиться на что-нибудь!

* * *

Я застал Элен разговаривающей по телефону:

– А! Вот и он,– сказала она в трубку.

И протянула ее мне.

– Фару…

– Алло,– сказал я.

– Вытрите губную помаду,– заметила Элен.

– У меня нет губной помады.

– К черту вашу губную помаду! – заорал комиссар.

– Извините меня, Флоримон. Это не вам.

– Ладно. Вы видели «Крепю»?

– Да.

– Что это значит?

– Что эта Женевьева Левассёр с приветом…

И я объяснил, почему она разрешила опубликовать эту статью.

– Ладно,– сказал Фару.– Я не знал, что и думать… вот баба, которую стараются оградить от неприятностей, и вдруг – хлоп… Публика задаст себе вопрос, почему мы ни разу о ней не упомянули.

– Публика не верит ни одному слову из того, что пишут газеты.

– Ну-у. Статья, подписанная Кове… я предположил, что вы решили затеять свою собственную игру.

– Это не в моем духе.

– Именно поэтому я и забеспокоился,– рассмеялся он.– Я сказал себе: не в духе Нестора Бюрмы затеять свою собственную игру. Нестор Бюрма не станет вести свою собственную игру. Тем более надо напомнить ему об этом. Ясно?

– Эта дама с приветом. Я тут ничего не могу поделать.

– А тем более воспитывать ее. Если она с таким приветом, вы должны составить прекрасную пару. Но ради всего святого! Не заведите ребенка. Все… Кончаем разговор. Однако примите совет: без глупостей, Бюрма.

– Это слово сегодня что-то часто употребляют.

– Может быть, потому что это добро валяется повсюду.

И он повесил трубку. Я позвонил в «Крепюскюль» знаменитому журналисту Марку Кове.

– Опять я,– сказал я ему.

– Это по поводу дела Бирикоса?– насмешливо спросил тот.

– Это по поводу дела Женевьевы Левассёр.

– Обратитесь тогда к нашему специальному выпуску.

– Заткнитесь. У вас этот текст лежит уже несколько дней?

– Может быть.

– Этой ночью в «Сверчке» вы разговаривали о нем с Женевьевой?

– Право…

– Убирайтесь к дьяволу.

– О! Злюка!

Я швырнул трубку.

– Любовные огорчения? – иронически спросила Элен.

– Все с приветом,– ответил я.

– Да, кстати, тут есть письмо от Роже Заваттера…

Она протянула мне его, и я начал читать. Та же роскошная бумага с водяным знаком хозяина, а наверху «Красный цветок Таити». Заваттер писал:

Отчет № (простите, шеф, я забыл). Ладно, какой бы ни был номер, отчет не меняет смысла. Ничего нового. Но надо написать отчет, поскольку это является составной частью моей работы. По-прежнему на горизонте нет никаких врагов. Клиент, все такой же тронутый, после нашего прибытия в Париж несколько возбужденный, но, кажется, несколько поспокойнее… то есть получше. Может быть, это благодаря купленной сегодня после полудня медали или ордена. Что-то вроде талисмана, не знаю уж, я проторчал перед лавкой довольно долго, ожидая его. Вот как разворачивались события: после полудня клиент говорит мне: «Пойдемте со мной». Можно было подумать, что он взял меня с собой, чтобы убить какого-то типа. Идем в Палс-Рояль, он заходит к антиквару – торговцу медалями и орденами. «Подождите меня на улице,– говорит он,– и наблюдайте за мной через стекло». Обычная паранойя. Мне никого не надо было убивать, никто не убил меня, и никто никого не убил. Клиент вышел оттуда очень веселый. Ладно. Итак, страница кончается. Мне кажется, этого довольно для отчета. Ваш Роже.

– Идиоты,– сказал я.– Суньте все это в досье Корбини, Элен.

– Хорошо, шеф. Все эти письма и отчеты не имеют значения, но я люблю порядок. У вас есть другое?

– Что другое?

– Другое письмо Заваттера, полученное несколько дней тому назад.

– Я бросил его в этот ящик.

– Его там нет,– сказала Элен.

– Да нет же, поищите получше. Это ведь не сокровища принцессы. Никому не придет в голову стащить его у нас, это… Черт побери!…

Я принялся шарить в ящике. В том самом, который был широко открыт, когда я обнаружил труп Ника Бирикоса. Письма Заваттера там не было. Мы с Элен обыскали все. Не нашли…

– Не нашли,– повторила Элен.

– Не нашли, потому что его унес один из грабителей. Они поспорили как раз из-за этого клочка бумаги, и Бирикос умер из-за этого малоинтересного письма. Оно содержало в себе начало следа. Элен, вбейте себе это в вашу хорошенькую головку: Бирикос и Икс воображают, что я замешан в деле с картиной. Оба уверены в этом. И приходят сюда в поисках какого-либо следа. Икс обнаруживает письмо, наводящее его на след. Он хочет оставить эту находку для себя одного, но Бирикос замечает, что тот что-то сунул в карман. Вынимает свою пушку и требует у того, другого, вернуть находку. Драка – и смерть Бирикоса.

– Но это бессмысленно.

– Не более, чем быть богачом с философскими претензиями и развлекаться в компании с поэтами.

При этих словах я взял свою шляпу и вышел. Таксист на полной скорости отвез меня к набережной, где покачивалась на причале красивая, чистая яхта «Подсолнух».

Тот же пресноводный моряк в мешковатом свитере, сдвинув набок нантскую фуражку, по-прежнему прохаживался по палубе, устремив взгляд на острова. Я вскарабкался на борт, оттолкнул маскарадного матроса и открыл дверь каюты. В ней находились папаша Корбини в состоянии легкой эйфории и Заваттер, который вскочил на ноги и сунул руку под мышку, приняв меня, без сомнения, за тех врагов, которые были предусмотрены контрактом. На столе рядом с газетами стояли бутылки и стаканы.

– Месье Нестор Бюрма,– воскликнул Корбини.– Какой приятный сюрприз! Добро пожаловать. Каким добрым ветром занесло вас в наши воды?

– Я захотел продемонстрировать вам свою сообразительность,– сказал я.– Если вам когда-либо потребуется разгадать сложную загадку, вы сможете без опаски обратиться ко мне.

– Очень хорошо, очень хорошо. Месье Заваттер, налейте нам, пожалуйста.

– Вот,– продолжал я.– Вы богаты, очень богаты. У вас есть две яхты. Одна называется «Красный цветок Таити», другая «Подсолнух»…

Время от времени кивком головы Корбини подтверждал мои слова:

– …Первая – в честь Гогена, который писал на Таити. Вторая – в честь Ван Гога. Я не буду говорить вам почему. Вы очень хорошо разбираетесь в истории искусства и знаете лучше меня значение «солнца» в творчестве этого художника. Вы богаты, имеете утонченный вкус, чуть циничны и, по всей вероятности, являетесь коллекционером. Одним из таких коллекционеров, у которого художественная страсть приглушила всякую щепетильность. Вы покинули свои нормандские замки и приехали в Париж кое-что забрать. Кое-что очень ценное, что вы не можете оплатить чеком. И что надо было оплатить людям, также не очень отягощенным угрызениями совести, но более опасным, чем коллекционер-маньяк. Вам понадобился поэтому телохранитель, чтобы охранять хорошенькую сумму в миллионы наличными, которую вы таскаете при себе, и чтобы охранять вас самого, когда отдадите эти миллионы за картину Рафаэля, украденную в Лувре. Правильно?

Глава тринадцатая

ПАЛЕ-РОЯЛЬ-КРАСИВЫЙ КВАРТАЛ…

Роже Заваттер выдал звонкое и длинное проклятие, но месье Пьер Корбини не смутился. Он не спеша пропустил очередную порцию выпивки, затем воскликнул:

– Потрясающе! Как вы напали на это?

– Благодаря ошибке. Допущенной другими. Как говорится, правильной ошибке.

– А вот это уже абракадабра,– запротестовал он.– Пару минут тому назад вы изъяснялись понятнее.

Я тоже выпил.

– Тип по имени Бирикос и один неизвестный,– сказал я,– по всей видимости, сообщники нашего дорогого Ларпана, смерть которого должна была вас несколько огорчить, дорогой месье…

– Это я признаю,– сказал Корбини.– Я не знал этого человека, но понял, что его смерть осложнит операцию.

– Итак, этот Бирикос, узнав о моей профессии, которая считается необычной, принял меня за посредника между вором и покупателем. Он попробовал у меня кое-что выпытать, но безуспешно, само собой разумеется. Тогда он вместе со своим приятелем устроил ночью у меня обыск. Сообщник нашел в моих архивах донесение моего агента Заваттера, написанное на листе вашей бумаги для писем с силуэтом очень красивого судна в левом верхнем углу. Этот человек ничего не знал о потенциальном покупателе картины – ни имени, ни профессии, ни как он выглядит, кроме того факта, что у него есть собственная флотилия судов и что он не из Парижа. Донесение исходило от телохранителя. Тогда он сопоставил факты: богач, прибывающий в Париж водным путем как раз в тот момент, когда здесь ждут покупателя, у него имеется телохранитель, поскольку он везет с собой очень крупную сумму денег.

Корбини вставил себе сигару в рот:

– Но как же получилось, что этот человек до сих пор не явился ко мне?

Видимо, он был этим огорчен.

– Потому что вы живете на борту «Подсолнуха», а бумага, на которой написано донесение, была с изображением «Красного цветка». Наш человек наверняка не обладает достаточным уровнем культуры, чтобы использовать все имеющиеся у него данные. Это просто жулик и не более того.

– Но он мог обойти все суда, спрашивая месье Корбини.

– Нет, поскольку Заваттер написал: клиент, не упоминая имени. Вопрос предосторожности. По правилам он не должен был даже пользоваться вашей бумагой…

Заваттер почесал подбородок.

– …но в данном случае я не буду ставить ему в вину эту ошибку.

– А я, я ставлю ему в вину то, что он не написал мое имя заглавными буквами!– завопил Корбини.– Имя, возраст, объем талии, приемные дни. Тогда этот человек был бы уже здесь.

– Это нежелательно,– сказал я.

Он бросил на меня острый взгляд:

– Слушайте, Бюрма. Если у меня есть намерение купить эту картину, то не вы мне помешаете это сделать. Вы не настоящий легавый. Если картина в руках этого человека…

– Картина не находится в руках у этого человека. Я знаю то, что я знаю. У Ларпана были сообщники, но все дело он вел один. Они не знали ни покупателя, ни посредника. У сообщника, оставшегося в живых, нет картины, но у вас, месье Корбини, под рукой есть солидное количество миллионов наличными. Это возбудит его жадность, и, так как на его счету уже есть один труп, он запросто ухлопает вас за эту толстую пачку банкнотов.

По-видимому, Корбини стало не по себе:

– Вы… вы полагаете, что…

– Да.

– К счастью, месье Заваттер тут.

– Месье Заваттер вовсе не обязан охранять вас. Послушайте, дорогой месье, распрощайтесь с мыслями о картине. Поймите меня, ваша жизнь в опасности. Тот тип ищет вас и в конце концов найдет…

Теперь Корбини был предупрежден.

– …Если Заваттера здесь не будет, вы спеклись. Со своей стороны я тоже хочу найти картину. И, возможно, посредник наведет меня на след…

– Посредник так же сбит с толку, как и я,– сказал Корбини,– во всяком случае, был сбит с толку…

– Вы его видели?

– Да.

– Когда?

– Вчера.

– Пале-Рояль, да?

Он не ответил.

– Его имя?

– Это вас не касается, Бюрма.

– Очень хорошо. Заваттер знает эту лавку. Он мне ее покажет. Потому что я забираю моего агента с собой. Пошли, Заваттер, уходим.

– Эй! – воскликнул Корбини.– Не уходите так. А если этот тип…

– Я полагал, что вы ожидаете его прихода?

В его глазах вспыхнул злой огонек:

– Теперь я вижу все это в другом свете. И, с другой стороны, мне претит мысль допустить вас к моему посреднику, потому что с этой стороны забрезжила надежда…

– Со вчерашнего дня?

– Да.

– Какая надежда?

– Судя по всему, надо подождать, и сделка состоится. Посредника успокоили на этот счет. Кажется, смерть Ларпана была досадным фактом, но это ничему не помешает.

– Это меня не удивляет.

– Не знаю уж, что могло бы вас удивить,– вздохнул он.

– Ваш отказ сообщить мне имя вашего посредника.

Побежденный, он пожал плечами:

– Мире. Октав Мире. Это антиквар, торговец орденами и медалями. В Пале-Рояль, как вам уже известно… Галерея Монпансье. Номер…

И больше не артачась, он дал его мне. Я оставил Заваттера на борту последить за событиями и направился на свидание с торгашом.

* * *

Пале-Рояль являл собой обычный печальный вид. Провинциальная тишина пустынного кладбища. Сад был закрыт, и тени уже ложились на галереи, по плитам которых звонко стучали мои каблуки. Большие фонари кованого железа разливали слабый желтый свет. Всего несколько лавок были освещены. Ледяной ветер врывался через узкие проходы. Я спрашивал себя: что находят привлекательного люди в этом углу? Подумать только, среди прочих Колетт и Кокто, другие писатели, граждане, которых считают образованными и умными, живут тут и очень этим гордятся. Ну что ж, у каждого свой вкус. Что касается меня, то я знаю, живи я здесь, покончил бы с собой в конце концов.

Ладно, при всем этом я еще не нашел лавку господина Мире Октава. Наконец я ее увидел. Она не была освещена, поэтому я чуть было не прошел мимо, не заметив ее. В витрине тесными рядами были разложены всякие цацки и погремушки. Хватило бы украсить мундиры всех генералов. У себя ли хозяин или мне придется прийти еще раз? Я повернул дверную ручку и вошел, приведя в действие звонок над дверью. Вспыхнул свет, ослепив меня, из задней комнаты вышел человек. Это был довольно высокий тип с тяжелыми чертами лица, с манерами постаревшего красавца. В этом деле мы встречали немного молодых, начиная с картины Рафаэля.

– Месье Мире? – спросил я.

– Да, я.

– Мое имя – Нестор Бюрма.

– Очень приятно.

– Может быть, и нет, но это ничего не значит. Вы один?

– Да.

– Ждете клиентов?

– Месье, что это значит?

– Если вы их ждете, то они тоже подождут. Я хочу поговорить с вами спокойно. Пять минут, не больше.

Я подошел к двери, запер ее на задвижку и закрыл витрину плотной шторой. Снаружи никто не смог бы увидеть, как мы мило беседуем, например, с револьвером в руке.

– Дорогой месье,– сказал я,– вы попались как крыса. Придется распродать все эти жестянки и удирать. Если только вы не прислушаетесь к голосу здравого смысла. Скажите-ка, эта торговля славными атрибутами дает что-нибудь?

– А это вас касается?

– Ни шиша это вам не дает. Ваш главный источник доходов – это спекуляция крадеными предметами, например, картинами и прочими штучками такого же рода. Вы порядочный антиквар, связанный с порядочными коллекционерами и порядочными бандитами.

– Я думаю, что я сейчас позову полицию,– сказал он холодно.

– О, это мысль. Как я не догадался об этом раньше вас? Да, это прекрасная идея! Зовите полицию, и я расскажу ей, что Ларпан вам поручил… не знаю, говорит ли вам что-нибудь это имя… Впрочем, нет, начинать надо не так…

– Вы изобретаете по ходу дела?– усмехнулся Мире.

– Именно так. Вы не зовете полицию? Давайте зовите. А пока она не приехала, я подготовлю красивый рассказ… Примерно вот так: богатый коллекционер, маньяк по имени Пьер Корбини, в данный момент находящийся на борту своей яхты «Подсолнух», пришвартованной в порту Лувра… все время этот Лувр… в один прекрасный день сказал человеку по имени Мире, который – предположительно – в прошлом уже продавал ему предметы искусства, добытые нечестным путем, следующее: «Существует один Рафаэль, который украсил бы мою коллекцию». Мире, который торгует всем, чем угодно, приветствовал это желание. Это дело стоит многих сотен миллионов, и Мире был уверен, что ему в качестве посредника перепадет тоже парочка-другая. Ибо Мире в действительности всего лишь посредник. Его дело передать заказ и вручить товар. Он обращается к Ларпану, который готовит кражу. Я не думаю, что Ларпан сам украл картину. Он, наверное, поручил эту работу кому-нибудь другому, специалисту. Но это всего лишь деталь.

– Вы многое знаете, месье Бюрма,– проскрипел Мире.

– Не так уж и много,– скромно отметил я.– Не так много.

– И чего же вам надо?

– Картину.

– Как?

– Мне нужна картина.

– А вы не знаете, где она?

– Пока нет. Узнаю через пару дней, но я нетерпелив. Мог бы узнать сейчас же, сказав легавым одну вещь, которую я от них скрыл, но это мне не нравится. И вообще я могу остаться в дураках. Мне больше подходит самому найти картину и преподнести ее на блюдечке этим господам. Это предпочтительно. В смысле премии. Поскольку таковая будет. Вы понимаете? Вопрос тщеславия и реализма одновременно, само собою разумеется. Таким образом, я сказал себе, что вы, возможно, сможете мне помочь…

– Слушайте, дорогой господин,– произнес он.– Мы оба теряем время. Я на самом деле являюсь всем тем, что вы сказали, согласен. Я не буду вас оспаривать. Но поверьте мне, когда я говорю вам, что не знаю, где находится эта проклятая картина, и что я огорчен этим так же сильно, как и вы.

– В самом деле? Я…

Я замолчал и бросился по направлению к заднему помещению лавки, где мне послышался шум, задев по дороге манекен, закованный в средневековые латы, он загремел мордой об пол, как в старые добрые времена рыцарских турниров. Резко отдернув занавеску, я ворвался в комнату, напоминающую настоящую свалку. Она была темна, но света из лавки хватало для того, чтобы я увидел типа, который приготовился смыться по лестнице, ведущей, не знаю куда. Я бросился на него. Он не приготовился к этому или струсил, потому что я поймал его довольно легко. Но затем тип освободился и с силой оттолкнул меня. Я приземлился на стул какой-то там эпохи, который, во всяком случае, не смог выдержать вес гражданина 20-го века. Я подумал, что тип воспользуется своим преимуществом, чтобы удрать, но он и не подумал этого сделать. Остановившись у лестницы, тип повернулся ко мне.

– Господа, господа,– хныкал Мире.– Я вас умоляю, не здесь, пожалуйста, ведь можно договориться, все уладить…

Он зажег свет. Мой противник угрожал мне крупным калибром.

– Лапы вверх! – сказал он.

– Черт побери!– воскликнул я.– Да это проститутка, альфонс Шассар!

– Заткнись и лапы вверх,– повторил он.

Я подчинился и одновременно выпутался из обломков мебели, не знаю, какого стиля.

– Ладно, мой сладенький. Я не буду щекотать тебя под мышками, но чем скорее ты спрячешь эту пушку, тем лучше. Ты ее держишь как разиня. Не удивлюсь, если ты сам себя поранишь.

– Заткнись,– повторил он.

– Господа, господа,– прохрипел Мире.

Его розовое раньше лицо, лицо бывшего красавца в период климакса, теперь стало серым и похожим на старые картины, которыми он занимался.

– Заткнись!– сказал Шассар уже в его адрес.

– Ну, решайся скорей, дружок,– сказал я.– Ты что, хочешь меня пришить?

Незаметно, насколько позволял хлам на полу, я продвигался к стенке, где мне было бы легче схватить какой-нибудь предмет и швырнуть ему в морду. А этот неумеха даже не замечал моих маневров. Он весь находился под впечатлением пушки, которую держал в руке. Она его буквально обременяла.

– А почему бы мне тебя не убить? – произнес он свистящим шепотом.– Ты будешь не первым.

– Брехня. Ты мне скажи, на каком кладбище он или они похоронены. Иначе я тебе не поверю.

Выиграв еще несколько сантиметров, я остановился.

– Хмырь, которого я пришил, еще не похоронен. Лежит в морге. Это сукин сын – Ники Бирикос.

– О, черт! – сказал я.

– Нет! Нет! – заорал Мире Октав.

– Нет, нет, месье Мире? А почему? Сзади меня кто-то есть, не правда ли? Кто-то, чье присутствие я чувствую, но слишком поздно? Не надо паниковать и так кричать. А то у Шассара начнется сердечный приступ. Поймите же вы раз и навсегда: когда сзади Бюрмы кто-то есть, то тут уже не обойдется без хорошенького удара дубинкой, ручкой лопаты, утюгом или другим тупым предметом по нестеровской тыкве. Это вам скажет каждый, кто читает детективные романы. Значит, так, пусть работают. Я уже привык получать сполна свою порцию. Сегодня это будет в виде премии. Спокойной ночи, Шассар. Спокойной ночи, Мире. Всем спокойной ночи…

Глава четырнадцатая

ПОРЦИЯ ХИНИНА ДЛЯ РАФАЭЛЯ

Тьма. Тьма кромешная. Однако дела пошли вразнос, а я тут валяюсь в темноте. Боль волнами прокатывалась от шеи вдоль позвоночника и доходила до самых пяток. Боже мой! Какая темень. Открой же глаза, сказал я себе. Это мысль. Хорошая мысль. Идея Нестора Бюрмы. Не всем приходят в голову такие идеи. Я открыл глаза. С трудом. Кругом темно. Правда, не совсем. И в этой темноте, которая не совсем, имелся светящийся червячок. Мне не было жарко. Голова у меня горела, но не ноги. Я посмотрел на светящегося червячка и попытался поймать его. Я был покрыт грудой какой-то дряни, которая при моем движении со звоном посыпалась на пол. Внезапно светящийся червячок оказался у меня под носом. Это были мои часы. Семь часов. Утра или вечера? Скорее всего вечера. Я приподнялся на колени и сбросил с себя еще несколько консервных банок. А может быть, это и не были консервные банки. Мне удалось встать на ноги. Все завертелось кругом. Дайте немного света, пожалуйста. Агентство Фиат Люкс просит. Я поискал выключатель, нашел, споткнувшись еще разок о металлический хлам, и повернул его. Быстро схватил свою шляпу, которая валялась неподалеку, и прикрыл ею глаза. Потом посмотрел на свои ноги. Все в порядке. И, наверное, они помогут мне убраться отсюда. Пол был усеян медалями, орденами; целые груды безделушек этого рода. Военный крест, крест Почетного Легиона, крест такой, крест сякой. Все это посыпалось во время отчаянной драки. Деревянный крест. Деревянного креста нет? Жаль. А два деревянных креста? Я перешагнул через Мире, потом через Шассара и пошел посмотреть, нет ли в этой Богом проклятой квартире кухни или чего-нибудь подобного. Кухни я не нашел, но нашел в уголке немного водки. Прополоскал рот. Стало несколько лучше. Выпил все остальное, стало совсем хорошо. Я вернулся в заднюю комнату, прошел в лавку. Потом снова в заднюю комнату. Мире Октав больше уже не будет скупать краденое. Шассару Морису уже не придется блеять о несуществующей любви в постели с похотливыми старухами, подчиняться капризам богатых греков. Каждому по пуле, и куча проблем решена. Из кармана Мире торчало письмо. Я его взял. Обычный конверт. Обычная бумага. Обычный текст.

Месье, извините нас за опоздание в доставке нашего товара, к которому вынудили нас не зависящие от нас обстоятельства. Вопреки некоторым событиям, мы подтверждаем, что товар будет вам доставлен. Примите уверения и т. д.

Подпись: неразборчива. Формула банальная, но по сути не совсем обычная. По всей вероятности, это письмо предназначалось для того, чтобы заставить Мире подождать так же, как и Корбини. Письмо напечатано на машинке. Кое-как. Опечатки на каждом шагу. Я положил письмо себе в карман. Затем постоял, глядя на обоих, Мире и Шассара, словно это был какой-то необыкновенный спектакль. Представляете себе, друзья мои? Когда ведешь себя неблагоразумно, всегда бываешь наказан. Не убивают только честных людей. Например, Нестора Бюрму. И вдруг я испугался. Какого дьявола я торчу тут? Меня пощадили, правда, но уж не настолько. Возможно, что уже позвонили в полицию. В этом деле в полицию много звонят. Быстро, Нестор! Я посмотрел на себя в зеркало и нашел, что выгляжу неважно. Кровь на воротничке сорочки, на отвороте пиджака, на физиономии. Я, видимо, машинально потер себя по лицу, чтобы прийти в себя. Времени на самый минимальный туалет у меня не оставалось. Быстрей, быстрей. На вешалке я нашел куртку большого размера, которую надел поверх своей одежды. Надвинул на глаза капюшон, погасил везде свет и вышел из лавки через галерею Монпансье. В Пале-Рояль по-прежнему царило потрясающее спокойствие.

Я ушел недалеко. На площади Комеди-Франсэз силы изменили мне. Я прислонился к столбу. В нескольких метрах от меня скользил густой поток машин. Гудки автомобилей отдавались в моей голове болезненными волнами, стук каблуков прохожих звенел, словно барабанная дробь. В ушах шумело. В глазах был туман. Я выглядел так же плохо, как и Мюссе на другом конце перестиля, склоненный, удрученный, дряхлый, как и он, но он был каменный, и его поддерживала муза, застывшая рядом в позе медсестры, как на рекламе аспирина. Его муза… аспирин… Элен… Черт побери! Еще не хватает потерять сознание. Только не теперь. И не здесь. Я не хотел идти в свою контору. Там, в Агентстве, мог быть Фару. И не хотел брать такси. Я не хотел… Черт побери! Все эти прохожие! Кончится тем, что они заметят мое состояние и позовут легавых, о, эти добрые, соболезнующие души. Я застыл на месте. Сто метров, Нестор. Сто метров – это не марафон. Пройди еще сто метров. Я пустился в путь на мою замедленную стометровку!

Улица Валуа. Гостиница Альберта, гостиница Лёрё, счастливого Лёрё! Ах! Несчастный! Со второго раза я нащупал дверь, переступил порог, натолкнулся на угол. Потом уцепился за конторку, за которой зевал Альберт. Перед глазами у меня стоял красный туман.

– Элен Шатлен,– прохрипел я.

– Смотри-ка, опять вы, месье Бюрма?

Голос его был далеко, с трудом пробивался через слой ваты в сто километров.

– Заткнись. Элен Шатлен.

– О! Что случилось?

– Элен Шатлен, дьявол! Комнату Элен Шатлен.

Саркастический смех раскатился издалека и взорвался в моих ушах.

– Что это с вами случилось? Кажется, вас хорошо отделали, а? Не всегда попадаешь на таких шпендриков, как я, а? Иногда встречаются и покрепче, а? Где это вам так накостыляли, месье храбрец?

Я собрал все силы и врезал ему кулаком. Так как он не ожидал этого, то получил прямо в нос. Потекла кровь.

– Черт…– сказал он.

– Заткнись, подонок. Зови легавых или Элен Шатлен.

– Ее нет дома.

– Ее ключ.

– Вот.

Он протянул ключ, но не мне. Кому-то, кто только что вошел. Кому-то, в чьи руки я тихонько упал:

– Элен,– сказал я.

– Да, это я, шеф.

– В вашу комнату.

– Да.

Я закрыл глаза и услышал, как она сказала Альберту:

– Помогите перенести его, осел.

Форма более благовоспитанная. Она лучше воспринимается. Она возникает всегда при драматических обстоятельствах.

* * *

– Ну как, получше?– спросила Элен, наклонившись надо мной.

– Да. Вы отличная девушка, Элен.

– Я довольно хорошая медсестра. На этот раз вас основательно отделали.

– Не очень. Обычный тариф. Но я плохо пришел в себя от предыдущего сеанса.

– Без сомнения. Как это случилось?

– Расскажу попозже.

– Да. Отдыхайте.

Она села на стул и взяла книжку. Я посмотрел на потолок, на стены, на зеркало над камином.

– Еще повезло, что вы оставили за собой эту комнату,– сказал я через некоторое время.

Она улыбнулась:

– Интуиция детектива, несомненно.

– Она недурна. Для гостиничной комнаты. Здесь чувствуется ваше присутствие.

– Отдыхайте же.

– Странно. Мне кажется, я ее уже видел.

– Все гостиничные комнаты похожи одна на другую.

– Все равно, я…

– Шеф, прошу вас. Вашей голове надо отдохнуть. Не заставляйте ее работать.

– Я не называю это работой.

– Я тоже нет. У меня есть одно грубое слово для этого, но я его не скажу.

– Черт! – воскликнул я.– Знаю эту комнату.

– Вы, видимо, приводили сюда одну из ваших цыпочек.

– Для моих похождений я выбираю отели классом повыше.

– Например, Трансосеан.

– Элен! Моя маленькая Элен!

– Извините меня,– пробормотала она.

Я рассмеялся:

– Я идиот. Я совсем забыл, что нахожусь в гостинице на улице Валуа, где останавливался Лёрё. После его отъезда только она была свободной, и вы ее получили. Не так уж трудно было сообразить.

– Да, насчет Лёрё…– начала Элен.

– Да?

– Так… Позвонил Ребуль.

– Ну и?

– Все то же самое.

– Очень хорошо. Проклятый Лёрё…

Я закрыл глаза и стал себя баюкать своими собственными словами:

– …У него были при себе бабки. Много бабок. Можете спросить у Альберта, этого болвана с первого этажа. Он ухватил кое-что из денег Лёрё. У того было два бумажника. Один при нем. Один в чемодане. Чемодан раскрылся. Бумажник, трусы…

– Отдохните. Вы бредите.

Я помолчал, потом продолжал бубнить потихоньку:

– …чемодан раскрылся. Содержимое вывалилось. Бумажник, трусы, сорочки, носки, носовые платки… Легавые забрали чемодан. Они его тоже раскрыли. А легавые, они тоже любители пошарить. Бабки, много бабок, трусы, носки… Элен!

– Да.

– Не стыкуется.

– Что?

– Мои мысли. И однако чувствую, что должно бы состыковаться. Это крепкий тип. Не тот парень, который…

– Отдохните. Я дам вам таблетку.

– Не надо таблетки. Он пил виски, а мне не предложил. Стоял там, перед зеркалом…

Я посмотрел на зеркало.

Лёрё возник из зеркальных глубин, принялся готовить свой чемодан, раскрытый на кровати. Лёрё был одет в темный элегантный пиджак и полосатые брюки, Как у шефа секции в универмаге. Надвинутая шляпа защищала его глаза, хотя свет лампочки, висящей на потолке, я бы не назвал слишком ярким. В номере витал аромат гаванской сигары, потухший окурок которой еще торчал у него изо рта. «Ну что? – сказал я,– отваливаем? Возвращаемся домой?» – «Как видите,– произнес Лёрё, сделав широкий жест рукой.– Эмили будет довольна».– «М-м-м». Он запихнул одежду в чемодан… сорочки, носки… «Вы сыграли со мной забавную шуточку»,– сказал я. Он тихонько усмехнулся. «Ладно, неважно,– продолжал я.– Поставлю это в счет, который отправлю вашей жене».– «Да, конечно»,– проворчал он. И снова принялся посмеиваться, сигарный окурок плясал у него во рту. Я зевнул и ответил: «Привет, Лёрё. Мне платят за то, чтобы я посадил вас в обратный поезд. И я не собираюсь задерживать ваш отъезд».– «Привет»,– ответил он. И, повернувшись ко мне спиной, налил себе выпивки в стакан, не предлагая мне. Потом снова растворился в зеркале и вскоре попал под колеса машины. Чемодан, где были носки, сорочки, толстый бумажник и куда залез Альберт, еще несколько секунд оставался лежать на кровати, затем исчез, в свою очередь.

От алкоголя или от лихорадки я начал сучить ногами, совершенно помимо своей воли.

– Ведь это же прямо лезло в глаза,– сказал я вслух.

– Вы опять начинаете? – сказала Элен.– Вы целых пять минут лежали тихо, но так не могло продолжаться. Мне думается, что надо позвать доктора… одного из ваших друзей…

– Не надо доктора,– сказал я,– немного водки, Элен.

– Я дам вам таблетку. У меня нет водки, а есть спирт 90 градусов, но я дам вам таблетку.

Она начала готовить какую-то чертову смесь.

– Элен, что это за картина?

– Какая картина?

– Вот эта дурацкая кривобокая.

– Дурацкая картина, как вы говорите. Не более.

– Случайно не подписанная Рафаэль?

– Оставьте Рафаэля в покое.

– Я бы с удовольствием, но он настаивает.

– Выпейте это.

Она поднесла успокоительное лекарство к моим губам. Я отстранил его:

– Тогда вы посмотритесь в это зеркало. Посмотритесь же, Элен!

– Никогда не надо перечить больным. Ну вот, я смотрюсь в зеркало.

– Вы видите, как вы красивы. Но вы будете еще красивее, если… А это зеркало как держится?

– На бечевке за крюк. Не такая уж это красивая комната. Так вешают картины только убогие.

– Убогие? Сильно сказано. Влезьте на стул и рассмотрите эту убогую систему.

– А в это время вы будете пялиться на мои ноги? Определенно вам уже лучше.

– Да, в двух смыслах, мадемуазель Шатлен.

Она взобралась на стул.

– Пыль?

– Много. Определенно…

– Не повторяйте без конца «определенно». И перестаньте без конца поносить эту комнату. Это – комната принцессы. Более или менее. Шнурок новый?

– Нет. Но концы очень длинные.

– Потому что недавно подтянули зеркало к стенке.

– Возможно.

– Спасибо. Спускайтесь с вашего стула, задрав немножко юбку, чтобы компенсировать мои расходы.

Она, конечно же, спустилась со стула как можно скромнее. Некоторые девушки никогда ничего не поймут.

Я встал. Несмотря на ее возражения, я, в свою очередь, взобрался на стул. Я шикарно выглядел в трусах и болтающейся рубашке. Развязал узел на шнурке, оттянул зеркало от стены и запустил за него руку. Вытащил оттуда нечто, что походило на толстое полотно. С одной стороны оно было шершавым, с другой тоже более или менее, но приятным для глаз, полным красок. Красивое и не громоздкое. 50 на 25 сантиметров.

– Боже мой! – произнесла Элен.

– Давайте сюда девяностоградусный спирт! Я хвачу пол-литра.

Она машинально протянула мне флакон. Я поднес его к губам:

– За твое здоровье, Рафаэль!– сказал я, дрожа как осиновый лист.

Глава пятнадцатая

ПЕРВЫЙ МЕРТВЕЦ… И ПРОДОЛЖЕНИЕ

– Чертов Лёрё! – усмехнулся я.

Я опять принял лежачее положение на кровати. Элен у моего изголовья, одета, при шляпе, готовая уйти с пакетом под мышкой.

– Боже мой!– повторила она в сотый раз.– Итак, этот Лёрё, этот безобидный Лёрё…

– Я расскажу вам потом. А сейчас напомню вам о двух вещах. На этой улице, против помещения Секретариата Изящных Искусств, немного выше, находится здание, в котором Робер Удэн поместил свой театр иллюзионистов. Изящные искусства и фокусы. Это все. Для меня это забавное сочетание. А скажите, из зеркала я вытащил нечто лучшее, чем кролик, не правда ли? Три миллиона, Элен, если Флоримон Фару сдержит свое слово. А если нет, то я сбагрю эту картину Корбини…

Внезапно я вздрогнул. Действительно я немного витал в облаках. Забыл, что пока я заботился о своем здоровье и прочих вещах…

– Корбини… если он еще жив. Сегодня вечером не было новостей от Заваттера?

– Нет.

– Тьфу, черт! Мне надо пошевеливаться.

– Вы сегодня уже достаточно хороши. Примите это успокоительное.

– Потом. Итак, вы все хорошо поняли?

– Да. Я иду к моей матери спрятать эту штуку в шкафу, который она открывает только 36-го числа каждого месяца.

– Отлично. Завтра увидимся.

– А что касается Лёрё…

– Потом. Я расскажу вам потом.

– Нет, это я вам расскажу. Раньше я не сочла нужным поставить вас в известность. Вам было так плохо. Недавно Ребуль звонил в контору. Но не для того, чтобы сообщить, что все идет нормально. Он звонил, чтобы сообщить вам, что сегодня после полудня Лёрё удрал из госпиталя.

* * *

После ухода Элен через десять минут я, в свою очередь, покинул отель с сюрпризами, закутанный в куртку с капюшоном, одолженную у Октава Мире. Не будучи еще способным плясать на канате, я тем не менее двигался без особых усилий по прямой линии, и когда смотрел на свои ноги, мне не казалось, что тротуар прыгает мне в лицо. С молоком пантеры в желудке и с пушкой под мышкой я буду вполне в состоянии устроить небольшой фейерверк. Прежде всего я зашел в Агентство. Отсутствие легавого на улице. Никакого подозрительного типа перед дверью. Никакой мрази на лестнице. Ни одной сволочи в конторе. Я сделал хороший глоток известной микстуры, поменял рубашку, вооружился своей артиллерией, опять одел ту же куртку и пошел в тихой и холодной ночи по направлению к отелю Трансосеан.

Я прошел мимо стойки администратора, снисходительно поприветствовал дежурного и направился прямо к лифтам. Пока цербер сформировал в своем мозгу вопрос ко мне, я был уже на четвертом этаже. Там я вышел из лифта и поднялся еще на один этаж пешком. Коридоры, освещенные ночниками, были погружены в сон. Проходя мимо двери одного номера, я услышал храп его постояльца. Дойдя до двери Женевьевы, я нагнулся и приложил ухо к замочной скважине. Из номера доносился приглушенный звук голосов. Я вытащил из кармана небольшое приспособление, которое служит мне, чтобы прочищать трубку, а также еще для кой-чего другого. Набор никелированных стержней для рассеянных господ, забывающих свои ключи. Личинка замка сдалась быстро, как легкомысленная женщина, но с меньшим шумом. Перед салоном был крошечный вестибюльчик, предназначенный смягчать шум. Обычно его дверь закрыта, но, поскольку это был мой черный день, на этот раз оказалось не так, и собеседники, находившиеся в салоне, увидели меня сразу, как только я вошел.

Женевьева растянулась на своей кушетке в невиданном еще мною экстрасоблазнительном платье – декольтированном, прилегающем, возбуждающем и все прочее. Но тем не менее сама Женевьева имела жалкий вид: непричесанная, плохо накрашенная, с глазами, красными от слез.

Тип, сидящий в кресле, видимо, был хорошо воспитан, он встал при моем появлении. Человек зрелого возраста – около пятидесяти – с крупными и жесткими чертами лица, плохо выбритым подбородком, большими усами, довольно пышной, слегка поседевшей шевелюрой. На нем был строгий, темный, почти черный, пиджак, такой же жилет и брюки в полоску, как у шефа секции в универмаге. Он казался слегка неестественным в этой одежде. Может, у меня сложилось такое впечатление, поскольку я знал, что она не его. Видимо, у него болела одна нога, и он ею не владел полностью. Левой рукой он опирался на толстую палку, в правой держал крупнокалиберный автоматический пистолет из вороненой стали, который при комнатном освещении то и дело испускал поэтические блики.

Это был мой черный день. По идее, я не мог не вытащить мою пушку перед тем, как начинать возню с замком. Теперь уже поздно. Ну что ж, придется играть клоуна. Я вошел в салон:

– Салют, Ларпан,– сказал я.

* * *

– Не подходи слишком близко, Нестор Бюрма,– посоветовал он мне.– Отойди вон туда в угол и не двигайся. Положи руки на затылок, если тебе не трудно…

Мне это было трудно. Больно. Но я ничего не сказал и положил руки на затылок.

– Я еще не очень окреп,– продолжал он.– Можно даже сказать, совсем не окреп…

С трудом отступая назад из-за своей больной ноги, он прислонился наконец к стене, держа нас под прицелом – Женевьеву и меня.

Пока он был один на один с женщиной, он сидел. Когда я появился в кадре, все изменилось. Ему пришлось быть готовым к любой неожиданности.

– Да, не очень крепок. Хотел бы я знать ту сволочь, которая поддела меня на своей таратайке…

– Да, это забавно,– сказал я ему.

– Что такое?

– Заплати, и я найду тебе твоего лихача. Ведь я детектив…

– Теперь уж ненадолго.

Я пожал плечами и улыбнулся Женевьеве:

– Добрый вечер, дорогая…

Она потерянно посмотрела на меня. Потом закрыла голову руками и зарыдала. Казалось, вот-вот у нее начнется нервный припадок. Ее чулок сверху был кружевной и держался на подвязке с модной застежкой. Ларпан выкрикнул грязное ругательство, очень оскорбительное, по адресу своей любовницы.

– Заткнись,– сказал я ему.

– Жалкий идиот,– ухмыльнулся он на это.

Женевьева постепенно успокоилась. Она подняла залитое слезами лицо. С трудом дернув головой, я указал ей на валявшийся на столе номер «Крепюскюль», открытый на той самой знаменитой статье Марка Кове.

– Я говорил тебе, дорогая. Это была глупость. Вот что привлекло сюда находящегося у тебя завистника. Когда он прочел в больнице статью, то стал себя спрашивать, в чем тут дело. Возможно, вообразил себе Бог знает что и решил выяснить. Тогда он удрал из больницы, хотя далеко еще не поправился. Раздобыл пушку и эту пару усов, чтобы его не узнали служащие в отеле, если встретят. Привидение могло наделать много шума. А сюда он проник, по-видимому, через черный ход. Так ведь, Ларпан?

– Не твое дело.

Вдруг Женевьева встала. Он направил на нее голубоватый ствол пистолета.

– Я хочу уйти,– простонала она.– Дайте мне уйти.

– Садись,– проворчал Ларпан.

– Послушай-ка,– бросил я ему.– Что ты собираешься делать? Долго ты нас будешь держать здесь?

– Я?

Он пренебрежительно пожал плечами.

– Я собираюсь уйти. После того, как выстрелю. В вас обоих. Мои раны не позволяют мне повернуться к вам спиной. Я устрою все, как надо. Трагические любовники. Двойное самоубийство. Все, как надо,– говорю я вам.

– Ладно. Ты нас пришьешь и уйдешь. А потом?

– Не твое дело, чем я займусь потом.

– Потом ты пойдешь забрать свою картину, продашь ее и уедешь жить куда-нибудь подальше.

– Точно.

– Нет, месье.

– Что такое?

– Я говорю: нет. Я добавил месье по ошибке. Картины за зеркалом больше нет, Ларпан.

Я думал, что он не сможет удержаться, чтобы не выстрелить в меня. Большой автоматический пистолет задрожал в его руке, и я приготовился к худшему.

– Проклятье, Бюрма! Повтори еще раз!

– Картины за зеркалом больше нет.

Ценой сверхчеловеческого усилия он взял себя в руки.

– А где она?

– Если ты хочешь это узнать, старина, надо дать нам спокойно уйти: Женевьеве и мне. Но я предупреждаю тебя: у меня такое впечатление, что с некоторого времени эта картина сильно упала в цене. Вокруг нее столько мертвецов, что будет трудно найти покупателя. Но в обмен на мою жизнь и на жизнь Женевьевы я отдам тебе картину. Мне плевать на Рафаэля, в конце концов.

– Ты рассказываешь сказки.

– Так ты у нас ловкач, Ларпан, да? Исключительная личность? Тебя не обставить, а? Ты прав. Все это сказки. Я сказал: картины за зеркалом больше нет…

– Дальше…

– Охотно. Итак, все это сказки. Тот факт, что жили-были два близнеца, довольно похожих друг на друга, что могло бы обмануть кого-либо, кто не очень хорошо их знал и не видел вместе, тоже сказки. Хочешь еще сказочки в том же роде?

Он приподнял брови, как клоун:

– Я считал тебя простофилей!

– Так что? Сказочки у простофили?

– Рассказывай все, что знаешь, Бюрма. Я посмотрю, блефуешь ты или можно верить твоей истории.

– Ты можешь поверить ей сразу. И прекрасно знаешь это.

– Рассказывай все-таки.

– С удовольствием. Я очень люблю покрасоваться. Особенно перед дамами…

Я нежно и грустно улыбнулся Женевьеве.

– Итак, те самые два братца занимались мошенничеством. Так как они были родом из местечка, стертого с карты во время войны 1914 года, то не осталось никаких следов гражданского состояния, ничего. И когда легавые думали, что жулик Дома находится в одном месте, он появлялся в другом. Блуждающий огонек. Ты похитрее твоего брата, потому-то пришили его, а не тебя. Но твой брат имел перед тобой преимущество – он был сердечнее. Оба вы ухаживали за некоей Орельен. И из вас двоих спал с ней он, а не ты. Быть может, я сочиняю? Но для моих рассуждений необходимо, чтобы между вами имело место соперничество, чтобы объяснить твой поступок в эти дни. Потому что, разреши сказать тебе со всей откровенностью, ты оказался бы сволочью из сволочей, если бы убил своего брата просто так, не имея себе в оправдание какой-либо, даже застарелой, ненависти. Дальше. В один прекрасный день оба брата расстались. Ты продолжаешь, как я предполагаю, жить на солидные грабежи с невероятной удачей, а твой близнец под именем Лёрё удаляется в провинцию. Его жизнь покрыта тайной, но это неважно. Однажды он удирает в Париж. Его жена, инвалид, поручает мне вернуть его ей. Я его нашел, и мы подружились. При виде меня он забавляется и частенько разыгрывает. Еще бы, бывший уголовник (а, может быть, и действующий еще) под охраной детектива. Он находит это забавным. Настолько, что на следующий год, удирая из дома вновь, он сам объявляется у меня. Мы гуляем вместе. И вот наступает 1954 год. Необычное бегство в январе. А его сезон – лето. И на этот раз он не звонит мне. Почему же? Я предполагаю…

Ларпан вздохнул:

– Ты слишком много предполагаешь.

– Такова профессия, старик. Итак, я предполагаю, что ты снова связался с ним, допуская… Видишь, я также допускаю… Предполагаю и допускаю… что вы никогда не прекращали…– и ты предложил ему участвовать в деле. Поднятый в третий раз по тревоге супругой Лёрё, я обнаружил моего Лёрё в ресторане «Полна коробушка». Он не выказывает никакого восторга при виде меня и бросает меня там. У него свидание с тобой в районе Центрального рынка по поводу того самого дела. Дело спокойное, верное. Вы с ним спускаетесь в тот подвал, который тебе хорошо известен, и – хоп! Нет больше Лёрё. Он убит одной или несколькими пулями, которые частично изуродовали его лицо. Тебе нужно было найти мало посещаемое место, чтобы спокойно обменяться одеждой. Закончив эту операцию, ты бросаешься к телефону и, пожалуйста, господа из Остроконечной Башни! Зачем? А потому что необходимо, чтобы труп был быстро обнаружен. А на нем фальшивый Рафаэль, предназначенный усложнить все дело и увести его в сторону. Было необходимо очень быстро дать знать о том, что некий Ларпан умер, а если его заподозрят в краже Рафаэля, тем лучше. Кто же останется в дураках в этой истории? Твои сообщники, которых ты давно уже замыслил бросить, потому что, наверно, не всегда вел с ними честную игру, как я предполагаю…

– По-прежнему предположения…

– О! Пропустим. Есть не только предположения. Наилучший способ исчезнуть – это выдать себя за мертвеца, а это уж не предположение. И вовсе не было предположением подумать, что подлинная картина у тебя; а также, что ты спрячешься до прибытия клиента, найденного Октавом Мире, а затем исчезнешь, получив сотню с лишком миллионов. Ведь речь идет о сотне кусков, а может быть, и больше. Если ты не знал эти цифру, я тебе ее сообщаю.

Ларпан ухмыльнулся:

– Не беспокойся, папочка! Сколько бы там кусков ни было, я их не упущу.

– Даже в тюряге ты смог бы неплохо переждать со всеми этими бабками. Ладно. Я продолжаю. После всего сделанного ты рвешь в гостиницу Лёрё, на улицу Валуа. Разреши мне предположить, что ты выудил из своего брательника всевозможные сведения по поводу наших с ним отношений. И этот несчастный осел аа несколько мгновений до смерти успел сообщить тебе о нашей встрече в ресторане. Поэтому ты вел себя так, словно был со мной знаком с давних пор, когда я застал тебя в номере Лёрё, собирающим чемодан. Ты меня быстро выставил, но мой визит не дает тебя покоя. Инстинктивно ты решил не рисковать и не брать с собой картину, которая была при тебе. Ты прячешь ее за зеркалом, притянув его поближе к стене и считая, что там никто искать не будет, кроме тебя, когда это понадобится. А если взять картину с собой, то вдруг на улице встретишь кого не надо? А так – пожалуйста! Ничего в чемодане, ничего в карманах, даже пистолета, из которого ты убил Лёрё и от которого избавился из предосторожности. У тебя не было нежелательных встреч, но по выходе из отеля какая-то взбесившаяся тачка сбила тебя как кеглю… Старина, если бы легавые нашли картину у тебя в чемодане, ты был бы хорош для тюрьмы, а не для госпиталя… В твоем несчастье тебе повезло.

Ларпан проворчал:

– И все равно все накрылось… если бы я только знал этого сукиного сына…

– Ну конечно, конечно. Слушай, дай мне тысячу франков, и я тебе кое-что сообщу. Не хочешь? Жлоб. Теоретически у тебя сто миллионов в кармане… и… но в конце концов… Уважаемые дамы и господа! Сегодня, исключительно в целях рекламы, слушайте внимательно, месье Ларпан и мадемуазель Женевьева…

Она побледнела.

– …Нет, не за тысячу франков я открою вам имя этого лихача, даже не за пятьсот, более того, не за триста, не за сто и не за пятьдесят… даром, в подарок, за шиш с маслом… Шофером был Нестор Бюрма, сам я, мое благородие.

– Смейся, смейся, Бюрма,– выдавил из себя Ларпан дрожащим от скрытой ненависти голосом.– Смейся, сучий сын!

– Старина,– продолжал объяснять я.– Я видел, что ты хотел смыться. Заметил, правда, без уверенности, что ты не был Лёрё. Я видел жмурика на банановом складе. И хотел тебя попридержать под рукой, не ставя в известность легавых о моих подозрениях, потому что я чувствовал, что за всем этим шахер-махером кроется какая-то тайна, могущая принести пользу, если ее нокаутировать. Все факты мне просто кричали, что ты виновен в убийстве. Я подумал, что общество на тебе много не потеряет, а если тебя покалечить немного, то далеко уйти ты не сможешь.

– Давай смейся, я тебе говорю.

– А в то время, как ты валяешься в госпитале, твои сообщники шуруют вовсю. Они думают, что ты в самом деле умер, но кто же убийца? И они сразу заподозрили твою любовницу. Но об этом мы поговорим после. Бирикос и Шассар, идеальная пара, воображают сперва, что я посредник, и учиняют у меня обыск в надежде прояснить это дело. Они нашли одно письмо, из-за которого подрались. Да, забыл… а также фото Лёрё, которое приняли за твое. Значит, я знал Ларпана… я с ним повязан… Это письмо не могло повести их далеко, но тем не менее они дерутся из-за него насмерть. Конец господина Ника Бирикоса, грека, который наверняка тебе рогов, Ларпан, не наставил бы. Это не то, что Шассар, альфонс двойного употребления. Он делал вид или в самом деле думал, что Женевьева тебя кокнула, чтобы завладеть подлинной картиной, но, во всяком случае, хочет попытать счастья в этом деле. Его уже тошнило от старух и стариков. И он достарался до того, что Женевьева позвала меня на помощь.

Все еще стоя, застыв на своей раненой ноге, со своим большим пистолетом, направленным на меня, Ларпан хохотнул:

– Смешно!

– Смешнее, чем ты думаешь, потому что я с ней сплю.

– Чем дальше, тем смешней.

Меня бил по нервам его фальшивый грязный смех:

– Заткнись,– сказал я.

Он перестал смеяться.

– Ладно. Продолжай.

– Это примерно все. Женевьева и я дали маху, когда не отделались раз и навсегда от этого изворотливого Шассара. Это она считала, что он не такой уж плохой, как кажется. Результат: под предлогом рекламы, восстановления былой известности, я не знаю, чего еще там, он выдуривает у этой прекрасной идиотки…

Я улыбнулся Женевьеве.

– Прости меня, милая… у этой красавицы разрешение напечатать в прессе скандальную и сенсационную статью. И зачем он это сделал, господин Шассар? Потому что он себе сказал: до сих пор пресса не проронила ни слова о любовных связях между Ларпаном и Женевьевой. И если эта статья попадет на глаза покупателю картины, находящемуся сейчас в полной растерянности, он пойдет на контакт с Женевьевой. И тогда, подумал Шассар, я постараюсь как-нибудь выудить у него деньги, не давая ничего взамен. Покупатель так и не явился, а ты вышел из себя и прибежал сюда, чтобы сказать пару слов неверной подруге. Воображаю себе ее лицо, когда ты приперся к ней.

– И не пытайся вообразить,– хохотнул он.

– Еще бы, выходец с того света.

– Да, с того света. Это все, Бюрма?

– Да.

– Детектив-таран, а?

– К твоим услугам.

– Тебе неизвестна даже половина дела.

– Начхать. Я сказал достаточно. Я устал, и у меня такая жажда. У тебя нечем промочить горло, Женевьева?

Она медленно и грациозно покачала головой. Она нежно улыбалась мне. Ее глаза, прикованные к моим, наполнились слезами.

– Мой дорогой,– прошептала она.

– Хватит, Ларпан,– сказал я резко.– Пошли за этой картиной.

– Ни с места! – гаркнул он.

Он дрожал на своей больной ноге, пистолет его плясал.

– Сволочи,– сказал он.

И гроза обрушилась на комнату.

Он выстрелил в Женевьеву, но промахнулся. В течение двух секунд он потерял меня из виду. Я выхватил свой калибр и, в свою очередь, послал ему пулю в другую ногу, в здоровую. Это был мой черный день. Я промазал. Он направил свою пушку, изрыгающую пламя, на мой живот, дергаясь в темпе стаккато от отдачи оружия, гримасничая от боли в своей покалеченной руке. С громким криком ужаса, с криком агонии, нескольких агоний одновременно, потому что многое кончалось в один миг, Женевьева бросилась в этот ад. Она упала у моих ног, сжимая руками грудь. При прыжке ее платье разорвалось по всей длине.

На этот жалобный крик я ответил стоном страдания. А потом, крепко сжав челюсти, выдал Ларпану на полную катушку. Его пистолет замолчал, когда мой продолжал еще плеваться уже ненужным свинцом. Наконец мой тоже замолчал.

Пьяный от горя и бешенства, я подошел к Ларпану. Он был еще жив. Пусть Фару и его подручные заберут его живым, и чтобы он сдох по пути.

Пятьдесят миллионов, сто миллионов, сколько хотите миллионов! Будь они прокляты, эта мерзость, эти бабки!

Я наклонился над Женевьевой. Взял ее на руки и отнес на постель. Немного ее крови измазали мои руки. Всего лишь вчера я спал с ней. Она медленно положила на свою окровавленную и трепещущую грудь руку с длинными ногтями. Сломанный ноготь на указательном пальце еще не отрос. Она слабо пошевелила губами:

– Дорогой мой.

Глава шестнадцатая

ТОСКА

Я посмотрел на себя в зеркало гостиной, пробитое пулей. Нестор Бюрма, детектив-таран. Посеревшее лицо, дикая щетина, расхристанный вид. Почти один. Все они отвалили. Слуги и администрация отеля, Флоримон Фару и его команда. Я выдал комиссару несколько общих объяснений, отложив полный пакет на более поздний срок. Закон забрал бандита, страдающего от свинцовых колик. По всей вероятности, он отдаст концы в карете скорой помощи. Он так же нетранспортабелен, как и Женевьева, но его не избавили от мучительной поездки. Бандит есть бандит. Женевьеву не в чем было упрекнуть. Ей оказывали первую помощь в ее комнате с большой осторожностью. В ожидании… трое в белых халатах. Эскулап, сиделки. Славные ребята, которым лучше бы пойти спать – впереди ведь только красный свет. Нестор Бюрма, детектив-таран. Стоя перед зеркалом гостиной. Расхристанный вид, вкус горечи во рту.

Телефон оторвал меня от этих мрачных мыслей. Фару. Он сказал:

– Этот Ларпан был потрясающим типом.

– Был?

– Он умер. Как и предполагалось. Черт возьми. С вами шутки плохи. Никому не посоветую трогать вашу бабу, право слово! Вернемся к Ларпану. Существует тайна касательно смерти Бирикоса, потому что наш Ларпан в ту ночь, когда Бирикос умер, был в больнице, но тем не менее… Знаете, мы нашли у него в кармане пистолет, из которого сегодня не стреляли. Так вот, старина, из этой пушки убили Бирикоса и еще двух типов сегодня вечером в Пале-Рояль, не знаю, в курсе вы или нет…

– Нет.

– Этих двоих пустил в расход Ларпан. Его уже не было в больнице в тот момент, когда имело место это двойное преступление. Речь идет об антикваре Мире и об одном молодом человеке с неопределенными занятиями – Шассаре. Этот Ларпан был настоящей машиной смерти.

– Можно сказать так. Послушайте, не хочу давать слишком много объяснений – я вымотан, но этот Шассар надоедал Женевьеве, и именно он в личных целях подбил ее опубликовать ту самую статью в «Крепю».

– Что -то не очень красивое? Теперь по поводу мадемуазель Левассёр. Я думаю, что мы ошиблись по всем пунктам на ее счет с самого начала… Гм… Вопреки ее мужественному поведению сегодня она скорее просто легкомысленная женщина, чем что-либо другое. Так ведь?

– Да. Легкомысленная женщина.

– Как она себя чувствует?

– Как может себя чувствовать человек, нафаршированный свинцом?

– Да. Ладно, привет, Бюрма.

– Привет, Фару.

Я положил трубку. Легкомысленная женщина!

Прошел в соседнюю комнату. У постели ночник оставлял лицо Женевьевы в темноте. Одна из сиделок тихо подошла ко мне:

– Вы хотите поговорить с ней, месье?

– Это возможно?

– Все возможно.

Я подошел к постели. Она догадалась, что я возле нее. Открыла свои огромные глаза на прекрасном лице, в котором не было ни кровинки. Жалкая улыбка пробежала по ее губам. Я взял ее за руку.

– Только что мне звонил комиссар Фару. Мире и Шассара убил Ларпан.

– Я не заслужила этого,– прошептала она.

Ничего не говоря, я сжал ее руку.

– И все потому, что я боялась постареть,– сказала она еще.

– Да, Женевьева.

Я вернулся в гостиную, закрыл за собой дверь. Погасил свет и открыл окна. Резкий холод хорошо подействовал на меня. День никак не наступал. Я набил трубку и стоял, не раскуривая ее.

Легкомысленная женщина! Невинная легкомысленная женщина!

Когда Ларпан под именем Лёрё вышел из гостиницы на улицу Валуа, кто ждал его в машине типа кабриолет, в который я чуть было не врезался? Женевьева. Этот кабриолет должен был отвезти его во временное, но надежное убежище. Женевьева, которая без колебаний выдала относительную тайну их связи, чтобы потом легко опознать тело Лёрё, которого считали Ларпаном. Тем более что она была участницей сделки. Сообщницей. Она должна была скрыться вместе с Ларпаном и сокровищем. То, что произошло совсем недавно, доказывало, что Ларпан, вероятно, не сдержал слова, но в самом начале договор имел место. Женевьева чувствовала, что стареет, она хотела иметь очень много денег, и быстро, словно деньги могли прогнать старость. Бред в обоих случаях. Поскольку она присутствовала при том наезде, ей нетрудно было узнать, в какую больницу отвезли Ларпана, и она сумела нанести ему визит рано утром на следующий день. Ребуль ничего не узнал, так как вступил на дежурство позже. Можно предположить, что во время этого свидания Ларпан посоветовал молодой женщине отправить письмо посреднику Мире и попросить того подождать. Это письмо она неумело напечатала сама на какой-то машинке с большим количеством опечаток и сломала себе ноготь. Он посоветовал ей также, опасаясь меня, произвести разведку любым способом, даже самым старым и самым известным, но тем не менее наиболее эффективным. Она не ведала, где находится картина, поскольку Ларпан ревниво хранил свои секреты, но она знала сообщников, которые, в свою очередь, не были знакомы с посредником, а Женевьева оказалась осведомленной о роли Мире. Она не находила предлога вступить со мной в контакт, но пришел Шассар и дал ей его. Он же воображал, что я являюсь посредником. И в мою честь была организована мизансцена «назойливого приставалы». Но тут возникло непредвиденное. Новое, сильное, необоримое чувство, которое я испытал, получило молниеносный отклик у Женевьевы, однако не прогнало ее неистовое желание заполучить миллионы как средство против морщин. Заманивая меня в любовную ловушку, чтобы проникнуть в мои намерения, она очень быстро от этого отказалась. Мы оба попали в любовную западню. Тогда была пущена в ход запасная комбинация, придуманная Шассаром на случай провала операции «Самсон и Далила»[7]. Сенсационная статья! К этому моменту Женевьева сделала выбор. Так как Ларпана окончательно предали забвению, она думала только о том, как бы завладеть богатством, которое принесет ей неизвестный покупатель. Может, статья в «Крепюскюль» привлечет этого человека. Они не стали обращаться к Мире: Шассар – потому что не знал о его существовании; Женевьева – потому что она не видела теперь в этом пользы. В случае, если бы статья Марка Кове не принесла плодов, никогда не поздно подключить к делу Мире. Как раз в этот самый момент у Мире появилась необходимость встретиться с Женевьевой, бывшей любовницей покойного, чтобы получить какие-нибудь сведения. Мире встретил ее случайно в «Сверчке» (Мире был тем самым красивым стариком серьезного вида у бара), и он назначил ей свидание на следующий день у него, без сомнения, для того, чтобы рассказать о визите Корбини. Женевьева пошла туда, сопровождаемая Шассаром, который следил за тем, чтобы его не надули. И там из моего разговора с антикваром они узнали имя и адрес покупателя. Она меня оглушила – я почувствовал ее духи,– но оставила мне жизнь. Мне больше повезло, чем Шассару и Мире, нежелательным свидетелям… Убитые из-за этого… а может быть, по другим причинам, которых я никогда не узнаю. Нет, она не могла меня убить. Так же, как и я не смог бы ее убить сам. Я спросил себя, приходила ли она на борт «Подсолнуха», получив сведения о Корбини? Если она туда и ходила, то впустую. Ларпан, изолированный в больнице, пришел в отель поинтересоваться, как обстоят дела, не из ревности – в этот момент он не ревновал,– но потому, что чувствовал своим волчьим нюхом, прочтя статью в «Крепюскюль», что она пытается его обставить… А увидя, что она вооружена, из предосторожности отбирает у нее пистолет, тот самый, из которого она стреляла в Пале-Рояле и который теперь служил обвинением Ларпана в этих убийствах.

Небо Парижа медленно бледнело.

Женевьева умирала в соседней комнате. Никто никогда не узнает ничего о ее делах. Не будет никаких выступлений Бюрмы о Женевьеве. Пусть все эти преступления лягут на Ларпана. Репутация элегантной манекенщицы с Вандомской площади не будет запятнана. Оплачут великолепное создание, очаровательное тело которого пробили пули международного преступника в золоченом интерьере роскошного отеля. Но никто не скажет того, что знаю я. Она закрыла этим очаровательным телом, душистым, теплым и нежным детектива-трудягу, всегда на мели и воняющего трубкой. Но кто знает? Может, и я был таким же, как она. Сейчас я чувствовал себя усталым и разбитым, а она умирала в соседней комнате…

Кто-то тронул меня за плечо. Я обернулся и увидел сиделку. Я ничего не сказал. Женщина в белом тоже ничего не сказала. Но у нее были глаза. И этого достаточно. Я отвернулся, вышел на балкон и посмотрел, как в небе Парижа рождается заря.

Солнце вставало из-за Лувра.

Париж 1954 г.

Примечания

1

Луи Счастливый (Здесь и далее примеч. перев.).

2

Речь идет о «старых» франках, поскольку действие романа происходит в 1954 г.

3

Центральная городская больница в Париже.

4

«Маларме» по-французски означает «плохо вооруженный».

5

Мадам Софи Стамбат, сейчас уже покойная, держала один из последних литературных салонов на набережной Межисери. У нее в салоне в течение нескольких лет присуждалась Популистская премия.

6

Так парижане называют здание, в котором находится криминальная полиция.

7

Самсон – библейский герой, обладавший необыкновенной силой, заключенной в его волосах, был предательски острижен во время сна своей любовницей Далилой.

Content

Лео Мале
Солнце встает из-за Лувра

Глава первая ТОСКА

Глава вторая ПЕРВЫЙ МЕРТВЕЦ

Глава третья САЛАТ В СОЛЬНОМ ИСПОЛНЕНИИ

Глава четвертая В ЧУЖОЙ ШКУРЕ

Глава пятая ГОРЬКИЕ МЫСЛИ НА ПРЕСНОЙ ВОДЕ

Глава шестая БОЛТОВНЯ НА ГРЕЧЕСКИЙ ЛАД

Глава седьмая ПАРИЖСКАЯ ЖИЗНЬ

Глава восьмая КЛИЕНТКА ДЛЯ НЕСТОРА

Глава девятая КУРОЧКА И ЛИСЫ

Глава десятая СВЕРЧОК И СТРЕКОЗА

Глава одиннадцатая ПТИЦЫ

Глава двенадцатая СОРОКА

Глава тринадцатая ПАЛЕ-РОЯЛЬ-КРАСИВЫЙ КВАРТАЛ…

Глава четырнадцатая ПОРЦИЯ ХИНИНА ДЛЯ РАФАЭЛЯ

Глава пятнадцатая ПЕРВЫЙ МЕРТВЕЦ… И ПРОДОЛЖЕНИЕ

Глава шестнадцатая ТОСКА

Примечания